Александр Коцюбинский, Даниил Коцюбинский

Распутин: Жизнь. Смерть. Тайна

Житие опытного странника сквозь призму его личности

Введение

Сегодня Григорий Распутин такой же фирменный знак России, как великая русская литература или великая русская революция. Распутина знают. О нем снимают фильмы. Пишут книги. О нем поют. Его именем называют магазины, рестораны и горячительные напитки. О нем спорят. Отечественные СМИ то и дело ищут – и успешно находят – очередных кандидатов в Распутины наших дней.

Мировая распутиниана регулярно пополняет свой библиографический список огромным числом газетных, журнальных и энциклопедических статей, а также изрядным количеством книг и брошюр.

Но странное дело: несмотря на жар, многословность и продолжительность дискуссии о Распутине, не только исторический феномен «рокового старца», но даже сама его личность остается все такой же туманно загадочной и гротескно противоречивой, какой была на рубеже 10–20-х годов прошлого века, когда распутинская тема переживала период первоначального информационно-аналитического накопления.

Создатели «новых версий» в большинстве случаев либо используют старые – «хрестоматийные» – мифы о «последнем временщике последнего царя», либо пытаются конструировать оригинальные гипотезы, главной и зачастую единственной опорой которых является художественное воображение их авторов.

Основная причина такой – тупиковой в историографическом плане – ситуации заключается в том, что распутинская тема, несмотря на всю ее очевидную значимость, долгое время воспринималась профессиональными историками как своего рода «закуска» или «клубничка», недостойная претендовать на роль серьезного монографического блюда.

В полновесных научных трудах разделы, посвященные Г. Е. Распутину, на протяжении долгих десятилетий играли сугубо вспомогательную роль.

В постперестроечный период ситуация стала постепенно выправляться. Появились научно-популярные книги, специально посвященные биографии и объяснению феномена Григория Распутина.

Однако первые книги такого рода выходили в «облегченном» формате. То есть либо вообще были лишены сносок, комментариев и научной полемики, либо содержали их в недостаточном объеме. В лучшем случае публиковался лишь общий перечень литературы и архивных дел. При этом оставалось неясным, какие именно из упомянутых источников и в каком объеме были использованы автором при работе над книгой.

В таких условиях, как нетрудно понять, полноценная – то есть продвигающая обсуждение в сторону истины – ученая дискуссия оказывалась невозможной, поневоле превращаясь в банальную и малопродуктивную публицистическую перебранку.

Весьма характерно вышедшее в 2000 году из печати «историческое расследование» А. Н. Боханова, который характеризовал автора другой вышедшей в том же году книги о Распутине, Э. С. Радзинского, посредством откровенно бульварных эпитетов. В частности, Боханов заявил, что «из ныне живущих и творящих» Радзинский – «далеко не единственный», но, «несомненно, самый плодовитый пасквилянт и наиболее удачливый поставщик пошлого товара»1.

Не жалует Боханов – притом особо не утруждая себя доказательствами – и «ныне не живущих» авторов. Так, мемуары экс-председателя IV Государственной думы М. В. Родзянко, по словам Боханова, – «ярчайший показатель моральной деградации»2, книга иеромонаха Илиодора – произведение «прохиндея», которого «просто сжигали эротические видения самого причудливого характера»3, свидетельства лидера «Союза 17 октября» А. И. Гучкова – пример «затемнения сознания»4. Книгу воспоминаний дочери Григория Распутина Матрены, выпущенную российским издательством «Захаров» в 2000 году, Боханов оценивает как фальшивку, «образчик маразматического сочинительства»5, которую «сварганил» неизвестный автор. Любопытно, что при этом достоверность другого издания воспоминаний Матрены Распутиной – «Rasputin: The Man behind the Myth», вышедшего в Лондоне в 1977 году, – Боханов под сомнение не ставит, хотя в британской книге содержатся точно такие же примеры того, что Боханов презрительно именует «мемуаразмитикой» – например, рассказ о первом сексуальном опыте Распутина или история с гибелью брата. Но именно эти истории приводит как доказательство «подложности» мемуаров Матрены, опубликованных в России.

Наряду с некорректностью полемики, другим неизбежным следствием недостаточно научного подхода к распутинской теме является широкий поток фактологических ошибок и явно фантастических деталей, зачастую сознательно используемых авторами. При этом, наряду с образчиками полувымысла вроде романов Ивана Наживина и Павла Мурузи, где авторская фантазия пытается выступить в обличье «художественной правды», существует масса произведений, в которых Григорий Распутин предстает уже не как исторический персонаж, а как чисто литературный тип.

Избыток беллетризма, выдумок и ложных сведений, которыми оказалось отягощено историческое предание о Григории Распутине, привел к тому, что у некоторых исследователей возник соблазн вовсе прекратить попытки выявить исторически достоверную канву биографии «старца» и перейти к иным, «дискурсивным» способам историографического созерцания.

«После десятков томов, которые были написаны о Распутине с очевидно корыстными целями, узнать „правду“ о нем кажется вовсе невозможным, – пишет, в частности, А. М. Эткинд, посвятивший «старцу» отдельную главу своей монографии. – Критика источников в этой области ведет к пустоте. Слишком многое, что говорилось и писалось о Распутине, было выдумано. Ситуация предназначена для иного способа анализа… В мире Распутина история дискурса открывает более глубокую „правду“, чем история фактов… В самом деле, историю Распутина написать почти так же трудно, как написать историю царя Энея или историю Иванушки-дурачка. Можно написать историю вымысла и невозможно написать историю фактов, которых почти нет…»6

Ущербность такого подхода, при котором реальные и сказочные персонажи образуют некий виртуальный нарративно-дискурсивный конгломерат, подтверждается буквально несколькими строками ниже, где А. М. Эткинд допускает фактологическую неточность, утверждая, что сближение Распутина с царской семьей произошло в 1907 году. В действительности, как известно, знакомство Николая II и Александры Федоровны с «человеком Божиим – Григорием из Тобольской губ[ернии]» произошло гораздо раньше – 1 ноября 1905 года, о чем сохранилась соответствующая запись в царском Дневнике^7, и развивалось на протяжении следующего года. Существуют также документальные подтверждения того, что сближение «старца» с царями произошло вскоре после знакомства.

Не стоит, вероятно, подробно пояснять, что подобная ошибка – отнюдь не мелочь: время и обстоятельства знакомства и сближения Распутина с царями во многом проливают свет на раскрытие «формулы» их отношений, а значит, и всего распутинского феномена.

Особняком стоят работы, выдержанные в духе жесткой православной идеологизированности, целью которых является не воссоздание исторической правды, а тотальная апологетика Распутина и царской семьи с «православно-русских позиций» и не менее решительное очернение врагов «святого старца». В этом ряду есть совершенно сусальные произведения, вроде брошюр Ю. Ю. Рассулина «Великий праведный старец страстотерпец Григорий» или Елены Васильевой «Оклеветанный старец». Есть и книги, написанные профессиональными историками. На первый взгляд эти работы претендуют на достоверность, однако при ближайшем рассмотрении оказываются такими же голословными пропагандистскими памфлетами, как уже упомянутая публикация А. Н. Боханова. Порой в этих книгах присутствует эксклюзивная фактура, добытая автором в архивах, однако, несмотря на это, данные публикации, как, например, книга Олега Платонова «Правда и ложь о Григории Распутине» (расширенная версия предыдущей книги того же автора «Жизнь за царя»), все же не выходят за пределы парадигмы православно-религиозного мифа, нашпигованного тенденциозными утверждениями и прямыми фальсификациями.

К числу книг, активно ссылающихся на источники и в то же время находящихся в плену тенденциозного подхода, далекого от критериев научности, относятся и работы О. А. Шишкина, посвященные истории покушения на Г. Е. Распутина.

Справедливости ради следует отметить, что на протяжении истекших десятилетий время от времени некоторыми авторами предпринимались попытки взглянуть на исторический феномен Григория Распутина сквозь призму научно-психологического анализа. Однако эти работы, во-первых, оказались также несвободны от эмоционально-публицистической предвзятости, а во-вторых, представляли собой скорее историко-психологические зарисовки, нежели полновесные исследования. Последнее справедливо и в отношении статьи известного петербургского сексолога Д. Д. Исаева, сделавшего ряд интересных и точных наблюдений частного характера.

Впрочем, в последние годы вышло несколько масштабных научно-популярных работ, которые, опираясь на широкий круг источников, дают возможность читателю самостоятельно проверить авторскую концепцию на прочность. Для этого, во-первых, факты сопровождаются ссылками на источники, а во-вторых, оригинальные выводы сочетаются с аргументированным анализом мнений, высказанных другими историками.

Однако оборотной стороной серьезных профессионально написанных книг о феномене Г. Е. Распутина оказывается фактический отказ их авторов от конечных выводов.

Автор капитального труда о Григории Распутине Алексей Варламов, например, пытается избежать итоговых исторических оценок, а также указаний на причинно-следственные связи, неожиданно скрываясь за кулисами православной схоластики, и переводит конкретно-исторический разговор в абстрактно-теологическую плоскость: «Григорий Распутин оказался одной из самых трагических фигур русской истории. Он не был святым, как не был и чертом, но его судьба сложилась таким образом, что он оказался историческим соблазном и испытанием, выдержать которые Россия, к несчастью, не смогла. Ни общество, ни Синод, ни царская семья… Ни монархисты, ни республиканцы, ни консерваторы, ни либералы. Ни политики, ни депутаты, ни писатели, ни читатели. Ни современники Распутина, ни, похоже, их потомки. О степени личной ответственности сибирского крестьянина судить трудно, и, безусловно, прав игумен Тихон (Шевкунов): судить не нам. Нам – помнить о том, что именно через Григория Распутина прошел один из самых страшных и катастрофических разломов русской жизни, чьи последствия сказываются по сей день, „…невозможно не придти соблазнам, но горе тому, через кого они приходят“ (Лк. 17: 1)»8.

Андрей Терещук в финале своего фундаментального исследования лишь скромно отмечает, что «постарался по возможности историографичеcки точно реконструировать жизненный путь человека, чье имя гремело на всю Россию и стало символом одной из самых трагических и противоречивых эпох в истории России». Далее автор, по сути, признается в априорном бессилии историков разгадать распутинский феномен: «Как убедился читатель, судьба Григория Распутина таит в себе немало загадок, бо́льшая часть которых не будет разгадана никогда»9.

Подчеркнуто объективистское, безоценочное, по сути «концептуально нулевое», отношение авторов наиболее серьезных и профессиональных исторических работ о Распутине к их персонажу по-своему объяснимо. Дело в том, что за истекшие десятилетия, в течение которых распутинский дискурс развивался по большей части в русле, весьма далеком от научности, сложилась противоположная традиция избыточной оценочности, кричаще-голословной, крайне противоречивой, зачастую просто нелепой. Многие работы именно по этой причине оказались насыщены грубыми фактологическими подтасовками.

При этом одни авторы отзываются о Распутине подчеркнуто уничижительно – как о духовно ничтожном человеке: «весьма заурядной личности»10, «развратном пьянице», «хитром шарлатане»11, «ханже»12, «грубом, сладострастном»13, «звероподобном бородатом мужике»14, пустопорожнем, дурашливом, охочем главным образом до дам и мадеры озорником^15 и т. п.

Другие демонизируют личность «старца», называя его истинным правителем России, «неофициальным Патриархом Церкви и Царем Великой Империи»16 и одновременно первопричиной всех бед, обрушившихся на страну в последние годы царствования Николая II: «Государством правила его (Николая. – А. К., Д. К.) жена, а ею правил Распутин. Распутин внушал, царица приказывала, царь слушался»17; «…„Царь православный“, – пели… верующие, не зная, что на самом деле царствует не царь, а Распутин, и не православный, а хлыст»18.

Третьи – апологеты Распутина – попросту игнорируют все, что может поставить под сомнение моральный облик «простого странника»19, «источником чудесной силы» которого была молитва^20, обладавшего признаками «настоящего духовного величия» и отразившего в своем лице «восхитительное зеркало «Русского Возрождения»21. Сторонники апологетического взгляда на Распутина априорно дезавуируют весь антираспутинский «компромат», например объявляя фальшивой информацию о пьяном дебоше, учиненном «старцем» в ресторане «Яр» 26 марта 1915 года, пытаются поставить под сомнение выписки из филерских донесений за 1915–1916 годы и т. д.

Четвертые, настроенные снисходительно-скептически, стараются не замечать очевидных интеллектуально-волевых достоинств «старца» и объясняют феномен Распутина его «мужицкой хитростью» и «придворной смёткой», по сути признавая самого влиятельного царского фаворита не более чем ловким конформистом. Эта точка зрения родилась еще в недрах белоэмигрантской мемуаристики. Спустя годы она перекочевала в труды советских историков. А ныне заняла почетное место в работах некоторых современных писателей, продолжающих утверждать, что карьерный секрет Григория Распутина заключался преимущественно в умении «читать тайные желания царицы»22 и исполнять роль их оракула. При всей кажущейся исторической правдоподобности такого взгляда остается, однако, психологически не вполне ясным: каким образом «ловкий приспособленец» смог сыграть столь роковую роль – причем не только в истории России, но и в своей собственной судьбе?

Перед современным распутиноведением, таким образом, по-прежнему стоят две основные задачи.

Во-первых, необходимо тщательно отфильтровать и перевести в русло беспристрастной научной дискуссии тот концептуально безбрежный и фактологически мутноватый поток, который по большей части представляет собой мировая распутиниана.

Во-вторых, феномен по имени Григорий Распутин должен получить внятную и аргументированную оценку. А для этого его необходимо подвергнуть не только историко-биографическому, но также и медико-психологическому анализу.

Исчерпывающе решить обе эти задачи в рамках одного исследования вряд ли возможно. Предлагаемая книга имеет целью сделать лишь первый шаг в этом направлении.

Тем не менее мы убеждены, что, отрешившись от эмоционально обусловленных стереотипов восприятия личности «старца» и попытавшись подвергнуть комбинированному историко-психологическому анализу ту часть сведений о Распутине, которая представляется более или менее достоверной, можно прийти к достаточно неожиданным и в то же время вполне обоснованным выводам.

Настоящая работа подводит итог исследованию, осуществлявшемуся на протяжении нескольких лет и нашедшему отражение в нескольких публикациях^23.

Книга состоит из двух частей. Первая посвящена подробной медико-психологической экспертизе личности Григория Распутина, выявлению ключевых черт его характера, интеллекта, идейных и поведенческих установок. Во второй части судьба Распутина рассматривается сквозь призму его личности.

В качестве полноценных источников в книге в числе прочих использованы публикации, которые до сих пор вызывают горячие споры относительно их аутентичности. Речь прежде всего о мемуарах Матрены Распутиной, вышедших в издательстве «Захаров» («Распутин. Воспоминания дочери»), и «Дневнике Распутина», опубликованном издательством «ОЛМА Медиа групп». Однако, независимо от вопроса об истинном авторстве этих текстов, целый ряд обстоятельств свидетельствует в пользу достоверности или как минимум правдоподобности содержащихся в них сведений. Выше уже отмечалось, что «Воспоминания» Матрены Распутиной во многом совпадают с книгой Петт Бэрхем, подлинность которой сомнений ни у кого не вызывает. Что же касается «Дневника», то упомянутые в нем факты во многих случаях также находят подтверждение во вполне достоверных источниках. Помимо этого, как представляется, «Дневник» весьма точно воспроизводит стилистику распутинской ментальности и его живой речи, также хорошо известной по иным источникам.

При этом, во избежание возможных фактологических ошибок, ссылки на упомянутые публикации без специальных пояснений даются лишь в тех случаях, когда эти сведения прямо либо косвенно подтверждаются другими источниками.

Авторы выражают благодарность И. В. Лукоянову, М. Г. Рыбаковой и Е. В. Семыкиной, любезное содействие которых сыграло важную роль в подготовке настоящего труда.

Александр Коцюбинский, профессор,

доктор медицинских наук

Даниил Коцюбинский,

кандидат исторических наук

Часть 1

Личность

«Вся моя жизнь была болезни…»

О детстве и отрочестве Григория Ефимовича Распутина мы знаем очень мало, хотя кое-какая информация все же сохранилась. Установлено, что Г. Е. Распутин родился 9 января 1869 года и был записан в метрической книге 10 января 1869 года в Покровской слободе Тюменского уезда Тобольской губернии.

Фамилия Распутиных значится в «Посемейном списке старожилов Покровской волости» и восходит ко второй половине XVIII века. Прослеживается линия от Якова Васильевича Распутина – деда Григория. К моменту рождения Григория в Покровском проживало тридцать три семьи по дедовской линии. Помимо обычной крестьянской работы, Распутины занимались извозом и рыболовством.

Насколько известно, душевнобольных в семье Распутиных не было.

Отец Григория Ефимий (Ефим) Яковлевич (1843–1916) – «приземистый, кудлатый, корявый»1 – «нередко поражал своих односельчан «учеными разговорами» и за это прослыл мужиком умным, все знающим и во всем разбирающимся»2. Когда в селе построили церковь, в течение некоторого времени Ефим Яковлевич являлся церковным старостой. По местным понятиям, он был человеком состоятельным: дом на восемь комнат, хозяйство, земельный надел.

Мать Анна Васильевна (Матрена Распутина, впрочем, называет ее Егоровной) была старше мужа на три года.

Сколько в действительности у Григория Распутина имелось братьев и сестер, сказать с достоверностью сегодня нельзя. Матрена Распутина сообщает о том, что у Григория был брат Михаил (старше на два года) – единственный товарищ детства, который умер, когда Грише исполнилось восемь лет (по другим сведениям – двенадцать). Трое остальных братьев и сестер Г. Е. Распутина, по словам Матрены, умерли в раннем возрасте. Со своей стороны, А. В. Чернышов, изучавший метрические книги Покровской слободы, ни о каком брате Михаиле не упоминает, зато пишет о сестре Феодосии (1875 г. р.), дожившей как минимум до двенадцатилетнего возраста. А. Н. Боханов уточняет, что, согласно данным метрических книг, у Ефима и Анны Распутиных всего было девять детей, которые все, за исключением Григория, умерли в детском возрасте. О. А. Платонов, также опирающийся на данные метрик, сообщает о старших сестрах и брате Распутина – двух Евдокиях, Гликерии и Андрее, умерших в младенчестве. Как нетрудно заметить, брат по имени Михаил здесь также не упоминается. А. Терещук, признавая невозможность установить точное число братьев и сестер Григория Распутина, склоняется к тому, что их было, предположительно, восемь. А. Н. Варламов останавливается на цифре шесть. Одним словом, с достоверностью можно утверждать лишь то, что из всех детей Анны и Ефимия Распутиных до взрослых лет дожил один Григорий, что и было зафиксировано в ходе Всероссийской переписи населения 1897 года.

Личностное становление Распутина происходило на фоне вполне явных последствий родовой травмы^3. По свидетельству матери, Григорий, в отличие от старшего брата, в младенческом возрасте был крайне беспокойным, «метался в люльке, не желая мириться с пеленками»4. Ходить начал своевременно, но до двух с половиной лет не говорил, «а когда все-таки стал разговаривать, то произносил слова нечетко», хотя «косноязычным не был»5 и в дальнейшем довольно быстро набрал словарный запас.

По свидетельству Матрены Распутиной, крепким здоровьем ее отец не отличался. «Вся моя жизнь была болезни»6, – меланхолически замечает сам Григорий в одном из своих мемуарных сочинений.

Главным последствием родовой травмы явилась слабая адаптированность к стрессу, что, в свою очередь, резко снижало защитные силы организма. В этой связи уже в детстве Григорий стал испытывать потребность в посторонней – в основном женской – психологической помощи, позволяющей преодолеть стресс и порождаемые им недуги. Так, однажды, еще не оправившись от какого-то заболевания и лежа с высокой температурой, маленький Григорий увидел, «что у его постели сидела красивая городская женщина и успокаивала, пока жар не прошел»7. «Лечение успокоением» в дальнейшем будет успешно применяться самим Распутиным, в частности при пользовании им цесаревича Алексея.

Гриша Распутин был легковозбудимым, чрезмерно подвижным, эмоционально неустойчивым и беспокойным ребенком. «Его непредсказуемость, – пишет Матрена, – изводила бабушку», которая «никогда не знала, чего ждать от сына»: «Сегодня он бежит в лес, надрывая сердце плачем и криком (по поводу гибели старшего брата. – А. К., Д. К.); а завтра крутится под ногами домашних или в непонятном страхе забивается в угол»8.

В молодости у Распутина отмечалась упорная весенняя бессонница. Вплоть до зрелых лет он страдал энурезом: «Со мной ночами бывало как с маленьким, мочился в постели». От этого расстройства Григорий излечился лишь после того, как стал путешествовать по «святым местам»9.

Известно также, что Распутин обладал на удивление плохой – по выражению очевидцев, «тупой»10 – памятью, трудно сосредоточивался на чем-либо, вел себя крайне суетливо, перескакивая с темы на тему, был чрезмерно непоседлив, нервозен, не расположен к систематическому труду.

В комнату «не вошел, а прямо-таки вскочил человек с какими-то странными кривляниями и прыжками; казалось, что это был не живой человек, а игрушечный, который в одно и то же время начинает дрыгать и ногами, и руками, и головой, когда дернешь за ниточку»11 – так описывает Распутина близко знавший его монах-расстрига Илиодор.

Вызвавшись было подготовить Распутина к священническому сану, Илиодор в скором времени вынужден был в отчаянии констатировать: «Ведь он – настоящий челдон, ничего не усваивает, так, какой-то обрубок!»12 Когда в другой раз епископ Гермоген завел речь о возможной подготовке Распутина к рукоположению, тот почел за благо ретироваться: «Я ему (Гермогену. – А. К., Д. К.) тогда же сказал, что об этом мне не надо и мечтать… Священнику надо много учиться… Много сосредоточенно думать… А я не могу… У меня мысли, что птицы небесные, скачут, и я часто не могу совладать с ними…»13

Распутин очень плохо и медленно читал, писал коряво и без всякого соблюдения орфографии и синтаксиса, цифры знал только до ста, а дальше говорил так: «две сотки рублей, три сотки», потом у него шли «тыщи»14, которыми он жонглировал уже совершенно произвольно.

Григорий никогда не запоминал фамилий своих многочисленных знакомых, давая им упрощенные – временами довольно остроумные – клички: Красотка, Звездочка, Машка, Хрипуха, Дочка, Губернаторша, Франтик, Пчелка, Красавица, Великолепный, Парень, Длинноволосый, Кудряшка, Старикашка, Глухарь, Мотылек, Тюря, Вивейка, Симочка и т. п.

В то же время современников поражало «серьезное знакомство Распутина со Священным Писанием и богословскими вопросами»15, а также его умение свободно толковать Библию и «вдаваться в дебри церковной схоластической казуистики»16.

Ум Распутина отмечали практически все – и друзья, и враги. По признанию бывшего командира Отдельного корпуса жандармов П. Г. Курлова, Распутин обладал «практическим пониманием текущих событий даже государственного характера»17.

«Его основным принципом жизни было себялюбие»

Спровоцированный родовой травмой внутренний конфликт между «полноценными» и «неполноценными» качествами психики явился фоном, на котором у Григория Распутина сформировался психопатический тип характера^18.

Проще всего было бы предположить, что в данном случае имела место органическая психопатия, то есть психопатия как прямое следствие родовой – органической – травмы. Однако это не так, поскольку для органической психопатии характерны общие огрубление и примитивизация психических качеств личности, а вовсе не коллизия «государственного ума» – и «тупой памяти».

Попытку определить – хотя и весьма приблизительно – тип распутинской психопатологии осуществил гипнолог В. Рожнов, предположивший, что Распутин «страдал параноической психопатией или, возможно, психопатией истерического круга со сверхценными идеями религиозного характера»19.

Прежде чем попытаться дать более или менее точные ответы на вопросы о том, почему Григория Распутина следует считать именно психопатом, какой конкретно тип психопатии был ему присущ и какую роль в ее развитии сыграла описанная выше родовая травма, следует, вероятно, сказать несколько слов о психопатии вообще.

Любой нормальный человек обладает теми или иными особенностями, которые позволяют определить тип его характера, являющегося, в свою очередь, «основным законом» его поведения. Характер человека может быть «истероидным», «шизоидным», «гипертимным», «эпилептоидным», «конформным» и т. д. (всего около пятнадцати типов). Пугающая «психиатричность» этих терминов вовсе не означает, что все мы немного не в себе. Она призвана подчеркнуть лишь то, что обычным, нормальным людям присущи те же качества, те же особенности характера, что и патологическим личностям: общительность или замкнутость, жадность или хлебосольность, агрессивность или уступчивость и т. д. Разница лишь в том, что у патологических людей эти качества оказываются выраженными гипертрофированно.

В том случае, если упомянутые особенности характера в своем развитии не выходят за некую грань, они не только не мешают, но даже помогают человеку жить и подвизаться на поприще, соответствующем его индивидуальному душевному устройству. Например, истероиду, жизненный девиз которого – «Посмотрите, какой я замечательный!», – под стать любой вид деятельности, позволяющий постоянно находиться в центре внимания. Он может попытаться стать артистом, преподавателем, гидом и т. п. И в том случае, если истероиду удается добиться успехов, он вполне может считать, что с характером ему повезло и что его личностные особенности не выходят за рамки нормы.

Но если характер в большей степени мешает, чем помогает социально адаптироваться – то есть продуктивно работать и общаться, – причем не только в определенные моменты, а всегда и в любой ситуации, такой характер следует диагностировать как психопатический, то есть патологически гротескный.

Проявления психопатии могут частично сглаживаться, если психопат попадает в благоприятные условия, «щадящие» наиболее уязвимые качества его характера. Однако, если по каким-либо причинам эти условия исчезают, наступает декомпенсация, и тогда психопат ведет себя асоциально и деструктивно – в первую очередь по отношению к самому себе.

Ключевой во всей этой теме вопрос – о причинах возникновения психопатии – по сей день учеными не разрешен, поскольку так и неясно (за исключением случая с органической психопатией), является ли эта патология в большей степени генетически обусловленной или же благоприобретенной.

Если теперь вернуться к личности Григория Распутина, то прежде всего следует определить тип его психопатии как истероидный.

Распутин был человеком с выраженным актерским, демонстративным типом характера, для которого основными жизненными мотивами служат похвала, аплодисменты, слава и т. п. При этом истероидные черты характера Распутина проявлялись в форме перманентного поведенческого гротеска.

Судя по всему, развитие у Григория Распутина истероидной психопатии было обусловлено как особенностями воспитания и условиями жизни (единственный сын в патриархальной семье – «свет в окошке»), так и комплексом душевных переживаний, вызванных последствиями родовой травмы: плохой памятью, затяжным энурезом и т. д.

Наличие психопатических личностных особенностей не позволяло «старцу» нормально адаптироваться в обществе и толкало на путь беспрерывных социальных приключений – «бродяжничества», в основе которого лежала неспособность планомерно продуктивно трудиться и удерживаться на каком-то одном месте.

Уникальным «местом работы», на котором Григорий Ефимович смог продержаться по-настоящему долго, хотя также не без срывов, оказалось дворцовое закулисье. Однако данное обстоятельство, скорее, характеризует не столько нормальность «отца Григория», сколько патологичность той атмосферы, которая царила в «высших сферах» Российской империи в последнее предреволюционное десятилетие.

Яркая истероидность Распутина нашла отражение в его «этической философии»: «…кажный хочет первым быть, а „первый“ только один бывает»20. Короче и точнее всех характер Распутина определил английский посол в России Джордж Бьюкенен: «Его основным принципом жизни было себялюбие»21.

Наиболее непосредственной, сиюминутной формой проявления истероидных черт характера Григория Распутина являлось его беспрерывное хвастовство. Стремясь постоянно быть в центре внимания, сосредоточивать на себе восхищенные взоры окружающих, Распутин хвастался перед всеми, кто оказывался поблизости, – односельчанами, знакомыми, случайными встречными, даже перед охранявшими его филерами.

Дорожа интересом к нему со стороны любого человека, в наибольшей степени Распутин, разумеется, ценил внимание представителей высшей аристократии и членов царской фамилии, которое одновременно оказывалось и главным предметом распутинского хвастовства. «Прежде у меня была хатенка, – возбужденно рассказывал Григорий приехавшему к нему в гости Илиодору, – а теперь какой дом-то, домина настоящий… Вот этот ковер стоит 600 рублей, его мне прислала жена вел. кн. Н.22 за то, что я благословил их на брак… А видишь на мне крест золотой? Вот, смотри, написано „Н“. Это мне царь дал, чтобы отличить… Вот этот портрет сами цари заказывали для меня; вот эти иконы, пасхальные яйца, писанки, фонарики – царица мне в разное время давала… Эту сорочку шила мне государыня. И еще у меня есть сорочки, шитые ею»23.

Нетрудно заметить, что, даже хвастаясь вещами, Распутин в первую очередь демонстрировал не свое материальное могущество, а свою личностную значительность, влиятельность и «обожаемость» со стороны высочайших дарителей.

Особо сокровенным предметом гордости Распутина являлась его непосредственная власть над царями. Когда в присутствии Илиодора фрейлина царицы Анна Вырубова упала перед Распутиным на колени, тот с удовлетворением пояснил: «Это – Аннушка так. А цари-то, цари-то…», «Папа-то (Николай II. – А. К., Д. К.) с трудом меня слушается, волнуется, ему стыдно, а Мама (Александра Федоровна. – А. К., Д. К.) говорит, что „без тебя, Григорий, я ни одного дела не решу; обо всем тебя буду спрашивать… <…> Если все люди на земле восстанут на тебя, то я не оставлю тебя, и никого не послушаюсь“. А царь, тоже поднявши руки, закричал: „Григорий! ты Христос!“»24

Естественным продолжением духовной власти над царями являлось вполне «материальное» политическое влияние, которым «старец» Григорий также не упускал случая прихвастнуть.

Показывая все тому же Илиодору присланный от царицы проект какого-то манифеста, Распутин заметил: «Это Мама прислала мне проверить, хорошо ли написан или нет; прислали одобрить, и я одобрил; тогда они его обнародовали»25. «Меня царским лампадником зовут, – говорил Григорий. – Лампадник маленькая шишка, а какие большие дела делает!»26; «Мне ничего не стоит любого министра сместить! Кого захочу, того и поставлю!»27; «Захочу, так пестрого кобеля губернатором сделаю. Вот какой Григорий Ефимович»28; «Все могу!»29

Упиваясь своей сверхвлиятельностью, Распутин при этом относился к институту публичной власти демонстративно скептически, будучи убежденным в том, что «власть портит душу человека… обременяет ее»30. «Мне самому пока незачем чего-нибудь добиваться, – заявлял Григорий. – А вот постарше стану, меньше грешить стану, тогда уйду архиереем»31.

Думается, здесь не было ни притворства, ни особого внутреннего противоречия. Распутин стремился не к власти как к таковой – то есть не к отправлению неких социально значимых начальственных функций, – а к возможности беспрерывно «куражиться», не испытывая при этом никаких – ни административно-вертикальных, ни социально-горизонтальных – ограничений.

«Если попытаться выразить в словах, чего, собственно, желал Распутин, – довольно точно вывела поведенческую формулу «старца» не знавшая его лично Зинаида Гиппиус, – то выйдет приблизительно так: „Чтобы жить мне привольно, ну и, конечно, в почете. Чтобы никто мне не мог препятствовать, а чтобы я что захочу, то и делаю. А другие пусть грызут локти, на меня глядя“… В душе – или в „натуре“ – такого русского странника каждое из его простых желаний доведено до размеров гомерических и вообще ничем не ограничено»32.

«Он всегда требует к себе исключительного внимания…»

Если Распутин не был ежесекундно окружен чьим-нибудь вниманием, переходящим в восхищение или обожание, он не мог чувствовать себя нормально. Около «старца» постоянно «дежурили» несколько почитательниц: «Кто нежно щекотал его затылок, кто собирал крошки с его бороды, с благоговением их съедая. Многие допивали и доедали недопитое и недоеденное старцем. А он сидел в какой-то блаженной истоме, закрывши глаза»33.

«Он всегда требует к себе исключительного внимания и очень мнителен»34, – вспоминала о Распутине одна из его близких знакомых. И действительно, когда Распутин оказывался вне сфокусированного на нем внимания, он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Во время проповеди епископа Гермогена, заметив, что все взоры окружающих сосредоточились на колоритной фигуре проповедника, Распутин забрался на какой-то приступок, «как-то неестественно вытянулся, положил свои грязные руки на головы впереди стоящих женщин, голову свою высоко задрал, так что борода стала почти перпендикулярно к лицу в его естественном положении, а мутными глазами он водил во все стороны и, казалось, своим взглядом он выговаривал: «Что вы слушаете Гермогена, епископа; вот посмотрите на грязного мужичка; он ваш благодетель; он возвратил вам батюшку (незадолго до этого Распутин успешно ходатайствовал перед царем за опального Илиодора. – А. К., Д. К.); он может миловать и карать ваших духовных отцов»35.

Если же, несмотря на все его усилия, Распутина упорно не желали замечать, он оказывался на грани душевного срыва. Как-то раз в купе поезда, в котором находились Григорий и Илиодор, подсел некий энергичный и очень важный господин. Он показал визитную карточку председателя Государственной думы А. И. Гучкова и прибавил, что часто у того бывает. При этом знакомый председателя Госдумы и лидера партии «Союз 17 октября» (а в будущем – одного из самых яростных и непримиримых противников «распутного старца») не обратил особого внимания на активно пытавшегося вступить в разговор Григория Ефимовича, пренебрежительно назвал его «мужичком» и стал охотно беседовать с Илиодором. И тогда с Распутиным приключилось нечто невообразимое. Он страшно заволновался, заерзал на мягком диване, потом подпрыгнул, упершись руками в сиденье, влез на диван с ногами, поджал их под себя, забился в угол, засверкал яростно глазами, сбил рукой волосы на лоб, стал дергать бороду и шлепать губами: «Да, мужик! Никчемный мужик, а бываю у царей… А вот пускают, да еще кланяются!..»36

Характерно, что с одинаковой силой Распутин мог обидеться на невнимание со стороны как влиятельных, так и абсолютно незнатных особ. В Царицыне он вступил в жаркую перепалку со старушкой Таракановой, у которой остановился, – из-за того, что она его не «уважила» наравне с Илиодором и Гермогеном, обнеся рукомойником: «А ведь мне цари руки моют, воду несут, полотенце, мыло… Смотри у меня. Твово чая я не буду пить. Ты меня обидела. За одними смотришь, а другого так…»37

В то же время Распутин – и в собственных глазах, и объективно – не был злобным и мстительным человеком, у него напрочь отсутствовало «физиологически жгучее» стремление насолить, сделать больно обидчику, а тем более уничтожить его: «На разбойное дело – не гожусь. Не пойду на злое: у меня завсегда к человеку – жалость большая»38. Добившись покаяния или извинения, Распутин тут же успокаивался. Но добиваться желаемого он мог довольно шумно и даже устрашающе. Из-за того что «московские барыньки не любят его», Распутин однажды начал что есть силы бить посуду и, по свидетельству очевидца, при этом «был страшен»: «Лоб бороздили крестообразные морщины. Глаза пылали. Было что-то дикое в лице. Казалось, всякую минуту может наступить взрыв и разразиться необузданный гнев, все сметая на своем пути». Но лишь только «барыньки» окружили его, Распутин «тут же при всех стал переодеваться. Дамы помогали ему, подавали сапоги… Он весело напевал и прищелкивал пальцами»39.

Протестовал и капризничал Григорий не обязательно в форме гнева. Приревновав одну из своих знакомых, Распутин тут же потребовал чернила и бумагу, громко сетуя сквозь приступы рыданий: «Хочу все про тебя написать Франтику (то есть другой своей конфидентке – Е. Джанумовой. – А. К., Д. К.), – она поймет и пожалеет». В этом письме Распутин сообщал, что «слезы каплют», «душа стонет» и т. п.40

Характерно, что, когда в ответ на свою бесцеремонность и наглость он встречал резкий отпор, Григорий мгновенно менялся и тут же пасовал, обнажая глубочайшую растерянность и по-женски беспомощный страх. Когда одна царицынская купчиха, которую Распутин имел неосторожность без предупреждения поцеловать, «подняла свою большую, сильную руку и со всего размаха ударила „старца“ по лицу», Григорий «опешил… побежал в переднюю», а затем и на улицу, где дожидался долгое время Илиодора, не решаясь вернуться к чаю. „Вот стерва-то, – жаловался он потом, – как она меня шарахнула“»41. В другой раз, услышав от изруганной им знакомой, что он «гадина и падаль», Распутин запустил в обидчицу тяжелым дубовым креслом, однако, увидев в ее руке пистолет, тут же завопил жалобно: «Ой! Ой! Ой! Не убей! Не согреши, подумай, вспомни. Дочку вспомни, малую свою вспомни! Пропадешь, сироту оставишь, мужа погубишь! Оставь, оставь! Спрячь! Не пугай!» Голос Распутина становился все более отрывистым и высоким, пока наконец подвергшаяся нападению женщина, к удивлению своему, не обнаружила «старца» забившимся под стол и закрывающим лицо и голову «своими пятернями»42.

Однако наиболее сильную реакцию, включая яркие соматовегетативные проявления, Распутин выдал в ситуации, когда его пытались шантажировать дискредитацией в глазах царя и царицы: «Пот с него… лил градом. Он не мог усидеть на месте. Потом запросился за малою нуждою. Вставал, ходил, дергался, усмехался… опять задергался, засмеялся, начал теребить и кусать бороду, сильно потеть, так что капли от пота были видны на носу и на щеках…»43

Если же все складывалось удачно и Распутин оказывался в центре внимания благорасположенной по отношению к нему публики, он буквально преображался. Ненавидевший Распутина Илиодор был вынужден признать, что произносивший прощальную речь перед собравшимися на вокзале почитателями «Григорий показался мне каким-то воздушным, готовым вот-вот сняться с высокого дощатого помоста, где он стоит, улететь… Вымытые волосы его и борода, слегка развеваемые ветром, красиво метались во все стороны, как бы играя между собою и нарочно сталкиваясь. Он говорил отрывисто, твердо и звучно. Речь его дышала серьезностью и силою»44. Умение Распутина производить впечатление на окружающих подтверждает и другой его недоброжелатель – публицист М. О. Меньшиков: «Это натурфилософ со дна народного, человек почти безграмотный, но начитанный в Писании, наслышанный, напетый церковностью, как пластинка граммофона, да, сверх того, с природным экстазом мысли. Некоторые его изречения меня удивили оригинальностью и даже глубиной. Так говорили древние оракулы или пифии в мистическом бреду: что-то вещее развертывалось из загадочных слов, что-то нелепо-мудрое»45.

Но еще более вдохновенным и экспрессивным бывал Распутин, когда пускался в пляс. «Выпив одним духом бокал, он кинул его на пол и пошел плясать, лихо вскрикивая и гикая… Он плясал безудержно с самозабвением, в какой-то буйной стихийной радости. От топанья, гиканья, крика, звона балалаек, хруста разбитого стекла кружилось все вокруг, и туман носился за развевающейся рубашкой Р[аспутина]… Внезапно подбежав к столу, он через него на вытянутых руках поднял меня с дивана, перебросил через себя и, поставив на пол, задыхаясь, крикнул: „Пляши!“» В другой раз он «внезапно выскочил из-за стола и ударил в ладони: „Эх, барыня, сударыня… ее мать твою консисторию, а Питирима^46, сукина сына, проведем в митрополиты, ой, барыня, сударыня, мне что синод, мне что Самарин^47, я знаю сам, что скажу… Мне что собор, плевать мне на церковь, мне что патриарх, на х… его, что Питирим, мне штоб было, как сказал!..“»48

Присутствовавший во время распутинского танца Борис Алмазов наблюдал, как «Распутин, заложив руки за пояс, неожиданно пустился в пляс… однообразно топчась на одном месте, мелко отбивая такт правой ногой». Однако после того, как выступил профессиональный танцовщик Мариинского театра Александр Орлов, «Распутин попросил музыки и снова пошел плясать, пытаясь заимствовать „па“ и „фигуры“ у Орлова. Правда, слабо, но кое-что Распутин все же уловил и долго повторял схваченное из танцев Орлова, точно стараясь его получше уловить. А окончив свое „второе выступление“, Распутин счел своим долгом похвалить Орлова: „Хорошо, хорошо танцуешь! А я-то тебя не знал! Где танцуешь?“» Но на этом танцевальная дуэль не закончилась. После того как Орлов, хотя и более сдержанно, протанцевал все свои «па» и «фигуры» на маленьком столике, Распутин выступил в третий раз и попытался не уступить профессионалу, однако свалился со столика на пол и уже на полу «еще с большим ожесточением пустился в пляс, все время дико прыгая и приседая, пристукивая каблуками и семеня носками, приговаривая: „Расходись!.. Люблю танцевать!.. Вот так, вот так“. И, обращаясь к артисту Орлову, сказал вдруг: „Выходи… На пару. Давай меряться, кто дольше…“, после чего сразу же свалился на диван от усталости»49.

«Он актер, но не балагур…»

По признанию бывшего директора Департамента полиции С. П. Белецкого, «Гришка-провидец» был «разом и невежественным, и красноречивым, и лицемером и фанатиком, и святым и грешником, аскетом и бабником, и в каждую минуту актером»50. Это был, по словам писателя Н. Н. Евреинова, «крайне талантливый и крайне искусный, несмотря на свою доморощенность, актер-самородок, понимавший не только сценическую ценность броского костюма «мужицкого пророка» (всех этих вышитых рубашек цвета крем, голубых и малиновых, мягких особых сапог, поясов с кистями и т. п.), но и ценность особой, подобающей „пророку“ „божественной речи“»51.

Манера речи Григория Распутина стоит того, чтобы остановиться на ней особо. Дело в том, что в 1893 году, то есть в момент своего «духовного просветления» (в возрасте двадцати четырех лет), Распутин вдруг перестал говорить простым, обыденным языком и начал «изрекать». Обыкновенно это были фразы из Писания, не связанные друг с другом, в которые вкраплялись собственные мысли. «Он говорил немного и ограничивался короткими, отрывистыми и часто даже непонятными фразами. Все должны были внимательно к нему прислушиваться, так как он был очень высокого мнения о своих словах»52. «Говорил он иногда непонятные фразы, не слишком заботясь об их смысле, который его поклонницы находили сами»53. Распутин «разговаривал, перескакивая с одной темы на другую… Какой-нибудь эпизод из жизни, потом духовное изречение, не имеющее никакого отношения к предыдущему, и вдруг вопросы к кому-нибудь из присутствующих… Потом неожиданно уставится и скажет: „Знаю, о чем думаешь, милой…“»54

Возникает закономерный вопрос: а не был ли Распутин сумасшедшим, то есть личностью с грубыми нарушениями всех психических процессов? Ответ на этот вопрос может быть только отрицательным, ибо в тех случаях, когда нарочито «сомнамбулическое» поведение Распутина было ему невыгодным, он мог вести интеллектуально полноценный разговор. Так, предварительно достаточно толково и «подробно узнав все, что его интересовало касательно меня, – вспоминает Ф. Юсупов, – Распутин заговорил какими-то отрывистыми, бессмысленными фразами о Боге, о братской любви… это все тот же набор слов, какой я слышал еще четыре года назад, при нашей первой встрече»55. Касаясь нарочито нелепого языка распутинских записок и телеграмм, адресованных царям, историк М. Н. Покровский замечает: «Не может быть, чтобы „божий человек“ не умел говорить понятно по-своему, по-крестьянски, но и ему, и его поклонникам обыкновенная человеческая речь показалась бы отступлением от ритуала»56. «…Человеку чем непонятнее – тем дороже», – пояснял сам Григорий^57.

«Своим крестьянским умом», отмечает Д. Д. Исаев, Распутин «хорошо усваивал настроение окружающих, быстро ориентировался (преимущественно на бессознательном уровне) в ситуации, постоянно играл «на зрителей», четко нашел свое место в качестве юродивого, задача которого восклицать, стенать, бормотать, проклинать или благословлять. При этом непонятность его высказываний, разорванность и нарочитая неправильность речи каждый раз шла ему на пользу, и он этим пользовался. „Сильные мира сего“ больше всего слушают себя, чем других, и в произнесенном слышат свои мысли, намерения, проецируют их на абракадабру вещуна, а тот легко перестраивает свое поведение, чутко прислушиваясь к реакции. Театральность, демонстративность, нарочитость личности, обладающей истерическими чертами характера, благоприятствует этому в полной мере»58.

И лишь когда ситуация требовала предельно четкого и мотивированного изложения мысли – как это было, например, в 1915 году, когда на войну призвали сына Распутина, – речь «старца» моментально избавлялась от всякого налета «эзотеризма». Дмитрий Распутин, правда, в армию все равно угодил, однако отцу удалось определить его в безопасное место: на службу в санитарный поезд к императрице.

Распутин идеально чувствовал ситуацию и, в зависимости от конъюнктуры, мог играть самые разнообразные роли. Оказавшись, например, в «приличном обществе» малознакомых мужчин и женщин, Распутин вдруг «стал совсем другим»: «Держал себя во время ужина сдержанно и с большим достоинством. Много пил, но на этот раз вино не действовало на него, и говорил, как будто взвешивая каждое слово»59. «Он был редко (то есть на редкость. – А. К., Д. К.) внимателен, осторожен, когда того хотел, и „не спадал с тона“, как говорят артисты, ни в какие моменты своего пребывания в разных обществах и обстановках»60. По свидетельству бывшего командира корпуса жандармов П. Г. Курлова, при встрече с ним Распутин вел себя «сдержанно и не только не проявлял тени хвастовства, но ни одним словом не обмолвился о своих отношениях к царской семье»61.

С великосветской публикой, особенно с женской ее половиной, Распутин был совершенно иным. «Свободное обращение и фамильярный тон»62, «наглое высокомерие его речей, его циническая нравственная распущенность»63, испытующее и слишком пристальное разглядывание окружающих, обращение ко всем на «ты» – весь этот агрессивно-плебейский эпатаж приносил Распутину в компании, состоящей из знатных особ, как правило, молниеносную победу. «Он вел себя в аристократических салонах с невозможным хамством… Он обращался с ними (аристократами. – А. К., Д. К.) хуже, чем с лакеями и горничными. По малейшему поводу он ругал этих аристократических дам самым непристойным образом и словами, от которых покраснели бы конюхи. Его наглость бывала неописуема. К дамам и девушкам из общества он относился самым бесцеремонным образом, и присутствие их отцов и мужей его нисколько не смущало. Его поведение возмутило бы самую отъявленную проститутку…»64

Довольно быстро обнаружив «ахиллесову пяту» романтически славянофильствующего бомонда, до смерти напуганного революционными событиями 1905–1907 годов, Распутин «с особенною любовью… ругался и издевался над дворянством, называл их собаками и утверждал, что в жилах любого дворянина не течет ни капли русской крови»65. Присутствуя впервые на обеде у графини С. С. Игнатьевой – хозяйки известного в Петербурге консервативного салона, женщины «неуравновешенной и ограниченной»66 – и услышав, что она чем-то ему перечит (обсуждалась перспектива насильственной отправки Илиодора, в то время распутинского приятеля, в Минск), Распутин «приблизил свое лицо к лицу графини, поднес свой указательный палец к самому ее носу и, грозя пальцем, отрывисто, с большим волнением заговорил: „Я тобе говорю, цыть! Я, Григорий, тобе говорю, что он будет в Царицыне! Понимаешь? Много на себя не бери, ведь все же ты баба!..“»67

Благодаря исключительному актерскому таланту Распутину удавалось довольно долго держать в обаянии даже тех людей, которые изначально старались относиться к нему критически, а с течением времени оказывались в стане его ярых и убежденных противников.

Одним из таких людей был известный православный романтик, «мистик, аскет и отшельник»68, ректор Петербургской духовной академии архимандрит Феофан, по рекомендации которого 1 ноября 1905 года Распутин был впервые введен в императорские чертоги. Вот как накануне царский духовник мотивировал свою роковую рекомендацию: «Григорий Ефимович… крестьянин, простец. Полезно будет выслушать его, потому что его устами говорит голос русской земли. Я знаю все, в чем его упрекают. Мне известны его грехи: они бесчисленны и большей частью гнусны. Но в нем такая сила сокрушения, такая наивная вера в Божественное милосердие, что я готов был бы поручиться за его вечное спасение. После каждого раскаяния он чист, как младенец, только что вынутый из купели крещения. Бог ясно отличает его своей благодатию»69.

Любопытно, что, когда по инициативе начавшего было «прозревать» Феофана Распутин в 1909 году был вызван на третейский суд с участием церковных авторитетов, он сумел полностью оправдаться, доказав незадачливым судьям, что «всякий христианин должен ласкать женщин», ибо «ласка – христианское чувство»70. Трудно даже представить себе ту степень артистизма и схоластической изощренности, которая была потребна для введения в обаяние целого консилиума профессиональных моралистов, первоначально твердо намеревавшихся командировать Распутина в монастырь.

«Он актер, но не балагур»71, – признавал один из черносотенных недоброжелателей «старца» Борис Никольский.

Игра составляла смысл или, лучше сказать, стихию жизни «отца Григория» – и в этом отношении отнюдь не являлась бесшабашным карнавальным кривляньем или же банальным своекорыстным лицемерием. Распутин умел не просто «играть роль», но и полнокровно жить ею, так чтобы никто – включая его самого – не мог бы упрекнуть его в сценической фальши.

«Мне кажется, – вспоминал уже после смерти Григория его экс-покровитель, а впоследствии лютый враг епископ Гермоген, – что раньше у Распутина была искра Божия. Он обладал известной внутренней чуткостью, умел проявить участие, и, скажу откровенно, я это испытал на себе: он не раз отвечал на мои сердечные скорби. Этим он покорил меня, этим же – по крайней мере, в начале своей карьеры – покорял и других»72.

Осознавал ли сам Распутин себя «лицедеем»? И да и нет. Происходило своего рода слияние изображаемого Распутиным с его сущностью. Однако в момент такого вполне искреннего и органичного слияния продолжала сохраняться неуловимая грань, отделявшая и разграничивавшая внутреннее и внешнее, сущность и изображение. Постоянная игра и смена масок не происходили абсолютно бессознательно. Весьма характерен совет, который Распутин подал Николаю, озабоченному проблемой «обуздания» излишне напористого П. А. Столыпина: «Возьми одень самую простую рубашку и выдь к нему, когда он явится к тебе с особенно важным докладом». Если верить Илиодору, «царь так и сделал», заявив обескураженному премьер-министру, что «сам Бог в простоте обитает», в ответ на что П. А. Столыпин, ясно догадавшийся об источнике внезапного царского преображения, «прикусил язык и даже как-то покоробился»73.

«Когда я его видел, я ощущал полную подавленность…»

Актерское искусство прежде всего было необходимо Распутину для психического воздействия на людей. И хотя он никогда не прибегал к усыплению и гипнозу в строгом смысле этого слова, сила внушения «старца» была весьма ощутимой. «Мне не раз казалось, – вспоминал Ф. Юсупов, – когда я смотрел ему в глаза, что… он одержим каким-то внутренним „беснованием“… „Бесноватость“ сообщает особую уверенность некоторым его словам и поступкам, а поэтому люди, не имеющие твердых душевных и волевых устоев, легко ему подчиняются»74. «Сила, в нем находящаяся, – пишет Илиодор, – которую сам „старец“ называл… „электричеством“, исходит из него чрез руки, а преимущественно чрез его… глаза. Этою силою он прямо-таки покоряет себе всякую слабую впечатлительную душу»75. «Распутин был одним из самых сильных гипнотизеров, которых я когда-нибудь встречал, – отмечает экс-министр внутренних дел А. Н. Хвостов, использующий понятие „гипнотизер“ не вполне точно, что ясно из дальнейшего. – Когда я его видел, я ощущал полную подавленность… Распутин меня давил»76.

Существуют данные о том, что в начале 1914 года Распутин взял несколько уроков у одного из петербургских гипнотизеров, Герасима Дионисиевича Папнадато^77. Вряд ли, однако, это добавило что-либо принципиально новое в богатую и вполне устоявшуюся к тому времени палитру используемых Григорием способов суггестивного воздействия на окружающих.

Первые проявления необычайных «экстрасенсорных» талантов Григория относятся к периоду раннего детства. Тогда он – если верить рассказам его отца – являлся деревенским ветеринаром-чудотворцем и лечил «внушением» заболевшую скотину (по словам Матрены Распутиной, эти чудесные способности ее отца, правда, после смерти брата Михаила резко ослабли). Ефимий Распутин, впрочем, «считал все подобные штуки работой дьявола и, не будучи религиозным человеком, все же лишний раз крестился – вреда не будет»78.

Сам Распутин был убежден в наличии у него особого душевного «тока». «И понял я, что во мне сила большая. Что в силе той – я не властен. Укрыть ее я не смог. <…> Господи, Спаситель мой, Ты избрал меня милостью своею аки хлебом насытил»79.

В. Рожнов полагал, что Распутин обладал «природным даром интуитивного проникновения в психологию людей и врожденными способностями гипнотического воздействия»80.

Здесь необходимо сделать две важные ремарки. Во-первых, правильнее все же говорить не о гипнотических а о суггестивных способностях Григория Распутина. А во-вторых, эффективными они оказывались при контакте далеко не со всеми людьми.

«Вот, мотри, я к тебе прикоснусь, что ты почувствуешь?» – обратился Григорий как-то к Илиодору. Ничего, по собственному признанию, не почувствовавший Илиодор лукаво протянул: «м-м-м-да-а!»81 Григорий возбужденно засуетился: «Вот видишь, вот видишь, голубчик; так-то и они (то есть цари. – А. К., Д. К.), но ведь я к ним прикасаюсь иначе, везде, когда бываю у них»82.

«Никаких признаков гипнотической силы»83 не заметил в Распутине и П. Г. Курлов. Всего лишь «заученные им приемы какого-то гипнотизерства»84 отметил сменивший П. А. Столыпина на посту председателя Совета министров В. Н. Коковцов: «Когда Р[аспутин] вошел ко мне в кабинет и сел на кресло… долго не сводил их (глаз. – А. К., Д. К.) с меня… Затем он резко закинул голову кверху и стал рассматривать потолок, обводя его по всему карнизу, потом потупил голову и стал упорно смотреть на пол и все время молчал. Мне показалось, что мы бесконечно долго сидим в таком бессмысленном положении, и я наконец обратился к Р[аспутину], сказавши ему: „Вот Вы хотели меня видеть, что же именно хотели Вы сказать мне. Ведь так можно просидеть и до утра“. …Распутин как-то глупо, делано, полуидиотски осклабился, пробормотал: „Я так, я ничего, вот просто смотрю, какая высокая комната…“»85

Но вот что пишут безусловно психически сильные, однако не столь эмоционально упругие, как В. Н. Коковцов, очевидцы. П. А. Столыпин: Распутин «бегал по мне своими белесоватыми глазами… произносил какие-то загадочные и бессвязные изречения из Священного Писания, как-то необычайно водил руками, и я чувствовал, что во мне пробуждается непреодолимое отвращение… Но я понимал, что в этом человеке большая сила гипноза и что он на меня производит довольно сильное, правда отталкивающее, но все же моральное впечатление»86. М. В. Родзянко: Распутин «повернулся ко мне лицом и начал бегать по мне глазами: сначала по лицу, потом в области сердца, а потом опять взглянул мне в глаза. Так продолжалось несколько мгновений. Лично я совершенно не подвержен действию гипноза, испытал это много раз, но здесь я встретил непонятную мне силу огромного действия»87.

При этом сам Распутин обладал чрезвычайно сильной волей – «какою-то внутренней силою»88, и знавшие его близкие люди отмечали полную бессмысленность любых попыток влиять на Распутина, которые «только его озлобляли»89.

Умение психологически воздействовать на людей сочеталось у Распутина с тончайшей интуицией, позволявшей ему подчас выступать в роли «пророка», причем не только в отношении себя (для истероида, постоянно озабоченного собственной персоной, последнее является скорее нормой, нежели «чудесным даром»). По рассказам очевидцев, в Киеве, за день до убийства П. А. Столыпина, Распутин, глядя на проезжавший экипаж премьер-министра, «вдруг затрясся весь… „Смерть за ним!.. Смерть за ним едет!.. За Петром… за ним…“»90. Оказавшись незадолго до революции со своими поклонницами возле Петропавловской крепости, Распутин, как потом рассказывали, произнес: «Я вижу много замученных трупов; не отдельных людей, а толпы; я вижу тучи трупов, среди них несколько великих князей и сотни графов. Нева будет красна от крови»91.

Присущие отцу «способности предсказателя и ясновидящего» его дочь Матрена называет «самыми странными и непонятными для окружающих»92. Зачастую эти откровения проявлялись в форме настоящего чуда. Так, если верить Феофану, однажды у себя в Покровском «Григорий встал из-за стола, помолился и твердо произнес: „три месяца, до самого Покрова, не будет дождя“… Так и случилось»93.

«Не печалься, твой сын будет жить»

Суггестивные таланты Григория Распутина оказывались незаменимы при исполнении им обязательной для божьего человека роли чудо-лекаря, исцеляющего недуги посредством психологического внушения.

«Со мной был раз случай, – вспоминала Л. В. Головина, – распух язык, не понимали, что такое, опасались, что без операции не обойдется. А Гр. Еф. сказал: „пройдет!“ – дал маслица от Иоанна Тобольского, и подумайте, правда, прошло, нарыв прорвался сам»94.

Сына А. Симановича, страдавшего эпилептиформными припадками, после которых временами развивался левосторонний паралич, Распутин вылечил так: «Вышел к нему из своей комнаты, сел против него в кресло, опустил на его плечи свои руки, направил свой взгляд ему твердо в глаза и сильно затрясся. Дрожь постепенно ослабевала, и Распутин успокоился. Потом он вскочил и крикнул на него: „Пошел, мальчишка! Ступай домой, иначе я тебя выпорю“. Мальчик вскочил, засмеялся и побежал домой»95. Самого А. Симановича, как он утверждал, Распутин «закодировал» от азартной игры в карты, разлив вино в два стакана и затем перемешав его, после чего «мы должны были его одновременно выпить»96.

В полной мере свой суггестивно-целебный дар «отец Григорий» использовал и при лечении впечатлительного царевича Алексея.

Звонок Распутину. У наследника болит ухо, и он не может уснуть. «Старец» берет трубку: «Ты что, Алешенька, полуношничаешь? Болит? Ничего не болит. Иди сейчас ложись. Ушко не болит. Не болит, говорю тебе. Спи, спи сейчас. Спи, говорю тебе. Слышишь? Спи»97. Через пятнадцать минут позвонили и сообщили, что у Алеши ухо не болит и он спокойно уснул.

В 1907 году, вызванный к погибающему от гемофилии наследнику, Распутин сумел остановить кровотечение, не прикасаясь к больному, а лишь читая молитву возле него. «Возможно… – писал британский генетик Халдейн, – что гипнозом или подобным методом он был способен вызывать сужение небольших артерий. Последние находились под контролем нервной системы, и, хотя они обычно не контролируются сознанием, их сужение могло быть вызвано в организме гипнотизируемого субъекта»98. Позднее врачами было установлено, что, если использовать гипноз или даже просто отвлекать внимание обеспокоенного своим состоянием больного на какие-либо иные события, удается значительно уменьшить кровотечение даже при проведении больным гемофилией хирургических операций.

Известно также, что психологическое состояние больного гемофилией является своего рода производной от душевного состояния его близких. Иными словами, больному гемофилией можно до известной степени внушить улучшение состояния и тем самым помочь преодолеть кризис. В этой связи очень важным оказывалось умение Распутина позитивно воздействовать на людей, находящихся в состоянии стресса: «Он обладал проницательностью и особым обаянием, или харизмой, а его присутствие имело успокаивающее действие на людей»99.

Один из самых известных случаев такого рода – исцеление Алексея от страшного приступа гемофилии в октябре 1912 года в Спале (недалеко от Варшавы) посредством одной лишь успокоительной телеграммы, полученной от Григория Ефимовича, который находился в тот момент за тысячи километров от пациента. В первый же день болезни температура у царевича поднялась до 39,4 градуса, пульс участился до ста сорока четырех ударов в минуту. С 10 октября царская семья и вся Россия стали готовиться к смерти наследника. 11 октября для возможной отсылки в Петербург был подготовлен бюллетень, в котором сообщалось о кончине Алексея. И тогда А. Вырубова послала телеграмму Г. Распутину в далекую Покровскую слободу. На следующее утро бледная, похудевшая Александра Федоровна улыбалась: «Врачи не констатируют еще никакого улучшения, но лично я уже не беспокоюсь. Я получила сегодня ночью телеграмму от отца Григория, которая меня совершенно успокоила». Телеграмма гласила: «Бог воззрил на твои слезы и внял твоим молитвам. Не печалься. Твой сын будет жить». Алексей вскоре поправился^100.

В начале 1916 года государь неожиданно вернулся с наследником из Ставки, потому что у Алексея началось неудержимое носовое кровотечение. Усилия приват-доцента В. Н. Деревенко и профессора С. П. Федорова, несмотря на своевременно принятые ими меры, казались безрезультатными. «Императрица стояла на коленях около кровати, ломая себе голову, что дальше делать… Он (Распутин. – А. К., Д. К.), подойдя к кровати, перекрестил наследника, сказав родителям, что серьезного ничего нет и им нечего беспокоиться, повернулся и ушел. Кровотечение прекратилось… Доктора говорили, что они совершенно не понимают, как это произошло. Но это – факт»101.

Стоит, вероятно, предположить: в некоторых случаях улучшение состояния Алексея наступало вне зависимости от действий «отца Григория». Известно, что при гемофилии в результате потери крови и общего истощения организма (астенизации) артериальное давление снижается, вследствие чего кровотечение останавливается само собой. Это случается внезапно, когда кризис достигает наивысшей точки, и улучшение становится сразу же заметным.

В истории сотворенных Григорием Распутиным «чудес исцеления» особое место занимают случаи, когда лечебный эффект достигался без какого бы то ни было контакта «старца» с пациентом или его ближайшим окружением. Необходимо сразу оговориться, что современный уровень научных знаний не позволяет прокомментировать их сколько-нибудь убедительно. В силу этого мы вправе допустить, что речь идет о случайном совпадении фактов либо их тенденциозном ретроспективном истолковании. Возможно, однако, что дальнейшее изучение человеческой психики даст экстрасенсорному феномену более точное объяснение.

Однажды заболевшему черногорскому князю приснился какой-то мужичок, который сказал: «Будь здоров. Через три дня поедешь». Так и случилось. Дочь князя прислала ему портрет Распутина, и князь подтвердил, что видел во сне именно этого мужичка. По утверждениям же самого Распутина, он «горячо молился об его (князя. – А. К., Д. К.) здоровье Богу»102.

Елена Джанумова рассказывает, как Распутин спас ее племянницу, умиравшую в Киеве: «Он взял меня за руку и повел в спальню… Я ему все рассказала и прибавила, что сегодня же должна уехать. Тут произошло что-то такое странное, что я никак объяснить не могу… Он взял меня за руку. Лицо у него изменилось, стало как у мертвеца, желтое, восковое и неподвижное, до ужаса. Глаза закатились совсем, видны были только одни белки. Он резко рванул меня за руку и сказал глухо: „Она не умрет, она не умрет, она не умрет“. Потом выпустил руку, лицо приняло прежнюю окраску. И продолжал начатый разговор, как будто ничего не было. <…> Я собиралась вечером выехать в Киев, но получила телеграмму: „Алисе лучше, температура упала…“»103

«У него идейных побуждений не существовало…»

Вся психологическая мощь Григория Распутина и все его многочисленные таланты были, однако, нацелены не на то, чтобы реализовать какую-то социально значимую повестку дня, а лишь на то, чтобы очутиться в центре внимания окружающих, заставить их самозабвенно вращаться вокруг солнцеподобного «старца» и восхищенно светить его отраженным светом. Реализация этого базового стремления и являлась истинной распутинской «программой».

Несмотря на то что у Распутина имелась наготове вполне самобытная и не лишенная стройности система взглядов, его вряд ли можно было назвать «принципиальным» или «идейно самоотверженным» человеком. Идеи и принципы интересовали Распутина лишь постольку, поскольку являлись его «слугами», а отнюдь не «господами».

«У него идейных побуждений не существовало, – отмечает С. П. Белецкий, хорошо знавший Распутина, – и… к каждому делу он подходил с точки зрения личных интересов своих и Вырубовой»104, главной своей покровительницы.

Люди как таковые Распутина также не занимали, он смотрел на них только с точки зрения той пользы, которую он мог извлечь из общения с ними в личных для себя интересах. Помогая кому-нибудь, он затем стремился поработить того, «кому он был полезен», а на уступки шел лишь в тех случаях, «когда это отвечало его интересам»105, главным среди которых, напомним, оставалось возвеличивание всеми доступными способами собственного «я».

Деньги, подобно идеям и людям, представляли для Распутина ценность не сами по себе, но лишь постольку, поскольку помогали ему успешно реализовывать эгоцентрическую программу, являясь в первую очередь средством «куража» и «обретения почета», а отнюдь не накопления массы материальных ценностей.

Вопреки утверждению секретаря Распутина Арона Симановича о якобы оставленном его патроном трехсоттысячном состоянии, «официально доказано, что после смерти Распутина в его квартире не было найдено ни копейки, не было никаких денег и в банках»106. Сам Григорий «всегда говорил о своих дырявых руках, не умеющих держать денег»107. По свидетельству А. А. Вырубовой, «вообще деньги в его жизни не играли роли: если ему давали, он сразу же их раздавал»108. Распутин действительно занимался благотворительностью, однако в последние годы жизни куда больше тратил на кутежи.

В то же время крестьянская закваска отчасти брала свое: в Покровской слободе был выстроен «прекрасный дом с богатой обстановкой»109.

Будучи человеком самоупоенным и напористым, Распутин (и это также очень характерно для истероида вообще, а истероидного психопата в особенности) сам себе казался тихим, скромным, робким, неуверенным, отзывчивым, благочестивым. О своем детстве вспоминал так: «В 15 лет… в летнюю пору, когда солнышко тепло грело, а птицы пели райские песни, я ходил по дорожке и не смел идти по середине ее… Я мечтал о Боге… Душа моя рвалась вдаль… Не раз, мечтая так, я плакал… постарше с товарищами подолгу беседовал о Боге, о природе, о птицах… Я верил в хорошее, в доброе, и на селе меня любили, ласкали… и часто сиживал я со стариками, слушая их рассказы о житии святых… И потом, когда жизнь коснулась, дотронулась до меня, я бежал куда-нибудь в угол и тайно молился…»110 И, даже став всесильным временщиком, щеголяя в собольих шубах и ведя разгульный образ жизни, Распутин продолжал культивировать христианско-аскетический образ, вероятно искренне полагая, что вполне ему соответствует: «Всегда нужно себя в одежде унижать» и «не нужно выказывать себя»111. «Ах, пчелка, – элегически-смиренно вздыхал Григорий, подчеркнуто равнодушно сообщив перед этим собеседнице, что цветы ему преподнесла императрица, – чем гордиться-то, все одно, все прах и тлен – помирать-то все одинаково будем, што царь, што ты, што я»112.

Сентенции такого рода, разумеется, ничуть не мешали Распутину считать себя человеком исключительным – посланником Бога, «избранником Божиим»113. «Да разве можно зарывать талант в землю? Разве можно?»114 – искренне возмущался он в ответ на попытки Феофана пресечь телесно-ориентированную лечебную практику Распутина.

«Хошь покажу?»

Пожалуй, самым популярным сюжетом мировой распутинианы стал миф о феерических сексуальных способностях и причудах неграмотного мужика «с сумасшедшими глазами и могучей мужской силой»115. «Ничем не ограниченные половые излишества» «старца» и его «садизм»116, «грубая чувственность, животное, звериное сладострастие»117 стали притчей во языцех русской публицистики начала XX столетия, прочно закрепившей за Григорием позорные по тем временем звания «эротомана» и «полового психопата». «Распутин представлял собой человека, который делал себе карьеру в жизни исключительно своей половой аномалией, тем, что врачи называют приапизмом»118, – безапелляционно и без каких бы то ни было медицинских оснований поставил диагноз «старцу» известный литератор правого толка Григорий Бостунич.

Научные термины и нравственные вердикты, посредством которых в дальнейшем характеризовалась поведенческо-половая ипостась «отца Григория», неоднократно корректировались. Неизменным, однако, по сей день остается главное: признание Григория Распутина едва ли не универсальным для всех времен и народов символом ничем не одолимой гиперсексуальности^119. В действительности эротический облик «отца Григория» был не таким, каким по сей день продолжает воспроизводиться мировой масскультурной индустрией: Распутин отнюдь не был той «величайшей русской любовной машиной», о которой ритмично поведали миру очаровательные мулатки из «Бони M».

Если вдуматься, ничего удивительного в этом нет: типичные истероиды, как правило, отличаются сравнительно невысокими сексуальными возможностями. Возникает, однако, неизбежный вопрос: как быть с многочисленными свидетельствами очевидцев, согласно которым сексуальное общение составляло едва ли не главную жизненную потребность Григория Распутина? Разобраться в этой загадке тем важнее, что именно эротическая тема сыграла ключевую роль как в восхождении «отца Григория» к вершинам власти, так и в его гибели.

Детальный анализ сохранившихся свидетельств не оставляет сомнений: реальный Григорий Распутин был человеком с резко сниженной сексуальной потенцией, вся модель поведения которого была построена так, чтобы психологически преодолеть этот изъян, тем более нетерпимый для истероида, жаждущего тотальной и немедленной любви к себе со стороны всех и вся.

При этом Распутин стремился не к тому, чтобы просто компенсировать – то есть скрыть, затушевать – этот свой недостаток, но к тому, чтобы «вышибить клин клином», или, выражаясь языком медицинской психологии, «гиперкомпенсироваться».

Вместо того чтобы, учитывая свою половую недостаточность, по возможности предельно дозировать физическую близость с женщинами, Григорий стремился к их тотальному завоеванию и довел это дело до поистине индустриальных масштабов, обратив свой, казалось бы, фатальный психофизический изъян в мощнейшее орудие половой экспансии.

О том, что технология сексуальной конкисты «отца Григория» была в высшей степени своеобразна и не соответствовала «интимным стандартам» начала XX века, свидетельствует одна из его поклонниц, по свидетельству В. В. Шульгина, признавшая Распутина совершенно особенным человеком, который дает женщине «такие ощущения… что все наши мужчины ничего не стоят»120.

Проще всего, конечно, предположить, что Григорий Распутин в самом деле был «половым гигантом». Однако, если вдуматься в смысл цитированного признания, нельзя не заметить, что речь в нем идет не о «количественной» стороне дела, а об умении Распутина дарить женщинам ощущения, принципиально иные по качеству.

Пожалуй, первым, кто обратил внимание на то, что erection and penetration отнюдь не составляли основу отношений Распутина с подавляющим большинством его обожательниц, был Илиодор. Собравший на Распутина обширное «сексуальное досье», он разделил всех соблазненных «старцем» дам на четыре категории. К первой относились те, кого Распутин только целовал и водил мыться в баню, ко второй – те, с кем он «радел», к третьей – те, из кого «изгонял беса», и лишь к четвертой – те, с кем, по мнению Илиодора, Распутин совершал грех плотского соития.

Представительниц первой – банно-поцелуйной – категории насчитывалось «сотни… А в монастырях женских, куда вообще старец Григорий любил заглядывать, их не перечтешь»121. Именно они, как правило, становились «жертвами» внезапных и недолгих эротических атак со стороны «старца».

Сценарий «сексуальных нападений» Распутина на женщин в этих случаях (то есть когда речь изначально не шла о «радении» или «изгнании беса») всегда был одним и тем же: словесные домогательства, поцелуи, хаотичные прикосновения к интимным частям женского тела, срывание одежды, а в итоге… холодный «монашеский поцелуй» и страстная совместная молитва. Практически все «жертвы», оставившие воспоминания, с удивлением констатируют легкость, с которой Распутин был готов в любой момент – особенно если женщина начинала сопротивляться – прекратить свое, казалось бы, безудержное наступление и вообще перевести разговор на другую тему.

Распутин «сел напротив, поставив мои ноги себе меж колен, и, наклонясь, спросил: «Ах ты, моя дусенька, пчелка ты медова. Полюби меня. Перво дело в жизни любовь, понимаешь?»; «…ты об этом не думай (он бесстыдным жестом показывал о чем), все одно сгниет, што целка, што не целка…»; «…хушь разочек бы дала…»122 Однако стоило объекту вожделения осерчать и двинуться к выходу, «выбежавший за мной вслед Р[аспутин] молча снял с вешалки мою шубку и, помогая мне одеться, сказал ласково: „Не пужайся, пчелка, не трону больше, пошутил на прощаньице…“»123

«Раскрасневшееся лицо Р[аспутина] с узкими, то выглядывающими, то прячущимися глазами надвинулось на меня, подмигивая и подплясывая, как колдун лесной сказки, он шептал сладострастно расширившимся ртом: „Хошь покажу?“ Кто-то страшный, беспощадный глядел на меня из глубины этих почти совсем скрывшихся зрачков. А потом вдруг глаза раскрылись, морщины расправились, и, взглянув на меня ласковым взглядом странников, он тихо спросил: „Ты што так на меня глядишь, пчелка?“ – и, наклонившись, поцеловал холодным монашеским ликованьем»124.

В другой раз он «дошел до бешенства… Озверелое лицо надвинулось, оно стало какое-то плоское, мокрые волосы, точно шерсть, космами облепили его, и глаза, узкие, горящие, казались через них стеклянными… Молча отбиваясь, я решила наконец прибегнуть к приему самозащиты и, вырвавшись, отступила к стене, думая, что он кинется опять. Но он, шатаясь, медленно шагнул ко мне и, прохрипев: идем помолимся! – схватил за плечо… стал бить земные поклоны, сначала молча, потом приговаривая… Он был бледен, пот ручьями лился по его лицу, но дышал он совершенно спокойно и глаза смотрели тихо и ласково – глаза серого сибирского странника… и он поцеловал бесстрастным монашеским ликованьем»125.

«Он захлопнул дверь и пошел на меня, как-то хищно растопырив руки… Глаза его уже не сияли вдохновенно, а плотоядно замаслились. Ко мне с полубезумной-полупохотливой улыбкой приближался охваченный желанием скот-самец, не привыкший к отказу. „Моя любовь, радость моя“, – шептал он, вряд ли сознавая, что говорит… Я стояла равнодушная, спокойная, с серьезным лицом. И когда он подошел вплотную и обнял меня, я не сопротивлялась… Он озверел бы…»126 Казалось бы, «скот-самец» достиг своей цели – и что же? «„Гнушаешься? Не понравился?“ <…> Он высоко поднял скрюченные руки. <…> Удара не последовало. Я открыла глаза. Распутин сидел на диване, тяжело дыша, весь обмякший, как-то по-бабьи причитая: „Укротила, укротила мою плоть, неистовая мудрая…“ Потом он вдруг вскочил с дивана и на четвереньках, словно зверь, подбежал ко мне, схватил подол моего платья и дернул. Я вскрикнула… Он поднес подол к губам, стоя на четвереньках, как побитая собака, смотрел на меня снизу. Потом встал, тряхнул головой, взял меня за руку и быстро вывел в столовую»127.

«В глазах его замелькали буйные, темные огоньки, а дыхание стало хрипло, все ближе наклоняясь, он сначала гладил, потом стал комкать грудь. Я встала: „Мне пора“. Распутин отпустил»128.

«„Так зачем же ты, паскуда, заманивала меня к себе и зазывала, когда тела моего ублажить не можешь?“ – закричал он как-то на одну из своих знакомых, на что последовал резкий ответ: „Тебя никто не звал, и сиди смирно, если попал в приличную компанию“. <…> Распутин тряхнул головой и взялся за стакан. „Сладу нет, – как-то под нос себе прошептал он и залпом осушил стакан…“»129

«Он мало слушал мою просьбу, а стал хватать руками за лицо, потом за груди и говорит: „Поцелуй меня, я тебя полюбил“. А потом написал какую-то записку и снова стал приставать: поцелуй, поцелуй, я тебя полюбил. Этой записки не дал, сказав, что „я на тебя сердит, приди завтра…“»130

«Видно было, что его страсть достигла наивысшего напряжения…» Получив отпор, «он нахмурился и стал нервно ходить по комнате. Лицо стало хищное, глаза злые и горящие… Я невольно отвела глаза и вне себя крикнула… „Не сердись, Франтик, я это нарочно, хотел испытать, любишь ли ты меня…“»131

Когда обстановка к тому располагала, Распутин заранее подготовлял женщину к необычности форм своей сексуальной экспансии. «„Да ты знаешь ли, в чем жизнь-то? в ласке она, а только ласкать-то надо по-иному, не так, как эти ерники-то ваши, понимаешь? Они ласкают для свово тела, а я вполовину и для духа, великая тут сила. И знаешь, што я тебе скажу: со всеми я одинаково ласков, понимаешь?.. Только тут много таких, которы повсюду липнут и везде клянчат, ох и много их!..“ – „Ну а им что вы даете?“ <…> „Ну подумай сама: коли я скажу: я им и то и то дать могу, а на деле выйдет ни… во мне нет. Тогда я и выйду обманщик и плут. Ты думаешь, мало дело – ласка не куплена? Это, думаешь, всем дается? Да друга какая за таку ласку што хошь сделат, понимаешь? Душу всю свою отдаст… пойди поговей и приходи ко мне чистенька… Ты мою ласку еще не знаешь, ты пусти, заместо того штоб рассуждать-то, а там сама увидишь, што получишь!.. Ты думаешь, може: я так со всеми и живу, кои ко мне ходят? Да вот, хошь знать: с осени не более четырнадцати баб было, которых…“»132 Однако даже по поводу этих четырнадцати у В. А. Жуковской, узнавшей со временем старца поближе, возникли серьезные сомнения: «…А что, если это и была та ласка, о которой он говорил: „Я только вполовину и для духа“, – и которой он ласкал Лохтину?133 Ведь не все же относились равнодушно к нему?.. А если он с Лохтиной и поступал так: доведя ее до исступления, ставил на молитву? А может быть, и царицу так же? Я вспомнила жадную ненасытную страсть, прорывавшуюся во всех исступленных ласках Лохтиной, – такою может быть только всегда подогреваемая и никогда не удовлетворяемая страсть»134.

Представительниц второй группы (тех, с кем Григорий «радел») также было довольно много. Традиционный сценарий распутинского «радения» выглядел (со слов двадцативосьмилетней послушницы Ксении, исповедовавшейся в июле 1911 года Илиодору) следующим образом: «Григорий приказал мне раздеть его. Я раздела. Потом приказал раздеваться самой: я разделась. Он лег на приготовленную кровать и говорит: „ну, милка, ложись со мной“. Я… повиновалась… легла около него. <…> Он начал меня целовать, так целовал, что на моем лице не осталось ни одной точки, старцем не поцелованной. Целовал меня, как говорится, взасос, так что я еле-еле не задыхалась. Я не вытерпела и закричала: „Григорий Ефимович, что вы со мною, бедною, делаете?!“ – „Ничего, ничего, лежи и молчи…“ Я у него спрашиваю: „брат Григорий! То, что вы со мною делаете, и батюшка мой Илиодор знает?“ – „Знает, знает!“ – отвечал Григорий. <…> „И владыка Гермоген об этом знает?“ – „Ну а то как же, знает, все знает. Не смущайся!“ – „И царь-батюшка и царица-матушка об этом знают?“ – „Фу, да они-то больше всех знают; я и с ними то же делаю, что и с тобою; пойми это, голубушка!“ <…> Мучил меня он четыре часа. Потом пошла домой»135.

Ясно, что если бы в данном случае речь шла о полноценном сексуальном соитии, то «успокоительная» ремарка Распутина насчет того, что он и с царями, включая Николая II, делает «то же самое», выглядела бы по меньшей мере нелепо и уж во всяком случае должна была бы сопровождаться соответствующими комментариями мемуаристки, чего в действительности не произошло. Примечательно также и то, что посвященный во все детали этой истории Илиодор не отнес данный случай к четвертой – «греховно-плотской» – категории.

Странной в этой связи выглядит профессиональная небрежность А. Н. Боханова, который, анализируя этот рассказ послушницы Ксении, вначале сообщает о том, что Илиодор якобы отнес его к четвертой категории, а затем торжественно уличает иеромонаха-расстригу во «лжи»136.

Некоторые из распутинских поклонниц попадали в группу «радеющих» после того, как «старец» успешно изгонял из них «беса», то есть перемещались во «вторую группу» из «третьей». Вероятно, к таковым относилась месяцами проживающая у Распутина крестьянка Городецкого уезда Могилевской губернии сестра милосердия поезда имени Александры Федоровны Акилина (Акулина) Никитична Лаптинская, бывшая послушница Охтайского монастыря. Пришедший как-то в монастырь на богомолье «старец Григорий излечил ее от истерических припадков, выражавшихся в «бесновании» перед распятием Спасителя. После этого, с согласия настоятельницы монастыря, эта «хитрая и расчетливая женщина, взимавшая мзду с посетителей Распутина и игравшая роль его секретарши»137, стала верной слугой старца, параллельно занимаясь с ним «эротическими упражнениями»138, которые вследствие отсутствия штор делались иногда достоянием улицы.

Далеко не всем представительницам третьей – «бесноватой» – группы, однако, выпадало счастье побыть наедине с «отцом Григорием» более одного раза. Распутин относился к этому типу контактов с женщинами не столько как к развлечению, сколько как к тяжелой и ответственной – но в то же время благодарной и интересной – работе. Однажды Илиодору довелось наблюдать, как Распутин «изгонял беса» из богатой, кустодиевского типа пятидесятипятилетней царицынской купчихи. Место для изгнания беса искали долго, пока Распутин не увидал маленькую комнату, в которой помещалась лишь одна большая кровать. «Повели туда „больную“. Она начала трястись и мычать. Вошел в ту комнату и „старец“, закрывши за собой двери… В комнате поднялась страшная возня. Тянулась она долго». Илиодор начал нервничать и, как сам пишет, «не вытерпел, заглянул в дверь сквозь стекло и увидел такую картину, что, крайне смущенный, прямо-таки отскочил от дверей. Минут через пять вышел из „кабинета“ и „старец“. Вид его был ужасно усталый, он тяжело дышал. „Ну, брат, вот бес так бес. Фу, какой большой. Во как я уморился! Мотри, вся сорочка мокрая! Устал, заснула и она…“ Когда „старец“ это говорил, несчастный муж плакал». Но вот что пишет Илиодор в заключение: «В этот раз я Григорию поверил. О его же приемах при лечении просто размышлял, что так надо»139.

Итак, то, что увидал Илиодор через дверное стекло, телесным совокуплением не являлось, иначе историю с царицынской купчихой он отнес бы к соответствующему – четвертому – разряду распутинских прегрешений. Остается предположить, что, как и в случае с девицей Ксенией, Распутин ограничивался любовными ласками в весьма широком диапазоне, включая «самые невероятные» (по терминологии Илиодора) их формы.

В исключительных по интенсивности и разнообразию форм ласках, представлявших собой, вероятно, разновидность того, что ныне именуется «эротическим массажем», и крылся секрет тех «особенных ощущений», которыми одаривал Распутин своих поклонниц и пациенток. Характерно, что сам Григорий неизменно настаивал на том, что лечил женщин именно «лаской», а не телесным совокуплением: «Вон которые ерники брешут, што я с царицей живу, а того, лешии, не знают, што ласки-то много поболе этого есть (он сделал жест)». <…> «Да ты сама, – риторически вопрошал Распутин одну из своих поклонниц, – хошь поразмысли про царицу?.. На черта ей мой … она этого добра сколько хочет может взять. А вот не верит она им, золотопупым, а мне верит и ласку мою любит. <…> Ласка моя не покупана? Ласку мою ни с чьей не сменишь, такой они не знали и не увидят боле, понимаешь, душка?»140

«Только две женщины в мире украли мое сердце…»

Любой ценой убеждая женщин физически ему отдаться и даруя им «ни с чем не сравнимые» эротические ощущения, Распутин решал две важные для себя задачи.

Во-первых, таким образом ему удавалось прочно удерживать в орбите своего влияния значительное число сексуально напряженных женщин, в том числе, вероятно, своих главных покровительниц – Александру Федоровну и Анну Вырубову. Причем в данном случае не играло роли то обстоятельство, что «отец Григорий» по своему облику и манерам совсем не походил на традиционного «великосветского льва»: Вырубова, например, отмечала (впрочем, в весьма специфических условиях допроса на заседании Чрезвычайной следственной комиссии), что Распутин «был стар и очень такой неаппетитный»141. В. М. Бехтерев еще в марте 1917 года высказал мысль о наличии у Распутина «полового гипнотизма»142. Данный диагноз отсутствует в системе современных научных терминов, однако, как можно понять, посредством него известный петербургский психиатр обозначил способность Распутина производить неизгладимое – «гипнотическое» – впечатление на экзальтированных дам.

Во-вторых, как считает Д. Д. Исаев, на фоне сниженного сексуального компонента либидо, отвечающего за осуществление собственно сексуального поведения (эрекцию, семяизвержение, проведение полового акта, его продолжительность и частоту), то есть так называемую потентность, у него наблюдалось выраженное компенсаторное расторможение эротического компонента либидо: «При невозможности осуществить сексуальную близость наблюдался диффузный эротизм, безграничное расширение влечения на многих женщин. Неудовлетворяемая потребность любить и быть любимым толкала его на поиски замещения традиционных форм сексуальной активности. В результате этого эротические ласки практически превращались в единственно возможную форму активности, могли проводиться часами, до полного изнеможения обоих партнеров. Потребность „видеть, трогать и обсуждать, и чем больше, тем лучше“ – вот суть и содержание сексуальности Распутина»143.

«Любовь глазами» была одним из излюбленных занятий «старца». «Когда мы с ним шли по Лаврскому парку, – вспоминал Илиодор, – то Григорий не пропускал ни одной дамы, чтобы не пронизать ее своим упорным, настойчивым взглядом. Когда с ним поравнялась какая-то довольно красивая женщина, Григорий сказал: „Вот баба так баба, должно, к какому-нибудь монаху идет в постельку“. Распутин, «как я наблюдал, нигде не молился… Он все бегал, ловил женщин, девушек и давал им наставления»144.

Потребность в дополнительной стимуляции невысокого уровня сексуальности приводила к тому, что у Распутина, помимо эротических игр и разглядывания женщин, своеобразными суррогатами полового удовлетворения выступали самозабвенный танец (речь о котором шла выше), а также комплекс садомазохистических переживаний с обязательным эротическим компонентом.

Так, при омовении своих ног Григорий Ефимович любил, в частности, заставить окружающих его женщин раздеть себя и самим раздеться догола, дабы «их смирить… унизить»145. После одного из совместных со своими ученицами посещений бани Распутин так объяснил свои действия: «Гордыню принижал. Великий грех гордыня. Пусть не думают, что они лучше других»146; «Вот они придут ко мне в Покровское в золоте, в брильянтах, в шелковых платьях с долгими хвостами, гордыя, заносчивыя, а я, вот, штобы смирить их, и поведу их голых в баню. А оттуда-то они выходят совсем иными»147; «…может ли быть больше унижения для женщины, когда она, будучи сама обнаженной до полной наготы, моет ноги голому мужчине»148.

Гордыню Вырубовой Распутин усмирял тем, что привозил к ней в гости проституток, кухарок и посудомоек, заставляя хозяйку прислуживать. По праздникам он любил особо тщательно смазывать свои сапоги дегтем, чтобы приходящие с поздравлениями «валяющиеся у его ног элегантные дамы побольше бы испачкали свои шелковые платья»; «…дамы целовали его испачканные едой руки и не гнушались его черных ногтей. Не употребляя столовых приборов, он за столом руками распределял среди своих поклонниц куски пищи, и те старались уверить его, что они это считают каким-то блаженством»149.

«Распутин, сидя за столом, случайно обмазал свой палец вареньем и тотчас же поднес его к губам сидевшей возле него знатной дамы со словами:

– Графинюшка, унизься, слижь… слижь!.. – после чего эта жалкая графинюшка, сидевшая за чайным столом, при всех стала тщательно обсасывать его грязный палец»150.

Когда же для повышения сексуального тонуса Распутину требовался более сильный садистический допинг, в ход шло легкое рукоприкладство. Например, в Казани он как-то раз, пьяный, вышел из публичного дома, бичуя поясом бежавшую перед ним голую девицу и прогнал ее по всей Дегтярной улице^151. В изложении Илиодора этот эпизод – со ссылкой на волынского епископа Антония – предстает как рассказ о том, что Григорий «в Казани на бабе ездил»152.

В то же время он мог подвергать истязаниям и себя самого: в жаркие дни вдруг налагал на себя пост, «не пил квасу», «хлеба кушал малость, а оводов и комаров от себя не отгонял»153.

То, что при явной затрудненности нормальной, полноценной реализации полового влечения Распутин все же не был абсолютным импотентом, подтверждается прежде всего фактом наличия у него детей. И все же, составляя пресловутый «список № 4», Илиодор не смог привести, по сути, ни одного стопроцентно убедительного примера телесного совокупления Распутина с женщинами. И это притом, что Илиодор подолгу общался, даже жил вместе со «старцем» и мог круглые сутки наблюдать за ним. Довольствуясь лишь слухами, Илиодор сумел насчитать всего двенадцать «жертв» плотского совокупления. При этом в списке оказались заведомо неправдоподобные фигуры «жертв» – например, Анна Вырубова, девственность которой впоследствии была официально установлена экспертами Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, а также императрица Александры Федоровна, чья телесная близость с Распутиным является фактом, ничем не подтверждаемым и, скорее всего, ложным.

Среди остальных упоминаемых Илиодором случаев «последнего способа» (как он обозначил телесное совокупление) наиболее серьезно документированными являются три.

Елена Тимофеева, выпускница духовного училища, бывшая одно время ученицей «отца Григория», вдруг решила исповедоваться епископу Феофану, после чего приняла участие в шумной кампании, направленной против Распутина, обвинив его в многолетнем принуждении ее к телесному сожительству. Однако явная близость «жертвы» к антираспутинским силам, группировавшимся вокруг оттесненного Григорием от двора блаженного Мити Козельского, а также заведомо нелепые заявления Тимофеевой о стремлении Распутина подослать к ней наемных убийц уже тогда заставляли многих усомниться в искренности ее «показаний».

Очень красивая тридцатипятилетняя сенаторская дочь Мария Вишнякова, няня цесаревича, первоначально собиралась при помощи «отца Григория» избавиться от мучивших ее половых вожделений. Но в один прекрасный день вдруг решила, что «старец» лишил ее девственности во время сна и поспешила рассказать об этом на исповеди все тому же Феофану. В 1917 году на допросе в Чрезвычайной комиссии Вишнякова уточнила: «Ночью Распутин явился ко мне, стал меня целовать и, доведя до истерики, лишил меня девственности»154.

Как справедливо отмечает Э. Радзинский, есть серьезные основания сомневаться в истинности слов Вишняковой, которая якобы вела многолетний целомудренный образ жизни и вскоре после лишения ее девственности была вдруг обнаружена в постели вместе с казаком императорской гвардии. Во-первых, под «истерикой» Вишнякова могла понимать все что угодно: от состояния стресса до бредовых либо оргастических переживаний. Но от разъяснения подробностей своего состояния, благодаря которым только и можно проверить правдивость показаний, она категорически уклонилась. Во-вторых, первоначальная версия Вишняковой выглядит откровенно фантастичной, учитывая, что лишить кого-либо девственности во время физиологического сна практически невозможно, – следовательно, весь рассказ «Мери» можно расценить как не вполне соответствующий действительности. Наконец, в-третьих, Мария Вишнякова была признана психически больной, что также заставляет относиться к ее «признаниям» предельно осторожно. Все эти соображения, впрочем, не помешали Илиодору однозначно записать «Мерю» в разряд «жертв плотского совокупления».

Сам Распутин, однако, решительно настаивал на ложности показаний Вишняковой: «Тут разные няньки врут… Выдумывают, и их слушают»155.

Вдова офицера, на одну ногу хроменькая, однако «в высшей степени красивенькая и нежная дамочка»156, Хиония Матвеевна Берландская (или Берладская) оказалась среди поклонниц Григория Распутина вследствие депрессии, явившейся реакцией на самоубийство мужа. После знакомства с Распутиным депрессивные переживания довольно быстро исчезли: «Меня ласкал он, говорил, что грехов на мне нет… и так постепенно у меня созрело убеждение полного спасения… что… с ним я в раю… Мои родные, видя во мне перемену от смерти к жизни… решили пустить меня с моим сыном в Покровское… Вечером, когда все легли [спать]… он слез со своего места и лег со мной рядом, начиная сильно ласкать, целовать и говорить самые влюбленные слова и спрашивать: „Пойдешь за меня замуж?“ Я отвечала: „Если это надо“. Я была вся в его власти, верила в спасение души только через него, в чем бы это ни выразилось. На все это: поцелуи, слова, страстные взгляды, – на все я смотрела как на испытание чистоты моей любви к нему… Я была тверда (то есть уверена. – А. К., Д. К.), что это он испытывает, а сам чист, и, вероятно, высказала, потому что он предложил мне убедиться, что он меня любит как мужчина… заставил меня приготовиться как женщине… и начал совершать, что мужу возможно, имея к тому то, что дается во время страсти… Он совершал тогда все, что ему надо было, полностью, я томилась и страдала, как никогда… Но я стала тотчас же молиться, увидев, что Григорий кладет бесчисленное множество поклонов земных с его всегда какой-то неестественной быстротой…»157 В следующие дни, как отмечает Берландская, Распутин еще несколько раз приходил к ней с той же целью.

Казалось бы, обвинение сформулировано вполне определенно. Обращает на себя внимание, однако, одно на первый взгляд странноватое обстоятельство. А именно то, каким образом Хиония описывает сам момент совокупления: отец Григорий «предложил мне убедиться, что он любит меня как мужчина… и начал совершать, что мужу возможно, имея к тому то, что дается во время страсти». Навязчиво убеждая читателя, Берландская невольно выдает собственное опасение, что хорошо знающие Распутина и имевшие неоднократную возможность убедиться в его бесстрастности (импотентности) адресаты могут ей попросту не поверить.

Стоит также учесть, что сам Распутин, так же как и в истории с Вишняковой, начисто открещивался от обвинения в половых связях с Берландской: «Хиония… обиделась на меня за то, что я про ея отца сказал, что он будет в аду вместе с чертями угли в печи класть. Обиделась, написала про меня разной чуши целую тетрадь и передала царю»158.

Однако даже если свидетельство Хионии Берландской – чистая правда, мы можем лишь констатировать, что при определенных условиях Распутину удавалось совершить однократное полноценное телесное сближение с женщиной, что, как нетрудно понять, не вписывается в традиционную версию о «половом гигантизме» «отца Григория».

Сохранилось еще одно воспоминание – правда, в изложении третьего лица, – которое при желании также можно интерпретировать как рассказ о полноценном половом контакте со «старцем». Но и здесь Распутин предстает мужчиной, способным в большей степени эффектно демонстрировать страсть, нежели предаваться ей сколь бы то ни было продолжительное время: «Только я ответить успела, как полетела головой вниз: как зверь голодный накинулся, последнее, что помню, как белье рвал, больше ничего. Очнулась, лежа на полу, растерзанная, вся загаженная, а он надо мною стоит, бесстыдный, голый. Увидал, что гляжу, и сказал… „Ну чего сомлела? не люблю спулых, скусу такого нету, все одно што в рыбе…“»159

Факт распутинской бесстрастности (импотентности) – со слов самого Григория – подтверждает Илиодор: «Гриша в это время (1909 г. – А. К., Д. К.) мне много рассказывал про то, как он с Вырубовой и другими женщинами ходил в баню, что у него не действует детородный орган, что он бесстрастный»160. Наружному наблюдению, специально ориентированному на выявление «распутных» похождений «старца», «ни разу, ни за какие деньги не удалось получить показаний от женщин, которые, по данным полиции, числились находившимися в интимной связи с Распутиным или обольщенными им»161.

Косвенным подтверждением сексуальной неполноценности Распутина служит то обстоятельство, что ни одна из окружавших его женщин не фигурировала в качестве более или менее постоянной любовницы. «Со всеми я одинаково ласков», – заявлял Распутин^162 и уточнял: «Только две женщины в мире украли мое сердце – это Вырубова и Сухомлинова»163. Известно, однако, что ни та ни другая любовницами Распутина не были.

У Распутина, правда, были две фактические жены: «покровская» (Прасковья^164) и «петербургская» (Дуня Бекешова). Но и с ними, судя по всему, полной сексуальной гармонии у Распутина не наблюдалось. «Может быть, я плохо справляюсь со своими супружескими обязанностями? Может быть, я – совсем не то, на что он рассчитывал, может быть, как-то не так отвечаю на его ласки? Я невежественна в такого рода делах и знаю только то, чему он меня научил, а вдруг он научил меня не всему, что должна знать хорошая жена?» – примерно так, если верить Дуняше, причитала ее покровская «напарница». Исполненный сочувственного понимания, этот пересказ позволяет предположить, что, скорее всего, Авдотья Бекешова в данном случае, невольно солидаризируясь с Прасковьей Распутиной, озвучивала собственные рефлексии по поводу отношений с Григорием как половым партнером.

«Не ради этого греха хожу я в баню»

Половая доктрина Распутина была призвана прикрыть «срам» его плотских вожделений и плотской немощи пышными ризами квазирелигиозной софистики.

Идейное оправдание Григорием собственной похоти представляло собой бесконечный набор максим, конструируемых в зависимости от ситуации и настроения. Их общим стержнем являлось признание сексуального («греховного», согласно официально-церковной терминологии) начала не только не противоречащим идее спасения, но прямо помогающим душе получить заветную путевку в рай.

«Одним только раскаяньем мы можем спастись. Нам, значит, надо согрешить, чтобы иметь повод покаяться»165.

«Вот первое спасение – если ради Бога кто живет, то хотя искусит его сатана, все-таки спасется, только бы не из корысти, а кто из корысти, тот Иуда брат будет»166.

«Это ничего, коли поблудить маленько, надо только, чтобы тебя грех не мучил, штоб ты о грехе не думал и от добрых дел не отвращался. Вот, понимаешь, как надо: согрешил и забыл…»167

«…От юности моей мнози борят мя страсти, так оно и есть, глыбоко купаться надо, чем глыбже нырнешь – тем к Богу ближе. А знаешь, для чего сердце-то человеческо есть? и где дух, понимешь? ты думаешь, он здеся? – он указал на сердце, – а он вовсе здеся. – Р[аспутин] быстро и незаметно поднял и опустил подол ее платья. – Понимаешь?»168

Плотной оберткой, придававшей этому пестрому эротософскому букету дополнительную цельность и прочность, служил «догмат» о святости «отца Григория», то есть его фактической безгрешности. Благодаря ей любой грех, совершенный им или с ним, – даже грех плотского соития – грехом не являлся, «т. к. душа у меня чиста и все, что во мне есть, чисто»169.

Закрепляя таким образом за собой право на сексуально расторможенное (формально «греховное», а в рамках распутинского учения фактически «безгрешное») поведение, Григорий утверждал его безусловную духовную ценность. Он учил, что ни один человек в мире не может спастись без помощи «старца». В особенности «старец» был необходим женщинам, как существам более слабым, нежели мужчины, ибо только он способен был исцелить их от блудных страстей.

Главным целительным инструментом «старца» и одновременно важнейшим атрибутом его святости являлось «бесстрастие»: «Мне прикоснуться к женщине али к чурбану все равно. Хочешь знать, – поучал он молодого в то время иеромонаха Илиодора, – как я этого достиг? Вот как! Я хотение направляю отсюда из чрева, в голову, в мозги; и тогда я неуязвим. И баба, прикоснувшись меня, освобождается от блудных страстей. Поэтому-то бабы и лезут ко мне: им хочется с мужиком побаловаться, но нельзя: они боятся лишиться девства или вообще греха, вот и обращаются ко мне с просьбой снять с них страсти, чтобы они были такие же бесстрастныя, как и я. Было раз так: ехал я из Питера сюда с Л., с Мерею, с Ленкой, с Б., с В. (соответственно с О. Лохтиной, М. Вишняковой, Е. Тимофеевой, Х. Берландской, А. Вырубовой. – А. К., Д. К.) и другими. Заехали в Верхотурье, в монастырь. <…> Легли все на полу. Сестры попросили меня раздеться, чтобы они могли прикоснуться к моему голому телу и освятиться, сделаться чистыми… Что ж с бабами-дурами спорить, что ли, будешь? Этак они сами тебя разденут. Разделся. А они легли около меня, кто как мог: Ленка обхватила своими голыми ногами мою левую ногу, Л. – правую, В. прижалась к боку, Меря – к другому и так далее… Привез я их сюда (в Покровское. – А. К., Д. К.). Повел всех в баню. Сам разделся; приказал им раздеться. И начал говорить им, что я бесстрастен; они поклонились мне в ноги и поцеловали мое тело. А ночью Меря дралась с Л. из-за того, кому из них ложиться около меня на ковре в зале по правый бок, а кому по левый… и начали таскать друг друга за косы»170.

Тезис о фундаментальном «бесстрастии» «старца», как нетрудно заметить, находился в видимом противоречии с признанием за ним права на телесное совокупление с женщинами. Данная «логическая шероховатость» разрешалась за счет объявления плотского соития чем-то вроде «побочного продукта», производящегося время от времени по независящим от «старца» причинам и не имеющего к его глубинной, духовной сути никакого отношения: «И никогда я об этом не думаю. Пришло – закружило… прошло – стошнило… Придет, закружит и отпустит, и нет в этом для меня ни греха, ни радости. Ибо сие не от меня исходит, и не волен я против этого бороться»171.

Демонстративное отношение к греху плотского соития как к чему-то пришедшему извне, случайному, незначительному и, по сути, нежеланному, одним словом, «параллельному», не только давало «безгрешному» Распутину дополнительное право уходить от моральной ответственности за совершение греховных с религиозной точки зрения действий, но также позволяло открыто и «спокойно» признаваться в собственном половом слабосилии. Это было чрезвычайно важно с точки зрения психологической гиперкомпенсации. «Не ради этого „греха“, который со мной случается редко (курсив наш. – А. К., Д. К.), я хожу в баню»172 с женщинами, а для их исцеления: для проповедования идеи «бесстрастия», для «снятия страстей», изгнания «блудного беса», унижения гордыни и очищения от скверны.

В развитие идеи «исцеления бесстрастием» Распутиным была выдвинута своего рода «концепция сексуальной гомеопатии», то есть лечения малыми дозами «лекарства», по механизмам действия совпадающего с недугом и опасного для человека в больших дозах. Григорий считал, что должен целовать женщин до тех пор, пока его поцелуи «не сделаются противными»173 и пока «большой блуд», таким образом, не окажется изгнанным посредством «малого блуда».

Реализация «греховных» по своей сути действий под маркой борьбы с «плотским грехом», с точки зрения Д. Д. Исаева, оказывалась очень удобной, поскольку представляла Распутина в «нравственно благопристойном» свете и позволяла беспрепятственно привлекать новых поклонниц: «Подобная, как сейчас бы сказали, психотерапевтическая постановка вопроса часто действительно способствовала снятию тех психологических, невротических блоков, которые мешали женщинам достичь оргастической разрядки. Поэтому неудивительно, что с точки зрения традиционных подходов, ориентированных на мужское представление о сексе, Распутин воспринимался как „половой гигант“… И одновременно может считаться чуть ли не импотентом, так как практически не мог совершать половые акты… При этом зачастую поклонницы и пациентки оказывались „без ума“ от своего кумира, который… весьма оригинальным способом… укрощал плоть (а фактически доводил до максимального уровня возбуждения, а иногда и разрядки), при этом формально не принуждая их к нарушению верности. Подобная тактика вполне могла бы сойти за вариант терапии сексуальных расстройств у женщин („секс-терапия“). И многие были ему не просто благодарны, а боготворили, так как впервые получили возможность по-настоящему наслаждаться этой стороной человеческой жизни»174.

Правда, как подмечает Илиодор, «исцелять» Распутин стремился молодых и хорошеньких, «но так как старые – и гораздо усерднее молодых! – лезли освятиться поцелуями „старца“, то он их бесцеремонно отталкивал»175. Илиодору жаль было бедных старушек, однако, по-монашески наивно рассуждал он в тот момент, «ведь у старых и блудных страстей нет, – правильно Григорий поступает»176.

Наряду с сексуально привлекательными женщинами, Распутин охотно «исцелял» и мужчин, к которым также порой испытывал явный сексуальный интерес.

Еще в молодые годы, во время одного из странствий, Григорий оказался объектом гомосексуальной агрессии. Приключилось это в Верхотуринском монастыре, где несколько ночей подряд его домогались и в итоге чуть было не изнасиловали отцы Сергей и Иосиф. «Я не собираюсь участвовать в ваших блудодействах!»177 – воскликнул, по собственным словам, Григорий и бросился наутек.

В дальнейшем, однако, поведение Распутина довольно четко высветило его бисексуальную природу: «Не только баб я лечу, но и мужиков. Ты знаешь еп. Иннокентия… Так вот, он мой большой друг. Страдает он, бедняга, очень от блудных мыслей. Как увидит бабу, то готов, по его словам, прыгнуть на нее, как жеребец на кобылу. Я его лечил. Как только заявлюсь к нему, то он меня кладет с собой в постель под одно одеяло и говорит: „Лежи, лежи, Григорий, со мной; как ты со мною, так у меня нет плотских помышлений“178. Примечательно, что рассказ свой Распутин ведет не где-нибудь, а в бане, в которой находятся двое – он сам и красивый молодой монах Илиодор. Распутин явно ждет реакции. Но Илиодор – огромный детина «с пудовыми кулаками»179 – застенчиво молчит…

Активно стремясь к знакомству с известным великосветским гомосексуалом – князем М. М. Андронниковым – и наконец впервые оказавшись у него в гостях, Распутин тут же поинтересовался: «Ну, я к тебе… Где твоя молельня?.. Мне говорили, что у тебя есть молельня»180. Необходимо пояснить, что поблизости от домашнего иконостаса на огромной кровати князь Андронников любил прелюбодействовать с молодыми людьми. Поглазеть на эту «голубую молельню» и рвался сексуально растревоженный «старец».

В 1912 году М. В. Родзянко, представляя императору фотографии, компрометирующие Распутина, пытался недвусмысленно намекнуть: «Вот Распутин, окруженный молодыми девушками, а вот и мальчики, он среди них»181.

Характерно, что, отзываясь о женщинах в целом уничижительно и выставляя напоказ свою «бесстрастность» по отношению к ним, Распутин, повествуя о своих парасексуальных контактах с мужчинами, не употребил ни единого грубого или пренебрежительного слова, ни разу не упомянул о чувстве неприятия или тем паче отвращения. Весьма показательно и то, что единственным человеком, по-настоящему «укравшим сердце» Распутина, был мужчина – Феликс Юсупов.

«Его глаза мигали очень редко»

Картина личности Григория Распутина будет явно неполной, если мы оставим в стороне его внешность. Полицейские бумаги воссоздают облик Распутина следующим образом: «Телосложения – обыкновенного, цвет волос – светлый шатен, лицо – продолговатое, нос – умеренный, борода – кружком, темно-русая, тип – русский»182. Помимо этого скупого описания, сохранилось значительное число фотографий и портретов, однако и они совершенно недостаточны, поскольку внешность актера раскрывается в процессе игры и отнюдь не сводится к набору статичных поз: фас, профиль, полуоборот и т. д.

Если судить о Распутине только по сохранившимся изображениям, то довольно трудно понять, как мог этот не слишком привлекательный и не особо яркий человек производить на разных людей не просто разное, но диаметрально противоположное впечатление. Так, одни пишут о «зловонном»183 дыхании старца и каких-то «черных корешках»184 вместо зубов, другие – о «дыхании совершенно свежем» и «безукоризненных», «хлебных», «крепких, точно звериных, зубах»185.

Губы Распутина в описании одних – «бледные и узкие»186, по словам других – «полные чувственные»187.

По воспоминаниям одних, «от всей фигуры «старца» несло неопределенным нехорошим духом»188, по свидетельству других, Распутин «был необыкновенно чистоплотен – часто менял белье, ходил в баню, причем от него никогда не было неприятного запаха»189.

Распутин был выше среднего роста, худощавый, жилистый, широкоплечий, за счет чего производил впечатление коренастого. Движения его отличались нервностью, порывистостью, поспешностью. Во время разговора он чрезмерно жестикулировал, а если был возбужден, то «перебирал ногами, как молодой застоявшийся лошак»190.

За столом «вел себя малокультурно», «пользовался только в редких случаях ножом и вилкой и предпочитал брать кушанья с тарелок своими костлявыми и сухими пальцами. Большие куски он разрывал, как зверь»191. Любил, «съехав вниз на своем стуле, класть локти на живот своей соседки, иногда придавливая его и поскрипывая зубами», и, чавкая, ронять «перлы своих духовных наставлений»192.

Жирные волосы, изредка «гладко причесанные»193, чаще «взъерошенные» и «спутанные»194, небрежно разделялись на пробор посредине. По цвету были темные, «темно-русые»195, «темнее мочального»196, «каштановые»197.

«На большой его голове… выше лба виднелась небольшая плешь», которая «образовалась от удара, когда его били»198. Матрена Распутина предлагает версию, что видимый на фотографии рубец на лбу – след от удара топором, который Распутин получил от односельчанина, защищая честь своей дочери.

«Он всегда носил при себе гребенку, которой расчесывал свои длинные, блестящие и всегда умасленные волосы. Борода же его была почти всегда в беспорядке. Распутин только изредка расчесывал ее щеткой»199, в результате чего она казалась «клочком свалявшейся овчины, приклеенным к лицу»200.

У него был высокий лоб, густо нависшие брови, «широкий, порченный оспой», выдающийся вперед длинный нос и мускулистый рот на несколько удлиненном изможденном лице с «крупными некрасивыми чертами»201.

В общем, лицо было «самое обычное, мужицкое»202. Но глаза…

Глаза были «ярко-синими, глубоко посаженными… в Покровском вся порода такая была – светлоглазые, даже и брюнеты»203.

«…Большие светлые глаза, голубые, цвета льняного поля в цвету, как северное небо. Глаза женщины. Глаза грешные. Глаза Saint Jean Baptiste’а^204 Леонардо да Винчи»205.

«Мое внимание, – рассказывал В. Д. Бонч-Бруевич, – прежде всего, обратили его глаза: смотря сосредоточенно и прямо, глаза все время играли каким-то фосфорическим светом. Он все время точно нащупывал глазами слушателей»206; «…не отрывая своих изумительных глаз, он все время как бы гладил и ощупывал того, с кем говорил»207.

«Меня все больше и больше поражали его глаза… Особенность же его глаз заключалась в том, что они были малы, бесцветны, слишком близко сидели один от другого в больших и чрезвычайно глубоких впадинах, так что издали самих глаз даже и не было заметно, – они как-то терялись в глубине орбит. Благодаря этому иногда даже трудно было заметить, открыты у него глаза или нет, и только чувство, что будто иглы пронизывают вас насквозь, говорило о том, что Распутин на вас смотрит, за вами следит»208.

Люди, видевшие Распутина, писали, что его глаза – «глубоко сидящие»209, «слишком близкие один к другому, почти к переносице»210, «выгоревшие»211, «маленькие»212, «с орбитами, окруженными коричневыми пятнами»213, некрасивые^214, но отличающиеся странной притягательностью^215, «почти гипнотизирующей силы»216.

«Особенно красивы и выразительны его глаза – чистые, голубые. Он знает их силу. В глазах этих разгорается и потухает пламя. Женщин они околдовывают»217. «Его глаза [мигали] очень редко, и этот неподвижный магнетический взгляд смущал самого неробкого человека»218. «Именно это упорное смотрение, – свидетельствовал В. Д. Бонч-Бруевич, – производило особенное впечатление на присутствующих, особенно на женщин, которые ужасно смущались этого взгляда, беспокоились и потом сами робко взглядывали на Распутина и иногда точно тянулись к нему еще поговорить, еще услышать, что он скажет»219. «Не могу, не могу вынести этих глаз, они все видят. Не могу!»220 – билась в истерическом припадке только что познакомившаяся с Распутиным женщина.

«Долго выдержать его взгляд невозможно. Что-то тяжелое в нем есть, как будто материальное давление вы чувствуете, хотя глаза его часто светятся добротой, всегда с долей лукавства, и в них много мягкости. Но какими жестокими они могут быть иногда и как страшны в гневе»221.

«Взгляд его, – отмечал Ф. Юсупов, – был острый, тяжелый и проницательный. В нем действительно чувствовалась скрытая нечеловеческая сила»222.

В то же время сохранились прямо противоположные по смыслу описания распутинского взгляда. Так, если верить свидетельству И. Ф. Манасевича-Мануйлова, Распутин «смотрит как-то вбок, не переносит пристального взгляда»223. «Я тщательно искал того особого загадочного блеска, который многие приписывали его глазам; ничего не нашел, – вспоминал другой газетный автор, Л. Львов. – В глазах светилась хитрость да сметливость крепкого мужичка, отлично ориентировавшегося в своем положении, отлично раскусившего любопытство „бар“ к простоте»224. «Отталкивающее впечатление произвели на меня его плутовские глаза, все время бегавшие и не смотревшие прямо в лицо»225, – отметил в мемуарах и бывший дворцовый комендант В. Н. Воейков.

Кожа лица Распутина – темная, морщинистая, с крупными складками, какие «мы видим на всех пожилых крестьянских лицах»226.

Голос – высокий, но глухой. Речь протяжная, певучая – «не то монастырского служки, не то начетчика-сектанта»227. Говорил, налегая на «о»228 и «склоняя голову несколько набок, как это делают священники во время исповеди»229.

Руки длинные, узловатые, «со вздувшимися жилами»230, «указательный палец длинный, почти до неприличия»231. «У него грязные руки, ногти с трауром»232; «во время еды остатки пищи очень часто застревали в его бороде», хотя, впрочем, «он был довольно чистоплотным и часто купался»233.

«Интересно было наблюдать, – пишет Матрена Распутина, – как он (Распутин. – А. К., Д. К.) подходил к зеркалу, думая, что его не видят. Сначала как будто с опаской (что-то ему покажут?), потом с недовольством (зачем показывают такое?), потом с умиротворением (что есть, то есть)»234. Какая сложная гамма чувств, явно несвойственная обычному крестьянину: тут и желание выглядеть привлекательным для окружающих (отсюда и опасение, достаточно ли я привлекателен сегодня), и кокетливое недовольство своей внешностью (так характерное для истероидного характера), и одновременно самолюбование («а все-таки я не так уж и плох!»).

Взгляд на себя со стороны вообще был свойствен Григорию Ефимовичу, который даже во время телефонного разговора «картинно подбоченивался и опирался ногой на маленький табурет, специально поставленный возле. Именно такой ему, наверное, представлялась поза триумфатора»235.

Уделял немалое внимание он и своей одежде.

Приехавший в 1904 году в Петербург Распутин «был одет в простой, дешевый, серого цвета пиджак, засаленные и оттянувшиеся полы которого висели спереди, как две старые кожаные рукавицы; карманы были вздуты, как у нищего, кидающего туда всякое съедобное подаяние; брюки такого же достоинства, как и пиджак, поражали своею широкою отвислостью над грубыми халявами мужицких сапог, усердно смазанных дегтем; особенно безобразно, как старый истрепанный гамак, мотался зад брюк»236.

Спустя четыре года на Григории уже была хорошая черная суконная русская поддевка и прекрасные лакированные сапоги бутылками. А еще через два года Распутин был одет роскошно: на нем была малинового атласа русская сорочка; подпоясан он был поясом с большими шелковыми кистями; брюки из дорогого черного сукна сидели на ногах в обтяжку, как у военных; дорогие лакированные сапоги бросались в глаза своим блеском и чистотою.

В 1915–1917 годах Распутин бывал одет в лиловую шелковую рубашку с малиновым поясом, английские полосатые брюки и клетчатые туфли с отворотами.

В целом облик Распутина вызывал чувство настороженности, раздражения и внутреннего беспокойства: «Вся „простота“, все, начиная от щегольского, но все же „мужицкого“ костюма до напомаженных волос и грязных ногтей носило характер нарочитый»237; «типичный сибирский варнак, бродяга… По внешности ему недоставало только арестантского армяка и бубнового туза на спине»238; «самый форменный, грязный, корявый русский мужик»239; «полуграмотный мужик, разваливающийся на мягких креслах, говорящий с апломбом первые попавшиеся слова, какие взбредут ему в голову»240, у которого «за этой внешней оболочкой сидит кто-то лукавый, хитрый, скользкий, тайный, знающий это свое страшное»241.

* * *

Распутин не был ни святым, ни чертом.

Распутин был таким, каким его хотели видеть окружающие, которых он, в свою очередь, стремился психологически захватить. Поскольку же у окружающих, в том числе самых высокопоставленных особ, в ту смутную эпоху не было твердой определенности в том, чего им больше хочется – пугающе неведомой «конституции» или проверенной веками «севрюжины с хреном», – Распутину приходилось быть и святым, и чертом одновременно.

Часть 2

Карьера и смерть

«И грустно было. И стал я попивать»

В детстве Гриша Распутин был ребенком предельно замкнутым, отрешенным, всецело погруженным в мир своих духовных переживаний. У него не было друзей, поскольку он сторонился сверстников, не зная, как «подойти к ребятам… как вести себя, что сказать, как им понравиться»1.

В четырнадцать лет Григория «захватило Святое Писание». Слова о том, что «царство Божие внутри нас», так поразили подростка, что «он бросился в лес, опасаясь, как бы окружающие не увидели, что с ним происходит нечто невообразимое». «Когда он возвращался домой из леса, его не оставляло чувство светлой печали, но не тягостной тоски». «Он совершенно ушел в себя. Все валилось у него из рук», за что от своего отца, не видевшего в сыне крестьянского рвения к работе и считавшего его лодырем, Григорий получал «частенько тычки и подзатыльники». «И потянулась за отцом (то есть за Григорием. – А. К., Д. К.) слава бездельника, ледащего человека»2.

К этому же возрасту Григорий физически выровнялся и не выглядел уже хилым и слабым, однако драться не хотел. Сверстники дразнили его «слабаком», пока однажды он не дал сдачи обидчику, заодно справившись и с навалившимися на него другими ребятами. И хотя в последующем Григорий раскаивался, что полез в драку, «молился, ища успокоения», но с тех пор стал более контактным с окружающими: по поручению отца весьма успешно продавал в Тюмени рожь.

Переходный возраст внес в поведение Григория качественные и довольно резкие изменения, притом что его базовые личностные характеристики, включая неспособность к труду и нормальной социальной адаптации, сохранились в неизменности.

К шестнадцати годам у Распутина окончательно оформился психопатический тип характера. Именно с этого периода привыкший дотоле чуть что «забиваться в угол» Григорий стал поочередно примерять на себя все более замысловатые и броские костюмы социального эксцентрика: деревенский пьяница-дебошир, просветленный странник-богомолец, божий человек при императорской фамилии, наконец, всесильный и полубезумный временщик…

Превращение Григория Распутина из трудного подростка в клинического психопата произошло вскоре после его первого сексуального опыта, полученного в Тюмени в возрасте шестнадцати лет.

Существует достаточно экзотическая версия, берущая за основу изложенное в английском издании «Воспоминаний» (1977) Матрены явно сказочное повествование бывшей распутинской домработницы Дуняши Бекешовой. Согласно ее рассказу, в мир секса Распутина ввела Ирина Даниловна Кубасова, молодая и красивая жена престарелого генерала русской армии. Чтобы соблазнить шестнадцатилетнего Григория, она якобы призвала на помощь шестерых своих служанок (одной из них, естественно, была сама Дуняша), которые сумели завлечь его в хозяйскую спальню, окатить ведром холодной воды, сбить с ног, после чего «набросились на него, как стая волчиц на ягненка, дразня и мучая, похотливо играя с его напряженным членом… Более опытный мужчина нашел бы для себя даже кое-что приятное в беззаботной сексуальной возне с целым выводком разгоряченных девушек, но Гриша не получал никакого удовольствия. Им восхищались, а он страдал от крушения романтической мечты и от неудовлетворенного желания». А девушки, «закончив с ним возиться, вытащили его бессознательное неодетое тело и бросили на землю… Там он и пролежал неизвестно сколько времени»3.

Несмотря на очевидную фантастичность Дуняшиного рассказа, остается фактом, что в Тюмени Григорий действительно пережил какой-то стресс, так как возвратился оттуда «сам не свой». «Хоть не ограбили и не прибили – и то ладно», – рассудила мать. «Но разговорить его было невозможно»4.

Именно после этого Распутина вроде бы стали преследовать ночные кошмары, в которых женщины являлись ему в виде разъяренных волчиц, подстрекаемых Кубасовой и готовых вцепиться в его плоть. Днем же Распутин стал обращать чрезмерное – гиперкомпенсаторное – внимание на местных деревенских девушек, вести себя забубенно-бесшабашно, пить и дерзко хулиганить вместе с несколькими дружками. Гришка-дурак, Вытул, Гришка-вор – так звали его односельчане за глаза. «Сено украсть, чужие дрова увезти – было его дело. Шибко дебоширил и кутил… Сколько раз бивали его; выталкивали в шею, как надоедливого пьянчугу, ругавшегося отборными словами»5. Одним словом, вместо верного помощника отцу в хозяйстве из «благочестивого отрока» вырос самый настоящий «блудодей… и хулиган»6.

«Попивал в молодости мой Григорий и озорничал, – жаловался впоследствии Ефимий Яковлевич, – уж одно горе с ним было! Неугомонный да буян был. Как выпьет, так и этот ему не мил, и другой не хорош, да и работу забывал, и такое сделает, что сказать стыдно»7.

«Неудовлетворен я был… На многое ответа не находил… И грустно было… И стал я попивать»8, – меланхолически признается сам Григорий.

От буйных наклонностей Распутина не смогло отвратить даже посетившее его во время тяжелой пахоты кратковременное видение Казанской Божией Матери^9.

В этот же период Григорий на гулянках встретил свою суженую и через три месяца «жениховства», восемнадцати лет от роду, 2 января 1887 года вступил в брак с Прасковьей (Параскевой) Федоровной Дубровиной, двадцатиоднолетней светловолосой и черноглазой, несколько болезненной девушкой из соседней деревни Дубровиной (так в метрике) Сазоновской волости. В 1889 году от этого брака родился сын Михаил. Однако остепеняться Григорий и не думал. «В пьяном виде, бахвалясь, он запрягал лошадей и катался по двору, любил подраться, ругался скверными словами не только с посторонними, но и с родителями».

Имеется сомнительная информация о конокрадских наклонностях Гришки-дурака. «Лошадей этих в ночь кражи караулил я сам лично, – показывал крестьянин Е. А. Картавцев, – и видел, что к ним подъезжал Гришка со своими товарищами». Однако на крестьянском сходе улики были найдены лишь против распутинских компаньонов, которых и выслали в Восточную Сибирь. Сам же Григорий сумел оправдаться.

Оставшись без товарищей, Григорий пытался было по инерции продолжать безобразничать, пока вскоре не был пойман тем же Е. А. Картавцевым на краже остожья. Картавцев, по собственному признанию, ударил «его колом настолько сильно, что у него из носа и рта ручьем потекла кровь, и он, потеряв сознание, упал на землю. Сначала я подумал, что его совсем убил, а когда он стал шевелиться, то я его… повел в волостное правление»10.

На дворе стоял 1892 год. Распутину исполнилось двадцать три года.

«Иди, странствуй и спасай людей»

«Так дальше жить нельзя», – не столько осознал, сколько нутром почувствовал Распутин – и вмиг преобразился. Но поскольку быть «таким, как все», да еще вдобавок ежедневно крестьянствовать, Григорий не желал, да, в сущности, и не мог, – он пошел другим путем.

В том же 1892 году Распутин отправился в Верхотуринский монастырь Екатеринбургской губернии. Своей дочери Матрене Распутин позднее поведал, что ему начали сниться странные сны. «То ли сны, то ли видения – Казанская Божья Матерь. Образы мелькали слишком быстро, и отец не мог понять их смысла и значения»11. Об этих снах Григорий рассказал студенту-богослову Милетию Заборовскому, которого как-то подвозил на телеге и который посоветовал ему идти в монастырь в Верхотурье.

Вскоре после этого Григорий оставил семью и двинулся в путь. Односельчане сочли, что он просто хочет укрыться от следствия по делу о краже жердей. Е. А. Картавцев, со своей стороны, был убежден в том, что решающее влияние на Распутина оказал удар колом по голове.

«Когда мне было двадцать лет, – вспоминал Григорий спустя два десятилетия, – у меня разные такие мысли лезли, да в это время очень грудь болела… Я пошел к святым мощам в Верхотурье… Крепко там молился… Легко стало…»12

Во время этого странствования страстно жаждущий религиозного откровения Распутин, по-видимому, пережил особое психическое состояние. «Три дня и три ночи в посту и молитве провел. В лесу. Подале от жилья. И молил в слезах Господа: „Уподоби, Господи, Вознесение Твое узреть с чистым сердцем“. Стою я это… Молюсь, простер руки ввысь. Молюсь… слезы лицо моют… И вдруг… восчувствовал, будто над землей поднимаюсь, легкий такой стал, как пушинка. Ветерок тихий волосья мне треплет… и така сладость… тако сияние, что глаза слезой заливает… И ничего-то я не понимаю, только шепчу: „Спаси и помилуй“. Где я был, долго ли, не знаю. Только в полдень очутился на другом берегу реки. А реку ту не переплыть, не могу. И лежал-то я на высоком суку, меж двух ветвей: как не свалился, как не расшиб голову – не понимаю… Лежу это я, а солнышко в глаза огнем палит, а в руке крест у меня; крест небольшой, деревянный, будто только что из свежей бересты сделан. Поглядел вниз и думаю: „О Господи, как на землю спущусь?“ Прижал крест к устам и легко, как птица, на землю спустился… Что сие было?»13

Из Верхотурья Распутин вернулся месяца через три, по воспоминаниям односельчанина Подшивалова, «без шапки, с распушенными волосами и доро́гой все время что-то пел и размахивал руками»14, так что сразу привлек к себе внимание всего села. Возвратился он совершенно иным человеком: не пьющим, не курящим, не употребляющим мяса, сторонящимся людей, усердно молящимся и овладевающим церковнославянской грамотой. «На меня в то время, – рассказывает крестьянин Распопов, – Распутин произвел впечатление человека ненормального: стоя в церкви, он дико осматривался по сторонам, очень часто начинал петь неистовым голосом»15. Перемена с ним произошла внезапно. Он вдруг резко изменил свое поведение. Сделался набожным, кротким, перестал пить, курить, начал бродить по монастырям и святым местам, стал водиться «с юродивыми, блаженненькими, всякими божьими людьми, слушает их беседы, вникает во вкус духовных подвигов»16.

Через месяц Григорий отправился в новое паломничество. Судя по всему, он с самого начала воспринимал себя не как простого богомольца-странника, но как грядущего старца – православного подвижника, опытом своей жизни постигшего бесценные христианские добродетели и имеющего в силу этого, несмотря на отсутствие духовного сана, моральное право выступать в роли духовного наставника верующих. Как пишет Р. Мэсси, «русская история помнит целые армии нищих странников, шедших по равнинам от деревни к деревне, от монастыря к монастырю, живя на подаяние крестьян и монахов. Многие юродивые шли босиком или увешивали себя цепями и веригами. Одни проповедовали, другие исцеляли. Если Православная церковь находила в их проповедях ересь, их сажали в тюрьму, но их бедность и самопожертвование часто делали их в устах молвы более благочестивыми, чем местных священников»17.

Однако, для того чтобы стать настоящим старцем, была необходима полноценная духовная стажировка. С этой целью Распутин отправился к старцу Макарию, живущему в лесу неподалеку от Верхотуринского монастыря. «Сам старец… в молодости был мотом, спустил отцовское наследство. А в один прекрасный день проснулся, преисполненный отвращения к земным радостям»18. Григорий пришел к Макарию и долго истязал себя под руководством опытного отшельника: «не переменял белья по полугоду», не мылся, молился что есть мочи, носил тяжелые вериги. В конце концов Макарий осенил Распутина крестным знамением и отправил с Богом в Палестину.

Вернувшись из своего первого путешествия в Святую землю, Григорий стал еще богомольнее и – с точки зрения односельчан – страннее. На глазах у всего народа бился в церкви лбом об пол до крови. В своем дворе вырыл яму, которую нарек молельней и в которой, подражая Господу, избравшему не «царские чертоги», а «ясли убогие», молился в промежутках между обеднями и заутренями.

Через некоторое время, как и положено, во сне Распутину явился св. Симеон Верхотурский и дал духовное поручение: «Иди, странствуй и спасай людей». Вскоре после этого, находясь в пути, в одном из домов Распутин повстречал чудотворную икону Абалакской Божией Матери, которую монахи носили по селениям. Ночью он проснулся и увидел, что икона плачет живыми слезами, причитая: «Григорий! Я плачу о грехах людских; иди, странствуй, очищай людей от грехов их и снимай с них страсти»19.

Два жизненных удара (смерть от скарлатины сына Михаила 16 мая 1893 года и от дизентерии – сына Георгия, родившегося 25 мая 1894 года и 13 сентября того же года умершего) произвели сильное впечатление на Распутина. Он воспринял эти трагедии «как знак, которого так долго ждал», хотя и «не мог предположить, что этот знак будет таким страшным»20, и с еще большим рвением и настойчивостью продолжил работу по духовному самосовершенствованию.

Каждый год, вплоть до 1904 года, по окончании страды Распутин брал посох и отправлялся странничать, возвращаясь в Покровское лишь к следующему лету. Однажды не являлся домой два года подряд (скорее всего, в 1900–1902 годах). За десятилетие исходил всю Россию. Был в Киеве, Троице-Сергиеве, на Соловках, Валааме, в Сарове, Почаеве, Оптиной пустыни, Нишове, Святых Горах.

Иногда из паломничества Григорий возвращался с двумя-тремя странницами. Постепенно вокруг него сложился кружок почитателей, с которыми Григорий совместно молился, водружал на деревьях кресты во славу Божию, предпринимал иные богоугодные инициативы. Среди адептов Распутина были и мужчины: Илья Арапов, крестник Распутина Николай со своим двоюродным братом Распоповым.

На годы странствий пришлось рождение у Григория Распутина сына Дмитрия (25 октября 1895 года) и двух дочерей – Матрены (26 марта 1898 года) и Варвары (28 ноября 1900 года).

Односельчане над Григорием в основном посмеивались и между собой иронически называли его Гришкой-святым. Сам Григорий, правда, излагает несколько иную версию: «…стал мне народ в ноги кланяться. Христовым сыном величать. И пошла обо мне слава большая. <…> И имя Григория разнеслось повсюду: куда дует ветер, куда залетает птица, куда несется волна – туда неслась сказка про нового пророка Григория. И отовсюду шли ко мне и несли, как пчелы в улей, свои подаяния – бери и дай свою молитву. И ничего я не брал от людей. Ничего не просил. Ибо чист был в то время душой»21.

Начало восхождения

Как рассказывает Григорий Распутин в своем «Дневнике», в 1902 году, находясь в Афоне во время одного из своих странствований, он привлек внимание какого-то священнослужителя, произнесшего слова, которые сыграли в дальнейшей судьбе «старца» решающую роль: «Вижу, сила большая в тебе. <…> Теперь ты мне ближе брата, точно мною рожден. Скажу тебе, что поведу тебя к архимандриту Феофану^22 – святой он старец. Духовник царицын – титулярный. С тем – ты в его душу войдешь, как в мою вошел, что судьба твоя великая, дорога перед тобой – широкая. Понравишься ему – перед тобой – великий путь. А уж он об тебе – наслышан»23.

Илиодор подтверждает: первые слухи о том, что «в Сибири, в Томской и Тобольской губернии, объявился великий пророк, прозорливый муж, чудотворец и подвижник, по имени Григорий», пошли по Петербургской духовной академии в ноябре-декабре 1902 года. «В религиозных кружках студенческой молодежи, группировавшихся вокруг истинного аскета, тогдашнего инспектора академии – архимандрита Феофана, рассуждения о новоявленном пророке велись на разные лады»24.

Решающий рывок на пути в Петербург Распутину помог сделать бывший начальник Корейской духовной миссии, викарий Казанской епархии Хрисанф Щетковский, с которым Григория свела миллионерша Башмакова (из села Реполова, на реке Иртыше, Тобольского уезда), познакомившаяся со «старцем» в 1903 году на богомолье в Абалакском монастыре, где Распутин сумел успешно утешить недавно овдовевшую купчиху. В итоге она решила составить протекцию «старцу» и повезла его сперва в Казань, к Хрисанфу, затем в Киев, Москву и, наконец, в Петербург. Здесь Башмакова представила его своему знакомому – популярному и авторитетному православному деятелю Иоанну Кронштадтскому. «Этот – настоящий, не верхотурский», – отзывался Распутин об Иоанне^25, на которого, как говорят, сумел произвести «большое впечатление»26.

Илиодор, правда, пишет о том, что прибывшего в Петербург в дни Великого поста 1903 года (Материалы Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, впрочем, датируют это событие поздней осенью 1904 года) «великого старца Григория» сопровождал лично Хрисанф Щетковский. Однако более вероятной представляется версия, согласно которой Распутин приехал в столицу Российской империи с рекомендательным письмом, составленным Хрисанфом Щетковским на имя ректора Петербургской духовной академии Сергия Страгородского.

Свой первый визит к отцу Сергию «опытный странник» Григорий вспоминает так: «Выхожу из Александро-Невской лавры, спрашиваю некоего епископа духовной академии Сергия. Полиция подошла, „какой ты есть епископу друг, ты хулиган, приятель“. По милости Божией пробежал задними воротами, разыскал швейцара с помощью привратников. Швейцар оказал мне милость, дав в шею; я стал перед ним на колени, он что-то особенное понял во мне и доложил епископу; епископ призвал меня, увидел, и вот мы стали беседовать тогда…»27

Добившись расположения со стороны епископа Сергия, Распутин тогда же, вероятно, познакомился с инспектором академии и императорским духовником архимандритом Феофаном, вскоре ставшим епископом и сменившим Сергия на посту ректора академии. В. Н. Коковцов рассказывает о встрече Распутина и Феофана так: «Этот человек пришел к епископу Феофану после долгих месяцев скитания по разным отдаленным монастырям и собираясь направиться, по его словам, к святым местам. Он рассказал епископу свою прошлую жизнь, полную самых предосудительных поступков, покаялся во всем и просил наставить его на новый путь… И по мере того, что он стал открывать ему свою душу, Распутин все больше и больше заинтересовывал Преосвященного своим религиозным настроением, переходившим временами в какой-то экстаз, и в эти минуты он доходил, по словам епископа, до такого глубокого молитвенного настроения, которое епископ встречал только в редких случаях среди наиболее выдающихся представителей нашего монашества»28. Как говорил позднее Феофан, «в беседах Распутин обнаруживал тогда не книжную начитанность, а добытое опытом понимание тонких духовных переживаний. И проницательность, доходившую до прозрения…»29 Григорий повествует об этой исторической аудиенции так: «Повели это меня к отцу Феофану. Подошел я к нему под благословение. Впилися в глаза мы: я – в него, он – в меня… И так то у меня на душе легко стало. Будто не я к нему за ключами, а он ко мне. „Гляди, – думаю, – меня не переглядишь… Моим будешь! Будешь, будешь!“ И стал он моим»30.

Феофан вскоре свел Распутина со студентом Петербургской духовной академии донским уроженцем Илиодором (Сергеем Труфановым) и саратовским епископом Гермогеном. Так возникла своего рода группа духовной поддержки «старца Григория», состоявшая из влиятельных консервативно настроенных церковников, входивших в черносотенный Союз русского народа.

О глубине впечатления, произведенного Распутиным на царского духовника, свидетельствует, в частности, то, что вскоре «старец» стал жить в квартире у Феофана. (Оттуда вскоре Григорий переселился в апартаменты инженера и действительного тайного советника В. Лохтина, жена которого, Ольга Лохтина, с ноября 1905 года стала поклонницей «старца». Затем какое-то время Распутин прожил в доме журналиста Георгия (Григория) Петровича Сазонова на Кирочной, 12, после чего переехал на Литейный пр., 37. В 1912–1913 годах Распутин проживал в доме 70 по Николаевской улице и лишь с конца 1913 года въехал в отдельную квартиру – вначале на Английском проспекте (дом 3, квартира 10), а с 1 мая 1914 года – на Гороховой (дом 64, квартира 20).)

Распутин был интересен князьям церкви по вполне объяснимым причинам. Дело в том, что именно в 1904–1905 годах, наряду с общеполитическим, имел место мощный кризис Русской православной церкви. Церковные иерархи – как сторонники, так и противники серьезных реформ – судорожно искали пути сближения с паствой. В то же время сильное давление, которое оказывала на царя оппозиционно-революционная стихия, вынуждало консервативно настроенных церковников думать о способах контрвоздействия на волю и помыслы императорской четы.

По свидетельству М. В. Родзянко, «состоялось тайное соглашение высокопоставленных церковников в том смысле, что на болезненно настроенную душу молодой императрицы должна разумно влиять Православная церковь… Богобоязненный старец, каким он (Феофан. – А. К., Д. К.) представлял себе Распутина, именно этой ясной простотой вернее ответит на запросы государыни»31, а тем самым будет проложен надежный путь и к сердцу государя. Матрена Распутина также пишет, что Феофан, Гермоген и Илиодор хотели использовать Распутина при дворе в интересах Союза русского народа.

Духовных покровителей Григория, судя по всему, не особо смутило то обстоятельство, что еще в начале 1904 года приехавший в Петербург волынский епископ Антоний, находясь в Александро-Невской лавре, высказался по поводу Григория Распутина вполне определенно: «Не верьте ему, он – обманщик; он в Казани на бабе ездил; такой человек не может быть праведником»32.

«Ну что? Где ёкнуло? Здеся али туто?»

Черносотенные церковники во главе с Феофаном ввели Распутина в аристократические салоны Петербурга как раз в тот момент, когда там резко усилился интерес к религиозной мистике.

Эпоха безвременья, в которую появился «старец», исключительно ему благоприятствовала. Неудачная Русско-японская война (1904–1905), затем революция (1905–1907), полная кровавых эксцессов и повсеместного произвола, – все это породило глобальное разочарование значительной части общества в рациональных (либеральных и социополитических) проектах и усилило тягу к постижению религиозно-чувственной стороны бытия.

Это было как раз время так называемого «неохристианства», «стремившегося соединить „дух и плоть“, „Бога и Диониса“. Распутин пришел на готовую почву»33. В то время многие аристократические дома имели своего божьего человека или старца. Мистицизм всецело захватил высшее русское общество. «Юродивые, монахини, гипнотизеры, предсказатели, кликуши, оккультисты, спириты, странники»34 пользовались в те годы поистине ажиотажным спросом.

А. Н. Боханов подчеркивает «одну существенную сторону столичного высшего общества – удивительную эротическую истерию, царившую в нем в начале ХХ века, надрывный культ плотской чувственности, вакханальный экстаз, охвативший в первую очередь дам столичного света. Разнузданную похоть прикрывали разговорами о поисках простоты, искренности и истинности. Эта атмосфера сексуального надлома очень способствовала росту известности, а затем и ажиотажу вокруг личности Григория Распутина»35.

В начале 1905 года по инициативе Феофана Распутин знакомится с сестрами Милицей (старшей) и Анастасией (Станой), дочерьми черногорского князя Николая Негоша. Старшая была женой дяди Николая II, великого князя Петра Николаевича, младшая – невестой Николая Николаевича (старшего брата Петра Николаевича). На обеих сестер, прозванных при дворе «галками», Распутин произвел неотразимое впечатление. По другой версии, великая княгиня Анастасия Николаевна (Стана) узнала о Распутине от графини С. С. Игнатьевой, хозяйки известного религиозно-консервативного салона, которая, в свою очередь, прослышала о том, что некий сибирский странник Григорий был особо отмечен Иоанном Кронштадтским во время литургии и первым допущен к причастию. «Это событие, – пишет Фюлёп-Миллер, – вызвало в салоне графини Игнатьевой переполох»36.

Секрет молниеносного успеха Григория заключался, разумеется, не только в заранее готовом спросе духовно томящихся аристократов на «христианско-дионисийское» лакомство, но и в умении малограмотного сибирского крестьянина сразу же безошибочно уловить суть ожиданий, адресованных ему столичным бомондом: «… возил он (Феофан. – А. К., Д. К.) меня и показывал, как райскую птицу, и восчувствовал я, что хотя и позолотилась моя судьба, но что-то подломилась. И так мне было и сладостно и грустно… Понял я, что моей мужицкой свободе – конец пришел. Что будут они все со мной в мужичка играть, а что мне их, господ, их хитрости постигнуть надо, а не то мне скоро – крышка, капут»37.

Собственно, лишь с момента прибытия Распутина на берега Невы начинается настоящая история «святого черта», ставшего феноменальным симбиозом человека по имени Григорий Ефимович Распутин и города по имени Санкт-Петербург.

На первый взгляд между кряжистым выходцем из резко континентальных «кондовых» сибирских глубин и влажным, исполненным чахоточной рефлексии столичным мегаполисом нет и не могло быть ничего общего. А между тем Григорий Распутин – по крайней мере, тот Распутин, которого знает история, – истинно петербургский феномен. Нет никакого сомнения в том, что, не будь Санкт-Петербурга – города, в котором рационализм и мистика сплелись в причудливый модернистский узел, не будь этой огромной европейской декорации на краю бесконечной евразийской пустыни, – косноязыкий и егозливый пилигрим с вечно всклокоченной бородой и глазами, «зацепляющими» всё и всех вокруг, затерялся бы где-нибудь на дальних перегонах между монастырскими подворьями, постоялыми дворами и придорожными кабаками.

Только Петербург мог дать Распутину по-настоящему великий шанс, и только Распутин мог этим шансом по-настоящему масштабно воспользоваться…

Первое знакомство Григория с царской четой состоялось вскоре после двух роковых событий в истории последнего царствования: всероссийской октябрьской стачки 1905 года и опубликования в пожарном порядке «конституционного» Манифеста 17 октября. Первое из них стало для императора и его близких настоящим кошмаром, второе было пережито Николаем II как личная трагедия.

В ситуации сильнейшего психологического стресса, в которой очутились Николай и Александра, сестры-черногорки стали активно убеждать их познакомиться с «Божиим человеком Григорием». Пополнив этим «алмазом» богатую коллекцию придворных юродивых, они надеялись в дальнейшем сделать Распутина удобным орудием для достижения своих целей.

Какое-то время Николай и Александра колебались. Как уже отмечалось выше, их сомнения развеял епископ Феофан. 1 ноября 1905 года в царском дневнике появляется роковая запись: «Пили чай с Милицей и Станой. Познакомились с человеком Божиим – Григорием из Тобольской губернии»38.

Епископ Феофан в 1917 году показал: «Мне лично пришлось слышать от Распутина, что он на бывшую государыню произвел впечатление при первом свидании с нею. <…> Этому знатоку человеческих душ вряд ли трудно было понять, как нуждается в нем царица, как измучена она обрушившимися на них бедствиями и как действуют на нее его речи о простом народе, который не даст в обиду своего царя»39.

Захватить психологическую власть над царями Распутину вряд ли удалось бы, если бы он ограничивался, как полагает Э. C. Радзинский, лишь исполнением роли «чтеца» «тайных желаний царицы»

В действительности Григорий относился к Николаю и Александре не как «духовный порученец», но как полноценный наставник, или, говоря современным языком, как психотерапевт, верно понимающий сильные и слабые стороны души своих клиентов и направляющий, а до известной степени и формирующий их настроения и помыслы.

Вот как описывал свои отношения с царицей сам Распутин: «Мама – это ярый воск. Свеча перед лицом всего мира. Она – святая. Ибо только святые могут вынести такую муку, как она несет. Несет она муку великую потому, что глаз ее видит дале, чем разумеет. Никакой в ней фальши, никакой лжи, никакого обману. <…> …она особенная. Одну только такую и видел в своей жизни. И много людей видал, а понятия об ей не имеют. Думают, либо сумасшедшая, либо же двусмыслие в ней какое. А в ней особенная душа. И ей, в ее святой гордости, никуда, окромя мученичества, пути нет… О чем бы ни писал, все к одному вернуться надо. Как удержать власть над Мамой? <…> [Она] как детя малое меня слушает и почитает, только это ежели я ей часто наведываюсь. А ежели надолго отлучиться, так оно и тово… страшновато. <…> А как я ей сказал, што повязываясь (данными Григорием особыми платочками. – А. К., Д. К.), то так мое имя поминать должна и обо мне думать, то уже, конешно, она верила, што сия сила от меня, Григория, исходит… Вот. Боле 5 лет сими платками я Ее и Ево (Александру Федоровну и Николая II. – А. К., Д. К.) тешил»40.

В этих же воспоминаниях Распутин повествует, как, напуганная трактовкой Феофаном ее сна, Александра Федоровна в истерике «билась, как подстреленная чайка… <…> …Аннушка чуть шепчет: „Иди, иди скорее. Доктора в тревоге. Папа в ужасе…“ Вошли. Всех выслал. Положил руку на голову. Уснула и, засыпая, чтой-то шептала, да мне не понять. Стал гладить ее и говорить ей такое веселое, такое хорошее, что у нее лицо, как у младенца, заулыбалось. Заснула. Проспала часа два. <…> Рассказала мне (про свой сон. – А. К., Д. К.) и про орла, и про то, как святой дурак (то есть царский духовник Феофан. – А. К., Д. К.) разъяснил. Рассердился я и прикрикнул на нее (уж я в то время стал яво отваживать от Папы и от Мамы): „Он не духовник, а злой каркун, завидные глаза яво! Черный орел – это не вестник смерти, а вестник великой Царской радости! Случится чудесное твое избавление от тех, кто от тебя и от Солнышка (царевича Алексея. – А. К., Д. К.) заграждает милость Божию. Ен есть знак хороший!“ Опосля еще, как Мама совсем успокоилась, то сказал ей: „Помни таку мудрость: «Дураку и ворогу николи сна не рассказывай!..“»41

Разговоры такого рода подкреплялись патетически-театрализованными мизансценами. Вот лишь один характерный эпизод, касающийся, правда, более позднего периода знакомства Григория с Александрой Федоровной. Как-то вечером царица с А. А. Вырубовой сели поиграть в четыре руки «Лунную сонату». Время к полуночи. Рядом в полуосвещенную комнату по уговору с Вырубовой входит Распутин и встает в дверях неподвижно, вперив взор императрице в затылок. Часы бьют полночь. Александра Федоровна оборачивается и, увидев Григория, вскрикивает и начинает биться в истерике. Распутин подходит ласково и принимается гладить голову, щеки и плечи императрицы, приговаривая: «Не бойся, милая, Христос с тобою». Царица тут же успокаивается и вся в слезах припадает к груди столь удачно напугавшего ее «старца», бывшего в действительности ровесником ее мужа.

Отношение Распутина к царю существенно отличалось от отношения к императрице: «Папа… что ж, в нем ни страшного, ни злобного, ни доброты, ни ума… всего понемногу. Сними с него корону, пусти в кучу – в десятке не отличишь. Ни худости, ни добротности – всего в меру. А мера куцая – для царя маловата. Он от нее царскую гордость набирает, а толку мало. Петухом кружится. И тот мучается. Только у него все иное… Все полегче… одначе чувствует: не по Сеньке шапка»42. Поставить такого человека в психологическую зависимость от себя для Распутина особого труда не составляло.

С точки зрения епископа Феофана, государь подпал под влияние Распутина после того, как тот его «чем-то озадачил»43. Феофан рассказывал Илиодору, как на одном из царских чаепитий зашел разговор о политическом положении в России. «Старец Григорий вдруг как выскочит из-за стола, как стукнет кулаком по столу. И смотрит прямо на царя. Государь вздрогнул, я испугался, государыня встала, наследник заплакал, а старец и спрашивает государя: „Ну, что? Где ёкнуло? Здеся али туто?“ – при этом он сначала указал пальцем себе на лоб, а потом на сердце. <…> „Здесь; сердце забилось!“ – „То-то же, – продолжал старец, – коли что будешь делать для России, спрашивайся не ума, а сердца. Сердце-то вернее ума…“ Государь сказал: „хорошо“, а государыня, поцеловав его руку, произнесла: „спасибо, спасибо, учитель…“»44

Илиодор датирует рассказ Феофана Пасхой 1905 года. Это – очевидная ошибка, учитывая, что, как отмечалось выше, знакомство Распутина с царями состоялось лишь в ноябре 1905 года. Судя по всему, речь идет о Пасхе следующего, 1906 года, которая приходилась на 2 апреля.

Наиболее трудным и значимым для Николая вопросом, стоявшим перед ним в начале апреля 1906 года, был вопрос о новой редакции Основных государственных законов, которые должны были определить разделение полномочий между императором и Государственной думой. В Царском Селе происходили совещания высших сановников, где, в частности, обсуждалась возможность удаления из текста Основных государственных законов определения царской власти как «самодержавной и неограниченной». Несмотря на то что все без исключения участники совещания, включая ультраконсерваторов, полагали, что с эпитетом «неограниченный» после издания Манифеста 17 октября Николаю придется все же расстаться, в заседании 9 апреля царь неожиданно заявил: «Вот – главнейший вопрос… Целый месяц я держал этот проект у себя. Меня все время мучает чувство, имею ли я перед моими предками право изменить пределы власти, которую я от них получил… Акт 17 октября дан мною вполне сознательно, и я твердо решил довести его до конца. Но я не убежден в необходимости при этом отречься от прав и изменить определение верховной власти, существующее в статье I Основных Законов уже 109 лет… Принимаю на себя укоры, – но с чьей они стороны? Уверен, что 80 проц. народа будут со мною. Это дело моей совести, и я решу его сам»45.

Как можно предположить, внезапная уверенность вечно колеблющегося Николая в том, что его поддержат «80 проц. народа», объяснялась фактором мощного психологического воздействия со стороны какой-то влиятельной персоны, репрезентирующей в глазах императора «народ». Кто мог ею быть? Кто-то из придворных или членов семьи? Вряд ли. Это должен был быть кто-то, кто вполне жизненно, а не только на словах связан с русской народной массой. Учитывая косвенные факторы, о которых шла речь чуть выше (запись в царском Дневнике и свидетельство Илиодора), есть основания полагать, что такой персоной оказался в тот момент именно Григорий Распутин.

И хотя в конце концов взволнованным сановникам все же удалось убедить Николая исключить из текста Основных государственных законов упоминание о неограниченном характере царской власти, моральная поддержка, которую, как можно предположить, Григорий оказал самодержцу в период принятия им наиболее драматичных для него политических решений, без сомнения, оставила в его душе глубочайший след.

Таким образом, если история, рассказанная Феофаном и переданная Илиодором, имеет под собой историческое основание, то вряд ли стоит удивляться тому, что к лету 1906 года Распутин – уже, вероятно, самый влиятельный среди бывавших при дворе божьих людей. Он пользуется явным доверием и симпатией со стороны императорской четы. «Вечером были на Сергиевке и видели Григория!» – упоминает царь 18 июля 1906 года в Дневнике о своей встрече со «старцем» как о событии бесспорно радостном и значимом (об этом свидетельствует восклицательный знак) для себя и своей семьи и не требующим специальных пояснений и напоминаний. Как можно предположить, общение царской четы с Григорием в это время было если и не регулярным, то многократным. Вероятно, встреча с Григорием после многодневного (но никак не многомесячного – иначе эмоциональность восприятия встречи была бы, напротив, приглушена) периода разлуки и вызвала у Николая столь радостный возглас. Менее правдоподобно предположение, что 1 ноября 1905 года Распутин произвел на царя столь глубокое впечатление, что тот хранил его вплоть до середины следующего года, при этом никак не попытавшись снова увидеть так поразившего его божьего человека. По этой же причине вряд ли верно предположение о том, что в период с ноября 1905 по июль 1906 года Николай и Александра довольствовались лишь «распутинианой» из уст Милицы и Станы. Куда надежней допустить, что если интерес с Григорию возник сразу же, то есть еще в ноябре 1905 года, то вскоре неизбежно должно было начаться и его общение с царской семьей.

Таким образом, октябрьское свидание 1906 года, состоявшееся после того, как Распутин телеграфировал на высочайшее имя о своем желании преподнести царям икону Святого Праведника Симеона Верхотурского, не явилось, вопреки мнению А. Н. Боханова и Э. С. Радзинского, ключевым моментом в истории восхождения «старца» к вершинам самодержавной пирамиды.

Вот как выглядит эта встреча в описании самого царя: «13-го октября. Пятница. <…> В 6¼ часа к нам приехал Григорий, он привез икону Св. Симеона Верхотурского, видел детей и поговорил с ними до 7½»46. Итак, царь вновь пишет о Григории как об очень хорошо знакомом всем членам семьи человеке. Кроме того, если внимательно вглядеться в эту запись, становится ясно, что занесения в Дневник встреча с Григорием удостоилась не в связи с самим фактом того, что она произошла, а в связи с особо торжественным и утверждающим духовный авторитет божия человека Григория контекстом – поднесением им иконы Св. Симеона Верхотурского.

При этом о встрече Григория с детьми Николай пишет как о вполне рутинном событии. Ясно, что если бы эта беседа случилась впервые, царь должен был бы дать хоть какую-то оценку ее итогам. Однако он просто пишет о ней как о чем-то вполне обычном и не требующем комментариев. А ведь до этого в царском Дневнике о встречах «старца» с детьми не упоминалось ни разу. Данное обстоятельство, как представляется, также свидетельствует о том, что далеко не все встречи царской семьи с Распутиным находили свое отражение в Дневнике Николая.

Этот же вывод напрашивается и в связи с третьим за 1906 год упоминанием царского Дневника о Распутине, от 9 декабря: «Обедали Милица и Стана. Весь вечер они рассказывали нам о Григории»47. Данная запись, как нетрудно понять, также сделана именно потому, что произошло нечто важное, подтверждающее духовные добродетели хорошо знакомого Николаю человека по имени Григорий.

Логично допустить, что в данный отрезок времени царь «невольно» отмечал в своем Дневнике не встречи с Распутиным как таковые, но лишь те моменты, в которые он получал различные подтверждения (включая чисто эмоциональные) того, что Григорий и вправду божий человек.

Таким образом, следует предположить, что Распутин сумел получить эксклюзивный доступ к сердцам их величеств вовсе не потому, что догадался вовремя презентовать им изображение малоизвестного провинциального угодника. Григорий смог достичь этого потому, что, как верно отметил С. П. Мельгунов, явился «в первый революционный кризис как бы спасителем династии»48. На протяжении труднейшего в жизни императорской России отрезка времени Распутин был рядом с царями и оказывал им незаменимую психологическую помощь. М. В. Родзянко (хотя и явно по позднейшим слухам) воспроизводит картину того, как чисто технически мог выглядеть перманентный контакт «старца» и членов царской семьи в эти годы. В период революционного лихолетья 1905–1907 годов, пишет Родзянко, Распутин «всячески утешал царскую семью, усердно при ней молился, заверял, что-де при его усердной молитве с царской семьей и наследником-цесаревичем не сможет случиться никакой беды, незаметно приобретал все большее и большее влияние и наконец получил звание „царского лампадника“, то есть заведывающего горевшими перед святыми иконами неугасимыми лампадами. Таким образом, он получил беспрепятственный вход во дворец государя и сделался его ежедневным посетителем по должности своей, вместо спорадических его там появлений по приглашению. Надобно при этом отметить, что император Николай II был большой любитель, знаток и ценитель св. икон древнего письма… <…> Надо полагать, что, вверяя попечению Распутина столь чтимое им собрание икон, государь, несомненно, проявлял к новопожалованному царскому лампаднику известное доверие…»49.

По всей видимости, описанный выше прием психологического воздействия на императора Распутин использовал и в дальнейшем. Так, если верить рассказам «Дневника», обеспокоенный зверством князя Татищева, спустившего на просителей собак, которые в итоге загрызли одного из них, Распутин, по собственным словам, «порешил с Царем разговор разговаривать. Взял и Илиодорушку с собой. Говорю я это, а при этом и Царица-Матушка сидит. „Вот, – говорю, – до чего люты начальники, живьем человека загрызть. Ходока за мирское дело“. Царь молчит. А как дошло слово до того, что урядника живьем сожгли, Царь и воскликнул: „Все деревни под суд. Всем розги, всем розги“. А Илиодорушка побледнел и тоже шепчет: „Под суд, под суд“. Я как стукну по столу. Царица-Матушка вскочила, а Царь затрясся. „Молчи, – говорю, – молчи, подтыкало, – это я Илиодорушке, – я не тебе, а Царю говорю: Ты мужика как учить собираешься? – Через жопу. Жопу драть хочешь – дери, а разум через голову вести надо. Жопу выдрал, а в голове у него такая злоба вырастет…“ Царь побледнел. „А что же, говорит, делать надо?“ – „А то, что науку не розгой, а умным словом вводить надо“. Как ушли мы, Илиодорушка и говорит: „Как ты смеешь так с Государем разговаривать?“ – „А то как же? С Царями говорить не разумом надо, а духом. Он разума не понимает, а духа боится“. Вот»50.

При этом Распутин довольно тонко чувствовал конъюнктуру и, как можно понять, давал Николаю II рекомендации в строгом соответствии с «критерием целесообразности». Так, Григорий не стал, несмотря на отчаянные просьбы епископа Гермогена, выступать против Указа 9 ноября 1906 года (Столыпинской земельной реформы): «Миленький владыка! – ответно телеграфировал Григорий в характерном для него ключе „концептуального эгоцентризма“. – Не беспокойся, закон я провожу. Он – хорош. Все будет хорошо. Сам после увидишь и узнаешь. Григорий»51.

Несмотря на психологическую слабость Николая II, в отношениях с ним, так же как и с Александрой Федоровной, Распутину приходилось держать ухо востро – прежде всего потому, что император был подвержен постоянному влиянию со стороны сил, враждебных «старцу». В «Дневнике» описывается весьма характерный в этой связи эпизод.

Вдовствующей императрице якобы приснился сон, который был трактован как намек на падение династии «от мужика». Николай тут же впал в отчаяние. Александра Федоровна по секрету рассказала обо всем Распутину. «Ну вот, назавтра сижу это я у Аннушки. Ен приезжает. С виду веселый, а Сам как заяц загнанный: все с перепугу оглядывается, дрожит, будто отдышаться не может. Подошел я это к яму и говорю: „Очень мне даже тяжело глядеть, как ты мучаешься… и хотелось об тебе помолиться“. А Ен молчит, да все так с боязней на меня глядит. „Ну вот, – говорю я, – не знаю кто и не знаю чем тебя напужал, только сдается мне, что тебя обоврали. Заместь великой радости про печаль сказали“. Вот. А Ен даже подскочил: „Откуль знаешь? Кто сказал?“ А я так смеюсь: „Ничего не знаю, нихто ничего не сказывал. Только Твои глаза испуг и печаль показуют“. Вот. А Ен в растерянности и грит: „Григорий, мне сказывали, будто… ты… меня… убьешь!“ А Сам глазами так и колет. От Яго таких слов и я задрожал… И говорю: „Папа мой! Я раб Твой… против тебя што пушинка легкая: подул и нет ее, унесет ветром и затеряется… и больно мне и обидно такие слова слышать. И язык мой того не скажет, об чем ты подумал. Ну а теперь вот слушай: Твоя судьба с моей перепуталась. Еще до рождения, понимаешь, до рождения тоненьким росточком твой царский корень об мой мужицкий обвился, а для сие нужно было, штобы помочь тебе до солнышка дотянуться, а Твое солнце – Твоя царская мощь и слава! Вот. Я тебе в помощь. Вот послушай, завертять тебя твои враги, скрутят, а я топориком, топориком все сучья обрублю. Может, сам упаду, а Твою царскую голову из прутьев освобожу“. Вот. Говорю это я, а сам дрожу… И Господи-ли Боже мой! Лбом… царским лбом Земли коснулся и сквозь слезы сказал: „Отец Григорий! Ты мой спаситель. Ты святой, ибо тебе открыты пути Господни…“ А сам весь дрожит. Запинаясь, рассказал про сон своей матери. И я Яму сказал: „Об чем буду говорить, ежели я сон разгадал, не зная яго. Я защита твоя – твоим врагам на страх и на унижение“»52.

Эффективной обороне Распутина от наседавших на него со всех сторон врагов явно мешала «говорящая» фамилия «старца». Уже 15 декабря 1906 года Григорий обратился к Николаю с просьбой: «Ваше Императорское Величество. Проживая в селе Покровском, я ношу фамилию Распутина, в то время как многие односельчане носят ту же фамилию, отчего могут возникнуть всевозможные недоразумения. Припадаю к стопам Вашего Императорского Величества и прошу, дабы повелено было мне и моему потомству именоваться по фамилии „Распутин-Новый“. Вашего Императорского Величества верноподданный Григорий»53. Царское соизволение поступило в рекордно сжатые сроки: 23 декабря 1906 года.

Несмотря на постоянные усилия Распутина по расширению своего «придворного воспроизводства», его карьера, вполне возможно, оказалась бы не более продолжительной, чем у прочих дворцовых юродивых, рано или поздно надоедавших своим высочайшим покровителям, – если бы не одно в высшей степени удачное для Григория знакомство.

В марте 1907 года Милица Николаевна, пережив краткий период раздражения излишне автономным поведением Распутина в царских покоях и затем временно смирившись с этим фактом, свела Распутина с любимой фрейлиной Александры Федоровны – Анной Танеевой (через месяц вышедшей замуж и ставшей Вырубовой).

Близкое знакомство царей с А. А. Танеевой (Вырубовой) состоялось примерно в то же время, что и с Распутиным, – в 1905 году, когда царствующие особы взяли молодую услужливую фрейлину в поездку на императорской яхте по финляндским шхерам. С осени 1906 года можно, как считает А. Н. Боханов, «вести отсчет развития удивительных взаимных симпатий между царской четой и молодой придворной служащей, не обладавшей никакими особыми качествами, кроме душевных»54. За годы, предшествующие ее знакомству с Распутиным, «молоденькая фрейлина стремительно становится действующим лицом… всей жизни [царской] семьи», став фактически «рядом с троном»55. «Эта женщина, пользовавшаяся безграничным доверием и расположением государыни, была своеобразным и особенным существом, а по характеру, по образу жизни и всему своему поведению удивительно вписывалась в идиллию Царского Села»56.

«Слишком ограниченная, чтобы иметь собственное мнение о людях и вещах, – характеризовал Анну Вырубову Дж. Бьюкенен, – она сделалась бессознательным орудием в руках Распутина и тех, с которыми он имел дело»57, став не только «фонографом»58 слов и желаний «старца», но и его поводырем в сложном лабиринте закулисных дворцовых интриг.

«Вследствие неудачно сложившейся семейной жизни, – пишет один из членов Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, Владимир Руднев, – религиозное чувство А. А. Вырубовой развивалось все сильнее и, можно сказать, стало принимать характер религиозной мании; при этом предсказание Распутина о терниях жизненного пути явилось для Вырубовой истинным пророчеством. Благодаря этому она стала самой чистой и самой искренней поклонницей Распутина, который до последних дней своей жизни рисовался ей в виде святого человека, бессребреника и чудотворца»59.

Впрочем, не все исследователи разделяют точку зрения об ограниченности и простодушии Вырубовой. Так, Э. С. Радзинский, считает, что «женщина, назначавшая и свергавшая министров, управлявшая порой и стальной волей царицы, умела выглядеть простой русской дурехой. Эта удобная маска давно стала ее лицом». В действительности за маской простушки, согласно версии Радзинского, скрывались стремление к власти и страстная влюбленность в Александру Федоровну, камуфлируемая отвлекающими играми – в чистую и безнадежную любовь к Николаю, а также в несчастную супружескую любовь, которая оставила ее девственницей на всю жизнь. О том, что такая точка зрения неверна исторически, аргументированно говорит А. Н. Боханов. Но она неверна и психологически, ибо предполагает наличие у Вырубовой склонности к тому, чтобы «казаться, а не быть», иными словами, постоянно играть на публику. Известно, однако, что именно это артистическое начало, предполагающее перманентную «работу на зрителей», у Вырубовой отсутствовало напрочь.

Остается, таким образом, предположить, что в своих страстных порывах по отношению и к Александре Федоровне, и к Николаю, и, конечно же, к «отцу Григорию» Анна Вырубова была совершенно искренна. Что, в общем, не так уж удивительно, учитывая «незавершенный», полуплатонический характер этих ее сердечных привязанностей. Все это, разумеется, не исключало того очевидного обстоятельства, что сам факт тесной близости к царской семье и к их «другу» был для социально не состоявшейся Вырубовой в высшей степени значимым. Он позволял ей чувствовать себя психологически полноценно, придавая ей уверенность и возвышая ее в ее собственных глазах над окружающими.

«Приобретя в лице Вырубовой послушную исполнительницу своих желаний и деятельную помощницу в деле укрепления своего влияния и значения во дворе… – отмечает С. П. Белецкий, – Распутин дерзко перешагнул черту заповедного ранее для него другого мира, укрепился в новой своей позиции и из Гришки превратился в отца Григория для своих почитательниц и всемогущего Григория Ефимовича для лиц, прибегавших к его заступничеству, влиятельной поддержке, помощи или посредничеству»60.

В том же 1907 году Григорий Распутин был впервые допущен к лечению Алексея. В ситуации, когда обычное медицинское вмешательство, которое осуществлял доктор Е. С. Боткин, оставалось безрезультатным, великая княгиня Анастасия (Стана) – как она позднее рассказала Матрене Распутиной – предложила прибегнуть к помощи «старца Григория»61.

Данный факт позволяет развеять популярное заблуждение насчет того, что влиятельность Распутина при дворе объяснялась якобы его уникальной способностью облегчать страдания наследника. Факты свидетельствуют о том, что «сверхъестественная» лечебная сила Распутина стала известна Александре Федоровне – причем не непосредственно, а через «других, уже осведомленных» – лишь спустя несколько лет после того, как Григорий стал царским наперсником. Иными словами, цари сперва сочли Распутина «святым», признали его духовную власть над собой и лишь затем доверили ему лечить наследника – а отнюдь не наоборот.

В то же время нельзя не признать, что умение Распутина «заговаривать кровь» Алексея явилось одной из главнейших скреп его придворной мощи, поскольку, во-первых, создавало дополнительный аргумент в пользу незаменимости «старца» (особенно когда общественное мнение стало все настойчивее требовать его удаления) и, во-вторых, обеспечивало более высокий, нежели у обычного божьего человека, придворный статус.

Воспоминания Матрены Распутиной содержат подробное – со слов отца – описание сцены исцеления наследника, которое стоит того, чтобы быть приведенным полностью: «Вокруг постели мальчика стояли убитые горем родители, четверо юных великих княжон – сестер царевича, Анна Александровна Вырубова – фрейлина царицы, архимандрит Феофан, доктор Боткин и сестра милосердия. Отец благословил крестным знамением всех находящихся в комнате. Потом подошел к царской чете, поздоровался сперва с царем, а затем, более нежно, с царицей своим обычным троекратным поцелуем… и сердечным объятием… В ответ на приветствие отца Александра Федоровна почтительно поцеловала его руку. Отец повернулся к страдающему мальчику, посмотрел на его бледное, искаженное болью лицо, опустился на колени и начал молиться. По мере того как он молился, присутствующих охватывало ощущение покоя, и, вне зависимости от степени религиозности, все опустились на колени и присоединились к его немой молитве. В течение десяти минут ничего не было слышно, кроме дыхания. Потом отец поднялся с колен. Он обратился к Алексею: „Открой глаза, сын мой! Открой глаза и посмотри на меня!“ Услышав его слова, остальные тоже встали и с изумлением увидели, как веки Алексея затрепетали и приоткрылись. Сперва мальчик оглянулся вокруг с некоторым замешательством, но потом его взгляд сосредоточился на лице моего отца. На губах царевича появилась слабая улыбка. Радостный возглас царицы нарушил тишину комнаты. К ней тут же присоединились остальные. Но отец махнул им рукой, призывая к молчанию, и снова обратился к мальчику: „Боль твоя уходит, ты скоро поправишься. Ты должен возблагодарить Господа за свое выздоровление. А теперь спи“. Алексей закрыл глаза и вскоре погрузился в спокойный сон, впервые за несколько дней. Отец повернулся к родителям мальчика. Сказал: „Царевич будет жить“. И никто из присутствующих не усомнился в том, что он говорит правду. Произошло чудо, на которое так уповали»62.

«Дело в том, – поясняет Распутин, чудесным образом предвосхищая грядущие медицинские открытия, – что такие, у которых так кровь бьет, очень они люди нервные, тревожные, и, штобы кровь унять, надо их успокоить. А это я умел. Одначе надо еще лекарство, и это он (П. А. Бадмаев. – А. К., Д. А.) мне дал. Это такие маленькие подушечки (в пятак величиной), а на их белый крест вылит. И ежели сильно кровоточит, на больное место положь – и все тут. Средствие это верное, только яго клади с оглядкой, от яго большая слабость. Этим он меня снабдил, ну а я Маме дал. Научил, как класть. А в подушечке – так я ей пояснил, моя молитва вшита. Вот. А главное, всегда говорил я Маме: „Помни, все с верой и моим именем“. Вот»63.

Вообще, Распутин общался с Алексеем Николаевичем, особенно в последние годы своей жизни, довольно редко. Как пишет воспитатель царских детей П. Жильяр, «Распутин… заходил к Алексею Николаевичу лишь в очень редких случаях… С 1 января 1914 года до дня своей смерти, в декабре 1916 года, Распутин был у Алексея Николаевича всего 3 раза»64. Доктор Е. С. Боткин, прослуживший у Николая более десяти лет, «видел Распутина всего один раз, когда он сидел в классной Алексея Николаевича»65.

Распутин был необходим царям не только и даже, вероятно, не столько как целитель-чудотворец, сколько как духовный пастырь, оберегающий царскую чету от «кадровой порчи» и вообще от всех вражеских козней и стихийных бед, которые – притом не вполне безосновательно – мерещились Николаю и Александре Федоровне с каждым годом все более явственно.

Пожалуй, нагляднее всего об этом свидетельствует высочайшая переписка. Несмотря на то что во множестве писем императрицы к Николаю присутствует имя «Нашего Друга»66, проблема лечения Алексея при этом в подавляющем большинстве случаев не упоминается. Речь идет о политике, о назначениях – о чем угодно, только не о здоровье больного сына. Александра Федоровна посылает Николаю «Его», то есть Распутина, гребень и рекомендует именно им расчесывать голову. «Качества людей, – свидетельствует С. Д. Сазонов, – сами по себе, в глазах императрицы, имели мало значения. Надо было, чтобы на них лежала печать избрания „верного друга и молитвенника“ царской семьи, чтобы сразу внушить ей безграничное доверие к ним и такое же чувство враждебности к их противникам»67.

Григорий Ефимович, будучи от природы человеком смышленым и напористым, своей талантливо спродюсированной духовной энергией восполнял недостаток воли и смысла, который явно обнаруживали последние Романовы.

Он играл при дворе одновременно роль «гласа народа» и «гласа Божьего», который к тому же вещал в большинстве случаев именно то, что от него хотели услышать, но делал это «по-настоящему», то есть по всем канонам высокого актерского мастерства…

По мере того как Григорий стремительно превращался в главного царского фаворита, в столичных салонах как на дрожжах поднималась его слава. Распутину «достаточно было появиться, чтобы поразить и очаровать это праздное, легковерное общество, предающееся самым бессмысленным фокусам теургии и оккультизма»68.

Григорий стал экзотическим «десертом», которым угощали в шикарных гостиных. Баронесса В. И. Икскуль отзывалась о нем как о «диковинке, которая ее забавляла»: «Он вне условностей… Мы, здороваясь и прощаясь, – целуемся… – и добавляла с наивностью: – В деревнях все целуются»69.

Даже такой далекий от салонного столоверчения человек, как председатель Совета министров П. А. Столыпин, после взрыва его служебной дачи 12 августа 1906 года счел полезным внять рекомендательному письму Николая II и в октябре пригласил «старца» к постели тяжело раненной дочери, чтобы тот помолился за нее. Это, к слову, лишний раз свидетельствует о том, что уже в 1906 году Григорий Распутин был близок к царской семье и пользовался у Николая особым доверием и духовным авторитетом.

К 1907 году стало окончательно ясно, что царская чета нашла в Распутине именно то, что так напряженно искала на протяжении всех предыдущих лет, – источник духовного утешения и радости, которых неуверенному в себе Николаю и «недолюбленной» окружающими Александре так недоставало. Записи в царском Дневнике позволяют ощутить, до какой степени квалифицированно справлялся Григорий с работой царского духовного наставника, или, говоря современным языком, семейного психотерапевта.

«6-го апреля. Пятница. <…> После чая пошли на другую сторону наверх и там имели радость повидать и поговорить с Григорием!»70

«19 июня 1907. Вторник. <…> В 3 часа поехали с Аликс в ее двуколке на Знаменку. Встретили Стану на террасе перед дворцом, вошли в него и там имели радость увидеть Григория. Побеседовали около часа и вернулись к себе»71.

А вот и запись, приоткрывающая истинную степень психологической близости между царской семьей и «старцем»: «15 ноября. Четверг. <…> После чая неожиданно к нам явился Григорий!»72

Как можно понять, визиты «царского лампадника» к членам семьи Николая II отнюдь не были отягощены придворным церемониалом и проходили во вполне свободной, домашней манере. Притом именно это, как нетрудно понять, и придавало общению с божьим человеком особую доверительность, в которой так нуждались Александра и Николай. Неожиданные визиты Распутина будут повторяться и в дальнейшем.

Казалось, ничто не сможет омрачить эту дворцовую пастораль…

Со временем Николай станет воспринимать общение с Григорием как вполне «формализованную» часть своей повседневной жизни, которая должна упоминаться всякий раз наряду с другими «рутинными фигурами». Став «обязательным», число упоминаний обо встречах с Григорием резко возрастет: 1908 год – 8, 1909 год – 15, 1910 год – 9 всего за полтора месяца (после чего Распутин уехал), 1911 год – 6 (Распутин также пребывал в разъездах), 1912 год – всего 2 (записи надолго прервались после февральской беседы Николая о Григории с матерью – вдовствующей императрицей Марией Федоровной, настроенной резко против «старца»), 1913 год – 11, 1914 год – 19, 1915 – 18, 1916 – 6 (Николай подолгу бывает в Ставке).

Таким образом, Григорий станет постоянным элементом частной жизни последнего русского императора. Правда, начиная с 1908 года восклицательные знаки в его дневниковых записях о встречах с Григорием исчезнут, а эмоциональные характеристики будут появляться лишь время от времени. При этом восторженные признания первых лет о «радости» встреч с Григорием уступят место менее «крылатым» упоминаниям сперва об «удовольствии», а затем о «долгих беседах» и «утешении» от общения с ним.

Забегая вперед, следует сказать, что отношение императора к Нашему Другу, как станут называть Распутина между собой Александра и Николай, до самого конца оставалось в целом неизменным. Но вот чувства, которые вынуждены были испытывать они оба в связи с «распутинской темой», становились все более сложными и тяжелыми, все чаще порождающими тягу не к радости, а к утешению. Все менее идиллическими, одним словом.

Увы! Безмятежная идиллия в жизни монаршего фаворита редко бывает долгой…

Первые неприятности

До тех пор пока новоиспеченный царский любимец в сознании света являлся всего лишь очередным «писком» придворно-юродивой моды, ропот недругов Григория оставался глухим. Однако с 1908 года, когда дымка первого очарования рассеялась и стало ясно, что «грязный сибирский мужик», обосновавшийся в царских покоях, вовсе не такая уж безобидная диковинка, как могло показаться вначале, а вполне самостоятельная и своенравная личность, над головой Распутина начали сгущаться первые петербургские тучи.

В тех самых крайне правых салонах, где еще недавно «старца» принимали с распростертыми объятиями, вдруг поползли слухи о том, что Распутин у себя в Покровском творит «самый форменный разврат» вместе с приезжающими к нему из Петербурга барышнями, а также о весьма специфических групповых банных помывках, в ходе которых Григорий и «сестры» поют духовные песни и пляшут.

Само собой напрашивалось обвинение Распутина в «хлыстовской ереси», тем более естественное, если вспомнить традиционно скептическое отношение «старца» к православным иерархам: «Ежели Церковь хозяйничать почнет, то, окромя блядей да воров, никому и доступа не будет»73. «Отец особенно пристрастно относился к лицам именно духовного звания»74, – подтверждает Матрена Распутина.

Был ли Распутин хлыстом, то есть православным сектантом? Некоторые из современных исследователей отвечают на этот вопрос утвердительно. В то же время, по мнению петербургского исследователя церковной истории С. Л. Фирсова, «ответ на этот вопрос может быть только отрицательным»: «Другое дело, кем он был на самом деле и кем его считали враждебно настроенные по отношению к нему лица»; «Признавая „старца“ сектантом, большинство современников совершенно не представляло себе, кто такие „хлысты“, в чем состоит суть их учения, какие цели они преследуют». Фирсов обращает внимание на то, что если для хлыста «гражданское общество… только средство к достижению благополучия своей общины („корабля“), интересы которой и составляют смысл жизни сектанта», то «для Гр. Распутина, как известно, „гражданская жизнь“ была далеко не безынтересна, а оказание помощи своим последователям и (преимущественно) последовательницам никогда не являлось главным побудительным мотивом деятельности „старца“…»75.

Впрочем, некоторые элементы сектантского «богослужения» (например, радения) он активно использовал, стремясь, в меру своего понимания, вплести различные сектантские идеи, неприемлемые для официального православия, в систему собственных религиозных взглядов, которые сам Григорий, впрочем, искренне считал вполне ортодоксальными: «Вот говорят, что я хлыст. Какой же я хлыст. Упаси Господи. В церковь хожу, признаю все догматы, молюсь… Какой же я хлыст. Клевещут, милый, на меня»76.

Несмотря на все это, обвинение в хлыстовстве оказалось едва ли не самой тяжкой среди прочих антираспутинских инвектив, к тому же не вызывавшей никаких сомнений у большей части общественности.

Еще в 1902 году приходской священник села Покровское отправил тобольскому епископу Антонию (Каржавину) серию доносов на Распутина, обвиняющих его в хлыстовстве. Тогда же был произведен первый обыск у «старца», оставшийся безрезультатным. Второй обыск – в связи с непрекращавшимся потоком доносов и возобновлением дела 6 сентября 1907 года – состоялся в январе 1908 года.

«Хлыстовское дело» Г. Е. Распутина опубликовано в книге О. А. Платонова «Жизнь за царя». В этом документе говорится, что во время своих странствий Распутин познакомился с хлыстовской ересью и с ее лидерами. Говорится также о том, что в доме у Распутина проживали посторонние женщины, называвшие его «отец Григорий». По вечерам якобы проводились молитвенные собрания, причем Распутин надевал черный полумонашеский подрясник и золотой наперсный крест. После собраний – правда, «по темным слухам» – совершался «свальный грех». Упоминается в «деле» и о повышенном интересе Григория к женщинам, с которыми он проводил время в бане, которых он целовал и одаривал прочими «старческими» ласками. Кроме того, имеется информация о том, что Распутин часто рассказывал о своих посещениях царского дворца, великих князей и других высокопоставленных лиц.

Весть о том, что Григория Распутина подозревают в хлыстовстве и что в отношении его начаты следственные действия, довольно быстро дошла до царской четы. По словам А. Н. Боханова, «царь и царица придали этому событию большое значение». Александра Федоровна лично попросила своего духовника и тогда инспектора Петербургской духовной академии Феофана поехать в Сибирь, чтобы на месте узнать истину. Точная дата этого визита неизвестна, но есть основания считать, что он состоялся летом 1908 года. Царский посланец ознакомился со всеми материалами и, вернувшись, сообщил о том, что «ничего порочного за ним не числится». Эта оценка, пишет Боханов, «лишний раз укрепила мнение царицы о благочестии их друга, в чем она и прежде не сомневалась»77.

Судя по всему, в результате непосредственного монаршего вмешательства розыск по делу о распутинском хлыстовстве был спущен на тормозах. Согласно официально-церковной версии, «уличающих фактов оказалось недостаточно»78.

По свидетельству же М. В. Родзянко, «во избежание излишнего скандала, тобольскому епископу предложили на выбор: или прекратить начатое против Распутина дело и ехать с повышением в архиепископы в Тверь, или же удалиться на покой. Он избрал первый вариант, и дело Распутина заглохло»79.

Переведенный в Тобольск в апреле 1912 года из Пскова епископ Алексий (Алексей Молчанов), получивший фактическое понижение в связи с обнаружением в Псковской епархии иоаннитов, считавшихся сектантами хлыстовского толка, «основательно изучил следственное дело о Григории Новом», «останавливался в слободе Покровской и подолгу здесь беседовал с кр[естьянином] Григорием Новым о предметах его веры и упования, разговаривал о нем с людьми его хорошо знающими, дал ему возможность быть дважды у себя в Тобольске и здесь испытывал его религиозные убеждения». «Из всего вышеуказанного, – заключала Тобольская духовная консистория, – Преосвященный Алексий вынес впечатление, что дело о принадлежности крестьянина Григория Распутина-Нового к секте хлыстов возбуждено в свое время без достаточных к тому оснований и, со своей стороны, считает крестьянина Григория Нового православным христианином, человеком очень умным, духовно настроенным, ищущим правды Христовой, могущим подавать при случае добрый совет тому, кто в нем нуждается».

Тогда же, «в дополнение к своим личным впечатлениям», Алексий предложил причту села Покровское предоставить ему «точные, подробные и верные сведения о жизни, деятельности и учении кр[естьянина] Григория Нового». Причт, со своей стороны, верно угадав архиерейский намек, категорически заявил об отсутствии каких бы то ни было свидетельств принадлежности Распутина к хлыстам и, напротив, о наличии примеров явной благочестивости Григория Нового: «Так, он пожертвовал 5000 рублей на построение храма в слободе Покровской, пожертвовал в приходской храм серебряный, 84% золоченый напрестольный крест, четыре серебряных вызолоченных лампады и приложил к чтимой иконе Спасителя массивный настольный золотой крест»80.

29 ноября 1912 года Тобольская духовная консистория своим определением «дело» о Распутине прекратила. В тот же день определение было утверждено архиереем. Надо ли удивляться, что в дальнейшем (с октября 1913 года) Алексий сумел успешно преодолеть наметившийся было карьерный спад, став в итоге экзархом Грузии и членом Святейшего синода.

Независимо от того, какими методами сперва фабриковалось, а затем «расфабриковывалось» распутинское «дело», следует признать, что ни к какой секте Григорий Ефимович, скорее всего, не принадлежал, хотя и был, безусловно, знаком со многими неортодоксальными религиозными идеями. «Вероятно предположить, – отмечает С. Л. Фирсов, – что в течение многолетних странствий, посещая монастыри и скиты, Гр. Распутин общался не только с традиционно православными, но и с различными религиозными вольнодумцами, в том числе и с христоверами»81.

О том, почему личность Распутина приковала к себе внимание высших полицейских и административных чинов, догадаться несложно: коль скоро о царском фаворите начинают циркулировать компрометирующие слухи, это требует экстренных мер дознания и локализации «очага информационного возбуждения».

Но вот зачем ультрамонархически настроенным аристократам и церковникам вдруг понадобилось цепляться за непроверенную фактуру, публично ставя под сомнение нравственно-духовную разборчивость «православного государя», а значит, и его авторитет?

Можно предположить, что скромного, тихого, молчаливого, ходившего всегда с опущенными глазами, избегавшего даже вида женщин, застенчивого, как девушка^82, архиепископа Феофана и впрямь могли до такой степени возмутить эротические художества Распутина, о которых он то и дело узнавал на исповедях различных поклонниц «старца», что соображения политического характера отступили на второй план. Феофан неоднократно ставил Распутина «пред иконами и брал с него клятву никоим образом не прикасаться к женскому полу»83, тот божился, но вотще: бросить своего «врачебного искусства» не мог, да и не хотел. Однако о том, что за Распутиным числятся многочисленные грехи, Феофан и прочие покровители «старца» из числа крайне правых церковников, как уже говорилось, знали еще в 1904–1905 годах. Почему же они «прозрели» так поздно?

Думается, решающим фактором в изменении отношения крайне правых к Распутину явилось то, что, оказавшись не просто одной из самых влиятельных придворных фигур, но главным «сермяжно-черносошным» царским экспертом по общеполитическим вопросам, Григорий Распутин до известной степени занял ту нишу, на которую традиционно претендовали сами черносотенцы. Использовать же Распутина для проведения в придворную жизнь некой линии, навязанной ему извне, было невозможно^84. Одобрявший было на первых порах деятельность Союза русского народа Распутин довольно быстро «деполитизировался» и, когда его спрашивали о лидерах черносотенных союзов, неизменно повторял: «Не люблю я их… Худо они делают… Худо это – кровь…»85

Тучи сгущаются

В 1908 году ярый антираспутинец, дворцовый комендант В. А. Дедюлин сообщил начальнику Петербургского охранного отделения генералу А. В. Герасимову о том, что «у Вырубовой появился мужик, по всей вероятности переодетый революционер». «Так как государыня часто бывает у Вырубовой и привозит государя, – рассказывал Герасимов в 1917 году членам Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, – то я просил обратить внимание на этого мужика. Тогда этого мужика взяли под наблюдение. Он оказался Распутиным. Когда я дал телеграмму по местожительству, то дали сведения, что это первостепенный негодяй. Я об этом доложил, кажется, П. А. Столыпину. Он попросил больше об этом никому не докладывать – ни товарищу министра, ни директору. Он сказал: „Я буду говорить с государем…“ В конце концов он с государем говорил. Государь сначала отказался, а потом… сознался, что раз видел Распутина… Решено было его арестовать. И сказали, что вышлют в Восточную Сибирь за порочное поведение. Но он, Распутин, заметил наблюдение и бежал и не являлся. А когда я ушел (в октябре 1909 года. – А. К., Д. К.), он появился»86.

Разумеется, столичная охранка довольно быстро установила вздорность подозрений в том, что Распутин – тайный агент революции. Однако премьер-министр России и глава МВД П. А. Столыпин, понимая, какую угрозу для авторитета царской власти несет в себе общение монаршей семьи с человеком столь сомнительной репутации, решил держать ситуацию с Распутиным под постоянным контролем. Столыпин поручил в 1909 году товарищу министра внутренних дел и командиру корпуса жандармов генералу П. Г. Курлову установить за Распутиным постоянное наблюдение. Вскоре, в 1910 году, однако, по распоряжению Николая слежка за Распутиным была прекращена, затем, в 1912 году, возобновлена на несколько месяцев под видом «охраны» и вновь установлена после покушения на Распутина в 1914 году.

Но вернемся чуть назад. Итак, летом 1909 года Распутин, вместо того чтобы, согласно предложению третейского суда, кардинально изменить образ жизни и отправиться в монастырь, совершил турне по городам Поволжья, где «старца» с нетерпением ждали продолжавшие его поддерживать епископ Гермоген и иеромонах Илиодор. Вероятно, именно эту самовольную поездку «старца» по провинциальным городам имеет в виду начальник Петербургского охранного отделения генерал А. В. Герасимов, когда пишет о том, что Распутин «бежал и не являлся».

Расчет Григория на этих представителей российского черносотенства был не лишен оснований. Дело в том, что оба они отличались способностью иметь собственные суждения по вопросам наилучшего бережения основ «православия, самодержавия и народности» и могли, если надо, смело и открыто возражать вышестоящему начальству.

Илиодор, например, после окончания Петербургской духовной академии был послан к признанному апостолу черносотенства волынскому архиерею Антонию (Храповицкому) в Почаевскую лавру, где принялся столь рьяно пропагандировать идеи Союза русского народа, что сам архиепископ Антоний с трудом воспринимал максимализм молодого монаха, говоря о нем как о «сумасброде». Вскоре – весной 1908 года – Илиодор по приглашению столь же ярого и неуемного борца с крамолой, как и он сам, – саратовского и царицынского епископа Гермогена – перебрался в Царицын, где стал заведующим Свято-Духовским Троицким мужским подворьем.

В Царицыне Илиодор выступал с экстремистской агитацией против всех «врагов государства»: либералов, евреев, а заодно и губернаторов с премьер-министром. Не жаловал и самого царя. В своих воспоминаниях Распутин сообщает о том, как Илиодор – этот «каменный», «большой гордости человек», «бунтовщик» и «Стенька Разин» – в разговоре называл царя «дураком», «брехуном» и заявлял, что имеет целью только спасение России «от жидов и супостатов»87. Раздраженный выходками неистового иеромонаха, саратовский губернатор граф Татищев, поддержанный П. А. Столыпиным, инициировал перевод Илиодора распоряжением обер-прокурора Синода С. М. Лукьянова в Минск. Заступничество Распутина и вмешательство Николая II способствовали тому, что в конце концов мятежный ультрамонархист остался в Царицыне.

Личная услуга, оказанная Григорием неистовому иеромонаху, придавала «старцу» уверенности в том, что Илиодор и его покровитель епископ Гермоген станут его надежными и в определенной степени управляемыми союзниками.

Если верить самому Распутину, то в ответ на просьбу Илиодора о заступничестве «старец» потребовал: «Только поверни в сторону, не прыгай на начальство. Зачем народ подымаешь на влась? Надо разбираться, кто тебе друг и кто враг. <…> Вот… ругай знай, пугай, да не заругивайся. А главное, не всяко слово в народ кидай. Народ что ребенок, ему с огнем играть нельзя»88.

Илиодор также подтверждает, что обращался с просьбой о возвращении в Царицын к Распутину и что тот, обещая свою поддержку, настоятельно советовал ему не изобличать «так царей и правительство», ибо «времена не те»89.

Активно ходатайствуя перед царями за своего союзника, Григорий в то же время вынужден был вести весьма тонкую и сбалансированную игру, испытывая вполне отчетливые опасения конкурентного свойства. «Дневник Распутина» содержит рассказ о проведенной Илиодором службе, которая произвела большое впечатление на Александру Федоровну: «Придвинь, думаю, такого, он тебя, как мячик, откинет. Уж очень он мастер в Божественном слове, и глаз у него такой, что куда хошь за собой поведет. Нет, думаю, такого близко подпускать не надо… Одначе, раз привел, надо вести до конца…»90

После событий «царицынского кризиса», как, вероятно, и рассчитывал сам Григорий, личная зависимость Илиодора от него заметно окрепла. В знак благодарности Илиодор согласился посетить вместе с Григорием Покровское, чтобы укрепить авторитет «старца» в глазах односельчан. Туда же в августе для ознакомления с крестьянским образом жизни Григория приезжала и Вырубова. Возвращался Григорий в Петербург через духовную вотчину Илиодора – Царицын, где его вышла провожать двухтысячная толпа.

Тем не менее беспокойство Григория продолжало нарастать: разлад с главным на тот момент столичным покровителем по линии Церкви – архиепископом Феофаном – становился все более необратимым. Еще в ноябре 1909 года без ответа осталась посланная в Крым телеграмма, в которой Распутин советовал туберкулезному Феофану пить чайный стакан вина ежедневно. Распутин переживал этот конфликт крайне болезненно: «…временами лицо его чернело, он бил себя в грудь и говорил: „враги, враги там работают…“»91 В Петербург Распутин вернулся лишь в конце 1909 года.

В январе 1910 года Феофан, не выступая пока что открыто, решил поведать «всю правду» императору, однако был принят Александрой Федоровной, которая в ответ на все обвинения, выдвинутые Феофаном, как сам он рассказал следователям ЧСК (Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства), «возражала мне, волновалась, говорила из книг богословских». Не помогла даже исповедальная история М. Вишняковой (см. выше), которую Феофан решился озвучить в ходе беседы с императрицей. «Все эти тяжелые годы, – вторил своей жене в разговоре с фрейлиной С. Н. Тютчевой (также выступавшей против «старца». – А. К., Д. К.) Николай, – я прожил только благодаря его (то есть Распутина. – А. К., Д. К.) молитвам»92.

Тогда Феофан решает вынести сор из избы и вместе с иеромонахом Вениамином Федоченковым – таким же, как и сам Феофан, аскетом-девственником, организует полномасштабную политическую кампанию, к которой подключаются крайне правый монархист редактор газеты «Московские ведомости» Л. А. Тихомиров. Затем антираспутинскую эстафету перехватят православный миссионер, ассистент профессора Московской духовной академии и издатель «Религиозно-философской библиотеки» М. А. Новоселов, а также председатель Государственной думы октябрист А. И. Гучков, к этому времени разуверившийся в реформаторском потенциале верховной власти и активно искавший повода заявить о недовольстве центристских сил существующим положением вещей.

«Распутин оказался, – отмечает в этой связи А. Н. Боханов, – в фокусе социальной борьбы, стал инструментом политических и фракционных интриг, удобным способом общественной саморекламы, публичного самоутверждения»93.

Разгорающийся скандал вызвал крайнюю обеспокоенность со стороны председателя Совета министров П. А. Столыпина, ясно сознававшего, что начавшаяся в обществе публичная дискуссия о Распутине наносит мощнейший удар по престижу царской власти и что это в конечном счете вернейший путь к новой всероссийской смуте.

В январе 1910 года (М. В. Родзянко ошибочно датирует этот факт началом 1911 года) П. А. Столыпин, по настоянию Николая, вызвал Распутина к себе. Устраивая эту встречу, царь надеялся, что премьер-министр, убедившись в том, «каков он есть человек», найдет со «старцем» общий язык. Однако П. А. Столыпин, собравший к тому времени на Распутина компрометирующий материал, вопреки царским ожиданиям, «прикрикнул на него и, сказав ему прямо, что на основании документальных данных» Григорий у него в руках и он может его «раздавить в прах, предав суду по всей строгости закона о сектантах», предложил «немедленно, безотлагательно и притом добровольно покинуть Петербург и вернуться в свое село и больше сюда не появляться»94.

«Он (П. А. Столыпин. – А. К., Д. К.) грозности этой напустил, – вспоминал об этой беседе Распутин. – Сидит, как петух на воротах, и будто не видит меня… <…> А у самого – руки дрожат и в глазах муть. <…> Он как заорет: „…Вот, штобы в столице и духу твоего не было!“ А я ему: „Вот што, барин, из Питера-то я уеду… дело есть; только уеду – обласканный, а вернусь еще более желанный… а, сдается, ты – за могилой едешь!..“»95

Когда П. А. Столыпин доложил обо всем Николаю, тот, «выслушав его, не обмолвился ни одним словом и просил перейти к делам очередного доклада»96. Это означало крайнюю степень неудовольствия.

В оппозиционной периодической печати тем временем была опубликована серия статей, изобличающих Распутина, причем к уже обычным обвинениям в хлыстовстве либералы присоединили упоминания о связях Распутина с черносотенными церковниками и некими таинственными «высокопоставленными лицами». Именно с этого времени Григорий Ефимович Распутин начал превращаться из реального человека в литературно-публицистический миф.

Распутин пытается вырваться из окружившего его со всех сторон «кольца фронтов». Он пишет Феофану: «Благослови, Владыко, непотребного и прости… как прежний единомышленник». Молит своего заклятого недоброжелателя Антония Волынского (Храповицкого): «Благослови, Владыко миленький, не обижайся. Я вам зла не принесу… а евреи пусть ругают», пытаясь таким образом сыграть на антисемитских струнах черносотенной души архиерея. Просит благословения еще у одного Антония (Вадковского) – митрополита Петербургского. Отправляет письмо врагу номер один – П. А. Столыпину.

Однако на защиту Григория горой становится только лично обязанный ему Илиодор. Даже Гермоген начинает высказываться уклончиво: «Три года назад он (Распутин. – А. К., Д. К.) произвел на меня впечатление человека высокой религиозной настроенности; после, однако, я получил сведения о его зазорном поведении… История Церкви показывает, что были люди, которые достигали даже очень высоких духовных дарований, а потом падали нравственно»97.

Спасение, как и в прошлый раз, пришло лично от самодержца. В ноябре 1910 года Феофан лишился должности духовника царицы и был назначен епископом Таврическим и Симферопольским, отправившись, таким образом, «на излечение» в Крым и навсегда перестав играть какую-либо политическую роль.

10 декабря 1910 года Николай составил записку на имя П. А. Столыпина, где упрекнул своего премьера в «очевидном нежелании остановить растлевающее влияние» прессы, занимающейся «подбором возмутительных фактов»98. Но что мог сделать глава правительства – даже если бы и захотел, – если сам царь в октябре 1905 года даровал обществу свободу печати?..

В начале 1911 года вернувшийся с Кавказа петербургский митрополит Антоний (Вадковский) вторично – после Феофана – доложил Николаю II, со слов отправленной туда на излечение безумной Марии Вишняковой (бывшей няни цесаревича), об эпизоде недостойного поведения Распутина. Царь дважды останавливал митрополита, подчеркивая, что не позволит касаться внутренней жизни дворца. Антоний, волнуясь, ответил: «Слушаю, государь, но да позволено будет мне думать, что русский царь должен жить в хрустальном дворце, доступном взорам его подданных». Николай поспешил сухо проститься с митрополитом.

«Дневник Распутина» содержит рассказ, согласно которому Антоний на докладе у царя заявил о том, что близость Распутина к царской семье недопустима. «„Царь-батюшка, – пересказывал „старец“ слова митрополита, – в твоем доме сын растет… и сын этот будущий наш Царь-Повелитель, и попечалься о том, по какому пути ты свово сына поведешь! Не испортил бы его душу еретик Григорий?!“ А Царь-Батюшка на его цыкнул… „Куда, мол, лезешь?!. Я, чай, и сам не маленький, учить меня негоже“. Как пришел Митрополит Антоний домой… кукиш проглотил… запечалился…»99 Вскоре у Антония случился апоплексический удар, который свел петербургского архиепископа в могилу.

Правда, и на этот раз Распутину все же пришлось, в конце концов скрепя сердце избавить царя от необходимости своей властью и своим авторитетом оборонять «распутного старца» от врагов, наседающих буквально со всех сторон. Вооружившись посохом пилигрима, в марте 1911 года Григорий отправился в Иерусалим.

Жест получился эффектным. Поклонники рукоплескали: только святая душа могла столь смиренно ответить на все наветы и клеветы! Духовно осиротевший и стыдящийся своей беспомощности перед столыпинским напором Николай в эти дни убеждал Илиодора: «Он наш… отец и спаситель. Мы должны держаться за него… Господь его послал… Мы слушаемся отца Григория…»100

Но вот по завершении хаджа Распутин возвратился в Петербург, и в царском Дневнике появилась, как всегда, краткая, однако редкая по эмоциональности запись от 4 июня 1911 года: «После обеда имели радость видеть Григория по возвращении из Иерусалима и Афона»101.

В конце лета 1911 года, в самый разгар организованной крайне правыми и лично императором интриги, направленной против председателя Совета министров П. А. Столыпина, Распутин был тайно командирован в Нижний Новгород для того, чтобы оценить тамошнего губернатора, тридцатидевятилетнего А. Н. Хвостова, как возможного столыпинского преемника. Григорий предложил А. Н. Хвостову пост министра внутренних дел, но тот, «заподозрив, что его попросту втягивают в какие-то придворные игры»102, от серьезного разговора уклонился. В итоге Григорий сделал вывод о том, что «хотя Бог на нем почиет, но чего-то недостает»103, «хорош», но «слишком молод» и «шустер»: «Пусть еще погодит»104.

Вскоре после этого царица привезла Распутина в Киев на торжества по поводу открытия памятника Александру II, в ходе которых вставший было на пути у «старца» П. А. Столыпин пал от руки террориста.

«Набросились все…»

Из Киева Распутин отправился вслед за Александрой Федоровной в Ливадию, где жил в гостинице «Эдинбург» под фамилией Никонов. Градоначальник Ялты, ярый черносотенец И. А. Думбадзе, узнав об этом, немедленно выслал царского фаворита из города в административном порядке.

Однако в целом после гибели П. А. Столыпина вес и влияние Распутина возросли. По мнению Э. С. Радзинского, это было связано с тем, что «гибель Столыпина, побежденного безвестным мужиком, заставила „серьезных людей“ присмотреться к „победителю“…»105. Такая точка зрения представляется исторически неверной. В сознании русской общественности в 1911 году «победителями» П. А. Столыпина являлись активно сражавшиеся против него и тайно покровительствуемые самим императором крайне правые лидеры – П. Н. Дурново, В. Ф. Трепов и др., а отнюдь не «сибирский мужик» по имени Григорий Распутин, которого, несмотря на всё скрыто-явное недовольство царей, Столыпину все же удалось de facto изъять из придворного оборота.

Возвращение «старцем» утраченных позиций, действительно происшедшее во второй половине 1911 года, и их дальнейшее укрепление были вызваны страхом «серьезных людей» не столько перед царским любимцем как таковым, сколько перед самой идеей принципиального противоборства царским капризам, даже таким потенциально взрывоопасным, как общение царской семьи со «старцем», подозреваемым общественностью в хлыстовстве.

Пришедшие на смену П. А. Столыпину люди – новый глава правительства В. Н. Коковцов и новый руководитель МВД А. А. Макаров, в отличие от их покойного предшественника, не стремились к выработке, провозглашению и реализации собственной политической программы. Их курс, который можно было бы определить как умеренно-конформистский, заключался в том, чтобы, по возможности не нарушая законы и не дразня общественность, действовать в строгом соответствии с конкретными пожеланиями и рекомендациями императорской четы. Это касалось не только распутинской темы, но и других, не менее политически острых и чиновничьи скользких вопросов, таких как отношения с Думой, с прессой, с общественностью и т. д.

В начале ноября 1911 года Григорий, после настойчивых просьб царицы, обеспокоенной состоянием здоровья Алексея, вернулся в Петербург. Одновременно Распутин добился неслыханно дерзкой милости: назначения тобольским епископом своего приятеля, выходца из простого народа, малограмотного, имевшего среди столичной общественности репутацию «непристойного, гнусного»106, – но одновременно находчивого и хитрого, с живой народной речью отца Варнавы (Накропина). По Петербургу циркулировал слух о том, как обер-прокурор Святейшего синода В. К. Саблер в благодарность за то, что Распутин «поставил его в оберы», поклонился «старцу» в ноги. Поговаривали также о том, что В. К. Саблер получил приказание пожаловать Распутину сан иерея.

Эти события вкупе с продолжавшими поступать многочисленными жалобами на двусмысленное поведение Распутина явились каплей, переполнившей чашу терпения его последних соратников – епископа Гермогена и иеромонаха Илиодора. Вероятно, их уже давно тяготила дружба с безграмотным выскочкой – самозваным «старцем», фактически монополизировавшим безграничный ресурс монаршей милости. Распутин открыто возвысился не только над своими прежними духовными покровителями, но и над всей Православной церковью. В ответ на это гордые духом монахи решили проучить зарвавшегося блудодея, раз и навсегда избавив царскую семью, а заодно и всю святую Русь, от его тлетворного влияния.

16 декабря 1911 года Гермоген вызвал ничего не подозревавшего Распутина к себе на Ярославское подворье в Петербурге. Здесь в присутствии Илиодора, И. А. Родионова – писателя, близкого к Союзу русского народа, «академика» (то есть выпускника Санкт-Петербургской духовной академии), кандидата богословия Стефана Твердынского, юродивого Мити Козельского, священников Ледовского и Михаила Сошественского, а также купца Чернышева разыгралась совершенно неприличная история.

Сперва косноязычный, сухорукий и хромой Митя Козельский набросился на Распутина с обвинениями и потащил его к иконе, где, ухватив за половой член, попытался, по некоторым данным, «ножницами отрезать пенис у Распутина»107. Не преуспев, однако, в дерзком оперативном начинании, Митя стал яростно плевать Григорию в лицо.

В этот момент к действию подключились Илиодор и Гермоген, которые принялись страстно осуждать Григория за его богопротивное поведение, говоря, что он губит государя и его семью, позволяя газетам втаптывать в грязь священное имя. При этом Гермоген нанес Распутину несколько мощных ударов наперсным крестом по голове. «Диавол! – кричал он неистово. – Именем Божиим запрещаю тебе прикасаться к женскому полу. Запрещаю тебе входить в царский дом и иметь дело с царицей. Разбойник – ты! Как мать в колыбели вынашивает своего ребенка, так и Святая Церковь своими молитвами, благословениями, подвигами вынянчила великую святыню народную – самодержавие царей. А теперь ты, гад, губишь, разбиваешь наши священные сосуды – носителей самодержавной власти!»108

В план заговорщиков входило взять с Распутина клятву о том, что он уедет навсегда к себе в Покровское, после чего запереть его в угловой комнате подворья, покуда Гермоген не возвратится от царя, предварительно убедив его в необходимости развязаться со «старцем»… Одновременно предполагалось послать «хороших людей» в Покровское, чтобы они дотла сожгли дом Распутина вместе со всеми находящимися в нем вещами, дабы стереть всякую память о том, что Григорий некогда общался с царями.

«Становись на колени!.. Клянись. <…> Целуй икону, целуй святые мощи!» – гремел Гермоген, и окровавленный, дрожащий от страха и вытянувшийся в струнку Григорий вынужден был повиноваться^109. Ударяя себя в грудь и бормоча молитвы, он, растерявшись, дал клятву, что никогда больше не увидит царя^110. Но потом, почувствовав, что нападающие тоже нервничают и излишне горячатся, стал ответно браниться и даже бросился с нападками на Гермогена. Тогда Распутина принялись душить, при этом юродивый Митя столь неуклюже суетился, что Григорий в итоге сумел вырваться, обложить на прощание владыку Гермогена площадными ругательствами и выбежать на улицу, где тут же принялся жаловаться прохожим, что его хотели оскопить^111.

И вновь, как и в истории с Феофаном, Распутина в первую очередь охватила не жажда мести, а страх потерять царское расположение. Уже на следующий день он примчался к Илиодору: «Голубчик, дружок! Пойми меня! Пожалей меня! Я ведь тебе помог когда-то. Окажи мне милость. Помири с Гермогеном… Папа и Мама шума боятся. А это ведь шум будет… Пожалей Папу и Маму, ведь они тебя так любят, так любят…» Илиодор сперва упрямился, но потом все же согласился пойти с Распутиным к Гермогену. Однако тот беседовать с Распутиным отказался, демонстративно повернувшись к нему задом и жуя просвирку. «Владыка!» – в отчаянии крикнул Григорий и «как бы кем ужаленный выбежал из покоев, на ходу надевая шубу и шапку»112.

Лишь после того, как, возмущенный тем, что на Распутина «напали, как нападают разбойники в лесу, заманивши свою жертву в западню»113, государь отказал Гермогену в аудиенции, Григорий успокоился и встретил пришедшего к нему Илиодора «с наглою, злою улыбкою и словами на своих безобразно-чувственных губах: „Ну что, как Гермогешка, достукался! Нарвался…“»114

Через несколько дней после нападения на Распутина, в январе 1912 года, по требованию обер-прокурора В. К. Саблера (несмотря на посреднические усилия П. А. Бадмаева, пытавшегося через В. А. Дедюлина использовать эту ситуацию для обретения благорасположения со стороны царствующих особ) Гермоген был лишен епископской кафедры и сослан в Литву, в Жировицкий монастырь. Илиодор, тайно проживавший в течение некоторого времени все у того же П. А. Бадмаева и намеревавшийся затем «пробраться в Царицын, засесть с народом в монастыре и открыть бунт против Распутина»115, был своевременно схвачен жандармами и заточен в исправительный Флорищевский монастырь (около города Горбатова во Владимирской епархии) с запрещением появляться в Царицыне и Петербурге.

8 мая 1912 года Илиодор подал в Святейший синод революционно-боевое по духу прошение о снятии с него сана: «Или передайте суду Распутина за его ужасные злодеяния, совершенные им на религиозной почве, или снимите с меня сан. Я не могу помириться с тем, чтобы Синод, носитель благодати Св. Духа, прикрывал „святого чорта“, ругающегося над церковью Христовою!»116 Полугодичные увещевания ни к чему не привели. 19–20 ноября Илиодор послал в Святейший синод «отречение», подписанное кровью: «Я же отрекаюсь от вашего Бога. Отрекаюсь от вашей веры. Отрекаюсь от вашей церкви. Отрекаюсь от вас как от архиереев»117.

Атака на Распутина со стороны крайне правых развивалась в унисон, а зачастую и в фактическом взаимодействии с не менее яростными нападками со стороны политиков противоположного – либерального – лагеря.

Активное участие в антираспутинской кампании принял, в частности, А. И. Гучков, в конце 1911 года начавший распространять отпечатанные на гектографе письма императрицы и царских дочерей к Распутину. Наиболее с обывательской точки зрения двусмысленным и позволяющим заподозрить царицу в супружеской измене было письмо Александры Федоровны: «Возлюбленный мой и незабвенный учитель, спаситель и наставник. Как томительно мне без тебя. Я только тогда душой покойна, отдыхаю, когда ты, учитель, сидишь около меня, а я целую твои руки и голову свою склоняю на твои блаженные плечи. О, как легко, легко мне тогда бывает. Тогда я желаю мне одного: заснуть, заснуть навеки на твоих плечах, в твоих объятиях. О, какое счастье даже чувствовать одно твое присутствие около меня. Где ты есть? Куда ты улетел? А мне так тяжело, такая тоска на сердце… Только ты, наставник мой возлюбленный, не говори Ане [Вырубовой] о моих страданиях без тебя. Аня добрая, она – хорошая, она мне любит, но ты не открывай ей моего горя. Скорее приезжай. Я жду тебя и мучаюсь по тебе. Прошу твоего святого благословения и целую твои блаженные руки. Вовеки любящая тебя М[ама]»118.

Эти письма были взяты у Распутина Илиодором. Илиодор вручил копии писем П. А. Бадмаеву, который передал их своему пациенту и одновременно товарищу председателя Государственной думы А. Д. Протопопову. Последний ознакомил с этими текстами коллег по октябристской фракции А. И. Гучкова и М. В. Родзянко.

Полиция вскоре заполучила подлинники писем, так как, по словам В. Н. Коковцова, «человек (знакомая Илиодора, г-жа Карбович. – А. К., Д. К.), в руках которых они находились, оказался вполне порядочным и после первых же слов согласился отдать их, понимая всю опасность хранения их»119. Утверждение А. Н. Боханова о том, что письма – «ловко состряпанная фальшивка», выглядит совершенно неубедительным, так как в доказательство приводится лишь априорное заявление о том, что все видевшие эти письма ошибаются и что Илиодор – «психически неуравновешенный человек»120.

Печать захлебывалась от пикантно-оппозиционного возбуждения. Все попытки правительства уговорить редакторов газет не публиковать материалы о Распутине встречали неизменный ответ: «Удалите этого человека в Тюмень, и мы перестанем писать о нем»121.

На фоне грандиозного скандала, связанного с именами Гермогена и Илиодора, а также обнародованием писем царицы и царевен, приват-доцент Московской духовной академии М. А. Новоселов выпустил в свет брошюру «Григорий Распутин и мистическое распутство». В ней прозрачно намекалось на причастность царя и царицы к хлыстовству. Формально, впрочем, указаний на высочайшие особы в книге не содержалось, и поэтому изъятие тиража из продажи и его конфискация вызвали шумные возмущения в связи с удушением свободы печати.

А. И. Гучков, ставший признанным вождем «партии разоблачителей», напечатал в октябристском официозе «Голос Москвы» (издаваемом братьями Гучковыми) открытое письмо М. А. Новоселова под названием «Голос православного мирянина». «Доколе, – риторически возмущался автор, – Святейший Синод, перед лицом которого уже несколько лет разыгрывается этим проходимцем преступная комедия, будет безмолвствовать и бездействовать?»122

Газеты, опубликовавшие письмо М. А. Новоселова, были также конфискованы распоряжением Главного управления по делам печати, а их редакторы привлечены к судебной ответственности. «Выяснилось, – вспоминал о событиях тех лет В. В. Шульгин, – что предварительно редакторам этих газет, а равно и других газет в Петербурге и Москве были предъявлены высшей администрацией требования ничего не печатать о Григории Распутине»123.

Общественность была убеждена в том, что власти сознательно пресекают ей доступ к правдивой информации о Распутине, дабы скрыть «грязную истину» о находящемся рядом с троном «хлысте».

На следующий день после публикации письма М. А. Новоселова, 25 января 1912 года, его текст был во всеуслышание зачитан с думской трибуны товарищем секретаря Думы М. А. Искрицким. Дума почти единогласно приняла запрос о незаконной конфискации газет, обращенный к министру внутренних дел А. А. Макарову.

Задыхающийся от отчаяния Николай в очередной раз потребовал у А. А. Макарова принятия «решительных мер по обузданию печати»124 и запрещению печатать что-либо о Распутине. 29 января 1912 года состоялся повторный разговор, причем император продолжал недоумевать: «Я просто не понимаю, неужели нет никакой возможности исполнить мою волю?»125 Однако А. А. Макаров переломить ситуацию был не в силах. Все его попытки надавить на прессу лишь подливали масла в огонь.

Помимо всего прочего, нарастала вполне реальная угроза физической расправы со «старцем». 23 января 1912 года А. А. Макаров отдал распоряжение Департаменту полиции о возобновлении наружного наблюдения за Распутиным.

Все шло к тому, что Распутина придется в конце концов все же удалить из столицы. А. А. Макаров и В. Н. Коковцов несколько раз пытались заговорить с царем на эту тему, но всякий раз получали ответ о том, что «нужно хорошенько обдумать эту отвратительную сплетню», «нужно действительно пресечь эту гадость в корне», но «мы поговорим подробно при вашем следующем докладе», «я приму к этому решительные меры», «я Вам скажу об этом впоследствии, а пока – не будем больше об этом говорить. Мне все это до крайности неприятно», «но я все-таки не понимаю, каким образом нет возможности положить конец всей этой грязи»126.

Со своей стороны, чувствуя, что Николай близок к психологическому срыву и что ситуация становится все более накаленной и непредсказуемой, Распутин попытался разрядить атмосферу ненависти, сгустившуюся вокруг него.

В разгар скандала, связанного с публикацией и зачтением с думской трибуны письма М. А. Новоселова, 13 февраля 1912 года председатель Совета министров В. Н. Коковцов получил неожиданную телеграмму: «Собираюсь уехать совсем, хотел бы повидаться, чтобы обменяться мыслями». Встреча состоялась 15 февраля. «Что ж, уезжать мне, что ли? – пробормотал обиженно Распутин. – Житья мне больше нет, и чего плетут на меня!» Получив утвердительный ответ, он еще больше обиделся и закричал тонким голосом: «Кому я что рассказываю, все врут на меня, все выдумывают, нешто я лезу во дворец, зачем меня туда зовут!.. Ладно, я уеду, – заключил он мрачно, – только уж пущай меня не зовут обратно, если я такой худой, что царю от меня худо…»127

Примерно в эти же дни активно интриговавший против «старца» ктитор Исаакиевского собора и ультрамонархист генерал в отставке Е. В. Богданович попросил завсегдатая «антираспутинского кружка», сформировавшегося к тому времени в среде черносотенно настроенных чиновников и аристократов, директора Департамента полиции С. П. Белецкого поручить своему агенту-журналисту И. Ф. Манасевичу-Мануйлову опубликовать обличающие Распутина материалы.

И. Ф. Манасевич-Мануйлов без труда сумел спровоцировать Григория, изнуренного длительным и интенсивным психологическим давлением с разных сторон, на откровенный разговор «по душам», не предупредив, однако, о своем намерении предать его содержание гласности.

В этой беседе Распутин попытался отбиться от всех основных обвинений, которые были ему предъявлены прессой, и дать нравственно убедительное объяснение своему экстравагантному поведению, а равно политически корректную интерпретацию своих контактов с царями.

«Я знаю свое место… Куда мне, крошке, лезть… Если меня и зовут, то только для того, чтобы поговорить… Большие люди живут как в темнице… Кругом лгут… Все с желаниями, с корыстью, а я ничего не хочу, никого мне не надо… Говорю, что думаю… Душа подсказывает… Между нами и Господом Богом существуют ведь ниточки… Как-то чувствуешь… А я передаю… Добрые души слушают…»

«Поклонниц… Много… очень много… Не считал… Женщины, они ведь бедные… Гнетут их… Вся их жизнь в цепях… Им нужно слово утешения… Они его долго чувствуют. Ко мне ходят разные… Все они мне верны… У меня здесь есть и мужчины, которые ходят… Я думаю, человек двадцать… Все эти люди за меня… Сколько угодно говори, сколько угодно плети, а все они постоят за меня… В обиду не дадут…»

«А я живу себе скромненько… Хозяйство у меня… Две хорошие работницы… Жена у меня добрая… Живу я с ней хорошо. По божьему… Женщин не знаю… Опакостили меня со всех сторон. Грязь к чистому не пристанет… Отлетит сама собой…»

Отбиваясь от главного обвинения – в хлыстовстве, – Распутин прибег к довольно тонкому полемическому приему. С одной стороны, он сослался на то, что его нынешний враг – епископ Гермоген – с самого начала знал о том, что «старец» ходил с группой женщин в баню. И следовательно – коль скоро грозный владыка не выразил тогда же своего пастырского возмущения, – знал он и о том, что никакого «греха» в ходе групповой помывки не было. С другой стороны, Распутин признал банный инцидент ошибкой, допущенной вследствие легкомысленного недопонимания того резонанса, который может повлечь за собой этот поступок, предпринятый исключительно в благих целях.

«Я сделал ошибку… это было три года назад… Еп-п Гермоген все знал… Не могу представить, чтобы владыка искренно поверил гадости… Меня постигло заблуждение… Мои поклонницы были в селе… Я видел их гордость… Они считали себя превыше всех… Золото, бриллианты и деньги туманили их ум… Ходили как павы… Думали, что весь свет для них… Все остальные ничто… Я полагал, что надо их смирить… унизить… Когда человек унизится, он многое постигает… Я хотел, чтобы они пережили все это… И вот в этом диком заблуждении я заставил их идти с собой в баню… Их было двенадцать женщин… Они меня мыли и претерпели все унижения… Злые люди говорят, что я их обидел… Что во мне заговорил зверь… Врут, нагло врут… Рассказывают нехорошие, грязные вещи… Я впал в заблуждение… Неверно мыслил… Горько, очень горько поплатился за свою ошибку… Набросились все… в особенности местные батюшки… Греха не было… грех – тьма…»

Распутин решительно отверг обвинения в мистическом сектантстве, довольно остроумно уличив в нем своих недругов – салонных аристократов. При этом, утверждая свою православную праведность, «старец» готов был радикально смирить гордыню и поступиться самой заветной своей претензией – на святость.

«Какой экстаз… Все врут… Обманывают… А когда человек заговорил искренно, от души, начали кричать: экстаз…»; «Ты спрашиваешь о видениях… Нет, их у меня не было… Но когда я один в тиши, как-то становится легко… Слышу, бьется мое сердце… Думаю я о деяниях святых… Так хочется подвига… Но мал я… негож… Так, все мечты… Я себя испытывал. Не раз мучил себя жестоко… Все хочется поближе к Богу… А грешные люди думают, что достаточно перстами подергать по столу, чтобы явилось видение… Глупости…»

Правда, неугомонное шило гордыни все же прорывалось время от времени сквозь незатейливую холстину смиренного словоплетения.

«За что на меня, на крошку, напали… Что я значу среди больших, сильных… Дунут – и нету… Я-то и грамоты не знаю… По складам читаю… Словно дитя малое…» И вслед за тем: «А видно, не крошка. Немного больше… А то бы не занимались…»128

Как можно предположить, Григорий рассчитывал рассказать Манасевичу-Мануйлову «все как есть», сыграв на его разночинных струнах и убедив в том, что технология банного смирения аристократической гордыни вполне оправданна и справедлива. Вероятно, Григорий хотел сделать журналиста своим союзником, чтобы он затем донес до общества «истинную правду» о «старце».

Однако Манасевич-Мануйлов в тот момент уже был ангажирован врагами Распутина. Эффект от публикации интервью оказался именно таким, какой и был запланирован его организаторами. Общество получило из первых рук подтверждение грязных слухов, которые связывались с именем Григория Распутина: о близости «старца» к царской семье, о его групповых банно-помывочных экзерсисах, о наличии у него множества «поклонниц» и т. д.

Опубликованное 18 февраля 1912 года в «Новом времени» интервью было тут же перепечатано английскими газетами. Скандальная слава Распутина стала мировой.

«Распутин был страшно на меня обозлен, – вспоминал позднее „русский Рокамболь“, как называли (по имени героя – авантюриста и шпиона – знаменитого тогда романа Понсона дю Террайля) И. Ф. Манасевича-Мануйлова в обществе, – ему объяснили, что он сделал большую ошибку, что он рассказал, и он был страшно против меня восстановлен»129. «Я те все говорил для души, а у тя вышло все для гумаги», – упрекал журналиста Григорий^130.

Забегая вперед, отметим, что и на сей раз реакция Распутина не носила никаких следов агрессии или жажды мести. Довольно скоро отношения Распутина и Манасевича-Мануйлова приняли почти дружеский характер, и хитроумный борзописец стал одним из деятельных сотрудников «старца». Помимо упоминавшегося выше отсутствия в характере Распутина такой доминанты, как мстительность, в данном случае, думается, сыграло роль также предельно осторожное, даже боязливое отношение «старца» к прессе, в которой он справедливо видел одну из главных угроз своему благополучию: «Газеты, словно птицы, когда начинают петь, никак не могут уняться… Кто по дороге попался, пощады нет… Даже маленького крошку и того ждет беда…»131

В конце концов Распутин все же отбыл из Петербурга в Сибирь. Пребывание в Покровском, впрочем, оказалось недолгим: Распутин вскоре был вызван телеграммой, отправленной А. Вырубовой, и вплоть до мая 1912 года находился в Крыму, где отдыхала царская семья. Узнав об этом, генерал Е. В. Богданович яростно заклинал: «Многие россияне уповают, что бесценный, неподражаемый Иван Антонович (ялтинский градоначальник И. А. Думбадзе. – А. К., Д. К.) утопит грязного бродягу в волнах Черного моря»132.

Видимо, под давлением со стороны Анны Вырубовой и Александры Федоровны Николай решил предпринять последнюю попытку переубедить оппозиционно настроенную общественность. 26 февраля 1912 года царь встретился с председателем Думы М. В. Родзянко и поручил ему лично рассмотреть хранившиеся в Синоде материалы расследования, произведенного тобольским епископом Антонием на предмет принадлежности Распутина к секте хлыстов. Николай знал, что никаких уличающих Григория сведений в «деле» нет, и надеялся, что, ознакомившись с ним, М. В. Родзянко, а вместе с ним и вся оппозиционно настроенная общественность убедится в том, что Распутин в действительности невиновен. Однако простодушный и до крайности амбициозный думский спикер не понял царского намека и, распираемый чувством гордости за порученное ему «государственное дело», принялся сообщать направо и налево о возложенной на него миссии спасти государя и Россию от ненавистного временщика^133.

М. В. Родзянко был до крайности обескуражен, когда спустя пару недель получил отказ в повторной аудиенции. «О судьбе моего доклада, – горестно замечает он в мемуарах, – я ничего не знаю: ни ответа, ни возражения… Говорили, впрочем, что государь читал в Крыму доклад вместе с генералом Гессенским (имеется в виду Эрнст Людвиг Гессенский, великий герцог, брат Александры Федоровны. – А. К., Д. К.)…»134 «Нужно было самомнение и ограниченность Родзянко, – ехидствует по этому поводу товарищ министра внутренних дел, командующий корпусом жандармов П. Г. Курлов, – чтобы удивиться и вознегодовать, что обращение его было принято Государем далеко не любезно»135.

Размолвка императора и председателя Госдумы была тем более неизбежной и психологически объяснимой, что именно в тот момент – 9 марта 1912 года – вождь партии октябристов и товарищ М. В. Родзянко по думской фракции А. И. Гучков при обсуждении одной из бюджетных смет произнес страстную антираспутинскую филиппику. В ней «старец» предстал не просто как одиозная личность, волей случая оказавшаяся в центре внимания общественности, но как средоточие всех негативных тенденций в политической жизни страны: «Вы все знаете, какую тяжелую драму переживает Россия… а в центре этой драмы загадочная трагикомическая фигура – точно выходец с того света или пережиток темноты веков… Быть может, изувер-сектант, творящий свое темное дело, быть может, проходимец-плут, обделывающий свои темные делишки. Какими путями достиг этот человек этой центральной позиции, захватив такое влияние, перед которым склоняются высшие носители государственной верховной власти? Вдумайтесь только, кто же хозяйничает в верхах, кто вертит ту ось, которая тащит за собою и смену направлений, и смену лиц, падение одних, возвышение других… Но Григорий Распутин не одинок; разве за его спиной не стоит целая банда, пестрая и неожиданная компания, взявшая на откуп и его личность, и его чары?.. Это целое коммерческое предприятие, умело и тонко ведущее свою игру. И перед этой картиной наш долг крикнуть слова предостережения: Церковь в опасности и в опасности государство. Ведь никакая революция и антицерковная пропаганда не могла бы сделать того, что достигается событиями последних дней». В заключение Гучков внес на обсуждение Думы запрос к Министерству внутренних дел, явившийся фактическим протестом против запрещения писать о Распутине в прессе. Вопрос о Григории Ефимовиче, таким образом, стал государственным не только с фактической, но и с чисто формальной точки зрения. Конфликт Распутина с Государственной думой, вопреки его собственной воле, продолжал стремительно разрастаться.

В уже цитированной выше беседе с И. Ф. Манасевичем-Мануйловым Григорий попытался снять с себя все обвинения во вмешательстве в политическую жизнь страны и объяснил причину непримиримости депутатов по отношению к нему их собственной некомпетентностью: излишней экзальтированностью и неспособностью сосредоточиться на делах действительно государственной важности.

«Где-то я слышал, что я, значит, враг Г[осударственной] думы… Какой я враг! Я ни разу в Г. думе не был… Я в эти „операции“ не мешаюсь… Что у них там происходит, не знаю… Не хочу знать… Господь им судья»; «Ни в какую политику не мешался… И не буду никогда вмешиваться… А вот Г. дума на меня, на маленького, напала… У них Холмщина, крестьяне, большие дела, а они вдруг на меня, словно во мне сила и стою поперек… Никому не мешаю… А когда приходится говорить, говорим об истине, о пути к Богу, о лжи человеческой… О душе… Неужели я буду говорить, о чем не понимаю… Глупо было бы… Надо им в Думе думать, а они, как женщины, мечутся и в этом хаосе забывают Холмщину…»136

Любопытно при этом, что, вопреки этим самоуничижительным признаниям, в действительности Распутин не так уж плохо ориентировался в сути конкретных думских прений и либеральных подходов к решению политических вопросов в целом. Столкнувшись с думской фрондой и понимая, что применение против нее голой административной силы даст, скорее всего, обратный эффект, он искал «макиавеллистские пути» нейтрализации думской агрессии.

Не случайно, думается, в беседе с Манасевичем-Мануйловым он дважды упомянул об одном из самых скандальных законопроектов, предусматривавшем выделение Холмской губернии из состава царства Польского. По сути, Распутин как бы рассуждал в духе принципа divide et impera: коль скоро борьба с «распутным старцем» де-факто сплачивала думское большинство и оно становилось опасным, следовало направить парламентскую дискуссию в русло обсуждения проблемы Холмщины, что вело к заведомому разобщению думцев.

Распутин стремился действовать против либералов их же собственным оружием. В частности, размышляя о том, как загасить скандал вокруг новоселовской брошюры, «старец» посоветовал Александре Федоровне пустить в ход аргумент о недопустимости политического давления на суд: «В Думе стали шептаться… про эту книжку. Поговорил я с Мамой: „Кака, – говорю, – эта Дума, ежели она всенародно не токмо тебя поносит, но и про Церковь всяку пакость разносит. Надо, штобы не было разговору в Думе. Ну отдашь чрез Макарку (А. А. Макарова. – А. К., Д. К.) приказ: в Думе сей разговор не подымать, потому што об этой книжке и об самом Новоселове суд будет. А нельзя, штобы говорили о том деле, которо в суде будя…“»137

Остановить антираспутинскую кампанию, однако, правительство не могло…

С точки зрения самого Григория, несправедливость происходящего была вопиющей. Он – истинно православный «бесстрастный старец», а его уличают в ереси и в прелюбодеянии, да еще с кем – с царицей! Он – спаситель наследника, а его обвиняют в том, что он губит династию! И теперь его гонят, и слабый царь не в состоянии защитить его от клеветников и недоброжелателей…

В конце концов Распутин не выдержал и в мае 1912 года добровольно отъехал в Покровское. Прощаясь с царем и царицей, он, если верить рассказу Мориса Палеолога, не преминул сделать так, чтобы его отъезд не воспринимался Николаем и Александрой как «долгожданное облегчение»: «Я знаю, что злые люди подкапываются под меня. Не слушайте их. Если вы меня покинете, вы потеряете в течение шести месяцев вашего сына и вашу корону». Царица воскликнула: «Как можем мы тебя покинуть? Разве ты не единственный наш покровитель, наш лучший друг?» – и, преклонив колени, попросила Григория о благословении^138.

«От судьбы не уйдешь…»

В октябре 1912 года в Спале – охотничьем замке в заповедной Беловежской Пуще – у наследника случился страшный приступ гемофилии, с которым медики оказались бессильны совладать. Выше уже рассказывалось, как в этой ситуации 11 октября по совету А. А. Вырубовой Распутин отправил успокоительную телеграмму и вскоре царевич стал поправляться.

У «старца» вновь появился шанс.

«Когда получилась моя телеграмма, – рассказывал об этом эпизоде сам Распутин, – Мама в слезах кинулась к Папе и грит: „Ну разве же он не святой, ни все видит, на таком расстоянии почувствовал наше горе? Разве не голос сердца дал ему знать, что я тоскую… изнываю в тоске?“ И Папа тоже от страху весь задрожал и сказал: „О, Боже мой! Это все до того непонятно, что я сам теряюсь… Когда думаю с тобой вместе, то верю в него, а когда все начинают меня мучить, то готов отвернуться“. Но Мама так на него закричала, что Он сознался, что и сам истосковался по мне… и еще прибавил: „Чувствую, что в ем (во мне) что-то есть от Самой судьбы“. Что я несу или спасение – или гибель Дому… но все равно, ежели это от судьбы, то от судьбы не уйдешь. Да, Папа прав. От судьбы не уйдешь. А насчет того, что я несу Дому, то я и сам не знаю. Одно верно, что я им всегда добра желал. А в чем добро? Кто же это знает?»139

После этого, уже в конце года, Григорий решается приехать в Петербург, но при дворе некоторое время не показывается и вообще стремится не мозолить глаза окружающим. Либералы к тому времени о Распутине слегка подзабыли. Однако в очередной раз о нем решили вспомнить крайне правые.

В декабре 1912 года Илиодор, помещенный во Флорищеву пустынь и на личном горьком опыте познавший вкус полицейской борьбы с инакомыслием, обращается к министру юстиции И. Г. Щегловитову: «Мои враги – клеветники, стремящиеся обесценить мой подвиг (борьбу с Г. Распутиным. – А. К., Д. К.). Они… кричат, всюду заявляют, что я – душевнобольной. Неправда! Я совершенно здоров душою. Слаб только телом, ибо уже четыре месяца стесняюсь (то есть не имею возможности. – А. К., Д. К.) через стражников выходить на свежий воздух и почти год мне не дают возможности сходить в баню: баня находится за стеной монастыря, а мне запрещено выходить за обитель… Заранее убежден, что мое заявление о душевном здоровье будет иметь мало веры среди посторонних, меня не видящих и не знающих. Посему я прошу вас, если возможно, прислать сюда из Петербурга казенных докторов-экспертов и освидетельствовать меня. Я никак не могу помириться с тем, чтобы после, когда обнаружится перед всеми правда, за которую меня заточили и готовы убить, сказали, что в борьбе за правду, за честь царя, за достоинство Православной Христовой Церкви я действовал в состоянии душевного расстройства… Нет! Я знаю, что делаю. В каждом своем шаге я отдаю отчет себе и Господу Богу. Буду ждать докторов. Пусть они меня осмотрят, а потом – заранее говорю – я попрошу их, чтобы они непременно освидетельствовали г. Саблера и прочих, на кого я им укажу»140.

22 декабря 1912 года Сергей Труфанов (бывший Илиодор) расписался в синодальной бумаге, лишавшей его сана, и выехал из Флорищевой пустыни в родную Мариинскую станицу, что на Дону^141. В дороге он, явно стремясь привлечь к себе внимание, представлялся газетчикам как «бывший колдун» – имея в виду, что все православные священники суть прислужники нечистой силы, – просил прощения за то, что «обманывал народ», и утверждал, что отныне будет поклоняться солнцу и звездам, а в гостиничных бланках в графе «религия» писал: «своя»142.

Григория Распутина он решил уничтожить во что бы то ни стало. В январе 1913 года Родзянко получил из Царицына явно инспирированное мятежным солнцепоклонником письмо с пятьюстами подписями, в котором внимание председателя Государственной думы обращалось на то, что Распутин вновь стал появляться при дворе и ходить на приемы к обер-прокурору В. К. Саблеру. Испуганный Саблер все отрицал, а Николай II, также не на шутку встревожившийся, предупредил Родзянко через министра МВД Н. А. Маклакова о крайней нежелательности обсуждения в Думе вопроса о Распутине. Тогда Родзянко решил расправиться с Распутиным «по-домашнему» и, увидев его в день открытия романовских торжеств во время литургии на одном из почетных мест в Казанском соборе, чуть не взашей вытолкал из храма, несмотря на то что Распутин показал выданный царями пригласительный билет. «О Господи, прости его грех», – только и вымолвил оскорбленный Григорий…143

«Гришка-то настоящий диавол. Я его заколю!»

Антираспутинская наэлектризованность в столице становилась все более плотной и угрожающей. По воспоминаниям М. В. Родзянко, «общее впечатление зимой 1913–1914 года было такое, что высшее петербургское общество вдруг прозрело. Всюду были разговоры о Распутине, и всех он волновал. <…> Такие люди, которые раньше строго молчали обо всем… из чувства ли порядочности или просто уважения к своему государю, говорили теперь – некоторые со страхом, другие с отвращением, третьи с улыбкой – об этом человеке»144. Немногочисленные голоса бескорыстных распутинских симпатизантов тонули в общем оппозиционном гуле.

И дело здесь было, разумеется, не столько в Распутине как таковом, сколько в полной исчерпанности тех морально-политических ресурсов, благодаря которым самодержавная власть поддерживала свой авторитет на протяжении столетий. Образовавшаяся в самом фундаменте государственного здания гигантская идейно-нравственная пустота стремительно заполнялась кипящей лавой оппозиционного возбуждения.

«Беда в том, что о Распутине говорили, и говорили слишком много, и этими разговорами его создали, – замечал в этой связи лейб-медик императора Николая II Е. С. Боткин. – Если бы не было Распутина, то противники Царской семьи и подготовители революции создали бы его своими разговорами из Вырубовой, не будь Вырубовой, из меня, из кого хочешь»145.

Однако Распутин, казалось, самим Провидением был послан как «идеальный объект» всеобщего негодования русской либерально-православной общественности начала XX века, жаждавшей влиять на большую политику, но не имевшей к тому, по сути, никаких возможностей, помимо конфликтно-деструктивных. Волна ненависти к «старцу» (за которой скрывалось резко возросшее недоверие к монарху) взметнулась на небывалую до той поры высоту. Экстремистски настроенные представители крайне правых взглядов принялись активно разрабатывать планы физического уничтожения «святого черта».

В октябре 1913 года Илиодор составил целую банду «из обиженных Распутиным девушек и женщин»146, перед которыми была поставлена задача довершить дело, неудачно начатое юродивым Митей Козельским: оскопить «старца». Уже были пошиты великосветские платья для внедрения секс-бомбисток в аристократическую среду, но тут, по словам Илиодора, нашелся предатель, и дело сорвалось. Тогда двадцативосьмилетняя участница труфановской «команды», крестьянка Сызранского уезда Симбирской губернии Хиония Кузьминична Гусева – по свидетельству Илиодора, «девица – умная, серьезная, целомудренная», хотя и с провалившимся от сифилиса носом, – поклялась в одиночку покарать Григория: «Да Гришка-то настоящий диавол. Я его заколю! Заколю, как пророк Илья, по повелению Божию, заколол 450 ложных пророков Вааловых!»147

В том же году генерал И. А. Думбадзе прислал директору Департамента полиции С. П. Белецкому шифротелеграмму, в которой просил официального разрешения избавиться от Распутина во время переезда на катере из Севастополя в Ялту. Глава МВД Н. А. Маклаков, правда, оставил телеграмму без ответа, и переезд Распутина прошел без осложнений. Однако Думбадзе не успокоился и продолжал разрабатывать иные, не менее романтические сценарии: разбойное нападение на «старца», сбрасывание его со скалы, на которой стоит «железный замок», и т. п.

Сжатые со всех сторон кольцом всеобщей ненависти, Александра Федоровна и Распутин еще острее ощутили потребность во взаимной поддержке и в то же время еще сильнее отдалились от великосветского окружения, стали более явно противопоставлять свою волю его фрондерским настроениям.

И у «старца», и у императрицы возникла еще более настоятельная, нежели раньше, необходимость окружить себя надежными и верными людьми. В этот период «министры и начальники ведомств стали получать все большее и большее количество своеобразных его (Распутина. – А. К., Д. К.) писем об оказании внимания лицам, рекомендованным им»148. Распутин также пытался найти опору в среде «великосветского андеграунда», а попросту говоря, того или иного сорта изгоев.

Именно в это время о «выдающихся способностях» Распутина начинает с восхищением высказываться бывший председатель Совета министров граф С. Ю. Витте. Факт его встречи с Распутиным документально не подтвержден, однако известно, что «старец» неоднократно демонстрировал по отношению к Витте свое благожелательное отношение. Симпатии были взаимными, причем, как справедливо отмечает А. Н. Боханов, «можно почти не сомневаться, что граф начал открыто демонстрировать пиетет не по причине невероятного „духовного преображения“, а преследуя лишь эгоистическую цель: использовать „распутинский шанс“ для своего возвращения из политического забвения»149.

В контакты со «старцем» постепенно оказываются вовлеченными редактор крайне правого еженедельника «Гражданин» князь В. П. Мещерский, уже упоминавшиеся «петербургский Хлестаков» князь М. М. Андронников, И. Ф. Манасевич-Мануйлов, П. А. Бадмаев, а также церковный иерарх Питирим (Окнов), который по протекции Распутина сделался сперва экзархом Грузии, а затем петербургским митрополитом. «Двор замыкался, – вспоминал кадетский вождь П. Н. Милюков, – в пределы апартаментов царицы и „маленького домика“ верной, но глупой подруги царицы Анны Вырубовой. Над ними двумя царил Распутин, а около этого центрального светила группировались кружки проходимцев и аферистов, боровшихся за влияние на Распутина – и грызшихся между собою. Был кружок Бардукова, уцелевший от кн. Мещерского (В. П. Мещерский скончался летом 1914 года. – А. К., Д. К.), кружок кн. Андронникова, пускавшего пыль в глаза своим развязным обращением и своими мнимыми связями, кружок Манасевича-Мануйлова, афериста высшей марки, связанного с банками и с тайной полицией, кружок доктора Бадмаева, специалиста по тибетской медицине и по оккультным знаниям»150.

Всех вышеупомянутых людей, составивших новый круг распутинского общения (за исключением С. Ю. Витте и П. А. Бадмаева), помимо тесных связей с отцом Григорием, объединяло еще одно «маргинальное» обстоятельство: все они были гомосексуалами.

Формально гомосексуализм в России рубежа XIX и XX веков подвергался законодательному преследованию (ст. 995 и 996 Уложения о наказаниях), хотя конкретная судебная практика в этой сфере и не выглядела столь суровой, как в некоторых европейских государствах той эпохи (например, в Англии, где гомосексуалы порой получали реальные тюремные сроки). В то же время общественной моралью гомосексуальные связи этикетировались как «гнусные», «грязные», «отвратительные». Вследствие этого у российских гомосексуалов, принадлежавших к высшим классам, формировался своего рода «синдром отверженных» – людей, находящихся в фундаментальном внутреннем конфликте с социумом и вынужденных в силу этого лавировать, группироваться и участвовать в образовании различных «кружков проходимцев и аферистов» (по терминологии П. Н. Милюкова).

В исключительных случаях, правда, эти объединения принимали почти легальные формы. Можно, в частности, привести пример гвардии Преображенского полка с его развитой гомосексуальной традицией, олицетворенным символом которой служила личность полкового шефа – московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, дяди Николая II.

Прочим великосветским гомофилам приходилось довольствоваться куда более скромными формами самоорганизации.

Именно к этим «отверженным» и потянулся за моральной поддержкой Григорий Распутин после того, как высший свет и интеллигентская общественность окончательно против него консолидировались. Контакт с гомосексуалами был для Распутина тем более психологически естественным, что нестандартность сексуального поведения также являлась для него базовой формулой существования.

Не обходилось, правда, без курьезов. Так, князь М. М. Андронников сильно «разочаровался в Распутине», увидев как-то рядом с ним «девиц известного свойства». «Распутин – развратник!»151 – с пафосом воскликнул князь, количество половых партнеров которого исчислялось, как говорят, тысячами.

Граф С. Ю. Витте и лекарь П. А. Бадмаев также были из разряда «отверженных». Первый обладал репутацией хитроумного и властолюбивого политического дельца-одиночки, не угодного ни царю, ни общественности. Второй являлся «незаконным знахарем», к которому «современные врачи сразу отнеслись очень скептически» и «неоднократно жестоко разбивали все потуги новоявленного врача»152.

«Грозна туча над Россией. Погибель без конца, печаль»

14 июня 1914 года в Сараеве сербским студентом Гаврилой Принципом был убит австрийский эрцгерцог Франц-Фердинанд.

Незадолго до этого события, в начале июня 1914 года, Распутин вместе с М. Головиной и А. Вырубовой выехал из Петербурга. 8 июня они прибыли в Тюмень, откуда двинулись на богомолье в Верхотуринский монастырь. После этого, отправив поклонниц обратно в столицу, Григорий вместе с дочерьми поехал в Покровское…

29 июня у ворот дома безносая нищенка неожиданно выхватила из-под своих лохмотьев остро отточенный обоюдоострый тесак и ударила им Распутина в нижнюю часть живота, метясь, по всей вероятности, в половые органы. «Я убила антихриста!» – истерично кричала террористка. Ею оказалась Хиония Гусева, вплотную преследовавшая Распутина с марта 1914 года. Григорий воскликнул: «Ох, тошно мне!» – и отбежал по улице от дома на сто восемь шагов, «поддерживая обеими руками рану на животе»153. Хиония преследовала его с тесаком в руках. Григорий на бегу схватил с земли палку и ударил Гусеву по голове. На помощь подоспел народ и задержал нападавшую.

Еще лежа на больничной койке, то и дело закатывая глаза и еле ворочая языком, Распутин нашел в себе силы для того, чтобы в ходе беседы с журналистом создать идеологически безупречную и фактологически подретушированную версию событий, согласно которой чудесное спасение «старца» представало не как следствие его потрясающей физической живучести, но как эманация его несокрушимой духовной силы и образцовой благочестивости: «Я от нее (Гусевой. – А. К., Д. К.) по забору, по забору. Рану держу. Боюсь рану упустить, рукой зажал… Вижу, не уйти. Гляжу… щепочка – палочка малая лежит. Я ухватил палочку, легонько ее щепочкой по плечу, – испугалася, отстала…»; «Нож вот какой! Рука у ней дрогнула. Видишь? Она ко мне, а я ей пятачок подал. Милостыньку. Рука дрогнула. А то бы…»154

Террористка была помещена в психиатрическую больницу г. Томска, где эксперты признали ее психически больной. На этом основании 3 июля 1915 года Тобольский окружной суд пришел к выводу о том, что Х. Гусева совершила преступление «во время состояния сумасшествия под влиянием аффекта, связанного с возникшей у нее идеей религиозно-политического характера, в каковом она находится в настоящее время», и вынес решение поместить ее «в специальную психиатрическую лечебницу для лечения до ее выздоровления»155.

Э. С. Радзинский, решив выступить в роли эксперта-психиатра, приходит к выводу о том, что в действительности Х. Гусева была здорова, так как заявляла: «Я в здравом уме и твердой памяти и сознательно ударила его ножом»156. Комичность такой «экспертизы» настолько очевидна, что специальных комментариев, думается, не требует. Стоит, вероятно, лишь заметить, что эксперты-психиатры начала века были далеко не так зависимы от властей (вспомним хотя бы «дело Бейлиса»), как в советское время, на базе воспоминаний о котором Э. С. Радзинский, вероятно, и сделал вышеупомянутое умозаключение.

Узнав о случившемся, главный организатор покушения – «кроткий Илиодор» – тут же переоделся в женское платье и 2 июля бежал с Дона за границу.

А. Н. Боханов – опираясь, впрочем, на доказательства, носящие косвенный характер, – высказывает предположение о том, что одним из организаторов покушения на Распутина явился заместитель министра внутренних дел В. Ф. Джунковский.

Загадочным, в частности, выглядит нахождение в Покровской слободе в момент покушения на жизнь Распутина сотрудника редакции газеты «Петербургский курьер» В. Б. Дувидзона (Давидзона) – по совместительству секретного полицейского агента, – первым из журналистов передавшего в Петербург сенсационную новость, а также запись беседы с Хионией Гусевой. Текст интервью Дувидзона с Гусевой в высшей степени примечателен, поскольку упоминает о целом ряде деталей, которые могли стать известны лишь после совершения покушения, – притом что известно: после задержания Гусевой ни один журналист к ней не допускался. «Значит, – делает вывод О. А. Платонов, – это интервью либо было просто придумано, либо получено от убийцы еще до покушения, а значит, Давидзон знал о покушении заранее»157. Тем не менее полиция, по указанию из Петербурга, отпустила Дувидзона, даже не допросив его. «С большой долей вероятности можно утверждать, – заключает А. Н. Боханов, – что подобного рода санкция исходила от всесильного тогда генерала Джунковского»158. Известно также, что в момент покушения на Распутина в Тюмени «дежурил» секретарь В. Б. Дувидзона – Левоновский.

Впрочем, активность Дувидзона можно объяснить и не прибегая к конспирологической версии. Не секрет, что он специализировался на распутинской теме. Как признает сам Боханов, Дувидзон уже давно «следовал по пятам за своим героем» и даже одно время был вхож в дом Распутина, где попытался разыграть роль претендента на руку старшей дочери Григория – Матрены.

Таким образом, нахождение Дувидзона в Покровском в момент покушения на «старца» могло явиться простым совпадением. В свою очередь, стремление столичного полицейского начальства вывести из-под следствия своего агента могло объясняться элементарным нежеланием засвечивать своих платных осведомителей. Пресловутое же «интервью» с Х. Гусевой вполне могло быть журналистской фальшивкой. И в этом случае вся цепь рассуждений о причастности высших полицейских чинов к покушению на «старца» рушится.

Есть, правда, еще один странный факт. 12 октября 1914 года, после проведенного предварительного следствия, судебный следователь Тюменского уезда вынес постановление о предъявлении обвинений в подстрекательстве к убийству Труфанову (Илиодору) и розыске его мерами полиции. Однако уже 6 июля 1915 года товарищ прокурора г. Тобольска решил прекратить уголовное преследование против Сергея Труфанова, несмотря на то что подозреваемый так и не предстал перед правосудием.

Вероятно, окончательный ответ на вопрос о том, руководил ли кто-нибудь действиями Хионии Гусевой и если да, то кто именно, так и останется до конца не проясненным…

Истекавшего кровью Распутина внесли в дом. 1 июля в Покровское прибыли епископ Варнава (Накропин) и хирург М. Владимиров из Тюмени. Тогда же за Распутиным было официально установлено наблюдение полиции, имевшее целью охрану «старца».

Несмотря на то что предварительная операция, сделанная Распутину прямо в его доме, прошла без осложнений, у врачей не было полной уверенности, что пациент выживет. 3 июля 1914 года Григория отвезли на пароходе «Ласточка» – Матрена, впрочем, вспоминает о шестичасовой поездке «в город» на телеге – в тюменскую клинику, где успешно провели полноценную операцию брюшной полости. После этого крепкий организм «старца» быстро пошел на поправку, и уже 17 августа Распутин был выписан из клиники.

Россия тем временем готовилась вступить в Первую мировую войну и переживала небывалый по мощи приступ боевого патриотизма. Беспристрастно взглянуть на происходящее удавалось в тот момент немногим – прежде всего тем, кто не привык отождествлять себя с «большинством общественности». Перспективу войны резко осуждали, в частности, князь В. П. Мещерский и граф С. Ю. Витте.

Против войны недвусмысленно высказался и «отец Григорий», смотревший «на себя… как на человека, на которого пал жребий… представительствовать за „крестьянский мир честной“… Отсюда такая воистину пламенная ненависть к малейшему признаку войны, к малейшему намеку на то, что вновь и вновь забряцает оружие на поле брани»159.

Возможно, эта характеристика грешит упрощенной романтичностью, и дело заключалось, помимо всего прочего, во вполне прагматическом осознании Распутиным той истины, что большая европейская война грозит смертельной опасностью российской монархии как таковой, а значит, и ему лично. Однако факт остается фактом: Григорий Распутин не только использовал все имевшееся у него влияние, чтобы не допустить вступления России в мировую войну, но осмелился при этом настойчиво оппонировать государю, в результате чего на продолжительное время лишился своей главной ценности – безусловного царского благорасположения…

В начале XX века Россия неоднократно стояла на пороге военной катастрофы.

Впервые это случилось в 1909 году, когда интересы России, традиционно стремившейся утвердить свое влияние на Балканах, столкнулись с интересами Германии и ее союзницы Австро-Венгрии, аннексировавшей де-юре Боснию и Герцеговину (фактическая аннексия состоялась еще раньше). Правительству, возглавляемому П. А. Столыпиным, в тот раз удалось удержать Россию от ввязывания в кровавую геополитическую авантюру. «О каком бы то ни было наступлении, разумеется, никто не помышлял, и оно никогда не входило в рассмотрение. В подобном же настроении я (министр иностранных дел С. Д. Сазонов. – А. К., Д. К.) застал и Государя, по природе человека глубоко миролюбивого и находившегося еще под тяжелым впечатлением несчастной японской войны, в возможность которой он не верил накануне ее наступления. Но решительнее всех высказывался против всякой политики приключений военный министр (А. Ф. Редигер. – А. К., Д. К.), вероятно, потому, что ему ближе всех было известно неудовлетворительное состояние, в котором находилось его ведомство»160. Если верить Илиодору, то Россия не вмешалась в конфликт с Австро-Венгрией в 1909 году «только по настоянию Распутина», изложившего суть коллизии так: «Вот, брат, при дворе-то было охотников много воевать с Австрией из-за какех-то там земель. Но я, дружок, отговорил Папу, потому не время, нужно дома в порядок все приводить»161.

В 1912 году случилась балканская война, спровоцированная на этот раз Черногорией, осадившей турецкую крепость Скутари. Интересы России, с одной стороны, и Австро-Венгрии и Германии, с другой, оказались по разные стороны линии фронта. На сей раз, наряду с воспоминаниями Илиодора, целый ряд источников подтверждает тот факт, что Григорий Распутин в этой ситуации активно высказался против вступления России в вооруженный конфликт, заявив о том, что «воевать вообще не стоит: лишать жизни друг друга, отнимать блага жизни, нарушать завет Христа и преждевременно убивать собственную душу. Пусть забирают друг друга немцы и турки – это их несчастье и ослепление, а мы любовно и тихо, смотря в самого себя, выше всех станем»162. По свидетельству графа С. Ю. Витте, Распутин «в пламенной речи… проникнутой глубокой и пламенной искренностью… доказал [царю] все гибельные результаты европейского пожара – и стрелки истории передвинулись по другому направлению. Война была предотвращена»163. Россия осталась в стороне от конфликта.

16 июля 1914 года был подписан Указ об объявлении общей мобилизации. Понимая, что «фронтовой поезд» стремительно уходит, Распутин и на этот раз пытался любой ценой затормозить его роковой разгон.

«Милый друг, – писал он в июле 1914 года Николаю II из тюменской больницы, – еще раз скажу: грозна туча над Россией, беда, горя много, темно и просвету нет; слез-то море и меры нет, а крови? Что скажу? Слов нет, неописуемый ужас. Знаю, все от тебя войны хотят и верные, не зная, что ради погибели. Тяжко Божье наказание, когда уж отымет путь, – начало конца. Ты – царь, отец народа, не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Вот Германию победят, а Россия? Подумать, так все по-другому. Не было от веку горшей страдалицы, вся тонет в крови великой, погибель без конца, печаль. Григорий»164.

Э. С. Радзинский высказывает весьма правдоподобное предположение о том, что непродолжительное колебание, которое пережил Николай накануне обнародования Указа о мобилизации, по телефону вдруг потребовав приостановить его телеграфную рассылку, было связано с получением пацифистского послания от Нашего Друга^165.

«Дневник Распутина» подтверждает эту гипотезу: «Получив сию телеграмму (от Распутина. – А. К., Д. К.), Мама в тревоге просила Папу: „Не надо войны“, и тогда Папа тоже испугался и заявил, штобы мобилизацию остановить… потребовал, да сам-то, видно, растерялся. Уже потом, приехав в город, я знал, што тут было: когда Папа заявил Сухомлинову, што нельзя ли, мол, остановить всю эту канитель… он в страхе зубами заскрежетал… Ведь войну-то не цари, а генералы заварили… да… ан, тут, когда все, можно сказать, готово… стоп машина, а тут еще такое, што уже про мобилизацию приказ отдан, как же ее остановить… Прыгает енерал, што делать не знает… <…> Ну и порешили напустить на Папу иностранного министра Сазонова… А тот, побрякушка, и рад. Уж он Папу и так, и сяк, и этак… А еще пугнул его тем, што, мол, Государственная дума в таку трубку затрубит, ежели немец неожиданно, как снег в Петров день… што тогда уже всем деваться будет некуда… Он тут Папе таких страхов напел, што тот сразу подписал приказ об этой самой мобилизации. Он такой уж человек – подпишет, а потом к Маме: „Ужо готово!“…»166

17 июля жребий был брошен, и всеобщая мобилизация началась.

«Есть много оснований утверждать, – заключает О. А. Платонов, и его слова в данном случае не кажутся лишенными оснований, – что, будь Распутин рядом с царем в те решающие дни 1914 года, Россия, возможно бы, не вступила в войну»167.

Корреспонденту лондонской «Таймс», разъезжавшему по Сибири, рассказали в тюменской больнице, что, «когда Распутину в палате вручили высочайшую телеграмму о начале войны, он на глазах у больничного персонала впал в ярость, разразился бранью, стал срывать с себя повязки, так что вновь открылась рана, и выкрикивал угрозы по адресу царя»168. В тот же день, 19 июля, Григорий отослал Николаю телеграмму, отчаянно пытаясь остановить неостановимое: «Верю, надеюсь на мирный покой, большое злодеяние затевают, не мы участники знаю все ваши страдания, очень трудно друг друга не видеть окружающие в сердце тайно воспользовались, могли ли помочь»169.

«Государя телеграмма раздражила, – свидетельствует А. А. Вырубова. – Уверенный в победоносном окончании войны, тогда разорвал телеграмму и с началом войны относился холоднее к Григорию Ефимовичу»170.

Вернувшись в конце августа в Петроград, Распутин обнаружил, что фактически угодил в опалу и что более не воспринимается окружающими как могущественный царский фаворит. «У отца в столице осталось мало друзей, потому что он не скрывал своего отношения к войне. <…> Теперь очередь просителей в нашем доме состояла из людей, стремящихся узнать о судьбе попавших в плен сыновей и мужей или пытающихся добиться освобождения от призыва. Все другие ходатаи <…>, раньше толпившиеся в нашей квартире, больше не давали о себе знать. Конечно, не из патриотических соображений они вдруг перестали печься о выгодах. Просто держали нос по ветру и знали, что отец впал в немилость. <…> Даже круг его учениц поредел. Затихли и враги отца – настало время, когда и живой он им не был страшен. Отцу, наверное, было очень трудно. Он, сознавая свою правоту, остался в одиночестве, его никто не слышал»171.

Никто не мешал Григорию отказаться от «пацифистской ереси» и при первом удобном случае вплести свой верноподданнический голос в общий ура-патриотический хор – либо попросту затаиться до лучших времен. Нет никаких сомнений, что, если бы Распутин был обычным придворным конформистом, он именно так бы и поступил. Однако «старец» продолжал настаивать на той позиции, которую считал единственно правильной.

Встретившись с Николаем, Григорий, как свидетельствует Матрена Распутина, попытался еще раз убедить его в необходимости прекратить войну. «Я никогда ни до, ни после не видела отца таким, – вспоминает Матрена, утверждающая, что присутствовала при этом разговоре. – Отец умолял Николая поверить, что не ищет собственной корысти, возражая против бесполезной войны. Более того, именно из-за этих взглядов отца недоброжелатели легко настроили царя против него. Но не это заботит. В войне гибнут русские люди, и когда она закончится, даже победа обернется поражением. Госпиталя переполнятся ранеными и больными; озлобленные, искалеченные, они наводнят деревни, города. Их недовольство нечем будет удовлетворить…»172

Когда Григорий закончил, Николай подошел к нему и «с явным нетерпением в голосе произнес: „Есть время слушать и время что-то делать. Нам представилась великая возможность спасти империю и доброе имя Романовых. Ты верно служил нам, мы это знаем. Но чего же еще ты от нас хочешь? Стать царем?“ Отец застыл. Лицо его побледнело… Его дух был сломлен одним вопросом человека, которого он так уважал и любил»173.

Последняя фраза Николая, обращенная к Распутину, звучала так: «Я вынужден просить тебя не осуждать публично мои начинания»174. «После этого, – пишет Матрена, – не было и речи о появлении отца во дворце»175.

Впрочем, последнее утверждение Матрены источники не подтверждают. А лучше сказать, прямо опровергают. Дневники Николая II ясно свидетельствуют, что он продолжал общаться со «старцем» весьма интенсивно.

5 сентября 1914 г.: «Вечером имели утешение побеседовать с Григорием с 9.45 до 11.30»;

14 сентября 1914 г.: «Вечером долго ждали приезда Григория. Долго потом посидели с ним»;

28 сентября 1914 г.: «Вечером видели и долго разговаривали с Гр[игорием]»;

7 октября 1914 г.: «Вечером хорошо побеседовали с Григорием»;

17 октября 1914 г.: «Находился в бешеном настроении на немцев и турок из-за подлого их поведения вчера на Черном море! Только вечером под влиянием успокаивающей беседы Григория душа пришла в равновесие!»176

Тем не менее, помимо цитированного выше свидетельства Вырубовой, есть и иные подтверждения того, что в этот период отношение царской четы к Распутину стало заметно прохладнее. С. П. Белецкий свидетельствует о том, что Григорий Распутин был в эти месяцы лишен казенного автомобиля^177. Французский посланник Морис Палеолог приводит следующие слова некой графини Б., сестра которой близко знакома со «старцем», о том, что Распутин «не очень часто» видится с царем и царицей: «У меня такое впечатление, что в данный момент их величества держат его в некотором отдалении. Так, например, позавчера он был в двух шагах отсюда, у моей сестры. Он при нас телефонирует во дворец, спрашивает г-жу Вырубову, может ли он вечером видеть императрицу. Г-жа Вырубова отвечает ему, что лучше ему подождать несколько дней. Он, по-видимому, был очень обижен этим ответом и тотчас покинул нас, даже не простившись. Раньше он не стал бы даже справляться, можно ли ему пойти во дворец, он прямо отправился бы туда». На вопрос Палеолога, чем объясняется эта перемена, собеседница отвечает: «Просто-напросто тем обстоятельством, что императрица оторвана от своей прежней меланхолической мечтательности. С утра до вечера она занята своим госпиталем, шитьем белья, санитарным поездом. У нее никогда не было такого здорового вида».

Таким образом, следует предположить, что стилистика отношений между Григорием и Николаем (а возможно, и Александрой Федоровной) в течение первого военного полугодия все же изменилась. С одной стороны, в ответ на требование Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича удалить Распутина из Петрограда Николай традиционно отмолчался, но, с другой стороны – возможно, впервые за всю историю их отношений, – отчасти поставил на место Григория, властно ограничив репертуар его высказываний.

Поняв, что антивоенные эскапады рискуют обрушить его статус фаворита, Распутин, судя по всему, предпринял энергичные усилия, чтобы «подладиться» под Николая.

Как свидетельствовала неназванная собеседница Мориса Палеолога, 25 сентября 1914 года Распутин заявил ей буквально следующее: «Я в восторге от этой войны, она избавила нас от двух великих бедствий: от пьянства и от немецкой дружбы. Горе царю, если он остановит борьбу раньше, чем Германия будет раздавлена»178.

Судя по всему, Распутин довольно быстро понял, что в сложившихся условиях, дабы окончательно не потерять расположение царской четы, необходимо прищемить хвост собственной гордыне и даже собственному пониманию того, откуда исходит главная опасность для монархии и государства в целом. Распутин убедился в том, что пытаться повлиять на Николая в тот момент было совершенно бесполезно. Хотя император по-прежнему нуждался в периодических утешениях со стороны Нашего Друга, но, быть может, впервые за всю жизнь Николай вдруг ощутил мощную поддержку со стороны общественности, которая на первых военных порах решительно сплотилась вокруг трона. Это до известной степени опьянило Николая, придало ему кратковременное ощущение возросшей внутренней независимости, в том числе от Распутина.

«Николай упивался народной любовью, не понимая, что не его личная популярность, а военная лихорадка покончила с внутриполитическими неурядицами. Он был совершенно убежден в правильности своей позиции. <…> Николай был опьянен даже не столько победами на фронте, сколько самим собой в образе воителя, исполненного силы. <…> Насколько я помню, то был единственный период, когда царь по-настоящему холодно относился к отцу»179. Говоря о «по-настоящему холодном отношении», Матрена, конечно же, неоправданно сгущает краски. Но то, что масштаб влиятельности Распутина во дворце в эти месяцы резко уменьшился, – в этом вряд ли приходится сомневаться.

Для своенравного истероида Григория Распутина такое унизительно конформистское положение было равносильно катастрофе. Стресс, пережитый в результате покушения и еще не до конца преодоленный, многократно усилился. У «старца» начала развиваться выраженная невротическая депрессия.

«Папа был уже не тот, что прежде… – вспоминает это время Матрена Распутина. – Его выздоровление от раны затянулось – я уверена, что виной тут был удар, нанесенный царем. Иногда чувствовалось, что отец не хочет выздоравливать. Я также уверена, что рана от слов царя оказалась глубже, чем от ножа»180.

Григорий вступил в период «темной ночи души», мерил комнату шагами, мучился, ожидая, что царское расположение вот-вот вернется в полном объеме. «Дело усугублялось тем, что вместе со здоровьем из отца уходила и способность исцелять людей. <…> Отец молился с прежним рвением… Молитвы оставались без ответа».

Утрата безоговорочного доверия и почитания со стороны Николая лишила Григория главной – по сути, единственной – опоры, на которой зиждились его относительный душевный покой и социальный статус. Его главной черте характера – нарциссическому самолюбию – был нанесен сокрушительный удар. Одновременно исчезали уникальные условия для его более или менее адаптированного существования в обществе.

Будучи истероидным психопатом, Распутин мог вести себя социально сбалансированно лишь в исключительно благоприятном – «оранжерейном» – коммуникативном микроклимате. Распутину требовалось, чтобы его окружали люди, которые, во-первых, готовы были бы принимать его поведенческую патологию в качестве нормы, а во-вторых, прочно ограждали бы его от возможной агрессии извне, со стороны «большого социума».

Оставшись без полноценного монаршего благоволения, Распутин в психологическом плане лишился защитного панциря. Узкий круг фанатично преданных ему поклонниц и поклонников, которые сами нуждались в душевном протекторате со стороны «старца», паллиативом утраченной царской эгиды служить не мог. Психологический удар, нанесенный царями Нашему Другу, спровоцировал у него развитие процесса психопатической декомпенсации, одним из ярких проявлений которого явились продолжительные депрессивные переживания.

Психопатическая декомпенсация, помимо развития депрессии, характеризовалась острым душевным кризисом и саморазрушающим стремлением Распутина изменить ход событий за счет активного проявления именно тех качеств, которые изначально вызывают у окружающих наибольшее раздражение.

Именно в этот – военный – период «старец» совершает все свои наиболее экстравагантные и шумные выходки, в которых обычно усматривают проявление его «безудержной натуры», но которые в действительности явились следствием наступившего внутреннего душевного разлада и которые в конце концов подвели Григория Распутина к финальной трагической черте.

«Пытаясь заглушить боль и стыд, – вспоминает Матрена, – отец начал пить. Это приносило лишь временное облегченье. Чем больше он пил, тем больше ему приходилось пить, чтобы загнать боль поглубже. Все это подрывало его физические и духовные силы»181.

«В муке он выкрикивал последние 7 слов Христа. И в отчаянии бросался к дверям и ехал на „Виллу Родэ“. Там были приятели и вино, там он танцевал и слушал дикую, иногда странным образом успокаивающую, завораживающую цыганскую музыку»182.

Все попытки Авдотьи Бекешовой отвлечь Григория от мрачного разгула оставались безрезультатными, хотя ей, по словам Матрены, «удавалось хотя и немного, но все же сдерживать его». В конце концов Дуня предложила Распутину уехать в Покровское. «Но отец не желал отдаляться от царской семьи», поскольку единственным, что могло его по-настоящему спасти, было возвращение прежнего статуса.

Вскоре Дуня была вынуждена уехать в Сибирь к умирающей матери. «Отец пошел, что называется, вразнос. <…> Когда Дуня вернулась после похорон матери, то увидела исхудавшего, похожего на покойника человека, обессилевшего после многомесячных кутежей»183.

Но тут в ход событий властно вмешался Рок…

«Григорий, это ты? Слава Богу!»

2 января 1915 года Анна Вырубова попадает в железнодорожную катастрофу и получает тяжелейшие переломы костей черепа и ног: ее ударила по голове упавшая балка, а ноги зажало и раздавило обломками. «Она умирает, ее не стоит трогать!» – произнес врач, когда пострадавшую извлекли из-под руин. Анну Вырубову причастили. Будучи в «бредовом горячечном состоянии», не открывая все время глаз, она повторяла только одну фразу: «Отец Григорий, помолись за меня!» Царица срочно позвонила Распутину.

Рассказ Матрены, которая, по ее словам, передала Распутину информацию о случившемся несчастье, звучит несколько иначе. Судя по всему, из дворца позвонили не для того, чтобы вызвать Григория в качестве лекаря-чудотворца, а лишь для того, чтобы сообщить ему о скорой смерти его ближайшего друга.

Распутин понял: именно сейчас, несмотря ни на что, ему необходимо проявить силу и начать действовать, ибо решается все: и судьба Вырубовой, и его собственная. «Когда я дошла в своем рассказе до слов: „Она совершенно безнадежна“, отец с трудом стал выбираться из постели… Еще час назад отец не мог самостоятельно поесть, но страшная весть заставила его двигаться – он был нужен Анне Александровне, которую искренне любил. Кроме того, со смертью Анны Александровны оборвалась бы тонкая ниточка, продолжавшая связывать отца и царскую семью».

Стремительно войдя в палату без разрешения, ни на кого не обращая внимания, даже не поздоровавшись с царями, Распутин подошел к Вырубовой, взял ее за руку и «произнес мягко, но настойчиво: „Аннушка, Аннушка, проснись, поглядь на меня!..“ Не дождавшись ответа, он снова позвал, на этот раз громче. Веки ее задрожали и приподнялись»184: «Григорий, это ты? Слава Богу!»185 И она снова впала в забытье. Тогда Распутин, обернувшись к присутствующим, объявил: «Жить она будет, но останется калекой!»186 – после чего, шатаясь, вышел в соседнюю комнату и рухнул в обморок, сильно ударившись о пол. Очнулся в сильном поту, ощутив «большую слабость»187 во всем организме.

Григория перевезли домой на Гороховую и уложили в постель: «Дыхание его было поверхностным, щеки ввалились, лицо белое, почти как наволочка, кожа туго натянута на скулах и похожа на пергамент. Тело холодное, как у мертвого». Раздался телефонный звонок. Александра Федоровна интересовалась состоянием Григория. В голосе взявшей трубку Матрены, по ее собственным словам, «прорвались ноты обиды. Александра Федоровна все поняла. Она сказала: „Все мы, сбитые с толку, допускали ошибки, неверные суждения. Но сейчас важно, чтобы твой отец поправился“». Вскоре от императрицы принесли огромный букет цветов и большую корзину с фруктами.

«Отношения с царской семьей были восстановлены, но чего это стоило отцу…»188

«Люби бескорыстно»

Возвращение былого положения стало для Распутина настоящим глотком «живой воды»: «Позже отец говорил, что, входя в комнату, где лежала Анна Александровна, он не знал, способен ли вылечить порез на пальце, не то что сломанные ноги и разбитую голову. Но, уже поднимаясь с колен у постели больной, отец почувствовал, как сила возвращается к нему»189.

Тем не менее преодолеть состояние общего душевного кризиса – декомпенсации – Григорий не смог, поскольку не была устранена главная причина, изначально обрекшая его на психологический срыв: война.

К началу 1915 года общеевропейская бойня – вопреки первоначальным ожиданиям патриотической общественности – не только не завершилась триумфальным вступлением русских казаков в Берлин, Вену и Стамбул, но явно приобрела затяжной характер, что не сулило России, как наименее подготовленной среди прочих держав к такому повороту событий, ничего хорошего.

На первый взгляд отсутствие добрых вестей с фронта было Распутину политически выгодно: неизбежной в этой связи оказывалась атака оппозиции на правительство – а фактически на царя, – прямиком отбрасывающая Николая в объятия к «старцу» и повышающая шансы на успех его антивоенной пропаганды.

Но у пораженческой медали была и оборотная сторона: чем больше общественность убеждалась в неспособности императора привести Россию к победе, тем реальнее становился революционный взрыв…

Весной 1915 года германские войска перешли в наступление по всему Восточному фронту. Зловещая тень «распутного старца», стоящего во главе «темных сил», якобы стремящихся к поражению России, сразу же стала главной мишенью всех оппозиционеров. На этот раз Григория уличали не только в любовной связи с царицей и ее дочерьми, но также в назначении непопулярных министров, в контактах с якобы германофильски настроенными банкирами и даже в совместном с Александрой Федоровной шпионаже в пользу кайзера.

Патриотическая истерика принимала форму национального психоза…

Распутин все яснее чувствовал неминуемость надвигающейся катастрофы, понимая, что в любом случае – победит ли Россия или же потерпит поражение – неизбежна кровавая судорога, означающая конец существующего режима, а значит, и личную гибель тех, кто его олицетворяет. Общественность в ту пору была абсолютно убеждена в том, что все несчастья войны – по вине правительства, а все фронтовые удачи – вопреки ему…

Единственным, что, по идее, могло в этой ситуации предотвратить трагический для царской семьи финал, был сепаратный мир, не являющийся по своей сути «ни победой, ни поражением».

Офицер российской контрразведки полковник А. С. Резанов сообщал о Распутине: «…я должен по совести сказать, что я не имею оснований считать его немецким агентом. <…> Он откровенно говорил, что войну надо кончать: „Довольно уже поливать кровью-то. Теперь ужо немец не опасен: ужо слаб“. Его идея была – скорее мириться с ними. Он плохо говорил про „союзников“, ругал их и не признавал существования „славянского вопроса“. Ясно было, что его идея – принести в жертву ради сближения с Германией интересы славянства»190.

Независимо от того, как относиться к проблеме подлинности многократно цитированного «Дневника Распутина», возможно представить, что Распутин, учитывая его глубинную неприязнь к войне, в самом деле мог в личном разговоре с Александрой Федоровной рассуждать таким или примерно таким образом: «Самый страшный враг – война. Потому, ежели все по-хорошему будет, все на своем месте, то никакой чужой, охотник в тот лес не заберется, а так двери открыты! Открыты двери! Вот. Теперь, как же уберечь гнездо? А вот как? Говорит Папа: „Не хочу позорного мира, будем воевать до победы!“ А победа там тр… (так в тексте. – А. К., Д. К.) Он, как бык, в одну сторону: „Воевать до победы“, а Вильгельм с другой. Взять бы их да спустить. Хоть глотку друг дружке перегрызите: не жаль! А то вишь! Воевать до победы! А победу пущай достают солдаты. А кресты и награды – енералам. Ловко! Добро, солдат еще не очухался. А очухается – тогда што? а посему… Шепни ты ему, што ждать „победы“ – значит терять все. Сгорит и лба не перекрестит, а посему вот мой сказ: свидеться с (неразборчиво. Возможно, имеется в виду С. Ю. Витте; менее вероятно – германский император Вильгельм II. – А. К., Д. К.)… у яго все как на ладошке, а потом, ежели што – для форм – поторгуйся»191.

Однако надежд на сепаратный мир практически не было: Николай II об этом и слышать не хотел, а главный антивоенный союзник Распутина – граф С. Ю. Витте – умер в феврале 1915 года. Понимая, что при всем своем могуществе он не способен предотвратить собственную гибель, Распутин продолжал погружаться в пучину «темной ночи своей души».

Чем дальше, тем сильнее он пил. Пил, правда, не водку, а, как правило, мадеру. Пил помногу: иной вечер до шести бутылок, толком не спав по нескольку дней подряд, поражая окружающих тем обстоятельством, что в относительно «светлые» промежутки в это время мог как ни в чем не бывало принимать посетителей.

Е. Джанумова пишет, что Распутин мог пить много, не пьянея, однако более многочисленными являются свидетельства, согласно которым он быстро пьянел, доходя зачастую до такого состояния, что ему не советовали в таком виде ехать в Царское Село, дабы не «испортить все дела». Близкие чувствовали, что с Григорием творится неладное, и сетовали: «Что-то наш старец избаловался».

Весной 1915 года в поведении Распутина произошел очередной «обвал». На какое-то время он практически перестал сообразовывать свои поступки с ситуацией и реакцией окружающих, требуя от последних любви и признания «явочным порядком» – так, как будто все они заведомо являлись его поклонниками.

25 марта «старец» приехал на пять дней в Москву, чтобы, как он сам формулировал, помолиться в Кремле на могиле героя Смутного времени патриарха Гермогена. Как проходила молитва утром 26-го числа – неизвестно. Зато о вечернем посещении Распутиным ресторана «Яр» вскоре заговорила не только Москва, но и вся Россия.

В 11 часов вечера Григорий Распутин прибыл в «Яр» вместе со своей поклонницей Анной Ивановной Решетниковой (дочерью вдовы потомственного почетного гражданина Анисьи Ивановны Решетниковой), сотрудником московских и петроградских газет Николаем Никитичем Соедовым и неустановленной молодой женщиной. Позднее к ним присоединился потомственный почетный гражданин Семен Лазаревич Кугульский. Компания была уже навеселе.

Ужин начался около полуночи. Пили много. Балалаечники исполняли национальные мотивы. Сильно разгоряченный Распутин принялся рассказывать о своих похождениях в Петрограде, называя фамилии покоренных им женщин, «раздевая их одну за другой, сообщая о каждой какую-нибудь интимную подробность».

Вслед за оркестром балалаечников появился цыганский хор, который исполнил несколько песен и протанцевал матчиш и кекуок. В ответ Распутин выплясал «русскую», после чего, решив, вероятно, что произведенное им на публику впечатление весьма благоприятно, принялся откровенничать с певичками: «Этот кафтан подарила мне „старуха“ (так называл Распутин Александру Федоровну), она его и сшила»192. «Я делаю с ней все, что хочу»193, – прибавил он, вероятно неожиданно для самого себя, и тряхнул бородой: «Эх, что бы „сама“ сказала, если бы меня сейчас здесь увидела»194.

Начав с демонстрации царицына жилета, Распутин кончил тем, что «в своей оригинальной рубашке, сапожках он закружился вокруг одного места… Отдыхая немного временами на кресле, Распутин шептал: „Хорошо, миляги! Отлично! Душа с Богом беседует!..“ А потом Гриша заинтересовался смазливыми хористками»195 и «сделал непристойный жест»196. Не удовлетворившись жестом, он «обнажил половые органы и в таком виде продолжал вести беседу с певичками, раздавая некоторым из них собственноручные записки с надписями вроде: „люби бескорыстно“. «Записывал своими страшными каракулями их адреса. Обещал каждой небесную благодать»197.

Хористки, к удивлению Распутина, повели себя «неласково». Тогда раздосадованный Григорий заявил, что «он всегда так держит себя пред женщинами, и продолжал сидеть в том же виде». Почувствовав все же, что на бескорыстную любовь в этот раз рассчитывать не приходится, Распутин вручил некоторым из певичек по 10–15 рублей, взяв деньги у одной из спутниц, оплатившей и прочие расходы по «Яру». Дамы деньги приняли. Около двух часов ночи компания разъехалась. Распутин вышел последним, бранясь, рыгая и пошатываясь…

«Как и все люди, грешен – не святой…»

Присутствовавшие настаивали на составлении протокола. Однако приехавший градоначальник (начальник городской полиции) А. А. Адрианов стал успокаивать хор и уговаривал собравшихся замять дело, дабы не раздражать царскую семью. Сам он, однако, через некоторое время решил добиться личной аудиенции и рассказать все Николаю, но был, в свою очередь, остановлен дворцовым комендантом В. Н. Воейковым. Тогда А. А. Адрианов обратился к ярому врагу Распутина генералу В. Ф. Джунковскому, пользовавшемуся на правах товарища министра внутренних дел возможностью непосредственного доклада государю.

Существует и другая версия, которую излагает, не ссылаясь на источники, А. Н. Боханов. Якобы В. Ф. Джунковский, прослышавший о кутеже в «Яре», потребовал от московского градоначальника А. А. Адрианова сделать ему подробное донесение. Тот прибыл в Петроград и предстал перед заместителем министра лично, так как не решился изложить письменно излишне скандальную историю. И, лишь получив соответствующее конкретное задание, А. А. Адрианов составил требуемый текст, хотя и не сразу.

Со своей стороны, Э. С. Радзинский предлагает своего рода еще одну «подковерную» версию, также недостаточно опирающуюся на источники.

Прежде всего Радзинский отмечает, что Джунковский, несмотря на всю нелюбовь к Распутину, не стал немедленно сообщать императору о происшествии в «Яре». Он решил тщательно подготовиться, чтобы затем бить наверняка. Для этого Джунковский поручил начальнику Московского охранного отделения А. П. Мартынову провести специальное расследование. А затем, не удовлетворясь его результатами, потребовал внести ряд уточнений и дополнений.

Как полагает Радзинский, генерала Джунковского смущала разношерстность компании, в составе которой Распутин прибыл в «Яр» и в которую входили двое газетчиков: не брезгующий литературными делами сомнительной чистоты Н. Н. Соедов и редактор-издатель московской газеты «Новости сезона» С. Л. Кугульский.

С точки зрения Радзинского, такой подбор Распутиным свидетелей своих ресторанных похождений обусловливался тем, что скандал в «Яре» был его обдуманной акцией, призванной спровоцировать Джунковского на усиление антираспутинской активности, которое, в свою очередь, должно было вызвать недовольство Джунковским со стороны царей и способствовать отстранению его от должности. Вот почему Григорий с такой готовностью пошел кутить с двумя агентами-журналистами, убежден Радзинский.

Подобно многим другим предположениям Радзинского, данная конспирологическая гипотеза выглядит совершенно надуманной.

Во-первых, сама мысль о том, что Григорий Распутин устроил пьяный стриптиз в ресторане с тайной целью «спровоцировать отставку генерала Джунковского» выглядит по меньшей мере комичной.

Во-вторых, видеть в поведении Распутина макиавеллистские расчеты – психологически неверно.

Истероид – раб ситуации. Сложные многоходовые интриги – не его удел (к ним обычно проявляют склонность люди с совершенно иным – шизоидным – типом характера). Кроме того, невозможно представить, чтобы находящийся в состоянии продолжительного запоя Григорий, который и в трезвом-то виде вел себя достаточно импульсивно, смог настолько тонко и расчетливо – чуть ли не на несколько дней вперед! – выстроить линию своего поведения, а равно предугадать последующее поведение третьих лиц.

Существует еще одна оригинальная версия данного инцидента, предложенная О. А. Платоновым и представляющаяся еще более вздорной. Согласно ей, вся история с «Яром» – фальшивка, якобы состряпанная командиром корпуса жандармов В. Ф. Джунковским, который, анализируя сведения об образе жизни Распутина, поступающие к нему, решил разыграть «ресторанную карту» и приказал своим подчиненным соорудить громкое дело из ничего. Вряд ли стоит специально опровергать эту гипотезу. Достаточно просто отметить, что она противоречит большому числу вполне достоверных источников.

Все, что мы знаем о характере Григория Распутина и о том состоянии, в котором он находился в описываемое время, позволяет прийти к однозначному выводу: скандальная история с «Яром» выглядит вполне правдоподобной. Хвастливо-демонстрационные черты характера Распутина, человека общительного и добродушного, к тому же страстно жаждущего ежесекундного признания и поклонения, в ситуации алкогольного срыва вполне могли выразиться в форме фривольно-расторможенного куража. Примечательно, что сам Григорий, как будет видно из дальнейшего, отнюдь не отрицал своего непотребного поведения в ресторане «Яр».

Инцидент в «Яре», тут же ставший достоянием гласности, совпал по времени с резким всплеском оппозиционных настроений в обществе, вызванных успешным весенне-летним наступлением немецких войск и захватом ими значительной части российской территории. Практически единодушным требованием общества стал немедленный созыв Государственной думы и уход в отставку министров, снискавших стойкую репутацию «врагов общественности» и распутинских клевретов: внутренних дел – Н. А. Маклакова, военного – В. А. Сухомлинова, юстиции – И. Г. Щегловитова, а также обер-прокурора Святейшего синода В. К. Саблера. В течение июня—июля Николай II уволил всех перечисленных сановников, назначив на их место антираспутинцев.

Над «старцем» в очередной раз сгустились тучи. Какие-то неизвестные люди неожиданно появлялись и исчезали в Покровском. Раздавались угрозы по телефону: «Твои дни сочтены».

Распутин нервничал, опасаясь, что новый глава МВД антираспутинец Н. Б. Щербатов и его заместитель В. Ф. Джунковский подготовят план физического уничтожения «старца».

1 июня 1915 года В. Ф. Джунковский выступил с докладом перед царем о кровавом немецком погроме, случившемся в конце мая в Москве^198. Решив воспользоваться случаем и считая ситуацию благоприятствующей этому, Джунковский подробно рассказал царю и о приключениях Распутина в «Яре». По словам генерала, царь во время доклада «не проронил ни слова, все время пристально смотрел мне прямо в глаза и очень внимательно слушал, только бледность выдавала его волнение. <…> Государь сказал: Благодаря вас». Эти слова меня обрадовали и подбодрили… <…>… ободренный, я стал высказывать Государю мои предположения. Не является ли Распутин объектом, которым пользуются враги государства для гибели России и династии и потому я прошу разрешения установить строжайшее наблюдение за всеми лицами, посещающими Распутина и кого он посещает, а особенно за лицами, подающими ему прошения для передачи на высочайшее имя. Государь на это сказал приблизительно следующее: „Я вас даже прошу это выполнять, но все, что вы будете замечать, вы будете говорить мне непосредственно, это все будет между нами…“»199

«1-го июня. Понедельник. <…> В 10 час. принял Джунковского по возвращении его из командировки в Москву по случаю беспорядков и погромов. Вечером посидел еще недолго у Ани»200, – записал в Дневнике Николай. Как справедливо отмечает А. Н. Варламов, «возникает логичный вопрос: случайно или нет зашел Император к Вырубовой в очень поздний час, обсуждалось ли между двумя собеседниками происшествие в „Яре“ и какие аргументы могла привести Анна Александровна в защиту своего благодетеля и целителя»201.

«Недавно, по словам моих собеседников, – вспоминал А. Д. Самарин, – после доклада Джунковского о деяниях Распутина Государь взял доклад себе и передал его Вырубовой со словами: „Возьмите, прочитайте и полюбуйтесь на своего кумира…“»202

Судя по всему, Вырубова растерялась и не смогла в тот раз аргументированно оправдать «старца» в глазах императора. В условиях резко усилившегося натиска на него со стороны оппозиционной общественности, взволнованной катастрофой Великого отступления 1915 года, Николай на время решил отойти от линии защиты «старца» любой ценой. Уже 5 июня министр внутренних дел Н. А. Маклаков был отправлен в отставку, уступив место антираспутинцу Н. Б. Щербатову. В начале июля 1915 года обер-прокурора В. К. Саблера заменит еще один «враг Нашего Друга» – А. Д. Самарин, бывший предводитель московского дворянства, который «заявил царю, что он не отвечает за управление делами православной церкви, если Распутину будет разрешено влиять на них из-за кулис»203, то есть фактически выдвинул ультиматум: «Или он, или я!»

Но к этому времени «старец» уже был, по сути, изгнан Николаем из столицы. Спустя восемь дней после доклада Джунковского царь встретился со «старцем»: «9 июня 1915. Вторник. <…> Вечером посидели с Григорием»204. «Таким Распутин никогда до того даже и не видел государя», – показал на допросе в ЧСК С. П. Белецкий. В ответ на высочайшие упреки Григорий не нашелся что возразить и лишь сокрушался, «что он, как и все люди, грешен – не святой…»205.

«Государь сделал старцу весьма строгое внушение, и тот должен был уехать к себе в Покровское», – свидетельствует А. И. Спиридович^206. «Распутин уехал к себе на родину, в село Покровское, около Тюмени, в Тобольской губернии. Его приятельницы, „распутинки“, как их называют, утверждают, что он отправился отдохнуть немного, „по совету своего врача“, и скоро вернется. Истина же в том, что император повелел ему удалиться», – записал у себя в дневнике Морис Палеолог^207.

Забегая вперед, следует заметить, что обет молчания Джунковский не исполнил. «Ах, дружок, он нечестный человек, он показал грязную бумагу (против Нашего Друга) Дмитрию, который рассказал про это Павлу и Але. – Это такой грех, и будто бы ты сказал, что тебе надоели эти грязные истории и желаешь, чтобы Он был строго наказан», – писала Александра Федоровна мужу 22 июня 1915 года. И тут же переходила в контратаку: «Видишь, как он перевирает твои слова и приказания – клеветники должны быть наказаны, а не Он. <…> Ах, мой дружок, когда же наконец ты ударишь кулаком по столу и прикрикнешь на Дж.[унковского] и других, которые поступают неправильно? Никто тебя не боится, а они должны – они должны дрожать перед тобой…»208

Александра Федоровна прекрасно знала, где расположена ахиллесова пята ее супруга, вечно неуверенного в себе и тем более не терпящего, когда подданные пытаются лукавить с ним и держать его за дурачка. «Всюду враги, ложь», – заклинала императрица, и Николай в очередной раз убеждался в том, что, кроме жены и крохотного круга близких людей, центральное место среди которых занимал Наш Друг, ни на кого положиться было нельзя…

«Друзья Старца дружно поднялись на его защиту, – описывал дальнейшее развитие событий Спиридович. – В Москву для проверки сообщенных Джунковским сведений о скандале „У Яра“ был послан, неофициально, любимец царской семьи флигель-адъютант Саблин. Туда же выехал с той же целью и пробиравшийся в доверие к Анне Александровне Белецкий. Стали собирать справки. Уволенный Московский градоначальник Адрианов сообщил оправдывающие Старца сведения. Он переменил фронт. Все делалось тихо и секретно, по-семейному»209.

Флигель-адъютант в целом справился с заданием императрицы: «На очевидцев скандала в „Яре“ оказали давление, попеременно запугивая и взывая к чувству милосердия. Один из свидетелей объяснял полковнику П. П. Заварзину, почему были изменены первоначальные показания: „Да, знаете, с одной стороны, мы поняли, что Распутин действительно в силе, почему ссориться с ним не имеет никакого смысла, а с другой – выходило как-то некрасиво – пользоваться его гостеприимством и на него же доносить“. В результате предвзятого расследования вырисовывалась совершенно иная картина. Получалось, что Распутин скромно поужинал со своими друзьями и чинно уехал из „Яра“, а все разговоры о финансовых махинациях – измышления, интрига Джунковского»210.

Кроме того, на руку защитникам «старца» сыграло и то, что в докладе Джунковского (опиравшемся на доклад начальника Московского охранного отделения полковника П. П. Мартынова) содержалась фактологическая ошибка. Кутившая с Г. Распутиным Анна Ивановна Решетникова была атрибутирована как другая «А. И.» – Анисья Ивановна, являвшаяся в действительности пожилой благообразной вдовой почетного гражданина, передвигавшейся с большим трудом и не имевшей к распутинской истории никакого отношения. В итоге подлинность всего сообщения в глазах императора сделалась сомнительной, что облегчило интригу против Джунковского со стороны Александры Федоровны…

В конце концов комиссией Саблина было установлено, что на ужине в «Яре» Григорий ничего предосудительного не совершил. Командир императорской яхты «Штандарт» капитан первого ранга Н. П. Саблин сделал все, о чем его попросила императрица, несмотря на то что в ходе расследования сам он стал относиться к Распутину заметно хуже. В какой-то момент это даже вызвало беспокойство со стороны Александры Федоровны, проявившееся в ее письмах к мужу.

После того как царице удалось отбить атаку «врагов Нашего Друга» и убедить Николая в том, что «старец» стал жертвой грязной клеветы, все оппозиционные демарши и протестные кампании, которые продолжали нарастать, были обречены на провал.

19 июля открылось заседание чрезвычайной сессии Государственной думы. 22 июля пала Варшава. С самого начала в своих выступлениях думцы приняли резко оппозиционный тон.

Однако в этой ситуации Николай повел себя иначе, чем пару месяцев назад. Он решил больше не поддаваться на давление со стороны тех, кому, как убеждала его супруга, нельзя было доверять. Тем более что, казалось, она была права и в том, что говорила о недопустимости уступок и необходимости «стукнуть кулаком по столу», – иначе «все будут на нас наседать»211. Так оно вроде бы и получалось. Стоило поменять в угоду общественности нескольких министров, как Дума тут же вслед за тем потребовала головы председателя Совета министров И. Л. Горемыкина, которого не без основания подозревала в связях со «старцем».

Когда же царь решил вступить в должность Верховного главнокомандующего, сместив с нее великого князя Николая Николаевича, то столкнулся с единодушным и крайне эмоциональным сопротивлением со стороны не только оппозиционно настроенной общественности, но даже собственных министров. Бо́льшая часть членов кабинета стремилась к контакту и взаимопониманию с думским большинством, которое, в свою очередь, расценивало увольнение активного антираспутинца Николая Николаевича как симптом торжества «шпионской» распутинской партии.

На фоне разгорающегося конфликта царя с только что созванной им Думой и назначенными им же самим министрами, из Покровского, по телеграмме Александры Федоровны, 31 июля срочно примчался Распутин. Поводом для возвращения явилось издание брошюры «Мои мысли и размышления», опубликованной по настоянию Вырубовой и лично откорректированной государыней. В тот же день Григорий имел беседу с Николаем.

«31 июля 1915. Пятница. <…> Заехали к Ане (Вырубовой. – А. К., Д. К.), где видели Григория и его сына»212, – записал в Дневнике царь.

В ходе этой аудиенции «старец», судя по всему, укрепил царя в намерении принять на себя бремя управления всей русской армией. Правда, в тот раз он не смог (или не рискнул) поднять вопрос о том, чтобы его единственный сын Дмитрий не был отправлен фронт (позднее Александре Федоровне удастся определить его в свой санитарный поезд).

Либо в этот же день, либо на следующий^213 Распутин, судя по всему, встретился отдельно с Александрой Федоровной: «А потом спросила меня Мама: „Правда ли, што говорят, што ты (это я) с женщинами… Имеешь?..“ И тут я сказал Маме такое, што, может, и сам не понимал в себе, ибо сие не от ума… а от духа… Вот, сказал я: „Дух мой мучается… люди соблазняют… Пьянный – творю пьянное!.. Но в трезвости вижу нутро человечье… и так больно… так больно… што только в пьянном огне забываю…“ – „А пошто, – спросила Мама, – не берешь на себя муку, а топишь ее в вине?“ – „Потому што срамоту вижу только в отрезвлении… потому трезваго к себе не подпустят человеки“. – „А нас видишь ты? нутро… видишь?“ – тихо спросила Мама. И такое страшное увидел я… што сказал Ей: „Помни, ежели меня с тобой не будет… то великую муку твою выпью… и в тебя волью радость великую… ибо мука земная – во царствие путь… Где ноги твои слезами радости омою… А боле не спрашивай!..“ Но уже она не спрашивала. Тихия слезы капали на мои руки… И она шептала, целуя мои пальцы: „О, мой Спаситель, мой Бог, мой Христос!“ И уже уложив ее на кушетку, я услыхал ея шепот. Будто сквозь сон: „Молю тебя… обо всем этом… Аннушке не говори! Не надо!..“ Не скажу… Только сам думаю, што это: бабье, а не царское… – Молить, просить, как нищая… А володеть должна, как Царица»214.

Запись в Дневнике императора от 4 августа свидетельствует о том, что духовная идиллия в отношениях императора со «старцем» вроде бы восстановилась: «Вечером приехал Григорий, побеседовал с нами и благословил меня иконой»215 (скорее всего, по случаю грядущего вступления Николая в должность главнокомандующего).

Возможно, именно в эти дни (Матрена Распутина пишет о «второй половине 1915 года», когда вести с фронтов «становились все хуже), Григорий, дабы окончательно стереть осадок о московской истории, впервые за весь период войны выступил с «милитаристской» инициативой, направленной на поддержку боевого духа православного воинства. «Душевно переживая от невозможности как-то помочь несчастным на фронте, отец… послал великому князю Николаю Николаевичу записку, в которой просил разрешения приехать в передовые части, чтобы помолиться вместе с солдатами»216. Ответ гласил: «Приезжай. С радостью тебя повешу»217. Впрочем, учитывая, что реакцию великого князя было несложно предугадать, это, быть может, была еще и «хитрая провокация», призванная укрепить Николая в намерении снять Николая Николаевича с должности главнокомандующего.

Однако противники Распутина не сразу почувствовали изменение конъюнктуры и продолжили борьбу за его удаление из столицы. Стремясь ковать железо, пока горячо, министр внутренних дел Н. Б. Щербатов попытался добиться скорейшего отъезда Григория из Петрограда. Ни глава МВД, ни другие влиятельные лица не хотели и не могли понять главного: в сложившихся условиях Николай с Распутиным все равно не расстанется.

«Сам император, – полагает С. Л. Фирсов, – искренне считал себя религиозно ответственным только перед Богом. Признать же Гр. Распутина еретиком или просто пойти навстречу общественному мнению, требовавшему удалить „старца“, значило по большому счету признаться в отсутствии религиозной интуиции и, следовательно, усомниться в собственных религиозных правах (как Помазанника Божия и Верховного Ктитора главенствующей конфессии). Для искренно верующего человека, каким был император Николай II, подобное признание было невозможно»218.

Такое объяснение представляется идеологически усложненным. В действительности дело заключалось в том, что, начиная с весны 1915 года, Николай и Александра вновь, как и в предвоенный период, остались перед лицом разбушевавшейся оппозиционной стихии, психологически оградить от которой их мог только один человек – Григорий Распутин. И чем непроходимее оказывалась пропасть недоверия между царями и их подданными, тем влиятельнее и политически масштабней становилась фигура «старца».

Когда Николая упрекали в том, что его дружба с Распутиным гибельна для династии, царь неизменно возражал: «Как раз наоборот… Вот посмотрите: когда у меня забота, сомнение, неприятность, мне достаточно пять минут поговорить с Григорием, чтобы тотчас почувствовать себя укрепленным и успокоенным. Он всегда умеет сказать мне то, что мне нужно услышать. И действие его слов длится целые недели…»219

В этих условиях любые направленные против «старца» инсинуации приобретали в глазах царя и особенно царицы обратный смысл: «…сказала Мама: „Чем боле тебя ругают, тем ты мне дороже…“ – „А почему такое?“ – спрашиваю у Ей… „А потому, – говорит, – што я понимаю, што все худое ты оставляешь там, штобы ко мне притти очищенным… И я тебя жалею за те муки, што ты от людей принимаешь для меня… и еще ты мне оттого дороже!..“»220

И все же на следующий день после благословения царя иконой, 5 августа, Григорий Распутин вынужденно отбыл в Покровское. Э. С. Радзинский объясняет это решение тем, что Николай и Александра якобы стремились таким образом не допустить того, чтобы в общественном сознании имя Распутина соединилось с грядущими заведомо непопулярными кадровыми решениями – отставкой главнокомандующего великого князя Николая Николаевича и назначением на его место самого императора.

Думается, что, помимо этого, решение императора свидетельствовало еще и о том, что история с «Яром», хотя и была официально «похоронена», все же оставила в душе Николая тяжелый осадок, в итоге чего царь так легко удалил Нашего Друга на сравнительно долгое время^221.

Почувствовав, что размолвка с государем полностью не преодолена и будучи фактически спешно вытуренным из Петербурга, оскорбленный Распутин впал в состояние психологической декомпенсации.

На пароходе «Товар-Пар», везшем его в Тобольск, пьяный Григорий стал нарочито куражиться: собрал вокруг себя солдат, призывал их петь хором, обозвал официанта «жуликом», заявив, что тот украл у него три тысячи рублей, наконец, «позволил себе неуважительно отозваться об императрице и ее августейших дочерях»222, а в заключение, будучи совершенно пьяным, уснул в своей каюте и обмочился.

На Распутина было заведено сразу два дела: «бытовое» (об оскорблении официанта) и «политическое» (об оскорблении царственных особ). Однако непродолжительное время, когда Николай II готов был начать верить полицейским донесениям, компрометирующим «старца», прошло. 15 августа генерал Джунковский неожиданно для себя получил отставку. А история с хулиганскими выходками «старца» на пароходе «Товар-Пар» вскоре канула в Лету. Как пишет С. П. Белецкий, «факт происшествия этого не был в достаточной степени дознанием установлен, так как многие из пассажиров не были опрошены за нерозыском и неуказанием их заявительницею»223.

Тем временем общественность, ободренная стремительным отъездом Распутина из Петрограда^224, продолжала развивать натиск на самодержца. В оппозицию, по сути, перешла даже часть императорского правительства.

21 августа подавляющее большинство членов Совета министров подписало коллективный протест против своего председателя – И. Л. Горемыкина, а также против планируемой отставки Николая Николаевича с поста Верховного главнокомандующего.

22 августа в Думе окончательно сложился оппозиционный по отношению к И. Л. Горемыкину Прогрессивный блок, в который вошло большинство думских фракций, включая умеренно-монархические.

Но буря и натиск фронды разбились о новую (а точнее, все ту же старую, лишь на миг поколебленную было) стену самодержавного упрямства.

23-го числа Николай подписал указ о своем назначении Верховным главнокомандующим и вскоре отбыл в Ставку.

Известие о смещении Николая Николаевича с поста главнокомандующего вызвало общий шок. Мало кто верил в военную звезду невезучего императора. Кроме того, отъезд Николая II из столицы в Ставку означал еще большее усиление влияния на внутренние дела в государстве со стороны «темных сил» – Григория Распутина и тех, кого считали его покровителями и приспешниками.

Охота на «святого черта»

По словам тогдашнего руководителя МИД С. Д. Сазонова, «центр правительственной власти, за продолжительным отсутствием Государя, перешел в руки несведущих и недостойных людей, сгруппировавшихся вокруг Императрицы и ее вдохновителей, во главе которых находился приобретший позорную известность Распутин»225. Определяющим, как отмечает историк А. Я. Аврех, при назначении на все ответственные посты отныне стало отношение того или иного сановника к Нашему Другу и равным образом отношение Нашего Друга к предполагаемой кандидатуре.

Конечно, не стоит думать, что Распутин «заменил царя» или что он хотя бы полностью контролировал политическую волю Александры Федоровны. Именно в это время Григорий жаловался П. Г. Курлову: «Иногда целый год приходится упрашивать Государя и Императрицу для удовлетворения какого-нибудь ходатайства»226. Тем не менее было ясно, что атака антираспутинских сил отбита и что сложности, возникшие летом 1915 года в отношениях между царем и «старцем», остались позади.

3 сентября царским указом был приостановлен созыв Государственной думы, которая готовила антираспутинский запрос правительству. Спустя два дня Николай II дал отставку начальнику своей походной военной канцелярии – антираспутинцу князю Владимиру Орлову (через него проходили письма царствующих особ), с которым решил расстаться, несмотря на двадцатилетнюю дружбу. После этого в отставку постепенно стали отправляться один за другим члены правительства, выступавшие против Распутина и Горемыкина.

Со своей стороны, Анна Вырубова, обеспокоенная дальнейшей судьбой «отца Григория», поручила князю М. М. Андронникову подыскать подходящую кандидатуру на пост директора Департамента полиции. Андронников предложил С. П. Белецкого, уволенного в свое время В. Ф. Джунковским и готового на все ради возвращения в должность. После этого Вырубова решила, что министром внутренних дел легче всего назначить А. Н. Хвостова, нижегородского экс-губернатора и лидера крайне правой фракции Государственной думы. Сметливая, но не слишком хорошо разбирающаяся в политических нюансах фрейлина, вероятно, полагала, что таким образом и думцев удастся успокоить, и «интерес соблюсти». Кроме того, она, вероятно, помнила, что кандидатура Хвостова обсуждалась еще в 1911 году и что тогда Распутин дал понять, что этот кандидат в целом хорош и, хотя еще слишком «молод и горяч», может пригодиться в будущем.

23 сентября царь вернулся из Ставки в столицу.

24 сентября А. А. Вырубова вызвала Распутина из Покровского.

26 сентября вместо А. Д. Самарина обер-прокурором Синода назначен Александр Волжин – дальний родственник А. Н. Хвостова.

27 сентября А. Н. Хвостов стал управляющим МВД.

28 сентября запланированное назначение получил С. П. Белецкий.

В тот же день в Петроград прибыл Распутин, и в царском Дневнике появилась запись: «Вечер провели хорошо у Ани с Григорием»227.

Царское расположение, таким образом, вернулось к Григорию полностью. Встречи с императором стали происходить регулярно, когда тот наведывался из Ставки в столицу.

«28 сентября 1915. Понедельник. <…> Вечер провели хорошо у Ани с Григорием».

«21 октября 1915. Среда. <…> Вечером видели Григория у Ани».

«21 ноября 1915. Суббота. <…> Вечером посидели у Ани с Григорием»228.

На первый взгляд Распутин мог чувствовать себя победителем. Тем не менее он ощущал, что эта его победа – из разряда пирровых. Ведь было ясно: общественность, у которой из-под самого носа похитили заветный дар под названием «министерство доверия», никогда этого Распутину не простит. «Душа очень скорбит, – жаловался „старец“, – от скорби даже оглох. Бывает на душе два часа хорошо, а потом неладно… Да потому… [что] неладно творится в стране, да проклятые газеты пишут обо мне, сильно меня раздражают, придется судиться». Григорий получал анонимные письма с требованием немедленно создать ответственное министерство – а не то «тебя убьем, пощады не будет – рука у нас не дрогнет, как у Гусевой». Уже после приезда какая-то неизвестная дама справлялась о нем у жены швейцара в доме на Гороховой: когда Распутин ездит в Царское Село, когда и куда он ходит в церковь.

Очередной придворный ренессанс «отца Григория» еще более углубил пропасть психологического отчуждения между царями, с одной стороны, и общественностью – с другой. Однако ближайшие события, казалось, подтвердили глубокий и спасительный для царской семьи смысл появления Распутина в Петрограде.

24 ноября 1915 года Николай вместе с Алексеем отбыл в Ставку, а уже 3 декабря 1915 года у Алексея на фоне простуды началось неостанавливаемое носовое кровотечение. 5 декабря император вместе с сыном возвратился в Царское Село, куда на следующий день был вызван Григорий. Распутин приехал, дал Алексею яблоко, погладил его по голове, прочел молитвы, и состояние мальчика сразу же стало улучшаться.

«6 декабря 1915. Воскресенье. <…> После обеда приехал Григорий; посидели вместе у кровати Алексея»229.

В этом месяце Николай встречался с Распутиным еще по меньшей мере дважды.

«11 декабря 1915. Пятница. <…> После чая недолго видели Григория».

«26 декабря 1915. Суббота. <…> До всенощной у нас посидел Григорий»230.

Но чем дальше в стране развивался политический кризис, тем меньше царское расположение могло служить для «старца» гарантией безопасности.

Идиллия «Распутин—Андронников—Белецкий—Хвостов», в рамках которой министр внутренних дел А. Н. Хвостов и его товарищ (заместитель) С. П. Белецкий давали Распутину de facto возможность контролировать МВД, а М. М. Андронников играл роль посредника в отношениях Распутина с другими сановниками, продолжалась недолго. Противоречий между всеми участниками этой колченогой «квадриги» с самого начала было предостаточно, однако главным являлось то, что Хвостов, рассчитывавший при помощи Распутина занять кресло председателя Совета министров, столкнулся с явным нежеланием Григория помочь ему в этом деле: «Больно много сразу хочет А. Н. Хвостов, пусть не горячится; все будет в свою пору»231.

Тогда «Алешка» (так называл Хвостова Распутин), обладавший, кроме того, как выяснилось, незаурядным криминальным темпераментом, решил раз и навсегда покончить с излишне строптивым «старцем». Разработанных Хвостовым сценариев покушения на «отца Григория» хватило бы на детективный сериал.

Сперва решено было отправить Распутина в поездку по святым местам, поручив сопровождающему его игумену Мартемиану столкнуть «старца» под поезд. В докладе государю Хвостов подчеркивал, что «поездка Распутина по святым местам не только будет полезна в смысле умиротворения Государственной думы, но и рассеет всякие несправедливые толки о жизни Распутина и будет свидетельствовать о религиозных порывах его натуры». Распутин от путешествия, однако, предусмотрительно уклонился.

Тогда стали думать о том, чтобы выманить Распутина из дома приглашением какой-нибудь дамы, дабы в темном переулке оглушить, задушить и бросить в Неву.

Хотели также подсыпать Григорию яд в вино, для чего планировалось участие начальника распутинской охраны полковника М. Комиссарова.

Разгорячившийся Хвостов планировал даже собственноручно пристрелить «старца».

Потом решили, что для начала не худо бы просто поколотить Распутина – для острастки, а также для того, чтобы морально подготовить двор к возможному убийству.

Все эти планы остались нереализованными по причине нерешительности и недостаточной серьезности их организаторов и исполнителей.

20 января 1916 года Николай – под прямым давлением со стороны Александры Федоровны, Распутина и митрополита Питирима – назначил на пост председателя Совета министров не А. Н. Хвостова, как планировалось до того, а шестидесятивосьмилетнего Б. В. Штюрмера. «Старикашка на веревочке» – так определил его сам «старец».

Возмущенный разум Хвостова заработал еще более бешено. Возник план убийства Распутина есаулом Каменевым в автомобиле. Затем решено было привлечь к организации покушения журналиста Б. М. Ржевского, который должен был связаться с находившимся за границей Илиодором. Предполагалось, что тот должен будет помочь организовать убийство Распутина силами своих старых знакомых – царицынских «молодцов», коим было назначено вознаграждение в размере одной тысячи рублей на каждого.

Однако директор Департамента полиции С. П. Белецкий, решивший к этому времени начать интригу против своего шефа, то есть А. Н. Хвостова (которого он с самого начала планировал подсидеть), собрал на Б. М. Ржевского исчерпывающий компромат, после чего, с документами в руках, «загнал Ржевского в угол» и заставил во всем признаться.

Одновременно слухи о готовящемся на него покушении дошли и до самого «старца». Скорее всего, утечку информации (сознательно или по глупости) допустил сам Б. М. Ржевский.

«Вот видишь? – моя рука. Вот эту руку поцеловал министр, и он хочет меня убить», – сокрушался Распутин, обращаясь к Манасевичу-Мануйлову^232. «И кто убить-то хочет… Толстопузый… Алешка Хвостов» (Алексей Хвостов действительно был одним из самых крупных – по части объема талии – государственных мужей в империи. – А. К., Д. К.). «Понимаешь… – говорил раздираемый обидой и жалостью к себе „старец“, – смерть возле меня. Она ко мне лезет, как потаскуха… Уже много раз я ее гнал… Потому у меня своя звезда»233.

Через Распутина о готовящемся убийстве узнали Александра Федоровна и Вырубова, организовавшие срочное расследование по линии военной контрразведки. Белецкий, решивший попридержать компромат на Ржевского до лучших времен, в данном случае просчитался и не попал в число лиц, своевременно угодивших императрице.

Догоняя «ушедший поезд», Белецкий учинил обыск на квартире у Ржевского и обнаружил там письмо Ржевского к Хвостову, прямо компрометирующее последнего. Ни словом не обмолвясь о находке Хвостову, Белецкий одновременно вынудил его выслать Ржевского в Сибирь за обнаруженную незаконную торговлю железнодорожными билетами Красного Креста. Хвостов рвал и метал, но вынужден был сплясать под дудку своего заместителя.

8 февраля 1916 года вернувшийся из Ставки Николай отдал премьер-министру Штюрмеру распоряжение начать расследование по делу о заговоре против Распутина. Расследование, правда, вскоре зашло в тупик: Ржевский отказался от всех антихвостовских заявлений, а Хвостов, в свою очередь, смог убедить Николая в служебной нечистоплотности Белецкого, в результате чего последний был снят с должности директора Департамента полиции.

Понимая, что «распутинская партия» все равно продолжит развивать атаку, Хвостов решил активизировать натиск на «старца», рассчитывая, вероятно, что в какой-то момент император испугается гнева общественности и сдастся, то есть перестанет защищать Распутина. Активно распуская слухи о том, что Распутин шпион, А. Н. Хвостов приказал провести обыск у нескольких его друзей и выслал из столицы распутинского секретаря Арона Симановича.

Тем временем расследование, инициированное Александрой Федоровной, раздобыло необходимые улики против А. Н. Хвостова, и его контратака была с трудом отбита. Кроме того, «Алешку» выдал Илиодор. Так и не дождавшись от министра-сообщника обещанных денег, Илиодор прислал Распутину подробный план готовившегося на него покушения, прося Григория «возбудить вопрос о разрешении Илиодору прибыть в столицу»234.

В разгар организованной против него Хвостовым интриги Распутин предпринял ловкий политический ход: уговорил царя лично явиться в Думу и примириться таким образом с либеральными оппозиционерами, сказав им: «Я ваш, и вы мои, из-за чего нам ссориться, будем жить в ладу»235. Эта идея созрела у Распутина еще раньше, однако воплотить ее в жизнь он решил именно теперь. «А знаешь что? – говорил он еще до размолвки Хвостову. – Я его пошлю самого в Думу: пускай поедет, откроет, и никто ничего не посмеет сделать»236.

9 февраля 1916 года Николай в первый и последний раз в жизни переступил порог Государственной думы. Депутаты были до такой степени тронуты высочайшим вниманием, что вплоть до осени 1916 года вели себя относительно спокойно. Хвостов в итоге остался без потенциальной поддержки со стороны думцев, и его смещение не вызвало того шквала возмущения, который в противном случае был бы неизбежен.

В начале 1916 года обер-прокурором Синода вместо близкого к Хвостову А. Волжина, оказавшегося к тому же излишне строптивым, был назначен Николай Раев – экс-директор Высших женских курсов.

Царь вернулся из Ставки в Петроград 18 февраля, однако на увольнение А. Н. Хвостова решился лишь 27-го числа. В этот день Николай позвал Распутина причащаться и говеть, с горечью рассказывал впоследствии А. Н. Хвостов, «и в день причастия обнял его и сказал: „Мы никогда с тобой не расстанемся»… и вынул бумажку – мою отставку“237. К слову, царский Дневник в этот день о встрече с Григорием не упоминает, хотя и начинается с сообщения о том, что Николай и члены его семьи утром «сподобились причаститься Святых Христовых Тайн»238. Если Хвостов не выдумал рассказанный им эпизод, это свидетельствует о том, что в этот период, как и в начале знакомства, Николай письменно фиксировал не все свои встречи со «старцем».

Колебания царя, продолжавшиеся несколько дней, были вполне объяснимы. Отставка ультрамонархиста только за то, что он осмелился противостоять «старцу», пусть даже в столь своеобразной форме, как организация заказного убийства, не могла не вызвать в обществе очередную волну раздражения, силу которой заранее предугадать было невозможно.

Хвостов, правда, падать духом не собирался и, удаляясь с поста руководителя МВД, по слухам, прихватил – в качестве «выходного пособия» – миллион казенных рублей…

Одолевший Хвостова Распутин стал еще активнее вмешиваться в политику, слать бесконечные записки министрам, банкирам, различным влиятельным лицам, контролировать назначения, повышения, помилования, отсрочки, освобождения, субсидии.

Продолжала усиливаться хотя и не абсолютная, но все же очень сильная зависимость от него императрицы. 26 апреля 1916 года Александра Федоровна шокировала высшее общество тем, что решила причаститься вместе с Распутиным в Федоровском соборе. Как считает Морис Палеолог, именно в этот период царица окончательно уверилась в том, что «ей выпала миссия спасти Православную Русь и что ей для успеха в этом необходимы указания и покровительство Распутина…239».

Избавившись от угрозы со стороны Хвостова, Распутин, однако, не почувствовал, да и не мог почувствовать себя в безопасности: «Я еще раз… вытолкал смерть… Но она придет снова… Как голодная девка пристает…»240

В течение весны—лета 1916 года Григорий, как бы предчувствуя неладное, стремится покинуть столицу и несколько раз выезжает в Покровское, но каждый раз императрица вызывает его обратно.

В столице тем временем, как вспоминал позднее учитель царских детей Пьер Жильяр, все видели в Распутине «пагубного советчика при дворе, на него возлагали ответственность за все бедствия, от которых страдала страна. Его обвиняли во всех пороках и всяческих излишествах, из него делали чудовищное и отвратительное, почти сказочное существо, способное на все низости и мерзости. Для многих он был порождением дьявола, Антихристом, пришествие которого должно было положить начало самым страшным бедствиям»241. Прощаясь 3 августа с персоналом МИД, отправленный в отставку С. Д. Сазонов желчно резюмировал: «Император царствует, но управляет императрица… Под указку Распутина»242.

«Вместе с чувством неуважения к особе государыни императрицы Александры Федоровны, – указывалось в это же время в одном из докладов Департамента полиции, – необходимо еще отметить и распространение в массе чувства озлобления в отношении ее как немки. Государыню императрицу и даже в интеллигентных кругах считают вдохновительницей и руководительницей кампании в пользу сепаратного мира с Германией»243.

«Страна ждала своего избавления и страстно желала, чтобы кто-нибудь освободил ее от человека, которого она считала злым гением России»244.

К осени 1916 года сформировалась новая команда «старца», состоящая из премьер-министра Б. В. Штюрмера, начальника его канцелярии, многолетнего агента Департамента полиции и политического проходимца И. Ф. Манасевича-Мануйлова, давнего распутинского конфидента П. А. Бадмаева. 6 сентября 1916 года к этой группе присоединился последний глава царского МВД А. Д. Протопопов – давний пациент Бадмаева (лечился от прогрессивного паралича), до назначения на должность занимавший пост товарища председателя Государственной думы. Этот человек искренне стремился к тому, чтобы спасти Григория от гибели, но так и не сумел это сделать…

Мнимый больной патриот

История заговора против Григория Распутина и его убийства по сей день выглядит мутноватой. Не до конца понятен истинный мотив главного убийцы – Феликса Юсупова. Не вполне ясно также, кто явился главным инициатором этого криминального действа. Невозможно, таким образом, более или менее однозначно ответить и на вопрос о том, каким образом заговорщикам удалось заманить в смертельную ловушку человека, тончайшая интуиция которого до той поры не знала осечек.

Основная версия трагедии, разыгравшейся в ночь с 16 на 17 декабря в фамильном дворце Юсуповых на Мойке, 94, изложена в мемуарах двух непосредственных участников покушения: князя Ф. Ф. Юсупова-младшего (на протяжении жизни автор частично корректировал свои воспоминания) и крайне правого депутата Государственной думы В. М. Пуришкевича. Несмотря на то что оба этих источника, согласно мнению большинства историков, в полной мере достоверными считаться не могут, они по сей день остаются той фактологической базой, которую не может обойти ни одно исследование, посвященное изучению истории гибели Григория Распутина.

Самостоятельное источниковое значение имеют также «Записки» великого князя Николая Михайловича Романова, находившегося в тот период в тесном контакте с Юсуповым-младшим, еще одним сообщником – великим князем Дмитрием Павловичем (а также и В. М. Пуришкевичем) – и черпавшего сведения, касающиеся обстоятельств убийства «старца», из первых рук.

Все три упомянутых источника фактически признают, что авторский патент на организацию покушения принадлежит Феликсу Юсупову.

В опубликованном отрывке из «Дневника» В. М. Пуришкевича содержится следующая запись от 21 ноября 1916 года, сделанная спустя два дня после того, как Владимир Митрофанович выступил в Государственной думе с яркой антираспутинской речью:

«Сегодня, ровно в 9 час. утра, ко мне приехал князь Юсупов… „Ваша речь не принесет тех результатов, которых вы ожидаете, – заявил он мне сразу. – Государь не любит, когда давят на его волю, и значение Распутина, надо думать, не только не уменьшится, но, наоборот, окрепнет…“

„Что же делать?“ – заметил я. Он загадочно улыбнулся и, пристально посмотрев мне в глаза немигающим взглядом, процедил сквозь зубы: „устранить Распутина“.

Я засмеялся.

„Хорошо сказать, – заметил я, – а кто возьмется за это, когда в России нет решительных людей, а правительство, которое могло бы это выполнить само, и выполнить искусно, держится Распутиным и бережет его как зеницу ока?“

„Да, – ответил Юсупов, – на правительство рассчитывать нельзя, а люди все-таки в России найдутся“. – „Вы думаете?“ – „Я в этом уверен, и один из них перед вами…“»

Последняя юсуповская реплика отнюдь не должна рассматриваться как намек Феликса на то, что идея заговора явилась плодом коллективного творчества нескольких заговорщиков, «одним из которых» был князь Феликс. Из дальнейшего ясно следует, что Юсупов вполне определенно представил себя Пуришкевичу как инициатора и главного организатора покушения, имеющего все основания называть его замысел «мой план».

Великий князь Николай Михайлович пишет о том, что Юсупов пришел к мысли о необходимости физического уничтожения Распутина после того, как «возобновил знакомство» с ним осенью 1916 года: «Чем больше они виделись, тем больше Распутин становился ему противным, и он с ужасом думал, что другие (т. е. Александра Федоровна и государь) находятся вполне под его властью и что России угрожают самые пагубные последствия… А тем временем Распутин… откровенно высказывал ему свои невероятные планы на будущее. К концу декабря было решено подписать сепаратный мир с Германией. Это вызвало у Юсупова желание, а вскоре и твердое решение покончить с ним во что бы то ни стало». При этом причины, побудившие Феликса начать общение со «старцем», прерванное несколько лет назад, Николай Михайлович никак не раскрывает.

Сам Ф. Ф. Юсупов утверждает, что к идее физического устранения «старца» пришел вполне самостоятельно, хотя и намекает на косвенное влияние со стороны семьи: «Эта мысль (уничтожить преступного «старца». – А. К., Д. К.) зародилась во мне впервые во время одного разговора с моей женой и матерью в 1915 году, когда мы говорили об ужасных последствиях распутинского влияния. Дальнейший ход политических событий снова вернул меня к этой мысли, и она все сильнее укреплялась в моем сознании».

Сразу, однако, следует отметить, что, решая вопрос о достоверности мемуаров Феликса Юсупова, необходимо учитывать то, что, декларируя свое намерение «рассказать правду в ответ на лживые россказни, всюду печатавшиеся»245, в действительности убийца Распутина стремился в первую очередь к несколько иному. А именно к тому, чтобы любой ценой морально и исторически оправдать свой в высшей степени политически спорный – особенно в свете всех последующих событий^246 – поступок, к тому же явившийся тяжким уголовным преступлением.

Решить данную задачу Юсупову было тем сложнее, что, повествуя о своем убойном предприятии, он вынужден был покрывать пеленой лукавых намеков и недосказанности – или же вовсе утаивать – часть фактов, связанных с именами великих князей, а также иных лиц, чью прямую либо косвенную причастность к убийству Распутина Юсупов не считал возможным обнародовать.

Не приняв во внимание все это, невозможно объяснить те грубые фактологические несуразности, которыми изобилуют стилистически гладкие юсуповские мемуары и которые серьезным образом затрудняют поиск ответов на ключевые вопросы, возникающие в связи с историей трагедии, разыгравшейся в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года в фамильном дворце князя Юсупова, что на набережной Мойки…

Итак, если верить Юсупову, то, начиная с 1915 года – то есть, напомним, с того времени, как, с одной стороны, Распутин вернул себе расположение императора, а с другой – началось Великое отступление русской армии под натиском германских войск, – молодой князь стал видеть в Распутине «корень зла», из-за которого «немецкая партия, имевшая в лице „старца“ столь ценного помощника, конечно, торжествовала»: «Получая самые последние сведения, иногда тайные и чрезвычайной важности, императрица посылала за Распутиным и советовалась с ним, а если принять во внимание, кем он был окружен, то станет неудивительным, что при таких условиях в Германии заблаговременно знали почти о каждом нашем наступлении, также о всех планах и переменах военного и политического характера»247.

Понимая, как человек просвещенный, что одних лишь подозрений и косвенных улик для окончательного вынесения смертного приговора недостаточно, Юсупов спешит представить себя добросовестным следопытом-мстителем: «Я решил, не придавая особого значения всем волнующим слухам, прежде всего фактически убедиться в предательской роли Распутина и получить неопровержимые данные об его измене», «ближе познакомившись с ним самим» и воспользовавшись с этой целью «приглашениями М. Г.» – поклонницы «старца» Марии (Муни) Головиной, давней знакомой Феликса^248, впервые представившей его Распутину еще в 1909 году.

Далее, однако, начинаются первые неувязки: «От М. Г. я узнал, что Распутин постоянно спрашивает обо мне».

Вопрос: если, как на этом настаивает сам Юсупов, первый и единственный раз они с Распутиным виделись в конце 1909 года, можно ли допустить, что спустя семь лет, в конце 1916 года – аккурат к тому моменту, когда Феликс задумал его физически уничтожить, – «старец» вдруг начал «постоянно спрашивать» о своем давнем, однократно виденном знакомом?

Впрочем, несколькими страницами ниже Юсупов вдруг заявляет о том, что его «первая встреча» с Распутиным состоялась «четыре года назад»249, то есть, как нетрудно вычислить, в 1912, а отнюдь не в 1909 году. Примечательно, что в тексте воспоминаний, составленном Феликсом Юсуповым в 1950-е годы на основе публикации 1927 года, данная хронологическая нелепость опущена.

И вновь – сумбур вместо логики.

Из пересказанной Юсуповым его беседы с М. Г., состоявшейся в конце 1916 года – незадолго до встречи со «старцем», – ясно следует, что, во-первых, князь уже к тому моменту был абсолютно убежден в необходимости устранения Распутина, а во-вторых, что подозрение в принадлежности к «немецкой партии» являлось лишь одной из предъявляемых «старцу» инвектив. Помимо этого, Юсупов обвинил его также в развращенности, невежестве, прямом вторжении в государственные дела и, наконец, в подрыве авторитета царской власти как внутри России, так и за границей. «Вернувшись домой, я стал обдумывать свой дальнейший образ действий. То, что я слышал от М. Г., только еще лишний раз подтвердило мне, что против Распутина одними словами бороться недостаточно. Бессильны логика, бессильны самые веские данные для убеждения людей с помраченным сознанием…»

Все это, как нетрудно заметить, косвенным образом дезавуирует утверждение Юсупова о том, что он якобы «не придавал значения всем волнующим слухам» и, собираясь сблизиться с Распутиным, стремился «прежде всего фактически убедиться в предательской роли Распутина и получить неопровержимые данные о его измене». В действительности у Юсупова с самого начала имелось априорное идеологическое обоснование виновности Распутина – независимо от его реальной или мнимой шпионской деятельности. В основе этой априорной виновности лежал сам факт близости к престолу «человека с такой ужасной репутацией».

Именно поэтому, еще до начала общения с Распутиным и выяснения вопроса о его прямом либо косвенном шпионаже, Юсупова и днем и ночью уже терзала «одна навязчивая мысль – мысль избавить Россию от ее опаснейшего внутреннего врага». Причем это была именно мысль об убийстве: «Как можно убить человека и сознательно готовиться к этому убийству? Мысль об этом томила и мучила меня. Но вместе с тем внутренний голос мне говорил: „Всякое убийство есть преступление и грех, но, во имя Родины, возьми этот грех на свою совесть… Сколько на войне убивают неповинных людей, потому что они «враги отечества»… А здесь должен умереть один…“ <…> Понемногу все мои сомнения и колебания исчезли. Я почувствовал спокойную решимость и поставил перед собой ясную цель: уничтожить Распутина. Эта мысль глубоко и прочно засела в моей голове и руководила уже всеми моими дальнейшими поступками».

И снова логический сбой.

«Не раз слышав о том, что Распутин хвастается тем, что обладает даром исцелять всякие болезни, я решил, что самым удобным способом сближения с ним будет попросить его заняться моим лечением, тем более что как раз в это время я чувствовал себя не совсем здоровым. Я ему рассказал, что уже много лет я обращаюсь к разным докторам, но до сих пор мне не помогли».

Казалось бы, если Распутин сам жаждет встреч с Феликсом, зачем нужны дополнительные поводы для постоянного общения, к тому же такие специфические, как врачебное пользование у «старца»?

Да и расчет Юсупова «слегка подлечиться» у человека, которого он собирался как можно скорее убить, выглядит – и логически, и психологически – довольно странным. Тем более что – если верить самому князю – он изначально относился к медицинским способностям Распутина в высшей степени скептически, полагая его зловредным шарлатаном, использующим свои знахарские методы воздействия на организм во вред пациентам, в частности царю: «Великий князь (Дмитрий Павлович. – А. К., Д. К.) сообщил мне свои наблюдения над происходящим в Ставке. Он заметил, что с государем творится что-то неладное. С каждым днем он становится все более безразличным ко всему окружающему, ко всем происходящим событиям. По его мнению, все это – следствие злого умысла, что государя спаивают каким-нибудь снадобьем, которое притупляюще действует на его умственные и волевые способности»250; «Лечение Распутиным государя и наследника различными травами, конечно, производилось при помощи Бадмаева… Сообщество этих двух людей – темного тибетца и еще более темного „старца“ – невольно внушало ужас».

И вот, несмотря на декларируемый «ужас» перед распутинской витологией и фитотерапией, Феликс соглашается пройти полноценный курс лечения у «старца»…

Переписывая свои воспоминания в 1950-е годы, Юсупов отредактировал данный отрывок, постаравшись представить себя «мнимым больным»: «Распутин вечно похвалялся даром целителя, и решил я, что, дабы сблизиться с ним, попрошу лечить меня. Объявил ему, что болен. Сказал, что испытываю сильную усталость, а доктора ничего не могут сделать»251. Эта позднейшая редактура, однако, не отменяет странности того факта, что Юсупов согласился доверить свое здоровье человеку, которого, согласно собственному признанию, ненавидел и которого считал не врачом, а всего лишь сообщником «ловкого знахаря» Бадмаева.

Еще более странным выглядит дальнейшее.

Распутин клюет: «Вылечу тебя… Что доктора? Ничего не смыслят… Так себе, только разные лекарства прописывают, а толку нет… Еще хуже бывает от ихнего лечения. У меня, милый, не так, у меня все выздоравливают, потому что по-Божьему лечу, Божьими средствами, а не то что всякой дрянью…» В этот момент Григория неожиданно по телефону вызывают – как выясняется позднее, в Царское Село, – и он, молча попрощавшись, торопливо уезжает.

Казалось бы, «мнимый больной» у цели: ему остается лишь проявить настойчивость и как можно скорее заманить «мнимого лекаря» в смертельную ловушку. Однако князь неожиданно приходит к совершенно иному выводу: «Эта встреча со „старцем“ произвела на меня довольно неопределенное впечатление, и я решил пока не искать свидания с ним, но ждать, когда он сам захочет меня видеть».

В тот же вечер Юсупову приносят записку, в которой М. Г. от имени Распутина извиняется перед Феликсом за столь внезапный отъезд и приглашает прийти на следующий день в тот же час: «В этой же записке она по поручению „старца“ просила меня захватить с собой гитару, так как Распутин очень любил цыганское пение и, узнав, что я пою, выразил желание меня послушать. <…> Захватив с собой гитару, я в условленное время отправился в дом Г. …»

И опять – сплошные вопросы. Кто и когда успел сообщить Распутину о вокально-инструментальных талантах Феликса? И почему вдруг поводом для встречи оказалась не антиастеническая терапия, а нечто прямо противоположное – приятное и притом вполне активное совместное времяпрепровождение?

Но, допустим, Распутин, вопреки изначальным расчетам Юсупова, клюнул на него не как на возможного пациента, а как на веселого и симпатичного компаньона. Казалось бы, это заметно облегчает князю решение основной задачи, поскольку избавляет от необходимости симулировать лечение. Однако, пропев в тот вечер Григорию несколько грустных и веселых цыганских песен, Феликс неожиданно заявляет: «Вот вам нравится мое пение… а если бы вы знали, как у меня на душе тяжело. Энергии у меня много, желания работать тоже, а работать не могу – очень быстро утомляюсь и становлюсь больным…»

Распутин обещает «мигом» выправить Юсупова: «Вот поедешь со мной к цыганам – всю болезнь как рукой снимет». Но князь не хочет к цыганам и уклоняется от прямого ответа на приглашение. На какой-то момент создается впечатление, что все разговоры о лечении – своеобразный предлог для организации иных – вполне развлекательных – форм общения, причем это понимают оба: и «старец», и князь…

«Распутин, видимо, почувствовал ко мне… симпатию; на прощание он мне сказал:

„Хочу тебя почаще видеть, почаще… Приходи ко мне чайку попить, только уведомь заранее“»252.

Но если «лечебная тема» – всего лишь предлог, зачем Юсупов постоянно о ней вспоминает? Почему бы ему не двинуться более легким путем и не принять «музыкально-развлекательный» вариант, к которому явно тяготеет «старец», как основной?

Быть может, игра в доктора и пациента каким-то образом способна ускорить реализацию криминального замысла? Но если так, то чем тогда объяснить то, что Феликс в очередной раз берет тайм-аут?

В тот же вечер по телефону он сообщает Распутину о своем отказе ехать к цыганам, ссылаясь на необходимость усиленно готовиться к «репетициям» (экзаменам) в Пажеском корпусе. При этом, вместо того чтобы предложить какие-либо иные формы взаимного общения, князь фактически уклоняется от дальнейших встреч со «старцем»: «Подготовка к репетициям действительно занимала у меня много времени, благодаря чему мои свидания с Распутиным на время прекратились».

Если нежелание Феликса ехать вместе с Григорием на «Виллу Родэ» еще можно как-то объяснить соображениями конспирации, то его ремарка относительно невозможности активно готовить заговор, имеющий целью спасти империю от неминуемого краха, в связи с большой загруженностью по учебе выглядит откровенной нелепицей.

Из дальнейшего, однако, выясняется, что в действительности Феликс озабочен отнюдь не своими школярскими делами: просто он вынуждает Распутина помучиться ожиданием и, в свою очередь, ждет, когда тот не выдержит. Ждать приходится недолго.

«Однажды, возвращаясь из корпуса и проезжая мимо дома, где жила семья Г., я встретился с М. Г. Она меня остановила:

– Как же вам не стыдно? Григорий Ефимович столько времени вас ждет к себе, а вы его совсем забыли! Если вы к нему заедете, то он вас простит. Я завтра у него буду; хотите, поедем вместе?

Я согласился».

В ходе очередной встречи Феликс, если верить его рассказу, весь вечер зондирует «старца» на предмет его гипотетической шпионско-вредительской деятельности, задавая ему картонно-риторические вопросы и пытаясь по ходу дела «прямодушно» его увещевать: «Григорий Ефимович, неужели вы на самом деле можете Думу распустить, и каким образом?»; «Почему вы знаете, Григорий Ефимович, чего от вас самих разные люди добиваются и какие у них цели? Может быть, они вами пользуются для своих грязных расчетов?»; «Григорий Ефимович, ведь этого мало еще, что вас любят государь и императрица… ведь вы знаете, как о вас дурно говорят… И всем этим рассказам верят не только в России, но и за границей… Вот я и думаю, что если на самом деле вы любите государя и государыню, то вам следовало бы отстраниться от них и уехать подобру-поздорову к себе в Сибирь, а то, не ровен час, прихлопнуть вас могут…»

Независимо от того, до какой степени содержание беседы в изложении Юсупова соответствовало действительности, нельзя не обратить внимание на тот факт, что, судя по реакции самого Распутина, его воображение в тот момент занимал отнюдь не разговор на политическую тему:

«Эй, ты, – обратился он к М. Г., – пойди-ка в другую комнату, а мы тут с ним поболтаем…

Оставшись наедине со мной, Распутин пододвинулся и взял меня за руку.

„Ну что, милый, – ласковым голосом произнес он, – нравится тебе моя квартира? Хороша?.. Ну вот, теперь и приезжай почаще, хорошо тебе будет…“

Он гладил мою руку и пристально смотрел мне в глаза.

„Ты не бойся меня, – заговорил он вкрадчиво, – вот как поближе-то сойдемся, то и увидишь, что я за человек такой… Я все могу…“

…Не отводя от меня глаз, Распутин погладил меня по спине, хитро улыбнулся и вкрадчивым, слащавым голосом спросил, не хочу ли я вина. Получив утвердительный ответ, он достал бутылку мадеры, налил себе и мне и выпил за мое здоровье.

„Когда опять ко мне приедешь?“ – спросил он…»

Несмотря на то что Распутин явно готов встретиться с Юсуповым как можно скорее, молодой князь в очередной раз выдерживает паузу и просит М. Г. позвонить «после того, как она снова увидится со „старцем“. Мне очень хотелось узнать, какое впечатление произвел на него мой последний с ним разговор».

Объяснение это выглядит тем более лукавым, что вслед за тем Юсупов признается – никаких надежд на «распутинское преображение» у него в тот момент не было: «Вспоминая все, что я только что слышал… я невольно сопоставлял это с нашим намерением удалить „старца“ от царской семьи мирным путем. Теперь мне становилось ясно, что никакими способами нельзя будет добиться его отъезда из Петербурга навсегда: он слишком твердо чувствует под собой почву, слишком дорожит своим положением… Отчетливо рисовалась моему сознанию необходимость прибегнуть к последнему средству избавления России от ее злого гения…»

Дождавшись звонка от М. Г., Феликс вновь отказывается ехать к цыганам и вместо этого напрашивается к «старцу» в гости. На протяжении всего прошлого свидания ни Юсупов, ни Распутин ни словом не упоминали о медицинской теме. Тем удивительнее, что на сей раз она всплывает практически сразу же: «Он особенно был ласков со мною в этот день, и я ему напомнил о его обещании меня лечить».

Распутин отводит Юсупова к себе в кабинет и укладывает на диван, долго гладит Феликса, пристально вглядывается ему в глаза, кладет обе руки ему на лоб и замирает, стоя на коленях, после чего вскакивает и делает пассы. «После этого гипнотического сеанса я много раз бывал у Распутина… Лечение продолжалось, и с каждым днем доверие „старца“ ко мне возрастало».

На протяжении всего этого времени Юсупов, по его словам, продолжал усиленно выуживать из «старца» компрометирующие его факты. По версии Феликса, «старец» охотно рассказывал ему о своем решающем влиянии на государственные дела и высшие кадровые назначения, о том, что лечит царя травками, после которых у того «на душе мир, и все ему хорошо, все весело – да ай-люли малина», о том, что сочувствует идее скорейшего прекращения войны, намекал на желательность отправки Николая II в Ливадию и передачи всей реальной власти Александре Федоровне, предлагал Феликсу стать его помощником, соблазняя назначением на министерский пост.

Все эти факты, как нетрудно заметить, не позволяли сделать вывод о прямой или косвенной принадлежности «старца» к «немецкой партии». И хотя вроде бы участь его в любом случае была решена, Феликс продолжал терпеливо копить компромат.

Наконец во время одного из посещений распутинской квартиры Юсупову довелось наблюдать сквозь дверную щель разговор «старца» с какими-то подозрительными субъектами: «У четырех был, несомненно, ярко выраженный еврейский тип; трое других, до странности похожие между собою, были белобрысые, с красными лицами и маленькими глазами». В этих посетителях князю тут же причудились таинственные «зелененькие» – друзья не менее таинственных «зеленых», живущих в Швеции, о которых Распутин упомянул вскользь в одном из разговоров. «После всего того, что я от него слышал, у меня не было сомнений, что предо мною было сборище шпионов»253.

И вновь, в который уже раз «путаясь в показаниях», Юсупов пытается убедить читателя, что пришел к выводу о необходимости убить Распутина под воздействием «неопровержимых улик», а отнюдь не соображений общеполитического или какого-либо еще характера.

«После всех моих встреч с Распутиным, всего виденного и слышанного мною я окончательно убедился, что в нем скрыто все зло и главная причина всех несчастий России: не будет Распутина – не будет и той сатанинской силы, в руки которой попали государь и императрица…

Можно ли было щадить Распутина, который губил Россию и династию, который своим предательством увеличивал количество жертв на войне?.. Следовательно, вопрос стоял уже не в том, нужно ли было вообще уничтожить Распутина, а только в том, мог ли именно я брать на себя эту ответственность?

И я ее взял.

Я больше не мог продолжать эту отвратительную игру в „дружбу“, которая так меня тяготила».

Решив наконец перевести план по устранению «старца» из лечебно-подготовительной в убойно-завершающую плоскость, Юсупов и его компаньоны – великий князь Дмитрий Павлович и поручик С. М. Сухотин – попытались привлечь к заговору кого-нибудь из думских либералов, способных, по мнению Юсупова со товарищи, подыскать подходящую кандидатуру непосредственного исполнителя среди «революционеров»: «Для людей его (Юсупова. – А. К., Д. К.) круга, очевидно, не было разницы между оппозицией и революцией»254.

«Первый, к кому я обратился, был Маклаков…»

Стоп!

Воспоминания депутата IV Государственной думы правого кадета Василия Маклакова, опубликованные в 1928 году в Париже, свидетельствуют: первые контакты Маклакова с Юсуповым на тему о грядущем убийстве Распутина состоялись в начале ноября 1916 года. В свою очередь, первое после многолетней разлуки свидание Феликса со «старцем» на квартире М. Г., согласно точному указанию самой Марии Головиной, произошло 17 ноября 1916 года.

Иными словами, если верить Маклакову, то получается, что Юсупов лжет, когда утверждает, что обратился к нему с предложением убить Распутина уже после того, как вошел в контакт со «старцем»: в действительности встреча Маклакова и Юсупова приключилась как минимум за две недели до первого рандеву Феликса с Григорием на квартире М. Г.

Можно, конечно, допустить, что думский златоуст Василий Алексеевич, указывающий точное время встречи – между шестью и семью часами вечера, – путает при этом начало и конец месяца. Однако даже в этом случае непреложным остается то, что его разговор с Феликсом состоялся не позже 20 ноября. Юсупов сообщает о том, что протелефонировал Пуришкевичу, возвратясь домой после встречи с Маклаковым. Пуришкевич, со своей стороны, указывает точную дату первого юсуповского звонка: 20 ноября 1916 года.

Таким образом, даже если Маклаков в своих мемуарах перепутал хронологию, – даже в этом случае невозможно признать достоверным утверждение Юсупова о том, что он решил обратиться к думцам с предложением убить Распутина лишь после того, как в ходе многочисленных встреч со «старцем» воочию убедился в его предательской сущности. Ибо в этом случае придется признать, что все общение будущих убийцы и жертвы, включая задушевное пение романсов и продолжительное «лечение», многодневные паузы и многочасовые душеспасительные беседы, смогло уложиться в отрезок времени с 17 по 20 ноября, то есть в два-три дня. Как нетрудно понять, это совершенно немыслимо.

Приходится, таким образом, признать, что весь так называемый информационно-ознакомительный этап подготовки покушения – не более чем красивая легенда, придуманная Юсуповым постфактум с единственной целью: доказать «романтическую добросовестность» своих уголовных намерений. В действительности Юсупов с самого начала знал не только то, что Распутин будет непременно убит, но даже то, когда и где именно это случится.

20 ноября Феликс написал своей жене Ирине, находившейся в Крыму: «Я ужасно занят разработкой плана об уничтожении Р[аспутина]. Это теперь просто необходимо, а то все будет кончено. Для этого я часто вижусь с М. Гол[овиной] и с ним [Распутиным]. Они меня очень полюбили и во всем со мной откровенны… Ты должна тоже в том участвовать. Дм. Павл. обо всем знает и помогает. Все это произойдет в середине декабря»255. В записи В. М. Пуришкевича от 21 ноября содержится прямое указание на то, что к этому моменту у Феликса уже имелся готовый план покушения, согласно которому убийство Распутина должно было произойти именно в юсуповском дворце, притом в самом непродолжительном будущем. «Если вы свободны сегодня, – обратился князь к думскому депутату, завершая беседу с ним, – приезжайте ко мне… а я вам сообщу мой план, исполнимость коего будет находиться в прямой зависимости от степени душевного спокойствия Григория Ефимовича и желания его посетить мой дом вечером в один из ближайших дней»256 (курсив наш. – А. К., Д. К.).

Итак, сообщение Юсупова о том, что окончательный план покушения он выработал совместно с Дмитрием Павловичем, С. М. Сухотиным и В. М. Пуришкевичем лишь на следующий день после первой встречи с В. М. Пуришкевичем, то есть 22 ноября, – очередная хронологическая подтасовка.

Здесь Юсупов допускает еще одну неточность, судя по всему явившуюся неизбежным следствием учиненной им общей путаницы со временем. Он пишет о том, что после определения дня убийства ему «выпадала крайне тяжелая обязанность в течение еще двух недель поддерживать дружеские отношения с Распутиным», хотя в действительности до середины декабря, на которую было намечено покушение, как нетрудно подсчитать, оставалось еще более трех недель. Эта ошибка лишний раз свидетельствует об искаженности всей юсуповской хронологии.

Сказанное не оставляет сомнений в том, что мемуары Феликса Юсупова – тщательно, хотя и не особо грациозно сконструированная полуправда, которую правильнее даже назвать ложью, изготовленной из отдельных кусочков правды.

Что касается «Дневника» В. М. Пуришкевича, то этот источник также не позволяет воссоздать достоверную картину случившегося, поскольку, во-первых, повествует лишь о заключительной фазе заговора, а во-вторых, также не свободен от фактологической тенденциозности, в частности связанной с навязчивым стремлением автора доказать непричастность Дмитрия Павловича к стрельбе.

Требующими исключительно осторожного к себе отношения следует признать и «Записки» Николая Михайловича. Судя по многим признакам, так же как и в случае с «Дневником» В. М. Пуришкевича, одной из главных целей составления этого документа явилось создание (с явным расчетом на последующее обнародование) такой версии, которая представила бы центральной фигурой всего действа князя Феликса, максимально затушевав при этом «великокняжеский фактор», включая фактор самого Николая Михайловича.

Тщательный анализ всей совокупности известных на сегодня фактов и свидетельств позволяет предположить, что история гибели Григория Распутина в действительности была куда более долгой, сложной и многофигурной, чем она предстает в рассказах непосредственных убийц.

Заказчики и исполнители

Разговоры о необходимости любой ценой удалить «старца» от императорского двора, судя по всему, активизировались в великокняжеской среде в начале 1915 года. Наиболее агрессивно по отношению к Распутину и к «немецкой партии», негласной покровительницей которой считалась Александра Федоровна, были настроены вдовствующая императрица Мария Федоровна, великая княгиня Елизавета Федоровна, великие князья Николай Николаевич, Николай и Александр Михайловичи, а также некоторые другие царские родственники.

Весенне-летний политический кризис 1915 года, закончившийся поражением антираспутинских сил, изгнанием из правительства министров, неугодных «старцу», и заменой их «твердыми распутинцами», как можно предположить, сам собой поставил перед великосветской фрондой вопрос о физическом уничтожении зловещего предводителя «темных сил». Однако в условиях отсутствия в дореволюционной России развитого рынка наемных убийц перед высочайшими белоручками, замыслившими преступное дело, возникли серьезные трудности.

Э. С. Радзинский сообщает о найденном в архиве Феликса Юсупова документе, в котором рассказывается о попытке заказать убийство Распутина певице А. А. Беллинг, согласно филерским донесениям в феврале 1916 года несколько раз посещавшей квартиру «старца». Как сообщает сама Беллинг, ее по телефону попросил о встрече «низкий, красивый, немного суховатый голос», а на следующий день в отдельный кабинет ресторана «Донон», где должна была произойти встреча, вошла «статная высокая фигура»: «И хотя он не снял пальто и лицо его было скрыто под маской, мне показалось, что я не первый раз его вижу». Незнакомец предложил певице «выбрать способ убрать Распутина»: «Мы не будем говорить вам, что беремся оградить вас от возмездия „сверху“… Даже вернее всего, что вас уничтожат. Но, зная, что цель вашей жизни – дочь, мы гарантируем ей царское обеспечение на всю жизнь».

Последний пассаж, в котором речь идет о возможном «возмездии „сверху“, позволяет предположить, что в период, когда имел место данный разговор – если он, разумеется, вообще имел место, – убийство Распутина рассматривалось заинтересованными силами как возможный паллиатив более хлопотным и рискованным предприятиям, таким как заключение Александры Федоровны в монастырь или тем паче свержение Николая II, о чем, начиная с середины 1915 года, велись беспрестанные разговоры на всех этажах гвардейско-великосветской фронды, включая самые верхние.

На основании того, что незнакомец в маске был высокого роста и что отрывок из воспоминаний А. А. Беллинг сохранился в архиве Феликса Юсупова, Радзинский делает вывод о том, что заказчиком убийства в данном случае выступил великий князь Александр Михайлович – тесть будущего убийцы Распутина. Даже если предположить, что таинственный визитер действительно был кем-то из Романовых, данная идентификация представляется не бесспорной. Как будет видно из дальнейшего, «человеком в маске» еще с большим успехом мог оказаться, например, великий князь Николай Михайлович, являвшийся сторонником радикальных закулисных действий, призванных предотвратить революцию.

От предложения «человека в маске» Александра Беллинг отказалась.

Усилия по физическому уничтожению Григория Распутина тесно координировали с великими князьями близкие к ним представители великосветской знати, среди которых особой активностью выделялась близкая подруга великой княгини Елизаветы Федоровны – мать Феликса Зинаида Юсупова. Она – одной из первых среди великосветских дам – еще в предвоенный период высказалась против Распутина в личной беседе с Александрой Федоровной и, разумеется, тут же угодила в немилость. «В мои намерения устранить Распутина, – показывал позднее А. Н. Хвостов, – были посвящены лица из высшего света. Например, об этом я говорил с княгиней Зинаидой Юсуповой, которая дала мне понять, что для этой цели я могу рассчитывать на неограниченные денежные средства… Княгиня Юсупова… являясь… представительницей взглядов всей великокняжеской среды, ясно видела, что Распутин ведет династию к гибели»257.

Событиями, еще более обострившими ненависть семейства Юсуповых, а также близкой подруги Зинаиды Николаевны – великой княгини Елизаветы Федоровны – к «старцу» и Александре Федоровне, не могли не стать московские беспорядки, приключившиеся в мае 1915 года. Прошедшая тогда при прямом попустительстве генерал-губернатора Москвы Ф. Ф. Юсупова-старшего массовая акция, вылившаяся в кровавый погром, изначально мыслилась как «демонстрация патриотической силы», призванная оказать давление на «немецкую партию», засевшую в Петрограде. В итоге, однако, события вышли из-под контроля, приняли мрачный оборот и чуть было не закончились стихийным избиением «немки» Елизаветы Федоровны. Помимо всего прочего, это воочию показало, что угроза быть растерзанными чернью за «попустительство немцам» нависает над всеми представителями «верхов», независимо от того, за Распутина они или против. Как полагает Матрена Распутина, досада Юсуповых на императорскую чету и самозваного царского «духовника» дополнительно усилилась оттого, что по итогам майских событий Юсупов-старший (он же граф Сумароков-Эльстон), выступивший со столь неудачным патриотическим креативом, угодил в отставку.

Даже этих, сугубо косвенных, соображений, думается, вполне достаточно для того, чтобы предположить: Юсупов-младший был не организатором, а всего лишь субподрядчиком заказа на уничтожение Григория Распутина, а заодно подсадной уткой, на которую «старец» должен был клюнуть. Истинными же инициаторами и вдохновителями явились представители старшего поколения «их высочеств» и «сиятельств»…

Особо значимую инспирирующую роль, как можно предположить, сыграла Зинаида Юсупова, которая начала интенсивную антираспутинскую обработку сына еще в период его обучения в Оксфорде (1909–1912), куда Феликс отправился вскоре после первой встречи со «старцем». «Близость Распутина к государю и к императрице сильно беспокоила и возмущала мою мать, и она в своих письмах ко мне часто об этом упоминала»258. В период непосредственной подготовки убийства Распутина мать продолжала вдохновлять сына. Так, вскоре после антираспутинской речи Пуришкевича в Думе Зинаида Юсупова написала Феликсу: «Милый Феликс, мы находимся под потрясающим впечатлением от речи Пуришкевича. <…> Речь Пуришкевича дышит искренностью и, по-моему, гораздо сильнее всех остальных тем только, что ее сказал Пуришкевич!» В том же письме княгиня указывала, что без ликвидации Распутина и императрицы Александры Федоровны «ничего не выйдет мирным путем»259.

Таким образом, в цитированном выше отрывке юсуповских мемуаров, в котором говорится о том, что впервые Феликс задумался об убийстве «старца» в ходе беседы с матерью и женой, можно увидеть намек на то, что это кровавое предприятие с самого начала планировалось как своего рода семейное дело клана Юсуповых—Михайловичей.

Обращает на себя внимание также вышеупомянутая фраза Феликса из письма к жене Ирине (напомним, что Ирина являлась дочерью великого князя Александра Михайловича и великой княгини Ксении Александровны): «Ты должна (курсив наш. – А. К., Д. К.) тоже в том (подготовке убийства Распутина. – А. К., Д. К.) участвовать»260. Лишенный каких бы то ни было подробных разъяснений, этот лаконичный императив звучит как отсылка к более подробным обсуждениям, имевшим место ранее.

К числу семейно-посвященных участников заговора относились также дядя Феликса, председатель Государственной думы М. В. Родзянко и его супруга – сестра Зинаиды Юсуповой.

Главным организатором убийства, как можно понять по целому ряду косвенных свидетельств, явился великий князь Николай Михайлович, который, согласно аттестации Феликса, «не только ненавидел Распутина и сознавал весь его вред для России, но и вообще по своим политическим воззрениям был крайне либеральный человек»261.

В своих мемуарах Феликс неоднократно вспоминает имя Николая Михайловича, всякий раз, однако, давая понять, что тот не был посвящен в планы и обстоятельства покушения: «Он заезжал к нам (уже после ликвидации „старца“. – А. К., Д. К.) по нескольку раз в день, делая вид, что все знает, и стараясь нас поймать на каждом слове. Выискивая разные способы узнать всю правду, он притворился нашим сообщником в надежде, что мы по рассеянности как-нибудь проговоримся»; «Мне было ясно, что он не в курсе дела и в душе очень сердится и досадует на то, что ничего от меня не узнал».

Тем не менее таинственная ремарка – «он притворился нашим сообщником», а также то, что Николай Михайлович – единственный среди прочих высочеств, посетивших Юсупова и Дмитрия Павловича сразу после убийства Распутина, на личности кого Феликс считает необходимым остановиться подробно, – уже эти факты косвенным образом свидетельствуют о том, что роль великого князя в убойном деле была в действительности куда более значительной.

Помимо этого, сохранились записи Николая Михайловича, содержащие ряд неизвестных по другим источникам подробностей убийства Распутина. «Записи эти были сделаны со слов Юсупова», – заключает А. Г. Слонимский, прямо называя великого князя Николая Михайловича «инспиратором в деле подготовки покушения на Распутина» и утверждая, что «Юсупов пишет заведомую ложь», когда заявляет о том, что якобы скрыл от великого князя подробности покушения. (Ниже о великокняжеских записях будет рассказано подробнее.)

Вообще, роль великого князя Николая Михайловича в политических событиях конца 1916 – начала 1917 года, как представляется, до сих пор не получила справедливой оценки. В действительности он, наряду с лидерами Прогрессивного блока, с которыми пребывал в теснейшем контакте, явился одним из главных организаторов «штурма власти», начатого 1 ноября 1916 года думской речью П. Н. Милюкова, вошедшей в историю под названием «Глупость или измена?».

В этой речи кадетский лидер прибег к своеобразному методу «парламентского камлания». Завершая каждый свой обличительный пассаж риторическим рефреном, Милюков фактически обвинил премьер-министра Б. В. Штюрмера и императрицу Александру Федоровну в немецком шпионаже: «Из края в край расползаются темные слухи о предательстве и измене. Слухи эти забираются высоко и никого не щадят. Имя императрицы все чаще повторяется вместе с именами окружающих ее авантюристов… Что это – глупость или измена?»

Выступление Милюкова, подобно выстрелу в горах, спровоцировало камнепад антираспутинских выступлений в Думе. На этом же заседании представитель крайне левой фракции трудовик А. Ф. Керенский резко атаковал правительство, которое, «не желая считаться с общественным мнением, задушив печать, задушив все общественные организации, презрительно относясь даже к большинству Государственной думы, в то же время в своей деятельности руководствуется нашептываниями и указаниями безответственных кругов, руководимых презренным Гришкой Распутиным»262.

В тот же день – 1 ноября 1916 года – прибывший в Ставку Николай Михайлович вручил Николаю II письмо, в котором фактически предложил ему удалить от себя жену: «Ты веришь Александре Федоровне. Оно и понятно. Но что исходит из ее уст есть результат ловкой подтасовки, а не действительной правды. Если ты не властен отстранить от нее это влияние, то по крайней мере огради себя от постоянных систематических вмешательств этих нашептываний через твою супругу. Если твои убеждения не действуют – а я уверен, что ты уже неоднократно боролся с этим влиянием, – постарайся изобрести другие способы, чтобы навсегда покончить с этой системой». Недостаток супружеской ласки, по мнению Николая Михайловича, с лихвой должен был компенсироваться возвращением народной любви, утраченной Николаем по вине Александры: «Твои первые порывы и решения всегда замечательно верны и попадают в точку. Но как только являются другие влияния, ты начинаешь колебаться и последующие твои решения уже не те. Если бы тебе удалось удалить это постоянное вторжение во все дела темных сил, сразу началось бы возрождение России и вернулось бы утраченное тобой доверие громадного большинства подданных твоих. Все последующее быстро наладится само собой… Когда время настанет – а оно уже не за горами, – ты сам с высоты престола можешь даровать желанную ответственность министерства перед тобой и перед законодательными учреждениями». Письмо Николая Михайловича являлось своего рода «последним предупреждением» императору, наряду с настойчивыми рекомендациями и увещеваниями, содержавшими прямую угрозу: «Ты находишься накануне эры новых волнений, – скажу больше: накануне эры покушений».

В ближайшие недели со стороны великих князей, а также лиц, пользующихся особым доверием императора, последовал целый поток устных и письменных обращений к Николаю, лейтмотивом которых стал призыв немедленно покончить с распутинщиной.

Несмотря на то что своей главной цели «штурм власти» не достиг, небывалый по мощи комбинированный натиск всех оппозиционных сил на Николая II частично удался. 10 ноября вместо распутинца Б. В. Штюрмера царь назначил премьер-министром А. Ф. Трепова, выходца из известной семьи правых бюрократов, пользовавшегося в тот момент нейтральной репутацией.

Однако, для того чтобы иметь возможность найти общий язык хотя бы с наиболее умеренной частью оппозиции и немного стравить пар из перегретого думского котла, новому премьеру необходимо было добиться удаления из правительства главного и, по единодушному убеждению общественности, наиболее зловредного распутинского протеже – управляющего Министерством внутренних дел А. Д. Протопопова. Справиться с этой задачей А. Ф. Трепов, однако, не смог. Оппозиционный пар продолжал нагнетаться…

«Из всех возможных решений, – пишет петербургский историк Г. В. Сташков, – Николай II выбрал наихудшее – половинчатое: уволил Штюрмера, но оставил Протопопова»263.

19 ноября с цепи сорвался верный и преданный до тех пор страж самодержавия В. М. Пуришкевич. «Господа министры! – воззвал он с думской трибуны. – Если вы истинные патриоты, поезжайте в Ставку, бросьтесь к ногам царя, имейте мужество заявить ему, что внутренний кризис не может дальше продолжаться, что слышен гул народного гнева, что грозит революция и что не подобает темному мужику дольше управлять Россией… этот Гришка… опаснее Гришки Отрепьева. Гг., надо просить государя… да не будет Гришка Распутин руководителем русской внутренней общественной жизни»264.

22 ноября Государственная дума приняла резолюцию о том, что «влияние темных безответственных сил должно быть устранено» и что необходимо создать кабинет, «готовый в своей деятельности опираться на Государственную думу и провести в жизнь программу ее большинства»265.

Царь, однако, как обычно поступал в подобных ситуациях, продемонстрировав колебания и вроде бы обозначив готовность к уступкам, ни на какие дальнейшие компромиссы не шел. Главноуполномоченный Красного Креста П. М. фон Кауфман (бывший министр просвещения) был отправлен в отставку только за то, что осмелился начать разговор об опасности распутинского влияния, а княгиня С. Н. Васильчикова, дерзнувшая послать Александре Федоровне письмо «с указанием, как ей себя держать и что делать»266 (в частности, содержавшее призыв удалить от себя «старца»), была незамедлительно выслана в свое родовое имение. В ответ М. Г. Балашева – супруга лидера думской фракции русских националистов (одной из последних, еще сохранявших лояльность царскому правительству) – стала собирать подписи под коллективным письмом придворных и сановных дам, протестующих против ссылки Васильчиковой и требующих скорейшего создания ответственного министерства.

В этой сгустившейся до удушья галлюциногенной атмосфере, когда просвещенные либералы теряли остатки воспоминаний о принципе презумпции невиновности, великие князья грезили о цареубийстве, а фрейлины ее величества решительно требовали конституции, критически взглянуть на слова и дела оппозиции могли лишь те, кто, в свою очередь, абсолютно некритически относился к институту самодержавия. «Свобода слова – великое дело, – взывал лидер крайне правых гр. А. А. Бобринский, только что покинувший пост министра земледелия, – но когда кафедра служит бронированной площадкой для ложных и бездоказательных обвинений и нападок в расчете на безнаказанность, тогда на обязанности разумных элементов государства громко высказаться: довольно, знайте меру, игра эта опасна, вы доиграетесь, и вы, и Россия, до несчастья»267.

Голос разума тех, кто, в сознании общественности, выступал от имени «темных сил», разумеется, услышан быть не мог. Антираспутинская конфедерация закусила удила…

Великий князь Николай Михайлович, активно согласовывая на протяжении октября – ноября 1916 года действия придворно-великокняжеской фронды, оппозиционно настроенных генералов Ставки, а также лидеров либерально-думской общественности, приступил к разработке самой тайной и самой рискованной штурмовой линии: террористического «подкопа».

А. Г. Слонимский высказывает мысль о том, что идея физической расправы над Распутиным окончательно утвердилась в голове Николая Михайловича 1 ноября 1916 года – после беседы с императором, не возымевшей на последнего никакого действия. «Во время разговора, когда я бросал одну резкость за другой, у меня несколько раз потухала папироса. Царь любезно подавал мне спички, я даже забывал поблагодарить его – так я волновался»268, – вспоминал великий князь об этой исполненной семейного драматизма аудиенции.

В следующие дни Николай Михайлович приступил к организации покушения. Достоверно известно, что он встречался с В. А. Маклаковым и В. М. Пуришкевичем непосредственно перед тем, как с ними вышел на связь Феликс Юсупов. А. Г. Слонимский полагает, что ставший судьбоносным визит Феликса Юсупова в Государственную думу также был инспирирован Николаем Михайловичем, стремившимся таким образом свести всех участников будущего покушения друг с другом.

А. Г. Слонимский обращает в этой связи внимание на то обстоятельство, что Николай Михайлович сразу же вслед за совершением убийства встал на защиту Ф. Ф. Юсупова-младшего и, в частности, отсылал постоянные депеши со сведениями о положении дел Ф. Ф. Юсупову-старшему, побуждая последнего немедленно приехать в Петроград.

Но едва ли не наиболее красноречивыми являются следующие отрывки из дневника самого Николая Михайловича, относящиеся ко времени сразу после покушения на «старца»: «Вот видите, снова (курсив наш. – А. К., Д. К.) у меня мелькают замыслы убийств, не вполне еще определенные, но логически необходимые, иначе может быть хуже, чем было»; «…а с… отъездом Пуришкевича я других исполнителей (курсив наш. – А. К., Д. К.) не вижу и не знаю»269.

Кровожадные ламентации Николая Михайловича, судя по всему, не были производными спонтанных эмоциональных порывов. Есть все основания полагать, что убийство «старца» с самого начала планировалось отнюдь не как отдельное самодовлеющее предприятие, а как преддверие дворцового переворота.

Убийство Распутина было необходимым предварительным шагом к государственному перевороту, для непосредственного осуществления которого «были предназначены ген. Крымов и его офицерская банда»270. Правда, современник события историк М. Н. Покровский полагал, что Распутин должен был стать единственной жертвой внутридворцового coup d’etat: «…убрав „божьего человека“, можно было сэкономить два других убийства – растерявшийся Николай, вероятно, обнаружил бы такую же мягкотелость, как 2 марта (то есть в день отречения – 2 марта 1917 года. – А. К., Д. К.), а его яростная супруга без Распутина была слишком глупа, чтобы стоило ее опасаться».

Заговорщики, однако, насчет императора и его супруги слишком шапкозакидательских иллюзий, судя по всему, не строили и потому были настроены более жестко.

«Теперь поздно, без скандала не обойтись, – решительно заявляла Зинаида Юсупова в письме к сыну от 25 ноября 1916 года, то есть в самый разгар подготовки покушения на Распутина, – а тогда можно было все спасти, требуя удаления управляющего (то есть государя. – А. К., Д. К.) на все время войны и невмешательства ее (то есть государыни. – А. К., Д. К.) в государственные вопросы. И теперь я повторяю, что, пока эти два вопроса не будут ликвидированы, ничего не выйдет мирным путем, скажи это дяде Мише (М. В. Родзянко. – А. К., Д. К.) от меня»271.

«…Надо обязательно покончить и с Александрой Федоровной, и с Протопоповым», – записал Николай Михайлович в своем дневнике 23 декабря, то есть на шестой день после убийства Распутина. А прибыв в свое имение Грушевку, куда он был вскоре выслан по высочайшему указу, Николай Михайлович поспешил выразить «сожаление, что они (убийцы Распутина. – А. К., Д. К.) не докончили начатого истребления, и результаты – только отрицательные – уже налицо. Подождем».

«Несмотря на весь окружающий нас мрак, – заклинала день спустя, 24 декабря 1916 года, супруга М. В. Родзянко в письме к своей сестре З. Н. Юсуповой, – я твердо верю, что мы выйдем победителями как в борьбе с внешним врагом, так и с внутренним. Не может святая Русь погибнуть от шайки сумасшедших и низких людей – слишком пролито благородной крови за славу и честь России, чтобы дьявольская сила взяла верх»272.

Как можно предположить, главной целью Николая Михайловича и его друзей-исполнителей являлось насильственное избавление Николая II от поработивших его волю «темных сил». То есть в первую очередь от Распутина и Александры Федоровны, которые, по единодушному убеждению заговорщиков, не позволяли ему «прозреть» и вступить в конструктивный диалог с общественностью на базе общей цели – победоносного завершения войны.

«Александра Федоровна торжествует, но надолго ли стерва удержит власть? – воскликнул Николай Михайлович на страницах дневника спустя несколько дней после покушения, получив от царя предписание удалиться в свое имение Грушевку. – А он (то есть Николай II. – А. К., Д. К.), что это за человек, он мне противен, а я его все-таки люблю». В письме к отцу от 23 апреля 1917 года Дмитрий Павлович назвал убийство Распутина последней попыткой «дать возможность государю открыто переменить курс, не беря на себя ответственности за удаление этого человека (Аликс ему это бы не дала сделать)»273.

Не исключался, впрочем, и вариант свержения Николая II с престола с последующей заменой его кем-то из ближайших родственников^274, что косвенным образом следует из цитированного выше письма Зинаиды Юсуповой к сыну.

Сам Феликс Юсупов говорит об этом в своих мемуарах довольно прозрачно: «Участию великого князя Дмитрия Павловича (как представителя царствующего дома. – А. К., Д. К.) в заговоре против Распутина в силу целого ряда причин я придавал большое значение. Я считал, что нужно быть готовым к самым печальным возможностям, к самым роковым событиям (курсив наш. – А. К., Д. К.), но я не терял надежды и на то, что уничтожение Распутина спасет царскую семью, откроет глаза государю и он, пробудившись от страшного распутинского гипноза, поведет Россию к победе»275.

Впрочем, единственное, на что в реальности оказались способны породистые «спасители династии и России», – это то, чтобы обманом затащить в подвал и зверски умертвить безоружного простолюдина…

«На его лице была печать смерти»

Почему главная роль в этом кровавом спектакле досталась Юсупову-младшему, ясно: на его персоне магическим образом сошлись сиятельная, светлейшая и высочайшая линии, каждой из которых Григорий Распутин вольно или невольно стал поперек.

Но вот почему Григорий – человек, обладавший идеальной интуицией, – с такой легкостью согласился протанцевать с Феликсом «смертельное танго»?

По мнению великого князя Николая Михайловича, в убойную западню «старца» затянула его слепая влюбленность в молодого князя: «Чем… объяснить неограниченное доверие, которое оказывал Распутин молодому Юсупову, никому вообще не доверяя, всегда опасаясь быть отравленным или убитым? Остается предположить… что-то совсем невероятное, а именно – влюбленность, плотскую страсть к Феликсу, которая омрачила этого здоровенного мужчинку-развратника и довела его до могилы»; «Гришка сразу полюбил его, много толковали о том и о сем и вскоре совсем доверился ему»276.

Матрена Распутина прямо уличает Феликса Юсупова в стремлении – правда, по ее словам, безуспешном – «вовлечь отца в игру на роль любовника». «Однажды Феликс пришел пьяным, – рассказывает она со слов Авдотьи Бекешовой. – Не стал дожидаться отца в столовой, сразу проследовал в кабинет. Когда отец через несколько минут вошел туда, он увидел на кушетке голого Феликса. Не оставалось сомнений в том, что у Юсупова на уме. Отец ударил Феликса и приказал убираться. Мгновенно протрезвевший Юсупов кое-как оделся и выбежал прочь»277.

В действительности, вероятно, реакция «старца» на соблазнительные инициативы молодого красавца-князя была иной. Свидетельство Матрены—Дуняши в данном случае носит эмоционально ангажированный характер и по этой причине не должно ставить под сомнение вышеупомянутую оценку Николая Михайловича.

Сам Феликс c явным самодовольством шаг за шагом фиксирует в мемуарах этапы осуществления своей сердечной диверсии: «…он заинтересовался мною и хочет ближе со мной познакомиться»; «Славно поёшь, – одобрил он, – душа у тебя есть… Много души… А ну-ка еще!»; «Распутин, видимо, почувствовал ко мне некоторую симпатию; на прощание он мне сказал: – Хочу тебя почаще видеть, почаще…»; «Наконец-то пришел. А я ведь собирался было на тебя рассердиться: уж сколько дней все жду да жду, а тебя все нет!»; «Ну вот, теперь и приезжай почаще, хорошо тебе будет… Он гладил мою руку и пристально смотрел мне в глаза»; «…Распутин погладил меня по спине, хитро улыбнулся и вкрадчивым, слащавым голосом спросил, не хочу ли я вина. <…> И он меня обнял и поцеловал»; «Мы почти все время были с ним вдвоем. <…> Прощаясь, он взял с меня обещание опять приехать к нему в один из ближайших дней»278.

«„Я ему очень нравлюсь, – явно любуясь собой, рассказывал Юсупов приятелям-заговорщикам в ночь с 1 на 2 декабря 1916 г. – Он сетует, что я не занимаю административного поста, и обещает сделать из меня большого государственного человека“. – „Ну и вы?..“ – многозначительно взглянув на Юсупова и затягиваясь папиросой, кинул ему великий князь (Дмитрий Павлович. – А. К., Д. К.). „Я? – потупившись, опустив ресницы и приняв иронически-томный вид, ответил Ф. Юсупов, – я скромно заявил ему, что чувствую себя слишком малым, неопытным и неподготовленным для службы на административном поприще, но что я донельзя польщен столь лестным обо мне мнением известного своей проницательностью Григория Ефимовича“»279.

Однако, даже если признать, что причиной самоубийственного ослепления «старца» явился внезапно вступивший в голову эротический дурман, остается на первый взгляд не вполне понятным: как такое могло произойти с человеком, отнюдь не относившимся к категории «влюбчивых» и на протяжении всех без малого пятидесяти лет своей жизни испытывавшим устойчивую влюбленность лишь в самого себя?

Известный петербургский специалист по гомосексуальной тематике Д. Д. Исаев полагает, что причиной фатальной прорухи, приключившейся со «старцем», оказался его «переходный» возраст: «Известно, что мужчины среднего возраста и старше при появлении сексуальных дисфункций обращают свой взор на молодых мужчин. Бессознательная логика этого влечения в том, что при явных проблемах, связанных с женщинами, мужчина обращается к своему прошлому, ищет там их разрешения. А прошлое, в свою очередь, связывается с образом молодого человека. Он должен стать тем объектом для идентификации, который воплощает идеал „я“. Свою ушедшую молодость, „мужскую силу“ пытается найти через общение, в том числе и телесное, с юным, привлекательным мужчиной. Тянуться к нему тем естественнее и проще, чем больше у него мягкости, женственности, т. е. всего того, что объединяет его с противоположным полом. Под эти критерии больше всего подходят лица с гомосексуальной ориентацией и фемининной идентичностью (с врожденной гомосексуальностью). Подобный сценарий разрешения половых проблем обычен лишь для тех, кто уже имел гомосексуальные контакты в подростковом или юношеском возрасте, так как он остался для них одним из символов этого возраста. Интересно, что подобные контакты действительно позволяют снять весь груз психотравм, связанных с общением с женщинами, и, как результат, восстанавливается потенция в столь неординарной близости. Мужчина вновь может почувствовать себя мужчиной. Все это в полной мере можно отнести к Распутину»280.

И все же странно: как мог Распутин, имея в тот роковой вечер массу предупреждений о готовящемся на него покушении, тайно ускользнуть из дому и отправиться на вечеринку к человеку, с которым толком познакомился всего месяц назад? Даже если допустить, что свидание с Юсуповым было для Распутина нестерпимо желанным, почему не был избран какой-либо иной, менее рискованный сценарий встречи? Почему «старец», при всей его проницательности и психологической многоопытности, не допускал – хотя бы «краешком мысли», – что активно ангажирующий его красавец-аристократ не вполне искренен?

Одной из главных причин «паралича интуиции», поразившего Распутина в последние месяцы жизни, разумеется, стала продолжительная – начавшаяся еще в конце лета 1914 года и достигшая к концу 1916 года своего апогея – декомпенсация с нарастающим депрессивным компонентом. «Темная ночь души» полностью истощила психику «старца».

«Отец впал в глубокое уныние…

Обрывки видений являли отцу картину ужасающих несчастий. Он бродил по квартире, придавленный грузом своих предвидений…

Отец начал совершать длительные прогулки в одиночестве. Его сопровождали лишь охранники. Теперь он был слишком погружен в мрачные раздумья и не болтал с нами, как прежде…»

«Однажды под вечер, после прогулки по набережной, отец рассказал мне, будто видел, как Нева стала красной от крови великих князей. Потом отвернулся и, пошатываясь, прошел в кабинет. Там он написал длинное письмо, запечатал и отдал мне.

– Не открывай, пока не умру»281.

Текст письма (в стилистической обработке Матрены), наряду с набором апокалиптических пророчеств, касающихся судьбы страны в целом, содержал предсказание собственной гибели: «Мой час скоро пробьет. Я не страшусь, но знаю, что расставание будет горьким…»

Арон Симанович приводит текст еще одного предсмертного послания, на сей раз адресованного царям и якобы продиктованного «старцем» адвокату Аронсону. Несмотря на то что, судя по всему, в данном случае мы имеем дело с «документальной импровизацией» распутинского секретаря, в ее основу, как можно допустить, легли вполне реальные высказывания «старца», относившиеся к последнему периоду его жизни.

Исходный пункт, от которого Распутин развивает свое пророчество, – предсказание собственной гибели:

«Я пишу и оставляю это письмо в Петербурге. Я предчувствую, что еще до первого января я уйду из жизни. Я хочу Русскому народу, Папе, Русской Маме, детям и Русской Земле наказать, что им предпринять. Если меня убьют нанятые убийцы, русские крестьяне, мои братья, то тебе, Русский царь, некого опасаться. Оставайся на твоем троне и царствуй. И ты, Русский царь, не беспокойся о своих детях. Они еще сотни лет будут править Россией. Если же меня убьют бояре и дворяне и они прольют мою кровь, то их руки останутся замаранными моей кровью, и двадцать пять лет они не смогут отмыть свои руки. Они оставят Россию. Братья восстанут против братьев и будут убивать друг друга, и в течение двадцати пяти лет не будет в стране дворянства.

Русской земли царь, когда ты услышишь звон колоколов, сообщающий тебе о смерти Григория, то знай: если убийство совершили твои родственники, то ни один из твоей семьи, то есть детей и родных, не проживет дольше двух лет. Их убьет русский народ. Я ухожу и чувствую в себе Божественное указание сказать Русскому царю, как он должен жить после моего исчезновения. Ты должен подумать, все учесть и осторожно действовать. Ты должен заботиться о твоем спасении и сказать твоим родным, что я им заплатил моей жизнью. Меня убьют. Я уже не в живых. Молись, молись. Будь сильным. Заботься о твоем избранном роде. Григорий»282.

«Отец знал, что смерть рядом.

Недаром же он за три дня до смерти попросил Симановича помочь ему советом в деле устройства им денежного вклада на имя мое и Варино.

О том, что отец понимал безысходность своего положения, говорит и то, что он решился сжечь все письма, записки и другие знаки внимания, полученные от Александры Федоровны, Николая и их детей, Анны Александровны…

Утром 16 декабря отец в неурочный день засобирался в баню. Но, против обыкновения, при этом был совсем невесел…

Отец стоял у раскрытого бюро. Я увидела пачку ассигнаций. „Это твое приданое – три тысячи рублей“, – сказал отец…»

«По прошествии времени, когда открывается непонятное и даже необъяснимое раньше, легко утверждать – и я знал, что будет непременно так. Но в отношении отца все и вправду сходилось. На его лице была печать смерти»283.

Стремясь отогнать прочь неотвязные мысли о неминуемой гибели, Григорий все больше погружался в омут нескончаемых кутежей. Однако это в конечном счете вело лишь к углублению депрессии и дальнейшему нарастанию психической декомпенсации.

«Помню, за полгода до своей смерти он приехал ко мне пьяный и, горько рыдая, рассказывал о том, что он целую ночь кутил у цыган и прокутил 2 тысячи, а в 6 часов ему нужно быть у царицы, – вспоминал близкий знакомый Распутина журналист Г. П. Сазонов. – Я увел его в комнату дочери, где Распутин… среди рыданий говорил: „Я дьявол… я – черт… я – грешный, а раньше был святым… я недостоин оставаться в этой чистой комнате…“ Я видел, что его горе неподдельно…»284

«Все вокруг было враждебным. Отец зачастил на „Виллу Родэ“. В ответ на наши увещевания он раздражался (что было совершенно для нас непривычно и так с ним, прежним, не вязалось) и буквально стонал в ответ:

– Скучно, затравили… Чую беду! Не могу запить того, что будет потом.

Как-то утром отец вернулся домой обессиленным и едва мог одолеть ступеньки. Упал на постель. Обхватил голову руками, давя пальцами на глаза. Было слышно едва различимое причитание:

– Только бы не видеть, только бы не видеть…»285

Чем более активно Григорий пытался утопить свои депрессивные переживания в стаканах с мадерой, чем сильнее кружилась его голова в пьяно-ресторанном вихре, тем менее острым и ясным становился его внутренний взор, тем проще становилось «взять его голыми руками».

Матрена Распутина придерживается даже той версии, что ее отец, несмотря на массу предостережений, чуть ли не сознательно предал себя вечером 16 декабря 1916 года в руки убийц: «Он шел на заклание».

Чисто теоретически такой вывод не кажется абсурдным: когда депрессия в своем развитии заходит достаточно далеко, она действительно может подтолкнуть человека к саморазрушающему поведению, вплоть до самоубийства. Тем не менее нет никаких свидетельств того, что Григорий Распутин даже в период наибольшего упадка духа прямо или косвенно стремился к тому, чтобы свести счеты с жизнью. Скорее, наоборот: его в наибольшей степени мучил именно страх неминуемой смерти, а отнюдь не отвращение к жизни как таковой.

Поэтому куда правильнее будет предположить, что в действительности Распутин отправился на роковую вечеринку к Феликсу не потому, что обреченно шел навстречу гибели, а напротив – потому, что считал общество молодого князя абсолютно безопасным. Сильнейшая душевная истощенность Распутина, его стремление забыться любой ценой, не отличая при этом желаемого и действительного, – все это, без сомнения, помогло Юсупову усыпить бдительность «старца» и завладеть его безграничным доверием.

Но даже в этом случае кажется совершенно фантастичным то, что Григорий Распутин проявил абсолютную беспечность в общении с малознакомым человеком столь скоро! А ведь уже 20 ноября (то есть спустя всего три дня после первого визита к М. Е. Головиной) Юсупов не только смог сообщить своей жене о том, что «старец» очень его полюбил и во всем с ним откровенен, но даже наметить точное время убийства – середину декабря.

Очередная хронологическая загадка исчезнет, если мы предположим единственно возможное: Распутин с самого первого дня относился к Юсупову как к своему. А это, в свою очередь, означает, что роковой встрече Григория и Феликса 17 ноября 1916 года предшествовало их продолжительное близкое общение…

Бунт голубой крови

Мария Головина сообщает о том, что Феликс Юсупов и Григорий Распутин встречались в среднем один-два раза в год на протяжении нескольких (а точнее, трех^286. – А. К., Д. К.) лет подряд – вплоть до января 1915 года, когда против их дальнейших контактов решительно высказались родители Феликса. Николай Михайлович пишет, что Юсупов «возобновил знакомство с ним [Распутиным за] несколько месяцев» (курсив наш. – А. К., Д К.) до убийства.

Если исходить из того, что эти свидетельства соответствуют истине – а оснований не доверять Марии Головиной и Николаю Михайловичу в данном случае нет, – становятся ясными истоки многих логических несообразностей, наполняющих юсуповские мемуары.

Так, начинает казаться более или менее объяснимой путаница с датой первой встречи князя со «старцем», которую Феликс, как мы помним, сперва относит к 1909 году, а затем странным образом сдвигает на три года вперед. Резонно допустить, что упоминание Юсупова о якобы четырех годах, прошедших со времени его первой встречи со «старцем» до момента свидания с ним на квартире М. Г. 17 ноября 1916 года, вполне объяснимо. В данном случае князь по ошибке произвел отсчет не от даты знакомства со «старцем» в 1909 году, а от даты возобновления общения с ним вскоре по возвращении в Петербург из Лондона в 1912 году.

Проясняется и то, что Феликс старался скрыть тщательнее всего: психологическая диверсия против «старца» оказалась осуществимой лишь потому, что ей предшествовал продолжительный этап тесного и доверительного общения будущих убийцы и жертвы. Как можно догадаться, долгая история этих отношений фрагментарно предстает в мемуарах в облике мифического «информационно-подготовительного» этапа покушения.

Распутин чувствовал себя в обществе Юсупова абсолютно спокойно и внутренне комфортно не только, а точнее, не столько потому, что внезапно «ослеп от любви», но прежде всего потому, что по опыту многих лет был уверен в своем психологическом превосходстве над молодым князем.

Парадоксальным на первый взгляд образом Юсупов смог переиграть Распутина не потому, что оказался сильней его, а, напротив, потому, что был заведомо слабее и, в силу этого, не внушал «старцу» никаких опасений.

Самой красноречивой иллюстрацией того, до какой степени Григорий был прав, когда полагал Юсупова своим духовным рабом, служат многочисленные – и вряд ли сильно гиперболизированные – признания самого князя.

Григорий поработил воображение и волю Феликса уже в момент первой встречи с ним: «Взгляд его был острый, тяжелый и проницательный. В нем действительно чувствовалась скрытая нечеловеческая сила»; «Я… уехал весь под впечатлением встречи с этим странным и загадочным человеком»287.

Последующие встречи неизменно сопровождались отчаянным, почти животным трепетом молодого князя перед духовно подавляющим его «старцем».

«Вдруг, резко повернувшись, он подошел ко мне, близко нагнулся к моему лицу и пристально на меня посмотрел.

Мне стало жутко от этого взгляда: в нем чувствовалась огромная сила».

«Мне не раз казалось, когда я смотрел ему в глаза, что, помимо всех своих пороков, он одержим каким-то внутренним „беснованием“, которому он подчиняется и, в силу этого, многое делает без всякого участия мысли, а по какому-то наитию, похожему на припадочное состояние. „Бесноватость“ сообщает особенную уверенность некоторым его словам и поступкам, а потому люди, не имеющие твердых душевных и волевых устоев, легко ему подчиняются».

Наглядной иллюстрацией последнего пассажа служит содержащийся несколькими страницами ниже подробный рассказ Феликса о собственном опыте духовного погружения в пучину распутинской суггестии:

«„Старец“ уложил меня на диван, встал передо мною и, пристально глядя мне в глаза, начал поглаживать меня по груди, шее и голове.

Потом он вдруг опустился на колени и, как мне показалось, начал молиться…

В такой позе он простоял довольно долго, затем быстрым движением вскочил на ноги и стал делать пассы…

Сила гипноза Распутина была огромная.

Я чувствовал, как эта сила охватывает меня и разливается теплотой по всему моему телу. Вместе с тем я весь был точно в оцепенении… Я попытался говорить, но язык мне не повиновался, и я медленно погружался в сон, как будто под влиянием сильного наркотического средства. Лишь одни глаза Распутина светились передо мною каким-то фосфорическим светом, увеличиваясь и сливаясь в один яркий круг…

В таком положении я лежал неподвижно, не имея возможности ни кричать, ни двигаться. Только мысль моя еще была свободна, и я сознавал, что постепенно подчиняюсь власти этого загадочного и страшного человека.

Но вскоре я почувствовал, что во мне помимо моей воли сама собой пробуждается моя собственная внутренняя сила, которая противодействует гипнозу… Я попытался сделать движение рукой – рука повиновалась. Но я все-таки продолжал лежать…»288

Говоря в воспоминаниях 1927 года о своей способности частично сопротивляться распутинской воле, Юсупов, судя по всему, слукавил, дабы не ставить под сомнение собственную духовную дееспособность и не бросить таким образом тень психологической ущербности на все содеянное им и его сообщниками.

Позднейшая редакция мемуаров, составленная в период, когда сиюминутные публицистические задачи отошли на второй план, рисует ту же сцену, судя по всему, гораздо реалистичнее:

«Я одеревенел. Хотел говорить, но язык не слушался. Потихоньку я погрузился в забытье, словно выпил сонного зелья… Я лежал так, не в силах ни крикнуть, ни шевельнуться. Только мысль оставалась на воле, и я понимал, что исподволь оказываюсь во власти гипнотизера. И усилием воли я попытался гипнозу сопротивляться. Сила его, однако, росла, как бы окружая меня плотной оболочкой. Впечатленье неравной борьбы двух личностей. Все ж, понял я, до конца он меня не сломил. Двигаться, однако, я не мог, пока он сам не приказал мне встать»289 (курсив везде наш. – А. К., Д. К.).

Нет никаких сомнений в том, что, если бы духовная мощь Григория не была к концу 1916 года подорвана продолжительным психологическим кризисом, Феликсу – даже при всей поддержке, которую ему оказывали прямые и косвенные участники заговора, – вряд ли удалось бы сыграть роль успешного Терминатора.

В тот роковой вечер Юсупов неоднократно оказывался на грани срыва, всякий раз впадая в «оцепенение», причем отнюдь не по причине нравственной рефлексии – она оказалась у сиятельного террориста не слишком назойливой, – а именно в связи с неодолимым внутренним трепетом перед психологически более мощной личностью жертвы. И всякий раз Распутин «не дожимал» Юсупова, оставляя лазейку, через которую тот в итоге ускользал.

«Мы вышли на темную площадку лестницы, и Распутин закрыл за собою дверь… Мы очутились вдвоем в полной темноте.

– Так лучше, – сказал Распутин и потянул меня вниз. Его рука причиняла мне боль; хотелось закричать, вырваться… Но на меня напало какое-то оцепенение. Я совсем не помню, что он мне тогда говорил и отвечал ли я ему. В ту минуту я хотел только одного: поскорее выйти на свет, увидеть как можно больше света и не чувствовать прикосновения этой ужасной руки.

Когда мы сошли вниз, ужас мой рассеялся…»290

«Он на меня смотрел, глаза его лукаво улыбались и, казалось, говорили мне: „Вот видишь, как ты ни стараешься, а ничего со мною не можешь поделать“.

Но вдруг выражение его лица резко изменилось: на смену хитрой слащавой улыбке явилось выражение ненависти и злобы.

Никогда еще не видел я его таким страшным.

Он смотрел на меня дьявольскими глазами.

В эту минуту я его особенно ненавидел и готов был наброситься на него и задушить.

В комнате царила напряженная зловещая тишина.

Мне показалось, что ему известно, зачем я его привел сюда и что намерен с ним сделать. Между нами шла как будто молчаливая, глухая борьба; она была ужасна. Еще одно мгновение, и я был бы побежден и уничтожен. Я чувствовал, что под тяжелым взглядом Распутина начинаю терять самообладание. Меня охватило какое-то странное оцепенение: голова закружилась, я ничего не замечал перед собою. Не знаю, сколько времени это продолжалось.

Очнувшись, я увидел Распутина, сидящего на том же месте: голова его была опущена, – он поддерживал ее руками; глаз не было видно.

Ко мне снова вернулось прежнее спокойствие…»

Даже полумертвый Распутин продолжал казаться Юсупову носителем сверхчеловеческой мощи:

«Оживший Распутин хриплым шепотом непрестанно повторял мое имя.

Обуявший меня ужас был не сравним ни с чем.

Я пытался вырваться, но железные тиски держали меня с невероятной силой. Началась кошмарная борьба…

Я тогда еще яснее понял и глубже почувствовал, что такое был Распутин; казалось, сам дьявол, воплотившийся в этого мужика, был передо мной и держал меня своими цепкими пальцами, чтобы никогда уже не выпустить».

И все же одного лишь фактора личностного превосходства «старца» над князем было бы недостаточно ни для того, чтобы Феликс на протяжении нескольких лет активно, притом явно вопреки желанию семьи, продолжал общаться с Григорием, ни для того, чтобы сам Распутин смог воспринять «Маленького» как своего верного духовного вассала.

Сила, как известно, может в равной мере как притягивать, так и отталкивать. Юсупов пытается убедить читателей – а возможно, и самого себя – в том, что на всех этапах общения с Распутиным испытывал по отношению к нему неизменное чувство отвращения. Факты, однако, как мы уже успели заметить, свидетельствуют о том, что в реальности тяга князя и «старца» друг к другу на протяжении долгих лет была обоюдной.

Сам Феликс косвенным образом указывает на одну важную причину, благодаря которой общение со «старцем» могло оказаться для князя не просто притягательным, но прямо завораживающим: «Конечно, и его положение – первого советника и друга царской семьи – помогает ему порабощать людей, особенно тех, которых ослепляет всякая власть вообще».

Если вспомнить теперь, что Феликс Юсупов всегда тяготел к романтическим отношениям с теми, кто стоит выше его на ступенях придворной лестницы, то нетрудно предположить, что сам факт флирта с могущественным царским фаворитом, сосредоточившим в своих руках судьбы страны и династии, не мог не зачаровывать воображение амбициозного князя.

Однако исходный эротический интерес Григория к Феликсу, проявившийся в ходе их первой встречи, а также встречное влечение князя к «старцу», которое условно можно характеризовать как «тщеславно-карьеристское», вряд ли могли оказаться достаточным условием для становления и, главное, развития их многолетней связи.

Силой, накрепко спаявшей судьбы Распутина и Юсупова в единое целое и сообщившей их отношениям особую степень доверительности, стала взаимозависимость по линии «врач—пациент».

Матрена Распутина сообщает о том, что Феликс, задумавший убийство ее отца, для того чтобы выйти на постоянный контакт с ним, нарочно завел с М. Е. Головиной разговор на тему о своем намерении исцелиться от гомосексуализма: «Он изложил ей свои желания, напустив поэзии ровно столько, сколько понадобилось, чтобы сбить с толку добрую душу, полную сочувствия. В подобных делах Мария Евгеньевна была невежественна и поняла все так, будто бедный Феликс наконец-то захотел излечиться»291.

По мнению Э. С. Радзинского, тот факт, что инициатором ноябрьской 1916 года встречи князя и «старца» явился именно Феликс^292, косвенно подтверждается следующей ремаркой из показаний Марии Головиной: «Феликс жаловался на боли в груди»293.

То обстоятельство, что в данном случае Головина скрывает истинный характер жалоб Феликса, подтверждают не только свидетельства Матрены, но – косвенным образом – признания самого Юсупова, который, ни словом не упоминая о болях в груди, описывает мучивший его осенью 1916 года недуг в гротескно противоречивых выражениях, больше напоминающих художественный вымысел: «…как раз в это время я чувствовал себя не совсем здоровым. Я ему (Распутину. – А. К., Д. К.) рассказал, что уже много лет я обращаюсь к разным докторам, но до сих пор мне не помогли»; «Энергии у меня много, желания работать тоже, а работать не могу – очень быстро утомляюсь и становлюсь больным…»294 (курсив везде наш. – А. К., Д. К.).

Об истинном характере загадочной юсуповской астении говорит Пуришкевич, со слов самого Феликса воспроизводящий вполне прозрачные рецептурно-терапевтические пассажи «старца»: «Зачем ты, Феликс… не бываешь у Бадмаева – нужный он человек, полезный человек, ты иди к нему, милый, больно хорошо он лечит травочкой, все только травочкой своею… Даст он тебе махонькую-ма-ахонькую рюмочку из травушки своей, и у!-ух! как бабы тебе захочется»295 (курсив наш. – А. К., Д. К.).

Возникает, однако, неизбежный вопрос: если истинной целью возобновления Феликсом в ноябре 1916 года общения со «старцем» являлась подготовка покушения, зачем Юсупову вообще понадобилась медицинская тема? Ведь, как мы помним, согласно свидетельству самого Феликса, Григорий сразу же выказал готовность общаться с ним отнюдь не только в связи с лечением. Зачем же Юсупов в этот период так настойчиво требовал от Распутина проведения полноценных лечебных мероприятий?

Чисто теоретически можно, конечно, представить ситуацию, когда молодой великосветский циник, надумавший умертвить «Григория-чудотворца», решил у него заодно и подлечиться. Однако эта версия кажется настолько психологически экстравагантной, что вряд ли заслуживает рассмотрения.

Гораздо более убедительной выглядит гипотеза, согласно которой медицинский сюжет являлся своего рода постоянным фундаментом отношений Григория и Феликса, вне которого оно было попросту немыслимо.

По этой причине Юсупов и был принужден накануне покушения – когда ему явно было уже не до избавления от пристрастия к однополой любви – напоминать Распутину о необходимости проведения лечебных сеансов: таков был многолетний стереотип их отношений, нарушение которого могло зародить у «старца» смутные подозрения относительно истинной причины внезапно пробудившейся у Феликса тяги к регулярным контактам со «старцем».

На этот лечебно-терапевтический фундамент неизбежно наслаивались все прочие – в том числе сиюминутно-развлекательные – формы общения Григория и Феликса. В этой связи не выглядит странной реакция Распутина на заявление Юсупова (как нетрудно предположить, далеко не первое в истории их отношений) о желании лечиться: «Я тебя мигом выправлю. Вот поедешь со мной к цыганам – всю болезнь как рукой снимет»296.

То обстоятельство, что, обращаясь в ноябре 1916 года к Головиной с просьбой избавить его от «болезненной» тяги к мужчинам, Феликс был, судя по всему, абсолютно уверен в том, что как сама Головина, так и Распутин не только не углядят в таком обращении ничего странного, но отзовутся быстро и с готовностью, – лишний раз подтверждает, что это был далеко не первый выход «пациента» Феликса на контакт с «врачом» Григорием.

Более того. Как можно предположить, сама идея свести Феликса Юсупова с «отцом Григорием» пришла Марии Головиной в голову еще в 1909 году в связи с намерением помочь молодому князю – к судьбе которого она всегда относилась с повышенным участием – исцелиться от тяжкого порока через контакт с чудотворцем, обладающим даром «снятия блудных страстей».

Учитывая то, что после возвращения Феликса из Англии его связь с Григорием продолжала осуществляться при посредничестве все той же Головиной, а также то, что именно в эти годы решался вопрос о женитьбе Юсупова-младшего на дочери великого князя Александра Михайловича, следует допустить, что главной темой, по поводу которой «один-два раза в год» встречались «старец» и князь, была тема излечения горе-жениха, ставшего затем молодым горе-супругом, от излишнего мужелюбия.

Собственную, как всегда исполненную сомнительных деталей, версию предлагает А. Симанович: «Так как Феликс был гомосексуалистом, то родители пытались его вылечить с помощью Распутина. Лечение, которому подвергался Феликс, состояло в том, что Распутин укладывал его через порог комнаты, порол и гипнотизировал. Немного это помогло»297.

Судя по всему, определенный эффект – как минимум чисто психологический – и впрямь был достигнут, поскольку свадьба Феликса и Ирины в конце концов успешно состоялась и вскоре у них родилась дочь Ирина.

Тем не менее поменять сексуальную ориентацию, даже под воздействием распутинского «гипноза», Феликс Юсупов, разумеется, не мог и, по свидетельству Матрены Распутиной, называл свою жизнь с молодой красавицей-женой «диетой».

Тем естественнее должно было выглядеть последовавшее в ноябре 1916 года обращение Юсупова к Распутину с просьбой о проведении очередного «планово-лечебного» цикла.

Характерно, что оба раза, когда Матрена пыталась выяснить у отца причину его общения с Феликсом, – в первый день, когда князь заявился в дом на Гороховой, а также накануне их последнего свидания – Распутин, явно не желая вдаваться в подробности, неизменно ссылался на свою обязанность помогать князю: «Ему нужен я»; «Я ему нужен»298.

На первый взгляд история пациента, возненавидевшего своего целителя и решившего поднять на него руку, кажется не вполне правдоподобной. В действительности, однако, из практики медицины известно, что продолжительная – а лучше сказать, вечная – зависимость от врача в конечном счете может вызвать у больного примерно такие же негативные переживания, что и любая зависимость, носящая личный характер.

Что касается Феликса Юсупова, то ему тем проще было ненавидеть «старца», что к этому подталкивал целый ряд дополнительных факторов, помимо уже упомянутой выше регулярной антираспутинской обработки, которой Феликс подвергался в семье.

Из юсуповских мемуаров видно, что Феликс испытывал по отношению к «старцу» жгучее физиологическое отвращение.

Распутин «приблизился ко мне и со словами „Здравствуй, милый“ хотел меня обнять и поцеловать; я невольно отстранился от него».

«Его внешность мне не понравилась с первого взгляда: в ней было что-то отталкивающее».

«Меня все больше и больше поражали его глаза, и поражающее в них было отвратительным. Не только никакого признака высокой одухотворенности не было в физиономии Распутина, но она скорее напоминала лицо сатира, лукавое и похотливое… Кроме ужасного взгляда, поражала еще его улыбка, слащавая и вместе с тем злая и плотоядная; да и во всем его существе было что-то невыразимо гадкое, скрытое под маской лицемерия и фальшивой святости».

«Увидав меня, он прищурился и сладко улыбнулся, потом быстро подошел ко мне, обнял и поцеловал. Прикосновение Распутина вызвало во мне труднопреодолимое чувство гадливости, однако я пересилил себя и сделал вид, что очень рад встрече с ним».

«Всякий раз, приходя к Распутину, я бывал сам себе отвратителен. Шел как на казнь, так что ходить стал реже»299.

Эмоции, которые князь обречен был испытывать в ходе общения со «старцем», станут еще более понятны, если вспомнить, каким именно образом Григорий имел обыкновение «снимать блудные страсти» со своих пациентов.

Запись в дневнике Николая Михайловича, в слегка завуалированной форме явно воспроизводящая рассказ самого Феликса, сомнений на этот счет не оставляет: «Неужели во время нескончаемых бесед между собою они только пили, ели и болтали? Убежден, что были какие-то физические излияния дружбы в форме поцелуев, взаимного ощупывания и возможно… чего-либо еще более циничного. Садизм Распутина не подлежит сомнению, но насколько велико было плотское извращение у Феликса, мне еще малопонятно… хотя слухи о его похотях были еще распространены до его женитьбы»300.

Помимо психофизиологической неприязни, захлебываться ненавистью к Распутину Юсупова понуждал его сословный снобизм, его спесивая барская ненависть к «грязному мужику», сумевшему возвыситься над аристократами, разлитая, подобно желчи, по всему тексту воспоминаний.

«Он прежде всего темный, необразованный мужик, едва грамотный. Что же он может сам смыслить в сложных вопросах войны, политики, внутреннего управления?»

«Вероятно, обстановка, в которой теперь вращался и жил этот мужик, оторванный от свойственной ему здоровой физической работы, потонувший в полной праздности, проводящий свои ночи в кутежах, наложила на него свой неизбежный отпечаток. Его лицо стало одутловатым, и он как-то весь обрюзг и опустился…»

«Полуграмотный мужик, разваливающийся на мягких креслах, говорящий с апломбом первые попавшиеся слова… этот мужик тешится не только над женской экзальтированностью: он тешится над целой страной, он играет участью великого многомиллионного народа…»

«Вся обстановка распутинской квартиры, начиная с объемистого буфета и кончая нагруженной обильными запасами кухни, носила отпечаток чисто мещанского довольства и благополучия. Литографии и плохо намалеванные картины на стенах вполне соответствовали вкусам хозяина…»

«Я негодовал, слушая, с каким снисходительным пренебрежением этот зазнавшийся мужик-конокрад говорит о русском императоре».

«Темный, еле грамотный мужик, он не мог, конечно, во многом разбираться, многое не понимал. Беспринципный, циничный, жадный до денег, достигнув неожиданно для себя головокружительного успеха, он стал еще беспринципнее, циничнее и жаднее»301.

Только приняв во внимание агрессивно-яркую, поистине экспрессионистскую палитру переживаний, которые рождал в юсуповском сердце образ «старца Григория», можно понять истоки той отвратительной коды, которой граф-князь завершил сведение счетов со своим душевно-телесным целителем.

«Голова моя разрывалась на части, мысли путались; злоба и ярость душили меня.

Какое-то необъяснимое состояние овладело мною.

Я ринулся на труп и начал избивать его резиновой палкой… В бешенстве и остервенении я бил куда попало…

Все Божеские и человеческие законы в эту минуту были попраны…

Тщетно пытались остановить меня. Когда это наконец удалось, я потерял сознание».

«Эта сцена убийства, – не преминул в очередной раз облечься в тогу беспристрастного моралиста Николай Михайлович, – где один хладнокровно отравлял другого и только удивлялся, что яд не действует, и продолжал с ним пить. Далее – вся последняя борьба. Пробуждение убитого, выражение его глаз, полных злобы и кровожадности, конечно понятной, ярости нагло обманутого мерзавца при виде ошеломленного юноши-убийцы, это рычание насмерть раненного зверя – все это отвратительно по своему реализму, но если не было плотской страсти, разве все это было возможно? Наконец исступление самого Юсупова перед трупом убитого и добивание жгутом из каучука своей уже беспомощной жертвы. Отчего такая злоба, отчего такой цинизм, такое извращение чувств – все же страдающей, умирающей жертвы… Что же касается Феликса, то он многого, конечно, недоговаривает из чувства стыдливости, особенно перед дядей его жены (Николаем II. – А. К., Д. К.). Мне кажется, что он кандидат на сумасшествие в будущем… Если Распутин был зверь, то что сказать о молодом Юсупове?..»

«Феликс! Феликс! Феликс!..»

Итак, из всего того, что на сегодня представляется более или менее достоверным, можно сделать вывод о том, что антираспутинский заговор – в отличие от всех прочих, планировавшихся накануне Февраля 1917 года, – сумел увенчаться успехом не в последнюю очередь благодаря своей двойной – общественно-политической, а также индивидуально-психологической – мотивационной основе.

Конкретно-событийная сторона дела представляется следующей.

Непосредственными участниками покушения, помимо Ф. Ф. Юсупова, Дмитрия Павловича и В. М. Пуришкевича, явились любовник Феликса – офицер Преображенского полка С. М. Сухотин («такой же порочный, – по замечанию Матрены Распутиной, – как Дмитрий и Феликс»302), а также сотрудник Пуришкевича по санитарному поезду военный врач С. С. Лазоверт (Лазаверт). Британский специалист по теме убийства Распутина Ричард Келлен, убежденный, что участником покушения был также офицер британской разведки и давний друг Феликса капитан Освальд Рейнер (об этом см. подробнее ниже), заносит последнего также в «гомосексуальную графу»303.

Как нетрудно заметить, процент лиц с нетрадиционной половой ориентацией среди заговорщиков явно превышал среднесоциальную норму, особенно если вспомнить еще и о Николае Михайловиче. Это не свидетельствует, однако, о том, что данное преступление следует отнести к категории совершенных на сексуальной почве.

Все дело в том, что представителям сексуального меньшинства, привыкшим к жизни в условиях двойной морали, навязанной гомофобным обществом, оказалось легче договориться между собой о совместных конспиративных действиях, совершение которых требовало крепкой психологической спайки между заговорщиками и повышенного уровня доверия друг к другу…

Как можно предположить, план уничтожения Григория Распутина был выработан под руководством великого князя Николая Михайловича на протяжении первой половины ноября 1916 года.

17 ноября 1916 года произошла первая после почти двухлетнего перерыва встреча Григория и Феликса на квартире Марии Головиной. Роковое «лечение» началось…

«Для удобства их свиданий, – сообщает великий князь Николай Михайлович явно со слов самого Феликса, – Юсупов наметил особняк отца, где они могли [бы] свободно встречаться и никто не мог там им помешать». Однако, покуда в особняке шел ремонт, Юсупов продолжал посещать Распутина в его квартире на Гороховой, 64. «Они виделись чуть ли не ежедневно».

Судя по всему, именно Николаю Михайловичу пришла в голову «светлая мысль» уничтожить Распутина так, чтобы сами высокородные заговорщики остались при этом в стороне, а всю грязную работу выполнил кто-нибудь из радикально настроенных плебеев (оппозиционных политиков).

20 ноября 1916 года Юсупов явился в Думу. «Я попал туда, – рассказывал он в письме к матери, – рискуя очень многим, так как переоделся в штатское. Но интерес к тому, что происходит, взял верх над благоразумием»304. В тот же день, как известно, Юсупов сообщил в письме жене о своем намерении убить Распутина.

Известный думец адвокат Василий Маклаков (брат бывшего крайне правого руководителя МВД Николая Маклакова), которого до этого уже исподволь зондировал Николай Михайлович и к которому первым делом обратился Юсупов, от непосредственного участия в убийстве, однако, уклонился. Выразив горячее сочувствие заговорщикам, Маклаков ограничился детальной консультацией Феликса и презентацией ему модернизированного кистеня, усиленного «двумя свинцовыми шарами на коротенькой гнущейся ручке», который в мемуарах Юсупова фигурирует под именем «резиновой палки», а в «Дневнике» Пуришкевича назван «резиновой гирей»305.

Ранним утром 21 ноября 1916 года Юсупов встретился с В. М. Пуришкевичем, который тут же выказал полную готовность принять участие в антираспутинском заговоре. «Князь… – заметил я, – если вы согласны принять участие в деле окончательного избавления России от Распутина, то вот вам моя рука, обсудимте все возможности этой операции и возьмемся за ее выполнение…»306

О готовящемся убийстве Распутина знали очень многие. В частности, лидер кадетской партии и Прогрессивного блока П. Н. Милюков: «Я говорил, что воздух наполнен электричеством и что неизвестно, куда упадет удар. Я знал, куда он падет. За несколько дней перед тем В. А. Маклаков мне рассказал, что готовится покушение на Распутина»307.

Поистине ноздрёвскую активность проявил в эти дни В. М. Пуришкевич, тут же принявшийся по всем углам трезвонить о своем участии в столь важном государственном деле и в очередной раз оправдавший закрепившуюся за ним репутацию патологического болтуна. «Пуришкевич и тайна казались вещами несовместимыми», – меланхолически замечает В. А. Маклаков. 28 ноября, встретив его случайно в Екатерининском зале Таврического дворца, Пуришкевич начал разговаривать о предстоящем убийстве Распутина так громко, что Маклаков был вынужден срочно переместиться для продолжения разговора к бюсту Александра II. «Ну так знайте, – воодушевленно продолжал Пуришкевич, – теперь решено. Распутин будет убит… мне все известно, как Юсупов был у вас, что он с вами говорил и т. д.»308 То же самое Пуришкевич заявил и в присутствии журналистов, однако те приняли это за шутку…

Слухи о планируемом преступлении достигли стен дипломатических салонов. «За неделю до убийства Распутина, – пишет Д. Бьюкенен, – я слышал о предстоящем покушении на его жизнь. Я счел эти слухи пустой сплетней, но тем не менее они оказались верными»309.

Характерно, что не только те, кто сомневался в правдоподобности данных слухов, но и те, кто был прекрасно осведомлен о серьезности намерений заговорщиков, в полицию с доносом отнюдь не поспешили: образованное столичное общество жаждало крови…

А тем временем Юсупов продолжал окутывать Григория липкой паутиной интриги. «Шли недели, и Распутин был убежден, что Феликс им окончательно загипнотизирован, – продолжает транслировать юсуповские рассказы Николай Михайлович. – Феликс же чувствовал на себе ток его влияния, но вместе с тем и внутренний какой-то отпор его собственной натуры на гипноз Гришки… А тем временем Распутин все больше влюблялся в Юсупова».

По свидетельству Матрены Распутиной, все встречи ее отца с Феликсом в период, предшествовавший покушению, проходили в обстановке таинственности: о них нельзя было никому говорить, Феликс приходил через черный ход между восьмью вечера и пятью утра. Убедить «старца» и Марию Головину в необходимости соблюдать строгую конспирацию Феликсу было несложно, сославшись на нежелание вводить в курс дела свою семью, настроенную резко антираспутински.

Как признает сам Юсупов, главное, чего он опасался в случае огласки, – это возможные контрмеры со стороны Вырубовой. Именно поэтому он категорически выступил против того, чтобы Распутин рассказывал в Царском Селе о своих встречах с Юсуповым: «Я знал, что императрица сейчас же скажет об этом Вырубовой, которая отнесется к моей „дружбе“ со „старцем“ весьма подозрительно, ибо она не раз слышала лично от меня самые откровенные и неодобрительные отзывы о нем».

Слухи о готовящемся покушении, однако, распространялись так скоро и интенсивно, что довольно быстро стали известны правительственным чинам.

Накануне убийства экс-директор Департамента полиции С. П. Белецкий, к тому времени уже догадывавшийся о подготовке покушения на Распутина, предупредил его о необходимости «быть осторожным в своих поездках». Распутин, по воспоминаниям Белецкого, пребывавший в тот момент в хорошем настроении, заявил, что «его никто не посмеет тронуть»310.

Приехавшая в самый день убийства на короткое время к Распутину Анна Вырубова страстно попыталась убедить его отказаться от визита к Юсупову, предпринимаемого якобы для исцеления жены Феликса Ирины. Тогда, в последней надежде предотвратить поздний визит Григория к Феликсу, Вырубова кинулась к Александре Федоровне, однако та сочла информацию нелепой и не придала ей серьезного значения. «Должно быть, какая-нибудь ошибка, – ответила государыня, – так как Ирина в Крыму и родителей Юсупова нет в городе»311.

Вечером 16 декабря к Распутину на квартиру явился управляющий МВД А. Д. Протопопов:

«– Григорий Ефимович, тебя хотят убить.

– Знаю.

– Я советовал бы тебе несколько дней не выходить из дома. Здесь ты в безопасности.

– Не могу.

– Отмени все встречи.

– Поздно.

– Ну, так скажи, по крайней мере, куда ты собрался.

– Нет. Это не моя тайна.

– Ты не понимаешь, насколько серьезно твое положение. Весьма влиятельные особы замыслили посадить на трон царевича и назначить регентом великого князя Николая Николаевича. А тебя либо сошлют в Сибирь, либо казнят. Я знаю заговорщиков, но сейчас не могу назвать. Все, что я могу, – удвоить охрану в Царском Селе. Может, ты сегодня все же останешься дома? Подумай. Твоя жизнь нужна их величествам.

– Ладно»312.

Логично предположить, что Протопопов отправился к Распутину по инициативе встревоженной Вырубовой – единственной представительницы распутинского лагеря, интуиции которой, как мы помним, Юсупов по-настоящему опасался.

Умоляла Распутина не ехать к Феликсу и дочь Матрена, но тот лишь «отмахнулся от моих страхов»313.

Находившаяся в тот день у «отца Григория» с двенадцати до двадцати одного часа Мария Головина обратила внимание на «нервное состояние» Григория. «А я сегодня поеду», – сообщил он ей, но не сказал, куда именно, вероятно не желая, чтобы его в очередной раз принялись отговаривать…

«Как я рад тебе, миляга, давно жду!»314 – встретил Распутин Юсупова, зашедшего за ним около полуночи.

Широко распространено мнение, что Распутина приманили красавицей Ириной Юсуповой. Эту версию поддерживает и сам Феликс: «Распутину давно хотелось познакомиться с моей женой, и, думая, что она в Петербурге, а родители мои в Крыму он сказал, что с удовольствием приедет. Жены моей в Петербурге еще не было – она находилась в Крыму, с моими родителями, но мне казалось, что Распутин охотнее согласится ко мне приехать, если он этого знать не будет».

Судя по всему, история появления этой версии такова. Поначалу предполагалось, что Ирина действительно вернется из Крыма заблаговременно и примет участие в заговоре, – вспомним письмо Феликса к ней от 20 ноября. Однако к намеченному сроку Ирины в городе не оказалось. «К этому времени (то есть к 16 декабря. – А. К., Д. К.), – пишет Феликс, – должна была вернуться из Крыма моя жена, посвященная в наши планы, но болезнь помешала ей к намеченному дню приехать в Петербург».

В «Дневнике» Пуришкевича, со слов Юсупова, говорится о том, что Распутина завлекли якобы обещанием познакомить с «молодой графиней П., очень известной петербургской красавицей, бывающей в доме Юсуповых» и находившейся в тот момент в Крыму (Э. С. Радзинский ошибочно именует ее «графиней Н.»). Трудно сказать, что обусловило появление этой «аллегорической лжи»: то ли нежелание Юсупова упоминать всуе имя своей жены при общении с «думским болтуном» Пуришкевичем, то ли стремление самого Пуришкевича «напустить благородного тумана».

Гораздо важнее, однако, то, что на самом деле никакой прекрасной дамой Григория вообще не приманивали. По крайней мере, о том, что Ирины Юсуповой нет в Петрограде, как указывает Матрена, Распутин прекрасно знал.

Если же допустить, что «старец» действительно ехал знакомиться с женой Феликса (а не развлекаться с самим князем), возникает большое количество вопросов.

Почему, собираясь «исцелять» Ирину, Распутин, как указывает тот же Юсупов, решил захватить с собой деньги, чтобы отправиться той же ночью к цыганам?

Как понять его встревоженное: «А у тебя-то никого нынче не будет?» – обращенное к Феликсу, заехавшему в тот вечер за Распутиным к нему на квартиру.

Как истолковать неожиданное приглашение немедленно отправиться к цыганам, которое Распутин сделал Юсупову, пробыв с ним некоторое время в подвале и совершенно не вспомнив о необходимости идти «знакомиться» с Ириной и «исцелять» ее?

Наконец, как объяснить появление в помещении, где должно было совершиться убийство, гитары? Юсупов настаивает на том, что «случайно забыл» ее «в столовой». Однако это ложь. Ремонт в подвале, который ни минуты до этого еще не успел прослужить столовой, и создание в нем псевдонепринужденной обстановки были завершены буквально за несколько часов до покушения. Все предметы, начиная от ковров и мебели и кончая вином и пирожными, тщательно подбирались с единственной целью – обеспечить успех заговора. Так что наличие в помещении гитары ни в коей мере не могло быть случайным…

Все эти нестыковки и несуразицы исчезнут, если мы допустим единственно возможное: «женская версия» с самого начала являлась дымовой завесой, призванной прикрыть истинные намерения не только Феликса и заговорщиков, но и самого Григория.

Разговоры о желании Распутина повидаться с Ириной изначально велись лишь для того, чтобы придумать такое объяснение ночной поездке Распутина в дом к Юсупову, которое смогло бы усыпить бдительность распутинской охраны и его близких. В самом деле, срочный визит к жене друга-пациента, внезапно почувствовавшей себя плохо, являлся вполне благовидным предлогом для ничем не объяснимого ночного путешествия, особенно в фамильный особняк, в котором всё – вероятно, даже стены – дышало многолетней ненавистью к «старцу». Вполне возможно, что легенда о больной Ирине была придумана Феликсом и Григорием совместно.

Как можно понять, основная трудность, которая стояла перед Юсуповым, заключалась в том, чтобы завести Распутина в подвал и продержать там наедине как можно дольше – пока не подействует яд, при этом не пробудив в жертве никаких подозрений. Если бы Распутину и впрямь было обещано знакомство с Ириной, логично было предположить, что первым делом он вправе был рассчитывать увидеть приветствующую его молодую хозяйку. По крайней мере, Распутин должен был выразить недоумение, почему больная не спешит начать лечение. Единственное условие, при котором Григорий должен был воспринимать свое тайное пребывание в подвале дворца Юсуповых как естественное, – это нежелание «старца» общаться в тот вечер ни с кем, кроме самого Феликса.

«Старцу», таящемуся в подвале с Феликсом, правда, могло показаться странным, что гости, оставшиеся наверху, и хозяин так долго находятся в разных помещениях. Юсупов предложил заблаговременное объяснение (хотя и страдающее, как нетрудно заметить, изрядной долей утонченного идиотизма): «Я предупредил Распутина о том, что, когда у нас бывают гости, мы пьем чай в столовой (подвале. – А. К., Д. К.), затем все поднимаются наверх, я же иногда остаюсь один внизу – читаю или чем-нибудь занимаюсь».

Жена Юсупова, таким образом, не только не играла в ту ночь роль сердечной приманки для «старца», но и не могла бы ее сыграть при всем своем желании: сердцем «старца» в тот момент всецело владел и распоряжался сам Феликс.

Григорий согласился на все условия встречи, которые были поставлены Юсуповым: отъезд в полночь на машине, уход втайне от домашних и охранки по черной лестнице. Удовольствие, которое «старец» надеялся получить в тот вечер, явно стоило того, чтобы забыть о «тщетных предосторожностях»…

16 декабря, в неурочный день, Распутин отправился в баню, надел, по словам Матрены, лучшую свою рубашку – шелковую, с голубыми васильками, которую вышивала Александра Федоровна, и подпоясался малиновым шнуром с двумя большими кистями. «Черные бархатные шаровары и высокие сапоги на нем были совсем новые. Даже волосы на голове и бороде были расчесаны и приглажены как-то особенно тщательно, а когда он подошел ко мне ближе, – вспоминает Юсупов, – я почувствовал сильный запах дешевого мыла: по-видимому, в этот день Распутин особенно много времени уделил своему туалету; по крайней мере, я никогда не видел его таким чистым и опрятным».

Нет ничего удивительного в том, что Распутин отнюдь не забеспокоился, придя в подвал юсуповского дома и застав там имитированные заговорщиками следы внезапно прерванной трапезы, создающие «такой вид, как будто его (стол. – А. К., Д. К.) только что покинуло большое общество, вспугнутое от стола прибытием нежданного гостя»315. Распутин поверил версии Феликса и принялся спокойно ждать, пока гости не уйдут и он не сможет наконец расслабиться душой и телом с милым его сердцу приятелем. «Сыграй, голубчик, что-нибудь веселенькое, – попросил он, – люблю, как ты поешь»; «Телу-то, поди, тоже отдохнуть требуется… Верно я говорю? Мыслями с Богом, а телом-то с людьми. Вот оно что! – многозначительно подмигнув, сказал Распутин»316.

Осуществление заговора с самого начала не заладилось. В автомобиле Пуришкевича лопнула шина, и, пока ведший ее Лазоверт занимался ремонтом, бравый монархист, выйдя в назначенное время из здания городской думы в военной форме, вынужден был в двенадцатом часу ночи довольно долго стоять на панели без всякого дела и пугливо озираться.

Ворота, через которые вечером 16 декабря Пуришкевич и Лазоверт должны были незаметно въехать во дворец на Мойке, оказались закрытыми, так как Феликс забыл отдать соответствующее распоряжение слугам, и Пуришкевич на глазах у смотрителя дома и юсуповского камердинера вынужден был торжественно прошествовать через центральный вход.

В помещении, предназначенном для убийства Распутина, «сильно задымил камин, в комнате стало сразу угарно, и пришлось провозиться по крайней мере еще десять минут с очисткой в ней воздуха».

Приехавший Распутин долгое время не пил и не ел. Юсупов нервничал и, находясь в полуобморочном состоянии, потчуя «старца», путал отравленные и неотравленные еду и питье, трижды выбегал из подвала и в панике советовался со своими сообщниками.

После того как Распутин выпил наконец две рюмки вина с ядом, а также съел несколько отравленных пирожных, у него появились лишь першение и сухость в горле, отрыжка и слюнотечение, затрудненное дыхание, жжение, а чуть позже – жалобы, что «голова… отяжелела и в животе жжет».

Происходящее казалось немыслимым! За несколько часов до приезда Распутина Феликс собственными руками извлек коробку с цианистым калием из своего шкафа и передал доктору Лазоверту, который, облачившись в резиновые перчатки и измельчив палочки цианида в пудру, ввел яд в эклеры. В рюмки было решено всыпать яд в самый последний момент, «чтобы отрава не улетучилась»317. «По словам доктора, доза была во много раз сильнее той, которая необходима для смертельного исхода»318. Однако Распутин, поглотивший всю отраву без остатка, был жив…

Тягостную заминку первым не выдержал военный врач С. С. Лазоверт. Этот «крепчайшего телосложения человек» от волнения начал чувствовать себя дурно: «Он то нервно шагал по кабинету, апоплексически краснея и в изнеможении опускаясь в глубокие кресла под окном, то хватался за голову, обведя нас всех блуждающим взглядом»319, а затем этот награжденный двумя Георгиевскими крестами человек попросту упал в обморок. Реакция доктора Лазоверта не покажется удивительной, если принять во внимание, что он, согласно собственному признанию, сделанному незадолго до смерти, не смог нарушить клятву Гиппократа и в последний момент вместо яда подложил Распутину безвредный порошок.

Вообще, вся история с ядом выглядит загадочно-нелепой.

В. М. Пуришкевич утверждает, будто цианистый калий дал Юсупову В. А. Маклаков. Маклаков, в свою очередь, возмущается: «Это совершенная неправда»320. Данное возмущение В. Маклакова, в общем, выглядит искренним, поскольку об аналогичном своем криминальном «подвиге» – предоставлении Феликсу резиново-свинцового кистеня – аннибал русского либерализма пишет подробно и ничуть не смущаясь. А. Н. Боханов – снова не ссылаясь на какой-либо источник – рассказывает о том, как в эмиграции «Василий Маклаков признался, что вместо яда дал Юсупову простой аспирин, чем и объяснил удивительную невосприимчивость Распутина к действию якобы смертоносной отравы»321.

Юсупов, со своей стороны, просто сообщает о том, что яд хранился у него в шкафу, и никак не поясняет, откуда он там взялся.

В то же время не может не броситься в глаза повышенное внимание, которое уделяет проблеме цианистого калия и его свойств великий князь Николай Михайлович. В своих «Записках» он вспоминает, что в прошлом – по случаю разведения цветов – имел опыт работы с цианидом, и решительно отвергает версию о том, что Распутину была подсыпана некачественная отрава: «Тот же раствор яда был дан большой старой собаке, которая тут же околела, проглотив его». «Вероятнее всего, – подытоживает великий князь, – отсутствие быстрого эффекта от действия цианистого калия было связано с технической ошибкой при его разведении: раствор был слаб и, конечно, произвел бы действие, но позже».

Учитывая, что сам Юсупов старательно обходит стороной вопрос об источниках получения цианистого калия, впору задаться вопросом: а не был ли поставщиком смертоносного зелья все тот же высочайший цветовод и ядовед?..

Примерно в четвертом часу ночи Феликс поинтересовался у Пуришкевича: «В. М., вы ничего не будете иметь против того, чтобы я его застрелил?..» – «Пожалуйста», – ответил Пуришкевич, после чего Юсупов, по его словам, «быстрым решительным шагом подошел к своему письменному столу и, достав из ящика его браунинг небольшого формата, быстро повернулся и твердыми шагами направился по лестнице вниз»322. Сам Юсупов, впрочем, пишет о том, что получил оружие из рук Дмитрия Павловича^323 (возможно, Феликс в данном случае, как и во многих других, намеренно лжет с целью подчеркнуть тот факт, что у великого князя Димитрия в момент убийства «старца» оружия не было).

Забегая вперед, надо сказать, что история с многократной стрельбой в «святого черта» выглядит безнадежно запутанной. И только потому, что участники заговора явно стремятся скрыть истинную картину убийства (об этом – чуть ниже). Помимо этого, так и остается неясным, какое же именно оружие использовалось. Пуришкевич сперва пишет о том, что у Юсупова был небольшой браунинг, а у самого Пуришкевича – «саваж». Но браунинг и «саваж» – пистолеты. Однако далее Пуришкевич почему-то многократно называет свое оружие «револьвером», Юсупов также настаивает на том, что у великого князя, Сухотина и Пуришкевича были револьверы. Так и неясно – то ли участники заговора не очень хорошо разбирались в названиях ручного огнестрельного оружия, то ли в стрельбе по Распутину был использован некий револьвер (принадлежавший, возможно, Дмитрию Павловичу, а возможно – если принять версию Ричарда Каллена, – британскому офицеру Освальду Рейнеру).

Решение об использовании огнестрельного оружия было чрезвычайным: поначалу устраивать пальбу заговорщики ни в коем случае не собирались, так как «местоположение дворца Юсуповых на Мойке, как раз против полицейского участка, расположенного по ту сторону реки, исключало возможность стрельбы из револьвера, хотя бы и в стенах подвального этажа»324.

Спрятав, как он сам пишет, револьвер за спиной, Феликс вновь спустился в подвал.

«Я налил ему мадеры; он выпил ее залпом и сразу подбодрился и повеселел.

Обменявшись с ним несколькими словами, я убедился, что сознание его было ясно, мысль работала совершенно нормально. И вдруг неожиданно он предложил мне поехать с ним к цыганам…

Как не заметил он своими прозорливыми глазами, что за спиной у меня в руке зажат револьвер, который через мгновение будет направлен против него? Думая об этом, я почему-то обернулся назад, и взгляд мой упал на хрустальное распятие; я встал и приблизился к нему…

– А по мне, так ящик-то занятнее будет… – и он снова раскрыл шкаф с лабиринтом и стал его рассматривать.

– Григорий Ефимович, вы бы лучше на распятие посмотрели да помолились бы перед ним.

Распутин удивленно, почти испуганно посмотрел на меня… Он близко подошел ко мне, не отводя своих глаз от моих… Я понял, что наступил последний момент…»

Дождавшись, пока Распутин не отведет взгляд в сторону, Юсупов выстрелил с двадцати сантиметров, метясь в сердце, но промахнулся. Рана, однако, оказалась смертельной: Распутин «заревел диким, звериным голосом и грузно повалился навзничь, на медвежью шкуру». Началась агония: «Лицо его от времени до времени подергивалось, руки были конвульсивно сжаты, глаза закрыты. На светлой шелковой рубашке виднелось небольшое красное пятно; рана была маленькая, и крови почти не было заметно». В этот момент участники заговора, бестолково ввалясь в подвал, задели штепсель и выключили свет, напугав при этом и Феликса, и самих себя^325. После чего, не убедившись в том, что Распутин мертв, удалились из подвала, то ли притворив за собой дверь^326, то ли «закрыв на ключ»327, и отправились наверх, чтобы поочередно поздравить Юсупова.

«Был уже четвертый час ночи, и приходилось спешить, – вспоминает Пуришкевич. – Поручик С. (Сухотин. – А. К., Д. К.) наскоро облачился поверх своей военной шинели в шикарную меховую шубу Распутина, надел его боты и взял в руки его перчатки; вслед за ним Лазоверт, уже несколько оправившийся и как будто успокоившийся, облачился в шоферское одеяние, и оба они, предводительствуемые великим князем Дмитрием Павловичем, сели в автомобиль и уехали на нем к моему поезду с тем, чтобы сжечь одежду Распутина в моем классном вагоне… после чего им полагалось на извозчике доехать до дворца великого князя и оттуда на его автомобиле приехать за телом Распутина в юсуповский дворец»328.

На Варшавском вокзале в санитарном поезде Пуришкевича ночных автолюбителей уже поджидали жены В. М. Пуришкевича и С. С. Лазоверта, которые должны были заняться сожжением распутинской шубы. Однако шуба в печку не влезла. Якобы жена Пуришкевича категорически отказалась распарывать и резать шубу, чтобы сжечь ее по частям. В итоге, как сообщает Пуришкевич, сожженными оказались лишь перчатки и поддевка «и, не помню, еще что-то»329.

Остается неясным, почему вполне простая мысль о том, что громоздкая шуба вряд ли влезет в узкое отверстие вагонной печки, не пришла заговорщикам в голову заблаговременно. Неясно также и то, почему, помимо шубы, в печь не отправились также боты.

Впрочем, как можно понять, внимательно сопоставив факты и свидетельства, никакого отъезда «старца»-Сухотина с «двумя провожатыми» и последующего их возвращения не было^330. И весь рассказ о странно бесцельном путешествии трех заговорщиков на Варшавский вокзал, скорее всего, вымышлен от начала до конца. Но об этом чуть позже. А пока продолжим изложение официальной версии.

Итак, после отъезда троих участников заговора во дворце остались лишь Юсупов и Пуришкевич.

«Мы с Феликсом Юсуповым остались вдвоем, и то ненадолго: он через тамбур прошел на половину своих родителей… – вспоминает Пуришкевич, – а я, закурив сигару, стал медленно прохаживаться у него в кабинете наверху, в ожидании возвращения уехавших соучастников, с коими предполагалось вместе увязать труп в какую-либо материю и перетащить на автомобиль великого князя».

У Феликса тот же отрезок времени предстает исполненным пафоса и мистики: «Мы прошли… в мой кабинет и там… беседовали и мечтали о будущем Родины, избавленной навсегда от ее злого гения… Вдруг среди разговора я почувствовал смутную тревогу и непреодолимое желание сойти вниз… где лежало тело Распутина».

Спустившись в подвал, Юсупов попытался нащупать у Распутина пульс, затем, сам не зная для чего, схватил уже мертвого, как он полагал, «старца» за обе руки и сильно встряхнул. И тут Григорий медленно открыл во всю ширь один глаз, затем другой, «и оба глаза Распутина, какие-то зеленые, змеиные, с выражением дьявольской злобы впились в меня». <…>

Как в кошмаре, стоял я, прикованный к каменному полу…

И тут случилось невероятное.

Неистовым резким движением Распутин вскочил на ноги; изо рта его шла пена… Комната огласилась диким ревом, и я увидел, как мелькнули в воздухе сведенные судорогой пальцы… Вот они, точно раскаленное железо, впились в мое плечо и старались схватить меня за горло. Глаза его скосились и совсем выходили из орбит.

Оживший Распутин хриплым шепотом непрестанно повторял мое имя…

Я попытался вырваться, но железные тиски держали меня с невероятной силой. Началась кошмарная борьба…

Но я рванулся последним невероятным усилием и освободился. Распутин, хрипя, повалился на спину, держа в руке мой погон, и на какое-то время затих неподвижно, весь скрючившись. Но вот он снова зашевелился. Я бросился наверх, зовя на помощь…»331

Юсупов, вылетевший из подвала с диким воплем: «Пуришкевич, стреляйте, стреляйте, он жив! он убегает!» – представлял собой, по воспоминаниям Пуришкевича, жалкое зрелище: «…на нем буквально не было лица; прекрасные большие голубые глаза его еще увеличились и были навыкате; он в полусознательном состоянии, не видя почти меня, с обезумевшим взглядом, кинулся к выходной двери на главный коридор и пробежал на половину своих родителей», где у него открылась рвота и он впал в невменяемое состояние^332. Сам Феликс, впрочем, рассказывает о том, что занял боевую позицию на верхней площадке лестницы, «крепко сжимая в руке резиновую палку».

Меж тем «Распутин на четвереньках быстро поднимался из нижнего помещения по ступенькам лестницы, рыча и хрипя, как раненый зверь», открыл дверь во двор – которую Феликс ошибочно считал запертой, – и исчез за ней в темноте.

Последние чувства, которые успел испытать смертельно раненный Григорий, более всего напоминают не столько ужас перед надвигающейся гибелью, сколько гневное изумление и душераздирающую обиду. «Феликс, Феликс, все скажу царице!» – по-детски беспомощно бормотал он, пытаясь добежать до единственной оставшейся незапертой калитки.

«Я бросился за ним вдогонку и выстрелил. …Промах. Распутин поддал ходу; я выстрелил вторично на бегу – и… опять промахнулся. <…> Стрелок, более чем приличный, практиковавшийся в тире на Семеновском плацу беспрестанно и попадавший в небольшие мишени, – пишет о себе сам Пуришкевич, – я оказался… неспособным уложить человека в 20-ти шагах.

Распутин подбегал уже к воротам, тогда я остановился, изо всех сил укусил себя за кисть левой руки, чтобы заставить себя сосредоточиться, и выстрелом (в третий раз) попал ему в спину. Он остановился, тогда я, уже тщательно прицелившись, стоя на том же месте, дал четвертый выстрел, попавший ему, как кажется, в голову, ибо он снопом упал ничком в снег и задергал головой. Я подбежал к нему и изо всей силы ударил его ногою в висок. Он лежал, с далеко вытянутыми вперед руками, скребя снег и как будто желая ползти вперед…»

Как нетрудно подсчитать, согласно сообщению самого Пуришкевича, он произвел по Распутину всего четыре выстрела, из которых цели достигли последние два.

Великий князь Александр Михайлович, общавшийся с Феликсом и Дмитрием Павловичем после совершенного ими преступления, также подтверждает, что две последние пули, поразившие Распутина, принадлежат Пуришкевичу: «Оба „национальных героя“ (Дмитрий Павлович и Юсупов. – А. К., Д. К.) признались мне, что принимали участие в убийстве, но отказались, однако, мне открыть имя главного убийцы. Позднее я понял, что они этим хотели прикрыть Пуришкевича, сделавшего последний, смертельный выстрел»333.

Данные судебно-медицинской экспертизы, однако, ставят рассказ Пуришкевича под серьезное сомнение. Последний (судя по всему, контрольный) выстрел – в лоб – был сделан спереди, а не сзади, откуда стрелял по убегающей жертве «более чем приличный», согласно его уверениям, стрелок Пуришкевич.

Таким образом, если принять во внимание, что Пуришкевич излагает как минимум частично выдуманную историю своей стрельбы по убегающему «старцу», а также то, что Юсупов в момент, когда шла охота на Распутина во дворе, пребывал в туалетной комнате в предобморочном состоянии, то напрашивается очевидный вывод: в лоб (а возможно, и в спину) Распутину стрелял кто-то третий. Судя по всему, это был великий князь Дмитрий Павлович (Юсупов проговаривается, что после совершения выстрела в подвале вернул револьвер Дмитрию^334, так что великий князь в момент стрельбы во дворе был уже вооружен).

Косвенным образом об этом свидетельствуют и «Записки» великого князя Николая Михайловича, составленные, напомним, по горячим следам и отражающие первоначальный, наиболее близкий к реальности, рассказ Феликса Юсупова. В них говорится, что после выстрелов Пуришкевича Распутин «повалился на землю уже на дворе… с рычанием пополз к одним из выходных ворот двора. Здесь настиг его Юсупов и каучуковой палкой начал добивать, пока жертва его не испустила духа». В это время подоспели Дмитрий Павлович, Сухотин и Лазоверт, которые незадолго до того «вышли, чтобы распорядиться с мотором для вывоза тела»335. Можно предположить, что, стремясь пресечь истерический припадок Феликса – обезумевшего от страха, что раненый Распутин сбежит, и вошедшего в киллерский раж, – Дмитрий Павлович демонстративно добил Распутина, выстрелив ему из револьвера прямо в лоб. Прекрасно зная, кто и как сделал этот лобовой выстрел, и стремясь представить себя истинным убийцей «старца», Пуришкевич, вероятно, и пишет о том, что его четвертая пуля, выпущенная из «саважа», попала Распутину, «как кажется, в голову».

Итак, Николай Михайлович, по сути, подтверждает: никаких путешествий с распутинской шубой на Варшавский вокзал не было и все пятеро заговорщиков оставались во дворце на Мойке вплоть до того момента, когда Распутин окончательно перестал подавать признаки жизни.

Если это и вправду так, становится ясным, что абсолютно нелепая на первый взгляд история с несостоявшейся кремацией шубы и бот была выдумана с единственной целью – доказать, что в момент стрельбы по убегающему Распутину великого князя Дмитрия Павловича во дворце на Мойке не было. Понятным становится и навязчивое стремление «идейного монархиста» Пуришкевича внушить читателю мысль о «чистоте рук» великого князя. «Судьбе угодно было, чтобы я, а не кто иной избавил от него (Распутина. – А. К., Д. К.) Царя и Россию, чтобы он пал от моей руки, – патетически заявляет Пуришкевич и тут же проговаривается «по Фрейду»: – Слава Богу, говорю я, слава Богу, что рука великого князя Димитрия Павловича не обагрена этой грязной кровью, – он был лишь зрителем, и только. Чистый, молодой, благородный, царственный юноша, столь близко стоящий к престолу, не может и не должен быть повинным, хотя бы и в высоко патриотическом деле», тем более в деле, «связанном с пролитием чьей бы то ни было крови, пусть эта кровь будет и кровью Распутина». Как нетрудно заметить, Дмитрий Павлович назван в этом отрывке «зрителем» – то есть свидетелем – дворовой стрельбы, хотя, согласно версии того же Пуришкевича, великий князь в тот момент колесил по городу на автомобиле со злополучными шубой и ботами.

После того как со «старцем» было покончено, в истерическое состояние – правда, в отличие от паникерской истерики Феликса, «героико-эйфорическое» – пришел Пуришкевич. Он сообщил двум солдатам (дворовым служащим. – А. К., Д. К.), сидевшим в передней у главного входа во дворец, о том, что вместе с Феликсом Феликсовичем только что убил «Гришку Распутина, врага России и царя», и приказал им оттащить труп от решетки во дворе в дом. После чего отправился на поиски Юсупова.

«Я застал его в ярко освещенной уборной наклонившимся над умывальной чашкой, он держался руками за голову и без конца отплевывался.

– Голубчик! что с вами, успокойтесь, его уже больше нет! Я с ним покончил! Идем со мною, милый, к вам в кабинет.

Испытывавший, очевидно, тошноту, Юсупов посмотрел на меня блуждающим взглядом, но повиновался, и я, обняв его за талию, бережно повел на его половину.

Он шел все время повторяя:

– Феликс, Феликс, Феликс, Феликс…»336

«В глазах у меня темнело, – сознается Юсупов, – мне казалось, что я сейчас упаду»337.

Версии с избиением Феликсом трупа Распутина, содержащиеся в мемуарах Юсупова и «Дневнике» Пуришкевича, существенно отличаются от той, что изложена в «Записках» Николая Михайловича. В «Записках» Юсупов настиг и начал яростно избивать едва не убежавшего и еще не добитого, а лишь упавшего на снег и еле живого Распутина прямо во дворе. Это выглядит и психологически, и, так сказать, чисто логически вполне правдоподобным – казавшийся мертвым враг неожиданно ожил и убегает, а под рукой у Юсупова ничего, кроме «резиновой палки», нет. Поэтому он и принимается с таким остервенением добивать «заговоренного до смерти дьявола». Однако, вероятно, признаться в том, что он, подобно самому отпетому каторжнику, остервенело добивал раненого человека кистенем, Юсупов не решился. Кроме того, в этом случае неизбежно вставал вопрос: кто же все-таки сделал контрольный выстрел Распутину в голову? Дабы закамуфлировать оба этих щекотливых момента – как можно понять, – по общей договоренности всех участников убийства и была придумана версия о том, что Распутин погиб от мифического меткого выстрела Пуришкевича издалека – «кажется, в голову» жертве. В итоге и Юсупов, и Пуришкевич сочинили более экзотические версии избиения (совсем не писать об этом было нельзя, учитывая, что на трупе оказалась масса следов от жесточайших побоев) и перенесли сцену его внутрь дворца, объясняя этот эпизод припадком эмоционального помутнения, вдруг овладевшим Феликсом, – «необъяснимым состоянием», как он сам это описал. При этом, в отличие от Феликса, который настаивает на том, что бил резиновой палкой труп, Пуришкевич все же проговаривается и сообщает, что во время избиения Распутин был еще жив. Вот как описывает происшедшее Пуришкевич:

«Мы проходили через тамбур как раз в то время, когда солдаты Юсупова втаскивали труп в переднюю… Юсупов, увидев, над кем они возятся, выскользнул от меня, бросился в кабинет, схватил с письменного стола резиновую гирю… <…> …и, подбежав к нему [Распутину], стал изо всей силы бить его двухфунтовой резиной по виску, с каким-то диким остервенением и в совершенно неестественном возбуждении… К моему глубочайшему изумлению, Распутин даже и теперь еще, казалось, подавал признаки жизни. Перевернутый лицом вверх, он хрипел, и мне совершенно ясно было видно сверху, как у него закатился зрачок правого, открытого глаза… Наконец князя оттащили… На него страшно смотреть, до такой степени ужасен был его вид и со стороны внешней, но и со стороны внутренней, с блуждающим взглядом, с подергивавшимся лицом и бессмысленно повторявшим: – Феликс, Феликс, Феликс, Феликс!..»338

Но если Феликс и вправду избивал кистенем еще живого Распутина, значит это происходило до того, как тому выстрелили в голову. И стало быть, эта отвратительная сцена разыгралась все же на улице, когда Распутин действительно был еще жив, а не в доме, куда внесли уже остывающий труп с дыркой от пули во лбу…

Выстрелы на территории дворца Юсуповых были зафиксированы городовым Степаном Власюком и полицейским Фролом Ефимовым, который якобы услышал, что после первого выстрела послышался сдавленный женский крик (на основании этого некоторые авторы будут выстраивать гипотезы о том, что в убийстве Распутина, помимо известных заговорщиков, принимали участие и оставшиеся неизвестными дамы).

С. Власюк подошел к дворцу Юсуповых и спросил у привратника, что случилось. Тот ответил, что ничего не слышал. Тогда С. Власюк заглянул через решетку ограды и увидел двух человек, направлявшихся к воротам, в которых он узнал князя Ф. Юсупова-младшего и его дворецкого Бужинского. Городовой спросил Бужинского о выстрелах, но тот ответил, что ничего не слышал, и предположил, что кто-нибудь из гостей, будучи в подпитии, решил развлечься стрельбой. Ту же версию подтвердил и Юсупов.

Сразу после убийства, по словам Юсупова, «какой-то нервный подъем завладел Пуришкевичем». Не успокоившись на том, что он поставил в известность о случившемся двоих служащих, охранявших главный вход, Пуришкевич от имени князя пригласил к себе городового С. Власюка и сообщил о том, что он, член Государственной думы Владимир Митрофанович Пуришкевич, и князь Феликс Феликсович Юсупов убили Распутина.

«Пуришкевич говорил быстро, скороговоркой, ясно и отчетливо… – вспоминал С. Власюк, – пьян не был». Городовой, осторожно пообещав В. М. Пуришкевичу сохранить тайну убийства Распутина, уже через двадцать минут доложил начальнику полицейского участка (околоточному) Калядину, проверявшему посты, о том, что слышал стрельбу и что «что-то неладно в доме князя».

Явившийся околоточный попробовал было войти в дом Юсупова, но вынужден был только плюнуть и развести руками^339, так как дворецкий Бужинский заявил ему: «То, что произошло здесь, вас не касается. Уходите». В шесть утра начальник участка вернулся и отвез городового Власюка к командиру дивизиона Рогову. Там Власюк по представленной газетной фотографии опознал В. М. Пуришкевича.

Пристав сообщил о случившемся по телефону полицмейстеру Казанской части Петрограда генералу Г. Н. Григорьеву. Было поднято самое высокое начальство – градоначальник генерал А. П. Балк, командующий корпусом жандармов генерал Д. Н. Татищев, начальник охранки генерал К. Н. Глобачев, директор Департамента полиции А. Т. Васильев.

Заговорщики (за исключением Юсупова, оставленного в состоянии полной прострации) тем временем, как пишет Пуришкевич, отвезли упакованное «в какую-то синюю материю» тело Распутина за город и сбросили в прорубь с Большого Петровского моста в Малую Невку, «позабыв привязать к трупу цепями гири, каковые побросали вслед за трупом впопыхах одну за другой, а цепи засунули в шубу убитого, каковую тоже бросили в ту же прорубь. Засим, обшарив впотьмах автомобиль и найдя в нем один из ботов Распутина, д-р Лазоверт швырнул его также с моста». И лишь позднее, «к крайнему изумлению нашему, нашли в нем (автомобиле. – А. К., Д. К.) не замеченный нами бот Распутина», который вместе с ковром, устилавшим автомобиль, был сожжен прислугой великого князя Димитрия Павловича. Завершилось все коллективной пьянкой^340.

Следователь по особо важным делам при Петроградском окружном суде В. Н. Середа, ведший следствие по делу об убийстве Распутина, заявит позднее великому князю Андрею Владимировичу, что «много видел преступлений умных и глупых, но такого бестолкового поведения соучастников, как в данном деле, он не видел за всю свою практику»341.

Покончив к утру 17 декабря с реализацией намеченной программы, убийцы Распутина решили, как отмечает Юсупов, «собраться, чтобы сговориться, как поступать в случае задержания, ареста или допроса кого-нибудь из нас». Именно тогда, вероятно, были достигнуты договоренности о сокрытии ряда важных деталей этого преступления.

Около пяти часов утра, когда высокий «патриотический» настрой заговорщиков вступил в продуктивное взаимодействие с алкогольными парами, доктор Лазоверт «внес предложение немедленно заявить министру юстиции об убийстве Распутина, что было принято единогласно, и тут же было решено снестись по телефону с министром юстиции А. А. Макаровым о предстоящем визите всех трех» (Юсупова, Пуришкевича и Дмитрия Павловича).

Дежурный курьер, однако, долгое время отказывался будить министра, но в конце концов Пуришкевич сумел вызвать его к аппарату и стал требовать согласия А. А. Макарова на экстренную встречу, которое было добыто после того, как трубку схватил Дмитрий Павлович и настойчиво попросил его принять.

Примерно в 6.30 утра все трое вошли в квартиру к министру на Итальянскую (за рулем, к слову, находился Лазоверт, что еще раз ставит под сомнение предыдущие сообщения Пуришкевича о том, что его машина к тому времени была уже погружена на платформу поезда, а все перевозки осуществлял лично Дмитрий Павлович на своем авто). Рассказывает Пуришкевич:

«Не садясь (и сам министр стоял), я обратился к нему с заявлением: „Ваше высокопревосходительство, побужденные чувством любви к своему монарху и долгом патриотизма перед своей родиной, мы все трое сообща с заранее обдуманным намерением убили известного вам мерзавца и подлеца Григория Распутина…“

От неожиданности Макаров, по-видимому, опешил, почему задал такой нелепый вопрос – „то есть как убили?“.

– Очень просто, – заметил я, – убили и труп его уничтожили…»

Далее все трое попросили, «ввиду того что у каждого из нас имеются общественные обязанности, требующие нашего присутствия», не подвергать их лишению свободы, а отпустить «под честное слово о явке по вашему первому требованию или требованию соответствующих властей».

В ответ министр, «несколько придя в себя», заявил о том, что «не для того писаны законы, чтобы он, как министр юстиции, их не исполнял», и сообщил о своей обязанности «подвергнуть нас всех троих аресту домашнему».

Пуришкевич «от лица всех заявил готовность идти на эту меру пресечения» и тут же набросал заявление, в котором все трое подтвердили, что «в ночь на 17 дек. 1916 г. в Петрограде по взаимному между собою сговору и все сообща убили крестьянина села Покровского Тобольской губернии Григория Ефимовича Новых».

Министр наложил на текст заявления резолюцию о помещении всех троих под домашний арест «с отобранием от них подписки о невыезде из Петрограда»342. После чего по просьбе Макарова заявители еще раз подписались, обязавшись, таким образом, не покидать Петрограда.

Возвратясь во дворец и, вероятно, несколько протрезвев, подписанты «быстро… пришли к заключению, что оставаться в столице, где отсутствует сильная поддержка, где возможны всякие неожиданности, далеко не безопасно, решили разъехаться, причем мне на фронт, графу^343 в имение к жене и только одному Дмитрию Павловичу решено было остаться в столице».

Юсупов, впрочем, настаивает на том, что отправился к А. А. Макарову не ранним утром, а днем 17 декабря – после того, как узнал о факте допроса дворцовых слуг, и в одиночку, а не в компании сообщников. При этом Макаров якобы не возражал против того, чтобы Юсупов вечером того же дня отбыл в Крым.

Укатить из Петрограда на фронт успел, однако, один лишь Пуришкевич.

«Светает. Я дописываю эти строки при первых проблесках зарождающегося зимнего дня…

Боже мой! Как темно грядущее в эти тяжелые годы!..

Великий ли мы народ, способный в русле национальной реки пробивать себе путь вперед, поглощая в водах своих другие племена и мелкие народы, или?.. Или для нас все кончено, и мы, изжившиеся, измельчавшие и растленные ходом времени, обречены стать лишь ареною борьбы между собою других племен, других народов, почитающих славянство низшею расою, способною лишь утучнять чужие поля стран, шествующих по костям его к свету, к знанию и к мировому господству, коего нам достичь судьбою не дано.

Кто скажет? Кто ответит? Кто предречет поток событий в густом молочном тумане просыпающегося дня?

18 декабря 1916 г. В пути».

Менее шустрые Феликс Юсупов и Дмитрий Павлович вскоре очутились под домашним арестом в Сергиевском дворце.

«Александра Федоровна, – пишет Матрена Распутина, – была вне себя от гнева. Но когда она вызвала Протопопова в Александровский дворец и потребовала немедленно расстрелять преступников, он сказал, что необходимо доказать их участие в убийстве… Протопопов советовал дождаться возвращения из Ставки Николая»344.

Уже вечером 17 декабря в Ставку Верховного главнокомандующего, где находился Николай II, на имя полковника Ратко поступило сообщение о том, что «кто-то из гостей Юсупова около трех часов ночи стрелял… в садике… причем был слышен крик человеческий и затем отъезд мотора. Стрелявший был в военно-полевой форме»345. Из этого сообщения можно сделать вывод о том, что имелся свидетель, заметивший человека «в военно-полевой форме» и могущий его опознать. Для того чтобы разыскать этого свидетеля, необходимо было начать проведение полноценных следственных действий, включая арест и допросы основных подозреваемых. Учитывая, что одним из них был член императорской фамилии, сделать это мог лишь сам император. Но он этого так и не сделал.

Существует мнение, согласно которому Николай II втайне чуть ли не радовался свершившемуся и уж во всяком случае испытывал эмоции позитивного свойства. «С самого первого доклада – о таинственном исчезновении Распутина, до последнего – о водворении его тела в часовню Чесменской богадельни, – пишет дворцовый комендант В. Н. Воейков, – я ни разу не усмотрел у Его Величества скорби и, скорее, вынес впечатление, будто бы государь испытывает чувство облегчения»346.

Даже если не принимать во внимание тот факт, что последний российский император был чрезвычайно скрытен и редко обнаруживал свои душевные волнения^347, все равно вряд ли правильным будет вывод о том, что главным чувством, которое испытывал царь в связи с известием о трагической гибели «старца», было чувство облегчения.

С одной стороны, Николай явно был измучен многолетней антираспутинской фрондой, ежесекундно убеждавшей его самого в его полной беспомощности, и, как устоявшийся православный фаталист, действительно мог воспринять уход Нашего Друга в мир иной как своего рода перст Божий.

Однако, с другой стороны, будучи все же человеком безусловно вменяемым, Николай не мог не сознавать того ясного факта, что убийство Распутина – это прямой и дерзкий вызов, брошенный императорской семье ее заклятыми врагами. Думается, «тайно благожелательное» или хотя бы «вяло индифферентное» отношение Николая к распутинским убийцам в этой связи было абсолютно исключено.

Тем не менее, несмотря на гнев и отчаяние Александры Федоровны, царь так и не решился на то, чтобы покарать убийц Нашего Друга. Слова и действия, посредством которых Николай II отреагировал на случившееся, были, как обычно, вялы и безнадежно половинчаты.

Дмитрия Павловича решено было послать на безмятежно сонный Персидский участок фронта. Тут же последовало коллективное прошение великих князей об отмене этого решения, ибо, ввиду «отсутствия жилищ, эпидемий и пр.», «пребывание там для великого князя будет равносильно его полной гибели, и сердце Вашего Величества проникнется жалостью к юноше, которого Вы любили, который с детства имел счастье быть часто и много возле Вас и для которого Вы всегда были добрым отцом»348 и т. д.

Отповедь Николая II, которую он мучительно составлял около суток^349, звучала так: «Никому не дано право заниматься убийством, знаю, что совесть многим не дает покоя, так как не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь вашему обращению ко мне. Николай»350.

Неудивительно, что после такого жалкого ответа, из которого следовало, что, хотя царь подозревает в измене многих своих родственников, он никогда не решится ни на какие радикальные действия против них, члены императорской фамилии, по словам В. Н. Воейкова, утратили всякую меру самообладания: «…великая княгиня Мария Павловна (старшая)… не стеснялась при посторонних говорить, что нужно убрать императрицу; а великий князь Николай Михайлович, как самый экспансивный из великих князей, в своих разговорах в клубах и у знакомых настолько критиковал все исходившее (как он говорил) из Царского Села, что государю пришлось ему предложить проехаться в его имение Грушевку Екатеринославской губернии»351.

31 декабря 1916 года царь через курьера передал великому князю Николаю Михайловичу письмо: «Повелеваю тебе выехать в Грушевку на 2 месяца». И здесь же: «Прошу тебя это исполнить»352. «Повелеваю» и «прошу» – трагедия раздвоения слабой личности, волею судеб обреченной играть «самодержавную роль»…

Великий князь Дмитрий Павлович, на следующий день после убийства поражавший окружающих своей бледностью («бледный как смерть»353; «бледный как полотно»354), в начале января 1917 года был выслан из Петрограда в Персидский отряд генерала Баратова и на пересадке в Баку дал нечто похожее на нервный припадок: «Он плакал почти весь день»355.

Ф. Ф. Юсупов был выслан в Курскую губернию, в родовое имение Ракитное.

«С тягостным чувством я сел в вагон… Ударил третий звонок, пронзительно свистнул паровоз, и платформа поплыла мимо, потом исчезла совсем. Скоро исчез и Петербург. За окном была зимняя ночь, спящие в сумраке снежные поля, по которым одиноко мчался поезд.

И я был одинок со своими мыслями, которые проносились в моей голове под однообразный стук колес увозившего меня поезда»356.

Следствие по делу об убийстве Распутина, начатое 19 декабря 1916 года, формально тянулось вплоть до 16 февраля 1917 года. Однако отчет о расследовании обстоятельств убийства никогда не публиковался. В суд это дело также не отправилось: в нем был замешан великий князь Дмитрий Павлович, а это означало, что не только он, но и его сообщники оказывались фактически вне юрисдикции органов правосудия.

Закон гласил, что в случае группового дела все участники судятся той судебной инстанцией, в юрисдикции которой находится подельник, занимающий наиболее высокое положение, то есть в данном случае – великий князь Дмитрий Павлович. Особого суда для членов императорской фамилии, однако, в России предусмотрено не было: их участь, согласно существовавшей традиции, решал лично царь.

Дело об убийстве Распутина передали Николаю, и тот похоронил его в бумагах своей личной канцелярии.

«Теперь других черед…»

Несмотря на весь свой невротический энтузиазм и громадье прожектов, которыми заговорщики (включая тех, кто стоял за спиной убийц Распутина) тонизировали себя в период подготовки и осуществления покушения, они, судя по всему, так и не сумели выработать определенного плана, жестко фиксирующего последовательность дальнейших действий и закрепляющего за каждым из участников решение конкретных задач.

Каждый, вероятно, предполагал, что дальше события станут развиваться в нужном направлении «сами собой», а точнее, что ответственность на себя возьмет «кто-то, но не я».

Чтобы убедиться в этом, достаточно просто сопоставить уже цитированное выше сожаление Николая Михайловича насчет того, что Феликс и Дмитрий Павлович «не докончили начатого истребления», – с оценкой ситуации, данной Юсуповым примерно в те же дни. «Отныне, – заключил я, – мы в стороне от политики. Теперь других черед. С Божьей помощью да послужат они на благо общему делу и да прозреет государь, пока не поздно. Благоприятней момента не будет»357; «Теперь мы отойдем в сторону и предоставим действовать другим… Дай бог, чтобы общими усилиями можно было воздействовать на государя и дать ему возможность увидеть всю правду, пока еще не поздно. Более благоприятный момент для этого трудно себе представить»358.

В этой связи не должно казаться удивительным, что в письме к Александре Федоровне Феликс Юсупов не только не сознался в причастности к убийству Распутина, но проявил себя истинным виртуозом циничного лицемерия: «Ваше Императорское Величество. Спешу исполнить Ваше приказание и сообщить Вам все то, что произошло у меня вчера вечером, дабы пролить свет на то ужасное обвинение, которое на меня возложено. По случаю новоселья, ночью 16 декабря я устроил у себя ужин, на который пригласил своих друзей, несколько дам. Великий князь Дмитрий Павлович тоже был. Около 12-ти ко мне протелефонировал Григорий Ефимович, приглашая ехать с ним к цыганам. Я отказался, говоря, что у меня самого вечер, и спросил, откуда он мне звонит. Он ответил: „Слишком много хочешь знать“ – и повесил трубку. Когда он говорил, то было слышно много голосов. Вот все, что я слышал в тот вечер о Григории Ефимовиче…» Кончалось письмо так: «Я не нахожу слов, Ваше Величество, чтобы сказать Вам, как я потрясен всем случившимся и до какой степени мне кажутся дикими те обвинения, которые на меня возводятся. Остаюсь глубоко преданный Вашему Величеству. – Феликс»359.

Как только Распутин оказался мертв, стало ясно, что ни великокняжеская, ни великосветская среда ни на какие дальнейшие радикальные действия в принципе не способна. Для этого требовались иные люди, иные характеры.

Примечательна запись, тогда же сделанная Николаем Михайловичем: «Шульгин (газетный публицист, лидер фракции прогрессивных националистов в Государственной думе. – А. К., Д. К.) – вот он бы пригодился, но, конечно, не для убийства, а для переворота»360.

В этой ситуации у различных участников антираспутинского заговора неизбежно возникали серьезные и притом эмоционально выраженные претензии друг к другу. В своих мемуарах, в частности, Феликс Юсупов обнаруживает по отношению к Николаю Михайловичу плохо скрываемое раздражение^361: «Телефон у нас звонил непрерывно, причем чаще всех звонил великий князь Николай Михайлович и сообщал нам самые невероятные сведения. Он заезжал к нам по нескольку раз в день, делая вид, что все знает, и стараясь нас поймать на каждом слове… в надежде, что мы по рассеянности как-нибудь проговоримся»; «Великий князь Николай Михайлович совмещал удивительные противоречия в своем характере. Ученый-историк, человек большого ума и независимой мысли, он в обращении с людьми иногда принимал чрезмерно шутливый тон, страдал излишней разговорчивостью и мог даже проболтаться о том, о чем следовало молчать».

Из цитированного отрывка, помимо стремления доказать непричастность великого князя к заговору, можно также уловить явственно адресованный Николаю Михайловичу упрек в том, что он, в отличие от самого Юсупова и Дмитрия Павловича, «пустой болтун» – такой же, как и прочие представители старшего поколения дома Романовых, отказавшиеся солидарными действиями поддержать смелое начинание юных санитаров монархического леса.

Связанный «обетом молчания» и напоминая человека с заткнутым ртом, напряженно пытающегося сказать что-то жизненно для него важное, Юсупов настойчиво старается донести до читателя мысль о том, что ответственность за Февральскую революцию и все, что за ней последовало, лежит не на тех, кто убил Распутина и тем самым открыл сезон «революционной охоты» на династию, а на тех, кто мог, но у кого не хватило духу осуществить принудительную санацию монархии.

Дряблость великокняжеской фронды обнаружилась еще на подготовительной фазе, когда выявилась невозможность организации «большого антираспутинского заговора», то есть такого, который согласились бы лично поддержать наиболее авторитетные члены императорской фамилии, а не один лишь «высокий статный красавец»362 Дмитрий Павлович.

«Я решил, – пишет Юсупов, – обратиться к некоторым влиятельным лицам и рассказать им все, что я знал о Распутине.

Однако впечатление, которое я вынес из разговора с ними, было глубоко безотрадное.

Сколько раз прежде я слышал от них самые резкие отзывы о Распутине, в котором они видели причину всего зла, всех наших неудач и говорили, что, не будь его, можно было бы еще спасти положение.

Но когда я поставил вопрос о том, что пора от слов перейти к делу, мне отвечали, что роль Распутина в Царском Селе значительно преувеличена пустыми слухами.

Проявлялась ли в данном случае трусливая уклончивость людей, боявшихся рисковать своим положением? Или они легкомысленно надеялись, что ничего страшного, даст Бог, не произойдет и „все образуется“, – я не знаю. Но в обоих случаях меня поражало отсутствие всякой тревоги за дальнейшую судьбу России. Я видел явно, что привычка к спокойной жизни, жажда личного благополучия заставляли этих людей сторониться каких-либо решительных действий, вынуждающих их выйти из своей колеи. Мне кажется, они были уверены в одном, а именно: что старый порядок во всяком случае удержится. Этот порядок был тем стержнем, на котором они прочно сидели, как лист на ветке, а остальное их особенно не беспокоило… Меньше всего они способны были предполагать, что призрак грозной катастрофы надвигался все ближе и уже начинал принимать самые реальные очертания».

Кто же были эти «влиятельные люди», которые в плане своего личной обеспеченности, судя по «классово-враждебной» стилистике данного отрывка, оказывались на порядок защищеннее, чем даже «сиятельно-светлый» Юсупов? Кто, кроме членов императорской фамилии, мог похвастаться абсолютной укорененностью на ветвях «старого порядка»?..

Характерно, что этим «влиятельным людям» Юсупов противопоставляет «рядовых» представителей господствующего сословия – в частности, председателя Государственной думы М. В. Родзянко, который «ответил, однако, совсем иначе. «Как же тут действовать, – сказал он, – если все министры и приближенные к его величеству – люди Распутина? Да, выход один: убить негодяя. Но в России нет на то ни одного смельчака. Не будь я так стар, я бы сам его прикончил…“»

В итоге заговор против Распутина пришлось готовить не только вне прямой поддержки, но даже втайне от большинства членов императорской фамилии. Даже после того, как Распутин был убит, по свидетельству великого князя Андрея Владимировича, Дмитрий Павлович клялся своему отцу на образе и портрете матери, что «в крови этого человека рук не марал».

Тем не менее, убивая «старца», Юсупов и Дмитрий Павлович были уверены в том, что этот их поступок все же спровоцирует великих князей на решительные солидарные действия. Как можно предположить, их мог в этом постараться уверить все тот же Николай Михайлович.

Судя по всему, на организованное выступление великих князей рассчитывал и монархист Пуришкевич, дневниковые записи которого, относящиеся к периоду, непосредственно предшествовавшему покушению на Распутина, фиксируют нарастание «революционных» настроений внутри дома Романовых:

«Безрезультатность всех предупреждений, всех мер, принятых для предотвращения грязного скандала с Распутиным, и возникшая сумятица и хаос вокруг двора вызвали ссору императорской четы с великими князьями и – возникновение двух враждебных лагерей.

Великие князья бойкотируют царицу, платящую им открытым пренебрежением и вызывающей холодностью; последняя вычеркнула князей из своего обихода.

Атмосфера стала очень тяжелой: вдовствующая императрица переехала на жительство в Киев.

Она опасалась и ждала какого-то взрыва вроде дворцового переворота, убийства и пр.».

«Мы (только что убив Распутина. – А. К., Д. К.), – пишет Юсупов, – верили, что Россия спасена и что с исчезновением Распутина для нее открывается новая эра, верили, что мы всюду найдем поддержку и что люди, близко стоящие к власти, освободившись от этого проходимца, дружно объединятся и будут энергично работать.

Могли ли мы тогда предполагать, что те лица, которым смерть Распутина развязала руки, с таким преступным легкомыслием отнесутся и к совершившемуся факту, и к своим обязанностям?

Нам в голову не приходило, что жажда почета, власти, искание личных выгод, наконец, просто трусость и подлое угодничество у большинства возьмут перевес над чувствами долга и любви к Родине.

После смерти Распутина сколько возможностей открывалось для всех влиятельных и власть имущих… Однако никто из них не захотел или не сумел воспользоваться благоприятным моментом».

Ситуация эта выглядела, по мнению распутинских убийц, тем более абсурдной, что общественность открыто приветствовала содеянное ими.

Так, публика в Михайловском театре, заслышав, что там собирается появиться великий князь Дмитрий Павлович, выразила намерение устроить ему овацию.

Заводские рабочие через своих директоров заявляли по телефону о готовности установить Юсупову охрану: «Слух [о] нашей скорой казни вызывал необыкновенное волнение среди заводских рабочих. Объявили они, что в обиду нас не дадут».

«И все ж надеяться мы еще не перестали. Россия была за нас… Обе столицы поднялись в едином патриотическом порыве. Газеты печатали пламенные статьи о том, что раздавили гадину и наступает время перемен… Петербургские улицы глядели празднично. Незнакомые люди обнимались, поздравляя друг друга. Перед дворцом Дмитрия и нашим домом на Мойке вставали на колени, молясь за нас. По церквям служили благодарственные молебны и ставили свечки в Казанском соборе. На театрах пели „Боже, царя храни“. В офицерских собраньях пили наше здоровье. Заводские, фабричные кричали в нашу честь „ура“. Со всей России потекли к нам письма с благодарностями и благословениями… Сестра Дмитрия, великая княгиня Мария Павловна, приехала из Пскова, где размещался штаб Северного фронта. Она рассказывала, с каким неистовым восторгом встречена была войсками весть об убийстве. Никто не сомневался, что теперь-то государь найдет себе людей честных и преданных».

Весь этот бесспорный и весьма шумный политический успех, однако, носил скорее внешний, декоративно-сценический характер. Упования заговорщиков на решительное и активное развитие событий в «верхах» таяли с каждым часом.

«На другой день, как и накануне, члены царской семьи сидели у нас на Невском.

У всех только и разговору было, что великий князь Дмитрий арестован. Казалось, нет важней события, чем арест члена царской фамилии. Никому и в голову не приходило, что случились вещи поважней личных и что от скорого решения государя зависит будущее монархии и России, не говоря уж о войне, в которой не победить без единства царя с народом. Смерть Распутина дала политике новое направленье. Теперь или никогда порвать сеть интриг, опутавших отечество! <…>

К концу своего царствования Николай II был совершенно раздавлен событиями и политическими неудачами. Как фаталист, считал он, что против судьбы не пойдешь. И все же государь, если бы увидел, что члены его семьи и лучшие люди государства сплотились, спасая династию и Россию, очевидно, воспрял бы духом и нашел бы в себе силы исправить дело.

Куда ж подевались эти „лучшие люди“? Распутинский яд долгие годы отравлял высшие сферы государства и опустошил самые честные, самые горячие души. В итоге кто-то не хотел принимать решенья, а кто-то считал, что их и принимать-то незачем.

Проводив посетителей, мы с Дмитрием обсуждали все, что услышали за день, и видели, увы, что радоваться нечему. Рушились надежды, ради которых пережили мы ужасную ночь убийства».

«Государственного мужества» у некоторых из великих князей достало лишь на то, чтобы подослать к Дмитрию Павловичу гвардейских офицеров с предложением в одиночку выступить против императора: «Несколько офицеров пришли сказать нам, что их полки готовы нас защитить. Даже предложили Дмитрию поддержать политическое выступление. Иные из великих князей считали, что спасенье России – в перемене монарха. С помощью гвардейцев решили затеять ночью поход на Царское Село. Царя убедят отречься, царицу принять постриг, а царевича посадят на престол при регентстве великого князя Николая Николаевича. Дмитрий участвовал в убийстве Распутина, стало быть, пусть возглавит поход и продолжит дело спасения отечества. Лояльность Дмитрия заставила его отказаться от подобных предложений»363.

«Словом, оказались мы в засаде. Новости узнавали только из газет и рассказов тех, кто приходил^364. Всяк, разумеется, высказывал свою точку зрения. Но у всех заметили мы боязнь действия и полное отсутствие каких-либо планов. Те, кто мог что-то сделать, благоразумно держались в сторонке».

Единственным представителем дома Романовых, более или менее открыто и принципиально поддержавшим убийц, оказалась великая княгиня Елизавета Федоровна, которая, как будет видно из нижеследующего, скорее всего, изначально была в курсе заговора. Узнав о том, что Феликс убил Распутина, она просила в телеграмме на имя Дмитрия Павловича «передать мне, что она молится за меня и благословляет мой патриотический поступок»365. Посланная тогда же великой княгиней родителям Феликса телеграмма гласила: «Молитвами и мыслями [с] вами. Да благословит Господь вашего сына патриотический подвиг»366.

Бывший дворцовый комендант В. Н. Воейков приводит полный, судя по всему более точный, текст обеих телеграмм:

1. «Москва, 18.XII, 9.30. Великому князю Дмитрию Павловичу. Петроград. Только что вернулась вчера поздно вечером, проведя неделю в Сарове и Дивееве, молясь за вас всех дорогих. Прошу дать мне письмом подробности событий. Да укрепит Бог Феликса после патриотического акта, им исполненного. – Елла».

2. «Москва, 18.XII, 8.52. Княгине Юсуповой. Кореиз. Все мои глубокие и горячие молитвы окружают вас всех за патриотический акт вашего дорогого сына. Да хранит вас Бог. Вернулась из Сарова и Дивеева, где провела в молитвах десять дней. – Елизавета»367.

Как нетрудно заметить, Елизавета Федоровна оба раза упоминает о своем паломничестве в святые места, которое длилось то ли семь, то ли десять дней. И делает это не случайно, ибо, как следует из телеграммы, адресованной Дмитрию Павловичу, посещение великой княгиней Сарова и Дивеева сопровождалось ее молитвами «за вас всех дорогих» – то есть, как следует из контекста, за Дмитрия, Феликса и еще каких-то близких им людей. Нет нужды сомневаться, о какой именно дорогой сердцу Елизаветы Федоровны компании идет речь. Равно как не остается особых сомнений и в том, что сестра императрицы знала о готовящемся теракте как минимум за 7–10 дней до его осуществления^368.

Позднее, при личной встрече с Феликсом, Елизавета Федоровна высказалась более развернуто, подыскав совершенному Юсуповым преступлению православно-каноническое оправдание: «Иначе ты и не мог поступить… Твой поступок – последняя попытка спасения родины и династии. И не твоя вина, что ожиданьям твоим не ответили. Вина – тех, кто свой собственный долг не понял. Убийство Распутина – не преступление. Ты убил дьявола. Но это и заслуга твоя: на твоем месте так должен был поступить всякий»369.

Последней, уже совсем призрачной надеждой заговорщиков оставался председатель Совета министров А. Ф. Трепов, которого общественное мнение выводило за пределы распутинского лагеря. Однако и здесь Юсупову пришлось убедиться в наивности своих расчетов.

«Спустя несколько дней меня вызвал председатель Совета министров Трепов. Встречи я ждал с нетерпеньем, но и тут был разочарован…

– Полагаю, – сказал я, – вы вызвали меня по приказу императора?

– Именно так.

– Стало быть, все слова мои будут переданы Его Величеству?

– Разумеется. Я ничто не скрою от своего государя.

– Тогда неужели я доверюсь вам? Даже если и убил я Распутина? Неужели назову имена товарищей? Соблаговолите передать его величеству, что убийцы Распутина преследовали одну цель: спасти царя и Россию. А теперь, ваше превосходительство, – продолжал я, – позвольте задать вопрос вам лично: так ли необходимо теперь терять драгоценное время на розыски убийц, когда каждая минута дорога и надо Россию спасать, Россию! Посмотрите, как ликует народ, узнав о смерти Распутина, и как беснуются распутинцы. А что до государя, он, я уверен, втайне тоже рад и надеется теперь на вашу общую помощь, чтобы выйти из тупика. Так объединитесь и помогите, пока не поздно. Неужели никто не понимает, что мы накануне страшных потрясений и только коренные перемены во всем решительно, во внутренней политике, в монархии, и в самом монархе и семье его смогли бы спасти нас от чудовищной революционной волны, которая вот-вот на Россию нахлынет?

Трепов слушал внимательно и удивленно.

– Князь, – сказал он, – откуда в вас подобные идеи и силы?

Я ничего не ответил, на том и кончилось.

Беседа с Треповым была последним нашим призывом к властям»370.

«Внутренний распад власти вскрылся с полной очевидностью и идет быстрыми шагами вперед, принимая все более яркие и поражающие общественное воображение формы, – пророчествовала в эти дни оппозиционная пресса. – Осужденная на гибель и губящая Россию система на глазах у всех разрушает сама себя»371.

Криминальные апокрифы

В тени развесистой клюквы воспоминаний Пуришкевича и Юсупова, как и следовало ожидать, со временем бурно разрослись мхи и лишайники самых экзотических авторских версий того, что же все-таки случилось в ночь с 16 на 17 декабря в доме на Мойке, 94.

Самые завораживающие – вроде той, что убийство «старца» было изначально спланировано как сатанинский ритуал и, помимо группового изнасилования, сопровождалось сакральной ампутацией полового члена «святого черта», или что Распутина убили «случайно» во время неких «тайных переговоров с оппозицией», – мы рассматривать не будем.

Коснемся лишь тех гипотез, авторы которых апеллируют не только к своей буйной криминальной либо эротической фантазии, но также к источникам.

Условно все они делятся на пять групп, каждая из которых пытается обнаружить некий неизвестный след: соответственно женский, гомосексуальный, немецкий, английский и масонский. Разумеется, в некоторых случаях эти следы переплетаются и осложняются дополнительными персонажами-призраками.

Одну из самых фантастических версий первого типа предлагает – что, впрочем, неудивительно – самый завиральный из всех распутинских мемуаристов – секретарь «старца» Арон Симанович. В качестве участников заговора он называет братьев Ирины Юсуповой, а также артистку балетной труппы Московских императорских театров танцовщицу Веру Алексеевну Коралли (хотя в донесении директору Департамента полиции от ротмистра Дубровина указывается, что «за все время проживания в столице Коралли ночевала все ночи дома, точно так же не было замечено ее отсутствия в ночь с 16-го на 17-е декабря сего года»372). При этом, по версии Симановича, отец Юсупова – Ф. Ф. Сумароков-Эльстон и бывший министр внутренних дел А. Н. Хвостов ожидали исхода дела в другой части дворца. Один из братьев Ирины Юсуповой якобы спрятался за портьеру и при входе Распутина во дворец выстрелил в него, попав в глаз. После этого в упавшего Григория стреляли уже все, сделав всего одиннадцать выстрелов. Лишь Вера Коралли отказалась это делать и кричала: «Я не хочу стрелять!» После этого еще живого Распутина завернули в дорожный плед и спрятали в подвал дома, чтобы дождаться глубокой ночи. Однако Григорий пришел в себя, выбрался из подвала и попытался перелезть через ограду. Собаки подняли лай, и Дмитрий Павлович, возглавивший ловлю «старца», поймал его. Потерявшего сознание Распутина связали по рукам и ногам веревками, погрузили в автомобиль и выбросили в Неву^373.

В мемуарах французского посла Палеолога фигурируют некие княгиня Р. и княгиня Н., однако присутствие этих загадочных особ, как отмечает современный исследователь О. А. Шишкин, не получило своего подтверждения в других источниках^374.

О присутствии женщин во дворце Юсуповых в момент убийства упоминал и Роберт Уилсон, корреспондент газеты «Таймс» в Петрограде. Правда, у него речь шла о неких дамах полусвета. По версии Уилсона, которая по своей драматургической насыщенности вполне может встать в один ряд с рассказом Симановича, среди заговорщиков, помимо Юсупова, Пуришкевича, Дмитрия Павловича и «дам полусвета», находились также сыновья великого князя Константина Константиновича. Во время пирушки у Распутина якобы развязался язык, и «старец» стал разглашать государственные тайны. «Он говорил об отставке Сазонова и назначении Штюрмера, а также о неоднократных неудачных попытках создать стабильный кабинет министров и начать внутренние реформы». Около половины третьего ночи Распутину сказали, что он должен умереть. «Ему в руки вложили револьвер, – писал Уилсон, – но он наотрез отказался покончить с собой и, по словам очевидцев, разрядил обойму в великого князя Дмитрия. Пуля разбила стекло, что привлекло внимание полицейских»375.

Э. С. Радзинский предлагает ненамного менее театральную, чем у Симановича, историю. Он говорит об участии в убийстве Марианны Эриковны Дерфельден (урожденной Пистолькорс), дочери княгини Палей, морганатической супруги отца Дмитрия Павловича, великого князя Павла Александровича: «Она ненавидела мужика за то, что безвольный Александр (брат Марианны. – А. К., Д. К.) был ему рабски предан; за позор его жены (сестры А. Вырубовой), о связи которой с Распутиным в обществе ходили самые стыдные слухи…»376 Подозрение об участии М. Дерфельден, однако, не подтвердилось еще тогда, в ходе расследования, несмотря на сделанный обыск^377. Однако Радзинский данный факт почему-то предпочитает игнорировать. «Итак, – заключает он, – женщины в Юсуповском дворце были. Но, спасая их честь и, возможно, свободу, мужчины не выдавали их полиции»378.

Упомянутый выше О. А. Шишкин также не чужд версии о «женском следе». Ссылаясь на позднейшие показания крестьянина Орловской губернии, 56-летнего официанта 99-1 лавки «Ленсельспрома» Федора Семеновича Житкова, который якобы прислуживал в ту роковую ночь в особняке Юсупова, Шишкин делает вывод о том, что Ирина не только была в этот момент в доме, но и до этого уже была знакома с Распутиным^379. Правда, рассказал об этом Федор Житков следователям ОГПУ лишь 6 марта 1931 года, когда проходил свидетелем по делу, связанному с арестом группы бывших офицеров царской армии, проходивших по печально знаменитой статье 58 УК РСФСР^380. В этих показаниях есть свидетельство того, что Пуришкевич, «вырвав револьвер у Юсупова, побежал на лестницу, после чего я слышал выстрелы, а потом зов князя Дмитрия Павловича меня, чтобы помочь, на что я сразу же побежал и увидел Распутина, лежащего на площадке лестницы, а под аркой двора стояла машина». Как нетрудно понять, достоверность такого рода показания, как и любого другого, полученного в чекистских застенках, мягко говоря, не выглядит стопроцентной.

Радзинский – пытающийся построить всю драматургию убийства «старца» на роковых страстях, помимо истории с антично суровой дамской местью за поруганную честь семьи, – предлагает также маньеристски изломанную гомоэротическую линию сюжета. Прежде всего Радзинский обращает внимание на тот факт, что Распутин никогда не употреблял сладкое, в силу чего «не мог есть сладких пирожных – это очередная выдумка»: «Он только выпил раствор яда в вине, который оказался слишком слабым. Историю про пирожные Феликс придумал потом, составляя версию о дьяволе, которого героически уничтожали обычные люди… Но что же тогда происходило в комнате, где Распутин провел „больше двух часов“, как пишет Юсупов, или даже „около 3 часов“, как запишет в дневнике дотошный историк – великий князь Николай Михайлович? И почему он забыл о цели своего приезда? Не лучше ли сказать – забылся? <…> Вряд ли только пением романсов Феликс мог заставить Распутина забыть о вожделенной цели и главное – совершенно усыпить звериную интуицию этого человека… А может быть… в подвале продолжалось то, что могло быть между ними прежде (и что так тревожило воображение великого князя Николая Михайловича)? <…> И Распутин, после всего, что между ними было, не замечает револьвера, зажатого в руке Феликса…»381

Матрена Распутина рассказывает еще более жуткую садомазохистскую гомострашилку.

Согласно ей, Феликс Юсупов, неоднократно пытавшийся до того сблизиться с Распутиным, использовал момент покушения (когда на жертву уже начал действовать яд) для того, чтобы изнасиловать «старца». Затем, «словно в помешательстве, заговорщики накинулись на отца. Били, пинали и топтали неподвижное тело. Кто-то выхватил кинжал. Отца оскопили. Возможно, это и не было помешательством. Ведь все заговорщики, кроме В. М. Пуришкевича, – гомосексуалисты. Они думали, что не просто убивают Распутина. Они думали, что лишают его главной силы». После этого все заговорщики поднялись в кабинет Юсупова. «Оживший» оскопленный Распутин выбежал во двор. «Пуришкевич выскочил во двор с пистолетом в руке и два раза выстрелил, потом еще два»382.

Мемуары Матрены Распутиной, сочиненные при содействии Пэтт Бэрхем, дополняют сцену убийства еще несколькими деталями, изготовленными в стиле «черного лубка». Так, отрезанный половой член Григория, случайно (!) обнаруженный юсуповским слугой, был якобы затем передан распутинской служанке, которая хранила эту черную тридцатидвухсантиметровую («длиной в фут»)383 реликвию вплоть до своей смерти в 1968 году в Париже. При этом Матрена умалчивает о том волшебном патологоанатомическом секрете, при помощи которого распутинской служанке удалось на протяжении более чем полувека сохранять в «полированной деревянной коробке» половой орган Григория Распутина, похожий на «черный перезревший банан»384. Сокрытие первоисточника, а также явная фантасмагоричность рассказа Матрены заставляют отнестись к нему сугубо скептически^385.

Следующие две версии – «немецкая» и «английская» – следует отнести к категории шпионско-конспирологических.

Сразу стоит заметить, что эти гипотезы, так сказать априори, плохи уже тем, что сводят сложное сплетение и взаимосвязь психологических и общественно-политических факторов к примитивной и в силу этого неправдоподобной легенде о непременно оккультном, всесильном и зловредном иностранном вмешательстве в российскую общественно-политическую жизнь.

О. А. Шишкин, судя по всему получивший эксклюзивный доступ в архивы госбезопасности, обнаруживает в этом деле сразу два иностранных следа: немецкий и английский.

Отправным пунктом при обнаружении немецкого следа служит осуществленный, вероятно, в застенках НКВД допрос советского разведчика Райвида – немца по национальности, расстрелянного в эпоху Большого террора.

Райвид поведал о необыкновенной истории, рассказанной ему членом национал-социалистической партии Германии, балтийским аристократом, бароном Хохен-Эстеном – человеком, впрочем, по словам самого Райвида, авантюрного типа и не гнушающимся самого обыкновенного вранья.

Главная интрига этой истории заключается в том, что летом 1916 года Хохен-Эстен во главе делегации якобы тайно приезжал в Россию с целью установления контактов с влиятельными русскими политиками, планировавшими «тихий» дворцовый переворот и подписание Россией сепаратного мира с Германией. Группа прибыла через Стокгольм, где все ее члены получили при посредстве МИД Швеции дипломатические паспорта на подставные шведские фамилии.

План «тихого» дворцового переворота заключался в следующем: Николай отказывался от трона в пользу наследника, императрица становилась регентшей, после чего, не будучи связанной словом о войне до победного конца, данным союзникам (которое дал в начале войны Николай), она должна была заключить с Германией сепаратный мир. Локомотивом подготовки сепаратного мира являлся Распутин.

19 или 20 декабря экс-глава российского МВД Николай Маклаков якобы должен был представить царю манифест, в котором Николаю предлагалось отречься от престола.

Император, со своей стороны, вроде бы был в курсе переговоров с группой Хохен-Эстена и, хотя не являлся сторонником сепаратного мира с Германией, а равно не собирался отправляться на пенсионный покой в Ливадию, их ходу не препятствовал.

Данную версию Шишкин подтверждает известным пассажем из «Записок» Николая Михайловича, где утверждается, что «к концу декабря было решено подписать сепаратный мир с Германией». (Как нетрудно понять, такой «логический посыл» совершенно некорректен, поскольку оба этих «свидетельства» могли основываться на одних и тех же беспочвенных слухах, активно циркулировавших в конце 1916 – начале 1917 года).

Далее следует очередное сенсационное утверждение – не подтверждаемое, впрочем, никакими ссылками – о том, что дворцовый переворот и сепаратный мир с немцами «под руководством Григория Ефимовича» готовили… Юсупов и Пуришкевич, знакомство которых, как убежден Шишкин, произошло еще в сентябре 1916 года.

На этом впору было бы поставить точку. Ибо как только кончаются ссылки на источники, исчезает и всякая возможность понять в прошлом хоть что-то.

Однако придется все же продолжить, дабы от немецкого (а точнее, подвально-чекистского) следа в книге Шишкина перейти к английскому.

Итак, согласно Шишкину, великий комбинатор Распутин отвел Феликсу «одно из ключевых мест в грядущем перевороте… Немцев, членов тайного общества, приехавших через Швецию, Распутин называл зелеными. Григорий Ефимович имел намерение отправить в Стокгольм Феликса для дальнейшего ведения переговоров в нейтральной стране. «„Вот зеленые живут в Швеции: поедешь туда и познакомишься“, – говорил он Юсупову. Он видел в Юсупове возможное „доверенное лицо“, способное вести сепаратные переговоры в нейтральной Швеции».

Однако Юсупов, по мнению Шишкина, не пошел на искреннее сотрудничество с Распутиным по причине давних личных счетов. Вслед за Симановичем Шишкин воспроизводит рассказ о том, как в свое время Распутин якобы сообщил царю о гомосексуальных наклонностях Феликса. «Как человек мстительный, – делает вывод Шишкин, – князь такого забыть не мог».

Что касается Пуришкевича, которого, согласно версии Шишкина, к работе над подготовкой сепаратного мира привлекли «сильные люди», группировавшиеся вокруг Распутина, то его на тропу войны со «старцем» и со всей «немецкой партией» вывело неполучение им в сентябре 1916 года поста министра внутренних дел. Шишкин убежден, что Пуришкевич изначально надеялся получить этот пост при распутинском содействии. При этом ссылается Шишкин на фрагмент из мемуаров кн. Н. Д. Жевахова, где Пуришкевич образца 1916 года называется «ярым германофилом», а также пассаж из воспоминаний Матрены Распутины The real Rasputin (London, 1929), который больше ни в одной из версий Матрениных мемуаров не повторялся. В этом отрывке речь идет о том, что Пуришкевич якобы пытался добиться через Распутина назначения на должность главы МВД, а когда назначенным оказался А. Д. Протопопов, в отместку решил убить «старца». Так, согласно логике Шишкина, появились лично обиженные Распутиным и в то же время формально связанные с ним нитями немецкого заговора «мстители, готовые буквально на все»386.

Однако фундаментальное исследование петербургского историка А. А. Иванова, посвященное личности В. М. Пуришкевича, позволяет не принимать вышеприведенную версию всерьез.

Во-первых, «Пуришкевич от своих прогерманских симпатий в годы войны начисто отрекся, полностью переориентировавшись на ненавистную ему ранее Британию. Поэтому удивление Жевахова в отношении Владимира Митрофановича явно вызвано устаревшим представлением о внешнеполитической ориентации политика».

А во-вторых, ненависть к «старцу» объяснялась не мнимой обидой за несостоявшееся назначение, а банальной политической ревностью: «Ненависть к простому русскому мужику из глухой сибирской деревни, который, как казалось, вопреки всему, за непонятные Пуришкевичу заслуги, оказался приближенным и обласканным царской семьей. Было ли здесь место чувству обиды? Конечно… <…> …поскольку в глазах Александры Федоровны „своим“ Пуришкевич, в отличие от Распутина, никогда не был, его, естественно, глубоко задевало, что „не наших“, выражаясь его словами, „исподволь сплавляют, замещая опрастанные места «нашими»“…»387

Таким образом, ни Пуришкевич, ни Юсупов ни реальными, ни «неискренними» германскими агентами не были. Всё это – домыслы, не основанные, по сути, ни на чем, кроме авторской фантазии Шишкина.

Что касается Григория Распутина, то – независимо от того, как он относился к проблеме войны и мира, – никаким германским агентом он также не был^388. И не мог быть.

Известно, в частности, что дипломатические службы стран Антанты, внимательно следившие за «старцем», версию о его шпионской деятельности отметали начисто. Так, английский посол Д. Бьюкенен, постоянно консультирующийся со своей разведывательной агентурой, которая, в свою очередь, вела за Распутиным постоянное наблюдение^389, отмечает: «Распутина обвиняли в шпионстве в пользу Германии – обвинение, строго говоря, не вполне правильное. Он не был в непосредственных сношениях с Берлином. Царь советовался с Распутиным и по военным, и по политическим вопросам, а Распутин имел привычку повторять своим друзьям все, что он слышал в Царском. Таким косвенным путем Германия получала много полезных сведений. Не будучи ее постоянным агентом, он все же оказывал ей немало услуг, дискредитируя царскую власть и тем подготовляя путь революции»390.

Французский посол М. Палеолог, получавший сведения от своих осведомителей, следивших за Распутиным^391, приходит к схожему выводу: «Распутин очень быстро пьянеет; он тогда болтает без конца. Я не сомневаюсь, что подробный отчет об этих оргиях отправляется на следующий день в Берлин с комментариями и точными подробностями в подтверждение»392.

Впрочем, для объяснения причин убийства Распутина, как это на первый взгляд ни парадоксально, абсолютно не важно, являлся Григорий «немецким шпионом» на самом деле или нет. Вполне достаточно того, что очень многие вокруг – включая его убийц и лиц, им близких, – были априорно убеждены в том, что «участие Распутина в шпионаже, как агента Германии, не подлежало сомнению»393.

Но вернемся к конспирологической концепции О. А. Шишкина. «Утвердив» гипотезу о распутинском шпионаже в пользу кайзера, автор принимается искать в истории гибели Григория Распутина английский след, который, что неудивительно, оказывается органическим продолжением следа немецкого^394. Наиболее полно «английская тема» раскрыта Шишкиным в его следующей книге – «Распутин. История преступления», опубликованной в 2004 году. Логика такая: коль скоро «старец» являлся ключевой фигурой в деле подготовки сепаратного мира России с Германией, спецслужбы держав Антанты попросту обязаны были – а как же иначе! – стремиться к его физическому уничтожению. «Независимо от того, – пишет Шишкин, – кто из британцев сделал роковые выстрелы, можно с уверенностью сказать, что само покушение было подготовлено и организовано ими. Чем они подкупили и испугали Юсупова, неизвестно, однако он и его сообщники стали исполнителями убийства, хотя волей случая последний выстрел сделал сотрудник МИ-6»395.

Тень английского следа привлекла внимание не только российского конспиролога. В том же 2004 году на Би-би-си был показан документальный фильм «Кто убил Распутина?», в работе над которым приняли участие отставной сыщик лондонского Скотленд-Ярда Ричард Каллен в звании коммандера и знаток истории разведок Эндрю Кук. Согласно их версии^396, заговор и его реализация были осуществлены под руководством и при непосредственном участии британских разведчиков, причем «смертельный выстрел в лоб произвел Освальд Рейнер», британский офицер^397.

В 2010 году Ричард Каллен выпустил книгу «Распутин. Роль британских секретных служб в его мучениях и убийстве»398, в которой развил «английскую версию».

«В британской разведке, которой тогда руководил коммандер Мэнсфилд Камминг, были ошибочно убеждены: Распутин – германский агент и работает на немцев, – говорит Ричард Каллен. – Немало такому мнению способствовала британская резидентура в Петрограде… Британская «Сикрет интеллидженс сервис» (СИС) привлекла к его убийству князя Юсупова, члена Государственной думы Владимира Пуришкевича и великого князя Дмитрия Павловича^399.

Впрочем, Эндрю Кук менее категоричен: «Остается неясным, являлись ли офицеры британской разведки вдохновителями двух друзей (Юсупова и Дмитрия Павловича. – А. К., Д. К.) на устранение опасного старца, или, узнав о планировании убийства на ранней стадии, решили использовать его в своих целях. Во всяком случае, длительные дружественные отношения между Феликсом и Дмитрием Павловичем, с одной стороны, и Стивеном Элли, Джоном Скейлом и Освальдом Райнером – с другой, гарантировали самое тесное сотрудничество на всех этапах»400.

Лейтенант Освальд Райнер, который, по версии английских исследователей, выступил в роли Терминатора, учился когда-то в Оксфордском университете вместе с Феликсом Юсуповым: «Зная, что Юсупов был бисексуален и близко дружил с Рейнером, могу предположить, – говорит Каллен, – гомосексуальную связь между ними. На это косвенно указывают и некоторые места в „Мемуарах“ Юсупова»401.

И Кук с Калленом, и Шишкин, развивая гипотезу об английском следе, придают большое значение письму Стивена Элли, которое тот написал Джону Скейлу вскоре после убийства «старца»: «Дорогой Скейл. <…> Хотя события не происходили точно по плану, наша цель явно достигнута. Реакция на уничтожение „темной силы“ благоприятная, хотя были заданы некоторые неудобные вопросы по поводу более широкого вовлечения в это дело. Рейнер сейчас занимается тем, что прячет концы в воду и, без сомнения, сообщит вам об этом, когда вы вернетесь»402.

Ясно, однако, что делать далекоидущие выводы о том, что СИС спланировала убийство Распутина и привлекла к покушению на него Юсупова, Пуришкевича и Дмитрия Павловича, на основании этих весьма туманных строк вряд ли возможно. В лучшем случае из письма следует, что британские разведчики знали о подготовке заговора и пытались как-то (притом неясно, как именно – прямо, косвенно или лишь в форме наблюдения) участвовать с событиях. Но в чем именно состоял британский план и какие именно следы заметал Райнер – остается совершенно неясным.

Весьма зыбкой и неоднозначной оказывается и реставрация сцены «чисто английского убийства» в изложении британских авторов, с одной стороны, и Шишкина – с другой.

Согласно Шишкину, излагающему собственную умозрительную версию, Юсупов стрелял в спину Распутину, после чего, отперев наружную дверь, ведущую на улицу, дал знак неизвестному английскому офицеру, сидящему в автомобиле неподалеку. Англичанин вошел в дом, обменялся поздравлениями с Феликсом и, убедившись в смерти «старца», направился к выходу. Тут Распутин ожил и с криками побежал прямо на шедшего впереди спиной к нему англичанина. Офицер обернулся на крик, выхватил револьвер и сумел произвести два выстрела. Распутин рухнул на колени и повалился на спину, затем ему в лоб была выпущена последняя, контрольная пуля^403. Таким образом, согласно версии Шишкина, в Распутина стреляли из двух пистолетов, причем выстрел в живот и контрольный выстрел были произведены из одного оружия.

Британские историки видят картину убийства иной. Едва Григорий появился в дверях, Юсупов открыл по нему огонь. Получив ранение в живот, Распутин бросился бежать. Тут в дело вступил Пуришкевич, пустивший пулю в спину жертве. Когда, обливаясь кровью, «старец» упал, убийцы побежали к нему. Подошел и Освальд Рейнер. Увидев, что Распутин еще дышит, Рейнер хладнокровно добил его выстрелом в голову^404. Таким образом, согласно этой версии, в Распутина попали пули из трех разных стволов разного калибра.

«Изучая рану от третьего выстрела, – заявляет Каллен, – я пришел к выводу: он произведен из револьвера 455 Webley – стандартного оружия британской армии времен Первой мировой войны. Известный судмедэксперт профессор Паундер подтвердил мою догадку. Такое оружие могло быть лишь у одного человека, находившегося на месте убийства, – у Рейнера»405.

Все эти рассказы, безусловно, захватывают воображение. Но сразу возникает несколько вопросов, на которые заведомо трудно дать однозначный ответ. Можно ли, не видя трупа, а имея под рукой лишь не особо качественные его фотоснимки столетней давности, точно определить калибр и наименование оружия, из которого были выпущены пули? И почему револьвер крупного калибра мог быть только у Рейнера? И наконец – даже если предположить, что давний приятель Юсупова Рейнер в самом деле участвовал в убийстве или был в курсе его подготовки, – почему из этого факта обязательно следует, что именно британцы организовали покушение? Ведь в этом случае придется признать, что и Николай Михайлович, и Василий Маклаков, и Михаил Родзянко, и Зинаида Юсупова, и великая княгиня Елизавета Федоровна, и Ирина Юсупова, и другие посвященные в заговор персонажи (некоторые из которых активно воодушевляли будущих убийц) так или иначе тоже «британские агенты»… Этого, впрочем, Ричард Каллен не утверждает. Но тогда вся его теория о британской разведке как организаторе, руководителе и исполнителе покушения на Григория Распутина повисает в воздухе.

Рассуждая таким образом, как это делают и британские авторы, и Шишкин, придется признать, что всё – начиная от вступления России в Первую мировую войну и кончая организацией Прогрессивного блока в IV Государственной думе – было «инспирировано иностранными спецслужбами», поскольку в развитии всех этих процессов так или иначе успели засветиться те или иные представители стран Антанты.

Принять всерьез эти концепции можно лишь в том случае, если признать, что историей априори движут не «шекспировские страсти» в самых различных их проявлениях, а паучьи хитросплетения разного рода спецслужб.

Недопустимость такого способа создания исторических концепций, который основан на подгонке фактов под заранее готовую жесткую схему и домысливании недостающих фактологических звеньев, проще всего доказать, если вкратце остановиться еще на одном – масонском – типе апокрифов, касающихся обстоятельств гибели «старца». Утверждению этой гипотезы посвятил немало усилий православный историк О. А. Платонов. Вот небольшой отрывок из его сочинения:

«В общем, влияние масонов на создание фальшивого образа Распутина, организацию его травли с целью дискредитации царской власти, а потом его убийство и сокрытие следов было определяющим, хотя и не единственным.

Основываясь на материалах Особого архива СССР, а также на исследовании Н. Берберовой „Люди и ложи“, мы еще раз должны напомнить, что члены масонских лож были главными врагами и преследователями Распутина.

В свое время масоны планировали убийство Николая Второго. Масон князь Бебутов, на квартире которого проходили собрания этой организации, в своих воспоминаниях рассказывает, как дал Азефу 12 тыс. рублей на убийство царя. А позднее, как мы уже говорили, приняли план подрыва царской власти путем создания фальшивого, мифического образа Распутина. План был гнусен, но эффективен. Напомним также, что начал травлю и постоянно осуществлял ее в Государственной думе масон Гучков, которому активно содействовали в этом масоны Керенский, Львов, Некрасов, Гессен и др. Но не только они. Не менее половины самых влиятельных депутатов Государственной думы были масонами.

При царском дворе вели постоянные интриги против Распутина великие князья – масоны Николай Михайлович и Александр Михайлович.

Заместитель (товарищ) министра внутренних дел, шеф жандармов масон Джунковский много лет занимался фабрикацией полицейских фальшивок на Распутина.

Масон-публицист Амфитеатров вместе с Илиодором фабрикуют фальшивку – статью „Илиодор и Гриша“, в которой в конспективной форме излагают содержание будущей книги „Святой чорт“, ставшей одним из первоисточников клеветы на Распутина. Вероятнее всего, что и книга сфабрикована при участии Амфитеатрова.

В окружении Распутина вел интриги масон А. Симанович.

Один из лидеров кадетской партии, родной брат министра внутренних дел масон Маклаков, подготавливал убийство и передал убийцам яд для его осуществления. Масон Ф. Юсупов совершил убийство.

Масон Керенский заметал следы, дав приказ об уничтожении тела Распутина.

Следует подчеркнуть, что во время Распутина никто еще не знал, что эти люди являются членами масонских лож и объединены в одной тайной организации. По сути дела, это стало известно после Второй мировой войны.

И если масоны были организованными уголовниками (трудно найти другое слово для их деятельности), то близко по „духу“ к ним примыкали неорганизованные или, скажем так, независимые уголовники, подобные Хвостову, Белецкому, Труфанову (Илиодору) или Дувидзону. Вместе с тем мы не исключаем связь последних с масонскими ложами, более того, есть много оснований полагать, что они использовались ими для своих целей»406.

Как нетрудно заметить, налицо те же логические изъяны, что и в прочих «апокрифических» повествованиях.

Во-первых, масса важных утверждений – например, о принадлежности Юсупова к масонам – не подкреплена ссылкой на источники.

Во-вторых, отсутствуют доказательства, подтверждающие основной тезис – о реальности связей, существовавших между всеми упоминаемыми фигурантами. А ведь хорошо известно, что в ту пору в России – как и за ее пределами – существовали самые различные масонские ложи, включая неполитические, притом никак не связанные между собой. В частности, масоном-мартинистом был сам Николай II.

Наконец, в-третьих, люди предстают в качестве безликих и вездесущих функций, производных от некой глобальной сети, именуемой в данном случае «масонским заговором».

Нет никаких сомнений в том, что поиск исторической истины, производимый такими методами, не может быть успешным.

Заупокойное аутодафе

Уже 17 декабря полицейскими на свае Петровского моста были обнаружены следы крови. Найдены были также обрывки окровавленной рогожи.

19 декабря один из городовых речной полиции, прорубая лед, заметил недалеко от полыньи примерзший ко льду рукав бобровой шубы. После того как лед в этом месте прорубили, из воды было извлечено тело Григория Распутина. Руки и ноги его были плотно связаны веревкой, причем кулак правой руки убитого крепко сжат. Все тело завернуто в накинутую на плечи бобровую шубу, рукав которой всплыл кверху и, примерзнув ко льду, указал место нахождения трупа.

«Протопопов позвонил мне, – вспоминает Матрена Распутина. – Попросил опознать тело…

Когда мы остановились на берегу, нас отвели к домику, в который было перенесено тело отца.

Я подошла близко. Это был, безусловно, он.

Один висок вдавлен от удара… Самым ужасным зрелищем – так как худшие увечья были скрыты одеялом – был правый глаз, висящий на тонкой ниточке. На запястьях виднелись глубокие кровавые борозды…

Закоченевшая правая рука лежала на груди, пальцы были сложены щепотью, как для крестного знамения.

Помню, что открыла рот, чтобы закричать, но не издала ни звука.

Словно сквозь туман до меня донесся протокольный вопрос Протопопова:

– Известна ли вам личность покойного?

Я несколько мгновений смотрела на Протопопова, силясь понять слова.

– Да. Это мой отец, Григорий Ефимович Распутин»407.

Тело Распутина было перевезено в Чесменскую богадельню. В эту же ночь туда доставили богато отделанный дубовый гроб. 20 декабря профессор кафедры судебной медицины Военно-медицинской академии Д. П. Косоротов провел вскрытие. Обнаружились многочисленные повреждения, многие из которых были причинены уже посмертно. Вся правая сторона головы оказалась раздроблена и сплющена вследствие ушиба трупа при падении с моста.

Все три пулевых ранения (в грудь, бок и голову), по заключению эксперта, были смертельными, причем погиб Распутин от обильной кровопотери вследствие огнестрельной раны, причиненной самым первым выстрелом.

Юсуповская пуля (напомним, Феликс метил в сердце с расстояния в двадцать сантиметров), войдя в грудь, прошла через желудок и печень Распутина и была, безусловно, смертельной. «Выстрел произведен был, по моему заключению, – отмечал профессор Д. П. Косоротов, – почти в упор, слева направо, через желудок и печень с раздроблением этой последней в правой половине. Кровотечение было весьма обильное».

Вторая огнестрельная рана в правую сторону поясницы была также смертельной. Как отмечал эксперт, «на трупе имелась… огнестрельная рана в спину, в области позвоночника, с раздроблением правой почки»408.

Третья пуля «в голову прошла мозг. Рана тоже смертельная, но причинена уже умирающему в агонии… В лоб стреляли, когда тело уже лежало»409.

Как писал прокурор С. В. Завадский, ведший дело об убийстве Распутина, «по мнению вскрывавших, после первой раны Распутин не мог жить более 20 минут, а все три [раны] были прижизненные, следовательно третья должна была последовать за первою в промежуток времени самое большее около четверти часа»410.

«По моему мнению, – заключил Д. П. Косоротов, – Гр. Распутин был убит выстрелом из револьвера. Одна пуля была извлечена; другие же выстрелы сделаны на близком расстоянии, и пули прошли навылет, так что нельзя дать заключения о том, сколько человек стреляло»411.

Известная версия, согласно которой при погружении в воду Распутин был еще жив (точнее, агонизировал), данными экспертизы не подтверждается: «Грудные органы были целы и исследовались поверхностно: но никаких следов смерти от утопления не было. Легкие не были вздуты, и в дыхательных путях не было ни воды, ни пенистой жидкости… В воду Распутин был брошен уже мертвым»412. О том, что «в воду бросили уже мертвое тело», говорится и в другом источнике, детально описывающем протокол патолого-анатомического вскрытия^413.

Когда вскрытие закончилось, приехали дочери Распутина, а также А. Лаптинская и А. Вырубова, которая принесла последнее покрывало для Нашего Друга. По просьбе Александры Федоровны Лаптинская обмыла мертвое тело Распутина и умастила его раны благовониями. Вернувшись после ночи, проведенной возле покойника, она рассказала о том, что «тело старца страшно изуродовано, с невероятной дикостью. Не только лицо, но и мошонка превратились в жидкую массу»414. Лаптинская вложила в мертвые руки Распутина письмо Александры Федоровны: «Мой дорогой мученик, дай мне твое благословение, чтобы оно постоянно сопровождало меня на скорбном пути, который мне остается пройти здесь, на земле. И вспоминай о нас на небесах в твоих святых молитвах. Александра»415.

20 декабря государыня и Анна Вырубова пришли помолиться над прахом, «который они покрыли цветами, иконами и причитаниями»416. Великий князь Андрей Владимирович в своих дневниках отмечает, что, по его сведениям, «Аликс действительно ночью приезжала в Чесменскую богадельню посмотреть на труп Распутина, одетая сестрой милосердия»417.

Отпел Григория по собственной инициативе епископ Исидор (Колоколов)418.

Царица потребовала себе в качестве реликвии окровавленную сорочку «мученика Григория», для того чтобы хранить ее как реликвию, «как палладиум, от которого зависит участь династии»419.

Гроб был перевезен в Царское Село и поставлен в Федоровском соборе. Похоронили Распутина в Царском Селе, в недостроенной Серафимовской часовне, возводившейся на деньги Вырубовой. Яму к 3.15 ночи вырыли солдаты воздушной обороны под командованием полковника Мальцева. 21 декабря в 8.30 утра к могиле подошел придворный архиерей отец Ал. Васильев, в 8.40 – Вырубова, а в 8.45 – царская семья, но без наследника^420.

На процедуру прощания со «старцем» не были допущены не только его поклонницы и поклонники, но даже жена и дети^421. «Дмитрий (сын Распутина. – А. К., Д. К.) спросил о самих похоронах, – сконфуженно вспоминает Матрена, – я ничего не могла ему ответить, так как царская чета запретила присутствовать на них, опасаясь неприятностей для нас»422.

Дело, конечно, было не в избытке высочайшей предусмотрительности и заботы о родных и близких Григория. При всей несомненности преклонения, обожания и благоговения, которое испытывала царская чета, и в первую очередь Александра Федоровна, по отношению к Нашему Другу, он – по умолчанию – являлся такой же точно «одушевленной государевой собственностью», каковой в сознании царей был и весь русский народ.

«Хозяин земли Русской» и «Хозяйка земли Русской» – так, по-помещичьи простодушно, определили свою профессиональную принадлежность Николай и Александра Романовы во время всеобщей переписи населения 1897 года.

И сколько бы ни стремились члены семьи последнего русского императора слиться душой и телом с «простым народом», приникнуть сердцем к «истинному» православно-русскому сокровению, в душе они – как и прочие российские аристократы – оставались традиционными крепостниками-душевладельцами. Даже в самой смелой спиритической медитации им не суждено было постичь, что у мужиков и баб есть такое же точно, как и у господ, право на свободную и достойную частную жизнь.

Распутин с самого начала прекрасно это понимал. Именно поэтому, вероятно, ему и удавалось на протяжении десяти с лишним лет успешно играть со своими покровителями в экзистенциальные «кошки-мышки»: «…и восчувствовал я, что хотя и позолотилась моя судьба, но что-то подломилась. <…> Понял я, что моей мужицкой свободе конец пришел. Что будут они все со мной в мужичка играть, а что мне их, господ, их хитрости постигнуть надо, а не то мне скоро – крышка, капут…»423

На похоронах Распутина смогли присутствовать лишь А. Лаптинская, подруга царицы Юлия Ден, митрополит Питирим, А. Д. Протопопов, полковник Д. Н. Ломан – помощник коменданта императорских дворцов, строитель Федоровского собора и личный секретарь Александры Федоровны, пользующийся, как считал М. Палеолог, ее полным доверием, а также артиллерийский полковник, староста Государева Федоровского собора Мальцев, которому была вверена воздушная защита Царского Села. Панихида продолжалась всего пятнадцать минут.

После отречения Николая II от престола началось немедленное изгнание со всех постов ставленников Распутина. Многие из них – в частности, А. Д. Протопопов – угодили под арест в первые же дни Февральской революции. По этой причине они не смогли впоследствии своевременно бежать из Петрограда и оказались в числе первых жертв «красного террора»…

Временное правительство активно боролось не только с распутинскими протеже, но и лично со «старцем», несмотря на то что прах его на протяжении уже двух с половиной месяцев покоился в фундаменте недостроенной Серафимовской часовни.

По указанию «заложника демократии» в первом составе Временного правительства – министра юстиции А. Ф. Керенского, – согласованному с новым комендантом Царского Села подполковником В. М. Мацневым, командир батареи по охране царской резиденции капитан Климов с солдатами 9 марта разыскал могилу Распутина.

Гроб был поднят. Капитан Климов отверткой пробил крышку^424, чтобы «убедиться в том, что найденный в гробу покойник есть именно Григорий Распутин»425. Обнаружилось, что в отверстие от пули на лбу покойному вставлена вата. Из гроба извлекли маленькую икону с подписями: «Александра, Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия». Икона эта была подарена Распутину еще при жизни, и Акилина Лаптинская, которая не только обмывала, но и одевала Распутина, по собственной инициативе положила ее в гроб.

Александра Федоровна через начальника охраны полковника Кобылинского обратилась к Керенскому с просьбой защитить тело от надругательства. Председатель Временного правительства, как пишет Э. Радзинский, велел тайно вывезти труп Распутина и захоронить^426.

Петербургский историк А. М. Кулегин, на протяжении нескольких лет изучавший сюжет, связанный с историей захоронения Григория Распутина, излагает несколько иную версию событий.

Источники, которые удалось собрать Кулегину, свидетельствуют о том, что первоначально Временное правительство, и А. Ф. Керенский в частности, не знали о месте погребения останков Распутина. Высказывались разные, самые экстравагантные варианты их дислокации: от села Покровского до царицыных апартаментов. В итоге Керенский уже в первых числах марта 1917 года обратился к журналистам, аккредитованным при Государственной думе, с просьбой провести самостоятельное расследование и помочь правительству установить истину. Мотивом столь спешных разыскных действий являлось опасение, что могила Распутина может превратиться в место массового паломничества тех, кто заведомо не сочувствовал новой власти.

8 марта журналист газеты «Русская воля» В. И. Лаганский сумел выйти на капитана Климова, служившего в зенитной батарее в Царском Селе. Как выяснилось, к тому моменту любознательный зенитчик уже успел не только самостоятельно найти место захоронения «старца», содержавшееся до той поры в глубокой тайне (местные жители, впрочем, с самого начала обо всем догадывались), но и наполовину вскрыть крышку гроба. Взору Лаганского предстал труп с почерневшим лицом и пулевым отверстием во лбу. Картину довершали торчащие в разные стороны клочья белого савана и комья мерзлой земли, упавшие на покойника.

Со всех сторон к месту эксгумации уже спешили любопытствующие. По этой причине гробокопатели решили извлечь Распутина из могилы и перенести в более безопасное с политической точки зрения место^427.

Повествование Кулегина выглядит правдоподобным, хотя остается неразъясненной одна деталь: если о месте захоронения «старца» действительно никто ничего толком не знал – даже А. Ф. Керенский, – почему он все же так опасался угрозы массового паломничества и так спешил с его профилактикой? И не кажутся ли слишком блестящими и стремительными результаты «независимого журналистского расследования»?

Посмертный переезд Григория Распутина из Царского Села в Петроград в изложении большинства авторов выглядит одинаково.

Гроб с телом «старца» был доставлен в царскосельскую городскую ратушу, после чего перенесен в опечатанный товарный вагон, стоявший в Царском Селе, и упакован в ящик из-под рояля, а после прибытия поезда в Петроград ночью на автомобиле перевезен в гараж придворного ведомства на Конюшенной площади.

Дальше, однако, версии опять расходятся. Наиболее распространенным в литературе является следующий рассказ.

Гроб положили в грузовик и вывезли из Петрограда. Якобы в первоначальные планы входило погребение Распутина в стороне от Выборгской дороги. В грузовике находились восемь человек: представитель Временного комитета Государственной думы Ф. П. Купчинский, капитан 16-го Уланского полка И. Колоциев и шесть студентов-милиционеров из Политехнического института. Все они подписали письменные показания о том, что сожгли тело «старца» около большой дороги из Лесного на Пискаревку, а прах развеяли.

Позднее выяснились подробности, не отраженные в совместном письменном показании. Вроде бы вблизи Политехнического института машина из-за бездорожья застряла. Студенты подняли шум. Были вызваны милиционеры, и тело было сожжено по согласованию с ними^428. Однако в дальнейшем Ф. П. Купчинский признался, что грузовик сломался на Ланском шоссе. Возле машины собралась толпа, которая заставила открыть ящик с телом Распутина. Тогда было решено сжечь труп^429.

Морис Палеолог предлагает красочный рассказ о последнем распутинском этапе: «…гроб Распутина был тайно перенесен из царскосельской часовни в Парголовский лес, в пятнадцати верстах от Петрограда. Там на прогалине несколько солдат под командованием саперного офицера соорудили большой костер из сосновых веток. Отбив крышку гроба, они палками вытащили труп, так как не решались коснуться его руками, вследствие его разложения, и не без труда втащили на костер. Затем все полили керосином и зажгли. Сожжение продолжалось больше шести часов, вплоть до зари… Несколько сот мужиков всю ночь толпами стояли вокруг костра, боязливые, неподвижные, с оцепенением растерянности наблюдали святотатственное пламя, медленно пожиравшее мученика-„старца“, друга царя и царицы, „божьего человека“. Когда пламя сделало свое дело, солдаты собрали пепел и погребли его под снегом»430.

Однако А. М. Кулегин приводит вполне обоснованные аргументы в пользу того, что версия о сожжении тела Григория Распутина в лесу – сознательный вымысел его крематоров.

Действительно, около двенадцати часов ночи 10 марта импровизированный катафалк выехал из гаража дворцовой автобазы, что на Конюшенной площади, и двинулся в сторону Новой Деревни. Автор не исключает того, что с самого начала целью поездки являлась кремация трупа Распутина в котельной Политехнического института, недавно оборудованной мощными печами американского производства. В тот момент это было единственное место в городе, где подобная задача могла быть решена успешно.

В дороге вроде бы действительно возникла техническая заминка, и труп попытались сжечь в лесу. Попытка эта, однако, успехом не увенчалась, и в конце концов прах «старца» упокоился в топке институтской котельной, о чем сохранилось достоверное письменное свидетельство. Версия о кремации на снегу была, по мнению автора, придумана для того же, для чего была затеяна и вся история с эксгумацией: чтобы исключить возможность паломничества потенциальных поклонников «старца» к конкретному месту его погребения^431.

Распутин, скорее всего, был бы доволен таким финалом своего земного пути. Сами не ведая, что творят, его враги, повинуясь воле Провидения, не только устроили «старцу» нечто вроде «второго пришествия», но и позволили ему вознестись к небу не только душой, но и телом.

…27 марта 1917 года из стен Томской психиатрической больницы была выписана женщина с провалившимся носом. В выданном ей удостоверении указывалось: «Предъявительница сего есть освобожденная из-под стражи по распоряжению Временного правительства покушавшаяся на убийство Распутина – Хиония Кузьминична Гусева. Тобольский губернский комиссар»432. Была ли в самом деле невменяемой и социально опасной эта «жертва старого режима», в тот момент мало кого волновало…

Поучительный эпилог

Григорий Ефимович Распутин – один из тех «замечательных людей», кто увековечил себя сам.

Единственным его «приданым» при появлении на свет была родовая травма.

Его единственным оружием стала внутренняя сила, позволявшая подчинять дряблую волю менее цельных натур.

Энергией и талантом выделившись из многомиллионной плебейской массы, Григорий сумел в одиночку захватить господство над незримым Авентинским холмом, взяв от имени бесправного российского крестьянства прощальный исторический реванш у морально износившейся «породы господ».

Феномен Распутина куда менее случаен и куда более достоин уважительного внимания потомков, нежели судьбы многих из тех, кто пролез на страницы истории ex officio.

Вероятно, это был самый яркий и эксцентричный self madе man XX столетия.

По мнению А. Труайя, секрет успеха Распутина должен быть объяснен в первую очередь «невероятной склонностью русского народа поклоняться сверхъестественным силам»: «Даже люди образованные или выдающие себя за таковых жаждут тайных откровений, астральных влияний и неслучайных совпадений. Да, детское простодушие соединяется с желанием вручить свою судьбу посланному свыше пастырю. Необходимость этого хорошо чувствовалась как в салонах, так и в альковах, в трактирах и общественных банях, в сибирских избах и кулуарах императорского дворца. Если Распутин мог процветать и стать легендарным, то только потому, что он отвечал духовной потребности народа и приближенных к трону»433.

Однако Распутин отнюдь не был «традиционным русским чудом». Это была страшная революционная искра, выбитая лобовым столкновением культур и ставшая предвестницей грандиозного исторического пожара. И в этом смысле феномен Распутиниады, как и феномен русской интеллигенции, – сугубо петербургский. Не случайно и убийство Распутина, и крушение старой России произошли именно в Петербурге – городе, который был призван чудесным образом спасти эту безумную и необъятную страну, насытив ее смыслом и примирив всех со всеми, но который с этой своей великой миссией так и не справился…

Петербург ежесекундно созидал – и сокрушал «всемогущего старца», затягивал его в свою магическую сферу – и брезгливо исторгал назад, в сибирскую пустошь.

Так же точно относился к приворожившей его столице и сам Григорий, всеми силами стремившийся ужиться с ней и в то же время глубоко презиравший ее обитателей: «Ты спрашиваешь, какое на меня впечатление производит Петербург… Все чиновники… Желают все выслужиться… Один другого ест… Правду здесь загнали в угол… Она стала маленькая, вся трясется… боится выглянуть… А между тем России нужна правда… Она должна торжествовать… Ведь она сильная… но ложь-то, видно, штука тоже порядочная… Сумеет за себя тоже постоять… здесь все спешат… Дела… В угаре живут… Говорят хорошие слова, а сами о хорошем-то понятия не имеют… Лицемеры… Как это больно…»434

И в то же время только Петербург с его «немецкой» сдержанностью и упорядоченностью позволял хоть как-то уберечься – до поры до времени и самому Распутину – от разрушительной стихии национального буйства, которой был всецело привержен сам «старец», но которая, взятая en masse, действовала на него угнетающе: «Как подумаю, так Питер супротив Москвы монастырь. Тут прямо Бога тешим, а там… что золота, что вина, что баб – так тошно…»435

«В ситуации Распутина, – заключает А. М. Эткинд, – особенно ясно виден тезис, который защищал Мишель Фуко применительно к совсем иным проблемам и эпохам: субъект формируется дискурсом, а не психологией; своим местом в конфигурации культурных сил, а не личными вкусами, привычками и желаниями. По крайней мере, такой субъект, который входит в историю; и в той мере, в какой он туда входит. Индивидуальные особенности важны в той мере, в какой они были замечены, оценены, поняты; удостоились обсуждения и подражания; и перестали быть особенностями, а стали вариантом культурной нормы»436.

Данную оценку также нельзя признать исчерпывающей. Феномен Григория Распутина невозможно понять, оставаясь в пределах парадигмы «культурно-мифологической реальности». Только тщательно отделив шелуху исторической лжи от ядра исторической правды, только выявив объективную суть конфликта между реальным внутренним «я» Григория Распутина и тем прокрустовым ложем мифа, в которое это «я» было помещено «дискурсивно мыслящим» общественным мнением, можно более или менее достоверно объяснить смысл трагедии, которая вошла в историю под названием распутиниады и которая явилась последней, писанной кровью миниатюрой в Степенной книге Российского царства.

Печальная и одновременно захватывающая история «старца» – это история любви и ненависти «аристократии», а точнее, всего образованного русского общества, с одной стороны, и «простого русского народа» – с другой, не способных, как показал опыт, ни толком жить друг без друга, ни найти общий язык. История, которая была обречена закончиться чем-то страшным и кровавым, как жизнь и самого Григория, и его высочайших антрепренеров.

Патологически судорожная привязанность к Распутину со стороны «хозяев земли Русской», равно как и патологически жгучее отвращение к нему со стороны большей части национальных «белых воротничков», явилась тем колдовским зеркалом, в котором отразилось истинное отношение «интеллигенции» к «народу», прочно вытесненное в область коллективного подсознания.

«Распутинский синдром» явился оборотной, а лучше сказать, потаенной стороной медали по имени «народопоклонство», на патриархально-сентиментальных догматах которого были выпестованы несколько поколений образованных людей в России. Феномен Распутина вскрыл смертельный страх численно ничтожной «общественности» перед многомиллионной ордой дремучих обитателей «хижин», готовых вот-вот объявить беспощадную войну «дворцам».

В своем паникерски единодушном антираспутинском порыве представители просвещенных классов России, сами того не понимая, инстинктивно пытались спастись от тех роковых ударов судьбы, которые обрушивала им на голову реализация их же собственной «народнической» программы. Ибо «восстание масс» – которое было неизбежным итогом эпохи Просвещения, длившейся на протяжении XVIII–XIX веков, – в условиях России означало лишь одно: немедленную гибель всех просветительских идеалов…

Прорвавшийся к вершинам власти «наперекор науке», цепкий, неодолимый и – самое ужасное! – внутренне цельный и абсолютно чужой по духу социальный тип – мужик по имени Григорий Распутин – стал для просвещенных классов своего рода магическим «знаком беды». Беды, которую Россия накликала на себя всеми предыдущими столетиями своей беспросветной истории.

…В жизни и смерти Распутина фатальным образом соединились и сплавились в гремучую смесь утонченно-декадентский, «гиблый» аристократизм петербургского периода русской истории – и ее извечное витально-деревенское клокотание, последние зарницы эпохи бродячих «святых старцев» – и первые всполохи сексуальной революции…

Опыт распутинского восхождения – классическая иллюстрация той банальной, в общем-то, истины, что в истории нет ничего менее прочного, чем то, что представляется абсолютно незыблемым.

Казалось бы, что может быть надежнее «властной вертикали» Романовых, освященной авторитетом тысячелетней монархической традиции и неудержимо влекомой в грядущее инерцией блестяще-победоносного трехсотлетнего правления?

Но вот сердцем слабого самодержца завладела сильная, патологически импульсивная личность, и оказалось, что царская власть – это всего лишь забавный карточный домик, который и вправду ткни – и развалится…

Дневник Распутина

Предисловие публикаторов

Мой отец сказывал когда-то: «Кажна жизня, кабы ее изо дня в день собрать, да умеючи разсказать, то лучше книги не надо!»

Г. Е. Распутин. Дневникъ

Текст, отрывки из которого публикуются ниже, необычный. Это рукописная тетрадь, состоящая из 192 листов. На обложке четким почерком написано: «„Дневник Распутина“ и 2 письма „Мушки“». Здесь же – несколько пояснений. Одно из них сообщает о том, что это якобы – копия оригинала, надиктованного Распутиным его секретарше Акилине Никитичне Лаптинской – «Мушке». Другое уточняет, что текст «Дневника» «переписывался Крамер Л. П. с черновиков Гедымин^1 „с сохранением старой орфографии“». Еще одна пометка представляет собой резолюцию о передаче данной рукописи 14/III (год не указан) в Центрархив «товарищу Максакову»2. Содержание тетради – якобы записанные со слов самого Распутина фрагментарные свидетельства о его жизни – начиная с детства и до конца 1916 года, а также комментарии «старца» к актуальным событиям и его рассуждения на общие темы.

Историки крайне не любят иметь дело с такими копиями. Прежде всего потому, что за такими «копиями» зачастую скрываются фальшивки.

Сразу следует признать: очень многое заставляет отнестись к «Дневнику» Распутина весьма настороженно. Достаточно просто сопоставить два текста – «Дневника Распутина» и «Дневника Вырубовой» (впервые опубликован в ленинградском журнале «Минувшие дни» в 1927–1928 годах). Однако известно, что «Дневник Вырубовой» был тут же разоблачен специалистами как подделка. Историки сразу обратили внимание, насколько журнальный текст по фактуре и, главное, стилю отличается от настоящих воспоминаний А. А. Вырубовой, напечатанных ею в 1923 году.

Фальшивость «Дневника Вырубовой» ставит под сомнение подлинность и «Дневника Распутина», поскольку оба текста в ряде существенных моментов весьма перекликаются друг с другом: имеют сходным образом оформленные титульные листы и схожую структуру, дублируются прозвища некоторых персонажей, упоминаются одни и те же факты, отсутствующие в других источниках. И т. д. Отчасти схожа идейная матрица «дневников»: в обоих текстах Распутин предстает своего рода добровольным печальником за народ, Николай II – безвольным и слабым монархом, Александра Федоровна – волевой, умной, но чрезмерно мистически экзальтированной и в целом неудачливой царицей, а подавляющее большинство царского окружения – толпой морально ничтожных типов, алчущих личной выгоды любой ценой. Разоблачитель «Дневника Вырубовой» А. А. Сергеев отметил ряд неточностей в его лексике. Так, например, в нем используется понятие «снять» в значении «отставить от должности», которое стало широкоупотребительным уже в советскую эпоху (прежде всего в партийной среде) – до этого говорили: «уволить»3. Понятие «снять» в значении «отставить от должности» дважды встречается и в «Дневнике Распутина».

Однако между обоими текстами есть и существенные расхождения. Фактологической основой «Дневника Вырубовой» в значительной мере (хотя далеко не во всем) явились сведения, содержащиеся в семитомном «Падении царского режима» и в трехтомной переписке Николая II и Александры Федоровны^4, а также ряде других публикаций послереволюционных лет.

В «Дневнике» же Распутина – значительно больше историй, не имеющих подтверждения в документальных публикациях.

При этом упоминаются фамилии, а также события, с ними связанные, которые, в принципе, могут быть проверены по другим источникам. Если все это – выдумки фальсификаторов, то чересчур смелые и заведомо рискованные.

В «Дневнике Распутина» отсутствуют некоторые из наименее правдоподобных сюжетных линий «Дневника Вырубовой» – касающиеся, например, сексуально-садистских наклонностей Николая II, его любовных отношений с Вырубовой, истории убийства императором в припадке гнева некоего «Петруши» и др. Следует также учесть, что, в отличие от «Дневника Вырубовой», разительно контрастирующего по стилю с подлинными записками А. А. Вырубовой (стиль автора «Дневника Вырубовой» во многих местах скорее напоминает брутально-образную речь Г. Е. Распутина, нежели фрейлины Ее Величества), «Дневник Распутина» вполне соответствует речевой стилистике «старца», известной по другим источникам, а также практически ни в чем не противоречит его психологическому облику.

Однако даже если исходить из того, что данный документ – «апокриф», это не означает, что содержащаяся в нем информация не имеет под собой достоверной исторической канвы. Как уже отмечалось, создавая «Дневник Вырубовой», его авторы старались использовать принцип фактологической достоверности. Логично предположить, что в таком же ключе изготовлялся и «Дневник Распутина» (если, конечно, он и вправду подделка). А это значит – многим содержащимся в нем уникальным сюжетам, в том числе кажущимся на первый взгляд сомнительными, – были документальные подтверждения, впоследствии утраченные (либо пока не найденные).

Последнее вполне можно допустить, если вспомнить, что один из возможных сочинителей «Дневника Распутина» П. Е. Щеголев (его, наряду с писателем А. Н. Толстым, называют одним из создателей фальшивого «Дневника Вырубовой», хотя прямых свидетельств этому нет) входил в состав Чрезвычайной следственной комиссии (ЧСК) Временного правительства и имел возможность ознакомиться со всеми ее материалами, в том числе теми, которые оказались позднее утрачены. Многое было утеряно безвозвратно – исчезла, к примеру, «тетрадь № 1» Вырубовой, которую ей предъявили на допросе^7. Известны случаи, когда некоторые архивисты намеренно уничтожали документы, в том числе компрометировавшие царскую семью.

Одним словом, содержание «Дневника Распутина» в основном представляет собой не аляповатую мозаику из небылиц, «взятых с потолка», но информацию, спаянную в весьма правдоподобное историко-психологическое целое.

Так, например, Распутин говорит: «…такие, у которых так кровь бьет… очень они люди нервные, тревожные… и штобы кровь унять, надо их успокоить. А это я умел…» Однако в те годы, когда на свет появился «Дневник Распутина», медицина лишь подходила к пониманию того факта, что течение гемофилии напрямую связано с психическим состоянием больного. В то же время сам Распутин, регулярно общавшийся с цесаревичем Алексеем, разумеется, не мог не установить интуитивным путем эту закономерность. Таким образом, либо перед нами – фрагменты подлинных надиктовок «старца», либо текст, написанный людьми, осведомленными об этих распутинских наблюдениях в пересказе хорошо знавших его лиц.

Весьма близкой к истине – и идущей вразрез с бульварными домыслами, широко захватившими общественное воображение тех лет, – выглядит предлагаемая «Дневником Распутина» версия отношений «старца» с Александрой Федоровной. Предстающий со страниц «Дневника» Григорий категорически отметает подозрения в своей плотской связи с императрицей: «Ну хотя бы, безмозглые, додумались до такой простой вещи, что ежели мне нужна баба для… то возьму снизу, там свежее и слаще, и страху нет… вверху ничего не беру, а только даю… А когда подхожу к дверям детей Мамы, то, поистинно говорю, в мыслях и помышлениях: „Сохрани и Спаси их!, ибо слепенькие и жаждущие!“ Им несу только слово душевное, ибо они озябли… от одиночества и обмана…» Стоит отметить, что данный отрывок близко перекликается с рассуждениями Распутина, которые приводит в своих воспоминаниях хорошо его знавшая писательница В. А. Жуковская: «Вон которые ерники брешут, што я с царицей живу, а того, лешии, не знают, што ласки-то много поболе этого есть (он сделал жест); „Да ты сама хошь поразмысли про царицу?.. На черта ей мой … !“»5. Остается лишь добавить, что мемуары Жуковской впервые были опубликованы лишь в 1992 году.

Стоит упомянуть содержащееся в «Дневнике» описание Распутиным его «половой практики», противоречащее бульварным стереотипам тех лет. Вот как – нарочито «смазанно» – описывает свою сексуальную жизнь сам Распутин на страницах «Дневника»: «И никогда я об этом не думаю. Пришло – закружило… прошло – стошнило… – Придет, закружит и отпустит, и нет в этом для меня ни греха, ни радости…»

Сказанное выше, разумеется, ни в коей мере не доказывает факт подлинности «Дневника Распутина», однако все же говорит в пользу достоверности содержащейся в нем информации.

Что касается технического автора «Дневника», обозначенного на его обложке, – А. Лаптинской, то сведения о ней крайне скудны.

Акилина (Акулина) Никитична Лаптинская (1886 г. р.) – крестьянка Святошецкой волости Городецкого уезда Могилевской губернии – познакомилась с Распутиным в 1907 году^6. Сама она сообщила в показаниях ЧСК, что ее знакомство со «старцем» произошло в 1905 году в Петербурге в период, когда она в качестве сестры милосердия помогала О. В. Лохтиной во время ее болезни^7.

В Петербурге «старец» якобы исцелил Лаптинскую от падучей (скорее всего, речь идет об истерических припадках, внешне напоминающих эпилепсию), когда она была послушницей женского монастыря на Охте. Вскоре после счастливого избавления от недуга Лаптинская ушла из монастыря, чтобы посвятить жизнь заботам о больных. Однако истинным смыслом жизни Лаптинской с этого момента стало служение исцелившему ее «старцу» и обретение его полного доверия. Дочь Распутина Матрена в своих воспоминаниях приводит рассказ Вырубовой о Лаптинской: «Акулина сидела у ног отца, не слушая его протестов». Часами могла стоять перед ним на коленях, буквально переползая за ним из комнаты в комнату, не желая сесть на стул даже для того, чтобы поесть. Акулина целовала руки отца, но не со смирением, как можно было ждать от ученицы, а со сладострастием Магдалины. Акулина выхватывала у отца стакан с водой – допить. И не просто допить, а непременно с той самой стороны, с какой пил отец. Таскала потихоньку из бельевой корзины ношеные вещи отца и т. п.»19 Такой, сидящей у ног «идола», Лаптинская запечатлена на известном фото Распутина со своими почитателями.

В итоге бывшая сестра милосердия заняла в окружении «старца» совершенно особое положение, став, по словам В. Искуль фон Гильденбандт, «церемониймейстером», впускающим к Распутину гостей: «Живущая у него и ведающая его хозяйством, полуинтеллигентная, невоспитанная, довольно грубая и переполненная важностью своих обязанностей, она оберегала интересы своего кумира и ревниво блюла за теми, которых впускала за порог только после того, что узнавала фамилии и цель посещения. Не помеченных на списке тех, кому были назначены аудиенции, она бесцеремонно выпроваживала, других пускала ко всем в столовую, а третьих, пошушукавшись с ним, быстро и ловко прятала в отдельных комнатах, где они и ждали своей очереди»8.

Мажордомско-секретарские обязанности Лаптинской органично вплетались в сексуальный контекст. Из-за отсутствия штор в квартире Распутина (на Гороховой, 64) его «эротические упражнения» с Лаптинской иногда делались достоянием улицы.

О том, что близость Лаптинской к «старцу» в последние годы его жизни действительно носила исключительный характер, косвенно свидетельствует тот факт, что именно Акилине было доверено подготовить тело Распутина к погребению и стать единственной из окружения «старца», кому дозволили, вместе с императрицей, ее дочерьми и Вырубовой, участвовать в его похоронах.

Есть еще один важный вопрос, на который необходимо ответить: зачем, собственно, Распутину было рассказывать кому бы то ни было сокровенное о себе и своих близких, в том числе о членах императорской семьи?

Отвечая на этот вопрос, прежде всего необходимо учесть особенности характера Григория Распутина.

Эгоцентризм «старца», разумеется, не исчерпывался чисто ситуативным лицедейством и куражом. Как человек с цельным мировоззрением и духовно сильный, Распутин нуждался в идеологически убедительном осмыслении себя и своего жизненного пути, в конструировании некой стройной «метафизики» своего нарциссизма.

Попытки создания серьезных духовных наставлений, имеющих форму автобиографического повествования, предпринимались Распутиным в предшествовавшие годы неоднократно. Тем логичнее предположить, что рано или поздно у него должна была сформироваться потребность в создании полновесных мемуаров, помимо всего прочего могущих служить в дальнейшем своего рода исходным сырьем для написания канонического жития. В том, что поклонники Григория Распутина, убежденные в его святости, не могли не задумываться всерьез о последующей канонизации своего кумира, сомневаться вряд ли стоит. В этом плане мысль Распутина о создании своего подробного жизнеописания, раскрывающего суть его духовной избранности и исторического величия, вероятно, могла дополнительно подпитываться встречным стремлением его ближайших адептов получить непосредственно из уст «старца» его автобиографическое «откровение».

Известно, что в последние годы жизни Распутин требовал, чтобы его устные рассуждения фиксировались письменно. Одна из его «поклонниц», некая Шейла Лунц, свидетельствовала, что однажды «старец» явился к ней на квартиру, посадил за письменный стол и «стал мне диктовать какую-то ерунду на церковно-славянском языке. Я исписала целый лист». В конце 1915 года таким спонтанным «диктантам» был придан регулярный характер: И. Ф. Манасевич-Мануйлов доставил на Гороховую, в квартиру Распутина, «переписчицу» с пишущей машинкой. После этого в Царское Село отправлялся уже печатный текст, который «старец» заверял подписью^9.

Одним словом, спор о том, является ли «Дневник Распутина» подлинником или подделкой, на сегодня не закончен. Однако чем бы ни завершился этот диспут, ясно одно: «Дневник Распутина» в любом случае вызывает бесспорный интерес – в первую очередь благодаря обилию фактов и сюжетов, не имеющих аналогов в известных на сегодня документах и литературе.

Одно то, что возможные мистификаторы воссоздали едва ли не наиболее достоверный и целостный из имеющихся на сегодня в исторической литературе психологический портрет Распутина, – позволяет дать высокую оценку степени их погруженности в тему, а также отдать должное их таланту. Чтобы составить такой текст, надо было обладать не только обширными знаниями множества конкретных, зачастую очень частных деталей той эпохи, но и весьма тонким пониманием психологии упоминаемых в «Дневнике» людей, их интересов и мотивов поведения.

Если же рассказы (или хотя бы часть их) содержат в себе достоверную фактологическую основу, – это заставляет рассматривать «Дневник Распутина» не просто как возможный опыт исторической мистификации, но как своеобразный исторический источник.

Текст публикуется с сохранением орфографии и пунктуации оригинала.

Д. А. Коцюбинский, кандидат исторических наук

И. В. Лукоянов, кандидат исторических наук

Часть 1

Восхождение

Как стал исцелять. Соня-Вековуша

И много я думал о том, откуль почет придет? Знал, что пока мне его ожидать неоткуль. И после большого расположения постиг, что почет сила большая, чрез три двери входит: чрез большое богатство родовитое, чрез удаль разбойную… и чрез бабу. Вот.

Роду я – малого, бедности – большой. Одним словом, жук навозный… На разбойное дело – не гожусь. Не пойду на злое: у меня завсегда к человеку – жалость большая… Да и что – человек? Клоп. Раздавишь – вонять будет. И порешил: моя дорога к почести – через бабу. Как решил, так и действовать по плану стал.

Русский мужичок, хоча и в бедности и в убожестве, а все ж – побубнить любит. Мужик умишко свое завсегда щекочет. Мы – духом бунтари. Яму мало сходить в церковь – лбом пол морочить. Яму особого Бога дай… и то он, Бог-то, туманный и заковыристый… Тело – оно ему милее. А через кого мужик Бога ищет? – всего больше через бабу. Потому в бабе – дух живее. Шуму она боле делает. А без шуму – ни Бога, ни почести не сделать! А уже пошуметь бабы всегда могут. Только свистни, она враз откликнется. За собой – деревню поведет. И вера в ней мягкая… Ветром носится… Как я до этой мысли дошел, – так и стал действовать через женщин. Вот.

Было такое. У отца – купца Лавренова – дочь Соня росла. Дурочкой, Вековушей – прозвали. Отец богатый. Живи – в добре, а в ей дух томится. Об ей вся округа знала. Родители говорили: «Ничего не пожалеем – только бы вылечить». Потому – отцу с матерью горе: одно дитя и такой конфуз. То сиднем сидит, то на все горло орет: мужику, ежели подвернется, проходу нет. И смех и грех.

Пришел это я к матери ейной и говорю: «Покажи болящую-то – может, помогу!» Мать – в сомнении. Еще обо мне мало знали. А болящая вышла, идет, зверем ревет. Я ее тихо так за руку взял, посадил, по голове погладил. В глаза ей гляжу, глаз не спускаю… А она тихо так, со слезами, говорит: «Мамонька, это мой спаситель пришел…»

Мать от ее голоса задрожала. Она от нее уже много годов человечьего голоса не слыхала. А тут – такое… Стал это я ее лечить, через три недели девонька здорова была. Веселая, ягода-малина. В скорости и замуж по моему приказу выдали. С того дня обо мне большой разговор пошел. Стали звать – целителем, да молитвенником.

Стали все приставать: чем лечить? Какой травой али водой? А я уже и тогда понял, что человеку чем непонятнее – тем дороже. И на все вопросы у меня ответ: «Ни травой, ни водой, – а словом лечу». Вот.

Как я полетел

И понял я, что во мне сила большая. Что в силе той – я не властен. Укрыть ее я не смог.

И случилось это раз. В ночь под Вознесение Господне. Три дня и три ночи в посту и молитве провел. В лесу. Подале от жилья. И молил в слезах Господа: «Уподоби, Господи, Вознесение Твое узреть с чистым сердцем».

Стою я это… Молюсь, простер руки ввысь. Молюсь… слезы лицо моют… И вдруг… восчувствовал, будто над землей поднимаюсь, легкий такой стал, как пушинка. Ветерок тихий волосья мне треплет… и така сладость… тако сияние, что глаза слезой заливает… И ничего-то я не понимаю, только шепчу: «Спаси и помилуй».

Где я был, долго ли, не знаю. Только в полдень очутился на другом берегу реки. А реку ту не переплыть, не могу.

И лежал-то я на высоком суку, меж двух ветвей: как не свалился, как не расшиб голову – не понимаю… Лежу это я, а солнышко в глаза огнем палит, а в руке крест у меня; крест небольшой, деревянный, будто только что из свежей бересты сделан.

Поглядел вниз и думаю: «О, Господи, как на землю спущусь?» Прижал крест к устам и легко, как птица, на землю спустился… Что сие было? С той поры с этим крестиком не расстаюсь.

Господи, Спаситель мой, ты избрал меня милостью своею аки хлебом насытил. Тебе едину поклоняюся!

Куда идти мне?

После того, как я неведомой силой был поднят на небо, я стал помышлять о том, что меня избрал Господь не для игрищ бесовских; а для какого-то неведомого дела. И стал мыслить о том, кому свою силу отдать? Во что и для чего?

Шел это я утром рано улицей. Вижу у дверей церковной паперти сидит женщина с младенцем на руках и горько плачет. Я к ней: «Об чем плачешь?» – «Горе, – грит, – у меня – муж помирает… Ходила к доктору – без денег лекарствия нету. Просила батюшку причастить, тоже грит, платить надо. А кака я плательщица? Коли одни руки на шесть работают. Четверо ребят, да нас двое… А он – третий месяц не встает». – «Веди, – говорю, – к болящему, помогу, чем смогу».

Привела. Лежит это он, только по глазам видать, что живой, а то мертвец мертвецом. Спрашиваю: «Чем болен?» Узнал, что он два месяца на ноги не становится. «Не могу уже стать – ногам больно». Я ему ноги растер, спину растер. Дал ему крест, сказал: «Приложись к кресту и вставай, и – иди с Богом. Тебе работать надо, – детей кормить». Встал – и пошел…

С этого дня стал мне народ в ноги кланяться. Христовым сыном величать. И пошла обо мне слава большая. Всюду только и разговору, что про мои чудодеяния. Особенно обо мне много говорили женщины. Их всего сильнее нужда бьет – и потому они всего скорее верят в божественное. И имя Григория разнеслось повсюду: куда дует ветер, куда залетает птица, куда несется волна – туда неслась сказка про нового пророка Григория. И отовсюду шли ко мне и несли, как пчелы в улей, свои подаяния – бери и дай свою молитву.

И ничего я не брал от людей. Ничего не просил. Ибо чист был в то время душой. «Накормите, прикройте, – прошу, – и больше мне ничего не надо!» Так я дошел до горы Афонской. И был, недавно еще, – до моего свидания с Великими… и там… в чистом забытьи, – душа моя возносилась в небеса… И был я тогда чист, как младенец, ибо город со своими соблюдениями, – еще не опасное место.

И там, на Афоне, – впервые червь зашевелился у моего сердца. И было это так: однажды после вечерней зари, – сидел я у подножия горы и рядом со мной сидели две женщины. Мать и дочь. Молитвенницы. Сидел я это и думал свое…

Откуль у человека божественная сила берется? и не глядел я на женщин и не думал о них, ибо был сыт лаской. И никогда я об этом не думаю.

Пришло – закружило… прошло – стошнило… Придет, закружит и отпустит, и нет в этом для меня ни греха, ни радости. Ибо сие не от меня исходит, и не волен я против этого бороться. Вот.

И подходит это ко мне отец Афанасий. Лицо, как сапог вычищенный, лоснится, из глаз слеза каплет. «Отдыхаешь, – говорит, – брате?», а сам на женщин так и налегает.

Не любил я его, хоча знал, что он питерский, что кружило большой. «Отдыхаю», – говорю, а сам и не гляжу, а он так и впивается в женщин, точно раскрывает… и шепчет: «Уступи, братец, молодую… а?»

А меня зло взяло: «Пакостник ты, батя, – говорю, – не мои оне, не хозяин я им, а только зачем обижать и их, и меня?!» А он заливается так, смеется… Потом спрашивает шепотом: «Правду ль про тебя говорят, што ты из хлыстов будешь?»

А я яму, – откуль такая смелость взялась, не знаю, – и говорю: «Вот, что: сие запомни, – я сам от себя. А потом от меня будут. И не от хлыстов, а от Григория!»

И он испугался. Даже в лице переменился: «Значит, – говорит, – новое затевается?» – «Новое, новое, свое…» Он отошел.

Потом поздно ночью пришел, сел со мной рядом. Я в углу дремал. «Вот, – говорит, – слушай. Из головы это у меня не отходит, как ты сказал: „Я – сам от себя!“ Вижу, сила большая в тебе». Я молчу.

«Ну… сила, говорю, большая. А большому кораблю – большое плавание». Я молчу, а чувствую, как в жилах у меня кровь переливается. «Что это, – думаю, – дьявол-искуситель, или сама судьба ко мне пришла?» Гляжу на него и – шепчу: «Да… сила большая. Решился так, что мне в столицу надо». – «Куда?» – «Туда, где большие бояре царские, где царь-батюшка и царица-матушка», а… у меня в ушах звон. «Повезу тебя в Петербург, – говорит, – повезу – будешь в золоте ходить. Помни тогда своего благодетеля». А я молчу. «Что, егумен, что ли?» – говорит. Я ему в ноги поклонился. «Коли, – говорю, – ты моя судьба – то как я тебя забыть могу?! Куда поведешь – туда и пойду за тобой, только теперь, – дай одумать судьбу свою». – «Думай, – говорит, – благословляю… А уже утром разговор писать будешь». И ушел… А утром он мне сказал: «Теперь ты мне ближе брата, точно мною рожден. Скажу тебе, что поведу тебя к архимандриту Феофану – святой он старец. Духовник царицын – титулярный. С тем – ты в его душу войдешь, как в мою вошел, что судьба твоя великая, дорога перед тобой – широкая. Понравишься ему – перед тобой – великий путь. А уж он об тебе – наслышан».

Было это не то в 1903, не то в 1904 году. Нет, в 1902. Потому, что года за 2 до войны с Японией.

Позвал это меня архимандрит и говорит: «Получил письмо из Санкт-Петербурга, пишут, чтобы тебя привезти. Крепко тобой интересуются. Не токмо архимандрит Феофан, а барыня одна… из великих княгинь которая… – едем». – «Твоя, – говорю, – воля. Велишь ехать – так поедем».

Оглядел это он меня и говорит: «Приодеть тебя надо, а как таким поедешь в столицу». А я и говорю: «А пошто одевать меня – хоть в пяти водах мой, сразу барином не сделаешь, и не надо, чай-от, не барина, а мужика ждут».

«Мужика-то – мужика, – говорит, – а все же дух от тебя нехороший». – «А, пущай, – понюхают мужицкий дух».

Так он и свез меня.

И было это под Зимняго Николу. Помню это, никогда мне этого дня не забыть… Потому с этого дня моя судьба повернулась, как поворачивается подсолнух к солнышку. Повели это меня к отцу Феофану. Подошел я к нему под благословение. Впилися в глаза мы: я – в него, он – в меня… И так-то у меня на душе легко стало. Будто не я к нему за ключами, а он ко мне. «Гляди, – думаю, – меня не переглядишь… Моим будешь! Будешь, будешь!» И стал он моим.

Не то благодействую, не то уживаюсь… не то скучаю… Потому хоча и возил он меня и показывал, как райскую птицу, и восчувствовал я, что хотя и позолотилась моя судьба, но что-то в моем сердце подломилась. И так мне было и сладостно и грустно… Понял я, что моей мужицкой свободе – конец пришел. Что будут они все со мной в мужичка играть, а что мне их, господ, их хитрости постигнуть надо, а не то мне скоро – крышка, капут. Тут-то и разбилась моя дорога в два конца.

Часть 2

Папа, Мама и Маленький

Папа^1

Папа… что ж, в нем ни страшного, ни злобного, ни доброты, ни ума… всего понемногу. Сними с него корону, пусти в кучу – в десятке не отличишь. Ни худости, ни добротности – всего в меру.

А мера куцая – для царя маловата. Он от нее царской гордости набирает, а толку мало. Петухом кружится. И тот мучается. Только у него все иное… Все полегче… одначе, чувствует: не по Сеньке шапка.

Мама^2

Мама – это ярый воск. Свеча перед лицом всего мира. Она – святая. Ибо только святые могут вынести такую муку, как она несет. Несет она муку великую потому, что глаз ее видит дале, чем разум разумеет. Никакой в ней фальши, никакой лжи, никакого обману. Гордость – большая. Такая гордая, такая могучая. Ежели в кого поверит, так уж навсегда обманешь ее.

Отойдет от нее человек, а она все свое твердит: «Коли я в него верила, значит, человек стоящий». Вот.

Такая она особенная. Одну только такую и видел в своей жизни. И много людей видал, а понятия об ей не имеют. Думают, либо сумасшедшая, либо же двусмыслие в ней какое. А в ней особенная душа. И ей, в ее святой гордости, никуда, окромя мученичества, пути нет.

Чем я взял Маму

О чем бы ни писал, все к одному вернуться надо. Как удержать власть над Мамой… Потому ей – замест Папы хоча. Бывает, найдет на яво такое. Хошу, мол, штоб по мояму было. Тогда он, как бык сорвавшись, делов понаделает? А все же нам всем хорошо известно, что большие дела делать – значит с Мамой в ладу быть.

«Вот ты, [Бадма^3,]лекарственник, всяку хворь лечить умеешь. А можешь ты сделать таку хворь, штоб тобой человек болен?» Он не понял. Ну, пришлось ему растолковать. «Надо мне, – говорю, – штоб Мама все обо мне печаль носила. Штоб в кажном шаге обо мне мыслю имела. И окромя меня штоб никто ей не мог настоящего дать покоя и веселья».

Задумался Бадма… и грит потом: «Сие большим шарлатанством почитается, одначе есть такое. Вот, – грит, – она от твоего послуху не уходит?»

«Аж ни Боже мой! – говорю, – как дитя малое меня слушает и почитает, только это ежели я к ей часто наведываюсь. А ежели надолго отлучиться, так оно и тово… страшновато». – «Ну вот, – грит, – дам я тебе несколько платков шелковых… ну, пузырек тоже. Тебе ежели отлучиться надо, ты ей платочек дай, сперва не боле 4-х капель вспрысни и скажи: „Ежели, мол, тебе кака докука али печаль, мой платочек повяжь… так, штоб на виски замест кампрессу. Пройдет головка – спрячь, да штобы в темноте“. Такой платочек месяца на три хватит. Ну а ежели в отлучке, так ей другой пришли… попомни».

«А секрет с сим платочком такой, што повяжешь им голову, будто туман какой, тошно пьянеешь. Ну, так то приятно и легко… и будто слабость кака и ко сну клонит… И уже ни за што от яго не отвыкнешь».

А как я ей сказал, што повязываясь, то так мое имя поминать должна и обо мне думать, то уже, конешно, она верила, што сия сила от меня, Григория, исходит… Вот.

Боле 5 лет сими платками я Ее и Ево (Николая II и Александру Федоровну. —Д. К., И. Л.) тешил.

Унять кровь

Многое дохтур знает, а о многом и понятиев не имеет. Што, откуль и почему у Маленького (Маленький, Солнышко – наследник престола Алексей Николаевич. – Д. К., И. Л.) така незадача. Чуть где царапина (ежели, скажем, булавкой ткнул, што у всякого три капли, три кровиночки выйдет, а у него ручьями хлынет). Такая болезть бывает редко. Одначе случается и в деревнях. У кликуш. А лечим ее так, што заговором зовут. Одначе «заговоры» – одно дело пустое. И в них только бабы верут. И то скоро понимают, што тут обман. А действовать, одначе, можно. И хоча я и сам в этом деле кое-што понимал, ну а больше меня Бадма научил. Клопушка али Бадма человек очень даже полезный. Только к яму надо умеючи подойти. Дело в том, что такие, у которых так кровь бьет, очень они люди нервные, тревожные, и штобы кровь унять, надо их успокоить. А это я умел. Одначе надо еще и лекарство, и это он мне дал. Это такие маленькие подушечки (в пятак величиной), а на их белый крест вылит. И ежели сильно кровоточит, на больное место положь – и все тут. Средствие это верное, только яго клади с оглядкой, от яго большая слабость.

Этим он меня снабдил, ну а я Маме дал. Научил, как класть. А в подушечке – так я ей пояснил, моя молитва вшита. Вот.

А главное, всегда говорил я Маме: «Помни, все с верой и моим именем». Вот.

Как Мама испугалась

Кто сердцем искренне верит в Бога, тот и в черта верит. И как ни хитри, ни лукавь, а черт бок о бок ходит с Господом Богом. Вот.

Мама не токмо верит в Бога, а вся ее чистая душа в этой вере живет, и потому ее спугнуть так же жалко, как неоперившегося птенчика. И наши святители сие знают. И часто неразумно ее пугают, смущают ея покой.

Было это давно. Мама сидела с Маленьким на руках в саду у себя; ан вдруг большой черный орел над ея головой пронесся, да так близко, что Мама почувствовала, будто на нее ветром подуло от взмаха его крыльев. Мама вскрикнула…

А когда ввечеру спросила у свово духовника – был тогда Феофанушка^4, – что сие обозначает? То он сказал: «Надо молиться, ибо черный орел – вестник смерти; надо молитвой отбить сию страшную весть».

Уже к ночи с Мамой такой был припадок, што ея профессор Боткин^5 сказал, что трудно поручиться за нее. Она билась, как подстреленная чайка, и все шептала: «За мной, это за мной прилетал он!» Ночью вызвала меня Аннушка^6. Когда я пришел к ей, то думал, што уже запоздал – такое у ей было страшное лицо. Гляжу на Аннушку и спросить боюсь. Только чувствую в душе своей, что Мама жива. Ея дух всегда со мной… Думал иное: не потеряла ль она разума? А Аннушка чуть шепчет: «Иди, иди скорее. Доктора в тревоге. Папа в ужасе…»

Вошли. Всех выслал. Положил руку на голову. Уснула и, засыпая, чтой-то шептала, да мне не понять. Спрашиваю у Аннушки: «Чем она?» Говорит: «Спрашивает у тебя: к жизни, к смерти этот сон?» Стал гладить ее и говорить ей такое веселое, такое хорошее, что у ее лицо, как у младенца, заулыбалось. Заснула. Проспала часа два. Велел Зати^7 принести ея питье, когда выпила, спрашиваю: «Откуль такое? Кто и как напугал?»

Оказывается, никто не знает, она даже Аннушке не сказала. Рассказала мне и про орла, и про то, как святой дурак разъяснил.

Рассердился я и прикрикнул на нее (уж я в то время стал яво отваживать от Папы и от Мамы): «Он не духовник, а злой каркун, завидные глаза яво! Черный орел – это не вестник смерти, а вестник великой Царской радости! Случится чудесное твое избавление от тех, кто от тебя и от Солнышка заграждает милость Божию. Ен есть знак хороший!» Опосля еще, как Мама совсем успокоилась, то сказал ей: «Помни таку мудрость: „Дураку и ворогу николи сна не рассказывай!“» Вот.

Так надо завсегда ее оберегать и от божеского, и от нечистого. Вот.

Игнатий^8

У каждого человека должен быть такой дружок, будь то жена, полюбовница или вор-половинок, с которым всю душу выворотить можно. И нет человека, который сие не поймет.

Всякое бесстыдство, всякая разбойность укроет, а сам, может, страдает боле того, кто сотворил худо. Потому нет ничего горше, как чужое дерьмо руками перебирать.

Такое дружок у Папы – Игнатий. Они его так величают, а как он окрещен и крещен ли, об этом не знаю. Мама его зовет Эрик. Держут его в тени… мужик и мужик. А колупни его, попробуй… Он те такой дворец поставит, что любому князю любо-дорого.

Казна большая… Почет большой… А знати нет.

Князья-родичи его как огня боятся и как от черта отплевываются.

Мужик мужиком, так для всех, а у себя над баринами барин. А с виду лесной разбойник. Никогда глаз не подымает, никому руки не подаст. Меня кабы мог, живьем бы съел. Вот он какой. Штука ядовитая.

И вот какой вышел случай:

Илиодорушка^9 до баб человек чистый. Брезгует ими… А может, хитрит. Ну вот.

Жила при ем одна монашенка, говорил – племянница. Думаю, это верно, потому лицом схожа. Краса – жгет прямо. Повадилась это она в Царское ходить… И подглядел ее как-то Игнат. Для себя ли, для Папы наметил, доподлинно не знаю. Только раз девонька побывала в Софийском соборе, а оттуль уже не вернулась…

Ждал это Илиодорушка день, другой, третий… волноваться стал, мне про сие рассказал. Не иначе, подумал я, как у наших пакостников. А Илиодорушке говорю: «Ты не горюй, девка вырастет». Вот. А он даже почернел весь. Изо рта пена бьет. «Что ты, – говорит, – мелешь. Она от срамоты помереть может. Очень уж гордая». А я в смех… Все гордые до первой кучи золота. Вот.

А с ней такая вышла незадача: ее Игнат для себя приманил, встретил он ее у Петровнушки, гадать вздумала девонька, как увидал ее – точно ошалел… обожгла девка: глаза у нее так и обволакивают, а голос будто песня. Ох и красива девка. Приластился к ней Игнат, и видно, и ей по сердцу пришелся. Одна помеха – монастырь.

А он смеется. «Если надо, – говорит, – я монастырь руками снесу, золотом засыплю…»

Одним словом, то да се, пятое-десятое, завертелась девонька. И так парня закружила, что жениться решил, а пока что за сродственницу выдавал. У себя жить оставил.

И случись беда – повидал ее Папа… рот до ушей раскрыл. «Откуль такая, почему не показал?»

Игнат впервые оскалился. «Душу, – говорит, – мою возьми, а ее не тронь».

Ну дней эдак через пяток приказал ей Папа цветы полить, ну и пощупал…

Мертвей мертвой кинулась к Игнатию Настюша… и слов нету, и слезы не идут.

«Вот, – говорит, – убей меня, а к нему не пойду, и еще помни: ежели приставать станет, горло перегрызу…»

Потемнел Игнатий, за сердце взяло, задумал девку пока что справадить… Только бы хоть на время спрятать. А назавтра Игнат ушел, а Папа заявился – и пошла потеха… На крик заявился Игнат, видит, девка корчится, а у Папы шрам во всю щеку. Кинулся меж них. Вырвал ее и обземь. Мертвую вынесли: «Вот, – сказал Папе, – ни мне, ни тебе…»

Да так на Папу поглядел, что тот в страхе убег.

Старуха^10 пужает

Говорят, ей был такой сон. Еще как она тяжелой царем ходила. Снилось ей (это мне ее енерала – енеральша рассказывала, графиня Джепаридзе), и вот сон ей был. Будто взбирается она с царем Ляксандром^11 в гору. Летом это, солнце печет, она с трудом ноги передвигает, а он ее торопит: «Скорей да скорей». А она просит: «Дай ты мне отдохнуть», а ен грит: «Младенец наш погибнет, ежели мы до заката солнца до горы не дойдем». А гора далеко, чуть-чуть вершина маячит. А солнце уже спускается. Напрягает это она последние силы… Вот уже гора видна, вдруг видит, ребенок у ней из рук падает. Она к царю Ляксандре: «Чей, – мол, – младенец?»

А ен грит: «Разве не видишь, корона на ем золотая. Наш, значит, наш сынок родной, а Расеи царь Богоданный». Хотят они взять младенчика на руки, а ен от них катится. Никак не догнать его. А когда догнали, он быстро так на гору стал карабкаться. На самую вершину забрался, а на вершине мужик стоит босой, волосы на ем огневые, красная рубаха шелковая, а в руках – топорик. Он топором помахивает, а дите прямо к нему. Ен топором взмахнул, ребячья голова отлетела и прямо ей, матери, на руки упала…

После этого сна большое с ей беспокойство было, даже захворала. Все просила, чтобы ей сон растолковали, и никто ничего ей сказать не мог. Только старушка такая была, Манефой звали, ране в кормилках у царевой тетки жила, так по старости оглупела, аль бесстрашная стала так, ей пояснила: «Будет сын твой царить, все будет на гору взбираться… чтобы богатствие и большу честь заиметь, только на саму гору не взберется – от мужицкой руки падет».

Царица-матушка с перепугу голоса лишилась. Потом, когда очухалась, велела старуху наградить, только на глаза больше не пускать, особенно был ей строгий наказ – никому про царский сон и толкование не рассказывать. Ну а уж баба – известное дело: «Чего не скажет попу на духу, то скажет мужику на пуху».

Об этом, одначе, мало кто знает. Только Старуха всегда поет: «Погибнешь от мужика». А я так думаю, што не от мужика, а от мужиков…

Ну так вот, как сказал ей Пузатый^12 про мужика, она точно очумела: «Пойдите к царю, напугайте его чем хотите, только пущай он мужика прогонит, потому что имею предчувствию, што ен чрез яго погибнет». Пузатый успокоил: «Все, – мол, – сделаю… дакументами его (меня) убью!»

А Старуха его подгорячила, да и сама Папу вызвала, долго с им говорила, а потом про свой вещий сон разсказала: «Все, – грит, – от тебя скрывала, да уже боле скрыть не могу».

А Царь-то всего боле – сна испугался. Вернулся домой. Ни с кем не разговаривает, ходит хмурый да сердитый. Ну а Мама, известно, до всего доберется – узнала и про сон, и про то, как его истолковали… тоже не мене его испугалась.

Позвонила это мне Аннушка: «Приезжай, потому с Мамой плохо!» Приехал. Спросил што, да отчего? А она – так да так. Такой, мол, сон и тако толкование…

Я Маму как мог успокоил. И говорю: «Ты яму скажи, што я с Им разговор иметь должон, а про то, што мне сон рассказала, – ни-ни-ни, штоб не знал и не догадался!»

Ну вот, назавтра сижу это я у Аннушки. Ен приезжает. С виду веселый, а Сам как заяц загнанный: все с перепугу оглядывается, дрожит, будто отдышаться не может. Подошел я это к яму и говорю: «Очень мне даже тяжело глядеть, как ты мучаешься… и хотелось об тебе помолиться». А ен молчит, да все так с боязней на меня глядит.

«Ну вот, – говорю я, – не знаю кто и не знаю чем тебя напужал, только сдается мне, что тебя обоврали. Замест великой радости, про печаль сказали». Вот.

А ен даже подскочил: «Откуль знаешь? Кто сказал?» А я так смеюсь: «Ничего не знаю, нихто ничего не сказывал. Только Твои глаза испуг и печаль показуют». Вот.

А ен в растерянности и грит: «Григорий, мне сказывали, будто… ты… меня… убьешь!» А Сам глазами так и колет.

От Яго таких слов и я задрожал… И говорю: «Папа мой! Я раб Твой… против тебя, што пушинка легкая: подул и нет ее, унесет ветром и затеряется… и больно мне и обидно такие слова слышать. И язык мой того не скажет, об чем ты подумал.

Ну а теперь вот слушай: Твоя судьба с моей перепуталась. Еще до рождения, понимаешь, до рождения тоненьким росточком твой царский корень об мой мужицкий обвился, а для сие нужно было, штобы помочь тебе до солнышка дотянуться, а Твое солнце – Твоя царская мощь и слава! Вот. Я тебе в помощь. Вот послушай, завертят тебя твои враги, скрутят, а я топориком, топориком все сучья обрублю. Может, сам упаду, а Твою царскую голову из прутьев освобожу». Вот.

Говорю это я, а сам дрожу… И Господи ли Боже мой! Лбом… царским лбом земли коснулся и сквозь слезы сказал: «Отец Григорий! Ты мой спаситель. Ты святой, ибо тебе открыты пути Господни…» А сам весь дрожит. Запинаясь, рассказал про сон своей матери.

И я Яму сказал: «Об чем буду говорить, ежели я сон разгадал, не зная яго. Я защита твоя – твоим врагам на страх и на унижение». Вот.

Дедюлину – Дулю^13

Было сие в 12-м году под Рождество. Уж очень Папа стал куражиться и все Ей [Маме] грит: «Большой мне конфуз чрез Григория». Мама грит: «Уже што хошь делай, а надо штобы в Папе веру подкрепить, ну и языки кое-кому зажать».

Ну, думаю, легко сказать зажать… Еще проверочку сделать. Откуль ветер дует?..

Сказал я: «Аннушке поглядеть надо – кто да как обо мне доносит… Кто пакостит… Видать, што в дому кто-то срет… узнать надо, откуль воняет… Духовито уж оченя стало…» После этого прошло недели две, а может, и боле, только грит Маме Аннушка: «Узнала, – мол, – про Дулю: уже очень он супротив нас идет». Грит, будто бы на обеде со Старухой и сказал: «Головы не пожалею, а уже мужика изведу». Вот…

И сказал он будто тож тако крылато словцо: «Вели, – мол, – казнить – только ране дозволь правду молвить», а потом сказал: «Царь, от тебя твой народ отказуется, потому, – грит, – большой позор российским столбовым дворянам быть под мужиком». А после того грит: «А всего страшнее, што об нас уже печалится… и заграничная страна».

А когда Папа спросил: откуль ему так известно? – он, поганец, пред ним – таку не то немецку, не то аглицку газету выложил. В коей стоит баран (понуря голову), а за ним русска корона волочится, а барана мужик корявый (мой патрет) кнутом подгоняет, а сам пляшет (это я-то), и за мной куча баб «ура» кричат и руки мне целуют. А под сим подпись: «Гибель Рассеи».

Вот стербулы! Ловко!

А потом, грит Аннушка, Папа даже… позеленел весь… И сказал: «Спасибо! Ужо подумаю!»

Ну не дурья ли башка? С него петрушку строят, а ен «спасибо» грит? Одначе это много хлопот поделало…

Все тошно помешались…

1912 г. Покушение

Комиссаров^14 ко мне приходил. Всякая дрянь бывает среди людей, особенно среди придворных, но такой дряни – даже я не видывал. За «ленточку», за прибавку, скажи – «отца родного задуши ты», – задушит, не задумается. А уж что касается подвоха или пакости какой – на все пойдет. «Вот, – говорит он, – тихо… А в такой тишине нам не только выслуги, но и дела-то нет никакого». Вот.

«Оно, конечно, деловому человеку без дела зарез», – сказал я. И говорю яму: «Послушай, я, да ты, да стены… понял».

«Как не понять», – говорит, а сам дрожит. «Чего, – спрашиваю, – дрожишь-то?»

«А уж очень, – говорит, – страшный ты, Григорий Ефимович». – «Так вот, – говорю, – будет дело. Будет. Только надо, штоб от этого дела Дуля выкатился, понял?»

Мотнул головой. Глаз с меня не сводит. «Только пошто, – грит, – яго трогать? Уж очень он близкий». Вот.

А потому самому, што близкий. Коль хошь близким стать, место опростать надо. Вот.

«Только, – говорю я, – ты теперь уйди, а повидай меня вечером попозже. Уже одумаю, што да как. Одно вижу, што ты в самый раз теперь мне нужен». Вот.

Ввечеру вместе к Агаше на Васильевский поехали. Што для пьяного дела, што для душевной беседы – во всем Петербурге лучше места нет. Скажи я: «Веселись!»

Винное море польется, весь дом вприсядку пляшет: што голого тела, што песен, так оченно через край! Скажу: «Замри! Хочу дело делать!» За пять комнат ни одного человека – лишняго гвоздя в стене не увидишь! Вот! К ней и приехали. Ужо попито-погуляно… Девчонки с ног сбились, все по приказу. Такой тишины и на кладбище нет.

Вот говорю Комиссарову: «Слухай, в каки часы и где Папа бывает среди офицерья и штобы с выпивкой и все такое? Можешь разузнать и это около вертеться? и штобы небеспременно с ним Дуля перся, понял».

«Ну?..»

«Дак вот… Проследи за этим делом. И парочку-другую отметь»15.

Задумался. А потом бесы так в глазах и запрыгали: «А ежели, – грит, – отмечу кого… так и того… по шапке можна!»

«Можно!»

«Ох, – вздохнул он, – ужо будет весело». Поглядел я на него. Мурашка по телу заходила. Дай, думаю, хотя на минуточку крови, так крови не оберешься. Бес лютый!

«Вот што, – говорю. – Только ежели будешь себя тешить, так штоб по шапке, а не по голове! понял».

«Ну?»

«А вот, черт ты кровожадный. Помни, потешить могу. А крови штоб – не немало»16.

Понял…

Вот чрез три недели это было.

«Все, – грит, – как на гармонике разыграли. Мне, – грит, – Петруша^17 вот как подоил. „Мы, – грит [офицер-заговорщик], – старые столбовые не дозволим того, штобы нам под мужиком быть. Еще, – грит, – гвардия себя покажет. Ежели что – прямой с Царем разговор будет!“» А еще сказал [Комиссаров] такое, што «кабы не уговор, што дале шапки не итти, то его [офицера] уморить надо». Матушку царицу просто «Блядь» назвал.

«А тебе што, – грю [Комиссарову], – жалко што ли, ты блядовал? Лицом бес не вышел?»

Вот.

А он [Комиссаров] бесом вертится. «Тоже ведь я Царю слуга верный!»

«Ну, ладно, говори кому безухому, а у меня уши есть. А теперь слушай. На когда наметил?»

«В пятницу ввечеру будет ен: там готовятся к полковому празднику».

«А Дулин-то будя?»

«Должен быть».

«Так. Дак ты побываешь поранее у меня, ужо скажу».

В четверг, сидя у Мамы, сказал ей: «Чую… чую… што-то дымом пахнет, глаза слезисты…» А Папа и грит: «Што ты, Григорий Ефимович, пужаешь Маму-то». А я как крикну на него: «Ты – Царь, а я твой раб, а только чрез меня Господь блюдет Дом Сей. Помни, ты – Царь, а я – Григорий, не тешь беса, не гони от себя благодати!»

Мама затряслась вся, и Папа потускнел. Ничего не сказав, вышел.

Успокоил Маму и ушел.

С утра заявился Комиссаров: «Все, – грит, – в полном сборе. Только Папа чего-то мечется. Одначе сказал: „Буду“. Ящо повелел с Им быть Дуле-то».

«Так-так, – говорю. – Надо следить – кто с им будет. Как его стошнит»18. Вот.

В три часа 15-го 12-го года стало известно чрез Боткина, што было покушение отравить Царя…19

Окромя Аннушки, сие дале не должно было итти. Надо было сей слух затушить тут же. Особенно потому, что среди пирующих был и великий князь Михайло^20. А много было разговору, что меж них какой-то спор шел. Вот.

Сбились доктора. Рвота не унимается. Уже в 9-м часу я был вызван. Бадя был у меня. Успокоил, што, окромя лишнее посрет, ничего не будя. Одначе – воротить долго будет. Когда в 8 машину мне подали, я уже чрез Аннушку обо всем был оповещен. Штобы меня вызвали – на этом Мама настояла.

Пришел я к Нему. Не то дремлет, не то стонет. Поглядел на меня и шепчет: «Спаси, святой Отец. Прости меня!» – «Господь спасет», – говорю. Приложил ко лбу, потом к устам крест. Потом говорю: «Дай моим платком (с креста снял) покрою Тебя. Господь с Тобой!» Чрез пять минут спокойно спал.

Профессор Боткин сам чуть не обосрался: «Вот, – грит, – што значит хорошее сердце!» Вот дурак. Индюк краснозобый! Мама вся так и впилась в меня. А Папа, очнувшись, шепчет: «Вот он дым-то, што глаза ел! Друг ты наш. Спаситель. Один ты только нам верен». Даже заплакал. «Вот, – грит, – никому я зла не желаю, нет у меня ворога. Нет супротивника, за што, Господи, такое на меня зло имеют?»

Я яго успокоил. «Люди, – мол, – не умеют понимать Царя мягкого, царя милостиваго, им бы только понимать лютого ворога. Вот. Зверюгу какую. Одначе, – говорю, – лежи спокойно; доколь я с Вами – милость Божья не оставит!»

Написал Папе

Третий день Мама в слезах измывается. Большая обида вышла через Н. П.

Сказывала Аннушка, что Мама чегой-то боится со мной встретиться. Ничего не понимаю. Велел Аннушке проследить.

Оказалось, от Папы ей тайное послание было, в коем он пишет, что ежели не будет мне – Григорию – конца положено, то он – Папа – боле домой не вернется и свои меры примет. Такое строгое письмо он еще впервые пишет. Не иначе, как Старуха науськала.

А Папа, известно, скажет – что в лужу перднет.

От этих его слов с Мамой такой припадок случился, что два часа в бесчувствии лежала. Два раза Аннушка мой платок клала на лоб: действия никакого. Только как в третий раз положили – очнулась и велела Аннушке мне обо всем рассказать и еще велела мне в тайности ее повидать у Знаменья, потому у Аннушки не можно. Там столько глаз, что ничего не скроешь.

А узнав обо всем, послал я Папе телеграмму: «Над твоим домом вороны каркают, гром гремит. Большой ливень, были слезы. Но не будет гроба, ибо родится радость великая. Молись Богу, я за тебя молюсь. Рожь будет колоситься, будет сочный колос».

15 марта 1915 г.

Дорогая моя Мама! Подумай над всем, что я тебе пишу: твоя вся жизнь – в твоем Солнышке. Потому без него, какая тебе радость. Зачем строить гнездо, если знаешь, что его ветром снесет. Так. Для сохранения всего – не токмо гнезда, но всего леса, надо поубрать тех, кто этот лес с трех концов поджег. А кто сии поджигатели: с одного конца Гучков^21 с своей партией – он, ты уже мне поверь – он над разбойниками – разбойник. Он не токмо гнездо подожгет, птенчиков переловит и в огонь бросит. Второй враг – это братья и родичи Папы. Они только ждут, чтобы кинуть спичку. И третий самый страшный враг – война. Потому ежели все по-хорошему будет, все на своем месте, то никакой чужой, охотник в тот лес не заберется, а так двери открыты! Открыты двери! Вот. Теперь, как же уберечь гнездо? А вот как. Говорит Папа: «Не хочу позорного мира, будем воевать до победы!» А победа там тр… (так в тексте. – Д. К., И. Л.). Он, как бык, в одну сторону: «Воевать до победы», а Вильгельм с другой.

Взять бы их, да спустить. Хоть глотку друг дружке перегрызите: не жаль! А то вишь! Воевать до победы!

А победу пущай достают солдаты. А кресты и награды – енералам. Ловко! Добро, солдат еще не очухался. А очухается – тогда што? а посему… Шепни ты ему, што ждать «победы» – значит терять все. Сгорит и лба не перекрестит, а посему вот мой сказ: свидеться с [неразборчиво]22… у яго все как на ладошке, а потом, ежели што – для форм – поторгуйся.

А еще к тебе просьба: сию бумагу на счет осушки болот пущай Папа подпишет. И сделать сие не забором, штобы Дума не пронюхала. А Думу – закрыть. Закрыть Думу! А то Гучков нас всех прикроет. Из-под яго крышки не выскочишь! Вот.

А сию мою молитву Солнышку под головку! А за сим – молюсь об тебе!

1915 г.

Вот сказала Мама: «Чем боле тебя ругают, тем ты мне дороже…» – «А почему такое?» – спрашиваю у Ей… «А потому, – говорит, – што я понимаю, што все худое ты оставляешь там, штобы ко мне притти очищенным… И я тебя жалею за те муки, што ты от людей принимаешь для меня… и еще ты мне оттого дороже!..»

А потом спросила меня Мама: «Правда ли, што говорят, што ты (это я) с женщинами… имеешь?..»23

И тут я сказал Маме такое, што, может, и сам не понимал в себе, ибо сие не от ума… а от духа…

Вот. Сказал я: «Дух мой мучается… люди соблазняют… Пьяный – творю пьяное!.. Но в трезвости вижу нутро человечье… и так больно… так больно… што только в пьяном огне забываю…» – «А пошто, – спросила Мама, – не берешь на себя муку, а топишь ее в вине?» – «Потому што срамоту вижу только в отрезвлении… потому трезваго к себе не подпустят человеки». – «А нас видишь ты? нутро… видишь?» – тихо спросила Мама.

И такое страшное увидел я… што сказал Ей: «Помни, ежели меня с тобой не будет… то великую муку твою выпью… и в тебя волью радость великую… ибо мука земная – во царствие путь… Где ноги твои слезами радости омою… А боле не спрашивай!..» Но уже она не спрашивала. Тихия слезы капали на мои руки… И она шептала, целуя мои пальцы: «О, мой Спаситель, мой Бог, мой Христос!»

И уже уложив ее на кушетку, я услыхал ея шепот. Будто сквозь сон: «Молю тебя… обо всем этом… Аннушке не говори! Не надо!..» Не скажу…

Только сам думаю, што это: бабье, а не царское… – Молить, просить, как нищая… А володеть должна, как Царица. Што ж это?

Несчастная любовь Ольги

Дети говорят: «Нам без тебя така тоска, что мы себе места не находим». Особенно всех больше тревожится Олечка. Видать, ей время приспело. Полюбила она этого Николая боле самой себя. Она с Мамой завсегда така ласкова, така спокойна. А тут сама не своя. То часами сидит молчит, то на каждое слово три сдачи. Как с ей быть? Стала это Мама ее спрашивать. Она в слезы: «Мне, – говорит, – без яво не жить!» Стали об ем справки сбирать. А он из каких-то не видных панков. Отец из поляков был. Ни знати, ни племени. Хоча бы из князей, а тут совсем простого роду-племени. Узнав сие, Мама [заявила]: «Никогда не дозволю!»

Тут пошла така канитель. Сохнет девка. Первая девичья слеза горька – сушит молоду красу. И еще сердце шершавеет, никого близко не подпускает. И стала мне говорить Мама: «У меня, в моем роду, по сей линии большие беды бывали. У нас от такой любовной тоски ума лишались, а посему очень я в большой тревоге».

Вот вижу дело сурьезное. Пошел это к Олечке и стал с ей большую беседу иметь; увидал боль там, крепкая заноза. В глубину корни пустила. Пришел к Маме и говорю: «Полечить ее можно, только полечим и обкалечим. Уже той девичьей веселости, той радости не будет. Уязвили сердце…» Вот… Тут подумать и ах как подумать надо…

А Мама заплакала: «Гордость, – говорит, – моя сильнее любви к своему дитяти… Не быть ей за ним! Не быть!»

Ну, ежели так. То так.

Выходил, вылечил^24. Только уже совсем другая стала девонька. В глазах пустота. И улыбка неживая. Жалко ее стало. Нерадостная ей жизня будет. Вот она – гордость-то. Еще она, бедняга, и не знала, как яму судьба. Быстренько его подобрали… А куда, зачем и как? Ольга больших хлопот стоила Маме.

Папа порешил, што быть ей за великим князем Дмитрием Павловичем^25.

Росли вместе. Она яму под пару. Все шло к тому, что быть яму в зятьях. Он к ей липнул, а она к яму так, играючи, шла.

Вдруг эта история. Кто в ей повинен? Девушка она характерная. Всего выше свое желанье почитает. Пришлось похворать. Дошло до Дмитрия Павловича. А может, оно от яво и шло… только он чего-то задурил. Тогда Мама сказала: «За подлеца, хоча бы и царского роду… дочь не отдам…»

Да Олюша-то и не собиралась… А тут Дмитрий Павлович как последний прохвост поступил. У нас в деревнях за такое в кнуты берут…

Пустил про ее, поганец, нехорошу славу, а виновником меня поставил. Лечил, мол, старец, и долечил.

Сия скверная погань докатилась до Старухи. Она в гневе на Папу.

Папа впервые на нее прикрикнул: «Я – Царь, и это моя дочь!.. Я могу забыть, што ты, – мол, – мне мать».

Вот.

После этого шуму девонька чуть на себя руку не наложила. Было это ночью. Мама оставила ее, когда она притворилась спящей. Все спали. Вдруг крик разбудил ея покоеву. Татьяна первая кинулась.

Олечка вся в крови. Стонет. В безпамяти. Ножом себя пырнула. Поранила.

Десять дней в постели пролежала; акромя Мамы и меня, никого к ей не пускали. Папа навещал ее, только когда она засыпала. Она боялась Папы. Вот.

Довели девушку до чего? Почему такое? Там – гордость великая, што больше – материнской любви, а тут поганство парня… И где же это? Там, где, кажись, одна чистота, одна радость жить должна.

Одно осталось тяжелое. Олечка, хоча и слушает Маму, а душой от нея отошла…

Где же она правда-то, ежели мы ее своим кровным детям передать не могим?

Митя, мой сын, моя кровь… што я из грязи на солнце выволок, он мне судья… и ежели не пойдет на мои слова – осудит!.. И как еще осудит: а надо будет – может и казнить! потому решимости в ем хватит, моя кровь.

Вот!

1916 г.

Попытка отравления [Алексея]26

Маленький боле с Папой; што все поэтому видят, што он ближе к Отцу, чем к Матери, которой не доверяют. Говорилось и еще разное. Ну, как уж у всех, от разговоров голова кругом идет, то и порешили помене прислушиваться. Да и Папа дал [великой княгине Марии Павловне-старшей]27 отпор, заявив, што ему надоели слухи из княжеских дворцов.

Великая княгиня Мария Павловна заобиделась и вскорости уехала.

А в то время Маленький чего-то заскучал и стал подоле оставаться с Папой.

И случилось это, што, поев каштаны, он пожаловался на тошноту. Пока ему принесли питье – с им стали судороги.

Когда бросились к Папе, Его не было. Вызвали. Но с Папой в моторе стало плохо. В продолжение двух часов положение было очень тяжелое, но Папа при виде Маленького переборол себя. Сказывали, што испуг Его излечил…

Прошло страшных три часа, после которых сказали, што они спасены.

Маленькаго спасло то, што испуганный Деревенько (Деревенько – матрос, следящий за Алексеем. – Д. К., И. Л.) сильно встряхнул его, вызвав рвоты.

Разследование показало следы яда в каштанах. Кроме их двоих, никто не пострадал.

Виновных не оказалось.

Были аресты в поварской части. Ни к чему не привели.

Мама об этом узнала уже там. Выехать Она решила внезапно, почувствовав каку-то особую тоску. С этой поры она особенно боится дворец великой княгини Марии Павловны.

И когда с Ей был припадок, то она все как в бреду испуганно: «Оттуда, оттуда огонь!»

Кто же виновен в этом диком покушении?

Те, кому мешает Маленький…

Те, которые говорят: дать новаго царя – мало… Надо новую ветку!

Старое – долой с корнем!

А говорят так многие. Говорят близкие. А к им не подступиться. Вот.

Как баба, так грех

Уж до чего моя Аннушка от бабьяго отошла, а тут и она сплошала. Может, моя была ошибка, што ей сказал до времени, только вышла чепуха. Раструбили до времени, и птичка из гнездышка вылетела. Вот.

А было такое: отсель подкатилась одна подблядюга. Не иначе, как ее направили Великие князья. Они такое любят. Чуть што опустили возжи – они сразу подсунут бабу. У бабы пальцы цепкие – скорей за кончик поймает.

Ну вот и послали они поближе к Ставке^28 такую шкуру: ее Солд… звать. А так полагаю, што она просто подстилка. Ну вот и поселилась она там, штоб Папу заманить. Ей известно, не Он нужен, и без Яго кобелей хватает, – все же нужен Он. И пустили в ход эту граблю беззубую.

Как Он около Маленькаго, то может за для ради игры… Папу туда повести к ей. А она уже такая, што бьет без промаху.

А Папа, хоча Он и не то… штоб блядовать охочь, а ежели што – легкий. Особенно ежли от Мамы подале. Ну, Он – Ей, Маме-то, завсегда верный. То, што попало под руку – возьмет, да сразу и позабудет. Нет того, штоб, как другие, связаться. Нет, он по сему делу – мужик крепкий: жена – для покою, для совета, для любви, а всяка шваль, пьянная погань – проглотил и выплюнул, да еще ногой растер. Вот.

На это он – крепкий. И я не того боялся, што эта поблядюшка Его к рукам приберет, от Мамы оторвет. Нет, врешь, этого не будет. А только не хотел, штоб он с ей путался, пока я отсель не узнаю, кем и за для чего ее туда послали. Так и сказал Аннушке, а она возьми да и шепни Маме. Ну и пошла, поехала.

Мама, хоча и очень на сей предмет крепкая, одначе и ей женское всего ране в голову ударить. И тут уже Она не Царица и большая умственница, а только – баба. И по-бабьи действует.

Так и тут вышло: недослушав до конца, сделала как раз то, чего не надо. Написала Папе жалостное письмо и еще прибавила, што ежели ты меня любишь, то гони эту шваль подале! Папа так и сделал. Прогнали к черту! А вышло это неладно и нескладно: когда ее туда послали, то, как это теперь уже выяснилось, могли при ей устроить такой кружок, где Папу в два счета… Это заговор был очень тонкий: все бы обделали в пьяном кружении. Вместе с Папой должен был попасть и Н. П. [Саблин]29, который унес бы с собою в могилу всяку связь меж Папой, то исть Ставкой, и Мамой, што работает здесь. Покончив с Папой, компания надеялась тут Маму взять измором, так как в народе пошел бы слух, што Папу ухлопал Мамин дружок, который вместях с Им погиб. А ежели так, то Маме суд короткий: далекий монастырь, а то и похуже. Вот.

Уже, конечно, ране чем до Мамы добраться, меня без суда – осудили! так как я тайный Мамин помощник.

Обдумано было ловко. Но знала ли эта поблядушка, каку вокруг ее штуку затевают? Скорее так, што не знала. Ей только было сказано, што ежели она Папу закрутит, то Он от Мамы, значит и от моей власти, уйдет. И тогда они своих людей поставят. Ну уж, конечно, и ей кое-чего перепадет!

Ну да провалилось. А нужно было повести всю музыку по-иному: дать дружкам съехаться, а там – цап-царап! Папа должен был пообещать заявиться. Тянуть канитель. Тем часом всю бы компанию законопатить! А как ее сразу вытурили, то она и концы унесла с собою.

Арестованы были только двое, кои имели с ей сношение по поставке угощений, и еще один, который ей устраивал игрище, потому што и в сетке было местечко, где, оцарапавшись, можно отравление получить. Заготовили…

Эта тройка только мелькнула. Одначе никого не выдали^30.

Ох, до чего они все добиваются конца! А того и не хотят понять, што конец, он скоро придет… Захлещет волною… Все смоет, все снесет!

Мне видать не придется эту волну… видать, меня, как смолянну бочку, ране подпалят, штобы руки погреть!

Часть 3

Друзья и враги

Илиодорушка

Илиодорушка – человек каменный. Большой гордости человек. Одного только и видел такого. И думал я, что всю жизнь вместях проживем, но вышло по-другому. Не ужились. И я, и он, кажный хочет первым быть, а «первый» только один бывает. Вот.

Илиодор бунтовщик. Стенька Разин, вот он кто. Бунтовать, только бунтовать. А спроси ты у яго – чего он добивается? Золота, баб, почестей? Нет, ничего этого не надо. А надо первым быть. А как у яго дух буйливый, то он и тихой жизни не годится. Ему бы только воевать.

Спрашиваю я его раз: «Скажи ты мне, Илиодорушка, как на духу, любишь ли ты Царя-Батюшку».

«А за что, – грит, – любить его? Дурак он из дураков и брехун, за что любить-то?»

«А Царицу-Матушку?»

«Ее, как змеи, боюсь, ужалит, ох, ужалит она. И не меня, не тебя, не Царя-Батюшку… Россию – вот кого ужалит».

«Значит, не любишь?»

«Значит…»

«А ежели так, то чего хлопочешь? Чего с начальством воюешь?»

«А это, – грит, – я Россию спасаю от жидов и супостатов. Они Россию слопать хотят».

«А нешто ты ее отвоюешь?»

«Отвоевать мудрено, одначе я так[ое] сделаю, что всякому Цареву врагу буде понятно, что в России хозяин только Церковь православная».

«Ладно, – говорю, – ври, да не завирайся. Ежели Церковь хозяйничать почнет, то, окромя блядей да воров, никому и доступа не будет». Вот.

Рассердился и крикнул: «Ты, Григорий, еретик».

А меня смех и зло берет. Зачем врет?

«Не для Церкви стараешься, а для себя… Тебе охота, штоб народ тебе поклонился». Вот.

«Пущай так, – грит, – и поклонится».

«Поклонится, да не тебе первому, а Григорию… А ежели ты со мной будешь, свелю народу и тебе поясно кланяться… Вот, скажу, молитвенник наш».

Илиодорушка свое: «Я ученый, я говорить с народом умею. За мной народ куда хошь пойдет, и не чрез тебя я свою власть иметь буду, а сам от себя».

«Пущай, говорю, и так, только иди со мной рядом… рядом иди». А он, стервец, сверкнул глазами.

«Зачем, – грит, – рядом итти… дороги разные: ты иди через мирское, а я через церковь».

Ладно. «Вот, – говорю, – покажу тебе, как мной цари тешутся… Кака моя власть. Потом иначе заговоришь».

Было это в восьмом годе. В деревнях большое беспокойствие. Главное крестьяне мутили. Уж очень притеснительный был закон. Случилось это в нашей губернии. Описали недоимщиков. Пришли к земскому. Он из князей Татищевых. Был прислан в деревню на выслугу. Чтоб потом в большие паны пролезть… Ну и пришли это к нему крестьяне просить об отсрочке. Главное просили, чтоб коров не угонять. Там в селе, это в сорока верстах от Тюмени, шесть коров описали. Три на вдовьих дворах.

Они его просят, а он их гонит. Они ходоков пять человек выбрали. Он криком кричит, а они свое. Захотелось ему по-господски потешиться.

Крикнул одного, велел к себе подойти. Ежели, грит, сейчас не уйдете, собак на вас выпущу. А тот пригрозил народным судом.

«Ах ты, – крикнул, – быдло, разговаривать». На Игната Емельянова как цикнет.

«А тот говорит, все равно коров не отдадим, всей деревней пойдем».

Панок взъелся. Велел собаку спустить… Собака – лютый волк, кусок щеки вырвала и ногу прокусила. Игнат к вечеру скончался.

А через три дня живьем сожгли урядника, когда заявился за податями. И княжеский дом как свечка сгорел… Только-только живьем выскочили.

Узнав об этом, я порешил с Царем разговор разговаривать. Взял и Илиодорушку с собой.

Говорю я это, а при этом и Царица-Матушка сидит. «Вот, – говорю, – до чего люты начальники, живьем человека загрызть. Ходока за мирское дело».

Царь молчит.

А как дошло слово до того, что урядника живьем сожгли, Царь и воскликнул: «Всю деревню под суд. Всем розги, всем розги».

А Илиодорушка побледнел и тоже шепчет: «Под суд, под суд».

Я как стукну по столу. Царица-Матушка вскочила, а Царь затрясся.

«Молчи, – говорю, – молчи, подтыкало, – это я Илиодорушке, – я не тебе, а Царю говорю: Ты мужика как учить собираешься? – Через жопу. Жопу драть хочешь – дери, а разум через голову вести надо. Жопу выдрал, а в голове у него такая злоба вырастет…»

Царь побледнел. «А что же, – говорит, – делать надо?»

«А то, что науку не розгой, а умным словом вводить надо».

Как ушли мы, Илиодорушка и говорит: «Как ты смеешь так с Государем разговаривать?»

«А то как же? С Царями говорить не разумом надо, а духом. Он разума не понимает, а духа боится». Вот.

Ходоки

Было это в десятом году. Привез это Илиодорушка в Питер ходоков. Об земле хлопотали и об том, чтоб от их казенку^1 подалее. Уж очень большое пьянство пошло. Ну ладно, привез это он и поместил их в подворье. А я уже знаю, ежели в подворье селются, значит паскуда… Настоящий крестьянин к монахам ни за что не пойдет. Ну вот.

Заявился к ним доктор этот самый Дубровин^2 и давай петрушку ломать. «Так, мол, и так, православные, не иначе, как испытание нам Господь посылает. В Думе такое творится – не иначе, что нехристи хотят Россию немцам отдать. Немецкую веру ввести у нас».

А мужички и спрашивают: «А как же святой Егорий (это я), почему он не действует?»

А там был брат этого доктора или сородич какой, да и ляпни: «А Егорий что ж, он у Царицы в полюбовниках, а она сама немка»3.

Я об этой брехне ничего не знал. В ту пору вызвал меня Гермоген насчет автонимии Церкви, тогда Антоний Волынский^4 таку музыку поднял.

Приехал это. Прохожу через переднюю. Вижу, мужички толкаются. Я к ним: то да се, пятое-десятое. А один, пошустрей который, и говорит: «Г. Е., правду ли бают, что ты в полюбовниках у Царицы?»

«А откуль, говорю, такой слушок?»

«Да уж бают».

Все ж я добрался до конца. Через три дня этому доктору оглашенному и его сородичу дали коленом под жопу и запрет – в столицу не въезжать. А холуи зашептались. Откуль? за что? такое наказание. Не иначе как Гучков. Мне газеты читают, а я в смех… Ну и является ко мне Илиодорушка за него ходатаем.

А я у него пытаю: пошто ты сам за меня, а еще боле за Царицу не заступился?

А он ехидно так отвечает: «Мужички, – мол, – не понимают, что это ты от святости… а не от озорства».

«А ты, – говорю, – понимаешь?»

А он блеснул глазами, как ножом полоснул: «Не спрашивай, брат Григорий, не спрашивай».

Поглядел я на него и подумал: хоча и зовешь меня братом, а ты мне не брат, а лютый волк… С этого разу стал я за ним приглядывать. Закралась у меня мысля такая, что Илиодорушка меня выживает… стал за ним примечать. Одначе, подумал я, Илиодорушка человек жадный: в нем злобу убить надо жирным куском. А тут проглядел, что он не столько жадный, сколь гордый. А ежели задумал что, до конца будет биться.

Задумал он царицынского губернатора слопать, стал его бунтами донимать. А тот жалобу за жалобой. Дошло до Папы. Вижу – дело плохо. Вот говорю я ему: «Повезу тебя в Мраморный дворец, покажу Царям… ежели ты Папе пондравишься, все сделает».

Привез это его во дворец. Он службу повел. И такую проповедь про блудного сына сказал, что у Папы лицо перекосилось, а у Мамы слеза пошла… Ажно у меня холодок пошел.

Придвинь, думаю, такого, он тебя, как мячик, откинет. Уж очень он мастер в Божественном слове, и глаз у него такой, что куда хошь за собой поведет. Нет, думаю, такого близко подпускать не надо… Одначе раз привел, надо вести до конца…

Папа яво отблагодарил, Мама тож… Одначе с меня глаз все время не сводила. Потом Папа и говорит (он знает, что мне про Настюшку^5 все ведомо): «Хорош Илиодорушка, да мне страшно с ним… будто он на меня злобу держит».

Я за это слово ухватился – думаю, пригодится. И говорю Папе: «Пастух кнутовищем свистит… Божья скотинка бежит, только надо что кнутовище без узла…» Вот… А еще говорю Папе: «Его приласкать можно, но чтобы приблизить – нельзя…»

Потом, как свиделся с Илиодором, говорю: «Тебя Папа полюбил… только еще приглядеться должон».

«Пускай, – говорит, – глядит. Только что это его дергает, как на меня смотрит, не то ущемить меня хочет… не то утаить что надо».

Вишь, думаю, окаянный, все подглядел… Вот…

Хлопочу за Илиодорушку

Как я ни уговаривал Илиодорушку не скандалить, не наскакивать на генералов и на начальство, он точно взбесился: «Я не я, попова свинья, чего хочу, то пожру».

Ну и допрыгался. Вышел приказ, чтобы его из Царицына вон, а перевести в Минск. А он в амбицию.

Прихожу это я к Гермогену, а Илиодорушка с лица черный, глаза в огне. Зверюгой рычит: «Не поеду, ни за что не поеду».

А я ему: «Чего кричишь-то? отчего не едешь?»

«А потому, что мне делать нечего в вашем Минске».

«Чудак, – говорю, – брат, чудак. Да тебе Минск золотое дно – прямо первый сорт… твоей душе радость».

А ен глядит, не понимает, кака така радость?

«А потому, брат, что ты можешь там буянить, погромы всякие устраивать, в Минске тебе простор. Громи сколь хошь, одна жидова. Тебе, брат, лафа. А надоест жидов бить – за ксензов принимайся… Это любя тебя этакую благодать дали».

А он в каприз: «Не желаю, к черту. У меня в Царицыне свое любимое стадо… Тут мое дело, оно без меня умрет, и я зачахну в разлуке с ним».

«Ну ежели так, – говорю, – будешь в Царицыне».

«Да как же, – говорит, – буду, ежели мне отказано. Два раза отказано».

«А хоча бы и сто раз отказано, ежели я говорю будешь, значит будешь. Только поверни в сторону, не прыгай на начальство. Зачем народ подымаешь на власть? Надо разбираться, кто тебе друг и кто враг».

А он смутился: «Служу моему Царю верой и правдой».

«А ежели, – говорю, – служишь Царю, так и не моги таких слов говорить, будто царевы слуги над народом измываются. Было сказано тобой такое слово или не было?»

«Было, – говорит, – только я не о всем Правительстве, а об нашем губернаторе».

«Ах ты, голова, – говорю, – нешто не понимаешь, что такие слова более на социлистов похожи. Вот… ругай знай, ругай, да не заругивайся. А главное, не всяко слово в народ кидай. Народ что ребенок, ему с огнем играть нельзя».

Бадмаев

Бадьма говорит: «Ты без меня и я без тебя – што тело без души». Человек он для меня полезный. Но я яму мене верю, чем любому из своих охранников.

Каждый из них служит тому, кто боле даст. Ежели за мою голову дадут боле того, што они могут получить при моем благополучии, то первый ткнет потом… А Бадьма, хоча сам этим делом не займется… но тож во многом им под пару…

Ужо с того часу самого, как я вошел в силу, жизня моя, што на войне… того и жди, либо искалечит либо убьет. Бадьма мне полезен и своими травами, и нюхательной водичкой… а еще боле своей ученостью.

Когда мне приходится правителей менять, то никто лучше его не укажет, кто чем хорош. Он их из пупков знает, кто чем пахнет. Вот прислал письмо. Надо Аннушке передать. Пишет он:

«Осмелюсь обратить Ваше благосклонное внимание на Павла Григорьевича^6. Это именно, если позволите сказать, такой человек, который нам нужен. Он уже доказал, что во имя своего Царя он пойдет на все… Слуга верный, раб покорный… все отдаст во спасение Царя Отечества… Ибо у истиннаго слуги не должно быть ни своей чести, ни совести, а все для Родины и Отечества».

Эх, письмо это он пишет потому, что Аннушка как-то мельком упомянула при ем, што Павел Григорьевич смешан с Киевской историей. С Аркадьевичем…7 По мне Павлуша разбойник над разбойниками. Но это Бадьма прав: нам теперь таки нужны. Таки скорей до конца доведут… Вот. Еще Виття^8 мне про Бадьму сказал: «Этот человек мог бы слопать Русского Царя^9, кабы не надеялся на то, что Сын будет глупее Отца».

И то на третьего царя служил. И мне так сдается, што яму от царей ничего и не надо, окромя того, штобы он и в казне и во власти был первый советник. У него денег боле, чем у любого князька; захотел – любого купит… Ему сладко ими играть. Виття не любил Бадьму и говорил: «Его нельзя рассердить!» Зато и глади и по шерсти. И не только Виття; Папа и тот, говорил про него: «Чего-то мне с ним… страшно…» Это царю-то!

Я же по-настоящему узнал Бадьму только в те дни, когда пошла эта завирюха с Илиодорушкой… Тут-то я понял, что ежели бы он меня мог сколопнуть, то враз бы это сделал… Потому по духу яму Илиодорушка с Гермогешкой дороже меня. И он долго боролся сам с собой, каку сторону взять…

Была така минута, што мне бы каюк… Об этом я узнал чрез одну бареньку. Она у яво лечилась. Вот како было дело… Она к яму заявилась. У яво така жила: она эту барыньку знала и впустила ее. Мне надо было узнать, будет ли у Бадьмы Илиодорушка…

В те дни яво повсюдо искал. Ну вот. Забралась эта Блошка (из нищеньких княгинь Тенишевых) и слухает. Вошел это Бадьма и говорит: «Если бы я знал, что она… возьмет от меня другого, то я бы его в три минуты прикончил…»

«А как?» – спрашивает тоненький голос…

«А так… он у меня платочков для Мамы просил, я бы яму один дал… Велел себе на грудь положить. И в пять минут готов…»

Потом тот тоненький голос стал просить… заклинать. Но он все одно: «Если бы узнать, что Она из наших рук не уйдет». Тот чего-то обещал… На этом и разошлись…

Вот он – дружок мой! А што Блошка правду сказала, это я потому знаю, што я, действительно, просил у него для Мамы «платочков». Она головой в те дни страдала… Вот.

В этой кутерьме с Илиодорушкой он перебегал как мышь от крупы к колбасе…

Вот он прислал письмо Дуле… А попалось оно потом к Аннушке. Вот он писал: «Владимир Александрович! Верьте мне, я хорошо знаю российский народ, ему всего ближе церковь… и хотя народ верит в странников и в старцев, все же высший духовный сан, как епископ… ему дороже… И если бы он мог выбирать, то сказал бы за него слово…»

Дале он пишет о том, што царю нельзя никак против церкви. А главное, он пишет о том, что боится того гнева, который может навлечь беду на царский дом. «А этот гнев, огненной лавой, льется из уст епископа Гермогена и Илиодора». Што тут старая лисица хитрит, то уж это и дурак поймет. Он ни во что не верит и ничего не боится… Весь он, как и яво платочки, напитан ядом. И ежели он так за них стоит, так это потому, што он не знает, каку сторону яму выгоднее держать? Он, значит, боится того, может меня кто скувырнет.

Узнав обо всем этом, я порешил с им начистую поговорить, а Аннушка отговорила… И все об одном говорят: «Его не надо злить». Мой зверек, да ядовит!

А как я потом узнал, вот что происходило у него. Гермогеша забрал себе в голову: «Не уйду, докуль не получу от Государя ответа на мое послание». А како ж это было послание? Оно было в большой таинственности направлено к Папе. Взялся его доставить Дуля. И было в ем написано:

«Государь мой! Если ты скажешь меня казнить, – иду на казнь. Но раньше скажу все, что мыслю. Господь Бог привел меня пережить самое страшное: видеть, как гибнет Отечество, Царский род, Церковь, а с ней вся Россия. И от кого идет гибель сия?» И тут он пишет, что гибель идет от меня, ибо я – антихрист. Я опоганил дворец, опоганил… царское ложе… И тут старый черт пишет, будто ему от меня известно такое… про Маму и про Великих Княжон Ольгу и Татьяну, што знать может только муж…

Дале он пишет, что в народе полетел слух, што царские дочери… несмотря на малолетство, со мной знаются… И с каждого яво слова, как из помойки, несет смрадом.

А еще пишет он, всем известно, што всех правителей назначает этот антихрист, а посему нет и не будет им благословления… Потом он прилагает две записки: одну от Мамы, в коей она пишет: «Дорогой Учитель! Тоскую по тебе, по твоей молитве. Ибо в душе моей тоска, когда нет тебя близ меня. И все у меня страх, что ты не вернешься. И без тебя, без твоей благодати жить не можно. Жду тебя»10.

А другое письмо от Великой княжны Татьяны. Вот она пишет: «Дорогой душевный Учитель! Приезжай к нам поскорее. Так нам всем хочется поцеловать твою святую руку. А главное, ты успокоишь Маму. Она так эти дни беспокоится. А вчера у Маленького опять покраснела ножка… и Мама всю ночь плохо спала. И опять у нея желтое лицо и такие печальные глаза. Я знаю, когда ты приедешь и вместо с нами помолишься, то опять у Мамы будет белое лицо и будет хорошо нам. И мы все тебя любим очень. Целую твои святые руки. Татьяна».

И как он не понял, што в этих письмах нет ничего такого, о чем его поганая рука написала. И когда Папа получил это письмо яво… (оно раньше попало в руки Аннушки и она мне его показала: надо ли его дать Папе. И я сказал: небеспременно…). Ну и передали… И Папа в страшном гневе кричал: «Если не уберут этого сумасшедшего, то я прикажу его посадить на цепь! Уберите его!.. Я никогда, никогда больше не увижу его!»

Этот ответ Папы не был передан Гермогешке… А потому он ерепенился и все ждал ответа на свое письмо. И когда Бадьма стал его просить покориться Царской воле и поехать, то он задумал таку штуку. Одел на себя вериги. Собрал чрез послужников боле ста человек и вышел с ними… так он хотел пойти ко дворцу. Но его захватили. Челядь разогнали… и его закрыли на ключ.

Тут-то Бадьма привез Митю-Пискуна… и вместях уговорили Гермогешу уйти добром. А Бадьма, его выпроваживая, дал ему слово, что Папа его вскорости вернет. Хоча и знал, старый бес, что этого не буде. А может, еще надеялся меня съесть. Тогда бы яму Гермогеша пригодился.

Он, клятый, знает, что мужику нужен дурман. А кроме церковного дурмана, ничего нет…

Вот сказал мне раз Бадьма: «Убери от царя церковь – он будет или первый разбойник, иль последний дурак… Церковь его держит… И не только церковь, сколь церковники!» Вот.

А Бадьма знал, што Гермогешу он как-нибудь возьмет, а с Илиодорушкой яму труднее справиться… Илиодорушка написал Папе очень дерзкое письмо… Вот что он написал:

«Государь мой, Владыко земли! Мне больно видеть тебя в обмане, каком ты живешь. Тобой и твоим домом, твоей женой и дочерьми владеет грязный, развратный мужик… А может, и похуже што… Глядя на его мерзостныя деяния, я постиг, што он антихрист». Ну и потом много погани про девок и баб… Папа прочел и сказал: «Никогда не думал, што наши святые монахи – таки развратники… Потому такое не может написать человек непорочный». Вот.

Дале Илиодорушка пишет Папе: «Царь, не кидай меня в тюрьму, ибо за мной пойдет народ! Он зубами разгрызет замки, и станет моя тюрьма дворцем… и мрак – огнем, ибо мои братья во Христе возведут меня на таку высоту… о которой ты, ведомый антихристом и твоими продажными властителями, – и не помышляешь. Царь Государь! Не кидай в тюрьму того, кто будет володеть твоим народом, кто будет владыкой их душ и помыслов! И ты думаешь, што дух мой усмирят твои жандармы, твои подкупные тюремщики! Бойся той минуты, когда мои братья во Христе откроют мою тюрьму!» Еще много написал этот черт в монашем одеянии.

И когда Папа прочел, то сказал: «Не понимаю, кто это. Преступник или сумасшедший?» И вот тут-то Бадьма показал свою лисью повадку, свое двухличие. Спровадив этих бешеных козлов и все еще заметая след (авось, пригодится), он написал Папе:

«Перед моими глазами разыгралась гроза, когда два священнослужителя, истинно преданные Престолу, ушли посрамленные. Ушли изгнанниками… ибо их поразил царский гнев. И вот умыслю – как сие случилось? Почему эти два мужа, известные не только святостью, но и сильные духом, – попали под опалу? И кто в этом виновен? И понесет ли виновный кару? Ибо ты, Государь, как миропомазанник, велик в своей справедливости… Силен в гневе и милости. И ответствую я в мыслях своих: нет виновных, не будет боле Царского гнева… а сие есть ошибка: оба эти праведника: Епископ Гермоген и отец Илиодор, влекомые желанием охранить Престол твой, узрели в деяниях „Новаго“ такое, что им показалось недостойным, и потому, призвав „Новаго“, они сделали ему пасторское внушение и взяли с него клятву, что он вернется в деревню и боле никогда не переступит священного для всей Руси порога Дома Твоей Обители, где растет и крепнет наш будущий Царь и Властитель – Твой, Государь, наследник. И взявши сию клятву, веруя в святость ея (как пастыри церкви веруют клятве перед Святым Евангелием), они отпустили Г. Е. с миром. А он же?

Быть может, влекомый помыслами, которые сильнее клятвы… нарушил сию.

И может, во гневе своем на сих праведников – лишнее об них молвил, и сие вызвало гнев Твой. Но, Государь мой! Глас народа – глас Божий, и сей глас (именем Государственной думы) говорит нам, что г. Новый не достоин милости Твоей… И молит тебя – отпусти его!»

А дале он свои сладкие слова задобрил целым рядом выписок «обо всех поганях», которые собрал «муж праведный – отец Илиодор». Бадьмы кум.

А мало того, што послал эти записки во дворец, еще направил их в Государственную думу, передав сам все Пузатому. Вот.

Это уж не двухличник, а сатана о трех лицах. Мне – улыбается. Илиодорушке – улыбается. А Пузатому обоих предает… Эх, кабы да на него – веревку! Погоди, придет твой час!

Ущемлю Аркадьевича^11

Хитер Петруша, а мужик – хитрее. Вот он каналия, что сделал: собрал бумажки, чтобы меня – пугнуть… И страшного-то в бумажках этих немного: поп^12, дьявол, послал бумажку о радениях… Будто хлыстовали.

Экий дурак… нешто не понимает, што кто мово меду попробовал тот навек мой друг… и никаким сахаром вкус не отшибешь. Еще поганая бумажка: енеральская дочь Леночка… мной будто… <…> …а того не знают, скоты поганые, что Павловичи, обе – и матка и дочка – дырявые были… Нешто такое докажешь? Печати ж моей нету и надписи тож. Экие дураки!

Ну, позвал это меня Петруша и говорит (это, почитай, в 1910 году было – за год, што ли, до его гибели…).

Вошел в кабинет. А он грозности этой напустил. Сидит, как петух на воротах, и будто не видит меня… А я в него вглядываюсь и шепчу: «Сдайся, сдайся, сдайся!»

Вижу – затрепетал, того и гляди закричит, а я еще глубже глазами колю. А он: «Ты што колдуешь?!. Захочу, выгоню вон… в тюрьме сгною!..» А у самого – руки дрожат и в глазах муть. А я ему: «Руки, барин, коротки, – ты меня – в тюрьму, а я тебя подале… Из тюрьмы – вернешься, а оттуль – нет пути…»

Он как заорет: «Ты как смеешь со мной разговаривать… Вот, штобы в столице и духу твоего – не было!» А я ему: «Вот што, барин, из Питера-то я уеду… дело есть; только уеду – обласканный, а вернусь еще более желанный… а, сдается, ты – за могилой едешь!..»

Он – ну топать ногами, кричать: «Да, знаешь ли, каки у меня документы об тебе имеются?!» А я ему: «Снеси, бумага – мягка – пригодится!» Вот…

Через три дня я уехал. А как приехала ко мне Аннушка – и показывает… Што он в Киев едет… Я сказал: «Не судьба ему в родном доме помереть». Не иди, барин, на мужика. Вот…

Еще, вот, о Петербурге вспомнил. Сказывал мне Витя, што Петруша решил мужика купить… Землицей рот замазать. Наделы за мужиком закрепил. А закрепа сия – што керосин по сену, такой пожар в деревне разгорелся: брат на брата, сын на отца – с топором полез. Один кричит: «Хочу на земле спать», а другой: «Хочу надел пропить!» Мужицкая кость – трещит, а кулачек, что клоп, насосался кровушки… Вот…

В церкви поют царю славие, а кое-где ружьишко заготовляют. А Петруше любо-дорого. Растюмякал мне все Витя и решил матушке-царице сказать, что Петруша мужицкий бунт готовит… А прохвост такую бумажку заготовил… А князюшка в своей газете «Гражданин» статью пустил… А пока эту газету читают – ею и подтираются… а окромя ее, ничего не знают… Дело и готово.

В деревне – Григорий Богу молится… А в столице прохвост через газету нож точит. Вот тебе, барин, мужицкое спасибо! Помни, дурак, за моей спиной Мама… Не тронь! Вот.

Еще ему, дураку, вздумалось на свою голову новую беду накликать: стал свои порядки в Литве и Польше наводить. А князюшка пустил статью, как он на нас Украйну подымает… Потеха! Измором возьмем!.. Так-то, барин… могилка твоя забудется… а кто ее копал, так тех долго помнить будут!..

Как я митрополиту Антонию нос натянул

«Я, – грит Антоний, – монах честный, мне от миру ничаво не надо!» А коли не надо, зачем – лезешь?

Тоже, вот, явился к Папе с докладом обо мне. «Большой, – мол, – нам от мужика этого – конфуз… Он и царством править хочет и до церкви добирается. Он в Царский дом вхож и на Царску семью пятно от его кладется». А Папа и говорит Антонию: «Зачем не в свое дело мешаешься? Кака тебе забота до того, што в моем дому делается? Али уж я и в своем доме – не хозяин?»

А Антоний и говорит: «Царь-Батюшка, в твоем доме сын растет… и сын этот будущий наш Царь-Повелитель, и попечалься о том, по какому пути ты свово сына поведешь! Не испортил бы его душу еретик Григорий?!»

А Царь-Батюшка на его цыкнул… «Куда, – мол, – лезешь?!. Я, чай, и сам не маленький, учить меня не гоже».

Как пришел Митрополит Антоний домой… кукиш проглотил… запечалился…

А я велел через человека Толстопузого, штоб ему Мама наказала, што тебе, мол, Антоний, на покой пора… Ужо об этом позабочусь… Вот.

Запечалился и кондрашка хватила… Вот.

Думе по носу

Это было в марте 11-го года^13. Всех больше взъелся на меня Пузатый. «В лепешку расшибусь, – грит, – а мужика выживу».

«Ладно, – подумал я, – поглядим, кто кого съест? Ты чрез Думу-дуру, а я через Маму. А уж это известно, што ночная кукушка всех перекукует».

Только стало мне известно, што Пузатый достал книжку Новоселова, где он караул кричит: «Спасай отечество, мужик хотит Расею съесть». Как только мне стало известно, что сия книжка по рукам ходит, я поехал к Макарке^14 и сказал ему: «Вот што, ты много силен. Но хотим, штобы об этом шуму не было. Хотишь, „штобы и девкой слыть и мужиков водить“, ладно. Только должен ты мое имя в чистоте держать. А сия книжка меня помелом по лицу бьет… Надо, штоб ее не было». Он почесал затылок. «Запретить, – грит, – ее очень трудно». – «А ты запрети. Кабы легко было ее убрать, я бы к тебе не ехал, позвонил цензурному генералу, и хлоп. А то вот, к тебе пришлось».

Он мнется. «Ах ты сукин сын, – говорю, – еще ломается… А от меня подачки брать умел. Тебе бы все тайком. А вот возьму выволоку твою… с потрохами сиводни про тебя газетчику велю написать! И скажу, чтобы тебя долой к чертовой маме!» Вот.

Позеленел весь… «Вот што, – грит, – книжку уберу… только ты уже не суйся!» С тем ушел.

Потом вот еще история вышла. В Думе стали шептаться… про эту книжку. Поговорил я с Мамой: «Кака, – говорю, – эта Дума, ежели она всенародно не токмо тебя поносит, но и про Церковь всяку пакость разносит. Надо, штобы не было разговору в Думе. Ну отдашь чрез Макарку приказ: в Думе сей разговор не подымать, потому што об этой книжке и об самом Новоселове суд будет. А нельзя, штобы говорили о том деле, которо в суде будя…» Вот.

Так я и утер нос Думе-то. Хоча она потом опять забредила.

Толстопузый лезет

Еще к тому времени, как Петруша^15 на меня атаку повел, Толстопузый тоже прислужиться захотел…16 Очень уж, видно, я им не по душе пришелся, потому они зашевелились. Разрой кучу говна – черви зашевелятся. Один про меня книгу пустил. Новоселов ему фамилия.

Так вот, православные, ежели скажете, церковь погибает? А погибает от мужика, охальника, что Распутиным зовется.

Как пошла эта книжка потаскушкой по рукам гулять… Все зашевелились! И Гневная в раж пришла, стала свово полюбовника посылать: «узнай, – дескать, – што да как, откуль ветер дует?» Ну и позвала Она Толстопузого, стала обо мне допрашивать. А тот и скажи: «Царица, – мол, – Матушка, мужик этот во все вхож… гнать его надо, а то большое будет бедствие». И что об этом самом (обо мне) Григории в Думе буде разговор большой. Что уже очень бунтуют супротив меня…

А я к тому времени велел Аннушке, штоб прохвост таку статью написал в княжеской газете^17, што в Думе говорят про мужика Г. Распутина, а мыслят о том, как бы настоящую революцию сделать, то есть мужичка на барина напустить. Аннушка таку линию повела.

А они с переполоху забушевали. Всяк кричит, а друг дружку не слышит… А штоб еще лучше всех перепутать, я через барина слушок пустил, што и Петруша и Толстопузый все под Гучковскую дудку пляшут. А его дудка все одно подыгрывает: «Долой этого царя, долой с корнем!»

Про этот слушок тоже князюшка по-своему написал… Тут-то и была неразбериха. Кто в лес, кто по дрова!

Вот Гневная и говорит Толстопузому: «Как, – мол, – вы могли такое дело допустить, штобы Дума да бунт готовила? Должен ты блюсти царский корень?» А Толстопузый и говорит: «Я, Царица-Матушка, только об царе заботу имею, потому от того мужика все опрокинуться может… Пойду с докладом к Царю-Батюшке, скажу: не может статься, штобы мужик корону слопал».

А Гневная и говорит: «Да, ужо, так скажи ему, штобы до него дошло, да не утомило его… ужо очень он деликатный человек…» А потом поехала сама к Папе и тако ему слово молвила: «Либо – ни мужика поганого, либо – прощайся с родной материю… Потому – уеду я… в чужие страны, штобы глаза мне не кололи…» Вот.

Очень Папа растревожился. Сказал: «Убью его!»

Все, как мухи, Папу облепили: «Гони Григория!»

Отъезд в Покровское. Аннушка приехала

Было это в начале 12 года. Еще весна не пришла, а уже снег оттаял. Деревня к весне готовится. У всякого дела полон рот. Ан тут пошли слухи, што про войну^18 в столице разговор идет.

А война, известно, в первую голову мужика по башке бьет.

Так приходят это ко мне мужички, кто похозяйственнее, и говорят: «Што ж, Г. Е., плохо стараешься! Война, грят, будет». Ан тут мне телеграмму подают: «Соскучилась. Душа изнемогает. Мама тоскует. Еду. Буду понедельник». «Ну вот, – говорю, – едет ко мне подружка Царицы-Матушки. Озолочу всю деревню, ежели все мне почет окажут… и войну отменю…»

Знаю уж, за грош мужик, хоча первой богатей, в лепешку распластается!.. «Устрою, – грю, – у себя чай и молитву, вместе с царской близкой особой – вас посажу… только ужо и меня уважьте… Как пойду по деревне сей… штобы полный почет!» Вот.

Приехала это Аннушка. Вся в слезах. «Как, – грит, – ты уехал, так все точно взбесилися: попрекам и обидам конца нет. Особенно Дедюлин старается (его, видно, Пузатый подгоняет). Передал он Папе пакет, а в том пакете заявление гвардейского экипажа. Под заявлением 35 подписей. Из них 10 князей: одних Волконских трое, графья: Шуваловы, Бенигсен… светлейшие Ливен и князь Багратион, ну и дворяне, посановитей которые, пишут: „Как хошь, а либо положи позору конец, гони мужика Г. Е. и всех его ставленников, либо будет над всем суд российского дворянства… или, еще похуже, русского народа!“

А еще в том пакете вырезка из одной английской газеты, где уже без всякого стеснения пишут, што „русское царство“ управляется мужиком Григорием, который всем завладел и даже царской женой!» Вот. «После этого пакета, – грит Аннушка, – такая поднялась буря, што хоть святых вон выноси! Папа шумит. С Мамой припадок. Папа страсть растерялся. Говорит мне (Аннушке): „Поди, поди… боюсь, кончается“. А еще сказал, што с Мамой што-то вроде помешательства, никого не узнает… и все требует, штобы с ней Маленький бы был… С ней такое делается, а боятся к ей Боткина пустить». Вот.

Пришла к Ей Аннушка, платок Ей на голову одела. Малость успокоилась и сказала Аннушке: «Поезжай, разскажи ему (мне, значит), а то я помешаюся, ничего не понимаю и боюсь, большое несчастие надвигается». Оттого и Маленькаго близ себя держит! Вот…

Вижу я из рассказов Аннушки, што мне тут заставаться долго нельзя!

«Ладно, – говорю, – нынче отдохнем в общей молитве, а завтра поведу вас (с Ей еще графиня […] приехала и генеральша Иванова). Поведу вас по деревне. Попотчую деревенскими песнями… потом и порешим: ехать ли мне или ждать, когда вызовут». Вот.

В полдень это мы, как раз народ отобедал, пошли деревней. Только это мы двинулись, а бабы и девчатки, и мужиков немало под ноги кидаются: «Отец наш, Спаситель, Сын Божий! Благослови! И не оставь милостию своей!»

Такое по всей деревне песнепение, што даже и сам очумел. И откуда што берется: и слепеньких, и убогиньких подводят… «Благослови, исцели!» С трудом улицу прошел. Подошли к церкви. Велел в колокол звонить. Поп (окаянная душа) было заупрямился.

А я на него: «Цыц! Аль не видишь, царевы близкие к нам приехали, народ желает за свово Царя помолиться!»

Затрепетал поп, волчья душа. Сам от злобствия губы кусает. А ничево – улыбается, низко кланяется.

Колокола гудят. Народ собирается. А поп, как очумелый, служит. Опосля этого пришел я и говорю: «Народ честной! Крестьяне православные! Не сам я собой, а Вами, – много увеличен. Чувствую, будто у меня не руки, а крылья выросли. Силу в себе чувствую великую. На все пойду и все могу. А могу потому – Вы в меня свою народную силушку перелили… И пойду я к Царю-Батюшке, к Царице нашей печальнице и поведаю им про вашу волю народную. Што молитесь Вы за них и што вашу всяку нужду штобы уважили. Вот! И еще молитву свою возносите, штобы быть миру во царстве нашем государстве. Вот!»

На руках меня из церкви вынесли. 500 рублей роздал меж крестьян, а от барынь еще тысячу взял. На пять вдовьих дворов отдал. Штоб лошадок достать и хозяйство поднять… Вот.

А потом, подумавши с самим собой, телеграмму послал Боде: «Солнце светит – душа в радости. Надвигаться туча – душа в смятении… а ежели сыночек занеможет… вели позвать. Григорий».

И еще Маме таку телеграмму отправил: «Солнце ясное Царица могучая! Пока цветики в цвету – глаза радуются. Колос наливается. Птицы гнезда вьют. Рожь скошена – богатей руки потирает… Плачь об здоровом. Помолись об болящем… Лечи не лекарствием, а Божьим словом… Молюсь за тебя, Мама моя, ибо чую дни печали… а не было бы печали, как узнаешь радость великую. Григорий».

После великой молитвы (народу было у меня боле ста человек) отправилась Аннушка с подружками.

И наказал я ей, штоб она с Мамы свой глаз не спускала. Сказал, што «не гоже», штобы нам обоим отлучаться надолго. А еще сказал, что ежели бы мне нужда появится и Мама меня сама позовет… то мы этим всего лучше рты закроем врагам и доносчикам. А еще сказал, што, по-моему, пора Дедюлину дулю под самый нос ткнуть, штобы он подале отъехал. Но сказал Аннушке, што об этом еще разговор с ей иметь буду. А пока што, пущай над всем наблюдение имеет… Вот.

Провожать Аннушку вся деревня пошла. С песнями да с поклонами.

«Дурака и в церкви бьют»

Поп у нас в деревне што червь в дупле копошится. Меня бы в ложке с водой утопил, кабы воля да сила. А как сила у яго малая, то он знай языком треплет, да и то втихомолочку.

Уж очень это яму обидно стало, што я заставил яго молебствие служить и што заместо яво, осла бессловесного, к народу речь держал. И он в злобствии, видно посоветовал кто, написал донесение губернатору, што я де, Григорий Распутин, незаконное учинил собрание, распорядился в колокол звонить в буден день и с народом речи говорить про войну и про мир. А губернатор с сей бумагой к архиерею сунулся. Поп, мол, доносит. Об сем архиерею знать ведомо… Вот.

А я к архиерею вхож был. Племянника яво устроил. Ну и яму тоже пообещал насчет Киева подумать, а он туда рвется… Ну вот…

Как получил он тую бумагу… Попа на покаянный суд вызвал. Большой яму конфуз при народе учинил. В «Церковном Вестнике» пропечатали, што он противился «молебню за Царя и Отечество»…

А ежели, сказал архиерей, еще ошибка такая выйдет… так за сие и на Валаам можно…

Постригут. Авось в монастыре одумается, научится царевых друзей почитать… Вот так-то – дураков и в церкви бьют! Так-то! Вот.

Возвращение в Петербург. Заболел

После отъезда Аннушки, это было уже под сочельник, я порешил, што ждать долго нельзя: надо самому ехать. Уж очень все там закопошились… И все же ждал, пока позовут.

26 декабря получил телеграмму от Бади: «Благословен Господь. Пути Его неисповедимы. Маленький захворал…»

Велел молитву…

Отправил телеграмму Маме: «Мама моя дорогая. Чую филин стоит под окном… Слезы на глазах и в сердце – печаль. Но Велик Господь. Не кручинься мать над младенцем».

27-го получил от Аннушки:

«Умоляют приехать. Маленький плохо».

Когда приехал, позвонил Аннушке. Приехала. Грит, что когда получилась моя телеграмма, Мама в слезах кинулась к Папе и грит: «Ну разве же он не святой, не все видит, на таком расстоянии почувствовал наше горе? Разве не голос сердца дал ему знать, что я тоскую… изнываю в тоске?»

И Папа тоже от страху весь задрожал и сказал: «О Боже мой! Это все до того непонятно, что я сам теряюсь… Когда думаю с тобой вместе, то верю, в него, а когда все начинают меня мучить, то готов отвернуться». Но Мама так на него закричала, что Он сознался, что и сам истосковался по мне… и еще прибавил: «Чувствую, что в ем (во мне) что-то есть от Самой судьбы». Что я несу или спасение – или гибель Дому… но все равно, ежели это от судьбы, то от судьбы не уйдешь. Да, Папа прав. От судьбы не уйдешь. А насчет того, что я несу Дому, то я и сам не знаю. Одно верно, что я им всегда добра желал. А в чем добро? Кто же это знает?

Съесть вкусный кусок – это добро, а посмотришь – съел, заболел, а может, и умер. Вот от добра одно худо вышло! Да, в тот раз опять у меня, [с] Дедюлей оказия вышла.

В пятом часу мне машину подали. Я так часам к семи должен был Малютку повидать. Ну от Аннушки мы с ей отправилися. Прошли чрез малый ход.

Побыл я у Малютки с четверть часа. Он, как Солнышко весеннее, заулыбался: смеется. Велит поезд пускать близ кроватки, штоб яму виднее. Папа радостный, Мама с меня глаз не сводит.

Выходим это, и говорит мне Папа: «Григорий, спаситель ты наш. Ты все можешь. Сделай такое, штобы, как об тебе люди всякое худо говорят, штобы моя от тебя душа не отвратилась. Вот. А то, – грит, – так мне больно бывает. Будто при мне мою жену хлещут». А я яму: «Силен Господь! Но козни дьявола тоже не малые. И только та вера сильна и Богу угодна, котора чрез все соблазны пройдет». Вот.

Ну, только уже возвращаясь, в нижнем проходе, я шел из детских покоев. Навстречу мне Дуля. Как взглянул на меня, так позеленел весь.

«Опять ты тут, наглец!» – сквозь зубы процедил. А я руку поднял и говорю: «Я здесь – и здесь буду… а вот ты дорогу сюда скоро забудешь!» Вот.

Он было руку поднял.

А я близко к нему: «Прогоню, прогоню, прогоню!..» Сказал я это, а сам еще не знаю, как прогоню его.

А уже знаю, что должно по моему слову случиться…19

Часть 4

«Немецкий шпион»

Распутин в 1914–1916 гг.: апогей влияния

Это было в 1914 году. Поганая девка меня потом ножом пырнула…1 Пока я по постели метался, тут недоброе надумали.

Получил от Аннушки известие, что очень тревожно. Приехала генеральша Рахманова вся в тревоге. Чего-то надо мной шепчет. Я ее с трудом разобрал. Я говорю: «Не убивайся. Дух мой здрав и тело буде здраво». А она: «Помолись, святой, о сыне… на войну идет… Один ведь… Один».

Тут я узнал, что война ужо должна начаться. Што ужо Папа велел мобилизацию… А я… всем своим нутром чувствую: не надо войны, никак не надо. И тут же послал телеграмму: «Мама моя и Папа мой! Тоскует душа. Видит черную тучу. Видит кровь… Кругом слезы… сироты… калеки… много проклятий… От слез подмоют стены… кровью зальют приют твово Младенца. Папа мой, блаженны – миротворцы… нет мово благословения на кровопролитие… предвижу страшное…»2

Получив сию телеграмму, Мама в тревоге просила Папу: «Не надо войны», и тогда Папа тоже испугался и заявил, штобы мобилизацию остановить… потребовал, да сам-то, видно, растерялся^3. Уже потом, приехав в город, я знал, што тут было: когда Папа заявил Сухомлинову^4, што нельзя ли, мол, остановить всю эту канитель… он в страхе зубами заскрежетал… Ведь войну-то не цари, а генералы заварили… да… ан, тут, когда все, можно сказать, готово… стоп машина, а тут еще такое, што уже про мобилизацию приказ отдан, как же ее остановить… Прыгает енерал, што делать не знает…

Вот тут-то и вышла запятая… Енерал Сухомлинов говорит Толстопузому: «Поезжай, расскажи Царю-Батюшке, тако дело, што, мол, назад нельзя…» А Толстопузый говорит: «Ужо мне успеть…» Ну и порешили напустить на Папу иностранного министра Сазонова…5 А тот, побрякушка, и рад. Уж он Папу и так, и сяк, и этак… А еще пугнул его тем, што, мол, Государственная дума в таку трубу затрубит, ежели немец неожиданно, как снег в Петров день… што тогда уже всем деваться будет некуда… Он тут Папе таких страхов напел, што тот сразу подписал приказ об этой самой мобилизации. Он такой уж человек – подпишет, а потом к Маме: «Ужо готово!»

А как Она, в страхе, вскрикнет… што, мол, не надо бы!.. Он как рак пятится… и впрямь, не надо! Да ужо сделано. Так было в 1906 году с конституцией. Когда не особенно Мама на него накинулась, а он жмется к стенке и шопочет: «Не надо! Ах, не надо! Да ужо сделано!» Так и тут было…

Да тут еще одно вышло, об чем Папа ужо потом узнал. Уже получив мою телеграмму, Мама имела переговор с принцем Гессенским, и тот ей ответил: «Сделай все, чтоб удержать Николая: тут выжидают!» Мама с этой тайной вестью к Папе, а Он ей: «Поздно. Теперь, – говорит, – Воля Божья!»

Все это я узнал, ужо приехав в город. Когда уже война была в полном ходе… И тут я решил: сделанного не переделаешь. И уже сказал маме: «Воля Божья!» И хоча ужо стал Маму подбадривать, но и сам ждал страшного. И чувствовали, што и в ей какой-то затаенный страх есть… Ну а потом, в войну, Мама, занявшись всякой такой работой, подбодрилась, и уж я думал, што Она мою ту телеграмму, што послал перед войной, позабыла… а она, видать, ничего не забывает. Такая ужо она особенная… ежели што в голову запало, то уже повек не забудет… Ну вот.

Было это вскоре после того, как с Митей^6 разговор имел. Звонит Аннушка: «Маме недужно. Очень повидать хочет!» А я пустой не люблю ехать. Ну и говорю Аннушке, што к вечеру буду, што, мол, дела много. А и через час опять звонит: «Немедленно штобы! Больно нездоровится!» Поехал.

Гляжу на Маму – на ей лица нет. Уладил. Успокоил. Утихомирилась. «Ну што? – говорю… – Об чем тоскуешь?» И тут… непонятное даже. Гляжу на Нее, и будто другое што-то. Совсем иная. Тут я сказать должон, што у Ей, кто с глазами глядит, лицо особенное… В тоске ли… в горе… а поглядела на тебя… Владыка-Царица. Сила в ей особая. Большая гордость и сила… Ужо я Ее вот – знаю, пока вдали, думаю, в моей она власти. Поглядел в Ея глаза и ужо знаешь, Она – Царица, над Ей никому нет власти. Такое в Ей лицо всегда. А тут иное. Будто ни Мама. Ни Сила… а дитя и такое боязное… Такую к ей жалость почувствовал, што скажи она: «Помирай, штобы мне полегче» – умер бы… И какие глаза печальные… «Господи помилуй! Помилуй Господи», – шепчу и гляжу на нее. Ну вот заговорила Она: «Помнишь, – говорит, – ту телеграмму, што прислал нам перед самой перед войной? Нет мово благословения… Предвижу страшное!» – говорит она эти слова и сама так и впивается жалостными глазами. «Ну, помню, – говорю. – Да што вспоминать? На то была Воля Божья… Может, та проклятая и пырнула меня потом, штобы отвлечь в ту пору отсель…»

«Да Воля Божья, – шепчет Мама. А потом тихо так зашопотала: – А ежели Воля Божья на страшное…», а сама смотрит в угол. Потом уже с трудом разобрал, чего Она хотела.

А сказала Она такое: што, мол, войны – ни я, ни Она не хотели… а как уже она пришла и как уж третий год^7 гибнут люди… и что все так же далеко до конца, как и ране было… то Она, Мама, полагает, што судьба меня и ее двигает на то, штобы положить войне конец. Во что бы то ни стало – только кончить войну^8. И вот зашопотала Она: «Мы идем на самое страшное, хотим помимо Папы… с немцами… Ужо, – говорит Она, – когда Папа узнает, все будет кончено… Но што, – говорит Мама, – ежели народ не так поймет… Што, ежели скажут: „Немка Рассею продала немцам“? Што, ежели скажут – и я, и ты… предатели? Што? А ежели и мои дети мне не поверят? Што тогда? Понимаешь, дети не поверят?..»

А сама, как подстреленная птичка, в моих руках трепещется, бьется! «Понимаешь, дети?» – шопочет Она. Понимаю, ох понимаю…

И уж не знаю, как это вышло, только я ей про свово Митю рассказал…

Она слушала молча, потом как заплачет… трясется, что-то по-своему лопочет, как будто не в своем уме… Кликнул Аннушку… уложил Ее… заснула. Уехал.

Только на завтра мне Аннушка рассказала, откуль такое на Маму сумление нашло. Вот…

Дети поехали в город: Олечка в свой комитет, Таничка в свой. Олюшка свой должна была поезд отправить.

Ну вот, приехала это Она. А Ей доклад делает Куракин. Все по-хорошему.

Только, как Она зашла в зал (зашла одна и не через свой кабинет, а другой дверью)… ан, слышит, двое меж собой говорят… граф Татищев^9 и барон Шр[…]10. О чем говорили раньше, Она не расслышала, а только таки к ей слова дошли: што, мол, Царица с мужиком (со мной, значит) Рассею матушку немцу продали… што от стыда, мол, каждому офицеру и глаз не открыть!

Боле уже Она не слышала, так, не заходя в зал, передала Куракиной, што неможется ей, штоб без ее все ужо сделали.

Там переполох.

А Она вернулась и к Маме, и так, говорит Аннушка, строга к Матери: «Скажи, – мол, – правду. Лучше от Тебя все узнать, чем от чужих людей!»

Мама к Ей: «Как, – мол, – ты можешь так с Матерью разговор разговаривать?» И прикрикнула…

А Она, и што только с Ей сталось, криком на крик отвечает… «Ежели, – говорит, – ты немка, то и я, и сестры, и наш брат наследник… мы русские…» А потом близко так к Маме подступила: «Скажи, ну скажи – ты обманываешь Папу?..»

Мама с огорчения и ответить ничего не могла. Только повелела ей выйти… Ну и пошла… Профессор не знал, кого ране спасать?

А главное, Олюша испугалась, бросилась к Маме… А та в беспамятстве… Вот. Уж чего хуже, коли дети на родителей идут?..

Когда все хотя маленько улеглось… Мама потребовала, штоб Олюшка назвала подлецов-то этих. А Она хоча и назвала, но сказала, ежели их к суду, то Она, Бог весть, што наделает… – Потому, сказала Олюша, што они [не] с озорством, а в таком горе обо всем говорили, што, видать, болеют за Рассею… Вот…

Ну, так што я могу сказать Маме. Каку ей дать силу. Каку ей дать подмогу, ежели у самого мурашка по телу ходит… Кабы я мог, все своим умом обнять? Кабы все обмыслить мог, а то ведь все делается, хоча и через меня, а под приказ всех этих прохвостов… И ни одного меж них, которому нутром поверить мог… Ни одного… Все с обманом. Калинин^11 – тот дударь… Он хоча сердцем и лежит к Маме, дак у него в голове дудит… а еще и на руку не чист… Все об капиталах помышляет… а уж если дело об капиталах, дак такому веры нет…

Ну старик^12, эта немецкая обезьяна, брехлив, как старая банщица… И еще и то… может… кто ж его знает – все ж немец… Хоча и служит Папе, а сам думает, ежели тут сорвется, то и там не пропаду… Нет, ему верить никак не можно. Катится, катится страшное…

Князь Андронников^13

Есть такие люди, что он тебя целует, а ты, как от укуса, отворачиваешься. Глядит – глазами колет, подойдет – волос дыбом.

Таков наш князюшка Михайло. Уж до чего поганый, а без него не обойтиться. Он будто от всех веревочек кончики в кулаке держит. Всюду вхож. Мама его считает злым, поганым, змеей. И все говорит, надо его с корнем вон… А только я ей сказал, что пока что его трогать нельзя.

Помню я эту гадюку, когда я с ним вместе у Горемыки^14 был.

Мама сказала мне: «Надо, чтоб тебя Горемыка повидал». А чего хочет Мама – то Божье дело.

А Горемыка, как бес от ладана, от меня морду воротит. Знает старый бес, что ежели в Думе прознают, что он со мной в свиданиях, так его живьем съедят^15. А он все пыжится: я, да я ничего не знаю, с Распутиным никаких делов не имею… А еще я узнал, что старый чорт какие-то следы заметает, все будто с Гучковым шушукается.

Ну и порешил. Повидать его и на чистую воду вывести. Как порешил, так и написал ему: «Должен тебя видеть, потому ты – хозяин канцелярии… а я дома и надо чтобы вместях… Чтоб один ключ ко всем дверям». Вот.

Отдал я сию записку князюшке и говорю: «Вот, покажи, Михайло, как умеешь верных людей сводить». Повез это письмо, а ответа нет. А Мама все свое: «Повидай, да повидай его». Зло меня взяло. Звоню по телефону. Велю его позвать.

А он (сам подошел, я его голоса не узнал) спрашивает: кто и по какому делу зовет. А я в ответ: спрашивает Григорий по приказу Матушки-Царицы, а ты кто?

«Это я».

«Ты, ну и ладно. Теперь скажи, когда повидаемся. Повидать тебя надо».

Он кряхтит. А я ему: «Слухай, старче, я с поклоном не хожу, а ко мне люди ходят, а ежели с тобой хоровожусь, то потому, что так хотит Царица».

«Так вот, – говорит, – приезжайте завтра с князем Андронниковым».

«Ладно, – говорю, – хоча мне попыхача и не надо, да пущай едет».

Приехали. Встретил секретарь, повел к ему. Народу никого. Видать, лишние глаза поубрали. Пущай, думаю, девичью честь бережет, а подол подоткнул… Сели… Друг дружку глазами колем. Он первый не выдержал.

«Ты что, – говорит, – глядишь, я ничьих глаз не боюсь. Сказывай, чего надо?»

«А надо, – говорю, – узнать, почему ты Царю-Батюшке ложно доносишь?»

«Об чем?»

«А об том, что он не знает, что скоро у нас настоящий голод буде… А где голод, там и бунты… Зачем врешь, старче?»

Он как вскочит: «Как ты смеешь мне такие слова говорить!»

А я его хвать по колену. «Молчи, твое счастье, что у нас людей нету. Подлец на подлеце, а главное – дурачье. Вот кабы мне Витю, он бы тебя бумагами допек, а я вот не умею. Только ты слухай, у тебя не ладно. Ты хлев ногами топчешь, а народ от голоду зубами лязгает. Такое дело дымом пахнет. Ну на сей раз буде… Я к тебе пришлю человечка с докладом… Ты обмозгуй – со мной али один пойдешь?» Вот. С этим я и вышел от него.

А князюшка^16, потаскуха старая, таку штуку выкинул. Через день заявился к Горемыке и ляпнул: так, мол, и так. Узнали газетники, что у Вас Г. Е. был, и про то писать будут, как вы с ним вместях Россию от голоду спасать станете.

А он от страху в портки наклал. «Что хошь делай, только чтоб в газетах – ни-ни».

Вот тут-то поганец вот что сделал: он у меня был, хлопотал о Черепенникове, чтоб его оставить тут… Он прапорщик. За это князюшка получил десять тысяч рублей. Я ему отказал, потому что узнал, что на него уже два доноса, на Черепенникова, и держится он только через старую Кусиху.

Я не только отказал, но и шепнул Белецкому: «Отвяжить, потому скверно пахнет».

А князюшка-то деньги взял и запутался. Вот он и подъехал к Горемыке. «Я, – говорит, – тебе устрою, что ни слова в газетах, а ты мне за это пришей Черепенникова к отделу снабжения». Горемыка устроил.

Ах ты, сукин сын. Я порешил их обоих за хвост да под мост. Все передал Ваньке М.17, велел все в газетах пропечатать.

Такая вышла завирюха… Поняли черти, что меня дразнить не треба.

Как я назначил Белецкого^18

Это было уже в 15-м годе. Война червем подъедает не токмо царский корень, но и всякую веру в царей и в церкву. Куда ни ткнись, ухом всюдо услышишь: «Гиблое дело! Убьют нас на войне немцы, а дома жиды и социалисты!» Вот…

И видал я, што боле всех пакостят те, што поближе к Папе… Потому им всегда дорога открыта. И знал я тогда, што необходимо всех этих пакостников, што в министрах числятся…19 к черту… распустить их надо. Вот.

Но тоже я знал, што разогнать ету компанию дело плевое… а вот забота, кого на пустое место посадить? Ну, кого?..

И порешил я, што мне надо иметь такого человека под рукой, который всех этих пакостников насквозь видит…

Ну и вот. Думал я, думал и порешил: такого человека даст мне Клоп^20.

Позвал я яво и говорю: «Вот што, князюшка, хоча ты и прохвост, но умственник. А посему, понимай: нам надо всю министерию перебрать… И нужен мне такой человечек, окромя тебя, потому ты уж меченный, тебя ни на како место не посадишь… Так вот, – говорю, – такого ухаря надо – штобы сидел с ими и у нас в руках был… Понял?»

«Еще бы, – грит, – не понять, ежели я об таком человеке сам думаю… Есть у меня такой… Есть, – грит, – Г. Е., благодарить будешь». – «А кто? Звать-то как?» – «А вот, – грит, – Степана Белецкого тебе дам». – «Этого прохвоста?!» – говорю. «Яво… Лучше не надо». – «Да ведь ен на меня всякую чертовщину наводил. И Богдановичу^21 и Макарову бумажки доставал». – «Тем, – грит, – и хорош! Лучше нет слуги, как вор прощенный». Покумекал я… и решил: парень с мозгой, дело делать умеет… ежели што – сквозь землю видит… Пущай идет.

Так мы порешили.

Уехал я к себе после истории с Олечкой^22. На том настояла Мама, потому с Папой кака-то пошла неразбериха. Што бы Мама ни говорила, Он свое: «Старец, – мол, – опозорил наш дом, нашу дочь».

«Ладно, – сказал я, – поеду, пожду покуль Сам меня позовет». Одначе, уезжая, сказал Аннушке, што теперь необходимо все время иметь тут свово человечка… што ежели што, штобы без нас ни с места. Вот. А как я Хвосту^23 полнаго доверия и тогда уже не давал, то и порешил, што таким для нас человеком будя Белецкий. Я об ем знал, што он и словами и топором не заробеет. А посему сказал, што когда Бадьма его вытребует (доставить его взялся князь Андронников), то штобы все подготовили, а потом Аннушка меня покличет. На том и порешили…

К этому времени у Мамы с глазами неладно. Ея профессор одурел. Не могу, говорит, лечить, ежели причина Ея нутро. Вот. А нутро в тоске. И говорит Мама Папе: «Чувствую, што ослепну, желаю, штоб Святой Старец обо мне, со мной помолился у Знамения»24.

Узнал я об сем от Аннушки, ну и прислал Маме телеграмму: «Мама моя и Папа мой! Вижу, черные птицы над Домом кружат и застилают Солнце ясное от тебя, Мама дорогая! Только утренняя Заря прогонит ночи тьму. Только Божья росинка цветок распустит. Только детска молитва до Бога доступ свободно. Только узри свет у Знаменья, и будет тебе радость Великая. Дух мой в радости воедину. Молюсь и верую во спасение. Григорий».

Получив эту телеграмму, вместях с Аннушкой отправились к Знаменью, а уже на обратном пути открылись глаза. В радости велела Аннушке меня позвать. Приехал.

Собрались у Аннушки, и тут сказал Белецкому: «Через три дня будешь иметь разговор с Мамой. А досель знай, што уже ты у власти. И надо мне от тебя, штобы ты мне всю душу Хвоста выворотил. Потому я ему никакой веры не имею, а посему надо, чтоб за им был свой глаз. Хоча знаю, што и тебе верить не можно. Но за тебя Бадьма поручился, а главное, сказал, што у тебя голова на месте, а посему сам разбираешь – кому служить выгодно. Хвост мной поставлен, и я же, коли надобно, уберу его подале. Потому завсегда говорю. Там, што берем тех людей, которые кажутся хорошими. Но по мне ж, што всех, как короста, покрывает большая лжа, а посему частенько приходится менять. Ставя одного, уже ищу яму подставу, понял?»

«Как, – говорит, – не понять! Только, думаю, не обману». Тут он мне одно умное слово сказал. «Я, – грит, – очень даже хорошо знаю, што нам всем веры нет. Идем все худыми путями. А об себе, – грит, – могу сказать: „Папу люблю. Его не продам“». Вот.

И видал я по нем – што говорит правду. И хоча чувствовал в ем большого жулика, одначе к яму сердце обернулось. Подумал: он свою выгоду понимает, а посему с им работать можно.

После того порешили, штобы мне особенно не метаться по всяким учреждениям, ко мне в услужение представить Воблу^25. Так и порешили. Сперва-наперво сказал я Белецкому, што надо яму взять на себя таку работу, штоб Государственной думе не давать ходу. Главное, штоб помене брехала. Потому сия брехня, как мухи, перед Папой беспокойствие делают. Он все сюда рвется, а надо, чтобы Он там^26 сидел.

Тут, в городе, без яво лучше справиться можно. Он только руки связывает. И Маме ходу не дает. И еще сказал я яму, хоча тебя и доставил нам Клоп, но мы ему уже давно веры не даем, а теперь нам известно, што он откуль-то получает немецкие гренки^27, а посему за ним нужен твой глаз, как он тебя дружком почитает, то, может, в чем и прорвется, а это нам всего нужнее. Потому хоча он и допущен к военному шкафу… одначе яму ключей уже не дают. Да еще и приглядывать надо…

«Значит, если порешите его убрать, так штобы было за што? Все в аккурате?»

«Вот. Вот это самое!»

Так я понял, што с им лишних слов тратить не придется! Вот! <…>

Через несколько дней после этого заявился ко мне Белецкий и стал поговаривать о том, что нам надо подыскать сменщика Самарину^28. И есть ли у меня кто на сей предмет?

Я хоча и знал, што уже подкапываются под Самарина, хоча и решил яво убрать, одначе спросил: «Кто, окромя меня, посмел сие дело повелеть?»

Тогда он мне рассказал, что к Клопу приезжал архим[андрит] Август от Варнавушки^29 и што тот теперя болеет, а то бы сам ко мне за сим делом пожаловал. Потому, сказал он, што как Самарин прислан Московскими дворянами и купечеством, то он очень уже по московски вертит нос от всего, што делается в городе, где церковью правит мужик (то есть я). Хоча я и знал, што это они меня дразнют… одначе решил Самарина к черту. Одначе ответил, штоб и их подразнить, што думаю опять двинуть Саблера^30, хоча и знаю, што он козел бодливый, но што яму уже бока намяли и к его вони принюхались. «Ну што ж, – говорит Белецкий, – ежели Вы по доброте яму простили, то и пущай!»

Ну, вижу, этого сукина сына не переспорить! «Ежели так, – говорю, – давай начистую: ково даешь?»

Тут он мне назвал Волжина и сказал, што он свойственник Хвоста. Стал говорить об ем, што он человек покладливый, што яво куда хошь гни – не сломается.

«Вот, – говорю, – все хорошо. Я об ем еще кое с кем разговор иметь буду, одначе не нравится, што он сродни Хвосту. Не люблю, когда дядья барыш делят, завсегда племяши плачут». Вот.

Не прошло и дня, как об ем Вобла заговорила. Уж такой, мол, старатель до православия… уж такой мягкий, да сердечный. Только, говорит, хватит, штобы будто сам он по себе назначение заполучил, меня не знаючи. Оно, говорит, и для Думы лучше, об ем никто ничего не знает, так что лаять не будут. А ежели узнают, что он чрез меня, так, еще не знаючи, заплюют!

«Так. Ладно», – сказал я. А вечером по телефону сказал Белецкому: «Надумал я посадить Волжина, только ране дайте его повидать: не хочу покупать кота в мешке, может, шерсть не ко двору, а то блудлив очень!» А еще говорю ему, что ежели ему охота замест Самарина сесть, то пусть, не стесняясь, заявится. Я к нему Ваню^31 из «Вечерней Газеты» пришлю… Тот приведет… Вот!

Кого брать в министры

Тут в этой кутерьме, – надо было еще решить кого же, куда, в каку министерию послать?

Послухал я совета князя Андронникова, велел сказать Белецкому, што я яво в товарищи министра посажу. Но што ране должен к яму присмотреться.

Ну и вот. Вернулся я из Покровского. У Аннушки к чаю все собрались. Гляжу это я на Хвоста (об ем ужо говорил Папе, штоб яму назначение), гляжу и думаю: этой гадюке верить нельзя, продаст и не чихнет… одно средствие поставить над ним Белецкого, пущай за ним глаз имеет.

И говорит мне Хвост: «Святой Отец, мы тебе вот как служить готовы, только одно дело помни, што и для тебя и для дела и для нас надо… штобы чужой глаз не видал нас вместях». Так… «А посему будет у тебя одна барынька, которая всяко твое желание к нам принесет…»

Ну, подсунул мне эту Воблу Червинскую. Баба – черта хитрее. Ладно, думаю. Пущай. Вобла будет заместо почтальона.

«Только, – говорю я Хвосту, – я и тебя и яво (Белецкого) насквозь вижу. С горя беру. Ну и Вобла будет только по пустякам, а как ежели мне всерьез чего понадобится… то сам крикну». – «Не беспокойсь, – грит, – сразу заявимся…»

Опосля, уже перед тем как разстаться, говорит мне Хвост: «Г. Е., хватит ли тебе на твои расходы по 1500 руб.?» – «Ладно, – говорю. – Ежели не хватит, то я знаю, где ключ от казны спрятан». Ухмыльнулся. «Я, – грит, – не об этом!» – «А коли не об том, то и говорить не о чем». На том и расстались. <…>

Сказал Аннушке, штоб написали в ставку Папе такое: убрать Климовича^32, так как он, хоча и вхож ко мне, похуже лютаго ворога. Ходит затем, штобы подглядывать да подсматривать. А главное, тем плох, што носит вести на половину Старухи^33.

Ну вот. Значит, штоб написать об этом Папе. А как только Климовича уберут, – Хвост сам за ним подастся. Потому это пора. А как нам неудобно сразу убирать и министра, и его товарища, то начать надо с Климовича. А потом и Хвоста. Мама написала.

Еще велел написать Папе, штобы до моего сказу никого замест Хвоста не назначать. А я должен тут померковать об одном человечке. Вот. Окромя того, што велел написать, еще наказал Н. П. [Саблину]34, штобы он на словах передал Папе, што хоча я тут и гляжу за всем, но што бунты со дня на день могут начаться. Што необходимо иметь свой глаз за Думой, котора не только не может успокоить народ, а еще подливает масла на огонь. Вот.

Што особенно ненадежный Гучков^35, он все сбивает Толстопузаго – взять над Папой што-то на манер опеки. А посему, чем скорей убрать Климовича и Хвоста… тем и лучше, потому што эти дружки все с Думой шушукаются. И еще, штоб ждать с назначением новаго, штобы не нажить новую беду. Ведь Папу все надо за хвост отдернуть, потому там компания теплая. Науськают. Подставят свово, и тогда выталкивай. Этот старый немец Фредерикс^36 хоча и говорит: «Я этим делом не нуждаюсь, людей не назначаю, мне только дорог покой Папы», а все врет. Ежели не сам от себя, так чрез зятька все нос сует. Особенно ежели узнает, што како распоряжение отсель от меня чрез Маму. Тут и советчики, и дружки…

Потому ежели уж очень крупну перемену надо, то либо Маме к Яму, либо Папу сюда, хоча на пару деньков требовать надо. Тут еще легче. Соскучившись по Маме, так ужо все Ей уступочку сделает.

Вот я все требую чрез Н. П. [Саблина], а полнаго у меня к яму доверия нету. Не знаю, для чего парень старается. Мама к яму всем сердцем… А он? Кто ж яго знает? И у яго одна голова на плечах. Стоит не токмо меж мужем и женой, а меж Царицей и Царем… Дело тонкое. Легче по канату над ямой итти, чем так-то!37

Как же такому доверить? У яво совесть куцая и дорожка с проулочками. Вот!

Калинин

Вот прислали мне нового человека. Говорят, этот уже спасет Рассею. Поглядел на него… и думаю – бошкавитый. Только все же с дудочкой. В голове дудочка… Мне его Бадьма прислал. А он, известное дело, посылает из своей лавочки^38.

Коли с ним в дружбе, значит он яво лечил. А он только и лечит, ежили в голове дудочка… К яму идут… и лечит, стервец… Здорово лечит.

Вот пришел он и говорит: «И я, и ты, Г. Е., – одна у нас болесть – спасти Рассею надо. А как ее, болезную, спасти, коли погибает она от голода, от бестолочи, от того, что у Папы в голове сквозные ветры… И еще, – говорит, – от одной беды». – «От какой?» – говорю, а сам колю глазами…

Побледнел, затрясся… одначе сказал: «И еще погибает Россея оттого, что Матушку-Царицу не всегда слушают…» Сказал, передохнул… Соврал, не подавился…39

«Ладно, – говорю, – от того ли, от другого… одначе, какое твое лекарствие будет?»

«А вот, – говорит, – лекарствие мое какое: я да ты… ты да я!.. У меня знание, ученость, у тебя – сила… Что я приду, спою – ты пущай в дело… Моя машина, твой пар!»

«Ладно! – говорю, – только ежели што, взорву машинку… в щепы разнесу!..» – «Так вот, – говорит, – опрежь всего кое-кого убрать надо, штобы палок в колеса не ставил». – «Уберем!»

Ну и стал я убирать

Надо было начать с Трепова^40. Я знал, что он Калинину – нож в глотку. Он хоча открыто не говорил об этом, но я уже знал… Вот.

Еще знал, что все же надо будет Трепова поддержать.

Вот приезжает Калинин и говорит: «Уже меж нас решено, што я да ты, ты да я, а дале никого близко к нам не пущать! Так вот, – говорит, – ты знаешь ли, кого нам боле всего бояться надо?»

«Ну, кого?»

«Вот кого – правых… Всяких Пуришкевичей и Замысловских?»41

«Что так?» – спрашиваю.

«А очень даже просто, – говорит, – Папа сам правит и потому правых жалует… а правые к нему липнут… Ну, вот… А эти Пуришкевич и другие подобные очень в обиде, што ты замест Папы правишь… и тебя съесть готовы, и на меня огрызаются. Зачем через тебя прошел… Тебе бы, говорят они, идти да не в те двери… Вот… Не через лакейскую (через тебя, значит), а в парадную дверь – через Думу – значит…42 Вот… Так вот, теперь надо таку штуку сделать: Папа правый, любит правых, мы яму правых дадим, только не таких, как Пуришкевич, он патриот^43, а главное – баршок спесивый… а мы яму таких… и так всякой швали, што чрез наши руки пройдут». На том и порешили.

Подвернулся тут Орлов^44: горлодер и ябеда. Мы яво стали выдвигать. Только он вскорости оказался прохвостом.

А было такое дело: я знал, што Пуришкевич на меня наскакивает. И надо было сделать так, чтобы Папа от яво отвернулся.

А я знал, што Папа об ем говорит: «Он сердцем предан Престолу», и лишь надо было Папу сбить с панталыку. И тут я порешил подвести таку махинацию под Пуришкевича, што он, мол, первый клеветник на Маму и што яво надо «убрать»… аль хоть в зубы дать…

А с чего началось

Еду я вечером от Калинина. Свиделись с ним в Северной Гостинице у Соловчихи. Еду. Извозчик дурак попался. Мой мотор отпустили. Слышу, догоняет кто-то… кричит: «Стой!»

Извозчик, дурак, остановился. Подъезжает кто-то, я сразу и не разглядел, и прямо в меня глазами впился… Вижу – Пуришкевич. Глаза кровью налиты.

«Што надо?» – спросил.

А он сквозь зубы: «Подлец! Хам! Удирай, а то убью!» – и так быстро унесся… Его кучер стеганул лошадей… А мой дурак растерялся…

С того разу… было это уже после Покрова… порешил я яму язык подрезать… Говорил с Калининым… Он и посоветывал чрез Орлова же обделать.

Орлов к тому времени Маме таку песню представил… так напел, што дале идти… вся, мол, Рассея царицу почитает, как заступницу за Церковь Православную. Што за Царя все молятся, только опасаются, как бы не осилили враги: жиды и революционеры… Вот.

Узнав тако, прочитав эти брехни, передал их Маме… Я велел Маме дать яму не в счет 5000 рублей… Штобы он, как знает, их раздал, штоб укрепить любовь к Маме в народе! А когда отдал яму эти деньги, то сказал: <…>

«А вот, – говорю, – получишь пять, еще десять получишь… и большу честь… Слухай… Устрою тебе свидание с Папой…» Он даже привскочил… поклонился в ноги…

«Так вот, слухай. Будешь с Папой, ты яму пой про то, што повсюду слушок идет, што только от правых одна радость… спасение царя и отечества… и што будто не все правые одинаково понимают сие».

«Как же, – грит Орлов, – своих, што ли, хаить?»

«А вот, слухай… тут помяни, што, мол, Пуришкевич хоча и правый, а может, лютый враг ежели не царя… так царицы… Што он в злобе на нее: может, готов весь царский корень извести… Потому, грит, како может быть дите – от пешки… да еще распутной…45 Ну и все такое… Понял?»

«Как не понять… – грит, – только как таки слова сказать? А вдруг разгневается?»

«Не бойсь! В большие люди выйдешь!»

Долго яму говорил. Настроил парня. Через неделю… яво Папа в Ставке принял. Боле часу с им говорил… обласкал…

Заявился шельмец… Спрашиваю, говорил ли? «Ужо, – говорит, – так яво распечатал, што Папа в злобе обещал все разобрать… Ужо жди!»

Поверил шельмецу. Сказал Калинину… Тот яму еще 10 000 выдал. Без счетов, значит, «на особые дела». Ждем.

Только с неделю прошло. Был Калинин в Ставке, опосля доклада говорил про Думу, што, мол, и левые, и правые злобу сеют… што закрыть ее, Думу-то, надо!

А Папа слушал, слушал и грит: «Вот вы, А. Д., все говорите, што не только левые, а и правые супротив нас идут, а вот был у меня Орлов. Уж, поистине, наш верноподданный, и вот сказал: „Не верьте, Государь, ежели на правых брешут, особенно ежели на Пуришкевича… Он, хоча в горячности и скажет како слово, одначе, – говорит, – он первая престолу заступа… Умрет за Царя-батюшку и Царицу-матушку!“» Вот…

Как узнал я… Так решил три шкуры с подлеца спустить… Заявился к нему… а в руках у меня статуя – тяжеленная…

«Ах, ты, – говорю, – прохвост… Сукин сын, так-то ты дело сделал?» А он говорит: «Нет моей вины… Я, – грит, – действительно говорил про Царя-батюшку и про яво матушку!» – «Про каку таку матушку?» – говорю.

«Чего лаешься… Ведь у нас две царицы, а я яму про матушку-царицу, про явонную матку!»

Вот шельма…

Одначе я разок смазал яво! И бороды клок рванул… Потом плюнул… Одначе боле ни гроша не велел давать… И Калинину сказал… при мне боле не говори об ем. Вот.

Был у меня посланец от Трепова. Говорит, что завтра мне с ним повидаться надо… Надо, так надо… Свиделись. Стал он вокруг меня петухом шагать… И то не ладно, и другое нескладно… Чего уж там? Вижу: человека мысля жмет, а сказать спроста боится. Дай, думаю, колупну, чего надо?

Говорит он: «Ежели ужо ты главная сила, то должен умеючи обставлять дело… Не подпущай дураков и шарлатанов, а то сам с ими бултыхнешься».

«Так. А ты прямо сказывай – какой сапог жмет? Кого убрать надо?»

«А надо, – грит, – убрать… или совсем не допущать к Папе Калинина…»

«Так… А кто мне сие расскажет, почему он – не гож?»

«Не гож потому, что больной, потому што мошенник, потому што пустобрех… а главное, потому што его Дума оплюет… а как оплеванным работать будет?»

«А мне с ним не свататься. Дума ошельмует, я приласкаю…» Вот.

«Одним словом, – грит, – Г. Е., не годен он мне… Мне, понимаешь, мне неугоден… А за моей спиной не один банк стоит. Понимаешь?»

«Так. А дале?»

«А дале? Хошь сто козырей, – наступил он на меня, – хоть попугай только его к…»

Молчу.

«Мало ста – полста добавлю».

«Так. Вижу, што не угоден тебе. Только ты пожди. С одним человеком потолкую… [ты] повидай меня через два дня…»

Поладили… 16-го^46, в аккурат двенадцать, свиделись у Соловихи (sic! – И. Л., Д. К.)…

«Ну што, – говорит, – будешь дело делать?» – «Не. Тот не советует».

«Да кто – тот?»

«Кто? Да Государь наш. Я яму поведал, што ты за сто козырей купить хотел место Калинина…» Вот.

Он ажно позеленел… Подскочил…

А я яму: «Не прыгай. Хоть выпить – пей! Хоть гулять – девки есть… А не то – дверь открыта…»

Выпил стакан… и, ни слова не говоря, вышел.

Прихожу опосля к Калинину и говорю: «Вот ты мне в каку монету стал… Так штоб без ошибочки…»

«А чего, – грит, – желаешь?»

«Пока што, – говорю, – надо мне кое-что в Синоде перестроить. Ну, это пустяки. А главное, надо, штобы без меня к Маме не соваться». Вот.

Как ошалелый приехал ко мне Калинин. Глаза – как свечи. Руки – в огне. По комнате котом кружит. Начнет про дело, кинется на другое. Быстро, быстро так кружит по комнате. Гляжу на него, а в голове, как мельница, шумит. Все одно вертится: дударь, дударь, дударь!..47 Как же он править-то будет? Как он Рассею поведет?

А он тошно понял, об чем я мыслю, и говорит: «Ничего не бойся, ни об чем не думай. Теперь все хорошо будет. Рассея спасена. Слава Богу, спасена».

А кто же ее спас, чем спас?

«Я, – говорит, – я спасу Рассею. У меня есть план накормить Рассею, накормить армию. А когда все будут накормлены – мы победим. Мы – победим».

«Значит, еще воевать надо?» – спрашиваю я яво.

Хоча помню, што три дня тому назад он мне говорил, што спасение Рассеи в том, штобы скореича подписать мир. Тогда он тише, чем теперь, говорил об том, што сколько бы ни отдали немцу при совершении мира, это все будет дешевле, чем еще воевать. «Война, – кричал он, – ведет к нищете, нищета ведет к революции…»

И эти яво слова я принял спокойно. Ан тут што-то новое, уже не об мире, а об войне говорит он.

«Чем же, – говорю, – кормить будем и народ, и армию?»

А он хмуро так смеется: «Вот, – говорит, – наши все правые кричат: нельзя заключать позорного мира. Ежели так – кормите армию. Понимаешь ли?»

А я ничего не понимаю.

«Вот», – говорит он, кидая на стол список монастырских угодий, запасов и рабочих рук…

«Ну», – кричу я…

«Ну, так чего же проще. Взять с них отчисления для армии. Переправить к ним уже начавших шуметь в очередях… Заставить их дать часть золота. Закупить американску пшеницу…» И пошел, пошел!

Вижу, будто парень того… шарахнулся… Я его усадил… заставил выпить лекарствие (у его такое завсегда с собой). Потом домой отправил. Еще послал Мушку^48 узнать, домой ли он поехал аль к своей бляди…

Уже позавчера узнал от Бадьмы, што он всю ночь у себя по комнате кружился. Только наутро он яво утихомирил.

Бадьма говорит, што с ним такие припадки бывают. Што его остановить нельзя. Што это он, как в тумане, пока у него мысля не прояснится.

И этот, так я мыслю, не у места.

Хоча при нынешней работе легко потерять разум. Одначе нельзя же отдать всю работу уже потерявшему не токмо разум… не только соображение. Таких нельзя к работе подпускать… Вот…

Год шестнадцатый

Ух и страшное же время. Порой кажется, будто не живешь это сам. А кто-то тебе про такое рассказывает. Главное то, што все люди, которых мне дают и которых мы с Мамой уставляем на место министров, – либо подлец над подлецом, либо продажная шкура. До чего подлый народ.

А главное, чего мне никак не понять, так это то – чего эти люди любят? Уж даже распоследний прохвост, ежели старается – так для того, што любит.

Один любит баб, другой – вино, третий – карты. Одному – штобы честь, почет, другому – деньги… Все для чего-нибудь.

Эта же паскуда как заявится – поет: «Я для царя-батюшки, я – для церкви!», а как только добрался до сладкаго, дак все позабыл, все в утробу. И ест, и срет все тут же!

А главное, друг на дружку наскакивают. Когда идут на службу – дружки, пришли – расцеловались. И уж тут только уши подставляй: не токмо про отца с матерью всю пакость выворотят, а про Господа Бога!

Убрали Климовича. Убрали Хвоста. А в те дни, когда еще Хвост на месте сидел и подумал, што его Климович выдал, – про его таку штуку открыл, што ему в тюрьме не место. Прямо каторжник. Узнал я такое: он ко мне вхож был. Не раз заявлялся, когда я не в своем виде. Приехал раз, когда я от Мамы, при мне медальон был. В ем патрет: мы – Мама и я – по краям, а в середке – Маленький. Я этот альбом яму показал. Он повертелся. Потом уехал. Наутро гляжу: медальон пустой. Я хоча имел на его сомнение, одначе он мне сказал, што когда я яму медальон показывал, то никакого в ем патрета не было. Очень это меня растревожило. Сколь пришлось Мушке побегать, пока новый патрет достала. А не прошло и двух недель, как сей патрет с Маминым надписом у Старухи был в руках.

Потом я дознался чрез Хвоста, што его Климович за большу сумму запродал Старухину хахалю.

И што только было!

А когда и Хвоста к черту убрали, Климович, желая ко мне подъехать, – он со мной знакомствие не кидал. Ну и заявился к Соловихе, когда я в большом кураже был, и такое разсказал: што сознается, што патрет он действительно унес, што я яго из медальона выронил, когда плясал… што он яго поднял, надеясь дома разсмотреть. Што привез домой и показал наутро Хвосту (как были они дружками); што потом, когда они оба в дружбе со мной были, хотел отдать этот патрет мне. Што Хвост взял у яго патрет только на один час. Што потом не вернул, несмотря ни на каки просьбы, ни его крики. Што он, Хвост, с патрета его снял такой. Што один отдал за больши деньги для Старухи, другой пошел в заграницу. А то, што он говорит правду, то велел проверить чрез одну штучку (Стеклышко), што он, Хвост, переснимал. И он от яго взял, за то, штобы мне никогда ничего не открыть.

Вот какие люди? Как же на них положиться. И добро бы они выдали Маму, желая, как они говорят, «спасти отечество», а то за то, што заплатили. У, блядуны проклятые!

И из кого выбрать лучшаго? Покрепче который? Был еще один человечек, окромя Вити, што мог бы правдивое слово сказать, – так скаженный и еще бунтарь… такой в правители не годится. Яго тоже пришлось к черту!

И вот, как погляжу я, – только нас двое у Мамы таких, што сердцем ей верны: Аннушка и я. Дак какие же мы правители. Нами эти подлецы правят, а мы Мамой… А Мама – Рассеей!

И гибнет, гибнет Рассея!

Вот и сейчас должен я передать Маме, штобы написала Папе насчет Константинополю. А што я в этом деле понимать могу.

Еще ты и я в гузле, а они шкуру делят. Одначе Бадьма говорит, што от таких слов могут быть у нас большие неприятности. Што это надо сделать по-иному. Так и велел Аннушке сказать, штоб яму Мама написала, што тут обо всем думают. Што он должен это Константинопольское дело так повести, штобы и английские, и французские правители уже знали, што это секретные разговоры, а што ежели што сказано, то и выполнить надо: што будет того требовать потом вся Рассея. А не то штобы разговорами прохлаждаться^49.

А то языками мотают, как гнилушки в окно кидают… А еще велел написать Папе, штобы он и насчет Польши погодил, чего уж дарить не свое! Уже отличился Боров, как, будучи за Главнаго на войне, понаобещал Польше такого, што курицы золоты яйца понесут, а у самаго-то Польшу из-под самаго носа – тю-тю!50

Чужим куском не накормишь!

Еще надо, штобы она Ему написала про этого греческаго дурака, чего-то он напоганил, а теперь сидит в Павловском и воняет. Там и без него проклятое гнездо, откуль всяка пакость. А тут еще этот с протухшими яйцами!51

Мои сии записки, пока я живой, ни один живой человек, окромя Мушки, не увидит… Эх, кабы рука моя, как и ея, по бумаге бегала. Каких бы слов не записал. И не те слова, што я царям говорю, они цари мне говорят… и не те слова, што говорят мне наши управители, которые как потаскушки тут кувыркаются… А те, которыя и сказать должен; те слова, от которых их должно в жар кинуть… Вот…

Да – беда моя, што мысля моя, слово мое, а идет через чужи руки. Вот! Вот!

Пока слово скажется, то оно уже в другу краску окрасится… Вот…

А вот како дело было этими днями.

Пришел это Митя. Он парень малоумственный^52. По сей части у меня доченька похитрей. А только Митя тот нутром…

Ну вот и говорит он мне-то…

«Вот, – грит, – тятя, како дело. Идет слушок такой, будто немец нас подкупом взять хатит. Будто большие на то капиталы пущает в ход?» – «Так, – говорю, – сынок, а дале?»

«А дале, – грит, – еще говорят, будто чрез тебя сей подкуп идет?» – «Так… ну и еще чего?»

«А боле, – грит, – ничего, дак это меня калупает, што иной раз в зубы бы дал тем, што говорят… а иной раз и думаю, а што, ежели сему правда есть?..»

Сказал это он, а сам затрясся. Видать, нутро ответа ждет…

«Вот што, – говорю, – Митрий, – кабы не моя кровь, мог бы и не ответить… за таки слова, знаешь… не гладют…»

«Знаю, – грит, – што ты в силе. Над генералами – генерал…»

Так. Дак слухай: запомни сие, ежели меня не будет, сам вспомни. В своей башке, как в книге, ответ запиши. Помни сие: скоро, ох скоро… буде большой пожар. Огонь все сожрет. Увсе. У всех… грешных и праведных… умных и дураков… Потому такое вышло, што умные с дураками перепутались. Одни – вверх, други – вниз… А внизу-то – боле, много боле внизу. Да и народ низовой лучше. Крепче. В самом соку… И то тому, кто все время – внизу, пожар не страшен, голоду не боится и в огне не сгорит… потому он внизу ко всему обвык… Он от голоду – краснеет, от холоду – злоднеет. Вот…

Будя, – говорю, – дело! И я так чувствую, што ужо ничем его не откинуть… Буде – пожар… а докуль мы еще ходим по земле, то пробуем, может, как-нибудь свою хату отстоим… Понимаешь, я так понимаю… што война – дело лютое. Кровное дело. И в ней – ни правды, ни красы… а посему што хошь делай, а ежели от этого побьют, попаганят… то сие тебе не в убыток, а в пользу. Говоришь, немец нас подкупить хочет… А што ж, кабы знать, што до пожару сие сделать… так дело…

Это ведь генералам да попам надо, штобы война, штобы им поболе крестов и жалованья… а тебе вон земли не прибавят… хату не построят, то-то… А еще скажу я тебе – немец умнее нас. И он-то понимает, што доле воевать никак не можно, а посему самое простое, дело… кончить… А што, говоришь, капиталы большие тратят, дак, какие бы ни были капиталы, они яму дешевле обойдутся, чем така штука, как война… Вот».

«Значит, тятя… как же?» – «Да так. Надо нам войну кончать. Надо кончать. А то ее солдаты на войне, а бабы тут – прикончут. А што наш Папа-то… как козел в огороде уперся: „Хочу победного мира“.

А чем побеждать-то будем?»

Ушел от меня сын, ничего не сказавши, а только ушел врагом…

Как же я могу требовать, штобы чужие поняли, коли кровный нутром не чует… што мне этот немецкий подкуп не для того нужен, што деньги нужны… а по-другому… Разве я, греясь около Мамы, должен искать, откуль деньги взять, разве они сами ко мне не текут в карман? Эх!..

Ушел сын… а попозже, ночью, опять пришел, хмурый. Весь с лица сменился.

«Вот, – говорит, – отец, како дело. Я думал об твоих словах. Вижу, хоча ты и падкий на деньги, но оне к тебе легко идут. И тебе незачем их из такого поганого места брать!» – «Так! Так!» – обрадовался. Хоча вижу, хмурость с лица не сходит.

«Так вот. Значит, не из-за денег. Только…»

Тут он такое мне слово сказал, што совсем меня шарабахнул по голове, а сказал он такое, што ежели этот самый пожар, о котором я яму толковал, и не от войны вспыхнет, а от меня самаго… то есть не то штоб от меня, а против меня. Што, мол, всем я, как кость в глотке… што супротив меня весь народ… Што, ежели я тому пожару причина?.. Тут-то… мне туго пришлось… И понял я, што, ежели он поверит в такое, от его руки свою смерть приму… Вот…

Такая в нем лютая тоска… горе. Так горько ему… И тут вот сказал я ему: «Помни и понимай, сие понять надо, што николи, никогда, ни в каки века один человек не мог быть причиной такого пожару. Што уже давно где-то угольки тлеют… А што либо я, либо другой… Будь то царь Государь али такой вояка, который все берет… либо такой вот, как я… што нам ничего не сделать… Мы, может, только своим дыхом этот уголек раздуем…» – и ящо сказал я Мите, што я – не враг народу… Не ворог тот, который хочет войне – конец…

Ушел парень растревоженный… Вот.

Примечания

Житие опытного странника сквозь призму его личности

Введение

1 Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. М.: АСТ-ПРЕСС, 2000. С. 36.

2 Там же. С. 220.

3 Там же. С. 192.

4 Там же. С. 214.

5 Там же. С. 382.

6 Эткинд А. Хлыст. Секты, литература и революция. М.: Новое литературное обозрение, 1998. С. 585–586.

7 Дневники императора Николая II. М.: Орбита, 1991. С. 287.

8 Варламов А. Н. Григорий Распутин-Новый. 2-е изд. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 786.

9 Терещук А. Григорий Распутин: Последний «старец» империи. СПб.: Вита Нова, 2006. С. 478.

10 Мельгунов С. П. Предисловие // Илиодор [Сергей Труфанов]. Святой чорт (записки о Распутине). 2-е изд. М.: Тип. Т-ва Рябушинских, 1917. С. V.

11 Ковыль-Бобыль И. Вся правда о Распутине // Житие блудного старца Гришки Распутина. М.: Т-во «Возрождение»; Профиздат, 1990. С. 287.

12 Ле-О. Жертва Распутина // Вестник Западной Сибири (Тюмень). 1912. 9 мая.

13 Мельгунов С. П. Предисловие. С. V.

14 Ковалевский П. Гришка Распутин // Житие блудного старца Гришки Распутина. М.: Т-во «Возрождение»; Профиздат, 1990. С. 289.

15 Речь идет о следующих произведениях: Heymay R. Rasputin: Roman. Leipzig, 1928; Linz K. Rasputin, der Dämon des letzten Zaren: Roman. Berlin, 1931; Le Queux W. The minister of evil: A poem. L., 1938; Billington J. The Ikon and the Axe (Rasputin). N. Y., 1966 (цит. по: КасвиновМ. К. Двадцать три ступеньки вниз. М.: Мысль, 1989. С. 160).

16 Илиодор [Сергей Труфанов]. Святой чорт (записки о Распутине). 2-е изд. М.: Тип. Т-ва Рябушинских, 1917. С. 94.

17 Врангель Н. Воспоминания: От крепостного права до большевиков. Берлин, 1924. С. 210.

18 Евреинов Н. Н. Тайна Распутина. Л.: Былое, 1924. С. 80; См. также: Покровский М. Н. Предисловие // Переписка Николая и Александры Романовых: Т. 3. М.; Пг., 1923. С. XXVII.

19 Вырубова А. Страницы из моей жизни // Фрейлина ее величества Анна Вырубова. М.: Орбита, 1993. С. 274.

20 Козлов Н. Житие и страдание // Земщина. Русская грамота. 1992. № 89.

21 Райков В. Я видел удивительно просветленное лицо // Чудеса и приключения. 1991. № 1. С. 66.

22 Радзинский Э. Распутин: жизнь и смерть. М.: Вагриус, 2000. С. 155.

23 Коцюбинский А. П. Секрет любви Григория Распутина // Смена. 1994. 2 декабря, 9 декабря; Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Секрет любви Григория Распутина // Смена. 1994. 16 декабря, 23 декабря, 27 декабря, 29 декабря; Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Григорий Ефимович Распутин: психологический портрет // Обозрение психиатрии и медицинской психологии им. В. М. Бехтерева. 1995. № 1. С. 102–111.; Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Личность и власть. Григорий Ефимович Распутин: судьба через призму характера (сообщение 1) // Обозрение психиатрии и медицинской психологии им. В. М. Бехтерева. 1995. № 4. С. 317–327; Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Личность и власть. Григорий Ефимович Распутин: судьба через призму характера (сообщение 2) // Обозрение психиатрии и медицинской психологии им. В. М. Бехтерева. 1996. № 1. С. 92–102; Коцюбинский Д. А. Григорий Распутин. Человек, который сделал и погубил себя сам // Дело. 2000. 24 января; Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Григорий Распутин: тайный и явный. Житие опытного странника сквозь призму его личности. Дневник Распутина. СПб.: Лимбус-Пресс, 2003; Коцюбинский Д. А. Великий князь Николай Михайлович – координатор «штурма власти»? К постановке проблемы // Политическая история России первой четверти XX века: Памяти профессора Виталия Ивановича Старцева. СПб.: Д. А. Р. К., 2006; Дневникъ Распутина. М.: ОЛМА Медиа групп, 2008.

Часть 1. Личность

1 С. П. Встреча с Распутиным // Русское слово. 1916. 31 декабря.

2 Алмазов Б. Распутин и Россия. Историческая справка. Прага: Типография «Грюнхут», 1922. С. 18.

3 Родовая травма – травма органов и тканей новорожденного, возникшая во время родов; последствием ее могут являться некоторые преходящие или стойкие патологические особенности характера; возможно также искажение других сторон деятельности организма.

4 Распутина М. Распутин. Почему? Воспоминания дочери. М.: Захаров, 2000. С. 17.

5 Там же.

6 Распутин Григорий. Житие опытного странника [май 1907]. С. 9.

7 Распутина М. Указ. соч. С. 18.

8 Там же. С. 22.

9 Распутин Григорий. Житие… С. 9.

10 [Б/а] Я встречалась с Распутиным. Репринтное издание. М.: Кедр, 1993. С. 29.

11 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 10.

12 Там же. С. 53.

13 М-въ И. [Манасевич-Мануйлов И. Ф.] У Григория Распутина // Новое время. 1912. 18 февраля.

14 [Б/а] Я встречалась с Распутиным. С. 24.

15 Курлов П. Г. Гибель императорской России. М.: Современник, 1992. С. 167.

16 Белецкий С. П. Григорий Распутин // Святой черт. Пг.: Былое, 1923. С. 22.

17 Курлов П. Г. Указ. соч. С. 169.

18 Согласно классификации МКБ-10 и DSM-IV, то, что раньше обозначалось термином «психопатия», ныне заменено понятием «расстройство личности». Однако в целях удобства понимания в настоящей книге использован более привычный, хотя и научно устаревший термин.

19 Рожнов В. Последний временщик последнего царя // Наука и религия. 1974. № 7. С. 54–55.

20 См. настоящее издание. С. 370.

21 Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М.: Международные отношения, 1991. С. 158.

22 Великая княгиня Анастасия Николаевна (Стана) (1867–1935) – урожденная принцесса Черногорская, дочь черногорского князя Николая Негоша, с 1889 г. – жена герцога Г. М. Лейхтенбергского, с 1906 г. – в разводе, с 1907 г. – жена великого князя Николая Николаевича-младшего.

23 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 30, 31, 28, 39.

24 Там же. С. 50, 94, 25.

25 Там же. С. 33.

26 [А. М.] Темные силы у трона. Фабрика администраторов Распутина и Комп // Петроградский листок. 1917. 30 марта.

27 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 94.

28 [А. М.] Указ. соч.

29 Жуковская В. А. Мои воспоминания о Григории Распутине (1914–1916) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах. XVIII–XX вв. Т. II–III. М.: ТРИТЭ, 1992. С. 290.

30 Распутин-Новый Г. Детство и грех // Дым отечества. 1913. 16 мая.

31 Е. С. [составитель]. Тайны дома Романовых // Свобода (альманах). Вып. 2. Пг., 1917. С. 11.

32 Гиппиус З. Живые лица. Воспоминания. Тбилиси: Мерани, 1991. С. 72.

33 [Б/а] Я встречалась с Распутиным. С. 31.

34 Джанумова Е. Мои встречи с Григорием Распутиным // Приложение к журналу «Огонек». 1992. № 47–49. С. 4.

35 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 19.

36 Там же. С. 54–55.

37 Там же. С. 21.

38 См. настоящее издание. C. 340.

39 Джанумова Е. Указ. соч. С. 13.

40 Там же.

41 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 67.

42 [Б/а] Я встречалась с Распутиным. С. 50–51.

43 Борис Никольский и Григорий Распутин // Красный архив. Исторический журнал. М.: Центрархив. ОГИЗ—СОЦЭКГИЗ, 1935. Т. 1 (68). С. 159–160.

44 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 64.

45 Меньшиков М. О. Распутин в церкви // Новое время. 1912. 14 января.

46 Питирим (Павел Окнов) (1858–1920) – принял монашество в 1883 г., архиепископ Самарский (1914); благодаря протекции Распутина стал архиепископом Картлинским и Кахетинским, а с 1915 г. – митрополитом Петроградским и Ладожским. Умер в Екатеринодаре.

47 Самарин А. Д. (1868–1931) – московский губернский предводитель дворянства (1908–1915), и. д. обер-прокурора Св. Синода (1915), активный противник Распутина.

48 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 288–289.

49 Алмазов Б. Указ. соч. С. 217–219.

50 Белецкий С. П. Указ. соч. С. 17.

51 Евреинов Н. Н. Указ. соч. С. 55.

52 Симанович А. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. Рига: Историческая библиотека (Библиотека журнала «Слово»), 1991. С. 19.

53 Воейков В. Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта государя императора Николая II. М.: Воениздат, 1995. С. 92.

54 Джанумова Е. Указ. соч. С. 3.

55 Юсупов Ф. Конец Распутина. Воспоминания // Амальрик А. Распутин. М.: СЛОВО, 1992. С. 280.

56 Покровский М. Н. Предисловие. С. XXVII.

57 См. настоящее издание. С. 341.

58 Исаев Д. Д. Комментарий к статье А. П. Коцюбинского и Д. А. Коцюбинского «Григорий Ефимович Распутин: психологический портрет» // Обозрение психиатрии и медицинской психологии им. В. М. Бехтерева. 1995. № 1. С. 113.

59 Джанумова Е. Указ. соч. С. 8.

60 [Б/а] Я встречалась с Распутиным. С. 9.

61 Курлов П. Г. Указ. соч. С. 167.

62 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 250.

63 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. М.: Девятое января, 1923. С. 13.

64 Симанович А. Указ. соч. С. 20.

65 Там же.

66 Мойнехен Б. Григорий Распутин: святой, который грешил. Смоленск: Русич, 1999. С. 91.

67 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 15.

68 Радзинский Э. Указ. соч. С. 130.

69 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 10–11.

70 С. В. Распутин-Новых // Речь. 1910. 25 мая.

71 Борис Никольский и Григорий Распутин. С. 159.

72 [Гермоген] Епископ Гермоген о Распутине // Русское слово. 1916. 21 декабря.

73 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 26.

74 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 292.

75 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 120.

76 [Хвостов А. Н.] Допрос А. Н. Хвостова // Святой черт. Тайна Григория Распутина. Воспоминания. Документы. Материалы следственной комиссии. М.: Книжная палата, 1990. С. 299.

77 «Все, что известно о Распутине… говорит за то, что его сила заключалась вовсе не в гипнотизме, а во властном характере его натуры» (Бехтерев В. М. Распутинство и общество великосветских дам // Петроградская газета. 1917. 21 марта).

78 Rasputin: The Man behind the Myth. P. 13.

79 См. настоящее издание. С. 341–342.

80 Рожнов В. Указ. соч // Наука и религия. 1974. № 8. С. 51.

81 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 50.

82 Там же. С. 50.

83 Курлов П. Г. Указ. соч. С. 167.

84 Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг. Кн. 2. М.: Наука, 1992. С. 35.

85 Там же. С. 32–33.

86 Амальрик А. Распутин: Документальная повесть. М.: СЛОВО, 1992. С. 121.

87 Родзянко М. В. Крушение империи. Харьков: Интербук, 1990. С. 66–67.

88 Воейков В. Н. Указ. соч. С. 91.

89 Белецкий С. П. Указ. соч. С. 28.

90 Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. М.: Новости, 1990. С. 407.

91 Палеолог М. Царская Россия накануне революции // Григорий Распутин в воспоминаниях современников. М.: Столица; Тверь: Творческое объединение «Лад», 1990. С. 96.

92 Распутина М. Указ. соч. С. 19.

93 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 4.

94 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 313–314.

95 Симанович А. Указ. соч. С. 68–69.

96 Там же. С. 69.

97 Джанумова Е. Указ. соч. С. 10.

98 Мэсси Р. Николай и Александра: Роман-биография. М.: Весы / Libro, 1992. С. 172.

99 Мойнехен Б. Указ. соч. С. 172.

100 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 18–19.

101 Вырубова А. Указ. соч. С. 281.

102 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 27.

103 Джанумова Е. Указ. соч. С. 10.

104 Белецкий С. П. Указ. соч. С. 41.

105 Там же. С. 22–23.

106 Курлов П. Г. Указ. соч. С. 171.

107 Белецкий С. П. Указ. соч. С. 53.

108 Вырубова А. Указ. соч. С. 281.

109 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 55.

110 М-въ И. [Манасевич-Мануйлов И. Ф.] Указ. соч.

111 Распутин Григорий. Житие… С. 10, 14.

112 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 261.

113 Распутин Григорий. Житие… С. 15

114 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 50.

115 Толстой А. Н. Хождение по мукам // Толстой А. Н. Собр. соч.: В 10 т. Т. 5. М.: ГИХЛ, 1959. С. 11.

116 Евреинов Н. Н. Указ. соч. С. 60, 62.

117 Пругавин А. Старец Григорий Распутин и его поклонницы. Самара: Книжн. изд-во, 1993. С. 46.

118 Бостунич Г. Отчего Распутин должен был появиться. Обоснования психологической неизбежности. Пг., 1917. С. 11–12. Приапизм – стойкая патологическая, часто болезненная эрекция полового члена, не связанная с половым возбуждением и не исчезающая после полового акта, который не заканчивается ни семяизвержением, ни оргазмом.

119 «Распутин известен бурной гетеросексуальной активностью… Распутин оказался в центре устремлений своей эпохи благодаря демонстрируемой всем гиперсексуальности» (Эткинд А. Указ. соч. С. 596); «Настоящий сибирский жеребец, Распутин гордился своей способностью обслужить за несколько часов десяток женщин» (Шишкин О. Убить Распутина. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000. С. 72); «Он всегда льнул к женщинам, склоняя их к разврату… «Никому спуску не даст», – говорили про него в деревне» (Тайна влияния Гришки Распутина. Гришка и женщины. Гришка-политик. Гришка и «Сашка». Гришка-спирит. Пг., 1917. С. 6); «Девки липли к нему, как мухи на мед… А он и не терялся. Портил их направо и налево, была бы, как говорили, только в женском обличье» (Белянкин Е. Блудный старец Гришка Распутин: Роман-хроника об интимных похождениях «святого царедворца». М.: ПОМАТУР, 2001. С. 15).

120 Шульгин В. В. Указ. соч. С. 412.

121 Там же. С. 68.

122 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 258, 307, 274.

123 Там же. С. 308.

124 Там же. С. 259.

125 Там же. С. 279.

126 [Б/а] Я встречалась с Распутиным. С. 31–32.

127 Там же. С. 32–33.

128 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 261.

129 [Б/а] Я встречалась с Распутиным. С. 43.

130 Распутин в освещении охранки // Красный архив. Исторический журнал. М.: Центрархив. ОГИЗ—СОЦЭКГИЗ, 1924. Т. 5. С. 280.

131 Джанумова Е. Указ. соч. С. 11–12.

132 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 271, 272, 278.

133 Лохтина (Лахтина) Ольга Владимировна (1865–?) – вдова генерал-инженера, поклонница Г. Е. Распутина; судя по всему, страдала шизофренией.

134 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 279.

135 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 72–73.

136 Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. С. 193, 196.

137 Последний временщик последнего царя: Материалы Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства о Распутине и разложении самодержавия // Вопросы истории. 1964. № 10. С. 124.

138 Там же.

139 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 76.

140 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 278.

141 Допрос А. А. Вырубовой 6 мая 1917 г. // Фрейлина ее величества Анна Вырубова. М.: Орбита, 1993. С. 353.

142 Бехтерев В. М. Указ. соч.

143 Исаев Д. Д. Указ. соч. С. 114.

144 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 14, 43.

145 М-въ И. [Манасевич-Мануйлов И. Ф.] Указ. соч.

146 Амальрик А. Указ. соч. С. 34.

147 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 68.

148 Бехтерев В. М. Указ. соч.

149 Симанович А. М. Указ. соч. С. 19–20.

150 Бехтерев В. М. Указ. соч.

151 Бекбулатов Р. Святой, который грешил. Григорий Распутин в Казани // Казанские истории. 2004. № 21. – Режим доступа: http://tatar.com.ru/kazan/kazans35.php

152 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 6.

153 Распутин Григорий. Житие… С. 3, 12.

154 Радзинский Э. Указ. соч. С. 150.

155 М-въ И. [Манасевич-Мануйлов И. Ф.] Указ. соч.

156 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 82.

157 Амальрик А. Указ. соч. С. 36–37.

158 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 48.

159 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 273.

160 Записка Илиодора о Распутине // За кулисами царизма. Архив тибетского врача Бадмаева. Л.: Госиздат, 1925. С. 139.

161 Платонов О. А. Жизнь за царя (Правда о Григории Распутине). СПб.: Воскресенiе, 1996. С. 138.

162 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 271.

163 Шульгин В. В. Указ. соч. С. 285.

164 Корреспондент одной из московских газет, видевший супругу Распутина летом 1914 г. в больничной палате, в которой лежал «старец» вскоре после полученного ножевого ранения, описывает ее так: «Жена: печальное, увядшее лицо. Глаза такие бывают у первых жен знаменитостей: художников, писателей, – делили горе первых неудач и суровый труд, невзгоды, а радостей достигнутого не разделить» (С. П. Указ. соч.).

165 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 19.

166 Распутин Григорий. Мои мысли и размышления. Пг., 1915. С. 19.

167 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 278.

168 Там же. С. 282.

169 С. В. Распутин-Новых // Речь. 1910. 30 мая.

170 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 37–38.

171 См. настоящее издание. С. 343–344.

172 С. В. Распутин-Новых // Речь. 1910. 30 мая.

173 Последний временщик последнего царя // Вопросы истории. 1964. № 10. С. 121.

174 Исаев Д. Д. Указ. соч. С. 114–115.

175 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 66.

176 Там же. С. 67.

177 Rasputin: The Man behind the Myth. P. 70.

178 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 38.

179 Радзинский Э. Указ. соч. С. 177.

180 [Андронников М. М.] Допрос кн. М. М. Андронникова // Святой черт. Пг.: Былое, 1923. С. 304.

181 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 46.

182 ГАРФ. Ф. 623, оп. 1, д. 23.

183 [Б/а] Я встречалась с Распутиным. С. 32.

184 Симанович А. Указ. соч. С. 18.

185 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 253, 258.

186 Там же. С. 256.

187 Ковыль-Бобыль И. Указ. соч. С. 231.

188 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 6.

189 Радзинский Э. Указ. соч. С. 266.

190 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 9.

191 Симанович А. Указ. соч. С. 18.

192 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 280.

193 Борис Никольский и Григорий Распутин. С. 159.

194 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 257.

195 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 256.

196 Борис Никольский и Григорий Распутин. С. 159.

197 Симанович А. Указ. соч. С. 17.

198 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 257.

199 Симанович А. Указ. соч. С. 18.

200 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 5.

201 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 256; Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 257.

202 Там же. С. 257.

203 Распутина М. Указ. соч. С. 17.

204 Св. Иоанна Крестителя (фр.).

205 С. П. Указ. соч.

206 Последний временщик последнего царя // Вопросы истории. 1964. № 10. С. 123.

207 Руманов А. Григорий Распутин (по личным впечатлениям) // Русское слово. 1914. 1 июля.

208 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 257–258.

209 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 32; Джанумова Е. Указ. соч. С. 2.

210 Анненков Ю. Дневник моих встреч. Цикл трагедий. М.: Художественная литература, 1991. С. 221.

211 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 259.

212 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 257.

213 Радзинский Э. Указ. соч. Форзац.

214 [Б/а] Я встречалась с Распутиным. С. 6.

215 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 30.

216 Руманов А. Указ. соч.

217 Баян [Колышко И. И.]. Лилипуты // Русское слово. 1912. 13 января.

218 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 256.

219 Ирошников М., Процай Л., Шелаев Ю. Николай II. Последний российский император. СПб.: Духовное просвещение, 1992. С. 194.

220 Джанумова Е. Указ. соч. С. 16.

221 Там же. С. 8.

222 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 258. Убежденность очевидцев в исключительной выразительности распутинских глаз «постструктуралист» А. М. Эткинд рассматривает в качестве подтверждения той закономерности, что в героях своего времени люди видят в первую очередь то, что предписывает видеть текущий «дискурс». Индивидуально-психологический феномен, каковым является человеческий взгляд, таким образом, заслоняется феноменом культурно-цивилизационным: «Цивилизация репрессирует зрение и замещает его речью и письмом, поэтому настоящий человек из народа должен быть малограмотным и косноязычным, но зато гиперзрячим» (Эткинд А. Указ. соч. С. 611). При всей важности учета стереотипов восприятия, характерных для той или иной эпохи, не следует, однако, забывать, что в основе впечатления, производимого тем или иным человеком на окружающих, лежат, как правило, его вполне реальные, а не «предписываемые дискурсом» качества и особенности.

223 М-въ И. [Манасевич-Мануйлов И. Ф.] Указ. соч.

224 Львов Л. Из встреч с Распутиным // Речь. 1916. 21 декабря.

225 Воейков В. Н. Указ. соч. С. 91.

226 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 256, 259.

227 Меньшиков М. О. Указ. соч.

228 Джанумова Е. Указ. соч. С. 49.

229 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 256.

230 Джанумова Е. Указ. соч. С. 3.

231 Анненков Ю. Указ. соч. С. 223.

232 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 7.

233 Симанович А. Указ. соч. С. 18.

234 Распутина М. Указ. соч. С. 325.

235 Там же. С. 326.

236 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 5.

237 Львов Л. Указ. соч.

238 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 33.

239 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 120.

240 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 281.

241 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 256.

Часть 2. Карьера и смерть

1 Распутина М. Указ. соч. С. 18, 22–25.

2 Там же. С. 22–25.

3 Rasputin: The Man behind the Myth. P. 33.

4 Распутина М. Указ. соч. С. 30.

5 Амальрик А. Указ. соч. С. 19.

6 Евреинов Н. Н. Указ. соч. С. 16.

7 Жизнь и похождения Григория Распутина. Киев: Типо-литография М. Э. Заездного, 1917. С. 4.

8 М-въ И. [Манасевич-Мануйлов И. Ф.] Указ. соч.

9 Распутина М. Указ. соч. С. 35.

10 Последний временщик последнего царя // Вопросы истории. 1964. № 10. С. 119.

11 Распутина М. Указ. соч. С. 38.

12 М-въ И. [Манасевич-Мануйлов И. Ф.] Указ. соч.

13 См. настоящее издание. С. 342.

14 Последний временщик последнего царя // Вопросы истории. 1964. № 10. С. 120.

15 Там же. С. 120.

16 Ковыль-Бобыль И. Указ. соч. С. 233.

17 Мэсси Р. Указ. соч. С. 166.

18 Там же. С. 43.

19 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 24. Следует отметить, что рассказанные Распутиным в жанре агиографии (жития) чудеса делают вполне реальным предположение о наличии у Григория Распутина претензий на посмертную канонизацию.

20 Распутина М. Указ. соч. С. 37.

21 См. настоящее издание. С. 343.

22 Епископ Феофан. – Режим доступа: http://www.astrakhan-ortodox.astranet.ru/vladyki/feofan.htm

23 См. настоящее издание. С. 345.

24 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 3.

25 Распутина М. Указ. соч. С. 88.

26 [Б/а] Из жизни Распутина // Русское слово. 1916. 21 декабря.

27 Распутин Григорий. Житие… С. 15.

28 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 286–287.

29 Радзинский Э. Указ. соч. С. 57.

30 См. настоящее издание. С. 346.

31 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 13–14.

32 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 6.

33 Последний временщик последнего царя // Вопросы истории. 1964. № 10. С. 122.

34 Василевский И. М. (Не-Буква) Николай II // Григорий Распутин в воспоминаниях современников. М.: Столица; Тюмень: Творческое объединение «Лад», 1990. С. 13.

35 Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. С. 135.

36 Цит. по: Фомин С. Кронштадтский пастырь и странник Георгий // Исторический музей «Наша эпоха». – Режим доступа: http://www.nashaepoha.ru/?page=articles&lang=1&id=627

37 См. настоящее издание. С. 346.

38 Дневники императора Николая II. С. 287.

39 Радзинский Э. Указ. соч. С. 83.

40 См. настоящее издание. С. 349.

41 См. настоящее издание. С. 351.

42 См. настоящее издание. С. 347.

43 Радзинский Э. Указ. соч. С. 83.

44 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 7.

45 Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. СПб.: Петрополь, 1991. С. 341.

46 Дневники императора… С. 338.

47 Дневники императора… С. 346.

48 Мельгунов С. П. Указ. соч. С. XII.

49 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 16.

50 См. настоящее издание. С. 373.

51 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 95.

52 См. настоящее издание. С. 356.

53 Чернышов А. В. О возрасте Григория Распутина и других биографических деталях // Отечественный Архив. 1992. № 1. С. 114.

54 Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. С. 129.

55 Радзинский Э. Указ. соч. С. 103, 102.

56 Фюлёп-Миллер Р. Святой дьявол. СПб.: Печатный Двор, 1994. С. 65.

57 Бьюкенен Дж. Указ. соч. С. 157–158.

58 Последний временщик последнего царя // Вопросы истории. 1964. № 12. С. 91.

59 Руднев В. Правда о Царской Семье и «темных силах» // Тальберг Н. Кара Божия. Берлин: Двуглавый Орел, 1920. С. 24.

60 Белецкий С. П. Указ. соч. С. 21.

61 Распутина М. Указ. соч. С. 125–126.

62 Там же. С. 126–128.

63 См. настоящее издание. С. .

64 Жильяр П. Император Николай II и его семья. Вена: Книгоиздательство «Русь», 1921. С. 52.

65 Мельник Т. Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции. М.: Анкор, 1993. С. 39.

66 Переписка Николая и Александры Романовых. 1914–1915 гг. Т. 3. М.; Пг.: Госиздат, 1923. Письма: № 294 от 10 апреля 1915 г. С. 160; № 316 от 13 июня 1915 г. С. 207; № 368 от 7 октября 1915 г. С. 396; № 371 от 10 октября 1915 г. С. 405; № 382 от 6 ноября 1915 г. С. 436–437; № 391 от 15 ноября 1915 г. С. 459; Переписка Николая и Александры Романовых. 1916–1917 гг. Т. 5. М.; Л.: Госиздат, 1927. Письмо № 625 от 7 ноября 1916 г. С. 137.

67 Сазонов С. Д. Воспоминания. М.: Международные отношения, 1991. С. 379.

68 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 10.

69 Евлогий. Путь моей жизни. Воспоминания Митрополита Евлогия (Георгиевского), изложенные по его рассказам Т. Манухиной. М.: Московский рабочий; ВПДМ, 1994. С. 201.

70 Дневники императора… С. 360–361.

71 Дневники императора… С. 373.

72 ГАРФ. Ф. 601, оп. 1, ед. хр. 252, л. 4

73 См. настоящее издание. С. 371.

74 Распутина М. Указ. соч. С. 323.

75 Фирсов С. Л. Православная церковь и государство в последнее десятилетие существования самодержавия в России. СПб.: РХГИ, 1996. С. 173–175, 187.

76 Цит. по:Эткинд А. Указ. соч. С. 601–602.

77 Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. С. 161.

78 Евлогий. Указ. соч. С. 183.

79 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 55.

80 Платонов О. А. Указ. соч. С. 84.

81 Фирсов С. Л. Указ. соч. С. 187.

82 Амальрик А. Указ. соч. С. 115.

83 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 125.

84 «Будучи человеком безусловно хитрым, обладавшим умением для каждого находить особый язык, он держался независимо во всяких обществах, увлекавшихся всем таинственным и принимавших его с распростертыми объятиями» (Воейков В. Н. Указ. соч. С. 92).

85 Цит. по:Амальрик А. Указ. соч. С. 116.

86 Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного Правительства / Ред. П. Е. Щёголев. Т. 3. Л.: Госиздат, 1925. С. 12.

87 См. настоящее издание. С. 370.

88 Там же. С. 376.

89 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 11.

90 См. настоящее издание. С. 375.

91 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 34.

92 Там же. С. 132.

93 Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. С. 144.

94 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 30.

95 См. настоящее издание. С. 384.

96 Курлов П. Г. Указ. соч. С. 162.

97 Амальрик А. Указ. соч. С. 118.

98 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 23.

99 См. настоящее издание. С. 385.

100 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 58–59.

101 Боханов А. Н. Николай II. С. 357.

102 Радзинский Э. Указ. соч. С. 166.

103 Последний временщик последнего царя // Вопросы истории. 1965. № 1. С. 101.

104 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 20.

105 Радзинский Э. Указ. соч. С. 171.

106 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 14.

107 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 135; Амальрик А. Указ. соч. С. 143.

108 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 137.

109 Там же. С. 137.

110 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 15.

111 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 24.

112 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 139–140.

113 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 25.

114 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 141.

115 Там же.С. 150.

116 Там же. С. 156.

117 Там же. С. 175.

118 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 31–32.

119 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 38.

120 Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. С. 177, 192.

121 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 18.

122 Новоселов М. Голос православного мирянина // Голос Москвы. 1912. 24 января.

123 Шульгин В. В. Указ. соч. С. 281.

124 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 23.

125 Там же. С. 27.

126 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 29.

127 Там же. С. 31–33.

128 М-въ И. [Манасевич-Мануйлов И. Ф.] Указ. соч.

129 [Манасевич-Мануйлов И. Ф.] Допрос И. Ф. Манасевича-Мануйлова // Святой черт. Пг.: Былое, 1923. С. 309–312.

130 Допрос И. Манасевича-Мануйлова // Красный архив. Исторический журнал. М.: Гос. соц.-экон. изд-во, 1936. Т. 4 (77). С. 205.

131 М-въ И. [Манасевич-Мануйлов И. Ф.] Указ. соч. Подчеркнуто великодушным Распутин был в отношении не только Манасевича-Мануйлова, но и других журналистов. Так, находясь как-то в компании, Григорий столкнулся с корреспондентом «Речи» Л. Львовым. «Я тебя помню. Ты из гумагомарак. Накат, накат, а все клевета…» – обратился Распутин к Львову, который, в свою очередь, принялся дерзко перечить «старцу», так что тот в конце концов даже вынужден был, не дождавшись чаю, уйти, причитая: «Худо, что ты здесь». Однако потом, узнав, что председатель Совета министров Б. В. Штюрмер собирается выслать Л. Львова из Петрограда, Распутин, по свидетельству самого угодившего в опалу журналиста, послал к нему барона Ю. Н. Миклоса, который от имени «старца» сообщил Л. Львову, «что „хотя я гордый“, но он на меня „не серчает“ и, если я хочу, он готов принять меры к отмене моей высылки и, во всяком случае, просил уверить, что он в истории с высылкой ни при чем» (Львов Л. Указ. соч.).

132 Богданович А. В. Записки из дневника 1908–1912 гг. // Григорий Распутин в воспоминаниях современников. С. 23.

133 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 30.

134 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 57.

135 Курлов П. Г. Указ. соч. С. 165.

136 М-въ И. [Манасевич-Мануйлов И. Ф.] Указ. соч.

137 См. настоящее издание. С. 386.

138 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 17.

139 См. настоящее издание. С. 393.

140 Письмо Илиодора Ивану Григорьевичу Щегловитову // Красный архив. М.: Госиздат, 1926. Т. 2 (15). С. 111–112.

141 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 177.

142 Амальрик А. Указ. соч. С. 159.

143 Там же. С 66–67.

144 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 86.

145 Мельник Т. Указ. соч. С. 39.

146 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 185.

147 Там же. С. 184–185.

148 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 290.

149 Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. С. 88.

150 Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2: 1859–1917. М.: Современник, 1990. С. 191.

151 [Андронников М. М]. Указ. соч. С. 306.

152 Reporter. Врач тибетской медицины // Голос Москвы. 1912. 29 января.

153 Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. С. 287.

154 С. П. Указ. соч.

155 Платонов О. А. Указ. соч. С. 137.

156 Радзинский Э. Указ. соч. С. 288.

157 Платонов О. А. Указ. соч. С. 113. На это же обстоятельство обращает внимание и А. Н. Боханов (см.: Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. С. 290).

158 Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. С. 295.

159 Бонч-Бруевич В. Д. О Распутине // День. 1914. 1 июля.

160 Сазонов С. Д. Указ. соч. С. 37.

161 Илиодор [Сергей Труфанов]. Указ. соч. С. 96.

162 Дурново Н. Кто этот крестьянин Григорий Распутин // Отклики на жизнь. 1914. № 11–12. Сентябрь—октябрь. С. 71.

163 Платонов О. А. Указ. соч. С. 104.

164 Там же. С. 105.

165 Радзинский Э. Указ. соч. С. 294.

166 См. настоящее издание. С. 396.

167 Платонов О. А. Указ. соч. С. 105.

168 Касвинов М. К. Указ. соч. С. 168.

169 Распутин-Новый Григорий Ефимович. Избранные мысли, письма и телеграммы царской семье (собственноручно переписанные на память Августейшими Адресатами). М., 1990. С. 32.

170 Вырубова А. Указ. соч. С. 247, 282.

171 Распутина М. Указ. соч. С. 253.

172 Там же. С. 255.

173 Там же.

174 Там же. С. 262. Существует свидетельство того, что в двадцатых числах сентября 1914 г. – возможно, сразу после беседы с императором – Распутин попытался отказаться от антивоенной риторики: «Я в восторге от этой войны, она избавила нас от двух великих бедствий: от пьянства и от немецкой дружбы. Горе царю, если он остановит борьбу раньше, чем Германия будет раздавлена» (Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 6). Безотносительно того, произносил в действительности «старец» эти слова (которых, к слову, сам Палеолог не слышал) или нет, важно отметить, что дальнейшего развития «милитаристская линия» в рассуждениях Распутина не получила: на протяжении всех лет войны Григорий оставался верен своей пацифистской позиции.

175 Там же. С. 263.

176 Дневники императора… С. 484, 486, 488, 490, 492.

177 Белецкий С. П. Указ. соч. С. 18.

178 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 5–6.

179 Распутина М. Указ. соч. С. 253–254.

180 Rasputin: The Man behind the Myth. P. 203.

181 Распутина М. Указ. соч. С. 263–264.

182 Rasputin: The Man behind the Myth. P. 207.

183 Распутина М. Указ. соч. С. 264, 270.

184 Цит. по:Распутина М. Указ. соч. С. 270–271.

185 Цит. по:Белецкий С. П. Указ. соч. С. 19.

186 Цит. по:Вырубова А. Указ. соч. С. 253.

187 Белецкий С. П. Указ. соч. С. 19.

188 Распутина М. Указ. соч. С. 272, 273.

189 Там же. С. 273.

190 Цит. по: Варламов А. Н. Указ. соч. С. 673.

191 См. настоящее издание. С. 362.

192 Цит. по:Платонов О. А. Указ. соч. С. 203.

193 Цит. по:Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 31.

194 Цит. по:Платонов О. А. Указ. соч. С. 203–204.

195 Цит. по:Василевский М. Григорий Распутин // Свободная библиотека. № 3. М.: Издание Т-ва Н. В. Васильева, 1917. С. 4.

196 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 31.

197 Василевский М. Указ. соч. С. 4.

198 Бушующая толпа германофобов убивала людей, громила конторы с иностранными вывесками, а заодно бранила царских особ, требуя отречения императора, пострижения императрицы в монахини и передачи престола великому князю Николаю Николаевичу (Кирьянов Ю. И. «Майские беспорядки» 1915 г. в Москве // Вопросы истории. 1994. № 12. С. 137–149).

199 Цит. по:Варламов А. Н. Указ. соч. С. 462.

200 Там же. С. 463.

201 Там же.

202 Там же.

203 Бьюкенен Дж. Указ. соч. С. 160.

204 Дневники императора… С. 533.

205 Белецкий С. П. Указ. соч. С. 13.

206 Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция 1914–1917 гг.: В 3 кн. Нью-Йорк: Всеславянское издательство, 1960–1962. – Режим доступа: http://militera.lib.ru/memo/russian/spiridovich_ai/01.html

207 Палеолог М. Дневник посла. М.: Захаров, 2003. С. 328. – Режим доступа: http://militera.lib.ru/memo/french/paleologue/17.html

208 Переписка Николая и Александры Романовых. 1914–1915 гг. Т. 3. М.; Пг.: Госиздат, 1923. С. 325–326.

209 Спиридович А. И. Указ. соч.

210 Рууд Ч. А., Степанов С. А. Фонтанка, 16: Политический сыск при царях. М.: Мысль, 1993. С. 357.

211 Переписка Николая и Александры Романовых. 1914–1915 гг. Т. 3. М.; Пг.: Госиздат, 1923. С. 325–326.

212 Дневники императора… С. 541.

213 «31 июля и 1 августа Темный посещает Царское Село», – доносили агенты наружного наблюдения. (Темный – полицейская кличка Распутина.) (Радзинский Э. Указ. соч. С. 369.)

214 См. настоящее издание. С. 363.

215 Дневники императора… С. 541–542.

216 Распутина М. Указ. соч. С. 264.

217 Цит. по:Труфанов И. Тайны дома Романовых. М.: Типо-литография «Печатник», 1917. С. 106.

218 Фирсов С. Л. Указ. соч. С. 205–206.

219 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 55.

220 См. настоящее издание. С. 363.

221 Следующая – впрочем, вполне умиротворенная – запись Николая о встрече с Григорием появится лишь 28 сентября: «Вечер провели хорошо у Ани с Григорием» (Дневники императора… С. 549).

222 Распутин в освещении охранки. С. 278–279.

223 Цит. по: Амальрик А. Указ. соч. С. 205–206.

224 В некоторых газетах даже писали о том, что влияние «старца» в известных сферах пошатнулось и сводится к нулю, что Распутин выслан «из Петрограда без права выезда из Тобольской губ.» и т. п. (Платонов О. А. Указ. соч. С. 211).

225 Сазонов С. Д. Указ. соч. С. 291.

226 Курлов П. Г. Указ. соч. С. 168.

227 Дневники императора… С. 549.

228 Там же. С. 549, 553, 559.

229 Там же. С. 561.

230 Там же. С. 562, 565.

231 Белецкий С. П. Указ. соч. С. 74.

232 [Манасевич-Мануйлов И. Ф.] Указ. соч. С. 310.

233 Допрос И. Манасевича-Мануйлова. С. 205.

234 Там же. С. 207.

235 Белецкий С. П. Указ. соч. С. 42.

236 [Хвостов А. Н.] Указ. соч. С. 301.

237 Последний временщик последнего царя // Вопросы истории. 1964. № 10. С. 133.

238 Дневники императора… С. 574.

239 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 75, 79.

240 Допрос И. Манасевича-Мануйлова. С. 207.

241 Жильяр П. Указ. соч. С. 132.

242 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 85.

243 Шишкин О. Указ. соч. С. 170.

244 Жильяр П. Указ. соч. С. 136.

245 Князь Феликс Юсупов. Мемуары: В 2 кн. Кн. 1: До изгнания. 1889–1919. Кн. 2: В изгнании. М.: Захаров, 2001. С. 169.

246 «Событие 17 декабря – убийство Распутина – можно с полным правом считать началом второй русской революции, – писал, в частности, М. В. Родзянко. – Нет сомнений, что виновные в этом убийстве руководствовались патриотическими мотивами… Они считали своим священным долгом избавить императорскую семью и Россию от гипноза, во власти которого они пребывали. Результат, однако, оказался прямо противоположен их ожиданиям. Народ увидел, что борьба за интересы России может вестись только террористическими средствами, а легальные методы не достигают результата» (Rodzianko М. The Reign of Rasputin. L.: Philpot, 1927. P. 236; цит. по: Эткинд А. Указ. соч. С. 617); «Убийство Распутина внесло недостающий элемент какой-то связи крови между сторонниками революции», – писал С. Булгаков (Булгаков С. Христианский социализм. Новосибирск: Наука, 1991. С. 309). «Это убийство было словно разрешением для всего того, что началось спустя два месяца» (Толстой А. Н. Указ. соч. С. 250).

247 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 262.

248 Э. С. Радзинский пишет о том, что Мария Головина была тайно и безответно влюблена в Николая Юсупова, старшего брата Феликса Юсупова, причем сохранила свои чувства и после его гибели на дуэли в июне 1908 г. (Радзинский Э. Указ. соч. С. 126–127). А. Н. Боханов полагает, что Головина испытывала безответное влечение к самому Феликсу (Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. С. 284). Как бы то ни было, но сама Головина признавала, что тяжело переживала гибель Николая Юсупова («вся радость жизни ушла навсегда») – даже собиралась уйти в монастырь – и что спровоцированный трагедией глубокий психологический кризис ей удалось преодолеть исключительно благодаря помощи Распутина (Радзинский Э. Указ. соч. С. 127–128).

249 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 280.

250 Там же. С. 278–279.

251 Князь Феликс Юсупов. Указ. соч. С. 179.

252 Там же. С. 285.

253 Там же. С. 299. С началом войны в Стокгольме был создан разведывательный пункт «Зеленый центр», которым непосредственно руководил германский посол в Швеции фон Люциус, в свою очередь тесно связанный с полковником Николаи, главой германской военной разведки (Касвинов М. К. Указ. соч. С. 171). Данное обстоятельство, однако, не может являться косвенным доказательством действительной связи Распутина с германской разведкой. К моменту составления текста юсуповских мемуаров информация о «Зеленом центре» уже не была секретной, и в этой связи не исключено, что весь эпизод с «зелененькими» – плод искусной авторской мистификации.

254 Маклаков В. А. Некоторые дополнения к воспоминаниям Пуришкевича и кн. Юсупова об убийстве Распутина // Современные записки. Общественно-политический и литературный журнал. Париж, 1928. Т. 34. С. 265–266.

255 Государственный исторический музей, отдел письменных источников (ГИМ ОПИ). Ф. 411, ед. хр. 84, л. 11.

256 Пуришкевич В. М. Дневник. Как я убил Распутина. Репринтное воспроизведение издания 1924 года. М.: Советский писатель, 1990. С. 12.

257 Радзинский Э. Указ. соч. С. 447–448.

258 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 259.

259 Цит. по: Юдин Е. Е. Юсуповы и Николай II (1890–1916 гг.) // Вопросы истории. 2009. № 7. С. 130–131.

260 Радзинский Э. Указ. соч. С. 489.

261 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 333.

262 Государственная дума. Стенографический отчет. Четвертый созыв. Сессия 5. 1 ноября 1916 г. Стб. 30.

263 Сташков Г. В. Августейший бунт: Дом Романовых накануне революции. СПб.: БХВ-Петербург, 2013. С. 261.

264 Государственная дума. Стенографический отчет. Четвертый созыв. Сессия 5. 19 ноября 1916 г. Стб. 286–288.

265 Государственная дума. Стенографический отчет. Четвертый созыв. Сессия 5. 22 ноября 1916 г. Стб. 412.

266 Воейков В. Н. Указ. соч. С. 210.

267 Цит. по:Ольденбург С. C. Указ. соч. С. 607.

268 Цит. по:Труфанов И. Указ. соч. С. 21.

269 Записки Н. М. Романова // Красный архив. Исторический журнал. М.: Центрархив, 1931. Т. 6 (49). С. 102.

270 Покровский М. Н. К истории убийства Григория Распутина. Семейная переписка Романовых // Красный архив. Исторический журнал. 1923. Т. 4. С. 157.

271 Цит. по:Воейков В. Н. Указ. соч. С. 207.

272 Там же.

273 Цит. по:Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М.: Наука, 1989. С. 64.

274 В недрах консервативно-монархической фронды обсуждался, в частности, вариант с походом четырех гвардейских полков на Царское Село и последующей передачей престола Алексею при регентстве Николая Николаевича; думские либералы, в свою очередь, предпочитали видеть в качестве регента брата царя Михаила Александровича (Соловьев М. Е. Как и кем был убит Распутин? // Вопросы истории. 1965. № 3. С. 211).

275 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 277.

276 Записки Н. М. Романова. С. 104, 98.

277 Распутина М. Указ. соч. С. 286.

278 Там же. С. 284–286, 288, 290, 293–294.

279 Пуришкевич В. М. Указ. соч. С. 29.

280 Исаев Д. Д. Указ. соч. С. 116.

281 Распутина М. Указ. соч. С. 286–287.

282 Симанович А. Указ. соч. С. 138–139.

283 Распутина М. Указ. соч. С. 290–292.

284 Цит. по:Радзинский Э. Указ. соч. С. 432.

285 Распутина М. Указ. соч. С. 288.

286 Жизнь и похождения Григория Распутина. С. 23–24. Существует свидетельство подруги царицы – Юлии (Лили) Ден (жены капитана первого ранга гвардейского экипажа Карла Акимовича Дена) (Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. С. 122), согласно которому в 1912 г. во время какого-то спора с Юсуповым Распутин, которому не понравилось поведение князя, ударил его (Радзинский Э. Указ. соч. С. 209).

287 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 258.

288 Там же.С. 290, 292, 293–294.

289 Князь Феликс Юсупов. Указ. соч. С. 187–188.

290 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 311.

291 Распутина М. Указ. соч. С. 284.

292 Сам Юсупов, как мы помним, настаивает на том, что первым желание увидеться выказал Распутин.

293 Радзинский Э. Указ. соч. С. 481.

294 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 282, 284.

295 Пуришкевич В. М. Указ. соч. С. 71–72.

296 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 284.

297 Симанович А. Указ. соч. С. 132–133.

298 Распутина М. Указ. соч. С. 283–284, 291.

299 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 256–258, 280, 194.

300 Записки Н. М. Романова. С. 104. Говоря о своей недостаточной осведомленности об особенностях сексуальной ориентации Феликса Юсупова, Николай Михайлович явно лукавил. Во-первых, то, что молодой Юсупов был гомосексуалом, по словам известного исследователя дома Романовых Стефана Скотта, «ни у кого не вызывало сомнения» (Скотт С. Указ. соч. С. 194). Во-вторых, сам Николай Михайлович также являлся гомосексуалом: по сведениям Нины Берберовой, он состоял в связи со своим младшим родственником великим князем Дмитрием Павловичем – «Этот факт был в то время „известен всем“…» (Скотт С. Указ. соч. С. 194–195). Если теперь вспомнить, что Дмитрий Павлович, в свою очередь, являлся любовником Феликса Юсупова, то морализаторский пыл рассуждений Николая Михайловича покажется и вовсе комичным. В данном случае еще раз приходится констатировать, что свои «Записки» великий князь составлял, явно принимая в расчет возможность их позднейшей публикации.

301 Юсупов Ф. Указ. соч. С. 264, 280–281, 287, 289, 292.

302 Распутина М. Указ. соч. С. 294.

303 «Собственно, назначение Рейнера в петроградскую резидентуру и состоялось благодаря его знакомству с Юсуповым и заговору против Распутина. Зная, что Юсупов был бисексуален и близко дружил с Рейнером, могу предположить гомосексуальную связь между ними. На это косвенно указывают и некоторые места в „Мемуарах“ Юсупова». (Барбан Е. Контрольный выстрел. Бывший сотрудник Скотленд-Ярда Ричард Каллен – The New Times // The New Times, 2010. 6 сент. – Режим доступа: http://newtimes.ru/articles/detail/26663).

304 К истории последних дней царского режима (1916–1917) // Красный архив. Исторический журнал. М.; Л.: Госиздат, 1926. Т. 1 (14). С. 233.

305 «Думский либерал дал совет убить Распутина бесшумным ударом, а затем переехать бездыханное тело автомобилем, дабы инсценировать несчастный случай. Именно у него взял для этой цели князь Юсупов „кистень с двумя свинцовыми шарами, на короткой гнущейся ручке“». (Иванов А. А. Владимир Пуришкевич: Опыт биографии правого политика (1870–1920) / Науч. ред. И. В. Алексеева. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2011).

306 Пуришкевич В. М. Указ. соч. С. 10–12.

307 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 240.

308 Маклаков В. А. Указ. соч. С. 267.

309 Бьюкенен Дж. Указ. соч. С. 196.

310 Белецкий С. П. Указ. соч. С. 20.

311 Вырубова А. Указ. соч. С. 267.

312 Распутина М. Указ. соч. С. 292–293.

313 Там же. С. 291.

314 [Б/а] Таинственное исчезновение // Русское слово. 1916. 18 декабря.

315 Пуришкевич В. М. Указ. соч. С. 61.

316 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 314–316.

317 Князь Феликс Юсупов. Указ. соч. С. 199.

318 Юсупов Ф. Конец Распутина. С 308.

319 Пуришкевич В. М. Указ. соч. С. 67–68.

320 Маклаков В. А. Указ. соч. С. 272.

321 Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. С. 363.

322 Пуришкевич В. М. Указ. соч. С. 69–70.

323 Там же. С. 15; Князь Феликс Юсупов. Указ. соч. С. 204; Распутина М. Указ. соч. С. 297.

324 Пуришкевич В. М. Указ. соч. С. 15.

325 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 316–317.

326 Пуришкевич В. М. Указ. соч. С. 73.

327 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 317.

328 Пуришкевич В. М. Указ. соч. С. 73.

329 Там же. С. 81.

330 Сташков Г. В. Указ. соч. С. 270.

331 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 318–319.

332 Пуришкевич В. М. Указ. соч. С. 74, 76–77.

333 Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М.: Современник, 1991. С. 219.

334 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 320.

335 Записки Н. М. Романова. С. 100–101.

336 Пуришкевич В. М. Указ. соч. С. 57–58, 76–77.

337 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 321.

338 Пуришкевич В. М. Указ. соч. С. 77–78.

339 Жизнь и похождения Григория Распутина. С. 18.

340 Покровский М. Н. К истории убийства Григория Распутина. С. 197–198.

341 Цит. по:Аврех А. Я. Указ. соч. С. 64. Впрочем, согласно версии петербургского историка А. А. Иванова, подобная небрежность заговорщиков была намеренной: «Как указывал в своем донесении в Лондон глава английской военно-разведывательной миссии в России полковник Самюэль Хор, отмечавший, что вокруг проруби были, как будто нарочно, оставлены следы, „свидетельства со всей очевидностью указывают, что в намерение убийц входило его (тела. – А. И.) обнаружение полицией“. И скорее всего, действительно так и было: ведь именно на необходимости обнаружения трупа настаивал в свое время Маклаков, считавший, что только в этом случае сомнений в гибели Распутина ни у кого не будет». Иванов А. А. Владимир Пуришкевич: Опыт биографии правого политика (1870–1920) / Науч. ред. И. В. Алексеева. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2011.

342 Пуришкевич В. М. Указ. соч. С. 94–96.

343 В данном случае В. М. Пуришкевич имеет в виду графа Сумарокова-Эльстона, то есть все того же Феликса Юсупова, обладавшего, как известно, двойным титулом.

344 Распутина М. Указ. соч. С. 302.

345 Цит. по:Шишкин О. Указ. соч. С. 151–152.

346 Воейков В. Н. Указ. соч. С. 202.

347 Пожалуй, самое яркое тому свидетельство – видимое спокойствие Николая в момент подписания Манифеста об отречении 2 марта 1917 года.

348 Цит. по:Воейков В. Н. Указ. соч. С. 208.

349 Там же. С. 209.

350 Из дневника А. В. Романова за 1916–1917 гг. // Красный архив. Исторический журнал. 1928. Т. 1 (26). С. 191.

351 Воейков В. Н. Указ. соч. С. 209.

352 Цит. по:Труфанов И. Указ. соч. С. 21.

353 Записки Н. М. Романова. С. 97.

354 Из дневника А. В. Романова за 1916–1917 гг. С. 189.

355 Там же. С. 191.

356 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 346–347.

357 Князь Феликс Юсупов. Указ. соч. С. 215.

358 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 330.

359 Цит. по:Воейков В. Н. Указ. соч. С. 206.

360 Записки Н. М. Романова. С. 102.

361 Пренебрежительные отзывы Юсупова о Николае Михайловиче могут показаться тем более странными, если вспомнить о мученической смерти великого князя от рук большевиков в 1919 г.

362 Пуришкевич В. М. Указ. соч. С. 14.

363 Князь Феликс Юсупов. Указ. соч. С. 219–223.

364 Приходить официально могли только великие князья, хотя Юсупов и отмечает, что «наши друзья и знакомые тем не менее к нам пробирались» (Юсупов Ф. Указ. соч. С. 336).

365 Юсупов Ф. Конец Распутина. С. 335.

366 Князь Феликс Юсупов. Указ. соч. С. 225.

367 Воейков В. Н. Указ. соч. С. 206.

368 Как уже отмечалось выше, о грядущем покушении знал довольно широкий круг лиц. Так, по свидетельству В. Н. Воейкова, «за несколько дней до 16 декабря, когда я был в Ставке, ко мне в дом пришел один молодой офицер лейб-гусар, служивший в полку во время моего командования, и сказал моей жене: „Я знаю наверное (то есть наверняка. – А. К., Д. К.), что, если старика не уберут, он будет убит“…» (Воейков В. Н. Указ. соч. С. 207).

369 Цит. по:Воейков В. Н. Указ. соч. С. 229–230.

370 Князь Феликс Юсупов. Указ. соч. С. 223–224.

371 [Б/а] Москва, 20 декабря // Русские ведомости. 1916. 20 декабря.

372 ГАРФ. Ф. 111, оп. 1, д. 2981(б), л. 12.

373 Симанович А. Указ. соч. С. 136.

374 Шишкин О. Распутин. История преступления. С. 124.

375 Мойнехен Б. Указ. соч. С. 557–558.

376 Радзинский Э. Указ. соч. С. 533.

377 Шишкин О. Распутин. История преступления. М.: Яуза; Эксмо, 2004. С. 125.

378 Радзинский Э. Указ. соч. С. 533. Здесь следует добавить, что существует некий документ, правда неизвестного происхождения, извлеченный из бумаг историка К. А. Военского (начальника архива Министерства народного просвещения), из которого следует, что агент Департамента полиции Тихомиров, приставленный к Распутину, якобы видел незадолго до убийства, как к дворцу Юсупова подъехал автомобиль, откуда вышли четыре человека, лица которых были закрыты «чем-то черным». А городовые и околоточные, если верить этой записке, показали, что, перед тем как началась стрельба, «из подъезда дворца князя на руках вынесли двух дам, которые усиленно отбивались и упорно не хотели сесть в автомобиль, стараясь проникнуть вновь внутрь подъезда» (Кулегин А. М. Ночные приключения на Мойке. Новый документ о действиях чинов петроградской полиции и Градоначальства в ночь убийства Г. Е. Распутина // Политическая Россия: прошлое и современность. Исторические чтения. Вып. I: «Гороховая, 2». 2003–2004. СПб., 2005. С. 96–99). О неких двух дамах, присутствовавших в ночь убийства во дворце Юсупова, писал и К. И. Глобачев. (Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения // Вопросы истории. 2002. № 8. С. 72).

379 Шишкин О. Распутин. История преступления. С. 246–248.

380 Красная звезда. 1999. 13 марта.

381 Радзинский Э. Указ. соч. С. 535.

382 Распутина М. Указ. соч. С. 297.

383 Э. С. Радзинский приводит подробную характеристику физических особенностей телосложения Григория Распутина, составленную его близким знакомым – Филипповым: «Его тело было необычно прочно, не рыхло, красочно и стройно, без обыкновенной в таком возрасте отвислости живота, дряблости мышц… и без потемнения окраски в половых органах, которые в известном возрасте делаются темноватыми или коричневыми». На основе этого описания автор делает вполне логичный вывод: «Ничего необыкновенного, никакого гигантского полового органа, о котором уже тогда творились (и будут твориться) легенды. Аккуратный, очень чистоплотный мужик с моложавым телом – и все» (Радзинский Э. Указ. соч. С. 266).

384 Интимная сексуальная жизнь знаменитых людей. Минск: Красико, 1993. С. 196; Rasputin М., Barham P. Rasputin. The Man behind the Myth. New Jersey: Prentice-Hall, 1977. P. 258–259. Виртуальная жизнь отрезанного полового члена Григория Распутина продолжается по сей день: легендарный фаллос якобы вернулся на берега Невы и ныне хранится в местном Центре простатологии (Суранова М. В Питере появился гигантский член // Петербург-Экспресс. 2002. 23 января).

385 «Дурной вкус давно сопутствовал этой истории, – резонно комментирует А. М. Эткинд этот обработанный американской журналисткой Матренин вздор. – Под звуки Yankee Doodle, которые крутил граммофон Юсупова в момент убийства, русская клюква сменялась американским китчем» (Эткинд А. Указ. соч. С. 630).

386 Шишкин О. Убить Распутина. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000. С. 6–7, 71, 75, 79, 89–91, 99–103, 126, 128.

387 Иванов А. А. Владимир Пуришкевич: Опыт биографии правого политика (1870–1920) / Науч. ред. И. В. Алексеева. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2011.

388 О том, что «сознательным… намеренным, купленным иностранцами агентом» Распутин, по-видимому, не был, писал еще М. Н. Покровский (Переписка Николая и Александры Романовых. 1914–1917 / Предисл. М. Н. Покровского. Т. 3–5. М.; Пг.; Л., 1923–1927). Сходного мнения придерживаются и другие историки, при этом, как правило, подчеркивающие два обстоятельства. Во-первых, то, что в распутинском окружении, с ведома самого Григория, вполне могли присутствовать германские шпионы, которые, пользуясь болтливостью «старца», выведывали военные секреты. Во-вторых, то, что Распутин являлся убежденным противником войны между Россией и Германией, и это сообщало его влиянию на царей, независимо от гипотетического получения им «немецких денег», объективно прогерманский, то есть антивоенный, характер (см., в частности: Касвинов М. К. Указ. соч. С. 47, 168–173, 178–180).

389 «Не было и дня, – писал английский разведчик С. Хор, работавший в Петрограде, – чтобы до меня не доходил какой-нибудь слух о его (Распутина. – А. К., Д. К.) действиях, а время от времени я получал подробную информацию, усиливается или ослабевает сейчас его влияние» (Hoare S. Das vierte Siegel // Das Ende eines russischen Kapitels. Meine Mission in Russland 1916/1917. Berlin; Leipzig. S. 141).

390 БьюкененДж. Указ. соч. С. 159.

391 Труайя А. Распутин / Пер. с фр. Ростов н/Д: Феникс, 1997. С. 172.

392 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 93.

393 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 149.

394 Шишкин О. Убить Распутина. С. 13.

395 Шишкин О. Распутин. История преступления. С. 289.

396 Впрочем, Шишкин оспаривает оригинальность версии Кука и Каллена: «Моего Распутина украл Скотленд-Ярд, – сетует он… Эндрю Кук, который выступает… „экспертом“, встречался со мной и переписывался по электронной почте. Договаривались о том, что мы вместе с ним издадим совместную книгу в Британии. Мне он откровенно признался, что, за исключением одного лишь документа, ничего путного сказать об этой истории не может. Свидетелем нашего разговора был и московский историк Дмитрий Белоновский. Он же переводил переписку и участвовал в прямых встречах в Петербурге. Кук привлек к этому проекту компанию „Лайонс“ в лице ее продюсера и режиссера. Это был уже этап, когда они окончательно решили отделаться от меня, но, как и подобает профессиональным ворам, таились. Выжидая, когда я выдам им решающие карты. В общем, потом они и скрылись, представив уже историю без меня» (Озеров М. Убийца Распутина – английский шпион // Родина. 2005. № 3. – Режим доступа: http://kemchik.livejournal.com/98591.html).

397 Шарый А. Новое расследование убийства Григория Распутина // Радио Свобода. 2013. 2 октября. – Режим доступа: http://www.svoboda.org/ll/world/0904/ll.092204-1.asp

398 Cullen R. Rasputin: The role of Britain’s Secret Service in his Torture and Murder. Dialogue, 2010.

399 Барбан Е. Контрольный выстрел. Бывший сотрудник Скотленд-Ярда Ричард Каллен – The New Times // The New Times. 2010. 6 сентября. – Режим доступа: http://newtimes.ru/articles/detail/26663

400 Кук Э. Убить Распутина. Жизнь и смерть Григория Распутина. М., 2007. С. 255.

401 Барбан Е. Указ. соч.

402 Miller K. British spy «fired the shot that finished off Rasputin» // Telegraph. 2004. 19 September.

403 Там же. С. 275, 297, 298.

404 Кравченко Э. С. К Творцу, или Кто стоит за Предсказателями. – Режим доступа: http://www.startek.ru/CubeXFiles/Generalization/Knowledge.htm.

405 Барбан Е. Указ. соч. Согласно Эндрю Куку, который ссылается на то же заключение британского криминалиста профессора Деррика Паундера, рваное отверстие вокруг раны на голове Распутина может свидетельствовать в пользу того, что выстрел был сделан из револьвера Webley, состоявшего на вооружении британских офицеров, так как только англичане в это время продолжали использовать безоболочные пули, запрещенные в других странах. Между тем пистолет Пуришкевича «саваж» был не приспособлен для стрельбы безоболочными пулями. По мнению Кука, пуля прошла насквозь и была подобрана Рейнером, чтобы не оставлять улик. (Кук Э. Указ. соч. С. 347).

406 Платонов О. А. Жизнь за царя. С. 321–322.

407 Распутина М. Указ. соч. С. 303–304.

408 Ковыль-Бобыль И. Указ. соч. С. 276.

409 Жизнь и похождения Григория Распутина. С. 21.

410 Завадский С. В. На великом изломе: Дело об убийстве Распутина // Русский архив. Т. 4. Репринт «Архив русской революции». Т. VIII. 1923. М.: Терра, 1991. С. 38.

411 Ковыль-Бобыль И. Указ. соч. С. 277.

412 Там же. С. 276.

413 Жизнь и похождения Григория Распутина. С. 20.

414 Труайя А. Указ. соч. С. 220.

415 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 103.

416 Там же. С. 103.

417 Из дневника А. В. Романова за 1916–1917 гг. С. 193.

418 Там же. С. 189. Епископ Исидор (Колоколов) получил скандальную известность по причине сожительства со своим келейником (Последний временщик последнего царя // Вопросы истории. 1964. № 12. С. 94).

419 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 107.

420 Жданов Л. Николай Романов. Последний царь. Исторические наброски // Собрание сочинений. Т. XXXI. Пг.: Свободное изд-во, 1917. С. 132.

421 Соловьев М. Е. Указ. соч. С. 217.

422 Распутина М. Указ. соч. С. 304.

423 См. настоящее издание. С. 346.

424 Как хоронили Распутина. За великокняжескими кулисами. Киев: Н. П. Кубиков, Электропечатня П. Дубровина, 1917. С. 12.

425 Темные силы. Тайны Распутинского Двора. Распутин. Пг.: Т-во «Печатня С. П. Яковлева», 1917. С. 13.

426 Радзинский Э. Указ. соч. С. 552.

427 Кулегин А. Загробные приключения «святого черта» // Петербургский Час пик. 2002. 16–22 января.

428 Как хоронили Распутина. С. 15–16; Жданов Л. Указ. соч. С. 133.

429 Мойнехен Б. Указ. соч. С. 580.

430 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 120.

431 Кулегин А. Загробные приключения «святого черта» // Петербургский Час пик. 2002. 23–29 января, 30 января – 5 февраля.

432 Платонов О. А. Жизнь за царя. С. 179.

433 Труайя А. Указ. соч. С. 232.

434 М-въ И. [Манасевич-Мануйлов И. Ф.] Указ. соч.

435 Цит. по:Платонов О. А. Жизнь за царя. С. 222.

436 Эткинд А. Указ. соч. С. 586.

Дневник Распутина

Предисловие публикаторов

1 О. А. Платонов, а вслед за ним «по инерции» и некоторые другие исследователи прочитали эту фамилию ошибочно как «Гедылин» (Платонов О. А. Жизнь за царя. С. 220). «Гедымин» – один из вариантов написания литовской фамилии «Гедимин». Идентифицировать данную личность пока не удалось.

2 ГАРФ. Ф. 612, оп. 1, д. 36.

3 Сергеев А. А. Об одной литературной подделке (Дневник А. А. Вырубовой)// Историк-марксист. 1928. № 8. С. 166.

4 Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. М.; Л., 1924–1927. Т. 1–7 (в этом издании опубликованы стенограммы всех показаний, данных как обвиняемыми, так и свидетелями перед Чрезвычайной следственной комиссией, за исключением показаний В. Н. Коковцова, которые были обнаружены позднее и опубликованы в журнале «Вопросы истории» в 1964 г.); Переписка Николая и Александры Романовых. М.; Л., 1923–1927. Т. 3–5.

5 Жуковская В. А. Указ. соч. С. 278.

6 Падение царского режима. Т. 7. С. 365–366.

7 Радзинский Э. Указ. соч. С. 182.

8 Искуль-Гильденбандт В. Что такое был Григорий Распутин? // РГАЛИ. Ф. 1208, оп. 1, д. 22, л. 52.

9 Радзинский Э. Указ. соч. С. 422.

Часть 2. Папа, Мама и Маленький

1 Папа – Николай II. В основе явно пренебрежительного отношения Распутина к Николаю II, как представляется, лежали два обстоятельства. Во-первых, подверженность царя влияниям не только со стороны «старца», но также со стороны распутинских недоброжелателей, прежде всего – вдовствующей императрицы Марии Федоровны, что означало для Распутина постоянную угрозу быть высланным из Петербурга на родину – в Покровское. Во-вторых, то, что в период, когда надиктовывались настоящие воспоминания, шла Первая мировая война, отношение к которой у Распутина и Николая было диаметрально противоположным, что послужило причиной серьезной размолвки между царем и его фаворитом, продолжавшейся всю вторую половину 1914 г.

2 Мама – Александра Федоровна.

3 Бадма, Бадьма, Бодя, Бадьман – Бадмаев Петр Александрович (до крещения – Жамсаран) (1849–1920), преподаватель монгольского языка в Петербургском университете (с 1890), с 1875 г. занимался врачебной практикой. Геополитический авантюрист, убеждавший сперва Александра III (своего крестного отца), а затем Николая II осуществлять активную экспансию в азиатский регион, стремясь к присоединению Монголии, Китая и Тибета. После неудач своих дальневосточных замыслов в 90-е гг. XIX в. и охлаждения к нему Николая II Бадмаев искал случая вновь стать нужным при дворе. Умер в Петрограде.

4 Феофан (Быстров Василий Дмитриевич) (1873–1940) – магистр богословия, инспектор, затем ректор Петербургской духовной академии, епископ Ямбургский (1909–1910), Таврический и Симферопольский (1909–1910), Астраханский (1912–1913), Полтавский и Переяславский (с 1913). В 1907–1909 гг. – царский духовник. Один из главных покровителей Распутина. Впоследствии разочаровался в «святости» «старца» и принял активное участие в организации антираспутинской кампании, за что был удален царем в Крым. Умер в эмиграции во Франции.

5 Боткин Евгений Сергеевич (1865–1918) – действительный статский советник, доктор медицины, лейб-медик (с 1908). Расстрелян вместе с царской семьей в Екатеринбурге.

6 Вырубова Анна Александровна (1884–1964) – урожденная Танеева. Жена (1907) лейтенанта А. В. Вырубова (с 1917 – в разводе). Фрейлина императрицы Александры Федоровны. Ближайший друг царской семьи. Умерла в эмиграции в Финляндии.

7 Занетти Магдалина Францевна – камер-фрау императрицы Александры Федоровны.

8 Сюжет в высшей степени таинственный. Сведений об Игнатии-Эрике и Настасье нет ни в одном из известных на сегодня источников.

9 Илиодорушка – иеромонах Илиодор (Труфанов Сергей Михайлович) (1880–1952) – из донских казаков. Вначале друг, а затем ярый враг Распутина. В 1912 г. лишен сана. Умер в эмиграции в США.

10 Старуха, Гневная – вдовствующая императрица Мария Федоровна (1847–1928), мать Николая II. Урожденная принцесса датская, дочь короля Христиана IX. Умерла в эмиграции в Дании.

11 Речь идет об императоре Александре III.

12 Пузатый, Толстопузый – Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924) – камергер, один из лидеров консервативно-либеральной партии «Союз 17 октября», депутат от Екатеринославской губ., а с 1911 г. – бессменный председатель III и IV Государственных дум. Входил в число самых непримиримых и активных борцов против «распутинщины»; отличался тучностью и сам в шутку называл себя «самым толстым человеком в империи». Умер в эмиграции в Югославии.

13 Дуля, Дулин – Дедюлин Владимир Александрович (1858–1913) – генерал-адъютант, генерал-лейтенант от кавалерии, петербургский градоначальник (1905), командующий корпусом жандармов (1905–1906), дворцовый комендант (1906–1913), один из главных врагов Распутина при дворе.

14 Комиссаров Михаил Степанович (1870–1933) – начальник Енисейского (1909–1910), Пермского (1910–1912), Саратовского (1912–1915), Вятского, Варшавского (1915) губернских жандармских управлений, градоначальник в Ростове-на-Дону (1916). Жандармский полковник, один из близких знакомых Г. Е. Распутина, заведовал его охраной. После 1917 г. – сотрудник ВЧК. Погиб в Чикаго в результате несчастного случая.

15 Распутин предлагает М. С. Комиссарову подговорить двух офицеров совершить покушение на Николая II.

16 Распутин требует от М. С. Комиссарова гарантии того, чтобы организация «антимонархического заговора» не сопровождалась пролитием крови, а имена заговорщиков не были открыты царю.

17 Возможно, Петр Бадмаев, передавший Г. Распутину и М. С. Комиссарову рвотно-слабительное средство.

18 В планы Распутина входило при помощи М. С. Комиссарова и руками спровоцированных офицеров-заговорщиков подсыпать Николаю «отраву» (в действительности – рвотно-слабительное), чтобы ответственный за дворцовую безопасность В. А. Дедюлин был заподозрен в неблагонадежности, а Распутин, в свою очередь, имел бы повод лишний раз продемонстрировать свой «провидческий» и «целительный» дар.

19 Весь сюжет представляется довольно темным. Упоминания о «покушении» отсутствуют в других источниках. В то же время известно, что именно в это время дворцовый комендант В. А. Дедюлин получил неожиданную и ничем не мотивированную отставку, после чего скоропостижно скончался.

20 Михайло – брат царя великий князь Михаил Александрович (1878–1918) – четвертый сын Александра III, наследник престола (1899–1904), после отречения Николая II – формально император. В 1918 г. сослан большевиками в Пермь и убит.

21 Гучков Александр Иванович (1862–1936) – основатель и председатель «Союза 17 октября», председатель III Государственной думы (1910–1911), председатель Военно-промышленного комитета. Первым начал изобличать Распутина с думской трибуны. Военный и морской министр в первом составе Временного правительства (март-апрель 1917 г.). Представитель А. И. Деникина за границей. Умер в Париже.

22 Очевидно, имеется в виду бывший председатель Совета министров С. Ю. Витте, также сторонник сепаратного выхода России из войны. Менее вероятно, что имеется в виду германский император Вильгельм II.

23 26 марта 1915 г. Григорий Распутин учинил пьяный дебош со стриптизом в московском ресторане «Яр», о чем тут же стало известно прессе. Подробный полицейский отчет был представлен и Николаю. Некоторое время царская чета находилась в смятении.

24 Вполне возможно, лечение осуществлялось с использованием традиционных для Распутина методов сексотерапии. Известно, что в дальнейшем «старец» неизменно похвалялся особым влиянием, которым он пользуется у Ольги Николаевны. Известно также, что все это время Ольга находилась в натянутых отношениях с матерью.

25 Помолвка великого князя Дмитрия Павловича (1891–1942) с царской дочерью Ольгой Николаевной (1895–1918) состоялась в 1912 г., но вскоре расстроилась. Существуют косвенные подтверждения того, что Распутин способствовал сближению отца Дмитрия Павловича великого князя Павла Александровича и его жены княгини Палей с семьей Николая II – в частности, убеждал царя в необходимости простить великого князя за его морганатический (неравнородный) брак. В дальнейшем, после размолвки, Распутин отзывался о Дмитрии Павловиче недоброжелательно. Немаловажным обстоятельством, возможно предопределившим «странное» поведение Дмитрия Павловича, являлась его гомосексуальная ориентированность. Известно, что молодой великий князь являлся интимным другом великого князя Николая Михайловича, а также Феликса Феликсовича Юсупова. Все трое непосредственно связаны с организацией убийства Г. Е. Распутина.

26 Данный сюжет невозможно сколь бы то ни было аргументированно прокомментировать. В камер-фурьерских журналах, фиксировавших поминутно царский день, сведения о совместном отравлении Николая и Алексея каштанами отсутствуют.

27 Мария Павловна-старшая (1854–1920) – великая княгиня, урожд. принцесса Мекленбург-Шверинская, вдова великого князя Владимира Александровича (сына Александра II).

28 После назначения себя Верховным главнокомандующим вместо своего дяди великого князя Николая Николаевича (август 1915 г.) Николай II большую часть времени проводил не в Петербурге, а в Ставке в Могилеве. Влияние Александры Федоровны и Распутина на государственные дела в этот период стало особенно заметным.

29 Саблин Николай Павлович (1880–1937) – морской офицер, участник Русско-японской войны, контр-адмирал свиты, старший офицер императорской яхты «Штандарт» (с 1911), флигель-адъютант (1912), с 1916 г. командир морской батареи гвардейского экипажа и императорской яхты «Штандарт». Друг царской семьи.

30 Сведения о планировавшемся в Ставке покушении на Николая II отсутствуют в других источниках.

Часть 3. Друзья и враги

1 Казенка – государственное питейное заведение (в дореволюционной России существовала государственная монополия на торговлю водкой).

2 Дубровин Александр Иванович (1855–1921) – детский врач, один из организаторов и руководителей (с 1910 – председатель Главного совета) Союза русского народа (1905) – ведущей черносотенной организации, ставившей перед собой задачу восстановления в России неограниченного самодержавия и ведущей активную борьбу с «инородческим засильем». В 1920 г. арестован. Расстрелян.

3 Со времен окончательной размолвки с Илиодором и Гермогеном отношения Распутина с черносотенцами были враждебными. Григорий изначально стремился уклониться от прямого контакта с крайне правыми партиями и неоднократно говорил, что ему претит «кровавая» идеология Союза русского народа, призывающего «бить жидов и революционеров». Кроме того, Распутин имел в Петербурге многочисленные деловые и личные контакты с евреями (в частности, секретарем Распутина был еврей Арон Симанович), что отразилось на эволюции его взглядов: первоначально настроенный антисемитски, в дальнейшем Распутин стал склоняться к идее еврейского равноправия.

4 Антоний Волынский (Храповицкий Алексей Павлович) (1863–1936) – епископ Уфимский (1900–1902), Волынский (1902–1906), архиепископ Харьковский и Ахтырский (1914–1918), митрополит Киевский (1918). Один из идеологов и лидеров Союза русского народа. Эмигрировал в Сербию, с 1921 г. – глава Карловацкой церкви.

5 Эпизод с Настюшей и Игнатом см. в главе «Игнатий».

6 Курлов Павел Григорьевич (1860–1923) – шталмейстер, генерал-лейтенант от кавалерии. Окончил Военно-юридическую академию, прокурор Московского окружного суда (1897), затем Тверского окружного суда. С 1900 г. – прокурор Московской судебной палаты. Курский губернатор (1903–1905), минский губернатор (1905–1906), управляющий Киевской губ. (1906–1907), и. д. вице-директора и директора Департамента полиции (1907), начальник Главного тюремного управления (1907–1908), товарищ министра внутренних дел, командир Отдельного корпуса жандармов (1909–1911), заведовал охраной Николая II в ходе его поездок по стране. Был назначен в правительство П. А. Столыпина помимо воли самого премьер-министра, находившегося с Курловым в плохих отношениях. Один из косвенных виновников гибели Столыпина. Некоторое время Курлов находился под следствием, но затем по распоряжению Николая II следствие в отношении четырех подозреваемых сановников было прекращено, и Курлов вновь вернулся на службу в МВД. Помощник начальника Двинского военного округа (1914–1915).

7 То есть с П. А. Столыпиным. Столыпин Петр Аркадьевич (1862–1911) – гофмейстер, член Государственного совета, председатель Совета министров и министр внутренних дел (1906–1911). Смертельно ранен в Киеве террористом Д. Багровым.

8 Виття, Витя – Витте Сергей Юльевич (1849–1915) – граф (1905), член Государственного совета, министр финансов (1892–1903), председатель Совета министров (1905–1906).

9 То есть Александра III. Известно, что П. А. Бадмаев был крестником отца Николая II.

10 Данный текст письма Александры Федоровны к Распутину близок по содержанию к тому, который был выкраден у Распутина Илиодором, однако совпадает с илиодоровским не полностью.

11 То есть П. А. Столыпина.

12 Священник села Покровское послал первый донос на Распутина в 1902 г.

13 Явная ошибка. В действительности происходящее относится к 1912 г.

14 Макарка – Макаров Александр Александрович (1857–1919) – действительный тайный советник, директор Департамента полиции (1906–1909), министр внутренних дел и командир Отдельного корпуса жандармов (1911–1912), министр юстиции (1916). Расстрелян большевиками.

15 Петруша – П. А. Столыпин.

16 Хронологическая неточность: история происходила в начале 1912 г.

17 Речь идет о газете «Гражданин», которую издавал князь Владимир Петрович Мещерский, находившийся с Распутиным в доверительных отношениях.

18 В 1912 г. разразилась Первая балканская война. Многие влиятельные силы (в том числе великий князь Николай Николаевич) считали необходимым вступление России в этот конфликт на стороне славянских государств. Распутин был категорически против, и его позиция оказала значительное влияние на решение Николая II не вступать в войну.

19 О том, как Распутин участвовал в устранении дворцового коменданта В. А. Дедюлина, см. главу: «1912 г. Покушение».

Часть 4. «Немецкий шпион»

1 29 июня 1914 г. агент расстригшегося и бежавшего за границу Илиодора двадцативосьмилетняя крестьянка Хиония Гусева совершила покушение на Григория Распутина, ударив его ножом в низ живота. Рана была значительной. Командированный царями хирург сделал Распутину операцию, после чего «старец» пошел на поправку. См. с. 158-161 наст. издания.

2 Существует подлинный автограф антивоенного письма Григория царю. Текст его несколько отличается в деталях от приводимого в настоящей публикации. Судя по всему, Распутин довольно долго вынашивал свои послания к царю и царице, поскольку спустя длительное время мог воспроизводить их по памяти довольно близко к тексту. Итогом пацифистской активности Распутина явилась размолвка «старца» с Николаем II, продлившаяся всю вторую половину 1914 г. Остро переживавший опалу Григорий в этот период впервые после 1893 г. вновь стал злоупотреблять алкоголем и, по свидетельству дочери Распутина Матрены, утратил способность исцелять.

3 Известно, что 17 июля 1914 г. царь действительно отдал приказ о приостановке мобилизации, однако под напором министров, генералов и общественности на следующий день отменил данное распоряжение.

4 Сухомлинов Владимир Александрович (1848–1926) – генерал от кавалерии (1906), окончил Николаевское кавалерийское училище (1867) и Академию Генерального штаба (1874). Командующий войсками Киевского округа (с 1904) и одновременно с 1905 г. киевский, волынский и подольский генерал-губернатор. Начальник Генштаба (1908–1909), с 1909 г. – военный министр. В 1915 г. снят с должности и под давлением общественности в 1916 г. отдан под суд по обвинению в злоупотреблениях и измене. В сентябре 1917 г. осужден за государственную измену и преступления по должности. Освобожден большевиками 01.05.1918 г. как достигший 70-летнего возраста. Эмигрировал. Умер в Германии.

5 Сазонов Сергей Дмитриевич (1860–1927) – министр иностранных дел (1910–1916), сторонник активной политики России на Балканах и дальнейшей ее интеграции в Антанту. Посол в Лондоне (1917). После 1917 г. остался в Великобритании.

6 Дмитрий (1895 г. р.) – сын Григория Распутина.

7 Разговор относится ко второй половине (вероятно, к осени) 1916 г.

8 На основании данных распутинских признаний не следует делать вывод о его совместном с императрицей «шпионаже» в пользу Германии. Скорее всего, речь может идти лишь об участии Распутина и Александры Федоровны в так называемых зондажах – неофициальных прелиминарных переговорах через посредников на предмет возможных условий заключения перемирия между Германией и Россией. Такого рода «зондажи», в силу их неофициального характера, являются традиционным элементом дипломатии стран, участвующих в коалиционных войнах.

9 Татищев Илья Леонидович (1859–1918) – граф. В 1905–1914 гг. был личным представителем Николая II при германском императоре. Убит большевиками.

10 Фамилия написана неразборчиво.

11 Калинин – Протопопов Александр Дмитриевич (1866–1918) – член III Государственной думы от Симбирской губ., товарищ председателя IV Думы (1914–1916), входил во фракцию земцев-октябристов. Вопреки мнению большинства Думы в сентябре 1916 г., воспользовавшись протекцией Распутина, стал управляющим МВД, а в декабре 1916 г. был утвержден в должности главы МВД. Страдал прогрессивным параличом. После Февральской революции посажен в Петропавловскую крепость. Расстрелян большевиками 27.10.1918 г.

12 Старик, Старикашка на веревочке – Штюрмер Борис Владимирович (1848–1917) – из обрусевших немцев, обер-камергер, член Государственного совета, новгородский (1894–1896), ярославский (1896–1902) губернатор, директор Департамента общих дел МВД (1902–1904). При посредстве Распутина назначен 20.01.1916 г. председателем Совета министров, с марта по июль 1916 г. – одновременно МИД. Глава МВД (1916). Подозревался думской оппозицией в стремлении к сепаратному миру с Германией, под давлением Думы уволен 10.11.1916 г. Умер в Петропавловской крепости 20.08.1917 г. Рассуждения Распутина о «немецких» наклонностях Штюрмера весьма показательны: все в тот момент искали в России след «немецкого шпионажа», даже те, кто, как Распутин, сами имели тайные отношения с германской стороной. Шпиономания являлась настоящей психологической эпидемией тех лет: известно, например, что сменивший Сухомлинова военный министр А. А. Поливанов совершенно искренне объяснял неполадки в деятельности своего ведомства «планомерной реализацией немецкой программы», причем никто не усматривал в подобных объяснениях ничего странного.

13 Андронников Михаил Михайлович (1875–1919) – князь, чиновник МВД (1895–1896), чиновник особых поручений при обер-прокуроре Св. Синода (1914–1915), в 1916 г. выслан в Рязань. Расстрелян по приговору ВЧК.

14 Горемыка – Горемыкин Иван Логгинович (1839–1917) – действительный тайный советник, сенатор, министр внутренних дел (1895–1899), председатель Совета министров (1906, 1914–1916), не стремился идти на уступки думской оппозиции, под давлением которой был снят и заменен Штюрмером. Убит в декабре 1917 г. в собственном имении близ Сочи бунтующей толпой.

15 Главным, что инкриминировалось думскими оппозиционерами И. Л. Горемыкину, являлись его связи с Распутиным.

16 Князюшка – князь М. М. Андронников.

17 Ванька М. – Манасевич-Мануйлов Иван Федорович (1869–1918) – чиновник Департамента полиции, журналист. Собирал по заданию Департамента полиции сведения в различных европейских странах. Авантюрист и аферист. Во время войны с Японией в 1904 г. добыл японский дипломатический шифр, выкрал чертежи секретных английских орудий, затем дипломатические шифры посольств США, Болгарии, Аргентины и Румынии. В 1905–1906 гг. выполнял секретные поручения С. Ю. Витте, затем работал в газетах «Новое время» и «Новости». Доверенное лицо премьер-министра Б. В. Штюрмера. В августе 1916 г. был арестован за шантаж и в феврале 1917 г. осужден на полтора года тюрьмы. Освобожден Февральской революцией, работал в газете «Общее дело». Расстрелян большевиками.

18 Белецкий Степан Петрович (1873–1918) – и. д. директора Департамента полиции, вице-директор Департамента полиции (1909–1912), директор Департамента полиции (1912–1914), отстранен от должности за злоупотребления, назначен сенатором. Товарищ министра внутренних дел (сентябрь 1915 – февраль 1916). Расстрелян чекистами 5 сентября 1918 г.

19 Распутин, скорее всего, имеет в виду сановников, активно выступавших против пребывания «старца» близ царской семьи: Н. Б. Щербатова (министр внутренних дел), А. Д. Самарина (обер-прокурор Св. Синода), В. Ф. Джунковского (товарищ министра внутренних дел). Все они были уволены в отставку в сентябре 1915 г.

20 Клоп – М. М. Андронников.

21 Богданович Евгений Васильевич (1829–1914) – генерал от инфантерии (1908), член Совета МВД. Староста Исаакиевского собора, публицист, один из учителей великого князя Николая Александровича – будущего императора. Активный антираспутинец.

22 Случайно или намеренно Распутин в данном случае допускает хронологическую неточность. История с вел. кн. Ольгой Николаевной в действительности относится к 1912 г. (см. выше). Назначение же А. Н. Хвостова министром внутренних дел произошло осенью 1915 г. Упоминаемый Распутиным гнев Николая II и отъезд «старца» в Покровское были вызваны не «историей с Олечкой», а скандальным кутежом Распутина в московском ресторане «Яр», о чем, вероятно, Распутин предпочел умолчать, поскольку сам был сконфужен приключившимся: инцидент плохо вписывался в агиографические рамки (известно, что, каясь перед царем вскоре после скандала в «Яре», Распутин сокрушенно бормотал: «Не святой я, не святой!..»).

23 Хвост – Хвостов Алексей Николаевич (1872–1918) – камергер, вологодский (1906–1910) и нижегородский (1910–1912) губернатор, член IV Государственной думы от Орловской губ., председатель бюро фракции правых. При посредстве Распутина в сентябре 1915 г. назначен министром внутренних дел и командиром Отдельного корпуса жандармов. Пытался физически устранить «старца», в связи с чем был уволен в марте 1916 г. Расстрелян большевиками.

24 Знамение – Знаменская церковь в Александровском дворце Царского Села.

25 Вобла – Червинская Наталья Илларионовна, родственница жены военного министра В. А. Сухомлинова Екатерины Викентьевны, жена дворянина. С Сухомлиновыми была в плохих отношениях. Поставляла городские сплетни кн. М. М. Андронникову, была связной между Андронниковым, Хвостовым и Распутиным.

26 То есть в Ставке, а не в Царском Селе.

27 Еще одно парадоксальное свидетельство всеобщей шпиономании тех лет.

28 Самарин Александр Дмитриевич (1868–1931) – московский губернский предводитель дворянства (1908–1915), с июля по сентябрь 1915 г. – обер-прокурор Св. Синода. Активный антираспутинец. В конце 1916 г. избран председателем Совета объединенного дворянства. По некоторым сведениям, участвовал в подготовке дворцового переворота.

29 Варнава (Накропин Василий) (1860–1921) – из крестьян Олонецкой губ., сын огородника. Учился в Петрозаводском городском училище. С 1897 г. – монах. Архимандрит (1905), настоятель монастыря. Был вхож в великокняжескую среду, знаком с царской четой. При содействии Распутина получил сан епископа (на что не имел права, поскольку не окончил богословского учебного заведения) и тобольскую кафедру. Епископ Каргопольский (1911), Тобольский и Сибирский (1913–1916). В 1916 г., несмотря на скандал, связанный с незаконным прославлением Варнавой мощей Иоанна Тобольского, был пожалован в архиепископы. По некоторым сведениям, занимался лечением наследника с помощью «чудотворной шапочки Иоанна Тобольского».

30 Саблер (с 1915 г. – Десятовский) Владимир Карлович (1847–1918) – доцент Московского университета (1871–1873), товарищ обер-прокурора (1892–1905) и обер-прокурор Св. Синода (1911–1915), ставленник и покровитель Распутина. Сменил немецкую фамилию на фамилию жены после начала войны с Германией. Скончался в Твери.

31 Ваня – И. Ф. Манасевич-Мануйлов.

32 Климович Евгений Константинович (1871 г. р.) – московский градоначальник (1915–1916), с марта 1916 г. – директор Департамента полиции.

33 Старуха – вдовствующая императрица Мария Федоровна.

34 Саблин Н. П. – капитан императорской яхты «Штандарт».

35 Гучков А. И. – лидер «Союза 17 октября».

36 Фредерикс Владимир Борисович (1838–1927) – барон, граф (1913), генерал от кавалерии (1901), министр императорского двора (1897–1917). Эмигрировал, умер в Финляндии.

37 Распутин, по сути, подтверждает слух об интимной близости Александры Федоровны и Н. П. Саблина.

38 Через лечебницу П. А. Бадмаева, находившуюся на Поклонной горе, прошли многие представители петербургской элиты начала XX в., в том числе А. Д. Протопопов. Судя по всему, там и произошло знакомство последнего с Распутиным.

39 Данный отрывок распутинских рассуждений позволяет сделать вывод о том, что сам «старец», в отличие от инспирируемой им Александры Федоровны, не питал иллюзий насчет истинного отношения к ней со стороны общественности, даже когда речь шла о наиболее лояльных и лично преданных царям представителях последней.

40 Трепов Александр Федорович (1862–1928) – егермейстер, статс-секретарь, член Государственного совета, управляющий Министерством путей сообщения (1915–1916), председатель Совета министров с 19 ноября по 27 декабря 1916 г. Уволен по настоянию Александры Федоровны в связи с убийством Распутина, а также в связи с попытками добиться от Николая II увольнения А. Д. Протопопова. С 1921 г. – член Высшего монархического совета в Париже. Скончался в Ницце.

41 Замысловский Г. Г. (1872–?) – юрист, политический деятель консервативной ориентации; лидер крайних правых русских реакционеров. Депутат III и IV Государственных дум. Входил в главный совет Союза русского народа (1905–1917). Был обвинителем по делу Бейлиса (1913), доказывая существование ритуальных убийств у евреев.

Пуришкевич Владимир Митрофанович (1870–1920) – деятель черносотенного движения, из семьи помещика. В 1905 г. – один из основателей Союза русского народа, лидер его умеренного крыла, противник террора. В 1908 г. вышел из СРН и организовал Русский народный союз им. Михаила Архангела. В III Думе выступал за сотрудничество с октябристами. После Октябрьской революции арестован ЧК, приговорен, но вскоре амнистирован. С 1918 г. участник белого движения. Умер от тифа.

42 Летом 1915 г. в IV Государственной думе был образован Прогрессивный блок, включивший в себя большинство депутатов – от кадетов до прогрессивных националистов. Главным требованием блока стало создание «министерства доверия»: удаление из правительства лиц, подозреваемых в связях с Распутиным (прежде всего И. Л. Горемыкина), и назначения вместо них министров, пользующихся доверием думского большинства. А. Д. Протопопов, открыто пошедший на альянс с Распутиным во имя того, чтобы стать во главе МВД, вызывал жгучую ненависть бывших коллег по Думе и блоку, потребовавших немедленной отставки ренегата и отказывавшихся до этих пор вести конструктивный диалог с председателем Совета министров.

43 Под «патриотизмом» в данном случае, вероятно, подразумевается приверженность лозунгу «войны до победного конца».

44 Возможно, имеется в виду известный черносотенец и соратник В. М. Пуришкевича В. Г. Орлов. Не исключено, что речь идет о ком-либо из родственников командира уланского полка А. А. Орлова.

45 Вероятно, Распутин в данном случае намекает на слух о внебрачном происхождении Алексея. Секретарь Распутина Арон Симанович называет истинным отцом наследника Александра Афиногеновича Орлова (1865–1908) – командира уланского полка, шефом которого являлась Александра Федоровна. Известно, что императрица хотела женить Александра Орлова на своей фрейлине Анне Танеевой, но тот вежливо уклонился, вскоре после чего Танеева была выдана замуж за морского офицера Вырубова. Последовало охлаждение отношений, однако затем между Александрой Федоровной, Орловым и Вырубовой сложилась, по выражению С. Ю. Витте, «мистериозная» связь. Вскоре Орлов умер (по официальной версии – от чахотки). В 1909 г. Александра и Вырубова ездили в Петергоф на могилу Орлова, где, возложив цветы, долго рыдали. Существовали две версии психологической основы треугольника Александра – Орлов – Вырубова. Первую из них воспроизводит Симанович; согласно второй (о которой пишет А. В. Богданович) Орлов служил лишь «ширмой», прикрывавшей лесбийскую страсть императрицы к своей фрейлине.

46 Очевидно, 16 ноября 1916 г.

47 Дударь – здесь: болтун, несерьезный, безответственный человек.

48 Мушка – А. Н. Лаптинская.

49 Как следует из данного отрывка, Распутин, несмотря на свои пацифистские настроения, учитывал господствующие среди российской общественности имперско-милитаристские настроения, а также связанные с ними ожидания и считал необходимым добиться от союзников официального признания за Россией прав на Константинополь и проливы.

50 Стремясь заручиться симпатиями поляков, вскоре после начала войны Верховный главнокомандующий русской армией великий князь Николай Николаевич (по терминологии Распутина – «Боров») обнародовал декларацию, где обещал после войны предоставить Польше автономию. В ходе весенне-летнего 1915 г. наступления германской армии территория Царства Польского, однако, оказалась отторгнутой от Российской империи. Примечательно, что Распутин, предвидя возможное недовольство, которое может в перспективе вызвать политика «разбазаривания» имперских владений, предостерегал Николая II от дальнейших шагов в направлении польской автономии.

51 В Петроград через Вену и Берлин приехал греческий принц Николай, женатый на великой княгине Елене Владимировне (сестре Кирилла Владимировича). По слухам, причиной визита служила некая «тайная миссия» (намек на подготовку сепаратного мира). Принц Николай неоднократно встречался с Николаем II. В конце концов по настоянию высшего генералитета греческий принц был отправлен домой не через Торнео на Швецию (как он первоначально планировал), а через Архангельск в Англию, чтобы исключить возможность его прямых контактов с немцами. Примечательно, что Распутин, сам настроенный пацифистски, воспринял миссию принца Николая с недоверием, поскольку тот был связан с великокняжеской средой, настроенной по отношению к «старцу» резко враждебно.

52 Сын Григория Распутина Дмитрий, судя по всему, страдал легкой формой олигофрении.

Библиография

Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М.: Наука, 1989.

Алексеев В. Час в гостях у Григория Ефимовича Распутина // Петербургский курьер. 1914. 5 февраля.

Алмазов Б. Распутин и Россия. Историческая справка. Прага: Типография «Грюнхут», 1922.

[Альбионов.] Житие неподобного старца Григория Распутина. Пг.: Издание журнала «Смех для всех», [1917].

[А. М.] Темные силы у трона. Фабрика администраторов Распутина и Комп // Петроградский листок. 1917. 30 марта.

Амальрик А. Распутин: Документальная повесть. М.: СЛОВО, 1992.

[Андронников М. М.] Допрос кн. М. М. Андронникова / Святой черт. Пг.: Былое, 1923. С. 304–306.

Андрюхин В. Смерть за царя. Новое дело. 2007. 4 янв. – Режим доступа: http://novdelo.ru/article.php?id=6320

Анненков Ю. Дневник моих встреч. Цикл трагедий. М.: Художественная литература, 1991.

[Б/а] Из жизни Распутина // Русское слово. 1916. 21 декабря.

[Б/а] Москва, 20 декабря // Русские ведомости. 1916. 20 декабря.

[Б/а] Музей Григория Распутина // Невское время. 1992. 12 августа.

[Б/а] Таинственное исчезновение // Русское слово. 1916. 18 декабря.

[Б/а] Я встречалась с Распутиным: Репринтное издание. М.: Кедр, 1993.

Барбан Е. Контрольный выстрел. Бывший сотрудник Скотленд-Ярда Ричард Каллен – The New Times // The New Times. 2010. 6 сент. – Режим доступа: http://newtimes.ru/articles/detail/26663

Баян [Колышко И. И.]. Лилипуты // Русское слово. 1912. 13 января.

Бекбулатов Р. Святой, который грешил. Григорий Распутин в Казани // Казанские истории. 2004. № 21. – Режим доступа: http://tatar.com.ru/kazan/kazans35.php

Белецкий С. П. Григорий Распутин // Святой черт. Пг.: Былое, 1923. С. 10–78.

Белянкин Е. Блудный старец Гришка Распутин: Роман-хроника об интимных похождениях «святого царедворца». М.: ПОМАТУР, 2001.

Бернс Б. Алексей. Последний царевич / Пер. с англ. СПб.: Журнал «Звезда», 1993.

Бехтерев В. Распутинство и общество великосветских дам // Петроградская газета. 1917. 21 марта.

Богданович А. В. Записки из дневника 1908–1912 гг. // Григорий Распутин в воспоминаниях современников. М.: Столица; Тверь: Творческое объединение «Лад», 1990. С. 17–26.

Бонч-Бруевич В. Д. О Распутине // День. 1914. 1 июля.

Борис Никольский и Григорий Распутин // Красный архив. Исторический журнал. М.: Центрархив. ОГИЗ—СОЦЭКГИЗ, 1935. Т. 1(68). С.157–161.

Бостунич Г. Отчего Распутин должен был появиться. Обоснования психологической неизбежности. Пг., 1917.

Боханов А. Н. Николай II // Российские самодержцы. М.: Международные отношения, 1993. С. 307–398.

Боханов А. Н. Николай II. М.: Молодая гвардия; Русское слово, 1997. – (Жизнь замечательных людей. Биогр., вып. 738).

Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. М.: АСТ-ПРЕСС, 2000.

Булгаков С. Христианский социализм. Новосибирск: Наука, 1991.

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата / Пер. с англ. М.: Международные отношения, 1991.

Варламов А. Н. Григорий Распутин-Новый. 2-е изд. М.: Молодая гвардия, 2008. – (Жизнь замечательных людей. Биогр., вып. 1102).

Василевский И. М. (Не-Буква) Николай II // Григорий Распутин в воспоминаниях современников. М.: Столица; Тюмень: Творческое объединение «Лад», 1990. С. 13–16.

Василевский М. Григорий Распутин // Свободная библиотека. № 3. М.: Издание Т-ва Н. В. Васильева, 1917.

Васильева Е. Оклеветанный старец: Историческая поэма. СПб., 2010.

Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М.: Современник, 1991.

Воейков В. Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта государя императора Николая II. М.: Воениздат, 1995.

Вонляревский В. М. Мои воспоминания // Григорий Распутин в воспоминаниях современников. М.: Столица; Тюмень: Творческое объединение «Лад», 1990. С. 51–55.

Врангель Н. Воспоминания: От крепостного права до большевиков. Берлин, 1924. С. 210.

Выписка из данных наружного наблюдения за Григорием Распутины за время с 1-го января 1915 г. по 8-е февраля 1916 г. // Святой черт: Сборник. М.: Издательство «Книжная палата», 1990. С. 266–280.

Выпускники Санкт-Петербургской духовной академии 1814–1892, 1894, 1896–1917 гг. – Режим доступа: http://www.orthedu.ru/ch_hist/hist/istorija-rp/9Istorija-rp.htm

Вырубова А. Страницы из моей жизни // Фрейлина ее величества Анна Вырубова. М.: Орбита, 1993. С. 237–344.

Гаврилов А. К. Предмет Всероссийской сплетни // Дым отечества. Пг., 1914. 26 июня.

[Гермоген] Епископ Гермоген о Распутине // Русское слово. 1916. 21 декабря.

Гиппиус З. Живые лица. Воспоминания. Тбилиси: Мерани, 1991.

Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения // Вопросы истории. 2002. № 8. С. 72.

Государственная дума. Стенографический отчет. Третий созыв. Сессия 5. Часть 3. 9 марта 1912 г. Стб. 582–585.

Государственная дума. Стенографический отчет. Четвертый созыв. Сессия 5.

1 ноября 1916 г. Стб. 30.

19 ноября 1916 г. Стб. 286–288.

22 ноября 1916 г. Стб. 412.

Григорий Распутин: о времени и о себе. [Дневник Распутина] / [Публ. подг. И. Лукоянов и Д. Коцюбинский] // Час Пик. 1996. 1 июня, 15 июня, 6 июля, 13 июля, 16 июля, 25 июля, 27 июля, 2 августа, 3 августа, 10 августа, 21 августа, 28 августа.

Губанов А., Литвинов А. Вертикаль власти – посох для старца // Новая газета. 2000. 13 августа.

Гусев Б. Мой дед Жамсаран Бадмаев // Доктор Бадмаев: тибетская медицина, царский двор, советская власть. М.: Русская книга, 1995.

[Гучков А. И.] Александр Иванович Гучков рассказывает… М.: ТОО Редакция журнала «Вопросы истории», 1993.

Джанумова Е. Мои встречи с Григорием Распутиным // Приложение к журналу «Огонек». 1992. № 47–49.

Дневник императора Николая II. Кожаный переплет // ГАРФ. Ф. 601, оп. 1, ед. хр. 252, л. 4.

Дневники императора Николая II. М.: Орбита, 1991.

Дневникъ Распутина. М.: ОЛМА Медиа групп, 2008.

Допрос А. А. Вырубовой 6 мая 1917 г. // Фрейлина ее величества Анна Вырубова. М.: Орбита, 1993. С. 345–368.

Допрос М. С. Комиссарова 4 мая 1917 г. // Падение царского режима. Т. 3. Л., 1925. С. 174.

Допрос И. Манасевича-Мануйлова // Красный архив. Исторический журнал. М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1936. Т. 4 (77). С. 205–208.

Дурново Н. Кто этот крестьянин Григорий Распутин // Отклики на жизнь. 1914. № 11–12. Сентябрь—октябрь. С. 70–73.

Евлогий. Путь моей жизни. Воспоминания Митрополита Евлогия (Георгиевского), изложенные по его рассказам Т. Манухиной. М.: Московский рабочий; ВПДМ, 1994.

Евреинов Н. Н. Тайна Распутина. Л.: Былое, 1924.

Епископ Феофан. – Режим доступа: http://www.astrakhan-ortodox.astranet.ru/vladyki/feofan.htm

Е. С. [составитель]. Гришка Распутин, его жизнь, «деятельность и смерть». Казнь Гришки Распутина // Свобода (альманах). Вып. 1. Пг.: Тип. акц. общ. изд. А. А. Каспари, 1917.

Е. С. [составитель]. Тайны дома Романовых // Свобода (альманах). Вып. 2. Пг., 1917.

Жданов Л. Николай Романов. Последний царь. Исторические наброски // Собрание сочинений. Т. XXXI. Пг.: Свободное изд-во, 1917.

Жизнь и похождения Григория Распутина. Киев: Типо-литография М. Э. Заездного, 1917.

Жильяр П. Император Николай II и его семья. Вена: Книгоиздательство «Русь», 1921.

Жуковская В. А. Мои воспоминания о Григории Распутине (1914–1916) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах. XVIII–XX вв. Т. II–III. М.: ТРИТЭ, 1992. С. 252–317.

«За кулисами царизма». Архив тибетского врача Бадмаева. Л.: Госиздат, 1925. С. 3–5.

Завадский С. В. На великом изломе: Дело об убийстве Распутина // Русский архив. Т. 4. Репринт «Архив русской революции». Т. VIII. 1923. М.: Терра, 1991. С. 5–42.

Записка Илиодора о Распутине // За кулисами царизма. Архив тибетского врача Бадмаева. Л.: Госиздат, 1925. С. 139.

Записки Н. М. Романова // Красный архив. Исторический журнал. М.: Центрархив, 1931. Т. 6 (49). С. 92–111.

Зверев Н. С. Подвиги «старца» Распутина // Григорий Распутин в воспоминаниях современников. М.: Столица; Тюмень: Творческое объединение «Лад», 1990. С. 79–81.

Иванов А. А. Владимир Пуришкевич: Опыт биографии правого политика (1870–1920) / Науч. ред. И. В. Алексеева. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2011.

Из дневника А. В. Романова за 1916–1917 гг. // Красный архив. Исторический журнал. М.; Л.: Госиздат, 1928. Т. 1 (26). С. 185–210.

Иконников-Галицкий А. Самоубийство империи. Терроризм и бюрократия. 1866–1916. СПб.: ООО ТД «Современная интеллектуальная книга», 2013.

Искуль-Гильденбандт В. Что такое был Григорий Распутин // РГАЛИ. Ф. 1208, оп. 1, д. 22, д. 52.

Илиодор [Сергей Труфанов]. Святой чорт (записки о Распутине). 2-е изд. М.: Тип. Т-ва Рябушинских, 1917.

Интимная сексуальная жизнь знаменитых людей / Пер. с англ. Минск: Красико, 1993.

Ирошников М., Процай Л., Шелаев Ю. Николай II. Последний российский император. СПб.: Духовное просвещение, 1992.

Исаев Д. Д. Комментарий к статье А. П. Коцюбинского и Д. А. Коцюбинского «Григорий Ефимович Распутин: психологический портрет» // Обозрение психиатрии и медицинской психологии им. В. М. Бехтерева. 1995. № 1. С. 112–117.

К истории последних дней царского режима (1916–1917) // Красный архив. Исторический журнал. М.; Л.: Госиздат, 1926.

Т. 1 (14). С. 226–249.

Как хоронили Распутина. За великокняжескими кулисами. Киев: Н. П. Кубиков, Электропечатня П. Дубровина, 1917.

Касвинов М. К. Двадцать три ступеньки вниз. М.: Мысль, 1989.

Кирьянов Ю. И. Майские беспорядки 1915 г. в Москве // Вопросы истории. 1994. № 12. С. 137–150.

Князь Феликс Юсупов. Мемуары: В 2 кн. Кн. 1: До изгнания. 1889–1919. Кн. 2: В изгнании. М.: Захаров, 2001.

Ковалевский П. Гришка Распутин // Житие блудного старца Гришки Распутина. М.: Т-во «Возрождение»; Профиздат, 1990. С. 288–316.

Ковыль-Бобыль И. Вся правда о Распутине // Житие блудного старца Гришки Распутина. М.: Т-во «Возрождение»; Профиздат, 1990. С. 201–287.

Козлов Н. Житие и страдание // Земщина. Русская грамота. 1992. № 89.

Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг. Кн. 2. М.: Наука, 1992.

Коцюбинский А. П. Секрет любви Григория Распутина // Смена. 1994. 2 декабря, 9 декабря.

Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Секрет любви Григория Распутина // Смена. 1994. 16 декабря, 23 декабря, 27 декабря, 29 декабря.

Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Григорий Ефимович Распутин: психологический портрет // Обозрение психиатрии и медицинской психологии им. В. М. Бехтерева. 1995. № 1. С. 102–111.

Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Личность и власть. Григорий Ефимович Распутин: судьба через призму характера (сообщение 1) // Обозрение психиатрии и медицинской психологии им. В. М. Бехтерева. 1995. № 4. С. 317–327.

Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Личность и власть. Григорий Ефимович Распутин: судьба через призму характера (сообщение 2) // Обозрение психиатрии и медицинской психологии им. В. М. Бехтерева. 1996. № 1. С. 92–102.

Коцюбинский Д. А. Григорий Распутин. Человек, который сделал и погубил себя сам // Дело. 2000. 24 января.

Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Григорий Распутин: тайный и явный. Житие опытного странника сквозь призму его личности. Дневник Распутина. СПб.: Лимбус-Пресс, 2003.

Коцюбинский Д. А. Великий князь Николай Михайлович – координатор «штурма власти»? К постановке проблемы // Политическая история России первой четверти XX века.: Памяти профессора Виталия Ивановича Старцева. СПб.: Д.А.Р.К., 2006.

Кравченко Э. С. К Творцу, или Кто стоит за Предсказателями. – Режим доступа: http://www.startek.ru/CubeXFiles/Generalization/Knowledge.htm

Кризис самодержавия в России. 1895–1917. Л.: Наука, 1984.

Кук Э. Убить Распутина. Жизнь и смерть Григория Распутина. М., 2007.

Кулегин А. Загробные приключения «святого черта» // Петербургский Час пик. 2002. 16–22 января, 23–29 января, 30 января – 5 февраля.

Кулегин А. М. Ночные приключения на Мойке. Новый документ о действиях чинов петроградской полиции и Градоначальства в ночь убийства Г. Е. Распутина // Политическая Россия: прошлое и современность. Исторические чтения. Вып. I: «Гороховая, 2». 2003–2004. СПб., 2005. С. 96–99.

Курлов П. Г. Гибель Императорской России. М.: Современник, 1992.

Ле-О. Жертва Распутина // Вестник Западной Сибири (Тюмень). 1912. 9 мая.

Львов Л. Из встреч с Распутиным // Речь. 1916. 21 декабря.

Любимов М. Злобы дня // Голос Москвы. 1914. 3 (16) июня.

Маклаков В. А. Некоторые дополнения к воспоминаниям Пуришкевича и кн. Юсупова об убийстве Распутина // Современные записки. Общественно-политический и литературный журнал. Париж, 1928. Т. 34. С. 260–281.

М-въ И. [Манасевич-Мануйлов И. Ф.] У Григория Распутина // Новое время. 1912. 18 февраля.

[Манасевич-Мануйлов И. Ф.] Допрос И. Ф. Манасевича-Мануйлова / Святой черт. Пг.: Былое, 1923. С. 309–312.

Мельгунов С. П. Предисловие // Илиодор [Сергей Труфанов]. Святой чорт (записки о Распутине). Изд. 2-е. М.: Тип. Т-ва Рябушинских, 1917. С. V–XV.

Мельник Т. Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции. М.: Анкор, 1993.

Меньшиков М. О. Распутин в церкви // Новое время. 1912. 14 (27) января.

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2: 1859–1917. М.: Современник, 1990.

Мойнехен Б. Григорий Распутин: святой, который грешил / Пер. с англ. Смоленск: Русич, 1999.

Мосолов А. А. При дворе последнего императора. Записки начальника канцелярии министерства двор. СПб.: Наука, 1992.

Мурузи П. Распутин. Исповедь «старца» Григория / Пер. с фр. Л. Д. Каневского. М.: Вече, 2005.

Мэсси Р. Николай и Александра: Роман-биография / Пер. с англ. М.: Весы/Libro, 1992.

Надеждин Н. Распутин: святой демон. Ростов н/Д.: Феникс, 2012. – (Cлед в истории).

Наживин И. Ф. Распутин: роман в трех частях. М.: РОСИЧ, 1995.

Нечипоренко Ю. Убийство Распутина: английский след. Контрафактная продукция английских «документалистов». – Режим доступа: Столетие. Ru http://rusk.ru/st.php?idar=20508

Новоселов М. Голос православного мирянина // Голос Москвы. 1912. 24 января.

Обнинский В. П. Последний самодержец. Очерк жизни и царствования императора России Николая II. Berlin, [1912].

Озеров М. Убийца Распутина – английский шпион // Родина. 2005. № 3. – Режим доступа: http://kemchik.livejournal.com/98591.html

Ольденбург С. C. Царствование императора Николая II. СПб.: Петрополь, 1991.

Осоцкий В. Воспитание историей // Правда. 1979. 8 октября.

Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. М.; Л., 1924–1927. Т. 1–7.

Палеолог М. Дневник посла. М.: Захаров, 2003. С. 328. – Режим доступа: http://militera.lib.ru/memo/french/paleologue/17.html

Палеолог М. Распутин. Воспоминания. М.: Девятое января, 1923.

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. Бывший французский посол / Пер. с фр. Д. Протопопова и Ф. Ге. М.; Пг.: Госиздат, 1923. – Режим доступа: http://az.lib.ru/p/paleolog_m/text_0010.shtml

Палеолог М. Царская Россия накануне революции // Григорий Распутин в воспоминаниях современников. М.: Столица; Тверь: Творческое объединение «Лад», 1990.

Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны. М.: Международные отношения, 1991. С. 165–166. – Режим доступа: http://militera.lib.ru/memo/french/paleologue/14.html

Переписка Николая и Александры Романовых. 1914–1915 гг. Т. 3. М.; Пг.: Госиздат, 1923. – Письма: № 294 от 10 апреля 1915 г. С. 160; № 313 от 10 июня 1915 г. С. 200; № 316 от 13 июня 1915 г. С. 207; № 368 от 7 октября 1915 г. С. 396; № 371 от 10 октября 1915 г. С. 405; № 382 от 6 ноября 1915 г. С. 436–437; № 391 от 15 ноября 1915 г. С. 459.

Переписка Николая и Александры Романовых. 1916–1917 гг. Т. 5. М.; Л.: Госиздат, 1927. Письмо № 625 от 7 ноября 1916 г. С. 137.

Письмо Илиодора Ивану Григорьевичу Щегловитову // Красный архив. Исторический журнал. М.: Госиздат, 1926. Т. 2 (15). С. 108–112.

Платонов О. А. Жизнь за царя (Правда о Григории Распутине). СПб.: Воскресенiе, 1996.

Платонов О. А. Правда и ложь о Григории Распутине. М.: Эксмо; Алгоритм, 2011. – (Гении и злодеи).

Показания С. П. Белецкого 24 июня 1917 г. // Падение царского режима. Т. 4. Л., 1925. С. 357.

Показания А. Д. Протопопова 6 сентября 1917 г. // Падение царского режима. Т. 4. Л., 1925. С. 107.

Покровский М. Н. К истории убийства Григория Распутина. Семейная переписка Романовых // Красный архив. Исторический журнал. М.: Госиздат, 1923. Т. 4. С. 157–221, 197–198, 424–426.

Покровский М. Н. Предисловие // Переписка Николая и Александры Романовых. Т. 3–5. М.; Пг., 1923.

Последний временщик последнего царя: Материалы Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства о Распутине и разложении самодержавия // Вопросы истории. 1964. № 10. С. 117–135.

Последний временщик последнего царя (Материалы Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства о Распутине и разложении самодержавия) // Вопросы истории. 1964. № 12. С. 91–103.

Последний временщик последнего царя (Материалы Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства о Распутине и разложении самодержавия) // Вопросы истории. 1965. № 1. С. 98–110.

[Протопопов А. Д.] Допрос А. Д. Протопопова // Святой черт. Пг.: Былое, 1923. С. 306–309.

Пругавин А. Старец Григорий Распутин и его поклонницы. Самара: Книжное издательство, 1993.

Пуришкевич В. М. Дневник. Как я убил Распутина. Репринтное воспроизведение издания 1924 года. М.: Советский писатель, 1990.

Пушкарев И. Когда утрачено чувство меры // Литературная Россия. 1979. 27 июля.

Радзинский Э. Распутин: жизнь и смерть. М.: Вагриус, 2000.

Райков В. Я видел удивительно просветленное лицо // Чудеса и приключения. 1991. № 1. С. 63–66.

Раскин Д. И. Дневник «Святого черта» // Родина. Российский историко-публицистический журнал. 1993. № 10. С. 56–57.

Распутин в освещении охранки // Красный архив. Исторический журнал. М.: Центрархив. ОГИЗ—СОЦЭКГИЗ, 1924. Т. 5. С. 270–288.

Распутин Григорий. Житие опытного странника [май 1907].

Распутин Григорий. Мои мысли и размышления. Пг., 1915.

Распутин-Новый Г. Детство и грех // Дым отечества. 1913. 16 мая.

Распутин-Новый Григорий Ефимович. Избранные мысли, письма и телеграммы царской семье (собственноручно переписанные на память Августейшими Адресатами). М., 1990.

Распутина М. Распутин. Почему? Воспоминания дочери. М.: Захаров, 2000.

Рассулин Ю. Ю. Великий праведный старец страстотерпец Григорий. М: Издатель Рассулин Ю. Ю., 2010.

Родзянко М. В. Крушение империи. Харьков: Интербук, 1990.

Рожнов В. Последний временщик последнего царя. Историко-психиатрический очерк // Наука и религия. 1974. № 7. С. 49–55.

Рожнов В. Последний временщик последнего царя. Историко-психиатрический очерк // Наука и религия. 1974. № 8. С. 48–53.

Руднев В. Правда о Царской Семье и «темных силах» // Тальберг Н. Кара Божия. Берлин: Двуглавый Орел, 1920.

Руманов А. Григорий Распутин (по личным впечатлениям) // Русское слово. 1914. 1 июля.

Рууд Ч. А., Степанов С. А. Фонтанка, 16: Политический сыск при царях. М.: Мысль, 1993.

Сазонов С. Д. Воспоминания. М.: Международные отношения, 1991.

Сафьянова А. Сказка наших дней о старце Григории // Распутина М. Распутин. Почему? Воспоминания дочери. М.: Захаров, 2000. С. 335–341.

С. В. Распутин-Новых // Речь. 1910. 20 мая, 25 мая, 30 мая.

Сергеев А. А. Об одной литературной подделке (Дневник А. А. Вырубовой)// Историк-марксист. 1928. № 8. С. 166.

Симанович А. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. Рига: Историческая библиотека (Библиотека журнала «Слово»), 1991.

Скотт С. Романовы: Царская династия. Кто они были? Что с ними стало? / Пер. со швед. Екатеринбург: Ларин, 1993.

Слонимский А. Г. Катастрофа русского либерализма. Душанбе: Ирфон, 1975.

Смыслов И. Распутин: Знамение погибшего царства // Благодатный Огонь. № 11. – Режим доступа: http://www.blagogon.ru/ articles/127/

Смыслов И. В. Г. Е. Распутин: Знамение погибшего царства. М.: Книга, 2000.

Соловьев М. Е. Как и кем был убит Распутин? // Вопросы истории. 1965. № 3. С. 211–217.

С. П. Встреча с Распутиным // Русское слово. 1916. 31 декабря.

Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция 1914–1917 гг.: В 3 кн. Нью-Йорк: Всеславянское издательство, 1960–1962. – Режим доступа: http://militera.lib.ru/memo/russian/spiridovich_ai/01.html

Сташков Г. В. Августейший бунт: Дом Романовых накануне революции. СПб.: БХВ-Петербург, 2013. – (Окно в историю).

Суранова М. В Питере появился гигантский член // Петербург-Экспресс. 2002. 23 января.

Тайна влияния Гришки Распутина. Гришка и женщины. Гришка-политик. Гришка и «Сашка». Гришка-спирит. Пг., 1917.

Тайна Дома Романовых, или Похождения Григория Распутина. Киев: Тип. М. Брискера и А. Черняка, 1917.

Тайны царского двора и Гришка Распутина. М., 1917.

Темные силы. Тайны Распутинского Двора. Распутин. Пг.: Т-во «Печатня С. П. Яковлева», 1917.

Терещук А. Григорий Распутин: Последний «старец» империи. СПб.: Вита Нова, 2006.

Толстой А. Н. Хождение по мукам // Толстой А. Н. Собр. соч.: В 10 т. Т. 5. М.: ГИХЛ, 1959.

Труайя А. Распутин / Пер. с фр. Ростов н/Д: Феникс, 1997.

Труфанов И. Тайны дома Романовых. М.: Типо-литография «Печатник», 1917.

Фалеев В. Григорий Распутин без грима и дорисовок // Чудеса и приключения. 1991. № 1. С. 58–63.

Фалеев В. За что убили Распутина? // Дорогами тысячелетий. М.: Молодая гвардия, 1994. С. 161–194.

Фирсов С. Л. Православная церковь и государство в последнее десятилетие существования самодержавия в России. СПб.: РХГИ, 1996.

Фомин С. Кронштадтский пастырь и странник Георгий // Исторический музей «Наша эпоха». – Режим доступа: http://www.nashaepoha.ru/ ?page=articles&lang=1&id=627

Францев О. Н. Григорий Распутин. Минск: Современный литератор, 1998.

Фюлёп-Мюллер Р. Святой дьявол. СПб.: Печатный Двор, 1994.

[Хвостов А. Н.] Допрос А. Н. Хвостова // Святой черт. Тайна Григория Распутина. Воспоминания. Документы. Материалы следственной комиссии. М.: Книжная палата, 1990. С. 296–303.

Черносвитов Е. Акафист Гришке Распутину // Ветеран (приложение к газете «Труд»). 1990. № 13–17.

Чернышов А. В. О возрасте Григория Распутина и других биографических деталях // Отечественный Архив. 1992. № 1. С. 112–114.

Чернышов А. В., Половинкин Н. С. Житие неподобного старца // Тюмень литературная. 1990. № 2 (3). С. 8–9.

Чернышов А. В., Половинкин Н. С. Феномен Распутина: легенды и реальность // Григорий Распутин в воспоминаниях современников. М.: Столица; Тюмень: Творческое объединение «Лад», 1990. С. 5–12.

Шарый А. Новое расследование убийства Григория Распутина // Радио Свобода. 2013. 2 октября. – Режим доступа: http://www.svoboda.org/ll/world/0904/ll.092204-1.asp

Шишкин О. Убить Распутина. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000.

Шишкин О. Распутин. История преступления. М.: Яуза; Эксмо, 2004.

Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. М.: Новости, 1990.

Эткинд А. Хлыст (Секты, литература и революция). М.: Новое литературное обозрение, 1998. С. 585–630.

Юдин Е. Е. Юсуповы и Николай II (1890–1916 гг.) // Вопросы истории. 2009. № 7. С. 130–131.

Юсупов Ф. Перед изгнанием. 1887–1919. М: Акционерное общество «Московский центр искусств», 1993.

Юсупов Ф. Конец Распутина. Воспоминания // Амальрик А. Распутин. М.: СЛОВО, 1992. С. 236–361.

Billington J. The Ikon and the Axe (Rasputin). N.Y., 1966.

Cullen R. Rasputin: The role of Britain’s Secret Service in his Torture and Murder. Dialogue, 2010.

Dobson Ch. Prince Felix Yysupov: The man who murdred Rasputin. L.: Harrap Books, 1989. P. 93.

Heymay R. Rasputin: Roman. Leipzig, 1928.

Hoare S. Das vierte Siegel // Das Ende eines russischen Kapitels. Meine Mission in Russland 1916/1917. Berlin; Leipzig. S. 141, 146.

Kohn R. La Revolution Russe. Paris. P. 55.

Le Queux W. The minister of evil: A poem. L., 1938.

Linz K. Rasputin, der Dämon des letzten Zaren: Roman. Berlin, 1931.

Miller K. British spy «fired the shot that finished off Rasputin» // Telegraph. 2004. 19 September.

Rasputin: The Man behind the Myth. A personal Memoir by Maria Rasputin & Patte Barham. L.: W. H. Allen, 1977.

Rasputin М., Barham Р. Rasputin. The Man behind the Myth. New Jersey: Prentice-Hall, 1977. P. 258–259.

Reporter. Врач тибетской медицины // Голос Москвы. 1912. 29 января.

Российский Государственный исторический архив (РГИА). Ф. 1683, оп. 1, д. 119, л. 110.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 623, оп. 1, д. 23.

Государственный исторический музей, Отдел письменных источников (ГИМ ОПИ). Ф. 411, ед. хр. 84, л. 11.

Российский Государственный архив (РГАЛИ). Ф. 1208, оп. 1, д. 22, л. 52.

Иллюстрации

Григорий Распутин. Середина 1910-х

Григорий Распутин со своими детьми Матреной,

Варварой и Дмитрием. 1900-е

Григорий Распутин с генерал-майором, штаб-офицером для особых поручений при Управлении гофмаршальской части князем М. С. Путятиным (справа) и полковником лейб-гвардии Павловского полка Д. Н. Ломаном. 1904–1905

Григорий Распутин.

1914

В доме Распутина на Пасху. В петербургской квартире Г. Распутина. Сидят: З. Тимофеева, М. Головина, М. Гиль, Г. Распутин, О. Клейст, А. Лаптинская (у ног Распутина). Стоят во втором ряду: С. Волынская, А. Вырубова, А. Гущина, Ю. Ден, Е. Распутин. Третий ряд: супруги Пистолькорс, Л. Молчанов, Н. Жевахов, Э. Гиль, Н. Яхимович, О. и Н. Ломан, А. Решетникова. Этот снимок был в свое время запрещен Николаем II к публикации со словами: «Я не позволю вмешиваться в мою частную жизнь».

Григорий Распутин и царская семья

Г. Распутин после покушения. Тюменская больница. 1914

Григорий Распутин. 1907

Григорий Распутин. 1900-е

Тело Распутина, извлеченное из реки. 1916

Княгиня Ирина Александровна Юсупова.

1925

Князь Феликс Юсупов в мундире Пажеского корпуса.

1916

Дворец Юсупова. Санкт-Петербург

Карикатура на Распутина и царскую семью. 1917

Факсимиле письма Г. Е. Распутина А. Н. Хвостову:

«Министеру Хвостову Милой дорогой красивую посылаю дамочку бедная спасите нуждаетца поговори с ней

Григорий»

Факсимиле письма Г. Е. Распутина П. А. Бадмаеву:

«устройте ево он луче тово выслушайте Григорий Литейной пр. 16 батмаеву доктору»

Письмо Г. Е. Распутина (относится к концу 1916 года).

«Начальнику Николаевской железной дороги…

Милый дорогой извиняюсь простите спасите бедную девочку трудом

Распутин»

Переписной лист, заполненный Николаем II и Александрой Федоровной во время первой всеобщей переписи населения в 1895 г.

Император Николай II с супругой Александрой Федоровной. 1894

Наследник Алексей на палубе яхты. 1907

Наследник Алексей на пони. 1909

П. А. Бадмаев. 1914

А. А. Вырубова. 1910-е

Николай II и императрица Александра Федоровна с детьми.

Слева направо: Мария, Татьяна, Ольга, Анастасия, Алексей.

1913

Императрица Александра Федоровна (сидит в кресле) со старшими дочерьми великими княжнами Татьяной (слева) и Ольгой в форме сестер милосердия. 1914

Content

Александр Коцюбинский, Даниил Коцюбинский
Распутин: Жизнь. Смерть. Тайна

Житие опытного странника сквозь призму его личности

Введение

Часть 1 Личность

«Вся моя жизнь была болезни…»

«Его основным принципом жизни было себялюбие»

«Он всегда требует к себе исключительного внимания…»

«Он актер, но не балагур…»

«Когда я его видел, я ощущал полную подавленность…»

«Не печалься, твой сын будет жить»

«У него идейных побуждений не существовало…»

«Хошь покажу?»

«Только две женщины в мире украли мое сердце…»

«Не ради этого греха хожу я в баню»

«Его глаза мигали очень редко»

Часть 2 Карьера и смерть

«И грустно было. И стал я попивать»

«Иди, странствуй и спасай людей»

Начало восхождения

«Ну что? Где ёкнуло? Здеся али туто?»

Первые неприятности

Тучи сгущаются

«Набросились все…»

«От судьбы не уйдешь…»

«Гришка-то настоящий диавол. Я его заколю!»

«Грозна туча над Россией. Погибель без конца, печаль»

«Григорий, это ты? Слава Богу!»

«Люби бескорыстно»

«Как и все люди, грешен – не святой…»

Охота на «святого черта»

Мнимый больной патриот

Заказчики и исполнители

«На его лице была печать смерти»

Бунт голубой крови

«Феликс! Феликс! Феликс!..»

«Теперь других черед…»

Криминальные апокрифы

Заупокойное аутодафе

Поучительный эпилог

Дневник Распутина

Предисловие публикаторов

Часть 1 Восхождение

Как стал исцелять. Соня-Вековуша

Как я полетел

Куда идти мне?

Часть 2 Папа, Мама и Маленький

Папа1

Мама2

Чем я взял Маму

Унять кровь

Как Мама испугалась

Игнатий8

Старуха10 пужает

Дедюлину – Дулю13

1912 г. Покушение

Написал Папе

15 марта 1915 г.

1915 г.

Несчастная любовь Ольги

1916 г. Попытка отравления 26

Как баба, так грех

Часть 3 Друзья и враги

Илиодорушка

Ходоки

Хлопочу за Илиодорушку

Бадмаев

Ущемлю Аркадьевича11

Как я митрополиту Антонию нос натянул

Думе по носу

Толстопузый лезет

Отъезд в Покровское. Аннушка приехала

«Дурака и в церкви бьют»

Возвращение в Петербург. Заболел

Часть 4 «Немецкий шпион»

Распутин в 1914–1916 гг.: апогей влияния

Князь Андронников13

Как я назначил Белецкого18

Кого брать в министры

Калинин

Ну и стал я убирать

А с чего началось

Год шестнадцатый

Примечания

Библиография

Иллюстрации