Виталий Вульф

Божественные женщины: Елена Прекрасная, Анна Павлова, Фаина Раневская, Коко Шанель, Софи Лорен, Катрин Денёв и другие

Елена Троянская. Вечная красота

Самой известной из всех совершенных красавиц остается, бесспорно, Елена Прекрасная: ее совершенный облик и трагическая судьба тысячелетиями привлекают к себе внимание человечества. И хотя предание о ней зародилось так давно, что сейчас самый придирчивый ученый не сможет найти его истоков, оно дошло до нас, охранив свою прелесть и очарование.

Если б ее никогда не существовало, ее следовало бы выдумать: образ самой прекрасной женщины на свете, с которой не могли сравниться даже боги, – одна из вечных фантазий человечества, которому всегда был нужен идеал недостижимой и в то же время человеческой красоты. И, чтобы не прогневить богов и не вызвать зависть людей, совершенная красота, как нередко бывает на самом деле, никому не приносит счастья: веками в этом находят утешение все те, кто не обладает ни красотой, ни удачей.

Легенда о прекрасной Елене складывалась из многих источников – каждая область Греции имела свою версию, и каждый античный поэт и мифограф считал своим долгом добавить собственный вариант.

Но хотя детали во многом не совпадали, сама суть мифа всегда была неизменна. Отцом Елены был Зевс – верховный бог древнегреческого пантеона, прославившийся не только своей силой и великими деяниями, но и многочисленными любовными похождениями. Своих возлюбленных он зачастую посещал в различных обличьях: известно, что Деметру он соблазнил в облике змея, дочь финикийского царя Европу – в виде быка, к аргосской царевне Данае явился, обернувшись золотым дождем, а к наяде Эгине – огнем. Рассказывают, что к Леде, прекрасной супруге спартанского царя Тиндарея, Зевс пришел в облике лебедя – после соития царица снесла яйцо (согласно разным источникам, яиц могло быть два или три), из которого появились дети: Полидевк, Елена и, возможно, Кастор и Поллукс. По другой версии мифа, Леда, гуляя по берегу реки Еврот, нашла в зарослях гиацинтов яйцо, которая снесла после встречи с лебедем Зевсом богиня Немесида. Эта богиня ведала возмездием и справедливостью: возможно, она появилась в мифе о прекрасной Елене для того, чтобы своей божественной сущностью придать вес и высший смысл всему, что будет происходить в дальнейшем.

Елена росла в доме царя Тиндарея, который воспитывал ее как собственную дочь, не ведая о ее божественном происхождении. Но красота Елены, поражающая воображение уже тогда, когда сама она была еще ребенком, навела его на подозрения: в конце концов Тиндарей добился от своей жены признания в том, что настоящим отцом прекрасной девочки был сам Зевс. Гневаться на богов было не принято – и Тиндарей, как говорят, даже счел свой дом благословенным: ведь на его жену обратил внимание сам великий Громовержец!

По сообщениям мифографов, Елена еще не достигла брачного возраста, когда слухи о ее невероятной красоте достигли ушей знаменитого героя Тесея и его друга Пирифоя: оба недавно овдовели и решили добыть себе в жены дочерей Зевса. Их выбор пал на Елену: когда девушка прибыла в храм Артемиды, дабы принести богине жертвы, ее похитили прямо из храма. Согласно жребию, Елена досталась Тесею: тот отвез прекрасную добычу в дом своей матери Эфры, а сам вместе с Пирифоем отправился добывать супругу для него. Юная Елена, по одним рассказам, нетронутой ждала, пока Тесей вернется из похода, а по другим – вынашивала зачатого от Тесея ребенка. После того, как братья Елены разыскали и освободили ее, она будто бы родила в Аргосе дочь Ифигению, которую отдала на воспитание своей сестре Клитемнестре, жене царя Микен Агамемнона.

Елену вернули в Спарту, однако ее репутация, как можно было бы предположить, не пострадала: она была настолько прекрасна, что самые доблестные герои Греции прибывали ко двору Тиндарея, дабы просить руки прекрасной Елены. Среди женихов предания называют царя Итаки Одиссея, этолийского царевича Диомеда, героя Патрокла и многих других. Тиндарей, справедливо опасавшийся, что десятки сильных и гордых мужчин, оскорбленные его отказом, перебьют и друг друга, и всю Спарту, долго тянул с ответом, пока, по совету хитроумного Одиссея, не решился передать право выбора самой Елене – предварительно связав всех женихов клятвой, что они всегда будут оберегать честь ее будущего супруга, кого бы она ни избрала.

Выбор Елены пал на Менелая – прекрасного телом и лицом царевича из Микен, младшего брата Агамемнона – возможно, именно он побудил Елену сделать такой выбор. После пышной свадьбы Менелай и Елена зажили в любви и согласии: вскоре у них родилась дочь, названная Гермионой. После смерти Тиндарея Менелай унаследовал престол и стал править Спартой мудро и справедливо, во всем поддерживаемый своей женой.

В то же время герой Пелей, один из аргонавтов, женился на богине Фетиде: брак этот устроили, по разным источникам, либо Гера в благодарность за то, что Фетида отказала Зевсу в домогательствах, либо сам Зевс, которому было предсказано, что в случае его союза с Фетидой у той родится сын, который свергнет отца. На свадьбе в пещере кентавра Хирона пировали все боги и герои Греции – кроме богини раздора Эриды. Та, оскорбленная тем, что ее не позвали на свадьбу, подбросила пирующим золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей», и немедленно три богини – жена Зевса Гера, мудрая воительница Афина и богиня любви Афродита – заспорили, кому из них должно принадлежать яблоко. Зевс, к которому они обратились, отказался рассудить их спор, вместо этого он предложил им обратиться к незаинтересованному лицу – пастуху Парису, сыну царя Трои Приама. Богини, не надеясь только на собственную красоту, стали обещать юноше чудесные дары: Гера сулила власть над Азией, Афина – воинскую славу, а Афродита – любовь прекраснейшей женщины на земле. Парис, недолго думая, присудил яблоко Афродите – и она навечно стала покровительницей и его самого, и всей Трои (в свою очередь Афина и Гера возненавидели троянцев). По совету Афродиты Парис отправился в Спарту, ко двору Менелая, где, стараниями коварной богини любви, очаровал прекрасную Елену. Когда ее супруг отбыл на Крит, Парис уговорил Елену бежать: она оставила мужа и Спарту, взяв с собой, как сообщают предания, драгоценности и множество рабов.

По другой версии, Парис похитил Елену, когда та молилась в храме Афродиты, и любовью к Парису она воспылала лишь в дороге – когда троянский корабль остановился на острове Краная. Некоторые же предания сообщают, что Парису достался лишь призрак Елены, который создала коварная Гера, – сама же Елена была перенесена в Египет, где прожила семнадцать лет в ожидании своего законного супруга.

Бывшие женихи Елены, поклявшиеся когда-то блюсти честь ее супруга, собрались вместе, чтобы примерно наказать коварного троянца и вернуть Менелаю похищенную супругу. К ним также присоединился Ахилл – сын Пелея и Фетиды, величайший из героев. Несколько лет собиралось греческое войско – наконец армия, насчитывавшая сто тысяч воинов и больше тысячи кораблей, собралась в Авлидской гавани. Оракул предсказал Агамемнону, который командовал войском, что война продлится девять лет – но на десятый греки победят.

Прибыв после долгих приключений к стенам Трои, греки потребовали у троянцев выдачи Елены: Гомер сообщает, что она сама желала вернуться к мужу, однако троянцы отказали. Началась долгая осада Трои: девять лет греческое войско стояло под стенами города, и девять лет троянцы держали осаду, прячась за высокими стенами. В конце концов Агамемнон назначает день решительной битвы – однако было решено, что исход войны решит поединок Менелая и Париса: победитель получает и Елену, и сокровища, которые она вывезла из Спарты. Парис лишь с помощью Афродиты избежал гибели, но через несколько дней был ранен отравленной стрелой и вскоре скончался.

Овдовевшую Елену взял в жены брат Париса Деифоб: с одной стороны, таков был древний обычай – вместе с наследством брат получает и вдову брата, о которой должен заботиться. С другой стороны, Деифоб был сам влюблен в Елену: он всегда завидовал брату, его силе и удаче, и не мог упустить шанса получить в жены его вдову. К тому же Елена, оставшись свободной для брачных предложений, могла снова стать причиной раздора – ее красота очаровала многих троянцев, готовых биться с огромным греческим войском ради прекрасной царицы. Сама же Елена давно тяготилась своим состоянием: наведенный Афродитой любовный дурман рассеялся, а ужасы разыгравшейся войны отягощали ее совесть. Она даже пыталась бежать из города, но Деифоб, узнав об этом, поймал ее и запер во дворце. Согласно некоторым источникам, во время решающей битвы Елена, как могла помогала грекам, а своего нежеланного супруга в конце концов собственноручно зарезала.

Когда греки взяли Трою, Менелай разыскивал беглую жену с мечом в руках: согласно тогдашним обычаям, только ее смерть могла восстановить поруганную честь ее мужа. Его соратники, в свою очередь, тоже собирались предать ее жестокой казни – побиванию камнями, однако когда Елену нашли, она была столь ослепительно красива, что Менелай выронил меч и со слезами на глазах простил ее, и вслед за ним ее простило все греческое войско. После долгих странствий Менелай с супругой вернулся в Спарту.

Сообщения о дальнейшей судьбе Елены и Менелая снова расходятся. Одни говорили, что в конце концов очарованный Аполлон перенес Елену на небо и сделал созвездием, другие же рассказывали, что прекрасная Елена стала женой Ахилла и закончила дни на острове Левка в устье Дуная, куда удалилась ото всех, чтобы больше никого не смущать своей красотой. Самая распространенная версия гласит, что Менелай и Елена еще долго правили Спартой – их могилы показывали в Ферапне, где было построено святилище в честь Менелая и происходили ритуальные игры.

На Родосе же бытовало другое мнение: после смерти Менелая Елена, изгнанная из Спарты наследниками Менелая, прибыла на Родос к своей подруге Поликсо, чей муж Тлеполем, сын Геракла, погиб в троянской войне. Поликсо винила в гибели мужа Елену – была в этом, вероятно, и женская зависть, и искренняя боль женщины, потерявшей любимого мужа. Поначалу будто бы преисполненная сочувствия к судьбе Елены, позже она подослала к ней, купающейся в море, своих служанок в образе Эриний – богинь мести. Служанки убили Елену, а труп повесили на дереве. Позже на этом месте был воздвигнут храм Елены Дендритиды (Древесной). Геродот рассказывал, что в этом храме совершались настоящие чудеса: многие некрасивые девушки, принеся жертвы на алтаре Елены, обретали дар красоты. Он же излагает легенду о поэте Стезихоре, который будто бы неуважительно отозвался о Елене в своей поэме: поэт ослеп, и смог вернуть себе зрение, только написав в честь Елены палинодию – поэму, где он отрекся от своих оскорбляющих Елену слов.

Волею судьбы Елена была прекраснейшей из всех живущих женщин, но счастья ей было отведено слишком мало. Возможно, именно это выделило Елену среди всех красавиц, когда-либо живших или созданных человеческим воображением: воистину великая красота была призвана вершить судьбы мира.

Наталия Гончарова. Свет красоты

Пожалуй, ни одна женщина в русской истории не вызывала в свой адрес такого количества сплетен, клеветы и откровенной ненависти – не за какие-то свои личные качества, но просто потому, что она была такой, какой была. Робкой и застенчивой девочкой, которой слишком рано пришлось повзрослеть. Редкостной красавицей, в которую были влюблены даже те, кто не был с ней знаком. Женой первого поэта России, матерью его детей. Его вдовой, которая осмелилась вторично выйти замуж. На ее могиле написано: «Наталия Николаевна Ланская». Но в истории она осталась вечно юной Натали Гончаровой…

Род Гончаровых стал известен при Петре I, который высоко ценил парусину и холсты, сделанные на гончаровских заводах. Именно за «размножение и разведение парусных и полотняных фабрик» Гончаровым было пожаловано потомственное дворянство. Несколько поколений рода заработали огромное состояние – и все было растрачено Афанасием Николаевичем Гончаровым, жившим в неслыханной роскоши. Он был женат на Надежде Платоновне Мусиной-Пушкиной, от которой имел единственного сына Николая. К сожалению, Надежда Платоновна страдала душевным расстройством (что перешло по наследству и к ее сыну), проявившимся и усугубившимся из-за поведения ее мужа. В конце концов, устав от его капризов и измен, она от него ушла. Афанасий Николаевич сначала пожил холостяком за границей, затем поселился в своем имении Полотняный Завод, где завел гарем и продолжил тратить остатки своего состояния, – к слову сказать, от былого фантастического богатства после его смерти остались только полтора миллиона долгов – чудовищных размеров сумма по тем временам.

Николай Афанасьевич не был похож на отца. Страстный и талантливый музыкант, чувствительный и нервный, он в то же время был очень хозяйственным и распорядительным. В восемнадцать лет он женился на фрейлине Наталье Ивановне Загряжской, старше его на два года. Она была полузаконной дочерью богатого помещика старинного рода и его любовницы-француженки. Начитанная, образованная, но довольно грубая в манерах, в молодости Наталья Ивановна была так красива, что у нее случился бурный роман с Алексеем Охотниковым, фаворитом императрицы Елизаветы Алексеевны – супруги Александра I. Весь двор счел себя оскорбленным изменой Охотникова, – между прочим, императрица родила от него дочь, которая, правда, вскоре умерла. К Охотникову подослали наемного убийцу, а Наталью Ивановну срочно выдали замуж.

Через год после свадьбы молодые переехали в Полотняный Завод: Афанасий Николаевич как раз уехал за границу и поручил сыну управление имениями. Здесь, кроме родившегося в Петербурге сына Дмитрия, появились на свет почти все остальные их дети: Екатерина, Иван, Александрина и Сергей. Наталия, предпоследний ребенок, родилась в тамбовском имении, куда Гончаровы переехали из-за войны 1812 года: в Полотняном Заводе некоторое время была ставка Кутузова. Роды случились на следующий день после Бородинского сражения, 27 августа 1812 года – как потом говорила Наталия Николаевна, исторический день лишает ее возможности забыть счет прожитых лет.

Дела по управлению имениями шли хорошо, и семья жила счастливо – до тех пор, пока в 1812 году не вернулся из-за границы Афанасий Николаевич. Он сам взялся за дела и, как уже говорилось ранее, продолжал последовательно разорять семью. Через два года Николай Афанасьевич упал с лошади, сильно расшибся и с тех пор стал постепенно сходить с ума – пока в 1823 году окончательно не впал в буйное помешательство. Его пришлось держать дома, взаперти. Все заботы о семье легли на Наталью Ивановну. Тяжелая обстановка в доме чрезвычайно испортила ее характер. Дочерей она держала в абсолютном повиновении, всячески их притесняла, а сама все больше опускалась: как писал Пушкин, «она целый день пьет и со всеми лакеями живет». Тем не менее ей успешно удавалось вести дела семьи – что удивительно, особенно учитывая крайне бедственное материальное положение, в котором пребывали Гончаровы. Все дети получили прекрасное воспитание и отличались хорошим характером: были искренни, милы, доброжелательны, хорошо разбирались в искусстве – особенно Александрина и Наталия, которая даже писала стихи. Наталия, или Таша, как ее называли родные, была настоящим кумиром семьи – самая красивая из детей. Семья возлагала на нее большие надежды: ее выгодный брак мог поправить расстроившиеся дела Гончаровых. Несомненная красота – правильные черты лица, тончайшая (43 сантиметра!) талия и прекрасная фигура – освещалась тем не поддающимся описанию качеством, которое современники называли «поэтичностью», «чистейшей прелестью» и «несомненным очарованием». Отличительными чертами ее характера были предельная правдивость и искренность, чуткое сердце и огромная доброта. Болезненно скромная, мягкая, умная, сдержанная, кроткая, она с детства привыкла находиться в чужой воле, была податлива на чужое влияние и не выносила бурных проявлений эмоций. В своей юношеской тетради она записала как один из главных своих принципов: «Никогда никому не отказывать в просьбе, если только не противна она твоему понятию о Долге. Старайся до последней крайности не верить злу или что кто-нибудь желает тебе зла. Не осуждай никогда никого ни голословно, ни мысленно, а старайся найти если не оправдание, то хотя бы хорошие стороны, вызывающие жалость».

Таша обладала огромным тактом, была очень уравновешенна и выглядела даже холодной. Именно из-за кажущейся холодности у Наталии, когда она стала выезжать, не было страстных поклонников – хотя она и вызвала в свете фурор своей редкостной красотой. Ее сразу признали одной из первых красавиц Москвы – вместе с Александрой Алябьевой, в замужестве Киреевой. Алябьеву называли образцом классической красоты, в то время как Гончарова была образцом красоты романтической. Пушкин писал в послании «К вельможе»: «…Влиянье красоты ты живо чувствуешь. С восторгом ценишь ты и блеск Алябьевой, и прелесть Гончаровой».

Сам Александр Сергеевич впервые увидел Гончарову в декабре 1828 года – в ее первый светский сезон. Он тут же ей представился и заметил, что отныне вся его жизнь будет связана с ней. Он стал бывать у Гончаровых, а в апреле 1829-го сделал предложение. Наталья Ивановна ответила уклончиво: мол, Таша еще слишком молода и надо подождать.

Такой отказ, хоть и высказанный не прямо, можно объяснить многими причинами. Во-первых, Наталья Ивановна не теряла надежды на богатого жениха для дочери, а Пушкин, хоть и принадлежал к древнему роду, не имел ни постоянного дохода, ни достаточного капитала. Но и отказать прямо было невозможно – он был первым и пока единственным, кто попросил руки Таши.

Могло сыграть свою роль и то обстоятельство, что московский свет не воспринимал Пушкина как серьезного человека и тем более как солидного жениха: вольнодумец, безбожник, находящийся под полицейским надзором, к тому же легкомысленный любитель женщин. О его «донжуанском списке» до сих пор ходят легенды. Перешагнув тридцатилетний рубеж, Пушкин счел себя наконец созревшим для женитьбы – и немедленно начал свататься. Сначала, в ноябре 1826 года, к Софье Федоровне Пушкиной: увидев ее два раза, он влюбился и попросил своего друга, Василия Зубкова, сосватать ее – несмотря на то, что Софья уже была просватана. В то же время Пушкин ухаживал за Екатериной Ушаковой – девушкой красивой, очень умной и образованной, обладавшей живым характером. Однако предложения Ушаковой Пушкин так и не сделал – то ли откладывая «на потом», будучи уверенным в положительном ответе, то ли пребывая в поисках более достойной, на его взгляд, кандидатуры. В мае 1827 года Пушкин, будучи в Петербурге, увидел Анну Оленину, тут же влюбился, сделал предложение… Его приняли. Однако Пушкин к Олениной столь же быстро охладел и на вечер по случаю помолвки не явился. В это время Екатерина Ушакова уже была помолвлена с князем Долгоруковым – Пушкин эту свадьбу расстроил, но сам предложения так и не сделал.

С Ташей Гончаровой поначалу шло по тому же сценарию: молниеносная влюбленность, сватовство и быстрое охлаждение. Сразу посвататься к Наталии помешал отъезд Пушкина в Петербург, а затем через Москву в Тифлис. Получив во время этой остановки уклончивый, хотя и ясный отказ Натальи Ивановны, Пушкин не возвращался в Москву до сентября, а вернувшись – наткнулся у Гончаровых на ледяной прием. Обескураженный Пушкин продолжил ездить к Ушаковым, где насмехался над собой и своей страстью к холодной «косоглазой мадонне». Через месяц Пушкин уехал в Петербург – и тут получил известие, что Наталия Гончарова сосватана за князя Мещерского. Ее образ все еще волнует поэта, но известие о ее скорой свадьбе вроде бы примиряет его с невозможностью жениться на ней. Но в феврале 1830 года из Москвы приехал один из приятелей Пушкина и привез привет от матери и дочери Гончаровых… Пушкин тут же бросился в Москву – и уже 6 апреля, в день Светлого Воскресения, сделал повторное предложение, которое на этот раз было принято.

Помолвка Таши с Мещерским расстроилась, так и не состоявшись, денег на дальнейшие выезды в свет почти не было – и Наталья Ивановна вспомнила о существовании Александра Пушкина.

Период жениховства был очень тяжелым. Наталья Ивановна, не скрывавшая своей нелюбви к Пушкину, как могла настраивала дочь против жениха – но Наталия Николаевна, без сомнения влюбленная в будущего мужа, сделала все, чтобы свадьба все-таки состоялась. Она, спокойная, застенчивая и скромная от природы, не позволяла жениху целовать себя – но осмеливалась противоречить матери, с которой ранее не могла и подумать спорить. Главным предлогом для откладывания свадьбы было приданое Таши: средств на него в семье не было, Наталья Ивановна наотрез отказывалась выдавать дочь «бесприданницей», а дедушка невесты, Афанасий Николаевич, денег не давал, зато надавал Пушкину множество хлопотливых и ненужных поручений. Как писал Пушкин своему другу Павлу Нащокину: «Дедушка свинья; он выдает свою третью наложницу замуж с 10 000 приданого, а не может заплатить мне моих 12 000 – и ничего своей внучке не дает». Помолвка несколько раз была на грани разрыва – в основном из-за того, что Наталья Ивановна устраивала Пушкину безобразные сцены, один раз дело почти дошло до составления так называемого «отступного трактата» – и каждый раз именно Таша добивалась их примирения. В конце концов деньги на приданое дал сам Пушкин – заложив свое имение. И свадьба с Натали, которую сам Пушкин называл «своей сто тринадцатой любовью», все-таки состоялась.

На мальчишнике Пушкин был необычно печален и мрачен. Перспектива семейной жизни пугала его… За неделю до свадьбы он написал Николаю Кривцову: «Ты без ноги, а я женат. Женат – или почти. <…> Мне 30 лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся – я поступаю как люди и, вероятно, не буду в том раскаиваться. К тому же я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в наготе своей. Горести не удивят меня: они входят в мои домашние расчеты. Всякая радость будет мне неожиданностью».

Венчание состоялось 18 февраля 1831 года в церкви Большого Вознесения у Никитских ворот. Во время обряда с аналоя упали крест и Евангелие, потом кольцо Пушкина упало на ковер, а в руках у него потухла свеча. Чрезвычайно суеверный Пушкин побледнел и сказал: «Все дурные предзнаменования…» Когда молодые вернулись из церкви, Наталья Ивановна вошла в спальню – и тут со стены упало ее зеркало и разбилось вдребезги. «Не пройдет это даром», – заметила Наталья Ивановна и всю жизнь напоминала об этом Пушкину.

Свадебный ужин был устроен в новонанятой квартире на Арбате. На следующее утро Пушкин весь день болтал с друзьями – и не вспоминал про жену до обеда. Она, одна в чужом доме, проплакала все утро…

Неделю спустя Пушкин написал Петру Плетневу: «Я женат – и счастлив; одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось – лучшего не дождусь».

Однако перемены все же случились. Поначалу предполагалось, что молодожены будут полгода жить в Москве, но уже через два месяца Пушкины уезжают в Царское Село: Наталья Ивановна продолжала донимать Пушкина, и Наталия Николаевна, разрывавшаяся между любимым мужем и матерью, которой привыкла подчиняться, очень от всего этого страдала. Когда Пушкины проезжали через Петербург, их видела графиня Долли Фикельмон, давняя поклонница и близкий друг Пушкина (говорят, что даже больше, чем друг). Она так описала эту встречу: «Пушкин к нам приехал, к нашей большой радости. <…> Жена его – прекрасное создание; но это меланхолическое и тихое выражение похоже на предчувствие несчастья. Физиономии мужа и жены не предсказывают ни спокойствия, ни тихой радости в будущем; у Пушкина видны все порывы страстей; у жены – вся меланхолия отречения от себя». Позже она же написала: «Жена его хороша, хороша, хороша! Но страдальческое выражение лба заставляет меня трепетать за ее будущее… Поэтическая красота госпожи Пушкиной проникает до самого сердца. Есть что-то воздушное и трогательное во всем ее облике, эта женщина не будет счастлива, в этом я уверена! Сейчас ей все улыбается, она совершенно счастлива, и жизнь открывается перед ней блестящая и радостная, а между тем голова ее склоняется и весь ее облик как будто говорит: «Я страдаю». Да, какую же трудную предстоит ей нести судьбу – быть женою поэта, и такого поэта, как Пушкин».

Быть женой Пушкина действительно было трудно. Он, настоящий донжуан до свадьбы, не перестал быть им и после – среди его возлюбленных называют даже сестру Наталии Александрину Николаевну. Ревность Наталии Николаевны его только смешила. Был у нее и такой – серьезный для любой женщины – повод обижаться: Пушкин не присутствовал при рождении ни одного из своих детей, которых было четверо: в мае 1832 года родилась дочь Мария, затем в июле 1833-го – сын Александр, в мае 1835-го – Григорий и в мае 1836-го – Наталия. Перерыв в рождении детей был связан с тем, что в марте 1834 года у Наталии Николаевны, утомившейся на масленичных балах, случился выкидыш. В свете не преминули посплетничать о том, что случившееся – следствие побоев мужа.

Ее тоже обвиняли. Друзья Пушкина – в глупости и нежелании разделять его интересы, в непонимании его поэзии. И это при том, что сам Пушкин много говорил об уме Натали и о том, как она помогает ему советами; известно, что она, например, выполняла редакционные поручения для «Современника» в отсутствие Пушкина в Петербурге и сильно помогла журналу, достав для его издания бумагу. Враги же обвиняли Наталию Николаевну во многих грехах, главными из которых были кокетство и холодность.

Возможность кокетничать появилась у Наталии Николаевны уже в первое лето в Царском Селе: ее красоту заметили при дворе, и императрица пожелала видеть ее на придворных балах. Переехав осенью в Петербург, Наталия Николаевна уже была признанной первой придворной красавицей. В немалой степени это было заслугой ее тетки по матери, фрейлины Екатерины Ивановны Загряжской, охотно дававшей любимой племяннице деньги на туалеты и обладавшей огромными связями в придворных кругах. В ноябре 1831 года сестра Пушкина, Ольга Сергеевна, писала своему мужу Николаю Павлищеву: «Моя невестка – женщина наиболее здесь модная; она вращается в самом высшем свете, и говорят вообще, что она – первая красавица; ее прозвали Психеей». Пушкину нравилось то восхищение, которое вызывала в свете его Натали, он вывозил ее постоянно, гордясь красотой жены – и в то же время тяготясь ею, обилием ее поклонников. Дань ее красоте отдал сам император Николай – он открыто ухаживал за Натали, чем вызывал бешенство Пушкина. Из-за того, что императору хотелось видеть Натали на балах в Аничковом дворце (туда, по традиции, приглашались только избранные, лица с придворными званиями), Пушкину был пожалован чин камер-юнкера: младший придворный чин, который обычно получали выпускники придворных учебных заведений.

Но самой Натали никакие сплетни не касались: ее спокойствие и чистота, абсолютная правдивость и искренность ставили ее вне любых подозрений. До тех пор, пока в Петербурге не появился молодой красавец-француз, барон Жорж-Шарль Дантес.

Дантес бежал из Франции после падения Бурбонов. По дороге в Россию он познакомился с голландским посланником в России Якобом-Теодором ван Геккереном и так ему понравился, что Геккерен предложил ему ехать в Россию вместе. В Петербурге Геккерен продолжал покровительствовать Дантесу: содержал, устроил в лучший в России полк – кавалергардский гвардейский, ввел в великосветские круги. Через два года Геккерен даже усыновил Дантеса и сделал наследником своего немалого состояния. Какие бы на самом деле ни были между ними отношения, молва утверждала: Геккерен был влюблен в своего приемного сына. Тем не менее он трогательно заботился о будущем Дантеса и подыскивал ему жену с хорошим приданым.

С Пушкиным Дантес познакомился летом 1834 года и вскоре стал часто бывать у Пушкиных. Дантес сразу же страстно влюбился в Натали, а в него – не менее страстно – влюбилась Екатерина Гончарова, самая глупая и некрасивая из сестер, на четыре года старше Дантеса. Обе сестры Натали по ее желанию уже несколько лет жили в доме Пушкиных: сам Пушкин сначала возражал, но потом понял, насколько тяжело им приходится рядом с матерью, и взял их к себе. Екатерина, желая чаще видеть Дантеса, сама устраивала его встречи со своей сестрой. Дантес ухаживал открыто, вызывающе, нагло: некоторые из друзей Пушкиных отказали ему от дома, когда он у них в гостях приставал к Натали. Но именно открытость и навязчивость его ухаживаний снимали с Натали все подозрения.

Летом 1836 года Екатерина Гончарова оказалась беременной. Геккерен изо всех сил возражал против женитьбы на ней своего приемного сына; он был против и увлечения Дантеса Наталией Николаевной. Открытое увлечение его приемного сына этой замужней красавицей – по слухам, любимицей самого императора – могло негативно сказаться и на матримониальных перспективах Дантеса, и на карьере самого Геккерена. Возможно, именно он приложил руку к анонимному пасквилю – диплому ордена Рогоносцев, который Пушкин и несколько его друзей получили в ноябре. Пушкин заподозрил в авторстве Геккеренов и послал им вызов. Геккерен, напуганный возможностью скандала, сделал все, чтобы замять дело: они с Дантесом приехали к Пушкиным и сделали предложение Екатерине, будто бы Дантес с самого начала ухаживал именно за нею. Пушкин дал согласие, и 10 января 1837 года состоялась свадьба. Екатерина была счастлива. Но Дантес не прекратил волочиться за Натали. Было даже тайное свидание: троюродная сестра Натали Идалия Полетика, по неизвестной до сих пор причине ненавидевшая Пушкина, по просьбе Дантеса пригласила Натали к себе – а сама скрылась, оставив их наедине. Дантес объяснялся Натали в любви, угрожал застрелиться – та не знала, что делать, и только неожиданно вошедшая дочь Идалии прервала эту тяжелую для нее сцену.

Пушкин тяжело переживал сложившуюся ситуацию. Все говорили, что он стал очень нервным, возбужденным, на него было тяжело смотреть. Тем не менее он настаивал на том, чтобы Наталия Николаевна продолжала выезжать – желая таким образом подчеркнуть, что им нечего бояться сплетен. Он был абсолютно уверен в невиновности Натали, но наглое поведение Дантеса выводило его из себя. На одном из балов тот во всеуслышание говорил скабрезности в адрес Натали – Пушкины тут же уехали, и на следующий день Дантес получил повторный вызов, который на этот раз был принят.

Дуэль состоялась 27 января 1837 года. О ней знали несколько человек, но никто из них ничего не сказал Натали. Пушкин уехал, когда жена с детьми была в гостях. На Дворцовой набережной Пушкин и его секундант Данзас встретили коляску с Наталией Николаевной – но она, близорукая, их не заметила, Пушкин смотрел в другую сторону, а Данзас не осмелился ее окликнуть…

Стрелялись на Черной речке. Пушкин был ранен в низ живота, упал, но нашел в себе силы выстрелить в Дантеса, ранив того в руку. Когда Александра Сергеевича принесли домой, Натали упала в обморок.

Умер Пушкин через два дня. Все это время он, несмотря на страдания, утешал жену, убеждая всех собравшихся в ее полной невиновности. Натали старалась ухаживать за мужем, хотя он, не желая, чтобы она видела его мучения, не пускал ее в комнату. 29 января его не стало… Она осталась вдовой в 24 года, с четырьмя маленькими детьми на руках.

По свидетельству друга Пушкиных, княжны Долгоруковой, Екатерина Дантес знала о предстоящей дуэли. Когда Долгорукова после дуэли приехала к Екатерине, та выбежала, нарядная, с радостным криком: «Какое счастье, Жорж вне опасности!» Правда, узнав о тяжелом состоянии Пушкина, заплакала… Когда Дантеса за участие в дуэли выслали из России, Екатерина пришла попрощаться с сестрами – и заявила Наталии, что «все ей прощает». Больше сестры не виделись – при родах четвертого ребенка Екатерина Дантес де Геккерен скончалась.

Императорским указом казна оплатила все долги Пушкина, вдове и детям была назначена пенсия. Если бы не это, семье пришлось бы очень тяжело…

Умирая, Пушкин велел жене: «Ступай в деревню, носи траур два года и потом выходи замуж, но за человека порядочного».

Наталия Николаевна была в трауре более четырех лет, да и потом каждую пятницу – день смерти Пушкина – облачалась в траур, молилась и соблюдала строгий пост. Поначалу Наталия с детьми и Александрина жили в Полотняном Заводе, но через два года, устав от постоянных сцен матери и невестки, жены старшего брата Дмитрия Николаевича, – вернулись в Петербург. Там они поселились на Аптекарском острове: скромно, уединенно, никуда не выезжая. Старинный друг Пушкина Петр Плетнев писал: «Живут совершенно по-монашески. Никуда не выезжают. Пушкина очень интересна. В ее образе мыслей и особенно в ее жизни есть что-то трогательно-возвышенное. Она не интересничает, но покоряется судьбе».

Наталия Николаевна преданно хранила память мужа: берегла его рукописи и письма, которые были у нее сложены в особые папки по датам; заботилась об издании его произведений, своими силами поставила мраморный памятник на могиле мужа в Святогорском монастыре недалеко от родового имения Пушкиных Михайловского.

В конце декабря 1841 года Натали, покупая детям подарки на Рождество, столкнулась с Николаем – и через несколько дней император пригласил ее снова бывать при дворе. Желание императора было равносильно приказу. И опять начались балы, приемы, победы… Но она отказывалась от всех брачных предложений: кто-то, как она понимала, сватался не к ней, а лишь к вдове великого поэта, кто-то не смог бы стать достойным отцом ее детям, а дети были для нее важнее всего.

Но в 1844 году к Наталии Николаевне посватался кавалергардский офицер, генерал-майор Петр Петрович Ланской. Именно Ланской семь лет назад по просьбе Полетики, в которую тогда был влюблен, сторожил ее квартиру, пока Дантес объяснялся там с Натали. Кстати, все знавшие Ланского однозначно утверждали, что он никогда бы не связал с нею свою судьбу, если бы не был абсолютно уверен в ее чистоте и невинности, – его понятия о чести были очень строгими. Ланскому было сорок пять лет, он был очень красив и добродушен. Неизвестно, почему Наталия Николаевна приняла именно его предложение, но в браке с ним она – по своему собственному признанию – наконец нашла свое женское счастье. Император Николай хотел быть на свадьбе посаженым отцом, но Наталия Николаевна настояла, чтобы все было как можно скромнее.

Во втором браке Наталия Николаевна родила еще трех дочерей – Александрину, Софью и Елизавету.

Дети составляли теперь главный смысл жизни Наталии Николаевны. Больше всего хлопот доставляли уже подросшие старшие, особенно Наталия. Внешне очень похожая на отца, она тем не менее была настоящей – в мать – красавицей. Когда ей было всего 15 лет, в нее влюбился Михаил Дубельт, ровно в два раза старше неё. Это был сын Леонтия Дубельта, начальника корпуса жандармов, в свое время попортившего немало крови Пушкину. У Михаила была масса недостатков: легкомысленный, игрок, с взрывным характером, но очень красивый, умный и обаятельный. Несмотря на все возражения семьи, Наталия Александровна в 1853 году обвенчалась с ним. Брак продлился недолго: Дубельт промотал все приданое жены, бурно ее ревновал и даже бил – на теле Наталии на всю жизнь остались следы его шпор. В 1862 году она, забрав своих троих детей, уехала от мужа – сначала к тетке в Венгрию, затем в Ниццу. Детей она оставила матери. Перед отъездом дочери за границу Наталия Николаевна вручила ей единственное, что у нее было ценного, – письма к ней Александра Пушкина и свои письма к нему. В случае нужды за них можно будет получить хорошие деньги. Письма эти Наталия Александровна через много лет продала за 5000 золотых Ивану Тургеневу, который успел опубликовать только пушкинские письма.

В Ницце Наталия Александровна сошлась с принцем Николаем Вильгельмом Нассау, с которым была знакома еще с 1856 года. В 1867 году они обвенчались, и ей был пожалован титул графини Меренберг. Венчание проходило в присутствиии английской королевы Виктории в Лондоне. Официальный развод с Дубельтом состоялся только через год.

В этом браке у нее было еще трое детей. Старшая из них Софья в 1891 году вышла замуж за великого князя Михаила Михайловича, внука императора Николая I. Таким образом, сложные отношения Пушкина и императора нашли своеобразное завершение… Александр III, категорически не одобрявший морганатические браки в своей семье, в гневе навсегда запретил своему двоюродному брату и его жене возвращаться в Россию. Софье и ее потомкам королева Виктория пожаловала титул графов де Торби.

Мария Александровна Пушкина вышла замуж только в 1860-м, когда ей было без малого 27 лет, за Леонида Гартунга, однополчанина ее брата Александра. На фоне все еще ослепительной матери и прекрасной сестры Мария не выглядела красавицей – но Лев Толстой, очарованный ее портретом работы Ивана Макарова, придал своей Анне Карениной внешность Марии Гартунг.

Наталия Николаевна в это время уже тяжело болела – легкие. Зимой 1861 года она уехала с мужем и младшими детьми на лечение за границу. Именно там красота Наталии Николаевны блеснула в последний раз. Она, после смерти Пушкина всегда одевавшаяся очень скромно, обычно в темные платья, пошла на маскарад (кстати, это был первый бал ее дочери Александры) – и произвела настоящий фурор. Ей было пятьдесят. А на следующий год Наталия Николаевна, возвращаясь из Москвы с крестин своего внука, Александра Александровича Пушкина, сильно простудилась – и через два месяца, 26 ноября 1863 года, умерла. Ее похоронили на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. На ее могиле лежит простая плита с надписью: «Наталия Николаевна Ланская».

Петр Ланской пережил жену на четырнадцать лет. Последние годы он, тяжелобольной, каждый вечер говорил: «Одним днем еще ближе к моей драгоценной Наташе!»

Старший сын Пушкина Александр сделал военную карьеру, дослужившись до чина генерал-майора. В 1858 году он по большой любви женился на Софье Александровне Ланской, племяннице и воспитаннице отчима, Петра Ланского. Влюбленных даже не хотели венчать, посчитав их кровными родственниками, – потребовались ходатайства Наталии Николаевны и личное распоряжение императора. Софья Александровна умерла через семнадцать лет, оставив после себя одиннадцать детей. Через восемь лет Александр женился вторично на Марии Александровне Павловой, надеясь обрести в ней достойную мать своим младшим детям, но – увы – брак этот счастливым не был… После отставки Александр Александрович занимался женским образованием – был членом совета по учебной части Екатерининского и Александровского женских институтов (где обучались дочери и члены семей русских офицеров; многие из воспитанниц были сиротами), председателем Московского опекунского совета, попечителем приютов и пансионов. Он скончался в весьма преклонном возрасте в 1914 году.

Его брат Григорий в основном занимался попечением об отцовском наследстве – именно его трудами была сохранена и превращена в музей усадьба Пушкиных Михайловское. Он тоже служил, но рано вышел в отставку и поселился в Михайловском вместе со своей «гражданской женой» – француженкой, от которой у него было три дочери. Официально он женился не скоро, лишь после ее смерти, в 1883 году, на Варваре Алексеевне Мельниковой. В ее имении Маркучай под Вильно он прожил последние годы и скончался в 1905 году.

Наталию Николаевну и при жизни окружали сплетни и слухи, несправедливые обвинения и откровенная клевета. Все это продолжилось и после ее смерти, продолжается и до сих пор. Стало принято ругать Наталию Николаевну за все: за то, что вышла за Пушкина замуж, и за то, что, как принято говорить, она не любила его, хотя на самом деле все было иначе; за то, что вдохновляла, и за то, что была равнодушна; за то, что он любил ее, и за то, что ее любили другие. За то, что ей Богом была дана божественная красота, и за то, что величайший поэт России оценил эту красоту. Ибо красота – была. Истинная, настоящая, «чистейшей прелести чистейший образец», как и вся жизнь этой удивительной женщины, озарившей своим светом мир…

Мата Хари. Женщина, умевшая любить

Трудно назвать другую женщину, чья жизнь была бы окутана таким же плотным коконом выдумок, сплетен и слухов, как жизнь Мата Хари. Женщина, выступавшая под этим именем, родилась почти полтора века назад, но Мата Хари всегда будет молодой. Легенда, в которую она превратилась еще при жизни, продолжала развиваться еще многие десятилетия после ее гибели. Имя Мата Хари давно стало нарицательным – и как синоним любовных страстей, и как символ высочайших вершин шпионажа. И ее танцы, и ее смерть привлекали к себе огромное внимание – но до сих пор мало кто знает, кем же на самом деле была знаменитая танцовщица и не менее знаменитая шпионка Мата Хари…

Тринадцатого марта 1905 года немногочисленная, тщательно отобранная публика с любопытством разглядывала помещение библиотеки Музея Гиме, которая тем вечером была превращена в некое подобие индийского храма: везде свечи, восемь колонн были украшены цветами, в глубине зала – статуя Шивы, а в центре, окруженная четырьмя девушками в черных туниках, извивалась индийская танцовщица в весьма откровенном наряде: нагрудная повязка с вышивкой, обвязанный вокруг бедер кусок ткани и несколько браслетов. Танцовщица была приглашена в качестве живой иллюстрации к лекции самого Эмиля Гиме, известного знатока Востока, об индийских храмовых танцах – и уже первыми своими движениями заставила всех присутствующих забыть и о лекции, и обо всем на свете. А когда в конце выступления ткань с бедер соскользнула и танцовщица предстала перед зрителями почти совершенно обнаженной, вопль восторга, обычно неуместный в музейных стенах, потряс здание.

На следующий день журналисты, присутствовавшие на выступлении в Музее Гиме, разнесли по всей Франции весть о Мата Хари, о ее владении священным искусством храмовых танцев и о ее божественном теле. Газеты захлебывались похвалами в адрес прекрасной танцовщицы, и зрители, которым удалось воочию увидеть выступление Мата Хари, передавали друг другу восторженные отзывы как о самих танцах, так и о редкостной красоте их исполнительницы. Говорили, что Мата Хари, чье имя в переводе означает «око зари», родилась в Южной Индии и с детства была обучена священным танцам. С тринадцати лет она танцевала обнаженной в храме в Канда Свани, и танцевала бы и дальше, но влюбленный английский офицер женился на ней и привез ее в Европу.

К сожалению, в этой красивой истории не было ни слова правды.

Мата Хари не была ни танцовщицей, ни индианкой, ни даже Мата Хари. Ее звали Маргарета Гертруда Зелле, и ее родиной был тихий городок Леуварден в нидерландской провинции Фрисланд. Она родилась 7 августа 1876 года в семье владельца шляпного магазина Адама Зелле и его жены Антье Ван дер Мелен, и ее детство было обычным, ничем не примечательным детством девочки из хорошо обеспеченной семьи: три младших брата, балующие единственную дочь родители, частная школа с тремя иностранными языками и любовь к музыке. Но Маргарета все же выделялась среди сверстниц – и рано проявившейся красотой, и бурной фантазией, и стремлением любой ценой привлечь к себе внимание. Ее соученицы вспоминают, что Маргарета приходила в школу в невероятных для провинциального городка вызывающих нарядах, сшитых из необычных ярких тканей. А ее фантастические рассказы о своей семье и ее прошлом были до того правдоподобны, что им бы безоговорочно верили – если бы Маргарета не выдумывала все время новые.

Но действительность была и трагичнее, и обыденнее. Адам постепенно разорялся, и вместе с долгами росло его раздражение на жену и детей. Долги в 1889 году привели к банкротству, постоянные ссоры – к разводу. Через девять месяцев после развода – в мае 1891 года – Антье Зелле умерла. Ее бывший муж к тому времени уже жил в Амстердаме. Детей разобрали родственники: Маргарета поселилась у крестного, господина Фиссера, который вскоре решил отправить девочку в Лейден – в пансион, готовящий воспитательниц детского сада. Более неподходящей профессии для непоседливой и независимой Маргареты трудно было придумать: неудивительно, что вместо занятий она строила глазки директору школы. До сих пор биографы спорят, кто кого соблазнил, но итог все равно был предрешен – Маргарета была вынуждена оставить школу.

Она переехала к своему дяде в Гаагу. В то время это был город, где проводили отпуск офицеры голландской колониальной армии – они служили в Голландской Индии (современной Индонезии) и приезжали поправлять здоровье на близлежащих курортах. Бравые мужчины в мундирах были покорены красотой юной Маргареты, а она, в свою очередь, была на всю жизнь очарована военными. Это пристрастие к мужчинам в военной форме преследовало ее всю оставшуюся жизнь.

Дядя, прекрасно видя легкомысленную натуру своей племянницы, держал ее под строгим контролем. Единственным способом вырваться из-под его опеки было замужество, а единственной возможностью познакомиться с потенциальным женихом – брачная колонка в местной газете, поскольку все знакомства на улице дядя пресекал на корню. Ее внимание привлекло объявление: «Офицер из Голландской Восточной Индии, находящийся сейчас в отпуске дома, хочет познакомиться с милой девушкой с целью последующего супружества». Маргарета ответила, приложив к письму фотографию.

Письмо было размещено от имени Рудольфа МакЛеода. Потомственный военный, племянник адъютанта короля Вильгельма III и двоюродный брат вицеадмирала, он прибыл на родину для поправки изрядно расшатанного за шестнадцать лет в колониях здоровья. Друзья решили, что Рудольфу – или Джону, как его называли, – срочно необходимо жениться, и втайне от него разместили брачное объявление. Сам МакЛеод, узнав об этом, велел возвращать все письма в редакцию нераспечатанными – однако некоторые он все же прочел, и одним из них было письмо от юной Маргареты Зелле, чье лицо на фотографии сразило Рудольфа наповал.

Через месяц они познакомились лично: почти сорокалетний, практически лысый Мак-Леод и восемнадцатилетняя Маргарета – стройная, большеглазая, с густыми темными волосами и великолепной фигурой. Оба решили, что это любовь с первого взгляда, и уже через шесть дней – 13 мая 1895 года – они обручились, а еще через три месяца обвенчались. В свадебное путешествие они отправились в Висбаден, откуда, правда, быстро уехали – к красавице Маргарете слишком активно начали приставать молодые офицеры, которых на этом курорте было множество.

Очевидцы первых месяцев брака утверждали, что этот союз был с самого начала обречен на неудачу. Рудольф был груб, вспыльчив и не слишком много внимания уделял жене, а Маргарета, хотя и искренне – поначалу – хотела быть ему хорошей женой, все больше удовольствия находила в том, чтобы кокетничать с другими. Муж мог послужить ей в этом примером – он начал изменять ей уже через несколько месяцев после свадьбы. К тому же он оказался картежником и был не дурак выпить.

30 января 1897 года в семье Мак-Леодов родился сын, которого назвали Норман Джон – в честь родственников отца. А уже первого мая Рудольф с женой и сыном отправился к месту службы – на остров Ява. Еще через год у них родилась дочь, которую назвали Жанна-Луиза (в семье ее звали просто Нон: распространенное сокращение малайского слова nonah – девочка), а вскоре Рудольфа перевели командиром гарнизона на Суматру. Его семья пока осталась на Яве: Маргарете было скучно, одиноко, тоскливо, обидно – но без мужа жизнь была гораздо приятнее, чем с ним. Она устала от семейной жизни, от тропиков, от неотесанных военных, от безденежья и мужниной ревности – во многом оправданной. Белых женщин в тех краях было крайне мало, а уж таких красивых, как Маргарета, не водилось вообще, так что ничего удивительного, что за ней начали ухаживать сразу и многие, и еще менее удивительно то, что она эти ухаживания с удовольствием принимала.

Мак-Леод перевез семью на Суматру лишь через несколько месяцев. Должность обязывала его давать приемы, на которых его жена с удовольствием выступала в роли хозяйки – платья для нее выписывались из Амстердама. Семейные отношения вроде начали налаживаться, но тут произошла трагедия: при загадочных обстоятельствах умер их сын. Говорят, что его отравила нянька, возлюбленного которой избил Рудольф. По другой версии, убийцей был как раз любовник, отомстивший Мак-Леоду за соблазнение няни. Есть версия, что ребенок умер от холеры. Как бы то ни было, с этого дня отношения между супругами безнадежно испортились: Рудольф безо всякой логики обвинял в смерти сына жену и утешался в объятиях местных проституток, а Маргарета легкомысленно проводила время с его подчиненными. Как говорят, именно из-за ее не слишком благопристойного поведения Мак-Леода перевели обратно на Яву, где обоим стало ясно, что развод неизбежен. Маргарета стремилась в Европу, а Рудольф жаждал от нее отделаться. Он вышел в отставку, и в 1902 году они вернулись в Голландию.

Мак-Леоды поселились в Амстердаме. Однажды вечером Маргарета вернулась домой – и обнаружила, что ее муж забрал дочь, все ценности и сбежал. Она немедленно подала прошение о раздельном проживании: по решению суда дочь оставалась с матерью, а Рудольфа обязали платить алименты, однако он так и не дал ни гульдена. Устав от безденежья, Маргарета вернула дочь мужу, а сама уехала в город своей мечты – Париж. Как она потом объясняла свое решение, «я думаю, что всех жен, сбежавших от мужей, тянет в Париж».

Она больше никогда не видела ни дочери, ни мужа.

Приехав в Париж без единого гроша, Маргарета решила, что ее красивое тело и определенный опыт помогут ей заработать. Но работа натурщицы оплачивалась плохо, а после того, как известный импрессионист Гийоме назвал ее грудь плоской и отказался от ее услуг, она решила, что больше ей в Париже делать нечего.

И потом, став Мата Хари, Маргарета продолжала стесняться своей груди. Даже когда она полностью обнажалась ниже талии, ее грудь все же прикрывал бюстгальтер.

В 1904 году Маргарета снова попыталась покорить Париж. Она устроилась в школу верховой езды господина Молье – пригодилось полученное в тропиках умение обращаться с лошадьми. Но тот как-то заметил, что ее загорелое тело и пластичность больше пригодятся в танцах, чем в верховой езде.

Слова запомнились. Маргарета знала, что она хорошо двигается и на нее засматриваются мужчины. Она знала цену своей красоте – и себе самой: танцевать она никогда не училась, но очаровывать и соблазнять умела. Кроме того, она неплохо знала малайский язык и обладала хорошей зрительной памятью – народные танцы, которые были одним из немногих развлечений на Яве и Суматре, она прекрасно помнила, ибо видела их не раз, – а ее смуглая кожа и темные, почти черные волосы помогут ей сойти за уроженку Юго-Восточной Азии.

Она сделала ставку на танцы, в которых модная тогда экзотика смешивалась со всегда популярной эротикой, а привкус тайны и необычности превращал ее выступления из банального стриптиза в изысканное зрелище. Секретом ее успеха называют слияние восточной эротики, европейской хореографии и сексапильности самой исполнительницы. Время для ее дебюта было как нельзя более удачное – расцвет «прекрасной эпохи», когда лишние деньги и спокойная жизнь привили парижанам вкус и интерес к необычным, фривольным и красивым зрелищам.

Дебют новоявленной танцовщицы с «восточным танцем» состоялся в салоне известной певицы мадам Киреевской – и тут же в прессе появилась восторженная статья о «женщине с далекого Востока, приехавшей в драгоценностях и духах в Европу, чтобы внести струю богатства восточных красок и восточной жизни в пресыщенное общество европейских городов» и о ее представлениях «с дымкой непристойности», а газета Coursier Francais писала: «Эта танцовщица из далеких стран – необычная личность. Когда она не движется, она завораживает, а когда танцует – ее обволакивает еще большая таинственность». К ее ногам пал Эмиль Гиме – богатейший промышленник и знаменитый коллекционер восточных редкостей, для которых он построил музей своего имени. И это был тот случай, который волшебным образом преобразил жизнь Маргареты, превратив ее из миссис Мак-Леод в эротическую легенду.

Именно Гиме придумал для Маргареты имя и основу легенды, которая потом обросла подробностями, до сих пор будоражащими воображение. На представлении 13 марта 1905 года публике была представлена Мата Хари, чье имя в переводе с хинди означало «око зари» (на самом деле не с хинди, а с малайского; но хинди в Париже все равно почти никто не знал), зачатая в страсти дочь индийского брамина и англичанки, знаток священных танцев и тайных эротических культов. За одну ночь она стала сенсацией, о которой говорил весь Париж.

Голым телом – даже таким красивым – Париж было не удивить. Но Мата Хари показывала не просто тело – это был изысканный и необычный спектакль, в котором было много эротики, вкуса, тайны – и лишь намек на пошлость, а ведь известно, что намек возбуждает гораздо больше откровенности. Легкие газовые покрывала спадали одно за другим, но зрители видели не просто обнаженную женщину, но нечто гораздо более изысканное, сопоставимое с полной тайного смысла красотой античных статуй или картин эпохи Ренессанса. Так что не было ничего удивительного в том, что уже через несколько дней у дверей Мата Хари толпились очарованные мужчины, готовые бросить к ее прекрасным ногам свои сердца и кошельки. Самые знаменитые люди Европы были ее поклонниками – и любовниками: Мата Хари прекрасно умела использовать секс и для удовольствия, и для выражения благодарности, и для исполнения своих весьма дорогостоящих желаний.

В течение 1905 года она более тридцати раз танцевала в самых фешенебельных салонах Парижа – у певицы Эммы Кальве и графини де Луан, перед членами Французской академии и в Кружке артистов и литераторов, а в дом одного из богатейших людей своего времени барона Ротшильда ее приглашали трижды. Мата Хари даже выступала в одной программе с самой знаменитой красавицей того времени – оперной певицей Линой Кавальери, и восторженные газетчики писали, что «страстная восточная красота Мата Хари заставила забыть об изысканной прелести прославленной певицы». После другого выступления La Presse писала: «Ява, где она выросла на земле вулканов, придала ей такую невероятную гибкость и магический шарм, а за оставшуюся часть ее достойного восхищения тела ей следует благодарить свою родную Голландию. Никто до нее не рискнул предстать перед богом со всем своим клокочущим экстазом и без одежды. И с какими чудесными движениями, смелыми и смиренными одновременно! Мата Хари впечатляет не только игрой ее ног, рук, глаз, рта и ярко-алых ногтей. Не стесненная одеждой, Мата Хари играет всем своим телом».

На вечере у ведущей актрисы Comédie Française Сесиль Сорель, жены графа де Сегюра, Мата Хари пленила богатейшего «шоколадного короля» Гастона Менье, который не только сделал несколько фотоснимков обнаженной Мата Хари, но и стал ее любовником и содержателем. Снимки эти сыграли в судьбе Мата Хари роковую роль: Рудольф Мак-Леод, узнав на газетных фотографиях свою бывшую жену и поняв, чем она занимается, потребовал развода. Адвокат долго пытался добиться от бывшей миссис Мак-Леод согласия на развод, но та делала вид, что не понимает, чего от нее хотят, пока адвокат не показал ей один из тех самых откровенных снимков. Было ясно, что если его предъявить суду, то скандала, который мог затронуть и их дочь, не избежать. Маргарета согласилась – окончательный развод состоялся 26 апреля 1906 года.

Рудольф Мак-Леод никогда не видел свою бывшую жену на сцене. Любопытным журналистам, решившим выяснить его мнение относительно сценических талантов Мата Хари, он заявил: «У нее плоскостопие, и она абсолютно не умеет танцевать». А когда она выступала в Гааге и друзья звали его на представление, Мак-Леод сказал: «Я видел ее во всех возможных позах, и больше мне смотреть не на что».

В Париже был только один человек, сомневавшийся в талантах Мата Хари. Журналист Франсуа де Нион, заподозривший ее в обмане, специально беседовал со специалистами-ориенталистами, которые объяснили ему, что танцы и история Мата Хари – чистой воды непрофессиональная выдумка. Но пока де Нион готовил свое сенсационное разоблачение, Мата Хари стала уже настолько известна, что уличать ее в обмане было себе дороже. Кстати, говорят, что последней точкой в борьбе де Ниона за правду стала ночь с Мата Хари.

С невероятным успехом прошло ее первое выступление перед большой публикой – 20 августа в знаменитейшем варьете «Олимпия» на Boulevard des Capucines. Гонорар Мата Хари составил фантастическую для дебюта сумму в 10 тысяч франков: добился его новый импресарио танцовщицы, Габриэль Астрюк – именно он через несколько лет привезет в Париж Шаляпина и труппу Дягилева. Газеты были полны бешеных восторгов, а публика была готова носить «индийскую богиню» на руках. Потом были двухнедельные гастроли в Испании, где ее танцы назвали «тактично-чувственными», а сопровождавшие их овации – «сенсационными»; говорили также, что за время поездки она соблазнила некоторых членов королевской семьи и посла Франции Жюля Камбона – последний оставался близким другом Мата Хари еще долгие годы. Затем она с неменьшим успехом выступает в Монако: Опера Монте-Карло пригласила ее исполнить партию в опере Жюля Массне «Король Лахора»: после премьеры композитор писал, что он «был счастлив, когда видел, как она танцует», а его знаменитый коллега Джакомо Пуччини после каждого представления присылал в гримуборную Мата Хари роскошные букеты. Ее отношения с Массне не ограничились одной оперой – он не только был покорен знаменитой танцовщицей, но даже пообещал написать балет специально для нее (правда, обещания своего не исполнил). В 1906 году Мата Хари выступала в Берлине (где она покорила одного из богатейших землевладельцев Германии, лейтенанта Альфреда Киперта) и в Вене – здесь ее выступления вызвали горячие споры о том, какая разница между танцами в обнаженном виде и в телесном трико. В это время в городе жили Айседора Дункан и американская танцовщица Мод Аллан: Айседора нередко (а Мод вообще всегда) танцевали без одежды, так что материала для сравнения у публики было достаточно. «Войну трико» выиграла Мата Хари: ее выступления были признаны наиболее интересными, а ее обнажение сочли оправданным. Neue Wiener Journal подвел итог: «Айседора Дункан мертва! Да здравствует Мата Хари!»

Сама она по этому поводу сказала: «Во время представления люди забывают о женщине во мне, так что в своем танце, в котором я все жертвую божеству, даже себя саму, что символизируется тем, что я спускаю с себя охватывающий бедра пояс, последнюю деталь одежды, и только полсекунды стою голой, никогда не пробуждала ни в ком никаких иных чувств, кроме интереса к выражаемым моим танцем мыслям». Мата Хари немного лукавила – она прекрасно понимала, что мужчины при виде ее испытывают интерес не только к танцу. Как писал один из влюбленных журналистов, «Мата Хари – это самая прекрасная женщина, производящая такое сильное впечатление своим искусным молчанием и четкой игрой жестов. Она символизирует невинную природу со всеми ее соблазнами, слабостями и радостями». А другой добавлял: «В этом теле, созданном как произведение искусства с льстивой грацией и скрытым огнем в простых жреческих жестах, скрывается высочайшая привлекательность».

За полтора года Мата Хари стала самой высокооплачиваемой, самой популярной и самой обсуждаемой танцовщицей в мире. Открытки с ее изображениями продавались в каждой лавке, были выпущены сигареты ее имени (как писали в рекламе, «лучшие индийские сигареты из табака с острова Суматра») и печенье, на банках которого были ее портреты – в одной такой банке носила в школу завтраки Нон МакЛеод, дочь Мата Хари. Танцовщица тратила огромные суммы на роскошные наряды и драгоценности, но зарабатывала столько, что могла уже позволить себе вообще не выступать. После венских гастролей она в компании Киперта несколько месяцев путешествует по Европе и Египту – в Париж она вернулась лишь в конце 1907 года.

Как оказалось, возвращение несколько запоздало. Пока Мата Хари путешествовала, ее место заняли сразу несколько десятков обнаженных танцовщиц. Журналистам Мата Хари заметила: «Появилось все больше и больше дам, вынырнувших из ничего и прославлявших меня своими имитациями. Мне действительно льстили бы эти знаки внимания – если бы представления были правильными с точки зрения науки, искусства и эстетики. Но, к сожалению, о них такого сказать нельзя», – и в качестве контрудара подготовила новую программу, разрекламированную во всех газетах. Что-что, а рекламировать себя Мата Хари умела в совершенстве. Стоит ей появиться на скачках в Лонгшампе в бархатном платье с огромной муфтой, ее фотографии появляются на всех углах, и каждая уважающая себя француженка спешит заказать себе такую же муфту, лучше всего – у того же портного. На следующей неделе Мата Хари предстает в невероятно узком синем платье с отделкой из шиншиллы – и спрос на этот мех вырастает втрое. Череда выступлений на благотворительных вечерах подкрепила ее репутацию самой востребованной танцовщицы (одно из самых авторитетных изданий, журнал Comedie назвал ее «королевой старинных танцев» и поставил на первое место среди современных артисток); для подкрепления пошатнувшихся дел она обзавелась множеством новых любовников: к ним причисляли половину министерского кабинета Франции, почти треть посольского корпуса, десяток богатейших людей Европы и кронпринца Германии. Когда под нажимом церкви во Франции были запрещены выступления обнаженных артисток, Мата Хари была единственной, кого этот запрет не коснулся: с одной стороны, как азиатки, исполняющей религиозные танцы, а с другой – как любовницы такого количества высокопоставленных политиков, что бороться с нею было невозможно.

И тут Мата Хари исчезла. Больше года о ней ничего не было известно – пока она не появилась сама. Как оказалось, все это время она провела в замке Шато де ла Доре – вместе с банкиром и маклером Феликсом Ксавье Руссо, с которым у нее был страстный роман. Правда страсть закончилась, как только у мэтра Руссо начались проблемы с деньгами. Из замка на Луаре Мата Хари переехала в парижский пригород Нейи-Сюр-Сен: дом окружал огромный сад, в котором хозяйка нередко танцевала обнаженной перед избранными гостями.

Ее любовные приключения давно уже вызывали не меньший – если не больший – интерес, чем ее танцы: в конце концов, попасть на ее выступления могли лишь немногие, а читать про нее в газетах могли все. Писали, что в Марокко она чуть не попала в гарем к султану, и ей пришлось бежать на французском военном корабле; что однажды ей пришлось расплатиться собой в гостинице, поскольку накануне она проигралась в пух и прах в казино; что сама герцогиня Брауншвейгская, чей супруг пал жертвой чар экзотической красавицы, просила Мата Хари научить ее искусству эротических танцев. Говорили, что во время одного из путешествий она поселила в соседних номерах отеля сразу трех своих любовников – и никто не остался обиженным и обделенным. А в 1911 году, когда Мата Хари с триумфом танцевала в итальянской Ла Скала, молодой тогда дирижер Туллио Серафин будто бы пал к ее ногам и поцеловал их.

Однако в 1913 году Мата Хари почувствовала, что надвигается кризис. Ее танцы уже не вызывали прежних восторгов, и денег становилось все меньше. Выступления в театре «Ренессанс» (Мата Хари танцевала в сцене свадьбы в оперетте «Минарет» Жака Ришпена) и варьете «Фоли Бержер» (в присутствии посла Испании Мата Хари с блеском исполняла хабанеру) проходят с огромным успехом, но денег по-прежнему не хватает. Мата Хари отправилась в Берлин, где ее «старый друг» Альфред Киперт не только снабдил ее деньгами, но и помог получить ангажемент в театре «Метрополь». Выступления должны были начаться 1 сентября. А 1 августа началась война.

Мата Хари пытается уехать в Швейцарию, однако туда уехал только ее багаж – саму танцовщицу в страну не пустили, и ей пришлось вернуться в Берлин. Она осталась без вещей, без денег, без покровителей, но ее снова спас мужчина – один голландец, сосед по отелю, узнав о бедственном положении своей землячки, купил ей билет в Голландию и дал немного денег.

В Голландии она прямо на улице нашла очередного поклонника – банкира Ван дер Скальха. Банкир принял ее за русскую; он бросил Мата Хари, как только узнал, что она голландка – как признавалась она сама, «роман с русской для голландца был настоящим приключением, а в связи с соотечественницей ничего необычного нет». Однако Ван дер Скальх был настоящим джентльменом – перед расставанием он оплатил все ее счета.

Место банкира заняли сразу двое: барон Эдуард Виллем Ван дер Капеллен, с которым Мата Хари познакомилась несколько лет назад, и маркиз де Бофор. Но в Голландии ей было невыносимо скучно, она всеми силами стремится в Париж. В конце 1915 года она приезжает в столицу Франции, где продолжает вести прежний легкомысленный образ жизни, – который в военное время выглядит весьма неуместно и подозрительно. Ужины для военных, постоянные поездки по Европе и встречи наедине с высокопоставленными офицерами в условиях нарастающей шпиономании кажутся откровенными провокациями – так что вполне понятно, почему в это время за Мата Хари пристально следят агенты французской, немецкой и британской спецслужб. Исследователи пишут, что ей нередко предлагали деньги за ценную информацию, – правда, сама Мата Хари потом признавалась, что считала их платой за ее любовь. Как стало известно в 1941 году, осенью 1915 года ее завербовала германская разведка – однако ни одного внятного сообщения от агента Н-21 (так Мата Хари значилась в документах) так и не поступило.

В это неподходящее для человеческих чувств время она влюбилась – в русского, капитана гвардейского императорского полка Вадима Маслова. Влюбилась настолько, что даже собиралась за него замуж. Встреча влюбленных была назначена в курортном местечке Виттель – но оно по случайности находилось в прифронтовой зоне, куда был нужен особый пропуск. За ним Мата Хари отправилась в военное бюро по делам иностранцев на бульваре Сен-Жермен – но ошиблась дверью и попала к капитану Жоржу Ладу, руководителю французской контрразведки. А тот, недолго думая, завербовал Мата Хари – за один миллион франков (которые она так и не получила).

После нескольких недель рядом с любимым Мата Хари возвращается в Париж. Как она потом объясняла, ей были нужны деньги, чтобы семья Маслова разрешила ему на ней жениться. А по дороге в Голландию (ездить приходилось в обход фронтов, через Испанию), где ее ждал Вадим, Мата Хари арестовали: английские спецслужбы приняли ее за германскую шпионку Клару Бенедикт, однако отпустили – после того, как Мата Хари призналась, что на самом деле она работает на Францию.

Вся эта история дошла до Ладу: англичане прозрачно намекали ему, что вербовка такой недалекой и легкомысленной особы, как Мата Хари, была не самым умным поступком в его жизни. Возможно, именно с тех пор Ладу невзлюбил ее – настолько, что в итоге подвел ее под смертный приговор.

Беспечная Мата Хари, как стрекоза из басни, не замечала, что лето ее жизни давно закончилось, и поздняя осень вот-вот перейдет в зиму. Испанский сенатор Эмилио Хуной, с которым она тесно общалась, коротая время в ожидании парохода в Голландию, сообщил ей, что ему порекомендовали воздержаться от дружбы с нею, – но Мата Хари не обратила внимания. Вадим Маслов сказал, что в русском посольстве его предупредили о том, что Мата Хари – «опасная шпионка» и общаться с нею настоятельно не рекомендуется, но она лишь сочла это странной формой разрыва отношений. Ее арестовали 13 февраля 1917 года в парижском отеле Élysée Palace. Часто писали, что она попыталась соблазнить полицейского, который пришел с ордером, но их было шестеро, так что «Зелле, Маргерит, известная как Мата Хари, проживающая в отеле Élysée Palace, протестантка, иностранка, родившаяся в Голландии 7 августа 1876 года, рост один метр семьдесят восемь сантиметров, умеющая читать и писать», была отправлена в тюрьму Сен-Лазар по обвинению в шпионаже и выдаче государственных тайн. Первое, что она сделала – это написала начальнику тюрьмы: «Я невиновна и никогда не занималась какой-либо шпионской деятельностью против Франции. Ввиду этого прошу дать необходимые указания, чтобы меня отсюда выпустили».

В тюрьме она провела восемь месяцев. Все ее попытки оправдаться были напрасны, следствие было предвзятым, а вердикт – предрешенным. Франция проигрывала одну битву за другой, и кто-то должен был ответить за неудачи командования. Свалив все промахи на шпионов, а затем публично осудив одного – точнее, одну, – французское правительство рассчитывало хоть как-то оправдаться в глазах своих граждан.

Один из участников процесса Андре Морне потом сказал, что «показаний не хватило бы даже на то, чтобы отхлестать кошку». Все допрошенные в один голос твердили, что она никогда ничего не спрашивала, никому ничего не рассказывала, и ее интересовали только любовь и развлечения, а не местонахождение военных объектов или сроки военных операций, и лишь Ладу настаивал на ее полной виновности. Мата Хари поставили в вину все: посещения с Альфредом Кипертом императорских маневров в 1906 году и встречи с немецкими офицерами в Гааге, гибель трех кораблей, на которые она опоздала, собираясь уехать из Парижа в 1916, и арест одного из французских агентов в Бельгии. Суд длился всего два дня, и после недолгого совещания был вынесен приговор: расстрел. Адвокат и старый друг Мата Хари Эдуар Клюне – ему было семьдесят четыре года – попытался было заявить, что Мата Хари беременна от него (по французским законам беременную женщину нельзя казнить), но она сама отказалась от этой уловки. Голландию даже не поставили в известность о судьбе ее гражданки. Президент отклонил прошение о помиловании; Мата Хари узнала об этом только утром накануне казни. Ей был сорок один год.

Утром 15 октября 1917 года Мата Хари в жемчужно-сером платье, соломенной шляпе с вуалью, своих лучших туфлях и длинных перчатках, стояла перед двенадцатью зуавами – расстрельной командой. Она отказалась от повязки на глаза, не захотела быть привязанной к столбу – очевидцы вспоминают, что она была самым спокойным человеком из всех, кто там присутствовал. В 6.15 – на рассвете – Мата Хари не стало.

Узнав об этом, ее бывший муж сказал: «Что бы она ни натворила, такого она не заслужила».

Тело, как невостребованное родственниками, было передано для практики студентам-медикам. Все ее имущество было продано на аукционе – если перевести на современные деньги, было выручено всего две с половиной тысячи долларов. Рудольф Мак-Леод пытался добиться от французского правительства выдачи наследства своей бывшей жены в пользу их дочери, но получил отказ: все имущество Мата Хари пошло «в пользу Французской республики на покрытие судебных издержек и ущерба от ее преступной деятельности». Прочем, Жанне-Луизе Мак-Леод наследство все равно не понадобилось бы: через четыре месяца она внезапно скончалась от кровоизлияния в мозг.

Мата Хари любила мужчин и умела дарить любовь. Но мужчины не любят, когда их покоряет женщина, которая сильнее их, и они мстят. Только в истории остались не те, кто убил Мата Хари, а она – удивительная, таинственная, загадочная женщина, которая просто умела любить лучше других.

Анна Павлова. Неумирающий лебедь

Гениальная русская балерина стала легендой еще при жизни. Легенды окутывают имя Анны Павловой до сих пор. В этом есть и ее вина. Она никогда не рассказывала о своей личной жизни, а про свое детство говорила крайне мало. Дату ее рождения удалось установить только в архивах, ее отчество до сих пор пишется по-разному. Не имея достаточно информации, журналисты всего мира соревновались друг с другом в сочинении историй о великой балерине. Она читала в газетах о своей несуществующей жизни – и смеялась. А потом шла танцевать. Ибо в танце была вся ее жизнь – жизнь истинная, настоящая, известная и открытая каждому.

Анна Павлова родилась 31 января 1881 года: ее мать, Любовь Федоровна, была прачкой, а отцом был записан Матвей Федорович Павлов, рядовой из тверских крестьян. Правда, по другим документам, дочь Анна была от первого брака Любови Федоровны – это дало впоследствии возможность много говорить о внебрачном происхождении балерины. Наиболее часто в качестве ее биологического отца называют богатого петербургского банкира Лазаря Полякова, в чьем доме Любовь Федоровна служила за несколько месяцев до рождения дочери. Как бы то ни было, Матвей Павлов с женой вместе не жил. Анна всю жизнь предпочитала своему официальному отчеству производное от фамилии – Анна Павловна.

Родилась Анна – или, как ее звали, Нюра – семимесячной и в детстве отличалась очень слабым здоровьем. Жили Павловы очень бедно, но по большим праздникам Любовь Федоровна всегда старалась порадовать любимую дочь. Когда ей было восемь лет, мать привела ее в Мариинский театр на балет «Спящая красавица».

Спектакль стал настоящим потрясением для чувствительной девочки. Особенно ей понравилась Аврора, главная героиня балета. Нюра загорелась желанием научиться танцевать так же, как она.

Измученная настойчивостью дочери, Любовь Федоровна привела Нюру в балетное училище. Но принять ее отказались: восьмилетняя девочка была слишком мала и слаба для балерины. Велели подождать.

Через два года Нюра снова поступала в училище. Экзаменаторы единодушно признали музыкальность и грациозность девочки, но ее физические данные вызвали немалые сомнения: тоненькое, почти прозрачное тело казалось слишком слабым для тяжелых нагрузок, которые неизбежны при серьезных занятиях танцем. Спас Нюру Павел Андреевич Гердт, известный танцовщик и педагог: он смог разглядеть в девочке способность к балету и непреодолимое желание танцевать. Именно по его настоянию Нюра Павлова вместе с десятью другими девочками была принята в 1891 году на балетное отделение Петербургского театрального училища.

Училище по порядкам напоминало монастырь: такой же строгий устав, железная дисциплина и отрезанность от внешнего мира. Нюру старались не нагружать занятиями – опасались за ее хрупкое здоровье, да и она сама была довольно ленива, особенно сначала, очень капризна и своевольна. Однако основы балетной техники схватывала на лету. От Александра Облакова Нюра перешла в класс к Екатерине Вазем, известной балерине и прекрасному педагогу, а затем – к Павлу Гердту. Педагоги, отмечавшие успехи Павловой в танце, беспокоились лишь о том, что ее сложение не соответствует тогдашним канонам сценической красоты. В то время были в моде балерины с хорошо выраженными формами (недаром говорили: «Балет существует для возбуждения потухших страстей у сановных старцев»), с развитой мускулатурой, позволявшей выполнять самые виртуозные элементы, с недлинными ногами, придающими балерине устойчивость в танце на пальцах. А Павлова была худенькая, миниатюрная, тонконогая, с маленькой головой, хрупким торсом и удлиненными пропорциями тела. Ее «воздушность» казалась недостатком и самой Нюре. Она старательно принимала рыбий жир, усиленно питалась, пыталась нарастить мускулатуру, но все было напрасно. За худобу подруги по училищу прозвали ее Швабра.

Павел Гердт оценил необычность данных Павловой и пытался убедить ее в том, что именно легкость и пластичность – ее главное достоинство. В пример он приводил ей знаменитую итальянскую балерину Марию Тальони, прославившуюся в 1840-е годы именно своей необычайной легкостью и воздушностью. Но Нюра еще долго сетовала на природу, которая, как ей казалось, обделила ее. Однако Тальони на всю жизнь осталась кумиром Анны Павловой.

У Гердта Павлова выделялась среди остальных учениц и талантом, и прилежанием. В апреле 1899 года она окончила училище и 1 июня была зачислена в труппу Мариинского театра как Павлова 2-я.

Павловой 1-й значилась пришедшая десятью годами ранее Варвара Павлова – танцовщица, не выделявшаяся ничем, кроме эффектной наружности.

Дебют Анны Павловой состоялся 19 сентября 1899 года – в балете «Тщетная предосторожность» она принимала участие в па-де-труа. В первые три сезона она получила еще несколько небольших сольных партий. Критика заметила новую танцовщицу, чередуя похвалы с укорами в недостаточной отделке танца и в том, что Павлова 2-я «благодаря своей сухощавой фигуре не дает тех грациозных контуров и образов, которыми привык зритель восторгаться».

Но зрители чувствовали, что Павлова отличается от других не только худобой – ее легкость и изящество, лиричность и грация выделяли ее среди танцовщиц Мариинки. У Павловой отмечали неординарный драматический талант, умение перевоплощаться и исключительный артистизм.

Зная о своих недостатках гораздо лучше критиков, Павлова продолжала напряженные занятия, стремясь достичь совершенства в технике. Постепенно ее танец становился все безупречнее, партии – крупнее. Первой ее главной партией стала в 1900 году Флора в балете «Пробуждение Флоры», затем была Лиза в «Волшебной флейте», а в апреле 1902 года Павлова выступила в роли Никии в балете «Баядерка» – эта партия стала первым настоящим успехом Анны Павловой. Основную сложность составляла двойственность сценического образа Никии. Павлова с блеском справилась с задачей: психологизм и драматизм ее танца потрясли как зрителей, так и критиков.

Следующим крупным успехом стала Жизель в одноименном балете Адольфа-Шарля Адана. Эта партия как нельзя лучше соответствовала данным Павловой. Ее Жизель буквально жила на сцене, завораживая зрителей искренностью исполнения и глубиной переживаний. Павлова, как никто другой, умела вдохнуть жизнь в любую, даже самую «затанцованную» партию, заставить зрителя забыть об условности балетного спектакля. Жизель Павловой стала явлением в балете, а о ней самой заговорили как о признанной звезде русского балета. Следующие партии – Пахита в одноименном балете и Китри в «Дон Кихоте» – продемонстрировали безупречное владение Павловой техникой характерного танца. А еще были Медора в «Корсаре», партии в «Дочери фараона» и «Спящей красавице» – той самой, с которой началась для Павловой любовь к балету…

Круг поклонников Павловой постоянно расширялся. Многие пытались, как это тогда было принято, взять покровительство над юной танцовщицей. Хоть Анна и не вполне соответствовала тогдашним канонам красоты, она все же была на редкость хороша: обаятельная, изысканная, с царственным лицом. Особенно украшали ее улыбка и глубокие темные глаза. Но Павлова отметала все предложения – вежливо, очень тактично, но твердо. Потом среди прочих она стала выделять одного: Виктора Дандре.

Виктор Эмильевич Дандре, потомок знатного рода, знаток балета, удачливый предприниматель, обер-прокурор Сената, стал первым, главным и единственным мужчиной в жизни Анны Павловой. Некрасивый, на 11 лет старше ее, поначалу он стал Павловой другом и советчиком в делах балета, а затем сумел добиться ее любви. Он возил ее по ресторанам, делал подарки, самым крупным из которых был дом на Английском проспекте, где был сделан огромный репетиционный зал с белыми стенами и портретом Тальони. Влюбленная Павлова верила Дандре во всем, но, когда поняла, что он значит для нее гораздо больше, чем она для него, и никакого будущего у них нет, отошла в сторону. Отныне ее единственной любовью и страстью стал балет.

Она неуклонно шлифовала свое мастерство. Еще в 1903 году ездила в Италию в студию к знаменитой Катарине Беретта, занималась у Мариуса Петипа – главного балетмейстера Мариинки. С первых лет работы в театре Павлова начала танцевать с Михаилом Фокиным, который окончил училище на несколько лет раньше и уже стал известен как прекрасный танцовщик. Фокин стремился и к деятельности постановщика, реформатора балетных форм. Сильное влияние на него оказали идеи Айседоры Дункан, которая приезжала в Петербург на гастроли. Дуэт Павловой и Фокина быстро перерос в творческий союз. Фокин нашел в Анне идеальную исполнительницу своих замыслов: ее разностороннее дарование и умение воплотить на сцене любой образ Фокин знал и ценил. Их взгляды на искусство во многом совпадали: они оба считали, что пришло время обновить русский балет, сохранив при этом его лучшие традиции, привнести в условное балетное искусство приемы, приближающие его к настоящей жизни. Оба стремились к единству всех элементов балетного спектакля: музыки, хореографии, костюмов и декораций, чего на балетной сцене давно уже не было и в помине.

Павлова участвовала практически во всех первых новаторских постановках Фокина. В 1906 году Павлова танцует в его «Виноградной лозе» Рубинштейна, на следующий год – в «Эвнике». В этом балете, стилизованном под античные изображения, танцовщики выступали в хитонах, босые, на полупальцах. Поначалу Павловой досталась роль Актеи, а заглавную партию танцевала официальная прима Мариинки Матильда Кшесинская. Но вскоре Кшесинская от этой мало подходящей ей роли отказалась, и Эвнику стала танцевать Павлова.

В балете «Египетские ночи», поставленном по мотивам египетских фресок, Павлова исполняла роль египтянки Вереники, затем была главная партия в «Павильоне Армиды», возрождающем стиль барочной Франции. Специально для Павловой Фокиным была поставлена знаменитая «Шопениана» (она же «Сильфиды»). Тогда же был создан номер, ставший этапным не только для Павловой, но и для всего мирового балета: прославленный «Лебедь» на музыку Сен-Санса.

История его создания очень проста. В декабре 1907 года Павловой понадобился номер для выступления на благотворительном концерте в Дворянском собрании, и она обратилась к Фокину. Тот в это время учился играть на мандолине и как раз разучивал мелодию Сен-Санса. Он предложил Павловой сделать номер на эту музыку. Миниатюру сочинили буквально за несколько минут: сначала Фокин показал Павловой несколько движений, она тут же повторила их, что-то добавила, что-то изменила… Гениальный в своей простоте номер стал на долгие годы визитной карточкой Анны Павловой. Он постоянно развивался: свет сменился с резкого концертного на «лунный», изменилось внутреннее содержание танца, затем номер стал называться «Умирающий лебедь», но сила его воздействия на зрителя со временем не ослабевала. Его исполняли и до сих пор исполняют многие балерины.

В 1913 году Сен-Санс посетил Павлову в ее лондонском доме. Он играл для нее, она для него танцевала. «Никогда мне уже не сочинить ничего, достойного стать наравне с вашим «Лебедем», – сказал он ей.

В 1907 году состоялись первые зарубежные гастроли Анны Павловой – Рига, Гельсингфорс, Копенгаген, Стокгольм, Прага, Берлин… Труппа была невелика, возможности были ограниченны – шли не целые балеты, а фрагменты и концертные номера, – но русский балет покорил Европу. Толпы людей ежедневно приходили на выступления. В Стокгольме огромная толпа провожала Павлову до гостиницы, и люди молча стояли под окнами ее номера, когда она зашла внутрь, не желая мешать отдыху балерины. Павлова вышла на балкон – и толпа разразилась овациями. Горничная объяснила растерянной балерине: «Вы подарили этим людям минуту счастья, заставив на время забыть о повседневных заботах». Растроганная Павлова притащила из комнаты корзины подаренных ей в этот вечер цветов и стала бросать в толпу тюльпаны, розы, сирень… С этого дня искусство балета получило для Павловой новый смысл.

Сам шведский король Оскар II не пропускал ни одного представления, а в конце гастролей вручил Анне Павловой орден «За заслуги перед искусством».

Гастроли убедили Павлову в необходимости продолжать совершенствовать владение техникой. Она занимается у знаменитейшего педагога Энрико Чекетти. Его называли волшебником, превращающим бездарности в гениев, – за его умение обучить виртуозному владению хореографической техникой. В 1908 году Павлова снова едет на гастроли по Германии. О ее гении заговорили во всем мире. На следующий год Павлова выступала в Берлине и Праге, откуда отправилась в Париж, чтобы принять участие в первом Русском сезоне Сергея Дягилева.

Павлова, хоть и опоздала к началу выступлений, стала настоящим символом первого Русского сезона. Именно ее изобразил Серов на афише: летящий силуэт, будто сотканный из воздуха и тумана. По окончании выступлений Павлову, Фокина, Нижинского и режиссера Григорьева наградили Академическими пальмами. Однако Павлова не прижилась в дягилевской труппе: она уже привыкла к тому, что именно она – звезда труппы, а Дягилев на первое место выдвигал Тамару Карсавину и Вацлава Нижинского. Столкновение двух столь непростых характеров, как Дягилев и Павлова, сделало свое дело: больше Павлова в Русских сезонах не участвовала. Друг о друге Павлова и Дягилев еще долго говорили с неприязнью…

В 1909 году Павлова отмечала десятилетний юбилей службы в Мариинском театре. Уже два года как прима-балерина – высшее звание для танцовщицы, – она все реже и реже появляется на родной сцене. В Петербурге ей не хватает своего репертуара, она не чувствует себя полностью занятой, и к тому же на гастролях она звезда, а в Мариинке уже наступают на пятки молодые таланты… Впоследствии отношения с родным театром осложнились и финансовыми вопросами. В 1910 году Павловой ради выгодных гастролей в Америке пришлось заплатить Мариинке огромную неустойку – 21 тысячу рублей. Желание театра заключить новый контракт наталкивалось на требование Павловой вернуть деньги. И хотя дирекция по-прежнему желала, чтобы Павлова танцевала в России, все больше и больше времени балерина проводит на гастролях.

В начале 1910-го Павлова вместе со своим партнером Михаилом Мордкиным начала турне по Соединенным Штатам: Нью-Йорк, Бостон, Филадельфия, Балтимор… В то время в США практически не было своего балета, и любые гастроли вызывали ажиотаж. Но то, что показывала Павлова, было выше любых ожиданий американцев. Известный импресарио Сол Юрок, открывший Америке имена Федора Шаляпина и Александра Глазунова, говорил, что именно день первого выступления Павловой в Нью-Йорке следует считать датой зарождения американского балета.

Однако выступления русской труппы чуть было не сорвались из-за банальных интриг. В Нью-Йорке труппа выступала одновременно с Итальянской оперой. Ее директор, боясь оттока зрителей, настоял на том, чтобы спектакли русских начинались лишь после того, как у итальянцев закончится опера «Вертер» – произведение весьма длинное. На первое выступление мало кто пошел, но те, кто все же увидел Павлову и Мордкина в «Коппелии», отзывались о них столь восторженно, что уже на следующий день все билеты на все представления были распроданы.

Успех был феноменальный. В антрактах в зрительном зале стояла гробовая тишина: зрители сидели, боясь даже вздохнуть, чтобы не нарушить атмосферу спектакля и не помешать переодевающимся артистам. Железными дорогами специально выделялись поезда, на которых жители окрестных городов могли попасть на выступление Анны Павловой.

После Америки Павлова выступала в Палас-театре в Лондоне. Успехи ее турне навели Павлову на мысль о создании собственной постоянной труппы – вместо того, чтобы каждый раз заново собирать людей. На следующий год Павлова приезжает в Америку уже с собственной труппой из 10 человек. В сезоне 1911 года она ни разу не выступила на сцене Мариинского театра – обстоятельства сложились так, что балерине нужно было срочно заработать как можно больше.

После расставания с Павловой удача отвернулась от Виктора Дандре. Он влез в долги, а затем его обвинили в растрате по делу о строительстве Охтинского моста. Был ли на самом деле виноват Дандре – сейчас уже установить невозможно. Дандре оказался в долговой тюрьме, откуда через некоторое время был выпущен под залог в 35 тысяч рублей – огромную по тем временам сумму. Говорили, что деньги внес его брат. На самом деле залог, а также все долги Виктора Эмильевича оплатила Анна Павлова. На это ушли ее гонорары за американское турне, за выступления в лондонском Паласе, деньги за проданный дом на Английском проспекте… Теперь их роли поменялись: она была признанной во всем мире звездой, а он – никем. В 1912 году Виктор Дандре навсегда уезжает из России в Лондон, где тогда жила Павлова, и становится главным распорядителем ее труппы. Путь в Россию ему был отныне заказан: отъезд его был незаконным, несколько лет у него даже не было паспорта. Вскоре Дандре и Павлова заключают брак. Правда, Павлова, которая никогда не смогла простить Виктору, что тот не женился на ней в Петербурге, поставила жесткое условие: никто не должен об этом знать. Она – Анна Павлова, а быть мадам Дандре она не желает.

Их союз, который выглядел как вынужденный, оказался на редкость прочным. Хотя многие говорили, что это был очень странный брак: нежные чувства постоянно сменялись холодностью, отчужденностью, а то и скандалами. Павлова обладала на редкость несдержанным характером, и срывалась она чаще всего на муже. Дандре терпеливо сносил постоянные истерики Павловой, никогда не отвечал ей на грубости. Он, как мог, заботился об Анне, преклонялся перед ее гением, и она была очень привязана к нему.

Павлова и Дандре решили обосноваться в Англии. В пригороде Лондона был куплен увитый плющом особняк Айви-хаус, окруженный большим парком. В пруду плавали белые лебеди, с которыми Анна часто фотографировалась. Любимого лебедя Павловой звали Джек. В саду росли экзотические растения, которые Анна привозила со всего света, и ее любимые тюльпаны. В одной из комнат Анна устроила мастерскую: она увлеклась скульптурой и нередко лепила здесь фигурки балерин.

Но наслаждаться покоем в любимом доме удавалось нечасто: Павлова не мыслила своей жизни без танцев, и гастрольные поездки следовали одна за другой. Ее взрывной и капризный характер затруднял общение с труппой – например, из-за небольшой оплошности Мордкина во время выступления Павлова вспылила и влепила ему пощечину. На его место пришел Лаврентий Новиков. Положение спасал Дандре – он, как никто другой, умел сглаживать возникавшие конфликты. Он же занимался бухгалтерией, вел переговоры, общался с прессой, разрабатывал маршруты поездок – словом, делал все, чтобы Павлова могла не отвлекаться от творчества.

Дела труппы шли успешно. В ней уже было около сорока человек. Дандре был осторожным и расчетливым – в отличие от Дягилева, который не скупился на расходы и поэтому постоянно был в долгах. Конечно, уровень спектаклей был весьма средним: кроме самой Павловой, в труппе не было выдающихся танцоров, но влияние личности и гения Павловой было столь велико, что при ее появлении все преображалось. Теперь она не была стеснена никакими рамками – она могла танцевать все, что хотела. Приглашенные балетмейстеры ставили танцы специально для нее, а нередко она и сама выступала в роли хореографа. При этом она совершенно беззастенчиво обращалась с музыкой: произвольно сокращала, меняла темп, собирала номер из фрагментов пьес разных композиторов. Попытки протеста приводили Павлову в ярость. Никому другому это не сошло бы с рук, но гений Павловой заставлял прощать ей любую вольность. Имя Анны Павловой давно стало означать гораздо больше, чем просто имя: она стала явлением в мировом искусстве, мировой знаменитостью. На нее равнялись танцовщики во всем мире, за ней постоянно следила пресса. Ее именем называли духи, пирожные и фасоны шляп. На ее выступления женщины приходили задрапированные в любимые Павловой шали, перерисовывали себе в блокноты ее прически и костюмы.

Последний раз Павлова танцевала в родном Мариинском театре в 1913 году – Аспиччию в «Дочери фараона» и Китри в «Дон Кихоте». После этого была только короткая гастроль в 1914 году – по одному выступлению в Петербургском народном доме, в Москве и в Павловске. Потом она уехала в Париж, а оттуда – в Берлин. Когда началась Первая мировая война, Павлова с труппой едва успела уехать в одном из последних поездов.

Далее были годы практически непрерывных гастролей. Болезненная с виду балерина напоминала современникам динамо-машину: отдавая энергию, она постоянно возобновляла ее изнутри. Ее хрупкое сложение сочеталось с крепчайшими мускулами, огромной силой воли и железной самодисциплиной. В ее репертуаре были классические балеты, а также специально поставленные для ее труппы номера. Павлову часто упрекали в погоне за деньгами, но балерине важны были не деньги, а возможность танцевать. Танец был ее жизнью, и перестать танцевать для нее было равносильно смерти. Конечно, и деньги не были лишними: на них Павлова основала в Париже приют для детей эмигрантов, заботилась о своей труппе, занималась благотворительностью. На те же деньги Павлова содержала свою собственную балетную школу. Правда, таланта педагога у Павловой не было, но польза была уже в том, что способные девочки имели возможность наблюдать за работой великой балерины.

После войны Павлова снова гастролирует по Европе. Узнав о событиях в России, она захотела было вернуться на родину, но Дандре убедил ее этого не делать. Однако за положением дел в родной стране Павлова всегда следила. Она переводила крупные суммы голодающим Поволжья, давала благотворительные концерты в пользу нуждающихся в России. Годами Павлова высылала продуктовые посылки всем членам труппы Мариинского театра – поименно! – и учащимся балетного училища. Посылка посылалась на имя Елизаветы Павловны Гердт, выдающейся балерины, дочери Павла Гердта. Прекратилось это только в 1929 году, когда новые власти стали уж слишком откровенно коситься на принимающих «подачки от белоэмигрантки». Долго не удавалось получить разрешение на выезд для Любови Федоровны, матери балерины. Лишь в октябре 1924 года матери с дочерью удалось встретиться.

Павлова ненавидела новый режим, наотрез отказывалась от любых предложений о сотрудничестве. Советская пресса в ответ поливала балерину грязью, обвиняя в предательстве родины, пособничестве эмигрантам и других грехах…

А Павлова продолжала танцевать, демонстрируя всему миру красоту русского балета. Она не щадила ни себя, ни труппу, добиваясь совершенства движений. Ничто не могло заставить Павлову отказаться от репетиций или пропустить спектакль. Работа шла буквально на износ – по 8–9 выступлений в неделю, в течение долгих лет. Единственный выходной – 31 декабря. И практически никакой личной жизни. Детей у нее не было – Дандре еще с Петербурга не разрешал ей беременеть, опасаясь за ее фигуру. А Павлова обожала возиться с детьми и всегда завидовала девушкам из своей труппы, у которых в отличие от нее случались романы. А в ее жизни для них не было места: «Истинная артистка, подобно монахине, не вправе вести жизнь, желанную для большинства женщин… Артист должен знать о любви все и научиться жить без нее».

В 1921 году труппа Павловой отправляется на Восток. Это была первая балетная труппа, приехавшая в Японию, – и несмотря на то, что традиции европейского танца были совершенно чужды японской культуре, успех гастролей был ошеломляющим. Подобное повторилось в Индии. Вдохновленная традиционным индийским искусством, Павлова создала несколько балетов на индийские сюжеты. Сами индусы признают огромную роль Павловой в возрождении национального индийского танца.

За годы странствий труппа Павловой объездила весь мир, побывав на всех континентах, не гнушаясь выступать в небольших городках перед самыми неискушенными зрителями. Но силы балерины таяли. Она с ужасом ждала старости, допрашивая своих друзей: может ли она еще танцевать? Не потеряла ли форму? Павлова постоянно говорила, что надеется умереть раньше, чем будет не в состоянии танцевать.

В 1925–1926 годах Павлова совершила прощальное турне по Америке. Публика была в полной уверенности, что слова «последние гастроли» на афишах – лишь рекламный трюк. После американских гастролей было турне по Европе. Балерина стала уставать от такой жизни, но добровольно уйти со сцены она не могла… В 1929 году Павлова серьезно травмировала колено – и продолжала репетировать, невзирая на постоянную боль. Выступать становилось все тяжелее и тяжелее.

Сезон 1931 года Павлова должна была начать в Голландии, затем планировалось турне по Южной Америке и Дальнему Востоку. Специально к ее приезду в Нидерландах был выведен новый сорт тюльпанов – с белоснежными махровыми лепестками, напоминающими о ее знаменитейшем Лебеде. Сорт был назван «Анна Павлова». 17 января 1931 года голландский импресарио Эрнст Краусс с огромным букетом этих тюльпанов встречал Павлову на вокзале в Гааге. Но она чувствовала себя очень плохо и сразу же отправилась в гостиницу.

Как оказалось, в поезде она сильно простудилась. К тому же в дороге с верхней полки упал кофр и сильно ударил ее по ребрам. Обеспокоенная состоянием балерины, королева Нидерландов Вильгельмина отправила к Павловой своего личного врача. Тот поставил диагноз: плеврит. Необходима срочная резекция ребра, чтобы отсосать скопившуюся жидкость. Павлова отказалась – ведь в таком случае она никогда больше не сможет танцевать… Дандре вызвал из Парижа врача Залевского, который и раньше лечил Павлову. Но той становилось все хуже и хуже. В ночь с 22 на 23 января она скончалась, не дожив недели до своего пятидесятилетия.

В своих мемуарах Дандре утверждает, что умирающая Анна любой ценой хотела выйти на сцену. Ее последними словами были: «Приготовьте мне костюм Лебедя…»

А служанка Павловой Маргерит Летьенн вспоминает, что Павлова пригласила к себе некоторых членов своей труппы и дала им указания по поводу будущих спектаклей: как считала Павлова, спектакли должны состояться, несмотря на ее болезнь. Потом ей стало совсем плохо, и все, кроме служанки, вышли из комнаты. Павлова взглянула на дорогое парижское платье и сказала: «Лучше бы я потратила эти деньги на моих детей…» Она имела в виду свой сиротский приют. После этих слов Павлова впала в кому.

Как бы то ни было, после своей смерти Павлова стала легендой.

Наутро все газеты мира вышли с огромными некрологами. Только в России о смерти великой балерины сообщала лишь краткая, в три строки, заметка на последней странице.

Виктор Дандре настоял, чтобы Анну кремировали. Ее урна была установлена в лондонском крематории «Голдерс Грин», место рядом предназначалось для самого Дандре. Оставшуюся жизнь он посвятил служению памяти своей великой жены. Он создал клуб поклонников Анны Павловой, написал книгу мемуаров. Умер Виктор Дандре в 1944 году. Согласно его завещанию, прах Анны Павловой и его самого может быть перенесен в Россию: «если когда-нибудь правительство России будет добиваться переноса и даст моим поверенным удовлетворительные заверения в том, что прах Анны Павловой получит должные честь и уважение».

Несколько лет назад прах Анны Павловой пытались перезахоронить на Новодевичьем кладбище в Москве, где она никогда не танцевала. Но в результате бюрократической неразберихи, сплетен и взаимных обвинений перенос праха не состоялся. В конце концов британские власти заявили, что больше не будут рассматривать запросы о перезахоронении праха великой балерины.

В любимом доме Павловой Айви-хаусе до недавнего времени размещался колледж – теперь здание снова продано. Сад давно запущен, пруд высох. Мать великой балерины доживала свой век в Ленинграде, в коммуналке на Лиговке, где практически ничего не напоминало о ее дочери. От Анны Павловой осталось немного: фотографии, пара кинолент, несколько статуэток ее работы, партитура «Лебедя» – и легенда. Неумирающая легенда о гениальной балерине, преображающей своим танцем мир.

Ида Рубинштейн. Женщина-загадка

Ей было дано все – необыкновенная внешность, фантастическое богатство, искрометный талант и огромное упорство в достижении своих целей. Ее мечтой было покорять и удивлять, царить и властвовать. Ида Рубинштейн – символ красоты начала XX века, которую многие не любили, но которой все поклонялись…

Она не любила говорить о своем происхождении. Европейские журналисты, осаждавшие ее, так и не смогли добиться ответов на свои простые вопросы: кто она, откуда, когда родилась… В России знали: Ида Рубинштейн – из тех самых харьковских миллионеров… Но и на ее родине не знали точно ни места, ни времени ее рождения. Ида никогда не отмечала день рождения, никогда не вспоминала о своем родном городе. Лишь говорили – кажется, родилась в Петербурге, то ли в 1880-м, то ли в 1885-м… Утверждали, что при рождении ей было дано имя Лидии или Аделаиды. Даже отчество разнится: когда Львовна, когда Михайловна… Ида молчала: быть женщиной-загадкой ей необыкновенно нравилось.

Только много лет спустя, когда страсти по загадочной Иде Рубинштейн поутихли, была найдена запись в метрической книге харьковской синагоги: 21 сентября (3 октября по новому стилю) 1883 года у потомственного почетного гражданина Харькова Леона Романовича Рубинштейна и его супруги Эрнестины Исааковны родилась дочь Ида.

Она действительно происходила из одной из богатейших семей России. Дед Иды Рувим (Роман) Осипович Рубинштейн сколотил огромное состояние на торговле ценными бумагами и основал известнейший банкирский дом «Роман Рубинштейн и сыновья». У него было двое сыновей – Леон (Лев) и Адольф. Они приумножили отцовские капиталы, занявшись крупнооптовой торговлей, в основном сахаром. Им же принадлежали несколько банков, сахарные заводы, пивоваренный завод «Новая Бавария»… Состояние Рубинштейнов было невероятным. Большие суммы тратились на благотворительность, богоугодные дела и культурное развитие их родного города. Леон и Адольф Рубинштейны были прекрасно образованными людьми, они стояли у истоков харьковского отделения «Русского музыкального общества», в их домах регулярно собиралась интеллигенция Харькова. Сын Адольфа Иосиф окончил Петербургскую консерваторию, был прекрасным пианистом, занимался теорией музыки; влюбленный в музыку Рихарда Вагнера, работал у него секретарем-музыковедом.

Но самой известной представительницей клана была, безусловно, единственная дочь Леона Романовича Ида. Она унаследовала все лучшие качества Рубинштейнов – хватку, напор, энергию, а главное, артистические наклонности и волю к победе. Мать Иды умерла, когда девочка была совсем маленькой, а в 1892 году во Франкфурте-на-Майне скончался ее отец. Ида унаследовала огромное состояние. Через год ее перевозят в Петербург, под опеку ее тетки, известной в столице светской дамы мадам Горвиц. В ее богатом доме на Английской набережной все было к услугам обожаемой племянницы: лучшие учителя, всевозможные развлечения, разнообразные знакомства. Ида в совершенстве знала четыре языка – английский, французский, немецкий и итальянский. Ее обучали музыке, а когда Иду заинтересовала Древняя Греция, к ней был приглашен ученый-эллинист. Был нанят и учитель танцев; но к танцам Ида оказалась не способна. Однако ее невероятное честолюбие, не позволявшее девочке ни в чем отступать, заставляло Иду часами отрабатывать позы, движения, пируэты… Ей даже было позволено брать уроки декламации и драматического искусства у артистов императорских театров. В конце концов Ида заявила о своем непоколебимом желании пойти на сцену и для углубления своего театрального образования уехала в Париж.

Разразился невероятный скандал: все Рубинштейны были в ужасе. Одно дело – интересоваться театром, и совсем другое – стать профессиональной актрисой; в то время между понятиями «актриса» и «куртизанка» разницы не делали. Для спасения чести семьи известный парижский врач, профессор Левинсон, дальний родственник Рубинштейнов, объявил Иду невменяемой и поместил в клинику для душевнобольных.

Правда, просидеть взаперти Иде пришлось недолго: петербургские родственники потребовали выпустить ее; заточение в сумасшедшем доме представлялось им слишком серьезным наказанием. Ида тут же вернулась в Россию.

Все случившееся упрочило в ней решимость освободиться от опеки родни; лучшим – и чуть ли не единственным для девушки из ортодоксальной еврейской семьи – способом было замужество. Ида тут же нашла подходящую кандидатуру, против которой родственники не могли возражать: избранником Иды стал ее двоюродный брат Владимир Горвиц, сын опекавшей ее тетки. Правда, брак их продолжался недолго – сразу же после медового месяца молодожены расстались навсегда. Развод был оформлен так же быстро, как и брак. Ида, оставив бывшему мужу определенное содержание, постаралась больше никогда не вспоминать о своем полуфиктивном браке, хотя с Владимиром они остались друзьями. Теперь Ида, разведенная и богатая, была свободна и могла полностью распоряжаться собой. И она вернулась к своей идее стать трагической актрисой.

Она задумала на свои средства поставить трагедию Софокла «Антигона» и сыграть в ней главную роль. В исполнении этой дерзкой идеи ей помог случай. На светском рауте она познакомилась с известным театральным художником и декоратором Львом Бакстом, который сразу и навсегда был покорен энергией и обаянием Иды. «Это существо мифическое… Как похожа она на тюльпан, дерзкий и ослепительный. Сама гордыня и сеет вокруг себя гордыню», – говорил он. Он восхищался Идой и как женщиной, и как актрисой всю свою жизнь, но их отношения никогда не переходили границы платоники.

Бакст согласился оформить «Антигону», а это немало значило для спектакля никому не известных актеров. Премьера состоялась в апреле 1904 года. Пресса едва заметила спектакль, но это не охладило пыл Иды. Она твердо решила покорить сцену.

По правде говоря, данных у нее для этого было крайне мало. Голос у Иды был глухой и слабый, декламировала она из рук вон плохо: очень манерно, истерично, с излишним пафосом. Внешность ее тоже не соответствовала тогдашним канонам красоты: невероятно худая, плоскогрудая, угловатая, с чересчур крупным ртом и вытянутыми к вискам глазами. И это в то время, когда в моде были пухлые, мягкие, большеглазые красавицы эпохи модерна. Но Ида столь искренне считала себя красавицей, что через некоторое время в это поверили все, кто ее видел…

Одна из ее современниц вспоминала, что «лицо Иды Рубинштейн было такой безусловной изумляющей красоты, что кругом все лица вмиг становились кривыми, мясными, расплывшимися». Другой знакомый писал: «Овал лица как бы начертанный образ без единой помарки счастливым росчерком чьего-то легкого пера; благородная кость носа! И лицо матовое, без румянца, с копною черных кудрей позади. Современная фигура, а лицо – некоей древней эпохи…» И Ида прекрасно сознавала и силу своей необычной красоты, и ее влияние на окружающих…

После «Антигоны» она обошла все крупнейшие театры обеих столиц, предлагая свои услуги в качестве актрисы, и везде она производила фурор одним своим появлением. Великая Вера Пашенная вспоминала, как в августе 1904 года встретила Иду в Малом театре: та проплыла мимо в пунцовом платье с длинным шлейфом, вся в кружевах: «Меня поразила прическа с пышным напуском на лоб. Онемев, я вдруг подумала про себя, что я совершенно неприлично одета и очень нехороша собой…» Экзотическую красавицу заметил сам Константин Сергеевич Станиславский, приглашал ее в свой прославленный Художественный театр, считавшийся тогда самым модным и передовым. Но Ида отказалась: как с обидой писал сам Станиславский, «звал же я ее учиться как следует, но она нашла мой театр устаревшим».

Некоторое время она занималась у известного актера и педагога Александра Павловича Ленского, который с гордостью говорил: «Моя новая ученица – будущая Сара Бернар!» В конце концов Ида согласилась на предложение поступить в театр Веры Комиссаржевской, где ей предназначалась главная роль в спектакле по скандальной пьесе Оскара Уайльда «Саломея». Своей библейской внешностью она как никто подходила для этой роли. Готовясь к спектаклю, Ида занималась с такими прославленными режиссерами, как Александр Санин и Всеволод Мейерхольд. Актер театра Александр Мгебров вспоминал, что Ида «ежедневно приезжала в театр, молча выходила из роскошной кареты в совершенно фантастических и роскошных одеяниях, с лицом буквально наштукатуренным, на котором нарисованы были, как стрелы, иссиня-черные брови, такие же ресницы и пунцовые, как коралл, губы; молча входила в театр, не здороваясь ни с кем, садилась в глубине зрительного зала во время репетиций и молча же возвращалась в карету».

В 1907 году спектакль был почти готов, когда вмешались черносотенный «Союз русского народа» и Святейший Синод. Пьеса была признана аморальной, а ее постановка запрещена. Вместе с «Саломеей» прекратил свое существование и сам театр Комиссаржевской.

Но Иде так понравилась идея быть первой русской Саломеей – персонаж, как бы это сейчас назвали, культовый для эстетики модерна, – что она все же решилась выступить в этой роли, хотя и не в полноценном спектакле. Центром постановки в театре Комиссаржевской должен был стать «Танец семи покрывал», на музыку, специально для спектакля написанную Александром Глазуновым, и Ида решила разучить и исполнить его самостоятельно. Правда, работа у нее не пошла. И тогда Ида обратилась к танцовщику и балетмейстеру Мариинского театра Михаилу Фокину, который уже начал приобретать известность как приверженец новых течений в хореографии.

Сначала Фокин отнесся к просьбам Иды с большим сомнением: не имеющая никакой хореографической подготовки, никаких данных для балета великовозрастная девица требует поставить для нее сложнейший номер! Но Ида смогла заинтересовать его: как писал Фокин, «тонкая, высокая, красивая, она представляла интересный материал, из которого я надеялся слепить особенный сценический образ».

Вслед за Фокиным летом 1908 года Ида уехала в Швейцарию, где в тихом пансионе началась работа над танцем. Долгие месяцы упорнейшего труда – и экзотичный танец, полный эротизма и чувственности, был готов. Премьера предполагалась в парижском мюзик-холле «Олимпия», но потом была перенесена в Россию.

Первое исполнение «Танца семи покрывал» состоялось 20 декабря 1908 года на сцене Петербургской консерватории. Скандальные слухи, уже ходившие вокруг предполагаемого танца, собрали в зале невероятное количество народу. Ида танцевала, сбрасывая одно за другим все семь покрывал, – и в итоге на ней остались лишь крупные, в несколько рядов, бусы… Зал замер, затем разразился невероятной овацией. Газета «Речь» писала: «…на бурные вызовы публики половина танца была повторена… сколько пленительной страсти… эта истома страсти, выливающаяся в тягучее движение тела…»

Ида Рубинштейн была первой, кто внес в балет столь явную эротику, а не просто наготу. Критика билась в восторге. Только Станиславский, обиженный на нее за отказ присоединиться к его театру, заметил после ее выступления: «Более голой и бездарно голой я не видел!»

Как это ни странно, но, хотя вокруг скандально известной красавицы всегда роились поклонники, она продолжала оставаться одна. У нее не было не только более-менее постоянных любовников, но даже мимолетных связей, что считалось нормой для тогдашней богемы. На все недоуменные вопросы Ида отвечала: «Я не могу идти рядом с кем бы то ни было. Я могу идти только одна».

После «Танца семи покрывал» Ида моментально прославилась. Но, как оказалось, это было только начало.

В 1909 году известный антрепренер Сергей Дягилев готовил свой очередной Русский сезон в Париже, куда впервые должны были войти балетные спектакли. После долгих споров было решено везти одноактные балеты «Павильон Армиды» Николая Черепнина, «Сильфиды» на музыку Фридерика Шопена, «Пир» (сюита по произведениям русских композиторов) и «Египетские ночи» Антона Аренского по поэме Пушкина. Во время подготовки «Египетские ночи» переделали, музыку Аренского дополнили фрагментами партитур других композиторов, дописали финал; получившийся балет был назван «Клеопатра».

В качестве звезд труппы ехали Анна Павлова, Тамара Карсавина, Вацлав Нижинский и Михаил Фокин, выступавший не только как танцор, но и как балетмейстер всех постановок, – весь цвет тогдашнего русского балета. Единственная загвоздка была в отсутствии достойной исполнительницы на роль Клеопатры. И тогда Фокин посоветовал взять свою ученицу Иду Рубинштейн: «Она высокая, красивая, пластично движется: мне кажется, она прекрасно подойдет». Фокина поддержал Лев Бакст, оформитель этого балета. И, несмотря на все возражения о недопустимости брать в труппу непрофессиональную танцовщицу, другого выхода не было – Иду взяли на роль Клеопатры.

Балет был поставлен в очень короткие сроки. Его премьера состоялась в парижском театре Шатле 2 июня 1909 года – последним из всех балетов, привезенных Дягилевым в Париж. Партнерами Рубинштейн были Анна Павлова в роли Таор и Михаил Фокин в роли Амуна, в небольших ролях выступали Вацлав Нижинский и Тамара Карсавина. Самые яркие, признанные звезды балета, уже успевшие завоевать искушенную парижскую публику! Но Ида Рубинштейн не только не потерялась на их фоне, но и привлекла к себе необычайное внимание.

Конечно, во многом это произошло благодаря сценографии. Лев Бакст придумал для Иды эффектный выход: ее выносили на сцену в закрытом саркофаге и доставали, запеленутую в покрывала, как мумию. Затем «мумию» постепенно разворачивали, пока Клеопатра не представала во всем блеске – в голубом парике и великолепном египетском костюме, больше открывающем тело, чем скрывающем. Исключительно декоративная, с прекрасной мимикой и выразительными жестами, Ида с первого момента привлекала к себе основное внимание и не отпускала зрителя до конца. Самой поразительной была сцена соблазнения: Клеопатра на глазах у зрителей впадала в любовный экстаз, и только в самый кульминационный момент ложе любовников накрывали полупрозрачной тканью. Зал не мог дышать, а затем буквально взвывал от восторга. Лев Бакст потом писал, что «это была не «хорошенькая актриса в откровенном дезабилье», а настоящая чаровница, гибель с собой несущая». Звезда Иды Рубинштейн засияла над Парижем.

Трудно себе представить, как после одного-единственного спектакля с участием величайших танцовщиков своего времени можно завоевать такую фантастическую популярность, но Иде это удалось. Ее имя было на устах у всего Парижа, ее лицо красовалось во всех газетах, на конфетных коробках и рекламных плакатах. Ида больше никогда не возвращалась в Россию – теперь Париж стал ее настоящим домом. Она купила себе огромный особняк с большим садом, который обставила со свойственной ей тягой к экзотической роскоши. Вход в гостиную был обрамлен тяжелым занавесом с золотыми кистями, стены были задрапированы экзотическими тканями, везде японские статуэтки, африканские маски и древнегреческие бюсты – трофеи из зарубежных поездок. В саду были выложенные голубой мозаикой тропинки и фантастические цветники, в которых гуляли павлины и пантера – про нее говорили, что эта пантера по ночам охраняет спальню хозяйки.

Журналисты буквально осаждали Иду Рубинштейн, и у нее всегда было что им рассказать: она то перелетала через Альпы на аэроплане, то охотилась на оленей в Норвегии, то ночевала в палаточном лагере в горах Сардинии. Описания ее великолепной яхты соседствовали с рассказами о привезенных ею из путешествий трофеях: экзотических животных, произведениях искусства и редких растениях для ее сада. Что из ее рассказов было правдой, а что вымыслом – никого не интересовало. Европа хотела говорить об Иде Рубинштейн, и Ида позволяла говорить о себе. В одном из интервью она говорила: «Вам угодно знать про мою жизнь? Я лично делю ее на две совершенно самостоятельные части: путешествия и театр, спорт и волнующее искусство. Вот что берет все мое время. Одно велико, другое безгранично. Я то уезжаю в далекие страны, то подымаюсь в заоблачные сферы, по крайней мере мне лично так кажется. Что же по этому поводу думают остальные, меня интересует меньше, чем вы можете думать. Вероятно, многих удивит такая безалаберная, кочующая жизнь, при которой я не знаю, что будет со мной через неделю. Я же нахожу в ней наибольшую прелесть. Без этого я не могла бы вовсе жить. Мне необходима смена, и полная смена впечатлений, иначе я чувствую себя больной».

Неудивительно, что именно Иду Рубинштейн Сергей Дягилев решил изобразить на афише к будущему сезону 1910 года. Афиша была заказана известнейшему художнику Валентину Серову – он уже создал афишу сезона 1909 года с воздушным, будто летящим изображением Анны Павловой. Лаврентий Новиков, партнер Павловой, вспоминал, что об этой афише говорили больше, чем о самой балерине.

Впервые Серов увидел Иду еще в 1909 году. По его собственным словам, он нашел в ней «столько стихийного, подлинного Востока, сколько раньше не приходилось наблюдать ни у кого», и сразу же загорелся ее рисовать. Серов говорил: «Увидеть Иду Рубинштейн – это этап в жизни, ибо по этой женщине дается нам особая возможность судить, что такое вообще лицо человека…» У него было одно только условие: он хотел писать Иду обнаженной, как даму эпохи Возрождения, хотя и сомневался, что она на такое пойдет. Но она без раздумий согласилась.

Работа велась в большом зале домовой церкви бывшего монастыря Ля Шапель, заменявшем Серову мастерскую. На помост из чертежных досок и табуреток было накинуто желтое покрывало, на котором возлежала ослепительная в своей наготе Ида. Сам Серов на время сеанса облачался в грубую черную рубаху – как говорили очевидцы, чтобы смирить плоть, превратившись в схимника-отшельника.

Сеансы прервались только однажды – Ида уезжала в Африку на охоту, где лично убила льва. Узнав об этом, Серов заметил: «У нее самой рот, как у раненой львицы… Не верю, что она стреляла из «винчестера». К ней больше подходит лук Дианы!»

Афишей портрет не стал. Впервые публика увидела картину в 1911 году на выставке «Мира искусства». Отзывы были самые разнообразные: от восторга до отвращения. Иду на картине называли «гальванизированным трупом», «зеленой лягушкой» и «грязным скелетом». Только внезапная смерть Серова прекратила нападки, немедленно превратив «Портрет Иды Рубинштейн» в признанный шедевр.

В сезоне 1910 года специально для Иды Рубинштейн был поставлен балет «Шехеразада» по сценарию Александра Бенуа и Льва Бакста на музыку Николая Римского-Корсакова. Кстати, на афише стояло только имя Бакста, что очень обидело Бенуа. Ида танцевала главную партию Зобеиды, ее партнерами были Алексей Булгаков в роли Шахрияра и Нижинский в роли Эбенового раба. Оформлял спектакль Бакст: его декорации сочных контрастных цветов и яркие экзотичные костюмы произвели необыкновенное впечатление на зрителей. Ида не столько танцевала, сколько двигалась и принимала эффектные позы, но даже ее партнер Нижинский назвал ее в этой роли совершенно бесподобной. Кульминацией спектакля была сцена оргии, где вокруг Зобеиды, буквально источающей эротический дурман, клубились возбужденные рабы и одалиски.

Совершенно неожиданно даже для Дягилева «Шехеразада» стала главным событием сезона. Она оказала сильнейшее влияние на Европу, вызвав необычайный интерес к восточной культуре и искусству. Лев Бакст писал, что после «Дягилевских сезонов», особенно после «Клеопатры» и «Шехеразады», изменилась даже французская, а следовательно, и мировая мода. Разрезы на платьях были отзвуком греческих и египетских костюмов; цветные парики – память о синем парике Клеопатры; яркие краски, шаровары, бюстье, цветные тюрбаны, любимые поколениями оранжевые абажуры – непреходящее влияние сценографии «Шехеразады». Даже придуманный для этого балета южный грим – в насыщенных коричневых, оранжевых и желтых тонах – стал непременным атрибутом французской моды, его можно было увидеть на улицах даже днем. И с тех самых пор женщины, подражая Иде Рубинштейн, полюбили возлежать в томных позах среди наваленных на диване подушек.

Популярность Иды стала совершенно недосягаемой, и она решила уйти из дягилевской труппы, начав свою сольную карьеру.

Ей захотелось поставить пьесу какого-нибудь модного драматурга, написанную специально для нее, и сыграть в ней главную роль. Расходы Иду не смущали – средств ей хватало на все. После долгих поисков такая пьеса нашлась: скандально известный писатель и поэт Габриэле Д’Аннунцио написал для Иды «Мистерию о мученичестве Святого Себастьяна». Музыку к спектаклю написал Клод Дебюсси, декорации создал все тот же преданный Лев Бакст. И снова невероятный успех – который, по свидетельству очевидцев, был во многом вызван тем, что во время действия было совершеннно невозможно понять, какого же пола исполнитель роли Себастьяна. Скандальный успех постановки вызвал очередное общественное возмущение: женщина, еврейка и, как утверждали, лесбиянка в роли одного из самых почитаемых католических святых вызвала яростные протесты Ватикана. 8 мая 1911 года специальным папским декретом Габриэле Д’Аннунцио был отлучен от церкви, и католикам было запрещено читать его произведения и посещать спектакли. Конфликт был улажен только много лет спустя, перед самой смертью Д’Аннунцио.

Но ему было не привыкать к сплетням и запретам. Невероятные любовные похождения и оригинальные политические взгляды – Д’Аннунцио был ярым сторонником идей итальянского фашизма – давно снискали ему славу самого скандального писателя Европы. Он не смог устоять перед фантастической красотой и славой Иды, и почти сразу же они стали любовниками. Через некоторое время к ним присоединилась известная деятельница феминистического движения, художница Ромэйн Брукс, влюбившаяся сначала в Иду, а затем и в Габриэле.

Некоторое время они открыто жили вместе, всюду появляясь втроем – в середине юношеподобная Брукс, с одной стороны – невероятно женственная, в фантастическом наряде Ида, с другой – мужественный красавец Габриэле. И для Брукс, и для Иды это был невероятно плодотворный период – Ида ставила спектакли и снималась в фильмах по сценариям Д’Аннунцио, Брукс рисовала свои лучшие портреты. Но в 1915 году треугольник распался: Ромэйн Брукс влюбилась в писательницу Натали Бэрни, а Ида, устав от постоянных измен и постоянной ревности Габриэле, снова начала путешествовать.

После произошедшей в России революции средств стало заметно не хватать. Но Иде снова повезло. Она познакомилась с сэром Уолтером Гиннессом – наследником пивной империи Гиннессов, миллионером и красавцем. Гиннесс, как и Ида, обожал путешествия, экзотику и красоту. Он был женат, но это не помешало ему вступить в многолетнюю связь с Идой – настолько открытую, что многие считали леди Гиннесс именно Иду. Они часто появлялись вместе на великосветских приемах, совершали совместные путешествия, а когда сэр Уолтер Гиннесс возглавил английскую палату лордов, именно Ида приветствовала его с галереи для посетителей. Гиннесс разделял ее пристрастие к публичности и театру – именно его деньги позволили Иде снова начать ставить драматические и балетные спектакли, привлекая французских актеров. Во время подготовки к одному из них – балету «Истар» Венсана д’Энди – в декабре 1924 года скончался верный Лев Бакст…

В 1928 году Ида решилась предпринять балетную антрепризу. Было снято помещение парижской Гранд-Опера, наняты танцовщики. От Дягилева удалось переманить несколько лучших сотрудников: Александра Бенуа, танцовщика Леонида Мясина, балетмейстера Брониславу Нижинскую – сестру знаменитого Вацлава Нижинского, первую женщину-хореографа… Специально для труппы Иды Рубинштейн Игорь Стравинский написал балет «Поцелуй феи». Но главной удачей молодой труппы были балеты на музыку Мориса Равеля – «Вальс» и «Болеро».

Равель начал работать для балета еще в 1909 году, сотрудничая с Дягилевым. В 1912 году он написал для дягилевской труппы балет «Дафнис и Хлоя». Ида заказала ему для премьеры своей труппы экзотическую композицию на испанские темы – и Равель написал для нее «Болеро». Премьера состоялась 22 ноября 1928 года. Хореографом была Бронислава Нижинская; декорации выполнил Александр Бенуа. Сцена представляла собой таверну в Барселоне, где на огромном столе танцевала Ида, за которой следовали восемнадцать молодых танцовщиц, а вокруг теснились возбужденные мужчины.

«Болеро» прославило и труппу Иды Рубинштейн, и самого Равеля. С горькой иронией он любил говорить: «Я написал всего лишь один шедевр – «Болеро». К сожалению, в нем нет музыки».

Успех антрепризы подвигнул Иду набрать постоянную труппу – из французских и русских танцовщиков. Дягилев рвал и метал: в Иде он увидел сильную конкурентку. Однако их противостояние длилось недолго: в августе 1929 года Дягилев скончался в Венеции. Труппа Иды Рубинштейн осталась в Европе ведущей балетной антрепризой. Конечно, того фантастического успеха, какой выпал на долю Иды в начале 1910-х годов, уже не было. Но все же зрители продолжали любить Иду, ее постановки всегда благосклонно принимались и критикой, и публикой. Последний раз Ида вышла на сцену в драматической оратории Онеггера «Жанна д’Арк на костре». Спектакль, воспринятый как антифашистский протест, имел неожиданно шумный успех. Последний в жизни Иды Рубинштейн… Это было в 1935 году. Ей было 52 года.

Когда немецкие войска оккупировали Париж, Иде пришлось бежать: ей, еврейке, со скандальной славой и репутацией бисексуалки, оставаться во Франции было чрезвычайно опасно. Морем Ида добралась до Алжира, куда Гиннесс прислал за ней аэроплан, доставивший ее через Гибралтар в Лондон.

Тут началась совсем другая жизнь. Бывшая светская львица сторонилась шумных сборищ, не пыталась завязать знакомств в высшем свете, отказывалась от контактов с прессой, не ходила в театры. Она будто устала от шумихи вокруг нее. Хотя Ида по самому складу своего характера была самодостаточна; она всегда предпочитала, чтобы публика больше замечала результаты ее творчества, чем ее саму. И теперь, когда заниматься искусством не было возможности, Ида предпочла оставаться в тени.

Вместе с Уолтером Гиннессом они открыли госпиталь для раненых, работе в котором Ида отдавала все свое время. Пациенты были уверены, что Ида – профессиональный медик, настолько тщательным и эффективным был ее уход.

В 1944-м сэр Гиннесс, в то время британский эмиссар на Ближнем Востоке, отвечал за переправку румынских евреев-беженцев на судне «Стурма» в Палестину. От прямого удара немецкой торпеды все погибли – почти 800 человек, и сам Ицхак Шамир, будущий президент Израиля, отдал приказ о расстреле сэра Уолтера Гиннесса, который и был приведен в исполнение… Ида осталась одна.

После освобождения Парижа она вернулась в любимый город, но остаться там не смогла. Ее дом был разрушен, никого из прежних друзей не было… Ида, которая всю свою жизнь была более чем равнодушна к религии, приняла католичество. Ее вера, как вспоминают немногие видевшие ее в то время, была не истовой, но глубокой и искренней. Некоторое время Ида работала переводчиком в ООН – пригодилось ее великолепное знание языков. Вспоминают, что она по-прежнему была невероятно красива: величественная, царственная, она плыла по коридорам, заставляя всех оборачиваться ей вслед… Поселилась Ида на Французской Ривьере, в городке Ванс, где купила небольшой особняк. Там она и прожила до конца своей жизни – тихо, скромно, практически ни с кем не общаясь.

Умерла Ида Рубинштейн от сердечного приступа 20 сентября 1960 года. Согласно ее завещанию никакого извещения в прессе о ее кончине не помещали, о времени похорон никому не сообщали. На могиле нет ни имени, ни дат, и только две буквы на могильной плите – I. R. – напоминают, что здесь покоится когда-то великая красавица Ида Рубинштейн…

Галина Уланова. Обыкновенная богиня

В январе 2005 года исполнилось девяносто пять лет со дня рождения Галины Улановой – живой легенды, богини современного балета. После Анны Павловой не было в мире балета имени более почитаемого, чем имя Улановой. На ее танец смотрели как на божественное откровение, тщетно пытаясь разгадать тайну ее гениальности. Казалось, ей было предназначено свыше стать балериной, но все могло сложиться иначе: в детстве Галя Уланова ненавидела балет…

Она родилась в семье с давними хореографическими традициями. И отец, Сергей Николаевич Уланов, и мать, Мария Федоровна Романова, служили в Мариинском театре: он был артистом балетной труппы, с 1919 года – режиссером, а его жена, превосходная классическая танцовщица, была солисткой балета. Позже Мария Федоровна перестала выступать и начала преподавать классический танец в хореографическом училище. В том же театре с успехом выступал и Петр Николаевич Уланов. Так что ребенку, которого ожидали Улановы, еще до рождения была уготована балетная карьера.

Ждали мальчика. Но в ночь на 26 декабря 1909 года (или по новому стилю – на 8 января 1910-го) у них родилась девочка, которую назвали Галиной. Болезненная, хрупкая, она, казалось, и не выживет. Но – выжила, переболев всеми детскими болезнями. На ее ножки было страшно смотреть – они были такими тоненькими, что казалось, могут сломаться от любого движения.

Отец, обожавший дочь, все же больше видел в ней мальчика, чем девочку, и маленькая Галя чаще играла в мальчишеские игры: с ребятами – соседями по даче под Лугой – она, стриженная чуть ли не под ноль, носилась по полям, лазала на деревья, стреляла из лука, играла в пиратов и индейцев. Когда у нее спросили, кем она хочет стать, Галя не задумываясь ответила: «Мальчиком-моряком». Отец брал ее на рыбалку и охоту – может быть, именно с тех путешествий и началась ее любовь и понимание природы.

Во время балетного сезона Галю брали с собой в театр – дома ее оставить было не с кем. Она с детства видела, что такое на самом деле труд танцовщика: много работы, боль, усталость, постоянные запреты… Она предпочитала наблюдать за всем со стороны. После революции, когда в Петрограде начались голод и разруха, Мариинский театр все же продолжал свои спектакли, но его артистам приходилось подрабатывать на стороне, чтобы хоть как-то прокормиться. Сергей Николаевич и Мария Федоровна танцевали в кинотеатрах перед сеансами: в любой холод, метель, в нетопленых залах на другом краю города они переодевались в легкие балетные костюмы и танцевали с таким увлечением, что забывали про мороз. Как вспоминала сама Уланова, «они танцевали так, что люди, сидевшие в нетопленом зале… улыбались, счастливые тем, что видят красивый и легкий танец, полный радости, света и поэзии».

Время было невероятно тяжелое. И родители, посовещавшись, решили все-таки отдать Галю в хореографическое училище – все-таки это интернат, там за ней и присмотрят, и накормят… Кроме того, удивительная пластичность, мягкость и грациозность движений, тонкий слух и музыкальная восприимчивость Гали позволяли родителям надеяться на то, что из нее выйдет превосходная танцовщица. Однако Галя была против: она прекрасно знала, что такое труд танцовщика. Ей казалось, что все балерины, как и ее мама, никогда не спят, у них всегда разбитые и больные ноги, а девочка любила гулять до поздней ночи и больше всего на свете боялась боли. Но делать было нечего, и в сентябре 1919 года Галина Уланова поступила в Ленинградскую хореографическую школу. Разлуку с домом несколько сгладило то обстоятельство, что вместе с нею в эту школу поступила преподавателем Мария Федоровна – именно она стала первым педагогом Гали. Но все равно первые полтора месяца девочка провела в постоянных слезах, умоляла родителей забрать ее домой, даже пыталась убежать… К тому же Галя была необыкновенно застенчива, что мешало ей подружиться с одноклассницами. Занятия танцем тоже не приносили никакой радости: и без того слабое здоровье с трудом позволяло ей справляться с нагрузками, к тому же в интернате плохо кормили – голодные обмороки среди учащихся были обычным делом, – не топили и не отпускали домой. Как написала потом Уланова, «я не хотела танцевать. Непросто полюбить то, что трудно. А трудно было всегда, это у всех в нашей профессии: то болит нога, то что-то не получается в танце, то просто хочется домой…» Мария Федоровна, стараясь держаться ровно со всеми учениками, к Гале относилась с той же строгостью, как и к остальным, только иногда говорила: «Если ты не станешь заниматься, ты будешь ничем, у тебя не будет даже профессии… Надо работать!»

Однако постепенно Галя втянулась. Несмотря на патологическую стеснительность, сильно осложнявшую ей жизнь в училище – когда ее вызывали к доске, она никак не могла заставить себя заговорить, а на репетициях у нее никак не получалось смотреть в глаза партнеру, – она вскоре стала одной из самых лучших учениц. Неуды у нее были только по одной дисциплине – «выразительное движение», то есть балетная пантомима. Условные, вычурные жесты были глубоко противны самой ее природе, как и любая фальшь вообще; Галя могла выразить лишь то, что чувствовала на самом деле, и никогда ничего больше. Федор Лопухов, тогдашний руководитель балетной труппы Мариинского театра, писал о ней: «Это была балерина неулыбчивая, лишенная даже тени кокетства, желания нравиться». Даже Мария Федоровна, стоя за кулисами во время выступления Гали в школьном спектакле «Среди цветов» – она танцевала вариацию гортензии, – умоляюще шептала: «Ну улыбнись ради бога…» Но Галя с самого начала жила в танце по-своему.

Многообещающую ученицу заметила Агриппина Яковлевна Ваганова, выдающийся педагог, чьим именем впоследствии назовут то самое балетное училище. Она отбирала лучших, доводя их талант до совершенства. К каждой ученице она находила свой подход и, хотя сама всегда предпочитала техничных виртуозок, смогла по достоинству оценить и уникальное лирическое дарование Улановой.

Галина Уланова окончила училище по классу Вагановой 16 мая 1928 года – этот день станет для нее на всю жизнь вторым днем рождения. На выпускном экзамене она танцевала Мазурку и Седьмой вальс в «Шопениане». Сразу по окончании училища она была принята в труппу Мариинского театра, который стал к этому времени Ленинградским театром оперы и балета. Ей положили зарплату в 60 рублей – Галя была на седьмом небе от счастья, но, купив пирожных, в растерянности поняла, что не знает, на что еще может потратить свои деньги…

Дебют в качестве профессиональной танцовщицы состоялся 21 октября 1928 года – в балете «Спящая красавица» П.И. Чайковского она танцевала принцессу Флорину в сцене из парада сказок. Уланова вспоминала, что ей было так тяжело заставить себя выйти на сцену, что она не получила никакого удовольствия ни от танца, ни от аплодисментов публики.

А меньше чем через четыре месяца – первая главная партия, Одетта-Одиллия в «Лебедином озере» Чайковского, всего в восемнадцать лет! Готовясь к роли, Уланова часами наблюдала за плавающими в ленинградских парках лебедями. В тот же год Уланова станцевала и Машу в «Щелкунчике», и Аврору в «Спящей красавице». Небывалая честь для столь молодой танцовщицы!

Критика очень тепло приняла дебютантку, хотя и нельзя сказать, что это был полный успех: первые выступления Улановой, безупречные по пластике, смотрелись анемичными, холодными. Как написал один из критиков, «первые ростки были слабыми… если говорить словами ботаники, им не хватало хлорофилла». И все же это был несомненный успех, который, однако, не вскружил голову молоденькой танцовщице, но, наоборот, заставил лишь больше работать над собой.

Отдыхая после первого сезона на Кавказе, Уланова познакомилась с драматической актрисой Елизаветой Ивановной Тиме, в доме которой быстро стала своим человеком. Елизавета Ивановна не только много дала Улановой как актриса – актрисе. Именно Тиме, поняв, как сильно пугает Уланову зрительный зал (от ужаса молодая балерина так и норовила зажмуриться во время выступления), посоветовала: «Смотри поверх публики! Но глаза должны быть открытыми». Именно так появился незабываемый мечтательно-отрешенный взгляд Улановой… В доме Тиме Уланова познакомилась со многими выдающимися людьми: там бывали Всеволод Мейерхольд, Алексей Толстой (который, по мнению некоторых исследователей, был влюблен в Уланову), известные актеры, музыканты и литераторы. Слушая их разговоры, Уланова узнавала много о той жизни, от которой была так долго оторвана, набиралась необходимого ей жизненного опыта.

Однако нельзя сказать, что личного опыта у Гали Улановой не было. Еще в шестнадцать лет она ушла жить к Исааку Милийковскому, концертмейстеру и преподавателю музыки хореографического училища, маленькому, толстенькому и лысому. Говорят, что Милийковский, несмотря на свою малопривлекательную внешность, пользовался невероятным успехом у женщин. Подробности их романа остались неизвестны – уже тогда Галина Уланова тщательно оберегала свою личную жизнь от посторонних. Когда и почему они расстались, тоже точно никто не знает – вполне возможно, что из-за его постоянных романов, а может быть, виновата Уланова, отдававшая все свои силы балету. Через несколько лет она сошлась с дирижером Мариинского театра Евгением Антоновичем Дубовским – старше ее на 12 лет. Брак официально не заключался, через семь или восемь лет они спокойно расстались…

Непрочное личное счастье только усиливало энергию танца Улановой, будило в ней скрытые ранее духовные силы. Звезда Улановой все ярче разгоралась на балетном небосклоне. В те годы, когда новый советский балет только создавался, когда большинство танцовщиков прежней школы оказались по разным причинам за рубежом, новое поколение, к которому принадлежала Уланова, приняло на себя огромную ответственность: сохранить классическое наследие русского балета и создать новое, достойное великого прошлого. И Галина Уланова по праву стала одной из ярчайших танцовщиц нового балета. Ее дарование, не похожее на отточенное до совершенства, техничное, полное блеска и из-за этого во многом неживое мастерство прежних прим-балерин, было уникальным. Хрупкая, чрезвычайно изящная балерина с невероятными, будто тающими движениями, преисполненными гармонии, внутренней силы и одухотворенности, Уланова была способна на то, чего столетиями добивались все танцовщицы, но смогли за всю историю балета только трое – она, Анна Павлова и Мария Тальони: превратить условное мастерство балета в живую, понятную каждому, необыкновенно выразительную речь, язык тела. В любом балете, даже таком, где хореография была бедна, а смысл малопонятен, Уланова была способна донести до зрителя любое движение души своей героини. При отсутствии виртуозной техники у ее танца было главное, то, что не описать словами, – душа… Как через много лет написала газета «Таймс», говорить о технике Улановой «было бы просто непочтительно и неуместно».

И жизненный образ Улановой был продолжением сценического. Она всю жизнь оставалась скромной, сдержанной, замкнутой, одухотворенной, никогда не принимала участия ни в каких публичных выступлениях, держалась подальше от политики и политиков, никого не пускала в свою личную жизнь, раскрываясь только в танце… За эту черту ее называли «великой немой».

Уланова продолжала получать новые партии. В 1929 году она станцевала в новаторской постановке «Щелкунчика» – со словами, акробатическими номерами. У нее были номера в балетах «Золотой век» Дмитрия Шостаковича и «Корсар» Льва Минкуса, партии Сольвейг в балете «Ледяная дева» на музыку Эдварда Грига, Раймонды в одноименном балете Александра Глазунова и Царь-Девицы в «Коньке-Горбунке» Цезаря Пуни. А в 1932 году она станцевала главную партию в балете, который буквально прославил имя Улановой и который она танцевала всю свою сценическую жизнь, – «Жизель» Адольфа Адана. Главная партия первоначально предназначалась известной балерине Елене Люком, но она из-за болезни танцевать не смогла, и Жизелью стала Уланова, которая должна была выйти на сцену в роли Мирты, повелительницы виллис. Уланова никогда не видела, как танцуют Жизель прославленные исполнительницы этой партии Павлова и Карсавина, и была вынуждена работать над ролью самостоятельно. Однажды она, задумавшись, заехала в парк Царского Села, где, мысленно проигрывая партию, незаметно для себя начала танцевать. Очнулась она только от аплодисментов прохожих. В ее Жизели появилось то, чего не было раньше ни у одной исполнительницы, – невероятная духовная сила, величие, убедительная целостность. Постоянным партнером Улановой в этом балете, а затем и в других стал Константин Сергеев. По слухам, в конце тридцатых годов у них был роман, но точно ничего не известно…

Следующей громкой премьерой Улановой была партия Марии в «Бахчисарайском фонтане» Бориса Асафьева осенью 1934 года. Это был балет, начавший на советской сцене эпоху «хореодрамы» (или «драмбалета»), – отныне танец должен был точно выражать содержание либретто; условность прежнего балетного искусства отрицалась. Уланова как нельзя лучше могла стать символом нового направления: ведь даже предельно условный танцевальный текст она наполняла выразительностью и смыслом. Партия Марии создавалась специально под нее: небогатый хореографический рисунок, который тем не менее позволял Улановой полностью раскрыть внутренний мир своей героини, наполнив его печалью и огромной внутренней силой. Партия Марии стала одной из лучших и известнейших в ее репертуаре.

На премьере «Бахчисарайского фонтана» присутствовал Климент Ворошилов. Спектакль так ему понравился, что он предложил привезти его на гастроли в Москву. И не только его; планировалось провести в Москве декаду искусства Ленинграда. Подобное проводилось впервые, но вскоре подобные декады искусств различных регионов стали делом обычным.

Театр привез три балета: «Бахчисарайский фонтан» и два классических балета в новаторской редакции Агриппины Вагановой – «Лебединое озеро» и «Эсмеральду». У Улановой были две главные партии и сложнейшее по технике па-де-де Дианы и Актеона в «Эсмеральде». Именно с этим номером у Улановой связаны самые большие переживания: на «Эсмеральду» пришел сам Сталин. Он сидел в боковой ложе – и как раз в ту сторону, по рисунку танца, должна была пустить воображаемую стрелу Диана – Уланова. Как ни пыталась она изменить направление стрелы, хореография не позволила. В антракте Уланова билась в истерике: сейчас меня заберут! Но все обошлось. Театру даже присвоили имя Сергея Мироновича Кирова, недавно убитого главы Ленинградского обкома партии, – это был знак благоволения со стороны правительства. В 1940-м Театр имени Кирова снова приехал в Москву – привезли премьерный спектакль «Ромео и Джульетта» на музыку С. Прокофьева, «Лауренсию» Александра Крейна и «Сердце гор» Андрея Баланчивадзе. После окончания гастролей артистов пригласили на прием в Кремль, где Уланова первый и единственный раз видела Сталина вблизи. В кинозале – после банкета было кино – ее посадили рядом с вождем. Миниатюрная Уланова все старалась сесть так, чтобы занимать поменьше места…

Говорят, что про ее танец Сталин сказал: «Уланова – это классика». За свой танец она получила четыре Сталинские премии, не считая множества других наград.

А между тем работа над «Ромео и Джульеттой» – спектаклем, ставшим признанной вершиной творчества Улановой, – шла необычайно тяжело. Музыка Прокофьева была трудной для балета, его не понимали в труппе. Когда Уланова впервые встретилась с Прокофьевым, он чуть не упал в обморок от ужаса: его будущая Джульетта была заплаканная, с перевязанной раздутой щекой, шатающаяся, совершенно не способная танцевать. Дело в том, что накануне ей прооперировали десну. Прокофьев долго не мог смириться с такой Джульеттой, равно как и вся труппа долго не принимала ни его, ни его музыки. Но постепенно напряжение переросло в дружбу, и премьера прошла с фантастическим, невиданным, совершенно невероятным успехом. На банкете после спектакля Уланова осмелилась поднять тост: «Нет повести печальнее на свете, чем музыка Прокофьева в балете!» Прокофьев смеялся громче всех.

Общепризнано, что даже на театральной сцене не было равных Джульетте в исполнении Улановой. Сила и страсть в сочетании с легкостью, хрупкостью юности и глубиной переживаний сделали этот образ одним из самых ярких в советском балете.

Тогдашние советские девушки, из которых воспитывали не женщин, а ударников труда, толпами ходили на этот балет, чтобы понять, что же такое женственность, любовь, в чем сила женской слабости… Уланова стала кумиром, которой пытались подражать – в походке, легкой и невесомой, в скромной женственной прическе, в одежде простой, но невероятно изысканной и элегантной, где смешались современные ей тенденции и традиции гардероба великих балерин прошлого столетия… В создании гардероба ей помогали костюмеры Мариинского театра – они как никто больше умели подчеркнуть грацию и скромную красоту Улановой.

Уланова не была очень красивой – неброская, неяркая, будто нарисованная пастелью на серой бумаге. Скуластая, с небольшими глазами, она в детстве напоминала калмычку, только без красок. Но ее истинная прелесть, неодолимое очарование заключались в поразительной одухотворенности ее черт, любого ее движения… Она, воплощавшая собою чистоту и невинность, была идеалом, а не секс-символом. И ее платья – неяркие, неброские, струящиеся, закрытые – только подчеркивали ее хрупкость и воздушность. С конца сороковых, когда Уланова стала выезжать на гастроли за рубеж, она одевалась там – на дома высокой моды ее гонораров не хватало, но она безошибочно могла выбрать в магазинах то, что подходило только ей, поражая окружающих элегантностью и изысканностью образа.

После успеха «Ромео и Джульетты» Прокофьев хотел написать для Улановой еще один балет. Она попросила «Снегурочку». Он возразил, что «Снегурочка» уже написана Римским-Корсаковым, и предложил «Золушку». Этот балет Уланова станцевала уже после войны, и десять лет он оставался в ее репертуаре. Уже после смерти Прокофьева Уланова станцует партию Катерины в его балете «Каменный цветок».

Когда началась война, труппу Кировского театра эвакуировали в Казахстан. С осени 1941 года по 1944-й Уланова провела на сцене Алма-Атинского театра оперы и балета имени Абая – она танцевала «Жизель», «Лебединое озеро», «Бахчисарайский фонтан»… Зимой, в нетопленом театре, осветитель направлял на нее за кулисами софит, чтобы хоть как-то согреть Уланову перед выходом на сцену. В 1944 году она даже получила звание народной артистки Республики Казахстан. В Алма-Ате ее увидел Сергей Эйзенштейн, готовившийся к съемкам своего фильма «Иван Грозный». Он, не любивший балет, для Улановой делал единственное исключение, называя ее «человеком другого измерения». Эйзенштейн мечтал, чтобы Уланова сыграла царицу Анастасию. Но не получилось… И роль досталась Людмиле Целиковской. Эйзенштейн всю жизнь сожалел о том, что не удалась его работа с Улановой.

В послевоенные годы ей усиленно рекомендовали не упоминать о своей работе в Казахстане: нехорошо, что первая балерина СССР самое тяжелое для страны время провела вдали от столицы…

Когда все стали возвращаться из эвакуации, Уланову вызвали на работу в Москву. Она не хотела – Ленинград был ее родным городом, Москву она не любила (и так и не смогла полюбить за все прожитые в ней годы). Но это решение было принято на самом высоком уровне, и обсуждать его не полагалось. Расставшись со своим постоянным партнером Сергеевым – теперь рядом с ним была замечательная танцовщица Наталья Дудинская, ставшая после ухода Улановой примой ленинградской сцены, – Уланова поступила на работу в Большой театр.

На сцене Большого Уланова поначалу повторила в новых постановках те партии, которые уже танцевала в Ленинграде: Мария в «Бахчисарайском фонтане» (1944), Жизель (1944), Джульетта (1946), Одетта и Одиллия (1948)… Премьерой была партия Золушки, исполненная в 1945 году. В сущности, на сцене Большого премьер было всего четыре: кроме «Золушки», была еще в 1949 году Параша в «Медном всаднике» на музыку Рейнгольда Глиэра и Тао Хоа в его же балете «Красный мак» (впоследствии переименованный по решению сверху в «Красный цветок»), а в 1954 году – Катерина в «Каменном цветке» Прокофьева.

Переход в Большой был нелегким для Улановой. Здесь все было другим: школа танца, люди, манера общения… После долгих раздумий педагогом-репетитором Уланова избрала Асафа Михайловича Мессерера, посчитав, что его – мужской – класс поможет ей быстрее освоить более свободный и размашистый московский стиль танца. Постоянным партнером Улановой в Большом стал Михаил Маркович Габович (впоследствии его сменил Юрий Тимофеевич Жданов). Он боготворил Уланову и как танцовщицу, и как женщину. Асаф Мессерер писал: «Уланова обладала огромной художественной волей… Все, кто работал вместе с ней, подпадали под обаяние этой власти. Мне кажется, именно с Улановой Габович из хорошего танцовщика стал превосходным».

Работоспособность Улановой поражала видавших виды артистов Большого. Она – прима-балерина главного театра страны, признанная звезда, чьими поклонниками были все руководители страны, – никогда не позволяла себе ни малейшей поблажки на репетициях, никогда никуда не опаздывала, никогда ничего не требовала для себя. Даже на летнем отдыхе, в отпуске, она ежедневно простаивала у станка по нескольку часов. Многие балерины Большого – да и Кировского театра – имели высоких покровителей, за ними тянулся длинный шлейф разнообразных сплетен. Но про Уланову никогда ничего не говорили – она не давала ни повода, ни возможности.

Хотя нельзя сказать, что она вела в Москве отшельнический образ жизни. Сразу по ее приезде у нее разгорелся роман с Юрием Александровичем Завадским, красавцем актером, главным режиссером Театра им. Моссовета, любимым учеником Вахтангова, старше ее на 16 лет – Уланову всегда привлекали мужчины старше ее. Когда-то в него была влюблена Марина Цветаева, посвятив этому роману цикл «Комедьянт». Слава обрушилась на него в 28 лет, когда его изображениями в роли Калафа – из знаменитейшего вахтанговского спектакля «Принцесса Турандот» – были украшены все московские стены. Он был женат на замечательной актрисе Вере Петровне Марецкой – брак, правда, был недолгим, но бывшие супруги сохранили прекрасные отношения.

С Улановой он познакомился еще во время ее гастролей в Москве, а во время войны, когда они оба были в Алма-Ате, их знакомство переросло сначала в дружбу, а затем – в нечто намного большее. Завадский обожал Уланову, найдя в ней идеал женщины. Хотя вместе они не жили – оба были поглощены своей работой в театре, – зато их брак был заключен официально, хотя это и случилось тогда, когда сам роман был уже почти закончен. Тем не менее развод так и не был оформлен, они остались в превосходных отношениях до самой смерти Завадского в 1977 году, и для него всегда была огромной радостью любая встреча с нею. Как вспоминает один из его друзей, стоило Галине Сергеевне позвонить ему и позвать к себе, он бросал все дела и, абсолютно счастливый, летел к ней… На его похоронах Уланова быть не смогла – работала за границей; только прислала венок: «Завадскому – от Улановой».

От Завадского Уланова ушла к Ивану Николаевичу Берсеневу, актеру и главному режиссеру Театра им. Ленинского комсомола. Это был очень красивый, сильный и талантливый человек. Начинал он свою актерскую карьеру в 1911 году в МХТ, затем перешел в МХТ-2, руководимый Михаилом Чеховым. После отъезда Чехова за границу в 1928 году Берсенев стал директором и художественным руководителем театра, а когда его закрыли, перешел вместе с великими актерами Серафимой Бирман, Ростиславом Пляттом и своей женой Софьей Гиацинтовой в труппу Театра им. Ленинского комсомола. С Гиацинтовой они были вместе с 1925 года. Берсенев тяжело переживал и необходимость разрыва с нею, и свою страстную любовь к Улановой. Разница между ними была в 21 год. Он умер в 1951 году у нее на руках… На похороны Уланова не пошла; но на его могиле на Новодевичьем кладбище стоит памятник с надписью: «От Галины Улановой»…

В 1950-е годы уже немолодая Уланова стала известной по всему миру. Первый ее выезд за рубеж состоялся в 1947 году, когда она и Михаил Габович исполнили в Вене несколько концертных номеров. Тогда Уланова познакомилась с великим Вацлавом Нижинским – он выразил свое восхищение танцем Улановой и даже дал несколько советов Габовичу. Первые крупные гастроли должны были состояться в 1954 году. Лучшие ленинградские и московские танцовщики приехали на гастроли в Париж. Журналисты, присутствовавшие на репетициях, неустанно пели дифирамбы русским танцорам. Все билеты были раскуплены. Но буквально за несколько часов до начала первого спектакля стало известно, что он не состоится.

Дело было в политике. Франция вела войну в Индокитае и накануне потерпела серьезное поражение, сдав крепость Дьен-БьенФу. Был объявлен трехдневный траур, и все спектакли были официально отменены. Хотя многие кабаре и клубы продолжали работать как ни в чем не бывало. Истинная причина была в том, что СССР выступал в этом конфликте против политики Франции, и из балетных артистов сделали козлов отпущения.

Врасплох были застигнуты не только артисты, но и зрители – они тоже ничего не знали об отмене спектаклей. Собравшись огромной толпой перед театром, они требовали начала спектакля… А артисты в это время в растерянности сидели в своем отеле. Через некоторое время туда пришла делегация несостоявшихся зрителей. Они утешали танцовщиков, дарили сувениры, возмущались действиями своего правительства… Известный писатель Морис Дрюон написал тогда Улановой: «Париж не прощает оскорблений, которые наносят ему, оскорбляя его гостей. И он не простит правителям, чьи дни власти уже сочтены, того, что они позволили себе в отношении вас и ваших коллег».

Труппа вместо Парижа поехала выступать в Берлин. Париж увидел Уланову только в 1958 году: зрители ревели от восторга…

Первыми настоящими гастролями стали выступления в Лондоне в 1956 году. В Ковент-Гарден привезли «Лебединое озеро», «Бахчисарайский фонтан», «Жизель» и «Ромео и Джульетту». За последний спектакль волновались больше всего: как англичане примут постановку Шекспира на его родине, да еще если в роли Джульетты, которой по пьесе 13 лет, балерина на тридцать три года старше?

Первый спектакль был для именитой публики. На спектакль пришли члены королевского двора, премьер-министр с супругой, послы, ведущие артисты Ковент-Гарден во главе с великой Марго Фонтейн, Тамара Карсавина, Лоуренс Оливье и Вивьен Ли, специально приехал из Франции Серж Лифарь… Начался спектакль. В зале гробовая тишина. Артисты перепугались: все кончено, полный провал… После первого акта даже не хотели открывать занавес на поклоны. И вдруг – овация, бурная, шумная…

Как потом узнали, в Англии не принято аплодировать до самого конца спектакля. Не выдержал будто бы сам премьер-министр Энтони Иден. После спектакля публика буквально сошла с ума: свистела, шумела, рвалась к сцене… Никто не заметил даже ухода королевы. Овация длилась полчаса. После спектакля Улановой не дали завести машину – ее на холостом ходу довезли до отеля.

Марго Фонтейн после «Ромео и Джульетты» сказала: «Это магия. Теперь мы знаем, чего нам не хватает. Я не могу даже пытаться говорить о танцах Улановой, это настолько великолепно, что я не нахожу слов».

Английская пресса писала, что никто из живущих балерин не сможет сравниться с Улановой, с ее гениальным даром. Имя Улановой стало символом балета. Танцевать ей осталось всего четыре года…

За эти годы она объездила практически весь мир. Ей рукоплескали звезды зарубежной сцены и простые люди, вдохновленные ее искусством. Не забывали ее и на родине. Уланову, которая всегда старалась держаться в стороне от власти, власть сама избрала своим кумиром. На нее буквально пролился дождь наград – ордена, премии, звания… Улановой дали четырехкомнатную квартиру в престижнейшем доме-высотке на Котельнической набережной; квартира была полна подарков от ее поклонников, разобрать которые у нее не было времени: портреты, сувениры, фотографии… Ей выделили автомобиль – знаменитейшую «Чайку», которая, кроме Улановой, была лишь у единиц: Михаила Шолохова, Юрия Гагарина и Фиделя Кастро. Кстати, машину вскоре угнали. Говорят, сама Уланова осталась к этой новости совершенно равнодушной…

В конце пятидесятых в ее жизни появился Вадим Федорович Рындин, невероятно талантливый главный художник Большого театра, старше Улановой на 8 лет. Именно его оформлению, монументально-метафорическому, яркому и романтическому, во многом обязаны своей славой более полутора сотен спектаклей ведущих московских театров. Обаятельный, лишь немного выше Улановой, Рындин безумно ревновал ее. Они прожили с Улановой около десяти лет, затем Рындин вернулся к жене, а Уланова осталась одна. Кажется удивительным, как эта замкнутая, сдержанная, внешне холодная женщина могла так влюблять в себя мужчин – и каких мужчин, – но, видимо, это была еще одна загадка великой Улановой…

Образ Улановой, ее танец вдохновляли многих. И в танце, и в жизни Уланова была настолько совершенна, настолько грациозна и красива, что никто не мог остаться равнодушным к ее чарам, к загадке ее души. Ею восхищались Анна Ахматова и Борис Пастернак, ее лепили Вера Мухина, Матвей Манизер, Сергей Коненков, рисовали Мартирос Сарьян, Борис Шаляпин, Орест Верейский… Художница Тамара Осипова создала целый живописный цикл, изображающий Уланову во время ее работы в репетиционном зале. Фарфоровые скульптуры Улановой в роли Лебедя работы Янсен-Манизер высоко ценятся среди знатоков, а статуэтки Улановой – Тао Хоа из балета «Красный мак» до сих пор можно встретить в магазинах. А в Голландии был выведен сорт тюльпанов, который был назван «Уланова»…

Уланова закончила танцевать в 1960 году, когда Большой театр вылетел на гастроли в США. Вместе с Улановой в качестве примы-балерины выехала молодая, полная сил Майя Плисецкая. Она настояла на том, чтобы первый спектакль – «Лебединое озеро» – танцевала именно она, а не Уланова, как было договорено раньше. Или она танцует первый спектакль, или она не танцует вообще! И дирекция пошла ей навстречу. Уланова, узнав об этом, ни слова не говоря, вернулась в Москву. Больше на сцену театра она не выходила. По иронии судьбы, ее последним выступлением на сцене Большого 29 декабря 1960 года была «Шопениана» – когда-то бывшая ее первым, выпускным, спектаклем…

Она танцевала еще только раз: летом 1961 года, во время гастролей в Будапеште, куда Уланова приехала в качестве педагога-репетитора, ей пришлось срочно заменить солистку, повредившую ногу. Она танцевала «Лебедя» Сен-Санса. Говорят, что полупустой в момент начала спектакля театр уже через несколько минут был забит до отказа. Люди звонили друг другу, приезжали из самых дальних районов, мчались из других городов, только чтобы иметь возможность увидеть выступление живой легенды балета. Это был достойный ее гения финальный аккорд.

После окончания выступлений Уланова перешла на преподавательскую деятельность. Среди ее учениц – Екатерина Максимова, Нина Тимофеева, Людмила Семеняка, Малика Сабирова, Надежда Грачева, Нина Семизорова – весь цвет современного балета. Она работала с солистами парижской Гранд-Опера, Гамбургского балета, Шведского Королевского балета, Австралийского балета, артистами балетных трупп Японии. До самого конца Уланова не переставала заниматься у станка, ходила на каблуках, сохраняла свой сценический вес – 49 килограммов. Она выглядела, по крайней мере со спины, настолько молодо, что с ней даже пытались знакомиться на улице.

В 1984 году в Стокгольме был открыт памятник Улановой – случай исключительный: памятники при жизни ставят крайне редко; к тому же сама балерина присутствовала на открытии. Ее статуя в образе Лебедя работы Елены Янсен-Манизер стоит перед Музеем балета; его украшает скромная надпись: «Лучшей балерине современности». В том же году бронзовый бюст Улановой работы Михаила Аникушина был воздвигнут в СанктПетербурге в Парке Победы.

Хотя еще в 1936 году статуя Улановой была установлена в Ленинграде на Елагином острове. Правда, статуя называлась просто «Танцовщица», но было невозможно не увидеть в ней черты гениальной балерины. Памятник был демонтирован за ветхостью в 70-е годы, и через тридцать лет его нашли, отреставрировали и вновь установили во дворе Петербургской академии им. Вагановой.

Но обласканная любовью как власти, так и поклонников и знатоков, в жизни она была очень одинока. Привыкнув всегда жить замкнуто, в стороне от всех, теперь было трудно что-то изменить. Хотя у Улановой всегда было много знакомых, которые постоянно звонили ей, навещали, в тот день, когда у нее случился второй инсульт, рядом с нею никого не оказалось. Пришлось взламывать двери. Через 12 дней она умерла – 23 марта 1998 года.

Тайна гениальности Улановой так и осталась неразгаданной. Она ушла такой же загадочной и непонятной, какой была на сцене. Обыкновенная богиня, как называл ее Алексей Толстой…

Анна Ахматова. Северная звезда

…Ее называли «Северной звездой», хотя родилась она на Черном море. Она прожила долгую и очень насыщенную жизнь, в которой были войны, революции, потери и очень мало простого счастья. Ее знала вся Россия, но были времена, когда даже ее имя было запрещено упоминать. Великий поэт с русской душой и татарской фамилией – Анна Ахматова.

Та, кого потом вся Россия узнает под именем Анны Ахматовой, родилась 11(24) июня 1889 года в пригороде Одессы, Большом Фонтане. Ее отец, Андрей Антонович Горенко, был морским инженером, мать, Инна Эразмовна, посвятила себя детям, которых в семье было шесть: Андрей, Инна, Анна, Ия, Ирина (Рика) и Виктор. Рика умерла от туберкулеза, когда Ане было пять лет. Рика жила у тети, и ее смерть держали в тайне от остальных детей. Тем не менее Аня почувствовала, что случилось, – и как она потом говорила, эта смерть пролегла тенью через все ее детство.

Когда Ане было одиннадцать месяцев, семья перебралась на север: сначала в Павловск, затем в Царское Село. Но каждое лето неизменно проводили на берегу Черного моря. Аня прекрасно плавала – по словам ее брата, она плавала как птица.

Аня росла в атмосфере, довольно необычной для будущего поэта: в доме почти не было книг, кроме толстого тома Некрасова, который Ане разрешалось читать на каникулах. У матери вкус к поэзии был: она читала детям наизусть стихи Некрасова и Державина, их она знала множество. Но почему-то все были уверены в том, что Аня станет поэтессой, – еще до того, как ею была написана первая стихотворная строчка.

Аня довольно рано начала говорить по-французски – научилась, наблюдая за занятиями старших детей. В десять лет поступила в гимназию в Царском Селе. Через несколько месяцев Аня тяжело заболела: неделю пролежала в беспамятстве; думали, что она не выживет. Когда пришла в себя, она некоторое время оставалась глухой. Позднее один из врачей предположил, что эта была оспа – которая, однако, не оставила никаких видимых следов. След остался в душе: именно с тех пор Аня стала писать стихи.

Ближайшей подругой Ани в Царском Селе была Валерия Тюльпанова (в замужестве Срезневская), семья которой жила в том же доме, что и Горенко. В канун Рождества 1903 года Аня и Валя встретили знакомых брата Вали Сергея – Митю и Колю Гумилевых, у которых была общая с Сергеем учительница музыки. Гумилевы проводили девочек домой, и если на Валю и Аню эта встреча не произвела никакого впечатления, то для Николая Гумилева в этот день началось его самое первое – и самое страстное, глубокое и долгое чувство. Он влюбился в Аню с первого взгляда.

Она поразила его не только своей неординарной внешностью – а Аня была красива очень необычной, таинственной, завораживающей красотой, сразу привлекающей к себе внимание: высокая, с длинными густыми черными волосами, с лучистыми серыми глазами на практически белом лице, ее профиль напоминал античные камеи. Валерия Срезневская так описывала ее: «Характерный рот с резко вырезанной верхней губой – тонкая и гибкая, как ивовый прутик, – с очень белой кожей – она (особенно в воде царскосельской купальни) прекрасно плавала и ныряла, выучившись этому на Черном море… Она казалась русалкой, случайно заплывшей в темные неподвижные воды царскосельских прудов. Немудрено, что Николай Гумилев сразу и на долгие годы влюбился в эту, ставшую роковой, женщину своей музы»… Аня ошеломила его полной непохожестью на все, окружавшее их в Царском Селе. Целых десять лет она занимала главное место и в жизни Гумилева, и в его творчестве.

Коля Гумилев, всего на три года старше Ани, уже тогда осознавал себя поэтом, был горячим поклонником французских символистов. Он скрывал неуверенность в себе за высокомерием, внешнюю некрасивость пытался компенсировать загадочностью, не любил ни в чем никому уступать. Гумилев самоутверждался, сознательно выстраивая свою жизнь по определенному образцу, и роковая, неразделенная любовь к необыкновенной, неприступной красавице была одним из необходимых атрибутов избранного им жизненного сценария.

Он забрасывал Аню стихами, пытался поразить ее воображение различными эффектными безумствами – например, в день ее рождения принес ей букет из цветов, сорванных под окнами императорского дворца. На Пасху 1905 года он пытался покончить с собой – и Аня была так этим потрясена и напугана, что перестала с ним встречаться.

В том же году расстались родители Ани. Отец, выйдя в отставку, поселился в Петербурге, а мать с детьми уехала в Евпаторию. Ане пришлось срочно готовиться к поступлению в последний класс гимназии – из-за переездов она сильно отстала. Занятия скрашивались тем, что между нею и репетитором вспыхнул роман: первый в ее жизни, страстный, трагический – как только обо всем стало известно, учителя тут же рассчитали – и далеко не последний.

Весной 1906 года Аня поступила в Киевскую гимназию. На лето она вернулась в Евпаторию, где к ней заехал – по пути в Париж – Гумилев. Они помирились и переписывались всю зиму, пока Аня училась в Киеве.

В Париже Гумилев принимал участие в издании небольшого литературного альманаха «Сириус», где опубликовал одно стихотворение Ани. Ее отец, узнав о поэтических опытах дочери, просил не срамить его имени. «Не надо мне твоего имени», – ответила она и взяла себе фамилию своей прабабушки, Прасковьи Федосеевны, чей род восходил к татарскому хану Ахмату. Так в русской литературе появилось имя Анны Ахматовой.

Сама Аня отнеслась к своей первой публикации совершенно легкомысленно, посчитав, что на Гумилева «нашло затмение». Гумилев тоже не воспринимал поэзию своей возлюбленной всерьез – оценил ее стихи он лишь через несколько лет. Впервые услышав ее стихи, Гумилев сказал: «А может быть, ты лучше будешь танцевать? Ты гибкая..»

Гумилев постоянно приезжал из Парижа навестить ее, а летом, когда Аня вместе с матерью жили в Севастополе, поселился в соседнем доме, чтоб быть ближе к ним.

Вернувшийся в Париж Гумилев сначала отправляется в Нормандию – там его даже арестовали за бродяжничество, а в декабре он снова пытается покончить с собой. Спустя сутки его нашли без сознания в Булонском лесу…

Осенью 1907 года Анна поступила на юридический факультет Высших женских курсов в Киеве – ее привлекали история права и латынь. В апреле следующего года Гумилев, заехав в Киев по пути из Парижа, вновь безуспешно делает ей предложение. Следующая встреча была летом 1908 года, когда Аня приехала в Царское Село, а затем – когда Гумилев по дороге в Египет останавливался в Киеве. В Каире, в саду Эзбекие, он предпринял еще одну, последнюю, попытку самоубийства. После этого случая мысль о самоубийстве стала ему ненавистна.

В мае 1909 года Гумилев приехал к Ане в Люстдорф, где она тогда жила, ухаживая за больной матерью, и снова получил отказ. Но в ноябре она вдруг – неожиданно – уступила его уговорам. Они встретились в Киеве на артистическом вечере «Остров искусств». До конца вечера Гумилев не отходил от Ани ни на шаг – и она наконец согласилась стать его женой.

Тем не менее, как отмечает в своих воспоминаниях Валерия Срезневская, в то время Гумилеву была отведена в сердце Ахматовой далеко не первая роль. Аня все еще была влюблена в того самого репетитора, петербургского студента Владимира Голенищева-Кутузова – хотя тот уже долгое время не давал о себе знать. Но, соглашаясь на брак с Гумилевым, она принимала его не как любовь – но как свою Судьбу.

Они обвенчались 25 апреля 1910 года в Никольской слободке под Киевом. Родственники Ахматовой считали брак заведомо обреченным на неудачу – и никто из них не пришел на венчание, что глубоко ее оскорбило.

После свадьбы Гумилевы уехали в Париж. Здесь она знакомится с Амедео Модильяни – тогда никому не известным художником, который делает множество ее портретов. Сохранился из них только один – остальные погибли в блокаду. Между ними даже завязывается что-то похожее на роман – но, как вспоминает сама Ахматова, у них было слишком мало времени, чтобы могло произойти что-нибудь серьезное.

В конце июня 1910 года Гумилевы, вернувшись в Россию, поселились в Царском Селе. Гумилев представил Анну своим друзьям-поэтам. Как вспоминает один из них, когда стало известно о женитьбе Гумилева, никто поначалу не знал, кто невеста. Потом выяснили: обыкновенная женщина… То есть не негритянка, не арабка, даже не француженка, как можно было бы ожидать, зная экзотические пристрастия Гумилева. Познакомившись с Анной, поняли – необыкновенная…

Сколь ни сильны были чувства, сколь ни упорны были ухаживания, но вскоре после свадьбы Гумилев стал тяготиться семейными узами. 25 сентября он вновь отправляется в Абиссинию. Ахматова, предоставленная самой себе, с головой ушла в поэзию. Когда Гумилев в конце марта 1911 года вернулся в Россию, он спросил у жены, встречавшей его на вокзале: «Писала?» Та кивнула. «Тогда читай!» И Аня показала ему написанное. Он сказал: «Хорошо». И с этого времени стал относиться к ее творчеству с большим уважением.

Весной 1911 года Гумилевы снова едут в Париж, затем проводят лето в имении матери Гумилева Слепнево, под Бежецком в Тверской губернии.

Осенью, когда супруги вернулись в Царское Село, Гумилев с товарищами решили организовать объединение молодых поэтов, назвав его «Цех поэтов». Вскоре Гумилев на основе Цеха основал движение акмеизма, противопоставляемого символизму. Последователей акмеизма было шестеро: Гумилев, Осип Мандельштам, Сергей Городецкий, Анна Ахматова, Михаил Зенкевич и Владимир Нарбут.

Термин «акмеизм» происходит от греческого «акмэ» – вершина, высшая степень совершенства. Но многие отмечали созвучие названия нового течения с фамилией Ахматовой.

Весной 1912 года выходит первый сборник Ахматовой «Вечер», тиражом всего 300 экземпляров. Критика встретила его очень благожелательно. Многие стихотворения этого сборника были написаны во время путешествия Гумилева по Африке. Молодая поэтесса немедленно стала очень известна. Слава буквально обрушилась на нее. Ей пытались подражать – появилось множество поэтесс, пишущих стихи «под Ахматову», – их стали называть «подахматовки». За короткое время Ахматова из простой, взбалмошной, смешливой девушки стала той величественной, горделивой, царственной Ахматовой, которая запомнилась всем, кто ее знал. А после того как в журналах стали публиковаться ее портреты, – а рисовали ее много и многие, – начали подражать и ее внешнему виду: знаменитая челка и «ложноклассическая» шаль появились у каждой второй.

Весной 1912 года, когда Гумилевы едут в путешествие по Италии и Швейцарии, Анна уже была беременна. Лето она проводит с матерью, а Гумилев – в Слепневе.

Сын Ахматовой и Гумилева Лев родился 1 октября 1912 года. Почти сразу же его забрала к себе мать Николая, Анна Ивановна, – и Аня не слишком сопротивлялась. В итоге Лева почти шестнадцать лет прожил с бабушкой, видя родителей лишь изредка…

Уже через несколько месяцев после рождения сына, в начале весны 1913 года, Гумилев отправился в свое последнее путешествие по Африке – в качестве начальника экспедиции, организованной Академией наук.

В его отсутствие Анна ведет активную светскую жизнь. Признанная красавица, обожаемый поэт, она буквально купается в славе. Ее рисуют художники, ей посвящают стихи собратья по поэтическому цеху, одолевают поклонники… В поклонении мужчин она находит и развлечение, и вдохновение, и – в некоторой мере – удовлетворение своих обид на Гумилева. Он, который так долго и страстно добивался ее любви, как оказалось, не был способен на постоянство. Он влюблялся и до свадьбы (например, в августе 1907 года в Париже он познакомился с Елизаветой Дмитриевой, будущей Черубиной де Габриак, и даже делал ей предложение), и после – ему было необходимо состояние влюбленности и для творчества, и просто для того, чтобы чувствовать себя уверенно. Всего через год после рождения сына Левы у Гумилева рождается сын Орест – от Ольги Выготской. Через двадцать лет Выготская и Ахматова будут вместе стоять в тюремных очередях; братья встретятся только в конце тридцатых…

В начале 1914 года выходит второй сборник Ахматовой «Четки». Хотя критика приняла его несколько прохладно – Ахматовой ставили в вину то, что она повторяется, – сборник имел оглушительный успех. Даже несмотря на военное время, его четыре раза переиздавали.

Ахматову повсеместно признали одним из крупнейших поэтов того времени. Ее постоянно окружали толпы воздыхателей. Гумилев даже говорил ей: «Аня, больше пяти неприлично!» Ей поклонялись и за талант, и за ум, и за красоту. Она дружила с Блоком, роман с которым ей упорно приписывали (основанием для этого послужил обмен стихами, которые были опубликованы), с Мандельштамом (который был не только одним из ее ближайших друзей, но в те годы пытался за нею ухаживать – правда, безуспешно), Пастернаком (по ее собственным словам, Пастернак семь раз делал ей предложение, хотя и не был по-настоящему влюблен). Одним из самых близких ей людей тогда был Николай Недоброво, написавший в 1915 году статью о ее творчестве, которую сама Ахматова считала лучшей из того, что было написано о ней за всю ее жизнь. Недоброво был отчаянно влюблен в Ахматову. В 1914 году Недоброво познакомил Ахматову со своим лучшим другом, поэтом и художником Борисом Анрепом. Анреп, живший и учившийся в Европе, вернулся на родину, чтобы участвовать в войне. Между ними начался бурный роман, и вскоре Борис вытеснил Недоброво и из ее сердца, и из ее стихов. Недоброво очень тяжело пережил это и навсегда разошелся с Анрепом. Хотя встречаться Анне и Борису удавалось нечасто, эта любовь была одной из сильнейших в жизни Ахматовой. Перед окончательной отправкой на фронт Борис подарил ей престольный крест, найденный им в разрушенной церкви в Галиции.

Уехал на фронт и Гумилев. Весной 1915 года он был ранен, и Ахматова постоянно навещала его в госпитале. Лето она, как обычно, провела в Слепневе – там была написана большая часть стихов для следующего сборника. В августе умер ее отец. К этому времени она уже сама была тяжело больна – туберкулез. Врачи посоветовали ей немедленно уехать на юг. Она некоторое время живет в Севастополе, навещает в Бахчисарае Недоброво – как оказалось, это была их последняя встреча; в 1919 году он умер. В декабре врачи разрешили Ахматовой вернуться в Петербург, где она продолжает встречаться с Анрепом. Встречи были редки, но тем сильнее ждала их влюбленная Анна.

В 1916 году Борис уехал в Англию – собирался на полтора месяца, остался на полтора года. Перед отъездом он навестил Недоброво с женой, у которых тогда была Ахматова. Они простились, и он уехал. На прощание они обменялись кольцами. Вернулся он накануне Февральской революции. Через месяц Борис, с риском для жизни, под пулями, перешел по льду Неву, чтобы сказать Анне, что он навсегда уезжает в Англию.

За последующие годы она получила от него лишь несколько писем. В Англии Анреп стал известен как художник-мозаичист. На одной из своих мозаик он изобразил Анну – ее он выбрал моделью для фигуры сострадания. В следующий раз – и в последний – они увиделись только в 1965 году, в Париже.

Борису Анрепу посвящено большинство стихотворений из сборника «Белая стая», вышедшего в 1917 году.

Тем временем Гумилев, хотя и находится на действующем фронте – за доблесть он даже был награжден Георгиевским крестом, – ведет активную литературную жизнь. Он много публикуется, постоянно выступает с критическими статьями. Летом 17-го он оказался в Лондоне, а затем в Париже. Вспоминают такой случай: русские офицеры, волею судеб оказавшиеся в период революций вдалеке от родины, обсуждали свои дальнейшие планы. Кто-то хотел поехать в Африку – охотиться, кто-то наняться во французский Иностранный легион, кто-то еще куда-то… А Гумилев сказал: «В Африке я уже был; война мне уже надоела. А вот революции я еще ни разу не видел. Поеду в Россию…»

Гумилев вернулся в апреле 1918 года.

На следующий день Ахматова попросила его о разводе, сказав, что выходит замуж за Владимира Шилейко.

Владимир Казимирович Шилейко был известным ученым-ассирологом, а также переводчиком и поэтом. Известие о том, что Ахматова выйдет за этого некрасивого, совершенно неприспособленного к жизни, безумно ревнивого человека, стало полной неожиданностью для всех, кто ее знал. Как она потом говорила, ее привлекла возможность быть полезной великому человеку, а также то, что с Шилейко не будет того соперничества, которое было у нее с Гумилевым. Ахматова, переехав к нему в Фонтанный дом, полностью подчинила себя его воле: часами писала под его диктовку его переводы ассирийских текстов, готовила для него, колола дрова, делала для него подстрочники статей из зарубежных изданий. Он держал ее буквально под замком, не разрешая никуда выходить, заставлял сжигать нераспечатанными все полученные письма, не давал писать стихов.

Помог ей ее друг, композитор Артур Лурье, с которым она подружилась еще в 1914 году. Под его руководством Шилейко, как бы для лечения ишиаса, увезли в больницу, где продержали месяц. За это время Ахматова поступила на службу в библиотеку Агрономического института – там давали дрова и казенную квартиру. Когда Шилейко выпустили из больницы, Ахматова предложила ему переехать к ней. Там хозяйкой была уже сама Ахматова, и Шилейко поутих. Окончательно они расстались летом 1921 года.

Тогда обнаружилось одно забавное обстоятельство: когда Ахматова переселилась к нему, Шилейко обещал сам оформить их брак – благо, тогда надо было всего лишь сделать запись в домовой книге. А когда они разводились, Лурье по просьбе Ахматовой пошел в домком, чтобы аннулировать запись, – и выяснилось, что ее никогда не было.

Многие годы спустя она, смеясь, объясняла причины этого нелепого союза: «Это все Гумилев и Лозинский твердили в один голос – ассиролог, египтянин! Ну я и согласилась».

От Шилейко Ахматова переехала к своей давней подруге, танцовщице Ольге Глебовой-Судейкиной – бывшей жене художника Сергея Судейкина, одного из основателей известной «Бродячей собаки», звездой которой была красавица Ольга. Лурье, которому Ахматова дала отставку за ветреность, сошелся с Ольгой и вскоре уехал в Париж. Вслед за ним спустя два года уехала в эмиграцию и Ольга.

В августе 1921 года умер Александр Блок. На его похоронах Ахматова узнала страшную весть – по так называемому Таганцевскому делу арестован Гумилев. Через две недели его расстреляли. Его виной было лишь то, что он знал о готовящемся заговоре, но не донес.

В том же августе в Греции покончил с собой брат Анны – Андрей Горенко.

Впечатления от этих смертей вылились у Ахматовой в сборник стихотворений «Подорожник», который затем, дополненный, стал называться «Anno Domini MCMXXI» – то есть «Год 1921».

После этого сборника Ахматова не выпускала сборников долгие годы, только отдельные стихотворения. Новый режим не жаловал ее творчество – за интимность, аполитичность и «дворянские корни». Даже мнение Александры Коллонтай – в одной из своих статей она сказала, что поэзия Ахматовой привлекательна для молодых работниц тем, что правдиво изображает, как плохо мужчина обращается с женщиной, – не спасло Ахматову от критической травли. Череда статей заклеймила поэзию Ахматовой как вредную, поскольку она ничего не пишет о труде, коллективизме и борьбе за светлое будущее.

В это время она осталась практически одна – все ее друзья или погибли, или эмигрировали. Сама же Ахматова эмиграцию считала совершенно для себя неприемлемой. По ее твердому убеждению, место поэта – на его родине.

Печататься становилось все труднее и труднее. В 1925 году на ее имя был наложен неофициальный запрет. Ее не печатали 15 лет.

Ранней весной 1925 года у Ахматовой опять обострение туберкулеза. Когда она лежала в санатории в Царском Селе – вместе с женой Мандельштама Надеждой Яковлевной, – ее постоянно навещал Николай Николаевич Пунин, историк и искусствовед. Примерно через год Ахматова согласилась переехать к нему в Фонтанный дом.

Пунин был очень красив – все говорили, что он похож на молодого Тютчева. Он работал в Эрмитаже, занимался современной графикой. Ахматову он очень любил – хотя и по-своему.

Официально Пунин оставался женат. Он жил в одной квартире со своей бывшей женой Анной Аренс и их дочерью Ириной. Хотя у Пунина и Ахматовой была отдельная комната, обедали все вместе, а когда Аренс уходила на службу, Ахматова присматривала за Ириной. Хотя отношения Ахматовой с Аренс и ее дочерью были относительно спокойными – по крайней мере, до открытой войны дело не доходило, – ситуация была крайне напряженной.

Не имея возможности печатать стихи, Ахматова углубилась в научную работу. Она занялась исследованием Пушкина, заинтересовалась архитектурой и историей Петербурга. Много помогала Пунину в его исследованиях, переводя ему французские, английские и итальянские научные труды. Эти языки Ахматова знала в совершенстве – правда, английский и итальянский только в письменной форме; когда она говорила, понять ее было практически невозможно – ее произношение не имело никакого отношения к оригиналу и являлось результатом собственных представлений Ахматовой о том, как же должно звучать то или другое слово… А летом 1928 года к Ахматовой переехал ее сын Лева, которому к тому времени было уже 16 лет. Обстоятельства смерти его отца препятствовали продолжению его учебы. Его с трудом удалось пристроить в школу, где директором был брат Николая Пунина Александр. Потом Лев поступил на исторический факультет Ленинградского университета.

В 1930 году Ахматова попыталась уйти от Пунина, но тот сумел убедить ее остаться, угрожая самоубийством. Ахматова осталась жить в Фонтанном доме, лишь ненадолго покидая его.

К этому времени крайняя бедность быта и одежды Ахматовой уже так бросалась в глаза, что не могла оставаться незамеченной. Многие находили в этом особую элегантность Ахматовой. В любую погоду она носила старую фетровую шляпу и легкое пальто. Лишь когда умерла одна из ее старых подруг, Ахматова облачилась в завещанную ей покойной старую шубу и не снимала ее до самой войны. Очень худая, все с той же знаменитой челкой, она умела произвести впечатление, как бы бедны ни были ее одежды, и ходила по дому в ярко-красной пижаме во времена, когда еще не привыкли видеть женщину в брюках.

Все знавшие ее отмечали ее неприспособленность к быту. Она не умела готовить, никогда не убирала за собой. Деньги, вещи, даже подарки от друзей никогда у нее не задерживались – практически сразу же она раздавала все тем, кто, по ее мнению, нуждался в них больше. Сама она многие годы обходилась самым минимумом – но даже в нищете она оставалась королевой.

В 1934 году арестовали Осипа Мандельштама – Ахматова в этот момент была у него в гостях. А через год, после убийства Кирова, были арестованы Лев Гумилев и Николай Пунин. Ахматова бросилась в Москву хлопотать, ей удалось передать в Кремль письмо. Вскоре тех освободили, но это было только начало.

Пунин стал явно тяготиться браком с Ахматовой, который теперь, как оказалось, был еще и опасен для него. Он всячески демонстрировал ей свою неверность, говорил, что ему с нею скучно, – и все же не давал уйти. К тому же уходить было некуда – своего дома у Ахматовой не было…

В марте 1938 года был вновь арестован Лев Гумилев, и на сей раз он просидел семнадцать месяцев под следствием и был приговорен к расстрелу. Но в это время его судьи сами были репрессированы, и его приговор заменили на ссылку.

В ноябре этого же года Ахматовой наконец удалось порвать с Пуниным – но Ахматова лишь переехала в другую комнату той же квартиры. Она жила в крайней нищете, обходясь часто лишь чаем и черным хлебом. Каждый день выстаивала бесконечные очереди, чтобы передать сыну передачу. Именно тогда, в очереди, она начала писать цикл «Реквием». Стихи цикла очень долго не записывались – они держались в памяти самой Ахматовой и нескольких ее ближайших друзей.

Совершенно неожиданно в 1940 году Ахматовой разрешили печататься. Сначала вышло несколько отдельных стихов, затем позволили выпустить целый сборник «Из шести книг», в который, правда, в основном вошли избранные стихи из предыдущих сборников. Тем не менее книга вызвала ажиотаж: ее смели с прилавков за несколько часов, за право ее прочесть люди дрались.

Однако уже через несколько месяцев издание книги сочли ошибкой, ее стали изымать из библиотек.

Когда началась война, Ахматова почувствовала новый прилив сил. В сентябре, во время тяжелейших бомбежек, она выступает по радио с обращением к женщинам Ленинграда. Вместе со всеми она дежурит на крышах, роет окопы вокруг города. В конце сентября ее по решению горкома партии самолетом эвакуируют из Ленинграда – по иронии судьбы, теперь ее признали достаточно важной персоной, чтобы спасти… Через Москву, Казань и Чистополь Ахматова оказалась в Ташкенте.

В Ташкенте она поселилась вместе с Надеждой Мандельштам, постоянно общалась с Лидией Корнеевной Чуковской, подружилась с жившей неподалеку Фаиной Раневской – эту дружбу они пронесли через всю жизнь. Почти все ташкентские стихи были о Ленинграде – Ахматова очень волновалась за свой город, за всех, кто остался там. Особенно тяжело ей было без своего друга, Владимира Георгиевича Гаршина. После расставания с Пуниным он стал играть большую роль в жизни Ахматовой. По профессии врач-патологоанатом, Гаршин очень заботился о ее здоровье, которым Ахматова, по его словам, преступно пренебрегала. Гаршин тоже был женат, его жена, тяжелобольная женщина, требовала его постоянного внимания. Но он был очень интеллигентный, образованный, интереснейший собеседник, и Ахматова очень привязалась к нему. В Ташкенте она получила от Гаршина письмо о смерти его жены. В другом письме Гаршин попросил ее выйти за него замуж, и она приняла его предложение. Согласилась даже взять его фамилию.

В апреле 1942 года через Ташкент в Самарканд эвакуировался Пунин с семьей. И хотя отношения между Пуниным и Ахматовой после расставания были очень плохими, Ахматова пришла с ним повидаться. Из Самарканда Пунин написал ей, что она была главным в его жизни. Это письмо Ахматова хранила как святыню.

В начале 1944 года Ахматова уехала из Ташкента. Сначала она приехала в Москву, где выступила на устроенном в зале Политехнического музея вечере. Ее принимали так бурно, так восторженно, что она даже испугалась. При ее появлении зал встал. Говорят, когда Сталин узнал об этом, он спросил: «Кто организовал вставание?»

Всем знакомым она говорила, что едет в Ленинград к мужу, мечтала, как будет жить с ним… И тем страшнее был удар, который ждал ее там.

Встречавший ее на перроне Гаршин спросил: «И куда вас везти?» Ахматова онемела. Как выяснилось, он, не сказав никому ни слова, женился… Гаршин разрушил все ее надежды на обретение дома, которого у нее давно не было. Этого она ему никогда не простила.

Впоследствии Ахматова говорила, что, по всей видимости, Гаршин сошел с ума от голода и ужасов блокады.

Умер Гаршин в 1956 году. В день его смерти брошь, которую он когда-то подарил Ахматовой, раскололась пополам…

В этом была трагедия Ахматовой: рядом с ней, сильной женщиной, почти всегда оказывались слабые мужчины, пытавшиеся переложить на нее свои проблемы, и никогда не было человека, способного помочь ей справиться с ее собственными бедами…

После возвращения из Ташкента у нее изменилась манера поведения – она стала более простой, спокойной и вместе с тем более отдаленной. Ахматова отказалась от своей знаменитой челки, после перенесенного в Ташкенте тифа она стала полнеть. Казалось, Ахматова возродилась из пепла для новой жизни. К тому же ее вновь признали власти. За свои патриотические стихи она была награждена медалью «За оборону Ленинграда». Готовились к печати ее исследования о Пушкине, большая подборка стихов. В 1945 году, к огромной радости Ахматовой, вернулся Лев Гумилев. Из ссылки, которую он отбывал с 1939 года, ему удалось попасть на фронт. Мать с сыном зажили вместе. Казалось, что жизнь налаживается.

Осенью 1945 года Ахматову познакомили с литературоведом Исайей Берлиным, в то время сотрудником британского посольства. Берлин пришел к Ахматовой в гости, но во время их разговора Берлин с ужасом услышал, как кто-то во дворе зовет его по имени. Как оказалось, это был Рэндальф Черчилль, сын Уинстона Черчилля, журналист. Момент был кошмарный и для Берлина, и для Ахматовой. Контакты с иностранцами – особенно сотрудниками посольств – в то время, мягко говоря, не приветствовались. Личную встречу еще можно было бы не увидеть – но когда сын английского премьер-министра орет во дворе, это вряд ли пройдет незамеченным.

Тем не менее Берлин навестил Ахматову еще несколько раз.

Берлин был последним из тех, кто оставил след в сердце Ахматовой. Когда самого Берлина спрашивали о том, было ли у них что-то с Ахматовой, он говорил: «Я никак не решу, как мне лучше отвечать..»

14 августа 1946 года вышло постановление ЦК КПСС «О журналах «Звезда» и «Ленинград». Журналы клеймились за то, что они предоставляют свои страницы двум идеологически вредным писателям – Зощенко и Ахматовой. Меньше чем через месяц Ахматова была исключена из Союза писателей, лишена продовольственных карточек, ее книга, уже находившаяся в печати, была уничтожена.

По словам Ахматовой, многие писатели, захотевшие после войны вернуться в Россию, после постановления передумали. Таким образом, это постановление она считала началом холодной войны. В этом она была убеждена так же абсолютно, как в том, что сама холодная война была вызвана ее встречей с Исайей Берлиным, которую она находила роковой, имеющей космическое значение. Она была твердо убеждена, что все дальнейшие неприятности были вызваны именно ею.

В 1956 году, когда он снова был в России, она отказалась с ним встречаться – не хотела снова навлечь на себя гнев властей…

После постановления она оказалась в полнейшей изоляции – с теми, кто не отвернулся от нее, она сама старалась не встречаться, чтобы не навредить. Тем не менее люди продолжали к ней приходить, приносить продукты, а по почте ей постоянно присылали продуктовые карточки. Критика ополчилась на нее – но для нее это было куда менее страшно, чем полное забвение. Любое событие она называла лишь новым фактом в своей биографии, а от биографии она отказываться не собиралась. В это время она вовсю работает над своим центральным произведением – «Поэмой без героя».

В 1949 году был снова арестован Николай Пунин, а затем и Лев Гумилев. Льву, единственное преступление которого было в том, что он был сыном своих родителей, предстояло провести семь лет в лагере, а Пунину суждено было там погибнуть.

В 1950 году Ахматова, ломая себя, во имя спасения сына написала цикл стихотворений «Слава миру», прославляющий Сталина. Однако Лев вернулся только в 1956 году – и то для его освобождения пришлось долго хлопотать… Из лагеря он вышел с убеждением, что мать ничего не делала для облегчения его участи, – ведь ей, такой знаменитой, не смогли бы отказать! Пока они жили вместе, их отношения были очень натянутыми, потом, когда Лев стал жить отдельно, почти совсем прекратились.

Он стал известнейшим ученым-востоковедом. Историей Востока он увлекся, находясь в ссылке в тех краях. Его труды и сейчас считаются одними из важнейших в исторической науке. Ахматова очень гордилась сыном.

С 1949 года Ахматова начинает заниматься переводами – корейские поэты, Виктор Гюго, Рабиндранат Тагор, письма Рубенса… Раньше она отказывалась заниматься переводами, считая, что они отнимают время от собственных стихов. Теперь пришлось – это давало и заработок, и относительно официальный статус.

В 1954 году Ахматова совершенно случайно заработала себе прощение. Приехавшая из Оксфорда делегация пожелала встретиться с опальными Зощенко и Ахматовой. Ее спросили, что она думает о постановлении, – и она, искренне полагая, что не дело иностранцев, не разбирающихся в истинном положении дел, задавать подобные вопросы, ответила просто, что согласна с постановлением. Больше ей вопросов не задавали. Зощенко же начал что-то пространно объяснять – и этим навредил себе еще больше.

Запрет с имени Ахматовой был снова снят. Ей даже выделили от Союза писателей – хотя Ахматову исключили из него, как переводчик она могла считаться писательницей – дачу в писательском поселке Комарово под Ленинградом; этот дом она называла будкой. А в 1956 году – во многом благодаря хлопотам Александра Фадеева – был освобожден Лев Гумилев.

Последние десять лет жизни Ахматовой совершенно не походили на предыдущие годы. Ее сын был на свободе, она наконец получила возможность печататься. Она продолжала писать – и писала много, словно торопясь высказать все, что ей не давали сказать раньше. Теперь мешали только болезни: были серьезные проблемы с сердцем, из-за полноты ей было тяжело ходить. До последних лет Ахматова была царственна и величава, писала любовные стихи и предупреждала приходящих к ней молодых людей: «Только не надо в меня влюбляться! Мне это уже не нужно». Она была окружена молодыми – детьми ее старых друзей, поклонниками ее поэзии, учениками. Особенно она сдружилась с молодыми ленинградскими поэтами: Евгением Рейном, Анатолием Найманом, Дмитрием Бобышевым, Глебом Горбовским и Иосифом Бродским. После ее смерти их назовут «ахматовскими сиротами».

Ахматова получила возможность выезжать за границу. В 1964 году ей была присуждена в Италии международная поэтическая премия «Этна-Таормина», а в 1965-м за ее научные работы в области пушкиноведения Оксфордский университет присвоил ей почетную степень доктора литературы. В Лондоне и Париже, куда она заехала на обратном пути, она смогла снова встретиться с друзьями своей молодости – Саломеей Гальперн, Юрием Анненковым, который когда-то рисовал ее, Исайей Берлиным, Борисом Анрепом… Она прощалась со своей молодостью, со своей жизнью.

Ахматова умерла 5 марта 1966 года – по иронии судьбы, в годовщину смерти Сталина, которую любила отмечать. Перед отправкой в Ленинград ее тело лежало в московском морге при больнице, расположенной в здании старого Шереметевского дворца, на котором, как и на Фонтанном доме, был изображен герб с девизом, прозвучавшим в «Поэме без героя»: «Deus conservat omnia» – «Бог сохраняет все».

После отпевания в Никольском соборе Ленинграда Анна Андреевна Ахматова была похоронена в Комарове – недалеко от своего единственного за много лет настоящего дома. Толпы людей провожали ее в последний путь – путь в Вечность…

Фаина Раневская. Сильная женщина с хрупким сердцем

Десять лет назад редакционный совет английской энциклопедии «Who is Who» назвал Фаину Георгиевну Раневскую в числе десяти самых выдающихся актрис ХХ века. Между тем у нее почти не было ни одной главной роли в кино, которое ее прославило, а в театре она играла гораздо меньше, чем ей хотелось бы. Когда Раневская была моложе, режиссеры звали ее сниматься на роли без слов – и даже вообще без роли, – надеясь, что она придумает себе роль, которая украсит их фильм. А потом перестали звать даже на эпизоды, понимая, что ее игра затмит всех остальных. Она говорила: «У меня хватило ума глупо прожить жизнь…»

Настоящая фамилия Фаины Георгиевны – Фельдман. Она родилась в Таганроге 27 (по старому стилю 15) августа 1896 года. Она всю жизнь гордилась тем, что в этом же городе родился Антон Чехов и провел последние дни император Александр I. Отца Фаины звали Гирши Хаймович Фельдман (все будущие попытки актрисы произвести приличное для недолюбливающей евреев власти отчество привели к разночтениям: она то Григорьевна, то Георгиевна; впрочем, самой Раневской больше нравился второй вариант). Он был очень богатым человеком: владел фабрикой сухих красок, недвижимостью – домами, складами, даже пароходом «Святой Николай» – тем самым, на котором в 1902 году Лев Толстой возвращался из Крыма. Он был старостой синагоги, основал приют для пожилых евреев. Человек очень строгий, принципиальный и немного суховатый – маленькая Фая его боялась. Зато очень любила мать, Милку Рафаиловну (в девичестве Валову) – женщину страстную, нервную, немного экзальтированную, обожающую искусство. На памяти Фаины она плакала – точнее, рыдала – только два раза в жизни: когда не стало Льва Толстого и когда умер Антон Чехов. Актерский темперамент Фаина, несомненно, унаследовала от матери. С раннего детства ей нравилось изображать людей – дворника, прохожих, нищих на улицах…

Любимицей семьи была старшая дочь Белла – красавица и умница. Постоянно сравниваемая с сестрой, Фаина чувствовала себя неуверенно, и это чувство неуверенности в себе осталось у нее на всю жизнь. Неуклюжая, нескладная, к тому же немного заикающаяся, Фаина искала способ выразить себя, найти свое место в жизни. И такое место вскоре нашлось – театр.

Огромное впечатление на Фаину произвели первые киноленты, спектакли гастролировавших в Таганроге провинциальных театров, выступления Скрябина. В 1910 году, на отдыхе в Евпатории, Фаина познакомилась с гостившей там Алисой Коонен, в то время актрисой МХТ. Весной 1911 года в Таганрог приехала на гастроли труппа театра Ростова-на-Дону, где блистала Павла Леонтьевна Вульф – известнейшая в то время провинциальная актриса. Ее называли «провинциальной Комиссаржевской» – Павла Вульф была ее ученицей, играла похожий репертуар. Игра Павлы Вульф настолько покорила Фаину, что она по окончании гимназии решила пойти на сцену. Отец был решительно против – и Фаина порвала с семьей. В 1915 году она уезжает в Москву.

Здесь она последовательно поступала во все театральные школы – и нигде не была принята: мало того, что внешность у Фаины была «неартистическая», так еще на прослушиваниях она от волнения начинала заикаться. Наконец удалось пристроиться в частную школу, но оттуда она вскоре вынуждена была уйти – нечем было платить. Денег практически не было. От отчаяния она пошла к старому другу отца. Тот сказал: «Дать дочери Фельдмана мало – я не могу, а много – у меня уже нет…»

Наконец отец, поддавшись уговорам жены, прислал ей перевод. Получив деньги, Фаина вышла на улицу – и ветер вырвал их у нее из рук. Фаина вздохнула: «Как жаль – улетели…»

Кто-то из знакомых, узнав об этой истории, сказал: «Это же Раневская, «Вишневый сад»! Только она так могла!» И Фаина стала Раневской.

Непрактичность всю жизнь была основной из главных черт Фаины Георгиевны. Деньги у нее никогда не водились – ее либо обкрадывали собственные домоправительницы, либо брали в долг без отдачи, а все, что оставалось, она тратила на подарки друзьям.

В Москве Фаина познакомилась со знаменитой балериной Екатериной Васильевной Гельцер. Она иногда пускала к себе кого-нибудь, подобранного из толпы у Большого театра. Подходила, спрашивала: «Кто тут самый замерзший?» Однажды такой оказалась Фаина. Они с Гельцер, несмотря на разницу в возрасте, очень подружились. Гельцер ввела Фаину в круг своих друзей, водила на спектакли Московского Художественного театра, познакомила с Мариной Цветаевой, Осипом Мандельштамом, Владимиром Маяковским. Она же устроила Фаину на сцену – на выходные роли в летний Малаховский театр, антрепренером которого была ее близкая приятельница. Театр был очень неплохим: там во время летних каникул играли лучшие актеры, ставились классические пьесы. По окончании сезона Фаина через театральную биржу с немалым трудом устроилась за 35 рублей в месяц «со своим гардеробом» на роли героини-кокетт (то есть соперницы главной героини) в Керчь.

В Керчи состоялся официальный дебют Фаины – она играла мальчика-гимназиста в пьесе «Под солнцем юга». В театр никто не ходил, и антреприза прогорела. Распродав вещи, Фаина переехала в Феодосию. Тамошний антрепренер сбежал от актеров, ничего не заплатив. Из Феодосии пришлось перебраться в Кисловодск, а оттуда – в Ростов-на-Дону.

Наступил 1917 год. Весной стало известно, что вся семья Фельдман на своем пароходе «Святой Николай» эмигрировала в Турцию.

В Ростов Фаина приехала с единственной целью – обратиться за помощью к жившей там Павле Вульф. Раневская явилась к ней в номер, от смущения села на журнальный столик вместо стула. Вульф предложила ей выучить роль из какой-нибудь пьесы и, увидев результат, сказала: «Мне думается, вы способная, я буду заниматься вами».

Уроки у Вульф стали, по сути дела, единственной театральной школой Раневской. Несмотря на разницу в возрасте – шестнадцать лет, – их отношения переросли в дружбу, связывавшую двух актрис всю жизнь. Вульф заменила Раневской семью, являясь ее наставником, другом, единственным критиком – строгим и авторитетным. Вместе они прожили почти 45 лет.

Дочь Павлы Ирина очень ревновала мать к Фаине. Чтобы доказать, что она тоже на что-то способна, Ирина со временем сама пошла на сцену. Она уехала в Москву, где с успехом играла в разных театрах, потом стала режиссером – даже ставила спектакли, в которых играла Фаина Георгиевна.

Когда в Ростове начались бои, решили уехать в Крым. Раневскую взяли с собой. Она потом говорила: «Павла Леонтьевна спасла меня от улицы».

В Крыму тогда было страшно: постоянные бои, голод, эпидемии. Спас семью Вульф Максимилиан Волошин, регулярно приносивший им еду: хлеб и мелкую хамсу, которую жарили на касторовом масле. Раневская много играет – пьесы Чехова, Островского, Гоголя, Горького. Играть было тяжело, и Фаина много раз решала уйти со сцены, но Павле Леонтьевне удавалось ее успокоить, уговорить остаться. В конце 1924 года, когда война закончилась, Вульф и Раневская переехали в Москву – там, в школе-студии МХТ, уже училась дочь Павлы Леонтьевны Ирина.

Павла Вульф и Раневская поступили в передвижной театр московского отдела народного образования – МОНО, на следующий год, когда МОНО закрылся, – в Бакинский рабочий театр, где проработали три года, потом играли в Гомеле, Смоленске, Архангельске, Сталинграде, опять Баку. А в 1931 году Павлу Вульф пригласили на педагогическую работу в Театр рабочей молодежи – ТРАМ. И Вульф с Раневской снова оказываются в Москве.

Здесь Раневскую пригласил в свой Камерный театр известный режиссер Таиров – с его женой и первой актрисой его театра Алисой Коонен Фаина была знакома уже давно. Уже первая ее роль – Зинка в «Патетической сонате» – имела шумный успех у публики.

Желая покорить и кинематограф, Раневская собрала свои фотографии и отослала их на «Мосфильм». Ей вернули их со словами: «Это никому не нужно». Актриса обиделась на кино. Но когда однажды к ней подошел молодой человек и сказал, что хотел бы снять ее в кино, она бросилась ему на шею. Это был Михаил Ромм, который тогда приступал к съемкам своего первого фильма «Пышка» по Ги де Мопассану.

Фаина играла роль госпожи Луазо. Съемки проходили по ночам – актеры были из разных театров, днем их собрать было невозможно, – в холодном павильоне. Раневской сшили платье из остатков ткани, которой обили экипаж, – оно было очень тяжелым и совершенно неудобным. Когда съемки наконец закончились, Фаина вместе со своей подругой и партнершей по фильму Ниной Сухоцкой поклялись на Воробьевых горах, как Герцен и Огарев, что никогда больше не будут сниматься в кино.

Тем не менее уже через два года Раневская согласилась сняться в фильме режиссера Игоря Савченко «Дума про казака Голоту». Роли для нее не было, но режиссеру так хотелось снять Раневскую в своем фильме, что он предложил ей заменить имеющегося в сценарии скупого попа на попадью. «Если вам не жаль оскопить человека, я согласна», – ответила Раневская.

На пробах ее одели, загримировали и попросили войти в декорации и что-нибудь изобразить. Раневская подошла к клетке с птицами, сунула палец в клетку и засмеялась: «Рыбки мои золотые!» Потом наклонилась к поросятам… Съемочная группа лежала от хохота. Эта кинопроба – редчайший случай – вошла в фильм.

В 1935 году Фаина перешла из Камерного в Центральный театр Красной Армии. Здесь она получила заглавную роль в спектакле по пьесе Горького «Васса Железнова». За исполнение роли Вассы Раневская получила звание заслуженной артистки РСФСР. А в 1939-м она ушла из театра, чтобы сниматься в кино.

В том же году она снялась в фильмах «Человек в футляре» и «Ошибка инженера Кочина», а также в фильме, ставшем ее триумфом и сильно испортившем ей жизнь, – в «Подкидыше». Знаменитую фразу «Муля, не нервируй меня!» она придумала сама – и возненавидела ее. Всю оставшуюся жизнь «Муля» преследовал ее: так кричали толпы бежавших за ней мальчишек на улицах, так говорили, знакомясь с ней, элегантные дамы. Даже Брежнев, вручая ей в 1976 году – в связи с 80-летием – орден Ленина, вместо приветствия сказал: «А вот идет наш «Муля, не нервируй меня!» Раневская ответила: «Леонид Ильич, так ко мне обращаются или мальчишки, или хулиганы!» Генсек смутился: «Простите, но я вас очень люблю..»

В фильме «Мечта» Раневская сыграла Розу Скороход – небогатую, несчастную в своей любви к негодяю-сыну содержательницу пансиона. Это была лучшая роль Раневской в кино, единственная ее главная роль в кинематографе, редкое сочетание высокого комизма и глубочайшей трагедии. В то время Раневская была очень худой, хрупкой, но свою героиню она представляла массивной. Раневская специально придумала Розе тяжелую походку, обматывала ноги бинтами, чтобы они казались толстыми и опухшими. Но, к сожалению, судьба у фильма не сложилась. Премьера «Мечты» состоялась 6 июля 1941 года – Москву уже обстреливали. Во время войны фильм был неактуальным, а потом о нем забыли… Когда «Мечту» увидел президент США Рузвельт, он сказал: «На мой взгляд, это один из самых великих фильмов земного шара. Раневская – блестящая трагическая актриса».

На время войны семья Вульф и Раневская были эвакуированы в Ташкент. Здесь Фаина Георгиевна познакомилась и подружилась с Анной Ахматовой, которую едва живой привезли из осажденного Ленинграда. Дружба эта продолжалась всю жизнь. Раневская боготворила Ахматову, называла ее «Рабби» или «Раббинька» – в знак уважения к ее мудрости.

Ахматова утешала ее: «У каждого из нас есть свой Муля». – «А какой Муля у вас?» – спросила Раневская. «Сжала руки под темной вуалью…» – немедленно ответила Анна Андреевна.

Раневская долгое время записывала за Ахматовой ее высказывания по разным поводам. Однажды Анна Андреевна попросила прочесть записи. «Знаете, я растапливала печку и по ошибке вместе с другими бумагами сожгла все, что записала», – ответила Раневская. «Мадам, вам 11 лет и никогда не будет 12», – сказала Ахматова и долго смеялась.

Их дружба продолжалась и после эвакуации – до самой смерти Анны Андреевны в 1966 году. Фаине Георгиевне предлагали написать воспоминания об Ахматовой, но она отказалась: «Мне не поручали сделать это!» С трудом ее уговорили написать воспоминания о себе – она за три года написала почти целую книгу, но потом сожгла. Писательница Маргарита Алигер уговорила ее восстановить написанное, но целой книги уже не получилось…

После Ташкента за Раневской закрепилось прозвище «Фуфа» – так ее называл внук Павлы Леонтьевны.

В Москву Вульф и Раневская вернулись в 1943 году. Раневская поступила в Театр драмы (им. Маяковского). Уже на следующий год Раневская снялась в фильме «Свадьба» по Чехову, а в 1947 году – в «Золушке» по Шварцу. Евгений Львович, всегда очень следящий за точностью своего текста, тем не менее позволил Раневской ввести некоторые реплики «от себя»: например, знаменитая фраза «Я бегаю, хлопочу, добываю и добиваюсь, очаровываю…» была придумана Раневской прямо на съемках. В том же году Раневская снимается в «Весне» с Любовью Орловой, с которой тоже была дружна. Когда-то именно Раневская уговорила Любу Орлову сниматься в кино. Ее не отпускали на съемки из театра, и Орлова уже собиралась отказаться от фильма, но Раневская запретила, сказав: «Вот увидишь, кинематограф станет твоей судьбой!» Орлова всю жизнь называла Раневскую «мой Фей».

До перехода в Театр имени Моссовета – она играет Бабушку в «Молодой гвардии» Фадеева, Берди в пьесе «Лисички» Лилиан Хеллман, в 1949 и 1951 годах стала лауреатом Сталинской премии. В 1954 году на сцене Театра Моссовета она сыграла в пьесе Горького «Сомов и другие». Сталину нравилась игра Раневской: «Вот Жаров в разном гриме, разных ролях – и везде одинаков; а Раневская без грима, но везде разная». В это же время Раневская создала свой драматический шедевр – инсценировку рассказа Чехова «Драма», где она играла вместе с замечательным актером Осипом Абдуловым, а после его смерти – с Борисом Тениным. Этот концертный номер имел ошеломляющий успех. Раневская фантастически играет провинциальную тетку с претензией на интеллигентность, с необычайным воодушевлением читающую несчастному писателю свой ужасающий «шедевр». Но новых ролей ей не давали, и постепенно испортились отношения с администрацией театра – вплоть до сердечного приступа у Раневской. В 1955 году она переходит в Театр им. Пушкина. Она проработала там восемь лет и столкнулась с теми же проблемами – нет ролей, нет понимания. Ирина Вульф, в то время уже режиссер Театра им. Моссовета, уговорила ее вернуться в этот театр – и Раневская работала там до самого конца.

В начале 50-х годов Раневская переехала из комнаты в коммуналке в Старопименовском переулке в двухкомнатную квартиру в высотке на Котельнической набережной. К сожалению, квартира оказалась далеко не такой удобной, как представлялось: прямо под окнами выход из кинотеатра и служебный подъезд булочной, где разгружали машины с хлебом. «Я живу над хлебом и зрелищем», – говорила Раневская.

В 1957 году Раневская поехала в Румынию навестить семью – мать, брата, племянника. Она не видела родных сорок лет. К сожалению, сестра Белла уже несколько лет жила в Париже, и ей не дали визу, хотя Раневская пыталась это устроить. Потом Белла вышла замуж и уехала в Турцию, но вскоре овдовела. Почувствовав себя совсем одинокой, Белла вспомнила о своей сестре, кинозвезде и лауреате многих премий. Она решила, что сестра наверняка богата и сможет содержать ее. Белла написала Фаине, что хочет переехать к ней. Фаина Георгиевна начала хлопотать – хлопоты растянулись на несколько лет.

А в 1961 году умерла Павла Леонтьевна Вульф – после ее смерти Раневская почувствовала себя совсем одинокой.

Раневская – чуть ли не единственная великая актриса, у которой никогда не было романов, семьи, детей. Она как-то сказала: «Все, кто меня любили, не нравились мне. А кого я любила – не любили меня. Кто бы знал мое одиночество! Будь он проклят, этот самый талант, сделавший меня несчастной…» И добавила: «Моя внешность испортила мне личную жизнь». Ее семьей были ее друзья, ее роли.

Тогдашний министр культуры СССР Екатерина Фурцева в конце концов добилась для Раневской не только разрешения на приезд ее сестры, но и на совместное их проживание на Котельнической. Раневская пошла к Фурцевой благодарить: «Спасибо, Екатерина Алексеевна, вы – мой добрый гений!» Фурцева ответила: «Ну что вы, какой же я гений, я простой советский работник».

Сестры стали жить в соседних комнатах. Но вскоре Изабелла Георгиевна тяжело заболела и в 1963 году умерла. Фаина Георгиевна снова осталась одна… Она пережила всех, кого любила, – Павлу Вульф, Ахматову, умершую в 1962 году Екатерину Гельцер, ушедших в 1975 году Любовь Орлову и Дмитрия Шостаковича…

В 1960 году Раневская снялась в фильме «Осторожно, бабушка!» в роли бабушки и на следующий год получила звание Народной артистки СССР, а в 1965-м – в фильме «Легкая жизнь». В театре она начала играть одну из своих звездных ролей – «Странную миссис Сэвидж» в пьесе Джона Патрика, в 1972 году она передаст эту роль Любови Орловой. Раневскую знала вся страна: когда она шла по улице, все милиционеры отдавали ей честь, а прохожие спрашивали, где она сейчас снимается… Ей нечего было сказать. Раневской предлагали сценарии, в основном эпизодические роли, но Раневская была очень требовательна и в плохих фильмах сниматься отказывалась. «Сняться в плохом фильме – все равно что плюнуть в вечность», – говорила она. А о своих неудачных ролях сказала: «Деньги давно съедены, а позор остался». С возрастом ее было все труднее уговорить сыграть то, что ей не нравилось, и не так, как она сама хотела.

Демонстрируя в профессии исключительную требовательность, деловитость и педантизм, в бытовых вопросах она была на редкость беспечна. Получив однажды гонорар за фильм, она пришла в театр и за кулисами стала предлагать всем деньги. Пачку быстро расхватали – самой Фаине Георгиевне не осталось ничего. «И ведь раздала совсем не тем, кому хотела», – сокрушалась она. Все ее домработницы беспощадно ее обворовывали и обманывали. Говорили, что любой человек мог подсесть к ней в транспорте, попросить денег – и тут же их получить. Она никогда не вспоминала о своих займах. «Мне всегда было непонятно: люди стыдятся бедности и не стыдятся богатства!» – говорила она. Жила очень скромно, годами спала на раскладушке, потом – на узенькой тахте. Купленную как-то роскошную двуспальную кровать тут же подарила своей домработнице Лизе на свадьбу. Делать подарки она любила больше всего на свете. Как-то она написала: «Поняла, в чем мое несчастье: скорее поэт, доморощенный философ, бытовая дура – не лажу с бытом! Деньги мешают, и когда их нет, и когда они есть… Вещи покупаю, чтобы их дарить. Одежду ношу старую, всегда неудачную. Урод я».

Недолюбливая свою внешность, Раневская мало заботилась о своем внешнем виде – не было ни желания, ни средств. Одевалась во что попало, хотя чувствовался врожденный вкус. Очень любила шейные платки и шарфы, шляпы. У нее были очень красивые, ухоженные руки с тщательно отполированными ногтями. Она тщательно следила за прической и всегда, даже на сцене, пользовалась хорошими французскими духами – пожалуй, это была единственная роскошь, в которой она себе не отказывала.

Характер у нее был требовательный, взрывной, капризный, нервный. Остро ощущая свое одиночество, Раневская пыталась скрыть его плотной завесой юмора, который со временем перешел в язвительность и цинизм. Ее ядовитые фразы до сих пор повторяют – они превратились в фольклор.

В 1969 году состоялась премьера спектакля «Дальше – тишина» по пьесе Вины Дельмар. Партнером Раневской был Ростислав Плятт – они играли супружескую пару. Плятт и раньше работал с Раневской – в «Мечте», «Слоне и веревочке», «Весне», театральных спектаклях. Роль в «Тишине» была в какой-то степени реваншем Раневской за многие годы простоя, она отдавала своей Люси Купер все силы, и хотя пьеса была слабовата, спектакль пользовался феноменальным успехом. Попасть на него было невозможно – те, кто мог, приходили смотреть на игру двух великих стариков по нескольку раз, распространяя легенды о той фантастической игре, которую они увидели. Каждый спектакль был другим: Раневская физически не могла произнести одну и ту же реплику одинаково, все время что-то придумывала, меняла. Но возраст, постоянные болезни и Раневской, и Плятта не давали играть спектакль так часто, как хотелось бы им и зрителям…

В 1973 году Раневская, по настоянию своей подруги Нины Станиславовны Сухоцкой, переехала из дома на Котельнической в Южинский переулок – по сути дела, первое в ее жизни нормальное жилье, без вида на соседнюю стену, как в коммуналке в Старопименовском переулке, без матерящихся грузчиков под окном, как на Котельнической… Почти сразу же в ее жизни появился пес Мальчик – его, подобранного на улице, Фаина Георгиевна полюбила больше, чем кого бы то ни было еще. Даже отказалась ложиться в больницу, потому что Мальчику не с кем остаться. Больницы она вообще не любила, о ЦКБ, в которой приходилось лежать чаще всего, говорила: «Кремлевка – это кошмар со всеми удобствами». Ей хотелось только одного – играть, а не было ролей, не было сил…

Последняя премьера состоялась в 1980 году – это была пьеса Островского «Правда хорошо, а счастье лучше». Раневская давно хотела сыграть Островского и попросила одного из своих знакомых подобрать ей пьесу. Ей предложили «Правду», рассчитывая, что ей понравится центральная роль старухи Барабошевой. Однако Раневская выбрала роль няньки Фелицаты. Раневской уже с трудом удавалось выучить текст, ей было тяжело играть, но ее Фелицата, стоившая Фаине Георгиевне огромного нервного напряжения, стала из эпизодической роли центральной; игра Раневской перекрывала всех.

Талант Раневской, как это ни странно, часто мешал ей. Известен, например, такой случай. В 1964 году режиссер Александр Файнциммер снимал на Мосфильме фильм «Спящий лев». Раневская, которая давно не играла, позвонила режиссеру и предложила себя на роль директора магазина. Вся киностудия сбежалась смотреть, как будет пробоваться Раневская. Она долго гримировалась, потом за 20 минут сыграла перед камерой полсотни разных эпизодов – еле успевали менять пленку. Файнциммер посмотрел пробы и впал в панику: если снять Раневскую в этом эпизоде, все остальное провалится: она играла настолько сильно, что остальные рядом с ней просто терялись… Он позвонил Раневской и все объяснил. Она выслушала его и сказала: «Значит, я так и умру, ничего не сыграв…»

Последний раз Раневская вышла на сцену 24 октября 1982 года – в спектакле «Дальше – тишина». Она ушла из театра тихо, без банкетов или скандалов: просто написала заявление и ушла. Как она сказала, «надоело симулировать здоровье». Она устала ждать новых ролей: «Мне осталось жить всего сорок пять минут. Когда же мне все-таки дадут интересную роль?» За 50 лет в московских театрах она сыграла только 17 ролей. Когда ей прислали пьесу Джона Маррелла «Смех лангусты» о последних днях жизни Сары Бернар, Раневская сначала загорелась, а потом сказала: «Я не буду играть. Я видела Сару Бернар на сцене… Я не смею ее играть».

Весной 1984 года у Фаины Георгиевны опять был инфаркт, потом – пневмония… 20 июля ее не стало.

Ее похоронили на Донском кладбище, рядом с сестрой. Гениальную актрису, которая, по ее собственным словам, не сыграла и четверти тех ролей, которые должна была сыграть. Одну из немногих, чья память надолго пережила их самих…

Ольга Чехова. Королева Третьего рейха

Некоторым людям многое дается от рождения: талант, привлекательная внешность, состояние, родственники, занимающие определенное положение в обществе. Но лишь единицы из этих счастливчиков смогут реализовать все, что в них заложено, не только не потеряв со временем ничего, но развив и приумножив. След таких людей остается в Истории…

Девочка Оля, в апреле 1897 года родившаяся в семье инженера-транспортника Константина Леонардовича Книппера, была щедро осыпана дарами судьбы. Она унаследовала красоту и обаяние матери, Луизы (Елены) Юльевны, в девичестве Рид. От отца ей достались сила воли, целеустремленность и практическая жилка. Ей очень повезло с родственниками: семья была богата талантами, тесно связана с искусством. Сестра ее отца, Ольга Леонардовна Книппер, одна из первых актрис Художественного театра, была женой Антона Павловича Чехова. Через нее у семьи были тесные и обширные связи с лучшими представителями российской интеллигенции, видными актерами, писателями, критиками. Брат, Владимир Леонардович, пел в Большом театре под псевдонимом Нардов. Константин Леонардович дослужился до очень крупных постов в Министерстве путей сообщения.

У него было трое детей: старшая Ада, Ольга и младший Лев. Книпперы, переехавшие после рождения Льва в Царское Село, принадлежали к высшим кругам: одна из бабушек была фрейлиной императрицы и подругой ее сестры, и дети иногда играли вместе с великими княжнами. В семье говорили на трех языках – русском, английском и французском, много читали. Одевались и мать, и дочери в Париже, заказывая для всех троих платья одного фасона. Врожденный вкус, свойственный всем членам семьи Книппер, был особенно развит у Оли – стройной, грациозной девочки с поразительно красивым, нежным и одновременно властным лицом, чрезвычайно обаятельной и с немалым запасом самоиронии и скептицизма. Помимо семейных талантов и редкостной красоты, у нее был незаурядный ум, самолюбие и огромная энергия. Она считала, что рождена для сцены, – в конце концов, она племянница и тезка своей знаменитой тети, самой Ольги Книппер-Чеховой! Родители не одобряли стремления дочери – по их мнению, таланта актрисы у нее было немного, а бездари незачем позорить известную фамилию. Тем не менее летом 1914 года родители Оли согласились, чтобы их дочь отправилась из Петрограда в Москву, к любимой «тете Оле». Возможно, они надеялись, что та сумеет отговорить племянницу от карьеры актрисы. А сама Оля, может быть, надеялась, что благословение тети откроет перед ней двери Художественного театра…

В Москве Оля на правах вольнослушательницы стала посещать занятия в Первой студии Художественного театра, а параллельно училась у художника Константина Юона рисованию и лепке. В нее практически сразу влюбились бывавшие в доме у Ольги Леонардовны племянники Антона Павловича, двоюродные братья Чеховы: Владимир, сын Ивана Павловича, и Михаил, сын Александра Павловича. Михаил тоже был актером, играл в Первой студии Художественного театра. Как утверждала сама Ольга Константиновна, она с детства была неравнодушна к Михаилу и глубоко страдала оттого, что он не обращает на нее внимания. «Михаил Чехов для меня красивее и пленительнее всех актеров и даже всех мужчин. Я схожу по нему с ума и рисую себе в своих ежедневных и еженощных грезах, какое это было бы счастье – всегда-всегда быть с ним вместе…» – пишет она в своих мемуарах.

Михаил тоже был сражен ею: редкостная красавица, окруженная поклонниками, не могла оставить равнодушным его, известного ловеласа. Вечером, после одного из спектаклей, он поцеловал ее – да так, что она, неопытная девушка, решила, что у нее от этого поцелуя непременно должен появиться ребенок. «Теперь ты обязан на мне жениться!» – заявила она. Тот отвечает: «А что же я еще могу пожелать?»

И они венчаются. Скоропалительно, тайно, дав взятку священнику одной из подмосковных церквей. Невесте было 17 лет, жениху – 23. После венчания, приехав на квартиру к Михаилу, молодые позвонили Ольге Леонардовне сообщить о случившемся и предупредить, что Оля не придет домой ночевать. Та немедленно приехала и потребовала, с истерикой и обмороком, чтобы Оля тут же вернулась домой. Положение Ольги Леонардовны действительно было неловким: взяла племянницу под опеку – и не уследила! Оля все-таки вернулась в ту ночь к тете. На следующий день в Москву приехала ее мать, вызванная телеграммой. Олю увозят в Петроград, где Елена Юльевна, мобилизовав все свои дипломатические способности, сообщила обо всем отцу… Через два месяца родители все же позволили Оле вернуться к мужу – но без денег, приданого, семейных драгоценностей… Согласились с браком дочери они только через год. С точки зрения Книпперов, это был явный мезальянс. Оля, дочь очень крупного чиновника, выскочила замуж за мелкого актеришку! Матери Михаила (отец его уже умер) Оля тоже не понравилась: буквально помешанная на своем гениальном (в чем она не сомневалась) сыне, мать гордилась «мужскими» успехами Миши, всячески одобряла его многочисленных – и недолговечных – подруг, но неожиданную невестку она невзлюбила с первого взгляда.

Между тем Михаил Чехов становится одним из ведущих актеров Художественного театра. А ведь поначалу Станиславский не хотел брать его в труппу, согласившись прослушать его только по личной просьбе Ольги Леонардовны и из уважения к памяти Антона Павловича. Кратко побеседовав с Михаилом, Станиславский принял его в Художественный театр. Через много лет на вопрос, что осталось у него в памяти от первой встречи с Михаилом, Станиславский ответит: «Мне стало его жалко». А Мария Иосифовна Кнебель, актриса и режиссер МХАТа, писала: «Что-то в его глазах было доброе и беспомощное». Тем не менее после той встречи Станиславский сказал Немировичу-Данченко: «Миша Чехов – гений». Это было в 1912 году.

Известен Михаил Чехов стал уже после своей первой крупной роли царя Федора в спектакле «Царь Федор Иоаннович», но прославился он исполнением ролей «стариков»: Кобуса в «Гибели «Надежды» Гейерманса, Калеба в «Сверчке на печи» Диккенса, Фрибэ в «Празднике жизни» Гауптмана, Епиходова в «Вишневом саде». Впереди была самая громкая его роль – Хлестаков в гоголевском «Ревизоре». Когда Художественный театр был в 1915 году на гастролях в Петрограде, он уже был знаменитостью, о силе его таланта взахлеб говорили все критики.

К сожалению, как это часто бывает, слава ухудшила характер Михаила, и юная жена не смогла этому помешать. После спектаклей Миша приводил в дом своих поклонниц, а его мать лишь потакала этому. К тому же он начал пить. Ситуация усугублялась тем, что страстно влюбленный в Олю Владимир не оставлял ее в покое даже после свадьбы. По просьбе Михаила Чехова Владимир был в сентябре 1917 года принят в сотрудники Художественного театра, а в декабре застрелился, похитив «браунинг» из стола Михаила.

Судя по всему, Владимир страдал психическим расстройством. Хотя, по мнению Ольги Константиновны, Михаил тоже не был вполне психически здоров. Например, однажды он увидел проходящих мимо театра солдат и так испугался, что сбежал домой после первого акта спектакля – как был, в гриме и костюме, – и зрителям пришлось возвращать деньги за билет, так как спектакль не смогли доиграть.

Михаил невероятно гордился тем, что такая красивая и обольстительная женщина, как Ольга Константиновна, из всего сонма окружавших ее поклонников выбрала именно его. Он действительно любил ее, но для сохранения их брака не делал ничего – скорее даже наоборот. Его нескрываемые измены, скандалы и пьянство не прекратились даже с рождением у них в 1916 году дочери, названной Ольгой. Михаил говорил, что она – «четвертая Ольга Чехова, но первая – настоящая!» (имелось в виду, что три другие Ольги Чеховы – Ольга Леонардовна, Ольга Константиновна и Ольга Германовна, жена Михаила Павловича, – носили эту фамилию по мужу). Он очень любил дочь, но практически ею не занимался. Вскоре все стали называть ее Ада (только Михаил всю жизнь называл ее Ольгой). Когда ребенок был еще маленький, Ольга Константиновна, забрав дочь, уходит от Михаила Чехова. В своих воспоминаниях он описывает это так: «Помню, как, уходя, уже одетая, она, видя, как я переживаю разлуку, приласкала меня и сказала: «Какой ты некрасивый, ну, прощай. Скоро забудешь», – и, поцеловав меня дружески, ушла». Их брак продержался всего четыре года.

Уход жены был воспринят Михаилом столь остро, что стали опасаться за его рассудок. Он был склонен все преувеличивать и драматизировать. Развод он пережил очень тяжело.

Практически сразу после развода Михаил женился снова.

Годы жизни с Михаилом Чеховым дали Ольге очень много – не только актерские навыки и опыт, но и тесные связи с актерами Художественного театра и близкими к театру художниками и писателями. Ольга дружила с сыном Качалова Вадимом Шверубовичем, к ней с огромным интересом относились известнейшие мхатовские актеры, она была близко знакома с Горьким, Вахтанговым и Добужинским. В нее был влюблен администратор Художественного театра Сергей Бертенсон, да и не только он. Ольга впитала в себя атмосферу Художественного театра, его творческий настрой и вдохновение. Кроме того, Ольга Константиновна на всю жизнь оставила громкую фамилию своего первого мужа, хотя о браке с ним предпочитала лишний раз не вспоминать.

Ольга Константиновна тоже скоро вышла замуж – за Фридриха Яроши, бывшего австро-венгерского военного: красивого, обаятельного авантюриста, выдававшего себя за писателя. С ним она в январе 1921 года уехала в Германию. От жизни в России ей ничего хорошего ждать не приходилось: голод, нищета, Гражданская война… Родители Ольги бежали от войны в Сибирь, забрав с собой ее дочь. Сама Ольга Константиновна с передвижным театром «Сороконожка» колесила по провинции, где еще можно было хоть как-то прокормиться. И только благодаря хорошим отношениям ее тетки и наркома Луначарского ей в конце концов удалось получить разрешение на выезд за границу: официально «для поправки здоровья и продолжения театрального образования».

В Берлине она расстается с Яроши и пытается устроить свою актерскую карьеру. Практически не зная языка, она ради денег играла в маленьких театриках, потом начала сниматься в кино. Ее изысканно красивое, бесстрастное, непроницаемое лицо очень хорошо смотрелось на киноэкране. Роли были соответствующие, практически все одного плана: красивые иностранки, аристократки и авантюристки. Первым фильмом, в котором Ольга Чехова обратила на себя внимание, был «Замок Фогельод». В 1923 году она снялась в экранизации «Норы» Ибсена, имевшей серьезный успех, и с тех пор ежегодно снималась в шести-семи картинах. Громкую славу ей принесла картина «Мулен-Руж», особенно тот эпизод, где полуобнаженная Чехова танцевала с удавом.

Ольга Чехова брала не столько талантом или опытом, сколько внешностью и врожденным обаянием. Школы она почти не имела – если не называть школой ее занятия с Михаилом Чеховым и эпизодические посещения студии Художественного театра. Тем не менее даже столь кратковременное влияние системы Станиславского принесло результаты: Чехова выделялась среди немецких актрис того времени естественностью, осмысленностью игры и тем, как серьезно и ответственно она относилась к работе. Она становится известна – не только как киноактриса, но и как исполнительница главных ролей в русских пьесах, переведенных на немецкий язык, которых много ставили тогда театры Берлина. Она постоянно переписывается с Ольгой Леонардовной, Станиславским, актерами МХТ, знакомыми по Петрограду и Москве. В Германии она довольно долго чувствовала себя чужой, говорила с сильным русским акцентом – чтобы избавиться от него, Ольга долго занималась с педагогом по сценической речи. С приходом эры звукового кино Ольга Чехова не только не перестала сниматься, но стала даже еще популярнее. Ее легкий, обворожительный акцент очень шел ее экранным героиням и добавлял шарма самой Чеховой. Ее, немку по национальности, «фольксдойче», сбежавшую из России на «историческую родину», очень ценили в Германии. Здесь она обрела работу, имя, деньги. Ольга выписала к себе мать и любимую сестру Аду с семьей. Съездила в Америку – ее приглашали на совместную работу Дуглас Фэрбенкс, Гарольд Ллойд и Альфред Хичкок; но, быстро поняв, что у нее гораздо больше перспектив в Германии, вернулась обратно. Больше всего она гордилась тем, что ее талант признали Михаил Чехов и Немирович-Данченко – он написал ей, что видел ее фильмы и убедился в том, что она – большая актриса.

Они снова встретились в июле 1928 года, когда Михаил с женой приехал в Берлин. Михаил намеревался остаться в Германии насовсем, – не зная языка, не имея практически никаких знакомств. А Ольга уже была здесь известной актрисой. Она решила помочь своему бывшему мужу, с которым, кажется, рассталась навсегда. Сначала Ольга заняла его в фильме, в котором была режиссером, потом устроила ему роль в театре. Талант Михаила оценили и здесь, но настоящего, достойного его успеха он не получил. Из Германии Михаил уехал сначала в Латвию, затем в Великобританию, а после начала Второй мировой вместе со своей студией переехал в Соединенные Штаты. Там он много снимался, был даже номинирован на премию «Оскар». Михаил Чехов создал там свою актерскую школу – через нее прошли такие американские звезды, как Грегори Пек, Юл Бриннер и Мэрилин Монро. Отношения с Ольгой и особенно с дочерью он поддерживал до самого конца. Ей он оставил свое ранчо в Калифорнии. Своего сына Ольга Михайловна (Ада) назвала Михаилом – его воспитывала Ольга Константиновна. Он был еще мальчиком, когда в 1966 году его мать погибла в авиакатастрофе…

С приходом нацистов к власти Ольга Чехова становится звездой первой величины. Гитлер обожал фильмы с ее участием, благоволил ей самой. Ольга Чехова вращалась среди высшей нацистской знати. На всех правительственных приемах рядом с вождями нацизма всегда находятся звезды немецкого экрана – Чехова, нередко исполняющая роль хозяйки, Пола Негри, Марика Рёкк, Цара Леандер… Чехова была дружна с Евой Браун и Магдой Геббельс, с Лени Рифеншталь и женой Геринга актрисой Эмми Зоннеман. Встречалась с Муссолини и королем Югославии.

Ее положение в воюющей Германии было уникальным. Когда вся страна обходилась пайками и «эрзацами», Чехова владела личным автомобилем, не имея проблем с дефицитнейшим бензином, на приемах угощала партийных бонз деликатесами и свободно ездила за границу. Невероятно изысканная, элегантная Ольга Чехова, признанная первой красавицей Европы, стала одним из символов Третьего рейха. Ее снимки постоянно появляются в журналах, ее портреты и статуэтки были почти в каждом немецком доме. Когда газеты опубликовали фотографию, на которой ей целует руку сам Гитлер, ее завалили письмами восторженные поклонницы: «Какое счастье узнать, что вы выходите замуж за Адольфа Гитлера!», «Наконец-то он встретил свою истинную любовь!», «Сделайте его счастливым – он заслуживает этого!» И хотя слухи об их романе не имели под собой никакой основы, популярность актрисы после этого случая взлетела до неимоверных высот.

В 1936 году Ольга Константиновна в третий раз вышла замуж – на этот раз за бельгийского миллионера Марселя Робинса. Переехала в его роскошный дом в Брюсселе. Но даже ее семье было не вполне ясно, зачем ей понадобился этот брак: все свои расходы она по-прежнему оплачивала исключительно из своих денег, а мужем Марсель был тяжелым. Очень привлекательный внешне, хороший и порядочный человек, он был слишком сухим, расчетливым и черствым. В его доме было неуютно, и вскоре Ольга оставила мужа, вернувшись в Берлин и продолжив работу в кино. Ежегодно она снималась в семи-восьми картинах, почти везде – в главных ролях.

В 1937 году Книппер-Чеховой после триумфальных гастролей МХАТа в Париже разрешили повидаться в Берлине с родными. Она поселилась у Ольги Константиновны. Но после устроенного племянницей приема Ольга Леонардовна срочно уехала в Москву – раньше намеченного срока. Только самой близкой подруге, Софье Ивановне Баклановой, с которой вместе жила, Ольга Леонардовна рассказала, в чем дело: на приеме в квартире племянницы она встретилась с верхушкой Третьего рейха. Она была очень напугана. Переписка с Германией была практически прекращена.

Влияние Ольги Чеховой во время войны было огромно. Например, считается, что только благодаря ей не были разрушены чеховская усадьба Мелихово и музей Чехова в Ялте, хотя и толстовская Ясная Поляна, и тургеневское Спасское-Лутовиново, и многие другие подобные места были уничтожены. Солдаты на передовой боготворили ее, каждый новый фильм с ее участием был событием. Она много гастролировала по воинским частям, постоянно выступала на радио, но категорически отказывалась петь патриотические, военные песни: ее репертуар составляли исключительно лирические.

Когда война была уже почти проиграна, контрразведка начала поиск шпионов в своих рядах. Попала под подозрение и Чехова. Гиммлер подписал ордер на ее арест, – узнав об этом, она каким-то чудом уговорила его отложить арест до утра, чтобы она успела выпить свой утренний кофе. А утром эсэсовцы во главе с Гиммлером обнаружили ее пьющей кофе… с самим Гитлером, готорый недовольно заметил, что столь ранний визит Гиммлера – не самая лучшая шутка.

Казалось бы, конец Второй мировой войны должен был означать и конец карьеры Ольги Чеховой. Однако этого не произошло. Напротив: советское командование, как военное, так и НКВД, всячески заботилось о ней, снабжало продуктами, охраняло. В апреле 1945 года Ольгу Чехову тайно вывезли в Москву для допроса. Родные ее совершенно случайно узнали о том, что Оля в Москве. Ольге Леонардовне Книппер-Чеховой позвонили и попросили прийти за посылкой, которую ей прислала Ольга Чехова. Дома обнаружили, что посылка адресована О.К. Книппер-Чеховой и отправлена ее дочерью. В сопроводительном письме Ольга Михайловна писала, что когда мать срочно вылетала на гастроли в Москву, то забыла концертное платье, которое и было в посылке. Однако ни о каких гастролях Ольги Чеховой в Москве никто не знал… По просьбе Ольги Леонардовны Василий Качалов позвонил коменданту Берлина генералу Безарину, с которым был знаком. Тот холодно посоветовал больше вопросов об Ольге Чеховой не задавать.

Тем же летом в Ялте Ольга Леонардовна, Мария Павловна Чехова (сестра писателя) и Софья Ивановна Бакланова уничтожили все письма и фотографии, полученные от Ольги Константиновны за годы войны.

В мемуарной литературе встречаются упоминания о том, что Ольга Чехова была агентом советской разведки, поддерживала постоянные связи с НКВД и даже была задействована в планируемом покушении на Гитлера – именно она должна была обеспечить советским агентам встречу с фюрером. Об этом, в частности, говорят бывшая разведчица Зоя Рыбкина-Воскресенская, сын Берии Серго Гегечкори, Павел Судоплатов… В октябре 1945-го журнал «Пипл» написал об этом статью – правда, по мнению журнала, Чехова шпионила ради своей родины – Польши (к которой на самом деле не имела никакого отношения). Сообщение в советских газетах о вручении ордена Ленина Ольге Книппер-Чеховой было воспринято как неопровержимое свидетельство связи Ольги Чеховой с советской разведкой – правда, никто не заметил, что орден был вручен в связи с 75-летием Ольге Леонардовне. Многие до сих пор убеждены в том, что Чехова была второй Мата Хари. Однако и официальное руководство НКВД, а затем и КГБ, и сама Ольга Константиновна в своих воспоминаниях отрицают какую бы то ни было связь Ольги Чеховой с советской разведкой.

Тем не менее о ее послевоенном быте заботится лично начальник контрразведки СМЕРШ Виктор Абакумов: по его распоряжению ее снабжали продуктами, бензином, стройматериалами для ремонта дома. Помогли с переселением – загородный дом Чеховой находился в местечке Гросс-Глинике и попадал в американскую зону оккупации, а ей хотелось перебраться в советский сектор. Мать ее умерла еще летом 1945 года, не пережив того, что она так долго ждала, – победы СССР. Ольгу Константиновну переселили в восточную часть Берлина, Фридрихсхаген. Оттуда она часто ездила на гастроли – вместе с дочерью, тоже актрисой кино. Но вскоре Чехова с семьей переехала в Западную Германию. В 1949 году, после почти пятилетнего перерыва, Ольга Константиновна снялась в фильме «Ночь в Сепаре», и уже в следующем году она выполнила свою прежнюю «норму» – семь фильмов. Ольга Чехова продолжала поражать всех своей неувядающей красотой. Ада Константиновна писала О.Л. Книппер-Чеховой в 1949 году: «Ее здесь называют женщиной, которая изобрела вечную молодость. Красива, молода, лет на 35, не больше, только очень тяжелый у нее характер стал…» Сестры были очень близки, но даже Ада могла лишь догадываться, какими трудными были военные годы для Ольги Чеховой.

Когда в 1955 году умер Михаил Чехов, Ольга Константиновна отправила в Москву телеграмму: «Москва. Камергерский переулок. МХАТ. Ольге Книппер-Чеховой. Миша умер вчера ночью в Калифорнии. Оля». До этого она не писала в Москву много лет…

Перед смертью он очень хотел видеть дочь. Все было устроено, Ольга Михайловна должна была прилететь к отцу вместе с мужем и детьми, но опоздала с прилетом на пять дней. После смерти отца она была в отчаянии – он был для нее всем…

Очень тяжело перенесла Ольга Константиновна известие о смерти в 1959 году «тети Оли». После этого потеряли смысл все ее мечты о поездке в Москву. В 1964 году она с дочерью все же решились приехать на родину – посетить могилы Антона Павловича и Ольги Леонардовны, повидать друзей юности. Но не получилось: кто-то из бывших знакомых испугался, кто-то стал отговаривать от поездки…

Ольга Чехова перестала сниматься в 1954 году – всего она за свою жизнь снялась в 145 фильмах. Еще какое-то время продолжала играть на сцене. Для нее были поставлены «Веер леди Уиндермир» Оскара Уайльда и «Виктория» Сомерсета Моэма. Последний раз Ольга Чехова вышла на сцену в 1962 году.

В 1965 году она основала фирму «Косметика Ольги Чеховой»: диплом специалиста по косметике она получила еще в 30-е годы, да и жизнь актрисы дает большой опыт обращения с косметическими препаратами. Ольга, сохранившая свою изысканную красоту, была лучшей рекламой своей продукции. Она предлагала своим клиенткам не только косметические средства, но и правильный образ жизни, диеты и психотренинг. Чехова ориентировалась не на декоративную, а на «консервирующую» косметику: на ту, что помогала сохранить данную людям от природы красоту и молодость, замедлить время. А для этого, по ее мнению, следовало начинать «из-под кожи» – с очищения, оздоровления и укрепления всего организма. Дела пошли очень успешно. Этим всегда отличалась Ольга Константиновна – умением распоряжаться собственной судьбой и всегда, на любом поприще, добиваться успеха.

Ее жизнь состояла из постоянных войн – с соперницами, обстоятельствами, временем. Битву с возрастом она выиграла – Чехова до самой смерти выглядела гораздо моложе своих лет, поражала всех своей красотой и внутренней силой. Неутомимая, стройная, с постоянной улыбкой на лице, она подавала пример того, как можно устроить свою жизнь, сделать ее интересной, насыщенной – и удачной, невзирая ни на какие обстоятельства.

В последние годы Ольга Константиновна до болезненности боялась упоминаний о России, хотя в доме говорили только по-русски, соблюдали все православные праздники. Она долго и тяжело болела – у нее был рак головного мозга. Ольга Чехова умерла в возрасте 83 лет. На похороны собрались толпы народу – хоронили знаменитую кинозвезду, которую немцы не забыли за все прошедшие годы. У гроба стояли внуки: Вера, тоже известная киноактриса, и Миша, художник-график, племянница Марина и любимая сестра Ада Константиновна, не отходившая от нее во время болезни.

Хоронили женщину-легенду, женщину-загадку. Вокруг нее клубились неразгаданные тайны, и после ее смерти никто уже не мог постичь их. За несколько лет до своей смерти Ольга Чехова написала книгу мемуаров «Мои часы идут иначе», опубликованную в 1973 году. Но там больше вопросов, чем ответов – так много обойдено молчанием, неточно, а то и просто неправда. А с оставшихся фотографий смотрят на любопытствующих прекрасные, загадочные, непроницаемые глаза Ольги Чеховой – женщины, сумевшей сохранить все свои секреты…

Коко Шанель. Великая мадемуазель

Имя Коко Шанель давно уже перестало быть просто именем. Оно – символ элегантности, вечной классики и женственности; оно – торговая марка, ежегодно приносящая многомиллионные прибыли. Оно – предмет культа, обожания и уважения многих и многих искусствоведов, коллекционеров и простых женщин, прекрасно знающих, что такое «стиль Шанель» и что он никогда не выйдет из моды, потому что он выше моды. Шанель сделала простоту роскошной, изящество – лаконичным, сексуальность – свободной. Маленькое черное платье, жакет без лацканов, нитка жемчуга и вечный, самый желанный и самый легендарный запах «Шанель № 5» – вот те вечные ценности, которые завещала потомкам Великая Мадемуазель. Она оставила на память о себе Новую Женщину – но постаралась стереть из человеческой памяти саму себя.

Коко Шанель так часто лгала о своем прошлом, что кажется, сама начала верить собственным выдумкам. Отец – владелец виноградников, виноторговец, обладающий вкусом к красивым вещам и изысканной чистоте; мать – его верная подруга во всех делах, красавица и умница; братья и сестры, которые любили Коко и были любимы ею; две тетушки, которые воспитали ее; детское прозвище, данное ей отцом и ставшее ее именем и торговой маркой, счастливое детство и трудный путь, приведший Шанель на самую вершину успеха. Правдой из этого было одно – Коко действительно работала как каторжная и она действительно оказалась на вершине.

Коко так ненавидела свое детство, что старалась лишний раз не вспоминать о нем, а если вспоминать приходилось – лгала. Она боялась, что если кто-нибудь узнает правду о ее происхождении – ее влияние рухнет. Действительно, могли ли богатые и знатные клиентки Дома Шанель продолжать с той же безоговорочной преданностью относиться к Коко, если бы знали, что она – незаконнорожденная?

Ее отец, Альбер Шанель, потомок разорившихся крестьян и сын бродячего торговца, соблазнил Жанну Деволь и, несмотря на появление у них дочери Жюли, не женился на ней. Однако он продолжал жить с Жанной, и меньше чем через год у них родилась вторая дочь случилось 19 августа 1883 года в городе Сомюре. Потом у Шанелей появятся еще дочь Антуанетта и два сына – Альфонс и Люсьен; а свидетельства о браке так и не будет.

Когда Габриэль было двенадцать, ее мать, которой было всего тридцать три года, умерла – от астмы, истощения и холода. Отец, не имевший ни средств, ни желания ухаживать за детьми, сдал старших в монастырский приют, а младших – на попечение родственников. В приюте Габриэль кричала воспитанницам: «Я не сирота! Меня скоро заберут!» Но скоро не получилось. Только в семнадцать лет – возраст, когда все девушки покидали приют, – Габриэль приехала в городок Мулен, где еще два года обучалась в пансионе Пресвятой Богородицы. К счастью, здесь вместе с нею училась и ее родная тетя Адриенна Шанель, ровесница Габриэль. Девушки моментально подружились и остались подругами на многие годы – по сути, Адриенна была одной из немногих подруг Габриэль, которая знала о ней практически все.

Благодаря церковному образованию Габриэль умела не только читать и писать – чего никогда не умела ее мать и другие родственники, – но и превосходно шить. Кроме того, монастырь – своим образом жизни и архитектурой – навечно привил Габриэль любовь к чистоте, простоте и строгости линий, отвращение к любым излишествам.

После окончания пансиона Габриэль и Адриенна нашли работу в трикотажном магазине «Приданое для новорожденных», где шили не только одежду для малышей, но и вещи для их старших сестер и матерей. Габриэль и Адриенна быстро завоевали уважение владельцев – шили они прекрасно, аккуратно и с фантазией. Обретя клиентов, девушки начали работать самостоятельно; свободы было больше, денег меньше, но свобода была дороже. Дело в том, что девушки завязали знакомства среди офицеров расквартированного в Мулене полка конных стрелков и посещали с ними «Ротонду» – местный кафешантан. Здесь Габриэль с успехом – вызванным, правда, больше ее красотой, чем голосом, – исполняла несколько песенок. Особенно часто просили «Кто видел Коко у Трокадеро?» – офицеры скандировали «Коко, Коко!», пока Габриэль не выходила на сцену. Так Коко стало ее именем. Правда, сама Шанель впоследствии всегда говорила, что Коко – цыпленком – ее называл отец.

Коко и Адриенна пользовались большим успехом – обе красавицы, хоть и разного типа (Коко – пикантная миниатюрная брюнетка, Адриенна – статная, с правильными чертами лица, больше похожая на принцессу, чем на крестьянку), обаятельные и общительные. Но надо заметить, что в то время пользоваться успехом – значило проводить время в обществе какого-нибудь мужчины (или нескольких), ходить с ним в кафе и на прогулки – но не больше. Первым любовником Габриэль стал Этьен Бальсан, веселый и щедрый офицер, заядлый лошадник. Получив от родителей большое наследство, Этьен вышел в отставку и уехал в Руайо, где купил замок, намереваясь заняться разведением племенных лошадей и скачками. Перед его отъездом Коко спросила: «А ученица тебе не нужна?» – и Этьен увез Коко с собой.

В его замке царила атмосфера веселого безделья; говорили только о лошадях, интересовались только скачками, выезжали только на бега. Коко, не желая отстать от своих новых друзей, занимается верховой ездой, заказав для своих тренировок у местного портного мужские бриджи и узкую ленту на голову вместо принятой вуали. Портной был в ужасе, зато Коко прекрасно научилась ездить верхом, сэкономив на полагающейся для таких случаев «амазонке» и высоких сапогах. Этьен восхищался упорством и успехами Коко, но признать ее своей «официальной любовницей» не спешил. Тогда Коко нашла ему замену – англичанина Артура Кейпела по прозвищу Бой. Кейпел владел несколькими угольными шахтами в Ньюкасле и с успехом вел торговлю с Францией. В отличие от Этьена Бой поддержал Коко в ее стремлении вырваться из низов, работать и заработать, – и помог ей открыть шляпный магазин.

Этьен отдал под магазин Коко свою холостяцкую квартиру, Бой помог с деньгами – и вскоре бутик новой модистки открыл свои двери. Первыми клиентками были многочисленные подружки Этьена и его приятелей. Оригинальные, ни на что не похожие шляпки Коко, такие простые и одновременно такие вызывающие, привлекали к их владелицам всеобщее внимание – и тем самым привлекали новых покупателей. Круг клиентов быстро расширялся, шляпы у Коко стали заказывать актрисы и знаменитые кокотки. Но неугомонной Шанель довольно быстро наскучило быть просто модисткой, делающей головные уборы к чужим платьям, и она, заняв денег у Боя, ставшего ее официальным любовником и покровителем, в 1910 году открыла в доме № 21 на улице Камбон ателье под вывеской «Моды Шанель». В ателье ей помогали выписанные из Мулена Адриенна и младшая сестра Антуанетта.

В жизни Коко это был период счастья. Она любила и была любима, ее работа приносила плоды, а магазин – доход. Кейпел, о котором Коко впоследствии не раз говорила, что любила только его и что он был единственным человеком, созданным специально для нее, имел широкий круг интересов и еще более широкий круг знакомств. Благодаря ему Коко вошла в прежде недосягаемые для нее слои общества, познакомилась с самыми известными актерами, художниками, негоциантами и политиками. Для ее моделей открывалась еще более широкая перспектива, – видя перед собой Коко и Адриенну, таких привлекательных и таких необыкновенных в их невиданных нарядах, многие захотели одеваться так же. Магазин на улице Камбон уже не справлялся с потоком заказов, и в 1913 году Шанель открывает второй магазин – в Довиле, курортном городке, самом модном месте Франции после Парижа.

Стоило Коко появиться на улицах Довиля – в платье свободного покроя с открытым воротом, в своеобразной шляпке, в туфлях с круглыми носами и на низком каблуке, – успех ее бутику был обеспечен. Ведь все дамы ходили в высоких ботинках, которые можно было застегнуть только с помощью специального крючка, в огромных шляпах, на которых колыхались ворохи перьев или цвели клумбы из роз, и в узких платьях, расстегнуть которые самостоятельно женщина физически не могла. Прогуливавшаяся по набережной Адриенна Шанель, одетая в творения своей сестры, производила фурор среди отдыхающих. Особенно помогла росту популярности магазина Шанель баронесса Ротшильд, незадолго до этого поссорившаяся с самым известным парижским портным того времени Полем Пуаре. В отместку за публичное изгнание из салона Пуаре мадам Ротшильд не только сама начала заказывать у Шанель, но и привела к ней множество своих знатных и богатых подруг. В магазине Коко стали появляться клиенты знатных фамилий и с лучшими состояниями в Европе – банкиры, бароны, владельцы газет, известнейшие красавицы и знатные англичане, – а Кейпел и Коко стали желанными гостями в их домах. Кейпела принимали, потому что он был богат и известен, а Коко – потому что он любил ее. Коко верила, что раз уж Артур всюду появляется с нею, он женится на ней. Он никогда не говорил с нею об этом, но от всех своих многочисленных подружек всегда возвращался к ней – ведь это немало значит! Но постепенно надежда слабела… В 1913 году Шанель перестала надеяться. Теперь она стремилась только к независимости.

Жарким летом 1914 года Коко Шанель представила свои новые разработки. Ее модель, по покрою напоминавшая матроску, а по материалу – мужской спортивный костюм, со строгими линиями и не предусматривающая корсета, произвела фурор. В то время женская мода требовала подчеркивания всех женских округлостей, и корсет был необходим, – но Коко была уверена: уважая естественность, она не умаляет женственности. Коко с огромным успехом видоизменила английскую мужскую моду, подсмотренную на Артуре и его соотечественниках.

Но ее первый успех померк на фоне глобальной катастрофы – в июле началась Первая мировая война. Довиль опустел, Париж замер в ожидании… Коко задумалась: что ей делать, уезжать или остаться, закрыть магазин или переехать в Париж? Бой посоветовал остаться, и оказался необыкновенно прав.

В сентябре Довиль снова наполнился публикой – туда приехали те, чьи поместья уже были захвачены; те, кто боялся остаться; те, кто не хотел видеть войну. Дамы, приехавшие в Довиль, обращались в единственный открытый магазин – к Шанель. И они охотно покупали то, что предлагала им Коко: одежду, в которой было легко ходить пешком, которую было просто надевать и снимать, что в условиях военного времени было немаловажно. Все стали носить то, что уже давно носила сама Шанель – прямые юбки до щиколотки (а не до пола), матроски и легкие блузы, простые соломенные шляпки и туфли на низком каблуке. Когда в Довиль стали приезжать раненые и многие дамы – родственницы находящихся в госпиталях – пожелали помогать врачам, именно у Шанель они заказывали свои белые халаты, которые у Коко были просты и тем не менее элегантны. Она же ввела в моду «пляжные пижамы» – костюмы, в которых можно было не только прогуливаться по пляжу, но и спускаться в убежище в случае налета, – и короткую стрижку. По легенде, усиленно распространяемой самой Коко, однажды, перед походом на премьеру в театр, она слишком низко наклонилась над конфоркой – и ее волосы вспыхнули. Обрезав их, Коко отправилась в театр – и произвела там настоящую сенсацию. За короткими волосами было проще ухаживать; в условиях военного времени дамам ничего не оставалось, как ухватиться за ножницы.

В 1915 году она открыла свой третий магазин – настоящий Дом моды – в Биаррице, на самой границе с нейтральной Испанией. Из Испании Шанель могла бесперебойно получать необходимые материалы, с которыми во Франции были большие проблемы, а в Испанию отправлялись модели Шанель – теперь ее заказчиками стали даже члены испанского королевского двора. А на следующий год Шанель воплотила в жизнь свою давнюю мечту, представив коллекцию женской одежды из тканей, до этого никогда не употреблявшихся для дамского гардероба: английского джерси и фланели. Коко скупила все запасы джерси, пылящиеся на складах оптовой фирмы Родье, – его не покупали из-за «бедняцкого» бежевого цвета и слишком жесткой структуры. А Шанель превратила его в удобные строгие вещи, которые удобно было носить. Практически без украшений, почти мужские по покрою, модели Шанель тем не менее делали носившую их женщину необычайно элегантной и притягательной…

Когда в 1919 году в освобожденный Париж снова приехали иностранцы, они нашли парижанок совершенно не похожими на то, какими их помнили и какими были женщины в других странах, – свободными, с мужскими стрижками и в мужских костюмах, самостоятельными и как никогда обольстительными. Новая мода молниеносно покорила весь мир, а Коко стала знаменитой.

Увы, это не радовало ее. Ее Артур в 1918 году женился – на младшей дочери барона Риббсдейла; хотя он довольно быстро разочаровался в женитьбе и продолжал жить с Коко. Но в конце декабря 1919 года он погиб в автокатастрофе… Коко сразу же выехала на место аварии, но, проехав шестнадцать часов, опоздала – гроб уже заколотили, и Коко не смогла попрощаться с любимым. Она была раздавлена…

Свое горе она глушила работой, как прочие заливают его вином; боль от потери она выразила в том, что стала предлагать своим клиенткам модели из черной ткани, которая раньше считалась неприличной для ежедневных туалетов. Коко, наоборот, считала черный цвет самым роскошным и вечно актуальным. Шутники говорили, что Шанель ввела в моду черный цвет, чтобы все женщины Франции носили траур по ее возлюбленному. Если это так, траур по Артуру Кейпелу с удовольствием до сих пор носят по всему миру…

Летом 1920 года в Биаррице она познакомилась с русским великим князем Дмитрием Павловичем Романовым, еще до революции прославившимся на Лазурном Берегу своей красотой и вольным поведением, а в 1917 году – участием в убийстве «злого гения» Российской империи Григория Распутина. Знакомство состоялось благодаря Сергею Дягилеву – они познакомились в начале 1920 года в Венеции, куда Коко привезли друзья, чтобы она могла развеяться после смерти Артура. Дягилев как раз срочно нуждался в деньгах на постановку «Весны священной» – и Шанель без раздумий выписала ему чек на крупную сумму с единственным условием – никому ничего не говорить.

С Дягилевым ее связывали долгие творческие отношения. Она делала костюмы для нескольких дягилевских балетов (например, для прославленного «Голубого экспресса» по либретто Жана Кокто в постановке Брониславы Нижинской) и всегда была готова поддержать его и финансово, и морально. Говорят, Дягилев боялся Шанель – потому что никогда прежде он не встречал женщину, дающую деньги и ничего не просящую взамен.

Дягилев ввел ее в круг русских эмигрантов и художественной богемы. Ее друзьями стали Жан Кокто и Пабло Пикассо, Игорь Стравинский (который был увлечен Коко) и Лев Бакст… Но самым красивым из всех был, безусловно, Дмитрий Павлович. Роман тридцативосьмилетней Коко и двадцатидевятилетнего князя был бурным, но коротким; вскоре князь женился на богатой американке. Тем не менее они на всю жизнь остались друзьями. Дмитрий привел в Дом моды Шанель русских клиентов и русских «светских манекенщиц» – красивых девушек знатного происхождения, которые в рекламных целях посещали в платьях Шанель светские рауты. Он, как и все возлюбленные Коко, оставил свой след и в ее творчестве. В 1929 году она выпустила в продажу блузы в русском стиле с вышивкой, которую для Шанель делал Дом моды «Китмир», чьей владелицей была сестра Дмитрия Мария Павловна, в прошлом жена голландского принца. Дмитрию же Коко была обязана самой главной своей удачей – духами.

Эрнест Бо, отец которого многие годы был поставщиком Российского императорского двора и который сам был прекрасным химиком-парфюмером, создал для Коко Шанель те самые «Шанель № 5». По преданию, он поставил перед Коко несколько пробирочек, и она выбрала запах под номером пять – ее счастливое число. Этот запах, не похожий ни на какие прежние духи, немедленно стал предметом культа. Если раньше женщины пахли чем-то узнаваемым – розой, жасмином, ландышем, – то теперь Шанель предлагала им запах, который было невозможно разложить на отдельные компоненты и который в силу своей уникальности был очень узнаваем. Выпустить в 1920 году, когда люди еще не оправились от войны, очень дорогие духи было риском; но риском оправданным. Женщины почувствовали в этом запахе – статус, воплощенную мечту, вызов, и экономили на всем, чтобы только купить вожделенный флакончик с цифрой 5, такой вызывающе простой и такой вызывающе дорогой. Только эти духи приносили Коко больше миллиона долларов в год. До сих пор «Шанель № 5» являются самыми продаваемыми духами в мире.

После Дмитрия у Коко был короткий, хотя и глубоко задевший ее роман с поэтом Пьером Реверди. У них с Коко было много общего – простое происхождение, пережитые невзгоды, простые ценности. Реверди понимал ее, как никто. Но вскоре он, углубившись в религиозные переживания, покинул Париж, чтобы жить отшельником в Солеме; Коко с трудом, но смогла пережить потерю. Она снова ушла с головой в работу – единственное, что не оставляло ее, что никогда не подводило… А затем она познакомилась с мужчиной, которому суждено было стать самым громким романом – и самым большим разочарованием в жизни Шанель, с Хьюго Ричардом Артуром, герцогом Вестминстерским по прозвищу Бендор – одним из знатнейших и богатейших людей Англии, крестником королевы Виктории и личным другом Черчилля. Герцог только что развелся со своей второй женой и был очарован Коко с первой встречи; он забрасывал ее подарками – цветами из собственных оранжерей, лососями из Шотландии и уникальными драгоценностями, – пока она не сдалась. Коко говорила: «Моя настоящая жизнь началась, когда я познакомилась с Вестминстером. Наконец я нашла плечо, на которое могла опереться, дерево, к которому могла прислониться». Коко, свободная женщина, впервые подчинялась своему мужчине, принося свои интересы в жертву их любви, а свое время – в его полное распоряжение. Она слушалась его, следовала за ним всюду, где он хотел ее видеть. Их роман длился четырнадцать лет. Коко была уверена, что герцог женится на ней, что все те замки, поместья и виллы, на которые он ее возил, станут ее домом, а высокородные англичане, с которыми он ее знакомил, – ее родственниками. Но герцогу было необходимо иметь наследника; Шанель, которой было уже 46 лет, кинулась к врачам – но ей было однозначно сказано, что она бесплодна, что детей у нее никогда не будет… Коко еще надеялась, что Бендор между потенциальным наследником и любовью выберет все-таки любовь, она всегда надеялась…

Никогда еще в ее коллекциях не было столь заметно влияние английского стиля: откровенно мужские куртки, блузы и жилеты в полоску, пальто и костюмы спортивного покроя, и особенно – вязаные свитера, которые Коко, вопреки всем правилам, призывала носить с драгоценностями. Это была роскошь, но роскошь сдержанная и строгая. Шанель всегда считала, что роскошь существует только для того, чтобы сделать простоту примечательной.

Весной 1930 года было объявлено о помолвке герцога Вестминстерского. Он не только собрался жениться не на Габриэль – он еще хотел познакомить ее со своей невестой, чтобы она одобрила его выбор. Шанель одобрила…

Она снова попыталась залечить сердечные раны любовью и работой. Коко села за книгу; редактировать ее позвала Пьера Реверди, который постепенно начал отходить от своих религиозных подвигов и иногда появлялся в Париже. Книга вышла накануне войны; Реверди получил отставку всего через год. Попытка склеить прошлое не удалась…

И снова Шанель прибегла к единственному известному ей средству от всех проблем – работе. В 1931 году она съездила в Голливуд, где по контракту с «Метро-Голдвин-Майер» делала костюмы для Глории Свенсон в фильме «Сегодня вечером или никогда». С Сэмюелем Голдвином ее познакомил верный друг, князь Дмитрий Павлович. Голдвин предполагал, что Коко Шанель будет делать весь гардероб «звезд» MGM, но не получилось – актрисы не захотели носить вещи одного стиля, даже если это Шанель. Тем не менее Шанель получила не только огромный гонорар, но и опыт, и престиж. А затем она начала – помимо одежды – производить украшения. Шанель всегда утверждала, что настоящие драгоценности женщине должны дарить, а для себя она должна покупать бижутерию. Коко впервые смешала в своих украшениях драгоценные и искусственные камни, впервые ввела четкие простые линии, она же заставила всех женщин сменить жемчужные ожерелья на бусы из искусственного жемчуга. Она продолжала создавать свой уникальный стиль; то, что ее модели копировали, что ей подражали, Шанель считала своей главной удачей.

В 1933 году, во время экономического кризиса, Шанель была вынуждена рассчитать всю прислугу и переехать из особняка, арендная плата за который сильно выросла, в отель «Ритц» – его апартаменты станут ее домом отныне и до самой смерти. Хотя в это же время у Шанель был новый роман, и она снова думала о замужестве – на этот раз ее избранником был некий Ириб, а точнее – Поль Ирибарнегаре, баск по национальности, журналист, художник, декоратор и авантюрист. Он прославился великолепным графическим альбомом «Платья Поля Пуаре в видении Поля Ириба» – роскошное издание Дома Пуаре в 1908 году получили все царствующие дамы Европы. Роман Шанель и Ириба протекал под дружное неодобрение всех друзей Шанель – они считали Ириба «демоном», который околдовал Коко, подчинил ее себе… Но летом 1935 года Ириб упал на теннисном корте – и когда его подняли, не подавал признаков жизни. Он умер, так и не придя в сознание. Коко снова поняла, что ей не суждено быть счастливой…

Накануне войны Шанель была популярна как никогда. Ее коллекция 1938 года, выполненная в цветах французского флага – синий, белый, красный, – произвела сенсацию. А в 1939 году Шанель неожиданно для всех закрыла все свои предприятия, кроме самого первого магазина на улице Компьен. Говорят, что это была месть – незадолго до этого работницы Шанель устроили забастовку и не пустили Коко в ее собственный магазин, так что начавшаяся война стала для нее и возможностью поквитаться, и предлогом для того, чтобы уйти на покой. Когда немцы заняли Париж, Коко пришлось выехать из ее апартаментов в «Ритце» – они понадобились немецкому начальству; но Коко выпросила себе маленький номер окнами во двор. Переехать – значило удалиться от магазина, а следовательно – потерять над ним контроль… Немцы охотно посещали бутик Шанель, и когда на складе не хватало знаменитых духов – похищали бутафорские флаконы с витрины, чтобы получить хоть какой-то «настоящий парижский» сувенир. К тому же в 1940 году у Шанель начался новый роман – она увлеклась атташе немецкого посольства Гансом Гюнтером фон Динклаге. Ей было уже пятьдесят шесть, ему на тринадцать лет меньше – но Шанель давно уже была женщиной без возраста, и она не собиралась упускать этот – может быть, последний – шанс на личное счастье. Они жили вдвоем над последним работавшим магазином Шанель и почти никуда не выходили. Ей никогда не было дела до политики, но тут она не устояла. Стать ангелом, несущим мир Европе, – это была работа для нее. Ганс, по совместительству агент абвера, упросил ее использовать ее знакомство с Черчиллем и посодействовать Германии в заключении сепаратного мира с Англией – Коко даже встречалась в Берлине с Вальтером Шелленбергом, шефом Службы зарубежной разведки. Однако Черчилль болел и никого не принимал…

Кстати, после войны, когда Шелленберг выйдет из тюрьмы – его приговорили всего к шести годам, – Коко Шанель в память об их сотрудничестве будет содержать его с женой. Она оплатит его похороны.

Когда война закончилась, Коко тут же обвинили в сотрудничестве с нацистами. От заключения ее спасло личное вмешательство Уинстона Черчилля; правда, ей пришлось покинуть Францию. Шанель поселилась в Швейцарии – здесь были ее деньги, здесь оказался заранее сбежавший из Парижа Ганс фон Динклаге. Они держались друг за дружку, как выжившие жертвы кораблекрушения. Их даже принимали за супругов, только удивляла разница в возрасте – Шанель выглядела на двадцать лет старше, чем всегда, и на десять лет больше, чем будет выглядеть через пять лет. Безделье угнетало ее, мешало ей жить. Она прислушивалась к новостям из Парижа, где в феврале 1947 года Кристиан Диор представил свой New Look – сенсационный и провокационный стиль, воскрешающий образы прошлого и все то, от чего Шанель освободила женщин, – корсеты, тяжелые юбки, затянутые талии и обтягивающие силуэты… Франция снова стала во главе мировой моды, но Шанель это не радовало: Диор отменил все ее завоевания. Хотя Коко прекрасно понимала – через некоторые время женщинам надоест неудобная одежда, и они снова вернутся к «стилю Шанель».

Коко Шанель вернулась в Париж в 1953 году, когда ей было семьдесят лет, – вернулась, чтобы покорить и завоевать его. Но уже выросло поколение, для которого имя Шанель было только маркой старомодных духов. Ее коллекция была осмеяна прессой: «У Шанель на заброшенном кладбище», писали газеты, «Полное фиаско». Коко нашла в себе силы не сдаться. Через год она показала ту же самую коллекцию в США – и успех превзошел самые смелые ожидания. Вторая коллекция – и еще больший успех; третья стала триумфом. Знаменитое «маленькое черное платье» стало символом новой моды, одеваться у Шанель было делом чести. Журнал «Лайф» писал: «Шанель влияет на все. Габриэль Шанель творит не только моду, а целую революцию». Шанель упивалась своим успехом, походя в интервью американской прессе гробя французских конкурентов, – они в своей одежде идут против логики тела, а ведь американцы не так глупы, чтобы носить то, что неудобно, – поэтому они носят «Шанель». Дам в платьях от новых французских модельеров она сравнивала со старыми креслами и искренне гордилась тем, что американским мужчинам нравятся женщины, одетые в ее одежду. То, что Мэрилин Монро надевает на ночь только каплю «Шанель № 5», прославило ее духи на века, а то, что Первая леди США Жаклин Кеннеди была в костюме от Шанель, когда убили ее мужа, – вписало имя Шанель в легенду. Сама Коко говорила: «Я люблю, когда мода выходит на улицы, но я не позволяю, чтобы она пришла оттуда», – словно забывая, что многие элементы своего стиля она увидела на улицах своего детства и на мужчинах, которых любила.

Еще семнадцать лет Коко будет царить в моде. Она была очень одинока и очень стара; у нее случались приступы сомнамбулизма, когда она посреди ночи, не просыпаясь, вставала и перекраивала свою ночную рубашку в платье для приснившейся клиентки. До последнего дня она продолжала работать – пока однажды, 10 января 1971 года, Коко Шанель не пришла из парка в свой номер в «Ритце» настолько уставшей, что у нее не было сил даже раздеться. Рядом с ней была только горничная; внезапно Коко закричала: «Я задыхаюсь!» Горничная успела только подойти. «Вот так и умирают», – добавила Шанель. И умерла.

Согласно завещанию, Габриэль Шанель была похоронена в швейцарской Лозанне – только там, по ее словам, у нее возникало чувство защищенности…

Елена Дьяконова-Гала. Мадонна сюрреализма

В 2004 году мир отмечал сразу две даты, связанные с одним из самых известных художников ХХ века – Сальвадором Дали: 100 лет со дня рождения и 15 лет со дня смерти. Признанный гений, чье влияние на современное искусство неоспоримо и неоценимо, Дали оставил свой яркий след не только в живописи, но и в скульптуре, кинематографе, дизайне и даже литературе. Однако общепризнан и другой факт: Дали не состоялся бы, если бы не его жена, которую весь мир знает как Гала и которую на самом деле звали Елена Дьяконова.

Она родилась в Казани в 1895 году. У нее было два старших брата, Николай и Вадим, и младшая сестра Лидия. Отец, чиновник Министерства сельского хозяйства, бросил семью, когда дети были совсем маленькие, – у них не осталось о нем никаких воспоминаний. В 1905 году семье сообщили, что он умер в Сибири, в совершенной бедности.

Мать, Антонина Дьяконова, в девичестве Деулина, с детства звала старшую дочь Галя, что потом трансформировалось в Галу – с ударением на первом слоге. Так и осталось. Во многом имя оказалось пророческим: по-французски «гала» означает «праздник», а в астрономии «гало» – светящееся кольцо вокруг Луны или Солнца. Так девочке было словно предсказано быть праздником для гениев, освещающих светом своего таланта этот мир…

Вскоре после известия о смерти отца Дьяконовы решили перебраться в Москву. Тут Антонина сошлась – как тогда говорили, вступила в свободный союз – с богатым адвокатом Дмитрием Гомбергом. Его влияние на семью Дьяконовых, особенно на Галу, было огромно. Настолько, что именно его имя она взяла в качестве своего отчества. Гомберг настоял на том, чтобы дети получили образование, давал на это деньги, приохотил их к серьезным занятиям, к чтению. Гала поступила в престижную женскую гимназию Брюхоненко, где успешно училась, проявляя особенный интерес к литературе, а также к иностранным языкам: она свободно владела французским и немецким.

Однако после окончания гимназии продолжить образование не получилось. С детства у девочки замечали склонность к туберкулезу, и к семнадцати годам болезнь развилась в полную силу. Врачи посоветовали немедленно отправить Галу на лечение. В то время легочные больные обычно ездили в Швейцарию. И в один из горных швейцарских санаториев, в город Клавадель, в самом начале 1913 года отправилась Гала.

В санатории она познакомилась с молодым человеком по имени Эжен Эмиль Поль Грендель. Он происходил из старого, богатеющего рода. Очень быстро между ними возник роман: молодые люди проводили вместе все свободное время, практически не разлучаясь. Молодой человек оказался начинающим поэтом: его стихи, которые он под псевдонимом Поль Элюар отправлял в редакции, вдохновляла, редактировала и переписывала Гала. Любовь к поэзии и любовь к Гале развивались в молодом поэте одновременно. «Тело ее – золотая поэма. Бесстрастное, роскошное и гордое, презирающее собственную плоть», – писал он о Гале…

В апреле 1914 года у Галы заканчивается курс лечения, и она вынуждена вернуться в Россию. Молодые люди тяжело перенесли разлуку; в письмах, которыми они обмениваются постоянно, они договариваются о свадьбе. И если родители Галы в принципе были не против – кроме того соображения, что Франция слишком далеко, во всем остальном предполагаемый брак их устраивал, – то Грендели были категорически против женитьбы сына на русской, да еще и больной: отец Эжена не понимал, что его сын нашел в этой «маленькой русской девочке» – неужели вокруг мало парижанок? К тому же началась Первая мировая война, и Эжена призвали в армию. Правда, его слабое здоровье не позволило ему попасть на передовую, но все же Гала очень волновалась за его судьбу. И в конце концов в ноябре 1916 года Грендели дают согласие на то, чтобы Гала приехала в Париж. Из России Гала уезжает, сообщив всем: она выходит замуж за Эжена Гренделя.

В Париж она приехала с чемоданом нарядов и желанием жить самостоятельно, зарабатывая переводами. Однако скоро выяснилось, что ее французского для работы переводчицей недостаточно. Пришлось переехать к Гренделям. Быстро выяснилось, что хозяйка из нее никакая: ни готовить, ни убирать Гала, привыкшая иметь прислугу, не умела и не хотела. Однако в феврале 1917 года Гала и Эжен обвенчались. Однако Эжен снова возвращается на фронт, а Гала остается в доме его родителей. Постоянные конфликты со свекровью заставляют ее страстно желать одного – свободы, независимости, собственного дома…

10 мая 1918 года у Галы рождается дочь Сесиль. Сама она отнюдь не рада ребенку, который, по ее мнению, только мешает. Гала всю жизнь будет равнодушна к Сесиль. А Эжен, который демобилизовался через несколько месяцев, был невероятно рад. Свою дочь он обожал.

По многочисленным свидетельствам, Гала была из тех женщин, в которых чрезвычайно развит материнский инстинкт; только направлен он не на собственных детей, а на любимого мужчину. Желание опекать его, наставлять, направлять было в Гале очень сильно. Благодаря ее помощи и поддержке ее муж Эжен Грендель стал известным поэтом Полем Элюаром, выпускал сборники стихов, постепенно завоевывая себе признание критики и публики. Вернувшись с войны, он начал работать в конторе своего отца, но вскоре всецело отдался литературе, обрастая друзьями, связями, приобретая вес и положение в пестрой среде тогдашней французской литературной богемы. И Гала тоже становится заметной фигурой: во многом благодаря ее энергии и силе воли состоялся Элюар, и она готова всюду следовать за ним. Ее женское обаяние и ум делали ее центром любого общества, где появлялся Элюар. Она была одной из немногих женщин, к мнению которых прислушивались.

Как вспоминают очевидцы, она была небольшого роста, с не очень правильными чертами лица, но ее переполняла та женская сила, которую не мог не заметить ни один мужчина. Гала обладала очень сильным характером, решимостью и непоколебимой уверенностью в себе и своей власти. Болезненная с детства, она закаляла свой организм, принимая холодный душ, и могла плюнуть в лицо тому, кто слишком сильно ее раздражал. Ее безжалостность и к себе, и к другим, готовность идти до конца в достижении своих целей – именно эти качества являются ключевыми в характере Галы.

Элюар боготворил свою жену. Однако оба они соглашались с тем, что супружество – это не те оковы, через которые нельзя переступить. Оба они признавали друг за другом право иметь любовников, и, как вспоминают знавшие их люди, Элюара возбуждало зрелище Галы в объятиях другого мужчины. Он постоянно носил с собой ее фотографию в обнаженном виде, которую с гордостью демонстрировал знакомым. Жену он называл «совершенной женщиной, совершенной в любви».

Одним из ближайших друзей Элюара становится Максимилиан Эрнст, известный немецкий художник, один из основоположников дадаизма и сюрреализма. Летом 1922 года, когда многие дадаисты, и в их числе Элюар и Гала, отправляются на отдых в Торенц, между Галой и Эрнстом возникает связь. Не спасло положение даже то, что Эрнста сопровождала жена с маленьким ребенком.

Одним из принципов дадаизма была свобода в любви и сексе. Но то, что случилось между Эрнстом, Элюаром и Галой, шокировало даже их друзей. Гала прилюдно, никого не стесняясь, целовалась с Максом – чтобы в следующую минуту слиться в поцелуе с Элюаром. Говорили, что в их доме у них была одна постель на троих. Этот «брак на троих» продолжался около двух лет. Как это ни странно, в результате этого скандального романа авторитет Галы среди литературной богемы сильно вырос: сложилось мнение, что если Гала обратила внимание на мужчину – значит, у него есть талант. Ее мнение стало цениться наравне со словами лучших критиков.

После смерти отца в 1927 году Элюар получил огромное наследство – больше миллиона франков. Гала наконец смогла полностью удовлетворить свои пристрастия: она становится постоянной клиенткой самых лучших магазинов и ателье, изысканных ресторанов и ювелирных лавок. Мужу она объясняла просто: «Верь мне: все это – чтобы нравиться тебе!» Ее любовь к экстравагантным вещам на грани хорошего вкуса – грань, которую она никогда не переступала, – составила ей славу одной из самых ярких и стильных женщин тогдашней Франции. Их семейная жизнь с Элюаром практически сошла на нет – и он не одинок, и у нее есть любовники, – но, несмотря на это, Элюар не только продолжает снабжать Галу деньгами без ограничений, но и все еще любит ее. В середине 1929 года они опять сходятся и вместе предпринимают поездку по Европе. Элюар к этому времени уже практически разорен (в немалой степени благодаря стараниям Галы, но все же в основном из-за начавшегося экономического кризиса), так что о былой роскоши дорогих курортов пришлось забыть. По дороге из Швейцарии Элюары заезжают в небольшой каталонский городок Кадакес, куда их пригласил знакомый по Парижу молодой художник Сальвадор Дали. Так в жизни Галы начался совсем новый период…

Сальвадор Хасинто Фелипе Дали Доменеч Куси Фаррес родился 2 мая 1904 года – он был на 10 лет младше Галы. Художник, который едва начал завоевывать признание своими странными картинами, полными изломанных образов на грани безумия, он преклонялся перед Пабло Пикассо, с которым встретился в 1926 году во время своей первой поездки в Париж. Через три года Дали снова оказался в Париже, где познакомился с писателем и поэтом Андре Бретоном, Полем Элюаром и французскими сюрреалистами, к течению которых Дали официально примкнул в 1929 году. Он работал вместе с кинорежиссером Луисом Бюнюэлем над фильмом «Андалузский пес»: именно Дали принадлежит идея самых шокирующих кадров фильма – разрезаемого человеческого глаза. А после этого Дали вернулся в родной Кадакес, куда в августе к нему с ответным визитом приехали Андре Бретон, художник Рене Маргитт и Элюар с Галой.

Гала настолько поразила Дали, что он, несмотря на свою невероятную стеснительность в обращении с женщинами, проявил немало усилий, чтобы обратить на себя ее внимание. До этого момента в жизни Дали была только одна женщина, но никаких сексуальных отношений между ними не было. Во время их первых встреч Дали все время истерически хихикал от смущения, чем очень раздражал Галу. Однако она заметила в молодом человеке тот потенциал, который всегда привлекал ее в мужчинах: задатки настоящего гения. Во время обсуждения одной из картин Дали Гала во всеуслышание произнесла: «Мой малыш, мы больше никогда не расстанемся!» И Элюару пришлось вернуться в Париж без нее.

К этому времени Дали, по своему собственному признанию, находился на грани сумасшествия. Неуверенность в себе и огромное количество различных комплексов, в основном сексуальных, буквально раздирали его сознание на части. Гала стала не только его первой женщиной, но и музой, моделью, матерью, секретарем и первым советчиком. Она излечила его от сумасшествия, подарив уверенность в своих силах. По словам самого Дали, появление Галы в его жизни придало его искусству новый смысл.

Однако их отношения сложились далеко не сразу. Поначалу они были достаточно болезненными, и даже через много лет между Галой и Дали возникали необъяснимо жестокие противоречия. Гале пришлось вернуться в Париж, где она объяснила мужу, что произошло между нею и Дали, а затем снова вернулась в Кадакес. Но тут снова дала знать о себе ее болезнь: у нее обнаружили плеврит. Элюар забрасывал Галу письмами с требованиями и мольбами уехать из Кадакеса на лечение. Но Дали, не менее обеспокоенный, увозит Галу в Андалузию, в Торренолимос. То ли из-за любви, то ли из-за целительного климата, но Гала быстро поправилась. Многие годы спустя оба они вспоминали дни, проведенные в Торренолимосе, как самое счастливое время своей жизни. Хотя там им пришлось столкнуться с тем, чего оба они не ожидали: с финансовыми проблемами. Дали происходил из достаточно обеспеченной семьи, но его отец, который решительно не одобрял связь сына с замужней женщиной заметно старше его, запретил им появляться в его доме. Когда лето закончилось, Гала привезла Дали в Париж. Как это ни странно, Элюар смирился с ситуацией: он оставил жене с любовником квартиру, помогал деньгами. Гала не собиралась сразу с ним разводиться – его влияние и его деньги могли помочь и ей, и Дали. Официально они разведутся только 15 июля 1932 года. Сесиль осталась у отца. В 1934 году Гала и Дали заключили гражданский брак – Элюар присутствовал на церемонии в качестве свидетеля.

Гала стала менеджером Дали. Она ходила по галереям, предлагая его картины, разговаривала с критиками, искала покупателей, следила за тем, где и когда Дали следует бывать. В начале 1930-х годов имя Дали начинает греметь. О его картинах говорят, его эксцентричные выходки обсуждают газеты, его первая выставка в Америке прошла с неимоверным успехом. Гала словно освободила его фантазию, влив в Дали струю новой энергии. В благодарность он постоянно рисует ее на своих картинах. Нарцисс по природе, он видит в жене свое отражение; любя ее, он, по сути, любит самого себя. Но Гала – это все лучшее, что есть в Дали, та сила и цельность, которых ему не хватало. «Я люблю Галу больше, чем отца, больше, чем мать, больше, чем Пикассо. И даже больше, чем деньги, – писал Дали. – Спасибо тебе, Гала! Это благодаря тебе я стал художником».

В конце тридцатых, когда в Испании стало неспокойно, Дали с женой покидают страну. Они съездили в Италию, Францию, два раза были в США. Когда началась Вторая мировая война, они через Португалию уехали в США, решив переждать там тревожное время. Переезд означал множество проблем: если в Европе у Дали было не только имя, но и определенный круг покупателей, то Америку еще предстояло покорить. И Гала с головой окунулась в завоевание Америки.

Одна из преданных поклонниц творчества Дали в США Кэрес Кросби, авангардный издатель, пригласила Дали с женой пожить в ее имении Хэмптон Мэнор, в штате Вирджиния. Дали с благодарностью принимают приглашение, но очень скоро гости превращаются в хозяев: Гала мягко, но неуклонно подчиняет весь дом своей воле, то есть – удобству Дали. Вход в его мастерскую закрыт для всех, кроме нее самой, любая комната, облюбованная Дали, немедленно ему уступается, все его капризы имеют силу закона. Когда Дали захотелось увидеть на лужайке белый рояль и жеребенка – его желание было немедленно исполнено. Период жизни в Хэмптон Мэнор был одним из плодотворнейших в творчестве Дали. Помимо множества замечательных картин, здесь он написал свою первую книгу – «Тайная жизнь Сальвадора Дали».

Из Вирджинии Дали часто наезжает в Нью-Йорк, где принимает активное участие в художественной жизни. Дали достаточно быстро становится самым известным и дорогим художником в США – и общепризнано, что это в основном заслуга Галы. Она пустила в ход все свои связи, все свое обаяние, и вскоре картины Дали по баснословным ценам десятками приобретают для своих коллекций миллиардеры, музеи и галереи. За одну картину Дали получает столько, сколько большинство американских художников не заработают и за всю жизнь. Под влиянием Галы он берется за любую работу, лишь бы гонорар был соответствующий. Еще в Европе он сотрудничал с Эльзой Скиапарелли – разрабатывал для нее модели платьев и шляп. Именно Дали принадлежат идеи нашумевших головных уборов Скиапарелли – шляп в форме туфли, котлеты, сковороды… Теперь Дали занимается практически всеми видами прикладного искусства. Он пробует свои силы в рекламе, иллюстрирует книги и журналы; работает вместе с Хичкоком над фильмом «Зачарованный» и с Диснеем над картиной «Дестино» (к сожалению, фильм так и не был закончен). Дали изобретает фантастические наряды, которые регулярно украшают страницы ведущих модных журналов. Его оформление витрины универмага «Бонуит-Теллер» – замотанный в черный атлас манекен с головой из роз, атласная ванна и голова буйвола с голубем в зубах – вызвало настоящий скандал; в конце концов администрация закрыла витрину, и Дали от расстройства перевернул ванну, разбив стекло. Кроме того, он создавал эскизы ювелирных украшений, декораций к театральным спектаклям и даже издавал газету про самого себя (правда, вышло всего два номера). Оформлял интерьеры – в частности, квартиру «королевы косметики» Елены Рубинштейн. Дали даже написал роман под названием «Скрытые лица». Вся эта разнообразная, бурная, откровенно стяжательская деятельность сильно подпортила его репутацию среди профессиональных критиков и настоящих ценителей, но зато вознесла его популярность на недосягаемую для остальных высоту. За восемь лет, проведенных в США, Дали заработал целое состояние.

Все это дало основание бывшему соратнику Дали Андре Бретону сочинить анаграмму имени художника: «avida dollars» – «жаждущий долларов». Дали только заметил, что «вряд ли это можно считать крупной творческой удачей большого поэта».

Вновь обретя стабильное финансовое благополучие, Гала сильно изменилась. Она стала уверенной в себе, жесткой, твердой, прекрасно осознающей, что имеет право требовать, а не просить. Но их отношения с Дали остались прежними: она по-прежнему остается главным человеком в его жизни. Гала управляла его делами, устраивала выставки, вела переговоры. Недоброжелатели называли ее аморальной и жестокой, ведьмой, плетущей интриги. Один из знавших ее написал: «Гала знала, чего хочет: наслаждений для сердца и всех пяти чувств, а также денег и компанейских отношений с гениями. Ее не интересовала политика или философия. Она оценивала людей по их эффективности в реальном мире и устраняла от себя тех, кто был посредственным, – и при всем том была в состоянии вдохновлять страсти и разжигать творческие силы столь разных мужчин, как Эрнст, Элюар, Дали». А сам Дали сказал: «Гала – волшебное зеркало, в котором соединяются самые прекрасные моменты настоящего на протяжении всей моей жизни»…

В 1948 году супруги наконец смогли вернуться в Испанию, в Кадакес, где Дали строит для них великолепный дом в Порт-Льигате. Начинается новый период его творчества, где Гала находится в центре его художественного мира. Во многих картинах того времени – «Мадонна Порт-Льигат», «Открытие Америки Христофором Колумбом», «Атомная Леда» – Гала предстает в виде святой, мадонны, мировой матери, а то и просто олицетворяет собой мироздание. Именно для Галы Дали создал уникальную драгоценность – брошь в виде сердца из золота и шестидесяти крупных рубинов, пульсирующего в ритме 70 ударов в минуту. В 1958 году – через шесть лет после смерти Элюара – они даже обвенчались: это произошло в маленькой часовне во Франции. Гала, которой тогда было 64 года, одетая в яркое цветастое платье, с брошью-сердцем на груди, наверняка была самой необычной невестой за всю историю этой часовни.

В 1961 году Дали, желая в очередной раз показать всему миру, как он любит Галу, организует постановку балета «Гала» на музыку Скарлатти. Премьера состоялась 22 августа в венецианском театре «Феникс». Дали создал костюмы и декорации к этому балету, а также принимал непосредственное участие в разработке либретто. В этом балете Гала выступает в образе богини, одним своим взглядом дарующей людям счастье, мистической матери всего сущего на земле. Главную партию танцевала соотечественница Галы – русская балерина Людмила Черина. Преклонение Дали перед женой в этом балете достигло своей вершины. На одном из последних полотен Дали – «Христос Гала» – Христос изображен с лицом Галы.

Их отношения были настолько совершенны, что в них не было места никому другому. Гала и Дали практически никого не принимали – кроме, конечно же, потенциальных покупателей и других «нужных» людей. Даже когда в Порт-Льигат приехала Сесиль Элюар, Гала не захотела с ней разговаривать, захлопнув дверь прямо перед носом дочери.

С возрастом характер Галы не улучшался – она стала суровой, злой, беспощадной и невероятно эгоистичной. Гала, как и многие женщины, очень тяжело переживала наступление старости, но у нее это дошло до крайней степени: ведь мало того что она была старше Дали на десять лет (а он и в старости оставался весьма привлекательным мужчиной), так еще ее изображения – стареющей, некрасивой, седой – тиражируются по всему миру благодаря ее собственному мужу. Она испробовала все известные косметические средства – кремы, массаж, пластические операции… Когда ей было за шестьдесят, Гала выглядела на сорок; но этого ей было мало. Тогда она прибегла к средству, которое не признается наукой, но тем не менее веками считается действенным: молодые любовники.

Ее женская притягательность со временем угасла, но теперь у нее было кое-что еще: громкое, прославленное на весь мир имя и огромные деньги, которые она была готова не считая тратить на молодых людей. Все любовники Галы были молоды и красивы, многие – талантливы. Они только начинали, у них не было ни денег, ни опыта, и Гала с ее обширнейшими связями и почти неограниченными средствами легко могла устроить их будущее. Она часто меняла своих мужчин, но более-менее долго рядом с нею удавалось оставаться лишь единицам. В 1963 году она познакомилась с Уильямом Ротлейном, на 46 лет младше ее, – он потряс ее своим сходством с молодым Дали, и их связь продолжалась три года, – пока Ротлейн не умер от передозировки. Последним был молодой актер Джеф Фенхольд, известный исполнением главной партии в бродвейской постановке рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда». Гала подарила ему студию звукозаписи, дом за миллион долларов, дарила дорогие подарки, в том числе и картины Дали. Пресса называла эту пару «бабушка и мальчик». В то время Гале было уже почти восемьдесят.

Сам Дали тоже не остался один. Еще в 1965 году в Париже он познакомился с молодой англичанкой, начинающей певицей Амандой Лир. Длинноволосая блондинка стала постоянной спутницей Дали – так сложилась очередная в жизни Галы «групповая семья», на этот раз из четырех человек. Аманда много выиграла от этого союза – впоследствии она обрела огромную популярность; но немало и проиграла – слухи, которые Дали ради поддержания интереса к себе распространял об Аманде (например, он рассказывал, что она – транссексуал; что у нее бывают видения; придумал ей биографию, а также с удовольствием распространялся о ее странных сексуальных наклонностях), сильно подпортили ей репутацию. С ними Аманде пришлось бороться потом всю жизнь; говорят, что отношения с мужчинами у нее после Дали так и не сложились…

Гала на удивление хорошо относилась к Аманде, считая ее своей преемницей. Перед смертью она даже заставила ее поклясться на иконе, что Аманда выйдет за Дали замуж и никогда его не покинет. Сама Гала, кажется, начала уставать от шума вокруг нее, от роли матери и няньки при своем великом муже, от его рассчитанных на публичный резонанс эксцентрических выходок. И когда в 1969 году Дали подарил ей переделанный по своему плану средневековый замок Пубол, она переехала туда. Пубол, отделанный Дали со всей возможной роскошью и фантазией, украшенный мебелью, созданной по его эскизам, и его картинами и статуями, стал ее постоянной резиденцией, где Гала жила, отгородившись от всего мира. Даже Дали мог прийти к ней только по ее письменному разрешению. В ее спальне стояли фотографии ее российской семьи – странное проявление ностальгии для женщины, которая десятилетиями не интересовалась ее судьбой и никогда не скучала по своей родине. В Россию при советской власти она приезжала один раз, в 1929 году.

Расставшись с Галой, Дали словно потерял все свои силы. У него резко ухудшилось здоровье, и Гала была вынуждена вернуться к нему, чтобы снова ухаживать за ним. Последние годы она практически не отходила от мужа, борясь за его и за свое здоровье. Последней их совместной радостью был состоявшийся летом 1981 года визит в Порт-Льигат испанского короля Хуана-Карлоса, который наградил Дали орденом.

Смерть словно открыла охоту на Галу. Еще в феврале 1981 года секретарь Дали нашел Галу на полу в ее спальне; она не могла подняться. Позже Дали признался, что это он побил ее в результате ссоры. Через год она упала, выходя из ванной. Наконец в начале лета 1982 года Гала сдалась: она позвала священника, который свершил над нею обряд соборования. 10 июня ее не стало.

Дали очень тяжело пережил эту утрату. Чтобы быть ближе к ней, он переехал в замок Пубол, в часовне которого была похоронена Гала; рядом с ее могилой было оставлено место для него – два склепа соединял подземный ход. Он практически не появлялся на людях, перестал рисовать. Он умер через семь лет – семь лет одиночества и тоски по своей музе…

Грета Гарбо. Божественная Грета

18 сентября 2005 года исполнилось сто лет женщине, которая еще при жизни смогла стать воплощением легенды о самой себе – великой Грете Гарбо. Она умерла всего шестнадцать лет назад, но для зрителей всего мира Грета Гарбо еще за пятьдесят лет до этого, уйдя из кинематографа, превратилась из любимой актрисы в миф, в мечту, в тайну – и тайну эту до сих пор силятся и не могут разгадать миллионы ее почитателей…

Тайна Гарбо была во всем: в загадочном взгляде ее огромных голубых глаз; в совершенстве ее холодной и в то же время полной обжигающей страсти красоты; в том воздействии, какое оказывала Грета на всех, кто имел редкое счастье видеть ее; и в самой жизни ее, о которой она никогда никому не рассказывала и в которую никогда никого не пускала. У нее было мало родных, и еще меньше – друзей, с которыми она могла бы быть откровенной. В мире, где «звезд» делает пресса, в изобилии доносящая до любопытной публики все подробности жизни ее кумиров, культ «божественной» Греты Гарбо развился из немого благоговения журналистов, восхищения зрителей и преклонения перед загадочностью «Джоконды кинематографа»…

Возможно, закрытость и замкнутость Греты можно объяснить тяжелым детством. Она была третьим ребенком в бедной семье Карла Альфреда и Анны Ловисы Густафссонов. У них было трое детей – сын Свен, дочь Альва и младшая Грета Ловиса, которая родилась 18 сентября 1905 года. С детства она была любимицей отца, что не радовало ее властную, строгую мать.

Когда началась Первая мировая война, Карла призвали в армию – но уже через неделю он был ранен и, отлежавшись в госпитале, вернулся домой. Однако его здоровье непоправимо пошатнулось – через несколько лет он умер.

Грете было всего четырнадцать лет. Ей пришлось бросить школу и начать зарабатывать деньги – она поклялась «так построить свою жизнь, чтобы ни от кого не зависеть». Сначала она устроилась уборщицей в парикмахерскую, а затем – помощницей продавщицы в шляпный отдел крупнейшего стокгольмского универмага за 25 долларов в месяц. Юная красотка – большеглазая, пухлая, веселая, – привлекала в отдел покупателей. Ей было пятнадцать, когда ею увлекся богатый аристократ и светский повеса Макс Гампел. Очень скоро ему удалось добиться расположения неопытной девушки, которая – с согласия матери – вскоре поселилась у него. Однако этот союз долго не продлился: уже через несколько месяцев Грета заявила Максу, что ей «надоело», и ушла. В ее жизни появилось нечто гораздо более привлекательное.

Однажды один из восхищенных покупателей заявил Грете: «С таким лицом не стоят за прилавком, а снимаются в кино!» Он оказался кинорежиссером – и снял Грету в рекламном ролике.

Ролик оказался столь удачен, а Грета в нем столь хороша, что увидевший его знаменитый шведский режиссер Мориц Штиллер лично посетил магазин, чтобы посоветовать юной Грете поступить в драматическую школу Королевского Стокгольмского театра драмы.

Сорокалетний еврей Мориц Штиллер (или Морис Стиллер) был выходцем из России. В начале 1920-х годов он был известным актером и крупнейшим шведским режиссером. Его репутация – и человеческая, и профессиональная – была безупречна. Красавец и франт, романтично-таинственный, обаятельный и умный, он жил в интригующем одиночестве в своем номере «Гранд-отеля». Женщины Швеции сходили с ума по загадочному красавцу, но никому из них не удавалось проникнуть в жизнь Стиллера дальше гостиной его номера. Тем активнее были слухи, которые поползли о нем и о никому пока не известной ученице драматической школы Грете Густафссон, которой Стиллер уделял все свое время. Он опекал Грету, учил ее всему, что знал, придумал ей звучный псевдоним – Гарбо (отталкиваясь от имени известной норвежской актрисы оперетты Эрики Дарбо, в то время гремевшей в Стокгольме) и предложил ей небольшую роль в своем фильме «Сага о Йесте Берлинге» по роману Сельмы Лагерлеф.

Это был не первый опыт Греты в кино: в 1922 году она снялась в небольшом эпизоде в фильме «Бродяга Петер» – она играла дочку мэра, красавицу-пловчиху, – но этот эпизод прошел и для нее, и для публики незамеченным. В первый съемочный день Стиллер преподнес ей белую лилию и сказал: «Вы – полная, не умеете ходить, не умеете разговаривать, не умеете улыбаться. Прежде чем вы станете актрисой, вам надо будет учиться много месяцев, может быть, лет. Каждый час вашей жизни вы должны будете повиноваться мне; если вы будете меня слушать – обещаю вам – вы станете великой актрисой. Для этого у вас есть все: фигура, необычное лицо, замечательные глаза, длинные ресницы, хриплый голос и тайна».

Стиллер стал для Греты настоящим Пигмалионом, вылепив из неумелой девочки настоящую актрису. Фильм, вышедший в 1923 году, имел средний успех; на него ходили только для того, чтобы снова и снова посмотреть на лицо Греты – полное «таинственности и вечной женственности», «естественности и обаяния». Стиллер понял, что откопал свой бриллиант, а Грета поняла, что без памяти в него влюбилась…

На следующий год Стиллер с группой отправился в Турцию, но там со съемками ничего не вышло. По дороге в Швецию группа остановилась в Берлине, где Стиллер уговорил режиссера Георга Пабста снять Гарбо в его фильме «Безрадостный переулок».

В главной роли снимались одна из лучших актрис немого кино Аста Нильсен и ее муж Григорий Хмара, актер Первой студии МХТ. Немедленно пленившись Гретой, он стал настойчиво за ней ухаживать. Грета была в недоумении: Стиллеру, казалось, было абсолютно наплевать на личную жизнь своей протеже. Наконец она решилась напрямую признаться ему в своих чувствах – и в ответ узнала ошарашившую ее правду: Стиллер был гомосексуалистом… Ее сердце было разбито. С огромным трудом Грета смогла завершить съемки.

«Безрадостный переулок» имел огромный успех во многом благодаря Грете. Ее чувственность, впервые проявившаяся на кинопленке, пленяла с первого взгляда. На перспективную актрису обратили внимание в США – Луис Б. Майер, босс студии MGM, пригласил Стиллера и Гарбо в Голливуд.

В понедельник, 6 июля 1925 года, Гарбо и Стиллер приплыли в Нью-Йорк. Всю жизнь Гарбо старалась начинать все важные дела именно в понедельник – она была очень суеверна. Репортеры, встретившие шведских гостей, осмеяли Гарбо за стоптанные туфли, вздернутый нос и толстые чулки. Она молчала: по-английски она не знала ни слова. Из студии их никто не встретил; казалось, про них забыли. Только через десять месяцев Гарбо удалось получить роль в мелодраме «Поток». «Когда я приехала в Америку, – сказала Гарбо в одном из своих интервью, – то была похожа на корабль без руля и ветрил – испуганная, потерянная и одинокая. Я была неуклюжа, боязлива, вся издергана, мне было стыдно за мой английский. Именно поэтому я возвела вокруг себя непробиваемую стену и живу за ней, отгородившись ото всего мира. Быть звездой – нелегкое дело, требующее уйму времени, и я говорю это со всей серьезностью».

Фильм, вышедший под Рождество 1925 года, имел успех, а Гарбо моментально прославилась. Ее холодное лицо таило в себе загадку, в которую хотелось проникнуть каждому зрителю, а ее драматический талант растопил сердца даже самых строгих критиков. Голливуд понял, какую ценность он приобрел в лице Греты. За нее тут же взялись профессионалы: ей изменили форму бровей и прическу, заставили похудеть на 14 килограммов, научили двигаться и одеваться. За нее взялся сам Адриан (Адриан Адольф Гринбург) – гениальный художник по костюмам, одевавший всех «звезд» раннего Голливуда. Гарбо потом признавалась, что именно творения Адриана помогали ей играть – их, переносивших ее в нужное состояние, создававших ее образ, она ощущала как собственную кожу.

Стиллер сам начинает снимать Гарбо в следующем фильме – «Соблазнительница». Но его отношения с Голливудом не складываются; по контракту он был обязан снять два фильма с Полой Негри, но фильмы получились вымученные и в прокате провалились, что ему не простили… В итоге он был вынужден вернуться в Швецию, а «Соблазнительницу» за него заканчивал Фред Нибло. По легенде, в последнюю ночь перед его отъездом к нему пришла Грета и попросила стать отцом ее ребенка. Стиллер отказался: «Ты знаешь, как я к тебе отношусь, но представить себя в постели с женщиной… Как-нибудь в другой раз».

Другого раза не было. Через два года Стиллер умер в Швеции. Гарбо не отпустили даже на похороны – Голливуд не мог позволить себе лишиться своей главной «звезды» даже на пару недель… Поняв это, Гарбо стала этим пользоваться: как только ей что-то не нравилось, она начинала собираться в Швецию, и руководство тут же шло на попятный.

Популярность Гарбо росла с каждой минутой. Успех каждого ее нового фильма затмевал предыдущий. Гарбо играла романтических красавиц, чья любовь становится роковой, непреодолимой силой, загадочных незнакомок, очаровывающих мужчин своей недоступностью. Ее лицо называли эталоном киногеничности и идеалом совершенства, ее тело – превосходящим по пропорциям пропорции Венеры Милосской. Критики, захлебываясь от восторга, писали о ее бездонных голубых с фиолетовым отливом глазах, роскошных белокурых волосах и длинных ресницах. «Когда Гарбо смеживала веки, ее длинные ресницы цеплялись друг за дружку, и, перед тем как она снова открывала глаза, слышался явственный шорох, наподобие трепета крыльев мотылька», – писала о ней поэтесса Айрис Гри. Облик Греты Гарбо полон тайны – приподнятые тонкие брови, полуприкрытые глаза, взгляд – одновременно усталый, грустный и призывно-страстный, – и безупречный, холодный в своем совершенстве овал лица, которое, по признанию экспертов, можно было снимать с любой точки. Ее игра, искренняя и убедительная, спасала самые надуманные сюжеты, особенно хороша она была в любовных сценах. Кинокритик Артур Найтли писал: «В такие моменты каждый мужчина в зрительном зале воображал, будто сжимает в объятиях эту прекраснейшую из женщин, открывал для себя такие глубины чувственности, какие потребуют целой жизни, чтобы утолить эту жажду любовных восторгов». Его коллега Кеннет Тайнен говорил: «Все, что вы видите в других женщинах, будучи пьяным, в Грете Гарбо вы видите трезвым». Она обладала уникальным даром естественности, умением перевоплощаться, не теряя собственной индивидуальности, уникальной актерской интуицией. Она никогда не репетировала, справедливо полагая, что первый дубль – когда свежо восприятие – самый лучший. С наступлением эры звукового кино Гарбо и ее боссы переживали – как публика примет ее неистребимый шведский акцент? Но ее низкий, глубокий голос буквально заворожил публику. Голос Гарбо называли «божественным, великим, как у Дузе». Ее первый звуковой фильм «Анна Кристи» по пьесе Юджина О’Нила, где Гарбо играет раскаявшуюся проститутку, «Нью-Йорк Таймс» назвала «величайшим в истории кино, потому что мы увидели гений Гарбо, в этом нет сомнений». Ореол загадочности и недоступности усиливался тем, что новая «звезда» крайне неохотно позволяла себя фотографировать и почти не давала интервью. Хотя сама Гарбо говорила: «Я не застенчива, не сторонюсь людей, охотно говорю с незнакомыми. Но совершенно не интересуюсь публичной жизнью – я не любопытна». Маска «загадочного шведского сфинкса», когда-то придуманная для нее Стиллером, со временем стала ее настоящим лицом. Разочарованная в мужчинах, испуганная свалившейся на нее славой, стесняющаяся своего плохого английского языка, Гарбо лучше всего чувствовала себя, когда оставалась одна. Поэтому настоящей находкой для студии, рекламирующей Гарбо, стал ее роман со знаменитым актером Джоном Гилбертом.

Гилберт пользовался репутацией сердцееда и ловеласа. Ему, самому популярному актеру после Рудольфо Валентино, прощалось все – даже то, что он бросил свою жену, актрису Беатрис Джой, на девятом месяце беременности. Публика его обожала, и он умел этим пользоваться.

Они познакомились на съемках фильма «Плоть и дьявол». Гилберт влюбился с первого взгляда, и вскоре Гарбо переехала к нему. Правда, вскоре Гилберту пришлось выделить ей отдельный коттедж на территории своего поместья, куда ему самому вход был запрещен, – Гарбо объяснила ему, что иногда ей необходимо уединение. Она пользовалась его домом, его деньгами, ходила по его саду совершенно обнаженная – не обращая никакого внимания на обалдевшего садовника. Гилберт настолько потерял голову, что даже сделал ей предложение, – и самое странное, Гарбо его приняла.

Их роман с удовольствием обсуждали газеты, влюбленным сочувствовала публика. Следующий фильм Гарбо и Гилберта – вольную экранизацию «Анны Карениной» – специально переименовали в «Любовь», чтобы на афишах стояло: Garbo and Gilbert in Love – то есть Гарбо и Гилберт влюблены!

Но в день свадьбы Гарбо собрала свои вещи и тайком покинула Гилберта, ничего ему не объяснив. Луис Майер попытался его утешить: «Все к лучшему! Переспал с такой красавицей – и даже жениться не надо!» Гилберт дал Майеру в глаз. Это стоило ему карьеры…

По слухам, Гарбо сбежала от Гилберта, поскольку тот слишком давил на нее, любил выпить и пытался – как ей казалось – примазаться к ее славе. В записке, которую Гарбо послала своему бывшему жениху, она написала, что знает – он не любит ее, предпочитая славу, но слава не приносит никакой радости…

Гарбо ненадолго сошлась с Нильсом Ашером, с которым снималась в «Диких орхидеях», а затем у нее началась самая скандальная и самая противоречивая связь. В начале 1931 года Гарбо познакомилась с известной писательницей Мерседес д’Акоста, больше известной своими лесбийскими похождениями. К слову сказать, для Гарбо, по слухам, это был не первый случай лесбийских отношений. Сразу после приезда в США Гарбо, разочарованная в мужчинах, сошлась с актрисой Лилиан Ташман, но ей «не понравилось». С Мерседес все было гораздо серьезнее. Вскоре они стали неразлучны; Мерседес и Грета провели шесть недель вдвоем на острове посреди Сильвер-Лейк, где, как писала потом сама д’Акоста, купались обнаженными и наслаждались полной гармонией с природой и друг с другом. Вернувшись, Гарбо и д’Акоста везде появлялись вместе, Гарбо даже переехала к подруге – из-за банковского кризиса она разорилась и содержать собственный дом ей стало накладно. Мерседес полностью руководила жизнью Гарбо – встречалась за нее с прессой, подбирала сценарии и давала советы по управлению капиталом. Как следует из воспоминаний самой д’Акоста, это была взаимная страстная любовь; но, по утверждению членов семьи и друзей, это далеко от правды. Как только д’Акоста опубликовала свои мемуары «Здесь бьется сердце», Гарбо порвала с нею все отношения…

К началу 1930-х годов Гарбо достигла зенита своей славы. Фильмы с ее участием неизменно собирали множество зрителей, ежедневно на имя актрисы приходили пятнадцать тысяч писем. Публика готова была носить ее на руках, критика ее обожала; только коллеги ее, так и оставшуюся для них чужой, не принимали. Гарбо так и не получила «Оскара», хотя ее и выдвигали четыре раза. В одном только 1930 году ее номинировали сразу за два фильма. Она получила «Оскара» только в 1954 году – «за незабываемые работы в кино». Но все равно толпы поклонников караулили ее, надеясь хоть одним глазком увидеть живую Гарбо. Даже первые звезды Голливуда – Рита Хейворт и Джоан Кроуфорд – просиживали часами в офисе MGM в надежде встретиться с загадочной шведкой, которая не посещает вечеринок и не появляется на премьерах. Они не знали – специально для Гарбо была построена отдельная лестница с улицы в кабинет Майера, и никто не мог пользоваться ею, кроме самой Греты. Даже на съемках Грета требовала, чтобы все лишние были удалены из павильона, а съемочная площадка была отгорожена глухими ширмами.

Со временем Гарбо начала уставать от одинаковых образов, которые ей раз за разом приходилось играть. Ей самой хотелось ролей, где она могла бы показать свой драматический талант, а не красивые глаза. И она своего добилась. В 1931 году выходит «Мата Хари», затем «Гранд-отель» (1932), где Гарбо сыграла уставшую от жизни русскую балерину, – сама Гарбо считала этот фильм своей лучшей работой. Другой звездой фильма была Джоан Кроуфорд – кстати, они ни разу не появляются в кадре вместе; продюсеры боялись, что две великие актрисы просто затмят друг друга… Затем была «Королева Кристина» (1934), а в 1935 году вышла – уже вторая в карьере Гарбо – экранизация «Анны Карениной», после просмотра которой король Швеции Густав V сказал: «Гарбо – гений!» Через два года она снялась в своем лучшем фильме – «Дама с камелиями» по А. Дюма-сыну. Армана играл Роберт Тэйлор. Его поражало, как Гарбо приходила на репетиции и на съемки – серьезная, сосредоточенная. «Она ни с кем не разговаривала, как бы боясь потратить гран своих эмоций на улыбки и приветствия, как бы боясь расплескать чувства, владеющие ею». Много лет спустя в разговоре с Рональдом Рейганом он заметил: «Она самая прекрасная женщина из всех, кого я знал». Критика, восхваляющая драматический гений Гарбо, сравнивала ее с Элеонорой Дузе и Сарой Бернар и не догадывалась, что в умирающей от чахотки Маргарите Грета воплотила образ своей сестры, еще молодой умершей от туберкулеза.

Титул «королевы экрана» принадлежал ей безраздельно. Зрители готовы были носить прекрасную шведку на руках, пытались ей подражать во всем. Конечно, ее загадочно-томный взгляд и совершенное лицо были неподражаемы; зато прическа, манера курить, медленно выдыхая тонкие струйки дыма, ее головные уборы – любимый ею берет, придуманная специально для Гарбо шляпка-таблетка, или мягкая фетровая, с широкими полями шляпа-слауч, за которой так удобно прятать лицо, – все это могла и хотела примерить на себя любая женщина. По всему миру проходили конкурсы двойников Греты Гарбо – например, один из них в свое время выиграла Ромильда Виллани, мать кинозвезды Софи Лорен. В ноябре 1934 года Гарбо и д’Акоста зашли в один из голливудских магазинов, где Гарбо купила вельветовые брюки. На выходе из магазина ее сфотографировал какой-то расторопный фотограф – и уже на следующий день все женщины Америки во главе с Марлен Дитрих, которая никогда ни в чем не хотела уступать Гарбо, надели брюки.

Тем временем у Гарбо начался роман с дирижером Леопольдом Стоковским, с которым она познакомилась в начале 1937 года на званом обеде. Стоковский, которого Гарбо называла Стоки, был старше ее на двадцать три года. Он привлек ее тем, что был умен, обаятелен и неболтлив. Из-за Гарбо он развелся с женой и в декабре 1937 года уехал в Италию, куда вскорости должна была приехать и Гарбо. Она отдыхала в Швеции – и там ей доставили приглашение Гитлера посетить Германию. Он обожал ее ленты, считал саму Гарбо идеалом арийской расы. Гарбо не поехала; а много лет спустя в дневнике записала: «Наверное, следовало отправиться в Берлин, захватив с собой пистолет, спрятанный в сумочке. Я могла бы убить его очень легко. Это разрешило бы все проблемы, и, может быть, не было бы войны, а я стала бы героиней масштаба Жанны д’Арк. Хотя я не политик и, наверное, война началась бы при любых обстоятельствах».

Встретившись со Стоки в итальянском городке Равелло, она провела несколько счастливых недель, бродя по окрестностям и посещая музеи. Но в Риме их настигли журналисты; интервью взять не удалось, но газеты наперебой предсказывали скорое замужество Греты Гарбо. Та отшучивалась: «Мы просто друзья!», «О свадьбе не может быть и речи, пока у меня контракт в Голливуде!», «Смешно думать, что я могу пойти с кем-то к алтарю». Вскоре они расстались: Гарбо уехала в Швейцарию, а Стоки действительно женился – на миллионерше Глории Вандербильт.

Она вернулась в США в октябре 1938 года, а уже через год на экраны вышла «Ниночка», где Гарбо впервые решилась предстать в комедийном амплуа. Забавный фильм о советской стюардессе, призванной помочь в продаже русских ценностей, у нас долгое время считали антисоветским. Не приняли фильм и на Западе: он был слишком далек от того, какой публика хотела видеть обожаемую Грету, а начавшаяся война не позволила адекватно воспринять ее комедийный дар. Ее выдвинули на «Оскар», но снова премию получила не она…

Спасаясь от войны, в Америку переехали мать Греты и брат Свен с семьей. Старая Анна Ловиса с трудом переносила и непривычный калифорнийский климат, и свое зависимое положение в доме дочери. Ей очень не нравилось, что дочь до сих пор не замужем, что у нее нет детей; к славе Греты она была совершенно равнодушна.

В 1941 году Грета Гарбо снялась в своем двадцать седьмом и, как оказалось, последнем фильме «Женщина с двумя лицами». Фильм провалился в прокате; к тому же умерла мать Греты… Она заявила журналистам: «Я хочу побыть одна». И пропала на много лет…

Поначалу Гарбо не планировала совсем уходить из кино. Она долго искала подходящий сценарий, но безуспешно. В фильме «Сансет Бульвар», затевавшемся специально «под Гарбо», она играть отказалась – роль досталась Глории Свенсон. Наконец, в 1949 году Гарбо предложили роль в фильме Уолтера Вангера «Герцогиня ден Ланже», но из-за проблем с финансами съемки не состоялись. Если бы Гарбо встретилась с менеджерами – деньги бы нашлись; но она увидела в неудаче знак судьбы и навсегда распрощалась с кинематографом.

Друзья и продюсеры пытались вернуть ее в кино, но безуспешно. Через несколько лет она вроде бы согласилась принять участие в бродвейской постановке – но потребовала, чтобы из зала вынесли первые 16 рядов: Гарбо хотела, чтобы зрители видели ее такой же, как на киноэкране… Естественно, из этого ничего не вышло.

Для Гарбо началась совсем другая жизнь – независимая, скрытая, счастливая. Под вымышленным именем «мисс Гарриет Браун» она поселилась в одном из нью-йоркских отелей. Гарбо была богата, независима, ей надоело внимание прессы и диктат студии, которые предписывали ей, как одеваться, с кем встречаться и как себя вести. У нее был недолгий роман с диетологом Гейлордом Хаузером, с которым ее объединяло пристрастие к здоровому образу жизни и уединению. В начале сороковых Гарбо много путешествовала по Северной Европе – как выяснилось совсем недавно, она играла ключевую роль в создании там агентурной сети, в проведении операции по переправке в Швейцарию знаменитого физика Нильса Бора, который тогда работал в Дании над созданием атомной бомбы, и в спасении датских евреев – накануне их отправки в лагеря все евреи в одну ночь были переправлены в Швецию.

Сама Гарбо никогда об этом не упоминала. Она вообще практически ни с кем больше не общалась. В середине сороковых она купила в Нью-Йорке дом и занялась разведением овощей и цветов. Ее единственной подругой была знаменитый модельер Валентина – Валентина Николаевна Санина. У нее одевались все голливудские «звезды» – Пола Негри, Джудит Андерсон, Кэтрин Хепберн, Глория Свенсон. Валентина приохотила Гарбо к русской классической литературе. Гарбо редко выходила из дома, делая исключение лишь для оперных спектаклей; когда она появлялась в ложе, представление можно было считать сорванным: публика сворачивала головы, чтобы поглазеть на «ту самую Гарбо», забыв о происходящем на сцене. Легенда Гарбо продолжала существовать уже отдельно от самой Греты.

В магазине Валентины Грета познакомилась с мужем Валентины – адвокатом Джорджем Шлее (Георгием Матвеевичем Шлиелем). По легенде, Шлее случайно увидел Грету в примерочной кабинке – совершенно обнаженную – и был сражен наповал. Шлее был откровенно некрасив, но как-то сумел покорить сердце Греты. Начало этому положила сама Валентина, однажды предложив Гарбо вместо нее сопровождать Джорджа в поездке по Европе. Вернувшись, Гарбо и Шлее стали практически неразлучны – при том, что Шлее не порывал с Валентиной, которая оставалась ближайшей подругой Гарбо. Шлее взял под свой контроль всю жизнь Гарбо, занялся ее финансами, контролировал ее немногочисленные контакты с прессой, от ее имени посещал фестивали ее фильмов. Гарбо даже продала свой дом и купила квартиру в 200 квадратных метров в том же доме, где жили супруги Шлее. В списке жильцов напротив ее фамилии стояло: G. Телефон, значащийся рядом, никогда не отвечал.

Таинственность только подогревала неутихающий интерес прессы к Гарбо. Любое ее появление на публике вызывало шквал статей. Гарбо и британский премьер Уинстон Черчилль, Гарбо и миллионер Эрих фон Голдшмит-Ротшильд, принц Зигвард и невестка шведского короля Керстин Бернадотт, Сесиль Ротшильд, Аристотель Онассис – по слухам, она была единственной женщиной, которая не уступила его ухаживаниям, а про его знаменитую яхту «Кристина» заявила: «Она слишком мала; мне негде там гулять». Самые противоречивые отношения связывали Гарбо с известным фотографом, английским аристократом Сесилом Битоном. Сесил был давно знаком с Гарбо; они снова встретились весной 1946 года на одной из вечеринок. Сесил прославился и своими фотографиями (со временем он стал официальным фотографом королевской семьи, а в качестве художника-постановщика получил «Оскара» за фильм «Моя прекрасная леди»), и гомосексуальными наклонностями. Но ради Гарбо он изменил своим вкусам. Сесил настолько увлекся Гарбо, что даже предложил ей выйти за него замуж. Гарбо отказала; но роман между ними продолжался. Битон провел превосходную фотосессию Гарбо – на его снимках она выглядела моложе на двадцать лет; но когда он решил их опубликовать в журнале «Вог», она ему запретила. Битон кинулся звонить в редакцию, но было поздно: журнал уже отпечатали. Гарбо прервала с ним всяческие отношения, помирившись только через полтора года. Несколько лет Гарбо поддерживала тесные отношения и с Битоном, и с Шлее.

В гору шли и финансовые дела Гарбо. Унаследованная от шведских предков практическая жилка позволила ей приумножить свое и без того немалое состояние. Она обзавелась недвижимостью в Швеции, скупала картины Матисса, Ренуара, Пикассо и Модильяни. Лишь в семидесятые годы стало известно, что Гарбо принадлежит большая часть торгового центра на Родео-Драйв в Беверли-Хиллз. Почитатели нередко завещали ей свои деньги, но она неизменно передавала полученное на благотворительность. Например, еще в 1936 году богатый фермер Эдгар Донн, верный поклонник Гарбо, часто писавший письма своему кумиру, составил завещание: «Моя земля, мои владения, все мое состояние завещаю Грете Луизе Густафссон, известной в мире как Грета Гарбо, и больше никому». Он умер через десять лет; когда адвокаты нашли актрису, она написала, что принимает наследство, но просит передать его в Фонд милосердия. Вспомнить Донна она не смогла – ей писали миллионы. Впоследствии Фонд милосердия продал эту землю за бешеные деньги: там обнаружили нефть.

В октябре 1964 года Гарбо и Шлее остановились в Париже. Джорджу внезапно стало плохо. Вызванные врачи вместо того, чтобы лечить Шлее, восхищенно пялились на Гарбо… В итоге Шлее умер. Свое состояние он завещал Грете. С ним Гарбо потеряла часть себя; после похорон Валентина навсегда вычеркнула имя Гарбо из своей жизни – она даже пригласила священника, чтобы он изгнал дух Греты из их квартиры.

Вернувшись в Нью-Йорк, Гарбо осталась практически одна, общаясь только с семьей брата и Сесилом. Но и с ним она порвала, когда в 1972 году были опубликованы его мемуары: «Она не любит вмешательства в ее жизнь. Бывает, доведенная до предела, она бросается в слезы и запирается у себя в комнате на несколько дней, отказываясь впускать даже горничную. Она даже не в состоянии читать. По этим причинам она неспособна развиваться как личность. Прекрасно, что она оберегает себя от тлетворного влияния Голливуда, но Гарбо теперь настолько замкнулась в самой себе, что даже когда время от времени позволяет себе отдых, он не становится для нее событием. Ее ничто и никто в особенности не интересует, она несносна, как инвалид, и столь же эгоистична и совершенно не готова раскрыть себя кому-либо. Она суеверна, подозрительна, ей неизвестно значение слова «дружба». Любить она тоже не способна».

Эти жестокие слова не во всем были справедливы. До самой смерти Сесила Гарбо не простила его – последнего человека, которому доверяла.

В свои последние годы Гарбо полностью отгородилась от внешнего мира; даже к врачам она долгое время не ходила, потому что боялась встреч с другими пациентами. Невропатолог Эрик Дриммер, долгое время наблюдавший Гарбо, написал: «Покидая Швецию, она была нормальной, целеустремленной и счастливой девушкой. В ее проблемах виноват только Голливуд. Как это ни парадоксально, но ее жизнь получила неправильное направление именно в том самом месте, где были созданы ее слава и богатство».

Гарбо скончалась в 1990 году, в своей нью-йоркской квартире. Все свое многомиллионное состояние она завещала своей единственной племяннице Грей Рейсфилд. Прах Гарбо, который она просила похоронить в Швеции рядом с семьей, девять лет ждал в адвокатской конторе своего упокоения, пока 17 июня 1999 года огромная толпа не собралась на стокгольмском кладбище, чтобы проводить в последний путь свою любимую актрису. Но оказалось, что церемонию, опасаясь излишнего ажиотажа, провели накануне вечером. «Шведский сфинкс» в последний раз ускользнул ото всех – в Вечность…

Фрида Кало. Радость и боль

13 апреля 1953 года в галерее Лолы Альварес в Мехико открылась необычная выставка. Необычным было все: яркие, сочные картины на стенах, лица на картинах, освещенные неким знанием, кровать под балдахином, стоящая среди картин. Публика недоумевала, пока с улицы не донеслись сирены «Скорой помощи» и рев мотоциклетных моторов. Сквозь расступившуюся толпу к кровати подвели женщину – хрупкую, невысокую, в ярчайших юбках и украшениях, с лицом, искаженным болью – и озаренным счастьем. Фриду Кало. Она лежала на приготовленной для нее постели, не в силах встать после перенесенной накануне очередной операции и не в силах пропустить одно из главных событий в ее жизни – ретроспективную выставку своих работ. Сквозь привычную боль она улыбалась окружавшим ее людям – а с десятков автопортретов на нее смотрели ее собственные суровые лица без единой улыбки. Через полчаса Фриду увезли обратно в больницу… Публика, восхищенная, раздавленная, шокированная и влюбленная, осталась вглядываться в картины Фриды Кало, пытаясь разобраться – как этой тяжелобольной женщине удалось так ярко и необычно признаваться в любви к жизни…

Фрида писала в дневнике: «Порой я спрашиваю себя: не были ли мои картины скорее произведениями литературы, чем живописи? Это было что-то вроде дневника, переписки, которую я вела всю жизнь… Мое творчество – самая полная биография, которую я смогла написать». Ее картины – это невероятно талантливая, откровенная, порой жестокая история жизни Фриды – история преодоления боли и смерти, история обретения радости и любви…

Ее отец Вильгельм Кало, по происхождению венгерский еврей, эмигрировал в Мексику в самом конце XIX века. Он обосновался в Мехико, устроился продавцом в ювелирный магазин и женился, затем овдовел – и женился вторично, на Матильде Кальдерон-и-Гонсалес, полуиспанке-полуиндианке. Кало из Вильгельма стал Гильермо, а из продавца – фотографом. В семье Кало родились четыре дочери – Матильда, Адриана, Фрида и Кристина. Для своей семьи Гильермо построил в пригороде столицы Кайокане огромный Голубой дом – дом цвета мечты… Невоплощенные мечты о сыне Гильермо пытался реализовать во Фриде – она росла сорванцом, порывистым и независимым. Фрида обожала отца, следовала за ним по пятам, помогала ему в работе… Но однажды семилетняя Фрида ушибла ногу о корни дерева и упала, оглушенная болью. С этого дня боль стала постоянным спутником Фриды, самым преданным и верным. У девочки оказался полиомиелит. Фрида тренировалась дни и ночи, чтобы преодолеть болезнь, и добилась своего – только правая ступня атрофировалась, и нога стала короче и тоньше. Но Фриде это не мешало гонять с мальчишками в футбол и лазать во главе сколоченной ею «банды» через заборы по чужим садам, а излишнюю худобу ноги она скрывала, надев лишний чулок. Пройдя через страдания, девочка выросла в стойкую и мужественную девушку, жадно радующуюся жизни, веселую и общительную. Несмотря на физический недостаток, Фрида была очень красивой, ее огромные глаза под густыми сросшимися бровями и роскошные черные волосы, ее обаяние и дружелюбие привлекали к ней мужчин, как огонь – мотыльков. Но Фрида не была кокеткой. Когда ее сверстницы уже одевались, как взрослые дамы, в элегантные платья, Фрида ходила в строгой юбке и простой белой блузе. А в 1922 году Фрида выдержала серьезные экзамены и поступила в Национальную подготовительную школу, чтобы впоследствии заниматься медициной – в то время это была очень необычная карьера для женщины.

Девушка стала настоящей заводилой среди однокурсников, в нее влюбился самый привлекательный и умный юноша Школы – Алехандро Гомес Ариас, который следовал за Фридой во всех ее проказах. Однажды они пробрались в школьный амфитеатр, чтобы посмотреть, как известный художник Диего Ривера расписывает там стены. Фрида заявила друзьям, что однажды она «непременно выйдет замуж за этого мачо и родит ему сына». Друзья посмеялись над очередной шуткой Фриды – все знали, что вскоре она выйдет замуж за Алехандро.

17 сентября 1925 года Фрида и Алехандро, оживленно беседуя, сели в набитый автобус, чтобы добраться до дома. На перекрестке автобус столкнулся с трамваем. Алехандро выкинуло через окно на мостовую, он практически не пострадал, а Фрида… Он нашел ее, истекающей кровью, пронзенной насквозь металлическим поручнем. Когда ее положили на принесенный из соседнего кафе бильярдный стол и выдернули поручень, Фрида своим криком заглушила вой сирены подъезжающей кареты Красного Креста.

Врачи не оставляли Фриде никаких надежд на выздоровление. «Перелом четвертого и пятого поясничных позвонков, три перелома в области таза, одиннадцать переломов правой ноги, вывих левого локтя, глубокая рана в брюшной полости, произведенная железной балкой, которая вошла в левое бедро и вышла через влагалище. Острый перитонит. Цистит». Если не скорая смерть, то полная неподвижность до конца дней.

Фрида боролась со смертью, боролась с изувеченным телом, превозмогая боль и отчаяние. Чего ей это стоило, не знает никто. Часами Фрида лежала, прислушиваясь к себе, все глубже и глубже погружаясь в темноту, пока сестре Матильде не пришло в голову подвесить над кроватью Фриды зеркало, чтобы она могла видеть себя. «Зеркало! Палач моих дней, моих ночей… Оно изучало мое лицо, малейшие движения, складки простыни, очертания ярких предметов, которые окружали меня. Часами я чувствовала на себе его пристальный взгляд. Я видела себя. Фрида изнутри, Фрида снаружи, Фрида везде, Фрида без конца… И внезапно под властью этого всесильного зеркала ко мне пришло безумное желание рисовать».

У Фриды было полно времени и еще больше желания заняться ранее незнакомым делом. По ее просьбе ей изготовили мольберт, на котором можно было рисовать, лежа на спине, купили яркие краски… Фрида рисовала единственное, что могла чувствовать, единственное, что видела, – саму себя, растерзанную и борющуюся. Первый автопортрет был подарен Алехандро – родители отправили его в Европу, подальше от искалеченной невесты. Когда он вернулся в 1927 году, Фрида уже была на ногах и с головой ушла в живопись. Их дружба возобновилась, но вскоре Алехандро женился – на другой. Фрида пережила и это. Она работала – с самозабвением, с самоотречением, используя каждое мгновение, которое ей отпускала болезнь. «Страстное желание выжить порождало большую требовательность к жизни. Я очень многого ждала от нее, каждую минуту осознавая, что я могу все это потерять. Для меня не существовало полутонов, я должна была получить все или ничего. Отсюда эта неутолимая жажда жизни и любви», – писала она.

Фрида, одетая в мужской костюм, – он превосходно скрывал ее корсет и изувеченную ногу, – посещала художественные кружки и вечеринки, увлеклась политикой, в 1929 году вступила в коммунистическую партию. Однажды, набравшись смелости, Фрида принесла несколько своих автопортретов на суд к Диего Ривере, который тогда работал над росписью здания Министерства образования. Она заставила его слезть с лесов – и попросила честно сказать свое мнение о ее работах. Диего был сражен наповал – такой силы, мастерства и откровенности в работах непрофессиональной художницы он увидеть не ожидал. «Продолжайте. Ваша воля приведет вас к вашему стилю», – сказал он ей. И напросился в гости, чтобы посмотреть остальные работы…

Диего Ривера, прославленный художник-монументалист, был огромен, толст и с глазами навыкате. Он отличался бурным нравом и не менее бурной биографией. Ривера учился в Европе, где встречался с Пабло Пикассо, Андре Бретоном и Львом Троцким, а вернувшись на родину, обратился в своем творчестве к народным мексиканским традициям, фольклору и наследию доколумбовой эпохи. Его масштабные фрески украшали частные и правительственные здания Мексики, а его большое сердце было открыто всем женщинам без исключения. В Париже он был женат на русской художнице Ангелине Беловой, но изменял ей с Марией Стебельской, которая родила ему дочь. Уехав из Парижа, Диего забыл и про дочь, и про жену, и про любовницу. Он женился на мексиканке Гваделупе Марин, которая родила ему еще двух дочерей, но всей ее страстности и властности было недостаточно, чтобы держать Диего в рамках семьи. Гваделупе терпела его постоянные измены – но в конце концов он ушел и от нее.

Только что разведенный Диего увлекся Фридой – и постепенно это увлечение переросло в любовь, смешанную со страстью и преклонением. Диего, который был известным бабником, – несмотря на полноту и откровенно некрасивую внешность, Диего, который пользовался постоянным успехом у женщин, – пал перед Фридой, ее силой, остроумием, талантом и неутолимой жаждой жить. Она соединяла в себе западную культуру и мексиканский темперамент, мужскую силу и женское очарование. 21 августа 1929 года Фрида Кало вышла замуж за Диего Риверу. Ей было 22 года, ему – на двадцать лет больше. Родители Фриды не одобряли этого брака – по их мнению, это была «свадьба слона и голубки», жених был похож на «жирного-жирного Брейгеля», к тому же коммунист, – но Фрида смогла их убедить. К тому же Диего заплатил все долги семьи Кало…

Фрида писала в «Дневнике»: «Говоря о нашем союзе с Диего, быть может, чудовищном, но все же священном, скажу: это была любовь». Свой свадебный наряд – длинную юбку в горошек с воланами, блузу и шаль – Фрида одолжила у горничной своих родителей. Этот костюм тихуанских крестьянок считался символом свободолюбия; им Фрида словно кричала всему свету о своей любви к Диего. Отныне она навсегда распрощалась и с мужским костюмом, и со строгой прямой юбкой – традиционной одеждой коммунисток, – потому что хотела походить на мексиканок, воспетых и любимых ее Диего. Фрида поняла, что пышные юбки и расшитые блузы мексиканских крестьянок великолепно скрывают ее физические недостатки – и, кроме этого, невероятно ей идут, подчеркивая ее жизнерадостный характер.

Много лет спустя Фрида писала: «В моей жизни было две катастрофы: первая – когда автобус врезался в трамвай, вторая – Диего. Вторая страшнее». Уже в день свадьбы начались неприятности. На свадебном приеме Гваделупе задрала Фриде юбку и показала всем присутствующим ее изуродованную ногу, а затем приподняла свой подол – «Вот ради чего он отказался от моих ног!» Диего тоже продемонстрировал свой буйный нрав: напившись, он открыл стрельбу и даже ранил одного из гостей. Испуганная Фрида сбежала к родителям, и утром Диего пришлось просить прощения и уговаривать свою молодую жену вернуться к нему. Кроме того, Ривера просто не умел быть верным мужем. Он изменял с каждой своей натурщицей, со случайными женщинами, – но всегда возвращался к Фриде, которая молча ждала его. Правда, при всем при том Диего был болезненно ревнив, и стоило ему что-нибудь заподозрить – немедленно следовала буйная сцена с рукоприкладством, громкими криками и стрельбой. Но Фрида терпела все. Ради счастья быть рядом с ним она, не обращая внимания на постоянные мучительные боли, отправилась вместе с Диего в Сан-Франциско и Детройт, где у Риверы были заказы. На светских вечеринках одетая в яркие мексиканские платья Фрида неизменно привлекала к себе все внимание. Она шутила, рассказывала на ломаном английском занятные истории и пела мексиканские народные песни. Никто не подозревал, что за этой внешней радостью и буйством красок скрывается боль и трагедия. Фрида безумно хотела родить Диего ребенка, но три беременности – что при ее здоровье само по себе было подвигом – заканчивались выкидышами. Всю свою тоску, все безутешное отчаяние Фрида выплескивала в своих картинах. Ее автопортреты были полны ярких красок и страдания, на них были веселые птицы – и никогда не улыбающееся лицо Фриды. Символика и колорит ее картин уходят корнями в национальную индейскую мифологию, которую она прекрасно знала. В их с Диего доме в Сан-Анхеле была великолепная коллекция искусства доколумбова периода и предметов современного кустарного промысла. Яркие краски, отсутствие перспективы, четкие силуэты и детали, наивность рисунка и откровенность сюжетов – во всем просматриваются традиции мексиканского магического реализма и «наивного искусства» индейцев. Она воспевала свою боль, и вместе с нею – свою любовь к Диего. В ее живописи не было запретов, не было табу – только наедине с кистью она могла быть полностью откровенна, перенося на холст свое отчаяние и боль. Как писал Диего Ривера, Фрида «никогда ничего не преувеличивала, не изменяя точным фактам, сохраняя глубокий реализм, извечно присущий мексиканскому народу и его искусству, даже тогда, когда она прибегает к аллегориям, доводя их до космогонического обобщения».

Диего был первым и всегда оставался самым понимающим критиком творчества жены, но их отношения трещали по всем швам. В 1934 году между Фридой, истощенной повторными операциями, и Диего произошел разрыв: она застала его в постели с ее собственной младшей сестрой Кристиной. Диего пытался успокоить Фриду: «Забудь это, как маленькую царапину!» Фрида хлопнула дверью и переехала сначала в дом родителей, а затем в Нью-Йорк. Свою обиду она, как всегда, выплеснула на холст – картина называлась «Всего-то несколько царапин». Но вскоре Фрида вернулась – жить вдали от Диего она не смогла.

В январе 1936 года в Мексику прибыл «трибун русской революции» Лев Троцкий и его жена Наталья Седова, изгнанные Сталиным из родной страны. Политическое убежище им было предоставлено по ходатайству Риверы, но сам он в это время находился в больнице, и гостей встречала Фрида. Она привезла их в Голубой дом – он, выстроенный для большой семьи, давно уже пустовал: сестры вышли замуж, мать умерла… Фрида Кало почти мгновенно пленила престарелого революционера, с молодости славившегося любовью к ярким и сильным женщинам. В его жизни было мало веселья и радости бытия, которыми буквально светилась Фрида, а ее привлекал его ореол «великого революционера» и внутренняя сила. Их роман был окутан тайной: Фрида и Лев Давыдович переговаривались по-английски (ни Диего, ни Седова английского не знали), а записки передавали в книгах. Однако Наталья Седова слишком хорошо знала своего мужа; она все поняла, и он с трудом умолил ее о прощении. Троцкие съехали из Голубого дома. Фрида без сожалений отдала его письма: как бы ни был велик Троцкий, но он не мог заменить ей Диего. Сохранилось только одно письмо, случайно забытое среди страниц книги: «Ты вернула мне молодость и отняла рассудок. С тобой я, 60-летний старик, чувствую себя 17-летним мальчишкой. Я хочу слиться с твоими мыслями и чувствами. О, моя любовь, мой грех и моя жертва!..» Одна из ее подруг вспоминала, что Фрида уже давно устала от этого романа: «Как мне надоел этот старик!» – говорила она…

Ривера, как это часто бывает, узнал о романе жены одним из последних. После нескольких лет бурных скандалов, обид и взаимных упреков Диего и Фрида в 1939 году приняли решение развестись.

Историки предполагают, что если бы Диего узнал обо всем вовремя, Троцкий бы погиб, не дожидаясь удара ледоруба Рамона Меркадера в 1940 году. Но все-таки, когда Троцкий погиб, Ривера находился под подозрением и был вынужден скрываться в Сан-Франциско у своих любовниц Полетт Годар и Ирен Богус, пока следствие не было закончено.

Может быть, для Фриды развод стал возможным потому, что она наконец начала приобретать финансовую независимость. Раньше она очень переживала из-за того, что они с Диего живут только на его заработки, а ее лечение требует слишком больших средств. Она стеснялась просить у него деньги, предпочитая занимать у друзей, тем более что и Диего зачастую тратил больше, чем зарабатывал. Но в ноябре 1938 года в Нью-Йорке прошла персональная выставка Фриды Кало, привлекшая огромное внимание критиков – половина картин была тут же раскуплена. Фрида вспоминала: «Несмотря на мое недомогание, настроение было прекрасным, меня охватило редкое ощущение свободы от того, что я вдруг оказалась далеко от Диего… В галерее было полно народу. Люди проталкивались к моим картинам, которые, видимо, потрясли их. Это был полный успех». Фрида произвела фурор не только своим искусством – «суровым, хрупким, как крылья бабочки, восхитительным, как улыбка ребенка, и жестоким, как горечь жизни», по словам Риверы, но и сама по себе – своим характером, манерой одеваться, своей силой духа. У нее начался роман с фотографом Николасом Мюреем, который покорил Фриду своей добротой, вниманием и нежностью, – никогда она еще не сталкивалась с подобным отношением. Вдохновленная им, Кало снова вернулась на свою вечную битву с жизнью. В январе 1939 года ей покорился Париж. Андре Бретон, отец сюрреализма, организовал выставку «Вся Мексика», где были представлены предметы индейских культов, народных промыслов и работы Фриды Кало. Художница и ее картины стали настоящей сенсацией, одну из них даже купил Лувр. Пресыщенная парижская богема поголовно влюбилась в Фриду. Восхищенный Пабло Пикассо писал Диего: «Ни ты, ни Дерен, ни я не в состоянии написать такое лицо, какие пишет Фрида Кало». Женщины пожирали глазами необыкновенные наряды Фриды – длинные яркие многоцветные платья, украшенные пестрой вышивкой, пышные нижние юбки, ее прическу – роскошные косы, перевитые цветами и лентами, ее тяжелые грубые украшения. Модельер Эльза Скиапарелли, вдохновленная одеждой Фриды Кало, создала модель «Платье синьоры Риверы», а обложку журнала «Вог» украсила фотография тонкой руки Фриды в необычных кольцах.

Опьяненная успехом, Фрида прилетела в Нью-Йорк к Николасу – но там ее ждало разочарование: он собрался жениться на другой. Снова боль, снова разочарование, снова одиночество… И снова Фрида ищет спасения в творчестве. Зимой 1939/40 года она работает как никогда. Созданная в это время серия автопортретов – «Автопортрет с обезьянкой и пластиной на шее», «Автопортрет с ожерельем из шипов и колибри», «Автопортрет с короткой стрижкой», «Две Фриды» – выражала все, что происходило в душе у этой женщины, изувеченной и болезнью, и разлукой с любимым человеком. Мексиканский поэт Карлос Пеллисер, безнадежно влюбленный в Фриду, посвящал ей сонеты, друзья окружали ее, но без Диего Фрида чувствовала себя одинокой. Однажды в больнице ее навестил богатый американский коллекционер Хайнц Берггрюэн. Он был покорен Фридой мгновенно – после бурного секса прямо в больнице он увез ее в Нью-Йорк. Снова короткий период счастья… Диего, который как раз в это время скрывался в Сан-Франциско, узнал об этом – и был раздавлен: Фрида, которую он привык считать своей женой и своим творением, счастлива с другим! Он понял, что не может потерять Фриду, и бросился на штурм. Пока Хайнц растерянно наблюдал, Диего заваливал Фриду письмами с просьбами, обещаниями и заверениями в любви. Наконец Фрида дрогнула: она послала Диего телеграмму с обещанием приехать к нему в конце ноября. Хайнцу ничего не оставалось, как тихо исчезнуть.

Диего Ривера и Фрида Кало вновь поженились в декабре 1941 года. Фрида выдвинула мужу ряд условий: никаких интимных отношений – при его изменах для нее это было бы мучительно, – никакой ревности, терпимость и материальная независимость. «Я был так счастлив вернуть Фриду, что согласился на все», – вспоминал Диего. Они поселились в Голубом доме – «уже навсегда, без ссор, без всего плохого – только для того, чтобы любить друг друга». Фрида, жизнь которой наконец обрела спокойную стабильность, продолжала работать – она писала столько, сколько позволяла ей жизнь с Диего и ее изувеченное тело. Больше всего она жалела, что ее сил хватает всего на несколько часов работы в день. В 1942 году супруги Ривера начали преподавать в только что открытой школе искусств «Эсмеральда». Из-за слабого здоровья Фрида преподавала дома – ученики приходили к ней и, очарованные ею, рисовали, рассевшись на плитах двора, пока она разъезжала между ними в инвалидном кресле. В конце 40-х годов ее отношения с Диего снова чуть не прекратились – у него был роман с актрисой Марией Феликс, и Фрида едва не сломалась окончательно. Она пристрастилась к алкоголю, который позволял хоть ненадолго забыть о Диего и постоянной боли. «Чем сильнее я люблю женщин, тем сильнее я хочу заставлять их страдать», – говорил Ривера. Но в жизни Фриды и так остались одни страдания. В 1944 году Фрида закончила картину «Сломанная колонна», аллегорию ее страданий: истерзанное тело Фриды стиснуто металлическим корсетом, а рассеченная спина обнажает на месте позвоночника – сломанную греческую колонну.

Ее здоровье продолжало ухудшаться. В 1945 году – операция на позвоночнике в Нью-Йорке, через год – в Мехико. Постоянную боль не снимал даже морфий; корсеты – кожаные, гипсовые, металлические, некоторые весом до 20 килограммов – поддерживали ее спину, но добавляли лишние страдания. В 1951 году Фрида перенесла семь операций, за всю жизнь их было 32. На ее автопортретах – кровь, терновый ошейник, кинжалы, вырванное сердце – символы ее страданий. Только однажды, готовясь к очередной операции, Фрида вместо автопортрета напишет «Раненого оленя» – спина его утыкана стрелами. А после операции – «Древо надежды»: Фрида лежит на носилках с израненной спиной, а перед ней сидит другая Фрида, в руках у нее – корсет и плакат с надписью: «Древо надежды, стой прямо». Фрида устала. Устала жить, устала бороться, устала чувствовать боль. Ее все чаще беспокоят мысли о смерти, это немедленно отразилось на ее картинах, которые наполняются трагизмом, страхом и дурными предчувствиями. Она предприняла несколько попыток самоубийства, один раз чуть не спалила себя заживо. Диего мчался к ней по первому зову – теперь, когда конец был близок, он наконец полностью осознавал, какая великая женщина была рядом с ним. А Фрида кричала от боли в своей комнате, которую Диего расписал для нее яркими бабочками, и снова звала его… «Мой крылатый Диего, моя тысячелетняя любовь», – шептала она…

Из-за начавшейся гангрены Фриде ампутировали правую ногу. У нее не осталось сил, депрессия накрыла ее с головой. Только Диего, который все время был рядом с нею, не позволил ей умереть прямо в больнице. Втайне от жены он подготовил ее выставку в галерее Лолы Альварес. Фрида на час вырвалась из больницы, чтобы в последний раз насладиться триумфом.

Она больше не могла писать, а значит – не могла жить. Уже много лет только работа, только живопись держали ее на этом свете. Последняя написанная картина – натюрморт с арбузами – называется «Да здравствует жизнь!» Но жизнь скоро закончилась. 13 июля 1954 года Фрида Кало умерла от пневмонии. Последняя запись в ее дневнике гласит: «Надеюсь, что уход будет удачным, и я больше не вернусь».

Диего Ривера – «монстр и святой в одном лице» – последовал за Фридой через три года.

Урна с прахом Фриды Кало покоится в ее Голубом доме, превращенном в музей. Там всегда многолюдно. Фриду Кало, которая жила ярко и страстно, не могли забыть. В шестидесятые годы личность Фриды – страстная женщина, свободная в любви и в творчестве, – была очень актуальной. В семидесятые, когда в моде были яркие краски и примитивизм, ее творчество и стиль в одежде вознесли на вершину. В восьмидесятые, когда расцвел буйным цветом феминизм, она стала одной из его икон. В буквальном смысле – ей воздвигали алтари, а религию, которую исповедовала в ее память творческая богема, назвали «калоизм». Картины Фриды ценятся на вес золота, о ее жизни пишутся книги и снимаются фильмы. Она доказала, что можно жить вот так – наперекор боли, страданиям, наперекор самой судьбе, можно жить и при этом быть счастливой, без оглядки на правила, чужие мнения и саму себя… Она не хотела возвращаться, но из памяти людской она никогда не уходила – и не уйдет. Маленькая женщина, своим творчеством победившая саму себя.

Эдит Пиаф. Любовь парижских улиц

В октябре 1935 года посетители, среди которых были известные журналисты, директор Радио-Сите Марсель Блештейн-Бланше и Морис Шевалье, собрались в бывшем ресторане «Жернис» на улице Пьер-Шаррон на открытие кабаре. Директор нового заведения Луи Лепле вышел на сцену и торжественно произнес: «Несколько дней назад я проходил по улице Труайон. На тротуаре пела девушка с бледным, болезненным лицом. Ее голос проник в мое сердце, взволновал, поразил меня». Потом он добавил, что у девушки нет вечернего платья, что она лишь недавно научилась кланяться публике, что она будет петь в своем повседневном наряде – «без грима, без чулок и в короткой юбке за четыре су». «Я рад представить вам – Малышка Пиаф!» Девушка вышла, кутаясь в дешевую шаль – робкая попытка скрыть, что у ее свитера отсутствовал один рукав, – но когда она запела «Бездомных девчонок», зал онемел. Во время последнего припева шаль, маскирующая дефект ее свитера, упала – она уже ожидала смеха, насмешек, – но зал взорвался аплодисментами. Когда они отгремели, в установившейся ожидающей тишине раздался голос: «Да у малышки неплохо получается!» Это был сам Морис Шевалье, великий шансонье, тогда находящийся в расцвете славы. Малышка Пиаф в растерянности убежала за кулисы. Лепле остановил ее: «Ты завладела их сердцами, будешь владеть ими завтра и всегда!»

Этот вечер Пиаф всегда называла самым тяжелым – и самым счастливым моментом в своей жизни.

Лепле оказался хорошим пророком. Отныне и навсегда хрупкая невысокая девушка, с его легкой руки обретшая имя Пиаф, завладела любовью всего света. Стоило один раз услышать ее неповторимый голос, и забыть его становилось невозможно; страстный, словно холодными пальцами хватающий за сердце, удивительно мощный и неожиданно нежный, он всегда пел о любви. Такой разной и всегда такой сильной. Наверное, потому, что у самой Эдит любви было слишком мало…

Эдит Пиаф гордилась тем, что пришла на сцену прямо с улицы. По легенде, распространяемой всеми ее биографами, она и родилась прямо на парижской улице Бельвиль, под фонарем у дома номер 72. Это случилось 19 декабря 1915 года в три часа ночи; роды принимали двое полицейских. Мать новорожденной, цирковая артистка и певица Анита Майар, выступавшая под псевдонимом Лина Марса, не успела добежать до больницы. Ее муж, акробат Луи Гассион, в это время – по счастливому совпадению – находился в увольнительной с фронта и отмечал это радостное событие во всех соседних кабачках. Девочку назвали Эдит.

По сути, имя – это единственное, кроме жизни, что мать успела дать своей дочери. Лине гораздо больше нравилось проводить время на улице, чем с дочкой: «она была настоящая актриса, но у нее не было сердца», скажет потом Эдит. Через два месяца Лина на долгие годы исчезнет из жизни своей дочери – потом, когда Эдит Пиаф станет знаменитой, ее мать объявится только затем, чтобы через суд потребовать от нее денег. В конце концов она умрет пьяной на улице…

Двухмесячная девочка оказалась на полном попечении родителей Лины, которые тоже не отличались любовью к детям – зато очень любили выпить. Когда Луи Гассион в 1917 году вернулся с фронта, он обнаружил свою дочь в ужасающем состоянии: «головка, как надувной шар, руки и ноги, как спички, и грудка цыпленка». Эдит была истощена, ужасающе грязна и к тому же практически ничего не видела – от конъюнктивита ей залепило глаза гноем. Луи отвез дочку к своей матери в Нормандию, в городок Бернейе – она работала кухаркой у своей сестры Мари, которая держала публичный дом.

В этом неподходящем для ребенка месте Эдит провела три года, и, по сути, это были ее единственные детские годы. Девушки из «заведения» заботились о маленькой Эдит, учили ее всему, что знали сами, возили ее по врачам. Наконец девочка прозрела – по другой легенде, это произошло после молебна, который все обитательницы «заведения мадам Мари» отслужили святой Терезе.

Так это или нет, но всю свою жизнь Эдит считала святую Терезу своей покровительницей.

Около года Эдит даже ходила в школу; но родители остальных детей были против того, чтобы рядом с их отпрысками сидела девочка, которая живет в борделе. Мадам Мари вызвала Луи, и тот забрал Эдит с собой в Париж.

Луи Гассион зарабатывал тем, что выступал с акробатическими номерами на парижских улицах. Он прекрасно понимал, что если в номере будет принимать участие маленький ребенок, им дадут больше, и пытался научить Эдит своему ремеслу; правда, у него ничего не вышло. Зато когда Эдит попробовала, собирая деньги, спеть, – монетки посыпались дождем. «У этой девочки все в горле и ничего в руках», – заметил Луи и с тех пор всегда заставлял дочь петь. Первым номером, с которым девятилетняя Эдит выступила перед публикой, была песенка под названием «Я потаскушка».

Когда Эдит исполнилось пятнадцать, она рассталась с отцом. Ей надоели и его постоянно меняющиеся подружки, и то, что он пропивал заработанные ею деньги. Эдит сняла комнату и начала самостоятельную жизнь; чуть позже к ней присоединилась ее сводная сестра по отцу Симона Берто, которую Эдит звала Момона, младше Эдит на два с половиной года. Девушки вместе пели на улицах, вместе тратили деньги в бистро и вместе знакомились с мужчинами, предпочитая солдат и моряков. Эдит совершенно не укладывалась в каноны красоты того времени, любящего пышные формы и статность, – рост меньше полутора метров, болезненная худоба и полное отсутствие соблазнительных округлостей, – но мужчины всегда роились вокруг нее, как пчелы вокруг горшка с медом. Своего первого мужчину она забыла через несколько дней; о втором помнила лишь, что он научил ее играть на мандолине и банджо. Мужчины и вино были единственными доступными развлечениями для Эдит, и она обожала и то, и другое, тратя по кабакам все заработанные деньги. «Если на тебя смотрит парень, ты уже не пустое место, ты существуешь. С ними можно и похохотать и побеситься, солдаты – легкий народ», – говорила она.

В семнадцать лет Эдит встретила свою первую любовь – Луи Дюпона по прозвищу Малыш, всего на год старше ее. Они стали жить вместе – и вскоре оказалось, что Эдит беременна. Родившуюся 11 февраля 1933 года девочку назвали Марселлой Дюпон – Эдит была настолько не готова к роли матери, что даже не позаботилась подготовить ребенку приданое. Положение спасла очередная подружка ее отца, принесшая для Марселлы вещи, оставшиеся от ее дочери Дениз – еще одной сводной сестры Эдит.

Малышка, которую родители ласково назовут Сессель, почти повторила судьбу самой Эдит. Ее не с кем было оставить, и Эдит целыми днями таскала ее за собой в коляске – и на выступления во дворах, и на гулянки в кабаках. Ей не нравилось быть матерью, но еще больше не нравилось быть женой – Малыш Луи требовал, чтобы она угомонилась и сидела дома с дочкой и вела хозяйство. Правда, домом в их случае были дешевые комнаты в убогих отелях. В конце концов Эдит однажды сложила все свои и Сессель вещи в коляску – и ушла от Луи. В последней попытке вернуть Эдит Луи выкрал у нее дочь – но та только вздохнула с облегчением. А когда Сессель было два с половиной года, она умерла от менингита. Больше детей у Эдит никогда не будет.

Чтобы добыть деньги на похороны, Эдит пошла на панель. Правда, снявший ее мужчина, узнав, зачем этой худосочной малышке деньги, отдал ей купюру и ушел.

Вскоре Эдит и не вспоминала о том, что когда-то у нее была дочь. Она по-прежнему проводила время на улицах, пела и шлялась с парнями, пока однажды ее не занесло в центр, где среди ее слушателей оказался Луи Лепле. Он пригласил уличную девчонку пройти прослушивание в его кабаре, подобрал ей репертуар, придумал псевдоним – Пиаф, что на парижском жаргоне означает «воробей». Именно про воробья пела Эдит, когда Лепле встретил ее. Правда, по-французски воробей будет «муано», но Малышка Муано уже давно пела в парижских кабаре, и Малышке Эдит пришлось стать Пиаф.

Первое выступление прошло с неожиданным даже для Лепле успехом; последующие проходили все лучше и лучше. Краткосрочный контракт перерос в постоянный. Лепле записал Эдит пластинку «Чужестранец» и даже организовал для нее выступление на Радио-Сите. Опьяненная первым успехом, Эдит пошла вразнос. Такого количества мужчин вокруг нее не вилось еще никогда, и на удовольствие угостить их тратились все ее гонорары. Ей казалось, что она поймала удачу, что счастье наступило – но все рухнуло. 6 апреля 1936 года Луи Лепле был застрелен в своей постели, и среди его убийц были дружки Эдит. Газеты взвыли: певица причастна к гибели своего директора! Ее несколько месяцев таскали на допросы, некоторое время даже продержали в одиночной камере, но доказать причастность Эдит к преступлению не удалось.

Эдит выпустили на свободу, но для нее все было кончено. Газеты травили ее, зрители не хотели ее слушать, работы для девушки, замешанной в убийстве, не было нигде. Наконец она уехала в Брест, чтобы там петь между фильмами в местном кинотеатре. Но и здесь она не задержалась надолго: вскоре контракт был разорван из-за того, что Эдит больше интересовалась парнями, чем работой. Пришлось снова вернуться в Париж и снова петь на улицах. «Удача – это как деньги, – говорила себе Эдит. – Она уходит гораздо быстрее, чем приходит». И снова вокруг нее были мужчины, большинство из которых она не знала по имени. Эдит не была ни нимфоманкой, ни проституткой; она просто не могла быть одна, ей – как дышать, как петь, – было необходимо чувствовать себя нужной, желанной и любимой. При этом мужчины быстро надоедали ей; она всегда уходила первой. «Женщина, которая позволяет, чтобы ее бросили, – круглая дура. Мужиков вокруг пруд пруди. Каждому любовнику нужно найти замену до, а не после. Если после, то тебя бросили, если до – бросаешь ты. Большая разница».

Эдит скатывалась все ниже и ниже; она была уже близка к тому, чтобы снова оказаться там, откуда начала, – в дешевых кабаках и грязных дворах, но тут ей встретился Раймон Ассо – «длинный, худой, нервный, с очень черными волосами и загорелым лицом». Впервые они встретились еще при жизни Лепле, когда Пиаф случайно оказалась у одного издателя. За роялем сидел мужчина и наигрывал какую-то песню, а затем спросил у Эдит, что она о ней думает. Эдит честно сказала, что музыка неинтересная, зато слова ей понравились. Ассо, который оказался автором текста, был весьма польщен. Вновь они встретились, когда Ассо был секретарем Мари Дюба. Сначала он пригласил ее на концерт Дюба, затем они стали встречаться просто так, пока однажды он не пообещал Эдит, что сможет вытащить ее со дна, если займется ею всерьез. Он стал для Пиаф другом, любовником, учителем, импресарио и автором песен. Именно Ассо – образованный, педантичный, умный и очень терпеливый, – сделал из Малышки Пиаф – певицу Эдит Пиаф, что было весьма нелегко. Он взялся за ее образование – Эдит еле читала по слогам и не всегда могла понять даже слова в текстах песен, которые исполняла. Даже в редких автографах она умудрялась делать ошибки! Кроме того, он учил ее хорошим манерам – Эдит, выросшая на самом дне, не умела правильно держать вилку, ругалась как пьяный сапожник и чавкала, как поросенок. Раймон привил Эдит манеры, научил ее одеваться и следить за собой, создал ее стиль, сочинил для нее несколько замечательных песен – музыку к ним написала Маргерит Монно, на долгие годы ставшая не только любимым композитором Пиаф, но и ее ближайшей подругой. Она научила Пиаф играть на рояле и читать ноты, но главное – она научила ее понимать мелодию, видеть душу песни. «Лучший подарок, который мне сделал Раймон, – это Гит!» – признается Эдит.

Эдит с трудом переносила эту «муштру»; иногда она сбегала, возвращаясь под утро и пьяной в дым. Но Раймон умел держать ее в руках. Она действительно любила его – и как мужчину, и как учителя, понимая, что только благодаря ему она сможет подняться наверх, что он – единственный мужчина в ее жизни, кому интересна ее душа, а не только ее тело. Она даже стерпела, когда Раймон разлучил ее с Момоной, которая, по его мнению, тянула Эдит назад.

Наконец, именно Раймон в 1939 году добился для нее контракта в одном из знаменитейших парижских мюзик-холлов «АВС» на Больших бульварах. Когда на сцену вышла Эдит – маленькая, худая, в бедном коротком черном платье (и это после длинных шлейфов из блесток и перьев, которые публика привыкла видеть на певицах!), зал замер в недоумении, но стоило ей запеть – и зрители пали к ее ногам. На следующее утро все газеты вышли с заголовками: «Вчера во Франции родилась великая певица, и ее имя Эдит Пиаф!»

С этого выступления путь Эдит к славе уже не прерывался, ведя только вверх. Выступления на лучших площадках, интервью в крупнейших газетах, записи на студиях, приглашения на радио и светские рауты. Раймон навсегда определил стиль выступлений Эдит: минимум декораций, сдержанный свет, ничто не отвлекает внимание от певицы в простом черном платье до колен с длинными рукавами – руки Эдит прятала, потому что считала их некрасивыми; скупые жесты, локти прижаты к бедрам, глаза закрыты…

Почувствовав себя уверенно, Эдит бросила Раймона: по ее словам, она устала от его постоянных наставлений. На самом деле он просто перестал ее волновать как мужчина. «Любить по-настоящему можно, только когда чувствуешь это как в первый раз. Когда любовь остывает, ее нужно или разогреть, или выбросить. Это не тот продукт, который надо держать в прохладном месте!» Правда, Эдит умела быть благодарной – она прекрасно помнила, кто сделал ее звездой. Они с Ассо остались друзьями, он продолжал писать для нее песни, а она – помогать ему каждый раз, когда он в этом нуждался.

Место рядом с Эдит долго не пустовало. Она сошлась с Полем Мёриссом – чопорным красавцем, сыном владельца банка, которому, правда, больше нравилась сцена, чем банковские операции. Ему было двадцать шесть лет, у него был светский шарм, отточенные манеры и безупречный вкус, и он абсолютно не был похож на прежних мужчин Пиаф. С ним она обрела настоящий лоск – влюбленные начали с того, что переехали в престижный район Этуаль, а продолжили образование Эдит у дорогих парижских портных и в магазине Картье. Всю последующую жизнь именно у Картье Эдит будет покупать дорогущие подарки для своих возлюбленных.

Эдит и Поль были совершенно разные: она – взбалмошная, открытая, с пожаром внутри и бурей вокруг, а он – педантичный, замкнутый и чопорный, больше всего на свете ценящий размеренность и «комильфо». Довольно быстро их счастливая совместная жизнь превратилась в непрекращающуюся войну со скандалами, битьем посуды и хлопаньем дверьми. Глядя на эту парочку, драматург Жан Кокто – с ним Эдит познакомилась в 1940 году и сразу же подружилась – написал пьесу «Равнодушный красавец». Сюжет прост: женщина бесится, изливая свое негодование на мужчину, который молча лежит на кровати и читает газету, а когда он встает и уходит – бросается за ним, умоляя не бросать ее. Сыграть пьесу в театре он предложил самим Эдит и Полю. Эдит недоумевала: как же она будет играть? Столько слов, и ни одной песни! Она не актриса, она умеет только петь. Однажды она, правда, снималась в кино – в 1937 году Эдит Пиаф получила небольшую роль в фильме «Холостячки», – но это было несерьезно. Кокто уговаривал ее: «Все очень просто. Поль ничего не говорит, а ты играешь сцену, которую устраиваешь ему каждый день». Тем не менее многие, включая саму Эдит, сомневались в успехе. Когда она вышла на сцену в день премьеры, от ужаса она забыла слова. Но, взяв себя в руки, отыграла весь спектакль так, что зал буквально взорвался от восторга.

Поля заметили и стали активно приглашать принять участие в спектаклях и кинофильмах. В августе 1941 года она и Поль снова работают вместе, исполняя главные роли в кинофильме «Монмартр-на-Сене». На съемках фильма Эдит познакомилась с журналистом Анри Конте, который был пресс-атташе картины. Обаятельный и элегантный, он немедленно заменил Поля и в сердце, и в постели Эдит Пиаф. Анри писал для нее песни, водил ее на прогулки и по ресторанам. Но он наотрез отказывался ночевать у Эдит – во Францию пришла война, немцы ввели комендантский час, и Анри отговаривался тем, что у него нет пропуска. Как оказалось, у него была другая женщина, с которой он проводил ночи, тогда как дни он отдавал Пиаф. Эдит не пожелала смириться с таким «полулюбовником» – и она прекратила спать с ним, продолжая тем не менее с ним работать.

Эдит вернулась в отель, откуда когда-то съехала вместе с Полем Мёриссом. Несмотря ни на что, она продолжала репетировать, разучивать новые песни, выступать. В это время, когда было не до песен, Эдит продолжала петь – ведь это единственное, что она умела делать. Бежать она не хотела – да и куда могла она убежать из Парижа, единственного места на земле, в котором она умела жить? Даже во время оккупации она продолжала давать концерты, не обращая внимания ни на придирки обязательной теперь цензуры, ни на засилье немецкой речи в зрительном зале. Она даже согласилась съездить с песнями в Германию – многие поклонники отвернулись от Эдит за сотрудничество с немцами; но все гонорары она отправляла пленным солдатам, оказавшимся в немецких лагерях. Однажды Пиаф попросила разрешения сфотографироваться с группой пленных соотечественников. В Париже участники Сопротивления разрезали групповое фото на отдельные карточки и изготовили фальшивые документы. Их Эдит провезла в лагерь в свою следующую поездку, спрятав на дне коробки с гримом. Всем, кто смог бежать, эти документы спасли жизнь.

За месяц до конца войны рядом с Эдит появился еще один человек, которому суждено было сыграть в ее жизни ключевую роль. Импресарио Луи Баррье, или просто Лулу, однажды подошел к Эдит и предложил свои услуги; она согласилась, еще не понимая, какую удачу подбросила ей судьба. Он оказался преданным, умным, талантливым и проницательным человеком, который искренне заботился о благополучии самой Эдит и о росте ее карьеры. Еще он пытался объяснить ей, как важно навести порядок в ее финансовых делах, – но это был, кажется, единственный пункт, по которому у Эдит всегда было свое мнение: деньги надо тратить, и чем скорее, тем лучше. Баррье добился для нее контракта в лучшем мюзик-холле страны «Мулен-Руж», организовал турне по Франции, гастроли по всему миру – гонорары Пиаф превысили полтора миллиарда старых франков (или пятнадцать миллионов новых), но у нее не задержалось ни франка. Она по любому поводу делала всем знакомым ценные подарки; скупала дорогущие платья у лучших кутюрье – чтоб потом ни разу их не надеть; пропивала огромные суммы в дорогих ресторанах и дешевых забегаловках, платя за всех. Кроме того, у Эдит Пиаф появилось новое дорогостоящее увлечение – открывать молодые таланты.

Первым был молодой итальянец Иво Ливи, известный под псевдонимом Ив Монтан. Пиаф обратила на него внимание, когда он однажды должен был выступать у нее «на разогреве». Эдит не только сразу же влюбилась по уши в молодого красавца, страстного и нетерпеливого, как и сама Эдит; она решила сделать для него то, что когда-то сделал для нее Раймон Ассо, – помочь ему стать настоящей звездой. Она заставляла его работать до изнеможения, исправила его дикцию, убрала акцент, научила держаться на сцене, создала его имидж, собрала по друзьям репертуар. Несколько песен она написала для него сама – конечно же, они были о любви. Ему было двадцать два, ей почти тридцать. Монтан неоднократно просил ее стать его женой, даже познакомил со своими родителями, когда они вместе гастролировали в Марселе. За два месяца непрерывных репетиций Пиаф полностью переделала творческую индивидуальность Монтана; его триумфальные выступления в «Альгамбре» доказали, что из Пиаф получился прекрасный педагог, а из Ива – настоящая звезда.

Но, как оказалось, это было начало конца. Ив оказался неимоверно тщеславен: каждое утро он кидался к газетам, чтобы прочесть Эдит все восторженные рецензии на свои выступления, но ее успехи портили ему настроение. Эдит тоже начала замечать за собой, что иметь рядом с собой соперника, который в один прекрасный день может тебя затмить – пусть даже ты сама приложила к этому руку, – не так уж приятно. Они вместе снялись в фильме «Звезды без света», и уже тогда было заметно, что две звезды изо всех сил пытаются перетянуть внимание каждый на себя. После концерта Монтана в самом престижном зале Франции «Этуаль» они расстались. На прощание Монтан поцеловал Эдит: «Спасибо. Тебе я обязан всем».

В начале 1946 года Эдит взялась за ансамбль «Друзья песни». После долгой работы Эдит из «Друзей» удалось сделать музыкальное событие. В ноябре 1947 года Пиаф в сопровождении «Друзей песни» отправилась в турне по США. Начало гастролей было неудачным: если «Друзей», играющих своеобразное офранцуженное кантри, американцы приняли сразу и безоговорочно, то первое выступление Пиаф в «Плейхаузе» закончилось гробовым молчанием публики. Жанр, в котором прославилась Эдит Пиаф, – реалистическая песня – был чужд американцам, которым не было дела ни до жителей парижского «дна», ни до их высоких чувств. Они ожидали «настоящую парижанку» – беззаботную, сексуальную и веселую, – а на сцену вышла маленькая грустная женщина, чьи тоска и нежность были совершенно непонятны, несмотря даже на усилия переводчика. Спасла дело умелая рекламная кампания, организованная верным Баррье, – крупнейшие газеты настойчиво объясняли американской публике, что такое реалистическая песня, чем ценно творчество Пиаф, и что его способны понять и оценить только тонко чувствующие люди. Постепенно реклама сделала свое дело: уже через несколько дней выступления Пиаф сопровождались громовыми овациями, а билеты нельзя было достать. В итоге первоначально трехнедельный контракт превратился в трехмесячный. На выступлениях Эдит Пиаф побывала вся артистическая и политическая элита США. Чарли Чаплин, услышав пение Пиаф, прослезился, а о ее киноработах заметил: «Эта женщина должна была бы делать в кино то, что я».

Но Пиаф не умела быть счастливой, если рядом с нею не было любви. И она встретила его – мужчину, которого называла главной и единственной любовью своей жизни, – боксера Марселя Сердана. Он приехал для проведения матча на звание чемпиона мира, и поначалу его дела, как и ее, складывались не очень хорошо. Они начали с того, что поддержали друг друга в трудную минуту, а продолжили тем, что влюбились друг в друга по уши. Марсель оказался совсем не похожим на то, как обычно воспринимают боксеров – гора мускулов без мозгов и эмоций. Он был очень нежным, мягким и терпеливым, боготворил Эдит, выполнял все ее прихоти, обладал редким чувством такта. Журналисты спросили у Эдит: «Как вы могли полюбить боксера? Это же сама грубость!» – «Грубость, у которой стоило поучиться деликатности!», – ответила Эдит. Марсель был женат, у него двое сыновей и собирался родиться третий, – американская пресса с удовольствием полоскала грязное белье французских знаменитостей, пока сам Марсель не расставил все точки над i: да, они любовники, но это только потому, что он женат, иначе они бы поженились. Его жена Маринетта, жившая в Касабланке, была в курсе. И журналисты вынуждены были заткнуться: уж если его жена благословила союз мужа, то им нечего возразить.

Впервые Эдит была спокойна и счастлива. Ее любимый был знаменит – но с нею он не конкурировал. Он был привлекателен – но для него не существовали другие женщины, кроме нее. Марсель защищал ее, делал ей дорогие подарки – и был рад, когда она в ответ преподносила ему собственноручно связанные свитера. Когда закончилось ее турне, Эдит терпеливо ждала Марселя в Париже, пока он мотался между США, где у него были бои, и ее домом. Он стал чемпионом, но удержать титул не смог, – в этом справедливо обвиняли Эдит, которая не смогла окончательно отказаться от привычного полуночного образа жизни и втянула в него и Марселя. Кроме того, один ясновидящий предсказал, что Марсель проиграет, если Эдит не будет рядом; она не смогла прилететь – в этот день у нее была премьера в Париже. Но ради него она и так пошла на многое, перекраивая свои графики и расписания выступлений в соответствии с его боями. Он прощал ей все, она хотела выйти за него замуж, родить ребенка…

Осенью 1949 года Эдит Пиаф снова прилетела в Нью-Йорк. Вскоре сюда должен был приехать и Марсель. Эдит в телефонном разговоре умоляет его поторопиться, и Марсель вместо планируемого путешествия пароходом выбирает самолет. А 27 октября стало известно, что его самолет пропал над Азорскими островами; еще через двенадцать часов стало ясно, что он разбился, – нашли обломки, никто не выжил. Каким-то чудом Пиаф – после нескольких часов непрекращающихся рыданий – нашла в себе силы прибыть в «Версаль», где у нее было назначено выступление. Она пела «в честь Марселя Сердана, в память о нем, только для него» – «Гимн любви» на ее собственные слова, и зал слушал ее стоя. Она не смогла довести концерт до конца – во время очередной песни Эдит Пиаф упала в обморок.

Позже Эдит сказала: «Это была моя настоящая и единственная любовь. Я любила. Я боготворила… Чего бы я только не сделала, чтобы он жил, чтобы весь мир узнал, как он был щедр, как он был безупречен». Овдовевшая Маринетта позвала Эдит на помощь, и та прилетела в Касабланку первым же рейсом. Оттуда она привезла мадам Сердан и детей в Париж, где приняла на себя все заботы о семье ее любимого Марселя.

Чувствуя себя виновной в его гибели, Эдит медленно сходила с ума. Она почти ничего не ела и мало спала, зато много пила, пытаясь алкоголем заглушить боль. «После смерти моего бесценного Марселя Сердана, ровно через шесть месяцев, я пустилась во все тяжкие и докатилась до самой глубины бездны. Я обещала быть мужественной. Но я не выдержала удара…»

Эдит снова начала менять мужчин, снова взялась за учеников – среди них были Робер Ламуре и Шарль Азнавур, Эдди Константин и Андре Пусса. Последний смог наконец вернуть ей спокойствие и веру в себя – но однажды они попали в автокатастрофу. Эдит сломала руку и два ребра; все было бы не так страшно, но она совершенно не переносила боли. Так в жизнь Эдит Пиаф вошли наркотики… Она разрушалась. Одурманенная и пьяная, Эдит срывала концерт за концертом. Она могла заблудиться на сцене, в испуге сбежать за кулисы, забыть слова, упасть вместе с микрофоном. Ее тело было покрыто синяками и струпьями, руки исковерканы артритом. Как подсчитала ее сестра Симона, за последние двенадцать лет жизни Эдит Пиаф перенесла четыре автомобильные катастрофы, попытку самоубийства, четыре курса дезинтоксикации, один курс лечения сном, три гепатические комы, один приступ безумия, два приступа белой горячки, семь операций, две бронхопневмонии и отек легкого. Под конец ее зависимость от морфия дошла до того, что Эдит вводила себе до десяти доз ежедневно.

Спасение Эдит пыталась найти в новой любви. Ее избранником стал сорокашестилетний певец Жак Пиль (настоящее имя Рене Виктор Эжен Дюко), с которым они давно были знакомы по совместным выступлениям. Они обвенчались в Нью-Йорке 20 сентября 1952 года. Эдит Пиаф, одетая в голубое платье и шляпку с вуалью, волновалась, как девочка. Но брак не решил ее проблем. После медового месяца, совмещенного с гастрольным турне по США, молодожены вернулись в Париж – и Эдит снова начала пить и колоться. На морфий уходили все заработанные деньги; контрактов было все меньше – концертные залы не желали связываться с Эдит, которая стала совершенно непредсказуемой. К тому же Жак, вместо того чтобы пытаться спасти жену, начал пить с нею вместе. Через четыре года семейного ада Пиль и Пиаф развелись. Корабль любви вдребезги разбился о скалы из бутылок виски и ампул морфия.

Больше Эдит не верила в возможность счастья. Единственное, что у нее осталось, – это работа. Она снова давала сольные концерты, и снова зрители часами не отпускали ее, требуя новых и новых песен; и опять в ее жизни один за другим появлялись и исчезали молодые мужчины. В конце 1958 года у нее роман с Жоржем Мустаки, который напишет для нее одну из самых известных ее песен – «Милорда»; с ним она рассталась в Нью-Йорке. На одном из концертов она упала в обморок, за кулисами ее начало рвать кровью; в больнице оказалось, что у Пиаф прободная язва желудка. С трудом оправившись после операции, Эдит заводит роман с двадцатичетырехлетним художником Дугласом Дэвисом – он хотел написать ее портрет. Пленил он Эдит тем, что как-то принес ей целую связку воздушных шаров. В Париж она вернулась вместе с ним, а летом они вместе попадают в очередную автокатастрофу – на этот раз Дуглас отделается царапинами; он погибнет в авиакатастрофе 3 июня 1962 года, через год после расставания с Эдит.

Между авариями, болезнями, операциями и любовными разочарованиями Эдит Пиаф создает свою лучшую концертную программу, премьера которой состоялась 2 января 1961 года в «Олимпии». На премьере были Роже Вадим, Мишель Морган, Ален Делон и Роми Шнайдер, Жан-Поль Бельмондо, Жан-Пьер Омон. Когда концерт закончился, Луи Армстронг сказал: «Она завладела моим сердцем». У двери гримерной администратора робко остановил другой поклонник: «Извините, могу ли я подойти и сказать «браво» мадам Пиаф? Я джаз-музыкант, меня зовут Дюк Эллингтон».

Врачи предупреждали, что каждый концерт Эдит приближает ее смерть, но она только отмахивалась: «Не мешайте мне петь! Это единственное, что у меня осталось в жизни». Она работала на пределе своих сил, в песнях вспоминая всех своих мужчин. Как писала Симона Берте, «ни один мужчина не пощадил ее. Каждый оставил свой шрам».

В феврале 1962 года Эдит оказалась в больнице с тяжелой пневмонией. Однажды в ее больничную палату постучался молодой человек, приятель ее друга – парикмахер Теофанис Ламбукас, красавец и начинающий певец, страстный поклонник Пиаф. Как оказалось, в палату Эдит снова вошла любовь. Из больницы вышли рука об руку Эдит – и ее новый протеже, певец Тео Сарапо. Псевдоним Тео придумала сама Пиаф: по-гречески «сарапо» означает «я люблю тебя». Тео по-настоящему полюбил Эдит – ему не было дела до ее болезней, дурных привычек, плохого характера; он не замечал ни ее искалеченных артритом рук, ни изувеченного авариями тела. Он нежно ухаживал за Эдит, познакомил ее со своими родителями и сделал ей предложение. Ей было сорок семь лет, ему – на двадцать меньше; как вспоминала Симона Берто, «они любили друг друга необыкновенной любовью, той, о которой пишут в романах, о которой говорят: такого не бывает, это слишком прекрасно, чтобы быть на самом деле». Эдит Пиаф вышла замуж за Тео Сарапо 25 сентября 1962 года, а 9 октября они обвенчались в православной церкви. Его любовь скрасила ее последние месяцы; он подарил ей полтора года жизни, целый год счастья. Когда Эдит и Тео вместе пели, зал рыдал. Последний раз Эдит Пиаф вышла на сцену 18 марта 1963 года. Ее здоровье ухудшалось. Тео возил ее в горы и на море, ухаживал, как за ребенком, но 10 октября у нее начался отек легкого, и ночью Эдит Пиаф не стало. Она умерла на руках у Тео.

Как-то она сказала: «Каждый имеет право на последнюю любовь. Она помогает человеку достойно уйти. Я всегда мечтала уйти именно так».

Через три дня на парижском кладбище Пер-Лашез сорок тысяч человек провожали Эдит Пиаф в последний путь. Тео стоял рядом – и ему все казалось, что его Эдит зовет его с собой…

Многие считали, что Тео женился на Пиаф, чтобы завладеть ее состоянием; но ему достались только ее долги в 45 миллионов франков, которые он выплачивал всю жизнь. Он последовал за Эдит через семь лет – Тео Сарапо погиб в автомобильной катастрофе. Его похоронили в одной могиле с Эдит. Она всю жизнь пела о любви – но обрела ее только в смерти.

Любовь всего мира. Любовь на все времена.

Жаклин Кеннеди-Онассис. Фея Белого дома

У американского государства три женских лица: статуя Свободы, Бетси Росс, которая, согласно преданию, сшила первый американский флаг, и Джекки Кеннеди. Самая известная Первая леди страны, жена самого легендарного президента США – она смогла влюбить в себя не только главного американского плейбоя, но и всю страну, которую он возглавил. Будучи вознесенной после его смерти на пьедестал, она нашла в себе силы сойти с него, – и став самой проклинаемой женщиной в истории Соединенных Штатов, все-таки смогла добиться прощения своей страны, – просто оставаясь собой. Очаровательной, великолепной, обожаемой Жаклин Бувье, миссис Кеннеди, Джекки О…

Жаклин, которую американские журналисты за аристократизм и светский лоск прозвали «наша Королева», действительно происходила из старой американской аристократии – то есть из семьи потомков первых переселенцев, сделавших себе состояния на американской земле и составивших цвет общества Нового Света. Ее отец, Джон Вернон Бувье, член самых престижных закрытых клубов Нью-Йорка, унаследовал неплохое состояние, которое со вкусом проматывал на женщин и азартные игры. За постоянный загар его прозвали Черным Джеком, а за страсть к удовольствиям – Шейхом; даже женитьба в 1928 году на богатой наследнице Дженет Ли не остановила похождений Джека. Он был старше жены на шестнадцать лет и начал изменять ей сразу же после свадьбы.

Их первая дочь, Жаклин Ли Бувье, родилась 28 июля 1929 года. Через несколько месяцев нью-йоркская биржа рухнула и погребла под собой остатки состояния Бувье.

Вместе с деньгами развеялись и надежды Дженет на стабильный брак. Выходя замуж за Джека, она хотела войти в высшее общество Нью-Йорка и вести образ жизни, соответствующий ее амбициям. Постоянные измены и пьянство мужа быстро ей надоели; однако Дженет была по-прежнему привязана к мужу и даже родила ему в 1933 году вторую дочь, Каролину Ли – чаще ее называли просто Ли. В 1940 году ее терпение окончательно лопнуло, и супруги Бувье развелись.

Жаклин очень тяжело переживала развод. Она была очень близка с отцом, который щедро делился с нею мужским опытом, учил ее женским хитростям и оттачивал ее умение одеваться. После развода девочки остались с матерью, но Джек встречался с дочерьми на выходных и баловал их, как мог. Это стало особенно им нужно после того, как Дженет снова вышла замуж – на этот раз за настоящего миллионера и аристократа, маклера Хью Очинклосса. Хью перевез жену и ее детей в богатый дом, но баловать падчериц не собирался. У него и так было трое детей от трех предыдущих браков, да и Дженет родила ему еще двоих. Так что Джеку пришлось покупать Жаклин и Ли наряды, давать карманные деньги и оплачивать учебу.

Жаклин училась в престижной женской школе мисс Портер, а затем в колледже Вассар. Девушка выделялась своей неуемной энергией, блестящими способностями и амбициозностью. В школьном ежегоднике она записала, что «не желает быть домохозяйкой». В колледже она изучала Шекспира, французскую литературу, языки, историю искусств и считалась одной из лучших учениц. Жаклин даже выиграла престижную Парижскую премию журнала «Вог», написав эссе на тему «Люди, которые мне интересны». От приза – годичная стажировка в журнале, из них полгода в парижском офисе, – Жаклин под влиянием родителей отказалась; однако в 1949/50 году она проучилась в Сорбонне, где получила степень по французской литературе. Правда, в Париже Жаклин больше ходила по магазинам, чем по библиотекам; денег на одежду «от кутюр» у нее не было, но среди дорогих витрин Жаклин отточила свой стиль, придав ему истинно французский шик и элегантность.

Окончив учебу, Жаклин устроилась фоторепортером в «Вашингтон таймс геральд», где получала 42 доллара 50 центов в неделю. Еще полсотни ей давал отец. Столь скромный бюджет не мешал Жаклин вести активную светскую жизнь и пользоваться успехом у мужской половины нью-йоркского высшего света. Еще в 1947 году ее назвали дебютанткой года, и с тех пор в поклонниках у юной Жаклин недостатка не было. Она даже приняла предложение Джона Хастеда…

Но Хастед был не столь богат, как хотелось бы. Пример матери и собственное безденежье убедили Жаклин в том, что для счастья ей необходимо выгодно выйти замуж. Для этого у нее было все. Изысканная красота, великолепные манеры, тонкий ум и образованность в сочетании с усвоенными от отца приемами обольщения давали ей все преимущества. Оставалось только найти своего принца…

Весной 1951 года Жаклин на обеде у журналиста Чарльза Бартлетта познакомилась с молодым конгрессменом из Массачусетса по имени Джон Фицджеральд Кеннеди. Вскоре Жаклин, провожая Хастеда в аэропорту, молча положила ему в карман подаренное им на помолвку кольцо. Жаклин сделала свой выбор.

Джон Ф. Кеннеди принадлежал к одной из виднейших семей США. Его отец, Джозеф Патрик Кеннеди, или просто Джо, одинаково успешно занимался и политикой, и бизнесом. В отличие от многих, во время кризиса 1929 года он приумножил семейное состояние; за помощь, оказанную им Ф.Д. Рузвельту в его предвыборной кампании, он получил пост посла США в Великобритании – правда, после начала войны он покинул этот пост, поскольку его позиция невмешательства США в военные действия противоречила политике государства. Больше никаких высоких должностей «господин посол», как он продолжал именовать себя, не занимал; теперь его целью стало посадить в Белый дом сына. Роль президента предназначалась для старшего из четырех его сыновей, Джо-младшего, но он погиб в августе 1944 года, и надежды семьи теперь возлагались на второго сына – Джона, или Джека, как его звали в семье. Талантливый политик и необыкновенно обаятельный мужчина, Джон Кеннеди с легкостью прошел в Палату представителей в 1946 году и сразу же был признан самым привлекательным конгрессменом. С тех пор Кеннеди еще дважды избирался в Палату и теперь собирался баллотироваться в Сенат.

Увлеченность Джона предвыборной кампанией на время отвлекла его внимание от Жаклин, но сразу после выборов они начали активно встречаться. Джон был покорен: «Я никогда не видел женщины, похожей на Джекки. Она отличается от всех моих знакомых». Действительно, более разных людей трудно было найти: Жаклин, утонченная интеллектуалка, когда-то мечтавшая о балетной карьере (помешали слишком большие, сорокового размера, ноги: как ей сказали в студии, «такими ногами только в футбол играть»), не представляла себе жизни без театра, хороших книг и модных выставок, а Джон читал только газеты и биографии политических деятелей и страстно увлекался спортом, политикой и женщинами.

Жаклин была по-настоящему влюблена в Джона, хотя она знала и о его похождениях, и о проблемах со здоровьем – Джон страдал болезнью Аддисона (хроническое воспаление надпочечников), малярией и постоянно боролся с последствиями травмы позвоночника, полученной на войне, когда его корабль подорвался на японской торпеде. Однако, по мнению многих исследователей, все это только привлекало Жаклин, потому что Джон был очень похож на ее обожаемого отца – от увлечения женщинами до проблем со спиной. «Он самый привлекательный мужчина из всех, кого я встречала в жизни», – говорила она.

Джон представил Жаклин своей семье. Джо она очень понравилась, а вот сестры Джона сочли ее «чересчур утонченной» занудой. Сама Жаклин назвала семью Кеннеди «стаей горилл». Но отныне она все время рядом с Джоном – ходит с ним на футбольные матчи, выбирает ему одежду и обнимается на заднем сиденье его автомашины. Это был самый серьезный роман Джона. Однако жениться он не собирался: во-первых, он, как и все Кеннеди, был вдохновенным бабником, а во-вторых, его имидж политика во многом держался на его привлекательности как свободного мужчины. Однако отец начал давить: если Джон не женится, то его сочтут либо «голубым», либо развратником; и то, и другое было крайне нежелательно для будущего президента. Кандидатура Жаклин Бувье устраивала всех: она была, как и Кеннеди, католичкой, у нее были обширные родственные связи в высшем свете Нью-Йорка – куда Кеннеди так и не смогли попасть, – она была умна, красива, и ее единственную из всех своих женщин Джон Кеннеди действительно уважал.

В начале июня 1953 года Джон окончательно созрел для женитьбы. Видимо, боясь передумать, он немедленно делает предложение Жаклин – а поскольку она находится в Лондоне, где снимает коронацию Елизаветы II, предложение руки и сердца было сделано по телеграфу. По возвращении Жаклин получила кольцо от Van Cleef & Arpels с изумрудом, окруженным бриллиантами. Это было ее первой в жизни драгоценностью. О помолвке объявили не сразу – готовилась к выходу огромная статья в «Сатедей ивнинг пост» под названием «Веселый холостяк в Сенате», и Кеннеди не хотели портить впечатление. О помолвке было объявлено 25 июня. На банкете жених преподнес Жаклин браслет с бриллиантами.

Невесте было 24 года, жениху – 36. Свадьба проходила 12 сентября 1953 года в церкви Св. Марии в Ньюпорте. Присутствовало 750 приглашенных, все сливки политики и высшего света, – одно только представление гостей новобрачным заняло три часа. Дженет хотела скромную церемонию, но Джо Кеннеди заявил, что это не просто свадьба, а представление народу Америки его будущей Первой леди, и взял все расходы на себя. Он организовал статьи о грядущей свадьбе во всех ведущих изданиях США, заказал торт в четыре фута высотой и добился благословения молодых от Папы римского Пия XII.

Платье Жаклин из тафты цвета слоновой кости, украшенной переплетенными цветами, было заказано портнихе Энн Лоув, работавшей на нью-йоркскую аристократию. На голове у невесты была кружевная фата, принадлежавшая еще ее бабушке, а на шее – фамильное жемчужное ожерелье. Подружкой невесты была ее сестра Ли, весной вышедшая замуж за издателя Майкла Кэнфилда. Джек Бувье прибыл на церемонию, но так напился, что вести Жаклин к алтарю пришлось отчиму.

Медовый месяц молодые провели в Акапулько. Говорят, что изменять Жаклин Джон начал уже там. Вернувшись, он с головой ушел в очередную предвыборную гонку, а Жаклин принялась обустраивать их дом в Джорджтауне.

Жаклин получила то материальное благополучие, которого она так желала. Но семейного счастья не получилось. Джон все время проводил либо с друзьями, либо в предвыборных поездках, а с его родственниками отношения у Жаклин, от природы замкнутой, не сложились. Ее не интересовали ни спорт, ни политика, чем занимались все Кеннеди. Сам Джон удивлялся: «Она дышит политическими парами, которые витают вокруг нас, но они почему-то не попадают ей в легкие». Жаклин было откровенно скучно на политических и семейных сборищах, а наедине с мужем она бывала все реже и реже. К тому же в 1955 году у нее произошел выкидыш. Жаклин старалась быть Джону хорошей женой – она сделала их дом местом, где всегда были рады гостям, которых Джон приводил во множестве, заботилась о внешнем виде Джона и подбирала цитаты для его речей. Ради мужа она преодолела свой извечный страх – Жаклин плохо переносила общество незнакомых людей. Но они с Джеком все дальше и дальше отходили друг от друга. Когда в августе 1956 года Жаклин родила мертвую девочку, Джон катался на яхте по Средиземному морю. Хотя он и бросился к жене, как только узнал о трагедии, Жаклин все-таки не простила его. Осенью они расстались.

Но Джо прекрасно понимал, что разведенному в Белый дом не попасть. Он встретился с Джеком Бувье, и они договорились: Жаклин возвращается к мужу, а Джон будет внимательнее к жене и больше не заводит романов у нее на глазах. Жаклин подчинилась – говорят, что она еще получила неплохую материальную компенсацию. Она смирилась с загулами своего супруга, а чтобы развеяться, занялась шопингом, скупая дизайнерскую одежду и дорогие украшения чуть ли не оптовыми партиями. У внешности Жаклин были свои недостатки, но она прекрасно умела их скрывать: некрасивые кисти рук она прятала в элегантные перчатки, слишком большие ступни маскировала туфлями телесного цвета, а свою мальчишескую фигуру делала привлекательной с помощью тонких свитеров в круговую полоску. Свои переживания Жаклин – тонкая, ранимая, эмоциональная – научилась прятать под маской нейтральной доброжелательности.

27 ноября 1957 года у Жаклин и Джона родилась дочь Каролина. Об этом радостно протрубили все крупные газеты, и весь следующий год с их страниц не сходили фотографии счастливых родителей. Это была заслуга Джо: он прекрасно понимал пользу прессы и водил дружбу со всеми крупными издателями и редакторами. Сенатор Кеннеди и его жена постепенно становились одной из самых известных семейных пар в США. Их называли «Джек и Джекки» – кстати, сама Жаклин терпеть не могла такое искажение своего имени…

Весной 1958 года Джон и Жаклин были приглашены на яхту «Кристина», принадлежавшую греческому миллионеру Аристотелю Онассису. Джона Онассис практически не заметил; а вот его жена запала впечатлительному греку в душу. «В этой леди есть что-то вызывающее», – сказал он одному из своих друзей. Однако после первой встречи пути Жаклин и Онассиса надолго разошлись…

В президентской кампании Джона Жаклин практически не участвовала. Мало кто верил, что Кеннеди удастся пройти в Белый дом: он были слишком молод, слишком легкомыслен и к тому же католик; по негласной традиции президентом США мог стать только протестант. Его противником был республиканец Ричард Никсон – сильно проигрывавший Джеку в обаянии, но гораздо талантливее как политик. Однако Джон выиграл выборы – с перевесом примерно в один голос на каждом избирательном участке страны. Он стал самым молодым президентом в истории США и единственным президентом-католиком.

Через две недели после победы на выборах, 25 ноября 1960 года, Жаклин родила сына, которого назвали Джон Ф. Кеннеди-младший.

Жаклин и раньше страдала от излишнего внимания журналистов, но теперь она почувствовала себя просто выставленной на всеобщее обозрение. Все в ней подвергалось тщательному обсуждению прессы, и Жаклин почувствовала необходимость в личном стилисте. Кеннеди заявили ей, что Первая леди должна проявлять патриотизм и не пользоваться услугами иностранцев; и Жаклин выбрала себе в помощь голливудского дизайнера Олега Кассини. Можно сказать, что Кассини был давно связан с Кеннеди: в 1946 году Джо отбил у Олега кинозвезду Джин Тирни. Впервые Кассини предложил свои услуги Жаклин еще в бытность ее женой сенатора, но тогда она вернула его эскизы как «слишком цыганские». Теперь Олег стал умнее. Он прекрасно помнил слова Жаклин: «Я не хочу, чтобы администрации Джека мешали истории из мира моды сенсационного характера; не хочу быть и Марией Антуанеттой 60-х годов». Он приехал к Жаклин прямо в больницу, чтобы обсудить ее наряд к инаугурации. Церемония должна была проходить 20 января 1961 года, и все дамы ожидались в мехах. В противовес им для Жаклин придумали гениально простой наряд: элегантное бежевое пальто и шляпка-таблетка от Хэлстона. Так родился ее стиль: изысканность, рафинированная элегантность и непохожесть на других. Жаклин посылала Кассини придуманные ею эскизы и тщательно следила за тем, чтобы ее наряды не шли в тираж: «Позаботьтесь о том, чтобы никто не носил такой одежды, как я. Никому не следует заранее говорить о моих нарядах».

Вся Америка стала стремиться выглядеть, как она. Пастельные пальто А-силуэта, платья-футляры и платья-бюстье, брюки-капри и короткие жакеты, шляпы-таблетки и очки в толстой оправе – все это было навеки освящено именем Джекки Кеннеди. В то время, когда все женщины стремились, по примеру голливудских секс-богинь, быть белокурыми и пышногрудыми, Жаклин с гордостью продемонстрировала свою плоскую фигуру и короткие темные кудри. В 1960 году Жаклин назвали самой модной женщиной года, и с тех пор она навсегда стала образцом для подражания. В домах мод по всему миру манекенщицы стали перекрашиваться в черный цвет и делать прическу «а-ля Джекки», а она только удивлялась: «Какое отношение к моему мужу имеет стиль моей прически?»

Надо честно признать, что Жаклин не стремилась к роли жены Президента США и не была к ней готова. Она хотела заниматься только детьми и мужем, а ей приходилось посещать светские рауты и политические приемы. Ее привела в ужас мысль о переезде в Белый дом – он напоминал ей «подвалы Лубянки, обставленные мебелью с распродаж». Чтобы успокоить жену, Джек разрешил ей «перекрасить этот сарай» – и Жаклин с энтузиазмом занялась ремонтом Белого дома. Она полностью сменила все интерьеры, наполнив здание подлинным антиквариатом; с расходами Жаклин не считалась. Драпировки в ее спальне стоили 50 долларов за метр, шторы в комнате для приемов – 12 500 долларов, шелковые шторы из Франции – 25 тысяч, пара канделябров – 5 тысяч. За одну неделю Жаклин потратила весь годовой бюджет на ремонт Белого дома, но останавливаться не собиралась. Она убедила в необходимости реставрации не только Конгресс, но и многих частных лиц, которые стали жертвовать президентской резиденции ковры, посуду и картины. Из подарков, которым не хватило места в комнатах, был организован Национальный музей современного искусства. Всего за год Жаклин удалось превратить Белый дом в здание, достойное его великой истории, наполненное ценностями на 10 миллионов долларов, что она с гордостью и продемонстрировала всей стране в телевизионной экскурсии. После нее все американские хозяйки застелили столы в столовых цветными скатертями, как это сделала Джекки в Белом доме, и поставили в кухнях бамбуковые стулья, как у нее. По ее примеру жители США стали интересоваться историей и культурой, гораздо чаще посещать выставки и театры, больше читать и слушать классическую музыку. Когда стало известно, что Жаклин познакомилась с Джоном, будучи фоторепортером, число женщин, увлекающихся фотографией, увеличилось в США в четыре раза!

Они стали настоящим символом новой Америки. Красивые, обаятельные, уверенные в себе президент и его супруга воплощали все мечты нации. Однако в их семье любви становилось все меньше и меньше. Жаклин по-прежнему занималась детьми и скупала километры парижских туалетов – большинство из них она так и не наденет. На наряды она тратила больше, чем получал ее муж в качестве президента. Четыре дня в неделю она обязательно проводила с детьми в загородном доме. За это Джекки обвиняли в пренебрежении ее обязанностями, но она говорила, что семья для нее важнее: «Стоит только начать заниматься политикой, и она захлестнет меня с головой. А тогда я не смогу уделять детям и мужу достаточно внимания». Джон был только рад: пока жены не было дома, он мог спокойно развлекаться. Жаклин была равнодушна к тому, что Джон изменял ей направо и налево; самым громким из его романов был с голливудской «звездой» Мэрилин Монро, с которой он познакомился еще в 1954 году. Одному из журналистов, проводя его по Белому дому, Жаклин заметила: «А вон там – две любовницы моего мужа». Обнаружив в своей постели чужое белье, она попросила вернуть его владелице: «Это не мой размер». И все же Джон был очень привязан к жене. При виде Жаклин у него загорались глаза. Когда президента попросили одним словом охарактеризовать свою жену, он не задумываясь выдохнул: «Фея!» Он безмерно гордился ее популярностью, ее вкусом, ее образованностью. Во время триумфального визита Кеннеди в Париж в 1962 году Шарль де Голль сказал: «Единственное, что я бы привез из США, – это миссис Кеннеди. Она слишком большая драгоценность даже для президента США», и Джон заметил: «Позвольте представиться. Я тот мужчина, что сопровождает Жаклин Кеннеди в Париже, и мне это очень нравится».

Очарованный де Голль преподнес Жаклин часы с бриллиантами за 4000 долларов. Это был не единственный подобный подарок: президент Пакистана подарил ей колье за сто тысяч, император Эфиопии – леопардовое манто за 75 тысяч, король Марокко – пояс в драгоценных камнях, а принц Ливии – разных драгоценностей на пятьдесят тысяч. Всего Кеннеди получили подарков на два миллиона. В итоге Конгресс принял закон, согласно которому Президент и его семья не могут принимать подарков стоимостью выше 100 долларов.

Если Джона уважали, то его жену обожали. Пресса сделала из миссис Кеннеди всенародного кумира. И это при том, что она не любила фотографироваться, избегала давать интервью и была против того, чтобы снимали их детей. Однако она понимала, что Джону необходимы контакты с прессой; и когда она сама руководила съемками, фотографии получались великолепными. Каролина и Джон-Джон, как называли их сына, стали любимцами всей Америки. Жаклин делала все, чтобы у ее детей было нормальное детство: водила их в зоопарк, возила в Диснейленд, читала с ними книги и ходила на Хеллоуин в карнавальных костюмах выпрашивать сладости. А в 1963 году она снова почувствовала, что беременна.

Сын Патрик родился 7 августа, на полтора месяца раньше срока. К Джекки срочно прилетели муж и сестра, прервавшая ради этого отдых на яхте Онассиса. Через день ребенок умер.

Впервые Джона Кеннеди видели плачущим. Когда он сообщил о смерти Патрика Жаклин, она сказала: «Единственное, что я не переживу, – это твоей смерти».

Покидая больницу, она просила врачей быть наготове – она собиралась вернуться через год, чтобы снова рожать.

Случившееся изменило отношения Джека и Джекки, сделав их намного ближе друг к другу. Джон, увидев, что жена никак не может справиться с депрессией, как мог пытался развлечь ее. Он призвал на помощь сестру Жаклин Ли. Она к этому времени уже давно развелась с Кэнфилдом и вышла замуж за польского князя Стаса Радзивилла; правда, и этот брак был не совсем удачным, и большую часть времени Ли проводила на яхте своего друга Аристотеля Онассиса. Она пригласила Жаклин присоединиться к ней.

Яхта «Кристина» была самым дорогим и самым комфортным судном в мире. Вместе с Жаклин на борту находились сын Ф.Д. Рузвельта с женой, Радзивиллы, княгиня Ирина Голицына с мужем; но Ари видел только Жаклин. Он не отходил от нее ни на шаг, советовался с нею по поводу отделки своего дома на принадлежавшем ему острове Скорпио, а на прощание преподнес ожерелье из рубинов и бриллиантов, которое можно было превратить в два браслета.

Джон впервые ревновал. Он наконец осознал, каким сокровищем была его жена. Когда она вернулась, он встречал ее в аэропорту, и с тех пор супруги практически не расставались. Все заметили, что не только Джон стал ближе к жене, но и Джекки стала относиться к мужу внимательнее и нежнее. Она без раздумий согласилась принять участие в его предвыборной кампании, и 21 ноября 1963 года они вылетели в Даллас, штат Техас. Там надо было урегулировать раскол в рядах демократической партии. Перед вылетом Джон, прочитав местные газеты, сказал: «Мы едем в страну безумцев».

Джекки хотела закрытую машину: так ветер не растреплет прическу. Но Джон настоял на открытом автомобиле. Джекки села рядом с мужем на заднем сиденье. На ней был розовый костюм с синей отделкой от Шанель, который выбрал для нее Джон. На Элм-стрит, когда кортеж готовился к повороту, прогремели два выстрела. Джон упал на колени жены, заливая ее кровью, а она в ужасе пыталась не дать его мозгам вытечь наружу. «Они убили моего мужа!» – закричала она…

В госпитале, куда привезли Кеннеди, она молилась у его тела, стоя на коленях в луже крови. В том же окровавленном костюме Джекки была и во время приведения к присяге Линдона Джонсона, и в самолете, возвращаясь в Белый дом. Она наотрез отказалась переодеться: «Пусть они видят, что они с нами сделали…»

Джекки сама разработала церемонию похорон на Арлингтонском кладбище, взяв за образец похороны Авраама Линкольна. Особое впечатление на всех произвел Джон-Джон, отдавший салют гробу отца. Джекки держалась стойко – раскисать она не имела права, ведь на нее равнялась вся страна…

Говорят, что одним из первых распоряжений Джонсона на посту президента было выселить Джекки из Белого дома к 9 часам утра. Всю ночь братья Джона уничтожали его личные документы, а Жаклин, плача, паковала вещи. Уезжая, она приказала прикрепить над камином в спальне табличку: «В этой комнате жил Джон Фицджеральд Кеннеди со своей женой Жаклин. Они прожили здесь два года, десять месяцев и два дня, с 20 января 1961 года по 22 ноября 1963 года».

Смерть Джона буквально раздавила Джекки. «Я – кровоточащая рана. Я полностью истощена. Моя жизнь кончена. Иногда у меня не хватает сил, чтобы встать с кровати», – говорила она друзьям. Вместе с нею скорбела вся Америка. Такого шока, такого стыда нация не испытывала никогда. И если раньше Джекки любили, то теперь ее стали просто боготворить. Она стала «святой Джекки», национальным символом. Письма с соболезнованиями шли к ней мешками. Принц Марокко подарил ей дворец в Марракеше, чтобы она могла отдыхать там с детьми. Правительство США определило ей пенсию в 25 тысяч долларов ежегодно; еще двести тысяч в год она получала от наследства мужа. Когда ей не хватало денег, ее счета почитали за честь оплачивать богатейшие люди страны.

Жаклин поклялась, что отныне она будет жить в Вашингтоне, никогда не покинет надолго США и навсегда останется Кеннеди. Со временем она нарушит все три обещания.

После гибели Джона она постаралась отгородить свою семью от клана Кеннеди. С одной стороны, она всячески прививала своим детям любовь к отцу, рассказывала им о нем и приветствовала их общение с друзьями Джона, но с другой – ограничивала их участие в семейной жизни клана. Стараясь оградить их от излишнего внимания, она переехала с детьми в Нью-Йорк и всеми силами пыталась устроить им «нормальную» – спокойную и защищенную – жизнь. Дети оставались главным в жизни Джекки.

От горя Жаклин даже начала пить. Справиться с этим ей помогли друзья, особенно Аристотель Онассис, который заваливал Джекки драгоценностями. Но ближе всех к Джекки был брат Джона, Роберт Кеннеди, которого в семье звали Бобби. Он проводил с Джекки и ее детьми больше времени, чем с собственной семьей. А когда он принял решение баллотироваться на пост президента, Джекки всячески поддерживала его, ездила с ним по стране и даже позволила занять в избирательной кампании своих детей. Говорили, что у Бобби и Джекки даже был небольшой роман. У Бобби были все шансы стать президентом; он легко выиграл 4 июня 1968 года предварительные выборы в Калифорнии – и в тот же вечер был застрелен.

Жаклин пришла в ужас: «Если в этой стране убивают Кеннеди, то мои дети – самая вероятная мишень!» – и сразу же после похорон Бобби пригласила Ари Онассиса с дочерью провести выходные в ее доме. Онассис воплощал собой все то, к чему стремилась Джекки: богатство, надежность и заботу. Еще в мае она разговаривала с Бобби о возможности своего брака с Онассисом, но тогда его было решено отложить до выборов. Теперь же Джекки ничто не удерживало; смерть Бобби окончательно убедила Джекки в необходимости самой строить свою жизнь, без оглядки на Кеннеди и кого-либо еще. 17 сентября было объявлено о предстоящей свадьбе Жаклин Ли Кеннеди и Аристотеля Онассиса. На помолвку Ари преподнес Джекки кольцо с огромным рубином в окружении каратных бриллиантов за 1,25 миллиона долларов. Об условиях брачного договора публике не сообщалось: Жаклин получала три миллиона долларов, ее дети – по одному миллиону; за это Жаклин отказывалась от претензий на собственность мужа. Как потом писала Мария Каллас, оперная певица, которую Ари бросил ради Джекки после десяти лет любви, – в брачном контракте был и пункт, по которому Джекки могла не спать с мужем.

Америка почувствовала себя оскорбленной. Газеты пестрели заголовками: «Джекки вышла замуж за незаполненный чек», «Она больше не святая», «Джон Кеннеди умер во второй раз». На Джекки вылили ушаты грязи. Все, что раньше восхищало в ней, теперь вызывало раздражение и язвительную критику. Еще бы – их Джекки посмела спрыгнуть с возведенного для нее пьедестала, чтобы выйти замуж за толстого, некрасивого грека со скверной репутацией, старше ее на 23 года! Джекки Кеннеди стала для американцев Джекки О. Ее прямо обвиняли в том, что она выгодно продала себя международному пирату. «Он слишком мал ростом, слишком иностранец, слишком богат. И он – не Джек», – констатировала «Нью-Йорк Таймс».

Жаклин молчала. Ее поддержали Роза Кеннеди, мать Джона, и кардинал Кушинг. Благословение последнего было особенно важно – ведь Онассис был православным, к тому же разведенным.

Церемония бракосочетания состоялась на острове Скорпио 20 октября 1968 года. Было всего 22 гостя, включая мать и отчима Джекки, ее детей и детей Онассиса Александра и Кристину. И никого из Кеннеди. На Жаклин было бежевое кружевное платье от Валентино; даже без каблуков она была заметно выше Онассиса, который в мешковатом синем костюме с красным галстуком был похож на клоуна. В качестве свадебного подарка Джекки получила роскошный комплект из рубинов с бриллиантами и золотой браслет в виде головы барана.

Друзья и родственники Джекки одобрили их брак: они чувствовали, что с Онассисом она обретет то, чего ей больше всего не хватало, – спокойствие. А дети Онассиса приняли ее в штыки. «Прекрасная пара, – сказал Александр. – Мой отец больше всего любит громкие имена, а Джекки любит деньги».

Поначалу Ари был в восторге от своего приобретения. Он заваливал Джекки драгоценностями и закрывал глаза на ее огромные расходы. «Она столько страдала, пусть теперь покупает что хочет!» – говорил он. Только за первый год их брака Жаклин потратила больше 10 миллионов долларов, еще столько же получила в виде подарков. За раз она была способна оставить в магазине сто тысяч. Джекки скупала дизайнерские вещи буквально магазинами – и практически ничего из купленного даже ни разу не надевала. «Интересно, куда она все девает? Целыми днями я не вижу на ней ничего, кроме джинсов и свитера», – недоумевал Онассис.

Постепенно Ари стал уставать от жены, которая была для малообразованного жизнерадостного грека слишком занудной и правильной. Супруги в основном жили порознь: он на Скорпио, она – в Париже или Нью-Йорке. Отделавшись от постоянного контроля Кеннеди, она веселилась как могла. В вызывающих мини-юбках и тонких свитерах на голое тело она появлялась в лучших ночных клубах, привлекая всеобщее внимание. Папарацци делали состояния на ее фотографиях. Рон Галелла буквально преследовал Джекки, за что его даже привлекли к суду, – его обязали держаться от Джекки подальше, но присудили компенсацию в 100 000 долларов за разбитую камеру. Фотограф Гарритано, прославившийся тем, что он смог снять Джекки голой на пляже, двадцать лет был вынужден скрывать свое авторство, опасаясь судебного преследования. «Хастлер», опубликовавший эти фотографии, заработал миллионы.

А Онассис снова сошелся с Марией Каллас. Он начал втайне готовиться к разводу, о чем признался в январе 1973 года своему сыну. Однако через три недели Александр погиб в авиакатастрофе. Этого Онассис не перенес. У него обнаружили нервно-мышечное заболевание, от которого он скончался 15 марта 1975 года. Джекки в это время находилась в Нью-Йорке. Первое, что она сделала, узнав о его смерти, – позвонила Валентино и заказала коллекцию траурных платьев.

По завещанию Джекки получала 200 тысяч ежегодно и четверть недвижимости на Скорпио. Однако Кристина так хотела отделаться от Жаклин, что выплатила ей 26 миллионов долларов, только чтобы больше ничего о ней не слышать. В благодарность Жаклин выступила с заявлением: «Онассис спас меня в ту минуту, когда моя жизнь погружалась во мрак. Он ввел меня в мир, где можно найти счастье и любовь».

Овдовев вторично, Джекки словно очнулась. Теперь она могла вести ту жизнь, которую хотела, а не которую от нее ждали. В 46 лет она устроилась редактором в издательство «Викинг-пресс» за 200 долларов в неделю, затем перешла в «Даблдей». Она занималась подготовкой к печати мемуаров и альбомов по искусству. Ее наибольшее достижение – договор с Майклом Джексоном на публикацию его автобиографии. Пресса восторгалась тем, что Джекки сама готовит себе кофе, работает в кабинете без окна и отвечает на множество писем – тысячи писали ей только затем, чтобы получить ее автограф. Жаклин была счастлива. К тому же наконец рядом с нею был по-настоящему любящий мужчина – Морис Темплсмен, фабрикант алмазных буров и владелец нескольких холдинговых компаний. Они познакомились в 1962 году, и вскоре Морис стал ее финансовым советником; благодаря ему ее состояние увеличилось вчетверо. Со временем он оставил жену и троих детей и переехал к Джекки. Жаклин обрела в нем опору, а он – заботливую и любящую жену. Свои отношения они не оформляли.

19 июля 1986 года Жаклин выдала замуж дочь. На Каролине было белое платье с отделкой в виде листьев клевера от Каролины Эррера, а на Джекки бледно-зеленый туалет от Валентино. На обеде она сказала: «Дети – это самое лучшее, что я сделала в жизни. Я стала тем, что есть, только потому, что стала матерью». Ее сын Джон-Джон стал одним из известнейших плейбоев США – его прославили романы с Мадонной и кинозвездой Дэрил Ханной.

В 1989 году она давала интервью журналисту Карлу Энтони Сперацце. В ответ на его фразу: «Если и была область, в которой Жаклин пользовалась большим влиянием, то это была мода», она со смехом добавила: «К моей большой досаде!» Как вспоминал Сперацца, Жаклин достаточно сдержанно относилась к необходимости быть одной из самых известных женщин в мире. В конце интервью она сказала: «Мне остается лишь надеяться, что люди поймут: эта голова умела не только носить шляпку».

Жаклин по-прежнему выглядела великолепно – и не только благодаря пластическим операциям. В последние годы своей жизни Джекки снова сблизилась с семьей мужа, часто бывала в Мемориальном музее Кеннеди. Она жила либо в загородном поместье под Нью-Йорком, либо в Париже, коллекционировала антиквариат, посещала культурные мероприятия и занималась благотворительностью, поддерживая фонды по борьбе с онкозаболеваниями. В начале 1994 года у нее обнаружили рак лимфатической системы – по некоторым данным, он был вызван краской для волос, которой Джекки много лет закрашивала седину. Она умерла вечером 19 мая 1994 года в возрасте 64 лет.

Ее похоронили на Арлингтонском кладбище рядом с Джоном. На похоронах президент Билл Клинтон сказал: «Бог дал ей многое и возложил на нее тяжкую ношу. Она несла ее с достоинством, грацией и необычайным здравым смыслом».

Софи Лорен. Неувядающая красота

В семьдесят два года она даже позировала для знаменитого эротического календаря Pirelli, – выступив на равных с самыми знаменитыми голливудскими красавицами, моложе ее в разы.

Считается, что век киноактрис, особенно если они проложили дорогу к славе своей красотой, недолог: как только появляются первые морщины, прежних покорительниц сердец ждет неминуемая отставка – а на их место уже стоит очередь из молодых красоток. Редко кому удается продлить свой век в искусстве кино, перейдя с ролей роковых красавиц на амплуа их матерей и бабушек, – кинематограф не любит снимать возрастное кино, и если мужчинам в летах еще есть простор для творчества, то возрастных ролей для женщин почти нет. Сколько судеб сломано было в битве с безжалостным Временем, сколько великих актрис было вынуждено навсегда уйти из профессии, потому что им нечего было играть…

Но тем заметнее те немногие исключения из правил, когда актриса не просто десятилетиями сохраняет свою красоту, но и продолжает сниматься, год за годом бросая вызов сложившимся правилам.

Софи Лорен – одна из таких счастливиц: хотя ей уже хорошо за семьдесят, она продолжает не только поражать всех своей великолепной формой, но и сниматься в кино. А в семьдесят два года даже позировала для знаменитого эротического календаря Pirelli, – выступив на равных с самыми знаменитыми голливудскими красавицами, моложе ее в разы. В чем главный секрет ее вечной молодости? «Надо лишь быть в гармонии с самой собой», – отвечает она.

Ее жизнь, подобно многим другим биографиям, любят сравнивать со сказкой о Золушке: девочка из нищей итальянской деревушки стала звездой! Но, в отличие от многих, в этой сказке Золушке пришлось всего добиваться самой, ежедневно доказывая простую истину – даже если тебе суждено жить в нищете, у тебя всегда есть шанс покорить мир. «Мне в жизни ничего не давалось легко, – признавалась актриса. – Мои дети, мой брак, моя карьера – все было результатом упорной борьбы. Думаю, что именно тяжкий труд и верность поставленной цели приносили мне высшее счастье в жизни».

София Виллани Шиколоне появилась на свет 20 сентября 1934 года в римской больнице для неимущих. Девочка была незаконнорожденной: ее отец, строительный инженер Риккардо Шиколоне, бросил свою возлюбленную Ромильду Виллани, едва узнал о ее беременности, – лишь после грандиозного скандала он согласился дать девочке свою фамилию. Ромильда, бывшая школьная учительница музыки, оказалась в Риме одна с новорожденным ребенком и без гроша в кармане. Она была вынуждена вернуться в дом своей матери в маленькой деревушке Поццуоли близ Неаполя. Можно себе представить, как смотрели там на молодую мать, «принесшую в подоле», и на ее дочку – худую от постоянного недоедания, некрасивую, с длинным носом и большим ртом.

Ромильда когда-то мечтала быть актрисой и даже победила на конкурсе двойников Греты Гарбо, однако поехать в США – главный приз конкурса – так и не смогла: родители были категорически против. Теперь ее мечтам прославиться на сцене пришел конец: чтобы хоть как-то прокормить семью, Ромильде приходилось вкалывать от зари до зари. Однако в душе она по-прежнему оставалась юной наивной девочкой – настолько наивной, что через три года снова сошлась с Риккардо и родила от него вторую дочь, Анну Марию, которая даже не получила отцовской фамилии. София вспоминала: они жили так бедно, что у них с сестрой даже не было своих кроватей – девочки спали вместе с матерью, а игрушками им служили лишь фигурки, собственноручно слепленные из хлебного мякиша, которые они, проголодавшись, обязательно съедали. «В детстве моим постоянным спутником был страх, – вспоминала Софи много лет спустя. – Страх того, что нечего будет есть, страх, что другие дети в школе будут надо мной насмехаться, так как я незаконнорожденная, а самый большой страх – что прилетит бомбардировщик и сбросит на нас бомбу». Во время Второй мировой войны в Поццуоли размещался завод боеприпасов, и деревушку часто бомбили. Однажды во время налета осколок бомбы ранил Софию в подбородок – испуганная Ромильда немедленно подхватила дочерей и сбежала в Неаполь, вернувшись в Поццуоли лишь после окончания войны.

Стараясь заработать, мать Ромильды открыла в своем доме небольшой трактир, где подавали домашнюю вишневку и немудреные закуски. Ромильда играла на рояле, развлекая посетителей, а София разносила заказы: нескладная девочка за высокий рост и худобу получила прозвище Stechetto – «Зубочистка», зато общение с клиентами быстро излечило ее от застенчивости.

К четырнадцати годам София неожиданно превратилась из прежнего гадкого утенка в необыкновенную красавицу: ее поразительные формы, огромные глаза и роскошные волосы притягивали к себе мужские взгляды как магнит. Говорят, что первой жертвой ее чар пал школьный учитель физкультуры, после очередного урока предложивший ей выйти за него замуж. Но София, вдохновленная рассказами матери и насмотревшись дешевых кинофильмов, мечтала о славе, единственную дорогу к которой она видела в кинематографе.

Весной 1949 года Ромильда узнала, что в Неаполе будет проводиться конкурс красоты «Королева моря». Хотя Софии не было еще обязательных пятнадцати лет, ее допустили к участию в конкурсе – выглядела девушка вполне созревшей. У Софии не было ни одного приличного наряда: она появилась перед жюри в платье, которое Ромильда сшила ей из старых занавесок, а единственные туфли пришлось покрасить белой краской. Видимо, даже в таком туалете София была неотразима: она оказалась в числе двенадцати финалисток, получив титул «Принцессы Моря» и призы – несколько рулонов обоев, кухонную скатерть с салфетками, около 23 тысяч лир (35 долларов) и бесплатный железнодорожный билет до Рима.

С этого момента Ромильда, да и сама София окончательно убедились в том, что девушку ждет блестящее будущее. Они немедленно отправились в Рим, где как раз шли съемки знаменитого фильма «Камо грядеши?» – для массовых сцен всегда были нужны статисты, и София с ходу была принята в работу.

Вскоре Ромильда из-за болезни младшей дочери была вынуждена вернуться домой, и София осталась покорять Рим в одиночестве. День за днем она обивала пороги киностудий и редакции журналов в поисках любого способа заработать, ловя любой шанс стать знаменитой. Красивую девушку заметили фотографы, и Софию Шиколоне пригласили сниматься для так называемых «фотокомиксов», иногда удавалось получать эпизоды в кинофильмах. Правда, ее фамилию сочли неподходящей: «Шиколоне – звучит как сорт колбасы!» – и София стала сниматься под псевдонимом Софии Ладзаро. Параллельно она продолжала принимать участие во всех конкурсах красоты, на которые могла попасть: в качестве призов там давали деньги, хоть и небольшие, а денег Софии всегда не хватало. В 1950 году на конкурсе «Мисс Италия» она получила специальный титул «Мисс Изящество» и приз в 25 тысяч лир.

В том же году она вытащила свой счастливый билет. Как рассказывают, София с друзьями пришла в какой-то ночной клуб, где готовился очередной конкурс, в котором София, правда, не собиралась участвовать. Неожиданно к ней подошел один из работников клуба и настоятельно порекомендовал принять участие в конкурсе, а затем познакомил ее с одним из членов жюри – кинопродюсером Карло Понти. Хотя в том конкурсе София заняла всего лишь второе место, Понти, впечатленный обаянием девушки, пообещал сделать из нее кинозвезду.

Это не было банальным романом стареющего бабника и юной нимфетки: пухлый коротышка Карло, старше ее на двадцать два года, был женат на красавице Джулиане Фиастри и растил двоих детей, а в юной Софии видел исключительно огромный актерский потенциал и неординарную личность. Он без устали водил ее на кинопробы, но операторы и режиссеры в один голос говорили, что София совершенно некиногенична: слишком широкие бедра, слишком большой нос, неправильное лицо… Для того чтобы хорошо смотреться на экране, ей обязательно надо похудеть и сделать пластическую операцию на носу. София наотрез отказалась: «Хотя я была бедная и мечтала о работе, я отказалась что-либо менять, – вспоминала она. – Они должны были принять меня такой, какая я есть, или не принять вовсе. Со временем это сыграло в мою пользу – я была собой, а не выглядела так, как это казалось модным много лет назад».

Пока кинодеятели привыкали к нестандартной внешности его протеже, Карло всерьез взялся за обработку своего «неаполитанского алмаза»: под его руководством София заново училась ходить и говорить, шлифовала манеры и осваивала искусство макияжа, читала классическую литературу и посещала актерскую школу. После нескольких эпизодов Софии в 1952 году досталась первая главная роль – в полудокументальном фильме «Африка за морями». Примерно в то же время София получила новое имя: продюсер Гоффредо Ломбардо решил, что «София Ладзаро» звучит слишком по-итальянски, и предложил придумать ей более европейское имя. Его взгляд упал на афишу шведской актрисы Марты Торен – перебирая буквы, он остановился на варианте «Лорен». Позже Софи Лорен не раз говорила: «Все три фамилии, все три ипостаси моей судьбы – это я одна».

Следующие несколько лет София Лорен снималась не переставая – у нее выходили с десяток фильмов в год, и хотя далеко не везде ее роли были заметными, а исполнение – удачным, она постепенно приобретала известность. Первый настоящий успех ждал ее после выхода картины знаменитого режиссера, одного из основателей итальянского неореализма Витторио Де Сики «Золото Неаполя», где София сыграла торговку пиццей – живую, темпераментную, грубоватую девушку из народа, каких София достаточно нагляделась за свою жизнь. Витторио Де Сика научил молодую актрису всему, чему не успел Понти: «Он не только мой первый великий режиссер, не только актер, перед которым я преклоняюсь, – признавалась София. – Де Сика для меня гораздо больше: это мой отец, мой учитель, мой наставник. За внешностью просто красивой девушки он разглядел мой талант, научил меня работать, он создал Софи Лорен! При всем желании я не могла бы найти другого человека, который так много сделал бы для меня в начале карьеры». Позже Де Сика еще не раз будет работать с Софией: по контракту, который заключил с ним Понти, он был обязан ежегодно снимать по одному фильму с Лорен. Среди их совместных шедевров – бессмертные ленты «Вчера, сегодня, завтра», «Брак по-итальянски», «Затворники Альтоны»… В том же 1954 году Лорен впервые встретилась на съемочной площадке с Марчелло Мастроянни – это случилось на съемках фильма «Жаль, что ты такая каналья». Именно там родился один из наиболее знаменитых кинодуэтов, к радости зрителей просуществовавший на экране сорок лет.

К 1955 году София Лорен уже была безоговорочно признана одной из главных звезд итальянского кино, наряду с такими знаменитыми актрисами, как Анна Маньяни, Джина Лоллобриджида и Сильвана Мангано. Ее фотографии украшали обложки европейских журналов, а фильмы шли даже в Америке. Впрочем, были у известности и плохие стороны: в жизнь Софии попытался вернуться ее отец, ранее не желавший и слышать о незаконной дочери. Он старался наладить с Софией отношения, а получив решительный отказ, потребовал круглую сумму за согласие признать Марию. София заплатила, но впредь отказалась пускать блудного отца на порог.

В 1956 году на восходящую итальянскую звезду обратил внимание Голливуд: Лорен предложили роль в фильме Стэнли Крамера «Гордость и страсть», где ее партнерами должны были стать Кэри Грант и Фрэнк Синатра. «Когда я услышала имена моих коллег по фильму, я чуть не потеряла сознание, – признавалась София. – Я, маленькая София Шиколоне, должна была играть бок о бок с этими двумя романтическими героями моих детских снов!» По слухам, Грант был настолько впечатлен прелестями юной итальянки, что ежедневно присылал ей букет роз, а в конце съемок даже сделал предложение. Говорят, София поощряла его флирт с одной-единственной целью – вызвать ревность Карло. Их отношения уже давно переросли из деловых в любовные, но Карло не мог сделать Софии предложение: он был женат, а по тогдашним итальянским законам развод был невозможен. Вместо обручального кольца Карло дарил своей Софии драгоценности, роли и мировую славу. Несомненно, зная обо всех обстоятельствах, Грант продолжал ухаживать за Софией: когда София снималась в картине «Любовь под вязами» по пьесе Юджина О’Нила, где ее партнером был знаменитый Энтони Перкинс, Грант по-прежнему продолжал засыпать ее гримерку цветами, несмотря на явное неудовольствие Понти. К тому же по контракту в следующем фильме Лорен и Грант снова должны были играть вместе. В итоге нервы у Понти не выдержали. Отправившись в Мексику, он в первом попавшемся суде расторг свой брак и в Мексике же 18 сентября 1957 года по доверенности женился на Софии Лорен. По иронии судьбы, в те же дни для картины «Семейная лодка» снимали сцены свадьбы героев Софи Лорен и Гранта.

Едва в Италии узнали о браке актрисы и Карло Понти, на них обоих обрушился весь гнев всесильной католической церкви: Понти называли двоеженцем и растлителем, а Софию – блудницей. «Гражданский развод и гражданский брак являются незаконными действиями и не имеют никаких юридических обоснований ни перед Богом, ни перед церковью. Те, кто идет на это, являются грешниками», – писали официальные газеты. По всей Италии священники призывали бойкотировать фильмы Лорен и Понти, официальные власти грозили молодоженам тюрьмой, если они посмеют вернуться в страну. Опасаясь преследований, пара поселилась в швейцарском городке Бюргеншток. Лорен продолжала много сниматься, благо разразившийся скандал лишь подогрел интерес к прекрасной итальянке. Ее голливудские фильмы, особенно «Любовь под вязами» и «Черная орхидея», пользовались огромным успехом по всему миру, получив множество наград и собрав приличную кассу.

За несколько следующих лет она сыграла со всеми звездами Голливуда – от Кларка Гейбла и Пола Ньюмана до Грегори Пека и Энтони Куинна. Снималась так много, принимая все без исключения предложения, что критика почти перестала принимать ее всерьез. Ее репутацию снова спас верный Де Сика, предложив ей роль в антифашистском фильме «Чочара» (или «Две женщины») по роману Альберто Моравиа. Первоначально планировалось, что главную роль сыграет Анна Маньяни, а Лорен достанется роль ее дочери. Однако Маньяни отказалась: «Как я могу быть матерью такой оглобли?» – будто бы заявила она режиссеру. И мать сыграла сама Лорен. Ее глубокое, удивительно точное, полное силы и скрытой страсти исполнение роли Чезиры вызвало восторг и публики, и критики. За эту роль София Лорен была даже удостоена премии «Оскар» за лучшее исполнение главной женской роли, обойдя Одри Хепберн, номинированную за «Завтрак у Тиффани». Это был первый случай в истории, когда награду получила актриса, сыгравшая в неанглоязычном фильме!

Радость Софии омрачало лишь то, что ее по-прежнему не признавали на родине, – никто из официальных лиц даже не поздравил ее с «Оскаром». К тому же им вместе с Карло пришлось давать объяснения в суде по поводу их брака – в итоге, чтобы избежать обвинения в двоеженстве и тюрьмы, Понти заявил, что брак был недействительным. Хотя после аннулирования брака Понти и Лорен смогли вернуться в Италию, им по-прежнему было нельзя жить вместе – они снимали жилье под вымышленными именами, а на все приемы приходили и уходили врозь.

По иронии судьбы, в это же время сестра Софии Мария, в свою очередь, влюбилась в неподходящего мужчину: ее избранником стал младший сын бывшего фашистского диктатора – Романо Муссолини, джазовый пианист и художник. Несмотря на все возражения семьи, Мария в 1962 году стала синьорой Муссолини. Вскоре у нее родилась дочь Алессандра – быть крестной матерью счастливые родители пригласили Софию Лорен, однако священник запретил «известной грешнице» появляться на пороге церкви. София все же пришла, вызвав очередной приступ обвинений со стороны католической церкви.

Но на ее работе это никак не сказалось – София по-прежнему продолжала много сниматься. Одной из вершин ее голливудской карьеры стал масштабный исторический блокбастер «Падение Римской империи» – своеобразный ответ студии Paramount Pictures легендарной «Клеопатре». София Лорен удостоилась гонорара в миллион долларов – однако фильм, как и «Клеопатра», в прокате провалился. Неудачной оказалась и лента «Графиня из Гонконга», где Лорен сыграла вместе с Марлоном Брандо. Эта картина стала последней работой великого Чарли Чаплина – однако критики признали ее старомодной и скучной. Зато другие фильмы – «Эль Сид», «Миллионерша», «Арабеска» и особенно «Подсолнухи» – принесли ей заслуженный успех: например, только с 1964 по 1978 год, помимо прочих премий и наград, София Лорен получила четыре «Золотых глобуса» как лучшая актриса и выиграла шесть премий итальянской киноакадемии «Давид ди Донателло».

Возможно, таких успехов актриса смогла добиться потому, что не отвлекалась на почти обязательные для актерской среды романы, оставаясь верной своему единственному возлюбленному – Карло Понти. И журналисты, и зрители были поражены таким неожиданным для признанного секс-символа постоянством чувств, всячески выражая Софии и Карло свою поддержку в их борьбе против итальянских законов. Наконец Карло Понти нашел решение: он договорился со своей все еще законной супругой Джулианой Фиастри, что они все втроем переедут во Францию – их прошения о предоставлении гражданства подписал лично президент Жорж Помпиду. Во Франции Понти и Фиастри наконец смогли развестись (основанием для суда послужила длительная неверность супруга), и наконец 9 апреля 1966 года Карло Понти и Софи Лорен официально стали мужем и женой. Опасаясь папарацци, не дающих паре никакого покоя, церемонию провели в обстановке строжайшей секретности.

Для полного счастья Софии не хватало лишь ребенка. Но увы – несколько ее беременностей заканчивались выкидышами. Наконец в декабре 1968 года, после долгого лечения, несколько месяцев не вставая с постели, София родила в женевской клинике сына, названного Карло Понти-младший. В январе 1973 года на свет появился второй сын – Эдуардо. София была сумасшедшей матерью: она готова была сутками не спускать детей с рук, сдувала с них пылинки и не разрешала никому постороннему к ним приближаться. Ради детей она была даже готова бросить сниматься, но муж этого не позволил. Правда, работать Лорен стала реже, стараясь как можно больше времени уделять детям и мужу.

«Любовь, семья – единственное, что для меня важно, – признавалась актриса. – Ничто, даже получение «Оскара», не принесло мне такого счастья и удовлетворения, как материнство. Это главная роль в моей жизни, перед которой все меркнет». Поселившись на вилле под Миланом, она с увлечением отдалась прежде недоступным ей радостям ведения домашнего хозяйства. Лорен даже выпустила кулинарную книгу «На кухне с любовью», пользовавшуюся немалым успехом. Позже она, под влиянием мужа, написала свою автобиографию «Живя и любя» – вскоре на основе этой книги был написан сценарий для телефильма, в котором сама София сыграла две роли – своей матери и самой себя.

Однако власти не желали оставлять Лорен и Понти в покое. В 1977 году против Понти выдвинули обвинения в уклонении от уплаты налогов, незаконном использовании государственных субсидий и вывозе денежных средств за границу. Его жена признавалась соучастницей. От судебных преследований супруги сбежали в Париж, но вскоре стало известно, что в Италии выписан ордер на арест Понти: ему грозило 30 лет тюрьмы, однако суд, состоявшийся в начале 1979 года, обошелся со знаменитым продюсером весьма мягко: его приговорили к четырем годам тюрьмы и штрафу в 24 миллиона долларов. Лорен суд оправдал. Карло Понти был вынужден много лет не появляться на родине, пока в 1987 году все обвинения не были сняты. Зато его супруга, которая из-за работы не могла не бывать в Италии, тюрьмы не избежала – в 1980 году ее приговорили к месяцу тюрьмы за уклонение от налогов. Вина это была скорее бухгалтера, чем самой актрисы, но суд был неумолим. Правда, исполнение приговора отсрочили на два года и отсидела актриса только 18 дней, но свое пребывание в заключении Лорен искренне назовет адом.

С начала восьмидесятых годов Лорен крайне редко снималась в кино – даже отказалась от роли Алекс Каррингтон в сериале «Династия» (роль досталась Джоан Коллинз). Она уделяла гораздо большее внимание воспитанию детей, а также новым для себя видам деятельности: например, выпустила очень удачные духи имени себя, разрабатывала эскизы оправ для очков и ювелирных украшений, создавала одежду и записывала песни.

Ей уже давно не надо было никому ничего доказывать – Софи Лорен считалась признанной живой легендой кинематографа. Даже католическая церковь примирилась с ее существованием: однажды архиепископ Генуи даже пошутил, что хотя Ватикан в принципе не одобряет клонирование людей, он мог бы сделать исключение для Софи Лорен.

В 1991 году она получила французский орден Почетного легиона и почетного «Оскара» с формулировкой: «За вклад в сокровищницу мирового кинематографа как актриса, которая за время своей профессиональной карьеры запомнилась яркими образами, неизменно придавая блеск этому виду искусства». Всего наград у Лорен столько, что она сама затрудняется их подсчитать: за их количество ее даже внесли в Книгу рекордов Гиннесса. В 1994 году она снялась в прославленной картине Роберта Олтмена «Прет-а-порте», последний раз появившись на экране вместе со своим давним партнером Марчелло Мастроянни: по остроумной задумке режиссера, пара исполнила пародию на свой знаменитый стриптиз из фильма «Вчера, сегодня, завтра» – за эту роль Лорен была снова номинирована на «Золотой глобус». После этого она сыграла еще несколько ролей, неизменно поражая зрителей и критиков тем, как поразительно молодо выглядит, и филигранной игрой.

Неувядающая красота – главный козырь и главная тайна Софи Лорен, первое, о чем ее спрашивают журналисты. Сама актриса всегда отвечает, что это у нее от природы – ее мать, Ромильда Виллани, в семьдесят лет тоже выглядела на сорок пять. Известна и другая ее фраза: «Всему, что у меня есть, я обязана спагетти!» В конце концов Лорен выпустила книгу, где рассказала всем женщинам о секретах своей красоты. Согласно Софи Лорен, для сохранения вечной молодости достаточно малого: «У меня нет никаких особенных секретов по борьбе со старостью. Просто надо жить в ладу с собой и окружающим миром, сохранять спокойствие, безмятежность и уравновешенность, не забывать о радостях жизни и следить за собой – нормально питаться, красиво одеваться, заниматься спортом и спать по 7–8 часов, не меньше». Она также рекомендует много пить и ежедневно съедать по ананасу и – конечно же – тарелке спагетти.

В январе 2007 года Софи Лорен овдовела: ее супруг и главная любовь всей ее жизни Карло Понти скончался в женевской клинике от болезни легких. София была неутешна – вместе с Карло умерла часть ее. Когда журналисты недавно спросили у нее, смогла бы она снова выйти замуж, Софи ответила: «Никогда. Невозможно полюбить кого-нибудь еще… Я знала многих мужчин. Но, по сравнению с моим Карло, все они были похожи на плоские деревянные фигуры. Живым среди них был только он».

Рядом с актрисой остаются двое ее сыновей – старший стал знаменитым дирижером, а младший – кинорежиссером: в одном из своих фильмов он снял свою прославленную мать. Его жена – американская актриса Саша Александер. Всего у Софи Лорен трое внуков, теперь они – ее главное богатство и главная любовь.

Катрин Денёв. Дневная красавица

Она, последняя великая звезда европейского кинематографа, самая красивая женщина Франции, икона стиля и образец высокого вкуса, давно уже превратилась в живую легенду – впрочем, сама она продолжает жить так, как считает нужным, не обращая внимания ни на свою легендарность, ни на прочие титулы

Она всегда жила не по правилам, вопреки и иногда, наверное, даже назло. Назло судьбе, чужим ожиданиям и устаревшим нормам. И ей это прекрасно удавалось – то, что другим стоило бы репутации, карьеры, а то и счастья, ей сходило с рук, делая ее просто немного опытнее. Она никого не пускает в свой мир, но если в других звездах публику и журналистов это раздражает, а то и злит – ни пресса, ни ее читатели очень не любят, когда от них что-то скрывают, то Катрин Денев прощается все. Она, последняя великая звезда европейского кинематографа, самая красивая женщина Франции, икона стиля и образец высокого вкуса, давно уже превратилась в живую легенду – впрочем, сама она продолжает жить так, как считает нужным, не обращая внимания ни на свою легендарность, ни на прочие титулы, которыми ее щедро награждают критики.

Во французском журнале ELLE статья о ней начиналась так: «Кто собирает шампиньоны, сворачивает горы, выращивает томаты, готовит ризотто, забирает внуков из школы, гладит ножки малышей на улице, при всем этом оставаясь абсолютной звездой?

Кто может спать где угодно и вовсе не обязательно ночью? Кто перезаряжается словно батарейка? Кто собирает старинные вещи у антикваров, но никогда не пропускает сельскохозяйственную выставку? Кто остается абсолютной горожанкой вопреки своей увлеченности садоводством? Кто любит пить, есть, курить, развлекаться, нарушать правила? Кто всегда поступает по-своему? Кто олицетворяет женскую красоту, будучи совершенно неодержимой эстетическими канонами? Кто говорит так быстро, что как будто немного опережает настоящее? Кто одержим страхом попасть в капкан грусти, меланхолии до такой степени, что бежит по жизни все быстрее? Конечно, Катрин Денев, которая никогда не скрывала, что она смешная, забавная, что она любит разыгрывать комедию или играть в комедиях, пусть это и не тот образ, в котором ее обычно представляют зрители».

Ее полувековой путь в кино был, как может показаться, устлан исключительно розами, с которых руки заботливых фей срезали все шипы. Однако нельзя сказать, что путь по ним доставлял ей особое удовольствие – даже пошла по ним она не по своей воле, а под влиянием случая и семьи: почти все ее родственники были актерами. Мать, Рене Денев, под именем Рене Симоно с семи лет выступала на сцене прославленного театра «Одеон». Позже она вышла замуж за одного из ведущих актеров этого же театра Эмме Клариона, от которого в 1937 году родила дочь Даниэль – правда, вскоре после этого их брак распался.

Рене была одной из первых, кто решился попробовать свои силы в дубляже набирающего обороты звукового кино: со временем ее голосом заговорили такие звезды, как Оливия де Хэвилленд, Эстер Уильямс и Джуди Гарланд. Именно так она познакомилась со своим вторым мужем – актером и режиссером студии дубляжа MGM Морисом Дорлеаком. У них родилось еще три дочери – Франсуаз, Катрин и Сильви.

Катрин Фабьенн появилась на свет 22 октября 1943 года в Париже – дитя оккупированной Франции, она всю жизнь будет старательно избегать всего, что ограничивало бы ее внутреннюю свободу. Вместе с сестрами Катрин любила играть в домашних спектаклях и читать стихи на школьных утренниках, но на фоне общительных и брызжущих энергией сестер она выглядела застенчивой и замкнутой, погруженной в мир собственных фантазий. Сверстники не очень любили эту неразговорчивую девочку. «Очень долго меня считали не то чтобы робкой, а просто-напросто недалекой, – рассказывала позже Катрин. – Представьте хорошенькую девушку, которая ничего не в состоянии сказать, – очень быстро за ней закрепляется соответствующая этикетка. Я не любила игр. Рано сама научилась читать. Больше всего любила патетичных героинь Эмилии Бронте и вздрагивала от женщин Франсуа Мориака…»

Родители, воспитывавшие своих дочерей, как и положено богеме, с раннего детства прочили всем четверым детям успешную карьеру в кино – впрочем, возлагая особые надежды на Франсуаз, отличавшуюся не только удивительным обаянием красивого лица, но и живостью, темпераментом и несомненным талантом. Уже в пятнадцать лет Франсуаз бросила лицей ради актерских курсов и, подрабатывая манекенщицей у самого Кристиана Диора, постепенно завоевала себе имя на сцене, блестяще сыграв в постановке «Жижи» знаменитой Колетт, и в кинематографе: ее неподражаемое, слегка неправильное лицо было хорошо и в комедиях, и в лирических сценах, и в драмах. Франсуаз уговаривала и Катрин попробовать себя в кино, но та отказывалась: преклоняясь перед сестрой, она, тем не менее, не хотела уподобляться ей. «Я представляла собой полную противоположность своей старшей сестре, – много лет спустя вспоминала Катрин. – Она никогда не курила. Я курила. Она не брала в рот алкоголя. Я любила выпить. Она почти ничего не ела, кроме яйца всмятку. Я люблю поесть». Она, однако, снялась в небольшой роли в фильме «Ученицы колледжа», но никакого интереса к продолжению кинокарьеры не проявляла. «Я сама еще не знала, чего хочу, – признавалась она. – У меня не было ни твердой цели, ни особых склонностей. Я мечтала».

Пока Франсуаз взбиралась вверх по лестнице славы, Катрин прилежно училась в католической школе. Через четыре года после первого киноопыта Франсуаз устроила сестру в фильм «Двери хлопают», где они, разумеется, сыграли двух сестер. На премьере Катрин уверяла журналистов, что кино для нее – лишь способ подзаработать, а на самом деле ее интересует лишь аттестат зрелости. А потом все изменилось.

В 1960 году семнадцатилетняя Катрин сопровождала свою сестру на вечеринку в клуб l’ Epi – и там на молодых девушек обратил внимание модный режиссер Роже Вадим, прославившийся тем, что вывел в суперзвезды саму Брижит Бардо. «В тот вечер, когда я с ней познакомился, она танцевала чарльстон, который был снова в моде. Ей нравилось смеяться и идти по жизни то смеясь, то хмурясь», – писал потом Вадим. И Денев признавалась: «Мы влюбились за один вечер. Вадим научил меня, как стать женщиной, как укрепить характер и как жить счастливо».

Вадим и его любовь помогли ей раскрыться, поверить в себя. Наплевав на общественное мнение, Катрин переехала к Вадиму, который в то время был официально женат на актрисе Аннет Стройберг – правда, вместе они уже давно не жили. Катрин довольно быстро освоилась в его квартире: прибиралась, вела счета, воспитывала его дочь Натали и принимала гостей, которые были очарованы ее искренней веселостью и легким характером. Вот только сниматься она у Вадима поначалу отказывалась – вместо этого Вадим снимал юную Марину Влади и Монику Витти, а Катрин работала в небольших ролях у других режиссеров, набираясь опыта и постепенно, не без помощи Вадима, создавая свой экранный образ. Он посоветовал ей взять фамилию матери – Денев, – чтобы ее не путали с сестрами, в первую очередь с уже знаменитой Франсуаз, заставил похудеть на десять килограммов и сменил ей гардероб, превратив Катрин из замкнутой ученицы колледжа в растянутой трикотажной кофте в элегантную молодую леди, чьи лаконичные платья пастельных тонов подчеркивали ее свежесть и неискушенность. Для съемок в картине «Сатана там правит бал» Катрин из темной шатенки превратилась в золотую блондинку – кажется, Вадим был шокирован этой переменой сильнее, чем критики, многозначительно заметившие, что Катрин «стала похожа на Брижит Бардо, только более интеллигентную». Так что к первой главной роли – в фильме Роже Вадима «Порок и добродетель», вышедшем на экраны в 1962 году, – Катрин пришла уже вполне подготовленной, и результат был закономерным: критика встретила ленту с одобрением, и во Франции заговорили о появлении новой звезды. Фильм «Порок и добродетель» считается первым настоящим фильмом Денев.

Вадим и Катрин мечтали пожениться, и это желание лишь усилилось после того, как в конце 1962 года стало известно о беременности Катрин. После того как Вадим срочно оформил развод, он сделал Катрин официальное предложение.

Ее родители дали свое согласие, скромную свадьбу планировали провести на Таити. Но в последний момент все сорвалось: Вадиму позвонила Аннет и пригрозила, что, если он женится на «этой девчонке», она заберет Натали. Расстаться с обожаемой дочерью Вадим не смог. Как он вспоминал, «Катрин, казалось, понимала мою позицию в этом вопросе, но я полагаю, что начиная с того дня что-то в ней изменилось». Когда 18 июня 1963 года родился их сын Кристиан, оба уже знали, что семьи не будет.

Правда, есть и другая версия. Реакция на их фильм была не такой восторженной, как на то рассчитывал Вадим. Денев винила в провале его: он пытался сделать из нее «вторую Бардо», а она хотела быть первой Денев. Тень Брижит Бардо – его первой любви, первой удачи и первой любимой актрисы – витала над их браком, как орел-стервятник. Общие знакомые рассказывали ей, что Вадим недоволен ею как актрисой. Вадим однажды в сердцах сказал ей: «Я не могу объяснить тебе разницу между бриллиантом и бутылочным стеклом» – под бриллиантом подразумевалась Брижит… И Катрин смогла уйти. Недаром Брижит в самом начале их романа предупреждала Вадима: «Она сильнее, чем ты, и ты с ней не справишься».

«Когда прошла страсть, любовь между нами стала естественной. Любовь для меня важнее славы, а счастье важнее успеха. Передо мной отчетливо встала дилемма, – вспоминала потом Катрин Денев. – Когда я приняла решение родить ребенка, я уже знала, что мы расстанемся с Вадимом, но это не имело никакого значения. Мне важен был Вадим не как муж, а как отец будущего ребенка. После долгих раздумий я решилась. И могу сказать, что счастлива. Я мать, а мать никогда не бывает одинокой. Материнство приносит радость. Правда, оно есть некоторый вид взвешенного жертвования собой. Освободившись от опекунства Роже, я смогла ощутить в себе внутренние силы. Знаете почему? Потому что стала сама зарабатывать». Когда Катрин снималась в своем следующем фильме «Шербурские зонтики», мгновенно превратившем ее в суперзвезду мировой величины, в ее сердце еще жила любовь к Вадиму, а его влияние на нее как на актрису было неоспоримо.

С режиссером «Зонтиков» Жаком Деми Катрин познакомила ее сестра, решив, что для роли Женевьев, холодной и страстной красавицы, та подходит как нельзя лучше. И оказалась права: в день премьеры Катрин Денев по-настоящему прославилась, а сам фильм получил в Каннах «Золотую пальмовую ветвь», обойдя картину с участием Франсуаз Дорлеак – «Тонкая кожа» режиссера Франсуа Трюффо. Вспоминают, что Франсуаз плакала на плече Трюффо, ругая тот день, когда она привела сестру на съемочную площадку.

Критики предрекали Катрин успех в романтических комедиях, но она снова всех удивила, снявшись в триллере Романа Полански «Отвращение» в роли психически неуравновешенной девушки, которую сводят с ума кошмары наяву. Полански вспоминал, что, когда он работал с Катрин Денев, «чувствовал себя так, словно танцевал с великолепным партнером. Она точно знала, что я от нее жду на съемочной площадке, и сразу входила в образ, причем настолько органично, что, когда все было закончено, она и сама стала молчаливой и немного не в себе». Однако когда на съемочной площадке появился приглашенный режиссером знаменитый английский фотограф Дэвид Бейли, всю ее застенчивость как рукой сняло: по словам Денев, их встреча была «подобна удару молнии» – оба немедленно потеряли головы и уже через несколько недель решили пожениться. Самое забавное, что Катрин очень плохо говорила по-английски, а Дэвид знал французский еще хуже. Но слова были им не нужны: 18 августа 1965 года в Лондоне при огромном стечении народа мадемуазель Денев стала миссис Бейли. Новобрачная была в черном платье, жених – в светлом свитере и мятых брюках. На вечеринке была вся лондонская богема – сам Мик Джаггер напился так, что не узнал себя в зеркале: недаром журналисты тут же окрестили это бракосочетание «самой сумасбродной свадьбой года». Поздравляя Денев с замужеством, Вадим прислал ей записку: «Прости, что не понимал, как ты дорога мне».

Правда, семейная жизнь не задалась: как вспоминала сама Денев, «мы проводили вместе не больше трех дней в неделю». Она постоянно отлучалась на съемки, а Дэвид, признанный летописец эпохи свингующих шестидесятых, развлекался в обществе фотомоделей. Через два года супруги мирно разошлись в разные стороны, даже не удосужившись расторгнуть брак.

Возможно, подобный опыт семейной жизни помог Катрин в работе над следующим фильмом – в легендарной «Дневной красавице» Луиса Бунюэля Катрин с блеском сыграла Северину, благополучную буржуазную домохозяйку, реализующую свою сексуальную неудовлетворенность, работая в борделе. Эта лента, пронизанная многозначностью, скрытой страстью и неразгаданными символами, вывела Денев в ранг европейской звезды номер один. В 1967 году Катрин снова снялась вместе с сестрой в мюзикле «Девушки из Рошфора»: хотя картине по ряду причин не удалось повторить успех «Шербурских зонтиков», Катрин все равно любила ее. Хотя бы потому, что это был последний фильм, где она работала с Франсуаз: 26 июня 1967 года та, опаздывая на самолет, не справилась с управлением автомобиля и вылетела с шоссе в десяти километрах от Ниццы. Она не смогла выбраться из загоревшейся машины.

Катрин была раздавлена. Отныне ей придется жить и работать за двоих – и за себя, и за Франсуаз. С головой окунувшись в работу, Катрин в один прекрасный момент оказалась там, откуда лишь недавно ушла Франсуаз – на съемочной площадке у Франсуа Трюффо. Тот снимал фильм «Сирена с «Миссисипи» – Денев отводилась роль ловкой мошенницы, которая проникается любовью к облапошенному ею мужчине, а ее партнером был сам Жан-Поль Бельмондо.

Трюффо в свое время был влюблен в Франсуаз, и то ли узнав в Катрин черты ее сестры, то ли просто имея привычку влюбляться во всех своих актрис, немедленно начал ухаживать за Денев, и уже скоро они вместе сняли квартиру – хотя раньше Трюффо всячески избегал подобного сближения. Говорят, он сделал Катрин предложение – а она ответила отказом, вместо этого попросив у Трюффо ребенка: «Единственный раз в жизни я чувствовала, что все внутри и вокруг меня в гармонии, когда была беременна Кристианом. Мне бы очень хотелось ребенка от вас, Франсуа». Тот отказался – и через несколько недель Катрин исчезла из его жизни. После ее ухода Трюффо пережил нервный срыв: он заперся в гостиничном номере и несколько недель лишь пил и рыдал… Фильм был весьма прохладно принят критикой – его достоинства стали признавать лишь сейчас. Зато о самой Катрин Денев Трюффо всегда отзывался в исключительно восторженных тонах: «Катрин так красива, что фильм с ее участием необязательно должен иметь сюжет. Я уверен, что зритель будет счастлив от одного того, что видел ее лицо. Мне нравится в ней ее загадочность. Она охотно берется за роли, содержащие загадку, двойное дно. Катрин Денев добавляет двусмысленность в любую ситуацию, в любой сценарий, создавая впечатление, что ее героини скрывают множество тайных мыслей, которые, однако, сами вылезают на первый план». Через девять лет он снова решится пригласить ее в свой фильм: картина «Последнее метро», где Денев сыграла актрису, вынужденную во время немецкой оккупации прятать мужа-режиссера за сценой, руководя театром по его подсказке, разрывающуюся между долгом, любовью и страстью. Роль принесла ей целый букет наград и обновила ее статус суперзвезды, а сам фильм получил 10 премий «Сезар» – уникальный случай.

Вскоре после разрыва с Трюффо, на съемках фильма «Это случается только с другими» Катрин познакомилась с Марчелло Мастроянни: как вспоминают, итальянец поначалу весьма прохладно отнесся к своей партнерше, обозвав ее «профессиональной красавицей». Но во время работы он все больше и больше очаровывался ею – и к концу съемок она уже открыто жила в его трейлере, не стесняясь ни того, что ее брак еще не был официально расторгнут, ни того, что сам Марчелло был крепко женат. Его жена Флора с поистине итальянской мудростью терпела все его многочисленные измены и была уверена, что и в этот раз ее Марчелло через некоторое время вернется в семью. Однако тот не на шутку увлекся холодной француженкой: он несколько месяцев умолял жену дать ему развод, чтобы он смог жениться на Катрин. Вот только Денев категорически ему отказала: ее вполне устраивало существующее положение дел, и новый брак не входил в ее планы. Мастроянни не унимался. Больше года он носился между Италией и Францией, между своим домом и ее, в надежде все-таки уговорить свою независимую возлюбленную. Когда стало известно, что Катрин ждет ребенка, он был счастлив: теперь ей никуда не деться! Вспоминают, что великая Джульетта Мазина, едва прослышав об этой новости, сказала своему мужу Федерико Феллини: «Не иначе как бедный Марчелло придумал последнее средство, чтобы взять сей неприступный бастион французской независимости». Но Денев вновь отказалась вступить в брак.

28 мая 1972 года она родила дочь, которую назвали Кьярой. Марчелло был счастлив – но через несколько месяцев Катрин без объяснений и сцен тихо исчезнет из его жизни. Через много лет она скажет: «Я всегда уходила первой – даже от великих. Великие режиссеры Роже Вадим и Франсуа Трюффо, великий актер Марчелло Мастроянни. Эти мужчины никогда не могли простить мне того, что я бросала их в разгар романа. Может быть, они не догадывались, что таким образом я спасала себя от нестерпимой боли».

С тех пор о романах Катрин Денев широкой публике известно очень мало: натерпевшись от любопытных и бестактных журналистов, теперь Денев предпочитает хранить в тайне свою личную жизнь. «Я люблю все хранить в секрете, – признавалась Денев. – На мой взгляд, личное должно личным и оставаться. Бывает, что во время какого-нибудь интервью я иногда проговорюсь, скажу что-то сугубо личное. Редко случается, чтобы я потом не пожалела об этом». В отличие от многих звезд Денев не выпячивает свои романы, не пиарится за счет интрижек с коллегами по цеху и не рассказывает ничего того, о чем бы могли написать таблоиды. Конечно, никто не думает, что она одинока: самая красивая женщина Франции просто не может быть одна! Ей приписывали долгий роман с Жераром Депардье – тот открыто признавал, что восхищен Денев, и даже однажды признался: «Я бы хотел стать таким мужчиной, как она». Семь лет, с 1984 по 1991 год, имя Катрин связывали с Пьером Лескуре, могущественным начальником телеканала «Canal+». Говорили о ее нежной дружбе с великим Ивом Сен-Лораном, который одевал героинь Денев в нескольких фильмах и творения которого она предпочитает и в обычной жизни. Для женщин всего мира имя Катрин Денев давно стало образцом безупречного вкуса: всегда элегантная, сдержанная, она не боится своего возраста и не стесняется жить так, как ей хочется. Знаменитая французская писательница Франсуаза Саган как-то написала о ней: «Катрин не пускает пыль в глаза, не кокетничает, она не претенциозна, не глупа, не зла, не высокомерна. На моей памяти эта белокурая красивая женщина за двадцать лет ни разу не позволила себе хотя бы ничтожного проявления дурного вкуса. Никогда не говорила об искусстве голосом, дрожащим от волнения. Никогда на страницах журналов и газет она не сравнивала Роже Вадима и Марчелло Мастроянни, а из ее сердечных привязанностей ни один журналист, жаждущий сенсации, не сумел извлечь пользы…»

Еще в семидесятых годах красота Катрин обеспечила ей контракт с легендарной фирмой Chanel – прекрасная мадемуазель Денев украсила собой рекламные плакаты легендарных духов Chanel № 5, превратившись для всего мира в символ незыблемой элегантности. А в 1985 году лицо Катрин придали самой знаменитой женщине Франции – Марианне, чьи бюсты украшают все официальные учреждения страны.

И в восьмидесятые, и в девяностые Катрин продолжала много сниматься, с удивительным вкусом выбирая роли, которые могли в полной мере раскрыть ее неординарный талант. Самой большой удачей этого периода можно назвать картину «Индокитай», за которую Денев была даже номинирована на «Оскар»: ее исполнение роли Элианы, сильной и страстной женщины, которую не сломили ни политические потрясения, ни любовные неудачи, потрясло критиков. «Я счастлива, что сыграла роль Элианы, – признавалась сама актриса. – За последнее время это одна из самых дорогих мне ролей. Она далась мне нелегко. Но это не главное. Главное то, что я вновь участвовала в создании высокого искусства». Следующей крупной удачей Денев считается фильм «Танцующая в темноте» Ларса фон Триера, где главную роль исполнила певица Бьорк, и блистательный фильм Франсуа Озона «Восемь женщин», где Денев в очередной раз подтвердила, что ей подвластны все жанры – от трагедии до буффонады. Мартин Скорсезе после просмотра одного из ее фильмов признавался: «Само собой разумеется, она – одна из самых красивых женщин в кино. Но, обладая острым пониманием того, как выглядит ее красота на экране, она достигает поразительного результата в ее ниспровержении, одновременно оставляя в неприкосновенности и блеске. В этом смысле она уникальна. Великая звезда, великая карьера, великая актриса».

Она до сих пор снимается, ежегодно появляясь в одном-двух фильмах. В последнее десятилетие ее, правда, больше занимает не кино, к которому она, по собственному ироничному признанию, относится как к выгодному хобби, а благотворительные проекты и ее дети. Денев участвует в программах по борьбе со СПИДом и раком, выступает за отмену смертной казни и борется за защиту гражданских прав и свобод. Но главным для нее всегда остаются дети, ради которых она когда-то отказалась от любимых мужчин. «Сегодня минуты счастья мне дарят сын и дочь, – говорила она. – Они оба артисты. Кристиан много занят в театре, он серьезный актер. Кьяра снимается в кино. Она очень похожа на своего отца. Фамилия Мастроянни ей к лицу. И замашки у нее итальянские – порой меня раздражает ее специфическое чувство юмора».

И сейчас Катрин Денев, которой уже скоро исполнится семьдесят лет, по-прежнему поражает своей неувядающей красотой: она на равных с молодыми актрисами блистает на красных дорожках и показах мод, которые неизменно посещает в качестве почетной гостьи, с удовольствием снимается для рекламы косметических средств и позирует фотографам. По ее собственным словам, она наслаждается своим возрастом, ведь годы принесли ей бесценный опыт, мудрость и умение владеть собой. «Конечно, я боюсь, как и все женщины, постареть, даже немножко больше, чем остальные, потому что для актрисы это очень важно, – признавалась она. – Было бы ложью уверять обратное. В фильмах, как и в жизни, внешность может стать для женщины источником жизненных затруднений и краха, если она не меняется одновременно со своей внешностью. В пятьдесят красота уже не та, что в двадцать пять. Нужно выработать свою манеру поведения и индивидуальность, чтобы легче было выдерживать чужие взгляды. Это дается тяжело, если вы были красивы…»

Возможно, именно за умение правильно меняться с возрастом французские мужчины не первый год называют ее самой обворожительной женщиной своей страны. За многогранный талант и глубину чувств кинокритики всего мира год за годом вносят ее в списки самых лучших актрис своего времени. А простые зрители любят ее за то, что она такая, какая есть – воплощенное совершенство во всех отношениях, живая и независимая. Недаром актриса Сандрин Боннэр сказала: «Имя Денев – синоним не легенды, но идеала».

Content

Виталий Вульф
Божественные женщины: Елена Прекрасная, Анна Павлова, Фаина Раневская, Коко Шанель, Софи Лорен, Катрин Денёв и другие

Елена Троянская. Вечная красота

Наталия Гончарова. Свет красоты

Мата Хари. Женщина, умевшая любить

Анна Павлова. Неумирающий лебедь

Ида Рубинштейн. Женщина-загадка

Галина Уланова. Обыкновенная богиня

Анна Ахматова. Северная звезда

Фаина Раневская. Сильная женщина с хрупким сердцем

Ольга Чехова. Королева Третьего рейха

Коко Шанель. Великая мадемуазель

Елена Дьяконова-Гала. Мадонна сюрреализма

Грета Гарбо. Божественная Грета

Фрида Кало. Радость и боль

Эдит Пиаф. Любовь парижских улиц

Жаклин Кеннеди-Онассис. Фея Белого дома

Софи Лорен. Неувядающая красота

Катрин Денёв. Дневная красавица