Серафима Александровна Чеботарь

«Звезды», покорившие миллионы сердец

Власть предержащие

Елизавета Тюдор

Елизавета I Тюдор с веером, портрет неизвестного, 1585 г

Королев в истории было много, но Елизавета Великая была одна. Правительница, не пожелавшая разделить бремя власти ни с одним мужчиной. Королева, принявшая страну, разоренную войнами и мятежами, и оставившая Англию сильнейшей мировой державой. Женщина, которой судьбой было откачано в любви, но которая, тем не менее, стала любима и благословляема миллионами…

В последнее время исследователи склонны считать, что образ королевы Елизаветы – Доброй королевы Бесс, Королевы-девственницы. Хранительницы Англии – был намеренно искажен поколениями английских историков, вылепивших из нее образ совершенной правительницы и идеал всех монарших добродетелей, дабы усовестить ее наследников – королей из династии Стюартов, правителей весьма слабых, предпочитавших думать не о благе страны, а о собственных удовольствиях. Позднее королева Елизавета стала символом национального величия – ведь именно при ней Англия сместила с ведущих позиций в мировой политике прежнего лидера Испанию, при ней произошел небывалый расцвет искусства и литературы: недаром Уильяма Шекспира, Кристофера Марло, Бена Джонсона и других называют «елизаветинцами». Лишенная недостатков, сильная и прозорливая правительница, великая королева Елизавета Тюдор стала, пожалуй, одним из главных мифов английской историографии.

И в то же время существует другой миф, развиваемый в первую очередь в литературе: Елизавета предстает вовсе не той «железной леди», которой ее рисуют историографы, а скорее женщиной, со всеми свойственными ее полу – по мнению писателей – проблемами и слабостями. Она то предстает жестокой завистницей, отправившей свою родственницу, королеву Марию Стюарт, на плаху только потому, что та была красивее и моложе, то изображается легкомысленной кокеткой, коллекционирующей разбитые мужские сердца, сделавшей флирт единственным способом общения с собственными придворными. Одни описывают ее страсть к нарядам, другие вспоминают про связь престарелой королевы и молодого красавца Эссекса.

Бесспорно, ее жизнь, полная самых драматических событий, неожиданных поворотов, неожиданных несчастий и непредсказуемых взлетов, не могла не привлечь к себе внимания историков, писателей и поэтов. Однако не стоит забывать, что на самом деле все было гораздо проще и в то же время гораздо сложнее, чем могут описать гениальные романы или подробнейшие научные монографии.

Принцесса Елизавета, дочь английского короля Генриха Восьмого и его второй жены Анны Болейн, родилась седьмого сентября 1533 года в королевском дворце в Гринвиче. Однако ее рождение, вопреки ожиданиям, не вызвало бурной радости родителей: король хотел сына, и появление на свет еще одной дочери вместо долгожданного наследника его совершенно не обрадовало. В свое время он развелся со своей первой женой, Екатериной Арагонской, дочерью испанского короля и сестрой императора Священной Римской империи, из-за того, что она не дала королю наследников мужского пола – родившийся в 1522 году единственный сын Генрих не прожил и двух месяцев, и из всех многочисленных беременностей королевы в живых остался лишь один ребенок – дочь Мария. Получить развод даже для короля оказалось непросто: для этого Генриху пришлось порвать с католической церковью, основав англиканство, главой которого был он сам. в конце концов браке Екатериной был аннулирован: Екатерина на момент свадьбы с Генрихом была вдовой его старшего брата Артура, и хотя папа римский выдал официальное разрешение на брак, английский король все же – спустя двадцать лет– решил, что он не имел права жениться на столь близкой родственнице. Принцесса Мария автоматически стала незаконнорожденной.

Анна Болейн, мать Елизаветы I. Портрет кисти Вацлава Холлара.

В январе 1533 года Генрих втайне женился на своей давней возлюбленной Анне Болейн, которая на тот момент была беременна. По одной из легенд, придворный астролог предсказал Генриху, что первый ребенок от Анны станет великим правителем. Увы, к жестокому разочарованию короля, на свет появилась дочь – Елизавета, получившая свое имя в честь матери Генриха. Астролога приказали казнить; больше у Анны детей не было.

Невероятно разочарованный таким поворотом судьбы Генрих охладел к Анне, которую прежде страстно любил. Он стал заглядываться на ее фрейлину Джейн Сеймур, которая была полной противоположностью Анне: королева была страстной брюнеткой, любящей развлечения и наряды, ревнивой и капризной, а Джейн – неизменно доброжелательной, тихой, спокойной, скромной и белокурой. Когда Елизавете было три года, после весьма предвзятого судебного следствия Анна Болейн была казнена по обвинению в государственной измене. Ее брак с королем был аннулирован, и Елизавета – как и ее сестра – тоже оказалась в положении незаконнорожденной.

На ее положение это мало повлияло: она по-прежнему жила в отведенном для нее дворце Хэтфилд-хаус в компании немногочисленных слуг. Хотя она и не имела официального статуса принцессы, ее образованием занимались лучшие учителя, приглашенные из Кембриджа: английская принцесса, хоть и не признанная официально, все же была завидным товаром на европейском брачном рынке, и ей полагалось достойное образование. С детства Елизавета проявляла большие способности и еще большее усердие в изучении различных наук. К десяти годам она прекрасно говорила на французском, итальянском, греческом и латыни, знала философию, историю и литературу. Книги оставались ее верными спутниками на протяжении всей жизни. Кроме этого, принцесса прекрасно умела танцевать, музицировать, ездить верхом и рукодельничать.

Между тем в королевском дворце происходила одна драма за другой. Джейн Сеймур, ставшая третьей женой Генриха, родила ему долгожданного сына, названного Эдуардом, но сама скончалась через несколько дней. После ее смерти Генрих женился еще трижды: сначала на Анне Клевской, с которой развелся через несколько месяцев, а затем на кузине Анны Болейн Кэтрин Говард, которая разделила судьбу своей родственницы – она была казнена за измену. Историки считают, что казнь Кэтрин – молодой, жизнерадостной, доброй и очень красивой женщины – стала настоящим ударом для юной Елизаветы, успевшей привязаться к молодой мачехе.

Последней супругой Генриха стала в 1543 году Катерина Парр, успевшая к этому времени уже дважды овдоветь. Рассказывали, что она была влюблена в лорда-адмирала Томаса Сеймура – брата Джейн Сеймур, получившего благодаря родству весьма неплохое положение при дворе. Однако когда король стал проявлять недвусмысленный интерес к Катерине, она не посмела ему отказать. Леди

Екатерина стала прекрасной супругой для Генриха, заботливой, нежной, понимающей, и любящей мачехой для всех троих королевских детей: она настояла на том, чтобы принцесс принимали при дворе, и сама заботилась об их воспитании и образовании.

Генрих VIII, отец Елизаветы I. Портрет кисти Ганса Гобейна младшего, 1539–1540 г.

Король Генрих Восьмой скончался 28 января 1547 года. Согласно его завещанию, дочери были признаны наследницами престола вслед за своим братом Эдуардом, отныне королем Эдуардом Шестым. Таким образом, они были официально признаны отцом. Через несколько месяцев Катерина Парр вышла замуж за Томаса Сеймура и переехала в его поместье в Челси. Вместе с любимой мачехой поселилась и Елизавета.

Многие историки пишут, что Сеймур, авантюрист и честолюбец, имел виды на юную принцессу: одни считают, что Елизавета была влюблена в него, другие полагают, что он, наоборот, домогался ее, да так грубо, что у девушки навсегда остался ужас перед сексуальными отношениями. Недаром она и в письмах к мачехе, и в беседах с другом детства Робертом Дадли еще тогда утверждала, что она не собирается ни выходить замуж, ни иметь детей. Но даже если Сеймур был и ни при чем, причин для такого решения у Елизаветы было предостаточно: ее мать и мачеха вышли замуж – и были казнены, еще одна мачеха умерла при родах. От родов скончалась и Катерина Парр – все это совершенно не вселяло в Елизавету надежду на счастливую жизнь под супружеским кровом.

Всего через несколько месяцев после смерти жены Томас Сеймур был арестован по обвинению в подготовке государственного переворота и вскоре казнен. В частности, ему инкриминировали намерение жениться на Елизавете и свергнуть с престола Эдуарда. На Елизавету, которая уже давно не жила в доме Сеймура, тоже пало подозрение в причастности, но она смогла доказать свою невиновность.

В 1551 году юный король Эдуард пригласил Елизавету ко двору: брат и сестра всегда с любовью относились друг к другу, и она была рада составить ему компанию, хотя и тосковала по вольной жизни вдали от двора с его интригами. Однако царствование Эдуарда было недолгим: в июле 1553 года он скончался от туберкулеза.

Интригами его родственников Сеймуров на престол была обманным путем возведена леди Джейн Грей – правнучка короля Генриха Седьмого. Но скоро англичане воспротивились столь явному нарушению закона: леди Джейн, оставшаяся в истории как «королева на девять дней», была низложена, и на английский престол, при полной поддержке народа, взошла Мария Тюдор. Елизавета была рядом с сестрой.

Ярая католичка, Мария Первая стала железной рукой уничтожать любые побеги протестантизма, в том числе притесняя и сторонников основанной ее отцом англиканской церкви. Репрессии и казни еретиков были столь многочисленны, что в историю Мария вошла с прозвищем Кровавая. Постепенно в стране росло недовольство ее религиозной политикой, а когда стало известно, что Мария собирается выйти замуж за испанского инфанта Филиппа, ревностного католика, от былой любви народа не осталось и следа. Елизавета, воспитанная в протестантском духе и верная англиканской церкви, естественно рассматривалась как единственная надежда на восстановление протестантского учения.

Портрет Филиппа II снетками, Алонсо Санчес Коэльо, 1573 г.

Поначалу отношения между сестрами были вполне ровными; однако Елизавета не хотела переходить в католицизм, как на том настаивала Мария. Это можно понять: по мнению католической церкви, брак Генриха с ее матерью был незаконным, и следовательно Елизавета была незаконнорожденной. Юная принцесса старалась, как могла, ладить со своей венценосной сестрой – однако той слишком многие говорили, что Елизавета очень опасна. Мария долго не верила: Елизавета казалась ей легкомысленной, не способной вмешаться в большую политику. Но разгоревшееся в начале 1554 года антипапистское восстание под предводительством Томаса Уайатта настолько напугало Марию, что она повелела заключить Елизавету в Тауэр. Несколько недель принцесса провела там, гадая о своей дальнейшей судьбе. Там же, в Тауэре, находился тогда и Роберт Дадли, друг детства Елизаветы: некоторые считают, что молодые люди виделись во время нечастых прогулок, и общая судьба стала началом их любви.

После недолгого разбирательства Томаса Уайатта казнили: перед смертью он поклялся, что Елизавета ничего не знала о заговоре. Хотя многие придворные настаивали на том, что Елизавету следует оставить в Тауэре, ее все же освободили: скоро предстояло бракосочетание Марии с Филиппом Испанским, будущим королем Испании, и королева перед этим событием решила проявить великодушие. Однако Елизавете не было дозволено остаться при дворе: ее сослали в Вудсток под строгий надзор, и лишь через год разрешили вернуться в столь любимый ею Хэтфилд.

В апреле 1555 года Елизавету снова призвали ко двору:

Мария была на последнем сроке беременности, и присутствие ее сестры было необходимо: если Мария умрет при родах, Елизавета унаследует престол. Однако беременность оказалась ложной: с тех пор положение Елизаветы стало относительно устойчивым – на ее праве наследования настаивал даже Филипп Испанский. Рассказывают, что он весьма благоволил к свояченице: девушка была молода, красива, обаятельна и здорова, в то время как Мария, на одиннадцать лет старше Филиппа, не отличалась ни красотой, ни здоровьем. Филипп строил планы замужества Елизаветы, а едва овдовев, и сам предложил ей руку и сердце.

Мария скончалась 17 ноября 1558 года. Хронисты сообщают, что Елизавета, узнав о смерти сестры, сказала: «Так решил Господь. Чудны дела его в наших глазах».

Елизавета стала королевой в двадцать пять лет – впрочем, выглядела она гораздо моложе: в то время как многие ее сверстницы, изнуренные постоянными беременностями, преждевременно старели, незамужняя Елизавета, чьими любимыми развлечениями были танцы и охота, заметно выделялась свежестью и здоровьем. Она короновалась 15 января 1559 года в Вестминстерском аббатстве – собор окружали восторженные толпы, видевшие в Елизавете спасительницу страны.

Елизавета наградила всех, кто был рядом с нею в последние годы: в частности, Роберт Да дли получил место конюшего, а Томас Пэрри, много лет заведовавший казной Елизаветы, стал казначеем двора. Государственным секретарем Елизавета назначила Уильяма Сесила, который начинал свою карьеру еще при Эдуарде: выбор был на удивление удачен: Сесил, обладавший бесспорным талантом дипломата и государственного деятеля, верой и правдой служил королеве до самой своей смерти – почти сорок лет. Именно его мудрости, прозорливости и преданности обязана Елизавета многими своими достижениями.

Страна досталась Елизавете в плачевном состоянии: казна пуста, религиозные распри разъедали Англию изнутри, а постоянные войны – снаружи. При Марии Англия стала почти придатком Испании, и теперь надо было не только наладить разрушенную экономику страны, но и укрепить престиж Англии на мировой арене. Время показало, что со всем этим Елизавета – с помощью своих советников – блестяще справилась.

Мария Тюдор (Мария Кровавая или Кровавая Мэри, ант. Bloody Mary), 1554 г.

Первым делом молодая королева решила религиозную проблему: она не стала преследовать или как-то ограничивать права католиков, но, тем не менее, снова ввела англиканство как государственную религию. Историки до сих пор спорят, насколько искренней и глубокой была вера Елизаветы, однако все сходятся на том, что она была весьма прагматичной даже в вопросах веры.

С первых дней царствования самым главным вопросом было замужество королевы: парламент даже официально просил ее как можно скорее избрать себе супруга, дабы обеспечить наследника. В разное время руки Елизаветы домогались Филипп Испанский и эрцгерцог Карл Габсбург, шведский кронпринц Эрик, герцог Анжуйский и даже русский царь Иван Грозный. Хотя Елизавета не раз говорила, что она не собирается выходить замуж, она, тем не менее, не давала сватавшимся монархам решительного отказа: ее своеобразный флирт с ними был немаловажной частью внешней политики Англии.

Однако придворные поговаривали, что истинной причиной переборчивости Елизаветы был тот факт, что она была уже давно влюблена – в того самого Роберта Дадли, который делил с нею заключение в Тауэре: отец Роберта, герцог Нортумберленд, был главой заговора, приведшего на трон Джейн Грей, бывшую замужем за братом Роберта – Гилфордом Дадли. Гилфорд и его отец были казнены, однако стараниями Филиппа Испанского братья Гилфорда были освобождены – вместо Тауэра они оказались на войне с Францией. Позже Дадли, молодой красавец и щеголь, лишь на несколько месяцев старше Елизаветы, был одним из тех, кто скрашивал одиночество принцессы в Хэтфилд-хаусе, а теперь, когда она стала королевой, он получил не только место конюшего, но и орден Подвязки и должность смотрителя королевской резиденции в Виндзоре, не считая множества роскошных подарков.

Елизавета так любила проводить время с Дадли, что совершенно забывала об осторожности: она сажала его рядом с собой, разговаривала, ездила вдвоем на прогулки, в беседах с другими неизменно превозносила его достоинства. По Лондону поползли слухи, что Дадли нередко проводит ночи в королевской опочивальне и что королева даже родила от него сына – однако сама Елизавета была искренне удивлена подобными сплетнями: она круглые сутки была окружена фрейлинами, и может дать клятву, что у нее никогда не было с Дадли ничего предосудительного. Королеве приходилось беречь свою честь: любое пятно на ее репутации могло поставить под удар и ее будущее как королевы, и всю страну.

Между тем слухи продолжали множиться: утверждали, что Дадли собирается жениться на королеве, и его не остановит даже тот факт, что у него уже была жена: несколько лет назад Дадли женился – по всей видимости, по страстной любви – на юной Эми Робсарт, и хотя Эми никогда так и не была представлена ко двору, скрывать факт своей женитьбы Роберт не мог.

Однако 8 сентября 1560 года Эми Робсарт нашли мертвой: она лежала у подножия лестницы со сломанной шеей. Сразу же стали говорить о том, что Дадли убил свою жену, чтобы иметь возможность вступить в брак с королевой.

Роберт Дадли, 1 – й граф Лестер

Елизавета немедленно отдалила его от себя и повелела тщательно расследовать обстоятельства гибели Эми Робсарт: хотя расследование показало, что смерть Эми произошла в результате несчастного случая – Эми была давно больна (современные исследователи говорят о раке), и в частности страдала головокружениями и хрупкостью костей, – это не остановило сплетников, обвиняющих Да дли в гибели жены. Из-за этой трагической истории королева отдалила от себя бывшего фаворита и даже отказалась подписывать грамоту на вроде бы обещанный ему титул графа. Однако через два года, когда Елизавета заболела оспой, она назвала Роберта Дадли в качестве лорда-протектора королевства, хотя по статусу эта должность должна была достаться другому. Титул графа Лестера Дадли получил лишь в 1564 году; фаворитом Елизаветы он оставался еще почти три десятка лет.

Перенесенная оспа лишь слегка испортила кожу на лице Елизаветы, прежде безупречно гладкую и белую. Но хотя оспины пришлось прятать под толстым слоем грима, льстецы продолжали наперебой уверять королеву в том, что она прекраснейшая из женщин, а придворные джентльмены поголовно были демонстративно влюблены в свою королеву.

Говорят, Елизавета умело этим пользовалась: чтобы сэкономить деньги, которых всегда не хватало, она с удовольствием перекладывала часть расходов на своих приближенных, которые из любезности оплачивали ее платья, украшения и лошадей. Вместе со своим двором Елизавета много путешествовала, и не только потому, что любила ездить по стране, – останавливаясь в жилищах состоятельных вельмож, она сильно экономила на расходах.

Елизавета, женщина молодая и слишком много испытавшая, любила развлечения: балы, охоту, разнообразные игры – карты, шахматы, бильярд, театр и музыку. Много времени королева уделяла верховой езде, прогулкам и чтению. Хотя может показаться, что блеск ее двора должен был стоить огромных денег, на деле она тратила намного меньше, чем ее предшественники и наследники: с одной стороны, она была вынуждена экономить – казна была пуста, зато долги огромны, а с другой, – прагматизм и бережливость всегда были в ее характере. Даже роскошные платья, в которых она предстает на своих портретах, нередко переделывались, экономя таким образом немалые деньги.

Несмотря на постоянный флирт, замуж Елизавета так и не вышла. Почему – на этот вопрос историки до сих пор не могут дать однозначного ответа. Одни считают, что она не хотела делить власть с посторонним человеком – ведь если она выйдет замуж, главой семьи и государства станет ее супруг. Другие полагают, что Елизавета имела какой-то анатомический изъян, не позволявший ей стать достойной женой: либо она знала о своем бесплодии, либо вообще по каким-то причинам не могла вступить в интимные отношения – возможно, в этом были виноваты и психическая травма, нанесенная Томасом Сеймуром, и обстоятельства ее детства. Кроме того, Елизавете было категорически невыгодно иметь наследника: пока она остается единственной претенденткой на престол, она может не опасаться возможных переворотов, но стоит ей обзавестись ребенком или хотя бы супругом – и никто не мог дать гарантии, что кто-нибудь не захочет сменить монарха.

Со временем при английском дворе развился настоящий культ королевы-девственницы: Елизавету сравнивали с Девой Марией и языческими богинями, поэты воспевали ее в образах Глорианы и Королевы фей, портреты королевы наполнялись символами ее девственности: она изображалась, например, с решетом, или лилией. Даже столь любимый Елизаветой жемчуг, который она носила в изобилии, тоже ведь был символом чистоты и непорочности. Известно, что Елизавета в ответ на уговоры выйти замуж говорила, что с нее будет довольно, если на ее могиле напишут, что она «жила и умерла девственницей». А одному из придворных она сказала, что «лучше быть незамужней нищенкой, чем замужней королевой».

Наиболее вероятной наследницей английской короны была небезызвестная Мария Стюарт, шотландская королева: она была внучкой Маргариты Тюдор, старшей сестры Генриха Восьмого, и хотя линия Стюартов не была упомянута в завещании Генриха Восьмого, фактически была не последней в очереди наследников. К тому же ее права – как истинной католички, представительницы католического рода, – поддерживал Рим. Корону Шотландии она унаследовала, когда ей было всего несколько дней от роду, и страной от ее имени управляла королева-мать Мария де Гиз. Еще в раннем детстве Марию предполагалось выдать замуж за английского принца Эдуарда, однако в возрасте пяти лет она была просватана за Франциска, сына французского короля, и с тех пор воспитывалась при французском дворе. Советники убеждали ее в том, что именно у нее наиболее веское право на английскую корону – Мария даже включила английский герб в свой личный, и титуловалась как королева французская, шотландская, английская и ирландская. После внезапной смерти ее супруга, тогда короля Франциска Второго, она вернулась в Шотландию. На руку овдовевшей королевы немедленно нашлось множество претендентов – сама Елизавета предлагала ей в мужья Роберта Дадли, получившего графский титул именно по этому поводу. Однако Мария вышла за молодого, смазливого и весьма недалекого Генри Дарнли, ставшего отцом ее сына – будущего короля Якова. Однако супруги не ладили; всего через полгода Дарнли погиб при загадочных обстоятельствах, и Мария считалась одной из вероятнейших его убийц – особенно учитывая тот факт, что уже через три месяца она вышла замуж за лорда Ботвелла. Все эти события вызвали восстание в стране, в результате которого 24 июля 1567 года Мария Стюарт отреклась от престола в пользу своего сына. Она сбежала в Англию, где попросила убежища у Елизаветы.

Елизавета не была готова ни восстанавливать Марию на престоле, ни оказывать ей какую-либо помощь: Мария по-прежнему считала именно себя законной королевой Англии. Так что у Елизаветы было достаточно причин не любить Марию, помимо простой женской ревности, о которой так любят говорить писатели. По совету лорда Сесила, Марию поселили в замке Карлейл (откуда ее позднее перевели в Шеффилд, где она провела почти восемнадцать лет), давали весьма щедрое содержание, но не допускали ко двору, да и вообще никуда не выпускали.

Между тем появление Марии в Англии спровоцировало целую серию католических заговоров. Поначалу Елизавета не верила в причастность к ним Марии – или не хотела верить – но в конце концов (не без участия провокаторов) были получены неопровержимые доказательства того, что Мария замышляла убить Елизавету. Хотя английской королеве категорически не хотелось подписывать смертный приговор Марии – это было бы слишком зловещим прецедентом, – ей все же пришлось. Восьмого февраля 1587 года Мария была казнена.

Эта казнь обострила отношения Англии с Испанией, и без того весьма натянутые. Елизавета много сделала для развития английского флота: именно при ней Англия стала великой морской державой. Но раньше моря всецело принадлежали Испании – испанские корабли регулярно курсировали в Новый Свет и обратно, привозя в Испанию тонны золота и других ценных грузов. Английские пираты – знаменитые братья Хоукинсы, прославленный Френсис Дрейк и другие – регулярно грабили испанские корабли: Елизавета не только знала об этом, но и имела с этого неплохой доход. Официально «пиратских войн» словно и не существовало, однако на самом деле они изрядно трепали нервы испанской короне. Постепенно Англия завоевывала авторитет на море и даже утверждалась в Новом Свете, ранее безраздельно принадлежавшем Испании: в 1587 году была основана первая английская колония, получившая в честь Елизаветы имя Вирджиния – «девственная». В ответ испанцы поддерживали католические волнения в Ирландии и вынашивали планы нападения на Англию. Однако им не суждено было сбыться – как известно, подготовленная для битвы Великая армада была разбросана штормом, а ее остатки добил в граве-линском сражении Френсис Дрейк. За это Дрейк был произведен королевой в рыцари.

Говорят, Френсис Дрейк весьма заинтересовал пожилую королеву, и между ними даже началось что-то вроде романа – весьма, правда, непродолжительного. Королева оставалась верна своему Дадли – их долгой связи не помешала даже тайная женитьба Дадли в 1578 году на Летиции Ноллис, родственнице и фрейлине королевы, весьма похожей на Елизавету внешне: поначалу королева разгневалась, однако потом простила Дадли. Летиции же пришлось еще долго находиться вдали от двора, скрываясь от королевского гнева. Дадли скончался от лихорадки в сентябре 1588 года. За четыре дня до смерти он написал Елизавете письмо, справляясь о её здоровье – «самом дорогом для него». Уже после смерти Елизаветы это послание было обнаружено среди ее бумаг с ее собственноручной пометкой: «Его последнее письмо».

Гравюра Елизаветы I, Криспена де Пасса, опубликована в 1603 году

Елизавета I, «Портрет Дитчли», ок. 1592 г Маркус Гираэрт Младший

Стареющая королева оставалась все той же кокеткой, которой была в юности, – с поправкой на власть и возраст. Если раньше она принимала лесть, теперь она ее требовала, если раньше она соперничала с придворными красавицами – теперь во фрейлины набирали лишь некрасивых дам, и платья им разрешалось носить только простые белые или серебристые – в то время как сама Елизавета ходила в богато разукрашенных нарядах всех цветов радуги. Ее прежняя бережливость переросла в скупость, а осторожность – в бездействие. Тем не менее королева сохраняла ясный и острый ум, работоспособность и прежние привычки. Вместо умершего Роберта Дадли королева стала отличать его пасынка, сына Петиции Ноллис от первого брака, Роберта Девере, графа Эссекса, женатого, кстати, на вдове знаменитого поэта Филиппа Сидни. Молодой красавец – а ему было всего 23 года, когда королеве уже исполнилось 55 лет, – был представлен ко двору еще Дадли, и Елизавета почти сразу обратила на него внимание. Храбрый и в то же время весьма романтичный юноша совершал подвиги во имя своей королевы и осыпал ее изысканными комплиментами. Уже скоро она вела себя с ним так же вольно, как когда-то с любимым Дадли – однако Эссекс вовсе не был столь терпелив, как его отчим. После нескольких лет в положении королевского фаворита начал зарываться: он стал несдержан, требователен и к тому же позволял себе повышать голос на королеву. Он совершал одну ошибку за другой: сначала чуть не упустил испанский флот, против которого должен был выступить, а летом 1599 года – несмотря на огромную армию – не смог подавить восстание в Ирландии, да к тому же бросил войско без разрешения. Разгневанная Елизавета отдала любимца под суд, отлучила от двора и лишила многих привилегий. Несмотря на покаянные письма, Елизавета не простила Эссекса.

Тогда он оказался во главе заговора, намеревавшегося захватить Лондон и свергнуть Елизавету. Однако все кончилось фарсом: обещанного оружия не было, мятежники разбежались, а Эссекс, вернувшийся в собственный дом, был арестован и предстал перед судом. Эссекс признал себя виновным в измене: он назвался «самым большим, самым подлым и самым неблагодарным предателем из всех, когда-либо живших на земле». Ему отрубили голову 25 февраля 1601 года.

По одной из легенд, королева была готова простить его – она лишь ожидала, что Эссекс пришлет ей перстень, который она когда-то даровала ему в знак любви. Однако перстень перехватили, и Эссекс был казнен.

Френсис Дрейк, картина Маркуса Жерара младшего, 1590 г. или старше

Роберт Девере, 2-й граф Эссекс

Королева очень тяжело перенесла и предательство Эссекса, и его казнь. Она так и не оправилась от этой потери: ее здоровье резко ухудшилось, и к тому же у нее начались приступы душевного расстройства, во время которых они лишь плакала и звала Эссекса. Она понимала, что ее дни сочтены – в упрек придворным, почти переставшим считаться с нею, она повторяла: «Мертва, но еще не погребена!» В своей последней речи, которую она произнесла перед парламентом в октябре 1601 года, она сказала: «На том месте, что я сейчас занимаю, никогда не появится тот, кто более предан стране и ее гражданам, чем я, кто с такой же готовностью отдаст жизнь за ее безопасность и процветание. Жизнь и царствование имеют для меня цену только до тех пор, пока я служу благу народа».

В последние годы положение страны резко ухудшилось: череда неурожаев подорвала экономику, военные расходы опустошили казну, налоги выросли, и вместе с ними росло недовольство старой королевой. В последние месяцы она уже едва держалась на ногах – однако отказывалась лечь, уверенная, что именно в постели ее настигнет смерть. Она скончалась рано утром 24 апреля, успев перед смертью назвать имя своего наследника – Якова Стюарта, короля Шотландии, сына Марии Стюарт.

Гроб с телом королевы проплыл на освещенной факелами барже до Уайтхолла, а 28 апреля доставлен в Вестминстерское аббатство. По словам летописца Джона Стоу, «Вестминстер был переполнен: множество людей на улицах, в домах, окнах, на крышах и даже на водосточных трубах, которые пришли, чтобы увидеть погребение, и когда они увидели ее изваяние, лежащее на крышке гроба, они испустили такой вздох, и стон, и плач, которого никогда не было раньше в памяти человека».

Королева Виктория

Бабушка Европы

Ее имя стало символом целой эпохи – викторианского века, который до сих пор рассматривается в английской истории как время счастливой стабильности и процветания. За шестьдесят четыре года своего царствования – самый длинный срок правления га всю историю европейских монархий – королева Виктория и сама стала живой эмблемой своего времени и своих принципов: честности, успеха, порядочности и величия.

Во времена королевы Виктории Великобритания достигла невиданного расцвета, зенита своего могущества. При ней границы империи расширились, а роль Великобритании в мировой политике стала главенствующей. Но главной заслугой королевы Виктории все же считают то, что она подняла престиж английской королевский семьи на небывалую высоту, стряхнув со своей короны всю грязь, налипшую за последние два столетия.

Виктории не повезло с родственниками. Немецкая по происхождению Ганноверская династия прославилась своими многочисленными пороками – чревоугодием, распутством, мотовством, а дед Виктории Георг III и вовсе закончил свои дни в безумии. Из его тринадцати доживших до совершеннолетия детей практически все отличались либо хронической глупостью, либо распутством, либо транжирством, а то и всем букетом пороков разом, а из шести десятков внуков короля Георга лишь пятая часть были законнорожденными. У его старшего сына, принца-регента и будущего короля Георга IV, была единственная дочь, скончавшаяся при родах в декабре 1817 года, и на этот момент ни у одного из шести его братьев не было законных детей. Чтобы спасти вымирающую династию, три еще не женатых принца – Вильгельм, герцог Кларенс (будущий король Вильгельм IV), Эдвард Кентский и Адольф, герцог Кембриджский, срочно обзавелись супругами.

Эдвард Кентский женился на Виктории Саксен-Кобургской, вдове принца Лейнингенского. У нее уже было двое детей, так что Эдвард мог быть спокоен относительно ее способности родить ему будущего наследника английского престола. Их единственная дочь родилась 25 мая 1819 года в Кенсингтонском дворце – родители специально приехали в Лондон из Баварии, дабы ни у кого впоследствии не возникло сомнений в истинно английском происхождении их ребенка.

Девочке хотели дать длинное имя, почтив таким образом почти всех родственников: Джорджина (в честь принца-регента) Виктория (в честь матери) Александрина (в честь русского императора Александра I, с которым после победы над Наполеоном Англия поддерживала дружеские отношения) Шарлотта Августа (в честь сестер отца). Однако регент, который по традиции был крестным отцом и руководителем церемонии, не позволил назвать ребенка Джорджиной – и разрешил лишь два имени: Александрина и Виктория, с тем условием, чтобы «имя матери шло после имени императора». Первые несколько лет жизни девочку звали уменьшительным именем Дрина.

Уже через два года, когда умерла последняя из законных дочерей герцога Кларенса, стало ясно, что Александрине Виктории предстоит унаследовать трон. Увы, ее отец не дожил до этого момента – он умер, когда Виктории было всего восемь месяцев, оставив жене в наследство одни долги.

Уильям Бичи. Эдвард, герцог Кентский

Детство будущей королевы было совсем не королевским: в доме царила строжайшая экономия, так что у девочки не было игрушек, пища была очень простая, а новое платье она получала лишь тогда, когда полностью износится старое, – даже став королевой, Виктория была уверена, что все дамы, без конца меняющие туалеты, безнравственные мотовки. Рассказывают, что когда Виктория совершила свой первый визит во Францию, ее наряды были куплены у лавочника в Кале, в то время как французская императрица Евгения щеголяла в туалетах от Чарльза Ворта – англичанина, перебравшегося в Париж из-за недостатка клиенток.

Воспитанием Виктории занималась мать, герцогиня Кентская, и ее секретарь и фаворит сэр Джон Конрой. Выработанная ими система получила название «кенсингтонской»: согласно ей юная принцесса должна была круглосуточно находиться под полным контролем. Она спала в комнате матери, ей запрещалось общаться с посторонними, бездельничать, читать романы и развлекаться. Лишняя конфета или ложка супа были непозволительной роскошью, а вся жизнь текла по строжайшему, не подлежащему изменению распорядку. Большую часть времени занимали уроки: языки – Виктория занималась латынью, греческим, немецким, французским и итальянским, арифметика, история, география, музыка, рисование, танцы, верховая езда.

Герцогиня и Конрой делали все возможное, чтобы обеспечить свое безграничное влияние на будущую королеву, и в результате Виктория росла очень одинокой, зависимой от чужого мнения и оторванной от реального мира. Кроме матери и Конроя, Виктория общалась лишь с дядей – бельгийским королем Леопольдом, заменившим ей отца, – и с немкой-гувернанткой Луизой Лецен, дамой весьма строгой и суровой, но сумевшей вызвать искреннюю любовь принцессы. Лецен приучала Викторию к сдержанности чувств и верности долгу, самодисциплине и добросовестности – то есть привила ей все те качества, которые потом обеспечили Виктории успех ее правления. О том, что ей предстоит стать королевой, Виктория узнала лишь в 12 лет – и по легенде, сказала лишь: «Я буду хорошей».

Она унаследовала трон после смерти своего дяди, Вильгельма VI, 20 июня 1837 года, когда ей было всего восемнадцать лет. В этот день она записала в дневнике, что неопытность в государственных делах не помешает ей проявлять твердость в принятии решений.

Великобритания уже давно нуждалась в твердой руке – три последних короля в силу душевного нездоровья, слабого характера или преклонного возраста не могли в должной мере управлять страной, и состояние монархии было весьма шатким. Даже коронация была организована из рук вон плохо: никто не знал, что ему делать, все перепуталось, а кольцо – символ королевской власти – оказалось слишком маленьким для будущей королевы, так что архиепископ Кентерберийский едва смог натянуть его на палец Виктории. Юная королева лишь спрашивала: «Умоляю, скажите мне, что я должна делать?»

Однако уже скоро всем стало ясно, что королева прекрасно знает, что ей нужно делать. «Я очень молода, но если не во всех, то во многих делах я отнюдь не могу считать себя несведущей», – написала она своему дяде в первые дни правления. Первым делом она избавилась от надоевшей опеки матери и Кон роя, которого давно возненавидела. Она вполне справедливо считала, что отныне она отвечает не только за себя, но и за всю страну, и вмешательство посторонних в государственные дела – пусть даже это ее ближайшие родственники, просто недопустимо.

Виктория не была ни великим политиком, ни сильной личностью. Ее способности и образование были весьма средними, но зато она прекрасно умела находить людей, которые наилучшим образом могли помочь ей в управлении государством, чьи советы были полезными, а верность Англии – несомненной.

Герцогиня Кентская с дочерью, 1834 г.

Генри Уильям Пикерсгилл. Сэр Джон Конрой

Ее собственные качества – сдержанность эмоций, прагматизм, высокие моральные принципы и преданность интересам государства, служили образцом для всех британцев. К своей стране Виктория относилась как к дому, где она была рачительной хозяйкой, а к подданным – как к семье, для которой она стала любящей матерью. Частые поездки по стране не только позволили хорошо узнать жизнь своих подданных, но и обеспечили ей популярность в народе, а ее безупречный образ жизни и личное обаяние сделали королеву любимицей страны.

Ее новым наставником в государственных делах стал премьер-министр страны лорд Уильям Мельбурн, который не только помог юной королеве освоиться на троне, но и стал ее ближайшим другом. В английской литературе их отношения нередко характеризуются как «романтическая дружба», и почти никто не сомневается, что лорд Мельбурн был первой любовью молодой королевы. Его влияние на Викторию было почти безраздельным – до тех пор, пока она не встретила своего будущего мужа, принца Альберта Саксен-Кобург-Готского.

Брак королевы – дело первостепенной важности для всей страны, и сама Виктория понимала это лучше всех. Правда, в первые годы своего правления она не слишком старалась найти себе спутника жизни – избавившись от надоевшей опеки матери, она спешила насладиться всеми теми удовольствиями, которых была лишена в детстве, и не торопилась связывать себя семейными узами. Однако ко двору нередко приезжали иностранные принцы, и Виктория не отказывала себе в удовольствии пофлиртовать с ними. Не будучи явной красавицей, Виктория все же была необыкновенно мила, а ее царственные манеры, спокойствие, достоинство и огромное обаяние делали ее весьма привлекательной женщиной. Этому не мешала даже ее всегдашняя склонность к полноте – правда, в молодости Виктории удавалось весьма успешно с нею справляться, – и невысокий рост. «Мы, однако, довольно не высоки для королевы», – с иронией писала она в дневнике.

В 1839 году Виктория влюбилась в наследника русского престола Александра Николаевича, будущего императора Александра II, который был в Лондоне на торжествах в честь двадцатилетия королевы, – статный красавец в белоснежном мундире прекрасно танцевал и вообще показал себя настоящим джентльменом. Правда, из этого ничего не вышло. Сам цесаревич записал в дневнике, что королева «очень мала ростом, талия нехороша, лицом же дурна, но мило разговаривает», его отец в ответ на сообщение о нежных чувствах королевы отрезал: «Россия нуждается в будущем царе, а не в муже английской королевы», а лорд Мельбурн сказал Виктории, что «о русских лучше забыть».

По мнению короля Леопольда, лучшей партией для Виктории был бы его племянник (и двоюродный брат Виктории) принц Альберт Саксен-Кобург-Готский: по его мнению, они были связаны самой судьбой – даже на свет их принимала одна и та же повитуха. Леопольд уже давно вынашивал план поженить их и даже устроил в 1836 году визит Альберта и его брата Эрнеста в Лондон. Правда, тогда Альберт Виктории совершенно не понравился: он был слишком худым, очень застенчивым и весьма занудным. В письмах к дяде Виктория называла его «инвалидом» и «деликатным желудком». Он тоже был не в восторге от Виктории, которая была слишком пухлой, и к тому же очень стеснялась в обществе своих кузенов. Леопольду стоило немалого труда уговорить Альберта снова навестить свою кузину – тот согласился лишь для того, чтобы дядя навсегда отказался от своих планов. Виктория, в свою очередь, тоже заявила, что «не имеет особого желания встречаться с Альбертом, поскольку вся эта тема (замужества) вообще ей противна».

Однако в октябре 1839 года Альберт снова прибыл в Лондон. Виктория встретила его на ступенях своего дворца – и, по собственному признанию, тут же влюбилась. За прошедшие годы Альберт превратился в очень красивого мужчину, раскованного, обаятельного и полного талантов: он прекрасно разбирался в технике, ездил верхом, знал и любил музыку, искусство и историю, обладал энциклопедическими знаниями по всем вопросам. В дневнике Виктория записала: «Встреча с Альбертом всколыхнула мои чувства. Как он красив! Его губы завораживают, у него такие симпатичные усики и бакенбарды!»

Виктория была уверена, что он будет ей прекрасным мужем, но она не могла дождаться, пока Альберт сам решится сделать ей предложение. На балу она протянула ему розу, и Альберт, не найдя, куда деть цветок, проколол перочинным ножом дырку во фраке напротив сердца и воткнул туда розу. Виктория восприняла это как знак его чувств к ней – и на следующий же день сама сделала ему предложение: «Спустя несколько минут я сказала, – записала в дневнике королева, – что он, должно быть, догадывается, зачем я его позвала – и что я была бы очень счастлива, если бы он уступил этому моему желанию (жениться на мне)». Альберт ответил: «Я недостоин Вас… Я буду счастлив провести рядом с Вами всю жизнь!»

Венчание Виктории и Альберта состоялось 10 февраля 1840 года. Виктория была в белом атласном платье, сшитом – из патриотических соображений – только из английских тканей, с венком из флердоранжа на голове. С тех самых пор свадебные платья, которые ранее могли быть практически любого цвета, надолго стали исключительно белыми.

Коронация Виктории. По картине Ф.К. Винтерхальтера

Свадебная фотография Виктории и Альберта

Несмотря на все плохие ожидания и пророчества недоброжелателей, брак Виктории и Альберта был идеальным – никаких измен, скандалов или даже слухов. Виктория всю жизнь страстно и преданно любила Альберта – в отличие от ее подданных, считавших, что он женился на королеве исключительно из корыстных побуждений. К тому же его немецкое происхождение, характер и воспитание делали его не самым привлекательным для англичан, уставших за двести лет от немецких правителей и их дурных привычек. Виктории пришлось выдержать целую войну с парламентом, который, как она считала, не ценил Альберта по достоинству, и все же титула принца-консорта (то есть супруга) ему пришлось ждать семнадцать лет – парламент подписал соответствующий акт лишь в 1857 году. Другую войну, хотя и гораздо более мирную, ей пришлось выдержать с самим Альбертом. Поначалу она решительно отказывалась впускать его в свои дела – лишь недавно обретшая независимость, Виктория панически боялась снова попасть под чье-то влияние. Хотя в первый же день супружеской жизни в кабинете королевы был поставлен письменный стол для Альберта, его реальные обязанности прекрасно определялись известной фразой самой Виктории: «Я читаю и подписываю бумаги, а Альберт их промокает». Но постепенно он смог добиться не только любви, но и уважения своей супруги, которая стала прислушиваться к его мнению, а затем и советоваться с ним по всем вопросам. Мнение Альберта стало для нее решающим, под его влиянием она довольно быстро превратилась из легкомысленной, легко поддающейся влиянию девушки в серьезную, рассудительную, весьма прагматичную правительницу, которая не только имела власть, но и могла правильно ее использовать. Именно Альберт привил королеве любовь к техническим новинкам, особенно к езде по железным дорогам, что подтолкнуло развитие технического прогресса в стране, ему же Великобритания обязана развитием рыночных отношений: «Делать деньги нужно из всего», – учил он супругу. По его задумке и под его руководством в 1851 году в Лондоне прошла первая Всемирная выставка машин, промышленных товаров и предметов искусства, где были представлены экспонаты со всего мира. Для выставки был построен знаменитый Хрустальный дворец – когда скептики заявили, что здание слишком ненадежно, принц Альберт первым прогулялся по его галереям, и в дальнейшем он и королева неоднократно посещали выставку. На деньги, полученные от выставки, был построен Южный Кенсингтонский музей, впоследствии переименованный в музей Виктории и Альберта.

Виктория прекрасно понимала, чем Альберту пришлось пожертвовать, когда он дал согласие на ней жениться: отныне все его значение в глазах публики сводилось к роли производителя – он был обязан дать королеве детей, быть ей надежным тылом и ни в коем случае не вмешиваться в управление государством. С первым делом Альберт справился блестяще: уже через девять месяцев после свадьбы королева родила первенца – дочь Викторию Аделаиду, а еще через год – наследника престола Альберта Эдуарда (будущего короля Эдуарда VII). Затем были Алиса (родилась в 1843 году), Альфред (1844), Елена (1846), Луиза (1848), Артур (1850), Леопольд (1853) и Беатрис (1857). Королева была уверена, что ее истинное предназначение состоит в рождении и воспитании детей, и всю жизнь осуждала женщин, которые пытаются увильнуть от исполнения этого «высшего для женщины» долга. Альберт занимался не только воспитанием детей – в его сферу интересов входили различные культурные учреждения, больницы и приюты, он покровительствовал развитию искусств, приглашал ко двору лучших писателей, художников и изобретателей Англии – чтобы, по его собственному выражению, оживить придворный «пейзаж в серых тонах».

Франц Ксавье Виктерхальтер. Королева Виктория, 1843 г.

Виктория и Альберт в сопровождении своих детей постоянно показывались на публике, являя собой лучший пример «настоящей семьи». Их образ жизни (по крайней мере тот, каким его изображала пресса) стал образцом для всех подданных. С легкой руки принца Альберта, привезшего из родной Германии обычай праздновать Рождество в кругу семьи – с елкой, индейкой и обязательными подарками для прислуги – такое обыкновение распространилось по всей Англии, а затем и в английских колониях. Виктория любила Ирландию и часто там бывала – и ее любимый городок Килларни превратился в процветающий курорт. По примеру королевы, которая обзавелась загородным домом – сначала поместьем Осборн на острове Уайт, а затем замком Бальморал в Шотландии, состоятельные англичане тоже стали покупать себе сельские коттеджи, где, подобно принцу Альберту, собственноручно копались в земле. Королева Виктория использовала во время родов принца Леопольда хлороформ – и на анестезию во время родов перестали смотреть как на нарушение библейской заповеди. В 1845 году, когда в Ирландии случился крупный неурожай картофеля – основной сельскохозяйственной культуры острова – Виктория пожертвовала 5000 фунтов в помощь голодающим, и даже самые ярые ненавистники католиков последовали ее примеру. Даже традиции прославленного английского чаепития были установлены королевой Викторией, посвятившей им трактат Tea Moralities. Моральные принципы, привычки и личное мнение королевы были для простых подданных руководством к действию, хотя иногда это и принимало странные формы. Виктория очень любила морские купания, но когда она была беременной, ей стало тяжело заходить в воду, и ее закатывали в волны на кресле – и скоро английские пляжи заполнились курьезно знаменитыми «пляжными кабинками»: небольшими будками на колесах, куда женщина заходила, переодевалась, а затем кабинка заезжала в воду. Известно, что Виктория не принимала при дворе разведенных женщин и вдов, которые вторично вышли замуж, – говорят, чтобы не видеть свою мать, которая не желала мириться с потерей влияния на дочь. По соображениям этикета Виктория и Альберт на людях обращались друг к другу официально – и публичное проявление чувств даже между супругами стало считаться неприличным, а муж и жена звали друг друга «миссис такая-то» и «мистер такой-то».

Идеальная семья Виктории и Альберта не только подняла на недосягаемую прежде высоту престиж английской королевской семьи, но и повысила в общественном сознании статус личной, частной жизни: из формального института, где супругов связывали скорее деловые отношения, чем чувства, семья превратилась в ту самую ячейку общества, обладающую первостепенным для государства значением, где любовь ценилась и приветствовалась (правда, сексуальную сторону брака было принято не только скрывать, но даже отрицать). Хотя сама королева была явно не чужда плотских радостей: когда измученной постоянными родами Виктории врачи деликатно посоветовали единственное на тот момент действенное средство контрацепции – воздержание, она отказалась: «Может быть, это и вредно, но зато как приятно!»

Франц Ксавье Винтерхапьтер. Портрет королевы Виктории и принца Альберта с детьми

Конечно, и в королевской семье случались ссоры: Виктория была эмоциональной и независимой натурой, к тому же постоянное нервное напряжение и частые беременности сильно портили ее характер. Она нередко срывалась на супруга, который всеми силами старался достойно переносить вспышки ее недовольства: он молча давал ей выговориться, а затем спокойно излагал свою точку зрения. Их самая крупная ссора случилась, когда заболела их первая дочь, Виктория: оба родителя имели свое мнение по вопросу лечения ребенка, и после долгих криков Виктория хлопнула дверью, а Альберт написал ей письмо: если с девочкой что-нибудь случится, именно Виктория будет виновата в ее смерти. Именно тогда Виктория признала авторитет мужа и стала ценить его мнение. Через двадцать лет их семейной жизни она уже не могла себе представить жизни без Альберта.

В 1860 году королевская чета задумалась о подходящей партии для наследника престола. Наибольшие симпатии Виктории вызвала Александра, дочь датского короля: красивая, обаятельная, нежная и весьма умная девушка была настоящим сокровищем – даже русский император Александр II подумывал женить на ней своего старшего сына. Узнав об этом, Виктория немедленно организовала встречу Александры и принца Уэльского, а затем и их помолвку. Русский император довольствовался младшей сестрой Александры – Дагмарой, ставшей со временем императрицей Марией Федоровной.

В это время при дворе стало известно о связи Альберта-Эдуарда с актрисой Нелли Клифден, особой весьма вольного поведения. Альберт был в шоке: он всегда считал, что у настоящего джентльмена может быть только одна женщина – его жена, и связь старшего сына с дамой, которая имела репутацию содержанки, да еще накануне свадьбы, была воспринята им как чудовищное преступление. Нервный срыв подкосил здоровье принца-консорта, к тому же он простудился и не нашел времени как следует лечиться. В декабре 1861 года принц Альберт скончался.

Виктория была безутешна. Со дня его смерти и до конца жизни она всегда носила траур – лишь через десять лет сменив черный вдовий чепец на белые кружева. «Моя жизнь как жизнь счастливого человека окончилась. Мир померк для меня», – писала она своему дяде Леопольду. Убитая горем вдова практически удалилась от мира, запершись в своих покоях, где все должно было оставаться, как при жизни Альберта: в его кабинете ставили живые цветы, заводили часы, на постель приносили его пижаму. И в государственных делах Виктория следовала заветам Альберта: «Я твердо решила, что все его пожелания, планы, мысли будут для меня руководством к действию», – писала она дяде. Она продолжала править твердой рукой, и важнейшим делом ее было увековечивание памяти ее «драгоценного и несравненного» Альберта: она написала мемуары о нем, в его честь были построены мемориал в Гайд-парке и Альберт-Холл в Кенсингтоне, установлены памятники в различных городах, переименованы улицы.

Принц Альберт, конец 1850-х гг.

Несколько лет королева практически не появлялась на публике – в конце концов это привело к тому, что англичане, ранее обожавшие свою королеву, и искренне сочувствующие ей в ее горе, стали критиковать Викторию за пренебрежение своими основными обязанностями – представлять свою страну перед миром и Господом: она не появлялась в парламенте, не встречалась с народом, даже на свадьбах своих детей она сидела в боковой комнате, незаметная гостям. «За что мы платим королеве, если она не работает и не выполняет свои функции», – вопрошали газеты. К тому же стали распространяться слухи о неподобающем расположении, которое Виктория оказывает своему слуге, шотландцу Джону Брауну, который когда-то был конюхом Альберта, а теперь стал ее личным и любимым слугой. Об их отношениях говорят всякое: от того, что Браун был медиумом, который устраивал для Виктории спиритические сеансы связи с умершим мужем, до того, что у них была интимная связь. Говорили, что Виктория решила, будто дух Альберта вселился в Брауна, а один священник перед смертью утверждал, что он даже тайно обвенчал королеву и ее слугу. Подробности уже никто никогда не узнает. Известно лишь, что Виктория очень дорожила Брауном – по сути он стал ее единственным другом, верным, преданным и бескорыстным, который дважды спасал Виктории жизнь: когда однажды карета королевы перевернулась и во время покушения 1872 года, когда Артур О’Коннор бросился к карете королевы, размахивая пистолетом (как оказалось впоследствии, незаряженным) – Браун сбил его на землю прежде, чем королева успела заметить оружие и испугаться. Когда он умер в 1883 году, Виктория искренне его оплакивала, повелела поставить его статую в Бальморале и даже посвятила ему книгу воспоминаний. Место любимого слуги рядом с королевой занял индиец Абдулла, который говорил ей витиеватые комплименты, учил ее говорить на хинди, и со временем стал ее личным советником по индийским вопросам.

Виктория стала снова появляться на публике лишь в 1871 году: после того, как ее старший сын и наследник успешно перенес тяжелый тиф, по всей стране прошли благодарственные торжества, в один миг вернувшие королевской семье былую популярность, а Виктории – искреннюю любовь подданных.

Эдвин Ленсдир. Королева Виктория в Осборне, 1866 г. Поводья лошади держит Джон Браун, на скамейке сидят принцессы Хелена и Луиза

Она правила еще тридцать лет, и каждый день был до отказа заполнен делами. Через руки королевы проходили тысячи бумаг, и каждую она просматривала, прежде чем подписать или отклонить, – Виктория всегда считала своим долгом вникать во все мелочи, и ни одно решение не принималось без ее участия. Под ее руководством Англия добилась невероятных успехов в индустриальном развитии, торговле, финансах, морском транспорте, ее власть распространилась на четверть суши, и в образовавшемся «английском мире» Виктория занимала центральное место. В 1876 году она – по инициативе лорда Дизраэли – получила от парламента титул Императрицы Индии, которым она безмерно гордилась. Ее империя стала для всего мира символом стабильности, процветания и успеха, а сама королева – хранительницей традиций, образцом порядочности и примером великого монарха. Она заботилась о стране – и страна процветала. Она была верна своим принципам, которые со временем переросли в привычки, а привычки королевы стали традициями, которым Великобритания во многом верна до сих пор. Через своих детей Виктория породнилась со всеми правящими домами Европы – ее потомки сидели на тронах Германии и России, Испании, Румынии и Греции. Недаром Викторию называли «бабушкой всей Европы». Всего у нее и Альберта было сорок внуков.

Пятидесятилетний юбилей правления королевы Виктории был отмечен с большой помпой: на торжественный банкет были приглашены 50 европейских королей и принцев, а народные гуляния наглядно показали все растущую любовь подданных к своей государыне. Еще более пышно праздновали шестидесятилетний, «алмазный» юбилей: на празднование были приглашены управляющие всех британских колоний с семьями, а в торжественной процессии приняли участие военные отряды от каждой колонии, включая солдат, присланных индийскими принцами. Никого уже не интересовало, что Виктория имела все меньше власти, все меньше сил. Она плохо видела, не могла ходить, почти все время болела. Она тяжело перенесла смерть своего сына Альфреда и двух внуков, очень близко к сердцу принимала все неприятности в личной жзни своих детей. Будто стараясь удержать слишком быстро ускользающую жизнь, Виктория противилась любым переменам в своей жизни – будь то смерть старых слуг, новинки техники или вопросы этикета. Хотя все парламентские документы давно печатались на пишущей машинке, специально для королевы их переписывали от руки. Поезд королевы всегда ездил с той же скоростью, что и при принце Альберте, а дворец по-прежнему освещали свечами вместо распространившегося газа. Но она до последнего дня продолжала заниматься делами государства, которому отдала почти всю свою жизнь. Последней публичной церемонией, в которой приняла участие Виктория, была закладка нового здания будущего музея Виктории и Альберта в 1899 году.

У. Брант писал в своих записках: «Из того, что я слышал о королеве в последние годы ее жизни, явствует, что она была довольно банальной почтенной старой дамой и напоминала многих наших вдов с ограниченными взглядами, без всякого понимания искусства и литературы, любила деньги, обладала некоторым умением разбираться в делах и некоторыми политическими способностями, но легко поддавалась лести и любила ее… Впрочем, публика стала видеть в конце концов в этой старой даме нечто вроде фетиша или идола». Так что нет ничего удивительного в том, что когда королева Виктория скончалась 22 января 1901 года, ее подданные были в шоке: по выражению поэта Роберта Бриджса, «казалось, что колонна, державшая небосвод, обрушилась» – ведь практически все англичане не знали другого монарха.

Королева Виктория, 1882 г. На стене – портрет принца Альберта работы Ф. Винтерхальтера

Согласно завещанию, в гроб к королеве положили слепок руки принца Альберта и его халат, а по другую руку – портрет Джона Брауна и прядь его волос. Она была одета в белое платье – именно в нем она собиралась вновь встретиться со своим «милым ангелом» Альбертом. Ее похоронили рядом с ним в мавзолее Фрогмор в Виндзорском замке. Вместе с нею англичане похоронили девятнадцатый век – век спокойствия, стабильности и викторианских ценностей.

Жозефина Богарне

Любовь императора

Это имя, нежное и страстное, ионное скрытой неги и явного очарования, могло принадлежать только ей одной – прекрасной женщине, верной спутнице одного из величайших людей своего времени. Все знают о ней – но как мало знают ее! Одни писали. что она была красива, другие вспоминали ее неправильные черты лица и плохие зубы. Одним она запомнилась непомерными долгами и шлейфом любовных авантюр, другим – силой духа, твердостью характера, стойкостью и немалым женским умом. Она словно прожила две совершенно разные жизни, сменив внешность, манеры, даже имя… И если Жозефину, супругу Наполеона. ждали небывалые взлеты и стремительные падения, то в первой ее жизни. когда ее звали Мари-Роз-Жозефа Таше, не было ничего радостного, зато хватало печалей…

Женщина, которой суждено было прославиться на весь мир своим истинно французским обаянием и парижским шармом, родилась 23 июня 1763 года в городке Труаз-Иле на острове Мартиника – далекой вест-индской колонии, откуда до Парижа было гораздо дальше, чем до ярких южных звезд. Когда Мари-Роз было семь лет, гадалка нагадала ей: «Ты выйдешь замуж за сверхчеловека и взойдешь на трон». Но это предсказание вызвало только смех….

Ее отец, Жозеф-Гаспар Таше де ла Пажери, в молодости служил пажом при дворе матери короля Людовика XVI Марии-Жозефы Саксонской, и воспоминания об этом золотом времени были единственной радостью и главным развлечением во время его службы в Вест-Индии. Жизнь в Труаз-Иле была скучная, однообразная и невыносимо провинциальная – Мари-Роз понимала это с детства, и с ранних лет ее мечтой было вырваться с надоевшей Мартиники в Париж, навстречу своей судьбе. Девушка без связей, без красоты, без состояния, она могла надеяться только на чудо. И чудо произошло.

Сестра ее отца, Эдми-Дезире Таше, когда-то сумела очаровать самого губернатора Мартиники маркиза Франсуа де Богарне, и после его отставки сбежала с ним в Париж. Мадам Дезире была женщина умная и любящая свою семью: ей пришла в голову блестящая идея – как только ее племянница войдет в возраст, ее надо выдать замуж за сына маркиза, Александра Богарне. Эта мысль казалась ей удачной во всех отношениях – чувства самих молодых людей, конечно же, в расчет не брались. И в сентябре 1779 года шестнадцатилетняя Мари-Роз в сопровождении отца прибыла в город своей мечты – Париж, чтобы выйти замуж за виконта Александра Богарне. Красавец в ослепительном парадном мундире поразил ее в самое сердце, и Мари-Роз уже предвкушала вечное счастье в самом лучшем городе мира…

Но, как это нередко бывает, счастья не получилось. Александр, настоящий парижский франт, светский лев и ловелас, был не в восторге от своей жены – неуклюжей, некрасивой, непроходимо провинциальной… Женившись, он сохранил все привычки холостяка, отсутствовал дома неделями и с женой старался не только не появляться вместе на людях, но и вообще пореже встречаться. Даже рождение двоих детей – в 1781 году сына Эжена (Евгения) и в апреле 1783 года дочери Эжени-Орта не (Гортензии) – не исправило ситуацию. Наоборот – Александр был так удивлен рождением у заброшенной жены дочери, что даже затеял против нее судебный процесс с целью доказать факт супружеской измены. Вместе со своей возлюбленной Лаурой де Лонгпре он даже съездил на Мартинику, чтобы там найти какие-нибудь компрометирующие Мари-Роз факты, но ничего не вышло. Суд постановил считать Ортанс законной дочерью виконта Богарне.

Все эти события, конечно, не добавили тепла в еле тлеющий семейный очаг. Александр старался не заходить в собственный дом и почти совсем перестал видеться с семьей. А зря – если бы он почаще бывал дома, он бы заметил, как разительно переменилась его когда-то безнадежно провинциальная супруга.

Оказавшись в Париже, Мари-Роз быстро поняла, что этому городу надо соответствовать. Войдя с помощью замужества в лучшие салоны тогдашней Франции, она увидела, какой ей нужно стать, чтобы как знаменитые женщины того времени, царить и соблазнять. Жермена де Сталь, Фелисия де Жанлис и другие светские львицы были превосходными примерами для подражания – зачастую далеко не красавицы, они были совершенными образчиками изысканного обаяния, отточенной грации, отшлифованного стиля и безупречного вкуса. Они умели повелевать мужчинами, они умели использовать мужчин и они прекрасно умели добиваться всего, чего хотели, с помощью своих чар и своего тела. Всему этому Мари-Роз взялась научиться – и всем этим она овладела в совершенстве. За несколько лет из прежней неуклюжей креолки Мари-Роз Богарне превратилась в ослепительную женщину – с чарующей грацией движений, сокрушающей мягкостью, с незабываемым серебристым голосом. Чтобы скрыть плохие зубы, Мари-Роз научилась смеяться, не раскрывая рта: ее знаменитая полуулыбка сжатых губ вошла в историю – так же, как манера ее будущего знаменитого супруга закладывать руку за полу мундира. «Я не была красавицей, и мне приходилось играть роль красавицы, а недостатки компенсировать женственностью», – вспоминала она.

О виконтессе Богарне стали говорить как о «даме достойной и элегантной, с отличными манерами, очень изящной и обладающей самым прелестным голосом». У нее появились первые поклонники, и Мари-Роз почувствовала, что она достойна большего, чем прозябать в качестве «отставной жены». Она попыталась было примириться с Александром, очаровав его и покорив, но то ли ее обаяние было еще не до конца отточено, то ли супруг за годы брака приобрел стойкий иммунитет к ее чарам – воссоединить семью не удалось. Последним гвоздем в гроб их брака стал отказ Александра представить жену ко двору: он, воспитанный в традициях Просвещения, искренне считал королевский двор сборищем паразитов на народном теле и никак не желал понимать свойственное каждой провинциалке желание лично увидеть Марию-Антуанетту. В марте 1785 года супруги развелись.

Оказавшись предоставленной самой себе, Мари-Роз с головой окунулась во все те удовольствия, которые были для нее связаны со свободой, – поклонники, дорогие наряды, званые вечера… Все это требовало денег, а доход молодой дамы был весьма небольшим. В конце концов, летом 1788 года Мари-Роз была вынуждена срочно – пока не прознали кредиторы – покинуть Париж и уехать домой, на Мартинику.

Неизвестный художник. Виконт Александр Богарне, начало 1790-х гг.

Там она провела два года – все так же веселясь, флиртуя и соблазняя. Один из офицеров вспоминал Мари-Роз того времени: «Эта дама, которую нельзя назвать красивой, тем не менее очень привлекательна своим стилем, веселостью и добросердечием. Она открыто пренебрегает общественным мнением. Поскольку ее доходы весьма ограниченны, а она обожает тратить деньги, она вынуждена заимствовать их из кошельков своих поклонников».

Казалось, Мари-Роз успокоилась, найдя свое место в этой жизни. Но революция 1789 года спутала все карты. Взорвав Францию, революция опустошающей волной прокатилась по всем французским колониям. Дворянам, да и просто богатым людям, оставаться там стало небезопасно. В октябре 1790 года мадам Богарне вернулась в Париж.

Пока она отсутствовала, ее бывший супруг ударился в политику. Виконт Богарне стал депутатом Национального собрания, где блистал громкими речами по любому поводу. В июне 1791 года именно Александр Богарне сообщил депутатам о бегстве короля и его семьи из дворца Тюильри. После этого двадцать шесть часов бывший виконт Богарне представлял собой верховную власть Франции.

Когда к власти пришли жирондисты, Богарне оставил политику и перешел в армию – он был назначен главнокомандующим Рейнской армией Французской республики, но проявил себя не столько военными победами, сколько скандально легкомысленным поведением: говорили, что он вместо учений устраивает балы для проституток. После принятия якобинским Конвентом закона о недопущении дворян к службе в революционной армии Александр вышел в отставку, а с началом якобинского террора был по ложному доносу арестован как враг народа. Мари-Роз поначалу исправно навещала мужа в тюрьме, но вскоре оказалась там и сама. Больше года она провела в монастыре кармелитов, ставшем самой страшной и самой странной тюрьмой в истории Франции.

Заключенные жили в чудовищных условиях – крысы, антисанитария, духота, огромная влажность, отвратительное питание – и в постоянном страхе смерти: выход из тюрьмы был только на гильотину, смерть всегда приходила внезапно, не оставляя времени на раздумья, страх и соболезнования. Поэтому боялись всегда – и глушили страх невероятными оргиями, о которых в обычной жизни побоялись бы и подумать. Женские камеры не были изолированы от мужских, и население тюрьмы постоянно перемещалось по бывшему монастырю в погоне за наслаждениями, которые помогали заменить жизнь.

Мари-Роз сошлась с молодым генералом Лазарем Гошем, а Александр был влюблен в Дельфину де Жюстен. Когда из монастыря увезли сначала генерала Гоша, а затем и генерала Богарне, Мари-Роз каждый раз плакала. Соседка спросила ее, как она может плакать по мужу, который заставлял ее страдать, а Мари-Роз ответила: «Я была так привязана к нему!»

Александра казнили 22 июня 1794 – в день рождения Мари-Роз. Она с ужасом ждала своей очереди, но через пять дней – девятого термидора – якобинский режим был свергнут, и всех узников выпустили на свободу.

Выйдя из тюрьмы, Мари-Роз первым делом нашла генерала Гоша, который чудом избежал смерти, но у того уже была молодая жена, с которой генерал предпочел выехать на фронт. Надежды мадам Богарне на помощь и поддержку рухнули; но тут на помощь пришла новая подруга – Тереза Кабаррус, мадам Тальен.

С этой легендарной женщиной Мари-Роз познакомилась в тюрьме. Тереза, первая красавица Парижа по прозвищу «Богоматерь Термидора», жена депутата Тальена, была первой дамой новой Франции. В ее прославленном салоне, который сама Тереза скромно называла «Хижиной», бывали все, кто обладал властью или деньгами, и те, кто только хотел этим Обладать. Про «Хижину» говорили, что здесь делалась политика, и это была чистая правда. И именно здесь Мари-Роз вышла на охоту за своим счастьем.

Поль Баррас

Поначалу она стала официальной любовницей Поля Барраса – тогда председателя Национального собрания, члена Комитета общественной безопасности и командующего Внутренней армией Парижа. Средства Барраса были неограниченны – и Мари-Роз впервые в жизни тратила столько, сколько хотела, а хотела она очень и очень много. Она стала одной из признанных «цариц Парижа», законодательницей моды на прозрачные платья античного силуэта без рукавов. Один из завсегдатаев ее салона писал: «Она все еще была восхитительна, с этой гибкой и сладострастной фигурой, свойственной индийским женщинам, и все это сочеталось с достойными манерами старого режима. Голос у нее был таким трогательным, а выражение лица – таким нежным». Но Баррас стал уставать от стареющей мотовки, и она тоже почувствовала, что ее время проходит. Надо было срочно найти достойного мужа, способного обеспечить ей спокойное и сытое будущее.

Вот тогда Поль Баррас представил Мари-Роз молодого – на шесть лет моложе ее – генерала со странным для французского уха именем Наполеон Бонапарт. К этому времени на его счету были лишь взятие Тулона в 1793 году и расстрел мятежников в месяце вандермьере у Тюильри – за это Бонапарт получил прозвище «генерала Вандермьера», звание бригадного генерала и должность командующего Внутренней армией Парижа. Карьера молодого честолюбивого корсиканца шла в гору, и для полного удовлетворения ему было необходимо выгодно жениться: на женщине богатой и со связями. Он сделал предложение пятидесятилетней богатой вдове мадам Пермон, но та лишь расхохоталась ему в лицо. Поначалу у мадам Богарне была похожая реакция: нищий коротышка-генерал, которого она называла «котом в сапогах», был смешон в своих притязаниях на ее внимание, а еще смешнее были его планы по спасению Франции путем завоевания Италии!

Но вскоре она стала относиться к нему более серьезно. Да, он был некрасив, небогат и незнатен, но в нем чувствовалась сила, которую Мари-Роз умела видеть и ценить. Разговорившись с Бонапартом, она так хорошо его слушала, так тонко хвалила, что генерал был сражен наповал. «Мадам Богарне всегда с интересом слушала о моих планах. Однажды, когда я сидел за обедом рядом с ней, она стала говорить мне комплименты, восхищаясь моим военным талантом. Ее похвалы вдохновили меня. С этого момента я разговаривал только с ней и не отходил от нее», – вспоминал Наполеон.

Она пишет ему: «Вы совсем не навещаете любящего вас друга, совершенно забыли его, и напрасно, потому что друг этот вам искренне и нежно предан. Приходите завтра ко мне обедать…» – и он пришел. Чтобы закрепить успех, Мари-Роз подсылает к Бонапарту сына – он просит вернуть ему конфискованную саблю отца, и за выполненную просьбу Мари-Роз является поблагодарить лично: она была нежной и скромной, он – благородным и сильным… Потом было еще несколько встреч, проведенная вместе ночь и знаменитое письмо: «Мое пробуждение полно тобой. Твой облик и пьянящий вечер, проведенный с тобой вчера, не оставляют в покое мои чувства. Нежная, несравненная Жозефина! Что за странные вещи творите Вы с моим сердцем!»

Так впервые звучит имя, под которым мадам Богарне было суждено войти в историю, – Жозефина…

Жан-Антуан Гро. Наполеон на Аркольском мосту, 1801 г

7 февраля 1796 года было объявлено о предстоящей свадьбе генерала Наполеона Бонапарта и вдовы Мари-Роз-Жозефины Богарне. А 2 марта Бонапарт был назначен главнокомандующим Итальянской армией: это было приданое Барраса, которое он давал за своей бывшей любовницей. Занятый приготовлениями к походу, Наполеон на два часа опоздал на собственную свадьбу, которая проходила, по тогдашнему обыкновению, не в соборе, а в мэрии Второго округа на улице Антэн. В брачном контракте, подписанном 9 марта, Жозефина Богарне убавила себе четыре года (на самом деле ей тридцать два), а Наполеон добавил себе год (ему всего двадцать шесть). Он преподнес ей кольцо с сапфирами и надписью «Это судьба», а она ему, как он надеялся, – счастье, богатство и положение в обществе. Впрочем, узнав, что его супруга по уши в долгах, он не расстроился: деньги он добудет себе сам, лишь бы его Жозефина была рядом с ним.

На следующее утро одна из парижских газет в весьма легкомысленном тоне сообщила о бракосочетании: «Генерал Буона Парте, известный в Европе многочисленными военными подвигами (говорят, до того, как стать генералом Республики, он был клерком на Корсике в Бастии), решил, прежде чем вернуться в армию и увенчать себя лаврами Марса, собрать миртовый букет Амура. То есть, выражаясь обычным вульгарным языком, он решил жениться. Амур и Гименей увенчали генерала; он женился на молоденькой вдове сорока двух лет, весьма недурной и даже сохранившей один зуб в прелестнейшем в мире ротике. Свидетелями были мсье Баррас, Тальен и Кабаррус, так что церемония была веселой и пикантной. Мсье Баррас и Тальен еле сдерживали радостный смех, глядя на генерала Буона Парте: так они были довольны, освободившись благодаря его браку от сердечных забот и угрызений совести». Говорят, Наполеон очень громко смеялся, читая эту заметку…

Через два дня генерал Бонапарт отправляется в Италию. Там он получил письмо от бывшей невесты, дочери марсельского купца Эжени Дезире Клари. На ее сестре Жюли был женат старший брат Наполеона Жозеф, и их с Эжени свадьба должна была состояться как раз в середине 1796 года, однако Наполеон женился, даже не потрудившись расторгнуть помолвку. «Вы сделали меня несчастной на всю жизнь, но я прощаю Вас – писала ему невеста. – Вы женились, бедная Эжени не имеет больше права любить Вас. Вы говорили, что меня любите, а теперь Вы женаты! Нет, я не могу свыкнуться с этой мыслью. Она меня убивает! Я останусь верна тем клятвам, что связывали нас, я никогда не выйду замуж за другого. Мое несчастье научило меня не верить мужчинам, не доверять своему сердцу. Я уже просила Вас через Вашего брата вернуть мой портрет; я снова прошу Вас об этом. Он не нужен Вам теперь, когда Вы обладаете очаровательной женой! И сравнение, конечно, будет не в мою пользу… Ваша жена во всем превосходит бедную Эжени, но едва ли превосходит ее в любви к Вам. И это случилось после года разлуки, когда я жила только надеждой увидеть Вас, стать Вашей женой и счастливейшей женщиной в мире… Меня утешает сейчас только то, что у Вас не может возникнуть сомнений в моем постоянстве. Но я хочу умереть, жизнь не нужна мне теперь, когда я не могу посвятить ее Вам. Я Вам желаю самого полного счастья и процветания в Вашем браке; я надеюсь, что женщина, которую Вы избрали, сделает Вас таким счастливым, как Вы того заслуживаете. Но в своей счастливой жизни не забывайте о бедной Евгении и пожалейте ее». Муки совести за страдания своей бывшей невесты не оставляли Наполеона до самой смерти: он всячески старался устроить ее судьбу, предлагая ей замужество с любым из своих генералов, пока сама Эжени-Дезире не вышла за генерала Бернадотта. Со временем Бернадотт – не без участия Наполеона – стал королем Швеции Карлом-Иоганном, а его супруга – королевой Дезидерией… Прихоть судьбы – в свое время сын Дезире, крестник Наполеона Оскар Бернадотт женится на внучке Жозефины, и их потомки до сих пор правят Швецией.

Франсуа Жерар. Императрица Жозефина, 1801 г.

Однако на мысли о бывших невестах нет времени. Разлука с обожаемой женой съедает Наполеона изнутри, заставляя с удвоенной силой бросаться на врага. За две недели он одержал девять побед, а между боями писал ей страстные письма, призывая не забывать, помнить, приехать к нему: «Когда я бываю готов проклясть жизнь, я кладу руку на сердце: там твой портрет, я на него смотрю, и любовь для меня – безмерное лучезарное счастье, омрачаемое только разлукой с тобой. Ты приедешь, правда? Ты будешь здесь, около меня, в моих объятиях! Лети на крыльях! Приезжай, приезжай!»

Но она не приезжала. Жозефина не собиралась менять удовольствия веселой парижской жизни на достойное спартанцев существование в военном лагере, к тому же пылкие восторги мужа ее утомляли и раздражали. Чтобы не ехать, Жозефина даже притворяется беременной, но потом все же – под нажимом Барраса, который испугался, что генерал в порыве страсти просто бросит армию в Италии и примчится в Париж, – приезжает к супругу на два дня в Милан. Свою задержку она объяснила, предъявив супругу невероятный по своей сути документ, который Жозефина на прощание выпросила у Барраса: «Директория не давала разрешения гражданке Бонапарт уехать из Парижа, поскольку заботы о супруге могли отвлечь ее мужа отдел военной славы и спасения Родины; теперь, когда взят Милан, мы не имеем более возражений против ее отъезда и надеемся, что мирты, которыми она увенчает супруга, не повредят лаврам, которыми его увенчала слава». На самом деле Жозефину в Париже задержало совсем не благо страны, а страстный роман с красавцем лейтенантом Ипполитом Шарлем, недалеким, веселым и легкомысленным адъютантом полковника Леклерка, и все ее мысли были о Шарле, а не о муже. Когда Наполеон с триумфом вернулся из Италии, Жозефина радовалась скорее тем богатствам, которые привез ее муж, чем ему самому. От него она совсем успела отвыкнуть… К тому же его семья Жозефину категорически не приняла: им была милее Дезире Клари – а точнее, ее немаленькое приданое. Но Наполеон променял марсельские деньги на обаяние и связи бывшей виконтессы, и этого остальные Бонапарты не могли ей простить, всячески стараясь оторвать «старую потаскуху» от Наполеона.

Во время следующего похода – египетской кампании – Наполеон стараниями своих родных уже точно знал, что жена, ждущая его в Милане, ему изменяет, – в письмах к нему братья и сестры точно докладывали ему,

с кем и как. Попытался изменить и он: Полина Фуре по прозвищу Беллилот, была красива и смела – юная жена одного из его лейтенантов в мужском платье пробралась в лагерь к мужу, однако скоро сменила его палатку на постель генерала. Увы – Беллилот не смогла вытеснить из его сердца Жозефину, с которой Наполеон, тем не менее, твердо решил развестись. Вдобавок ко всем несчастьям английский флот перехватил курьера, который вез Наполеону письма от его семьи: письма были опубликованы, и теперь вся Европа потешалась над рогами генерала. В тоске он пишет своему брату Жозефу: «Ты прочитаешь в этих документах о завоевании Египта, добавившем еще страницу к истории воинской славы нашей армии. Но семейная жизнь моя потерпела крушение, все завесы упали… Как грустно жить, если есть только один человек на свете, к которому обращены твои чувства… Я разочаровался в людях… Мне необходимо уединение, величие мне наскучило, слава надоела, сердце мое иссохло – в 29 лет я конченый человек… Я хотел создать свой дом, я никогда не думал, что со мной случится такое… Мне незачем жить теперь…»

Второго октября Наполеон, с невероятными трудностями прорвавшись сквозь английскую блокаду, высадился в Аяччо. Узнав об этом, Жозефина немедленно выехала ему навстречу, рассчитывая в дороге переубедить его, снова влюбить в себя, покорить… Они разминулись. Когда она вернулась домой, ее вещи были у привратника, а входная дверь заперта – в доме прятался Наполеон, справедливо опасавшийся, что личная встреча с Жозефиной лишит его решимости. Два дня она плакала под дверью, умоляя впустить ее. Лишь когда к ней присоединились Орта не и Эжен, который был вместе с отчимом в Египетском походе, Наполеон сдался. На следующее утро супруги проснулись вместе…

В те два дня Жозефина многое поняла. Она по достоинству оценила своего мужа; она ясно увидела, что будет, если он все-таки с нею разведется; она поняла, что без него она больше не сможет жить… Можно счесть это страхом перед одинокой старостью или боязнью потерять положение в обществе (все-таки быть женой самого прославленного и удачливого генерала Франции было весьма выгодно!), внезапно проснувшейся любовью или трезвым расчетом, но с тех пор Жозефина стала для своего мужа верной, надежной и заботливой спутницей жизни, талисманом, помощницей и вдохновительницей.

Правда, ее верность никогда не была полной: без флирта и новых романов она не представляла себе жизни. Не оставался в долгу и Наполеон: его победы на любовном фронте были столь же громкими и гораздо более частыми, чем победы на войне. Он покорял и подруг своей жены, и жен своих друзей с той же легкостью, с которой брал города. Жозефина не просто знала обо всех его увлечениях – он сам рассказывал ей о них, прося иногда совета, иногда сочувствия, и она никогда не отказывала ему ни в том, ни в другом. То чувство, что их связывало, было выше измен, выше банальной ревности. Недаром когда-то он писал ей: «Мое сердце никогда не испытывало ничего незначительного. Оно было защищено от любви. Ты внушила ему страсть без границ, опьянение, которое его разрушает. Мечта о тебе была в моей душе еще до твоего появления в природе. Твой каприз был для меня священным законом. Иметь возможность видеть тебя было для меня верховным счастьем. Ты красива, грациозна. Твоя душа, нежная и возвышенная, отражается в твоем облике. Я обожал в тебе все. Более наивную, более юную я любил бы тебя меньше. Все мне нравилось в тебе, вплоть до воспоминаний о твоих ошибках и сцены, произошедшей за 15 дней до нашей свадьбы. Добродетелью для меня было то, что ты делала, честью – то, что тебе нравилось. Слава была привлекательна для моего сердца только потому, что она была тебе приятна и льстила твоему самолюбию»… Жозефина согрела душу Наполеона, расшевелила его сердце, сделала его тем, кем он стал. Она была готова часами выслушивать его планы, очаровывать нужных ему людей, читать ему вслух, помогать ему во всем. Как писал

Филипп де Сегюр, «Ее рассудительность, ее изящество, манеры, самообладание, ее остроумие сослужили ему хорошую службу. Она оправдала возродившуюся веру Бонапарта в нее». Сам Наполеон признавал, что переворот 18 брюмера не состоялся бы без Жозефины.

Став женой Первого консула, Жозефина должна была подчиниться строгому этикету, введенному Наполеоном для своего двора: безукоризненное поведение, благородная сдержанность, скромность (в противовес разгулу последних лет Республики) отныне стали визитной карточкой высших слоев французского общества. Пока ее супруг командовал армией чиновников и работал над проектом Конституции, Жозефина занималась благотворительностью, чем привлекла к Наполеону немало сторонников. «Пока я выигрываю сражения, Жозефина завоёвывает сердца», – с благодарностью и восхищением говорил Бонапарт. Отбросив броскую роскошь, которая только озлобляла народ, Жозефина стала законодательницей новой моды. Если раньше царицы салонов появлялись в блеске драгоценностей и полупрозрачных платьях на почти обнаженное тело, теперь Жозефина ходила в простых белых нарядах с минимумом украшений. Правда, украшения были весьма дорогими, а таких платьев у нее было столько, что она потеряла им счет, и сумма долга портным была такова, что она боялась признаться даже в половине. Пока Наполеон был в Египте, она всего за один летний месяц, проведенный в Мальмезоне – загородном имении под Парижем, – заказала тридцать восемь шляпок!

Чтобы как-то расправится с долгами, Жозефина стала вести дела с поставщиками армии и контрактами на строительство – комиссионные и подарки «жене консула» приносили ей неплохой доход. Как только Наполеон узнал об этом, он в гневе чуть не убил супругу, впредь запретив ей даже думать о таких вещах. Но долги продолжали появляться… Говорят, Жозефина получала жалованье как шпионка минимум трех государств, нередко забывая о донесениях, но никогда – о гонорарах, но и этого не хватало. В конце концов Наполеон махнул на расточительность жены рукой: он был в состоянии оплачивать ее счета, а ее безудержная страсть к покупкам стала в его глазах лишь очередной милой странностью ее характера.

Единственное, что по-настоящему омрачало их брак, было отсутствие у них детей. Между тем Жозефина прекрасно понимала, что Наполеону, который строит новую Францию для себя и своих потомков, просто необходим законный сын. Поначалу Наполеон не заговаривал об этом, поскольку сам был не уверен, кто из них двоих не способен иметь детей. Но страх развода терзал Жозефину неотступно.

Провозгласив себя в 1804 году императором Франции, Наполеон торжественно короновался в соборе Нотр-Дам. Второго декабря специально прибывший для проведения церемонии папа Пий VII готовился возложить на голову императора корону, но Наполеон вырвал ее из рук папы и сам надел на себя. Затем так же была коронована и Жозефина. Публика приветствовала императора и императрицу с невероятным восторгом. И мало кто знал, что еще накануне папа отказывался проводить коронацию: ему донесли, что Наполеон и Жозефина не состоят в церковном браке, следовательно – по меркам католической церкви – живут во грехе. Говорят, к такой информированности его святейшества причастна сама Жозефина. Чтобы церемония все же состоялась, Наполеону пришлось ночью срочно обвенчаться с Жозефиной. На время она успокоилась.

Семье, которая была категорически против коронования Жозефины (помимо личной неприязни к его супруге, братьев беспокоил еще один момент: если Жозефина будет коронована, дети ее дочери Ортанс, вышедшей замуж за младшего брата Наполеона Луи Бонапарта, как внуки императрицы окажутся выше по положению прочих его племянников), Наполеон ответил: «Я знаю ее – если бы я оказался не на троне, а в тюрьме, она разделила бы и мои несчастья. Так что она должна разделить со мной величие, это только справедливо».

Жак-Луи Давид. Коронация Наполеона (фрагмент), 1805–1808 гг.

Франсуа Жерар. Портрет императрицы Жозефины в коронационном платье, 1808 г.

Говорят, Наполеону так понравилась коронованная Жозефина, что в тот вечер она по его желанию даже ужинала в короне – весьма, кстати, тяжелой. В этом видят полный скрытого смысла символ – быть супругой императора было весьма непросто… Но Жозефина справлялась с новой ролью с подлинным блеском, став истинной императрицей, матерью нации и образцом для подражания для всех своих подданных. Было известно, что она принимает ванну каждое утро – и во всех домах стали устраивать ванные комнаты, а блистающие чистотой дамы перестали маскировать запах грязного тела ведрами одеколона. Ее прически повторяются на тысячах головок – гладкие волосы, разделенные на пробор, с падающими на лоб и плечи локонами, или «конский хвост», напоминающий драгунский султан, кокетливо выглядывающий из-под шляпки. Жозефина любила цветы. «Цветы лучше всяких нарядов украшают зрелую женщину», – говорила она, и все парижанки вне зависимости от возраста стали украшать себя цветами вместо бриллиантов. В честь императрицы даже были названы два вида растений – лапажерия (по девичьей фамилии Жозефины Ла Пажери) и жозефиния. Француженки охотно подражали и ее мягкой манере говорить, ее макияжу, ее головным уборам…

Наполеон по-прежнему любил ее и ценил. Ее такт, умение слушать, мягкость и знание его характера помогли сгладить не один конфликт. «Если я на троне сохранил еще некоторые остатки любезности, если вы, французы, не имели государем строжайшего, надменнейшего, угрюмейшего из монархов, то благодарите за это Жозефину. Ее нежность, ее ласки часто смягчали мой характер и подавляли мое бешенство», – признавался Наполеон. Будучи в Париже, он проводил много времени в ее спальне, а в отъезде ежедневно писал ей письма, полные любви и страсти. Что, правда, не мешало ему постоянно заводить любовниц, три из которых – Элеонора Денюэль, Ева Краус и Мария Валевская – родили ему сыновей. Вопрос о разводе Наполеон впервые поднял в 1807 году, но тянул с решением еще два года, боясь причинить Жозефине лишние страдания. «Она этого не перенесет», – считал он. Но после Аустерлица и Тильзитского мира Наполеон почувствовал, что срок пришел. 30 ноября 1809 года он сообщил Жозефине о своем решении – она разрыдалась, из комнаты ее вынесли в обмороке… Увы, «у политики нет сердца, а есть только голова», – заметил ей Наполеон. Наконец, 15 декабря 1809 года в присутствии всех высших сановников империи, маршалов армии и всей императорской семьи был зачитан протокол о разводе. Жозефина не смогла дочитать его до конца – рыдания душили ее, она с трудом дотянула до конца церемонии. Формальным поводом для развода было отсутствие священника на церемонии их бракосочетания, однако все знали, что истинной причиной была неспособность Жозефины родить Наполеону сына.

Наполеон сообщает Жозефине о разводе. Гравюра П. Боссельмана, К.А. Шассель

Наполеон писал: «Я требую, чтобы она пожизненно сохранила титул и звание коронованной императрицы, а главное, чтобы она, самый дорогой мой человек, никогда не сомневалась в моем к ней чувстве». Он оставил бывшей жене все титулы и привилегии императрицы, три дворца – Елисейский дворец как городскую резиденцию, Мальмезон как летнюю и Наваррский замок для охоты – и ежегодное содержание в три миллиона франков. Она поселилась в любимом ею Мальмезоне.

Удивительно, но на следующий же день после развода Наполеон написал бывшей жене любовное послание, и писал их еще довольно долго. До самого конца он боялся оставаться с Жозефиной наедине, словно боясь, что не сможет совладать со своими чувствами… Недаром современники вспоминали: «Император не видел в своей супруге никаких недостатков. Она для него не старилась и не менялась и, если бы Жозефина смогла подарить супругу наследника его славы и власти, он никогда не смог бы ее оставить. В своих мечтах он так с ней и не расстался».

Еще не разведясь окончательно с супругой, Наполеон начал подыскивать себе новую жену. Он сватался к сестре русского императора, великой княжне Екатерине Павловне, однако французскому императору деликатно отказали, сославшись на юный возраст невесты. По разным причинам отпали еще несколько кандидатур. Наконец следующей супругой Наполеона в марте 1810 года стала восемнадцатилетняя австрийская принцесса Мария-Луиза. Говорят, что письма к невесте Наполеону помогала писать Жозефина – сам он был не силен в грамматике, и хотя прекрасно умел выражать чувства, слова при этом были нередко написаны с ошибками. В марте 1811 года Мария-Луиза родила Наполеону долгожданного наследника, тут же получившего титул Римского короля.

Но недаром Жозефина говорила Наполеону, когда он просил у нее развода: «Наша совместная судьба слишком необыкновенна, и ее может решать только Провидение. Я слишком боюсь навлечь на нас обоих злой рок, если по своему желанию отделю свою жизнь от твоей». Потеряв Жозефину, Наполеон словно потерял и большую часть своей удачи. Неудачная русская кампания, проигранная Битва Народов у Лейпцига, сдача Парижа – все это Жозефина переживала, быть может, тяжелее, чем сам Наполеон, который всегда непоколебимо верил в свое военное счастье. А она говорила придворным дамам: «Я не раздумывая помчалась бы сквозь оккупированный Париж в Фонтенбло, чтобы никогда не расставаться с ним». 6 апреля 1814 года Наполеон отрекся от престола и вскоре, согласно решению союзников, отплыл на остров Эльба. Мария-Луиза с сыном вернулась в Вену.

Наполеон Бонапарт, ок, 1810 г.

Вид Мальмезона с прогуливающимися Наполеоном и Жозефиной

Узнав об участи Наполеона, Жозефина попросила у государей-победителей – императора Александра I,австрийского императора Франца и прусского короля Фридриха – Вильгельма – разрешения последовать за ним, но ей было галантно, хотя и твердо отказано ввиду ее почтенного возраста и хрупкого здоровья. Правда, это была единственная серьезная просьба Жозефины, которую государи не удовлетворили. Российский император, известный ценитель женского обаяния, был очарован бывшей императрицей, часто навещал ее в Мальмезоне и вел долгие разговоры. После данного в его честь бала Александр несколько часов прогуливался с Жозефиной по аллеям Мальмезона – эта прогулка стала последней. Слишком легко – по тогдашней моде – одетая, разгоряченная после бала Жозефина жестоко простудилась и через несколько дней скончалась. Как говорят, последними ее словами были: «Бонапарт. Эльба. Римский король…»

Узнав о смерти бывшей жены из английских газет, Наполеон произнес: «Жозефина была чудная женщина и очень умная. То, что я бросил ее, принесло мне неудачу. Я горячо оплакиваю ее потерю». С триумфом вернувшись во Францию в 1815 году, Наполеон посетил Мальмезон. Когда император спросил у врача, лечившего Жозефину, что стало причиной её смерти, то получил ответ: «Горе, тоска, страх за Вас».

Она не была единственной женщиной Наполеона, не была первой, не была последней. Но она была единственной, кого он по-настоящему любил, кого называл «несравненной», кого он за руку привел на вершину славы. Она была рядом с ним в радости, была бы и в горе, до последнего вздоха думая лишь о нем. Когда смерть пришла к Бонапарту, она была похожа на нее: недаром последним словом умирающего императора было ее имя – Жозефина…

Елизавета Алексеевна

Печальная императрица

Она не была Великой, как Екатерина II. Она не прославилась благотворительностью, как ее свекровь Мария Федоровна, или обаянием, как ее невестка Александра Федоровна, жена следующего императора (Николая I. Ее супруга, императора (Александра I, называли Великолепным и Победителем, самым красивым монархом Европы и самым обаятельным мужчиной России. (А она была его женой – любимой, нежеланной, прекрасной и очень несчастной, самой печальной императрицей Российской империи.

…В 1790 году Екатерина Великая задумала женить своего старшего внука. Александр был еще мал – всего тринадцать лет, но Екатерина уже успела объяснить ему его великое предназначение: стать императором Российской империи и править огромной страной мудро и справедливо, подобно великому Александру Македонскому. Внук, которого Екатерина, забрав у родителей, воспитывала сама в духе французских просветителей, предназначался ею в наследники – в обход ее собственного сына Павла. Александр был талантлив, образован, обаятелен, но его душа с раннего детства была расколота необходимостью угождать разом вольнодумной бабке и строгому педанту-отцу, которые между собой ладили весьма редко. Необходимость льстить и приспосабливаться к двум столь противоположным обществам рано воспитала в Александре скрытность и сдержанность, недоверчивость к людям, а также весьма противоречивые взгляды. От своих учителей великий князь усвоил идеи просвещения и гуманизма, высокие рыцарские идеалы и принципы уважения к человеку, а от отца – пристрастие к строгой дисциплине, военным парадам, тщеславие и некое безволие. Все важные решения принимали за него родители или бабка – так было и в вопросе выбора ему достойной супруги. Внуку еще не исполнилось и десяти лет, а Екатерина уже поручила своим дипломатам собрать сведения о всех европейских принцессах подходящего возраста. Особенное внимание императрицы привлекли три дочери баденского маркграфа, из которых особенно выделялась третья, Луиза, которая с ранних лет славилась на всю Европу и красотой, и умом. Граф Н.П. Румянцев, чрезвычайный посланник при германском сейме, по поручению Екатерины посетил Карлсруэ – столицу Баденского графства – и отписал императрице: «Madame, принцесса Луиза крепка и развита лучше, чем другие дети ее возраста. Она очень мила, хотя и не абсолютная красавица. Народ ее любит больше чем сестер. Хвалят характер и расценивают ее фигуру и свежесть как надежную гарантию здоровья». Сопровождавший Румянцева граф Е. Комаровский добавил: «Я ничего не видывал прелестнее и воздушнее ее талии, ловкости и приятности в обращении».

Екатерина осталась довольна полученными сведениями, к тому же графы Баденские славились здоровьем, плодовитостью и отсутствием вредных привычек и были с Романовыми в свойстве: сестра супруги маркграфа Вильгельмина-Луиза Гессен-Дармштадская, в крещении Наталья Алексеевна, была первой женой сына Екатерины Павла Петровича. В этом усмотрели промысел Божий, и юную принцессу с матерью и младшей сестрой пригласили в Россию на смотрины.

Третья дочь маркграфа Баденского Луиза-Мария-Августа родилась 13 января 1779 года в маленьком городке Карлсруэ. Девочка была слаба, и врачи опасались за ее жизнь, однако она выжила и уже скоро радовала семью резвостью ума и красотой, выделявшей ее даже в этом, славившемся красивыми женщинами, семействе. У Луизы были правильные, сравнимые с античными статуями, черты лица, роскошные белокурые волосы, огромные голубые глаза, тонкий стан и необыкновенная грациозность и легкость движений. Юную принцессу учили истории, географии, философии, литературе и языкам, в особенности французскому – с соседней Францией у маленького немецкого княжества были давние культурные связи. В тринадцать лет Луиза впервые покинула родную страну – чтобы навсегда обрести новую родину в далекой России.

В Петербург Луиза и ее младшая сестра Фредерика-Доротея прибыли 31 октября 1792 года. Им было тринадцать и одиннадцать лет – конечно, для брака они были слишком молоды, однако императрице не терпелось на них взглянуть. Румянцеву она писала: «Конечно, ввиду возраста принцесс, можно было бы еще отложить года на два приезд их в Россию, но я думаю, что, прибыв сюда ныне же, в самом этом возрасте, та или другая скорее привыкнет к стране, в которой ей предназначено провести остальную свою жизнь… Вы скажете, что я охотно принимаю на себя окончание их воспитания и устройство участи обеих. Склонность моего внука Александра будет руководить его выбором; ту, которая за выбором останется, я своевременно пристрою». Кроме того, в деле была замешана и политика: женатого великого князя народ воспринял бы уже как взрослого, следовательно, его с меньшими трудностями можно было бы короновать в обход отца.

На российскую императрицу и весь русский двор Луиза произвела самое хорошее впечатление. Императрица писала: «Эта старшая показалась всем, видевшим ее, очаровательным ребенком или, скорее, очаровательной молодой девушкой: я знаю, что дорогой она всех пленила… Из этого я вывожу заключение, что наш молодой человек будет очень разборчив, если она не победит его…». По словам статс-секретаря императрицы А.В. Храповицкого, «никто при виде ее не мог устоять перед ее обаянием». Графиня Головина, ставшая в дальнейшем близкой подругой принцессы Луизы, писала в своих воспоминаниях: «Мне бросились в глаза прелесть и грация принцессы Луизы; такое впечатление она произвела и на всех, которые видели ее до меня…Принцесса Луиза, соединяла невыразимую прелесть и грацию со сдержанностью и тактичностью… Ее ум, мягкий и тонкий, с крайней быстротой схватывал все, что могло его украсить… В ее разговоре отражалась свежесть ее юности, и к этому она присоединяла большую правильность понятий…У нее восхитительная талия, пепельно-серые волосы, спадающие локонами на шею, молочно-белая кожа, розовые щеки и очень приятно очерченный рот».

Будущему супругу и его семье Луизу представили через два дня. Юная принцесса сразу же очаровала Павла и его супругу, которая отозвалась о будущей невестке так: «Она не только хороша собой, но во всей ее фигуре есть особая привлекательность, которая способна возбудить любовь к ней. Она чарует обходительностью и чистосердечием». Впрочем, Александр и Луиза в первую встречу едва осмелились сказать друг другу пару слов, но уже скоро все замечали, с каким пылом будущие супруги смотрели друг на друга. Уже через неделю после знакомства, 9 ноября, Александр пишет матери: «La princesse Louise est tout afait charmante» (принцесса Луиза, безусловно, очаровательна). В свою очередь, Александр Павлович, который первоначально, по словам Луизы «не показался мне таким красивым, как мне его описали», впоследствии произвел сильное впечатление на юную принцессу: Александр был «наделен природным изяществом в высшей степени. Он высок ростом, строен, широкоплеч, у него легкая походка, благородные, правильные и нежные черты лица, гладко причесанные светло-каштановые волосы, глубоко сидящие голубые глаза и чарующая улыбка.

Акварель по портрету М.-Л.-Е. Виже-Лебрен, 1795 г.

От лица его веет силой и грацией, радушием и таинственностью». Юная пара проводила много времени вместе, гуляя и беседуя на возвышенные, как тогда полагалось, темы – впрочем, под бдительным присмотром свиты. Александр писал Луизе: «Мой милый друг. Я буду Вас любить всю жизнь», и в ответ получал: «Я тоже люблю Вас всем сердцем и буду любить Вас всю мою жизнь. Вы составите счастье моей жизни, если будете меня любить всегда, я не могу жить без вашей дружбы. Ваша преданнейшая и покорнейшая суженая Луиза». Мария Федоровна, мать Александра, в письме к Екатерине сообщала: «Господин Александр, во вчерашнем своем письме, пишет нам, что с «каждым днем прелестная Луиза все более и более ему нравится; в ней есть особенная кротость и скромность, которые чаруют, и что надобно быть каменным, чтобы не любить ее». Таковы подлинные выражения моего сына, и потому осмеливаюсь признаться вам, дражайшая матушка, что я сужу об удовольствии, которое доставит вам это признание, по тому удовольствию, которое оно мне доставило… Наш молодой человек начинает чувствовать истинную привязанность и сознает всю цену того дара, который вы ему предназначаете».

Екатерина не планировала поженить Александра и Луизу сразу: слишком молоды они были. Предполагалось, что Луиза поживет при русском дворе, усвоит его обычаи, выучит русский язык, поближе познакомится с будущим супругом и, только достигнув возраста, выйдет замуж. Однако замеченная всеми взаимная любовь двух подростков подвигла Екатерину не тянуть с обручением и свадьбой. Вот что вспоминала Елизавета: «Однажды вечером, спустя примерно шесть недель после нашего приезда, за круглым столом в Бриллиантовой комнате, где мы рисовали вместе с остальным обществом, Александр потихоньку от других сунул мне только что написанную им записку с объяснением. Он писал, что имел разрешение своих родителей сказать мне, что меня любит, и спрашивает, могу ли я ответить на его чувство и может ли он надеяться, что я буду счастлива, выйдя за него замуж. Я, тоже на клочке бумаги, ответила ему утвердительно, прибавив, что исполню желание родителей, приславших меня сюда. С этого момента на нас стали смотреть как на жениха и невесту и мне дали учителя русского языка и Закона Божия».

9 мая 1793 года Луизу обратили в православие под именем Елизаветы Алексеевны: «Принцесса, посреди дворцовой церкви, громко произнесла символ веры. Она была хороша собою, как ангел, одета в розовое платье, вышитое большими белыми розами, с белой юбкой, вышитой таким же образом розовыми цветами; ни одного бриллианта в распущенных русых волосах. Это была Психея! Великий князь был одет в костюм из серебряной парчи, вышитый серебром. Принцесса была наречена именем Елисаветы, в память императрицы, избравшей Екатерину…» – писал Ф.Г. Головкин. На следующий день Луизу и Александра обручили: «Все говорили, что обручают двух ангелов. Ничего нельзя вообразить прелестнее этого 15-летнего жениха и 14-летней невесты; притом, они очень любят друг друга. Тотчас после обручения принцессы она получила титул великой княжны», – с гордостью писала Екатерина. Еще через четыре месяца, 28 сентября 1793 года, их обвенчали. «В церкви Зимнего дворца сделали возвышение, чтобы церемония брака была видна всем. Как только жених и невеста взошли туда, их вид вызвал всеобщее умиление. Они были прекрасны, как ангелы» – так описывал это событие шведский посол. А Екатерина позднее писала барону Гримму: «Эта пара прекрасна, как ясный день, в ней пропасть очарования и ума… Это сама Психея, соединившаяся с любовью».

М.-Л.-Е. Виже-Лебрен. Портрет Великой княгини Елизаветы Алексеевны

После свадьбы Александр и Елизавета закружились в вихре приемов, игр и удовольствий, полностью соответствующих возрасту этой семейной пары: бегали наперегонки, лазали в окна, объедались сладостями, танцевали и охотились. Уже в первые дни стало понятно, что Елизавета обожает Александра: «Счастье моей жизни в его руках, если он перестанет меня любить, то я буду несчастной навсегда. Я перенесу все, все, но только не это», – писала она в письме. Сам великий князь к жене относился с любовью, нежностью, уважением – но любовь и уважение были братские, а не супружеские. Он снова попал в капкан собственного воспитания: насмотревшись на вольные нравы при дворе Екатерины и впитав строгость поведения при дворе отца, Александр, физически развитый и даже сексуально просвещенный (стараниями Екатерины, поручившей это деликатное дело одной из своих фрейлин) не мог относиться к своей жене, чистой и неиспорченной девушке, действительно похожей на ангела, как к сексуальному объекту. Впоследствии это причинит супругам немало горя; пока же они были вполне счастливы, упиваясь своими невинными чувствами.

Однако не все, кто любовался красавицей Елизаветой, испытывал к ней чувства столь же невинные. Платон Зубов, последний фаворит Екатерины, прославившийся своей красотой и наглостью, влюбился в молоденькую великую княжну и буквально не давал ей прохода, чем весьма ей досаждал. «Вот уже год и несколько месяцев граф Зубов влюблен в мою жену. Посудите, в каком затруднительном положении находится моя жена, которая воистину ведет себя, как ангел», – жаловался Александр графу В.П. Кочубею. Когда известие об увлечении Зубова дошла до императрицы, та строжайше отчитала его и впредь запретила преследовать Елизавету своими признаниями. Зубову пришлось отступить.

Однако он был не единственным, кого покорила Елизавета. В то время в Петербурге находились – в качестве почетных заложников после раздела Польши – молодые князья Адам и Константин Чарторыйские. Адам, свободолюбивый, прекрасно образованный, быстро стал одним из ближайших друзей Александра и страстным поклонником его красавицы-жены. Поначалу она избегала его; но поскольку Александр часто с ним виделся и даже, словно специально, оставлял Елизавету и Адама наедине, ей волей-неволей приходилось с ним общаться, и Адам довольно скоро завоевал ее расположение. Остроумный и преданный, красавец того типа, который лет через десять назовут «байроническим», он не мог не пробуждать в женских душах сочувствие своим страданиям, а следом – и любовь. Биограф Елизаветы великий князь Николай Михайлович уверен, что грани допустимого Елизавета и Адам не перешли; однако молва упорно говорила об их страстном романе, который, по мнению одних, был спровоцирован самим Александром из дружеских чувств к Адаму, а по другим – чтобы жена не мешала ему самому волочиться за женщинами, к чему он вскоре после свадьбы стал большой охотник.

Адам Чарторыйский

Вскоре после свадьбы Александр совершенно прекратил занятия со своим наставником Лагарпом, а его супруга, наоборот, занялась самообразованием, почувствовав явные пробелы в знаниях. Занятия были настолько усердными, что даже знаменитая княгиня Екатерина Романовна Дашкова, стоявшая во главе двух российских академий и отличавшаяся острым языком и категоричностью суждений, необыкновенно тепло отзывалась о Елизавете: «Меня привлекли к ней ум, образование, скромность, приветливость и такт, соединенный с редкой для такой молодой женщины осторожностью. Она уже правильно говорила по-русски, без малейшего иностранного акцента».

6 ноября 1796 года скончалась Екатерина Великая, и на престол взошел ее сын, император Павел I. Для ставшего наследником Александра и его супруги начались совсем другие времена: Павел требовал неукоснительной дисциплины, строгого следования этикету – в письме к матери Елизавета жаловалась, что новая императрица Мария Федоровна требует, чтобы она носила придворный туалет и драгоценности весь день. Свекровь явно мстила невестке за то, что ее любила покойная императрица, и откровенно третировала юную великую княгиню. Первым звоночком был случай перед коронацией, когда Мария Федоровна грубо сорвала букет роз, которым Елизавета украсила корсаж своего платья, а летом 1797 года их отношения совсем испортились. Дело в том, что шведский король попросил руки сестры Елизаветы – той самой Фредерики, которая когда-то вместе с нею прибыла к русскому двору, а ведь только год назад король был обручен с великой княжной Александрой Павловной! Был уже составлен брачный контракт, но брак так и не состоялся из-за противоречий в вопросе религии будущей королевы и происков антирусской партии при шведском дворе. Конечно, Елизавета была ни при чем; однако ее свекрови было все равно. Жизнь юной княгини, по словам графини Головиной, превратилась «в тяжелый долгий сон, который она боялась признать действительностью. Каждую минуту встречала она противоречие и чувствовала себя нравственно оскорбленной. От этого увеличилась ее гордость. Она старалась по возможности удалиться от порядка вещей, который ей не нравился. Она исполняла все обязанности, сопряженные с ее рангом, но в возмещение она создала себе внутренний мир, где воображение имело больше власти, чем рассудок».

Павел оставался милостив к невестке, но это мало что давало. Он требовал, чтобы сын с женой ежедневно бывали в Гатчине, резиденции императора, где обстановка была крайне тяжелой для воспитанной в ласке и свободе Елизаветы. Постоянные протокольные приемы и церемонии плохо действовали на ее слабое здоровье. При новом дворе Елизавету недолюбливали и за сдержанность, и за нельстивость, и особенно за то, что у нее до сих пор не было детей.

Наконец, 18 мая 1799 года – через шесть лет после свадьбы – у Елизаветы и Александра родилась дочь, названная в честь императрицы Марией. До Павла новость о рождении внучки дошла одновременно с известием о победе Суворова в Италии: император счел это благим знаком и объявил себя покровителем новорожденной. Однако скоро поползли слухи, которые немедленно дошли до Павла: дочь светловолосых и голубоглазых родителей была темноглаза и темноволоса. Молва не сомневалась в том, что отцом ребенка был Чарторыйский. Мария Федоровна не преминула потребовать ребенка к себе и показать девочку императору. Разгневанный Павел устроил Елизавете унизительную сцену, а Адама хотел сослать в Сибирь – его спасло только заступничество графа Ростопчина, и Чарторыйский «отделался» назначением посланником в Сардинию. С Елизаветой Павел не разговаривал три месяца.

М.-Л.-Е. Виже-Лебрен. Портрет Великой княгини Елизаветы Алексеевны, 1798 г.

Оскорбленная великая княгиня замкнулась в себе; она почти не выходила из детской, стараясь как можно меньше соприкасаться с императором и его семьей. Она общалась лишь с мужем и с невесткой, великой княгиней Анной Федоровной – супругой Константина Павловича. Но через год, 27 мая 1800 года, девочка умерла. Елизавета очень глубоко переживала смерть дочери; матери она писала: «О, мама, как ужасна непоправимая потеря: я первый раз переношу нечто подобное. Вы легко можете понять, какая пустота, какая смерть распространилась в моем существовании. Вы теряли ребенка, но у вас оставались другие дети, а у меня их нет, и я даже теряю надежду иметь детей в будущем. Но даже если б у меня и был другой ребенок, то ее, моей обожаемой Mauschen, более не существует»… С тех пор стали говорить, что «печать ранней грусти легла на ее образ». Горе Елизаветы еще больше отделило ее от двора. Александр тоже горевал; но ни утешить Елизавету, ни разделить с ней горе он не мог и не хотел.

Однако уже вскоре Александру понадобилась вся сила характера, любовь и стойкость его жены. 11 марта император Павел I был убит заговорщиками. Александр был раздавлен, он бился в истерике, отказывался от короны… Его мать тоже была не в себе, она ругалась с гвардейцами и кричала по-немецки: «Я хочу царствовать!» Единственным, кто в страшной суматохе не потерял самообладания и присутствия духа, была Елизавета. «Из членов императорской фамилии, среди ужасного беспорядка и смятения, царивших в эту ночь во дворце, только одна молодая императрица сохранила присутствие духа, – вспоминал Адам Чарторыйский. – Император Александр часто говорил об этом. Она не оставляла его всю ночь и отходила от него лишь на минуту, чтобы успокоить свекровь, удержать ее в ее комнатах, уговорить ее прекратить свои вспышки, которые могли стать опасными, когда заговорщики, опьяненные успехом и знавшие, как они должны опасаться ее мести, являлись хозяевами во дворце;…в эту ночь только императрица Елизавета сохранила самообладание и проявила моральную силу, которую все признали. Она явилась тогда посредницей между мужем, свекровью и заговорщиками и старалась примирить одних и утешить других». Александру она объяснила, что принять правление – его долг перед страной, что власть, от которой он жаждал отказаться, – не незаслуженная награда, а искупление, что слабость и нерешительность в такое время – это преступление перед Россией. Только благодаря ей Александр, по природе слабохарактерный, боящийся решительных действий, легко теряющийся в опасных ситуациях, смог взять себя в руки и принять управление страной, только благодаря Елизавете он осмелился начать свои преобразования.

Через несколько дней Елизавета описала произошедшее в письме к матери: «Теперь все спокойно, ночь же с третьего дня на вчера была ужасна. Случилось то, чего можно было давно ожидать: произведен переворот, руководимый гвардией, т. е. вернее офицерами гвардии. В полночь они проникли к Государю в Михайловский дворец, а когда толпа вышла из его покоев, его уже не было в живых. Уверяют, будто от испуга с ним сделался удар; но есть признаки преступления, от которого все мало-мальски чувствительные души содрогаются; в моей душе же это никогда не изгладится.

Я. Орт. Портрет Елизаветы Алексеевны, 1800–1801 гг.

Вероятно, Россия вздохнет после 4-летнего гнета и если бы Император кончил жизнь естественной смертью, я, может быть, не испытывала бы того, что испытываю сейчас, ибо мысль о преступлении ужасна. Вы можете себе представить состояние императрицы: несмотря на то, что она не всегда с ним была счастлива, привязанность ее к Государю была чрезвычайная. Великий князь Александр Павлович, ныне Государь, был совершенно подавлен смертью своего отца, то есть обстоятельствами его смерти: чувствительная душа его будет этим навсегда растерзана. Я была у себя в комнате и слышала одни крики ура. Вскоре после того, входит ко мне великий князь и объявляет о смерти своего отца. Боже! Вы не можете себе представить нашего отчаяния.

Никогда я не думала, что это будет мне стоить столь ужасных минут. Великий князь едет в Зимний дворец в надежде увлечь за собой народ; он не знал, что делал, думал найти в этом облегчение. Я поднимаюсь к императрице; она еще спала, однако воспитательница ее дочерей пошла подготовить ее к ужасному известию. Императрица сошла ко мне с помутившимся разумом, и мы провели с нею всю ночь следующим образом: она – перед закрытой дверью, ведущей на потайную лестницу, разглагольствуя с солдатами, не пропускавшими ее к телу Государя, осыпая ругательствами офицеров, нас, прибежавшего доктора, словом всех, кто к ней подходил (она была как в бреду, и это понятно). Мы с Анной (великой княгиней Анной Федоровной. – Авт.) умоляли офицеров пропустить ее по крайней мере к детям, на что они возражали нам то будто бы полученными приказами (Бог знает от кого: в такие минуты все дают приказания), то иными доводами.

Одним словом, беспорядок царил как во сне. Я спрашивала советов, разговаривала с людьми, с которыми никогда не говорила и, может быть, никогда в жизни не буду говорить, умоляла императрицу успокоиться, принимала сотни решений. Никогда не забуду этой ночи!

Вчерашний день был спокойнее, хотя тоже ужасный. Мы переехали, наконец, сюда, в Зимний дворец, после того как императрица увидела тело Государя, ибо до этого ее не могли убедить покинуть Михайловский дворец. Я провела ночь в слезах то вместе с прекрасным Александром, то с императрицей. Его может поддержать только мысль о возвращении благосостояния отечеству; ничто другое не в силах дать ему твердости. А твердость ему нужна, ибо, великий Боже, в каком состоянии получил он империю!»

Пятнадцатого сентября 1801 года состоялась коронация Александра Первого и Елизаветы Алексеевны. Взойдя на престол, Александр первым делом стал избавляться от наследства своего отца: многие его указы были отменены, из ссылок были возвращены все, кто оказался там по самодурству предыдущего императора. Вернулся и Адам Чарторыйский, чьи чувства к Елизавете не остыли. Однако теперь она, закаленная пережитыми испытаниями, держалась твердо и на его пылкие признания не отвечала.

В первые годы правления Александра Елизавета все время была рядом с мужем, поддерживая его дух, советуя и помогая в делах. Между ними были очень теплые, доверительные отношения. Елизавета постоянно участвовала в заседаниях «тайного комитета», прозванного Комитетом общественного спасения, который решал будущее России. С Александром их объединяли не только общие интересы и принципы, но и нелюбовь к пышности, этикету и официальным почестям. Как писал великий князь Николай Михайлович, «как и Александр, Елизавета ненавидела всякий этикет и церемонию; она любила жить просто и тогда получала полное удовлетворение», а фрейлина императрицы княгиня Софья Мадатова вспоминала, что «вкусы императрицы были до крайности просты, она никогда не требовала даже самых пустячных вещей для убранства своих комнат, даже не приказывала никогда приносить цветы и растения. Однако надобно заметить, что это делалось ею отнюдь не из равнодушия к этим предметам, а единственно из желания никого не беспокоить. Она никогда не обнаруживала неудовольствия, если что выходило не по ней, напротив, настроение духа всегда было ровное. Приятный звук ее голоса мог очаровать самого равнодушного человека, а ее симпатичный взгляд располагал в ее пользу самых холодных людей. Любимейшими ее удовольствиями были морские купания и верховая езда». Такой скромностью Елизавета, к слову, разительно отличалась от Марии Федоровны, потребовавшей от сына сохранения за нею всех привилегий действующей императрицы, включая полный штат фрейлин, царские драгоценности и первое – рядом с императором – место на всех церемониях, что было просто бестактным, если не смешным. На все возражения сына она начинала намекать на его роль в смерти Павла – и Александр сдавался. Так Елизавета все дальше уходила с первого плана истории в тень своих покоев… А когда в конце 1801 года в результате несчастного случая скончался ее отец, из-за траура Елизавета совсем перестала появляться в свете. Она общалась лишь с несколькими ближайшими подругами (к числу которых принадлежали, кроме великой княгини Анны, графиня Варвара Николаевна Головина, графиня Софья Владимировна Строганова и княжна Наталья Федоровна Шаховская, в замужестве княгиня Голицына), а свободное время проводила в чтении или прогулках.

Став императором, Александр быстро обрел лоск и уверенность в себе, а вместе с этим – славу покорителя женских сердец. Статный красавец, невероятно обаятельный, с ласковыми манерами, император мог покорить любую, и ему это невероятно льстило. Первый из его громких романов случился вскоре после воцарения, когда Александр был в Пруссии. Королева Луиза была очень красива и умна; чтобы добиться желаемого союза, Александр очаровал Луизу, но и сам влюбился в нее так, что хранил память о ней до самой смерти. Потом были графиня Мария Голицына и актриса мадемуазель Жорж, которая незадолго до этого была любовницей самого Наполеона, но всех их затмила самая, пожалуй, долгая и глубокая привязанность императора – Мария Антоновна Нарышкина, в девичестве польская княжна Святополк-Четвертинекая. Эта редкостная красавица, «северная Аспазия», как ее называл в своих стихах Державин, прославилась своими любовными похождениями. Александр был у нее далеко не первый и не единственный, но никакие измены Нарышкиной не могли поколебать любви Александра. Когда же Мария Антоновна забеременела, счастью его не было предела. Сама Нарышкина не упустила случая уколоть императрицу: «Она имела глупость сообщить мне первой о своей беременности, – писала Елизавета матери, – столь ранней, что я при всем желании ничего бы не заметила. Полагаю, что для такого поступка надо обладать бесстыдством, которого я и вообразить не могла. Это произошло на балу, тогда еще ее положение не было общеизвестным фактом, как ныне, я говорила с ней, как со всеми прочими, спросила о ее здоровье, она пожаловалась на недомогание: «По-моему, я беременна». Как вы находите, Мама, каким неслыханным бесстыдством надо обладать?! Она прекрасно знала, что мне небезызвестно, от кого она могла быть беременна. Не знаю, к чему это приведет и чем кончится, но знаю только, что я не стану убиваться из-за особы, которая того не стоит, ведь ежели я до сих пор не возненавидела людей и не превратилась в ипохондрика, то это просто везение».

У Нарышкиной родилась дочь Софья, которую Александр очень любил; считается, что всего Мария Антоновна родила ему троих детей, хотя при ее весьма вольном образе жизни в отцовстве не была уверена даже она сама.

Жан-Лоран Монье, Портрет императрицы Елизаветы Алексеевны,1807 г.

А между тем Елизавета находилась в расцвете своей красоты. Один дипломат писал о ней: «Трудно передать всю прелесть императрицы: черты лица ее чрезвычайно тонки и правильны: греческий профиль, большие голубые глаза, правильное овальное очертание лица и прелестнейшие белокурые волосы. Фигура ее изящна и величественна, а походка чисто воздушная. Словом, императрица, кажется, одна из самых красивых женщин в мире. Характер ее должен соответствовать этой приятной наружности. По общему отзыву, она обладает весьма ровным и кротким характером; при внимательном наблюдении в выражении ее лица заметна некоторая меланхолия… Общественная жизнь императрицы так же проста, как и жизнь ее августейшего супруга. Чтение, прогулки и занятия искусствами наполняют ее досуг».

Где-то около 1803 года у Елизаветы появляется новое увлечение: она замечает красавца-кавалергарда, который тоже нередко бросает на нее влюбленные взгляды. Это был штабс-ротмистр Алексей Охотников. Трудно поверить, но почти два года прошли в ловле ответных взглядов, сдержанных вздохах и тайных мечтаниях. Только в 1805 году, когда император вместе с войском ушел в европейский поход воевать с Наполеоном, Охотников, оставленный в России из-за чахотки, смог наконец добиться ответной страсти императрицы. Тайный, полный взаимной страсти роман продолжался несколько месяцев: «каждую ночь, когда не светила луна, он взбирался в окно на Каменном острове или же в Таврическом дворце, и они проводили вместе 2–3 часа…». В своих полных глубокой любви и страсти письмах, как свидетельствует читавшая их – после смерти Елизаветы – супруга Николая Первого Александра Федоровна, Охотников называл Елизавету «ma petits femme», «топ ami, та femme, топ Dieu, топ Elise…», т. е. моя маленькая женушка, мой друг, моя жена, мой бог, моя Элиза…

Вскоре Елизавета забеременела. Собственно говоря, на этом роман и закончился, и развязка его была трагической. По легенде, в октябре 1806 года наемный убийца (считается, что нанял его великий князь Константин, брат императора, который мстил то ли за честь брата, то ли за то, что сам безуспешно пытался добиться расположения Елизаветы) напал на Охотникова с ножом, и от полученной раны тот в январе 1807 года скончался. Большинство исследователей, однако, считают, что умер Охотников от чахотки. На его могиле стоит мраморный памятник – скала, сломанное дерево и плачущая женщина, в чертах которой современники узнавали Елизавету.

3 ноября 1806 года императрица Елизавета Алексеевна родила дочь, которую тоже назвали Елизаветой. Девочка официально считалась дочерью Александра – хотя все знали, что это совершенно невозможно. Секретарь Марии Федоровны Вилламов записал в дневнике: «Она (Мария Федоровна) расспросила меня о городских новостях и о том, что говорят об Императрице Елисавете. Услышав в ответ, что я не слышал ничего кроме хорошего, она призналась, что двое детей Императрицы Елисаветы были не от Императора, что Елисавета была в интимной связи с офицером из кавалергардов Охотниковым, что этот человек, по слухам очень красивый, умер во время родов Императрицы и что именно из-за этого ей было так плохо, что во время обряда крещения Император признался, что чувствовал себя весьма двусмысленно; что поначалу он проявил мало внимания к новорожденному ребенку, но обрадовался, что это была девочка; что Императрица Елисавета, признавшись Императору в своей беременности, решила уйти, что Император проявил по отношению к ней максимум благородства, что Император очень несчастен, так как весь мир сваливает всю вину на него, не зная истинного положения вещей». Тяжело переживая горе от гибели возлюбленного, Елизавета все свое время отдала дочке. Графиня Головина вспоминала: «Дочь императрицы стала предметом ее страстной любви и постоянным занятием. Ее уединенная жизнь стала счастьем для нее. Как только она вставала, она шла к своему ребенку и почти не расставалась с ним по целым дням. Если ей случалось не быть дома вечером, никогда она не забывала, возвращаясь, зайти поцеловать ребенка. Но счастье продолжалось только восемнадцать месяцев. У княжны очень трудно резались зубы. Франк, доктор Его Величества, не умел лечить ее. Он стал давать ей укрепляющие средства, что только увеличило раздражение. С ней сделались судороги. Был созван весь факультет, но никакие средства не могли ее спасти… Несчастная мать не отходила от кровати, вздрагивая при малейшем движении. Минута успокоения возвратила ей надежду. Императорская семья собралась в той же комнате. Стоя на коленях перед кроватью и видя, что ее ребенок успокоился, Императрица взяла его на руки. Глубокое молчание царило в комнате. Императрица дотронулась своим лицом до личика ребенка и почувствовала холод смерти». Маленькая Луиза умерла 30 апреля 1808 года; в тот же день пришло известие о смерти младшей сестры Елизаветы… Трудно понять, как Елизавета выжила, как не потеряла рассудок, оставшись наедине со своим горем, вдали от мужа, без единого друга рядом…

С. Карделли. Гравюра «Мир Европы», 1814 г.

Неизвестный художник. Портрет кавалергарда А.Я.Охотникова

Она вела очень уединенный образ жизни: «…императрица живет в полном уединении, – писал генерал Савари. – Она кушает у себя, одна со своей сестрой принцессой баденской Амалией, по крайней мере 3 раза в неделю. В другие дни, когда она обедает у императора, она появляется в столовой за минуту до подачи кушанья, удаляется немедленно после кофе и возвращается в свои внутренние комнаты, откуда она высылает даже фрейлину или придворную даму, несущую при ней дежурство…» Впрочем, она была в курсе всех происходящих в мире событий и обо всем имела свое мнение, которое, впрочем, высказывала лишь подругам и в письмах к матери. «Я до глубины души привязана к России. И это не слепой энтузиазм, мешающий мне видеть преимущества иных стран перед Россией: я чувствую все, чего ей не хватает, но вижу также и то, какой она может стать, а каждый ее шаг вперед радует меня», – писала она в одном из них.

В октябре 1811 года Елизавета с императором присутствуют на открытии Царскосельского лицея. И.И. Пущин вспоминал: «Императрица Елизавета Алексеевна тогда же нас, юных, пленила непринужденною своею приветливостию ко всем – она как-то умела и успела каждому из профессоров сказать приятное слово». Юный Пушкин был пленен поэтическим образом императрицы; много лет спустя он посвятил ей такие строки:

Приятным, сладким голосом, бывало,

С младенцами беседует она.

Ее чела я помню покрывало

И очи светлые, как небеса.

Но я вникал в ее беседы мало.

Меня смущала строгая краса

Ее чела, спокойных уст и взоров,

И полные святыни словеса.

Некоторые исследователи считают, что Пушкин был влюблен в Елизавету. Впочем, ею восхищались многие – и не только ее красотой, но и умом, образованностью и мягким сердцем.

Когда войска Наполеона вступили на русскую землю, Елизавета словно очнулась от сна. Он отказалась покинуть Петербург, заявив, что будет последней, кто уедет из столицы. У нее появилось дело – ведь весь народ воюющей страны требовал ее заботы. Елизавета писала матери, что «именно теперь окончательно почувствовала Россию своим подлинным отечеством», восхищалась героизмом русских воинов – и не забывала об их семьях. По ее инициативе 12 ноября 1812 года возникло женское Патриотическое общество, в чьи задачи входили выдача пособий, размещение больных и раненых в больницах, создание сиротских домов и казенных школ для обучения детей погибших офицеров. В этом же году было создано Сиротское училище и при нем Дом трудолюбия для обучения и содержания на казенный счет дочерей офицеров, павших на войне. Впоследствии это учебное заведение, постоянное опекаемое Елизаветой, стало называться Елизаветинским институтом. Из положенного ей как императрице содержания в один миллион рублей она брала лишь 200 тысяч, из которых на себя тратила всего пятнадцать, а остальное шло на благотворительность. Знаменитая французская писательница мадам де Сталь, находившаяся в это время в России, пишет о своей встрече с Елизаветой Алексеевной: «Императрица предстала передо мной как ангел России. Её манеры очень сдержанны, но то, что она говорит, полно жизни, а её чувства и мнения приобрели силу и жар в горниле благородных идей. Слушая её, я была взволнована чем-то неизъяснимым, шедшим не от величия, а от гармонии её души. Уже давно я не встречала такой соразмерности силы и добродетели». В отличие от Марии Федоровны и Константина, Елизавета была сторонницей войны до победного конца, она решительно возражала против заключения мира с Наполеоном, которого она ненавидела, считая выскочкой и узурпатором. «Надо, подобно нам, – писала она во время наступления Наполеона на Москву, – видеть и слышать ежедневно о доказательствах патриотизма, самопожертвования и героической отваги, проявляемых всеми лицами военного и гражданского сословий… О, этот доблестный народ наглядно показывает, чем он является в действительности и что он именно таков, каким издавна его считали люди, принимавшие его, вопреки мнению тех, которые упорно продолжали считать его народом варварским». Добрые дела, сила духа и патриотизм императрицы снискали ей невероятную популярность среди народа, заметно превосходившую популярность ее супруга, которого почти в открытую винили в военных неудачах.

1813 и 1814 год Елизавета, по настоянию Александра, провела у своих родных в Германии. В своем родном Бадене императрица Елизавета пользовалась неизменным уважением и любовью. Когда в марте 1806 года ее брат Карл, наследный принц Баденский, по политическим соображениям женился на приемной дочери Наполеона Стефании Богарнэ, в маркграфстве (которое стало великим герцогством в июле того же года) невероятно возросло французское влияние, и, более того, было поставлено под угрозу само существование Баденского герцогства, на земли которого – на основании старинных актов о престолонаследии – претендовала Бавария. Лишь благодаря воздействию Елизаветы Алексеевны, герцогство сохранило свою самостоятельность. Еще раз императрица помогла великому герцогству тринадцать лет спустя, в 1819 году, когда Карл Баденский скончался, не оставив наследников. Елизавета, заручившись поддержкой мужа, лично назначила нового великого герцога Баденского – своего дядю Людвига Вильгельма, – чем снова спасла Баден от исчезновения с политической карты. С 1819 года на родине ее называли «Ангел-хранитель Бадена».

Джордж Доу, Портрет императора Александра I

На Венский конгресс Елизавета прибыла 19 сентября 1815 года – ее супруг уже был там, и уже успел снискать себе славу не только победителя Наполеона, но и «Наполеона любовных сражений». Самые красивые женщины Европы пали в его объятия и, не скрывая, рассказывали о мужской доблести русского императора. Елизавета тоже покоряла – один из участников конгресса, граф Огюст де ла Гард писал о ней: «Этот ангел, спустившийся с небес, соединяя в себе все прекрасные черты, олицетворяла собой все то, что касалось счастья и успеха ее мужа. Ее выражение лица было очаровательно, в ее глазах отражалась чистота ее души. Ее прекрасные пепельно-белокурые волосы свободно спадали ей на плечи. Ее фигура была элегантной, стройной, гибкой. Скользящая походка выдавала ее даже тогда, когда она на балу надевала маску. Было невозможно, увидев эту женщину не применить к ней строки Вергилия: „Incessu patuit Dea“ (Казалось, она была богиней). К ее любезному характеру добавлялся еще и живой дух, и любовь к прекрасным искусствам, и безграничное великодушие. Изящной грацией, благородным поведением и неисчерпаемой добротой она покорила сердца всех присутствующих». Однако и восторги в ее адрес, и преклонение перед ее супругом (и его мужские победы) оставили ее совершенно равнодушной. За многие годы она не перестала любить Александра, но перестала ждать ответного чувства, замкнувшись в себе, отгородившись от всего мира своим горем… Даже присутствовавший на конгрессе Адам Чарторыйский, которого Елизавета не видела много лет, не смог разбудить в душе императрицы былые чувства – хотя очень и очень старался. Елизавета вернулась в Россию, где продолжила жить по-прежнему – уединенно, скрытно, вдали от всех.

Разрыв Елизаветы с двором усилился и благодаря свадьбе Николая Павловича – Александр сосватал ему Шарлотту, дочь все еще любимой им прусской королевы Луизы, ставшую в крещении Александрой Федоровной. Красивая и обаятельная Александрина, как великую княгиню стали называть в семье, – живая, веселая, общительная, полная жизни, – быстро стала любимицей всего Петербурга, полностью затмив всегда печальную и замкнутую Елизавету. Ее любили все; на долю Елизаветы снова остались только книги. Французский посол Савари писал: «Она много занимается серьезными вещами, много читает, много рассуждает о наших выдающихся писателях, мало говорит и в общем производит впечатление обладательницы крайне холодного ума. За 14 лет пребывания царствующей императрицей здесь ее характер остался неизвестен даже тем, кто ее обычно видит… Это женщина, которую было бы легче покорить умом, чем сердцем. Никогда не было политических интриг при ее дворе, являющемся обиталищем обыкновенного частного лица. Я считаю императрицу Елизавету Алексеевну женщиной очень тонкой, с изощренным умом». Вокруг нее образовался кружок близких друзей, куда входили самые умные люди России, – например, историк Николай Карамзин, ставший Елизавете ближайшим другом. «Судьба странным образом приблизила меня в летах преклонных ко Двору необыкновенному, чьей милости ищут, но кого редко любят, – писал Карамзин впоследствии. – Ты не менее моего знаешь двух (имеются в виду император Александр и императрица-мать Мария Федоровна. – Авт.), но третью я узнал короче: Императрицу Елисавету, женщину редкую…я имел счастье беседовать с ней еженедельно, иногда часа по два и более, с глазу на глаз; иногда мы читали вместе; иногда даже спорили, и всегда я выходил из Ее кабинета с приятным чувством. К ней написал я, может быть, последние стихи в моей жизни, в которых сказал:

Здесь все мечта и сон; но будет пробужденье!

Тебя узнал я здесь в приятном сновиденье:

Узнаю наяву!..

В самом деле, чем более приближаюсь к концу жизни, тем более она мне кажется сновидением».

Теперь к жене нередко заходит и Александр, чтобы выпить чаю и поговорить о литературе. Он не раз говорил, что, не имея времени много читать, он обязан супруге исчерпывающими сведениями о всех любопытных литературных новинках. Постепенно между ними снова возникло доверие и привязанность, которые царили первые годы их брака. Они утешают друг друга в постигших их несчастьях – Елизавета потеряла сначала подругу Варвару Головину, а затем любимую сестру Амалию. Жизнь Александра тоже была непростой: в январе 1824 года, во время военных маневров, он получил удар по ноге копытом лошади. Рана воспалилась, началась горячка, врачи всерьез опасались за жизнь государя, и Елизавета Алексеевна преданно ухаживала за мужем. Через несколько месяцев обожаемая дочь Александра Софья скончалась накануне своей свадьбы, и снова Елизавета утешала императора в его горестях. Александр делился с женой своими проблемами, неизменно получая участие и дельный совет, он заботился о Елизавете, когда та болела – а здоровье ее, и без того хрупкое, в последние годы сильно ухудшилось. Летом Елизавете стало совсем плохо – врачи объявили ей, что еще одну зиму в Петербурге она не переживет. Однако задержаться пришлось: страшное наводнение, случившееся в Петербурге в ноябре 1824 года, на время отвлекло внимание императора от здоровья его супруги, так что зиму она провела в столице, что окончательно подорвало ее здоровье. Наконец в качестве места для лечения был избран провинциальный Таганрог, куда в сентябре 1825 года Александр отправился, чтобы лично проследить за приготовлениями к приезду супруги. 23 сентября Елизавета прибыла в Таганрог.

Супруги зажили так, как всю жизнь мечтали: тихо, уединенно, без официальных приемов, проводя долгие часы за прогулками или беседами. Это было самое счастливое время для них обоих – но как часто бывало в их жизни, счастье было недолгим.

В конце октября Александр решил посетить южные губернии и Крым, где жестоко простудился: «…Не в госпитале подхватил он болезнь, а переохладился на южном побережье Крыма, – писала Елизавета матери. – Он отправился вечером верхом на лошади в монастырь Св. Георгия, вырубленный в скале, поэтому жилые помещения там влажные. Три часа провел он в этой поездке и без всякого пальто… А оттуда он направился в Севастополь, где полтора дня провел в бесконечных инспекционных поездках (это военный морской порт). Потом он побывал в госпитале, но заразных больных там не было. Далее последовал длинный объезд окрестностей, а земля в тех местах источает ядовитые пары, и он уведомил Виллие только тогда, когда уже в течение двух дней чувствовал себя плохо. Вот в том-то и причина болезни». Несмотря на все усилия врачей, 19 ноября 1825 года император Александр Первый скончался на руках у своей жены. В тот вечер Елизавета написала своей матери: «Я самое несчастное существо на земле! Я хотела только сказать вам, что я осталась в живых после потери этого ангела, страшно измученного болезнью и который, тем не менее, постоянно находил для меня улыбку или ласковый взгляд даже тогда, когда он не узнавал никого. О, матушка, матушка, как я несчастна, как вы будете страдать вместе со мною! Великий Боже, что за судьба! Я подавлена печалью, я не понимаю себя, не понимаю своей судьбы, одним словом, я очень несчастна… Что касается меня, я могу сказать совершенно искренно: для меня, отныне, не существует ничто. Для меня все безразлично, я ничего не жду, я ничего не желаю, я не знаю, что я буду делать, куда я поеду, я знаю одно, что я не вернусь в Петербург: для меня это немыслимо!»

Кончина императора Александра I. Гравюра И. Кулакова, 1827 г

Принявший престол Николай Павлович был щедр к вдове брата: «Я всё оставляю на прежнем положении и всё уже разрешил и приказал указами. Лонгинов для неё вместо 250 000 миллион получать будет; сверх того Ораниенбаум и Каменный остров суть наследственная собственность Императрицы, а Царское Село остается по жизнь ея в ея распоряжении; об этом ей не пишу, ибо не знаю и не умею как». Однако императрица отказалась и от значительного денежного содержания, и от дворцов – Ораниенбаумский и Каменноостровский дворцы она уступила Великому князю Михаилу Павловичу и его жене.

Из-за декабрьского восстания гроб с телом императора покинул Таганрог только 29 декабря 1825 года. Его похоронили в Петропавловском соборе 13 марта 1826 года.

Елизавета чувствовала себя очень плохо; она смогла покинуть Таганрог лишь в конце апреля. Князь Волконский писал Николаю: «Долгом почитаю Вашему императорскому величеству всеподданнейше донести, что слабость здоровья вдовствующей государыни императрицы Елисаветы Алексеевны вновь увеличивается. Сверх того, ее императорское величество чувствует в груди иногда сильное удушье, которое препятствует даже говорить…»

В Калуге Елизавета должна была встретиться с вдовствующей императрицей Марией Федоровной, но до Калуги Елизавета доехать не смогла. Елизавета скончалась в Белеве в ночь с 3 на 4 мая 1826 года.

Словарь Брокгауза и Ефрона так подвел итог ее жизни: «Елизавета Алексеевна не оставила никакого завещания: она всегда говорила, что не привезла с собой в Россию ничего и потому ничем распоряжаться не может. После ее кончины узнали о многих раздававшихся ею негласных пенсиях и пособиях. Бриллианты ее, на 1 300 000 рублей ассигнациями, были куплены в кабинет, и сумма эта обращена на Патриотический институт и Дом трудолюбия (ныне Елизаветинский институт в Санкт-Петербурге), как заведения, ею основанные и пользовавшиеся особенной ее заботливостью. В Белеве в память ее учрежден вдовий дом, для призрения 24 человек из всех сословий».

Столь внезапные смерти обоих монархов, произошедшие, к тому же, вдалеке от столиц, породили массу легенд – говорили, что Александр Павлович под видом старца Федора Кузьмича еще долго жил в Сибири, а Елизавета под именем Веры Молчальницы постриглась в монахини в Сырковом монастыре под Новгородом. Что это – любовь нашего народа к мистическим тайнам или проявление любви к императорской чете?

После смерти Елизаветы Николай сжег все ее бумаги, чтобы все тайны этой незаурядной женщины ушли вместе с ней…

Мария Александровна

Герцогиня Эдинбургская

Букет герцогини

Летом 1873 года Москву посетила великая княжна Мария Александровна, дочь императора Александра ll. В честь высочайшего визита в Кремле был дан прием, на котором княжне представлялись выдающиеся жители города. Один из них, парфюмер Анри Брокар, преподнес Марии Александровне благоухающий букет цветов: в нем соединились ландыши, розы. фиалки, нарциссы и другие, которые не должны были бы цвести в это время. Приглядевшись, княжна заметила. что букет был искусно выполнен из раскрашенною воска – и каждый цветок был надушен соответствующим запахом. Так Анри Брокар стал поставщиком Двора ее императорскою высочества, а Мария Александровна вошла в историю парфюмерии.

Эту историю вспоминают чаще всего, когда заводят речь о Марии Александровне – не императрице, ее матери, а о великой княжне, в будущем герцогине Эдинбургской. Она не прославилась ничем выдающимся: ни талантами, ни красотой, ни подвигами во имя веры или государства. Она просто была дочерью своего отца, женой своего мужа, заложницей политики и этикета, привычек и привязанностей. Она просто несла свою ношу и старалась сделать это со всем возможным достоинством, подобающим дочери императора.

Ее родителями были наследник престола великий князь Александр Николаевич (будущий император Александр II) и его супруга Мария Александровна, в девичестве Максимилиана Вильгельмина Мария Гессенская. Надо сказать, что наследник престола женился по большой любви, выдержав по этому поводу настоящую войну с родителями, которых не устраивало недостаточно благородное происхождение избранницы их сына: ни для кого не было секретом, что отцом принцессы, как и ее брата Александра, был камергер герцогини Гессенской барон фон Сенарклен де Граней, и что герцог признал детей лишь под давлением родственников неверной супруги. Однако Александр смог настоять на своем, и в апреле 1841 года обвенчался со своей любимой. Менее чем через год у них родилась дочь, названная в честь отца Александрой – но увы, девочка, которую все любили и ранними талантами которой восхищались, скончалась от менингита, не дожив двух месяцев до своего семилетия. Лишь через четыре года после этой потери, родив четверых сыновей, Мария Александровна произвела на свет вторую дочь. На этот раз девочку было решено назвать в честь матери и бабушки, супруги Павла Первого Марии Федоровны, Марией, а имя Александра больше никогда не будет даваться великим княжнам. Мария появилась на свет 17 октября 1853 года в Царском Селе и была, по обычаю, введенному еще Екатериной Второй, сразу после крещения пожалована орденом Святой Екатерины – говорят, что привычка обвязывать новорожденных девочек розовыми лентами пошла именно из этого обычая: по уставу, лента ордена была светло-красной.

Императрица Мария Александровна Романова, супруга императора Александра II

У Александра Николаевича и Марии Александровны появились на свет еще двое сыновей – и Мария, единственная дочь в семье, была без сомнения любимицей родителей. По воспоминаниям современников, и мать, и особенно отец «души на чаяли» в девочке, и она платила им искренней привязанностью. Точно так же относились к сестренке и братья – особенно младшие, Сергей и Павел. Но ближе всех с нею был отец: между Марией и императором сложились удивительно нежные, сердечные и доверительные отношения – такими они остались до самой смерти императора. Александр Николаевич писал: «Ее рождение стало нашей радостью и счастьем… Когда она занимается в классной комнате, наши расписания не совпадают, и мы можем играть только изредка, но по воскресеньям она вся моя и мы непременно гуляем вместе… Вчера, когда пришло время, я не мог не отправить ей телеграмму о том, как думаю о ней и о наших прогулках». В семье Марию любовно звали Уткой, Уточкой – за детскую переваливающуюся походку. Подобные прозвища были у каждого члена семьи: например, Александра Александровича звали Бульдожкой или Мопсом, его брата Владимира – Куксой, а Сергея – Сижиком или Гегой.

К неописуемому ужасу обоих родителей, Мария едва не повторила судьбу Александры: ей не было и семи лет, когда она тяжело заболела и несколько дней находилась на грани смерти. Баронесса фон Граней писала: «Бедная маленькая великая княжна болеет тяжелейшей ангиной; вчера ее жизнь была в опасности, но сегодня ей уже лучше… Признаюсь, я очень волновалась за нее – ведь ее сестре было почти столько же, когда она умерла, и я не могу перестать думать об этом». Возможно, то, что маленькая Мария избежала смерти, которая не миновала когда-то Александру, еще больше укрепило родительскую любовь.

Если не считать болезни, детство великой княжны было безусловно счастливейшим из возможных: все ее любили и баловали, ей ни в чем не мог отказать сам император Всероссийский – один из могущественнейших людей того времени. К тому же она была мила, очаровательна и хороша собой, а ее серьезный и спокойный характер и рано проявившийся ум могли быть залогом того, что дары благосклонной судьбы, которыми она осыпала юную княжну, не будут растрачены понапрасну.

По обычаю тех времен, Мария получила домашнее образование: сначала ею занималась английская няня Китти, прозывавшаяся в России Екатериной Ивановной, а с 1858 года воспитательницей-гувернанткой великой княжны стала Анна Федоровна Тютчева, старшая дочь великого поэта, которая ранее была любимой фрейлиной императрицы Марии Александровны. Та не могла сделать лучшего выбора: Анна Федоровна, чьей матерью была графиня Ботмер, получила прекрасное образование в Мюнхенском королевском институте, обладала чувствительной душой, незаурядным умом и сильным характером и при этом оказалась великолепным педагогом. И Мария, и два ее младших брата, заботы о которых позднее тоже легли на плечи Тютчевой, души не чаяли в своей воспитательнице и под ее руководством в высшей степени развили как ум, так и душу.

Анна Федоровна искренне любила свою воспитанницу, но при этом любовь ее вовсе не была слепа: с редкой прозорливостью она и замечала ее недостатки, и предвидела проблемы, подстерегающие княжну в будущем.

Великая княжна Мария Александровна. Начало 1860-х гг.

О Марии Тютчева писала: «К несчастью, великая княжна всегда одна и благодаря этому очень избалована, неуступчива и неохотно отдает свои игрушки. Я очень боюсь, как бы она не стала очень эгоистичной, эгоистичной вдвойне – в качестве великой княжны и избалованного ребенка; поэтому я с ней строже, чем была бы с другим ребенком, когда она не хочет делиться с другими своими игрушками или конфетками. Вообще девочка очень мила, мягка, послушна, пока она со мной одна. Недостатки ее проявляются в присутствии императрицы, безграничное обожание которой она инстинктивно чувствует, и с детьми, которые приходят к ней играть и которыми она хочет помыкать. Она очень любит заниматься, с большим интересом рассматривает картинки по естественной и по священной истории, запоминает все, что я рассказываю, и запоминает легко, так как у нее хорошая память. Она несколько пассивна, лишена живости воображения, предпочитает сидячие занятия и требует, чтобы ее занимали. Насколько я могу судить, в ее натуре нет самобытности, но она чрезвычайно способна к восприятию натуры и будет тем, что из нее сделают. Ее нужно руководить мягко, но неуклонно, нельзя обращаться с нею резко, ни слишком много с ней рассуждать…»

Впервые с несчастьем великой княжне пришлось столкнуться в 1865 году, когда скончался ее старший брат, наследник престола Николай Александрович – всего через полгода после помолвки с любимой им датской принцессой Дагмар. Он умер в Ницце от менингита, когда-то унесшего его старшую сестру, на руках у невесты, в присутствии обезумевшей от горя матери. По воспоминаниям все той же Тютчевой, Мария, которой еще не было двенадцати лет, была единственной, кто сохранил мужество пред лицом смерти: едва Николай скончался, она сказала: «Хватит плакать. Наши слезы его не оживят». Марии пришлось утешать и мать, и Дагмар, и брата Александра – уже скоро он попросит руки Дагмар, и та, в память о Николае и из большой симпатии к Александру, примет его предложение: они станут одной из самых любящих и счастливых супружеских пар в истории российского императорского дома.

В 1866 году Анна Тютчева вышла замуж за поэта и публициста Ивана Сергеевича Аксакова и, покинув двор, уехала с мужем в Москву. На ее место пришла графиня Александра Андреевна Толстая – двоюродная тетка и близкий друг великого Льва Николаевича. Однако Анна Федоровна не прервала связи со своими учениками: они поддерживали переписку, нередко виделись. О своей службе при дворе и в частности о своих высокородных учениках Анна Тютчева оставила знаменитые воспоминания «При дворе двух императоров».

Подросшая великая княжна была, по словам современников, умной, очень образованной, начитанной девушкой с добрым сердцем и спокойным нравом. Она прекрасно играла на рояле, знала иностранные языки (французский, немецкий и английский), имела превосходные манеры и отличалась очаровательной внешностью и большим обаянием, позволявшим ей завоевывать сердца всех, кто встречал ее. Например, в 1867 году юная княжна покорила сердце писателя Сэмюэла Клеменса, уже успевшего прославиться под псевдонимом Марк Твен. Было это в крымской Ливадии, традиционном месте летнего отдыха императорской фамилии, куда мистер Клеменс прибыл на пароходе Quaker Sity как корреспондент газет Daily Alta California и New York Tribun, сопровождая группу паломников.

Великая княжна Мария Александровна с отцом – императором Александром II

В своей книге «простаки за границей» он описал свою встречу с великой княжной: «Ей четырнадцать лет, она светловолоса, голубоглаза, застенчива и миловидна…. На императрице и великой княжне были простые фуляровые платья… в голубую крапинку и с голубой отделкой; на обеих – широкие голубые пояса, белые воротнички, скромные муслиновые бантики у горла; соломенные шляпы с низкими тульями, отделанные голубым бархатом, небольшие зонтики и телесного цвета перчатки. На великой княжне – туфли без каблуков…. Я с удовольствием увидел, что волосы у нее свои, а не накладные, заплетены в тугие косы и уложены на затылке, а не падают беспорядочной гривой… Глядя на доброе лицо императора и на его дочь, чьи глаза излучали такую кротость, я подумал о том, какое огромное усилие над собою пришлось бы, верно, сделать царю, чтобы обречь какого-нибудь преступника на тяготы ссылки в ледяную Сибирь, если бы эта девочка вступилась за него. Всякий раз, когда их взгляды встречались, я все больше убеждался, что стоит ей, такой застенчивой и робкой, захотеть, и она может забрать над ним огромную власть… Она просто девочка, я видел таких сотни, но никогда еще ни одна из них не вызывала во мне такого жадного интереса».

Однако все прекрасно понимали, что великая княжна – вовсе не просто девочка; ее воспитание, ее здоровье, как и ее личная жизнь, имели большое значение, и устройство будущей семейной жизни великой княжны было делом огромной важности. Поначалу планировался союз Марии Александровны и баварского короля Людвига II: этого красивого и очень образованного юношу нашли, однако, слишком эксцентричным (много лет спустя Людвиг будет признан душевнобольным и отстранен от трона), и его кандидатуру отклонили. Начались поиски нового претендента на руку русской княжны – но в этот момент вмешалась сама судьба.

В сентябре 1868 года Александр с семьей гостили в Гейдельберге, куда в один прекрасный день нанесли визит брат российской императрицы герцог Гессенский Людвиг IV с супругой Алисой, дочерью королевы Виктории (через несколько лет у этой пары родится девочка, которой суждено будет под именем Александры Федоровны стать последней российской императрицей), а также ее брат Альфред Эдинбургский. Молодой англичанин и юная русская княжна понравились друг другу – однако поначалу их знакомство оставалось весьма поверхностным: по этикету, переписываться молодые люди того времени могли только после помолвки, до которой было еще далеко, а другого способа узнать друг друга, живя в разных странах, тогда не придумали.

Английский принц Альфред Эрнест Альберт был вторым сыном (и четвертым ребенком) королевы Виктории и ее супруга принца Альберта; в семье его звали Эффи. Он родился б августа 1844 года, к совершеннолетию получил титулы герцога Эдинбургского, графа Кентского и Ольстерского. Принц был, по отзывам графа Валуева, «лицом красив, невысок ростом, но с осанкою не без достоинства и изящества», а журналист Томас Эскот писал: «Трезвомыслящий, проницательный, благоразумный человек дела…. Он не скуп, он просто умен…» Первоначально Альфред был вторым в очереди наследования британского трона, а в 1862 году даже избран на греческий престол, однако его родители и британский парламент отклонили это предложение – и Грецию получил датский принц Георг, чьи сестры, Александра и Дагмар, были замужем за наследниками, соответственно, Англии и России. Самого Альфреда всегда больше интересовала не политика, а море: в 1858 году он, получив прекрасное домашнее образование, поступил кадетом на флот, где с искренним увлечением служил всю оставшуюся жизнь.

Великая княжна Мария Александровна с отцом – императором Александром II – и братом Владимиром

В 1873 году он был назначен главнокомандующим Вооруженными силами Великобритании в Средиземном море, а со временем дослужился до звания адмирала. Получив под свое командование фрегат «Галатея», Альфред участвовал в нескольких морских кампаниях, а с января 1867 по лето 1868 года даже совершил кругосветное путешествие, став первым английским принцем, посетившим Австралию, Новую Зеландию, Индию и Гонконг: в его честь на острове Тристан-да-Кунья даже был переименован единственный город, и доныне называющийся Эдинбургом Семи Морей.

Вернувшегося из путешествия Альфреда мать-королева намеревалась немедленно женить, однако весьма затруднялась с выбором будущей невестки: переборчивая Виктория одну за другой отвергала кандидатуры европейских принцесс, пока наконец свой выбор не сделал сам Альфред. В 1872 году он гостил у сестры в Дармштадте, столице Гессенского герцогства – и в то же время там была Мария Александровна. Молодые люди влюбились друг в друга – и уже скоро Альфред заявил матери, что женится только на русской княжне.

Хотя этот брак был, без сомнения, выгоден обоим государствам, ранее не связанным прямыми родственными узами (косвенные были – например, как уже упоминалось, брат Альфреда принц Уэльский Альберт, будущий король Эдуард VII, и старший брат Марии Александр Александрович, будущий император Александр III, были женаты на родных сестрах, датских принцессах), нельзя сказать, что королева сразу одобрила его выбор: она с юности весьма предвзято относилась к русским – как говорят, в молодости королева Виктория на балу влюбилась в молодого великого князя Александра Николаевича, прибывшего в Англию с официальным визитом, однако тот не захотел поддаваться ее чарам. Альфреду пришлось выдержать не один тяжелый разговор с матерью, прежде чем она скрепя сердце согласилась с его выбором.

О своих намерениях Альфред разговаривал с отцом своей будущей невесты, и тот пообещал дать свое согласие – при двух условиях: если молодые выдержат год, дабы проверить свои чувства, и если сама Мария будет согласна. Император Александр, сам женатый по любви, не желал принуждать любимую дочь к браку с неугодным ей человеком. Через год возможная помолвка едва не расстроилась, так и не состоявшись: предполагалось, что императрица Мария и королева Виктория встретятся в Кельне, чтобы обсудить все вопросы относительно союза их детей, однако Виктория категорически отказалась ехать: как она объясняла, не подобает правящей королеве бросать свои дела и ехать на встречу со всего лишь супругой императора. Александр Николаевич был, мягко говоря, обижен таким отношением к жене, и лишь упорные труды дипломатов обеих стран смогли погасить конфликт. А в июле 1873 года Альфред и Мария снова встретились в гессенском замке Югендхайм – без сомнения, Гессен сыграл в их жизни важную роль: герцогиня Алиса очень гордилась тем, что именно под ее крылом родились и укрепились чувства молодых людей. Едва приехав в Югендхайм, Альфред немедленно сделал предложение Марии, и она его приняла. Королеве Виктории счастливый жених отправил телеграмму: «Мария и я обручились нынче утром. Не могу передать, как я счастлив. Надеюсь, ты благословляешь нас». Следом пришла телеграмма от российской императорской четы: «Мы вместе с Вами молим Бога благословить наших дорогих детей и представляем Вам свою дочь, которая целует Вам руку».

Надо сказать, что Виктория была недовольна и скоростью, с которой свершилась помолвка (скорее всего, она надеялась на то, что Альфред со временем передумает), и самой невестой: королева была уверена, что избалованная Мария не приживется при строгом английском дворе. Своей старшей дочери Виктория писала: «я ничего не говорю, а просто молю Господа благословить обоих и ниспослать мир и спокойствие нашей семье. Это не то, чего я хотела, ты же знаешь – религия, политика, взгляды двора – и сама нация… Все это так отличается от нашего, и я предвижу множество сложностей. Но я приму Марию со всей любовью и расположением, и если она сможет изменить его тяжелый, эгоистичный, изменчивый характер, то станет истинным благословением для нашей семьи, и я первой признаю это – но пока я не могу радоваться…»

Согласно брачному договору, Мария Александровна могла остаться православной (для чего в одном из королевских дворцов предполагалось устроить церковь и выписать туда священника из России), но дети супругов должны воспитываться в англиканской вере – государственной религии Великобритании. После решения финансовых вопросов, обсуждения приданого и прочих не менее важных для государственного союза дел, свадьбу решили провести в Петербурге в январе 1874 года.

Конечно, бракосочетание единственной дочери императора и английского принца было событием, к которому было приковано внимание половины мира – от Германии до Японии, от Австралии до Канады. Торжества и предшествующие им церемонии были подробно описаны в прессе, как российской, так и в английской – ведь британскому народу надо было преподнести их будущую герцогиню в самом лучшем свете! Конечно, не обошлось без антироссийских выпадов: например, некий господин Каррингтон, когда-то преподававший в России, прямо перед свадьбой выпустил книгу Behind the Scenes in Russia («За кулисами в России»), где весьма нелестно отзывался о Российской империи. Впрочем, в основном англичане были настроены доброжелательно: критики разругали Каррингтона в пух и прах, газеты были полны хвалебных статей в адрес как страны, так и ее отдельных представителей, как-то связанных с Англией, в Лондоне поставили оперу Глинки «Жизнь за царя», а книгоиздатели предлагали читателям как никогда много переводов русских авторов.

Журнал «Гражданин» писал о приготовлениях к свадьбе: «Следуя обычаю русской семейной жизни, Царская Невеста несколько недель назад говела и удостоилась причащения Святых Тайн; за два дня до 11 (24) числа Ее видели, вместе с Августейшим Ее Родителем, отправляющеюся в Петропавловскую крепость, молиться над дорогими Их сердцу могилами… За три дня до свадьбы выставлено было в залах Дворца приданое Великой Княжны. Трудно описать его в подробностях; говорят, что при составлении его руководствовались строго прежними придаными наших Великих Княжон. Особенное великолепие составляют шубы и, как слышно, то, что не было выставлено – бриллианты и серебро. Приданое выставленное заключалось в платьях, в готовых и не сделанных числом до семидесяти, в белье и шубах.

Великая княжна Мария Александровна со своей гувернанткой Анной Федоровной Тютчевой

Шуб было четыре; одна из них поразительно великолепна – из черного как смоль соболя. К числу замечательнейших драгоценностей приданного принадлежит одно ожерелье из сапфиров и одно из бриллиантов. Императорская Фамилия по обычаю делает подарок совокупно; на этот раз, как известно, подарок Ее заключается в великолепном серебряном столовом сервизе на сорок персон в русском стиле, заказанном в Москве у Овчинникова… Ящики, заключающие в себе приданое – из красной кожи, с бронзовою оправою; если не ошибаемся, их около 40. Ходят нелепые толки о каких-то громадных размерах денежного приданого, «гражданин» передает, с ручательством за верность слуха, что приданое это, на точном основании закона составляет 1 000 000 из казны и та сумма из уделов, которая приходилась на долю Великой Княжны, так что всего Августейшая Новобрачная будет получать 120 000 р. годового дохода с капиталов, остающихся в России, более половины которых принадлежит уделам. Всего, на английские деньги. Новобрачные будут, как слышно иметь до 65 000 фунтов стерлингов дохода».

Двадцать третьего декабря 1873 года Альфред с братьями Альбертом и Артуром прибыл в Санкт-Петербург, а через две недели, 11 января, в Зимнем дворце состоялась свадьба. Как писал все тот же «Гражданин», «Августейшая Невеста произвела на всех глубокое впечатление своим чудным выражением благоговейного сосредоточения. На голове Ее был венок из цветов и бриллиантовая

Великокняжеская корона; платье-сарафан было из серебряного глазета, на котором вытканы были серебряные букеты, шлейфом и сверх сего Великокняжеская мантия из пунцового бархата, подбитая горностаем, которую держали три камергера и шталмейстер». После православного венчания в домовой церкви молодые перешли в Александровскую залу, где были обвенчаны по обряду англиканской церкви: цветы и молитвенники для этой церемонии были присланы королевой Викторией. Как записал в дневнике статс-секретарь Петр Александрович Валуев, «Великая Княжна, несмотря на бремя бриллиантового венца, бархатной мантии и пр., выдержала оба обряда без изнеможения. В пять часов был обед на 700 кувертов и действительно обедало 690, тогда как до сих пор не случалось, чтобы обедавших за один раз бывало более 500». А английский посланник лорд Лофтус писал: «Ничего нельзя представить более великолепного, чем этот торжественный банкет. Блеск богатейших драгоценностей смешивался с блеском мундиров, золотых и серебряных блюд и роскошного севрского фарфора. Во время всего обеда пели талантливые артисты итальянской оперы – Патти, Альбани и Николини, что придавало еще большее великолепие этой сцене несравненной красоты, которую трудно описать».

После парадного обеда молодожены уехали в Царское Село, где для них были приготовлены покои в Александровском дворце – традиционной резиденции наследника престола и его супруги, – а 16 февраля Мария Александровна и герцог Эдинбургский отбыли в Англию. Император провожал их до Гатчины: он никак не мог привыкнуть к мысли, что его обожаемая Мария больше не будет жить рядом с ним…

Через неделю молодожены причалили к английскому берегу в Грэвзенде, пересели на поезд и вечером прибыли в Лондон. Вдоль всей дороги их встречали восторженные подданные, наслышанные и о красоте русской княжны, и о том, что в брак молодые – редчайший случай – вступили по любви; выражению их радости не помешали ни февральский мороз, ни густой снег. Газета The Times писала: «В столкновениях между политическими и человеческими побуждениями, в Англии всегда одерживают победу человеческие. Многие из англичан, конечно, расположены обсуждать брак герцога Эдинбургского с точки зрения политической и в качестве события, которое может повлиять на наши международные сношения; но здравый смысл большинства нашего народа смотрит на дело проще и вернее… В Грэвзенде англичане просто радовались, что их принц-моряк нашел себе супругу по сердцу… Если при этом англичане и вспоминают об отдаленном отечестве своей новой герцогини, то вспоминают не с политической точки зрения, а просто потому, что дальность поездки, совершенной в зимнюю пору высокими новобрачными, придает ей несколько романтический оттенок».

Великая княжна Мария Александровна, с отцом императором Александром II, братом Алексеем и женихом Альфредом, герцогом Эдинбургским

На лондонском вокзале супругов встретила королева Виктория, которая обняла невестку, даже не дав ей сойти с подножки вагона. Однако хотя на людях королева искренне демонстрировала свою симпатию к молодой герцогине, в письмах к дочери она не преминула заметить, что поначалу она нашла Марию, одетую в белый капор, весьма привлекательной, однако потом, когда та сняла шляпку, ее красота куда-то делась. Королева нашла Марию недостаточно грациозной и недостаточно красивой, но в общем она, видимо, оказалась лучше, чем ожидала королева.

Мария не осталась в долгу. Ее фрейлина княгиня Вяземская писала в Россию: «Между нами, Мария считает, что Лондон ужасен, английская кухня отвратительна, то, что мы засиживаемся допоздна – крайне утомительно, визиты в Виндзор и Осборн донельзя скучны, но сами англичане не так нудны, как она ожидала».

Со временем выяснилось, что Марию не полюбили так же, как, например, Александру Уэльскую, девушку красивую, общительную и очень обаятельную. Но герцогиню Эдинбургскую очень уважали ее за образованность, вкус, выдержку, верность семейным ценностям, преданность мужу и достоинство. Например, журналист Томас Эскот писал о ней и ее супруге: «Герцог Эдинбургский не похож на обоих своих братьев, и популярен куда меньше, чем заслуживает. Его жене не удалось завоевать сердца англичан так же, как это сделала ее невестка… Когда Мария только прибыла в Англию, то стала жертвой стечения обстоятельств. У англичан был приступ нелюбви к России. Она чувствовала, что атмосфера вокруг недоброжелательна. Ее принимали с уважением, но без энтузиазма. Она в ответ платила отношением едва-едва теплым… те же, кто хорошо ее знает, давно научились ценить ее…. Она не была и никогда не будет популярной. Но она достойная принцесса».

Виктория оказалась права, ожидая трудностей для Марии: они начались немедленно – как и радости. Практически сразу после свадьбы герцогиня забеременела, что сильно ухудшило и ее внешность, и характер. Она искренне была убеждена, что ее права при английском дворе были жестоко ущемлены. Подумайте сами: она, единственная дочь императора, прежде именовавшаяся Ее императорское высочество, должна ныне на придворных церемониях уступать место не только супруге принца Уэльского, дочери датского короля Александре, но и всем многочисленным сестрам мужа, и при этом именоваться, как и они, Королевским высочеством! Гордая русская княжна пыталась отстаивать свои права – и точно также королева Виктория, невероятно щепетильная в вопросах этикета своего двора, настаивала на том, что Мария, выйдя замуж, потеряла право на прежний титул. Даже Александра Уэльская была убеждена, что с Марией обращаются недостойно: «Мы были в большом кабинете, – писала она сестре, русской великой княгине Марии Федоровне, – где Мария стояла за Беатрисой.

Мария Александровна, герцогиня Эдинбургская, с мужем Альфредом и сыном Эффи-младшим

Там, где ей и положено по рангу, после всех этих сестер, замужних и даже незамужних! Я нахожу, что это… необыкновенно грубо по отношению к ней… Единственная дочь русского императора! Даже если в Англии такие законы, для нее должны были сделать исключение». Сейчас эти войны за титул или место в очереди принцесс могут показаться смешными, но тогда это был самый очевидный показатель статуса при дворе, и, конечно же, Мария Александровна имела полное право обижаться на свекровь. Впрочем, та давно уже не считала Марию «милой и очаровательной», как раньше, да и ее родные и придворные быстро решили, что герцогиня Эдинбургская слишком надменна, чересчур горда и вовсе не так красива, как они думали. К тому же, как говорят, дочери Виктории смертельно завидовали Марии, щеголявшей на балах в роскошнейших украшениях, подаренных ей отцом-императором – ни у одной из английских принцесс не было ничего подобного. Из всей своей новой семьи Мария подружилась лишь с младшим сыном Виктории, принцем Леопольдом – ее ровесник, принц был очень похож на Марию и по характеру: спокойный, начитанный, любитель музыки и искусств. К сожалению, Леопольд страдал гемофилией, причинявшей ему немалые страдания и ставшей в конце концов причиной его преждевременной кончины.

Окончательно все придворные недоразумения были разрешены, когда в мае в Англию приехал с визитом император Александр – он не мог долго находиться вдали от дочери, особенно когда та постоянно жаловалась на обиды, которые наносили ей ее новые родственники. В результате его переговоров с Викторией Марии был дан титул Ее королевского и императорского высочества. На обратном пути Альфред и Мария проводили его до столь милого их сердцам Югендхайма, где еще некоторое время провели вдвоем.

Их первый ребенок, сын, названный в честь отца Альфредом, родился в Букингемском дворце 15 октября 1874 года. Через год, 29 октября 1875 года, на свет появилась дочь, названная Мария Александра Виктория – в семье ее звали Мисси. Третья дочь Виктория Мелита, или Даки, родилась 25 ноября 1876 года на острове Мальта, где тогда служил Альфред, – отсюда и второе имя принцессы: Мелита – одно из вариантов названий острова.

С началом русско-турецкой войны Мария, как и ее супруг, оказались между двух огней: с одной стороны, Мария, конечно же, поддерживала политику своего отца, с другой – Англия фактически имела право объявить войну России, так что страны находились в весьма, мягко говоря, натянутых отношениях. Обстановка вокруг герцогини была такой тяжелой, что у нее нередко сдавали нервы, а характер совсем испортился. Ее бывшая фрейлина Анна Тютчева, навестившая воспитанницу, оставила о той встрече весьма нелицеприятные воспоминания: «Она была в дурном настроении и холодно меня приняла. Ее скверное расположение духа, несомненно, вызвано политическими осложнениями, и она говорит о них как балованное дитя: "Эта политика надоела мне до смерти, она совершенно мне безразлична. Я ни на той стороне, ни на другой". Я заметила ей довольно сухо, что с ее уст срываются недостойные слова, выглядит так, будто интересы ее отца, братьев, мужа и детей ее не касаются и не волнуют, она может испытывать тревогу, беспокойство, но отнюдь не безразличие к нынешнему осложнению политической обстановки. Я не знаю никого, кто бы так, как великая княжна, боялся всего, что нарушает покой и безмятежность ее существования.

Эффи-младший

Она никогда не признается самой себе в том, что может ее огорчить, и придумает тысячу уловок и оправданий, чтобы убедить себя в том, что нет повода для беспокойства и огорчений… Ее старание избегать страданий происходит, вероятно, от инстинкта самосохранения, который предупреждает, что она плохо может противостоять жизненным испытаниям». В этот тяжелый период Виктория, прекрасно понимавшая, в каком сложном положении оказалась Мария, разрешила ей съездить на родину – официально для того, чтобы повидаться с больной матерью. Обратно герцогиня возвращалась через Мальту, где служил ее муж. Как она писала родным, «Эффи был счастлив». В результате этого визита у супругов родилась еще она дочь, названная Александрой. После окончания войны Мария много времени проводила в разъездах между Англией, Мальтой, где служил Альфред, и Россией. Ее мать, императрица Мария Александровна, была очень больна и в мае 1880 года скончалась. Герцогиня с трудом перенесла эту потерю; а вскоре ее ждал новый удар: не прошло и месяца, как император снова женился – на своей давней пассии княжне Екатерине Долгорукой. Мария почувствовала себя оскорбленной: и хотя она по-прежнему переписывалась с отцом, путь в Россию, по ее мнению, для нее был закрыт. А всего через год сам император погиб от взрыва бомбы: то мужество и стойкость, с каким Мария встретила это известие, впечатлило даже королеву Викторию, всегда тяжело переживавшую смерть близких.

Восьмидесятые годы супруги прожили на Мальте: Альфред командовал Средиземноморской эскадрой, и Мальта – прекрасный маленький остров в самом центре Средиземного моря – были штабом его флота, и родным домом его семье. Здесь же родился и их последний ребенок – принцесса Беатриса. Альфред был назначен адмиралом флота, и надо признать, что он был достоин этого звания: он искренне любил море, всегда ответственно относился к своим обязанностям, заботился о подчиненных, и они платили ему такой же искренней привязанностью и уважением. Прославленный адмирал Перси Скотт писал об Альфреде: «В качестве верховного главнокомандующего герцог Эдинбургский, по моему скромному мнению, не имел себе равных. Он великолепно управлял флотом, и внес множество полезнейших улучшений». Когда в 1890 году Альфреду доверили командование военной базой Девонпорт под Плимутом, и он был вынужден перебраться в Девон, Мария очень переживала, расставаясь с островом, который успел стать ей родным.

В Девоне герцоги Эдинбургские пробыли недолго: уже в 1893 году в их жизни произошел новый поворот: скончался, не оставив потомства, герцог Саксен-Кобург-Готский, брат покойного принца-консорта Альберта, и по закону престол должен был отойти его наследнику мужского пола – то есть принцу Уэльскому. Принц, правда, как наследник Британии заранее отказался от этой чести, и герцогство перешло к Альфреду. Наконец-то сбылось прежнее желание Марии – как супруга правящего герцога она по праву получила в придворной иерархии место сразу за принцессой Уэльской.

Но Марии было уже не до этого: она с семьей перебралась в Кобург. Герцогство досталось Альфреду в весьма плачевном состоянии: предыдущий правитель растратил всю казну, влез в долги, к тому же совершенно запустил дела страны. Чтобы как-то исправить ситуацию, Альфреду пришлось продать даже свою прославленную коллекцию марок – он был известным филателистом и за десять лет до этого избран почетным директором Лондонского филателистического общества. Кроме финансовых проблем, герцогу и его супруге пришлось столкнуться и с предвзятым отношением к ним подданных, не желавших видеть на престоле герцога-англичан и на (так же, как когда-то англичане воротили нос от принца Альберта, супруга Виктории и тоже герцога Кобург-Готского). Чтобы показать всю серьезность своего отношения к немецкому народу, Мария даже изменила систему воспитания детей: им были наняты немецкие гувернантки, одежду им заказывали у местных портных, на стол подавали блюда местной кухни. Со временем герцогской чете удалось наладить и хозяйство Кобурга, и отношения с подданными – искреннее расположение и забота о стране, которую проявляли Альфред и Мария, не могли не завоевать сердца кобургцев. Мария Александровна много сил отдавала благотворительности и развитию искусств: ее любовь к музыке, не угасавшая все годы замужества, наконец смогла проявиться в полной мере – герцогиня покровительствовала Вагнеру, поддерживала в герцогстве театр и оперу, занималась вопросами образования.

Дочери Марии Александровны: Мария Александра Виктория, Виктория Мелита, Александра и Беатриса

Вот только в семейной жизни все было далеко не так гладко, как казалось на первый взгляд: лишенный любимого моря, герцог нередко прикладывался к бутылке, к тому же оказалось, что за столько лет супруги так и не стали по-настоящему родными людьми. Дети выросли, у них начиналась своя жизнь – и далеко не всегда эта жизнь устраивала их родителей. Принцесса Мария влюбилась в собственного кузена, сына принца Уэльского Георга – и только категорический запрет Марии Александровны не дал молодым людям вступить в брак. Мария все еще помнила все обиды, нанесенные ей родными мужа – и решительно противилась любым отношениям своих детей и потомков Виктории. В конце концов принцесса Мария стала женой румынского принца Фердинанда – и хотя брак был несчастливый (Фердинанд открыто жил с танцовщицей Лои Фуллер), королева Мария Румынская пользовалась искренней любовью и уважением своих подданных.

Ее сестра Виктория-Мелита по настоянию бабушки Виктории вышла замуж за Эрнста Гессен-Дармштадтского: этот союз был еще более неудачен, ибо Эрнст отдавал предпочтение мужчинам. Через семь лет Виктория-Мелита, к ужасу всего европейского высшего общества, развелась с мужем и вышла замуж за великого князя Владимира Александровича, своего двоюродного брата: они полюбили друг друга еще в молодости, но тогда родные отговорили молодых людей от свадьбы, мотивируя это тем, что православная церковь не одобряет столь близкородственные браки.

Александра вышла в 1896 году замуж за принца Гогенлоэ-Лангенбургского, у них родилось пятеро детей. Младшая, Беатриса, жила с родителями дольше всех – лишь в 1909 году она по взаимной страстной любви стала женой испанского инфанта Дона Альфонсо, герцога Галлиерийского – брак пришлось заключать в тайне, потому что Беатриса не была католического вероисповедания, как того требовали испанские законы.

Молодые поселились в Кобурге, и лишь через три года их брак был официально признан, а им самим было разрешено вернуться в Испанию.

Что же касается сына Альфреда, Эффи-младшего, то его жизнь оказалась короткой и весьма трагической. Будучи офицером гвардии, он заразился сифилисом, позже у него обнаружили и туберкулез. По одной из легенд, в 1898 году он тайно женился в Потсдаме на дочери ирландского генерала Мейбл Фицджеральд, от которой имел дочь Ирэн, – впрочем, последние исследования утверждают, что Мейбл никогда не была знакома с принцем, а на момент их предполагаемой свадьбы ей было всего четырнадцать лет. Как бы то ни было, в феврале

1899 года – в разгар празднования серебряной свадьбы родителей – он, то ли поссорившись с матерью, то ли из-за осложнений сифилиса, выстрелил в себя. Хотя врачи настаивали на том, что раненому необходим полный покой, Мария Александровна велела отослать его на лечение в Меран – где он и скончался 6 февраля, в обществе лишь одного слуги…

Это событие решительно подкосило и без того износившееся здоровье герцога Альфреда: в июле 1900 года он скончался от рака. После его смерти герцогство перешло к сыну принца Леопольда – Чарльзу Эдуарду, герцогу Олбани.

Вдовствующая герцогиня переехала в Розенау – маленький городок, где когда-то жил принц Альберт. Она проводила дни за чтением, ухаживала за садом, принимала посетителей, много путешествовала, навещая родных по всей Европе. С началом Первой мировой войны, когда между собой воевали три страны, одинаково родные ей, Мария Александровна будто потеряла почву под ногами: ее старый мир, где были важны титулы и положение в обществе, династические связи и знание этикета, рушился у нее на глазах. «Никогда не думала, что доживу, чтобы стать свидетелем войны между Англией, Россией и Германией, – писала она подруге. – Как это кончится, и когда?…» В сентябре 1917 года она, лишившись и российских доходов, и немецкой пенсии, поселилась в Швейцарии, где жила в режиме строгой экономии: лишь после обращения к английскому королю Георгу V – тому самому, которому она когда-то не позволила жениться на своей дочери Марии, – ей стали платить небольшое довольствие. Тяжелые болезни и общая угнетенность духа медленно убивали бывшую герцогиню. Она скончалась 24 октября 1920 года: как пишут историки, это случилось после того, как она получила телеграмму на имя фрау Кобург – без столь дорогих Марии титулов и обращений…

Ее похоронили рядом с мужем в Кобурге, в герцогской усыпальнице. Говорят, в могилу опустили и восковой букет – который, правда, уже давно не пах…

Голда Меир

Звезда Сиона

История знает примеры, когда женщины руководили государствами, и делали это лучше многих мужчин. Но за последние несколько веков лишь одна женщина – Голда Меир – была среди тех, кто создавал новое государство из небытия. Две тысячи лет евреи, рассеянные по всему свету, не имели своей страны – и в том, что сейчас у них есть Израиль, немалая заслуга Голды Меир.

Создание национального еврейского государства было ее самой яркой, самой заветной – и самой несбыточной мечтой. Но она шла к ней с упорством и верой, достойными поколений ее предков, и, не задумываясь, жертвовала собой во имя ее исполнения.

Но до этого момента ей пришлось пройти долгий путь, который никогда не был усыпан розами. Голделе Мабович родилась 3 мая 1898 года в Киеве, в семье верующих, хотя и не слишком ортодоксальных евреев Мойше Ицхока Мабовича и Блюмы Нейдич. Талантливый плотник Мойше, по словам дочери «стройный, с тонкими чертами лица, был по природе оптимистом и во что бы то ни стало хотел верить людям», своим мастерством получил право проживать в Киеве, находящемся вне черты оседлости, а своим обаянием завоевал сердце Блюмы: Голда вспоминала о ней как о «хорошенькой, энергичной, умной, далеко не такой простодушной и куда более предприимчивой, чем мой отец, но, как и он, она была прирожденная оптимистка, к тому же весьма общительная». Ее родители не хотели для своей любимой дочери такой партии, однако бабушка Голда, чье слово в семье было решающим, поддержала влюбленных. У Мойше и Блюмы родилось пятеро детей – дочь Шейна и четыре сына, но из-за плохих условий сыновья умерли. Позже на свет появились еще две дочери – Голделе, которую назвали в честь той самой прабабушки, что благословила ее родителей, и Ципке.

Жизнь Мабовичей была очень трудной: антисемитские настроения в Киеве были очень сильны, и Мойше, хотя и был хорошим мастером, не мог найти работу. По словам Голды Меир, «Я помню, слишком даже хорошо, до чего мы были бедны. Никогда у нас ничего не было вволю – ни еды, ни теплой одежды, ни дров». А самым первым ее воспоминанием, как она когда-то заявила папе римскому, было ожидание погрома: хотя в тот день погромщики так и не добрались до их дома, у Голды навсегда осталось в памяти то чувство беспомощности, которое она испытала в собственном доме. «Я помню, что все это происходит со мной потому, что я еврейка и оттого не такая, как другие дети во дворе. Много раз в жизни мне пришлось испытать те ощущения: страх, чувство, что все рушится, что я не такая, как другие. И – инстинктивная глубокая уверенность: если хочешь выжить, ты должен что-то предпринять сам».

В 1903 году Мойше, устав от постоянных долгов и страха, уехал в Америку – «золотую страну» грез всех бедняков по всему миру. Мабовичи решили, что он поедет в США один и как только устроится там, выпишет к себе семью. В ожидании этого счастливого дня Блюма с дочерьми переехала в Пинск, где жили ее родители.

Голди Мабович, Милуоки, 1914 г.

Голди не ходила в школу, а читать и писать ее учила старшая сестра Шей на, во многом заменившая ей мать. «Шейна, – признавалась Голда Меир, – оказала самое большое влияние на мою жизнь…. Для меня же всегда и везде она была образцом, другом и наставником». Шейна, сама еще подросток, стала активной участницей социалистического сионистского движения – она, как и ее товарищи, мечтала создать в Палестине еврейское государство. Собиравшиеся в комнате Шейны молодые люди так увлеченно говорили о будущей «земле обетованной», что и Голди тоже увлеклась этой идеей. Но уже тогда она поняла, что одних разговоров недостаточно: «Ничто в жизни никогда не происходит само собой. Недостаточно верить во что-нибудь, надо еще иметь запас жизненной силы, чтобы преодолевать препятствия, чтобы бороться». Bee представлении еврейское государство было единственным местом, где евреи могли спокойно жить, не опасаясь преследований и притеснений, и на осуществление мечты о стране, которая тогда казалась сказкой, она обещала положить всю свою жизнь.

В 1906 году Блюма С дочерьми прибыли в США: они поселились в Милуоки, где отчаянная Блюма уже через две недели отрыла маленькую лавочку – не зная языка и не имея никакого опыта. Голди должна была помогать ей – расставлять товар, заворачивать покупки, стоять за прилавком, пока мать ходила на рынок, и при этом она успевала ходить в школу, где ей очень нравилось: стремление к знаниям было свойственно Голди с детства. Она быстро освоила английский язык, обзавелась подругами, мечтала стать учительницей и изменить мир. Для начала она организовала сбор средств для оплаты учебников неимущим школьникам: придуманное ею Американское Общество юных сестер, в котором состояли только Голди и ее подруга, даже умудрилось снять зал и провести там концерт. О девочках написали местные газеты – это был первый случай, когда деятельность Голди отметила пресса. Уже тогда подруги примечали, что в Голде было что-то, привлекающее к ней сердца: как писала ее школьная подруга Регина Гамбургер-Медзини, «Четверо из пяти мальчиков были влюблены в нее… Она была так трепетна и привлекательна».

Однако родители считали, что образование девочкам не нужно: «Не стоит быть слишком умной, – предупреждал ее отец. – Мужчины не любят умных девушек». Едва Голди исполнилось четырнадцать, мать подыскала ей жениха – тридцатилетнего страхового агента. Конечно, она не настаивала на немедленном венчании, но сама перспектива скорой свадьбы с практически незнакомым человеком так напугала Голди, что она тайком сбежала из родительского дома в Денвер, где уже несколько лет жила вышедшая замуж Шейна, чтобы там продолжать свое образование.

Как и в России, Шейна и ее муж устраивали в своем доме собрания сионистов, членов группы Poale Zion – «Рабочие Сиона». «Бесконечные разговоры о политике казались мне гораздо интереснее, чем все мои уроки… Еврейский национальный очаг, который сионисты хотели создать в Палестине, интересовал меня гораздо больше, чем политические события в самом Денвере и даже чем то, что тогда происходило в России», – вспоминала позже Голда Меир. Юная Голди не только посещала все собрания Poale Zion, но и работала во благо организации – выступала на митингах, обучала иммигрантов английскому, а местных – идиш. Хотя в члены Poale Zion принимали только с восемнадцати лет, Голди за особые заслуги приняли семнадцатилетней. На собраниях группы она познакомилась с обаятельным и образованным Моррисом Меерсоном, эмигрантом из Литвы: «Он, самоучка, знал такие вещи, о которых Шейна и ее друзья и представления не имели. Он любил, знал, понимал искусство – поэзию, живопись, музыку; он мог без устали растолковывать достоинство какого-нибудь сонета – или сонаты – такому заинтересованному и невежественному слушателю, как я». Неудивительно, что юная Голди влюбилась в него, но, поглощенная политикой, долго не могла ему признаться. Лишь накануне возвращения в Милуоки – тяжело заболела мать и семье требовалась ее помощь – она получила от Морриса предложение руки и сердца.

Голди на праздновании Хануки, Милуоки, 1919 г.

Вернувшись в родительский дом, Голди поступила в педагогический колледж. Вскоре Моррис приехал к ней: несмотря на противодействие семьи, они все же обвенчались 24 декабря 1917 года. Как вспоминают, одним из условий, на которых Голди соглашалась выйти замуж, было согласие Морриса уехать вместе с ней в Палестину. «Я знаю, что ты не так стремишься туда, как я, – сказала я ему, – но я прошу тебя поехать туда, со мной», – писала она. Голди мечтала жить в палестинском кибуце, уверенная, что только там она по-настоящему сможет послужить делу сионизма. На вопрос, что было бы, если бы Моррис не согласился последовать за ней, она через много лет призналась: «Я бы поехала одна, но с разбитым сердцем».

Еще с семидесятых годов девятнадцатого века евреи стали приезжать в Палестину в надежде основать там свое государство: землю для их поселений покупали на деньги, собранные еврейскими общинами по всему миру, причем нередко цены были невообразимо завышены, а доставалась им бесплодная пустыня или гнилые болота. Переселенцы основывали кибуцы – сельскохозяйственные коммуны, основанные на принципах коллективного владения имуществом, равенства в работе и потреблении и на отказе от наемного труда. Один из таких кибуцев – Мерхавию, расположенную в Израильской долине, – Голди выбрала для своего будущего проживания.

Однако сразу уехать не удалось: шла Первая мировая война, и передвижение пассажирского транспорта было ограничено. Вместо отъезда в Палестину Голди, спустя всего две недели после свадьбы, отправилась в путешествие по стране – из оставшихся двух лет, которые они с мужем прожили в США до отъезда, половину времени она провела в разъездах по партийным делам: Голди то распространяла подписку на газету, то выступала на митингах, то как делегат от Милуоки присутствовала на Американском еврейском конгрессе. «Причина такой моей популярности, – писала Голда Меир, – была, думаю, в том, что я была молода, одинаково свободно говорила по-английски и на идиш и готова была ехать куда угодно и выступать без особой предварительной подготовки».

Лишь в мае 1921 года на пароходе «Покахонтас» Голда с семьей – муж, сестра с детьми, подруги и еще две дюжины олим – то есть репатриантов – отплыли в Палестину. Плавание само по себе было тяжелым испытанием: вода была плохая, еда испорченной, корабль неотремонтированным, из-за чего команда постоянно бунтовала, а капитан незадолго до прибытия то ли покончил с собой, то ли был убит кем-то из команды. В середине июля, после нескольких пересадок, бывшие американцы добрались до Тель-Авива.

Голди и Моррис Меерсон, 1919 г.

В то время Тель-Авив, основанный в 1909 году как еврейский пригород Яффы, был еще весьма небольшим городом: в нем даже не было своей тюрьмы; зато имелись театр, гимназия, небольшой отряд полиции и водокачка. Большинство прибывших было разочаровано – жара, мухи, отсутствие зелени и воды вовсе не были похожи на обещанную «землю обетованную». Лишь Голди была счастлива – ее мечта начала сбываться. Она даже официально сменила имя с Голделе на Голду, чтобы отметить начало своей новой жизни.

Меерсоны подали заявление в кибуц Мерхавии, однако поначалу им отказали: жители кибуца справедливо полагали, что изнеженные американцы не выдержат тяжелого труда, тем более что первое время в Тель-Авиве Голда зарабатывала тем, что преподавала английский язык – для кибуцников это было явным подтверждением того, что она избалована и сторонится работы. Кроме того, в кибуц не хотели принимать супружеские пары: условий для детей там не было никаких. Но настойчивая Голда добилась того, что их приняли на испытательный срок: она собирала миндаль, ухаживала за птицей, работала на кухне и сажала деревья на окрестных скалах. Через несколько месяцев супругов Меерсон приняли в члены кибуца.

Пока Голда наслаждалась тем, что находится на земле свой мечты и трудится во славу будущего еврейского государства, Моррис проявлял все больше недовольства: ему казалось, что он интеллектуально деградирует, к тому же очень жесткие условия кибуцной жизни, где невозможно было уединиться и даже выпить стакан воды в одиночку, были для него слишком тяжелыми. Голду выбрали в члены правления, а затем делегатом на съезд кибуцного движения, а Моррис даже отказывался заводить в кибуце детей. Наконец, через два с половиной года кибуцной жизни он заболел – причем так серьезно, что Меерсонам пришлось покинуть кибуц и переехать в Тель-Авив, а оттуда – в Иерусалим, где Голде предложили работу в комитете гражданского строительства. Именно там у Голды наконец появились дети: в 1923 году она родила сына Менахема, а через три года дочь Сару. Моррис был счастлив и надеялся, что Голда наконец угомонится и займется детьми, но та никак не могла успокоиться: она даже пыталась вернуться с сыном в кибуц, но потом все же предпочла семью тому образу жизни, о котором так долго мечтала. Жизнь молодой семьи была как никогда тяжелой: «Несмотря на все надежды и добрые намерения, – писала Голда Меир, – четыре года, которые мы прожили в Иерусалиме, не только не обеспечили мне тихой пристани, которую, уверяла я себя, я готова была принять, а стали самыми несчастными годами моей жизни… Но не беспросветная бедность и даже не вечный страх, что дети останутся голодными, были причиной того, что я чувствовала себя несчастной. Главным тут было одиночество, непривычное чувство изоляции и вечное сознание, что я лишена как раз того, ради чего и приехала в Палестину». Голда боролась с нищетой, как могла: служила в комитете, держала прачечную, чтобы содержать семью, но этого было мало. В то время в Палестине в подобном положении находились многие: эмигрантов было гораздо больше, чем рабочих мест, и к тому же многие приезжали, не имея ни профессии, ни какого-нибудь образования. Чтобы помочь вновь прибывшим, были созданы различные комитеты – и в один из них, Женский трудовой совет, занимавшийся образованием и трудоустройством эмигранток, в 1928 году поступила на работу Голда, переехав для этого с детьми в Тель-Авив. Моррис остался в Иерусалиме.

Голди на работе в кибуце Мерхавия

С одной стороны, это означало крах супружеской жизни Меерсонов: их брак и так трещал по швам, и теперь, поступив на работу на полный рабочий день, она признавала, что больше ничего не сможет сделать для его спасения, «Я горько жалею о том, – писала она в воспоминаниях, – что хотя мы с Моррисом и остались супругами и любили друг друга до самой его смерти в моем доме в 1951 году (символично то, что я в это время была в отъезде), мне все-таки не удалось сделать наш брак удачным. Мое решение в 1928 году означало, что мы расстаемся, хотя окончательно мы расстались только десять лет спустя». С другой стороны, именно работа в Женском трудовом совете стала самой, наверное, важной ступенькой лестницы, по которой Голда поднялась к вершинам своей жизни. Она участвовала в международных конференциях, много разъезжала по стране и постепенно стала одной из самых известных женщин палестинской еврейской общины. Ничего удивительного, что она не раз представляла еврейские женские организации на различных съездах и конгрессах, проходивших в США или Англии: надо отметить, что Голда никогда не была сторонницей феминизма, как его представляют теперь: «Я не поклонница того феминизма, – писала она, – который выражает себя в сожжении лифчиков, ненависти к мужчинам или кампаниях против материнства». Она лишь считала, что женщины достойны идти по жизни рядом с мужчинами, получить равные политические права и право на достойную их работу и заработок. Голда Меир оставалась любящей матерью, а позже – заботливой бабушкой обожаемых внуков. Ее всю жизнь мучила вина за то, что она так мало внимания уделяла детям, тратя время на политику. «Вечное внутреннее раздвоение, вечная спешка, вечное чувство невыполненного долга – сегодня по отношению к семье, завтра по отношению к работе – вот такое бремя ложится на плечи работающей матери, – писала она. – Я знаю, что мои дети, когда были маленькими, много страдали по моей вине».

И в то же время Голда всегда оставалась настоящей женщиной. По воспоминаниям биографов, у нее было всего два платья, но при этом она никогда не знала недостатка в поклонниках. Ее биограф Ральф Мартин писал о ней: «Она была замечательной, очень хорошо выглядела, и всегда вокруг неё была некая атмосфера таинственности. Её глаза были полны волшебства». А Яков Цур, дипломат и переводчик, вспоминал: «Голда умела завоевывать сердца. Общавшиеся с нею люди быстро попадали под обаяние ее естественности и простоты, ее таланта ясно и понятно излагать свои позиции…» Во время работы в Женском трудовом совете она познакомилась с Залманом Шазаром – выходцем из Белоруссии, прекрасным оратором, видным политиком и будущим президентом Израиля. Он стал не только учителем и соратником, но и – на много лет – любовником Голды, хотя и был женат. Так же среди жертв обаяния Голды называют «отца государства Израиль» Давида Бен-Гуриона и главу американских сионистов Генри Ментора, политика, будущего министра образования Израиля Залмана Арана и председателя Еврейского национального совета Давида Ремеза. Ремез любил Голду всю жизнь и много сделал для ее продвижения. Он отзывался о Меир как об обладательнице «огромной личной магии», а та не раз признавалась, что «любила его очень сильно». Даже жена Ремеза преклонялась перед харизмой и обаянием Голды Меир. Как писал Мартин, ее любили, потому что «она была достаточно сильной, чтобы показать свою слабость». И хотя о ее бурной личной жизни ходило немало слухов, все признавали, что ее многочисленные романы – как реальные, так и вымышленные – были лишь проявлением ее щедрой и страстной натуры. Голда всегда была готова идти до конца – и в ненависти, и в любви.

Залман Шазар, 1951 г.

В 1934 году Голда стала членом Исполнительного комитета Гистадрута – еврейского профсоюза, ставшего со временем одной из влиятельнейших организаций Ишува, то есть еврейской общины Палестины. Голда занималась там социальными вопросами, и при этом сама она жила в условиях, которые могли привести в ужас любого: снимала комнатки без электричества и канализации, почти не имела личных вещей, питалась чем придется, а спала на кушетке в своем кабинете, в июле 1938 года она была послана на Эвианскую конференцию как еврейский наблюдатель – там обсуждался вопрос о еврейских беженцах, спасавшихся от нацистских преследований. Один за другим представители разных стран выступали с сочувственными речами, заканчивавшимися одним и тем же: их государства не могут принять евреев. Некоторые соглашались – на двести, сто, семьдесят человек… Лишь Доминиканская республика обязалась принять сто тысяч евреев. Разочарованная Голда заявила журналистам: «Я надеюсь увидеть только одно до того, как я умру – что моему народу больше не понадобятся выражения сочувствия».

Англия, обладавшая мандатом ООН на Палестину и жестко контролировавшая приток эмигрантов на Ближний Восток, накануне Второй мировой войны практически полностью перекрыла эмигрантам доступ на Землю обетованную: согласно Белой книге – отчёту министра колоний Малькольма Макдональда британскому парламенту, – в Палестину допускались максимум 75 тысяч человек в год, и через пять лет поток эмигрантов должен был прекратиться полностью. Позиция Англии, не желавшей ссориться с арабскими государствами, которые категорически возражали против назревающего у них под боком еврейского государства, была понятна, но евреям от этого было не легче. Голда, как могла, боролась с такими жестокими условиями, обрекшими на смерть миллионы евреев в Германии и оккупированных территориях: например, она посетила лагеря беженцев на Кипре и, ужаснувшись тамошним условиям, убедила власти пропустить в Израиль детей. Когда английские войска задержали корабль с пятью тысячами евреев из Северной Европы, она лично поднялась на борт и уговорила солдат пропустить судно. Как признавался после этого инцидента секретарь Британского военного совета Альберт Спенсер, «Голда была самой одаренной женщиной, которую я встречал. Подобно мистеру Черчиллю, она находила простое решение любой проблемы».

Хотя когда-то именно Англия дала старт массовой миграции евреев в Палестину, во время Второй мировой она, панически боявшаяся потерять арабскую нефть, чуть было не уничтожила идеи сионизма на корню. В июне 1946 года британские власти арестовали многих руководителей Ишува, и тогда Голда была назначена главой политического департамента Еврейского агентства, став, таким образом, главным посредником между евреями и Англией.

Давид Ремез, 1948 г.

В 1946 году ООН проголосовала за раздел Палестины и создание государства Израиль. С этого момента, как пишут историки, евреи перестали бороться за независимость и начали бороться за выживание: недаром госсекретарь США Джеймс Форрестол заметил, что «45 миллионов арабов собираются сбросить 250 тысяч евреев прямо в океан». В первую же неделю после подписания резолюции были убиты сотни человек – как евреев, так и арабов. Голда чувствовала личную ответственность за происходящее: она спала по четыре часа в сутки, а остальное время работала на благо будущей страны. Когда журналисты ее спросили, как она смогла пережить это чудовищное напряжение, она ответила: «Мы просто хотели остаться в живых, а наши соседи хотели видеть нас мертвыми. Это не тот вопрос, по которому есть большие возможности для компромисса».

Король Иордании Абдалла заявил, что арабы готовы пожертвовать пятой частью населения – десятью миллионами жизней – лишь бы уничтожить полмиллиона палестинских евреев. В ожидании нападения жившие в приграничных районах евреи попросили разрешения покинуть земли – или выделить им десять миллионов долларов на танки. Голда пообещала дать им деньги – но где их взять? И тогда она отправилась в США, собирать средства на нужды еще не родившегося Израиля. В первую очередь обратилась к Элеоноре Рузвельт, своему кумиру, затем обошла всех, кого знала. Голда использовала всю свою силу, привлекательность и обаяние и совершила настоящее чудо: за три месяца она собрала пятьдесят миллионов долларов! Восхищенный Генри Ментор провозгласил ее «самой могущественной еврейской женщиной современности», а потрясенный Бен-Гурион, признанный глава Ишува, заявил: «Когда-нибудь, когда история будет написана, там обязательно будет упомянуто, что была такая еврейская женщина, которая достала деньги, сделавшие наше государство возможным».

Но Голда не успокоилась. Она решила лично встретиться с королем Абдаллой: на все предостережения она отвечала лишь: «Я готова пойти в ад, если это даст шанс спасти жизнь хотя бы одного еврейского солдата». Переодевшись в арабское платье, она нелегально перешла границу и чудом добралась до Аммана. Когда король не без иронии спросил ее, почему она с таким нетерпением борется за построение израильского государства, она ответила: «Мы ждали две тысячи лет – не думаю, что это можно счесть за большую спешку». В своей автобиографии Голда Меир признавалась: «Это была величайшая наглость с моей стороны, но я знала, что мы должны победить».

Четырнадцатого мая 1948 года было провозглашено Государство Израиль: Декларацию независимости подписали двадцать четыре человека, из них только две женщины – Голда Меерсон и Рахель Коэн-Каган, глава Международной женской сионистской организации. Этот день Голда Меир всегда вспоминала с огромным волнением: «Глаза мои наполнились слезами, руки дрожали, – писала она в автобиографии. – Мы сделали еврейское государство реальностью, – и я, Голда Мабович-Меерсон, дожила до этого дня».

На следующий же день Израиль был атакован соединенными силами Египта, Сирии, Ливана, Иордании и Ирака: Голда еще раз ездила в США, чтобы собрать деньги на оружие, и в конце концов отчаянными усилиями к ноябрю арабские силы отступили. Когда у Голды спросили, как израильтяне смогли победить превосходивших их по всем статьям арабов, она ответила: «У нас было секретное оружие – отсутствие альтернативы».

Голда Меир беседует с Давидом Бен-Гурионом, 1962 г.

Голда Меерсон была назначена послом Израиля в Советском Союзе: она, прекрасно владевшая языками (в том числе и русским, хотя во время своей работы в СССР предпочитала это не афишировать), знавшая культуру и обладавшая немалым дипломатическим талантом, как никто другой подходила на эту должность. По легенде, ей выдали первый выпущенный новым государством заграничный паспорт. В СССР Голду встретили восторженно: «Женщина-посол была тогда в новинку, – вспоминала она, – но женщина-посол в Москве, да еще представлявшая крошечное воюющее государство – Израиль – это было новостью». Посольский корпус разместился в гостинице «Метрополь»: как вспоминали сотрудники посольства, они жили в режиме жесточайшей экономии – Голда сама закупала на рынке продукты, из которых готовила еду для всех на одолженном в гостинице примусе. Самым ярким воспоминанием от пребывания Голды на посту была, безусловно, восторженная встреча, которую огромная толпа русских евреев устроила ей во время посещения московской синагоги. Это событие было запечатлено на израильских банкнотах номиналом в 10 тысяч (или десять новых) шекелей образца 1984 года.

В Москве Голда прослужила всего несколько месяцев: в апреле 1949 года ее отозвали в Израиль, где назначили на пост министра труда и социального страхования в кабинете Давида Бен-Гуриона, ставшего премьер-министром, – на этой должности Голда прослужила семь лет. В 1955 году она по распоряжению Бен-Гуриона была назначена мэром Тель-Авива, а через год получила портфель министра иностранных дел и в этом качестве представляла Израиль в Организации Объединенных Наций. При этом, как вспоминают, некоторые депутаты Кнессета отказали ей в своей поддержке на том основании, что она – женщина. И это при том, что уже давно по Израилю ходила шутка, в которой Голду называли «единственным мужчиной в правительстве». Сама она неодобрительно относилась к этой остроте, хотя та ей и льстила: «А если бы про одного из членов правительства сказали, что он – единственная женщина в его составе, как бы вы посмотрели на это?»

Предшественник Голды на посту министра иностранных дел Моше Шарет попросил всех членов дипломатического корпуса ивритизировать свои имена: Голда взяла фамилию Меир – что на иврите означает «озаряющая».

По свидетельству ее сотрудников, в работе с иностранными лидерами Голде Меир с помощью личного обаяния и убежденности в собственной правоте удавалось привлечь на свою сторону даже закоренелых противников сионизма. В пятидесятых-шестидесятых годах Голда Меир много ездила по африканским странам: она считала негров естественными союзниками Израиля, поскольку евреев, как и чернокожих, притесняли по всему миру. В Израиле была налажена программа МАШАВ, призванная помогать африканским странам налаживать образование и здравоохранение, а также бороться с голодом.

В конце 1965 года Голда Меир почувствовала, что ее здоровье больше не позволяет ей работать, как прежде – у нее обнаружили лимфому, стало сдавать сердце, и она подала в отставку. «Лучше быть полностью бабушкой, чем полуминистром», – заявила она. Хотя полностью из политики не ушла: Голда Меир продолжала оставаться депутатом Кнессета и даже занимала пост генерального секретаря партии МАПАЙ – с этого поста она по состоянию здоровья ушла в июле 1969 года.

Однако пенсия ее была недолгой. В феврале 1969 года внезапно скончался премьер-министр Израиля Леви Эшколь, и Голду Меир единодушно избрали следующим главой правительства. Сама Голда не ожидала такой чести: «Я была ошеломлена. Я никогда не рассчитывала стать премьер-министром… Я вообще никогда ни на что не рассчитывала, – вспоминала она. – Я не выбирала карьеру. Я не выбирала профессию. Просто так получилось». В своей официальной речи она, в частности, сказала: «наша судьба не может быть и не будет определена другими». Хотя многие ортодоксально настроенные евреи возражали против того, чтобы государством управляла женщина: «Трудно для людей, чьи религиозные убеждения отводят женщине почетное место в доме, – писала израильская пресса, – принять идею, что женщина может находиться во главе политического департамента. При всем хорошем отношении и уважении к женщине, ей не место наверху в качестве одной из центральных политических фигур».

Но лучшего выбора нельзя было сделать: Голда Меир стала настоящей матерью своему народу, любящей, заботливой и строгой, не знающей ни отдыха, ни усталости. По воспоминаниям, она «в семьдесят работала долгими часами, как никогда ранее, и больше путешествовала». Будучи уже в преклонном возрасте, больная, она работала на износ, не покидая офис сутками. Голда Меир умела быть справедливой, понимающей и даже не по-женски жесткой, когда дело касалось судьбы ее страны. Критикам, обвиняющим ее в том, что она представляет Израиль слишком агрессивным государством, она отвечала: «Я верю, что у нас будет мир с соседями, но я уверена, что никто не захочет заключить мир со слабым Израилем. Если Израиль не будет силен, мира не будет». В другой речи она сказала: «Если у нас есть выбор между тем, чтобы погибнуть, вызвав всеобщее сочувствие, или выжить с плохим имиджем, то лучше уж мы останемся живы, имея плохой имидж».

В то время Израиль жил в условиях постоянной арабской угрозы. На Олимпиаде в Мюнхене 1972 года арабские террористы из организации «Черный сентябрь» захватили израильскую команду – хотя Голда Меир предлагала прислать свой спецназ, натренированный в подобных ситуациях, Германия решила обойтись своими силами, и в результате все израильские атлеты погибли. Меир отдала приказ МОССАД начать охоту на выживших террористов – и в результате операции «Гнев Божий», длившейся почти двадцать лет, все организаторы операции были уничтожены.

Пятого октября 1973 года, накануне праздника Йом Кипур – Дня Примирения – Голде показалось, что скоро начнется война. Усилившаяся активность на границах и возросший поток беженцев напоминали ей о начале Шестидневной войны 1967 года. Голда высказала свои подозрения, однако ее советники заверили ее, что по данным разведки Израилю ничто не угрожает. Позже она сетовала: «В то утро я должна была послушаться собственного сердца и объявить мобилизацию. Вот о чем я никогда не смогу забыть и никакие утешения, никакие рассуждения моих коллег тут не помогут». В праздничный день, когда большинство политиков разъехались, объединенные силы Египта и Сирии напали на Израиль, и поначалу, благодаря использованию советских ракетных установок, сильно продвинулись вглубь израильской территории. Когда над Израилем нависла угроза полного разгрома, она позвонила Генри Киссинджеру, госсекретарю США: в Америке была полночь, и ее поначалу отказались соединять с политиком. «Меня не заботит, который теперь час. Нам нужна помощь сегодня, потому что завтра может быть слишком поздно», – заявила она. Помощь американских ВВС спасла положение; арабов удалось оттеснить, а через две недели израильские войска уже находились на расстоянии 35 километров от Дамаска и 101 километра от Каира. Война Судного дня закончилась 11 ноября, но ее последствия продолжали ощущаться еще долго. Народ требовал отставки правительства, которое не заметило готовящейся войны; главнокомандующий Моше Даян дважды пытался уйти в отставку, и оба раза Голда Меир отказывала ему, обвиняя во всем случившемся только себя, – если бы в тот день она настояла на своем, гибели двух с половиной тысяч израильских солдат можно было бы избежать…

Хотя комиссия Аграната, расследовавшая обстоятельства войны Судного дня, полностью сняла все возможные обвинения с Голды Меир – наоборот, ее усилия были названы «мудрыми, оперативными, полными здравого смысла и самыми важными», – сама она продолжала считать себя виноватой. Она ушла в отставку 11 апреля 1974 года. «Пяти лет было достаточно, – заявила она на прощание. – Мне больше не под силу нести это бремя». Ее преемником стал Ицхак Рабин.

Последние годы Голды Меир прошли тихо и спокойно. Она, как и раньше, заботилась о детях и внуках – вспоминали, что она находила время навестить живущую в кибуце дочь даже во время войны Судного дня, – собирая родственников на кузне своего скромного дома. До последних дней она курила по две пачки в день, выпивала по два десятка чашек крепкого кофе и по-прежнему интересовалась политикой. В 1975 году она опубликовала свою автобиографию «Моя жизнь», где откровенно и без прикрас поведала историю своей жизни, отданной на благо Израиля.

Голда Меир скончалась в Тель-Авиве 8 декабря 1978 года. Она похоронена на горе Герцля в Иерусалиме. До сих пор ее благодарные сограждане называют ее совестью еврейского народа и матерью Израиля.

Эвита Перон

Святая грешница

В этот день, 26 июля 1952 года, Аргентина замерла. Все радиопередачи и спектакли были прерваны, во всех кафе воцарилась тишина. «Духовный лидер нации, первая леди Аргентины Эва Перон ушла в бессмертие», – объявил стране захлебывающийся слезами диктор, и вслед за ним разрыдалась вся страна, Аргентина оплакивала не просто женщину – она оплакивала свое счастливое будущее, которое теперь не наступит; она оплакивала счастье, которого теперь не будет, и надежду, которую отныне некому будет дать. И все это – счастье и надежда нации, будущее всей страны, – все это воплощалось в хрупкой женщине, чье нежное имя с благоговением произносили по всей Аргентине: Эвита, Эва Перон, Возглавляющая Смиренных, Несущая Надежду, Мать Нации…

Короткая жизнь самой известной латиноамериканки в истории была полна чудес и превращений. Родившись на самом дне, она сумела вознестись к сверкающим вершинам истории, превратившись из нищей девчонки в символ своей страны. Мало кому из людей двадцатого века удалось вызвать к себе такую любовь – слепую, страстную, граничащую с обожествлением, и в то же время такую безоглядную ненависть. О судьбе Эвы Перон, о ее роли в истории своей страны спорят уже полвека, но еще никому не удалось раскрыть загадку притягательности этой необыкновенной женщины, давно уже ставшей историей, легендой, мифом…

Ее собственная история началась 7 мая 1919 года в небольшой скотоводческой деревушке Лос-Толдос, что в 300 километрах от Буэнос-Айреса. Эва-Мария была пятым ребенком Хуаны Ибаргурен – и как ее три сестры и брат, да и сама мать, незаконнорожденной. Отец всех детей сеньоры Ибаргурен, Хуан Дуарте, владелец небольшой фермы, был уже двадцать лет женат на другой, имел в за кон ном браке трех дочерей и за девять лет житья «на две семьи» – полгода там, полгода здесь, – весьма устал и от Хуаны, и от обилия детей. Младшую дочь, Эву-Марию, он так и не признал. Хуана – да и соседи, суеверные, как и все крестьяне, – восприняли это как дурной знак: девочка в их глазах была с рождения обделена счастьем. Она росла слабенькой и хрупкой, а в ее глазах были тоска и грусть. Когда ей было четыре года, Эва опрокинула на себя сковороду кипящего масла. Доктора предвещали, что на лице и теле девочки на всю жизнь останутся шрамы, но когда сняли повязки, вместо рубцов там оказалась чистая, белая, полупрозрачная кожа. Через много лет эта алебастровая белизна станет главным украшением Эвы.

В 1926 году Хуан Дуарте разбился в автомобильной аварии. Семье Ибаргурен пришлось перебраться из Лос-Толдоса в городок Хунин, где была возможность заработать, и где о них никто ничего не знал. Сеньора Хуана, назвавшаяся вдовой Дуарте, открыла здесь пансион, главным украшением которого были ее подрастающие дочери – Бланка, Элиса и Эрминда. Вскоре все они удачно вышли замуж, а их брат Хуан Рамон поступил на военную службу. Лишь Эва не желала хорошо устраиваться – она уже давно мечтала сбежать из нищего Хунина в Буэнос-Айрес и стать актрисой. Основания для помыслов об актерской карьере у нее были шаткими: всего пара выступлений на местном радио с чтением стихов, но Эва была уверена в своих силах. Когда ей было пятнадцать лет, она, уговорив наконец мать отпустить ее, уехала в столицу вместе с заезжей знаменитостью, певцом Магальди. Говорят, Эва не любила его, но она без сомнения любила в нем те возможности, которые сулил ей переезд в Буэнос-Айрес.

Эва-Мария (на коленях слева) после первого причастия в кругу друзей и знакомых

Знавшие Эву в то время вспоминают ее как бледную, холодную, неяркую девушку, без обаяния и особой красоты, но с очень сильным характером, целеустремленную, хваткую и несгибаемую. Через несколько лет, когда Эва Перон обрела власть даже над прошлым, она всеми силами старалась стереть его – и ей это почти удалось: о ее первых годах в Буэнос-Айресе осталось очень мало свидетельств, а легенды и слухи слишком противоречивы, чтобы оказаться правдой хотя бы частично. Точно известно лишь одно: в первые годы ей пришлось очень трудно – никто не стремился дать Эве работу, кров и славу.

Для незаконнорожденной девушки из деревни в то время было лишь три пути: либо в монастырь, либо выйти замуж, либо рожать детей вне брака, но обязательно много и тяжело работать. Эва прибыла в столицу без гроша за душой, с чудовищным провинциальным акцентом и крестьянскими манерами, у нее была всего одна юбка и одна блузка – то, что она не умерла от голода в первый же год, казалось чудом даже ей самой. Потом говорили, что ей пришлось зарабатывать на панели, но доказать это не смогли даже самые ярые ее враги. Больше года она напрасно обивала пороги театров и радиостудий, пыталась работать официанткой и манекенщицей, даже снималась для эротических открыток. Увы, на них она получилась скорее унылой, чем соблазнительной – будущая красота Эвиты еще не пробудилась в ней. На сцене ей тоже не везло: талант у нее был весьма небольшой, к тому же неистребимый акцент мешал ей получить более-менее заметные роли. Но Эва изо всех сил хотела пробиться наверх, и ради этого была готова на все.

Эву тех лет никто не называл красавицей, но она не была лишена женской прелести, которая помогла ей обрести поклонников и покровителей. С помощью одного из них Эва устроилась в театр «Комедия», где юной дебютантке доставались роли из трех слов. Другой любовник, работающий в издательском бизнесе, пробил Эве фотографию на обложке журнала «Антенна» и организовал работу на радио: небольшие роли в четырех радиопостановках принесли ей первую известность. Брат познакомил ее с владельцем мыловаренной фабрики – тот обеспечил Эве рекламный контракт и оплатил сольную программу на радио. Несколько второстепенных ролей в кино, работа на радио и богатые любовники – вот тот фундамент, на котором через несколько лет возникла сияющая фигура Эвиты.

1943 год был переломным и для Эвиты, и для страны. Для нее – потому что очередной покровитель бросил ее беременной, и врач, проводивший подпольный аборт, так ее искромсал, что она едва не погибла. Пока она приходила в себя, все ее контракты закончились, и из больницы она вышла безработная, нищая и больная. А для страны этот год был переломным, потому что в июле произошел военный переворот. Идеологом и душой заговора был полковник Хуан Доминго Перон, занявший поначалу в новом правительстве пост главы Секретариата труда. Переворот изменил страну – но он спас Эву: в нее влюбился полковник Анибал Франсиско Имберт, новый директор почты и телеграфа. В его подчинении находились все радиостанции Аргентины – так что неудивительно, что уже в сентябре Эве достался контракт на исполнение главных ролей в радиопостановке «Героини в истории». Это был цикл передач об известнейших женщинах: королеве Елизавете, Жозефине, Екатерине II, леди Гамильтон, Саре Бернар и других, которые отныне заговорили на всю Аргентину хрипловатым голосом Эвы Дуарте. Поначалу слушать эти передачи было тяжеловато – простонародный выговор Эвы совершенно не сочетался с высоким стилем реплик ее героинь, но постепенно она выправляла свое произношение. К концу цикла она была уже признанной звездой аргентинского радио, и владелец «Радио Бельграно» Хаим Янкелевич пригласил ее вести ежедневную передачу на социальные темы «Пять минут для народа».

Эва Дуарте, 1939 г.

Эта программа была посвящена будням простого народа, восхвалению бедняков и ненависти к богатеям. Эва знала, о чем говорить: она прекрасно помнила все унижения, все лишения и трудности, которые ей пришлось пережить, и не собиралась их забывать. Во время эфира она рассказывала о несчастьях бедняков, и ее голос срывался в рыдания. Миллионы людей, слушавших «Пять минут для народа», верили Эве Дуарте и любили ее. Так началась ее всенародная известность.

Почувствовав вкус славы, Эва поняла, что она достойна большего, чем пять минут в день на радио и начальник радиостанций по ночам. Она решила завоевать сердце самого знаменитого человека Аргентины – самого полковника Перона.

Перону тогда было сорок семь лет, он уже пять лет как овдовел. Хуан Перон сделал блестящую карьеру: бывший выпускник пехотного училища, начавший службу в захолустном гарнизоне, он благодаря участию в перевороте 1930 года смог пробиться к вершинам власти. Преподаватель высшей военной школы, военный атташе в Чили, посланник с особой миссией в Европе, где полковник проникся идеями Муссолини и Гитлера, – эти этапы его карьеры позволили ему не только получить бесценный для Аргентины опыт международных интриг, но и выработать собственный план развития своей страны: военный нейтралитет, экономическая независимость, развитие промышленности. Аргентина должна была стать главенствующей страной на континенте, и ради этого Перон был готов трудиться день и ночь. Созданная им «полковничья лига» – Группа объединенных офицеров (ГОУ) – свергла в 1943 году президента Кастильо и привела к власти военных. Перон получил сначала пост в Секретариате труда, затем портфель военного министра, а потом и должность вице-президента. Вся страна знала, что именно он правит Аргентиной: изображения статного брюнета в голубой полковничьей форме висели на всех столбах.

Историческая встреча Эвы Дуарте и Хуана Перона произошла 22 января 1944 года на благотворительном вечере. По легенде, Эва подошла к Перону и произнесла всего лишь одну фразу: «Спасибо, полковник, за то, что вы существуете». В ту же ночь они стали любовниками и больше не расставались.

Поначалу это была самая обычная история политика и содержанки: Перон пробил Эве главную роль в кино и должность в Секретариате труда, под его влиянием ее пятиминутку на радио продлили до пятнадцати минут, а гонорар увеличили в несколько раз. Но с немалым удивлением Эва обнаружила, что чувствует к Перону не только благодарность, не только уважение, но и огромную любовь. Перон оказался тем мужчиной, о котором она всю жизнь мечтала: мудрым, сильным, обладающим властью, способным защитить и возвысить. И Эва сделала все, чтобы остаться рядом с ним навсегда. «Я так тебе предана, любовь моя, что если бы Бог пожелал лишить меня этого счастья и забрал меня к себе, я и в смерти осталась бы тебе предана и обожала бы тебя с небес», – писала она ему, и это не были пустые слова.

Полковник Хуан-Доминго Перон

Она прекрасно знала, что окружение Перона – военные, политики, банкиры – не одобряют ее. Для них она была выскочкой без роду и племени, актрисулькой, случайной любовницей. Их надо было переубедить, а для этого надо было измениться – и Эва изменилась.

Его любовь дала ей уверенность в себе, а эта уверенность позволила ей раскрыться, всего за пару месяцев превратившись из бледной куколки в прекрасную бабочку, полную внутренней красоты, очарования и силы. Сначала она стала полезной Перону, со временем она стала ему необходимой. Эва организовала для его сторонников и друзей салон, в котором умело играла роль хозяйки. Она вошла в курс всех его дел, интриг, планов, и нередко ее советы были дельными, а поддержка неоценимой. Она – неслыханное для патриархальной Аргентины дело, – появлялась под руку с Пероном на митингах и профсоюзных собраниях. Свою передачу на радио она использовала для того, чтобы петь гимны Перону и его политике, привлекая на его сторону тысячи сторонников. «Мои постоянные идеалы – это Перон и мой народ, я поднимаю свое знамя за дело Перона», – повторяла она, и вместе с Эвитой эти слова повторяли тысячи аргентинцев. Но ключевым моментом в их отношениях был октябрь 1945 года, когда очередной военный переворот привел к аресту Перона. Конечно, Эву тут же уволили с работы, а возмущенные студенты, узнав в ней подругу бывшего вице-президента, закидали ее машину камнями. Ей было страшно как никогда. И тут она получила письмо от Перона: «Только сейчас я понял, как люблю тебя. Как только я окажусь на свободе, мы поженимся».

Эва бросилась к профсоюзным лидерам, которых опекал Перон, к рабочим, которые его поддерживали. На импровизированном митинге она, срывая голос, кричала в микрофон о том, что Перон арестован, что вместе с ним арестовано будущее страны… Беспорядки в Буэнос-Айресе продолжались двое суток, лидеры переворота сдались, 17 октября Перон был отпущен.

Как он и обещал, на следующий день Эва Дуарте и Хуан Перон вступили в гражданский брак, подтвержденный церковной церемонией 10 декабря.

Сразу после освобождения полковник Перон выдвинул свою кандидатуру на пост президента. Во время предвыборной кампании Эва все время была рядом с ним: на митингах сначала Перон говорил о своей политике, а затем Эва рассказывала о своей любви к Перону. Перонисты делали ставку на бедняков-«безрубашечников», которых в Аргентине было подавляющее большинство: полковник обещал им социальное обеспечение, пособия и права, а Эва – свою любовь и заботу. Все знали, что она – незаконнорожденная дочь посудомойки и скотовода, народ считал ее своей, и ее возвышение наглядно показывало, как высоко может подняться любой бедняк. Еще не став Первой леди, Эвита стала самым любимым в народе политиком – идеальная жена и гражданка, хранительница национального духа и семейных ценностей. Никогда раньше латиноамериканка не играла такой заметной роли в обществе, никогда раньше она не осмеливалась выходить из тени мужа, но Эвита превратила эту тень в сияющий ореол. Они с Пероном воплощали собой идеальную пару, связанную любовью к стране и друг к другу. Аргентинцы с восхищением рассказывали, что полковник всегда встает, когда его жена входит или выходит, целует ей руку при встрече и всегда прислушивается к ее мнению. Когда Перон в феврале 1946 года выиграл президентские выборы, на самом деле их выиграли оба – Перон и Эвита.

Эва и полковник Перон, февраль 1946 г.

Как политик Эвита всегда находилась в тени своего мужа, но это не мешало ей стать самостоятельной фигурой. Как писал один из ее соратников, «Эвита не имела ни политического опыта, ни предрассудков, поэтому она явилась новатором при проведении массовых кампаний». А один из более поздних историков пишет о ней: «У нее не было культуры, но была политическая интуиция: она была неистовой, властолюбивой и эффектной».

Эва Перон на митинге

Став президентом, Перон уже не мог проводить в поездках и выступлениях столько же времени, как раньше. Связь с народом стала осуществлять Эвита. Ее образ жизни выдержал бы не всякий мужчина: она вставала в три утра, чтобы отдать первые распоряжения, а в пять уже требовала отчета об их выполнении, постоянно разъезжала по стране, лично принимала сотни, а потом и тысячи просителей. Забота о бедняках, к числу которых еще недавно принадлежала она сама, стала главной для Эвиты. Благодаря ее влиянию были приняты несколько законов, облегчающих жизнь рабочих, а после ее личного обращения к парламенту женщинам Аргентины дали избирательное право. Чтобы иметь возможность помочь как можно большему числу людей, в 1946 году Эвита организует благотворительный фонд своего имени: туда стекались отчисления от зарплат, проценты от прибыли, добровольные пожертвования и доходы от торговли, и лично Эвита распределяла деньги, как считала нужным. В ее канцелярию в здании Всеобщей конфедерации труда поступали сотни тысяч просьб со всей страны: у Эвиты просили игрушки, пособия, швейные машины, свадебные платья, вставные зубы, мебель, квартиры, поездки и женихов. И все это Эвита давала: по статистическим данным, она раздала две с половиной тысячи домов и квартир, три с половиной тысячи стипендий, семь тысяч восемьсот раз стала крестной матерью и около шести тысяч раз была посаженой матерью на свадьбах. На средства фонда она открывала больницы, детские сады, приюты и библиотеки. Ежегодно рассылала больше миллиона посылок с подарками – неудивительно, что простой народ буквально молился на нее: алтари с портретом Эвиты были почти во всех бедных домах Аргентины. Народ дал ей титулы «Возглавляющей Смиренных», «Несущей Надежду», «Духовной Руководительницы Нации», «Мученицы Труда».

Но в богатых кварталах Буэнос-Айреса отношение к Мадам Президентше было совсем другое. Выскочка, заискивающая перед бедняками, по определению не могла нравиться аристократам, но Эвита к тому же словно специально искала случая «наступить им на хвост»: ее фонд прибирал к рукам газеты и радиостанции, которые не соглашались с перонистской идеологией, фабрики и заводы, чьи владельцы слишком мало, на взгляд Эвиты, отчисляли в ее фонд. Шептались, что она закрыла все театры, которые когда-то не брали ее на работу, уволила всех, кто осмеливался спорить с нею, что деньги фонда тратятся на ее туалеты и драгоценности… Это тоже была правда, и она никогда этого не отрицала. Считая себя матерью аргентинского народа, Эвита взяла на себя ответственность за все, что происходило в стране – от неудавшейся личной жизни воспитанниц сиротского приюта, которым она нашла мужей, до назначений на министерские посты. Разъезжая по трущобам в «роллс-ройсе», она выходила к беднякам со слезами сочувствия на глазах – в роскошной шубе, с бриллиантовыми кольцами, в туалете от парижских кутюрье, – и люди падали перед ней на колени: Эвита в роскошном одеянии была для них сродни богато украшенным статуям святых в церкви, она зримо воплощала то, о чем тайно мечтает каждый нищий крестьянин: богатство, благополучие, счастье.

В 1947 году Эвита Перон совершает поездку по Европе: за два месяца она посетила Испанию, Францию, Швейцарию, Италию, Ватикан. Эва представляла собой новую Аргентину: прекрасную, молодую, готовую сотрудничать. Журнал Time назвал ее «непостижимой», генерал Франко вручил ей орден, а папа римский удостоил ее длинной беседы. Она с триумфом вернулась на родину, принеся стране миллиардные контракты на поставку мяса и зерна в разоренную войной Европу.

Но Эвита привезла с собой еще кое-что: представление о том, как должна выглядеть Первая леди. Отныне она одевается только у лучших портных Европы: ее гардероб наполнился костюмами от Шанель (сама Великая Мадемуазель сказала, что у Эвиты врожденное чувство стиля), Кристиана Диора, Баленсиаги, сшитыми на заказ английскими костюмами и обувью от Сальваторе Феррагамо. Ее стиль – сдержанная роскошь, дорогая элегантность, классические костюмы днем и роскошные вечерние платья для особых случаев, – стал образцом для всех женщин высших слоев не только в Аргентине, но по всей Латинской Америке. Решив стать похожей на европейских женщин, Эвита постепенно осветляла волосы – с каждым разом на тон светлее, – а из-за недостатка времени ее прически становились все проще и элегантнее, в конце концов придя к каноническому светлому пучку из кос. Золотистые волосы, уложенные в корону, делали ее похожей на Мадонну. Такую прическу еще не одно десятилетие будет делать себе половина латиноамериканок; любимый Эвитой фасон – расклешенная юбка, короткий приталенный жакет и туфли с ремешками на щиколотках – еще долгое время будет оставаться самым распространенным в Аргентине. Мода давно ушла вперед, но эта одежда была данью не моде, а лично Эвите.

Она пользовалась невероятным влиянием, при этом не занимая ни одной официальной должности. Перед президентскими выборами 1951 года ей пришла в голову мысль выдвинуть свою кандидатуру на пост премьер-министра страны: многотысячная толпа, собравшаяся на площади перед президентским дворцом, своими криками поддержала ее решение. В знак одобрения по всей стране прокатилась волна рекордов: в честь Эвиты мастера работали сутками без передышки, один бильярдист не разгибаясь закатил полторы тысячи шаров, а какой-то танцор танцевал танго сто двадцать семь часов. Но военные, на которых опиралась власть Перона, намекнули ему, что его жена в роли премьера им не подходит: она затмит его, она раздаст все деньги бедным, она – женщина! И Эвита отказалась от выдвижения: рыдая, стояла она перед микрофоном на балконе президентского дворца и рассказывала нации о том, что скромность и безграничная любовь к мужу не позволяют ей выдвинуть свою кандидатуру. Нация рыдала вместе с ней…

Эва Перон в объятиях мужа после митинга, где она объявила о том, что снимает свою кандидатуру с голосования

Но была у этого отречения и еще одна причина: Эвита стала уставать. Она худела и слабела с каждым днем, и не могла уже, как прежде, проводить по двадцать часов в день на ногах. Через месяц ее положили в больницу с сильной анемией: оказалось, что у нее был рак матки – последствия того неудачного аборта. Операции лишь усиливали страдания, но не излечивали.

Последний раз она появилась на публике 4 июня 1952 года в день второй инаугурации Перона. Ей было тридцать три года, и весила она тридцать два килограмма. Она так ослабела, что сидя ее поддерживал корсет из проволоки и подушек, а из дворца ее вынесли на руках. Ее последняя речь была о муже: «Я никогда не перестану благодарить Перона за то, чем я являюсь и что имею. Моя жизнь принадлежит не мне, а Перону и моему народу, они – мои постоянные идеалы. Не плачь по мне, Аргентина, я ухожу, но оставляю тебе самое дорогое, что у меня есть, – Перона».

С тех пор, как стране объявили о болезни Эвиты, вся Аргентина молилась о ее здоровье: тысячи месс, сотни процессий, десятки невероятных подвигов во имя выздоровления Эвиты… Ее смерть представлялась концом света, и когда Эвита умерла, вся страна погрузилась в глубочайший траур. В Ватикан поступило более сорока тысяч писем с требованием канонизировать Эвиту Перон как святую, отдавшую силы и жизнь в борьбе с бедностью.

Хуан Перон прекрасно понимал, что без Эвиты его власти быстро придет конец. Но если он не может сохранить ее душу, надо попытаться хотя бы сохранить ее тело, создав из него нетленный образ святой Эвиты. Врач-патологоанатом Педро Ара забальзамировал тело Эвиты – все видевшие его вспоминают, что это был настоящий шедевр: казалось, что она дышит и улыбается. Тринадцать дней тело было выставлено для прощания – и не было дня, чтобы кто-нибудь не попытался покончить с собой у ее гроба. Три года тело Эвиты покоилось в часовне Всеобщей конфедерации труда, пока в 1955 году режим Перона не был свергнут.

Новому режиму не нужна была память о Пероне и еще меньше им был нужен культ Эвиты. Ее тело было решено спрятать. Его дальнейшая судьба похожа разом на шпионский детектив и роман ужасов: пять лет его перевозили с места на место, и всюду оно сеяло несчастья. Говорили, что доктор Ара сошел с ума от любви к Эвите. Две копии мумии Эвиты были тайно захоронены на разных кладбищах Буэнос-Айреса, и один из хоронивших попал в аварию, оставшись инвалидом, а другой покончил с собой. Настоящее тело перевозили по стране, и всюду, где оно оказывалось, рядом немедленно появлялись свечи и живые цветы. Его прятали на военной базе и за экраном кинотеатра, в рабочем кабинете одного офицера и в доме другого: тот случайно застрелил свою беременную жену, приняв ее за похитителя тела Эвиты. Наконец давно покойную Эвиту Перон под именем Марии Маджи Маджистрис похоронил на кладбище в Милане.

Похороны Эвиты

Изгнанный Перон осел в Испании. Он женился на танцовщице Исабель Мартинес, которая делала все, чтобы стать похожей на свою великую предшественницу: сменила прическу, стиль одежды, даже стала называться Исабелита. Говорят, ее секретарь Хосе Лопес Рега исполнил мистический ритуал, в результате которого душа Эвиты должна была переселиться в Исабель. В начале 1970-х годов режим в Аргентине в очередной раз сменился, и генерала Перона простили: ему возвратили конфискованную бывшим правительством собственность, выплатили президентское жалованье за все прошедшие годы – и даже вернули тело Эвиты. В 1973 году Перон вернулся в Аргентину и выиграл президентские выборы – вице-президентом была Исабелита Перон. После того, как первого июля 1974 года Перон скончался от сердечного приступа, пост президента заняла его супруга. Первое, что она сделала – вернула останки Эвиты из Мадрида в Аргентину, чтобы похоронить ее рядом с Пероном.

По дороге в аэропорт охранники, поссорившись, перестреляли друг друга, и машина врезалась в стену. Гроб чудом не пострадал.

Но Эвита не помогла преемнице: в 1976 году Исабелиту Перон свергли и посадили за хищения и коррупцию. Новое правительство перезахоронило Эвиту в семейном склепе Дуарте. По дороге на кладбище Реколета грузовик с телом снова попал в аварию – у водителя за рулем случился инфаркт, машина резко затормозила, и два охранника проткнули друг другу шеи штыками винтовок… Все это можно счесть совпадениями; суеверные аргентинцы считают это выражением воли Эвиты, которая не любит, когда ее тревожат. Теперь она лежит, погребенная под двумя свинцовыми плитами, за решеткой склепа, на стене которого написано: «Я вернусь и стану миллионами».

До сих пор историки Аргентины спорят о том, была ли Эвита святой или демоном. Одни пишут о ней как о «злопамятной прислуге с тщеславием королевы», «раковой опухоли на теле Аргентины», другие называют ее «Робин Гудом сороковых годов», «святой бедняков». Но народу нет дела до историков – до сих пор алтарь с портретом молодой золотоволосой женщины стоит почти в каждом аргентинском доме, а перед мавзолеем Эвиты всегда горят свечи и лежат ворохи живых цветов.

Звезды эпохи

Сара Бернар

Божественная Сара

От великих актеров остается мало – их игра прекрасна именно своей мимолетностью, их спектакли не поддаются фиксации во времени. После них остаются афиши и газетные рецензии, портреты и воспоминания. Но некоторые оставляют после себя не только память – Легенду. И одной из самых ярких театральных легенд стала Сара Бернар, величайшая актриса европейской истории, о которой писали, что она приводит мир в изумление одним своим существованием.

Ее называли Великой и Великолепной, Возлюбленной публики и Мадемуазель Бунтовщицей. Театр стал для нее не просто профессией, но и образом жизни, и всю свою жизнь она выстраивала по законам театрального действа, ни на день не отпуская от себя внимания публики. Считается, что Сара Бернар стала первой, кто прославился благодаря скандалам, которые она с непередаваемым изяществом умела не только провоцировать, но и использовать. Подсчитано, что если склеить все прижизненные статьи о ней, получившейся лентой можно опоясать земной шар, а стопка из ее фотографий была бы выше Эйфелевой башни. И помнить о ней будут еще очень долго…

Самим рождением Сара была обречена на то, чтобы отличаться от общепринятых норм. Ее мать Жюли Ван Хард (а точнее, Юдифь фон Хард, в чьих жилах смешались еврейская и голландская кровь), которую в биографиях Сары называют учительницей музыки, была на самом деле парижской куртизанкой – очень красивой, очень молодой и весьма дорогой. Жюли было всего шестнадцать лет, когда она 22 октября 1844 года родила свою первую дочь Генриетту Розину – Сарой ей еще только предстоит стать. Об отце будущей знаменитости исследователи спорят до сих пор. Одни с уверенностью называют Эдуарда Бернара (то ли инженер, то ли студент-юрист), другие с не меньшей уверенностью – морского офицера Мориса Бернара. Говорят, что своего отца Сара видела всего несколько раз, и умер он – кто бы он ни был – когда она была еще ребенком.

Девочка была некрасивой, очень болезненной и нервной. Жюли было не до дочери – ее ремесло не предполагало материнских чувств, и малышку по многовековому обычаюотдали кормилице вдеревню. Кормилица-бретонка обожала свою «Пеночку», но сердце самой Розины было отдано ее матери – в редкие встречи Жюли представала перед дочерью «похожей на мадонну». Чтобы как-то удержать мать рядом, пятилетняя Розина выпрыгнула из окна: она сломала руку и повредила колено, зато на целых два года Жюли поселила ее в своем доме. А затем Розину снова отослали – сначала в пансион мадам Фрассар, а затем в пансион при монастыре Гран-Шан. Девочка отличалась буйным характером: вспышки гнева, дерзкие выходки, в сочетании с болезненностью, доставляли немало проблем добрым монахиням. Четыре раза Розину пытались вернуть матери – и снова принимали обратно, обезоруженные искренним раскаянием обаятельной девочки. В десять лет она храбро кинулась спасать тонувшую в пруду подругу – и уже на берегу от переживаний упала в обморок.

Монахини искренне были уверены, что их воспитаннице предстоит великая судьба – особенно если она примет постриг. «Эта девочка – лучшее, что у нас есть», – говорила Жюли мать-настоятельница. И в четырнадцать лет Розина искренне считала, что ее призвание – стать монахиней.

Герцогде Морни, ок. 1865 г.

Правда, сама Жюли была другого мнения: она считала свою профессию делом весьма прибыльным и собиралась вывести на эту же тропу своих трех дочерей – Розину, Жанну и Режину. Вмешался ее тогдашний покровитель герцог де Морни – между прочим, единокровный брат Наполеона III: он был сыном его матери, падчерицы Наполеона голландской королевы Гортензии Богарне, от ее шталмейстера графа Флаго. Де Морни сделал великолепную карьеру и незадолго до описываемых событий женился в Петербурге, где служил послом, на княжне Софье Трубецкой (кстати, их единственная дочь Матильда де Бельбёф прославится своей любовной связью со знаменитой романисткой Колетт). Де Морни был известен как знаток красивых женщин и завзятый театрал – он даже писал неплохие водевили под псевдонимом де Сен-Реми. Отметив неукротимый темперамент, кошачью грацию и выразительные глаза юной Розины, он посоветовал ей пойти на сцену – и не без его протекции ее приняли в Консерваторию, как в Париже называлась актерская школа.

Розина Бернар не слишком подходила для сцены – невысокого роста, очень худая (а в то время в женщине ценились формы), она привлекала внимание разве что копной золотистых волос и аквамариновыми глазами – огромными, глубокими, необыкновенно выразительными. Но ее талант заметили уже в первый год обучения: на ежегодном конкурсе Розина получила две премии: первую за исполнение трагической роли и вторую – за комическую. Уже в восемнадцать лет Бернар была зачислена (по протекции Александра Дюма и все того же де Морни) в труппу самого прославленного театра Франции – Comedie-Francaise, известного также как «Дом Мольера». Директор театра вздыхал: «Она чересчур тоща, чтобы стать актрисой!» – но против знаменитых просителей пойти не посмел. Дебютировала Сара Бернар – отныне это имя вошло в историю – 1 сентября 1862 года в трагедии Расина «Ифигения в Авлиде». Говорят, на премьере кто-то из публики крикнул партнеру Сары, когда она протянула к нему свои тонкие руки: «Осторожно, а то она проткнет тебя своими зубочистками!» А газеты написали, что дебютантка – «высокая, стройная девушка приятной наружности, особенно красива у нее верхняя часть лица. Держится она хорошо и обладает безупречной дикцией. Это все, что можно сказать о ней в настоящий момент». Через несколько лет автор этой рецензии Франсуа Сарсе стал знаменитым – как первый заметивший талант великой Бернар.

Не прошло и года, как Бернар со скандалом ушла из театра. История была анекдотичная: младшая сестра Сары наступила на шлейф примадонны театра мадам Натали, та оттолкнула девочку – да так, что она сильно ударилась о колонну. Сара влепила Натали пощечину, и после начавшейся драки обе сестры Бернар были вынуждены навсегда покинуть Дом Мольера. Околотеатральная публика была уверена, что после такой выходки молодую скандалистку не возьмут ни в один театр, однако чуть ли не на следующий день стало известно, что мадемуазель Бернар подписала контракт с театром Gymnase.

Сара Бернар. Фотография Феликса Нодара, ок. 1866 г

Начав карьеру со скандала, Сара довольно быстро смогла доказать, что у нее есть и драматический талант. У молодой актрисы появились первые поклонники – правда, ей самой казалось, что в театре ее ценят мало, и тогда Сара решила взять самовольный отпуск. С рекомендательным письмом от самого Александра Дюма в 1864 году Сара едет в Брюссель, где на балу знакомится с герцогом Анри де Линем – представителем самой высшей европейской знати. Это была взаимная любовь с первого взгляда. Молодой человек даже собрался жениться – правда, при условии, что Сара бросит сцену. Она согласилась, но благородные родственники герцога воспылали не менее благородным гневом при одном известии о том, что в их семью может войти актриса, к тому же незаконнорожденная, к тому же еврейка! В конце концов Сару уговорили не портить жизнь любимому человеку. Она порвала с Анри, объяснив ему, что не может представить свою жизнь без театра… А 22 декабря 1864 года у Сары родился сын Морис – единственный мужчина, который остался в жизни Сары на всю жизнь.

Сара Бернар никогда не рассказывала, кто отец ее сына: на вопросы журналистов она отвечала, что и сама не помнит – то ли Виктор Гюго, то ли генерал Буланже… Когда через много лет герцог предложил Морису Бернару усыновить его и дать ему свою фамилию, тот отказался: его фамилия уже давно была гораздо прославленнее имен любого из бельгийских герцогов…

Эта история на всю жизнь показала Саре, что мужчины в ее жизни появляются на время, а театр будет всегда. С этих пор она беспрестанно меняла любовников и сцены, где выступала, но всегда оставалась верна своему искусству. Ее девизом были слова «Во чтобы то ни стало»: они красовались повсюду – на бумаге для писем, на носовых платках, на зеркалах в гримуборных… Это был не призыв – а боевой клич, не позволявший сдаваться или унывать.

Уйдя из-за всей этой истории из Gymnase, Сара Бернар подписала контракт со знаменитым театром «Одеон», который быстро стал для нее родным домом: «Этот театр я любила больше остальных. Да, я могла жить там. Более того, только там мне и было по-настоящему хорошо», – писала она потом в своих воспоминаниях. Бернар постоянно репетирует, усиленно работает над новыми ролями – и успех следует за успехом. В спектакле «Прохожий» по пьесе Франсуа Коппе Бернар произвела сенсацию, с блеском сыграв юношу-менестреля Занетто: с этой роли началась череда знаменитых мужских ролей Сары Бернар. За несколько месяцев она стала настоящим кумиром у самой благодарной и самой тяжелой публики – парижских студентов. Ее горячность и страсть, необычная внешность и смелость поведения сделали ее символом нового театра и новой Франции.

Однако путь к славе прервался – и не по вине Бернар. В июле 1870 года началась франко-прусская война, а уже в сентябре немецкие войска осадили Париж. Сара отправила свою семью подальше от линии фронта, а сама осталась в городе – ее стараниями «Одеон» был превращен в госпиталь, и сама она с удовольствием играла роль медсестры. Поклонников, осаждающих театр-госпиталь ради автографа Бернар, она посылала за дровами, бинтами и едой или отправляла в операционные помогать врачам. Одним из таких «добровольных помощников» был девятнадцатилетний Фердинанд Фош – в 1915 году он, уже в чине маршала, будет сопровождать великую Бернар по фронтам Первой мировой войны…

Сезон 1871 года Сара Бернар открыла спектаклем по пьесе Виктора Гюго «Рюи Блаз»: она так играла королеву, что сам великий Гюго встал перед ней на колени. С этого момента она – признанная королева французской сцены.

В своих мемуарах она писала: «Туманная завеса, дотоле застилавшая от меня будущее, спала, и я почувствовала, что рождена для славы. До сих пор я была лишь любимицей студентов, теперь я стала Избранницей Публики… Обо мне можно спорить, но пренебрегать мною нельзя».

Сара Бернар, 1879 г

Конечно, с тем, что Берна р – самая талантливая, глубокая и сильная актриса своего времени, спорить можно бесконечно. Но ее актерское мастерство было совершенно: завораживающий голос, полный страсти и томления, который Дюма сравнивал с «хрустально чистым ручейком, журчащим и прыгающим по золотой гальке», отточенные движения рук, выразительная спина – Бернар была одной из первых актрис, не побоявшихся поворачивать к зрителю эту часть тела. Она никогда не боялась экспериментов, вдохновенно придумывая и прорабатывая те мелкие штрихи, которые превращают актерскую игру из талантливой в гениальную. Приколотая к корсажу в первом акте роза к концу спектакля облетала, поражая зрителей глубиной образа. Катящаяся одна за одной слеза – только по правой щеке! – вызывала в зале бурю. Грим, который она разработала для своих выступлений, был уникальным: Бернар подкрашивала уши, что подчеркивало благородную бледность лица (французские актрисы делают так до сих пор!), гримировала кончики пальцев рук – так жесты становились особенно выразительными. Ее наряды – и сценические, и для обычной жизни – были целиком плодом ее собственной фантазии, они подчеркивали ее индивидуальность, не просто игнорируя моду, но рождая новые тенденции. Когда дамы одевались в многоярусные кружева светлых тонов – Бернар выходила в гладком темном платье; когда в моде были высокие прически – она ходила с распущенной гривой золотых кудрей. Когда в моде была симметрия и узкие юбки – Сара Бернар появлялась на балах в платье с яркой белой полосой с одного бока или в нарядах с широкими юбками в стиле XVII века. Ее худоба была предметом насмешек – газетчики называли ее «прекрасно отполированным скелетом», «чахоточным призраком» и «шваброй», парижане пересказывали друг другу анекдот: «Вчера на Елисейских полях остановилась пустая карета, и из нее вышла Сара Бернар!» Но именно ее фигура, ее вытянутое лицо стали образцом красоты нового стиля – модерна, «ар нуво». Критик Сергей Волконский, видевший Сару во время ее российских гастролей, писал: «Удивительная гибкость стана, одетая, как никто другой, – она вся была «по-своему», она сама была Сара, и все на ней, вокруг нее отдавало Сарой. Она создавала не одни роли – она создавала себя, свой образ, свой силуэт, свой тип…» Настолько «свой», что даже выпускались товары под ее именем – духи, мыло, перчатки, пудра – пользовавшиеся огромным успехом.

В «Одеоне» Сара Бернар играла пять лет – с 1867 по 1872. Это был период сплошных триумфов. И когда она, соблазнившись огромными гонорарами и возможностью реванша, разорвала контракт ради возвращения в Comedie-Francaise, ее слава лишь выросла. У нее и раньше не было отбоя от поклонников и любопытных журналистов, но теперь это было настоящее поклонение. Сара создала из своего образа жизни и из себя самой настоящий культ. Каждое ее слово, каждый шаг, любая встреча немедленно появлялись в газетах. Говорили, что у нее были тысячи любовников, об ее амурных похождениях писали книги – в одной из них, скандально известном апокрифе «Любовь Сары Бернар», было сказано, что она соблазнила всех глав государств Европы, включая папу римского.

Жан Муне-Сюлли

Конечно, это было преувеличение, но существуют доказательства, что у Сары были весьма близкие отношения с принцем Уэльским (будущим королем Эдуардом VII) и племянником императора Наполеона; ее осыпали подарками австрийский император Франц-Иосиф, король Испании Альфонсо, российский император Александр III и король Италии Умберто, датский король предоставлял ей в полное распоряжение свою яхту, а герцог Фредерик – родовой замок. Сама Сара скромно писала о себе, что она была «одной из величайших любовниц своего времени».

Самые известные люди того времени преклонялись перед нею – Виктор Гюго и Эдмон Ростан, Эмиль Золя и Александр Дюма-сын не только считали за честь написать пьесу специально для Бернар, но и восхищались ею как женщиной. Саре льстило и их преклонение, и то, что они воспевали ее в своих произведениях. Все театральные партнеры, по слухам, были в нее влюблены, и многие из них становились ее любовниками – правда, до тех пор, пока спектакль не снимали с репертуара. Ее роман с трагиком Пьером Бретоном был таким бурным, что о них писали – своей страстью они могли освещать улицы. Бретона сменил гениальный французский актер Жан Муне-Сюлли, один из самых красивых мужчин Франции. Страстный и нежный, он обожал Сару и сумел покорить ее сердце. Их связь длилась достаточно долго для того, чтобы французы успели к ней привыкнуть и даже называли влюбленных просто «Пара». Но Сара изменила и Сюлли – он узнал об этом накануне представления шекспировской трагедии «Отелло», и драма едва не стала реальностью: в финале Сюлли чуть не задушил Дездемону-Бернар по-настоящему – помешал режиссер, успевший вовремя опустить занавес и разнять бывших любовников.

Сара умела ценить одаренность других и щедро раздавала свою любовь тем, кого считала достойными, но сама она прежде всего ценила собственную свободу. Уроки ее матери не прошли даром: она умело покоряла мужчин, но сама слишком хорошо знала, что будет, если им покориться. В мемуарах она писала: «Дом моей матери всегда был полон мужчин, и чем больше я их видела, тем меньше они мне нравились». Любовными приключениями ее исключительный темперамент не ограничивался. Сара была натурой увлекающейся, и если ее что-то интересовало, она погружалась в это с головой. Однажды к ней обратился скульптор Матье Менье, который желал лепить бюст прославленной актрисы. Та согласилась – и во время работы дала Менье столько точных и ценных советов, что пораженный скульптор посоветовал Бернар самой попробовать себя в ваянии. Она стала брать у него уроки и так увлеклась, что пару раз даже забывала о спектаклях, увлекшись лепкой. В 1873 году она представила в парижском Салоне бюст своей работы, а в 1876 году даже удостоилась премии за скульптурную группу «После бури» – эта работа была куплена за 10 тысяч франков. Сам прославленный Огюст Роден признавал ее талант скульптора, хотя и говорил, что ее работы довольно архаичны, а публика ценит их лишь потому, что их автор – Сара Бернар. Впрочем, может быть, Роден был просто обижен на нее – ведь Сара соблазнила его лучшего натурщика… Так же страстно увлекалась Бернар и живописью, даже во время редких каникул променяла курортную Ментону, где лечила свои с детства слабые легкие, на Бретань, где был суровый климат, зато потрясающей красоты пейзажи.

Сара Бернар. Чернильница-автопортрет

Во время Всемирной выставки 1878 года Сара Бернар осмелилась совершить полет на воздушном шаре, взяв с собой корзинку с завтраком и бутылку шампанского. Директора Comédie-Françаise чуть не хватил удар – если бы шар упал, в чем почти никто не сомневался, его театр бы разорился! А Сара была счастлива – потом она опишет свои ощущения в новелле «Среди облаков». Первый литературный опыт был столь удачным, что Сара не оставляла занятия литературой всю жизнь – ее перу принадлежат романы «Маленький идол» и «Красный двойник», четыре пьесы и книга мемуаров «Моя двойная жизнь», в которой великая актриса с немалым талантом обошла молчанием все свои любовные похождения. Зато она вспоминала, как спускалась в подземные пещеры по время гастролей в США – ей хотелось посмотреть на безглазых рыб, и как съехала на собственном пальто по замерзшему Ниагарскому водопаду, увлекая за собой всю труппу.

У себя дома Бернар тоже не жила «как положено». В комнатах ее особняка обитали четыре собаки, удав, обезьяна, какаду, гепард и белоснежный волкодав – последних двух Сара приобрела на деньги, вырученные от продажи ее картин в Англии. Как-то раз она вмешалась на улице в драку с неким господином, который, по ее мнению, слишком жестоко обращался со своей собакой, а в одну из холодных зим на две тысячи франков купила хлеба, чтобы накормить голодных парижских воробьев. Недоброжелатели не раз говорили, что Сара постоянно провоцирует прессу, поскольку лишь с помощью скандалов может заманить публику на свои спектакли – даже случившийся в ее доме пожар объявили провокацией. А уж сколько было сказано по поводу ее знаменитого гроба, который будто бы всюду сопровождал актрису! Сплетни на его счет с удовольствием множила сама Бернар: по одной ее версии, этот гроб предназначался для ее младшей сестры Режины, умершей молодой, – но он не подошел по размеру, девать его было некуда, а выбросить жалко. По другой – она сама еще в детстве попросила мать купить ей гроб, поскольку здоровье у нее было слабое, а «лежать в каком-нибудь уродце» ей совсем не хотелось. Говорили, что Бернар нередко спит в нем, принимает гостей и даже занимается любовью, проверяя таким образом крепость нервов и чувств своих новых возлюбленных! Сара также рассказывала, что нередко разучивает в нем свои трагические роли – будто бы такое неожиданное место вдохновляет ее, помогая прочувствовать всю глубину образов ее умирающих героинь…

Так это или нет, но вершиной мастерства Сары Бернар действительно считались сцены смерти. Финальная сцена в ее коронном спектакле «Дама с камелиями» Дюма-сына так потрясала зрителей, что они своими рыданиями заглушали собственные овации, а Сара нередко от переживаний падала за кулисами в обморок. В этой роли Сара умирала более трех тысяч раз! После премьеры своей драмы «Эрнани» потрясенный Гюго написал ей письмо: «Мадам! Вы были очаровательны в своем величии. Вы взволновали меня, старого бойца. Я заплакал. Дарю Вам слезу, которую Вы исторгли из моей груди, и преклоняюсь перед Вами». К письму был приложен браслет с бриллиантовой подвеской-каплей.

Сейчас трудно себе представить, какое воздействие оказывала на зрителей игра Сары Бернар, но современники в один голос говорили, что оно было необычайной силы. Каждый спектакль заканчивался триумфом, и каждый раз овации были сильнее, чем в прошлый раз. Сара была властительницей дум, повелительницей и объектом поклонения зрителей по всему свету, и это не могло на нее не повлиять. Биограф Сары Корнелия Скиннер, современница актрисы, писала в своей книге, что первые успехи опьянили Сару на всю жизнь: «Она осознала, что является величайшей актрисой эпохи, и ей это показалось таким же само собой разумеющимся фактом, как и то, что королева Виктория владеет английской короной». Она привыкла, что с ней считаются, и не задумываясь предъявляла свои требования и забирала назад обещания. В 1880 году она – после триумфальных гастролей в Англии, где сам Оскар Уайльд усыпал ее путь охапками лилий, – разрывает контракт с Comedie-Francaise. Дирекция потребовала огромную неустойку и все равно жаловалась на то, что ее уход нанес им огромные убытки, но все же без Сары Бернар им жилось не в пример спокойнее. Но газеты восприняли уход Бернар как предательство, и на нее вылился поток обвинений, конец которому положил Эмиль Золя, заявивший: «Вы говорите, что у нее нет никакого таланта. Так зачем же вы восемь лет одуряли ее фимиамом похвал… Вы портите женщин, а потом убиваете их!»

А Бернар собрала труппу и поехала с гастрольным турне по Америке, и теперь уже действительно весь мир лежал у ее ног. За 205 дней она дала 162 представления, репетируя во время переездов. Когда ей сообщили, что шум вокруг ее имени в Нью-Йорке оказался гораздо больше, чем ажиотаж по поводу посещения этого города правителем Бразилии, Сара спокойно ответила: «Ах, это был всего лишь один из императоров!»

В 1881 году она впервые оказалась в России – потом она еще дважды приедет сюда. «Московские ведомости» писали: «Великие мира осыпали эту сказочную принцессу почестями, каких, вероятно, и во сне не снилось ни Микеланджело, ни Бетховену…» Здесь, кроме ожидаемых триумфов, случилось и нечто совершенно неожиданное: Сара Бернар влюбилась. В Санкт-Петербурге она познакомилась с дипломатом Жаком Аристидисом Дамала, по происхождению греком, моложе Сары на девять лет. Дамала был очень красив, обаятелен и умел нравиться женщинам – даже слишком хорошо умел. Современники говорили об этом капризном и избалованном красавце, что он – нечто среднее между Казановой и маркизом де Сад. Дамала нравилось не только покорять женщин, но и чувствовать свою власть над ними, к тому же он был азартным картежником и наркоманом, а деньги на свои дорогостоящие увлечения получал от очарованных им дам. Трудно объяснить, чем он привлек Сару; но она оказалась настолько влюблена, что даже согласилась выйти за него замуж. Дамала немедленно – «ради жены» – бросил службу, и Сара зачислила его в состав собственной труппы, назначив большое жалованье. Несмотря на то, что талантом драматического актера Дамала совершенно не обладал, Бернар поручала ему ответственные роли, а он в ответ изменял ей с молоденькими актрисами и не стеснялся рассказывать об этом Саре, да еще при посторонних: он получал большое удовольствие, унижая свою знаменитую супругу. Она оплачивала его долги, пыталась излечить от наркомании – даже как-то прилюдно избила зонтиком аптекаря, поставлявшего ее мужу кокаин и морфий. Но брак, обреченный с самого начала, не прожил и года. Однако Сара продолжала опекать бывшего супруга до самой его смерти, случившейся в 1889 году.

Неудачное замужество поколебало и без того расшатанную психику актрисы. От любого несчастья она знала только один рецепт – работа. Сара работала день и ночь, не оставляя себе времени ни на сомнения, ни на отдых. Постоянные гастроли, спектакли, триумфы следовали один за другим. Бернар объехала всю Америку, Европу и Азию, была в Австралии и даже на Сандвичевых островах! Ее спектакли не нуждались в переводе – критики справедливо отмечали, что зрители понимали бы великую актрису, даже если б она говорила по-китайски. Она получала баснословные гонорары, которые, правда, не задерживались в ее карманах – экстравагантный образ жизни Сары Бернар и ее щедрая натура требовали больших расходов. Светские приемы, где гостей угощали самыми роскошными блюдами (сама Сара ела очень мало), подарки членам труппы и благотворительность, которой Сара занималась втихомолку, влетали ей в копеечку. К тому же сын Морис пристрастился к игре и проигрывал немалые суммы – говорят, что Бернар столько лет продержалась на сцене, потому что ей постоянно были нужны деньги.

Альфонс Муха. Афиши к спектаклям Сары Бернар: «Дама с камелиями» А. Дюма, «Медея» К. Мендеса, «Самаритянка» Э. Ростана, «Лорензаччо» А. де Мюссе

Энергия Бернар поражала, но постоянные переезды отнимали силы и не оставляли времени на творчество. Тогда она решила остановиться – и в 1893 году купила театр «Ренессанс», став в нем директором, художественным руководителем и ведущей актрисой.

Жак Дамала с партнершей, 1383 г.

В работе ей помогал сын Морис. На следующий год она, задумавшись о необходимости достойного художественного оформления своих спектаклей, заказывает афишу к премьерному спектаклю «Жисмонда» по пьесе Викторьена Сарду начинающему графику Альфонсу Мухе. По легенде, тот выполнил работу за одну ночь: колоннообразная фигура Сары с пальмовой ветвью венчалась надписью, изогнутой в виде нимба. Бернар пришла в восторг: «Маэстро, вы сделали меня знаменитой. Я предрекаю Вам славу!» – и заключила с ним контракт на шесть лет, согласно которому Муха делал для театра Сары Бернар все афиши и программки, ставшие у него произведениями искусства, принимал участие в оформлении спектаклей и создании костюмов. Сотрудничество было невероятно плодотворным. На афише к спектаклю «Медея» Муха нарисовал на руке Сары удивительный браслет в виде змеи, обвивающий руку и заканчивающийся кольцом. Рисунок так ей понравился, что она немедленно заказала у ювелира Жоржа Фуке браслет по этому рисунку – удивительной красоты змея из золота, эмали и опалов стала самым известным украшением эпохи модерн, породив неумирающую моду на ювелирные изделия в виде животных. Уникальные украшения для Бернар Муха и Фуке делали еще не раз.

В 1898 году Сара Бернар приобретает театр на площади Шатле, переименованный в «Театр Сары Бернар». На своей собственной сцене Бернар могла творить так, как хотела – и именно здесь она в полной мере раскрыла свое экстравагантное дарование. Она выбирала роли, которые не подходили ей ни по возрасту, ни по полу – и с невероятным успехом их играла. Она сыграла Гамлета – невиданная смелость! Два журналиста даже дрались на дуэли, потому что не смогли сойтись во мнении относительно игры Сары Бернар. Когда ей было 56 лет, она вышла на сцену в роли двадцатилетнего герцога Рейхштадтского, сына великого Наполеона, в написанной специально для нее пьесе Эдмона Ростана «Орленок». В семидесятилетнем возрасте Сара сыграла тринадцатилетнюю Джульетту! И при этом она боялась, что пятидесятилетнего актера, который был назначен на роль ее брата, примут за ее отца!

Сара Бернар в роли Гамлета

До последних лет Сару Бернар не отпускали сплетни. Эдмон Ростан, ее давний друг и поклонник, как-то в ответ описал ее обычный день: подъем в шесть утра, многочасовые репетиции, затем спектакль, где она играет «в каком-то бешеном исступлении», далее – общение с коллегами, обсуждение всех текущих дел, прием посетителей, ответы на многочисленные письма и глубокой ночью – чтение новой пьесы. «Вот Сара, которую я знал. Это та Сара, которая работает. И эта – самая великая». И когда ей было тратить время на все те вещи, о которых с упоением писали газеты? Но время находилось. В 1900 году Бернар стала первой профессиональной актрисой, появившейся в кино – это была сцена «Дуэль Гамлета»; потом она снялась еще в шести картинах. В 1904 году Сара вместе с великим тенором Энрике Карузо дала серию концертов в пользу раненых в Русско-японской войне, а в 1910 году она сошлась с актером Луи Теллегеном, американцем голландского происхождения, младше ее на 35 лет, – их роман длился четыре года, и по признанию самого Теллегена, это были лучшие годы его жизни. На вопрос Октава Мирбо, когда же Бернар прекратит освещать свою жизнь пламенем любви, она ответила – когда перестанет дышать.

Когда началась Первая мировая война, Сара опять не смогла остаться в стороне, проехав с концертами по всем фронтам, за что в 1914 году была удостоена высшей французской награды – ордена Почетного легиона. А в следующем году ее ждала трагедия – поврежденное десять лет назад колено воспалилось так, что Сара сама умоляла врачей ампутировать ногу. Оставшись одноногой, она, вопреки всем ожиданиям, не ушла на покой: Бернар отказалась от костылей, сожгла в камине протез – и продолжала играть на сцене! Конечно, она могла на сцене только сидеть, но выразительность ее лица, ее рук, ее фантастический голос искупали недостаточную подвижность. Даже калекой, располневшей и постаревшей, Сара Бернар оставалась величайшей актрисой.

В 1923 году Бернар снималась в фильме «Провидица», когда ее подкосил тяжелый приступ уремии. Весь Париж собрался под ее окнами, ожидая вестей о здоровье своей Божественной Сары, пока сама она, предчувствуя близкий конец, продумывала ритуал своих похорон и отбирала самых красивых актеров, чтобы они несли ее гроб – тот самый, который сопровождал ее всю жизнь. До последней минуты она утешала сына: «Все будет хорошо!»… Ее не стало вечером 26 марта 1923 года. Как она и просила, врач торжественно объявил об этом собравшейся на улице толпе…

Неугомонная Сара Бернар упокоилась в Пантеоне – рядом с самыми великими своими соотечественниками, многие из которых преклонялись перед нею. В одном из некрологов актриса Мадлен Броан, подруга Бернар, написала: «Бернар не побоялась взойти на пьедестал, который зиждется на сплетнях, небылицах, наветах и подхалимаже, лжи и неправде, потому что, оставшись наверху, одержимая жаждой славы, Бернар укрепляла его талантом, трудом и добротой».

Ава Гарднер

Сексуальная богиня

Возможно, Ава Гарднер никогда не была великой актрисой. Но она была великой женщиной, перед которой склонялись все мужчины. Она верила в сказки даже тогда, когда остальные перестают верить во что бы то ни было, – и ее жизнь и правда превратилась в волшебную историю. Но когда она поняла, что в ее сказке не будет вечной любви, она переписала свою жизнь, как голливудский сценарий, превратив романтическую мелодраму в психологический триллер…

Ава Лавиния Гарднер родилась в рождественскую ночь 1922 года в маленьком городке Грабтаун (Брогден) в Северной Каролине. Она была младшей из семи детей в семье Джонаса и Молли Гарднеров, бедных фермеров, зарабатывающих на жизнь выращиванием хлопка и табака. Предками Гарднеров были английские, шотландские и ирландские эмигранты и индейцы из племени тускарора. Полуграмотная, полунищая, чрезвычайно набожная семья воспитывала детей в строгости и послушании. Единственной книгой была Библия, а единственным развлечением – пение псалмов.

Во времена Великой депрессии Гарднеры разорились: пришлось продать ферму, переехать в город и перебиваться случайными заработками. Когда Аве было тринадцать, отец умер от бронхита – и мать, и раньше весьма строгая к дочерям, окончательно помешалась на религии и без устали грозила детям страшными карами за малейший проступок. Единственной отдушиной юной Авы был кинематограф, куда девушка сбегала, чтобы помечтать о прекрасном принце. Она не хотела стать кинозвездой – вершиной ее надежд был брак с надежным и любящим мужчиной с постоянным заработком. Едва окончив школу, Ава уехала в городок Уилсон, где поступила на курсы секретарей.

Когда Аве исполнилось восемнадцать, ее сестра Беатрис (Баппи), жившая в Нью-Йорке, пригласила ее погостить. Муж Баппи Ларри Тарр был фотографом: от нечего делать он пару раз сфотографировал свояченицу – и результат был настолько хорош, что карточка Авы попала на витрину фотостудии. Дальше было как в сказке: мимо проходил агент кинокомпании MGM, заметил фотографию, и уже через несколько дней Аву пригласили на кинопробы.

Говорят, когда глава MGM Луис Майер посмотрел пробы Авы, он сказал: «Она не умеет играть. Она не умеет говорить. Она ничего не умеет. Она бесподобна!» Майер знал, что говорил: высокая стройная белокожая брюнетка, с кошачьими зелеными глазами и высокими скулами, доставшимися ей от ее индейских предков, с грацией пантеры и формами богини, была будто специально создана для киноэкрана. И Аве предложили контракт на семь лет. Еще говорят, что Ава заявила, что в Голливуде она в первую очередь выйдет замуж за главную кинозвезду и будет счастлива!

В Голливуде, куда Ава приехала в сопровождении сестры Баппи, ее немедленно направили на курсы актерского мастерства, где отучили от южного акцента, сделали прическу и научили выщипывать брови. В первый же год она снялась в трех фильмах, и на съемках одного из них – «Дети на Бродвее» – ее заметил Микки Руни.

Микки (настоящее имя Джозеф Юл) был одной из ярчайших звезд MGM. Попав в кинематограф в шесть лет, к двадцати годам Микки снялся в нескольких десятках фильмов, прославился как лучший партнер Джуди Гарланд, получил специального «младшего» Оскара – почетный приз за «привнесение на киноэкран духа юности и, в качестве исполнителя ролей подростков, установление высокой планки» для других актёров, – и пристрастился к «сладкой жизни». Юная красавица Два немедленно привлекла его внимание, и Микки начал наступление по всем правилам, осыпая девушку записками, роскошными букетами и дорогими подарками, но строгая Два не разрешала себя даже поцеловать, а на свидания приходила в сопровождении сестры. Микки, уже давно не встречавший девушки, которая могла ему отказать, совершенно потерял голову и стал предлагать Две руку и сердце по нескольку раз на день. Два лишь отвечала: «Руни, ты сошел с ума!» Боссы MGM были с ней солидарны: чтобы звезда женился на старлетке, поставив крест на мечтах миллионов поклонниц, которые и составляют его основную аудиторию, – это неприемлемо! Но Руни уперся: или ему разрешат жениться на Две, или он больше не играет! Наконец ему удалось уломать и Аву, и руководство студии. Сошлись на компромиссе: свадьбу играют тихую, а о приданом заботится студия.

Говорят, когда Микки представил Аву своей матери в качестве невесты, та лишь спросила: «Что, дорогая, по-другому у него никак не получается залезть к вам в трусы?»

Ава Гарднер стала миссис Руни 10 января 1942 года. В первую брачную ночь Микки с восторгом обнаружил, что его жена девственница (о чем не преминул потом раззвонить на весь Голливуд), а наутро пошел играть в гольф и не возвращался до позднего вечера. Потом Ава вспоминала, что в течение медового месяца она гораздо чаще общалась с рекламными агентами MGM, чем с собственным мужем. Так они и жили: Микки пропадал на съемках, вечеринках и гольф-полях, а Ава сидела дома и выла от тоски. После нервного срыва она подала на развод.

Микки схватился за голову: он по-прежнему любил жену, просто считал, что кольца на пальце ей достаточно для счастья. Может быть, им завести ребенка? Но Ава заявила: «Если я забеременею, я тебя убью!» В мае 1943 года их брак официально перестал существовать. Много лет спустя Ава признавалась: «Я была настолько глупа, что полагала, будто брак может изменить человека. Мы подходили друг другу только в постели – и ни в чем другом».

Микки Руни

При разводе Ава отказалась от алиментов, вернула почти все подарки, оставив себе лишь автомобиль. Единственная польза, которую Ава получила от брака, – ее наконец-то заметили режиссеры. Она с головой ушла в работу – правда, роли ей предлагали небольшие и одинаковые: роковой красавицы с минимумом одежды и мозгов, «вешалки для бюстгальтеров», как говорила Ава. Она заводила короткие необременительные романы, пока в ее жизнь не вошел Говард Хьюз – миллиардер, кинопромышленник и главный ценитель женской красоты в США. Хьюз умел ухаживать как никто: кучи бриллиантов, роскошные букеты, полеты на личном самолете за покупками в Мексику или Нью-Йорк, бочки мороженого по первому слову и ужины в роскошном ресторане, снятом на целый вечер только для них двоих – и это в военное время, когда вся страна жила в режиме жесткой экономии! Когда заболела мать Авы, Хьюз доставил к ней на личном самолете целую когорту врачей. Хьюз превратил Аву из девушки из массовки в одну из самых роскошных и элегантных женщин страны: дешевые костюмы из универмагов и платья, оставшиеся от съемок, сменились гламурными туалетами от Мейнбочера и Адриана. Ава говорила: «Он хороший и понимающий друг. И потом, вы только представьте: он нажимает кнопку – и к моим услугам самолет, оп! – и апартаменты в отеле. Если мне хочется побыть одной, он мгновенно исчезает. Говард – счастливый билет для такой девушки, как я, ленивой южанки». Однако все было не так просто: Хьюз имел целую коллекцию красавиц, патологически ревновал каждую и к тому же не терпел, когда ему возражали. А Ава только недавно почувствовала вкус свободы! Неудивительно, что Ава и Хьюз моментально начали ссориться: однажды он, застав у нее мужчину, даже свернул ей скулу, за что получил по голове тяжелым подсвечником. Хьюз приставил к Аве охрану, а Ава заводила любовников назло Хьюзу. Они сходились и расходились, ссорились и мирились, дрались и признавались в любви… Отношения Авы с Говардом продлились около десяти лет: страсть постепенно переросла в дружбу.

В 1945 году Ава познакомилась с Арти Шоу, знаменитым кларнетистом и руководителем джазового оркестра. Арти был интеллектуалом, чудаком и ценителем красивых женщин – к моменту знакомства с Авой Шоу был женат уже четыре раза, и среди его бывших жен числилась даже кинозвезда Лана Тернер. Гарднер была мгновенно очарована его умом, и неудивительно, что она сразу согласилась стать его женой.

Это был странный союз: Шоу был тонким гурманом, изучал психоанализ, беседовал о политике и философии, а Ава прочла в жизни лишь две книги – Библию и «Унесенные ветром», любила ходить по дому босиком и интересовалась лишь голливудскими сплетнями. Шоу заставлял ее читать, записал на курсы психоанализа и даже посылал на университетские лекции. Через десять месяцев Ава сбежала от него: «Жить с Арти – такая тоска, – говорила она. – Все равно, что учиться в колледже. Поэтому лучше уйти самой, чем дожидаться, пока тебя отчислят».

После крушения и второго брака Ава сильно изменилась. Одна из ее подруг вспоминала: «Она больше не доверяла мужчинам и, казалось, стремилась отплатить им той же монетой: переспать и побыстрее сбежать. Ее романы все больше походили на короткие интрижки. Это было совершенно не в стиле Авы, приехавшей когда-то в Голливуд с одной мечтой – познакомиться с хорошим человеком и зажить с ним счастливо». Она меняла мужчин, проводила все ночи в барах, никому не верила и ни на что больше не надеялась, поставив крест и на своей карьере, и на личной жизни. Студия устала закрывать глаза на недостойное поведение Гарднер, ей грозило увольнение… Все решил случай: в фильм «Убийцы» по Хемингуэю долго не могли найти главную героиню, пока режиссер Роберт Сиодмик не заметил проходившую мимо Аву Гарднер.

Говард Хьюз

Фильм получил премию «Эдгар», которая ежегодно вручается Ассоциацией детективных писателей Америки», а Ава была признана «самой многообещающей дебютанткой года». Эта роль немедленно сделала ее звездой, роли посыпались одна за другой, и в каждом фильме Ава крутила роман с партнером по съемкам: от Кларка Гейбла до Роберта Тэйлора, от зятя будущего президента Кеннеди Питера Лоуфорда до Говарда Даффа, о помолвке с которым – по настоянию студии – Ава объявила в 1947 году. Их роман продолжался два года, и все это время они ссорились и мирились не переставая: «Она могла быть очаровательной, а минуту спустя – невыносимой. Я был совершенно опьянен ею после первой же ночи», – вспоминал Дафф. А еще был Хьюз, с которым Ава продолжала поддерживать близкие отношения, и мафиози Джонни Стомпанато, и десятки актеров, боксеров и просто безымянных мужчин на одну ночь! Недаром Аву называли «самым сексуальным животным Голливуда», Казановой в юбке и секс-богиней.

Ава Гарднер и Арти Шоу в день свадьбы

В 1950 году в жизни Авы Гарднер начался новый этап: она встретила Фрэнка Синатру. Правда, познакомились они еще раньше, когда у Фрэнка был роман с подругой Авы Ланой Тернер, и тогда он и друг другу крайне не понравились: Ава сочла Фрэнка зазнавшимся нахалом, а он решил, что Ава слишком много о себе думает. Однако после первого свидания Фрэнк был сражен наповал: «Как только мы оказались вместе, я просто голову потерял, – восхищенно вспоминал Синатра. – Как будто она мне чего-то в стакан подсыпала…» С тех пор они старались не расставаться.

Френсис Альберт Синатра, известный всему миру как Фрэнк, происходил из семьи итальянских эмигрантов, осевших в Нью-Джерси. Он мечтал о карьере журналиста и даже вел спортивную колонку в газете Jersey Observer, а параллельно выступал на радио в составе квартета The Hoboken Four. Со временем Фрэнк понял, что его будущее – это пение, и с 1942 года начал сольную карьеру певца. Уже через два года Фрэнк Синатра был самым популярным певцом в США, много снимался в кино, прославился своими романами с самыми красивыми женщинами (хотя был счастливо женат на подруге детства Нэнси Брабато и имел троих детей). Невысокий, голубоглазый, невероятно сексуальный итальянец с загадочным шрамом на щеке («поцелуй Бога», как говорил Фрэнк, хотя на самом деле это был след от неудачно наложенных акушерских щипцов) мог свести с ума любую женщину и охотно этим пользовался. «В жизни я хочу испытать все, пока еще молод и крепок, – говорил Синатра. – Чтобы потом не пришлось жалеть, что того не успел, этого не попробовал…»

Правда, к 1950-у году его карьера шла на спад: вернувшимся с войны американцам были неинтересны его слащавые песни, к тому же после перенесенной простуды у него стал пропадать голос. Удивительно, но даже сам Синатра считал свою карьеру практически законченной. И когда он встретил Аву Гарднер, он увидел в ней возможность начать новую жизнь.

Уже после первого их совместного появления на премьере фильма «Джентльмены предпочитают блондинок» журналисты подняли бурю. Но когда стало ясно, что это не случайность, что главный сердцеед страны Синатра действительно влюбился, против Авы и Фрэнка началась настоящая война. Аву называли распутницей и разрушительницей семей, ее появления на публике сопровождались свистками и руганью, католические священники требовали запретить фильмы с ее участием, – впрочем, все это только шло на пользу ее экранному имиджу «роковой женщины». Благодаря поднятой вокруг нее шумихе карьера Авы шла в гору, чего не скажешь о Фрэнке, которого окончательно сочли вышедшим в тираж. MGM не продлила с ним контракт, его выступления отменялись, а возмущенные поклонники писали ему тысячи писем с угрозами. В апреле 1950 года он выступал в «Копакабане» – открыл рот и, по его собственному выражению, «оттуда вылетело лишь облачко пыли». Голос пропал; единственным сокровищем, которое еще оставалось у Синатры, была Ава.

Лана Тернер предупреждала подругу: «Учти, этот сукин сын не умеет любить!» Но ни Фрэнк, ни Ава не обращали на это никакого внимания. Они были очень похожи: оба любили итальянскую еду, секс, боксерские бои, виски и независимость. Оба ревновали друг друга к каждому фонарному столбу, устраивали громкие ссоры и так же громко просили прощения. Они то носились всю ночь напролет в открытом автомобиле, стреляя из стартового пистолета, то часами бродили по пустынным пляжам, держась за руки. Фрэнк нападал на репортеров, которые следили за влюбленными, а Ава устраивала ему скандалы, когда тот слишком пристально, на ее взгляд, смотрел на женщин в баре. После очередной ссоры Фрэнк Синатра пытался покончить с собой – скандал еле замяли, и руководство MGM услало Аву от греха подальше на съемки в Испанию.

В Мадриде в Аву влюбился партнер по съемкам тореадор Марио Кабре: каждую ночь он пел ей под окном серенады, а днем не отходил от нее ни на шаг. Студия немедленно воспользовалась этим, чтобы отвлечь внимание от связи Авы и Фрэнка: все газеты теперь писали о любви Гарднер и Кабре. Синатра в бешенстве прилетел в Мадрид, где вручил Аве бриллиантовое колье и устроил ей жуткую сцену. Через несколько недель в Лондоне они уже были неразлучны: их вместе даже представили английской королеве. Вернувшись в Америку, Фрэнк официально объявил о том, что он намерен развестись с Нэнси и жениться на Аве Гарднер.

Нэнси категорически отказывалась давать развод: она была верующей католичкой и к тому же любила Фрэнка, искренне считая, что это очередное увлечение пройдет так же быстро, как и предыдущие. Однако вскоре она поняла, что общественное мнение больше не на ее стороне: журналисты, оценившие преданность Авы и Фрэнка друг другу, заставили всю Америку сочувствовать влюбленным. 31 октября 1951 года Синатра наконец стал свободным, а ровно через неделю в Филадельфии состоялась скромная свадьба Авы Гарднер и Фрэнка Синатры. В качестве свадебного подарка он преподнес ей норковый палантин с сапфировыми застежками, а она – золотой медальон со своей фотографией. Супруги так торопились уехать в свадебное путешествие, что забыли свой багаж…

Впрочем, свадьба едва не сорвалась: двумя днями раньше Ава, приревновав Фрэнка к девушке в ресторане, швырнула в него обручальным кольцом с бриллиантом в шесть карат, а позже он выбросил в окно подаренный ей Хьюзом золотой браслет. Лишь вмешательство друзей утихомирило влюбленных.

Но эта ссора была не последней: когда вместе живут люди с одинаково взрывным и независимым характером, спокойной жизни не будет. Казалось, Ава и Фрэнк не могут жить вместе – точно так же, как не могут друг без друга. Скандалы и примирения следовали один за другим. Больше всего Фрэнка злило то, что Ава, будучи тогда на вершине славы, зарабатывала больше него: для настоящего итальянца это было невыносимо. Ава, как могла, поддерживала супруга: пользуясь своими связями, она устраивала его выступления, находила ему роли и организовывала статьи в прессе. Они все меньше времени проводили вместе: Ава снималась по всему миру, Фрэнк ездил с гастролями по США. Годовщину свадьбы они праздновали в Кении, где Ава снималась в картине «Снега Килиманджаро»: Фрэнк преподнес супруге перстень с огромным бриллиантом, деньги на который он тайком снял с кредитки самой Авы. «Я уже дважды была замужем, – говорила репортерам Ава, – но никогда это не продолжалось целый год». Рождество и Новый год отмечали в Уганде, где Ава снималась в «Могамбо»: Фрэнк прибыл на частном самолете, привез индеек и шампанское и устроил для всей съемочной группы импровизированный концерт. Когда пару представляли британскому губернатору страны, режиссер Джон Форд сказал: «Ава, объясни губернатору, что ты нашла в этом недомерке весом всего в восемьдесят фунтов?» На что Ава ответила: «Двадцать фунтов мужчины и шестьдесят фунтов мужского достоинства!»

К этому времени репутация Авы Гарднер как актрисы была на высочайшем уровне. Она уже несколько лет официально считалась самой красивой брюнеткой в кинематографе, ее признавали самой желанной женщиной США и самой сексуальной актрисой своего времени. Ее наряды и прически копировались во множестве – один из парикмахеров сказал, что во времена перекиси брюнетки остались лишь благодаря природе и Аве Гарднер. После «Снегов Килиманджаро» и «Могамбо» женщины всего мира облачились в одежду колониального стиля, после «Босоногой графини» даже аристократки стали ходить по дому босиком. Пользуясь своим влиянием, Ава сделала Фрэнку лучший подарок, который могла преподнести одна кинозвезда другой: она выбила ему роль в фильме «Отныне и вовеки». Фрэнк мечтал о ней, но режиссер отказывался даже вызвать его на пробы, и только Аве удалось уговорить его. За эту роль Фрэнк получил «Оскара». Ава, в том же году номинировавшаяся за «Могамбо», проиграла юной Одри Хепберн.

С этого момента их брак стал рушиться. После перенесенного выкидыша Ава впала в депрессию – она очень хотела ребенка. Впрочем, много лет спустя она признавалась: «Мы не могли позаботиться даже о самих себе. Как бы мы смогли заботиться о ребенке?» Карьера Синатры снова пошла в гору: его звали сниматься, к нему вернулся голос – причем его манера исполнения изменилась, став более зрелой. Он вернулся к своим прежним привычкам – виски, холостяцкие вечеринки и женщины, среди которых были Мэрилин Монро, танцовщицы из варьете и жены политиков. При этом он не переставая устраивал Аве сцены ревности и даже установил за ней слежку. Свободолюбивую Аву все это выводило из себя. Она устала от Фрэнка и с радостью соглашалась сниматься подальше от него. Когда она уезжала в Рим, где начиналась работа над фильмом «Босоногая графиня», Фрэнк был на грани самоубийства – но постепенно он понял, что Аву уже не вернуть. Его друг как-то заметил: «Ава научила Фрэнка петь сентиментальные песни о несчастной любви. Она была величайшей любовью его жизни, и он ее потерял». Расставшись с Авой, Фрэнк написал песню I’m a Fool to Want You – во время записи он смог допеть ее лишь один раз, а потом разрыдался и выбежал из студии…

У Авы начался роман с красавцем-тореро Луисом Мигелем Домингином. Она вспоминала: «Стоило мне впервые увидеть его, я поняла: он создан для меня». Высокий красавец аристократического происхождения, друживший с Хемингуэем, Пикассо и Стравинским, Домингин был воплощением всех грез Авы. Даже когда Фрэнк приезжал к ней в Италию, Ава готова была бросить его по первому зову Луиса. Недаром партнер Авы по съемкам в «Графине» Хэмфри Богарт говорил, что, хотя половина женщин мира готова броситься к ногам Фрэнка, Ава «предпочитала флиртовать с ребятами в плащах и балетных тапочках». Домингин хотел жениться на Аве – однако та, памятуя свой печальный опыт замужней жизни, отказала ему. Оскорбленный Домингин оставил Аву. Она снова стала встречаться с Говардом Хьюзом, который тоже звал ее замуж, но она отказала и ему…

Свадьба Авы Гарднер и Фрэнка Синатры

Ава Гарднер и Кларк Гейбл в фильме «Могамбоэ, 1953 г.

В декабре 1955 года Ава переехала в Испанию, где купила дом в местечке Моралеха. Гарднер надеялась, что яркая и веселая Испания спасет ее от тоски и одиночества. Она посещала корриды, проводила ночи в дешевых тавернах и меняла мужчин, как перчатки. До нее доходили слухи о непрекращающихся романах Фрэнка – Ким Нова к, Грейс Келли, Джуди Гарланд и бесчисленные старлетки, так похожие на Аву. «Фрэнку просто недоступен оригинал, поэтому он довольствуется бледными копиями», – отзывалась она. Три года они с Фрэнком не могли решиться на окончательный развод: лишь в середине 1957 года их брак был официально расторгнут. «Возможно, если бы у меня получилось делить Фрэнка с другими женщинами, мы были бы счастливее», – признавалась журналистам Ава. После официальной процедуры Фрэнк устроил вечеринку, на которой разорвал фотографию Авы, но уже через несколько минут ползал по полу, собирая обрывки и плача от того, что не может найти одного кусочка. Рассыльный, случайно обнаруживший потерявшийся фрагмент, получил в награду золотые часы.

Ава после развода вернулась в Испанию, переехав из Моралехи в Мадрид. О Фрэнке она говорила неохотно: «Нам было хорошо в постели, но проблемы начинались уже по дороге в душ». Ава то запиралась в доме, то устраивала шумные вечеринки и заводила странные романы: тореро, танцовщики, авантюристы… «Видимо, подонки – мой удел, – говорила она. – Но это не остановит меня в поиске идеального мужчины». Ходили слухи, будто из-за нее молодой танцор фламенко выбросился из окна, что во время ссоры с очередным любовником Ава разбила гаечным ключом его спортивную машину, что она может посреди ночи пригласить в свою постель первого встречного мужчину… Она много пила и делала глупости: то на бешеной скорости носилась по сельским дорогам на своем «Мерседесе» (и два раза попала в аварии, к счастью, несерьезные), то решила сама попробовать себя в роли тореадора. Ее друг тореро Анжело Перальта отговаривал ее, как мог, но в итоге согласился исполнить ее прихоть. Дело закончилось печально: бык пропорол ей щеку. Ава была в шоке. Уже на следующий день она прилетела в Лондон к одному из лучших пластических хирургов. После нескольких операций шрам был почти незаметен, но Ава не желала успокаиваться, уверенная, что ее красота погибла навсегда. Долгое время она прожила почти взаперти в маленькой мадридской квартире, лишь изредка снимаясь то в Англии, то в США, пока снова не начала устраивать шумные вечеринки, о которых говорил весь Мадрид. Но скоро ей все надоело. Ава переехала в Англию, где зажила спокойной и тихой жизнью, лишь изредка соглашаясь сниматься. Изысканные наряды сменились твидовыми юбками, туфлями на низком каблуке и растянутыми трикотажными свитерами. Журналистам она объясняла: «Быть кинозвездой так тоскливо! Я делаю это только ради денег. А вы думаете, я хоть что-то понимаю в кино?»

Она почти не принимала гостей, мало с кем общалась, делая исключение лишь для Фрэнка Синатры. Они редко встречались, но постоянно разговаривали по телефону. Когда в 1966 году Фрэнк собрался жениться снова, на юной Миа Фэрроу, он позвонил Аве. «Какой-то ты нерадостный, – сказала Ава, – может быть, стоит повременить с женитьбой?» «Слишком поздно, я должен идти, – ответил Синатра. – Но знай, что бы ни было у меня с этой девчонкой, я все еще люблю тебя». Ава разрыдалась; но на следующий день, разглядывая фотографии Фрэнка рядом с худенькой, коротко стриженой Фэрроу, не преминула язвительно заметить: «Я всегда знала, что он закончит в постели с мальчиком!» Когда Ава случайно встретила Миа на одной из вечеринок, она грустно сказала ей: «Ты – ребенок, которого у нас с Фрэнком никогда не было и уже никогда не будет». После развода с Миа Фрэнк снова искал утешения у Авы…

Спокойствие в семейной жизни Фрэнк обрел в 1976 году, когда женился на Барбаре Маркс, бывшей танцовщице и бывшей жене знаменитого комика Зеппо Маркса. Барбара была снисходительной, любящей, терпеливой и ревнивой. Она вынесла из дома Фрэнка все фотографии Авы, убрала из сада ее статую, которая стояла там двадцать лет, и весьма неодобрительно относилась к встречам мужа с бывшей супругой. Между тем Фрэнк постоянно летал в Лондон, где навещал Аву. Две престарелые звезды сидели у камина и молчали…

В последние годы у Авы начались проблемы с легкими, а после перенесенного сердечного приступа она оказалась прикованной к постели. Фрэнк тратил на ее лечение сотни тысяч долларов, пока в январе 1990 года Ава не скончалась от пневмонии. Последними ее словами были: «Как же я устала!»

Дочь Синатры вспоминала, что когда Фрэнк узнал о смерти Авы, он упал на пол, разрыдался и очень долго не мог успокоиться. Он оплатил все расходы по завещанию Авы, организовал ее похороны в Северной Каролине, однако на саму церемонию так и не явился. Говорят, что его лимузин несколько часов простоял перед входом на кладбище, но Синатра так и не смог выйти… На венке, присланном им, было написано: «Со всей моей любовью, Френсис».

Рита Хейворт

Американская богиня любви

Рита Хейворт – это не просто имя в истории Голливуда. Это символ целой эпохи – сороковых годов, когда женщины были желанными и красивыми, мужнины смелыми и сильными, а страсти – неподдельными. Ее называли Великой американской богиней любви, первой секс-бомбой – и не только в переносном смысле: когда в 1946 году на атолл Бикини сбросили первую после Второй мировой войны атомную бомбу, на ее боку красовалась фотография Риты Хейворт, а саму бомбу прозвали «Джильда» – по самой известной роли Риты. Мраморную статую, изображавшую Риту Хейворт, утопили у берегов Флориды – чтобы будущие поколения знали, какие красавицы жили в середине XX века. Ее красота, сексуальность и внутренний огонь зажигали сердца миллионов мужчин по ту сторону экрана – но в конце концов сожгли и ее саму. Она говорила: «Люди думают, что моя жизнь – это путешествие от вершины к вершине. А мне кажется, что я всегда шла от одной пропасти к другой…»

Рита в своей жизни меняла все: имя, мужей, цвет волос, страны, занятия… Не изменяла она только себе. Именно ее личность, сила ее характера, нежность души – все это позволило ей стать легендой целого поколения, вытеснив из сердец и памяти своих современниц – нередко более красивых и более талантливых: Лану Тернер, Хэди Ламарр, Бетти Грейбл… Она долго шла к своей вершине, но когда она покорила ее, весь мир лежал у ее ног.

Та, которую будут помнить под именем Риты Хейворт, родилась в Бруклине 17 октября 1918 года – ее звали Маргарита Кармен Кансино. Ее родителями были профессиональные танцоры: отец Эдуардо Кансино, профессиональный исполнитель фламенко родом из Испании, когда-то покорил сердце полу-англичанки, полу-ирландки Вольги Хейворт, сбежавшей из дому ради карьеры танцовщицы в ревю. Будущая жизнь Маргариты была предрешена: с трех лет она училась танцевать, в шесть вышла на сцену в составе семейного ансамбля «Семья Кансино», а в двенадцать уже выступала по ночным клубам с испанскими и латиноамериканскими танцами. Для образа «страстной испанки» каштановые волосы Риты пришлось покрасить в черный цвет, а все остальное дала ей природа: пухлая фигурка и яркий макияж делали Риту похожей на взрослую, а ее непринужденная сексуальность заводила зрителей сильнее алкоголя. Рита Кансино пользовалась успехом – по одной из легенд, именно в ее честь после выступлений в мексиканской «Тихуане» был назван коктейль «Маргарита». Эдуардо представлял ее публике как свою жену – и в какой-то степени это было правдой. Через много лет Рита признавалась своему мужу Орсону Уэллсу, что отец, решив, что его дочери для успешных выступлений необходим сексуальный опыт, «спал с нею, когда ему надоедало ее бить». Вольга Хейворт в это время сидела дома с двумя детьми на руках в состоянии постоянного опьянения. И через много лет Рита ненавидела своего отца – как человека, но очень ценила как профессийнала: она даже пригласила его хореографом в один из своих фильмов. Тем не менее полученная в детстве психологическая травма давала о себе знать всю оставшуюся жизнь.

Во время одного из выступлений юную танцовщицу заметил агент кинокомпании Fox. Она подписала контракт – и под именем Риты Кансино снялась в нескольких малобюджетных фильмах в ролях экзотических танцовщиц. Рита никак себя не проявила, и контракт не был возобновлен. Но Рита – и особенно ее отец – уже привыкла к кинематографу. Она продолжала сниматься в малобюджетных вестернах на маленьких киностудиях в тщетной надежде привлечь внимание влиятельных продюсеров – но вместо этого привлекла внимание бывшего торговца Эдуарда Джадсона, тридцати восьми лет от роду и четырежды разведенного. Он смог не только соблазнить девушку – а с его опытом и ее наивностью это было нетрудно, – но и разглядеть немалый потенциал Риты: он наобещал ее отцу золотые горы и стал ее агентом, а затем и мужем. Впоследствии она признавалась: «Я вышла за него по любви, а он женился на мне как на объекте инвестиций».

Первым делом Джадсон занялся внешним видом Риты. Он заставил ее похудеть и сделать пластическую операцию носа, ей исправили излишне крупные зубы, а линию волос с помощью электролиза подняли вверх. Под руководством мужа Рита из знойной девушки с пышными формами превратилась в ослепительную красавицу европейского типа, главными украшениями которой были непреодолимое обаяние юности, страстность и сияющая радость жизни. Для окончательной европеизации ее образа испанскую фамилию Кансино заменили на английскую Хейворт. Когда обновленная Рита пришла на студию Columbia Pictures, с ней тут же подписали контракт на семь лет.

Поначалу Рита снова должна была играть маленькие роли в дешевых картинах, пока на нее не обратил внимание сам президент Columbia Гарри Кон. В то время киностудия Columbia только начинала набирать обороты, и ей было жизненно необходимо заиметь настоящую звезду. Кон понял, что именно Рита Хейворт со временем может затмить всех голливудских кинобогинь, и усиленно начал делать из Риты звезду. Он велел режиссеру Говарду Хоуксу взять ее в фильм «Только у ангелов есть крылья», где главную роль исполнял сам Кэри Грант. Рита с честью выдержала испытание: с этой роли начался ее путь к славе. С тех пор, как для роли в фильме «Земляничная блондинка» Рита покрасила волосы в рыжий цвет, она стала считаться самой сексапильной актрисой в стране, а после роли очаровательной и раскрепощенной Доньи Соль в ленте «Кровь и песок» Рите был присвоен титул «Богиня любви Америки». Рита воплощала собой идеал каждого мужчины: соблазнительная, но не навязчивая, живая, но скромная, страстная, но нежная, божественно красивая, но в то же время понятная и простая. В отличие от привычных голливудских «роковых женщин» и «холодных красавиц», Рита была живая, теплая, с чувством юмора и огромной жизненной силой. Рыжие волосы вошли в моду: отныне и на долгие годы именно рыжие волосы стали считаться признаком неудержимой, непобедимой, всепобеждающей сексуальности.

Ее фотографии украшали страницы популярнейших журналов США. Самый известный ее снимок – сделанный Бобом Лэндри и появившийся на обложке журнала Life 11 августа 1941 года: Рита в роскошном неглиже сидит на кровати – произвел эффект разорвавшейся бомбы. Журнал разошелся тиражом более пяти миллионов экземпляров, и практически у каждого американского солдата над кроватью была пришпилена фотография Риты Хейворт. Говорили, что фотокамера – в отличие от кинокамеры – ее не любила, и половина ее очарования пропадала. Но даже этой половины хватало, чтобы Риту Хейворт полюбили так, как никогда и никого. Она была настолько популярна, что Гарри Кон принял беспрецедентное решение: давать ей самые лучшие сценарии – но снимать Риту только в одном фильме в год. Объяснял он это просто: на фильмы с Ритой Хейворт зрители ходят толпами и пересматривают по нескольку раз, так что нет необходимости тратить лишние деньги на съемки и лишний раз перетруждать актрису.

Рита Хейворт и Эдвард Джадсон

Говорят, Гарри Кон влюбился в Риту с первого взгляда. Но она все время отказывала ему – даже несмотря на то, что ее собственный муж всеми силами пытался уломать ее отдаться Кону. Гарри не стал настаивать: вместо этого он пытался завоевать Риту, предоставляя ей лучшие роли, лучшие условия, лучшие гонорары… Правда, за ней по пятам ходили его шпионы, блюдя ее нравственность и спокойствие босса. Именно Кон уговорил прославленного Фреда Астора сняться с нею в двух фильмах – и Фред, признанный лучшим танцором мира, восхищенно называл Риту своей лучшей партнершей, восторгаясь не только безукоризненной техникой ее танца, но и великолепной выразительностью ее движений. Танцевала Рита действительно бесподобно – вот только пела она не своим голосом: это была самая большая тайна киностудии Columbia.

В то время, пока Америка сходила по Рите с ума, ее личная жизнь была сплошным кошмаром. Джадсон изменял ей налево и направо, принуждал Риту спать со всеми, кто может быть полезен для ее карьеры, забирал все ее гонорары и бил ее. В феврале 1942 года она подала на развод – а он забрал все ее деньги, драгоценности, даже некоторые ее платья из шкафа, и к тому же пригрозил, что расскажет о ней газетчикам много интересного. При разводе Рита не только отдала ему все, что имела (у нее остался только автомобиль и одежда), – она обязалась выплатить ему еще 12 тысяч долларов. Гарри Кон, кровно заинтересованный в этом разводе, выплатил Джадсону еще 30 тысяч.

После развода Рита некоторое время встречалась с актером Виктором Метьюром – партнером по фильму «Моя девушка Сэл», но эта страсть была хоть и бурной, но недолгой. А потом в ее жизнь вошел Орсон Уэллс.

Уэллс – один из талантливейших актеров и режиссеров за всю историю кино, но еще одним из его многочисленных талантов был талант бабника, которому не мешал даже букет разнообразнейших болезней – от искривления позвоночника и плоскостопия до астмы и гепатита. Когда-то он был женат на блестящей красавице и светской львице Вирджинии Николсон, а потом помолвлен с актрисой Долорес Дель Рио (интересно, что именно как «новую Дель Рио» пытались поначалу раскручивать Риту боссы из Fox), а помимо этого крутил романы с самыми красивыми актрисами – от Джуди Гарланд до Мэрилин Монро. Прославился он радиопостановкой «Война миров», которая была столь достоверна, что вызвала в стране нешуточную панику – американцы всерьез сочли, что на Землю напали марсиане. После фильма «Гражданин Кейн» (который теперь считается лучшим фильмом всех времен и народов) у Уэллса были проблемы с работой – американский медиамагнат Уильям Херст справедливо узнал в сюжете фильма историю своих отношений с актрисой Мэрион Дэвис и весьма обиделся, а с теми, на кого обиделся Херст, в США никто не хотел иметь дела. Летом 1941 года Уэллс был в Бразилии, где снимал фильм «Все это правда». Ему в руки попался тот самый номер Life с Ритой на обложке – и Уэллс сказал: «Эта девушка будет моей женой!»

Орсон Уэллс всегда был человеком слова и дела. Едва он смог вернуться в Голливуд, тут же бросился на завоевание Риты. Как он вспоминал, «у меня ушло пять недель на то, чтобы Рита подошла к телефону, но в тот же вечер мы уже были вместе». Они поженились 7 сентября 1943 года.

Их союз потряс Голливуд: блестящий интеллектуал Уэллс женится на легкомысленной секс-бомбе без образования! Но Уэллс умел глядеть вглубь: он понял, что Рита – это совсем не то же самое, что ее героини. Она застенчива и ранима, у нее чувствительная и нежная душа, она хочет любви и понимания, а вовсе не славы или денег. «Она занимала положение, о котором и мечтать не могла, – вспоминал он, – но которое не принесло ей никакой радости. Она ненавидела своих героинь. Ей не нравилось быть Ритой Хейворт. Но у нее не было возможности вырваться из этого плена».

Рита с матерью в суде на слушаниях о разводе с Джадсоном

Во время брака с Уэллсом Рита снялась в своих лучших фильмах: «Девушка с обложки», «Сегодня вечером и ежедневно» и знаменитейшей «Джильде». Фильм прославился не только детективным сюжетом и игрой актеров: в нем была сыграна самая знаменитая сцена стриптиза за всю историю кинематографа – правда, снимала Рита Хейворт только одну длинную черную перчатку, но как она это делала! Кинозалы стонали от восторга. А следующая лента – «Вниз на землю» – была положена в «капсулу времени» с самыми яркими атрефактами XX века, несмотря на то, что критики отзывались о картине неодобрительно.

Между тем отношения с Уэллсом разладились. Когда он увлекся политикой, то поначалу возил Риту с собой на митинги, чтобы она вместе с ним призывала американцев голосовать за Франклина Делано Рузвельта, – но быстро прекратил, поскольку Рита отвлекала все внимание на себя. Потом снова объявился Джадсон – оговоренные при разводе выплаты кончились, и он снова стал шантажировать Риту, угрожая опубликовать ее письма. Ее адвокатам удалось поставить Джадсона на место, но письма все же были опубликованы – и Уэллс, прочтя их, запил. Вскоре Рита объявила мужу, что беременна – но вместо ожидаемой радости Уэллс продемонстрировал лишь угрюмое равнодушие… Как-то, проходя мимо дивана, на котором вроде бы был зачат ребенок, он бросил: «Вот место, где я потерял над собой контроль». Слышавшая это Рита была оскорблена до глубины души.

Беременность протекала трудно. Рита сильно подурнела и все время плохо себя чувствовала, к тому же Уэллс завел роман с миллионершей и красавицей Глорией Вандербильт, совсем недавно вышедшей замуж за дирижера Леопольда Стоковского, который ради Глории бросил Грету Гарбо. Дочь Ребекка родилась 17 декабря 1945 года. Орсон навестил жену и дочь лишь раз – и уехал в турне по восточному побережью.

Когда он вернулся, Рита была на грани. Она была оскорблена, обижена и зла. Пытаясь сохранить семью, Уэллс отвез жену на второй медовый месяц в Европу, но по возвращении снова ударился в загул. Рита терпела, пока могла, но в начале 1948 года они разошлись. При разводе она сказала: «Я устала быть женой на 25 процентов».

Рита Хейворт, Орсон Уалпс и Ребекка

Рита Хейворт и Орсон Уэллс на съемках фильма «Леди из Шанхая»

Уже на излете совместной жизни Орсон Уэллс снял Риту в фильме «Леди из Шанхая» по собственному сценарию. Сюжет обыгрывал факты из биографии Риты: ее героиня Эльза Баннистер замужем за человеком много старше ее, который грозит раскрыть ее тайну – в точности как Эдвард Джадсон. Однако сам Уэллс не хотел снимать Риту (он планировал работать с Барбарой Лааж), и согласился на ее кандидатуру только после долгих уговоров и даже откровенного давления со стороны боссов студии, прекрасно понимавших, что на фильм с участием обоих супругов (о скандалах между которыми уже знала вся Америка) народ будет валить валом. Но этого не случилось. Пришедшие на фильм с Ритой Хейворт зрители были в шоке: Рита стараниями Уэллса превратилась из жизнерадостной сексапильной девчонки в холодную элегантную леди, ее знаменитые рыжие кудри были коротко острижены, а то, что осталось, было выкрашено в платиновый блонд. Фильм провалился; его оценили только много лет спустя. Критики считают, что это был лучший фильм Риты как актрисы – она доказала, что ей по плечу и серьезнейшие драматические роли… хотя это никого не интересовало. Уже в следующем фильме «Любовники Кармен» Рита снова предстает в привычном образе рыжеволосой сексапильной красотки.

В мае 1948 года Рита Хейворт отправилась отдохнуть в Европу. Она пыталась отдохнуть от переживаний последних лет, от съемок, от разочарований… Вокруг нее снова вились самые желанные мужчины планеты, среди которых были египетский король Фарук, шах Ирана и миллионер Аристотель Онассис. Но их всех обошел принц Али Хан – невероятно богатый сын имама мусульман-исмаилитов Ага Хана III. Али учился на юриста, воевал во французском Иностранном легионе, но его истинной страстью были породистые лошади и красивые женщины. В 1934 году он с первого взгляда влюбился в замужнюю Джоан Гиннес, и тут же предложил ей выйти за него замуж. Она рассмеялась, но уже через два года стала женой Али Хана. Однако женитьба не остановила любовные похождения Али – его страстность и любвеобильность были невероятны.

На Риту Али обратил внимание, увидев ее в «Джильде», но в то время у него был роман с Памелой Черчилль – падчерицей премьер-министра. Но когда Рита приехала во Францию, Али бросил все и кинулся знакомиться с кинозвездой в надежде немедленно с нею переспать. Однако с первой же встречи он понял две вещи: Рита не будет спать с первым встречным, даже если это принц Али, и что она – гораздо больше, чем просто случайная знакомая. Попросту говоря, Али влюбился, а вот Рите он совсем не понравился. Однако она согласилась снова с ним встретиться – и Али применил хоть и не совсем честный, но безотказный прием. Зная, что Рита весьма суеверна и увлекается всякой мистикой, он подослал к ней цыганку-гадалку – которая нагадала Рите, что как раз сейчас она стоит на пороге новой любви, и ее судьба – недавний знакомый, смуглый красавец и богач. Рита поверила и бросилась в объятия Али Хана.

Свадьба Риты Хейворт и принца Али Хана

Сначала Али повез свою возлюбленную в Испанию (где на корриде в Толедо тореадор даже преподнес ей в знак восхищения свежеубитого быка), а затем отправился вслед за ней в США, где их роман уже вызвал немалый скандал.

В конце сороковых годов США оставались весьма пуританским государством, где внебрачные связи осуждались, а уж роман с женатым мужчиной – а Али был женат – расценивался как преступление против общества. Если раньше пресса была в подчинении у голливудских боссов и не писала ничего, что могло бы повредить репутации кинозвезд (хотя писать было о чем), в послевоенное время журналисты не желали закрывать глаза на «жареные» факты, если на них можно было сделать тираж. Доставалось всем: и женатому Фрэнку Си натре за роман с Авой Гарднер, и Ингрид Бергман, которая бросила мужа ради итальянского режиссера Роберто Росселини, и Рите Хейворт за связь с мусульманским принцем. Студия под угрозой увольнения потребовала от Риты прекратить порочащую ее связь, но Рита лишь усмехнулась – и вместо Али бросила «Коламбию». Они с Али отправились в путешествие – сначала на Кубу, где Риту приветствовали как живую богиню, а затем в Лондон. Тут на них снова набросились журналисты: каждый шаг влюбленных отслеживали папарацци, а затем снимки с гневными заголовками появлялись во всех газетах по обе стороны океана. Рита и Али скрылись в Швейцарии, где оказалось, что Рита беременна. Она была в растерянности – но Али заверил ее, что он женится на ней во что бы то ни стало. Он срочно развелся с женой, и 27 мая 1949 года состоялась свадьба века – принц Али Хан взял в жены актрису Риту Хейворт, ставшую принцессой Ритой. Это был первый случай, когда голливудская актриса стала обладательницей столь высокого титула. Ей даже не пришлось менять религию – она лишь дала письменное обязательство, что дети будут воспитываться в мусульманской вере. На бракосочетании присутствовали 500 гостей, которые съели 50 фунтов икры и выпили 600 бутылок шампанского, сидя вокруг бассейна с 200 галлонами одеколона и слушая выступление Ива Монтана. Журналисты с упоением перечисляли подарки принца: чистокровные арабские скакуны, роскошные драгоценности, весившие столько же, сколько сама Рита, дорогие автомобили, антикварная мебель.

И никто не знал, что накануне свадьбы Рита отбила телеграмму Уэллсу: «Приезжай». И он примчался к ней на грузовом самолете (на пассажирские рейсы билетов не было), простояв весь путь. Когда он вошел в номер Риты, она встретила его в постели: «Вот она я. Женись на мне».

Рита Хейворт в фильме «Джильда»

Уэллс не воспользовался ее предложением, но всю ночь он провел с ней, выслушивая ее рыдания и успокаивая. Она прекрасно понимала, что Али не будет хорошим мужем – его сексуальные аппетиты слишком непомерны, а характер чересчур эгоистичен, чтобы беспокоиться о ком-нибудь, кроме себя. Она оказалась права: не прошло и месяца со дня свадьбы, как Али начал изменять Рите, а когда она родила дочь, названную Ясмин, – дочь, а не сына! – Али совершенно охладел к ней. Его отец, Ага Хан, искренне симпатизировавший Рите, пытался образумить сына, но все было бесполезно. Ага Хан даже заблокировал счета Али, чтобы тот не смог тратить деньги на любовниц, но тот нашел выход – он стал тратить деньги Риты. Все ее возражения были напрасны: как истинный мусульманин, Али считал себя вправе полностью распоряжаться собой, своей женой, ее жизнью и ее деньгами. В конце концов Рита забрала детей и сбежала в США, где первым же делом подала на развод.

У нее было разбито сердце, она была измотана и опустошена. Пытаясь развеяться, Рита снова уезжает в Европу – сначала в Париж, а оттуда в Мадрид, где у нее был короткий роман с тореадором Луисом Мигелем Доминионом – бывшим любовником Авы Гарднер. Подобные путешествия «по странам и постелям» в актерской среде всегда считались лучшим средством от всех проблем, но Рите оно не помогло. Она хотела любви, а не секса, счастья, а не разнообразия, спокойствия, а не острых ощущений. Рита Хэйворт, предмет мечтаний миллионов мужчин, никак не могла встретить того единственного, который бы сделал ее счастливой. Ежедневно на ее имя приходили сотни писем с предложениями руки и сердца, а она всю жизнь чувствовала себя одинокой. «Все мои мужчины ложатся в постель с Джильдой, а просыпаются со мной», – грустно говорила она. Рита всю жизнь выбирала не тех мужчин – и всю жизнь не оставляла надежду на счастье…

Вернувшись в США, Рита Хейворт снова начала сниматься в кино. Гарри Кон был, пожалуй, единственным мужчиной в жизни Риты, который оставался ей верен в любых обстоятельствах. Рита была готова работать день и ночь, и Кон дал ей такую возможность. Она сыграла главные роли в нескольких фильмах, и хотя было заметно, что молодость Риты прошла – исчезла ее жизненная энергия, ее искрящаяся радость, – но она по-прежнему была красива, а играла она даже лучше, чем в свои лучшие годы. Ее новый образ – женщины с прошлым, женщины, у которой внутри больше, чем снаружи, – оценили знатоки и верные поклонники, но не пресса. После премьеры фильма «Мисс Сэди Томпсон», поставленного по мотивам «Дождя» Сомерсета Моэма, сам Моэм сказал: «Рита Хейворт – женщина, перед которой не сможет устоять ни один мужчина». Однако критики обращали на ее фильмы мало внимания – за последние годы Рита из кинозвезды превратилась в героиню скандальной хроники, и журналистам было интереснее копаться в ее жизни, чем ходить на ее фильмы.

Рита Хейворт, Дик Хеймс, Ребекка Уэллс и Ясмин Хан

В 1953 году Рита снова вышла замуж – за певца и актера Дика Хеймса. У него была плохая репутация – он беспробудно пил, растратил немалый капитал на кутежи и имел целый выводок детей. Рита была его пятой женой; он покорил ее напором и страстью – а удерживал побоями и алкоголем. Он пытался устроить свою давно рухнувшую карьеру за счет имени жены, но сломал карьеру ей. Когда Хеймс поссорился с руководством «Коламбии» (он требовал себе роль), его уволили, а затем начали против него судебный процесс по обвинению в уклонении от уплаты алиментов. Рита так переживала за мужа, что совсем забросила собственных детей: когда журналисты обнаружили их в доме няни Дороти Чемберс, они ужаснулись – Ребекка и Ясмин были грязными, голодными, неухоженными… После опубликованных фотографий иск вчинили уже Рите. Целый год она таскалась по судам, пытаясь вернуть себе детей, и добилась своего – но газетные публикации окончательно испортили ее имидж. К тому же Хеймсу по решению суда было запрещено появляться в Калифорнии – следовательно, и Рита, которая не хотела оставлять мужа, не могла появляться на голливудских студиях.

В 1954 году вместо «фильма сХейворт» на MGM вышел фильм «оХейворт» – «Босоногая графиня» режиссера Джозефа Манкевича. Главная героиня – испанская танцовщица Мария Варгас – была списана с Риты. Ей же предложили и сыграть – но из-за Хеймса Рита отказалась, и Марию сыграла Ава Гарднер.

Точку в четвертом браке Риты поставил сам Хеймс – однажды в холле отеля Coconut Grove он так врезал ей в глаз, что она отлетела к противоположной стене. Рита встала, поднялась в номер, собрала детей и уехала в Голливуд.

Она снова снималась – ведь это было единственное, что она умела делать, правда, главных ролей ей уже не доверяли, но все же она снялась в нескольких очень хороших фильмах – «Приятель Джои», «Огонь внизу», «Отдельные столики»… Во время съемок «Столиков»

Рита сошлась с кинорежиссером Джимом Хиллом, который стал ее пятым мужем. Он пытался заново раскрутить Риту Хейворт – на этот раз как комедийную актрису, в ролях, которые критика определила как «поиграть в гольф, накрасить губы, выпить, пошутить и уйти». Но Рита уже устала от кино, она хотела просто семейной жизни – чего совершенно не хотел Хилл. Они ругались так, что у соседей дрожали стекла в окнах, беспробудно пили и снова дрались… В сентябре 1961 года они развелись. Больше Рита замуж не выходила. Журналу Times она признавалась: «Меня не удивляют неудавшиеся браки. Меня удивляют те, которые удались».

В последние годы она снималась в эпизодических ролях, но каждый фильм давался ей все труднее. Она забывала текст – приходилось везде развешивать шпаргалки с текстом, – путала мизансцены, постепенно у нее отказывала память… Журналисты поспешили объяснить все неприятности бывшей Богини любви алкогольной зависимостью и белой горячкой, но все оказалось серьезнее – у Риты Хейворт была болезнь Альцгеймера. Она переставала узнавать друзей, путала времена и места… За ней ухаживала младшая дочь, принцесса Ясмин Ага Хан, которая ради матери оставила карьеру оперной певицы и светскую жизнь. В 1977 году актрису, которая совершенно потеряла контроль над собой, отдали под опеку Ясмин. Она много сделала для помощи таким, как ее мать, – собирала деньги на исследования, организовывала больницы, основала фонд по борьбе с болезнью Альцгеймера, председателем которого являлась многие годы.

Рита Хейворт умерла 14 мая 1987 года. Она похоронена на лос-анджелесском Кладбище святого Креста, в знаменитом Гроте, где покоятся останки многих голливудских знаменитостей.

Эсте Лаудер

Королева косметики

Шесть лет назад не стало женщины, воплотившей в себе не одну американскую мечту. (Начав в тяжелые времена Великой депрессии, она буквально из ничего создала настоящую империю, принесшую ей не один миллиард долларов. Она дарила женщинам красоту и молодость. Она изменила себя и весь мир, оставшись при этом самой собой. Недаром еще при жизни Эсте Лаудер была признана королевой косметики, царицей американского бизнеса. В 2008 году ей исполнилось бы сто лет – а ее компания по-прежнему продолжает делать женщин по всему миру красивыми, молодыми и счастливыми…

Эсте Лаудер всегда говорила, что имидж – вещь невероятно важная. Она сама была частью имиджа своей компании: не один десяток лет беззастенчиво лгала клиентам и журналистам, представляя свою жизнь похожей на сказку, а себя – чудесной феей, готовой любую женщину сделать красавицей. Она рассказывала о беззаботном детстве в немецком замке, об отце – повесе, лошаднике и гольфисте, о матери, делящей время между светскими гостиными и фешенебельными курортами. Наследница графского рода получила прекрасное образование, но в тридцатые годы семья разорилась, и Эсте пришлось переехать в Америку, дабы попытаться восстановить былое величие. Весь мир был рад верить миссис Лаудер: ее считали своей в самых знатных домах, и сливки общества по обе стороны океана считали за честь принимать у себя эту утонченную аристократку, с такой очаровательной настойчивостью предлагающую свою продукцию. Лишь в середине восьмидесятых дотошные журналисты раскопали правду: миссис Лаудер действительно была персонажем сказки – но не волшебной феей, а настоящей Золушкой.

Будущая королева косметики Жозефина Эсфирь Ментцер родилась 1 июля 1908 года в Короне – населенном итальянскими эмигрантами районе Квинса. Она была девятым ребенком в семье Макса и Розы Ментцер, а в ее жилах смешались французская, чешская, венгерская и еврейская кровь. Макс когда-то был жокеем, а женившись, завел скобяную лавку. Его жена была на десять лет старше: позже Эсте любила говорить, что такая разница в возрасте у супругов – прекрасный способ дольше оставаться молодой: «Если бы все женщины должны были держать себя в тонусе перед молодым мужем, они не переставали бы ощущать себя богинями». Эсфирь, которую ласково звали Эсте, с ранних лет помогала в отцовской лавке: оформляла витрины, продавала товар, очаровывала и уговаривала – в будущем эта школа ей очень пригодилась.

Когда Эсте было шесть лет, из Европы приехал младший брат матери, дядя Джон Шотц. Дядя был химиком и увлекался созданием косметических средств: в своей «лаборатории», размещавшейся в сарае на заднем дворе Ментцеров, он варил чудодейственный крем для кожи. Эсте была очарована дядей: «Он был для меня волшебником, идеалом и наставником… он завладел моим воображением так, как не удавалось больше никому и никогда. Благодаря ему я осознала свое предназначение», – вспоминала Эсте много лет спустя. Идеи дяди о служении красоте с помощью химии Эсте воспринимала как откровение: вспоминают, что уже в детстве она была буквально одержима косметическими процедурами, готовая делать маски, прически и массаж лица любому, кто не успел скрыться. Дядин крем она не только использовала сама, но и продавала соседкам и одноклассницам.

Деловую хватку и целеустремленность Эсте унаследовала от отца, а внешностью пошла в мать: стройная, очень красивая блондинка привлекала к себе мужские взгляды, а ее безупречная от рождения кожа служила лучшей рекламой дядюшкиному крему. Бредившая красотой во всех ее проявлениях девушка тяготилась окружающей обстановкой: позже она признается, что невероятно стыдилась и бедности, в которой они жили, и неистребимого акцента родителей, и унылой жизни, уготованной ей в Квинсе. Она, как и большинство девушек, мечтала стать актрисой, завоевать мир и принца на белом коне… Между тем она даже не окончила школу, вынужденная вместо уроков работать в семейной лавке.

Отдыхая как-то у родственников в Милуоки (штат Висконсин), Эсте познакомилась с бухгалтером Джозефом Лаутером, который начал ухаживать за юной красавицей. «Я помню, что он пообещал встретиться нескольким девушкам, но вспомнить смог только мой телефон. Вот он и стал мне звонить», – рассказывала она впоследствии. Вскоре они объявили о помолвке, а в январе 1930 года поженились по иудейскому обряду. В 1933 году у Лаутеров родился сын Леонард.

Но Эсте никогда не хотела быть просто женой и матерью. Она верила, что ее прекрасный крем может сделать ее богатой, и всеми силами старалась убедить в этом других. Когда хозяйка косметического салона сделала комплимент чудесной коже Эсте, та рассказала о своем чудесном креме не только ей, но и всем клиенткам салона, и к тому же провела первую в истории бесплатную презентацию, показав товар лицом и раздав всем желающим образцы крема. Крем и правда был на удивление хорош, и скоро женщины штурмовали салон, требуя продукцию миссис Лаутер, а еще через несколько месяцев крем с успехом продавался уже в нескольких салонах по всему Нью-Йорку. В 1933 году Эсте зарегистрировала фирму Lauter Chemists и разместила ее рекламу в телефонном справочнике.

Целевой аудиторией своей продукции Эсте видела успешных работающих женщин, которым необходимо выглядеть достойно, но не имеющих много времени на уход за собой. И Эсте предлагала им «красоту в баночке крема»: всего несколько минут утром и вечером, один крем, правильный макияж – и любая может стать прекрасной. Миссис Лаутер рассказывала о своем креме всем, кто готов был слушать, – на улицах, в метро, в магазинах и на автобусных остановках. Она заводила дружбу с коммивояжерами, разъезжавшими по стране, и с распространителями косметики, дабы они помогали ей продавать ее товар. Постепенно она поднималась все выше и выше по социальной лестнице, в итоге оказавшись вхожей в высшие слои общества. Социальные условности всегда очень много значили в нью-йоркском свете, и Эсте изменила всю свою жизнь, дабы сойти там за свою.

Эсте Лаудер, 1930-е гг.

Эсте без устали училась быть светской дамой: шлифовала манеры, избавлялась от акцента, посещала все выставки и премьеры, одевалась в лучших магазинах Нью-Йорка. По ее настоянию Джозеф сменил фамилию на Лаудер – так, по мнению Эсте, было благозвучнее. Она сама официально сменила имя на Эсте и придумала сказку о богатом детстве и знатных родителях из Европы. Эсте всеми силами старалась быть похожей на самых богатых и элегантных своих покупательниц, ибо верила: у своей будут покупать охотнее – и была права. Постепенно она превратилась в признанную светскую львицу, а вот семья оказалась почти заброшенной. В апреле 1939 года Эсте оформила развод с Джо и вместе с сыном уехала в Майами – самый дорогой курорт тех лет. Амбициозная и решительная, Эсте открыла представительство своей компании в шикарном отеле Roney Plaza, полном богатых клиентов, готовых тратить деньги на крем от миссис Лаудер.

Многие биографы объясняют флоридский период в жизни Эсте как стремление «нагуляться» – она вышла замуж слишком молодой, не знавшей ни ухаживаний, ни вечеринок, и теперь стремилась наверстать упущенное. Другие говорят, что Эсте хотела найти того самого принца, который мог бросить к ее ногам весь мир. Впрочем, все сходятся на том, что и вечеринки, и поиск принца Эсте с успехом подчиняла своему главному делу – торговле красотой, три года она разъезжала по курортным городкам, устраивая презентации косметики и очаровывая нужных людей, завязывая полезные знакомства и обрастая клиентами. Она сотрудничала с английским филантропом Джоном Майерсом, училась у Арнольда Льюиса, президента и председателя International Flavors & Fragrances (IFF), тонкостям производства парфюмерии, и начала роман с исполнительным директором MGM Чарльзом Московитцем. Бизнес процветал, а вот принца все не было…

В этот момент серьезно заболел Леонард. Примчавшийся на помощь Джо Лаудер был таким преданным, таким любящим, что Эсте снова влюбилась. В декабре 1942 года они снова поженились, чтобы теперь действительно не расставаться до самой смерти – Джо скончался в 1983 году. Покорять мир было решено вместе.

Лаудеры решили всерьез заняться косметическим бизнесом: Эсте будет отвечать за разработку продукции и маркетинг, а Джо – за финансы, производство и управление. Первым делом Лаудеры купили помещение ресторана на Манхэттене и превратили обеденный зал в небольшой магазин, а кухню – в фабрику по производству косметики. Супруги лично варили крем, расфасовывали его, упаковывали и утром были готовы продать клиентам то, что сделали за ночь. Бизнесу не помешало даже рождение у пары в декабре 1944 года второго сына, Рональда – уже через несколько месяцев Лаудеры основали фирму Estee Lauder, Inc.

Новая компания производила Creme Pack для жирной кожи, «Суперобогащенный универсальный крем», лосьон и очищающее масло – позже в ассортимент добавилась красная губная помада («Все любят красное», – говорила Эсте), бирюзовые тени для век (этот цвет, по мнению Эсте, лучше всего подчеркивал глубину взгляда), питательное молочко и пудра для лица, которую Эсте первой догадалась сделать телесного цвета. Удивительно, но до нее пудру делали только белой и розовой. Вся продукция выпускалась в фирменной упаковке знаменитого ныне цвета Lauder-blue: этот оттенок синего Эсте выбрала лично, посчитав, что он наилучшим образом впишется в интерьер любой ванной комнаты – а она специально заглядывала не в одну сотню ванных комнат.

Эсте Лаудер, 1960-е гг.

Создав производство, Эсте стала задумываться о сбыте. Ее предшественники на рынке продавали свои товары либо через сеть собственных салонов, как Элизабет Арден и Хелена Рубинштейн, либо через аптеки и магазины. Но все это не подходило амбициозной, но ограниченной в средствах Эсте: она хотела, чтобы ее марка ассоциировалась с роскошью и изысканностью, чтобы она воспринималась как дорогая, хотя была бы относительно доступной и для среднего класса. И Эсте сделала гениальный выбор: ее продукцию должны продавать дорогие роскошные универмаги, такие, как Saks Fifth Avenue.

Эсте делает макияж одной из клиенток, 1960-е гг.

Входившие в моду крупные универсальные магазины, предлагавшие дорогие товары в роскошной и комфортабельной обстановке, были специально созданы для того, чтобы в них было приятно покупать. Кроме того, в сороковые годы некоторые магазины стали предоставлять своим клиентам кредит, что стимулировало импульсивные покупки. Эсте решила, что ее марка будет прекрасно смотреться в интерьере Saks, однако управляющий универмагом не поддался на уговоры напористой блондинки: он не был уверен, что его покупательницам нужна еще одна косметическая марка. Эсте приняла вызов: одни рассказывают, что заказ она получила после того,

как с помощью своего крема улучшила цвет лица дочери владельца универмага, другие – что решающим аргументом послужили 80 наборов косметики, которые Эсте раздала на благотворительном вечере. Особый интерес вызвала помада, упакованная в необычные для того времени металлические контейнеры – дамы одна за другой подходили к Эсте с вопросом, где можно такое купить, она отсылала их в Saks, и управляющему ничего не оставалось, как сделать миссис Лаудер первый заказ на 800 долларов.

Место для своей продукции Эсте тоже выбрала с умыслом: две недели она провела у входа в магазин, наблюдая, куда первым делом смотрят вошедшие. Оказалось, налево – именно там Эсте выбила себе место. Не имея денег на полноценную рекламную кампанию, Эсте сделала простой, но невероятно эффективный ход: всем клиенткам Saks были разосланы изящные открытки: «Saks Fifth Avenue с гордостью представляет косметическую линию Estee Lauder. Спрашивайте в косметическом отделе». Эсте лично обустроила витрину, сама обучала продавщиц, а нередко и вставала за прилавок, предлагая любопытным попробовать крем, помаду или пудру. Неудивительно, что первая партия товара разошлась в течение двух дней, и уже через несколько месяцев продукция Эсте продавалась во всех крупнейших универмагах Нью-Йорка, с успехом конкурируя с такими монстрами американской косметики, как Revlon или Charles of the Ritz, а к началу пятидесятых стойки с косметикой от миссис Лаудер можно было встретить в лучших магазинах Лос-Анджелеса, Сан-Франциско, Детройта, Хьюстона и других крупнейших городов США.

Секретами успеха Эсте были ее одержимость, безошибочное деловое чутье, потрясающая работоспособность, смелость, сила духа и уверенность в себе. Если она была убеждена в своей правоте, она не слушала ни бухгалтеров, ни юристов, неизменно добиваясь своего. «Меня было невозможно остановить – настолько сильна была моя вера в то, что я продавала», – признавалась она.

Годами разъезжая по США в поисках новых рынков сбыта, она готова была экономить на еде и ездить автобусами, но перед клиентами неизменно появлялась безупречно причесанная, в ярком костюме от Мейнбочера – самого дорогого и элегантного портного Америки – и искренне улыбающаяся каждому клиенту. Эсте внесла в косметический бизнес, да и просто в бизнес, столько нового, как никто и никогда до нее. Именно она придумала давать бесплатные образцы товара в подарок при покупке – конкуренты крутили пальцем у виска и называли ее растратчицей, а Эсте лишь сказала: «Не стоит недооценивать стремление женщин быть красивыми», – и приобрела миллионы новых клиенток. Она делала бесплатный макияж, обучая женщин создавать красоту, и они покупали ее продукцию и расхваливали ее подругам. Эсте же вернула в моду черно-белую рекламу – невероятно стильную и провокационную, – сэкономив таким образом на цветной печати.

Эсте Лаудер в своем офисе на Манхэттене, конец 1960-х гг.

Эсте с супругом на благотворительном балу, нач. 1980-х гг.

Еще одним прорывом Эсте стали ее первые духи Youth Dew – «Роса молодости», – выпущенные в 1953 году. В то время духи в США были роскошью, их на свой вкус покупали мужья своим женам. A Youth Dew, выпущенные поначалу в виде масла для ванной, которое можно было использовать и как духи, стоили всего 8,5 доллара, их можно было попробовать при покупке – и их запах был по-настоящему роскошным. Youth Dew стали первыми духами, которые американки стали покупать себе сами.

В 1960 году Эсте вышла на европейский рынок: сначала она завоевала лондонский Harrod’s, а затем Эсте попробовала покорить Париж. Поначалу в Galleries Lafayette повторилась та же история, что когда-то была в Saks: менеджер заявил Эсте, что он не заинтересован в ее товаре. Тогда, как гласит легенда, миссис Лаудер вышла в торговый зал и непринужденно разбила об пол флакон с Youth Dew. Привлеченным шумом и дивным ароматом покупателям она заявила: «Это мои духи Youth Dew, а меня зовут Эсте Лаудер. Вы никогда не слышали моего имени?» Говорят, Париж сдался Эсте незамедлительно. Через десять лет продукция Эсте Лаудер уже продавалась в семидесяти странах.

В Европе Эсте, американку из низов, приняли за свою. Элегантная, утонченная, блестящая собеседница и щедрая меценатка, одетая в лучшие наряды от Chanel, Christian Dior и Yves Saint Laurent ярких цветов – одежде Эсте всегда отводила роль яркого обрамления женского лица, – миссис Лаудер подружилась с герцогиней Виндзорской, княгиней Монако и принцессой Анной – так же, как в США она дружила с Розой Кеннеди, Лорен Бэкол и Фрэнком Синатрой. Эсте всегда щедро раздавала образцы своей продукции друзьям-знаменитостям, актерам и манекенщицам, стараясь, чтобы ее продукция ассоциировалась с красотой, изысканностью и безупречным вкусом, но не забывая о том, что ее косметикой пользуются простые люди. В 1964 году Эсте Лаудер первой выпустила линию косметики для мужчин Aramis, в 1968 – гипоаллергенную линию Clinique, разработку которой она поручила редактору журнала Vogue Кэрол Филлипс и дерматологу Норману Орентреку. Косметика Эсте завоевывала популярность, пока сама миссис Лаудер громила конкурентов. Управляющие универмагами вспоминали, что она могла ворваться в торговый зал и начать сметать на пол чужие товары, ругаясь на тех, кто отвел ее продукции меньше места, чем полагалось по контракту. Она ополчилась на Чарльза Ревзона, владельца Revlon, обвинив его в плагиате: «Половина разработок Revlon сделана в наших лабораториях!» За это Ревзон нередко позволял себе проходиться в адрес Лаудеров, намекая на излишнюю амбициозность Эсте и небогатый, по сравнению с Revlon, ассортимент ее косметики. Верный Джозеф Лаудер порывался вызвать Ревзона на дуэль, но Эсте не позволила: пока тот не воспринимал ее всерьез, он играл ей на руку, но стоит Ревзону взяться за нее по-настоящему – и ее фирма может не выстоять. Впрочем, в таких пикировках оба промышленника безусловно находили немалое удовольствие… Недаром Эсте признавалась: «Бизнес был для меня театром».

При всем размахе компания Эсте оставалась семейным бизнесом. Даже офисы больше напоминали гостиные, а отношения с рабочими были нетрадиционно личными. Когда Эсте из-за возраста стало тяжело самой управлять всей компанией, она передала бразды правления сыну Леонарду. На данный момент на компанию работают не только сыновья, но и невестки и внуки Эсте. Для нее семья всегда была важнее всего: говорят, когда президент Никсон в знак благодарности за помощь в избирательной кампании предложил ей пост посла в Люксембурге, Эсте отказалась покинуть США, заявив, что семья и дети ей дороже почетного назначения.

Миссис Лаудер даже в старости оставалась необычайно преданной своему делу, без устали разъезжая по миру и лично контролируя фабрики и магазины на пяти континентах. Она отошла от дел лишь в 1995 году. К этому времени она была признана самой влиятельной бизнесвумен США, одной из значительнейших деловых персон мира, ее заслуги были оценены несколькими десятками престижнейших наград «за вклад в экономику и принесение радости женщинам», включая орден Почетного легиона, а ее состояние превышало 5 миллиардов долларов. Очень неплохо для бедной девочки, мечтавшей сделать мир немного прекраснее и не боявшейся бороться за свою мечту…

Эсте всегда шутила над своим возрастом: «Конечно, годы играют против меня. Но на моей стороне играю я сама – и еще неизвестно, чья возьмет!» Она дожила до 97 лет, скончавшись 24 апреля 2004 года в кругу семьи.

Мэй Уэст

Бог тут ни при чем

Мэй Уэст – одна из самобытнейших легенд американской культуры, женщина, которая не была похожа ни на кого и которой подражали миллионы. Секс-символ во времена, когда даже намекать на секс было преступлением, талантливейшая актриса, прославившаяся не только выдающимися формами и шутками на грани приличия, но и неординарным умом и потрясающей работоспособностью, позволившими ей быть на вершине даже тогда, когда ей перевалило за восемьдесят. Сногсшибательная, смелая, сексуальная, остроумная, свободная Королева секса – такой Мэй Уэст останется в истории.

В ней странным образом переплелось настоящее и искусственное, легенда и правда, истинный темперамент и выдуманные любовные связи, настоящие формы и фальшивые бриллианты. Даже ее имя, которые многие считали подлинным, а многие – невероятно удачным псевдонимом, успешно сочетало в себе эти крайности. На самом деле ее звали Мэри Джейн Уэст, и она родилась 17 августа 1893 года в Бруклине, районе Нью-Йорка. Ее отец, Джон Уэст, в котором смешалась кровь ирландских католиков и – как предполагают – негритянская (сам он, впрочем, без труда сходил за белого), за свою жизнь сменил множество профессий: от кулачного бойца до продавца галстуков, от полицейского до владельца собственного детективного бюро. Его жена, урожденная Матильда (или Тилли) Делкер-Дёльгер, происходила из семьи баварских евреев, и до замужества подрабатывала моделью – позировала в корсетах и рекламировала одежду в универсальных магазинах, хотя больше всего она мечтала стать актрисой. Как это часто бывает, свою нереализованную мечту она попыталась исполнить в детях, которых у нее было трое: кроме Мэри Джейн, у Уэстов была еще дочь Милдред Кэтрин по прозвищу Беверли и сын Джон Эдвин.

Старшая дочь была, по мнению Тилли Уэст, прирожденной актрисой. В пять лет она прекрасно пела и танцевала, а в семь – под именем Бэйби Мэй – выиграла местный конкурс юных талантов. Не без помощи матери Мэй поняла, что лишь внешность и талант, если ими правильно распорядиться, могут поднять женщину из низов общества на вершину. Так что ничего удивительного нет в том, что еще подростком Мэй оттачивала свою сексуальность на всех встречающихся мужчинах, и что она бросила школу, чтобы присоединиться к местной театральной труппе. Тилли всячески поддерживала Мэй, а что касается прочих родственников – их недовольство никто в расчет не принимал.

В двенадцать лет Мэй выступала как Бэйби Вамп в водевильных представлениях, в четырнадцать объездила полстраны с гастролями, а в семнадцать выскочила замуж за своего партнера по сцене Фрэнка Уоллеса. Бракосочетание состоялось в Милуоки 11 апреля 1911 года. Мэй пришлось добавить себе год, чтобы их поженили без лишних проблем. Правда, как только Мэй убедилась, что она не беременна, как опасалась, она тут же рассталась с Фрэнком – она всегда считала брак палкой о двух концах, ибо он дает женщине защиту, но отнимает свободу и независимость, а именно это Мэй ценила превыше всего.

В том же 1911 году Мэй Уэст впервые появляется в самом сердце театральной Америки – на Бродвее. Она играет – иногда вместе с сестрой Беверли, которая тоже стала актрисой, хотя потом быстро вышла замуж и сошла со сцены, – в ревю и мелодрамах, невероятно популярных в то время, когда кинематограф еще не стал властителем дум, и довольно быстро стала местной звездой. Пухлая шатенка (знаменитые платиновые локоны появятся через десять лет) с горящими глазами и низким мурлыкающим голосом позволяла себе такие шутки, на которые отваживался не всякий мужчина. Чтобы компенсировать свой небольшой (около 160 см) рост, она надевала туфли на огромных – двадцать сантиметров – платформах, благодаря чему сформировалась ее знаменитая походка – скользящая, качающаяся и слегка вульгарная. Мэй в основном играла женщин полусвета 1890-х годов, и именно тогда сложился ее стиль в одежде: яркие, слегка вульгарные облегающие наряды, корсеты, блестки, фальшивые бриллианты, мех леопарда и затейливые шляпы с перьями. Мэй прославилась не только остроумием и неприкрытой сексапильностью, но и исполнением мужских ролей, которые у нее получались невероятно убедительными. Даже пошли слухи, неутихающие затем несколько десятилетий, что на самом деле Мэй – мужчина, переодетый в женское платье. Правда, никто из ее многочисленных любовников почему-то не жаловался, а их уже в те годы было немало – знаменитые боксеры, партнеры по сцене, журналисты, биржевые маклеры… В 1913 году Мэй прогремела исполнением шимми – сладострастного танца, движения которого она скопировала у негритянских танцовщиц из гарлемских блюз-баров. Еще одна легенда гласит, что примерно в то же время она вступила в брак второй раз – ее мужем стал знаменитый аккордеонист Гвидо Дейро. Причем рассказывают, что дабы избежать обвинений в двоемужии, Мэй вышла замуж под псевдонимом, и что этот брак, в отличие от предыдущего, она законно расторгла в 1920 году. Место рядом с Мэй занял адвокат Джим Тимони, который, правда, вскоре навсегда забросил юридическую карьеру ради того, чтобы управлять делами Мэй.

Постепенно Мэй наскучило играть в чужих пьесах и произносить чужие остроты, и она начала сама писать себе скетчи, а затем и пьесы. Ее первая пьеса называлась «Секс» – для того времени, когда это слово нельзя было даже употреблять в прессе, название необычайно смелое и столь же провокационное. Уже здесь можно заметить все признаки фирменного стиля Мэй Уэст: сексуальная провокация, двусмысленные остроты с сексуальным подтекстом, отрицание ханжеской морали и воспевание права женщины быть сильной, свободной, независимой и честной в своих желаниях, в том числе сексуальных. Премьера состоялась 26 апреля 1926 года – Мэй исполняла главную роль, а также была режиссером и продюсером. Спектакль пользовался невероятным успехом, пока однажды на представление не явился полицейский наряд и не арестовал всех актеров по обвинению в оскорблении общественной морали. На самом деле ничего оскорбляющего в пьесе не было – обычная история о проститутках и ковбоях, немного детектив, немного мелодрама, – но Мэй признали виновной в развращении молодежи и приговорили к 10 дням тюрьмы. Правда, она так очаровала начальника тюрьмы, что заключение превратилось для нее чуть не в праздник: ей разрешили носить собственное шелковое белье, а не грубое тюремное, обедала она с начальником тюрьмы, а завтрак ей приносили из ближайшего кафе, к тому же освободили ее на два дня раньше «за хорошее поведение».

Мэй Уэст уезжает покорять Голливуд, 1932 г.

Из тюрьмы она вышла всеамериканской знаменитостью: все газеты наперебой судачили о том, как в самой свободной стране женщину могут посадить в тюрьму лишь за то, что она осмеливается говорить о сексе. Когда Мэй вышла на свободу, она опубликовала статью о женщинах, которых увидела в тюрьме, а гонорар пожертвовала тюремной библиотеке (именно там должна была, по мысли судей, трудиться Мэй в заключении).

Правда, в обретенной популярности были и свои минусы: теперь за Мэй безотрывно следила цензура. Ее следующую пьесу «Бремя», посвященную проблемам гомосексуалистов, не разрешили играть в Нью-Йорке, и она шла в Нью-Джерси: на сцене были сорок самых настоящих трансвеститов и геев, знакомых Мэй, хотя в то время даже говорить о таких людях считалось неприличным, а Мэй признавалась: «Травести меня просто обожают. Ведь я – это то, чем они хотели бы стать!» Спектакль снова был закрыт с помощью наряда полиции. Та же участь постигла еще несколько пьес Мэй Уэст, некоторые из которых не были сыграны и трех раз.

В 1928 году Мэй Уэст поставила свою, пожалуй, лучшую пьесу «Алмазная Лил», где играла заглавную роль острой на язык певички из салуна, веселой и свободолюбивой красотки 1890-х годов. Мэй словно написала эту роль с себя, так Лил была похожа на Мэй, и именно этот образ она пронесла через всю свою карьеру, обращаясь к нему, когда наступали трудные времена. Спектакль с триумфом прошел не только на Бродвее, но и по многим крупным городам США. Правда, это была последняя подобная удача: разразилась Великая депрессия, и люди больше не хотели ходить в театры, к тому же цензура все более предвзято относилась к творчеству Мэй Уэст, закрывая и запрещая ее спектакли один за другим. Сексуальная свобода и социальная острота ее пьес были для тогдашней пуританской Америки совершенно недопустимыми и вызывали гнев не только официальных властей и представителей религии, но и многих простых зрителей, для которых разговор со сцены о сексуальной жизни был равносилен моральному изнасилованию. К тому же в 1930 году умерла ее мать, и Мэй оказалась на грани глубокой депрессии – она даже готова была бросить театральную карьеру. Но ее слишком деятельная натура не давала ей сидеть без дела – Мэй написала роман «Крошка Гордон», который вскоре был опубликован.

Она поняла, что в театре она больше не сможет спокойно работать, к тому же стало очевидно, что наступает эра кинематографа. В 1932 году Мэй Уэст подписала контракт со студией Paramount Pictures на съемки в фильме «Ночь за ночью».

Она приехала в Голливуд и поселилась в апартаментах Равенсвуд неподалеку от студии. Эту квартиру она сохранит за собой на всю жизнь.

Мэй Уэст в фильме «Она ему навредила»

Когда Мэй повнимательнее прочла сценарий, она почти решила отказаться от съемок: фильм планировался как бенефис актера Джорджа Рафта, а у Мэй, которая должна была играть его подружку, было всего несколько незаметных эпизодов с невыразительными репликами. Но она давила на продюсеров пока те не разрешили ей переписать все свои сцены. Так, например, появилась одна из самых знаменитых сцен Мэй Уэст: гардеробщица, восторженно пялясь на увешанный украшениями бюст Мэй, восклицает: «Бог мой, какие чудные бриллианты!», на что та отвечает: «Бог тут совершенно ни при чем, милочка». Здесь же прозвучала еще одна ее знаменитая фраза: «Я потеряла свою репутацию и никогда по ней не скучала». Фильм имел ошеломляющий успех, причем на девяносто процентов благодаря Мэй: фильм был довольно скучный, и лишь ее сцены заставляли зрителей не уходить из зала. После премьеры Рафт заявил: «Мэй украла все, кроме камер» – намекая на то, что она смогла сделать из своей эпизодической роли главное событие фильма.

Дело было в том, что Голливуд всегда славился тем, что он создавал актерские типажи или актеров-звезд согласно собственным требованиям и планам, а Мэй пришла в кинематограф совершенно сложившейся актрисой, со своим амплуа, со своей славой и со своими требованиями. Она желала блистать, но только там, где всем обязана себе самой, там, где она контролировала или проделала сама всю подготовительную работу. Как только боссы Paramount поняли, что Мэй можно доверить главную роль, она взяла дело полностью в свои руки: переделала в сценарий «Алмазную Лил» (правда, из-за требований цензуры пришлось сменить название и все имена), сама подобрала исполнителя на главную роль (ее выбор пал на начинающего Кэри Гранта, на счету которого к тому времени была только одна более-менее заметная роль, зато он был красавцем и, как говорили, доказал Мэй свои таланты в постели). Костюмы делала тоже начинающая Эдит Хед – главный художник по костюмам студии ParamountTpeBHC Брентон оказался слишком занят для первого фильма начинающей актрисы, а Эдит поразила воображение Мэй своими прекрасными эскизами расшитых блестками платьев с открытыми плечами, шикарных шляп и оригинальных драгоценностей. С этой работы началась слава Эдит Хед как великого костюмера.

Фильм под названием «Она ему навредила» стал национальной сенсацией, в тысячи раз окупив затраты, получив номинацию на «Оскара» в категории «Лучший фильм» и превратив Мэй Уэст и Кэри Гранта в звезд первой величины. Фраза Мэй «Когда я хорошая, я очень хороша, но когда я плохая, я еще лучше» моментально стала знаменитой. Правда, фильм был запрещен в Австралии и вызвал скандал в конгрессе США. На волне успеха Paramount немедленно запустил новый фильм с Мэй Уэст и Кэри Грантом «Я не ангел». Мэй снова выступила в роли сценариста, и поскольку сценарий был оригинальным, а не переделкой печально знакомой цензорам пьесы, разрешение на постановку было получено достаточно легко. В этом фильме Мэй играет укротительницу львов, которой она мечтала стать еще в детстве, и не только сама входит в клетку с хищниками, но даже кладет голову в пасть льву. Фильм снова номинировался на «Оскара», а у зрителей имел еще больший успех – считается, что доходы от этих двух фильмов спасли студию Paramount Pictures от угрожавшего ей банкротства.

Мэй Уэст стала самой кассовой актрисой Голливуда – и соответственно самой высокооплачиваемой, получая около 50 тысяч долларов в неделю. Теперь она могла сама диктовать студии условия – и что самое удивительное, получать все, что требовала. Когда Мэй захотела пригласить в свой фильм «Красотка 90-х годов» Дюка Эллингтона (с которым у нее, по слухам, в то время был роман), руководство пришло в ужас: в те времена негров если и снимали в кино, то исключительно в «негритянских» фильмах. Но Мэй настояла на своем – и их песенные номера стали лучшими за всю карьеру Мэй. Этот же фильм прославился появлением Мэй Уэст в образе Статуи Свободы – в платье цветов американского флага и с откровенно фаллическим факелом в руке. Кадр разошелся по всем журналам страны, и остроумные газетчики прозвали его «Статуя Либидо». В картину «Каждый день праздник», где Мэй играла мошенницу, продавшую наивному провинциалу Бруклинский мост, она пригласила не только молодого Луиса Армстронга, но и французского модельера Эльзу Скиапарелли, которая стала художником по костюмам. Мэй уже несколько лет носила одежду от Скиапарелли: ее стиль, одновременно классический и провокационный, как нельзя лучше подходил для Мэй Уэст, а фантастические шляпы и наряды от Эльзы с четкими линиями и выразительными деталями, в которых удивительно сочетались элегантность и сексуальность, стали визитной карточкой Мэй – и лучшей рекламой для Скиапарелли, которая стала не только модельером, но и одной из ближайших подруг Мэй Уэст. Символами их многолетнего сотрудничества стали знаменитый диван в салоне Скиапарелли, выполненный Сальвадором Дали в форме губ Мэй Уэст, и флакон духов Shoking, сделанный по образцу манекена Мэй.

Дали, у которого в то время был период явного увлечения американскими символами (одним из которых, безусловно, была Мэй Уэст), даже создал картину, где лицо Мэй складывалось из предметов интерьера (этот интерьер был через много лет реализован в замке Дали в Фигейросе), а знаменитый рисунок губ и носа Мэй стал одним из самых узнаваемых образов Дали – например, сейчас он используется для парфюмерных флаконов его имени. Сам художник отозвался о Мэй так: «Когда ты приходишь к ней, тебя встречают манящие и располагающие губы. Но будь осторожен! Этот рот в любой момент может тебя съесть!»

В тридцатых годах американские газеты были полны рассказов о Мэй Уэст, ее фотографий – чаще всего с Мэй, лежащей на знаменитой огромной кровати под белым балдахином, в черном кружевном пеньюаре или атласных платьях, и интервью. Она рассказывала, что одеваясь по утрам, надевает сначала чулки и ботинки, затем шляпу (шляпы она обожала – особенно в духе своих любимых 1890-х годов, с огромными полями и облаком перьев), а потом – корсет и платье. Характерный силуэт ее платьев – очень узкий сверху, подчеркивающий ее стянутую корсетом фигуру, напоминающую песочные часы, и ниже колена расходящийся облаком складок, перьев или кружев в длинный волнующийся шлейф, стал таким же узнаваемым, как ее выдающиеся формы, прическа из коротких платиновых локонов или ее фразы, самой знаменитой из которых была, безусловно, реплика «У тебя пистолет в кармане или ты просто рад меня видеть?» Известно, что во времена Второй мировой войны солдаты союзников называли свои надувные спасательные жилеты «Мэй Уэст» – за их сходство с ее пышным бюстом. В ее честь названы неисправность парашюта – когда его перекручивает посредине, он становится похож на огромный бюстгальтер, подходящий лишь для женщины с габаритами Мэй Уэст, и вид графика в ядерной физике с двумя мягкими пиками и ложбинкой между ними.

Сальвадор Дали. Лицо Мэй Уэст (использованное в качестве сюрреалистической комнаты), 1934-35 гг.

Секрет успеха Мэй Уэст был в том, что она говорила о таких вещах, которые близки всем – и о которых никто, кроме нее, не говорил, и делала это с блестящим остроумием и вкусом. В отличие от более поздних секс-богинь, она никогда не обнажалась в своих фильмах, да что там, она даже целовалась очень редко. Но то, что она показывала – плечи, линии тела, руки, глаза, вкупе с волнующим голосом и особыми интонациями заставляли всех в зрительном зале думать только о ней. Мэй не без кокетства называла себя копией Венеры Милосской: «Разница лишь в том, что у меня есть руки, и я знаю, что ими делать. И я далеко не мраморная!» Вокруг нее вились многочисленные слухи о разбитых ею сердцах, о покоренных мужчинах – среди них были известные политики, банкиры, спортсмены, и она никогда не возражала, хотя большая часть таких историй была выдумкой. Мэй Уэст свято блюла свой имидж страстной сексуальной женщины и практически никогда не говорила о своих любовниках, считая, что в глазах публики она должна оставаться всегда свободной для нового мужчины.

Но такая провокационная слава не могла не вызвать противодействия у блюстителей нравственности. Католическая церковь устраивала специальные акции с требованиями убрать Мэй Уэст с экранов, пуритански настроенные американцы срывали ее плакаты и осыпали очереди на ее фильмы гнилыми помидорами, а моралисты забрасывали боссов Paramount Pictures гневными письмами. Исследователи считают, что печально знаменитый «Кодекс Хейза», свод требований, устанавливающих правила приличия в американском кино, был обращен во многом против лично Мэй Уэст. Отныне в американских фильмах не целовались дольше трех секунд, любящие семейные пары спали исключительно на отдельных кроватях, а ковбои, которым было запрещено ругаться, стали говорить изысканным литературным языком. Но у Мэй нашлось оружие и против Кодекса: она стала наполнять свои сценарии таким количеством двусмысленностей, прикрытых откровенно неприличными фразами, что цензоры, старательно вымарывая последние, первые просто не замечали. Все ее знаменитые фразы того времени были смешны и провокационны не сами по себе – в буквальном значении они были практически невинны, но благодаря ее фирменной интонации и выверенным выразительным жестам. Ради таких фраз ее поклонники снова и снова шли на фильм, чтобы иметь возможность лишний раз убедиться, что им не показалось – и Мэй и вправду имеет ввиду то, что они подумали. Мэй со свойственным ей цинизмом замечала: «Я благодарна цензуре – она сделала меня богатой».

Надо сказать, что богатой ее сделала не только цензура. В голливудские годы Мэй очень удачно начала заниматься сделками с недвижимостью – однажды она заработала пять миллионов долларов, вложив всего шестнадцать тысяч. Слухи о ее благосостоянии распространились по всей стране, вызвав новый скандал, в котором, по правде говоря, была виновата она сама: в середине 1935 года в Голливуде появился ее забытый муж, Фрэнк Уоллес, который на вполне законных основаниях требовал свою долю «их» совместно нажитого имущества. Лишь через два года Мэй призналась, что действительно выходила за него замуж, и в 1942 году супругов, которые не прожили вместе и недели, законно развели.

Денежный вопрос Мэй решила втайне – никто так и не узнал, во сколько обошлось ей давнишнее замужество.

Но неприятности продолжали донимать ее. Ее первое появление на радио в декабре 1937 года – она сыграла два скетча, один из которых был про Адама и Еву в Эдеме, вызвало огромный скандал: зрители были шокированы тем, как вольно Мэй Уэст, которая вообще-то не была автором скетча, обращается с Библией, да еще в воскресенье, так что Мэй еще десять лет вход на радио был запрещен, а вышедший в то же время фильм «Каждый день праздник» не имел такого успеха, какого заслуживал. Из-за постоянных проблем с цензурой фильмы Мэй Уэст становились все более вымученными и неестественными, и следовательно, не имели прежнего успеха у зрителей. Последним ее триумфом был фильм 1940 года «Моя маленькая синичка», снятый на студии Universal, где вместе с Мэй играл знаменитый комик У. Си. Филдс. Автором сценария снова была Мэй – она играет женщину с весьма сомнительной репутацией, которая вступает в фиктивный брак, дабы войти в приличное общество, а Филдс играл мошенника, за которого она выходит замуж. Две «звезды», не привыкшие ни с кем делить свои фильмы, Мэй и Филдс не сработались с самого начала: его раздражало поведение Мэй, ему казалось, что она задалась целью захватить все экранное время, а она не выносила его пьянства. В контракт даже вставили пункт, согласно которому Филдса, если Мэй только учует исходящий от него запах алкоголя, могут прогнать с площадки. Злые языки говорили, что единственным способом получить Мэй и Филдса в одном кадре было снимать их по отдельности, а затем монтировать. Фильм имел оглушительный успех, но следующий – «Жар не остановить» – провалился в прокате. Впрочем, в этом не было вины Мэй Уэст: она согласилась сниматься лишь по просьбе своего друга Грегори Ратоффа (вместе с которым работала еще в картине «Я не ангел»), даже не читая сценария, который оказался отвратительным, и хотя во время съемок пыталась хоть как-то улучшить ситуацию, у нее ничего не вышло.

Провал «Жара» подтолкнул Мэй к давно уже назревавшему решению: оставить кинематограф, где цензура жестко контролировала каждый ее шаг, и вернуться обратно в театр. В 1944 году она прогремела на Бродвее с постановкой собственной пьесы «Екатерина была Великая» – весьма своеобразным изложением истории русской императрицы Екатерины Великой. Мэй играла Екатерину в окружении высоких мускулистых красавцев (каждый из которых, по слухам, был ее любовником не только на сцене), а на все упреки в «неисторичности» постановки отвечала: «Екатерина была великая женщина, она многое сделала, и у нее было три тысячи любовников – но это за всю жизнь. А у меня было только два часа времени!» Выбор героини был предопределен еще одним увлечением Мэй Уэст: она интересовалась спиритуализмом и искренне считала себя реинкарнацией Екатерины II. Потом было еще несколько пьес, пользовавшихся большим успехом – в том числе возрожденная «Алмазная Лил», с которой Мэй Уэст даже съездила на гастроли в Великобританию.

Мэй Уэст и ее Адонисы, шоу в Лас-Вегасе

Закончить театральную карьеру ее вынудила очередная утрата: в апреле 1954 года умер ее верный друг и бывший любовник Джим Тимони, который последнюю четверть века был ее управляющим и доверенным лицом – во всех вопросах, кроме личной жизни. Его ревнивый и собственнический характер, по признанию самой Мэй, не позволял ей распространяться о своих любовных связях, хотя на самом деле их, как считают многие историки, было далеко не так много, как говорили. Мэй всю жизнь работала как каторжная, и для романов у нее оставалось не так уж много времени. Она сама признавалась в интервью журналу Playboy: «Я никогда не позволяла чувствам влиять на мою жизнь или затрагивать меня лично. Чувства – это слишком большая роскошь для деловых людей, и я не раз убеждалась на чужом опыте, к каким катастрофическим последствиям это может привести. Я всегда должна была непоколебимо стоять у руля своей карьеры».

В июле 1954 года Мэй отрыла в лас-вегасском отеле-казино «Сахара» свое шоу под названием «Мэй Уэст и ее Адонисы» – со рока пяти минутная программа состояла из песен и скетчей, где Мэй представала в окружении одетых в узкие набедренные повязки красавцев-бодибилдеров, из которых она ежевечерне выбирала «Мистера своего сердца», причем импровизированные шутки Мэй во время этого конкурса были едва ли не смешнее всего шоу. В гости к Мэй заходили самые яркие «звезды» того времени – например, Джуди Гарланд, Луис Армстронг и прославившаяся своим великолепным бюстом Джейн Мэнсфильд, которая, кстати, вышла замуж за одного из «адонисов», бывшего «Мистера Америка» Майки Харгайти, тем самым лишив его работы.

Избавившись от неусыпного контроля Тимони, Мэй заводила романы направо и налево – например, в этот период она имела связь с «Мистером Америка» Ричардом Дю Буа и известным актером Стивом Мак Куй ном. Впрочем, уже скоро она встретила человека, который стал ее верным спутником до конца жизни – это был один из «адонисов», бодибилдер Пол Нова к. Он искренне считал, что был послан на Землю, чтобы заботиться о Мэй, и делал это до конца ее жизни с необычайной нежностью и преданностью. Поначалу их отношения держались втайне – хотя Новак переехал на квартиру Мэй и всюду ее сопровождал, его представляли публике как шофера, охранника или дворецкого Мэй, и лишь в последние годы она признала его любовью всей своей жизни.

Даже в преклонном возрасте Мэй ни дня не сидела без дела. Когда Билли Уальдер предложил ей роль Нормы Десмонд – бывшей кинозвезды – в фильме «Сан-сет Бульвар», Мэй решительно отказалась, возмущенно заявив, что она не «бывшая» и никогда ею не станет. В 1959 году вышла ее автобиография «Бог тут ни при чем», где Мэй признавалась: «Из двух зол я всегда выбирала то, которое раньше не пробовала» – и книга стала национальным бестселлером. В шестидесятых годах Мэй записала два альбома рок-н-ролльных хитов, где исполнила песни Элвиса Пресли, Боба Дилана, The Beatles и Rolling Stones, что сделало ее популярной среди молодой аудитории, и все это – параллельно с почти ежедневными выступлениями на сцене. В 1970 году семидесятишестилетняя Мэй Уэст после долгого перерыва вернулась в кино – она сыграла в экранизации романа Гора Видала «Майра Брекинридж», где ее партнершей была самая фотографируемая знаменитость того времени Ракель Уэлш. Мэй не одобряла Ракель: увидев в одном журнале ее обнаженные фотографии, Мэй заметила: «Теперь, когда она показала свои кости, что у нее осталось, чтобы поддерживать иллюзию?» Фильм получился неудачным: режиссеру пришлось выбирать между возможностью снять фильм с Мэй Уэст и необходимостью экранизировать роман, и он выбрал второе – чем, правда, сильно навредил успеху фильма, в котором многочисленные поклонники Мэй Уэст нашли «слишком мало Мэй». Но она сама выглядела фантастически.

Мэй Уэст в спектакле «Алмазная Лил», 1950-е гг.

Частью тайны Мэй Уэст было ее умение сопротивляться течению времени – в шестьдесят лет она признавалась, что чувствует себя на двадцать и ей каждый день необходим секс, а на восьмом десятке выглядела вполовину моложе своих лет. Правда, одной женщине, которая осмелилась высказать ей лично этот комплимент, Мэй заметила: «Вполовину? Да ведь это значит на СОРОК! А я не чувствую себя старше двадцати СЕКСти!» По ее собственным словам, для поддержания формы она ежедневно по два часа массировала грудь кольдкремом, чтобы сохранить ее форму, втирала в кожу теплое детское масло, чтобы она была мягкой и упругой, и каждый день делала клизму, чтобы очисть организм от токсинов и шлаков. В середине семидесятых, когда ей было уже восемьдесят, она была единственной голливудской актрисой, позволившей журналистам осмотреть себя – и они не обнаружили никаких следов пластических операций или парика! В восемьдесят пять лет Мэй Уэст вызвала сенсацию, когда на одном из приемов исполнила танец живота.

Последнее появление Мэй Уэст на экране состоялось в 1978 году – в фильме «Секстет», поставленном по ее последней пьесе, которая с успехом шла на Бродвее с 1960 года. К сожалению, время наконец догнало Мэй: она болела, постоянно забывала слова, ей приходилось отдыхать чуть ли не после каждой реплики, но она все-таки достаточно убедительно сыграла вечно молодую сексуальную женщину, перед которой не может устоять ни один мужчина. Кроме Тимоти Далтона, Ринго Старра и Тони Кертиса в кадре ненадолго появляется Джордж Рафт – партнер Мэй в ее самом первом фильме. Таким образом, ее кинокарьера получила своеобразное логическое завершение. На премьеру собрались десять тысяч поклонников Мэй, в том числе трансвеститы, одетые «под Мэй Уэст» – фанаты даже забирались на телеграфные столбы, чтобы лучше видеть Мэй. Полиция собиралась разогнать их, но Мэй лично вышла к поклонникам и успокоила разбушевавшуюся толпу, несколько часов раздавая автографы и позируя фотографам.

Последним появлением Мэй Уэст перед публикой была радиореклама минеральной воды: своим вечно молодым голосом Мэй произносила: «Я пью эту воду уже двадцать лет!», и добавляла: «С тех пор, как мне исполнилось шесть!»

В августе 1980 года Мэй, вставая с кровати, упала и потеряла сознание – врачи диагностировали сердечный приступ и сотрясение мозга, а сама Мэй рассказывала журналистам, что упала с кровати, потому что ей приснился эротический сон. В ноябре она перенесла еще один приступ, и 22 ноября 1980 года Мэй Уэст скончалась в своих апартаментах в Равенсвуде.

Узнав о ее смерти, ее поклонники рыдали на улицах. Один из них заявил: «Если она умерла, это конец света!»

Мэй Уэст похоронена на бруклинском кладбище Cypress Hills Cemetery рядом со своей семьей. После нее остались звезда на Аллее славы в Голливуде, ее фразы, вошедшие в словари цитат, ежегодный фестиваль в ее честь, двенадцать фильмов, портреты Сальвадора Дали и вечная любовь поклонников.

Наталья Гончарова

Амазонка русского авангарда

В мировом искусстве имя Натальи Гончаровой ценится на вес золота. Ее подпись на холсте стоит не одну сотню тысяч долларов, а идеи до сих пор живут и плодоносят. Ее имя с самого начала творческого пути стояло в ряду наиболее уважаемых женских имен среди художников. Ее ценили за неординарный талант, неожиданную смелость идей, поражающую воображение работоспособность и то загадочное обаяние личности, которое прорывается не только в личном общении, но и через произведения искусства. Каждая из картин Гончаровой – это не просто отблеск ее внутреннего мира, это очень точное отображение ее самой в тот или иной момент ее жизни.

Известно, что всю свою жизнь Гончарова разделила между живописью и своим мужем и соратником Михаилом Ларионовым, который не только дал ей свою любовь, но и открыл глаза на ее главное предназначение – быть художницей. Их творческий и семейный союз продолжался более шестидесяти лет, и ему не смогли помешать ни споры, ни личные искания, ни само время.

Наталья Гончарова – не просто тезка знаменитой красавицы, супруги Пушкина. Она происходила по прямой линии от младшего брата Натальи Николаевны Сергея Николаевича Гончарова и приходилась, таким образом, Натали двоюродной правнучкой. Однако знаменитый когда-то богатством и трудолюбием дворянский род Гончаровых давно захирел; уже при отце Натальи Николаевны от огромных богатств рода, нажитых на изготовлении полотна и парусины, не осталось и следа, а его потомки и вовсе едва сводили концы с концами, не выслужив ни крупных чинов, ни приличных состояний.

Отец будущей художницы Сергей Михайлович Гончаров – чуть ли не первый из нескольких поколений Гончаровых, сумевший добиться успеха на профессиональном поприще. Он стал архитектором, причем достаточно известным. Окончив Московское училище живописи, ваяния и зодчества, Сергей Михайлович много работал в Москве, строил доходные дома. Заказы были ответственные – жестокая конкуренция вынуждала владельцев доходных домов соревноваться друг с другом в красоте, удобстве и оригинальности архитектурных решений. Некоторые из построенных Гончаровым зданий – в Староконюшенном переулке, на Пятницкой, на Зубовской площади – и несколько церквей в подмосковных селах сохранились до сих пор.

Н.С. Гончарова. Автопортрете желтыми лилиями, 1907 г.

Однако за профессиональные успехи Сергей Михайлович заплатил фактическим развалом своей семьи. Его жена Екатерина Ильинична, в девичестве Беляева, была дочерью профессора Московской духовной академии, но, кроме набожности и привычки к учебе, отец ничего не дал своим многочисленным детям. Он тяжело болел и умер, когда Екатерина едва окончила институт благородных девиц. Ей пришлось работать гувернанткой в помещичьих семьях, забыв о намечавшейся карьере музыкантши. В очередной такой семье она познакомилась с Сергеем Гончаровым, за которого вскоре и вышла замуж. Жили молодые у родителей Сергея в тульской деревне Лодыжино, в маленьком флигеле, бедно и неустроенно. Их первая дочь Наталья родилась 21 июня (2 июля) 1881 года, а еще через четыре года появился на свет сын Афанасий, названный так в честь основателя рода Гончаровых. Но ни жена, ни дети не могли привязать Сергея Михайловича к дому: он уехал учиться в Москву и навещал семью крайне редко. Екатерина Ильинична сама, как могла, учила детей, потому что платить за обучение не было возможности. Многие биографы сходятся на том, что именно своему тяжелому, неустроенному детству Наталья Гончарова обязана скрытностью и сдержанностью характера, отличавшим ее всю оставшуюся жизнь.

Когда дела у Сергея Михайловича наладились, он перевез семью в Москву. Гончаровы поселились в Трехпрудном переулке, все вместе – но отдельно: Сергей Михайлович в своей квартире, Екатерина Ильинична в своей. Семья держалась только благодаря ее усилиям. С отцом, суровым и замкнутым, Наталья так и не стала близка – в отличие от брата, который впоследствии тоже стал архитектором и работал вместе с отцом. Наталья кочевала по гимназиям, выделяясь среди одноклассниц разве что замкнутостью и тульским говором, не блеща ни успехами в учебе, ни талантами на уроках рисования. Одно запоминали о ней – невероятное прилежание и любовь к труду.

Окончив гимназию, Наталья пошла на медицинские курсы – но сбежала оттуда через три дня. Потом поступила на историко-филологический факультет Высших женских курсов, как она сама потом говорила – вслед за единственной подругой, с которой не хотелось расставаться. Но через полгода ушла и оттуда. Все эти метания, по свидетельству самой Натальи Сергеевны, происходили от неуемной жажды деятельности и полного непонимания того, в какой области эта деятельность должна происходить.

Наконец в 1901 году Наталья Гончарова поступила в Московское училище живописи, ваяния и зодчества на скульптурное отделение, где ее учителями были Павел Петрович (или Паоло) Трубецкой и Сергей Михайлович Волнухин – выдающиеся мастера импрессионистического стиля в портретной скульптуре. Под их руководством Наталья не только успешно овладевает мастерством скульптора, но даже получает в 1904 году малую серебряную медаль за выполненные из глины этюды животных.

Но главным в училище для Натальи оказалась вовсе не медаль, а знакомство с Михаилом Ларионовым, обучающимся на отделении живописи. Ровесник Гончаровой – он родился всего на месяц раньше (что позволило впоследствии обоим художникам, склонным к играм с датами, утверждать, что они родились в один день), Михаил Федорович родился и вырос в Тирасполе в семье военного фельдшера. В училище он поступил еще в 1898 году, занимался у Исаака Левитана, Валентина Серова и Константина Коровина, но интересовался больше новейшей французской живописью, изучать которую ходил к известному коллекционеру Сергею Ивановичу Щукину. За воплощенные Ларионовым в своих работах идеи французских новаторов, названные руководством училища «художественным вольномыслием», его трижды исключали, но под давлением любивших «вольнодумца» преподавателей трижды принимали обратно. С Натальей Гончаровой они познакомились, по некоторым данным, еще в 1900 году – некоторые говорят, что именно Ларионов уговорил Наталью поступить в училище. И он же через несколько лет убедил в том, что ее истинное призвание – не скульптура, а живопись: «У вас глаза на цвет, а вы заняты формой. Раскройте глаза на собственные глаза!» По примеру Ларионова Гончарова стала посещать класс Коровина, и после первых же, еще неудачных, попыток пришло понимание, что живопись – это ее, навсегда: «Я вдруг поняла, что то, чего мне не хватает в скульптуре, есть в живописи… есть – живопись». Поначалу у Натальи ничего не получалось, но однажды, после недолгой размолвки, Ларионов пришел в гости и обомлел: все стены были увешаны картинами, свежими, полными цвета, необыкновенными по исполнению. «Кто это сделал?», – спросил он в восхищении, и Наталья призналась: «Я!»

М. Ларионов. Автопортрет, 1910 г.

Чуть ли не с первых дней знакомства Ларионов и Гончарова всегда были вместе, соединившись и в жизни, и в творчестве. Ларионов переехал к Гончаровой в Трехпрудный, но брак художники не оформляли, выражая таким образом и «протест буржуазной морали», и то, что их чувства выше любых формальностей. Как говорила сама Наталья Сергеевна: «Ларионов – это моя рабочая совесть, мой камертон. Есть такие дети, отродясь все знающие. Пробный камень на фальшь. Мы очень разные, и он меня видит из меня, не из себя. Как я – его».

Художники практически не расставались, только на лето разъезжались в разные стороны на этюды, она – в Крым или по России, он – в деревню или родной Тирасполь. Ларионов, начавший выставляться еще в 1900 году, постепенно приобретал широкую известность, во многом обусловленную его скандальными выходками и не менее скандальными картинами, в которых было сильно влияние французского импрессионизма, а затем фовизма. Вместе с Ларионовым стала известна и Гончарова, хотя в ее творчестве до поры было сильно традиционалистское начало. Но страстная, открытая, бурлящая, увлекающаяся и увлекающая натура Ларионова достаточно быстро привлекла Гончарову в ряды ярых сторонников сверхсовременного искусства. Вместе они стояли у истоков неопримитивизма, утверждаемого как параллель французскому фовизму и немецкому экспрессионизму, были признанными лидерами русского авангарда. По мнению критиков, картины Ларионова, в которых причудливо смешались русский лубок, городской фольклор и европейское новаторское искусство, порождали «новую эмоцию и по-новому строили глаз зрителя». В 1910 году Ларионов и Гончарова, а также их друзья – Роберт Фальк, Аристарх Лентулов, Илья Машков, Александр Куприн, Петр Кончаловский, Давид Бурлюк, Казимир Малевич и другие – организовали авангардистское течение «Бубновый валет». Название придумал Ларионов в противовес претенциозным и утонченным названиям, характерным для художественной жизни того времени: согласно старинному французскому толкованию, эта карта обозначала «мошенника» или «плута». Выставка «Бубнового валета» пользовалась невероятным, на грани всероссийского скандала, успехом, сопровождавшимся шумихой в прессе и ажиотажным спросом на билеты. Члены группы надолго стали персонажами светской и бульварной хроники. Картины бубнововалетовцев, так не похожие на привычные завсегдатаям вернисажей классические полотна выпускников Академии художеств, сами по себе вызывали скандал за скандалом, а Ларионов еще подкреплял свои искания теоретическими манифестами, которые с немалой изобретательностью размещал в газетах – то под видом интервью, то как рецензии на выставки. Даже карикатуры в юмористических изданиях, которые не могли пройти мимо скандальной славы «Бубнового валета», были им на руку, поскольку не только служили рекламой их выставкам, но и в сжатом и доступном виде несли их идеи в читательские массы. Когда в Политехническом музее проводились диспуты о новом искусстве с участием бубнововалетовцев, количество желающих попасть на них было столь велико, что требовались усиленные наряды конной полиции для наведения порядка. Много шуму наделал и изобретенный Ларионовым «лучизм» – одно из первых беспредметных течений в живописи, когда изображается не сам предметный мир, а потоки света и цвета – излучения предметов, теряющих в этих потоках свой предметный облик.

М.Ф. Ларионов. Портрет художницы Н. Гончаровой

В 1912 году «Бубновый валет» раскололся – самые радикальные его члены, во главе с Ларионовым и Гончаровой, организовали новое объединение под не менее радикальным названием «Ослиный хвост»: знающие люди вспоминали нашумевшую историю 1910 года, когда в парижском «Салоне независимых» группа мистификаторов выставила картину, которую якобы написал своим хвостом осел. «Публика думает, что мы пишем ослиным хвостом, так пусть мы будем для нее ослиным хвостом», – заявлял Ларионов.

Новое объединение было еще более скандальным, чем «Бубновый валет», казавшийся теперь чуть ли не образцом сдержанности и приверженности традициям, в сентябре 1914 года «Московская газета» сообщала, что «лидеру лучистое Михаилу Ларионову прискучило быть новатором только в живописи. Он хочет сделаться законодателем мужской моды… Для начала он решил популяризировать лучистую окраску лица». В дальнейшем лучисты предполагали ввести мужские, а потом и женские, татуировки – как видим, их идеи живут до сих пор. Уже через несколько дней шокированные москвичи стали свидетелями лучистской акции «убийство лица»: по улицам прогуливались странные люди в мешковатых одеяниях и с лицами, на которых были нарисованы розы, слоны и ангелы. Но если к выходкам мужчин-авангардистов публика относилась с привычным любопытством, участие в «футуристических прогулках» женщины было невероятным. Гончаровой тут же начали подражать, а ее саму возвели едва ли не в культ. Одни из критиков писал: «Гончаровой нынче кланяется вся московская и петербургская молодежь. Но самое любопытное – ей подражают не только как художнику, но и ей внешне». Богема обеих столиц с удовольствием раскрашивала себе лица яркими рисунками, носила любимые Гончаровой платья-рубашки – прямые, двухцветные, черно-белые или сине-оранжевые, зачитывалась манифестами художницы, где она выражала свое творческое кредо: «Искусство моей страны несравненно глубже и значительнее, чем все, что я знаю на Западе… Источник вдохновения Запада – Восток и мы сами. Я заново открываю путь на Восток, и по этому пути, уверена я, пойдут другие». Как легенды, поклонники Гончаровой передавали друг другу рассказы о ее работе: у художницы такая маленькая мастерская, что свои огромные полотна она творит по частям, держа в голове общий план, и впервые видит панно целиком только на выставке; она делает картины из кусочков афиш, которые обрывает на улицах; на обложку сборника «Мирконца» она придумала наклеивать вырезанный из золотой бумаги цветок – каждый цветок она вырезает лично, все они разные, и будто бы уже появились коллекционеры, отрывающие эти цветы с книг и собирающие их в «авангардические гербарии»… Рассказывали, что она ходит в мужской одежде и с выкрашенным в синий цвет лицом. А между тем соратники вспоминают Наталью Сергеевну как женщину, одержимую творчеством, вне мастерской очень застенчивую и сдержанную, которая неряшливо, странно или даже просто плохо одевалась – потому что, по большому счету ее волновало не как она выглядит, а как идет работа.

Н.С. Гончарова. Цветы

Критики в один голос утверждают, что Гончаровой наиболее органично удалось соединить в своем творчестве новые авангардные веяния с традициями народного «примитивного» искусства – такого, как лубок, иконопись или расписные «наивные» вывески, – выразив все его монументальность и глубину. Ее успех тоже был с привкусом скандала. Уже первая ее выставка, открывшаяся 24 марта 1910 года в помещении Литературно-художественного кружка Общества свободной эстетики в Москве, закончилась тем, что художницу привлекли к суду, так как полиция усмотрела в ее работах порнографию (на двух полотнах натурщицы выглядели слишком раздетыми, а на картине «Бог плодородия» у каменного идола были слишком подробно, на взгляд цензуры, изображены некоторые анатомические подробности). Следующие выставки – ретроспективная в Москве осенью 1913 года, где было выставлено несколько сотен работ (от ранних скульптур до картин в стиле «лучизма») и в Петербурге весной 1914 года, после которой полиция конфисковала цикл «Евангелисты» за богохульство, сопровождались неимоверным ажиотажем и острой полемикой в прессе, не устававшей говорить о Гончаровой и ее картинах.

На художницу посыпались заказы, причем не только на ее картины. Она строила здание для сельскохозяйственной выставки в Тирасполе и оформляла спектакль по пьесе Гуго фон Гофмансталя «Свадьба Зобеиды» для частной студии Крафта: декорации надолго запомнились московской публике яркостью красок и использованием обратной перспективы – когда дальние предметы больше ближних. Она иллюстрировала книги футуристов Алексея Крученых, Велимира Хлебникова, сборника поэтов-футуристов «Садок судей» № 2, лепила скульптурные фризы для особняков московских купцов-эстетов, создавала эскизы женских платьев в авангардном стиле и делала рисунки обоев для богемных квартир. Вместе с Ларионовым Наталья проектировала оформление артистического кабаре «Розовый фонарь» и участвовала в съемках первого русского футуристического фильма режиссера Владимира Касьянова «Драма в кабаре № 13» (1913 год).

С началом войны Михаила Ларионова призвали на фронт, но вскоре он был тяжело ранен и после нескольких месяцев в госпитале демобилизован. А в это время у Натальи Гончаровой произошла встреча, которая, как потом выяснилось, определила всю дальнейшую жизнь не только ее самой, но и Михаила Ларионова. Ею заинтересовался Сергей Дягилев, прославившийся на весь мир своими «Русскими сезонами». Он искал оформителя для оперно-балетного спектакля «Золотой Петушок» по сказке А.С. Пушкина на музыку Н.А. Римского-Корсакова. Отношения со Львом Бакстом, ведущим оформителем дягилевских спектаклей, становились все напряженнее, а сам его стиль уже начинал приедаться разборчивой парижской публике. Безошибочное чутье Дягилева подсказало ему верное решение: традиции народной живописи и декоративность в творчестве Гончаровой будут великолепно сочетаться с грубовато-наивной хореографией Михаила Фокина, а скандальная слава художницы привлечет внимание не только театралов, но и ценителей живописи. И Дягилев не прогадал: спектакль пользовался феноменальным успехом. Критики писали, что Гончаровой удалось найти в декорациях и костюмах цветовое соответствие духу пушкинского текста и музыке Римского-Корсакова – экзотическую, яркую, восточную Русь, не иконопись и не лубок, а современное прочтение традиций. «Так называемый «русский стиль» гончаровского «Петушка» до нее никогда не существовал. Все от самого маленького орнамента на костюме до комических дворцов последнего действия выдумано художником», – писал Ларионов в статье о Гончаровой. Эти орнаменты были тут же использованы лучшими портными в отделке платьев, и многие парижанки ходили по улицам, воображая себя «русскими бабами».

Сергей Дягилев

На волне успеха Дягилев организовал выставку картин Гончаровой и Ларионова в галерее П. Гильома – также вызвавшую небывалый восторг публики и критики. Гийом Аполлинер в статье, посвященной открытию выставки, писал, что художники принесли «утонченность лучизма не только в русскую, но и в европейскую живопись», а некоторые из произведений, показанных на Парижской выставке, «можно считать вошедшими в арсенал современного искусства».

Вернувшись в Россию, Гончарова, вместе с Ларионовым, оформляет для Камерного театра спектакль «Веер» по Карло Гольдони в постановке Александра Таирова. Алиса Коонен, игравшая в спектакле, писала в своих мемуарах: «Для оформления «Веера» Александр Яковлевич пригласил двух замечательных художников – Михаила Ларионова и Наталью Гончарову. Имя Натальи Гончаровой незадолго до этого прогремело за границей: ее декорации к «Золотому петушку» Стравинского вызвали сенсацию в Париже. Стихия театра была близка им обоим, и они работали с увлечением. Как художники они прекрасно дополняли друг друга. Ларионов определил их содружество так: «Я строю, а Наташа раскрашивает».

Летом 1915 года Дягилев срочно вызывает Гончарову и Ларионова в Швейцарию, где ему требуется их помощь в оформлении гастрольных спектаклей. Художники уехали, даже не подозревая, что уезжают навсегда, оставив на рабочих столах недописанные эскизы… Гончарова на всю жизнь жалела лишь о двух вещах: что остался незаконченным заказанный ей эскиз росписи домовой церкви, и то, что уехала она вопреки желанию матери. Через несколько лет стало известно, что Екатерина Ильинична умерла от голода в гражданскую войну, когда ее дочь вполне благополучно обреталась в Париже, но не могла ни узнать, ни помочь…

Каким чудом Ларионов и Гончарова смогли так спокойно, даже не заметив, пересечь линию фронта – непонятно даже им самим. Они замечали только работу, скучали только по недописанным картинам. Но пока Европа воевала, вернуться в Россию не было никакой возможности – и художники вволю путешествуют по спокойному пока еще европейскому Югу. В Испании они проводят полгода – считается, что именно там, в Саламанке, Гончарова открыла для себя черный цвет с его неограниченными цветовыми возможностями, именно здесь сложилась ее характерная гамма чистых и ярких цветов – черный, белый, коричневый, рыжий, синий. Потом была Италия, где художники изучали ренессансные фрески и античное искусство, а в 1918 году приехали в Париж, где остались навсегда.

Марина Цветаева

Гончарова и Ларионов поселились в старом доме на улице Жака Калло, где комнаты были большие, а арендная плата маленькая. Они продолжали сотрудничать с Дягилевым, став ведущими оформителями спектаклей его труппы, – не стоит забывать, что в первую очередь именно сценографическим работам обязана Гончарова своей европейской славе. Несколько сезонов проработала в знаменитом доме моды «Мырбор» – несмотря на кажущееся французскому уху русским название, основала его Мария Куттоли, супруга французского сенатора. «Мырбор» специализировался на предметах интерьера и моделях с абстрактными рисунками по эскизам лучших художников – для «Мырбора» работали, например, Пабло Пикассо и Фернан Л еже. Гончарова создала модели платьев с аппликациями в абстрактном или фольклорном стиле, напоминающие те, которые были сделаны ею для дягилевских балетов по Стравинскому, Римскому-Корсакову или Мусоргскому. Эти платья пользовались большим успехом, некоторые из них можно теперь увидеть в музеях. И Гончарова, и Ларионов по-прежнему много работали, поражая французских ценителей не только качеством своих картин, но и работоспособностью.

На первом этаже их дома находилось знаменитое кафе «Петит Сен-Бенуа», владелец которого мсье Варе был признан самым красивым гарсоном Парижа. Про Варе говорили, что когда-то он служил у Гийома Аполлинера, и его кафе часто посещали сливки французской художественной богемы. Здесь же столовались Гончарова и Ларионов, и сюда после спектаклей приходила чуть ли не вся дягилевская труппа. И именно здесь летом 1928 года Гончарова встретилась с Мариной Цветаевой. Как вспоминал познакомивший их критик и публицист Михаил Слоним: «Марину Ивановну сразу привлекли в Гончаровой ее тихий голос, медлительные, сдержанные манеры, внешнее спокойствие, под которым легко было угадать натуру страстную и глубокую, ее чисто русская красота». Цветаева немедленно загорелась идеей написать книгу о Наталье Гончаровой – точнее, о двух Натальях, художнице и жене Пушкина. Как казалось Цветаевой, всю жизнь практически страдавшей от одиночества и непонимания, в Наталье Сергеевне она наконец нашла родственную душу, так же погруженную в творчество, с той же мерой таланта. Было несколько месяцев тесного общения, Гончарова даже давала уроки рисования дочери Цветаевой Ариадне Эфрон, талантливой художнице. Книга вышла весьма удачной, но дружбы не получилось – слишком страстная натура была у Цветаевой, слишком сдержана была Гончарова…

Однако не стоит думать, что Наталья Гончарова жила только живописью и ради живописи. У нее была и личная жизнь. Еще в начале 1920-х годов семейный союз Гончаровой с Михаилом Ларионовым распался, однако творческое единство осталось. Место Ларионова в жизни Натальи Николаевны занял некий Орест Розенфельд, эмигрант из России, неясного происхождения и непонятных занятий. Биографы художников сходятся на том, что он просто хотел погреться в лучах их славы, а чтобы вызвать к себе доверие, первое время изображал из себя бескорыстного мецената: организовывал Гончаровой и Ларионову летний отдых на море, помогал разбирать почту, вел переговоры с заказчиками. Вскоре он стал официальным секретарем Гончаровой, а затем переехал в квартиру художников. Он пользовался не только жильем, но и деньгами Гончаровой, считался ее официальным представителем и вел ее дела. В среде парижской богемы на такие отношения смотрели сквозь пальцы – там видали и не такое, тем более что вскоре и у Ларионова появилась возлюбленная. Девушка, которую звали Александра Клавдиевна Томилина, моложе Михаила Федоровича на двадцать лет, была дочерью московского купца, сбежавшего от большевиков. Александра, или Шурочка, как ласково звали ее Ларионов и Гончарова, была по образованию искусствоведом, работала в одной из парижских библиотек. Поначалу она нанялась к Ларионову натурщицей, затем стала секретарем, а потом сняла квартиру в том же доме на Жака Калло, только этажом ниже, и переехала туда.

Михаил Ларионов

Ларионов проводил у нее много времени: она позировала ему, вела его корреспонденцию, переписывала рукописи, переводила на французский язык. К тому же Шурочка прекрасно готовила – в отличие от Гончаровой, для которой бытовая сторона жизни никогда не имела большого значения. Но на ночь Михаил Федорович неизменно возвращался в свою старую квартиру, и вообще проводил с Натальей Сергеевной гораздо больше времени, чем с Томилиной. Даже отдыхать Ларионов и Гончарова нередко ездили вдвоем, оставляя свои новые половины одних в Париже. Когда же они расставались, то обменивались письмами почти ежедневно. Например, в одном из писем к Наталье Сергеевне Ларионов писал: «Как жаль, что ты не со мной. Я так люблю быть с тобой. Несмотря на мой скверный характер, я так тебя люблю, мой дорогой Соловей!» Их давно соединяло то, что было гораздо больше, чем любовь – искусство. Они по-прежнему много работали вместе. Пик их славы был позади, но заказы были всегда. В 1930-х– начале 1940-х годов Гончарова сотрудничала со многими европейскими театрами, особенно много с труппой Иды Рубинштейн и Русским балетом Монте-Карло.

С началом Второй мировой войны, когда стало опасно оставаться лицами без гражданства, Ларионов и Гончарова приняли французское подданство. Однако из оккупированного немцами Парижа они никуда не уехали – не было ни сил, ни возможности. Практически сразу же после того, как Париж был занят немцами, в городе начались облавы. Розенфельда арестовали и как еврея поместили в концлагерь. Спасла его Гончарова: она написала письмо властям, где доказывала, что Розе нфе л ьд не еврей, поскольку до революции его отец занимал в Астрахани должность, которую по законам Российской империи не могли занимать лица еврейской национальности. Как это ни странно, но Розенфельда отпустили. После войны он удачно женился, но продолжал поддерживать с Натальей Сергеевной и Михаилом Федоровичем близкие отношения.

Самих художников спасла от смерти Александра Томилина. Без нее Гончарова и Ларионов, совершенно неприспособленные к быту, особенно в таких тяжелых условиях, просто умерли бы с голоду. Шурочка исхитрялась добывать им еду, готовила, убирала, стирала… Для благодарных художников она навсегда стала «нашим добрым ангелом».

После войны Гончарова и Ларионов продолжали много работать, вместе преподавали, брали учеников. А в 1950 году случилось несчастье – после сердечного приступа у Михаила Ларионова парализовало половину тела. Он не мог больше работать правой рукой, а следовательно – не мог рисовать. Наталья Сергеевна делала все возможное и невозможное, чтобы собрать деньги на лечение Ларионова в лучших клиниках, она часами занималась с ним, помогая ему учиться рисовать левой рукой, разрабатывать правую. Она почти забросила свои собственные картины, но Михаил Ларионов давно стал неотъемлемой, важнейшей частью ее жизни. Наконец ее усилия увенчались успехом: Михаил Федорович поправился.

Н.С. Гончарова на лестнице своей мастерской. Париж, начало 1960-х гг.

В июне 1955 года Наталья Гончарова и Михаил Ларионов сочетались законным браком – на ней был строгий темный костюм с изящной бутоньеркой из гвоздики и веточки аспарагуса, в руках – его подарок, крупная красная роза. И пусть причиной бракосочетания была не любовь, а вопрос наследства: будучи законными супругами, Гончарова и Ларионов могут наследовать друг другу, не опасаясь того, что наследство будет распылено по коллекционерам и случайным наследникам. Художников весьма беспокоила судьба собранной ими бесценной коллекции, куда входили старинные книги, гравюры, их собственные картины и произведения их друзей, обширнейший архив. Это было их время – авангардизм был повсеместно признан как вершина художественной мысли, Ларионов и Гончарова считались одними из открывателей беспредметного искусства. Их картины стоили миллионы, о них писались монографии и диссертации. Влияние Гончаровой на творчество Пабло Пикассо, Фернана Леже, Альбера Глеза и других было несомненным, она считалась первой, кто ввел в живопись машины, первой, кто иллюстрировал музыку. Но в последние годы у Гончаровой развился сильный артрит, она еле могла держать в руках карандаш. Картины Ларионова и Гончаровой стоили миллионы, а они жили в бедности, отказываясь продавать хоть что-нибудь. Они мечтали передать все собранное ими в дар покинутой когда-то Родине. Своему старому знакомому художнику Льву Жегину (кстати, сыну прославленного архитектора Федора Шехтеля) Ларионов писал: «Раньше был болен я, почти семь лет, а теперь вот уже год как также больна Наташа и может еле двигаться. А у нас собрано буквально на несколько миллионов франков старинных книг и гравюр, не говоря о картинах, которые теперь все покупают в музеи. Мы одни, у нас никого нет, мы работали, чтобы оставить все Родине. Как это сделать, не знаю, как переправить туда? Ателье и две квартиры завалены. и посредине лежим мы, я и Наталья Сергеевна…»

Но ответа художники не дождались. 17 октября 1962 года Наталья Гончарова скончалась.

После ее смерти все заботы о больном Ларионове взяла на себя Александра Томилина. Через год Ларионов женился на ней – он надеялся, что она сможет исполнить его и Натальи Сергеевны заветную мечту и все-таки вернуть их картины в Россию. Он умер 10 мая 1964 года.

Александра Томилина стала единственной наследницей всей коллекции Михаила Ларионова и Натальи Гончаровой. Больше двадцати лет оберегала и пропагандировала их творчество, хранила их память. В 1988 году вся коллекция художников была наконец передана в дар Третьяковской галерее. Коллекция настолько велика, что Третьяковская галерея учредила филиал – Музей Ларионова и Гончаровой.

После смерти Александра Томилина, согласно ее завещанию, была похоронена в одной могиле с Гончаровой и Ларионовым на кладбище в парижском пригороде Иври-сюр-Сен.

Зинаида Серебрякова

Карточный домик

Возможно, ее имя не так известно, как она того заслуживала. Но одну ее картину, автопортрет «За туалетом» наверняка помнят все – один раз увидев, ее невозможно забыть. Молодая девушка расчесывает перед зеркалом свои длинные волосы, и мир ее полон счастья и света. Кажется, что вся жизнь художницы была такой же радостной и счастливой – как то зимнее, утро, когда Зина Серебрякова посмотрелась в зеркало…

Она родилась в семье, где нельзя было не рисовать: в доме любили говорить, что «все дети рождаются с карандашом в руке». Отец Зинаиды, Евгений Александрович Лансере, был превосходным скульптором – одним из талантливейших анималистов. Его жена Екатерина Николаевна Бенуа происходила из знаменитого рода художников – была дочерью Николая Бенуа, знаменитого архитектора. Почти все его дети пошли по стопам отца: Леонтий Николаевич тоже стал архитектором (а его дочь Надежда, вышедшая замуж за Иону фон Устинова, стала матерью знаменитого актера и писателя Питера Устинова), Альберт Николаевич преподавал акварельную живопись в Академии художеств, но больше всех прославился Александр Николаевич – известный живописец, один из основателей «Мира искусства», прославленный театральный художник и некоторое время глава картинной галереи Эрмитажа. «Иногда вот так посмотришь по сторонам: этот родственник, этот, ну а этот не рисовал наверно. Потом выясняется, что тоже рисовал. И тоже неплохо», – вспоминала одна из родственниц Бенуа. Рисовала и сама Екатерина Николаевна – ее специализацией была графика. У нее и Евгения Лансере было шестеро детей – и половина из них связала свою жизнь с искусством: сын Николай стал, по примеру деда, архитектором, а Евгений добился признания как художник-монументалист. Зина, самая младшая из детей Лансере, с раннего детства росла в атмосфере служения искусству.

Она родилась 10 декабря 1884 года в имении Лансере Нескучное, что под Харьковом, и там же прошли ее первые годы. Но, к несчастью, в 1886 году, на сороковом году жизни, скончался от скоротечной чахотки отец семейства. Похоронив мужа, Екатерина Николаевна с детьми вернулась в родительский дом, в Петербург.

Зинаида Лансере, нач. 1900-х гг.

Обстановка в семье Бенуа была весьма необычной: три поколения художников, скульпторов и архитекторов жили под одной крышей, дыша искусством, живя им и думая о нем. Споры о живописи, о достоинствах или недостатках архитектурных планов, советы по технике рисунка или теоретические рассуждения о чистом искусстве наполняли дом. Неудивительно, что хрупкая большеглазая Зина научилась рисовать едва ли не раньше, чем разговаривать. По воспоминаниям родственников, она росла замкнутой, застенчивой, «болезненным и довольно нелюдимым ребенком, в чем она напоминала отца и вовсе не напоминала матери, ни братьев и сестер, которые все отличались веселым и общительным нравом», – писал Александр Бенуа. Почти все свободное время она проводила за рисованием – с помощью братьев и дядьев очень рано овладела техникой акварели и масляной живописи, и без устали тренировалась дни напролет, рисуя все, что ее окружало, – комнаты дома, родственников, пейзажи за окном, тарелки с обедом… Самым большим авторитетом для Зины был Александр Бенуа: когда он, открывший для себя творчество почти забытого Венецианова, стал ярым пропагандистом его манеры – его племянница тоже полюбила этого художника. Работы Александра – светлые и полные внутренней радости крестьянские пейзажи, женские образы и жанровые сцены с картин Венецианова – произвели глубочайшее впечатление на Зину. Недаром исследователи находят в ее собственных произведениях влияние тематики и настроения венециановских полотен. Вдохновленная Бенуа, Зина много писала в Нескучном, где проводила каждое лето, крестьянскую натуру – поля и деревенские дома, крестьянок и их детей.

Окончив в 1900 году гимназию, Зина поступила в Художественную школу княгини Тенишевой: это учебное заведение должно было готовить молодых людей к поступлению в Академию художеств, а одним из преподавателей был сам Илья Репин. Ученики под его руководством рисовали гипсы, ходили на этюды и копировали шедевры Эрмитажа – картины старых мастеров подарили Зине строгость линий, сдержанность композиции и любовь к реалистическому стилю в противовес начинающим входить в моду импрессионизму и его производным. «Очень много работала, много писала, совершенно не была подвержена художественной моде. То, что от души у нее шло, то она и делала», – говорил о Зинаиде брат. Осенью 1902 года Зинаида с матерью отправилась в Италию – несколько месяцев они бродили по музеям и галереям, осматривали античные развалины и заглядывали в соборы, рисовали залитые солнцем берега и заросшие густой зеленью холмы. Вернувшись весной 1903 года, Зина стала заниматься в классе у Осипа Иммануиловича Брана, модного портретиста: вспоминали, что Бран, заваленный заказами, мало уделял внимания ученикам, но даже наблюдение за его работой было весьма ценно. Но больше всего радости приносили Зинаиде месяцы в любимом Нескучном – рисовать его она готова была бесконечно. Александр Бенуа так описывал Нескучное, любимый уголок всей семьи: «Ряды невысоких холмов тянулись один за другим, все более растворяясь и голубея, а по круглым их склонам желтели и зеленели луга и поля; местами же выделялись небольшие, сочные купы деревьев, среди которых ярко белели хаты с их приветливыми квадратными оконцами. Своеобразную живописность придавали всюду торчавшие по холмам ветряные мельницы. Все это дышало благодатью…» Красота пейзажей, чистота и сочность красок, бурлящая радость жизни, которую Зинаида видела у окрестных крестьян, сформировали ее художественную натуру.

Там же, в Нескучном, Зинаида встретила свою судьбу. На противоположном берегу реки Муромки жили на собственном хуторе Серебряковы – мать семейства, Зинаида Александровна, была родной сестрой отца Зины. Ее дети росли вместе с детьми Лансере, и нет ничего удивительного, что Борис Серебряков и Зина Лансере полюбили друг друга еще детьми. Они давно договорились пожениться, и родители с обеих сторон не возражали против выбора детей, но были и другие трудности: Лансере и Бенуа традиционно придерживались католического вероисповедания – в их жилах текла французская кровь (первый Бенуа бежал в Россию от Французской революции, предок Лансере остался после войны 1812 года), лишь немного разбавленная итальянской и немецкой, а Серебряковы были православными. К тому же Зина и Борис были двоюродными братом и сестрой, а обе религии не одобряли столь близкородственных браков. Понадобилось много времени и еще больше хлопот с церковными властями, чтобы влюбленные добились разрешения на брак.

3. Серебрякова. Е.Н.Лансере. Мама.

Зинаида Лансере и Борис Серебряков обвенчались в Нескучном 9 сентября 1905 года. Вскоре после свадьбы Зина уехала в Париж – каждый уважающий себя художник просто обязан был побывать в этой мировой столице искусства. Вскоре к Зине присоединился Борис – он учился в Институте путей сообщения, хотел быть инженером, строить железные дороги в Сибири. В Париже Зина была ошеломлена разнообразием новейших течений, художественных школ, направлений и стилей, но сама она так и осталась верна реализму, хотя и приобретшему под влиянием парижского воздуха некоторые модернистские черты: линии на картинах Серебряковой стали живыми, как у импрессионистов, в них было движение и непередаваемая радость момента. По совету Александра Бенуа, Зина некоторое время проучилась в студии Academie de la Grande Chaumiere – правда, к ее немалому разочарованию, здесь мало уделяли внимания непосредственно обучению, предпочитая лишь оценивать уже готовые работы. По сути, в парижской Академии закончилось художественное образование Серебряковой: отныне она двигалась по избранному ею творческому пути самостоятельно.

Вернувшись из Франции, Серебряковы поселились в Нескучном, лишь на зиму возвращаясь в Петербург. Именно в Нескучном родились их дети: в 1906 году Евгений, через год – Александр. Семейная жизнь Серебряковых была на удивление счастливой: такие разные по характеру и внешности, увлечениям и темпераменту, они, как оказалось, прекрасно дополняли друг друга. Несколько лет прошло в спокойном счастье… Зина занималась детьми, много рисовала, ждала мужа из поездок – во время одного из таких ожиданий она написала тот самый автопортрет. «Мой муж Борис Анатольевич, – вспоминала Серебрякова, – был в командировке для исследования северной области Сибири, в тайге… Я решила дождаться его возвращения, чтобы вместе вернуться в Петербург. Зима этого года наступила ранняя, все было занесено снегом – наш сад, поля вокруг – всюду сугробы, выйти нельзя, но в доме на хуторе тепло и уютно. Я начала рисовать себя в зеркале и забавлялась изобразить всякую мелочь «на туалете».

В конце декабря 1909 года брат Евгений, член группы «Мира искусства», написал Зинаиде с просьбой прислать какие-нибудь работы на предстоящую выставку мирискусников. Недолго думая, та отправила ему недавно законченный автопортрет «За туалетом». На выставке, где висели работы Серова, Кустодиева, Врубеля, эта картина никому не известной художницы не только не затерялась, но произвела настоящий фурор. Ошеломленный мастерством собственной племянницы Александр Бенуа восторженно писал: «Автопортрет Серебряковой несомненно самая приятная, самая радостная вещь… Здесь полная непосредственность и простота: истинный художественный темперамент, что-то звонкое, молодое, смеющееся, солнечное и ясное, что-то абсолютно художественное… Мне особенно мило в этом портрете то именно, что в нем нет никакого "демонизма", ставшего за последнее время прямо уличной пошлостью. Даже известная чувственность, заключенная в этом изображении, самого невинного, непосредственного свойства. Есть что-то ребяческое в этом боковом взгляде "лесной нимфы", что-то игривое, веселое… И как самое лицо, так и все в этой картине, юно и свежо… Здесь нет и следа какой-либо модернистской утонченности. Но простая и даже пошлая жизненная обстановка в освещении молодости становится прелестной и радостной». По совету Валентина Серова, также впечатленного мастерством и небывалой жизнерадостностью картины, «За туалетом» и еще две картины были приобретены Третьяковской галереей.

3. Лансере. Портрет Бориса Серебрякова, 1903 г.

3. Серебрякова, За туалетом. Автопортрет, 1909 г.

Успех Серебряковой и ее картины был невероятным – и публике, и критикам казалось, что отныне Серебрякова заслуженно встанет в первые рады российских живописцев. «В искусстве художницы с редкой силой обнаруживается основная, самая чудесная стихия творчества, – писали критики, – то волнение, радостное, глубокое и сердечное, которое всё создает в искусстве и которым только и можно истинно чувствовать и любить мир и жизнь». Ее приняли в члены «Мира искусства», приглашали в галереи и на вернисажи, однако Зинаида чуралась шумных сборищ, предпочитая бурлящему Петербургу красоту и покой родного Нескучного, а беседам с критиками и собратьями по цеху – тихие вечера в кругу семьи. Она родила мужу еще двух дочерей – Татьяну в 1912 и через год Катю, которую дома звали Котом. И все же эти годы считаются временем расцвета ее искусства: в начале 1910-х годов Серебрякова создала такие незабываемые полотна, как

«Купальщица» – портрет ее сестры Екатерины, сочетающий классицистическое величие и непередаваемую легкость ветра, играющего в волосах, «Баня», «Крестьяне», «Спящая крестьянка», «Беление холста», автопортреты и изображения детей. В ее полотнах украинское солнце сочетается с радостной легкостью мазка, прекрасные тела живут в единении с пейзажем, а глаза на портретах миндалевидным разрезом и легкой лукавинкой неуловимо напоминают глаза самой Серебряковой.

В 1916 году Александр Бенуа получил заказ на роспись Казанского вокзала в Москве: тот предложил принять участие в работе Евгению Лансере, Борису Кустодиеву, Мстиславу Добужинскому и Зинаиде Серебряковой. Зинаиде достались панно на восточную тему – возможно, азиатский колорит был особенно близок ей, потому что ее любимый Борис в то время возглавлял изыскательскую партию на строительстве железной дороги в Юго-Восточной Сибири. К сожалению, этот заказ был отозван, и эскизы Серебряковой – воплощенные в прекрасных женских образах – Индия, Япония, Сиам и Турция – так и остались невоплощенными.

Зинаида Серебрякова с детьми в Нескучном, сер. 1910-х гг.

Революцию Зинаида встретила в своем любимом Нескучном. Поначалу жили как обычно – столичные веяния всегда очень долго шли до провинции, но потом мир словно рухнул. Однажды в дом к Серебряковым пришли крестьяне – предупредить, что скоро их дом будут громить, как и все помещичьи усадьбы в округе. Зинаида, жившая там с детьми и престарелой матерью – Борис был в Сибири – перепугавшись, наскоро собрала вещи и сбежала в Харьков. Позже ей рассказали – усадьба и правда была разгромлена, дом сгорел, а вместе с ним – ее картины, рисунки, книги… В Харькове они оказались почти без средств. Но даже тогда Зина продолжала рисовать – правда, из-за отсутствия средств вместо любимых масляных красок пришлось взять уголь и карандаш. К счастью, Зине удалось устроиться в местный Археологический музей, зарисовывать экспонаты для каталогов. Вот только связь с мужем была потеряна – несколько месяцев Зина разыскивала его по всей России. «Ни строчки от Бори, это так страшно, что я совсем с ума схожу», – писала она брату. В начале 1919 года она наконец встретилась с мужем, чудом добравшись ради такого случая до Москвы, и даже уговорила Бориса съездить на пару дней в Харьков повидать детей. На обратном пути у него прихватило сердце, он решил вернуться, пересел в военный эшелон – и там заразился сыпным тифом. Он еле успел добраться до семьи и скончался на руках у жены. По иронии судьбы, ему, как и отцу Зинаиды, было всего тридцать девять лет… Екатерина Николаевна Лансере писала об этом дне одному из сыновей: «Это было ужасно, агония продолжалась пять минут: до того он говорил и не думал никто, что его через пять минут не будет. Ты можешь себе представить, мой дорогой, что это было за горе – плач, рыдание детей, мальчики были неутешны (Катюша не понимала). Зинок мало плакала, но не отходила от Боречки…»

Зинаида, верная памяти мужа, так больше никогда и не выйдет замуж, не влюбится, не позволит себе никаких увлечений. Она умела любить, но только однажды и на всю жизнь. У нее остались на руках четверо детей и престарелая мать, но больше не было ни прежней радости, ни любви. «…Для меня всегда казалось, – писала она подруге, – что быть любимой и быть влюблённой – это счастье, я была всегда, как в чаду, не замечая жизни вокруг, и была счастлива, хотя и тогда знала и печаль и слёзы… Так грустно сознавать, что жизнь уже позади, что время бежит, и ничего больше, кроме одиночества, старости и тоски впереди нет, а в душе ещё столько нежности, чувства». Свои ощущения тех тяжелых дней Серебрякова выразила в одной из самых трагичных картин «Карточный домик», художественную метафору того печального времени: четверо одетых в траур детей строят из карт домик, хрупкий, как сама жизнь.

Осенью 1920 года Серебрякова смогла вернуться в Петроград: не без помощи Александра Бенуа ей не только предложили на выбор два места – работать в музее или Академии художеств, – но и обеспечили проезд для всей семьи. Однако Серебрякова предпочла самостоятельную работу: подневольная работа в музее ограничивала, как ей казалось, ее талант, а учить кого-нибудь, кроме своих детей, она не могла и не хотела. Она снова поселилась в доме Бенуа – но как он изменился! Книги и обстановку разграбили, прежний семейный дом уплотнили, разделив огромные апартаменты на множество мелких квартирок. Однако, по счастью, к Бенуа вселили актеров – и творческая атмосфера, которую так ценили гости дома, сохранилась. В гости к Зине заходили прежние друзья, братья, ценители и коллекционеры – их притягивала и ее увлеченность искусством, и тот непередаваемый уют, который она умела создать вокруг себя буквально из ничего, и ее собственная красота – как внешняя, так и внутренняя. «Я до сих пор не забуду, какое сильное впечатление на меня произвели её прекрасные лучистые глаза, – вспоминала сослуживица художницы Галина Тесленко. – Несмотря на большое горе… и непреодолимые трудности житейские – четверо детей и мать! – она выглядела значительно моложе своих лет, и её лицо поражало свежестью красок. Глубокая внутренняя жизнь, которой она жила, создавала такое внешнее обаяние, которому противиться не было никакой возможности».

3. Серебрякова. Купальщица, 1911 г.

3. Серебрякова. Карточный домик, 1919 г.

Однако творчество Серебряковой не пришлось ко двору в постреволюционном Петрограде: всегда весьма критически относившаяся к своему творчеству, Зинаида не могла согласиться оформлять здания или демонстрации, как многие художники, не было ей близко и столь ценимое в то время «революционное» футуристическое искусство. Вместо этого она продолжает рисовать своих детей, пейзажи, автопортреты… Особенно часто она рисовала детей, которых обожала. «Меня поразила красота всех детей Зинаиды Евгеньевны, – писала Галина Тесленко. – Каждый в своем роде. Младшая, Катенька – остальные дети называли ее Котом – это фарфоровая хрупкая статуэтка с золотистыми волосами, нежным личиком восхитительной окраски. Вторая, Тэта – старше Катеньки – поражала своими темными материнскими глазами, живыми, блестящими, радостными, жаждущими что-либо совершать вот сейчас, в данный момент. Она была шатенка и тоже с великолепными красками лица. Кате в это время было около семи лет, Тате примерно восемь. Первое впечатление потом полностью оправдалось. Тата оказалась живой, шаловливой девочкой, Катя была более тихой, спокойной. Сыновья Зинаиды Евгеньевны не были похожи один на другого: Женя блондин с голубыми глазами, с красивым профилем, а Шурик шатен с темными волосами, слишком нежный и ласковый для мальчика».

Жили Серебряковы очень тяжело: заказов было мало, а оплачивались они плохо. Как писал один из ее друзей, «Коллекционеры задаром, за продукты и поношенные вещи обильно брали ее произведения». А Галина Тесленко вспоминала: «В материальном отношении Серебряковым жилось трудно, очень трудно. По-прежнему котлеты из картофельной шелухи были деликатесом на обед». Когда дочь Татьяна увлеклась балетом и даже смогла поступить в хореографическое училище, Зинаида разделила ее любовь к танцам – ей разрешили присутствовать за кулисами Мариинского театра в дни спектаклей, и она с увлечением рисовала балерин, сцены из спектаклей, бытовые зарисовки закулисной жизни.

Постепенно художественная жизнь бывшей столицы входила в прежнее русло: устраивались выставки и салоны, приезжие и местные коллекционеры покупали какие-то работы. В 1924 году в США прошла большая выставка работ советских художников – среди них выставлялась и Серебрякова. Две ее работы сразу же купили, и окрыленная этим успехом, Зинаида решилась поехать за границу – возможно, там она получит заказы, сможет заработать денег, которые будет присылать в Россию. Получив с помощью все того же Александра Бенуа необходимые документы, в сентябре 1924 года Зинаида, оставив детей матери, уехала во Францию.

«Мне было двенадцать лет, когда моя мать уезжала в Париж, – вспоминала много лет спустя Татьяна Серебрякова. – Пароход, шедший в Штетин, стоял на причале у моста Лейтенанта Шмидта. Мама уже была на борту… Я чуть не упала в воду, меня подхватили знакомые. Мама считала, что уезжает на время, но отчаяние мое было безгранично, я будто чувствовала, что надолго, на десятилетия расстаюсь с матерью…» Так и случилось: на родину Зинаида Серебрякова смогла вернуться лишь ненадолго, через три десятка лет.

Зинаида Серебрякова, 1920-е гг.

Поначалу Серебряковой удалось получить в Париже заказ на крупное декоративное панно, однако потом дела пошли не так хорошо. Она много писала портреты и даже получила определенную известность, не приносящую, правда, почти никаких доходов. «Непрактична, делает много портретов даром за обещание рекламировать, но все, получая чудные вещи, ее забывают, и палец о палец не ударяют», – писал о ней Константин Сомов. Хотя по крови Зинаида была почти француженкой, она в Париже почти ни с кем из местных не общалась – стеснительная и замкнутая по натуре, она болезненно ощущала себя чужой во Франции. Ее круг общения составляли немногие эмигранты, знакомые ей еще по Петрограду, которых она встречала на выставках или у Александра Бенуа – он уехал из СССР в 1926 году, тоже намеревался когда-нибудь вернуться, но в конце концов так и остался за границей.

От тоски по дому, по оставленным там детям Зинаиду спасали только путешествия, во время которых она много рисовала: сначала она объездила Бретань, затем посетила Швейцарию, а в 1928 году с помощью барона Броуэра, который очень ценил ее творчество, смогла съездить в Северную Африку. Путешествие в Марокко будто воскресило Серебрякову: в ее картины вернулось буйство красок, солнце, давно забытая радость жизни и легкость бытия. Многие из марокканских работ были позже выставлены – пресса отзывалась о них очень благожелательно, называя Серебрякову «мастером европейского значения», «одной из самых замечательных русских художниц эпохи», однако большого резонанса выставка не имела. В то время в моде было совсем другое искусство, и немногочисленные рецензии на рисунки Серебряковой потонули в лавине статей об абстракционизме, сюрреализме и прочих модернистских течениях в живописи. Ее картины казались устаревшими, несовременными, и постепенно сама художница начала чувствовать себя ненужной, устаревшей…

В письмах к родным Зина постоянно жаловалась на одиночество, на тоску по детям, от которой у нее опускались руки. «Здесь я одна, – писала она матери, – никто не принимает к сердцу, что начать без копейки и с такими обязанностями, как у меня (посылать все, что я зарабатываю, детям), безумно трудно, и время идет, а я бьюсь все на том же месте. Вот хоть бы теперь – работать здесь в такую жару, духоту и с такой толпой всюду для меня невозможно, я устаю от всего безумно… Я беспокоюсь о том, как будет эта зима у наших… денег посылаю все меньше, т. к. теперь здесь такой денежный кризис (с падением франка), что не до заказов. Вообще я часто раскаиваюсь, что заехала так безнадежно далеко от своих…». В конце концов родственникам удалось переправить к ней сына Шуру: едва приехав, юноша кинулся помогать матери. Он рисовал декорации для киностудий, оформлял выставки, иллюстрировал книги, создавал эскизы интерьеров. Со временем он вырос в прекрасного художника, в чьих акварелях сохранился волшебный облик довоенного Парижа. «Он рисует целыми днями, без устали, – писала Зинаида. – Часто недоволен своими вещами и ужасно раздражается, и тогда они с Катюшей сцепляются из-за пустяков и ужасно меня огорчают резкими характерами (верно, оба пошли в меня, а не в Боречку!)». Катю удалось перевезти в Париж в 1928 году с помощью одной из благодарных клиенток: остальных детей Зинаида не видела еще долгие годы.

3. Серебрякова. Освещенная солнцем. 1932 г.

3. Серебрякова. Автопортрет, 1956 г.

Рисование оставалось для Зинаиды Серебряковой единственным занятием, главным развлечением и образом жизни. Вместе с дочерью они ходили то делать зарисовки в Лувр, то на этюды в Булонский лес, но Зинаида не могла не чувствовать, что она все дальше и дальше отходит от творческой жизни, всегда, казалось, бурлившей в Париже. «Вспоминаю свои надежды, «планы» молодости – сколько хотелось сделать, сколько было задумано, и так ничего из этого не вышло – сломалась жизнь в самом расцвете», – писала она матери. Она и правда буквально физически ощущала, что вся ее жизнь рассыпалась как карточный домик – часть туда, часть сюда, и ни собрать, ни поправить… Серебрякова всей душой стремилась вернуться в Россию – но долгие хлопоты почему-то никак не могли увенчаться успехом. «Если бы вы знали, дорогой дядя Шура, – писала она Александру Бенуа, – как я мечтаю и хочу уехать, чтобы как-нибудь изменить эту жизнь, где каждый день одна только острая забота о еде (всегда недостаточной и плохой) и где мой заработок такой ничтожный, что не хватает на самое необходимое. Заказы на портреты страшно редки и оплачиваются грошами, проедаемыми раньше, чем портрет готов». До войны она не успела, а после уже чувствовала себя слишком старой, усталой, больной… Ее навещали приезжавшие в Париж советские художники – Сергей Герасимов, Дементий Шмаринов – звали в СССР, но она, после стольких лет, не могла решиться, боялась оказаться там никому не нужной. «Может быть, и мне вернуться? – писала она дочери. – Но кому я там буду нужна? Тебе, дорогой Татусик, нельзя же сесть на шею. И где там жить? Всюду буду лишняя, да еще с рисованием, папками…»

Между тем оставленные в Советском Союзе дети выросли. Евгений окончил архитектурный факультет Ленинградского института коммунального строительства, работал во Владивостоке, вернулся в Ленинград, где занимался восстановлением Петергофа. Татьяна, окончив хореографическое училище, в конце концов тоже променяла танец на декоративное искусство: расписывала ткани, работала художником-оформителем и декоратором в театрах, например, в прославленном МХАТе. В конце пятидесятых годов, когда «оттепель» проделала первые проталины в «железном занавесе», Татьяна решилась навестить мать. «Спасибо, что написала и что хочешь начать «активно» собирать документы и т. д. для поездки к нам! – отозвалась та. – Это будет такой великой нам радостью, что я даже боюсь верить в такое счастье… Когда я уезжала 24 августа 1924 года, я ведь думала, что увижусь через несколько месяцев со всеми моими обожаемыми – бабулей и детьми, а вот вся жизнь моя прошла в ожиданьи, в какой-то щемящей мое сердце досаде и в упреке себе, что я рассталась с вами…» В 1960 году они смогли наконец увидеться: выросшая Татьяна и постаревшая Зинаида Евгеньевна. «Мама никогда не любила сниматься, – вспоминала Татьяна, – я не представляла себе, как она теперь выглядит, и была обрадована, увидев, что она до странности мало изменилась. Она осталась верна себе не только в своих убеждениях в искусстве, но и во внешнем облике. Та же челка, тот же черный бантик сзади, и кофта с юбкой, и синий халат и руки, от которых шел какой-то с детства знакомый запах масляных красок». Стараниями Татьяны Борисовны в 1965 году в Советском Союзе была устроена выставка Зинаиды Серебряковой – более ста работ художницы, созданных в эмиграции. Выставка прошла с небывалым успехом, и ее повторили в Киеве и Ленинграде. Она скончалась 19 сентября 1967 года, после перенесенного инсульта. Ее похоронили на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа: в день похорон шел проливной дождь, оплакавший великую русскую художницу, рассыпавшуюся, как карточный домик, вдалеке от родины…

Интриганки и авантюристки

Мата Хари

Женщина, умевшая любить

Трудно назвать другую женщину, чья жизнь была бы окутана таким же плотным коконом выдумок, сплетен и слухов, как жизнь Мата Хари. Женщина, выступавшая под этим именем, родилась почти полтора века назад, но Мата Хари всегда будет молодой. Легенда, в которую она превратилась еще при жизни, продолжала развиваться еще многие десятилетия после ее гибели. Имя Мата Хари давно стало нарицательным – и как синоним любовных страстей, и как символ высочайших вершин шпионажа. И ее танцы, и ее смерть привлекали к себе огромное внимание – но до сих пор мало кто знает, кем же на самом деле была знаменитая танцовщица и не менее знаменитая шпионка Мата Хари…

Тринадцатого марта 1905 года немногочисленная, тщательно отобранная публика с любопытством разглядывала помещение библиотеки Музея Гиме, которая тем вечером была превращена в некое подобие индийского храма: везде свечи, восемь колонн были украшены цветами, в глубине зала – статуя Шивы, а в центре, окруженная четырьмя девушками в черных туниках, извивалась индийская танцовщица в весьма откровенном наряде: нагрудная повязка с вышивкой, обвязанный вокруг бедер кусокткани и несколько браслетов. Танцовщица была приглашена в качестве живой иллюстрации к лекции самого Эмиля Гиме, известного знатока Востока, об индийских храмовых танцах – и уже первыми своими движениями заставила всех присутствующих забыть и о лекции, и обо всем на свете. А когда в конце выступления ткань с бедер соскользнула и танцовщица предстала перед зрителями почти совершенно обнаженной, вопль восторга, обычно неуместный в музейных стенах, потряс здание.

На следующий день журналисты, присутствовавшие на выступлении в Музее Гиме, разнесли по всей Франции весть о Мата Хари, о ее владении священным искусством храмовых танцев и о ее божественном теле. Газеты захлебывались похвалами в адрес прекрасной танцовщицы, и зрители, которым удалось воочию увидеть выступление Мата Хари, передавали друг другу восторженные отзывы как о самих танцах, так и о редкостной красоте их исполнительницы. Говорили, что Мата Хари, чье имя в переводе означает «око зари», родилась в Южной Индии и с детства была обучена священным танцам. С тринадцати лет она танцевала обнаженной в храме в Канда Свани, и танцевала бы и дальше, но влюбленный английский офицер женился на ней и привез ее в Европу.

К сожалению, в этой красивой истории не было ни слова правды.

Мата Хари не была ни танцовщицей, ни индианкой, ни даже Мата Хари. Ее звали Маргарета Гертруда Зелле, и ее родиной был тихий городок Леуварден в нидерландской провинции Фрисланд. Она родилась 7 августа 1876 года в семье владельца шляпного магазина Адама Зелле и его жены Антье Ван дер Мелен, и ее детство было обычным, ничем не примечательным детством девочки из хорошо обеспеченной семьи: три младших брата, балующие единственную дочь родители, частная школа с тремя иностранными языками и любовь к музыке. Но Маргарета все же выделялась среди сверстниц – и рано проявившейся красотой, и бурной фантазией, и стремлением любой ценой привлечь к себе внимание. Ее соученицы вспоминают, что Маргарета приходила в школу в невероятных для провинциального городка вызывающих нарядах, сшитых из необычных ярких тканей. А ее фантастические рассказы о своей семье и ее прошлом были до того правдоподобны, что им бы безоговорочно верили – если бы Маргарета не выдумывала все время новые.

Но действительность была и трагичнее, и обыденнее. Адам постепенно разорялся, и вместе с долгами росло его раздражение на жену и детей. Долги в 1889 году привели к банкротству, постоянные ссоры – к разводу. Через девять месяцев после развода – в мае 1891 года – Антье Зелле умерла. Ее бывший муж к тому времени уже жил в Амстердаме. Детей разобрали родственники: Маргарета поселилась у крестного, господина Фиссера, который вскоре решил отправить девочку в Лейден – в пансион, готовящий воспитательниц детского сада. Более неподходящей профессии для непоседливой и независимой Маргареты трудно было придумать: неудивительно, что вместо занятий она строила глазки директору школы. До сих пор биографы спорят, кто кого соблазнил, но итог все равно был предрешен – Маргарета была вынуждена оставить школу.

Она переехала к своему дяде в Гаагу. В то время это был город, где проводили отпуск офицеры голландской колониальной армии – они служили в Голландской Индии (современной Индонезии) и приезжали поправлять здоровье на близлежащих курортах. Бравые мужчины в мундирах были покорены красотой юной Маргареты, а она, в свою очередь, была на всю жизнь очарована военными. Это пристрастие к мужчинам в военной форме преследовало ее всю оставшуюся жизнь.

Дядя, прекрасно видя легкомысленную натуру своей племянницы, держал ее под строгим контролем. Единственным способом вырваться из-под его опеки было замужество, а единственной возможностью познакомиться с потенциальным женихом – брачная колонка в местной газете, поскольку все знакомства на улице дядя пресекал на корню. Ее внимание привлекло объявление: «Офицер из Голландской Восточной Индии, находящийся сейчас в отпуске дома, хочет познакомиться с милой девушкой с целью последующего супружества». Маргарета ответила, приложив к письму фотографию.

Письмо было размещено от имени Рудольфа Мак-Леода. Потомственный военный, племянник адъютанта короля Вильгельма III и двоюродный брат вице-адмирала, он прибыл на родину для поправки изрядно расшатанного за шестнадцать лет в колониях здоровья. Друзья решили, что Рудольфу– или Джону, как его называли, – срочно необходимо жениться, и втайне от него разместили брачное объявление. Сам Мак-Леод, узнав об этом, велел возвращать все письма в редакцию нераспечатанными – однако некоторые он все же прочел, и одним из них было письмо от юной Маргареты Зелле, чье лицо на фотографии сразило Рудольфа наповал.

Через месяц они познакомились лично: почти сорокалетний, практически лысый Мак-Леод и восемнадцатилетняя Маргарета – стройная, большеглазая, с густыми темными волосами и великолепной фигурой.

Оба решили, что это любовь с первого взгляда, и уже через шесть дней – 13 мая 1895 года – они обручились, а еще через три месяца обвенчались. В свадебное путешествие они отправились в Висбаден, откуда, правда, быстро уехали – к красавице Маргарете слишком активно начали приставать молодые офицеры, которых на этом курорте было множество.

Очевидцы первых месяцев брака утверждали, что этот союз был с самого начала обречен на неудачу. Рудольф был груб, вспыльчив и не слишком много внимания уделял жене, а Маргарета, хотя и искренне – поначалу – хотела быть ему хорошей женой, все больше удовольствия находила в том, чтобы кокетничать с другими. Муж мог послужить ей в этом примером – он начал изменять ей уже через несколько месяцев после свадьбы. К тому же он оказался картежником и был не дурак выпить.

30 января 1897 года в семье Мак-Леодов родился сын, которого назвали Норман Джон – в честь родственников отца. А уже первого мая Рудольф с женой и сыном отправился к месту службы – на остров Ява. Еще через год у них родилась дочь, которую назвали Жан на-Луиза (в семье ее звали просто Нон: распространенное сокращение малайского слова nonah – девочка), а вскоре Рудольфа перевели командиром гарнизона на Суматру. Его семья пока осталась на Яве: Маргарете было скучно, одиноко, тоскливо, обидно – но без мужа жизнь была гораздо приятнее, чем с ним. Она устала от семейной жизни, от тропиков, от неотесанных военных, от безденежья и мужниной ревности – во многом оправданной. Белых женщин в тех краях было крайне мало, а уж таких красивых, как Маргарета, не водилось вообще, так что ничего удивительного, что за ней начали ухаживать сразу и многие, и еще менее удивительно то, что она эти ухаживания с удовольствием принимала.

Мак-Леод перевез семью на Суматру лишь через-несколько месяцев. Должность обязывала его давать приемы, на которых его жена с удовольствием выступала в роли хозяйки – платья для нее выписывались из Амстердама. Семейные отношения вроде начали налаживаться, но тут произошла трагедия: при загадочных обстоятельствах умер их сын. Говорят, что его отравила нянька, возлюбленного которой избил Рудольф. По другой версии, убийцей был как раз любовник, отомстивший Мак-Леод у за соблазнение няни. Есть версия, что ребенок умер от холеры. Как бы то ни было, с этого дня отношения между супругами безнадежно испортились: Рудольф безо всякой логики обвинял в смерти сына жену и утешался в объятиях местных проституток, а Маргарета легкомысленно проводила время с его подчиненными. Как говорят, именно из-за ее не слишком благопристойного поведения Мак-Леода перевели обратно на Яву, где обоим стало ясно, что развод неизбежен. Маргарета стремилась в Европу, а Рудольф жаждал от нее отделаться. Он вышел в отставку, и в 1902 году они вернулись в Голландию.

Мак-Леоды поселились в Амстердаме. Однажды вечером Маргарета вернулась домой – и обнаружила, что ее муж забрал дочь, все ценности и сбежал. Она немедленно подала прошение о раздельном проживании: по решению суда дочь оставалась с матерью, а Рудольфа обязали платить алименты, однако он так и не дал ни гульдена. Устав от безденежья, Маргарета вернула дочь мужу, а сама уехала в город своей мечты – Париж. Как она потом объясняла свое решение, «я думаю, что всех жен, сбежавших от мужей, тянет в Париж».

Она больше никогда не видела ни дочери, ни мужа.

Приехав в Париж без единого гроша, Маргарета решила, что ее красивое тело и определенный опыт помогут ей заработать. Но работа натурщицы оплачивалась плохо, а после того, как известный импрессионист Гийоме назвал ее грудь плоской и отказался от ее услуг, она решила, что больше ей в Париже делать нечего.

И потом, став Мата Хари, Маргарета продолжала стесняться своей груди. Даже когда она полностью обнажалась ниже талии, ее грудь все же прикрывал бюстгальтер.

В 1904 году Маргарета снова попыталась покорить Париж. Она устроилась в школу верховой езды господина Молье – пригодилось полученное в тропиках умение обращаться с лошадьми. Но тот как-то заметил, что ее загорелое тело и пластичность больше пригодятся в танцах, чем в верховой езде.

Слова запомнились. Маргарета знала, что она хорошо двигается и на нее засматриваются мужчины. Она знала цену своей красоте – и себе самой: танцевать она никогда не училась, но очаровывать и соблазнять умела. Кроме того, она неплохо знала малайский язык и обладала хорошей зрительной памятью – народные танцы, которые были одним из немногих развлечений на Яве и Суматре, она прекрасно помнила, ибо видела их не раз, – а ее смуглая кожа и темные, почти черные волосы помогут ей сойти за уроженку Юго-Восточной Азии.

Она сделала ставку на танцы, в которых модная тогда экзотика смешивалась со всегда популярной эротикой, а привкус тайны и необычности превращал ее выступления из банального стриптиза в изысканное зрелище. Секретом ее успеха называют слияние восточной эротики, европейской хореографии и сексапильности самой исполнительницы. Время для ее дебюта было как нельзя более удачное – расцвет «прекрасной эпохи», когда лишние деньги и спокойная жизнь привили парижанам вкус и интерес к необычным, фривольным и красивым зрелищам.

Дебют новоявленной танцовщицы с «восточным танцем» состоялся в салоне известной певицы мадам Киреевской – и тут же в прессе появилась восторженная статья о «женщине с далекого Востока, приехавшей в драгоценностях и духах в Европу, чтобы внести струю богатства восточных красок и восточной жизни в пресыщенное общество европейских городов» и о ее представлениях «с дымкой непристойности», а газета Coursier Franca is писала: «Эта танцовщица из далеких стран – необычная личность. Когда она не движется, она завораживает, а когда танцует – ее обволакивает еще большая таинственность». К ее ногам пал Эмиль Гиме – богатейший промышленник и знаменитый коллекционер восточных редкостей, для которых он построил музей своего имени. И это был тот случай, который волшебным образом преобразил жизнь Маргареты, превратив ее из миссис Мак-Леод в эротическую легенду.

Именно Гиме придумал для Маргареты имя и основу легенды, которая потом обросла подробностями, до сих пор будоражащими воображение. На представлении 13 марта 1905 года публике была представлена Мата Хари, чье имя в переводе с хинди означало «око зари» (на самом деле не с хинди, а с малайского; но хинди в Париже все равно почти никто не знал), зачатая в страсти дочь индийского брамина и англичанки, знаток священных танцев и тайных эротических культов. За одну ночь она стала сенсацией, о которой говорил весь Париж.

Ф. Луиджини. Портрет Эмиля Гиме, 1898 г.

Голым телом – даже таким красивым – Париж было не удивить. Но Мата Хари показывала не просто тело: это был изысканный и необычный спектакль, в котором было много эротики, вкуса, тайны – и лишь намек на пошлость, а ведь известно, что намек возбуждает гораздо больше откровенности. Легкие газовые покрывала спадали одно за другим, но зрители видели не просто обнаженную женщину, но нечто гораздо более изысканное, сопоставимое с полной тайного смысла красотой античных статуй или картин эпохи Ренессанса. Так что не было ничего удивительного в том, что уже через несколько дней у дверей Мата Хари толпились очарованные мужчины, готовые бросить к ее прекрасным ногам свои сердца и кошельки. Самые знаменитые люди Европы были ее поклонниками – и любовниками: Мата Хари прекрасно умела использовать секс и для удовольствия, и для выражения благодарности, и для исполнения своих весьма дорогостоящих желаний.

В течение 1905 года она более тридцати раз танцевала в самых фешенебельных салонах Парижа – у певицы Эммы Кальве и графини де Луан, перед членами Французской академии и в Кружке артистов и литераторов, а в дом одного из богатейших людей своего времени барона Ротшильда ее приглашали трижды. Мата Хари даже выступала в одной программе с самой знаменитой красавицей того времени – оперной певицей Линой Кавальери, и восторженные газетчики писали, что «страстная восточная красота Мата Хари заставила забыть об изысканной прелести прославленной певицы». После другого выступления La Presse писала: «Ява, где она выросла на земле вулканов, придала ей такую невероятную гибкость и магический шарм, а за оставшуюся часть ее достойного восхищения тела ей следует благодарить свою родную Голландию. Никто до нее не рискнул предстать перед богом со всем своим клокочущим экстазом и без одежды. И с какими чудесными движениями, смелыми и смиренными одновременно! Мата Хари впечатляет не только игрой ее ног, рук, глаз, рта и ярко-алых ногтей. Не стесненная одеждой, Мата Хари играет всем своим телом».

На вечере у ведущей актрисы Cornedie Frangaise Сесиль Сорель, жены графа де Сегюра, Мата Хари пленила богатейшего «шоколадного короля» Гастона Менье, который не только сделал несколько фотоснимков обнаженной Мата Хари, но и стал ее любовником и содержателем. Снимки эти сыграли в судьбе Мата Хари роковую роль: Рудольф Мак-Леод, узнав на газетных фотографиях свою бывшую жену и поняв, чем она занимается, потребовал развода. Адвокат долго пытался добиться от бывшей миссис Мак-Леод согласия на развод, но та делала вид, что не понимает, чего от нее хотят, – пока адвокат не показал ей один из тех самых обнаженных снимков. Было ясно, что если его предъявить суду, то скандала, который мог затронуть и их дочь, не избежать. Маргарета согласилась – окончательный развод состоялся 26 апреля 1906 года.

Рудольф Мак-Леод никогда не видел свою бывшую жену на сцене. Любопытным журналистам, решившим выяснить его мнение относительно сценических талантов Мата Хари, он заявил: «У нее плоскостопие, и она абсолютно не умеет танцевать». А когда она выступала в Гааге и друзья звали его на представление, Мак-Леод сказал: «Я видел ее во всех возможных позах, и больше мне смотреть не на что».

В Париже был только один человек, сомневавшийся в талантах Мата Хари. Журналист Франсуа де Нион, заподозривший ее в обмане, специально беседовал со специалистами-ориенталистами, которые объяснили ему, что танцы и история Мата Хари – чистой воды непрофессиональная выдумка. Но пока де Нион готовил свое сенсационное разоблачение. Мата Хари стала уже настолько известна, что уличать ее в обмане было себе дороже. Кстати, говорят, что последней точкой в борьбе де Ниона за правду стала ночь с Мата Хари.

С невероятным успехом прошло ее первое выступление перед большой публикой – 20 августа в знаменитейшем варьете «Олимпия» на Boulevard des Capucines. Гонорар Мата Хари составил фантастическую для дебюта сумму в 10 тысяч франков: добился его новый импресарио танцовщицы, Габриэль Астрюк – именно он через несколько лет привезет в Париж Шаляпина и труппу Дягилева. Газеты были полны бешеных восторгов, а публика была готова носить «индийскую богиню» на руках. Потом были двухнедельные гастроли в Испании, где ее танцы назвали «тактично-чувственными», а сопровождавшие их овации – «сенсационными»; говорили также, что за время поездки она соблазнила некоторых членов королевской семьи и посла Франции Жюля Камбона – последний оставался близким другом Мата Хари еще долгие годы. Затем она с не меньшим успехом выступает в Монако: Опера Монте-Карло пригласила ее исполнить партию в опере Жюля Массене «Король Лахора»: после премьеры композитор писал, что он «был счастлив, когда видел, как она танцует», а его знаменитый коллега Джакомо Пуччини после каждого представления присылал в гримуборную Мата Хари роскошные букеты. Ее отношения с Массене не ограничились одной оперой – он не только был покорен знаменитой танцовщицей, но даже пообещал написать балет специально для нее (правда, обещания своего не исполнил). В 1906 году Мата Хари выступала в Берлине (где она покорила одного из богатейших землевладельцев Германии, лейтенанта Альфреда Киперта) и Вене – здесь ее выступления вызвали горячие споры о том, какая разница между танцами в обнаженном виде и в телесном трико. В это время в городе жили Айседора Дункан и американская танцовщица Мод Аллан: Айседора нередко (а Мод вообще всегда) танцевали без одежды, так что материала для сравнения у публики было достаточно. «Войну трико» выиграла Мата Хари: ее выступления были признаны наиболее интересными, а ее обнажение сочли оправданным. Neue Wiener Journal подвел итог: «Айседора Дункан мертва! Да здравствует Мата Хари!»

Сама она по этому поводу сказала: «Во время представления люди забывают о женщине во мне, так что в своем танце, в котором я все жертвую божеству, даже себя саму, что символизируется тем, что я спускаю с себя охватывающий бедра пояс, последнюю деталь одежды, и только полсекунды стою голой, никогда не пробуждала ни в ком никаких иных чувств, кроме интереса к выражаемым моим танцем мыслям». Мата Хари немного лукавила – она прекрасно понимала, что мужчины при виде ее испытывают интерес не только к танцу. Как писал один из влюбленных журналистов, «Мата Хари – это самая прекрасная женщина, производящая такое сильное впечатление своим искусным молчанием и четкой игрой жестов. Она символизирует невинную природу со всеми ее соблазнами, слабостями и радостями». А другой добавлял: «В этом теле, созданном как произведение искусства с льстивой грацией и скрытым огнем в простых жреческих жестах, скрывается высочайшая привлекательность».

За полтора года Мата Хари стала самой высокооплачиваемой, самой популярной и самой обсуждаемой танцовщицей в мире. Открытки с ее изображениями продавались в каждой лавке, были выпущены сигареты ее имени (как писали в рекламе, «лучшие индийские сигареты из табака с острова Суматра») и печенье, на банках которого были ее портреты – в одной такой банке носила в школу завтраки Нон Мак-Леод, дочь Мата Хари. Танцовщица тратила огромные суммы на роскошные наряды и драгоценности, но зарабатывала столько, что могла уже позволить себе вообще не выступать. После венских гастролей она в компании Киперта несколько месяцев путешествует по Европе и Египту – в Париж она вернулась лишь в конце 1907 года.

Как оказалось, возвращение несколько запоздало. Пока Мата Хари путешествовала, ее место заняли сразу несколько десятков обнаженных танцовщиц. Журналистам Мата Хари заметила: «Появилось все больше и больше дам, вынырнувших из ничего, и прославлявших меня своими имитациями. Мне действительно льстили бы эти знаки внимания – если бы представления были правильными с точки зрения науки, искусства и эстетики. Но, к сожалению, о них такого сказать нельзя», – и в качестве контрудара подготовила новую программу, разрекламированную во всех газетах. Что-что, а рекламировать себя Мата Хари умела в совершенстве. Стоит ей появиться на скачках в Лонгшампе в бархатном платье с огромной муфтой, ее фотографии появляются на всех углах, и каждая уважающая себя француженка спешит заказать себе такую же муфту, лучше всего – у того же портного. На следующей неделе Мата Хари предстает в невероятно узком синем платье с отделкой из шиншиллы – и спрос на этот мех вырастает втрое. Череда выступлений на благотворительных вечерах подкрепила ее репутацию самой востребованной танцовщицы (одно из самых авторитетных изданий, журнал Comedie назвал ее «королевой старинных танцев» и поставил на первое место среди современных артисток); для подкрепления пошатнувшихся дел она обзавелась множеством новых любовников: к ним причисляли половину министерского кабинета Франции, почти треть посольского корпуса, десяток богатейших людей Европы и кронпринца Германии. Когда под нажимом церкви во Франции были запрещены выступления обнаженных артисток, Мата Хари была единственной, кого этот запрет не коснулся: с одной стороны, как азиатки, исполняющей религиозные танцы, а с другой – как любовницы такого количества высокопоставленных политиков, что бороться с нею было невозможно.

И тут Мата Хари исчезла. Больше года о ней ничего не было известно – пока она не появилась сама. Как оказалось, все это время она провела в замке Шато де ла Доре – вместе с банкиром и маклером Феликсом Ксавье Руссо, с которым у нее был страстный роман. Правда страсть закончилась, как только у мэтра Руссо начались проблемы с деньгами… Из замка на Луаре Мата Хари переехала в парижский пригород Нейи-Сюр-Сен: дом окружал огромный сад, в котором хозяйка нередко танцевала обнаженной перед избранными гостями.

Ее любовные приключения давно уже вызывали не меньший – если не больший – интерес, чем ее танцы: в конце концов, попасть на ее выступления могли лишь немногие, а читать про нее в газетах могли все. Писали, что в Марокко она чуть не попала в гарем к султану, и ей пришлось бежать на французском военном корабле; что однажды ей пришлось расплатиться собой в гостинице, поскольку накануне она проигралась в пух и прах в казино; что сама герцогиня Брауншвейгская, чей супруг пал жертвой чар экзотической красавицы, просила Мата Хари научить ее искусству эротических танцев. Говорили, что во время одного из путешествий она поселила в соседних номерах отеля сразу трех своих любовников – и никто не остался обиженным и обделенным. А в 1911 году, когда Мата Хари с триумфом танцевала в итальянской Ла Скала, молодой тогда дирижер Туллио Сера фи н будто бы пал к ее ногам и поцеловал их.

Однако в 1913 году Мата Хари почувствовала, что надвигается кризис. Ее танцы уже не вызывали прежних восторгов, и денег становилось все меньше. Выступления в театре «Ренессанс» (Мата Хари танцевала в сцене свадьбы в оперетте «Минарет» Жака Ришпена) и варьете «Фоли Бержер» (в присутствии посла Испании Мата Хари с блеском исполняла хабанеру) проходят с огромным успехом, но денег по-прежнему не хватает. Мата Хари отправилась в Берлин, где ее «старый друг» Альфред Киперт не только снабдил ее деньгами, но и помог получить ангажемент в театре «Метрополь». Выступления должны были начаться 1 сентября. А 1 августа началась война.

Мата Хари пытается уехать в Швейцарию, однако туда уехал только ее багаж – саму танцовщицу в страну не пустили, и ей пришлось вернуться в Берлин. Она осталась без вещей, без денег, без покровителей, но ее снова спас мужчина – один голландец, сосед по отелю, узнав о бедственном положении своей землячки, купил ей билет в Голландию и дал немного денег.

В Голландии она прямо на улице нашла очередного поклонника – банкира Ван дер Скальха. Банкир принял ее за русскую; он бросил Мата Хари, как только узнал, что она голландка – как признавалась она сама, «роман с русской для голландца был настоящим приключением, а в связи с соотечественницей ничего необычного нет». Однако Ван дер Скальх был настоящим джентльменом – перед расставанием он оплатил все ее счета.

Место банкира заняли сразу двое: барон Эдуард Биллем Ван дер Капеллен, с которым Мата Хари познакомилась несколько лет назад, и маркиз де Бофор. Но в Голландии ей было невыносимо скучно, она всеми силами стремится в Париж. В конце 1915 года она приезжает в столицу Франции, где продолжает вести прежний легкомысленный образ жизни – который в военное время выглядит весьма неуместно и подозрительно. Ужины для военных, постоянные поездки по Европе и встречи наедине с высокопоставленными офицерами в условиях нарастающей шпиономании кажутся откровенными провокациями – так что вполне понятно, почему в это время за Мата Хари пристально следят агенты французской, немецкой и британской спецслужб. Исследователи пишут, что ей нередко предлагали деньги за ценную информацию – правда, сама Мата Хари потом признавалась, что считала их платой за ее любовь. Как стало известно в 1941 году, осенью 1915 года ее завербовала германская разведка – однако ни одного внятного сообщения от агента Н-21 (так Мата Хари значилась в документах) так и не поступило…

В это неподходящее для человеческих чувств время она влюбилась – в русского, капитана гвардейского императорского полка Вадима Маслова. Влюбилась настолько, что даже собиралась за него замуж. Встреча влюбленных была назначена в курортном местечке Виттель – но оно по случайности находилось в прифронтовой зоне, куда был нужен особый пропуск. За ним Мата Хари отправилась в военное бюро по делам иностранцев на бульваре Сен-Жермен – но ошиблась дверью и попала к капитану Жоржу Ладу, руководителю французской контрразведки. А тот, недолго думая, завербовал Мата Хари – за один миллион франков (которые она так и не получила).

Мата Хари. Тюремная фотография

После нескольких недель рядом с любимым Мата Хари возвращается в Париж. Как она потом объясняла, ей были нужны деньги, чтобы семья Маслова разрешила ему на ней жениться. А по дороге в Голландию (ездить приходилось в обход фронтов, через Испанию), где ее ждал Вадим, Мата Хари арестовали: английские спецслужбы приняли ее за германскую шпионку Клару Бенедикт, однако отпустили – после того, как Мата Хари призналась, что на самом деле она работает на Францию.

Вся эта история дошла до Ладу: англичане прозрачно намекали ему, что вербовка такой недалекой и легкомысленной особы, как Мата Хари, была не самым умным поступком в его жизни. Возможно, именно с тех пор Ладу невзлюбил ее – настолько, что в итоге подвел ее под смертный приговор.

Беспечная Мата Хари, как стрекоза из басни, не замечала, что лето ее жизни давно закончилось, и поздняя осень вот-вот перейдет в зиму. Испанский сенатор Эмилио Хуной, с которым она тесно общалась, коротая время в ожидании парохода в Голландию, сообщил ей, что ему порекомендовали воздержаться от дружбы с нею, – но Мата Хари не обратила внимания. Вадим Маслов сказал, что в русском посольстве его предупредили о том, что Мата Хари – «опасная шпионка» и общаться с нею настоятельно не рекомендуется, но она лишь сочла это странной формой разрыва отношений… Ее арестовали 13 февраля 1917 года в парижском отеле Elysee Palace. Часто писали, что она попыталась соблазнить полицейского, который пришел с ордером, но их было шестеро, так что «Зелле, Маргерит, известная как Мата Хари, проживающая в отеле Elysee Palace, протестантка, иностранка, родившаяся в Голландии 7 августа 1876 года, рост один метр семьдесят восемь сантиметров, умеющая читать и писать», была отправлена в тюрьму Сен-Лазар по обвинению в шпионаже и выдаче государственных тайн. Первое, что она сделала – это написала начальнику тюрьмы: «Я невиновна и никогда не занималась какой-либо шпионской деятельностью против Франции. Ввиду этого прошу дать необходимые указания, чтобы меня отсюда выпустили».

В тюрьме она провела восемь месяцев. Все ее попытки оправдаться были напрасны, следствие было предвзятым, а вердикт – предрешенным. Франция проигрывала одну битву за другой, и кто-то должен был ответить за неудачи командования. Свалив все промахи на шпионов, а затем публично осудив одного – точнее, одну, – французское правительство рассчитывало хоть как-то оправдаться в глазах своих граждан.

Один из участников процесса Анд ре Морне потом сказал, что «показаний не хватило бы даже на то, чтобы отхлестать кошку». Все допрошенные в один голос твердили, что она никогда ничего не спрашивала, никому ничего не рассказывала, и ее интересовали только любовь и развлечения, а не местонахождение военных объектов или сроки военных операций, и лишь Ладу на

стаивал на ее полной виновности. Мата Хари поставили в вину все: посещения с Альфредом Кипертом императорских маневров в 1906 году и встречи с немецкими офицерами в Гааге, гибель трех кораблей, на которые она опоздала, собираясь уехать из Парижа в 1916, и арест одного из французских агентов в Бельгии… Суд длился всего два дня, и после недолгого совещания был вынесен приговор: расстрел. Адвокат и старый друг Мата Хари Эдуар Клюне – ему было семьдесят четыре года – попытался было заявить, что Мата Хари беременна от него (по французским законам беременную женщину нельзя казнить), но она сама отказалась от этой уловки. Голландию даже не поставили в известность о судьбе ее гражданки. Президент отклонил прошение о помиловании; Мата Хари узнала об этом только утром накануне казни. Ей был сорок один год.

Расстрел Мата Хари

Утром 15 октября 1917 года Мата Хари в жемчужно-сером платье, соломенной шляпе с вуалью, своих лучших туфлях и длинных перчатках, стояла перед двенадцатью зуавами – расстрельной командой. Она отказалась от повязки на глаза, не захотела быть привязанной к столбу – очевидцы вспоминают, что она была самым спокойным человеком из всех, кто там присутствовал. В 6.15 – на рассвете – Мата Хари не стало.

Узнав об этом, ее бывший муж сказал: «Что бы она ни натворила, такого она не заслужила».

Тело, как невостребованное родственниками, было передано для практики студентам-медикам. Все ее имущество было продано на аукционе – если перевести на современные деньги, было выручено всего две с половиной тысячи долларов. Рудольф Мак-Леод пытался добиться от французского правительства выдачи наследства своей бывшей жены в пользу их дочери, но получил отказ: все имущество Мата Хари пошло «в пользу Французской республики на покрытие судебных издержек и ущерба от ее преступной деятельности». Прочем, Жанне-Луизе Мак-Леод наследство все равно бы не понадобилось: через четыре месяца она внезапно скончалась от кровоизлияния в мозг.

Мата Хари любила мужчин и умела дарить любовь. Но мужчины не любят, когда их покоряет женщина, которая сильнее их, и они мстят. Только в истории остались не те, кто убил Мата Хари, а она – удивительная, таинственная, загадочная женщина, которая просто умела любить лучше других…

Роза Люксембург

Красная Роза

Роза Люксембург погибла девяносто пет назад, в холодном и кровавом январе 1919 года. Ее трагическая смерть словно заслонила собой се жизнь – из нее сделали символ борьбы, икону мученицы за идею, очень быстро и старательно забыв и о ее борьбе, и о ее идеях, неудобных пришедшим к власти, и попутно лишив ее всего, что не подобает настоящей иконе – личной жизни, сомнений, надежд…

Между тем настоящая история Розы Люксембург была далека от плакатных штампов и житий революционных святых. Сложная и трагическая фигура, посвятившая жизнь не только политическим играм и партийным дискуссиям, но и поиску своего места в мире, где ей – женщине, еврейке, больной, некрасивой, – места просто не было…

Розалия Люксенбург родилась 5 марта 1870 года (или 1871, по некоторым данным) в маленьком городке Замостье, что находился в российской части Польши. Ее родители – Илия и Лина Люксенбурги, – были ассимилировавшимися евреями, о чьих корнях напоминали лишь патриархальный уклад семьи, фамилия да умение вести дела: Илия, происходивший из весьма небогатой семьи, успешно торговал древесиной и сумел обеспечить жене и детям безбедное существование. Когда Розе было три года, Илия даже смог перевезти семью в Варшаву. В доме говорили по-польски и по-немецки, любили музыку и литературу, жили дружно и весело: Люксенбурги любили и баловали своих детей, самой младшей из которых была Роза. Впрочем, Розалию любили особенно – и не только потому, что она была младшей, но и как больше всего нуждающуюся в любви: девочка родилась с вывихом тазобедренного сустава, у нее было врожденное заболевание костей и воспаление седалищного нерва, заставлявшее девочку страдать и на месяцы приковывавшее ее к постели. Когда Розе было пять лет, обе ее ноги заключили в гипс, и она провела лежа целый год. Со временем боли почти прошли, но остались хромота, невысокий рост, непропорциональность фигуры и, конечно, психологическая травма. В специальной обуви, когда Роза шла медленно, ее хромота была почти незаметна, но сутулость, слишком крупная для тонкого хрупкого тела голова и нездоровый вид никуда не пропадали. Она пыталась скрыть физические недостатки, нося длинные просторные платья и широкополые шляпы, двигаясь медленно и плавно, но даже так, по ее мнению, она не выглядела красавицей. Роза, отличавшаяся болезненным самолюбием, очень страдала: она видела в своей болезни проклятие, застившее ей путь к счастью. Первые десять лет своей жизни Роза училась на дому, осваивая с помощью матери и старших братьев и сестер гимназические науки, да так успешно, что в 1880 году ее приняли во вторую варшавскую женскую гимназию – заведение весьма престижное, где обучались в основном дочери богатых русских и поляков. В гимназии Розалия проявила себя как весьма способная ученица: ее острый ум, упорство, большие способности, склонность к наукам и бойкое перо обещали ей прекрасное будущее – если бы она не была женщиной, ибо женщинам в Российской империи тех времен путь к наукам был практически закрыт.

Роза в возрасте 12 лет

Биограф Розы Люксембург Рольф Шнайдер писал: «Можно сказать, что судьба обездолила её трижды: как женщину в обществе, где главенствуют мужчины, как еврейку в антисемитском окружении и как калеку». Слишком рано осознав свою обделенность, Роза пошла по пути, на который вставали тогда многие молодые люди: она увлеклась политикой. Ее любимым поэтом был Адам Мицкевич, чьи патриотические произведения и история жизни оказали на нее огромное влияние. Еще учась в гимназии, Роза стала посещать политический кружок группы «Пролетариат», которой руководил Марцин Каспрчак, где изучала историю Польши, читала запрещенную литературу и дискутировала о способах освобождения родной страны от власти царской России. Когда Розалия в 1887 году окончила гимназию, родители наняли ей учителя фортепиано в надежде, что их одаренная и целеустремленная дочь найдет себя в музыке. Роза и правда тяготела к искусству: она великолепно знала русскую, польскую и немецкую литературу, классическую музыку и театр, – но политика была для нее гораздо привлекательнее. Ее товарищи по кружку видели в ней не калеку и не женщину, а равную среди равных, они ценили ее ум и знания вне зависимости от ее национальности и возраста. Здесь у нее была цель, ради которой не жалко было отдать жизнь, и достижение этой цели не зависело от красоты, здоровья или умения варить борщ. Впрочем, и в политике Розалия оставалась женщиной: в конце восьмидесятых годов, когда пышным цветов цвело террористическое движение, Роза была одной из тех, кто ратовал за мирную деятельность, без убийств и терактов: она верила, что высоких целей можно добиться убеждением, агитацией и пропагандой. К тому же она сама обладала незаурядным талантом журналиста и оратора, чем быстро завоевала себе популярность среди соратников.

В 1887 году «Пролетариат» был разгромлен: четверо вожаков были казнены, более двадцати человек получили различные сроки каторжных работ, две сотни были изгнаны. Розе поначалу удалось избежать судебного преследования, однако к концу 1888 года и ей стал угрожать арест. Товарищи по подполью решили, что товарищ Люксенбург будет гораздо полезнее, работая за границей, и организовали ее переезд в Швейцарию, в Цюрих, который был в то время одним из важнейших центров российской и польской эмиграции. В Цюрихе Розалия должна была поселиться в семье немецкого политэмигранта Карла Любека и его жены Олимпии.

Официально Роза Люксембург (именно так значилось отныне в ее документах) прибыла в Швейцарию ради продолжения образования: она поступила в Цюрихский университет на факультет естественных наук, а через два года перевелась на юридический. «Роза Люксембург, – писала одна из деятельниц Коминтерна Анжелика Балабанова, – принадлежала к тому поколению известных женщин, которым приходилось бороться с почти непреодолимыми препятствиями, чтобы добиться возможностей, которые мужчины того времени получали как нечто само собой разумеющееся. В то время, чтобы добиться интеллектуального признания, женщине требовались жажда знаний, много упорства и железная воля.

Роза Люксембург обладала этими качествами в полной мере». Роза изучала политэкономию, юриспруденцию, философию и математику, а в свободное от лекций и библиотек время вела революционную пропаганду среди студентов и участвовала в работе кружка польских политэмигрантов – именно из этого кружка позже вырастет польское социал-демократическое движение.

Лео Йогихес

В сентябре 1890 года Роза познакомилась с эмигрантом из Литвы Лео Йогихесом: молодой социалист, известный в подполье под псевдонимом Ян Тышка, был молод, красив, обаятелен, высокомерен и неотразим. Роза сразу же увлеклась им, а заодно и проповедуемым Лео социализмом: молодая, неопытная и пылкая, она целиком отдалась новому для нее чувству влюбленности. Воспитанная в традиционных ценностях Роза мечтала о семье, детях и совместной старости, однако Лео не спешил разделить чувства своей поклонницы: он вел с ней беседы, водил на прогулки, дарил цветы и политические брошюры – и все. Розе самой пришлось объясняться ему в любви и всячески проявлять инициативу в отношениях. Лео поддался – однако сразу же заявил Розе, что он убежденный сторонник свободы чувств, противник буржуазного брака и не собирается ради любви жертвовать революционной деятельностью. Роза подчинилась: ради любимого мужчины она была готова поступиться любыми мечтами, любыми надеждами… Ее письма к Лео – редкий по лиризму и поэтичности образец политической публицистики, достойный занесения в ряды лучших любовных произведений. «Если мне когда-нибудь захочется снять с неба пару звезд, чтобы подарить кому-нибудь на запонки, то пусть не мешают мне в этом холодные педанты и пусть не говорят, грозя мне пальцем, что я вношу путаницу во все школьные астрономические атласы», – писала она в одном из писем…

Но вскоре любовная идиллия дала трещину: Лео очень раздражали активность и напор Розы, ее популярность в социалистических кругах и острый ум: все-таки жить с такой женщиной оказалось слишком хлопотно, особенно если вспомнить, что жизнь Лео и без Розы была не самая простая. Они постоянно ссорились, упрекая друг друга и в невнимании, и в ошибках в политических дискуссиях. Впрочем, без Розы Лео тоже не мог: она будто подпитывала его своей безудержной энергией. Их отношения затянулись на годы – лишь в 1906 году Роза прервала их вялотекущий роман, устав от постоянных измен Йогихеса.

Между тем политическая карьера Розы шла вверх: в 1893 году она была среди тех, кто организовал Социал-демократическую партию Польши и Литвы (СДППиЛ) – Розе доверили возглавить ее печатный орган Sprawa Robotnicza («Рабочее дело»), – а в августе она от имени новой партии выступала на съезде Второго Интернационала в Цюрихе. Ее статьи и брошюры печатались по всей Европе в солидных изданиях. В 1897 году Роза защитила диссертацию на тему «Промышленное развитие Польши» – эта работа вызвала похвалы профессоров, завистливую ревность Лео и признание товарищей по партии, сделавших ее работу основой для разработки программы СДППиЛ.

Получив степень, Роза решила переехать в Германию, где, по ее мнению, она могла бы принести больше пользы социал-демократическому движению. Ради получения германского гражданства она в апреле 1898 года вступила в фиктивный брак с младшим сыном своего домохозяина Густавом Любеком, наборщиком в типографии и анархистом по убеждениям. С Любеком, младше ее на два года, они были хорошими друзьями, несмотря на все политические разногласия, и благополучно развелись спустя пять лет.

В Германии Роза подружилась с Кларой Цеткин, ставшей ее ближайшей подругой, с Карлом Либкнехтом (сыном соратника Карла Маркса Вильгельма Либкнехта) и его будущей женой Юлией Парадис, а так же с теоретиком социализма Карлом Каутским и Владимиром Лениным. Люксембург быстро стала одним из виднейших – и любимейших – лидеров международного социалистического движения. Не любили ее лишь официальные власти – и правое крыло немецких социал-демократов, которых Роза раздражала своей критикой по экономическим и политическим вопросам: Люксембург по всем вопросам имела свое мнение и не боялась его отстаивать со всей свойственной ей энергией. В отличие от многих столпов марксизма, Роза считала, что революция вовсе не является необходимым звеном политической эволюции, что право наций на самоопределение может привести к анархии, а войны и вооруженные восстания – это бойня, а не способ ведения борьбы. Предпочтительным средством революционной деятельности Роза по-прежнему считала пропаганду, а лучшим способом воздействия на власть – всеобщие забастовки.

Вопреки сложившемуся о ней мнению, Роза не была сторонницей феминизма как такового: освобождение женщины она считала лишь частью программы по освобождению человечества от гнета капитализма. Тем не менее она была убеждена, что женская эмансипация – необходимая ступень прогресса. Сама Роза, впрочем, вела вполне традиционный образ жизни, в бытовом плане ведя себя также, как и все небогатые горожанки ее времени: стирка, готовка, покупки, служанка для тяжелой работы… Друзья Розы описывают ее жизнь как аскетическую: много книг, почти никаких украшений, простая еда, – но такую жизнь вели тогда почти все подпольщики, которые не имели возможности ни спокойно зажить собственным домом, ни обрасти имуществом. В свободное время Роза любила прогулки в одиночестве – больная нога не позволяла ходить так же долго и быстро, как другие, но Роза находила удовольствие в медленном передвижении, когда можно увидеть гораздо больше подробностей и деталей, которые она так ценила. Один из биографов говорит, что ей в полной мере были присущи «самодисциплина, умение дорожить независимостью, поиск индивидуальности и острое чувство прекрасного». В одном из писем из тюрьмы она писала: «Внутренне я чувствую себя в таком уголке сада, как здесь, или же в поле, где жужжат шмели и стоит высокая трава, гораздо больше в родной обстановке, чем на партийном съезде. Вам я спокойно могу все это сказать: Вы ведь не станете сразу подозревать меня в измене социализму. Вы знаете, что несмотря на это, я надеюсь умереть на посту: в уличном бою или на каторге. Но мое самое внутреннее Я принадлежит больше синицам, чем «товарищам».

Конфликты с властью неоднократно приводили ее за решетку: в 1904 году она отсидела два месяца в тюрьме саксонского городка Цвикау за оскорбление кайзера Вильгельма II, а в марте 1906-го ее и Йогихеса арестовали за участие в революционных беспорядках в Варшаве, куда они приехали тайно, дабы поддержать восставших рабочих. Ей грозил военный суд, и лишь вмешательство австрийских товарищей, подкупивших судей, спасло Розу: как немецкую гражданку и в связи со слабым здоровьем ее освободили и изгнали из страны.

Карл Либкнехт

После варшавской эпопеи Роза решила отдохнуть от активной деятельности: она устроилась преподавателем экономики в социалистическую партийную школу в Берлине. Здесь она обрела новую любовь – младшего сына Клары Цеткин Константина (Костю) Цеткина, который был младше Розы на шесть лет. Она знала Костю с детства – по ее рекомендации он поступил в университет, он был верным последователем ее идей, а теперь и влюбленным мужчиной. Их искренние, глубокие и нежные отношения – не афишировавшиеся, но и не особо тщательно скрывавшиеся, – продолжались пять лет; правда, встречались они редко, ибо Костя изучал медицину в Штутгарте, на другом конце страны. Там он в конце концов и нашел новую любовь. Пережить разрыв Розе помогла Клара, сама переживавшая в тот период разлад со своим вторым мужем, художником Фридрихом Цунделем.

Годы преподавания были одними из самых спокойных в жизни Розы. Здесь она написала главный свой труд – «Накопление капитала», который, по словам известного немецкого коммуниста Франца Меринга, «по обширности сведений, блеску языка, логической ясности исследования, независимости умственной работы», является одной из лучших марксистских работ.

Роза Люксембург и Костя Цеткин

Но и в школе Роза умудрилась нажить себе врагов среди коллег, которых Роза слишком активно критиковала по теоретическим вопросам. Дело дошло до того, что ее пытались лишить права преподавания – но единодушный протест любивших Розу учеников не позволил изгнать ее из школы. Преподавала она до

1914 года, когда начавшаяся Первая мировая война поставила перед всеми задачи куда более важные, чем получение партийного образования.

Роза Люксембург, как и ее ближайший соратник Карл Либкнехт, активно выступала против войны. Розу неоднократно привлекали к суду за антивоенные выступления – например, в 1913 году ее после произнесенной в воинской части антивоенной речи судили «за подстрекательство солдат к неповиновению»: на процессе ее защищал юрист и социал-демократ Пауль Леви, с которым у Розы после освобождения был короткий, но бурный роман – несмотря на то, что Пауль был на двенадцать лет моложе! В 1914 году она еще дважды оказывалась на скамье подсудимых. Она стала врагом не только для правительства, но и для собственной социал-демократической партии, которая поддерживала войну (то ли надеясь, что военные тяготы обострят революционную ситуацию, то ли в искреннем патриотическом порыве). Когда социал-демократическая партия обязала своих депутатов в рейхстаге проголосовать за предоставление военных кредитов, Люксембург порвала с нею. Вместе с Карлом Мерингом, Либкнехтом, Кларой Цеткин и немногими соратниками она создала антивоенный «Союз Спартака», а затем организовала журнал «Интернационал», в котором выступала против милитаризма. Затем она снова была арестована. Едва выйдя из тюрьмы, Роза Люксембург снова окунулась в борьбу с военной машиной, продолжала вдохновлять и организовывать демократическую деятельность, писать и выступать. Это был тяжелейший период в жизни Розы, но недаром Клара Цеткин писала о ней: «Если она была готова сломаться от непосильной ноши, то еще большие тяготы возрождали ее». В самые трудные дни она писала из тюрьмы, что она мечтает «быть, прежде всего, человеком… твердым, ясным и веселым, да, веселым, несмотря ни на что, вопреки всему, ибо скулить – удел слабых. Быть человеком – значит радостно бросить, если нужно, всю свою жизнь "на великие весы судьбы", значит в то же время и радоваться каждому светлому дню, каждому красивому облаку»…

Пауль Леви

Клара Цеткин и Роза Люксембург

На следующий год ее вновь арестовали и без суда и следствия продержали в заключении два с половиной года – в военное время стало возможным и не такое. Но и в тюрьме Роза не отчаивалась: заключение она восприняла как возможность передохнуть и спокойно поработать. Она давно научилась быть довольной жизнью в любом месте и в любом состоянии: «Жизнь надо всегда принимать такой, как она есть, и находить все прекрасным и хорошим… Я инстинктивно чувствую, что это – единственный верный способ воспринимать жизнь, и поэтому действительно чувствую себя счастливой в любом положении», – писала она из тюрьмы. В камере она сочиняла антивоенные листовки, издававшиеся затем «Спартаком», переводила на немецкий рассказы Владимира Короленко (и это во время войны с Россией!), увлеклась естественной историей. Под псевдонимом Юниус она написала знаменитый памфлет «Кризис социал-демократии» и многие другие работы, имевшие огромный резонанс в воюющей Европе. В одной из статей были слова: «Свобода – это всегда свобода для инакомыслящих». Увы, самой Розе такая свобода не грозила. Многие из ее статей были скрыты ее же соратниками, постановившими их сжечь, ибо они противоречили официальным установкам партии. Эти работы через несколько лет после смерти Розы были опубликованы Паулем Леви, спасшим статьи от уничтожения.

Из заключения Розу Люксембург в начале ноября 1918 года освободила разразившаяся в Германии Ноябрьская революция. Это был настоящий хаос, полный крови, анархии и страха. Свои убивали своих, лишь бы выжить в этом кошмаре. В ночь на 10 декабря в редакцию «спартаковской» газеты Rote Fahne («Красное Знамя») ворвались солдаты, собиравшиеся убить Люксембург и Либкнехта, однако тех, к счастью, на месте не оказалось. Считается, что это покушение было организовано лидерами правых социал-демократов: их перестали устраивать «неуместно мирные», антимилитаристские взгляды их левых коллег…

В конце декабря Либкнехт и Люксембург стремительно подготавливают и проводят организационный съезд коммунистической партии Германии, выросшей из «Союза Спартака». Председателями новой партии были единогласно избраны Роза Люксембург и Карл Либкнехт.

В начале января восстали берлинские рабочие. Вопреки всем своим пацифистским принципам, Роза сочла своим долгом поддержать восставших, хотя она прекрасно понимала, что восставшие слабы и неорганизованны, что они обречены на неудачу. Она выступала перед восставшими толпами, пытаясь усмирить беспорядки – и была прозвана «красной Розой» за коммунистические идеи и «кровавой Розой» – за те ужасы, которые творили в восставшем Берлине ошалевшие толпы. Уже 12 января и правительственные войска и добровольческие дружины с помощью артиллерии подавили восстание. Тысячи были убиты, десятки тысяч арестованы. За головы Розы Люксембург и Карла Либкнехта была назначена награда в 100 тысяч марок.

Их выслеживали три дня. Говорят, в конце концов их убежище выдал кто-то из своих, кто – так пока и остается неизвестным. Пятнадцатого января 1919 года Люксембург и Либкнехта арестовали и доставили в отель «Эден», где размещался штаб гвардейской стрелковой дивизии. Стоявшая у входа в отель толпа солдат и офицеров осыпала арестованных бранью и оскорблениями. После допроса Люксембург и Либкнехту объявили, что их переведут в тюрьму Моабит.

Когда Либкнехта вывели на улицу, сначала один из конвойных дважды ударил его прикладом по голове, затем его добили. Обезображенный труп сдали как неопознанное тело на станцию скорой помощи. Вскоре вывели Розу. Ее начали бить еще по дороге к выходу и продолжили в машине. В конце концов офицер конвоя выстрелил ей в голову. Ее тело выбросили в Ландверский канал… В официальном заявлении значилось, что оба были убиты «при попытке к бегству».

В марте 1919 года был убит в тюрьме Лео Йогихес. В последние недели перед арестом он занимался подготовкой к изданию собрания сочинений Розы Люксембург – после его смерти проект был заморожен, а потом и вовсе отменен… Говорят, на этом настоял Ленин: в своих работах Роза Люксембург осуждала методы, которыми большевики удерживали власть.

Похороны Розы Люксембург

Тело Розы Люксембург было найдено лишь в конце мая. Ее похороны 13 июня вылились в настоящую манифестацию: огромная толпа сопровождала Розу в последний путь. Клара Цеткин писала в некрологе: «Маленькая хрупкая Роза была воплощением беспрецедентной энергии… Борьба и работа окрыляли ее». Ее похоронили на кладбище Фридрихсфельд, рядом с Карлом Либкнехтом и сотнями ее товарищей по борьбе.

После смерти для Розы началась другая жизнь: ее теоретические работы были забыты как «неудобные» – слишком убедительно возражала она против принципов, которыми руководствовались пришедшие к власти, – но ее имя было возведено в ранг святыни. Ее именем называли улицы и заводы, колхозы и пионерские дружины. В одном из рассказов Михаил Булгаков описывает обряд «октябрин» – красных крестин, – где новорожденным девочкам как самые революционные предлагают имена Розы и Клары (в честь Клары Цеткин), а Копенкин, герой «Чевенгура» Андрея Платонова, носил «на груди и в сердце» портрет Розы и клялся отомстить ее убийцам. Лишь в конце XX века исследователи снова начали проявлять интерес к Розе как к личности, как к женщине и ученому. По ее биографии было снято несколько художественных фильмов, а в прошлом году берлинский театр «Грипс» представил спектакль о ее жизни, пользующийся огромным успехом у зрителей.

Мария Андреева

Товарищ Феномен

Ее жизни хватило бы не на одни историю. Прелестнейшая актриса и сотрудник Внешторга, светская львица и пламенная революционерка, авантюристка и преданная подруга великого писателя, героиня лирических стихотворений и жизненных драм – как все это совмещалось в одной женщине, пусть даже такой талантливой, как Мария Федоровна Андреева, непонятно ни современникам, ни историкам, Но хоть Мария Федоровна и блистала везде, куда заносила ее судьба, главным ее талантом называли красоту, перед которой не мог устоять никто…

Исследователи видят ее образ в героинях Алексея Толстого – по-детски правильной Мальвине и трагической Даше Телегиной из «Хождений по мукам» с ее проклятой красотой, ее черты угадывают в героинях Максима Горького и бултаковской Маргарите. Ее рисовали Иван Крамской и Илья Репин, поэт Саша Черный посвятил ей «Почтительную акварель», а Лев Толстой говорил, что Мария Федоровна «не только актриса чудесная, но и человек превосходный».

Родилась Машенька 4 июля 1868 года в Санкт-Петербурге в прославленной театральной семье: ее отец Федор Александрович Федоров-Юрковский, потомственный дворянин, оставивший в свое время карьеру морского офицера ради службы Мельпомене, был известным актером, а затем и главным режиссером Александринекого театра. Его супруга Мария Павловна Лелева-Юрковская, происходившая из остзейского баронского рода Лилиенфельдов, тоже играла в Александринке, туда же со временем поступила и младшая сестра Машеньки – Надежда Юрковская (Кякшт). В доме жили театром, думали только о театре, бывавшие в гостях люди тоже говорили лишь о нем. Так что судьба Маши тоже была предопределена. Тем более что росла она на удивление хорошенькой – огромные глаза, темно-золотистые кудри, тонкие черты лица и грациозность порхающей бабочки покоряли любого. Чтобы девочка не выросла тщеславной кокеткой, строгий отец пытался держать дочь в строгости: велел стричь ей волосы, наряжал в самые простые платья, даже перламутровые пуговицы приказывал заменить на костяные, но обожавшие Машеньку родные сводили на нет все его педагогические эксперименты.

Уже в детстве Машенька не сомневалась – ее ждет слава величайшей российской актрисы, и ради исполнения своего предназначения она была готова на все. Окончив гимназию, она поступила в драматическую школу, а в 1886 году дебютировала на сцене в Казани в составе антрепризы Медведева. Сразу же на Машеньку обрушился успех, во многом заслуженный: ее врожденный артистизм, яркий темперамент, прекрасный бархатный голос, аристократическая чувственность и изысканная грация великолепно смотрелись на сцене, а тех, кто не замечал таланта, пленяли ее яркая красота и непреодолимое обаяние. Поклонники толпами ходили за юной примадонной в тщетной надежде на благосклонность, но Машенька не собиралась размениваться по мелочам: из всех кандидатов на ее сердце она терпеливо выбрала самого достойного и вышла за него замуж. Ей было двадцать лет.

Действительный тайный советник Андрей Алексеевич Желябужский был старше своей супруги на восемнадцать лет. Кроме покладистого характера, состояния и блестящих карьерных перспектив (в недалеком будущем Андрей Алексеевич дослужится до должности главного контролера Курской и Нижегородской железных дорог и чина статского генерала), у него было еще одно преимущество – он разделял страсть своей жены к театру, состоял в Обществе искусства и литературы и был членом правления Российского театрального общества. Однако театр на некоторое время пришлось оставить: рождение в 1888 году сына Юрия, а через два года дочери Екатерины, домашние заботы и хлопоты не оставляли Машеньке времени для профессиональной сцены – лишь изредка она выступала в любительских постановках.

На ее счастье Желябужский вскоре получил назначение в Тифлис. Там Маша с мужем тут же вступили в местное Артистическое общество, в спектаклях которого выступали под общим псевдонимом Андреевы – Мария Федоровна оставила этот псевдоним за собой на всю оставшуюся жизнь.

Именно в Тифлисе взошла театральная звезда Марии Андреевой. Она блестяще играла не только в драматических, но и оперных спектаклях (для чего Андреева брала уроки вокала у прославленной тогда певицы Варвары Зарудной), с успехом выступая в самых разных амплуа. Красивая, талантливая актриса моментально покорила город – каждый вечер театр трещал от темпераментных поклонников, готовых бросить к ее стройным ногам весь мир. Рассказывают, что на одном из банкетов влюбленный грузин произнес в честь Марии Федоровны витиеватый тост, а затем сказал: «После тоста в честь столь прекрасной женщины никто не посмеет больше пить из этого бокала!»… И съел бокал.

Много лет спустя Мария Федоровна вспоминала этот случай в гостях у Луначарских: «Теперь никто не будет за меня грызть бокалы, да и грузин таких больше нет…» Присутствующий за столом режиссер Константин Марджанов (Котэ Марджанишвили) обиженно заявил: «Ошибаетесь! Грызть бокалы – у нас самая обычная вещь. Я вам докажу! Сейчас выпью за ваше здоровье и закушу бокалом». Наталья Александровна Сац, жена Луначарского, пыталась его остановить. Марджанов смутился: «Извините, Наталья Александровна, я понимаю – вам жалко такого бокала; нельзя разрознить винный сервиз», – и поставил бокал. Мария Федоровна долго еще смеялась…

Желябужский был терпеливым человеком, но тот ажиотаж, который вызывала его супруга, и то удовольствие, с которым она наслаждалась поклонением и страстными восторгами зрителей, вызывали его тревогу. С немалым трудом он добился перевода в Москву, надеясь, что рамки московского высшего общества смогут сдержать взбалмошную и тщеславную натуру его жены.

Супруги сняли девятикомнатную квартиру в центре Москвы, наняли прислугу – и стали делать каждый свою карьеру. Пока Андрей Алексеевич продвигался по служебной лестнице, его супруга готовилась покорить театральный Олимп: училась в Московской консерватории, брала уроки у знаменитой актрисы Надежды Михайловны Медведевой – ученицы Щепкина и учительницы самой Марии Ермоловой. Она вступила в Общество искусства и литературы, где ее партнером и учителем был сам Константин Сергеевич Станиславский. Дебют Андреевой на московской сцене состоялся 15 декабря 1894 года в пьесе «Светит, да не греет» А.Островского и Н.Соловьева. За три года она с успехом сыграла одиннадцать крупных ролей, завоевав себе славу самой красивой актрисы русской сцены. Спектакли с ее участием собирали аншлаги; критика и зрители обожали Андрееву. Театральный критик Сергей Глаголь писал: «г-жа Андреева – чудесная златокудрая фея, то злая, как пойманный в клетку зверек, то поэтичная и воздушная, как сказочная греза…» Когда в 1898 году Станиславский и Немирович-Данченко объявили о создании Художественного общедоступного театра, Мария Андреева по праву стала примой новорожденной труппы.

Савва Морозов

У Марии Федоровны было все: заботливый муж, чьи служащие в любой момент были готовы выполнить любое поручение супруги своего начальника. Светский успех – мадам Желябужскую принимали в самых блестящих гостиных, и сама великая княгиня Елизавета Федоровна, жена московского градоначальника и сестра императрицы, запросто принимала Марию Федоровну в своем будуаре и даже рисовала ее портрет. Признание критики и поклонение лучших людей страны – у ее ног был сам Савва Тимофеевич Морозов, один из богатейших людей России, фабрикант и меценат.

Савва Тимофеевич происходил из старообрядческой купеческой семьи. Начало семейному бизнесу положил дед Саввы, выкупившийся из неволи и основавший в Подмосковье производство лент и кружев. Его многочисленные внуки владели несколькими ткацкими мануфактурами, приносящими миллионы рублей прибыли, а Савва принадлежал к самой богатой ветви и управлял самой успешной мануфактурой – Никольской. Он учился химии в Кембридже и с успехом внедрял на своих предприятиях самые последние технологические новинки, неуклонно повышая и без того немалые доходы.

Впрочем, одним бизнесом Савва не ограничивался – у него была страстная душа и верное сердце. В свое время Савва вызвал в Москве немалый скандал, влюбившись в жену своего двоюродного племянника Саввы Викуловича Зинаиду Григорьевну. Для старообрядцев развод недопустим, а для семьи Саввы Тимофеевича, где всем заправляла его мать Мария Федоровна, «адамант старой веры», до конца своих дней не признававшая не то что электричества, даже газовых рожков! – просто немыслим. Неизвестно, как именно Савва смог убедить мать, но он смог настоять на своем и обвенчаться с Зинаидой. Первые несколько лет супруги жили в любви и нажили четверых детей, но со временем некогда пылающие страсти остыли, Зинаида Григорьевна посвящала все время обустройству построенного для нее неоготического особняка на Спиридоновке и светским успехам, а Савва – фабрикам и театру.

В 1898 году Савва случайно попал на первый спектакль Художественного театра «Царь Федор Иоаннович» по пьесе Алексея Толстого и испытал такое потрясение, что стал одним из самых горячих поклонников нового театра. Савва не только жертвовал театру тысячи рублей – он сформулировал основные принципы деятельности театра: сохранять статус общедоступного, не повышать цены на билеты и играть пьесы, имеющие общественный интерес. Появление нового здания театра в Камергерском переулке было целиком его заслугой – Савва не только выделил на это дело 300 тысяч рублей, но и лично следил за строительством. Злые языки поговаривали, что такое рвение Морозов выказывает не только и не столько из любви к театру, но скорее из-за страсти к одной актрисе этого театра – Марии Андреевой.

Савва был человеком страстным и увлекающимся. Влюбившись в Андрееву, он бросил к ее ногам все, что имел, выполняя любой ее каприз: он, на правах члена правления МХТ, выбивал для Машеньки лучшие роли, ради нее оплачивал огромные долги театра (общепризнано, что первые сезоны МХТ существовал только благодаря деньгам Морозова) и вообще давал ей огромные суммы, даже не спрашивая – на что.

Мария Андреева в роли Кэте в пьесе «Одинокие» Г. Гауптмана, МХТ, 1898 г.

Московские обыватели, с удовольствием обсуждавшие страстную привязанность миллионера к актрисе, были бы весьма удивлены и даже шокированы, если бы узнали, что деньги, которые Савва давал Машеньке, та тратила вовсе не на бриллианты и наряды от лучших портних (все это ей оплачивал муж), а на нужды социал-демократической партии. С эсдеками она познакомилась через репетитора сына, студента политеха Дмитрия Лукьянова, с которым у Андреевой был короткий роман. Через пару лет Лукьянов скончался от чахотки, но Андреева уже тесно была связана с большевиками. Что привлекло эту избалованную, тщеславную, взбалмошную женщину в стан революционеров? Скорее всего, ее авантюристской натуре нравился риск, с которым были связаны партийные дела, то исключительное положение, которое она занимала между двух враждующих лагерей, царя в обоих, то преклонение и благоговение, которое она вызывала у рядовых эсдеков своей красотой и образованностью, смелостью и умом… Мария Федоровна участвовала в доставке нелегальной литературы, прятала и «легализовывала» партийцев-подпольщиков, добывала для партии деньги. Некоторые исследователи считают, что ее роман с Саввой Морозовым был изначально запланирован Лениным и Красиным – с целью привлечь к революционной деятельности если не самого Савву, то хотя бы его деньги. Если это так, Андреева выполнила задание партии на двести процентов: Морозов за несколько лет передал большевикам около полумиллиона рублей, финансировал газеты «Искра», «Новая жизнь» и «Борьба», сам тайно провозил типографские шрифты и нелегальную литературу, прятал у себя на фабрике и в имении видных большевиков – Николая Баумана, Леонида Красина, который, по некоторым данным, также был любовником Марии Федоровны… Недаром сам Ленин дал Андреевой партийную кличку «Феномен»: Андреева, как никто, умела добиваться самых невероятных целей.

Но если «по партийной линии» Андреева продвигалась все дальше и дальше, в театре ее дела постепенно шли вниз: ее теснила Ольга Леонардовна Книппер, ученица Немировича, которая хоть и не обладала красотой и обаянием Андреевой, зато была гораздо талантливее как актриса и к тому же не тратила время на революционные игрища. К тому же в 1901 году Книппер стала женой Антона Павловича Чехова и уже бесспорно стала получать главные роли в его пьесах, на которых в основном и держался репертуар МХТ.

Этого тщеславная натура Андреевой уже выдержать не смогла. По слухам, она сама имела виды на Чехова, но он предпочел ей Книппер, чем оскорбил Марию Федоровну до глубины души. К тому же ей стали известны слова Станиславского: «Андреева – актриса полезная, Книппер – до зарезу необходимая». Мария Федоровна, которая была непоколебимо уверена, что рождена на свет, чтобы быть первой во всем и всегда, была смертельно оскорблена той легкостью, с которой директора МХТ отодвигали ее на второй план. Уязвленная Андреева пыталась урегулировать ситуацию, как умела: она стала натравливать Морозова на Немировича-Данченко, давила на Станиславского, добилась того, что Немирович и Станиславский рассорились, а Савва Тимофеевич почти не разговаривал с обоими директорами, но место первой актрисы уже окончательно принадлежало Книппер.

Семейная жизнь тоже шла под откос: Желябужский давно уже жил с другой женщиной, и видимость счастливого семейного очага супруги поддерживали с немалым трудом. И тут в жизни Андреевой начинается самый яркий роман, где, как по заказу, соединились две самые дорогие для нее стихии – революция и театр.

Андреева в «Гедде Габлер» Г. Ибсена, МХТ, 1899 г.

…в 1900 году, в Севастополе, после спектакля «Гедда Габлер» в гримерку к Марии Федоровне зашел Чехов и привел с собой Максима Горького, начинающего входить в моду драматурга-пролетария». Сама она вспоминала впоследствии: «Сердце забилось, батюшки! И Чехов, и Горький! Встала навстречу, вошел Чехов, которого знала давно, как всегда элегантный, а за ним высокая фигура, тонкая, в летней рубашке, русской, вышитой, волосы длинные, прямые, усы большие и рыжие…Трясет мне руку, а я смотрю на него с глубоким волнением, ужасно обрадованная, что ему понравилось, и странно мне, что он чертыхается, странен его костюм, высокие сапоги, разлетайка, длинные прямые волосы, рыжеватые усы, нет, не таким я себе его представляла… И вдруг из-за длинных ресниц глянули голубые глаза, губы сложились в добрую детскую улыбку, показалось мне его лицо красивее красивого, и радостно екнуло сердце. Нет! Он именно такой, как надо, чтобы он был».

Довольно быстро Андреева и Горький подружились: «Наша дружба с ним все больше крепла, нас связывала общность во взглядах, убеждениях, интересах. Мало-помалу я входила во все его начинания, знала многих, стоявших к нему более или менее близко. Он присылал ко мне людей из Нижнего с просьбами устроить их, сделать то или другое… Я страшно гордилась его дружбой, восхищалась им бесконечно…», – вспоминала она. С

подачи Марии Федоровны, и при поддержке Морозова, разумеется, пьесы Горького заняли видное место в репертуаре МХТ, и Андреева с успехом в них играла: ее исполнение роли Наташи в «На дне» производило неизгладимое впечатление.

Писательница и переводчик Татьяна Львовна Щепкина-Куперник писала, что все герои спектакля «целиком вырваны из жизни и перенесены с Хитровки на сцену. А посреди них, как цветок на пожарище, Наташа – Андреева, кутающаяся в свой длинный платок». На новогодней вечеринке МХТ в декабре 1903 года было объявлено о том, что отныне Мария Федоровна и Горький – муж и жена: и про Желябужского, и про жену Горького Екатерину Пешкову (с которой Горький обвенчался в 1896 году, родил двоих детей и так никогда и не развелся) словно забыли. Александр Тихонов так описывал этот эпизод: «Обнаженная до плеча женская рука в белой бальной перчатке тронула меня за рукав.

– Тихоныч, милый, спрячьте это пока у себя… Мне некуда положить.

Андреева, очень красивая, в открытом белом платье, протянула Тихонову подаренную ей Горьким рукопись поэмы «Человек». В конце была сделана дарственная приписка – о том, что у автора поэмы крепкое сердце, из которого Мария Федоровна может сделать каблучки для своих туфель.

Стоявший рядом Морозов взял рукопись, прочел последнюю страницу и поднял глаза на счастливое лицо актрисы:

– Так… так… новогодний подарок! Влюбились? Он выхватил из кармана фрачных брюк тонкий золотой портсигар и стал закуривать папиросу, но не с того конца».

Это действительно была любовь. Хотя знакомые удивлялись, как двое столь разных людей могли быть вместе: Андреева, тонкая образованная дворянка, несмотря на всю страстность и противоречивость своей натуры, всегда выглядела хладнокровной и сдержанной светской дамой, одетой по последней парижской моде, а Горький, тщательно создававший себе образ «босяка-самоучки», был подчеркнуто грубоват, слезлив, а его манере одеваться дивились не меньше, чем его таланту писателя. Юрий Анненков вспоминал: «Горький, пролетарий, не одевался ни по-рабочему, ни по-мужицки, а носил декоративный костюм собственного изобретения…Всегда одетый в черное, он носил косоворотку тонкого сукна, подпоясанную узким кожаным ремешком, суконные шаровары, высокие сапоги и романтическую широкополую шляпу, прикрывавшую волосы, спадавшие на уши».

Максим Горький

Но их увлечение революционными идеями, романтически-страстный взгляд на жизнь и преклонение перед талантом друг друга спаяли их крепче любых уз. Андреева стала для Горького не только женой, но и секретарем, переводчиком, нянькой, экономкой и литературным агентом. Прекрасно знавшая европейские языки – французский, немецкий, итальянский – она переводила его произведения и вела переписку. «Люблю тебя, моя благородная Маруся, прекрасный друг-женщина», – слышала она в ответ от Горького. Ради него Андреева пожертвовала своей репутацией: теперь вся Россия судачила о ее непристойном поведении. Скандал, который вызвала в обществе связь Андреевой и Горького, был неописуем: Горького звали двоеженцем, а Андрееву клеймили всеми непечатными словами – ее как женщину считали основной виновницей адюльтера, повинной и в том, что она развалила свой брак и бросила двоих детей на попечение сестры, и в том, что сам Горький бросил свою семью. Мария Федоровна лишь смеялась: «Вот оно, возмездие за дурное поведение! О-о-о! И как мне было весело и смешно. Весело, что я ушла от всех этих скучных и никому не нужных людей и условностей. И если бы даже я была совершенно одна в будущем, если я перестану быть актрисой, – я буду жить так, чтобы быть совершенно свободной! Только теперь я чувствую, как я всю жизнь крепко была связана и как мне было тесно…»

Удивительно, но Морозов не смог забыть отбросившую его чувства Андрееву, он не прекратил ни любить ее, ни помогать ей. Он даже продолжал давление на директоров МХТ, продвигая теперь не только Андрееву, но и Горького. Станиславский вынужден был написать Андреевой: «Отношения Саввы Тимофеевича к Вам – исключительные. Это те отношения, ради которых ломают себе жизнь, приносят себя в жертву, и Вы знаете это и относитесь к ним бережно, почтительно. Но знаете ли, до какого святотатства Вы доходите? Вы хвастаетесь публично перед посторонними тем, что мучительно ревнующая Вас Зинаида Григорьевна ищет Вашего влияния над мужем. Вы ради актерского тщеславия рассказываете направо и налево о том, что Савва Тимофеевич, по Вашему настоянию, вносит целый капитал… ради спасения кого-то. Если бы Вы увидели себя со стороны в эту минуту, Вы бы согласились со мной…» Оскорбленная Мария Федоровна решает порвать с МХТ. В прощальном письме Станиславскому она написала: «Мне больно оставаться там, где я свято и горячо верила, что служу идее… Я не хочу быть брамином и показывать, что служу моему богу в храме, когда сознаю, что служу идолу, и капище только лучше и красивее с виду. Внутри него – пусто». На что Станиславский лишь ответил: «Дорогая Мария Федоровна! Я узнал с большой грустью о Вашем решении: уйти из своего театра. С не меньшей грустью я сознаю, что мои убеждения и советы теперь – неуместны и бессильны. Мне ничего не остается более, как сожалеть и молчать…»

Вместе с Андреевой из МХТ ушел и Савва Морозов.

Илья Репин. Портрет Марии Андреевой, 1905 г,

Андреева намеревалась создать новый театр совместно с Горьким, труппой Комиссаржевской и антрепризой Незлобина (при финансовой помощи Морозова, разумеется), но по многим причинам этот план осуществить так и не удалось. Андреева играла в провинциальных антрепризах, но ее мятущуюся душу все больше привлекала сцена не театральная, на которой, как она все яснее и яснее понимала, ей не удастся воцариться единолично, а политическая. К этому ее подтолкнуло и случившееся несчастье: в начале 1905 года на гастролях в Риге Андреева, беременная от Горького, упала в не вовремя открытый люк. Она не только потеряла ребенка, но и сама еле выжила. Все время рядом с нею был Савва. Горького, который пытался прорваться к ней, арестовали. Залог за Горького внес верный Савва…

Но и его терпение было небезгранично. Сначала он рассорился с Горьким: тот направо и налево рассказывал, что Морозов будто бы охранял Горького и повсюду ходил за ним с браунингом в кармане, защищая писателя от черносотенцев и полиции. Морозов его просто возненавидел: «Экий омерзительный человек! Зачем он представляется босяком, когда все вокруг отлично знают, что его дед был богатым купцом второй гильдии и оставил семье большое наследство?» В конце концов разругался Морозов и с Марией Федоровной, а начавшиеся в 1905 году беспорядки – «первая русская революция» – окончательно добили прежде невозмутимого Савву. Он наконец наяву увидел, к чему может привести деятельность финансируемых им большевиков, к тому же они, без всякой благодарности, в издаваемых на его же деньги газетах клеймили его кровопийцей и эксплуататором, подстрекая рабочих его мануфактуры (условия на которой, кстати, были гораздо лучше, чем на любой другой фабрике страны) к бунту. Он впал в тоску, отказывался общаться с людьми… Вызванные к Морозову врачи диагностировали нервное расстройство и посоветовали уехать за границу. Зинаида Григорьевна сопровождала мужа – сначала Германия, потом французские Канны… Здесь, в «Царском» отеле, 13 мая 1905 года жена нашла Савву Морозова с простреленной головой.

Его смерть немедленно вызвала массу слухов, которые не утихают до сих пор. По мнению французской полиции, Савва Тимофеевич покончил с собой – об этом свидетельствует, в частности, найденная рядом с телом записка. Клан Морозовых настаивал на том, что Савва покончил с собой в припадке душевного расстройства: в семье уже были случаи и сумасшествия, и самоубийства. Только на этом основании Марии Федоровне Морозовой удалось добиться захоронения сына на семейном участке Рогожского кладбища – ведь самоубийц традиционно хоронили за кладбищенской оградой. А вдова промышленника после похорон все чаще говорила, что ее мужа убили.

Многие исследователи считают, что в смерти Морозова замешаны большевики. Незадолго до своего отъезда Морозов не только категорически отказался давать деньги партии, но даже пригрозил рассказать все, что знает, – а знал он немало. К тому же обнаружилось, что Савва незадолго до ссоры застраховал свою жизнь на сто тысяч рублей, а страховой полис оставил Андреевой – выиграв в суде право распоряжаться полисом, Мария Федоровна большую часть этой суммы перевела на счета партии… Так что Зинаида Григорьевна, утверждавшая, что сразу после рокового выстрела видела из окна, как от отеля убегал какой-то подозрительный мужчина, вполне возможно, видела убийцу своего мужа – Леонида Красина, главу Боевой группы РСДРП. Но как было на самом деле, сейчас никто уже точно не установит.

…Отныне Андреева посвятила себя Горькому. В последний раз она вышла на сцену в октябре 1905 года в пьесе Горького «Дети солнца» – и на многие годы забыла о театре ради любимого мужчины, интересами которого она отныне жила.

Исаак Бродский, Портрет Марии Андреевой, 1910 г,

В феврале 1906 года Андреева и Горький – по поручению партии – отправились в США собирать деньги на нужды революции. Знаменитого писателя и его, как Андреева представлялась, жену приветствовали восторженно: банкеты, интервью, аншлаги на выступлениях… Однако вскоре выяснилось, что брак этой пары незаконен. Пуритански настроенные американцы почувствовали себя оскорбленными: Горького и Андрееву стали буквально травить – зеваки плевали им вслед, хозяева гостиниц выселяли их на улицу, приговаривая: «Здесь вам не Европа!» Горький в сердцах заявил журналистам: «Она моя жена. И никакой закон, когда-либо изобретенный человеком, не мог бы сделать ее более законной женой. Никогда еще не было более святого и нравственного союза между мужчиной и женщиной, чем наш».

Постепенно шумиха утихла. Горького и Андрееву приютили супруги Мартин – сначала русские гости поселились в их нью-йоркском доме на Стейтен-Айленде, а лето провели на даче Мартинов под Элизабеттауном, где в весьма буржуазной обстановке Горький начал писать свой «самый пролетарский» роман «Мать». Андреева писала сестре: «Алеша так много пишет, что я за ним едва поспеваю. Пишу дневник нашего заграничного пребывания, перевожу с французского одну книгу, немного шью, словом, всячески наполняю день, чтобы к вечеру устать и уснуть, и не видеть снов, потому что хороших снов я не вижу…»

Денег – первоочередная задача – удалось, правда, собрать всего 10 тысяч долларов, зато Горький и Андреева добились дискредитации царского правительства: в итоге США отказали России в предполагавшемся займе в полмиллиарда долларов. Путь на родину был закрыт.

Горький и Андреева поселились в Италии, на Капри. Их вилла стала прибежищем многих русских эмигрантов, и всех их Мария Федоровна принимала, кормила, устраивала… Горькому она создала идеальные условия для работы и отдыха, вертелась как белка в колесе, лишь бы он мог создавать свои бессмертные творения. Горький все принимал как должное: свою благодарность он выразил, посвятив Андреевой сборник «Сказки об Италии» – не уточняя, что сказки эти собрала и перевела на русский Мария Федоровна. В 1912 году Горький основал на Капри музей и библиотеку по истории борьбы за политическое освобождение России – ими опять-таки занималась Андреева. Ей становилось все тяжелее – усталость, тоска по родне, по детям… Сестре она писала: «Родная моя, если бы ты знала да видела, как я пишу вам. Как я плачу такими тяжелыми горькими слезами, когда пишу. Потому что мне мучительно, до крика хочется быть дома, с детьми, с тобой, со всеми вами! Я хочу быть с вами, хочу, хочу, хочу. Хочу! Итак, все… чуждо и нелепо мне, среди чего я живу…» Отношения с Горьким уже не могли, как когда-то раньше, заменить ей и оставленную сцену, и покинутую семью: «Были периоды, и очень длительные, огромного счастья, близости, полного слияния, но эти периоды всегда были бурными и сменялись столь же бурными периодами непонимания, горечи и обид», – писала она в одном из писем. Да и сам Горький писал о тупой пиле, которой следует распиливать возлюбленную…

Максим Горький, Мария Андреева и ее сын Юрий Желябужский, 1905 г.

В феврале 1913 года, в связи с 300-летием дома Романовых, в России была объявлена политическая амнистия – и Мария Федоровна вернулась в Россию, оставив Горького на Капри: ему был необходим южный климат, а ей хотелось отдохнуть от своего «служения», встретиться с детьми, возможно, вернуться в театр. Будущее представлялось ей необыкновенно радужным, жизнь снова заиграла яркими красками. В одном из интервью она сказала: «Жизнь так пленительно красива, так увлекательно интересна, а люди не видят и не хотят видеть этого». Однако все оказалось не так хорошо, как мечталось. Особенно не повезло с театром: Андреевой было запрещено проживание в Москве, и выступать пришлось в Киеве. Труппа там была совсем не того уровня, к какому привыкла Мария Федоровна в МХТ, и по окончании сезона Мария Федоровна бросила эту затею.

К тому же в 1914 году в Россию вернулся Горький. Они снова поселились вместе, и Андреева с новыми силами бросается в деловые вопросы: занимается издательскими делами Горького, выступает с концертами и лекциями, добывая средства для большевиков. После революции 1917 года она была назначена «комиссаром театров и зрелищ союза коммун Северной области» – то есть Петрограда и окрестностей. Тут-то Мария Федоровна развернулась: она без устали организовывала фронтовые труппы и агитбригады, устраивала театрализованные представления, формировала революционные театры и выбивала для них средства и репертуар. Ее самое главное детище этого времени – Большой драматический театр, в создании которого Андреева принимала самое деятельное участие. На его сцене комиссар Андреева сыграла свои последние, великие роли – леди Макбет и Дездемону. И в то же время Мария Федоровна принимала активное участие в деятельности экспертной комиссии по продаже за границу художественных ценностей – ради необходимой стране валюты эта комиссия распродавала по дешевке музейные фонды и оставленные бежавшими аристократами произведения искусства, которые в своем письме к Ленину Андреева небрежно обозначила французским выражением bric-a-brac – безделушки: «Сейчас у нас большие надежды, что добудем денег в хорошей валюте за наши bric-a-brac».

Активная деятельность наполняла жизнь Марии Федоровны смыслом, но Горький почувствовал себя брошенным – и вскоре завел себе новую пассию, Марию Игнатьевну Закревскую-Бенкендорф. Эта женщина, некрасивая, но невероятно, по-животному, обаятельная, потеряла мужа в революционных беспорядках и в поисках работы пришла к Чуковскому, который и порекомендовал ее Горькому. Мура, как называли Закревскую, стала сначала секретарем Горького, а затем и любовницей, полностью заменив в его доме полновластную когда-то Андрееву…

Мария Федоровна была задета. Ей было уже пятьдесят два года, она отдала Горькому половину своей жизни, а он как-то просто «забыл» о том, чем она была для него… Они расстались спокойно, и еще много лет продолжали поддерживать дружеские отношения – стараясь никогда не упоминать о том, что связывало их долгие годы. Лишь после смерти Горького Мария Федоровна печально призналась: «Я была не права, что покинула Алексея. Я поступила как женщина, а надо было поступить иначе: это все-таки был Горький…»

Расставшись с Горьким, Мария Федоровна получила новое назначение – она стала заведующей художественно-промышленным отделом Советского Союза в Германии, а затем и уполномоченным Наркомвнешторга по делам кинематографии за границей. Ее врожденный аристократизм, превосходные манеры и знание языков весьма пригодились советской власти – деятельность Андреевой на новом посту была признана весьма успешной. Ее трудами, в частности, была создана база для советского кинопроизводства. Юрий Желябужский, сын Марии Федоровны, стал со временем знаменитым оператором и кинорежиссером.

Максим Горький и Петр Крючков

В Берлине вместе с нею работал бывший секретарь Горького Петр Петрович Крючков – в доме Горького его звали Пе-пе-крю. Вскоре они стали любовниками – хотя Крючков был моложе Андреевой на семнадцать лет. Возможно, таким образом Андреева хотела взять реванш перед Горьким… Крючков был человек весьма противоречивый: по некоторым данным, он был не только связан с НКВД, но и принимал непосредственное участие в подготовке «безвременной кончины» сначала сына Горького Максима Пешкова, а затем и самого писателя…

Вряд ли Мария Федоровна знала об этом. На похоронах Горького она шла рядом с Екатериной Павловной, убитая горем, согнутая несчастьем…

Вернувшись на родину, Мария Федоровна попыталась было вернуться на сцену, но под благовидным предлогом – возраст! – ей отказали. Последним назначением Андреевой был полученный в 1931 году пост директора московского Дома ученых на Кропоткинской. Всю нерастраченную энергию вложила она в это дело, превратив свой Дом в одно из интереснейших мест столицы. Здесь кипела жизнь – проводились встречи с интересными людьми, занимались театральные студии, работали кружки… Рассказывают анекдот: официанты путались, как следует обращаться к посетителям в «ученом» ресторане: «господами» нельзя, «товарищи» – слишком по-пролетарски. Мария Федоровна заметила: «Кто бы ни пришел в Дом, у вас должно быть одно обращение – «профессор», уж коли вы не можете говорить «господин». Так и повелось…

По воспоминаниям знавших Марию Федоровну в то время, она до последних лет оставалась очень красивой, элегантной, невероятно энергичной женщиной, в которую все еще влюблялись мужчины всех возрастов…

Она скончалась 8 декабря 1953 года в возрасте 85 лет. У ее гроба произносились пламенные речи о том, какую выдающуюся роль сыграла Мария Федоровна в русской революции, с какими выдающимися людьми довелось ей работать – и никто не вспомнил о том, что главными ее талантами были красота, умение любить и быть любимой…

Тина Модотти

Богиня у объектива

Ее удивительная судьба нередко заслоняет собой ее творения, а ее искусство мешает разглядеть всю глубину ее личности. При жизни ее воспевали и проклинали, а потом забыли, вспомнив лишь спустя полвека после ее загадочной смерти – и сразу же отведя ей почетное место и среди художников XX века, и среди икон феминизма. Биографы Тины Модотти, рассказывая о ее многочисленных обличьях, любят сравнивать ее с хамелеоном: она с легкостью меняла профессии и страны, привычки, имена и мужчин, но при этом всегда оставалась верна себе. Как ей это удавалось – лишь одна загадок, которыми была полна ее жизнь.

Она родилась в августе 1896 года – точной даты или не знала, или не хотела называть, – в старинном итальянском городке Удине. При крещении ее назвали Ассунта Аделаида Луиджа Модотти Мондини, она была второй из шестерых детей автомеханика Джузеппе Модотти и его жены, прачки Ассунты. Уставший от беспросветной нищеты отец эмигрировал в США, надеясь со временем разбогатеть и выписать семью к себе, однако пока Джузеппе искал счастья за океаном, его семья едва не умирала от голода. Вместо школы десятилетняя Ассунта пошла работать на ткацкую фабрику – несколько лет монотонного тяжелого труда по двенадцать часов в день стали ее единственным образованием.

Девочка рано выросла. Уже в четырнадцать лет ей вслед оглядывались мужчины: ее удивительно красивое лицо, огромные глаза, прекрасные волосы, великолепная фигура и та особая магия, которая только и способна превратить девушку в настоящую красавицу, сводили с ума, и Тина, как она стала себя называть, рано научилась этим пользоваться. В пятнадцать лет ее забрали в участок по обвинению в проституции: жить с такой подмоченной репутацией в родном городке было невыносимо, и при первой же возможности Тина сбежала в Америку.

В 1913 году она приехала к отцу в Сан-Франциско. Поначалу Тина пошла работать на швейную фабрику, а затем ей – благодаря полученному опыту и весьма привлекательной внешности – удалось устроиться в модное ателье, где хозяйка вскоре сделала из Тины модель. Эта профессия открыла ей двери в новый мир местной богемы: артисты, поэты и художники наперебой стали добиваться внимания юной красотки. Она попробовала себя на сцене, сыграв маленькие роли в нескольких драматических и оперных постановках, позировала художникам и скромно ждала своего принца. Он явился ей в образе начинающего поэта и художника, двадцатичетырехлетнего декадента Робо де л’Абри.

На самом деле он был сыном фермеров из Орегона, и звали его Руби Ричи, однако поэтическая фантазия легко позволила ему превратить Орегон во французскую провинцию, себя в потомка аристократов, а свою возлюбленную Тину – в нежного и прекрасного ангела, достойного лучшей жизни. Несмотря на протесты отца,

Тина переехала к Руби (хотя они всюду представлялись супругами, официально их брак так и не был зарегистрирован), а вскоре влюбленные переехали в Голливуд, где, по мнению Робо, их ждала блестящая карьера.

Тина Модотти в фильме «В тигровой шкуре», 1920 г.

Тина Модотти, Сан-Франциско 1915 г.

После первых же проб Тину пригласили сниматься: она с успехом сыграла в трех фильмах, выступив в сверхмодном тогда амплуа «женщины-вамп»: густо накрашенные глаза, рассеянный взгляд и скрытая под струящимися шелками сексуальность. Ей сулили большое будущее, однако Тина, едва вкусив славы, решила от нее отказаться: ее быстро утомил насквозь фальшивый мир кино, зато за кулисами студий она обзавелась множеством интересных знакомств. Супруги быстро влились в пестрый круг голливудской богемы: старлетки, режиссеры, актрисы, жиголо, повесы и куртизанки. Тина – с вишневыми губами и подведенными черным огромными глазами, с сотней тонких браслетов на руках и в тонких шелковых чулках, выставленных напоказ в разрезах длинных струящихся юбок, – пользовалась огромной популярностью среди мужчин, каким-то образом умудряясь скрывать свои любовные похождения от Робо, который продолжал считать свою супругу невинным ангелом. Ближайшими друзьями пары стали мексиканский поэт, публицист и политик в изгнании Рикардо Гомес Робело и фотограф Эдвард Уэстон.

По мнению некоторых биографов, фотография заворожила Тину еще в детстве – ее дядя Пьетро Модотти держал фотоателье, и маленькая Тина навсегда была очарована магией появляющихся из ниоткуда изображений. Так что неудивительно, что едва она познакомилась с Уэстоном, который уже был достаточно известен как фотохудожник, она немедленно вцепилась в него мертвой хваткой. В начале 1921 года она стала его моделью – в том числе позировала для нескольких портретов в стиле «ню», а через несколько месяцев – и любовницей. Вспыхнувшей страсти не помешало ни фактическое замужество Тины, ни жена и четверо детей Эдварда. Перед объективом Уэстона Тина из неискушенной холодной красавицы постепенно преобразилась в страстную, дерзкую, необузданную женщину, готовую к самым неожиданным экспериментам.

В конце 1921 года Рикардо Гомес Робело получил видный пост при очередном мексиканском правительстве и немедленно пригласил Робо в Мехико, обещая верному другу студию и работу. В декабре тот выехал в Мексику, прихватив с собой – в надежде выставить – фотографии Уэстона. Следом выехала Тина.

По дороге она получила сообщение, что Робо де л’Абри скончался от черной оспы. Она опоздала всего на два дня… В память о Робо она все же устроила выставку его работ в Национальной академии изобразительных искусств. А вскоре ее нашла новая телеграмма – в Сан-Франциско умирал ее отец…

Потеряв мужа и отца, Тина обрела взамен новую любовь – Мексику. В то время эта страна, недавно пережившая революцию и серию мятежей, по выражению одного мексиканского поэта, «жила борьбой, дышала свободой и выдыхала искусство». Это искусство, выросшее из революционной идеологии и народной культуры, было монументальным, как мексиканские пейзажи, и понятным, как детские рисунки. Оно заворожило Тину, а яркие краски, древняя история, пестрая жизнь и страстные люди этой страны захватили ее сердце настолько, что она даже убедила Уэстона вместе с ней переехать в Мексику.

Уэстон бросил жену, детей и в сопровождении Тины и старшего сына Чендлера в июле 1922 года прибыл в Мехико, где открыл фотоателье. По договоренности, Тина бесплатно работала в ателье, а Уэстон за это обучал ее искусству фотографии. Вместе они объездили всю Мексику, делая снимки для американских издательств. Ранние работы Тины очень похожи на фотографии Уэстона: та же холодная выверенность композиции, отстраненность и неожиданный ракурс. Но если Уэстон снимал пейзажи и предметы древнего искусства, получая в итоге абстрактные модернистские композиции, то Тина отдавала предпочтение лаконичным натюрмортам и изображениям людей – крестьян, пеонов, рабочих, женщин в национальных костюмах… Сотрудничество с Уэстоном принесло Тине не только мастерство, но и признание: ее фотографии стали появляться на выставках и журнальных страницах как в Мексике, так и в США.

Тина Модотти, 1921 г.

Хулио Актонио Мелья

Дом Уэстона и Тины почти сразу превратился в модный салон, где собирались модернисты и авангардисты всех направлений – поэты, писатели, художники и политики: постоянными гостями были, например, художники Хосе Клементе Ороско, Диего Ривера и Давид Альфонсо Сикейрос. Всех их привлекала не только творческая атмосфера дома, но и его хозяйка, прекрасная, талантливая и весьма вольных нравов, окутанная тонкими тканями, запахом духов и облаком слухов. Говорили, что она проводит дни, лежа обнаженной на крыше своего дома в компании Уэстона, его сына, а иногда и близких друзей. Что она не носит нижнего белья, зато курит как мужчина и ходит с мужчинами по ночным клубам, где показывают женский стриптиз – одно из таких заведений принадлежало брату Ороско. Что она постоянно меняет любовников и с каждым позирует перед объективом Уэстона. Что тут было правдой, а что выдумкой – не интересовало даже саму Тину.

Зато точно известно, что именно благодаря фотографиям Тины Модотти мир узнал о творчестве мексиканских художников-муралистов (от испанского mural – стена), в первую очередь Ороско, Сикейроса и Диего Риверы. Ее фотографии их фресок, сочетавших в себе новаторские приемы живописи, актуальную тематику и эстетику доколумбовой Америки, разошлись по всему миру, прославив и художников, и фотографа. Тина даже позировала Ривере: особенно прославилось изображение обнаженной Тины в образе богини плодородия на стене Сельскохозяйственной академии в Чапинго – говорили, молодые люди со всей округи толпами приходили к Академии, чтобы поглазеть на нарисованную красавицу. Около года Тину и Диего связывали любовные отношения, а затем страсть остыла, но она по-прежнему была одним из его ближайших друзей. Позднее, когда Диего женился на Фриде Кало, их свадьба проходила в доме Тины Модотти.

Говорят, что фотографии Тины оказали немалое влияние на муралистов – у нее они учились лаконичности и выразительности образов, сдержанному колориту и продуманной композиции, у нее они заимствовали сюжеты и идеи. Взамен они приобщили ее к идеям коммунизма, которыми была буквально заражена вся тогдашняя мексиканская интеллигенция. Всего за несколько месяцев прежняя богемная львица, которая, как казалось, думала лишь об удовольствиях и была способна только на эпатаж, воспылала такой революционной страстью, что прежние любовные приключения по сравнению с нею были ничем. Сначала Тина снимала демонстрации и портреты коммунистических активистов, а затем сама стала ходить на митинги. В ее натюрмортах прежние цветы и кувшины сменились революционными образами серпа и молота, патронташей и кукурузных початков, а снимки на улицах можно было использовать как социалистические агитки – что вскоре и произошло.

Эдвард Уэстон, фото Тины Модотти, 1923 г.

Хавьер Герреро

Работа Тины Модотти, 1927 г.

Эдвард Уэстон, не выдержав новообретенного коммунистического пыла своей бывшей возлюбленной, сбежал в Калифорнию, а его место в сердце Тины немедленно занял Хавьер Герреро. Художник и коммунист, один из лидеров коммунистической партии, похожий, по выражению поэта Пабло Неруды, внешне на ацтекского бога, а душой – на горящий костер, он быстро завоевал не только сердце и тело Тины, но и ее душу. Она поступила на работу в основанную Герреро и Сикейросом коммунистическую газету El Machete, где Тина, отбросив прежние богемные привычки, самоотверженно трудилась сутки напролет, не ведая усталости, – по воспоминаниям, она нередко оставалась на ночь в редакции, объясняя это тем, что никто лучше нее не справится с печатной машинкой: пальцы Тины, закаленные работой на ткацкой фабрике, и правда печатали невероятно быстро. Почти все заработанные деньги она отдавала на нужды партии, оставляя себе лишь на самое необходимое. Теперь она одевалась, как мексиканская беднота, дабы ничем не выделяться среди своих товарищей по партии, стала замкнута и серьезна, а ее фотоработы этого периода приобрели необыкновенную силу. Обычно художники своими произведениями стараются добиться славы, признания, денег, но Тина хотела иного: она стремилась к тому, чтобы каждый, глядя на ее снимки, воспылал той же революционной страстью, что и она, чтобы каждый захотел сделать все, чтобы суровая и тяжелая жизнь, изображенная на снимках Тины, перестала быть.

Ее роман с Герреро продолжался четыре года – с 1924 по 1928, когда Герреро вызвали в Москву для учебы в партийной школе. На прощание Тина обещала хранить верность ему и коммунистической партии – однако справилась лишь со вторым.

В редакции El Machete Тина познакомилась с Хулио Антон ио Мелья – кубинским коммунистом, одним из основателей коммунистической партии Кубы, вынужденным покинуть родной остров из-за обвинения в подготовке покушения на тогдашнего диктатора Херардо Мачаду. Рослый красавец с горящими глазами немедленно без памяти влюбился в Тину, а она столь же пылко ответила на его чувства. Их обоих Диего Ривера изобразил на своей знаменитой фреске «В арсенале»: в центре Фрида Кало раздает винтовки, а справа Тина в красной блузе, влюбленно глядя на Мелье, передает ему патроны. Из-за ее плеча на них свирепо смотрит мужчина в черной шляпе – это был присланный в Мексику Коминтерном итальянский коммунист Витторио Видали, страстно – и безнадежно – влюбленный в Тину. Говорят, после этой фрески отношения Тины и Диего резко испортились: она не смогла простить художнику, что тот выставил на всеобщее обозрение ее любовный треугольник.

Тина Модотти, 1927 г.

Поздним вечером 10 января 1929 года Тина и Мелья шли по улице. По данным полиции, неизвестные напали на Мелью и расстреляли в упор. Кто это был, до сих пор доподлинно неизвестно.

Диего Ривера «Арсенал»

Его товарищи по партии считали, что Мелью убили по приказу Мачады. Однако мексиканские власти сочли, что в убийстве замешан Видали – ведь он был влюблен в Тину и к тому же обвинял Мелью в связях с троцкистами. Конечно, версия убийства, где были замешаны политика и любовь, гораздо привлекательнее просто политической – и газеты развернули целую кампанию против «кровавой и ужасной Тины Модотти», любовники которой будто бы перестреляли друг друга у нее на глазах. В доказательство были опубликованы фотографии обнаженной Тины работы Уэстона и пересказаны все слухи о ней и ее мужчинах. И фреска Риверы была сочтена прямым доказательством ее вины. Тину даже на некоторое время посадили в тюрьму, но – во многом стараниями Диего Риверы – вскоре выпустили. Однако ее репутация даже среди товарищей по партии была подмочена; Тина впала в депрессию. Чтобы как-то помочь ей, друзья организовали в Национальной библиотеке ее персональную выставку, однако Тине это не помогло. Ее снова арестовали по подозрению в участии в подготовке покушения на президента Мексики, а в начале 1930 года как коммунистку и неблагонадежную личность выслали из страны.

Тина перебралась в Берлин. Некоторое время она работала в фотоателье Лотте Якоби и даже устроила там свою выставку, очень тепло принятую критиками. Но ей не сиделось на месте, и вскоре Витторио Видали уговорил ее перебраться в Советский Союз, где ее таланты и верность делу будут полезнее. В октябре 1930 года Тина, с двумя фотоаппаратами и маленьким чемоданом вещей, прибыла в Москву.

Едва приехав в СССР, Тина встретила там Хавьера Герреро. Она было бросилась к нему – но тот, осведомленный о ее жизни в Мексике без него, отказался с нею даже разговаривать. Тина, и так измученная депрессией, с тех пор, по воспоминаниям друзей, словно расхотела жить. Она забросила в дальний угол свои фотоаппараты и всецело отдалась работе на нужды партии.

В Москве и правда весьма заинтересовались талантами товарища Модотти: ее верность делу, умение перевоплощаться и талант к языкам (к этому моменту Тина прекрасно знала итальянский, испанский, английский и немецкий и весьма быстро овладела русским) оказались весьма полезны в деле мировой революции. Правда, по велению партии ей пришлось вступить в брак с Витторио, которого в СССР звали Карлос Контрерас. Тине выдали советский паспорт на имя Тины Иосифовны Контрерас и взяли на работу в МОПР (Международная организация помощи борцам революции). Главой мопРа в то время была Елена Стасова – старая большевичка, бывшая секретарша Ленина, которая очень привязалась к Тине. Тина работала консультантом по странам Латинской Америки и, пройдя подготовку в ОГПУ, нередко выезжала в Европу с разными деликатными поручениями.

Она снова преобразилась – нынешняя Тина одевалась как советская чиновница: строгие костюмы, гладкая прическа и никакого макияжа, – и отличалась редкой исполнительностью и даже некоторым занудством. Когда в Испании началась гражданская война. Тина с мужем были командированы на фронт – правда, в воюющей Испании Тина быстро оставила агитацию и пошла работать в госпиталь медсестрой, придя к убеждению, что умелые руки гораздо полезнее красивых слов.

В апреле 1939 года в Испании победили фашисты. Сталин был весьма недоволен: он надеялся, что МОПР и другие подобные организации обеспечат поражение Франко. В рядах МОПРа начались чистки. Каким-то образом Елене Стасовой удалось передать Тине, временно скрывающейся в Париже, что возвращаться в Москву опасно.

Фрида Капо и Диего Ривера

Тина рассталась с Видали, порвала все связи с советскими агентами. С помощью друзей, оставшихся у нее в Мексике, она получила разрешение вернуться туда, где была счастлива. Под вымышленным именем Тина поселилась в Мехико и очень замкнуто, очень тихо, почти ни с кем не общаясь, прожила два года. Однажды январским вечером 1942 года она, возвращаясь из гостей, села в такси – и приехала домой уже мертвой. В ее сумочке нашли маленькую фотографию Хулио Антонио Мельи.

После ее смерти Диего Ривера предположил, что Тину убил Видали – она, по его мнению, слишком много знала. Однако вскрытие показало, что у нее просто остановилось сердце…

Марго Фонтейн

Королева Марго

Эта хрупкая женщина не один десяток пет воплощала собой гордость и славу Великобритании – она была самой знаменитой англичанкой после королевы, самым знаменитым английским артистом до времен «Битлз». Ее называли живым совершенством, прекраснейшей жемчужиной в короне Британской империи. Но, по словам биографов, у этого воплощенного совершенства был только один недостаток – разбитое сердце…

Будущая мировая знаменитость родилась 18 мая 1919 года в английском городке Райгит. Ее звали Маргарет Хукем, или проще – Пегги. Отец работал на железной дороге, а мать – дочь ирландки и бразильца – вела хозяйство. Хильда Хукем не хотела детей: когда она узнала о беременности, то старалась вызвать выкидыш; однако когда Пегги все же родилась, Хильда увидела в ней главный смысл своей прежде серой и скучной жизни. Всю жизнь Пегги была очень близка с матерью, и даже рождение через три года брата Феликса ничего не изменило.

Именно Хильда распознала в своей дочери талант танцовщицы: обратив внимание на необыкновенную грацию Пегги, она отвела дочь в балетный класс. На первом же занятии Пегги упала и разбилась; однако она тут же встала, улыбнулась и продолжила занятия. Эта способность брать себя в руки в любой ситуации – жизненно необходимая для любой балерины, будет не раз выручать ее в будущем…

Когда Пегги было восемь, ее отец поступил на службу в англо-американскую табачную компанию, и семья переехала в Шанхай. В Китае Пегги продолжала заниматься танцами, в том числе у Георгия Гончарова, бывшего танцовщика Большого театра. За свою жизнь Марго Фонтейн училась у многих русских – в частности, у Ольги Преображенской и Матильды Кшесинской, – переняв их блестящую, отточенную технику и глубокий драматизм исполнения.

Когда Пегги исполнилось четырнадцать, мать привезла ее в Лондон: ей хотелось точно знать, стоит ли дочери и дальше заниматься балетом или ей пора подумать о получении более серьезного образования. Когда девочку увидела руководитель труппы Sadler’s Walls Theatre (ныне Royal Ballet) Нинетт де Валуа, она тут же пригласила ее в труппу. Говорят, что Нинетт поначалу приняла Пегги за китаянку: девочка была маленькой, хрупкой и с характерной «китайской» стрижкой на темных волосах…

Уже через год юная Пегги Хукем дебютировала в роли Снежинки в балете «Щелкунчик», а еще через год она, уже став Марго Фонтейн, танцевала свою первую главную партию. Новый псевдоним, как нередко бывает, получился случайно: свое имя Пегги переделала на французский манер, а за основу фамилии взяла фамилию деда-бразильца – Фонтес. В поисках вариантов Пегги перелистывала телефонный справочник, пока не заметила фамилию какой-то парикмахерши – Фонтейн. Так и осталось.

Нинетт де Валуа

Сменив имя, Пегги взялась и за себя. Решив однажды стать знаменитой балериной, она тщательно выстраивала свой образ в соответствии с этой великой ролью. Она красила свои темно-русые волосы в черный цвет, ибо тогда считалось, что балерины должны быть брюнетками; выщипывала волосы надо лбом, чтобы сделать лоб выше, а лицо – выразительней и изящней. Она даже сделала пластическую операцию, чтобы получить более «балетный» профиль. Брала уроки по технике речи, чтобы увереннее разговаривать с журналистами, училась позировать, чтобы лучше получаться на снимках, и не переставая работала в балетном классе, чтобы однажды стать самой знаменитой балериной в стране.

Когда в 1936 году прима-балерина Алисия Маркова (урожденная Лилиан Элис Маркс – русское имя ей придумал Сергей Дягилев, в труппе которого Маркова танцевала) покинула труппу, именно юная Марго Фонтейн заняла ее место. После оглушительного успеха Марго в «Жизели» – коронной партии Марковой – Нинетт де Валуа прислала Фонтейн телеграмму: «Вот так некоторые пробивают себе дорогу к величию!»

Марго Фонтейн в балете «Жизель»

В труппе Марго нашла своего Пигмалиона в лице хореографа Фредерика Эштона, который не только ставил для новой прима-балерины балеты – «Дафнис и Хлоя», «Ундина», «Сильвия» – но и занимался ее воспитанием и шлифовкой ее таланта. Под руководством Эштона Марго обрела непревзойденную по чистоте технику, лиризм, музыкальность и изысканность, с его помощью она завоевала желанную славу. В труппе же Марго встретила и свою первую любовь – композитора и дирижера Констана Ламбера, милого, добродушного и весьма небрежного как в одежде, так и в отношениях с женщинами. Ламбер был на четырнадцать лет старше Марго и к тому же женат, но он, влюбившись, сумел покорить сердце юной балерины. Их роман длился почти десять лет, но никому не принес счастья: Ламбер пил, гулял, изменял Марго, которая постоянно переживала за него и, как могла, заботилась об этом большом ребенке, вытаскивая его из полицейских участков и выводя из запоев. Говорят, она сделала от него два аборта, после которых больше не могла иметь детей. В конце концов Ламбер сделал ей предложение – но в назначенный день не явился к судье, который должен был скрепить брак. Марго поняла, что это конец: их отношения были закончены раз и навсегда. Но она так и не смогла ни простить Ламбера, ни забыть…

Чтобы залечить разбитое сердце, Марго в 1948 году отправилась на гастроли в Париж. Этот город принес ей не только европейскую славу и знакомство с модным Домом Christian Dior, одежде и стилю которого Марго Фонтейн оставалась верна всю жизнь, но и новый роман – с танцовщиком и балетмейстером Роланом Пети. По воспоминаниям самого Пети, именно он соблазнил Марго: однажды они гуляли по набережной Сены, и Ролан, будучи нетрезв «от вина и ее красоты», предложил искупаться в реке. Раздевшись, оба сначала оказались в воде, а затем – в объятиях друг друга…

С Пети Марго словно забыла о своих несчастьях: с ним она смеялась, часами гуляла, ночи напролет танцевала в ночных клубах и ни о чем не думала.

Только работа могла отвлечь ее от Ролана, и она в конце концов и развела их: в 1949 году Марго вместе с Sadler’s Walls должна была отправиться на гастроли в Америку, и их роман плавно сошел на нет.

Констан Ламбер

Эти гастроли были невероятно важны не только для Фонтейн, но и для всего английского балета: в США с немалым предубеждением относились и к британскому искусству вообще, и к балетному в частности. Публика была уверена в невозможности для Англии, смертельно уставшей после Второй мировой войны, создать что-то великое. Гастроли открывались в Нью-Йорке, и дальше планировалось многомесячное турне по всей стране, от Балтимора до Сан-Франциско. В первый день танцевали «Спящую красавицу»: этот балет никогда целиком в США не шел, и труппа рассчитывала на успех и роскошных декораций, и классической хореографии, и безупречной техники Марго в партии Авроры. Перед спектаклем у Фонтейн пытались взять интервью, но она так волновалась, что не могла произнести ни слова. Но уже через пару часов стало ясно: успех спектакля превзошел все ожидания. Зрители хлопали так, что чуть не падали из лож (это не преувеличение!), а когда Марго исполняла знаменитое «розовое адажио» – его хореография создает иллюзию, будто балерина неподвижно стоит на одном пальце, – некоторые чувствительные дамы забывали дышать и падали в обморок. В один вечер Марго Фонтейн не только отстояла честь английского балета, но и стала звездой мировой величины – первой из англичанок!

Марго Фонтейн, 1949 г.

С того вечера американские журналисты не уставали петь ей дифирамбы, восхваляя ее непревзойденную технику и безукоризненную элегантность, ее портреты появлялись на обложках The Time и Newsweek, интервью с нею были напечатаны почти во всех изданиях. Марго прекрасно понимала, что она – лицо страны, и всегда вела себя соответствующе, появляясь на людях исключительно в идеальном виде: каблуки, перчатки, безупречная прическа, наряды от Кристиана Диора, полный макияж и улыбка. Даже в поезде, в котором труппа Sadler’s Walls пять месяцев разъезжала по США, она никогда не появлялась вне своего купе «не в форме». Никогда никто не видел ее в джинсах или кроссовках, без маникюра или с расплывшимся макияжем – Марго была леди до кончиков ногтей. Недаром в свое время ей был присвоен титул Дамы-командора Британской империи (Дама – женский эквивалент звания рыцаря). Все знавшие ее называют основными чертами ее характера самодисциплину, работоспособность, женственность и доброту. Ее всегда о чем-то просили, всегда что-то требовали, и она всегда старалась выполнить все, даже если это было почти невозможно…

Следующие несколько лет Марго посвятила работе. Она прекрасно понимала, что век балерины короток, и тщательно планировала свою дальнейшую жизнь – к тридцати пяти годам выйти замуж, после сорока уйти на покой… Однако ей было уже за тридцать, но вся личная жизнь, казалось, осталась в прошлом: спектакли заменяли ей свидания, партнеры – возлюбленных, официальные приемы – дружеские посиделки. И тут в ее жизнь, словно ураган или землетрясение, буквально ворвался Роберто де Ариас, сын бывшего панамского президента, дипломат и авантюрист.

Марго Фонтейн, 1954 г.

Впрочем, знакомы Роберто – или Тито, как звали его друзья, – и Марго были давно. Еще в 1937 году, когда Sadler’s Walls выступали в Кембридже, на одной из вечеринок Фонтейн увидела молодого студента-латиноамериканца, танцующего румбу. Она влюбилась с первого взгляда, он был покорен ее изысканностью и хрупкостью. Еще два года, во время ежегодных гастролей труппы, они встречались в этом тихом университетском городке, бродили по его улочкам и целовались у реки.

Марго Фонтейн и Тито де Ариас на яхте

С началом Второй мировой войны Тито уехал на родину, а в 1953 году вновь возник в жизни Марго. Тогда, на гастролях в Нью-Йорке, перед спектаклем в Метрополитен-Опера, служитель принес ей записку, а следом появился и сам Тито. Он пригласил ее на завтрак в отеле, а уже на следующий день сделал ей предложение. Марго только рассмеялась, но Тито был упрям. Хотя у него была жена и трое детей, он решил во что бы то ни стало жениться на мировой звезде балета. Тито забрасывал Марго розами и бриллиантовыми украшениями, дарил норковые шубы и конфеты, знакомил со знаменитостями, среди которых он был своим, и она сдалась. В автобиографии Марго написала, что Тито «вызволил человеческое сердце, запертое в теле балерины». Шестого февраля 1955 года в парижском консульстве Панамы мисс Марго Фонтейн официально стала сеньорой де Ариас. Медовый месяц пара провела на Багамах, а потом поселилась в Лондоне: к свадьбе Тито получил от дяди-президента подарок – пост посла в Великобритании.

Некоторые друзья Марго говорили, что Тито был первой и единственной любовью Марго: однажды влюбившись, она ждала его всю жизнь. Другие сочли, что она схватилась за него от отчаяния – время шло, а с личной жизнью дело так и не наладилось. Но все сходятся в одном: Тито любил жену гораздо меньше, чем она его, ценя в ней в первую очередь ее славу, деньги, которые она зарабатывала, и тот статус, который она дала ему как мужу мировой знаменитости. Впрочем, Марго была счастлива: она по-настоящему любила своего супруга, расцветая в его обществе и закрывая глаза на все его недостатки. Биограф Рудольфа Нуреева Диана Солуэй писала: «Фонтейн упивалась густой смесью власти, искусства и блеска, в которую погрузилась ее жизнь с Тито. Она встречалась с Кастро, с Черчиллем и с королем Иордании Хусейном, отправлялась в круизы с давним приятелем Тито Аристотелем Онассисом и его любовницей Марией Каллас. Жонглируя двумя карьерами, она старательно несла обязанности супруги посла». Недаром Марго заявляла: «Пока я не стала женой Тито, то абсолютно не представляла, кто я такая вне сцены. А потом вышла замуж за него и узнала: я – госпожа Тито де Ариас».

Марго Фонтейн, 1957 г.

Марго Фонтейн и Рудольф Нуреев в балете «Ромео и Джульетта»

Пока Марго выкладывалась в балетном классе и прикладывала все усилия к тому, чтобы ее муж был счастлив, Тито, беззаботный плейбой и тусовщик, гулял на вечеринках, флиртовал с женщинами или влезал в непонятные ей политические авантюры, тратя на это все свои – а затем и ее – деньги. Он поощрял ее не бросать карьеру, и везде, где она танцевала, в гримерке ее ждал огромный букет алых роз – счет за которые, впрочем, Тито не стеснялся присылать жене. В 1959 году он вместе с кубинскими коммунистами и кучкой латиноамериканских политических авантюристов попытался устроить в Панаме переворот и сместить тогдашнего президента Эрнесто де ла Гвардиа. Марго как раз прилетела к мужу – и оказалась на яхте, нашпигованной оружием, как раз в тот момент, когда правительственные войска решили обыскать судно. Что случилось на яхте, никто не знает; рассказывают лишь, что Тито, лучезарно улыбнувшись супруге, сбежал на шлюпке в открытый океан, в то время как Марго плыла навстречу полиции. Ее обвинили в контрабанде оружием и арестовали – и сам начальник тюрьмы ежедневно приносил ей букет роз. Через несколько дней Марго депортировали в Англию. Тито еще два месяца скрывался в бразильском посольстве, пока, наконец, смог уехать из страны. Вскоре он ушел с поста посла и вернулся в Панаму, где купил на деньги Марго ранчо и занялся скотоводством. Вместе с ним там жила некая Анабелла Валларино, которая аккуратно исчезала, как только в Панаму прибывала Марго…

Фонтейн всегда говорила, что оставит карьеру в сорок лет. Но необходимость зарабатывать деньги вынуждала ее продолжать танцевать – хотя она прекрасно понимала, что ее карьера клонится к закату, и искренне считала, что танцует свои последние дни. И тут в ее жизнь вошел еще один мужчина, которому было суждено изменить ее судьбу – Рудольф Нуреев.

В июне 1961 года в аэропорту Ле Бурже знаменитый танцовщик Рудольф Нуреев вместо того, чтобы сесть на самолет в Москву, перепрыгнул через турникет и попросил политического убежища во Франции. Осенью он приехал в Копенгаген, чтобы встретиться с танцовщиком Эриком Бруном и взять уроки у педагога Веры Волковой. Именно у Волковой Нуреева застал звонок – великая Марго Фонтейн приглашала его выступить в ноябре 1961 года в гала-концерте.

Позже Нуреев рассказывал, что звонила сама Фонтейн; Марго всегда говорила, что по телефону говорила ее подруга Колетт Кларк, которой и принадлежала идея пригласить Нуреева. Как бы то ни было, Рудольф прибыл в Лондон, исполнил два номера и вызвал невероятный фурор. Тут же Марго Фонтейн пригласила его стать ее постоянным партнером. Уже в феврале 1962 года они вместе танцевали «Жизель» Адана – так на свет появился один из самых знаменитых дуэтов в истории искусства.

Поначалу Марго опасалась, что в свои 42 года рядом с двадцатитрехлетним Нуреевым она будет выглядеть, по ее собственным словам, «как старая овца рядом с ягненком». Их отношения вначале складывались непросто: взрывной, неуравновешенный Нуреев был совсем не похож на вежливых, сдержанных, почтительных партнеров, с которыми привыкла танцевать Марго. Однако она, с присущей ей выдержкой, умудрялась усмирять его нервные срывы, сама подпитываясь его безудержной энергией. Когда они закончили «Жизель», зал не просто взорвался аплодисментами – такой овации Британия не видела! Фонтейн и Нуреева вызывали 30 раз, они кланялись более 45 минут! Жаклин Кеннеди, присутствовавшая на спектакле, позже вспоминала: «От аплодисментов руки у людей распухли, стали черно-синими. Глядя на них, можно было компенсировать упущенных Нижинского и Шаляпина. Это было одно из сильнейших художественных впечатлений в моей жизни…»

Несмотря на разницу в возрасте, характерах, школе Фонтейн и Нуреев казались созданными друг для друга. «Чувственный пыл Нуреева стал идеальным контрастом выразительной чистоте Фонтейн, рождающейся из нетронутых запасов страсти и воздушной грации. Когда они танцевали вместе, казалось, их энергия и музыкальность имеют один источник», – писала Диа на Солуэй. Все, кто видел их на сцене, не могли поверить, что Марго уже разменяла пятый десяток – столь молодой, полной сил и страсти она выглядела. Они казались влюбленными друг в друга – причем не только на сцене, но и вне ее. Вопрос о том, были ли они любовниками, не закрыт до сих пор: она всегда утверждала, что нет, он признавался, что да. Некоторые даже говорили, что она носила его ребенка – впрочем, беременность снова закончилась выкидышем… Как было на самом деле – никто не знает. Известно лишь, что еще никому не удавалось столь тонко, убедительно и страстно изобразить на балетной сцене любовь, как сделали это Марго Фонтейн и Рудольф Нуреев… Вместе они танцевали более семисот раз. Позже Нуреев вспоминал: «Когда мы были на сцене, наши тела, наши руки соединялись в танце так гармонично, что, думаю, ничего подобного уже никогда не будет. Она была моим лучшим другом, моим конфидентом, человеком, который желал мне только добра».

В июне 1964 года Марго в английском городе Бате готовилась к ежегодному музыкальному фестивалю Иегуди Менухина, когда ей сообщили, что в Панаме тяжело ранен Тито Ареас. Лишь несколько месяцев назад его избрали в Национальное собрание, и вот теперь его ближайший соратник Альберто Хименес выпустил в него пять пуль… Едва закончив спектакль, Марго вылетела в Панаму, гадая по дороге, застанет ли мужа в живых. Тито выжил, но навсегда лишился возможности не только двигаться, но и разговаривать. Хименес даже не предстал перед судом: говорили, что в друга он стрелял не столько из-за политических разногласий, столько из-за того, что у Ареаса был роман с его женой…

При первой возможности Марго перевезла мужа в Англию, где поместила в лучшую клинику в трех часах езды от Лондона. У нее началась каторжная жизнь: ночи она проводила в больнице рядом с Тито, утром кормила его завтраком и неслась на вокзал, чтобы успеть на репетицию, а после спектакля – обратно в больницу. Недаром ее подруга говорила, что у Марго «стальная спина и стальная воля»: полтора года такой каторжной жизни едва не стоили здоровья ей самой, однако она была вынуждена жить так – ведь, кроме ее гонораров, больше денег в семье не было…

Марго Фонтейн и Рудольф Нуреев, 1981 г.

Впрочем, Марго была счастлива: наконец ее Тито всецело принадлежал ей, нуждался в ней, не мог без нее! Из больницы она перевезла его в специально купленный дом, где всячески развлекала, стараясь, чтобы он ни минуты не скучал. Зная, что Тито любит светскую жизнь. Марго возила его с собой на вечеринки и приемы, или собирала светское общество у себя – непременно с Тито на почетном месте. Впрочем, даже парализованный, почти немой, Тито был верен себе: однажды он даже… сбежал со своей секретаршей Марлен Уортингтон. Впрочем, быстро вернулся: между любовью женщины и любовью к деньгам Тито всегда выбирал второе, а деньги были у Марго.

Вынужденная оплачивать счета Тито, Марго танцевала невероятно долго – она выходила на сцену, когда ей было уже за шестьдесят. Ее измученные артритом ноги еле держали ее, но верный Фредерик Эштон ставил для нее балеты, где не требовалось балетной техники, лишь грация и громкое имя. Но в конце концов Марго окончательно переселилась в Панаму, на их с Тито ранчо, где по-прежнему отдавала все силы мужу и его нуждам. По ее собственным словам, ее жизнь закончилась в 1989 году, когда Тито скончался от рака прямой кишки.

В тот же день «теневая жена» Тито Анабелла Валларино приняла яд. Их похоронили в один день, на одном кладбище.

Марго прожила еще два года, медленно и мучительно умирая от рака. Нуреев и некоторые друзья втайне от нее оплачивали ее медицинские счета, но на жизнь денег не хватало, и она продавала драгоценности. Чтобы собрать деньги для великой Марго, ее почитатели устроили бенефис Фонтейн – 30 мая 1990 года Марго, которая уже еле двигалась, в последний раз появилась на сцене Королевского оперного театра. Было собрано 250 тысяч фунтов стерлингов, на проценты с которых Марго жила свои последние дни.

Она скончалась 21 февраля 1991 года. Согласно ее завещанию, ее отпевал тот же священник в той же церкви, где отпевали Тито. Прах великой Марго Фонтейн, Дамы Британской империи, покоится в ногах ее мужа. Ее могила – самая скромная на кладбище…

Эдит Бувье Бил

Эдит Ивинг Бувье в свадебном уборе

Ужасные садовницы

Обычно наши героини обретают сдави в молодости и нередко к старости оказываются одинокими и всеми забытыми. Они проводят молодые годы, стоя карьеру, изо всех сил стараясь взобраться на вершину славы, – чтобы через несколько десятков лет очутиться в полнейшей безвестности. У Эдит Бувье Бил и ее дочери Эди все было не так. Их молодость, хоть и прошла в блеске мишуры высшего общества, осталась почти незамеченной публикой, и слава, к которой они страстно стремились всю жизнь, пришла к ним уже на закате дней, когда старшей из них было за восемьдесят. И пусть этой славой они обязаны фильму, который представил их как двух весьма эксцентричных, слегка сумасшедших затворниц, – любовь поклонников, обрушившаяся на них тридцать лет назад, не иссякает со сих пор.

Возможно, если бы эти две женщины не были связаны родственными узами с одной из самых знаменитых семей Америки, или если бы в начале своей жизни они не имели бы так много, их судьба никому не была бы интересна, даже несмотря на все их достоинства, привлекшие к ним сердца столь многих поклонников в дальнейшем. Но они были именно тем, чем были – аристократами, членами высшего нью-йоркского общества, щедро одаренными как красотой, так и различными талантами, добровольно удалившимися от мира, чтобы в уединении и забвении выстраивать свой собственный мир, полный взаимной любви, усталости, эксцентричности, ненависти, заботы и воспоминаний…

Может быть, при рождении им было дано слишком много, чтобы они смогли оценить дары судьбы по достоинству. Эдит Юинг Бувье Бил принадлежала к одной из самых аристократических семей Соединенных Штатов: католики Бувье, возводящие свой род к средневековым французским королям (впрочем, согласно последним исследованиям, их благородное происхождение было придуманной ими самими легендой), жили в Новой Англии уже несколько поколений и принадлежали к сливкам местного общества. Джон Верну (Вернон) Бувье-младший, вошедший в историю как Майор Бувье, был преуспевающим юристом и уважаемым судьей. У него и его жены Мод Саджент Бувье, дочери бумажных фабрикантов, было пятеро детей: Джон Вернон Третий (в будущем Черный Джек, отец Жаклин Кеннеди и ее сестры Ли Радзивилл), Уильям Седжент, Эдит и близнецы Мод и Мишель. Эдит Юинг, названная в честь двух бабушек, родилась 5 октября 1895 года в семейном поместье в Нью-Джерси.

Большая Эди. Усадьба «Серые сады», Нью-Йорк, 1974 г.

Эдит была трудным ребенком: недисциплинированным, проказливым и излишне самостоятельным – родители объясняли это ее «французскими генами». Она получила классическое для девушки ее класса образование – домашние учителя, привилегированный пансион, уроки танцев, иностранные языки, занятия верховой ездой – с одним лишь отступлением от правил: с десяти лет Эдит твердо знала, что ее дальнейшая судьба будет связана с музыкой, и она настояла на том, чтобы получить профессиональное музыкальное образование. Конечно, о консерватории не могло быть и речи, но с нею занимались лучшие педагоги. У нее был красивый голос, и Эдит нередко пела на вечеринках и благотворительных концертах.

Маленькая Эди со своими котами в усадьбе «Серые сады», 1975 г.

Когда семья перебралась в Нью-Йорк, юная красавица имела необычайный успех среди местных богачей. В начале 1917 года она вышла замуж за блестящего юриста Филана Била, старше ее на четырнадцать лет – вскоре после свадьбы он стал партнером в юридической фирме ее отца. На венчании в нью-йоркском соборе Святого Патрика присутствовало две тысячи человек. Музыкальное сопровождение составила невеста: по ее настоянию, во время церемонии пел хор и специально приглашенная певица-сопрано. Позже Эдит признавалась, что сама бы с удовольствием спела ее партию, но была занята перед алтарем. На свадьбу Филан преподнес Эдит прекрасный бриллиантовый гарнитур.

Молодожены поселились в прекрасном доме на Мэдисон-авеню. Молодая миссис Бил была влюблена и счастлива. Одного за другим она родила мужу троих детей: дочь, названную в честь матери Эдит Бувье (чтобы различать двух Эдит, их будут называть Большая и Маленькая Эди), и сыновей Филана-младшего и Бувье Била по прозвищу Бадди. Эди родилась 7 ноября 1917 года. Всю свою жизнь Маленькая Эди будет считать, что раз она появилась на свет в такой исторический день, она обязательно станет знаменитой, и мать всячески поддерживала в девочке это чувство. С тех пор, как стихотворение девятилетней Эди было опубликовано в аристократическом Park Ave. Magazine, она была уверена, что именно литература станет делом всей ее жизни. На детской тетради, куда Эди записывала свои первые сочинения, она написала: «Эдит Бувье Бил, знаменитая поэтесса и писательница».

Эди была любимицей матери. Поначалу она училась в престижной младшей школе для девочек Спенс, но потом мать забрала ее оттуда, объяснив свое решение слабым здоровьем девочки. Впрочем, это не мешало Эдит брать Эди с собой на все приемы, премьеры и вечеринки, а также возить за покупками в Париж. Для Маленькой Эди быть рядом с матерью было счастьем: эти годы она считала одними из самых счастливых в своей жизни. В тринадцать лет Эди поступила в фешенебельный пансион мисс Портер в Фармингтоне, который в свое время окончат и Жаклин Бувье-Кеннеди, и Глория Вандербильт, и еще не одна сотня представительниц самых богатых и прославленных американских семейств. Когда Эди в 1935 году вышла из пансиона, ее родители уже расстались.

Эди-младшая, кадр из документального фильма «Серые сады»

Дело в том, что ее мать никогда не собиралась быть простой домохозяйкой. Она усиленно занималась вокалом, наняла себе аккомпаниатора по имени Джордж Стронг и вместе с ним выступала уже не только на вечеринках и благотворительных концертах, но и по ночным клубам, к огромному неудовольствию Филана Била. Он всеми силами старался удержать репутацию своей семьи на высоте, в то время как его супруга приобрела стойкую славу артистичной натуры, взбалмошной и сумасбродной, которая всегда готова бросить тихие семейные радости и светское общество ради богемной жизни. По воспоминаниям, Эдит, одетая в невообразимые наряды и накрашенная как цыганка, делала все возможное, чтобы благовоспитанное общество Нью-Йорка отвергло ее. В 1934 году Филан, устав от своей эксцентричной супруги, разъехался с нею. Эдит осталась жить с сыновьями в Ист-Хемтоне, фешенебельном курорте на Лонг-Айленде, в поместье Серые Сады, которое Филан купил для нее в 1923 году, на небольшое пособие на детей от Филана и деньги, которые давал ей отец.

Особняк в поместье «Серые сады»

Впрочем, говорят, что еще одной из причин развода было ухудшившееся финансовое положение Билов. Хотя Филан и не разорился во время Великой депрессии, в последующие годы его доходы резко уменьшились, так что дорогостоящие выходки супруги били его не только по самолюбию, но и по кошельку. Правда, по обоюдной договоренности супруги

скрывали финансовые проблемы от Эди. Более того, когда в 1936 году она официально вошла в нью-йоркское высшее общество, ее дебют состоялся в роскошном Pierre Hotel на Пятой авеню, где присутствовали отпрыски самых прославленных семей. Вечеринку освещали репортеры из The New York Times. Сама дебютантка была в платье из белого тюля с серебряными аппликациями и венке из белых гардений.

Маленькая Эди выросла в настоящую красавицу – высокая, стройная, белокурая, с огромными голубыми глазами и длинными ресницами, «самыми длинными, которые вы когда-либо видели», как писал The New York Times. Ее спортивная фигура, приобретенная в Ист-Хемптоне, где она часами плавала в море, играла в теннис или занималась верховой ездой, обеспечила ей не только успех у противоположного пола и прозвище «Прекраснотелая Бил», но и первые заработки: уже в семнадцать лет Эди работала манекенщицей и моделью для крупнейших универмагов Нью-Йорка. Впрочем, когда об этом узнал отец, то пришел в ярость: он был категорически против того, чтобы его любимая дочь выставляла себя на показ. Однажды он даже разбил витрину, за которой была выставлена ее фотография. Он предложил Эди работу в его юридической конторе, но своевольная девушка не вынесла навязываемых им ограничений («Никакого макияжа, никаких каблуков, никакого маникюра!» – с ужасом вспоминала она много лет спустя) и сбежала.

Блестящая красавица, самоуверенная и обаятельная, Маленькая Эди пользовалась огромным успехом в нью-йоркском обществе. По воспоминаниям ее двоюродного брата Джона X. Дэвиса, ее очарование «превосходило даже темный шарм Жаклин», ее младшей кузины. Вечеринки, друзья, поклонники и прогулки занимали все ее время. По ее собственным словам, у нее был роман с самим Говардом Хьюзом – знаменитым миллионером и первым плейбоем страны, а нефтяной магнат Джон Пол Гетти (на тот момент самый богатый человек в мире, первый, кто заработал состояние в один миллиард долларов), граф Тышкевич и многие другие предлагали Маленькой Эди выйти за них замуж. В 1940-м году она познакомилась на танцах с Джо Кеннеди-младшим (старшим братом будущего президента и на тот момент – главной надеждой семьи) и была им очарована. Джо даже сделал ей предложение – правда, скоро началась война, и в 1944 году самолет Джо разбился.

Эдит Ивинг Бувье в «Серых садах» на фоне собственного портрета в молодости

Впрочем, светские успехи и личные победы мало интересовали Эди. Поклонников она держала на расстоянии («Я никогда ничего такого не делала, только флиртовала!» – объясняла Эди через много лет), высшее общество ей наскучило, и Эди решила сделать карьеру на сцене. Она поселилась в Барбизон-отеле «для благовоспитанных леди», профессионально занялась танцами и брала уроки актерского мастерства. Один из приятелей представил ее бродвейскому продюсеру Максу Гордону, который пообещал ей блестящую карьеру в шоу-бизнесе. Казалось, перед Маленькой Эди, которой тогда было уже за тридцать, раскрывались огромные перспективы, но однажды она все бросила и вернулась к матери в Серые Сады.

Пока Маленькая Эди вела светскую жизнь и блистала на вечеринках, ее мать безуспешно, но весьма упорно пыталась сделать карьеру певицы. Семья осуждала ее – и не только за пение, не только за легкомысленный выбор репертуара, но и за ее образ жизни: например, Эдит наплевала на светские приличия и поселила своего аккомпаниатора Джорджа Стронга в своем доме. Ходили упорные слухи, что они были любовниками; впрочем, с тем же упорством говорят, что он был гомосексуалистом. Ее отец Майор Бувье всячески старался призвать дочь к порядку – он уговаривал ее продать Серые Сады и поселиться вместе с ним, но она упорно отказывалась. Конец их отношениям настал в 1942 году, когда на свадьбу своего сына Бувье Эдит заявилась мало того что с огромным опозданием, так еще и разодетая, как оперная дива. Майор Бувье вспылил и через два дня вычеркнул ее из завещания. Когда в 1948 году он скончался, на долю Эдит пришлось вместо полагающихся по справедливости 800 с лишним тысяч долларов лишь 65000, да и те в трастовом фонде, управление которым было доверено ее сыновьям. За два года до этого ее муж Филан Бил телеграммой из Мексики сообщил ей, что отныне они официально разведены. Филан тут же женился вторично; после его смерти все его состояние отошло к его второй жене. Развод привел Эдит к глубокой депрессии – она сильно растолстела и почти не вставала с постели…

Так что в начале 1952 года Эдит была вынуждена написать своей дочери: у нее больше нет ни денег, ни возможности ухаживать за собой. 29 июня 1952 года Маленькая Эди приехала в Серые Сады, чтобы ухаживать за своей матерью, и осталась там на двадцать пять лет.

Когда-то Серые Сады были одним из чудеснейших поместий на Лонг-Айленде. Прекрасная архитектура, двадцать восемь комнат, роскошный сад и удачное местоположение – всего в одном квартале от океана – делали его поистине великолепным жильем для семьи из высшего общества, которой тогда были Эдит и Филан Бил. Однако с тех пор слуги разбежались, сад зарос, дом постепенно разрушался, и две женщины, поселившиеся в нем, ветшали вместе с ним. Они жили на выплаты трастового фонда – всего триста долларов в месяц. Маленькая Эди считала, что в этом виноват Черный Джек Бувье, отец Жаклин и Ли Радзивилл, который постарался прибрать к рукам деньги фонда ради обеспечения своих дочерей. Чтобы свести концы с концами, женщины распродавали драгоценности…

Впрочем, когда в 1961 году президентом США был избран Джон Кеннеди, женатый на Жаклин Бувье – племяннице Большой Эди и кузине Эди Младшей, – последняя не упустила шанс устроить спектакль. Она написала Джо-старшему, отцу президента, и напомнила ему, что она была однажды почти помолвлена с его старшим сыном, и если бы Джо не погиб на войне, она, вполне возможно, вышла бы за него, и тогда Джо бы стал президентом, а она бы была первой леди вместо Джеки. Неизвестно, как отреагировал на это старший Кеннеди; впрочем, следующие несколько лет секретные службы страны не упускали жительниц Серых Садов из виду. Впрочем, и Большая, и Маленькая Эди не обращали на это никакого внимания.

Маленькая Эди, 30-е гг.

Большая и Маленькая Эди, 1922 г.

В то время с ними вместе жил Том Логан, влюбленный в Большую Эди бывший шеф-повар ресторана, алкоголик и мастер на все руки, но после его смерти в 1963 году мать и дочь остались совсем одни, без какой-либо связи с внешним миром.

…В конце октября 1971 года в дом явились инспекторы местного департамента здравоохранения. Они пришли в ужас от увиденного: поместье было заселено десятками кошек и опоссумов, полы в доме были покрыты толстым слоем кошачьих фекалий и мусора, на чердаке жили еноты, стены прогнили, канализация и отопление не работали. Двум обитательницам было предписано немедленно освободить непригодный для жилья дом. Обе Эди встали насмерть: по их мнению, рейд инспекции организован теми, кто был заинтересован в недвижимости, и они наотрез отказывались оставлять особняк на произвол агентов по недвижимости. История мгновенно попала на первые страницы всех газет: еще бы, члены знаменитой семьи Бувье, родственницы бывшей Первой Леди, а ныне супруги одного из богатейших людей, живут в нищете! Как ни странно, американские журналисты сочувствовали обитательницам Серых Садов, обвиняя Жаклин, ее сестру и других родственников в равнодушии. Впрочем, когда эта история приобрела международный резонанс, из двух Эди сделали пару сумасшедших старух, живущих среди куч грязи. В конце концов Жаклин Кеннеди (а точнее, ее муж Аристотель Онассис) выделила 28 тысяч долларов (по другим данным, 36000) на очистку и ремонт дома. Из особняка вынесли около тысячи мешков мусора, на дезинфекцию ушло 40 галлонов химикатов, и все равно соседи продолжали жаловаться, что в ветреные дни от дома несет гнилью и кошачьей мочой…

В то же время Ли Радзивилл обратилась к знаменитым документалистам братьям Альберту и Дэвиду Мейслесам с предложением снять фильм о ее детских годах. Те с удовольствием принялись за работу; Ли представила их своей тетке и кузине, Большой и Маленькой Эди, которые с удовольствием пообщались со съемочной группой. В итоге Ли Радзивилл увидела полуторачасовой материал, где большую часть времени занимали разглагольствования двух Эди Бувье, пришла от увиденного в ужас и конфисковала пленку. Впрочем, Майслесы уже не собирались снимать фильм о ней – их гораздо больше заинтересовали Большая и Маленькая Эди.

Маленькая Эди в детстве

После года подготовки съемочная группа приступила к работе. Несколько недель кинохроникеры провели в Серых Садах, снимая жизнь Большой и Маленькой

Эди, которые явно были рады выплеснуть перед кем-то все, что у них накопилось за двадцать лет одинокой жизни. Несмотря на недавний ремонт, дом кишел блохами, и вся киногруппа носила на ногах воротники от блох, и к тому же была вынуждена охранять оборудование от кошек и любопытных енотов, которые нередко падали прямо через дыры в прогнившем потолке.

Фильм «Серые Сады» вышел в 1975 году и вызвал огромный резонанс. Одни упрекали Майслесов в том, что они эксплуатировали двух одиноких женщин; другие восхваляли за глубокое проникновение в их запутанные взаимоотношения. Психологи писали статьи о «феномене Билов», а простые зрители восхищались не только жизненной стойкостью и независимым характером обеих Эди, но и необыкновенной манерой одеваться, которую с гордостью демонстрировала в фильме Маленькая Эди. Она появляется в кадре в самых невероятных одеяниях: юбке вверх ногами, заколотой на талии брошью, импровизированных платьях из кусков ткани, юбке из кружевной скатерти, черном купальнике в мелкие цветочки и фантастических головных уборах из свитеров, затянутых на затылке бечевкой так, что рукава свисали вдоль спины. Родственники говорят, что волосы Маленькая Эди начала терять еще в молодости из-за стрессов. Впрочем, ее племянник утверждает, что однажды, уже живя в Серых Садах, она сама подожгла их – то ли в знак протеста, то ли в знак отказа от свободы…

Ее фантастические узкие монохромные одеяния, которые Эди гордо называла «революционными костюмами», до сих пор вдохновляют модных дизайнеров: поклонниками ее стиля являются, например, Келвин Кляйн, Марк Джейкобе и Тодд Олдхэм, а коллекции, вдохновленные Эди, были выпущены домами Prada и Chloe. Такие журналы, как Vogue Harpers Bazaar, делали фотосессии, посвященные Маленькой Эди Бувье Бил.

В феврале 1977 года Большая Эди умерла – по одним данным, в результате падения, по другим – от пневмонии. Все считали, что ее дочь не вынесет одинокой жизни, однако Маленькая Эди выстояла. Через два года она продала Серые Сады Вену Бредли и Салли Куинн, редакторам The Washington Post, за 220 тысяч долларов – с условием, что поместье не будет снесено. Новые владельцы отремонтировали дом, привели в порядок сад и превратили Серые Сады в одну из главных достопримечательностей Лонг-Айленда.

Жаклин Кеннеди

Маленькая Эди – начало 30-х г.

Большая и Маленькая Эди, 50-е г,

Обретя свободу, Эди вернулась к тому, на чем когда-то остановилась – начала выступать в ночном клубе. В манхэттенском клубе Reno Sweeney она выступила восемь раз – несмотря на лихорадку и перенесенную операцию по удалению катаракты. Хотя шоу пользовалось большим успехом у поклонников фильма «Серые Сады», его вскоре закрыли из– за плохих отзывов в прессе. Эди сначала жила в Саутгемптоне, затем переехала в Нью-Йорк, несколько лет провела у родственников в Монреале и Окленде, пока не осела в 1997 году во Флориде, в местечке Бол Харбор. Она с удовольствием общалась с поклонниками, заводила друзей, писала стихи и каждый день плавала в океане. Лишь от контактов с прессой Эди старалась держаться подальше. Ее нашли мертвой 14 января 2002 года – тревогу поднял один из фанатов, который не смог до нее дозвониться. Она была мертва уже пять дней…

Но и на этом история Большой и Маленькой Эди не кончилась. Их образ до сих пор вдохновляет не только дизайнеров, но и представителей других творческих профессий: о них выходят книги, пишут песни, в 2006 году состоялась премьера невероятно успешного мюзикла «Серые Сады», а этой осенью ожидается выход художественного фильма, где двух Эди сыграют Дрю Берримор и Джессика Ланж, а в роли Джеки Кеннеди появится Джейн Трипплхорн.

Иконы стиля

Мадлен Вионне

Королева кроя

Ее непревзойденное мастерство кроя, неповторимый стиль, поистине революционный подход к женской одежде и тонкий вкус до сих пор вдохновляют дизайнеров по всеми миру: Кристобаль Баленсиага и Аззеддин Алайя называли себя ее учениками, а Фернан Леже говорил, что платья Вионне были прекраснейшей вещью, которую он видел в Париже.

Как это нередко бывает, женщина, которая прославилась своими новаторскими идеями, изысканностью и непревзойденным вкусом, росла вовсе не в такой атмосфере, которая способна воспитать в ребенке стремление к прекрасному. Мадлен Вионне родилась 22 июня 1876 года в маленьком сонном городке Шийер-о-Буа в департаменте Луара, в бедной семье, где в детях не воспитывали умение видеть красоту, не оттачивали вкус, а лишь сызмальства приучали к труду. Мадлен любила играть в куклы, делая им платья из носовых платков и старых лоскутков, по полдня могла бродить по окрестным лесам. Однажды, уже в зрелые годы, мадам Вионне рассказала, что увиденный в детстве в мэрии бюст Марианны – символа Франции, по традиции стоящий во всех присутственных местах страны, – произвел на нее такое впечатление, что она непременно захотела стать скульптором: бюст был самой красивой вещью, которую она видела в жизни. В поисках лучшей жизни семья скоро переехала к родственникам в Альбервиль – Мадлен с удовольствием ходила в местную школу, где проявляла неплохие способности к математике, но образование пришлось закончить слишком рано: родители сочли девочку достаточно взрослой для того, чтобы самостоятельно зарабатывать на жизнь, и в одиннадцать лет Мадлен отдали в ученицы к местной швее. Такова была участь многих девочек из небогатых семей, однако лишь единицы приходят по этой дороге к самым вершинам. Кто мог знать тогда, что Мадлен суждено стать одной из них?

В восемнадцать лет Мадлен вышла замуж за местного парня и вместе с мужем переехала в Париж – им обоим казалось, что в столице они смогут добиться гораздо большего. Мадлен повезло: вскоре она устроилась швеей в известный Модный дом Vincent. Вскоре она забеременела, родила долгожданную девочку… Но дочка не прожила и полугода. Вместе с нею умер и брак Мадлен…

Смерть обожаемой дочери стала для Мадлен необыкновенно тяжелым ударом. Кто знает, каких усилий стоило ей не просто жить дальше, но и решительно поменять свою судьбу. В 1894 году Мадлен отважилась на первый в своей жизни решительный шаг: она развелась с мужем – для того времени, для того круга, к которому принадлежала Мадлен, это был немыслимый поступок! Получив свободу, она уволилась и уехала в Англию.

Платье М. Вионне в «греческом» стиле

Не зная языка, не имея друзей, Мадлен была согласна на любую работу: поначалу она устроилась швеей в лондонскую лечебницу для душевнобольных. Постоянная однообразная работа отупляла, но в то время Мадлен больше ничего другого было не нужно. Зато, работая в лечебнице, она познакомилась с основными принципами гигиены и организации труда – все это позже весьма пригодилось ей в ее собственном деле. Через несколько месяцев Мадлен по объявлению в The Morning Post устроилась швеей в ателье Кейт Рейли, которое специализировалось на копировании парижских моделей: миссис Рейли покупала у известных модных домов платья, которые в своем ателье распарывала, снимала выкройки и предлагала клиенткам парижские модели, отделанные согласно их пожеланиям. Сегодня это звучит весьма странно, но тогда такая практика была самым обычным делом: не все клиенты, даже если у них было достаточно денег и вкуса, чтобы шить у французских портных, имели возможность регулярно приезжать в Париж на примерки. Мадлен, прекрасно владеющая французской школой кройки, быстро выдвинулась в ателье Рейли на ведущие позиции – уже через год именно она возглавила производство, отвечая и за копирование лекал, и за работу с клиентами. Работая в ателье Кейт Рейли, Мадлен Вионне стала вхожа в высшие слои общества: именно она одевала, например, самую богатую невесту своего времени, красавицу Консуэло Вандербильт, когда та в 1895 году выходила замуж за герцога Мальборо. Свадьба эта была столь значительным событием в светской жизни по обе стороны океана, что престиж ателье Рейли вырос до невероятных высот. Когда в 1900 году Мадлен вернулась в Париж, она уже с легкостью устроилась в один из самых прославленных парижских модных домов – Дом Callot Soeurs, принадлежавший четырем сестрам Калло, который специализировался на роскошных вечерних платьях. Вионне стала главной портнихой и первой помощницей старшей из сестер, Мари Калло Жербер, которая отвечала за разработку всех новых моделей фирмы. Мадам Жербер работала в принятой тогда технике «наколки»: она импровизировала свои модели, драпируя ткани на «живых манекенах», а в обязанности Мадлен входило, помимо прочего, переносить драпировки в лекала. Пять лет Вионне совершенствовала свое мастерство кройки, моделирования и пошива под руководством сестер Калло: «Именно здесь я поняла, что мода – это искусство, – вспоминала позже Мадлен. – Если бы я не попала сюда, я бы так и продолжала шить «форды», теперь же я научилась шить «роллс-ройсы».

В 1905 году Мадлен Вионне пригласил на работу прославленный кутюрье Жак Дусе – с ее помощью он хотел внести «свежую струю» в коллекцию своего модного дома: сам Дусе активно использовал в своих моделях элементы стиля XVIII века, в частности, рококо, и мастерство главной швеи Дома Калло, в совершенстве владевшей умением шить платья по последней моде, было ему очень кстати. Однако Вионне не собиралась просто подражать стилю мадам Жербер или копировать Чарльза Борта: ее идеи были действительно новыми и оригинальными. Работая у Дусе, Вионне разработала крой по косой, который позволял ткани платья буквально обтекать тело, создавая изысканный прилегающий силуэт без традиционных вытачек и рельефов. Крой по косой, со временем ставший фирменным знаком Вионне и принесший ей настоящую славу, конечно, не был ее изобретением: этот способ раскроя применяли и до нее, но никто ранее не осмеливался использовать его так широко. Если раньше по косой кроили одну-две детали, воротник или рукава, иногда юбки, то Вионне смело использовала этот крой во всем платье, добиваясь в итоге совершенно необыкновенного эффекта. Скроенные по косой платья не предполагали традиционных для того времени корсетов, подбивок, накладок, косточек и прочих хитростей, изменяющих женскую фигуру в угоду моде, более того – они не требовали для одевания помощи горничных, а ведь самостоятельное одевание было в ту пору уделом самых бедных слоев, не имевших денег на прислугу– Вионне предлагала простые силуэты с изысканными, но лаконичными линиями, столь отличавшимися от прихотливой моды эпохи модерна. Она считала – и старалась убедить в этом своих клиенток, – что по-настоящему красивую фигуру должен формировать не корсет, а упражнения и здоровый образ жизни. Для того, чтобы подчеркнуть плавность и текучесть линий своих новых платьев, Вионне отказывалась от любых прослоек между тканью платья и телом и требовала от манекенщиц демонстрировать наряды клиенткам дома практически на голое тело, что даже в легкомысленном Париже вызвало необыкновенный скандал. Зато к Мадлен потянулись клиентки, сумевшие оценить новаторство ее моделей: знаменитые актрисы и дамы полусвета, феминистки и суфражистки, среди которых были Сесиль Сорель, Габриэль Режан, Ева Лавальер, Лиан де Пужи и Натали Барни. Мадлен называла их «выдающимися членами легкомысленного племени амазонок». Все они остались верны Вионне, когда она наконец решилась уйти от Дусе и основать собственное ателье.

Платья от Мадлен Вионне

У самой Мадлен на это не хватило бы ни денег, ни решительности, но помогла одна из преданных клиенток – Жермена Лила, дочь владельца одного из крупнейших парижских универмагов. В 1912 году Дом Вионне открыл двери перед клиентками на рю де Риволи. Однако уже осенью 1914 предприятие пришлось закрыть из-за начавшейся мировой войны. Заперев ателье, Мадлен Вионне отправилась в Рим.

В Италии Мадлен пыталась восполнить недостатки своего образования: она изучала историю искусств, живопись, архитектуру, историю, целыми днями бродила по музеям. В античных статуях и рисунках она увидела свой идеал – одежду, которая не стесняла движений, не сковывала тело, а свободно облегала его, подчеркивая естественную красоту и пластику. Именно такую одежду Мадлен всегда мечтала создавать. Когда в 1919 году Вионне вернулась в Париж и снова открыла свой модный дом, она предложила клиенткам одежду в античном духе: лаконичные платья с драпировками, скроенные по косой. История моды знает не один период, когда античную моду брали за образец, но только Вионне не просто пыталась подражать формам туник и пеплосов – она создавала современную одежду, соответствующую духу времени. Помня о своей неосуществленной мечте стать скульптором, Вионне стала создавать настоящие скульптуры из ткани: она лепила свои платья, добиваясь необыкновенного, невиданного эффекта: ее платья жили, дышали вместе со своей владелицей. «Если женщина улыбается, платье должно улыбаться вместе с ней», – любила говорить Вионне.

Эскиз пальто от Мадлен Вионне

Свои модели она создавала, драпируя тонкую ткань на специальном деревянном манекене высотой в 80 сантиметров. Она брала кусок ткани, обертывала его вокруг манекена, закрепляя прихотливые складки, и получала удивительно сбалансированную конструкцию, достойную архитектора и инженера, лишь за счет кроя. Отталкиваясь от простейших геометрических фигур – квадрата, круга, треугольника, – Вионне создавала платья, поражавшие как простотой линий, так и сложностью кроя, создававшими вместе необыкновенную гармонию облика. Весь декор своих платьев Вионне выполняла так, чтобы он не нарушил эластичности кроя и не искажал линий тела: вышивка, например, делалась только по основной нити ткани, а бахрому, безумно популярную в то время, у Вионне не нашивали тесьмой, а аккуратно пришивали каждую нить отдельно. Для своих платьев Вионне заказывала специальные ткани: фирма Bianchini-Ferier специально для нее производила шелковые крепы и

шифоны шириной больше двух метров, они же по заказу Вионне впервые создали ткань из смеси шелка и ацетата. А фирма Rodier специально для Мадлен производила шерстяные ткани и бархат шириной больше пяти метров. Цвет Мадлен интересовал мало: большинство ее моделей выполнены в оттенках белого, светло-розового или золотистого цветов, напоминавших оттенки мрамора древних статуй.

Со временем Вионне старалась упростить крой: в ее лучших моделях лишь один шов, идущий по диагонали, нет ни застежек, ни вытачек, а все изгибы фигуры моделировались исключительно за счет драпировок и узлов. Она даже умудрилась создать пальто без единого шва! Иногда модели получались столь сложными, что клиенткам приходилось брать уроки, как правильно надевать платья от Вионне – в разложенном виде они выглядели как кусок ткани сложной формы и приобретали форму лишь на теле. Если со временем секрет бывал утрачен, платья снова превращались в загадочные и бесполезные куски ткани…

Тайат. Изображения платьев Мадлен Вионне, 1920-е гг.

Ее модели для того времени были поистине революционны: Вионне отрицала симметрию, излишний декор, необходимость боковых швов: «Разве у человека есть швы по бокам? Почему тогда считается, что они так необходимы его одежде?» – говорила она. Вионне считала, что одежда должна быть не искусственной, навязанной оболочкой тела, а его естественным продолжением, подчиненным движениям человека. И если ранее эти же самые стремления не находили понимания у публики, в двадцатые годы, когда возник настоящий культ тела, они вознесли Вионне на вершину признания. Ее стиль сочли вершиной элегантности, и следующие двадцать лет именно Мадлен Вионне задавала тон европейской моде. Среди ее клиенток были и знатнейшие аристократы Европы, от герцогини Мальборо до итальянских графинь, и ярчайшие звезды Голливуда – Грета Гарбо, Марлен Дитрих, Кэтрин Хепберн. Именно платья Вионне во многом создали тот голливудский гламур, который не дает нам покоя до сих пор: струящиеся атласные платья, открытые плечи и сексуальные тела под тонкой тканью…

Мадлен Вионне в процессе создания модели

Со временем заказов стало столько, что фирма Вионне еле справлялась. В 1923 году Мадлен переехала на авеню Монтань, в так называемый «храм моды» – роскошное здание, построенное по эскизам Фердинана Шаню, Жоржа де Фёра и Рене Лалика, где, кроме платьев, продавались также меха и нижнее белье. В том же году Вионне впервые представила свою коллекцию в Нью-Йорке, а через два года она стала первым парижским кутюрье, чей дом открыл филиал в США. Ее платья с меткой Repeated Original продавались в салоне на Пятой авеню: они подходили на любой размер, и лишь длину можно было отрегулировать непосредственно в салоне, – собственно говоря, это была одна из первых линий прет-а-порте в истории высокой моды.

Вионне часто сравнивали с Коко Шанель – та тоже происходила из самых низов, так же произвела революцию в пошиве одежды, использовала новые ткани и силуэты. Обе они презирали капризы моды, отдавая предпочтение стилю и мастерству. Однако если Шанель создавала вещи «базовые», те самые «форды», которые так не хотела шить Мадлен, то Вионне делала платья исключительные, вневременные. Она мечтала, чтобы ее платья остались в истории искусств, веяния моды же считала пустым звуком. «Я всегда была врагом моды. В сезонных капризах моды есть что-то поверхностное и исчезающее, что оскорбляет мое чувство прекрасного. Я не знаю, что такое мода, я не думаю о моде. Я просто делаю платья».

Модели вечерних платьев от Вионне

В отличие от Коко и многих своих коллег, ведущих активную светскую жизнь (в том числе и для рекламы собственной марки) Мадлен Вионне была домоседкой. Она не любила бывать на людях, предпочитая проводить время в компании ближайших друзей, о ее личной жизни почти ничего неизвестно. В 1925 году она вторично вышла замуж – за Дмитрия Нечволодова, сына русского генерала и владельца фабрики по производству модной обуви, мужчину весьма импозантного, но легкомысленного. Трудно сказать, связала их страсть, мода на русских аристократов (примерно в то же время у Коко Шанель, например, был роман с русским великим князем Дмитрием Павловичем) или бизнес. Супруги расстались в 1942 году и никогда никому не рассказывали подробностей своего брака. Правда, нелюдимость и замкнутость Мадлен не мешала ей общаться и даже дружить с художниками – футуристами, кубистами и авангардистами, – творчество которых оказало на нее немалое влияние. Она дружила, например, с архитектором Ле Корбюзье, скульптором и дизайнером Жаном Дюнаном и Шарлоттой Перриан, известной своими авангардными моделями мебели. Еще в Италии она познакомилась с Тайатом (настоящее имя Эрнесто Микаэле) – художником и дизайнером, разработавшим для Вионне фирменный логотип, а также создававшим для ее дома эскизы тканей, аксессуаров и ювелирных изделий. В 1924 году креативным директором дома стал архитектор и дизайнер Борис Лакруа, пятнадцать лет создававший для Дома Вионне аксессуары, мебель, сумки, текстиль и флаконы духов.

К 1925 году на Вионне работали 1200 человек – для сравнения, у Скиапарелли работали 800 человек, а в Домах Lelong и Lanvin – по тысяче. При этом Вионне, которая сама прошла весь путь от подмастерья до главы модного дома, прекрасно знала, что нужно ее работницам. Условия труда, которые она создала для своих сотрудников, были поистине революционны: в работе были предусмотрены обязательные короткие перерывы, сотрудникам предоставлялись оплачиваемые отпуска, декрет, пособия в случае болезни или травмы, при мастерских имелись обеденный зал, больница, в которой был и дантист, и даже бюро путешествий!

Не забывала Вионне и о себе. Ее модели пользовались такой необыкновенной популярностью, что их копировали почти повсеместно. Пытаясь отстоять свою уникальность, Мадлен Вионне впервые в истории стала бороться за авторское право. Вионне стояла у истоков первой в мире организации по защите авторских прав – Общества покровительства изобразительным и прикладным искусствам (L’Association pour la Defense des Arts Plastiques et Appliques), созданного в 1923 году. Все ее модели фотографировались с трех сторон, а фотографии и подробное описание вклеивались в специальный альбом – за свою жизнь Мадлен создала 75 таких альбомов, почти полторы тысячи платьев! К каждому платью пришивался фирменный ярлык, на котором стояла подпись Вионне и отпечаток ее большого пальца. Но ее модели все равно крали – «пиратов» не останавливало даже то, что многие платья Вионне можно было скопировать, лишь распоров. Портниха русского Дома «Адлерберг» П. П. Бологовская вспоминала: «Как-то графиня Адлерберг отправилась в Дом «Мадлен Вионне», чтобы на сезонной распродаже купить какую-нибудь его старую модель рубашки. Вионне создавала модели так, как будто одевала античные статуи. Рубашку от «Вионне» мы распороли, положили в гостиной на ковер и увидели настоящие геометрические фигуры, не было ни одной неправильной линии. Там, где должна быть косинка, была косинка, а где был прямой крой – линия шла идеально ровно. И вот по этой выкройке мы сшили замечательные ночные рубашки и халаты».

Но новаторство Вионне не ограничивалось социальными льготами или защитой авторских прав. Считается, что именно она придумала воротник-хомут и топ на завязках, платья без застежки и воротник-капюшон, она первая сшила ансамбль из платья и пальто, подкладка которого была из того же материала, что и платье – подобные ансамбли снова войдут в моду в шестидесятых годах и остаются актуальны до сих пор.

Фотография модели в платье от Вионне, Vogue, 1931 г,

Когда началась Вторая мировая война, Мадлен поначалу хотела перенести производство в Америку, но потом передумала. Ей было уже за шестьдесят, и мир вокруг менялся слишком быстро. Вионне решила закрыть свой дом: в августе 1939 года была продемонстрирована последняя коллекция. Вскоре Мадлен оставила Париж, чтобы через несколько лет вернуться туда уже почти забытой.

Последние годы она провела, читая лекции и проводя курсы кроя по косой. Публика о ней не вспоминала, зато новое поколение модельеров было готово буквально молиться на нее. В 1952 году она пожертвовала свою коллекцию платьев, эскизов и альбомов с моделями парижскому Музею декоративного искусства – это была самая большая подобная коллекция, когда-либо преподнесенная в дар. Кристобаль Баленсиага учился у нее искусству кроя – он был одним из немногих, кто дружил с Вионне в ее последние годы. Кристиан Диор называл ее творчество непревзойденной вершиной от-кутюр и признавался, что чем опытнее он становился, тем полнее открывалось для него совершенство мастерства Вионне. Иссей Мияке вспоминал, что когда он впервые увидел платья Вионне, это было «словно статуя Ники воплотилась снова». Он говорил, что Вионне «уловила самый прекрасный аспект классической Греции: тело и движение».

Мадлен дожила до того времени, когда ее имя снова вспомнили: в 1973 году ее платья были представлены на ретроспективной выставке европейской моды в нью-йоркском музее Метрополитен. Журналисты с удивлением заметили, что посетители уделяют гораздо больше внимания не моделям прославленных кутюрье, а платьям Мадлен Вионне. С тех пор учениками Вионне числят себя и американцы Хальстон и Джеффри Бин, и японцы Иссей Мияке и Рей Кавакубо.

Мадлен Вионне скончалась 2 марта 1975 года. Через тридцать лет после ее смерти бизнесмен Маттео Марцотто пытался возродить марку, однако пока все попытки оказались неудачными: королева кроя так и осталась непревзойденной, неповторимой, единственной…

Надежда Ламанова

Надежда русской моды

Сто лет назад ее имя для любой уважающей себя российской модницы значило столько же, столько названия ведущих парижских модных домов: стиль, роскошь, безупречный вкус и необыкновенную красоту. Ее модели вызывали восхищение в Европе – и не только в великосветских салонах, но и у знаменитых парижских кутюрье. В России она считалась основательницей новой пролетарской моды – и на долгие годы была забыта так же, как и пропагандистские идеи о «прозодежде» и унифицированном коммунистическом быте. За свою жизнь Ламанова шила для всех – от монархов до крестьян, и каждое ее творение было настоящим произведением искусства…

Надежда Ламанова родилась 14 декабря 1861 года в деревне Шузилово Нижегородской губернии. Она была старшим ребенком в семье полковника Петра Михайловича Ламанова, потомственного дворянина из старинного, но обедневшего рода, и его супруги Надежды

Александровны. Семья была дружная и крепкая, хотя и с небольшим достатком, и вслед за Надей появились на свет еще четыре дочери. Вскоре после рождения младшей Надежда Александровна скончалась от чахотки.

Едва окончив местную гимназию, Надежда Петровна решилась уехать из родного дома в Москву: семья после смерти старшего брата отца, оставившего огромные долги, была на грани разорения, а надо было ставить на ноги младших сестер. Вскоре скончался и Петр Михайлович: оставшееся после него небольшое имение было обременено долгами и почти не приносило дохода, так что рассчитывать Надя могла только на свои силы – ей надо было не только самой выбиться в люди, но и содержать сестер.

В то время у благородной девушки был небольшой выбор профессий: гувернантка, компаньонка или швея. Только последняя профессия не была связана с услужением, только она обещала в будущем самостоятельность – и Надя Ламанова выбрала ее. Два года она проучилась в школе кройки и шитья у Ольги Суворовой, а в 1879 году поступила на место моделистки (закройщицы) в известную мастерскую мадам Войткевич. Уже скоро московские модницы из уст в уста передавали рассказы о новой мастерице – она измучает примерками, затиранит указаниями, но зато сошьет платье словно из Парижа!

Сама Ламанова, кстати, не считала это комплиментом: она не признавала слепого следования парижским образцам. Мода дает силуэт, фасон – но этот фасон подходит далеко не каждой! Надежда Петровна была убеждена, что платье должно не столько отражать модные тенденции, сколько выражать личность самой женщины. И, прежде чем начать думать о платье, дотошно выясняла у заказчицы, для чего ей нужен наряд, что она собирается в нем делать и что она при этом хочет ощущать. Если клиентка приходила с просьбой сшить «как в журнале», Ламанова устраивала ей яростную отповедь – и после долгих нотаций заказчица получала платье совершенно не похожее на модную картинку, но зато исключительно подходящее именно ей. Мадам Войткевич получала немало жалоб на чересчур самовольную моделистку, но еще больше в ее адрес было похвал.

Неудивительно, что скоро Надежде Петровне надоели постоянные споры с хозяйкой мастерской, и она решила начать самостоятельную работу. Ее сбережений хватило на то, чтобы в 1885 году открыть скромную мастерскую под вывеской «Н.П. Лама нова». А вскоре она выходит замуж за молодого красавца-юриста Андрея Павловича Каютова. Правда, в то время он больше был известен как актер-любитель, выступающий под псевдонимом Вронский – на сцене он не без таланта играл роли коварных соблазнителей, однако на самом деле был очень добр, слегка простодушен и по-дворянски порядочен. По легенде, познакомились они в ателье Ламановой, куда Каютов сопровождал свою любовницу Гликерию Николаевну Федотову, тогдашнюю приму Малого театра, но, едва взглянув на хозяйку ателье, влюбился в нее без памяти. Впрочем, с Федотовой он не только сам остался в дружеских отношениях, но и добился того, чтобы Надежда стала для актрисы близкой подругой. Творческая театральная среда, в которую ввел Каютов свою жену, не только дала Ламановой новых клиентов, но и во многом определила ее дальнейшую жизнь. Например, среди ближайших друзей ее мужа был двоюродный брат городского головы, начинающий актер Константин Алексеев (прославившийся под творческим псевдонимом Станиславский) – с ним Ламанова будет сотрудничать много лет. Сам Каютов со временем дослужился до поста управляющего московским отделением знаменитого страхового общества «Россия». С Надеждой Петровной они прожили в любви и счастье до самой его смерти в 1931 году. Детей у них не было – их заменили сестры Надежды Петровны, племянницы и ее ученицы, уважительно называвшие ее «мама Надя».

Вечерние платья, принадлежавшие императрице Александре Федоровне. Мастерская Н. Ламановой, вторая половина 1890-х гг.

При финансовой и моральной поддержке мужа Надежда Ламанова (на вывеске из соображений престижа осталась ее девичья фамилия) решила расширить свое дело. Она съездила в Париж, где училась секретам мастерства у самых известных кутюрье того времени, а вернувшись, открыла на Тверском бульваре свой салон, который быстро стал самым известным в Москве. Здесь одевались светские дамы – Шереметевы, Гагарины, Долгорукие – знаменитые красавицы, известные актрисы, супруги московских банкиров, адвокатов и промышленников. Высочайшее качество работы, неукротимая фантазия, уникальность каждого туалета и безупречное чувство стиля делали наряды от Ламановой настоящими произведениями искусства, носить которые считали за честь самые привередливые светские львицы. Ламанова была не просто портнихой, не просто модельером – она была настоящим творцом, умевшим согласовывать одежду с образом человека, с его внешностью и – самое главное – с его внутренними особенностями: темпераментом, манерой держаться, характером… Она знала, что нужно каждой клиентке: кто ценит сдержанную элегантность, кому нужна изысканная роскошь, а кому требуется яркость и выразительность.

Валентин Серов, Портрет Марии Николаевны Ермоловой, 1905 г. (Платье мастерской Н. Ламановой)

Подобно скульптору или живописцу, прежде чем приступить к работе, она долго изучала будущую «натуру» – свою клиентку. Она творила свои платья методом «наколки» – драпируя метры ткани прямо на теле заказчицы и закалывая их десятками булавок, добиваясь гармонии пропорций платья и фигуры. Каждая ее работа была настоящим произведением искусства, где сочетались каноны парижской моды, отточенные формы и уникальный декор. Вопреки ожиданиям и даже требованиям клиенток, сама Надежда Петровна никогда не шила: по ее искреннему убеждению, архитектор, сотворивший эскиз здания, не должен лично класть кирпичи. «Я не люблю ковыряться с иглой, – заявляла она. – Мое дело – создавать образ, как я его вижу, а для шитья у меня есть помощницы».

Мягкая и дружелюбная в личном общении, в своей мастерской Надежда Петровна была настоящим тираном: она могла выгнать из мастерской любую клиентку, невзирая на деньги и титулы, если та пыталась навязать Ламановой свое мнение, строго отчитать любую за неправильное поведение или отсутствие терпения на примерке. Могла командовать, как генерал новобранцами, самыми титулованными и уважаемыми женщинами страны – но они, жалуясь дома на жестокое обращение и на усталость после многочасовых примерок, ни за что бы не променяли салон Надежды Ламановой на какой-нибудь другой. Даже работницы мастерской Ламановой, которых она держала в ежовых рукавицах, всеми силами старались сохранить свое место. И дело было не в том, что после пятнадцати лет службы они получали за счет Надежды Петровны полное приданое, и не в том, что работниц салона Ламановой брали с распростертыми объятиями в любую мастерскую обеих столиц на большее жалование, – они искренне любили Надежду Петровну, умевшую быть не только строгой и суровой, но и любящей, понимающей и по-матерински заботливой и доброй.

Врожденное чутье, талант и постоянное совершенствование профессиональных навыков привели к тому, что авторитет ламановской мастерской стал непререкаемым. Престиж салона был подтвержден еще и тем, что в 1890-х годах Надежда Петровна была удостоена почетного звания «Поставщик Ее императорского величества». Надо понимать, что звание это было скорее почетным, чем фактическим: далеко не все, кто имел на своей вывеске высочайший титул, действительно поставляли свою продукцию императорской семье. Звание (и соответствующие привилегии) давали за многолетние успехи в бизнесе в целях поощрения отечественного производства. Но Надежде Петровне действительно было чем гордиться: в ее платьях ходила вся московская элита, и даже многие петербургские модницы не ленились, приезжая в старую столицу, тратить многие часы на примерки у Ламановой. Известно, что императорскую семью обшивали в мастерской Августа Бризака (Бриссака) – мадам Бризак, специализировавшаяся на парижских моделях, была настоящей царицей петербургской моды. А в Москве это место занимала Надежда Петровна Ламанова. Ее платья носили фрейлины императорского двора, супруга московского генерал-губернатора великая княгиня Елизавета Федоровна (между прочим, сестра императрицы) и морганатическая супруга великого князя Михаила Александровича (второго в очереди наследования престола – а в будущем фактически последнего российского императора) Наталья Сергеевна Шереметевская-Вульферт-Брасова.

Константин Сомов. Портрет Евфимии Павловны Носовой, 1910–1911 гг. (Платье мастерской Н. Ламановой)

Лама нова же шила приданое для юной великой княжны Марии Павловны (в будущем владелицы Модного дома «Китмир»), выходящей замуж за шведского принца. Несколько платьев работы Надежды Ламановой сейчас хранятся в Эрмитаже в составе коллекции туалетов последних российских императриц Марии Федоровны и Александры Федоровны. В 1902–1903 гг. Лама нова с успехом участвовала в Первой международной выставке исторических и современных костюмов в Таврическом дворце в Петербурге, принимала участие и в создании костюмов к знаменитому «русскому балу», прошедшему в Зимнем дворце в феврале 1903 года.

В платьях Лама новой сочетались классическая простота и уникальная фантазия, русский дух и последние парижские веяния, элитарность и вневременная красота. Княгиня Варвара Долгорукая называла в своих воспоминаниях Ламанову «русским гением элегантности»: «Мы ею гордились. Никто не мог сравниться с нею, безусловно, даже и среди больших французских Домов моды». У Надежды Петровны одевались самые известные красавицы России – Вера Холодная, Ольга Гзовская, Вера Коралли, «королева танго» Эльза Крюгер и заезжая мировая знаменитость, оперная певица Лина Кавальери. В платьях от Ламановой известные женщины изображены на портретах великих художников, например, актриса Мария Ермолова на знаменитом портрете Серова или Евфимия Павловна Рябушинская-Носова на портрете Константина Сомова. А Марина Цветаева рифмовала: «Та богиня – мраморная, Нарядить – от Ламановой»…

Сделав карьеру великосветской портнихи, Ламанова параллельно становится еще и театральным художником. В 1901 году ее верный друг, Константин Сергеевич Станиславский, приглашает ее создавать костюмы для спектаклей Московского Художественного театра – он хотел, чтобы публика по костюму актрисы легко могла отличить даму из высшего общества от представительницы полусвета. С тех пор и до конца своих дней Ламанова сотрудничает с МХТ, делая костюмы почти для всех спектаклей. Вершиной ее творчества были костюмы для «Анны Карениной» – несколько десятков роскошнейших туалетов для персонажей любого положения и в любом душевном состоянии. Станиславский ценил ее дар очень высоко, называя Ламанову «наша драгоценная, незаменимая, гениальная, Шаляпин в своем деле». Вспоминают, что после спектакля он «вставал со своего режиссерского места и шел через весь зал навстречу Н. П. Ламановой и целовал ей руки, благодаря за блестящее выполнение костюмов. И тут же он говорил нам, молодежи, что Надежда Петровна Ламанова считает себя хорошей закройщицей, но на самом же деле она – великий художник костюма; как скульптор, она знает анатомию и умеет великолепно приспособить тело актера к телу образа». Костюмы Ламановой были необычны тем, что они не просто дополняли персонаж актера, но словно играли вместе с ним, наравне с актером создавая требуемый образ, – именно это качество больше всего ценил Станиславский, известный своей дотошностью относительно всего, что составляет актерскую игру.

Вечернее платье из белого шелка и шифона. Мастерская Н. Ламановой, 1910-е гг.

В начале XX века слава Надежды Ламановой достигла Европы: в 1902 году она впервые принимает участие в парижской выставке, и сразу же все ее работы скупил сам Чарльз Ворт – самое громкое имя мировой моды, одевавший все европейские королевские дворы. С тех пор она не раз демонстрировала свои туалеты за рубежом, и каждый раз с неизменным успехом. Неудивительно, что когда знаменитый кутюрье Поль Пуаре привез в Россию свою коллекцию в ориентальном стиле, навеянную костюмами Бакста для дягилевских антреприз, ее демонстрация проходила именно в доме у Надежды Ламановой – самой знаменитой российской портнихи. Модельеры быстро нашли общий язык: оба они были новаторами в области моды, и у них было много точек соприкосновения. Ламанова первой в России оценила идеи Пуаре, начав шить туалеты, к которым не требовался корсет – туники и платья в стиле «неогрек». Их дружба продолжалась многие годы. Через много лет Пуаре вспоминал о ней: «Ламанова была выдающейся портнихой и в то же время стала моей дорогой подругой. Это она мне открыла очарование Москвы – этих драгоценных ворот в Азию. Она и сейчас мне видится на фоне икон Кремля, куполов собора Василия Блаженного, прекрасной коллекции картин господина Щукина».

Клиентки Надежды Петровны, вероятно, были бы весьма удивлены тем, какой мягкой и добросердечной может быть их «швейный тиран» вне стен своей мастерской. В ее доме на Тверском бульваре часто собирались гости – Надежда Петровна была очень гостеприимной хозяйкой, хлебосольной и общительной. Она прекрасно разбиралась в искусстве и литературе, была способна беседовать с актерами, художниками и режиссерами, приходившими в ее дом, о волновавших их вещах, и в то же время она вызывала у них уважение как своим талантом, так и собственным мнением по любому вопросу, которое она готова была аргументированно отстаивать. Валентин Серов, знаменитейший художник, был близким другом Ламановой – к пятидесятилетию Надежды Петровны он начал рисовать ее портрет: мелом, углем и сангиной на картоне. Портрет не был закончен – вернувшись домой после последнего сеанса, Серов скончался от сердечного приступа.

Среди ее подруг была и известная меценатка, княгиня-миллионерша Евгения Федоровна Шаховская-Глебова-Стрешнева, последняя владелица знаменитой подмосковной усадьбы Глебово-Стрешнево (оно же Покровское-Стрешнево – путаница происходит из-за обилия фамилий у владельцев), где традиционно снимали дачи актеры Московского Художественного театра. В знак признательности и преклонения перед талантом Надежды Петровны княгиня подарила ей часть усадьбы, имение Елизаветино – в годы Первой мировой войны Надежда Петровна организовала там на свои средства госпиталь для раненых солдат. Впрочем, такие госпитали – в меру своих сил – устраивали многие обеспеченные женщины по всей России: ни одна русская дама не желала прослыть «непатриоткой».

Вечернее платье из атласа, шифона и машинного кружева, Мастерская Н. Ламановой, 1912–1913 гг.

Когда разразилась революция, Надежде Петровне было пятьдесят пять лет. Публикации в советской прессе о том, что Лама нова с восторгом приняла революцию, конечно, мало соответствуют действительности: она потеряла все, что имела – состояние, положение, клиентуру, дом, мастерскую… И начинать заново в таком возрасте было уже сложно. Но Ламанова была не из тех, кто опускает руки. Она решительно отказалась эмигрировать, отвергла все предложения французских, английских и американских фирм, – не только из-за сестер, о которых она привыкла заботиться, но и потому, что вне России она не представляла своей жизни. И она не просто осталась на Родине, но продолжила свою работу, будто обретя второе дыхание… Растеряв практически всех своих работниц (с ней осталась лишь одна помощница и сестры), Ламанова даже в самые голодные и нищие годы не прекращала работу, создавая уникальные наряды из подручных материалов – полотенец, одеял и кусков обивки с сожженной в холодную зиму мебели. А в 1919 году за дворянское происхождение и просто под горячую руку Надежду Ламанову арестовали и посадили в Бутырку – с сотнями таких же, как она, «бывших». На выручку ей бросились друзья, и в первую очередь – Максим Горький, чья гражданская жена Мария Федоровна Андреева, известная московская красавица, в прошлом – одна из ведущих актрис Художественного театра, назначенная после революции комиссаром театров и зрелищ Петрограда, – была постоянной клиенткой салона Ламановой. Через два с половиной месяца Надежду Петровну освободили.

Лишившись возможности одевать элиту, потеряв связь с модными столицами, Ламанова решительно обратилась в сторону русских народных традиций и создания принципов моделирования одежды для широких слоев общества. Удивительно, как прежняя создательница уникальных, – рассчитанных не то что на узкий круг, на одного-единственного человека! – вещей могла прийти к идее одежды для всех, но все же в этом была своя логика: любая одежда основывается на общих принципах, связанных, с одной стороны, с одинаковым для всех строением тела, а с другой, – схожих целях, для которых создается одежда. Сама Надежда Петровна писала: «Революция изменила мое имущественное положение, но она не изменила моих жизненных идей, а дала возможность в несравненно более широких масштабах проводить их в жизнь». По ее инициативе в 1919 году при Главнауке организуется Мастерская современного костюма, где создается «новая рабоче-крестьянская мода», – сама Ламанова преподает там курс «Применение ткани в костюме». «Сделать одежду целесообразной и красивой – значит сделать жизнь вовсе не отдельных людей, а жизнь широких слоев населения тоже более удобной и красивой», писала она в одной из своих теоретических статей. В мастерской Ламанова с немалой изобретательностью разрабатывает простые и логичные модели одежды, рассчитанные на самые широкие слои, и параллельно занимается разработкой моделей на основе русского народного костюма. С 1922 года Ламанова – член Академии художественных наук (в кустарной секции). Отдыхом от «униформы будущего» становится для Ламановой театр – фантастические по красоте костюмы, которые Ламанова в 1921 году буквально из ничего создала для знаменитого спектакля Вахтангова «Принцесса Турандот», давно уже стали легендой. В той же студии Вахтангова Ламанова обшила спектакли «Зойкина квартира» Булгакова и «Егор Булычев и другие» Горького. Кроме студии Вахтангова, Ламанова постоянно работает в Художественном, Театре Революции и Театре Красной Армии. Для «Сильвы» в Театре оперетты делала уникальные для того времени трансформирующиеся костюмы, меняющие на глазах зрителя не только цвет, но и фасон. Много работала Ламанова и для кино: в 1924 году она принимала участие в работе над фильмом «Аэлита» режиссера Якова Протазанова, затем были работы над костюмами для фильмов «Александр Невский» Сергея Эйзенштейна, «Цирк» Григория Александрова, «Поколение победителей» Веры Строевой, принимала Ламанова участие и в работе над фильмом Эйзенштейна «Иван Грозный». Везде, где требовались мастерство, вкус и тонкое чутье, без Ламановой было не обойтись.

Пальто из коллекции, созданной по мотивам костюмов народа севера. Надежда Ламанова, 1923 г

В 1923 году Надежда Петровна возглавила только что созданное Ателье мод, где вместе с нею работали Вера Мухина, с которой Надежду Петровну связала долгая и крепкая дружба, Александра Экстер, Евгения Прибыльская и племянница Ламановой Надежда Макарова. Созданные ими модели получили премии на Первой всероссийской художествен но-промышленной выставке. В 1924 году Ламанова возглавила мастерскую, выполнявшую заказы Кустэкспорта для русских и международных выставок. В распоряжении художниц были лишь самые дешевые и грубые материалы – полотно, солдатское сукно, бумазея, но из них создавались удобные и практичные модели, где тенденции европейской моды сочетались с русскими национальными традициями. Платья украшались вышивками и оторочками, аппликациями и тесьмой. Одной из первых моделей были платья, расшитые по эскизам Мухиной золотыми и серебряными петухами, – две тысячи таких платьев тут же купили Нидерланды. В 1925 году Ламанова и Мухина выпустили альбом «Искусство в быту», адресованный портнихам-любительницам: по приведенным эскизам любая женщина могла из простых материалов сшить себе современную и практичную одежду. Неоднократно статьи Ламановой, посвященные искусству моделирования, появлялись в журналах «Ателье» и «Красная Нива»: «Мода нивелирует людей, не считаясь с особенностями и недостатками их телосложения… Но всякий человек, несмотря на все недостатки его тела, от природы или от образа жизни, имеет право быть гармоничным» – писала Надежда Петровна в одной из статей. Тогда же она сформулировала принцип построения костюма, которым модельеры руководствуются до сих пор: назначение, образ, ткань – то есть при создании вещи следует учитывать, для чего, для кого и из чего будет сшит будущий наряд.

В 1925 году коллектив мастерской пригласили принять участие во Всемирной выставке декоративного искусства в Париже. Подготовка потребовала от мастериц много сил и нервов: их моделям предстояло конкурировать с работами лучших парижских кутюрье, платья из льна и холста будут соперничать с туалетами из самых дорогих тканей! Были разработаны модели в народных традициях: их украсили вышивками (либо по подлинным народным рисункам, либо геометрическими орнаментами по эскизам Мухиной). К каждому платью буквально из подручных материалов были сделаны соответствующие аксессуары: сумки из плетеного шнура, соломы или вышитого холста, пояса из веревок, шляпы из рогожи, бусы из камешков, раковин и скатанного хлебного мякиша, пуговицы сами вытачивали из дерева и раскрашивали. Конкуренция была жесточайшая – и не только с эмигрантами, выставившими свои произведения в модном тогда стиле «а-ля рюс» (Дом «Китмир», принадлежавший бывшей великой княгине Марие Павловне, для которой Ламанова когда-то шила приданое, получил на выставке золотую медаль за вышитые платья), но и с самыми знаменитыми парижскими домами от-кутюр – например, Поль Пуаре выставил напротив российского павильона целых три баржи с экспозиция ми. Однако именно коллекция Ламановой – тридцать платьев, демонстрировавшихся под девизом «Только новое, простое и удобное!» – совершенно неожиданно, но абсолютно заслуженно завоевала Гран-при с формулировкой «за костюм, основанный на народном творчестве».

Вечернее платье, сделанное для актрисы Александры Хохловой, Мастерская Н. Ламановой, 1924 г.

Этот успех привел к тому, что Ламанова до 1932 года работала в Кустэкспорте, разрабатывая модели для международных выставок в однажды найденном «народном» стиле. Она разработала коллекцию меховых изделий для

Лейпцигской выставки и участвовала в Нью-Йоркской выставке 1929 года. Благодаря Ламановой советские власти были искренне убеждены – и еще много десятилетий продолжали на этом настаивать – что советская мода «впереди планеты всей». Впрочем, сама Надежда Ламанова к этим «перегибам пропаганды» не имела никакого отношения.

В советские годы Ламанова продолжала шить и на заказ: помимо знаменитых актрис – Ольги Книппер-Чеховой, Лидии Кореневой, Ангелины Степановой, Любови Орловой – среди ее клиенток были и жены, и приближенные советских вождей: Полина Молотова-Жемчужная, супруга Луначарского актриса Малого театра Наталья Сац-Розенель, Александра Коллонтай, Лиля Брик… Но никто из этих всесильных дам не помог Надежде Петровне, когда в марте 1928 года шестидесятишестилетнюю Ламанову как «кустаря, имевшего двух и более наемных работниц» лишили избирательных прав – очень суровая по тем временам мера, влекущая за собой определенные ограничения и крупные неприятности. Для Надежды Петровны, человека искреннего и преданного, это был настоящий удар. В избирательную комиссию она писала: «…Я совсем не являюсь портнихой в общепринятом смысле этого слова. Я работаю в деле пошивки женского платья как художник, то есть я создаю новые формы, новые образцы женской одежды… Я должна пояснить, что я лично создаю модели и образы женской одежды, их накалываю и оформляю, но не провожу сама техническую сторону работы. Я не могу проводить эту работу, как архитектор не может сам строить дом, а кузнец не может работать один без молотобойца… Мои искания направлены к тому, чтобы создать такие формы и образцы женской одежды, которые были бы приспособлены по своей простоте, удобству и дешевизне к нашему новому рабочему быту и в которых нашли бы широкое применение наши современные кустарные вышивки и материи… Все мои силы, знания и энергию я посвятила с самого начала революции, работе по созданию советского быта и культуры, таким образом, моя работа в течение 11 лет является общественно-полезной». К просьбе были приложены отзывы научных работников, искусствоведов и деятелей культуры, но, насколько известно, эта кампания в защиту Ламановой закончилась неудачей.

В тридцатые годы Ламанова, которой было уже за семьдесят, продолжала активно работать в театре: в Театре Красной Армии она создала костюмы к «Вассе Железновой» с Фаиной Раневской в роли Вассы, вместе со знаменитым художником Александром Головиным работала над великолепными нарядами к спектаклю «Женитьба Фигаро» в МХАТе. После премьеры «Бориса

Годунова» в оперной студии Художественного театра Станиславский, поздравляя труппу с успехом, сказал Лама новой: «Благодарю и восхищаюсь».

Надежда Ламанова на даче у Веры Мухиной, 1930-е гг.

Станиславский привлекал ее к работе почти во всех спектаклях. Он считал Надежду Петровну одним из ближайших друзей: когда врачи прописали ему прогулки в автомобиле, он брал с собой медсестру и обязательно Надежду Петровну. О Ламановой он писал: «Долгое сотрудничество с н. п. Ламановой, давшее блестящие результаты, позволяет мне считать ее незаменимым, талантливым и почти единственным специалистом в области знания и создания театрального костюма». После смерти Андрея Павловича Каготова – верного спутника жизни Надежды Петровны, – самыми близкими ей людьми остались Станиславский и Вера Игнатьевна Мухина. Даже в преклонном возрасте Надежда Петровна оставалась образцом элегантности: всегда в безукоризненно сшитом костюме, с маникюром, идеальной прической, благоухая французскими духами, Ламанова словно бросала вызов времени и всем вокруг, оставаясь такой же требовательной к окружающим, как и к себе.

Актриса МХАТа Кира Николаевна Головко (начавшая свою карьеру под девичьей фамилией Иванова) вспоминала, как в 1939 году готовилась к роли Натали Гончаровой в спектакле по пьесе Михаила Булгакова «Последние дни». Платья и аксессуары для спектакля создавала Надежна Петровна. Когда она вошла в гримерку, Киру Николаевну поразила величественность пожилой дамы. Ламанова была одета в строгий кремовый костюм с юбкой по щиколотки, открывающей изящные ноги в шелковых чулках и туфлях на каблуках, а на ухоженных руках сверкали дорогие кольца. После двух часов примерок стянутая корсетом по моде XIX века Кира упала в обморок, а когда очнулась, с удивлением увидела, что испуганные ассистентки дают нашатырь не ей, а Ламановой, которая так переживала за юную актрису, что тоже лишилась чувств. Ламанова даже отказывалась работать с Кирой – еле успокоили престарелую художницу, заверив, что больше актриса падать в обмороки себе не позволит.

…По легенде, осенью 1941 года Надежда Петровна сказала Вере Мухиной: «Знаешь, я скоро умру. У меня осталось всего две капли «Коти»… В октябре она должна была эвакуироваться вместе с труппой Художественного театра, но 15 октября из-за болезни сестры задержалась и опоздала на сборный пункт. Она бросилась к Большому театру, где сборы еще продолжались, присела передохнуть на скамейку, и с ней случился сердечный приступ. Похоронили Надежду Ламанову на Ваганьковском кладбище.

Жанна Ланвен

Модное апреджио

Возможно, она не совершила революции в моде. Не изобрела маленького черного платья, не создала нового кроя или стиля. Но все же заслуги Жанны Ланвен перед мировой модой несомненны: она была первой, кто стал шить одежду для детей, не копируя ее образцы со взрослой моды. Уже сто лет Дом Жанны Ланвен предлагает свою простую, изысканную и вместе с тем роскошную одежду всем, кто ценит уникальность, вкус и качество.

Создательница известного дома Жанна-Мари Ланвен родилась в Париже в самый волшебный день – первого января 1867 года. Она была старшей из одиннадцати детей в семье журналиста Констана Ланвена и его жены Софи-Бланш Дешайе. Детей было так много, что гонораров мсье Ланвена – весьма талантливого журналиста, дружившего со многими знаменитостями своего времени, – едва хватало на жизнь. Так что Жанне с детства пришлось оставить все мысли о достойном образовании: ее единственными учителями были родители и их друзья, которые иногда тратили пару часов на то, чтобы поговорить со смышленой малышкой. Жанне приходилось и следить за младшими братьями и сестрами, и работать по дому. По одной из легенд, свою Козетту – героиню романа «Отверженные» – знаменитый писатель Виктор Гюго, друг Констана Ланвена, писал именно с Жанны.

С детства Жанна любила играть в куклы – но не разыгрывать с ними сценки семейной жизни, как другие девочки, а шить им одежду: кукольные платья, которые мастерила Жанна, почти в точности повторяли наряды богатых дам, встречавшихся ей на улицах или в редакции газеты, где работал отец. Со временем мать, видя явный талант дочери, стала доверять ей шить одежду для младших детей.

Уже в тринадцать лет девочка была вынуждена пойти работать. Сначала она устроилась в шляпную мастерскую разносить клиенткам заказы – дни напролет маленькая Жанна проводила, бегая по Парижу с десятком огромных шляпных коробок, – денег на трамвай, и тем более на извозчика, у нее не было. Зато уже через два года ее приняли на место швеи в богатое ателье знаменитой модистки мадам Феликс. В шестнадцать лет Жанна перешла в швейное ателье портного Тальбота и показала себя столь талантливой и исполнительной, что владелец даже послал ее на стажировку в Барселону, которая в то время была одним из центров художественной жизни Южной Европы. Вернувшись из Испании, Жанна решилась начать собственное дело.

В 1889 году Жанна Ланвен с помощью одного из бывших клиентов открыла собственную шляпную мастерскую на улице рю-Фобур-Сен-Оноре. В то время шляпы были главным аксессуаром женского наряда: огромные и прихотливо украшенные, или маленькие и обманчиво-скромные, они в обязательном порядке украшали каждую женскую головку. Мадемуазель Ланвен предлагала своим клиенткам шляпы, которые не только соответствовали всем требованиям последней моды, но и были сделаны с фантазией, необыкновенной для простой девушки изысканностью и вкусом. Довольно быстро ее ателье прославилось среди парижских модниц, а сама мадемуазель обзавелась обширными знакомствами в высшем свете. Утром она развозила заказы, днем стояла за прилавком, а по ночам в одиночестве работала над новыми шляпками. От такой жизни у нее выработалась привычка к молчаливости – отталкивавшая поклонников, зато располагающая клиентов, которые не желали тратить время на долгие разговоры.

Как-то на прогулке друг одной из ее клиенток познакомил молодую модистку с элегантным молодым человеком с самыми изысканными манерами и легкой хитрецой в глазах. Это был итальянский аристократ, граф Анри-Жан Эмилио ди Пьетро, любитель скачек и азартных игр. Как говорят, ди Пьетро был пленен хорошенькой молчаливой девушкой и собирался завести с ней весьма близкое знакомство – в то время среди молодых людей со средствами было принято иметь собственную модистку или швею, причем, конечно же, вовсе не для швейных надобностей. Однако Жанне такие отношения были не по нраву – и Анри-Жану пришлось жениться на ней. Они обвенчались 20 февраля 1896 года. Брак был неудачным: получив желаемое, ди Пьетро быстро променял семейный очаг на тотализатор и карточный стол, зато в 1897 году у Жанны родилась дочь, названная Мари-Бланш, или Маргерит – по-французски ромашка. Именно ромашка позже стала первой эмблемой Дома Жанны Ланвен.

Жанна Ланвен

Кинозвезда Мэри Пикфорд в нарядах от Ланвен

В 1903 году Жанна и ди Пьетро развелись. Смыслом жизни для Жанны стала ее обожаемая дочь, девочка прелестная и весьма одаренная музыкально. Устав от царящей в детских магазинах и на улицах «пыльной серости модерна», как выразился один из французских поэтов, – мода тех лет любила приглушенные, блеклые, словно выцветшие тона, особенно ахроматические, – Жанна стала сама шить для своей дочурки наряды ярких и радостных тонов. Помимо необычного цветового решения, Жанна – впервые за долгое время – шила детские наряды не как копии взрослых туалетов, как было принято, а совершенно непохожими на них, зато удобными для игр и прогулок. Туалеты у юной Маргерит были столь удачными, что на них обратили внимание клиентки мадам Ланвен, и скоро многие стали просить сшить что-нибудь подобное для их собственных детей. В 1908 году Жанна Ланвен представила первую коллекцию детской одежды – по сути, она стала первым модельером, разрабатывающим одежду специально для детей. Она считала, что детская одежда не должна быть ни строгой и чопорной, ни излишне украшенной – первое было скучно, второе сковывало и превращало детей, по ее словам, «из людей в кремовые пирожные». Уже через год мадам Ланвен подготовила коллекцию одежды для женщин, как юных, так и зрелого возраста – удивительно, но многое в ней было взято из детской одежды: вообще-то тогда поступали наоборот. Простой крой нарядов от Lanvin, романтичный стиль, яркие и чистые цвета, лаконичная, но по-детски нарядная отделка туалетов для юных модниц и их матерей произвели впечатление на парижан и моментально завоевали популярность.

Жанна Ланвен с дочерью и зятем

Жанна Ланвен стала первой портнихой, одевавшей женщин всех возрастов в едином стиле, в то же время учитывая особенности каждого возраста. Ее ателье назывались «Магазины матери и дочери» – подчеркивая, что в них предлагалась одежда для всей семьи. Историки моды установили, что если в каждой коллекции Lanvin предлагалось около полутора сотен вещей, каждый клиент в среднем покупал тридцать. В 1909 году Жанна Ланвен присоединилась к французскому Синдикату высокой моды, официально получив статус кутюрье.

Наряды от Ланвен были деликатны и сдержанны, но, между тем, невероятно игривы, романтичны и женственны. Жанна любила мягкие пастельные цвета – особенно розовый и сиреневый, плавные линии и струящиеся тонкие ткани, с деликатным и изящным рисунком, мягкие складки, декольте и женственные силуэты. Для ее стиля характерны изысканные вышивки и аппликации, роскошная отделка бисером и драпировки. Ее платья были одновременно и на острие моды, и вне ее. Именно этому на первый взгляд парадоксальному качеству в первую очередь обязан Дом Lanvin своим успехом. Хотя Жанна одной из первых поддержала революцию Поля Пуаре и отказалась от корсетов, она все же оставалась достаточно консервативной для того, чтобы шить платья с ярко выраженной талией и длиной до щиколоток даже тогда, когда в моду вошли силуэты «гарсон», а подолы укоротились до колена. В конце концов, она любила в женщине именно ее женственную составляющую – материнство, способность любить, нежность и хрупкость, – а вовсе не входящие в моду андрогинность, эмансипацию и атлетизм. Хотя ее саму историки называют среди первых «новых женщин»: Жанна, нанявшая собственных братьев для работы в своем ателье, представляла необычный для того времени тип работающей матери, одинаково успешной и в бизнесе, и в материнстве.

В 1907 году Жанна второй раз вышла замуж – на этот раз ее избранником стал французский журналист Ксавье Меле, работающий для газеты Les Temps. Он принадлежал к той же среде, что и отец Жанны, и она понимала его с полуслова. Вместе они много путешествовали – объездили почти все европейские страны, и везде Жанна в поисках вдохновения и для самообразования скупала книги, посещала музеи, блошиные рынки и лавки с тканями – множество образцов, привезенных ею со всего света, составили прославленную «библиотеку тканей», которой восхищались поколения клиенток ее дома и искусствоведов. В одном из путешествий по Италии Жанна увидела фрески знаменитого художника раннего Возрождения Фра Анджел и ко – его необыкновенный голубой цвет произвел такое впечатление на Жанну, что она немедленно ввела его в свои коллекции, сделав своим фирменным цветом – «голубым Ланвен». Со временем к нему прибавились разбавившие традиционно пастельную палитру тканей Ланвен «зеленый Веласкеса» и «розовый Полиньяк» – в честь дочери, приобретшей в браке эту знаменитую аристократическую фамилию. Чтобы сохранить за собой исключительное право на эти цвета, в 1923 году Жанна основала в Нантерре красильни, работавшие исключительно на ее модный дом. Зато клиентки дома получили возможность заказывать платья любых, самых немыслимых оттенков.

К сожалению, и во втором браке Жанна не нашла счастья. Муж был больше увлечен работой, чем женой: со временем он занялся политикой и добился поста французского консула в Манчестере. Жанна, конечно, не смогла бросить свой модный дом и переехать в Англию; их брак постепенно сошел на нет, хотя оба супруга сохранили друг к другу уважение и по возможности встречались. Разочаровавшись в мужчинах, Жанна сосредоточила свои усилия на работе, а любовь – на дочери. Недаром Луиза де Вильморен, романистка и многолетняя клиентка Дома Lanvin, писала: «Она поражала всех своей работой, но на самом деле хотела поразить только свою дочь». Маргерит была очень талантливой девушкой, увлеченной музыкой и обладавшей прекрасным голосом. Со временем она сделала неплохую карьеру как оперная певица, а позже вышла замуж за графа Жана де Полиньяка, моложе ее на девять лет.

Мадам Ланвен славилась своим умением улавливать желания публики, сохраняя при этом верность своему собственному стилю. Одной из первых кутюрье она ввела в свои модели восточные мотивы, украшая подолы и лифы вечерних платьев роскошным золотым шитьем и аппликацией. В 1915 году, в разгар Первой мировой, предложила так называемый «военный кринолин» – широкие юбки с многочисленными оборками, способные удовлетворить снедающую парижан тоску по счастливому мирному времени.

Типичное платье от Ланвен, модель 1924 г.

Эскиз Жанны Ланвен

В то же время Жанна, не забывшая свою барселонскую стажировку, предлагает наряды в испанском стиле – Испания не участвовала в боевых действиях и служила для воюющей Европы символом спокойной жизни. В 1919 году мадам Ланвен шила практичные и в то же время нарядные платья-рубашки – этот силуэт станет суперпопулярным лишь через десять лет. А в двадцатых она одной из первых станет использовать в коллекциях русские мотивы – пальто с меховой отделкой, платья с вышивкой, напоминающей то ли крестьянские полотенца, то ли парадные облачения византийских императоров, силуэты, похожие на традиционные русские сарафаны и душегреи. Чуть позже Дом Lanvin прославился так называемыми robes de style, «стильными платьями» – не имеющими аналогов у других модельеров длинными романтичными платьями с пышными юбками-«кринолинчиками» в стиле 1840-х годов. Некоторые исследователи считают, что New Look Кристиана Диора был навеян воспоминаниями и о «стильных платьях» Жанны Ланвен. А в тридцатые годы, едва Марлен Дитрих стала появляться на публике в широких брюках, мадам Ланвен тут же предложила знаменитые шелковые «пижамы-палаццо» – элегантно-небрежные костюмы для выхода в свет, подозрительно похожие на домашние наряды.

К середине 1920-х годов Жанна Ланвен пользовалась таким авторитетом, что ее избрали председателем Организационного комитета Международной выставки декоративных искусств – той самой, что дала название прославленному стилю ар-деко. Она столь удачно выступила в этой роли, что с тех пор ее неоднократно приглашали возглавить подобные мероприятия: например, в 1931 году она руководила дирекцией выставки в Брюсселе, в 1939 – в Нью-Йорке и Сан-Франциско. В 1926 году за выдающиеся заслуги ей вручили орден Почетного легиона – а через двенадцать лет она была удостоена звания офицера Почетного легиона.

Жанна Ланвен была известна не только как кутюрье, но и как меценатка, ценительница искусств и коллекционер живописи: особенно ценила Ланвен импрессионистов и символистов с их удивительными цветами – в ее коллекции были, например, картины Огюста Ренуара, Эдуара Вийяра, Анри Фантин-Латура. В начале века она дружила с художником Одилоном Редоном, чьи картины, полные ярких полупрозрачных красок и поэтических образов, оказали немалое влияние на творчество самой Жанны. Некоторые исследователи считают, что Жанна Ланвен, возможно, была последней любовью престарелого художника, но никаких документальных подтверждений этому нет.

Начинала Жанна в одиночку, а в 1925 году в ее ателье трудятся более восьмисот человек. К концу тридцатых годов магазины Lanvin работали в Биаррице, Довиле и Каннах, в Мадриде и Буэнос-Айресе. Жанна уже выпускала линии спортивной одежды, белья и мехов, а с 1926 года начала выходить линия мужской одежды. Хотя свой первый мужской костюм мадам Ланвен создала еще в 1901 году для знаменитого Эдмона Роста-на, она долго не решалась поставить мужскую моду на поток: в начале века мужчины и женщины традиционно шили у разных портных, к тому же начавшаяся война и послевоенный кризис заметно снизили мужскую клиентуру домов высокой моды. В то же время она вместе с дизайнером и архитектором Арманом-Альбером Рато открыла линию товаров для дома. Их сотрудничество началось с того, что Рато оформил особняк Ланвен, и результат так ее впечатлил, что она доверила ему дизайн двух загородных домов и собственного бутика. Но самое известное его творение – это, конечно же, флакон для прославленных духов Arpege в виде шара из темного стекла.

Маргерит, Мари-Бланш Ланвен

Эдуар Вийяр. Портрет Жанны Ланвен, 1933 г.

Жанна Ланвен со своей дочерью Маргарит

Собственную парфюмерию Дом Lanvin стал выпускать еще в начале двадцатых годов, но только с приходом швейцарского парфюмера Андре Фрейса добился настоящих успехов на этом поприще. Фрейс любил говорить, что «Как и любовь, духи должны покорить женщину сразу». Его первые духи My Sin – «мой грех» – пользовались огромным успехом. Говорят, когда он собрался приступать к работе над следующим парфюмом, он пришел к мадам Ланвен за указаниями – и та, показав на дочь, которая играла на рояле, сказала лишь: «Думайте о Мари-Бланш!» Удивительные духи, изысканный аккорд розы, жасмина, чубушника, ландыша и жимолости, переливающийся подобно фортепианным пассажам, Мари-Бланш назвала Arpege – «Арпеджио», ныне считающийся одной из вершин мировой парфюмерии, легендой и вечной классикой. Рато создал для них необычный, изысканный в своей простоте флакон, украшенный золотым рисунком знаменитого Поля Ириба. Этот художник, работавший для Коко Шанель и Поля Пуаре, еще в 1922 году создал несколько рисунков Жанны и ее дочери, одетых в вечернике платья от Дома Ланвен. Один из них Жанна выбрала в качестве эмблемы дома: на нем Жанна и Маргерит протягивают друг другу руки.

Модели Жанны обладали удивительным свойством – они умели выглядеть роскошно, не затмевая при этом личность своего носителя. Клиентами Дома Lanvin были звезды Голливуда и европейские монархи, заказывавшие у Ланвен одежду и для себя, и для всей своей семьи. Графиня де Полиньяк, ставшая светской львицей и известной меценаткой, служила лучшей рекламой дома моды своей матери – изысканная и романтичная, она посещала светские рауты по всему миру исключительно в нарядах от Ланвен.

Эскизы Жанны Ланвен

Модели Жанны Ланвен в Gazette du Bon Ton, 1915 г.

Жанна не прекращала работу даже с началом Второй мировой войны: хотя ее модели стали строже, а отделка лаконичнее – в военное время было тяжело достать бисер, кораллы, смальту или перламутр, которыми раньше расшивала свои наряды Ланвен, – они не потеряли своей привлекательности, по прежнему делая женщину прекрасной. Жанна провозглашала «красоту, несмотря ни на что», – и клиенты отвечали ей преданностью и уважением.

Жанна Ланвен скончалась 6 июля 1946 года, в своем доме в Париже, на руках у дочери. Графиня Полиньяк, унаследовавшая дом моды своей матери, заботливо руководила им до самой своей смерти в 1958 году, а после передала его племяннику Иву Ланвену. При ней главным модельером дома стал испанец Антонио Кановас дель Кастильо, которого в 1960 году сменил Жюль Франсуа Крахе. Работал на Дом Ланвен и прославленный Клод Монтана. Ныне им руководит Альбер Эльбаз, сумевший вернуть ему прежний блеск и славу, несколько потускневшую со временем. И ныне, как и десятилетия назад, имя Жанны Ланвен означает изысканную красоту, утонченную роскошь и превосходный вкус.

Валентина Санина

Директор нью-йоркской моды

В Соединенных Штатах имя Валентины Николаевны Саниной-Шлее прекрасно известно. Для историков моды и театрального искусства оно давно стало символом оригинальности решений и яркости образа. Созданный ею стиль определил моду трех десятилетий, и его влияние заметно до сих пор. У Валентины одевались самые известные красавицы и модницы США, и теперь их платья хранятся в музейных коллекциях. Не меньший интерес вызывает ее личная жизнь, в которой нашлось место и бегству из большевистской России, и быстрому восхождению на модный Олимп, и нежной дружбе с самой загадочной актрисой столетия Гретой Гарбо, и предательству, и одиночеству. В России ее имя тоже известно – хотя бы благодаря тому, что юную Валентину воспел в своих романсах влюбленный в нее Александр Вертинский. Только никак не верится, что все это случилось в жизни одной женщины, превратившемся из музы «русского Пьеро» в модельера американских «звезд», a из роковой киевской красавицы – в нью-йоркскую диктаторшу…

О детстве и юности Валентины, как и многих российских женщин, чья молодость пришлась на бурный период войн и революций, почти нет достоверных сведений. История этого периода ее жизни столько раз переписывалась, в первую очередь ею самой, что установить правду теперь довольно затруднительно – документы пропали, очевидцы умерли, воспоминания противоречат друг другу. Долгое время считалось, что родилась Валентина в Киеве 1 мая 1904 года. Однако, когда в 1989 году она скончалась, в американской прессе писали, что Саниной было девяносто лет, а потом – что и девяносто пять.

В настоящее время принято считать, что год рождения Валентины Саниной – 1894. Изменила дату она, уже переехав в США, – скорее всего, ей хотелось оказаться хотя бы по документам моложе своего мужа, родившегося в 1900 году. Родителями Валентины были люди хорошо образованные, но не отличавшиеся ни благородным происхождением, ни особым достатком. Между тем Валентина с детства тянулась ко всему красивому, обладала тонким от природы вкусом и развитым чувством индивидуальности. Гимназическая униформа ее угнетала, хождения строем на переменах мучили. Ей было невыносимо выглядеть «как все» – и уже в юности Валентина постоянно провоцировала гимназическое начальство, появляясь в классах в белых передниках собственного покроя или с уложенными на необыкновенный манер золотистыми косами.

Валентина выросла красавицей – тонкие черты лица, роскошные волосы, огромные голубые глаза и благородная, эффектная манера держаться. Мужские сердца разбивались одно за другим. Окончив гимназию, Валентина быстро стала своей в пестрой среде тогдашней киевской богемы, поражая знакомых не только красотой и необыкновенными нарядами собственного изготовления, но и неординарностью суждений в сочетании с весьма язвительным чувством юмора. Один из поклонников посоветовал ей попробовать себя на сцене, и Валентина приняла этот совет. Оказавшись после Февральской революции в Харькове, она поступила на драматические курсы, и, хотя актерский талант у нее был весьма небольшой, уже скоро стала получать небольшие роли благодаря своей эффектной внешности и отточенным манерам. В то время Валентине больше нравилось играть на сцене, чем разбивать мужские сердца, хотя вертеть поклонниками у нее получалось гораздо лучше, чем исполнять драматические роли. Она старалась, как могла, репетируя каждую свободную минуту, нередко используя очередного влюбленного мужчину как зрителя, суфлера и критика в одном лице.

Александр Вертинский

В 1918 году на Украине, особенно в Харькове и Одессе, оказалось множество столичных знаменитостей, приехавших после Октябрьского переворота на гастроли в сытые украинские города и застрявших там, отделенных от родных мест линией фронта гражданской войны. Среди них был и прославившийся своими «изысканно-жеманными» песнями Александр Николаевич Вертинский.

С Валентиной Саниной Вертинский познакомился в артистическом кабаре при харьковском Доме артиста – провинциальном подобии знаменитой петроградской «Бродячей собаки», куда попал, едва приехав в Харьков из Киева. В своих воспоминаниях Вертинский так описывает свое первое впечатление от Валентины: «На меня глянули безмятежно-спокойные, огромные голубые глаза с длинными ресницами, и узкая, редкой красоты рука с длинными пальцами протянулась ко мне. Она была очень эффектна, эта женщина. Ее голова была точно в тяжелой золотой короне. У нее были раскосые скулы, красиво изогнутый, немножко иронический рот…Она была очень похожа на пушистую ангорскую кошку». Певец был сражен с первого взгляда: и красотой молодой женщины, и ее необыкновенным нарядом. Санина была одета в закрытое до горла черное платье, подчеркивающее все кошачьи изгибы ее стройного тела, с единственным украшением – висящим на шелковой ленточке белым хрустальным крестом, эффектно выделявшимся на фоне черной материи. Этот наряд был столь непохож на яркие пестрые туалеты остальных дам, увешанных поддельными драгоценностями, что уже этим много мог сказать о своей обладательнице.

Вертинский влюбился не на шутку. Все свободное от концертов время он посвящал Валентине – долгие прогулки и разговоры сменялись совместными кутежами в актерских компаниях. Вертинский посвятил ей несколько романсов, самые знаменитые из них – «Буйный ветер» на стихи А. Блока и «Трефовый король». Считается, что Валентине был посвящен и знаменитый «За кулисами» со словами: «Послушайте, маленький, можно мне вас тихонько любить?» Валентина, по всей видимости, Вертинского ценила как артиста, но не разделяла полностью его чувств. Играя его любовью, она позволяла себе мучить его, вела себя как классическая «инфернальница» из романов Достоевского. В конце концов отношения прекратились, и, по всей видимости, инициатором разрыва была Валентина. Вскоре Вертинский уехал с концертами в Одессу.

Напоследок Вертинский написал в ее честь еще один романс «Это все, что от вас осталось», подводящий итог этой любви:

Все окончилось так нормально,

Так логичен и прост конец,

Вы сказали, что нынче в спальню

Не приносят с собой сердец.

К образу Валентины Саниной Вертинский еще не раз возвращался в своем творчестве. Лично они встретились еще только раз – в Нью-Йорке, когда она уже была известным модельером. В 1946 году он написал в память о былом трагических «Мышей»:

Где теперь вы вянете, старея?

Годы ловят женщин в сеть морщин —

Так в стакане вянет орхидея.

Если в воду ей не бросить аспирин.

Хорошо, что вы не здесь, в Союзе.

Что б вы делали у нас теперь, когда

Наши женщины – не вампы, не медузы,

А разумно кончившие вузы

Воины науки и труда!…

Как Вы были мне когда-то близки!

Как от Вас кружилась голова!

Валентина тоже не осталась в Харькове. Вслед за отступающими белыми частями она оказалась в Крыму. Здесь, в Севастополе, на железнодорожной станции, она познакомилась с Георгием Матвеевичем Шлее, за которого в 1921 году выйдет замуж и с которым останется до самой его смерти. Валентина присоединилась к нему скорее от отчаяния, увидев в Георгии внутреннюю силу и огромную волю к жизни – то, чего так не хватало ей самой, изрядно потрепанной многомесячными мотаниями по воюющей Украине, но затем по-настоящему оценила этого человека. Вместе они перебрались на немецком корабле в Константинополь, оттуда по поддельным греческим паспортам, купленным на вырученные от продажи последних драгоценностей Валентины деньги, – в Грецию. Из Греции Георгий и Валентина скоро переехали в Италию, где Санина пыталась сделать карьеру как актриса немого кино, а в 1922 году – в Париж. Здесь Валентина поступила в труппу прославленного кабаре «Летучая мышь» – за два сезона, что Валентина состояла в труппе, ей не удалось достичь никаких видимых успехов, но зато супруги накопили денег на переезд через Атлантику. В конце 1923 года Георгий и Валентина оказались в Нью-Йорке – с небольшой суммой денег, большими амбициями и чемоданом, в котором были платья Валентины, сшитые и придуманные ею самой. Из дешевых тканей, странных фасонов, они не были похожи ни на последние парижские новинки, ни на сдержанно-крикливую моду Соединенных Штатов. Еще в Париже наряды Валентины заметил выдающийся художник Лев Бакст, прославившийся своими театральными костюмами, и посоветовал ей быть верной сложившемуся стилю, отметив его оригинальность и смелость. В то время были модны короткие стрижки, скрадывающие женскую фигуру прямые силуэты и заниженные талии, а Валентина ходила с уложенной вокруг головы длинной косой и в женственных платьях, подчеркивающих все изгибы ее тела. Когда она проходила по улице, все оборачивались: мужчины смотрели вслед красивой женщине, а их жены пожирали глазами ее туалеты. Валентину нередко останавливали и интересовались, кто сшил ей то или иное платье, и, узнав, что она и есть автор, просили сшить для них такое же. Иногда Валентина соглашалась – правда, нередко оказывалось, что результат работы не совпадает с первоначальными пожеланиями клиентки. На все недоумения и упреки Валентина отвечала, что раз ей доверили сшить платье – то ей виднее, какое платье ей надо сшить, чтобы то лучше всего подходило заказчице. И никогда не ошибалась – ее платья всегда были индивидуальны, они подчеркивали личность его обладательницы и особенности ее внешности и поведения. О русской портнихе даже написал американский журнал «Vogue», отметивший ее длинные узкие закрытые платья из черного бархата. Постепенно клиенток становилось все больше. В 1925 году Валентина организовала в Нью-Йорке небольшое ателье.

Джордж Шлее

У ее мужа, ставшего в США Джорджем Шлее, дела тоже шли в гору. Успешно играя на бирже, он смог составить неплохое состояние, а занявшись театральным бизнесом, добился успеха и определенной известности, войдя таким образом в круг людей, допущенных в высшее нью-йоркское общество. Валентина получила прекрасную возможность демонстрировать и себя, и свои туалеты. На светских раутах и театральных вечеринках Валентина быстро стала признанной законодательницей стиля: ее яркая, необычная славянская красота и ее необыкновенные платья – с роскошными декольте и пышными рукавами, подчеркнутой талией и оригинальными деталями – привлекали всеобщее внимание. Этому способствовал и стиль поведения Валентины, в которой продолжала жить театральная актриса: ее экспрессивные манеры, речь, полная драматических эффектов, и отточенные выразительные жесты делали ее центром внимания в любой компании. Наряды себе Валентина тоже шила с расчетом на театральный эффект. Каждое ее платье несло определенный образ, создавало вокруг своей обладательницы своеобразную ауру – до Валентины Саниной так модную одежду в Америке не шил никто.

Неудивительно, что туалеты «от Валентины» пользовались все большим и большим спросом. Уже в 1928 году она открыла на Манхэттене, в престижнейшем районе Верхний Ист-Сайд, собственный модный дом «Valentina Gowns» – «Платья Валентины». Благодаря связям Джорджа Шлее, в ателье Валентины приходили многие звезды театрального Нью-Йорка. В общении с клиентками модельер проявила себя настоящим диктатором, буквально навязывая им фасон, ткань или отдельные детали будущего туалета, предлагая специально созданные к нему аксессуары, не обращая внимания ни на просьбы, ни на требования заказчиц, если они не были созвучны ее собственному видению образа. Большая ценительница роскошной простоты и благородного удобства, Валентина предлагала своим клиенткам свободного покроя блузки, юбки и накидки, сшитые из дорогих тканей сдержанных цветов. Особенно любила Валентина черный цвет, создавая с его помощью туалеты различных стилей и для любых целей, что в то время тоже было для США внове. Но настоящим коньком ее дома были вечерние платья – сексуальные и вместе с тем изысканно-благородные, в которых женщина могла всю ночь напролет кружить мужчинам головы, не боясь за сохранность своего дорогостоящего туалета. Клиентки Валентины вспоминали, что ее целью было создавать платья, в которых женщина могла смело броситься на шею мужчине, не боясь, что ее платье помнется, порвется или соберется комом на спине. Непререкаемым девизом Дома Валентины было: «Никаких жутких брошек и бантов на задницах».

Уже скоро у Валентины одевался весь цвет не только нью-йоркской, но и голливудской богемы. Среди ее клиенток значились самые яркие кинозвезды той эпохи – Кэтрин Хепберн, Пола Негри, Клодетт Кольбер, Гертруда Лоуренс, Глория Свенсон, Ирен Селзник (дочь босса MGM Луи Б. Майера и жена кинопродюсера Дэвида Селзника) и Грета Гарбо, с которой Валентина подружилась на долгие годы. Разборчивые и избалованные, они по достоинству оценили как саму хозяйку дома – язвительную и бескомпромиссную, но умную, обладающую безошибочным чутьем и тонким обаянием, так и ее творения, оригинальные и ни на что не похожие. Американские кинозвезды всегда одевались вне моды – и наряды от Валентины подходили им как нельзя лучше. Китайские жакеты и платья с японскими поясами-оби, тюрбаны и вуали, платья и пальто с любимыми ею капюшонами, юбки-брюки и широкополые «сельские» шляпы были и очень удобны, и чрезвычайно эффектны.

Валентина Санина с мужем Джорджем Шлее, Нью-Йорк, 1940 г.

Неудивительно, что вскоре Валентина попробовала свои силы и в качестве создателя театральных костюмов. И на этом поприще ей сопутствовал успех: изначальная театральность туалетов Саниной как нельзя лучше соответствовала тогдашней эстетике бродвейской сцены, подчеркивая и дополняя созданный актером образ. Известный американский театральный критик Брукс Аткинс писал: «Костюмы, созданные Валентиной, говорят еще до самих актеров». Наибольшей ее удачей были костюмы, созданные в 1939 году для спектакля Боба Синклера «Вестсайдская история»: элегантные вечерние туалеты с плиссировками в греческом стиле, платья в черно-белую клетку с оборками на воротнике и нежно-розовые муслиновые свадебные платья, подобные тем, что носила в спектакле Кэтрин Хепберн, еще пять лет были самыми популярными моделями Дома Валентины.

Постепенно Валентина Санина становится одним из самых известных и дорогих американских дизайнеров одежды. Фэшн-критики писали, что ее платья вне моды, что они будут так же актуальны в любые времена, как лайковые перчатки. Ее модели регулярно публикуются в лучших модных журналах – нередко их демонстрирует сама Валентина, которая всю жизнь считала, что именно она является лучшей рекламой своих моделей. Журнал «Вог» в 1940 году опубликовал большое интервью, в котором Валентина сформулировала основные принципы своей работы: никаких шелковых цветов (разве что в волосах), никакого меха (разве что благородный русский соболь – норка, по мнению дизайнера, годится только для того, чтобы ходить в ней на футбольные матчи), никаких мелких рисунков на ткани – они только отвлекают внимание от женщины – и высоких каблуков. Нередко бывало, что клиенток, пришедших на примерку в туфлях на каблуках, Валентина насильно переобувала в туфли-балетки, а если женщина не соглашалась – отказывалась с нею работать.

Знакомые Валентины Саниной вспоминают, что она была хорошо образованной и весьма начитанной, любившей классическую русскую литературу, живопись Средних веков и Возрождения, прекрасно разбиралась в искусстве и истории – отсюда обилие исторических элементов в ее костюмах. Вместе с тем она обладала весьма непростым характером. Привыкшая с юности властвовать над мужчинами и управлять ими, она в то же время не нуждалась – а по некоторым источникам, с некоторых пор даже избегала – любовных связей. Возможно, любовь к мужу не оставила в ее сердце места для других мужчин. Все знавшие ее свидетельствуют, что Джордж Шлее был главным мужчиной в ее жизни. Слушалась она его беспрекословно – что, правда, не мешало ей ни флиртовать с другими мужчинами, ни устраивать мужу сцен ревности. По слухам, она нередко использовала свое женское обаяние для пользы дел Шлее, очаровывая его несговорчивых партнеров. По сути дела, у нее было только двое друзей: художник Дмитрий Дмитриевич Бушей, принадлежавший когда-то к объединению «Мир искусства», – он жил в Париже, но нередко наведывался в Нью-Йорк на выставки и каждый раз рисовал Валентину – и Грета Гарбо. Именно Валентине Гарбо во многом обязана своим имиджем, гардеробом, знаменитыми фасонами шляп и причесок. Актриса появлялась в вещах от Валентины и на экране, и на рекламных открытках, и в обыденной жизни. Валентина приохотила Гарбо к чтению русской классики и философских трактатов, даже, как говорят, помогала ей готовиться к съемкам – сказывалось актерское прошлое. Со знаменитой актрисой Валентина была схожа и по характеру, и внешне – как вспоминают, подруги нередко появлялись в обществе в практически одинаковых нарядах, чтобы еще больше подчеркнуть сходство, и их обеих очень забавляло, когда подошедшие за автографами поклонники путались, кто из двух красавиц – Гарбо. Для самой Греты это была настоящая отдушина: прославленная актриса очень стеснялась свалившейся на нее славы, назойливые поклонники ее очень утомляли.

Грета Гарбо

В ателье Валентины Грета познакомилась с Джорджем Шлее. Рассказывают, что он случайно увидел обнаженную Грету в примерочной кабинке – она неплотно задернула штору. Он тут же подошел к ней представиться, и Грета, даже не одевшись, довольно долго с ним разговаривала. Этот случай, больше похожий на анекдот, стал началом многолетних отношений – настолько загадочных и противоречивых, что окончательно разобраться в них не смог никто.

Джордж Шлее – невысокий, некрасивый, к тому же муж лучшей и на тот момент вовсе единственной подруги греты – сумел каким-то непостижимым образом покорить сердце холодной шведки. Начало их связи положила, как ни странно, сама Валентина – она предложила Грете сопровождать ее мужа в поездке по Европе, поскольку сама в то время была связана делами в ателье. Вернувшись, Гарбо и Шлее стали практически неразлучны – более того, Шлее взял под свой полный контроль всю жизнь Греты. Отныне он руководил ее финансами, выступал в роли ее пресс-атташе и поверенного в делах, сопровождал ее в поездках и даже раздавал вместо нее интервью и автографы. Валентина при этом сохранила свой статус жены одного и лучшей подруги другой. Гарбо даже продала свой дом и купила квартиру в 200 квадратных метров в том же доме, где жили супруги Шлее. Журналисты нередко фотографировали всех троих в ресторанах или в автомобиле, теряясь в догадках, какие именно отношения на самом деле связывают Шлее, Валентину и Гарбо. Писали, что обе женщины являются чуть ли не сексуальными рабынями Джорджа, прозванного в Нью-Йорке «русским осетром», что он полностью завладел не только их телами, но и деньгами, и мыслями. Многие недоумевали, что же такая красивая и сильная женщина, как Грета Гарбо, нашла в Джордже. Другие, наоборот, не понимали, как Джордж Шлее может проводить так много времени с Гарбо, о нелегком характере которой в Америке ходили легенды. Одному из своих друзей он признался, что по сравнению с Валентиной Грета – просто ангел. Один из биографов Гарбо написал, что Шлее не собирался разводиться с Валентиной, признавшись ей однажды: «Я люблю ее, но она никогда не захочет выйти замуж, и, в конце концов, у нас с тобой столько общего!»

Сама Грета на все вопросы любопытных отвечала только, что супруги Шлее – ее лучшие друзья. Сам Джордж, видимо, напоминал ей Мориса Стиллера – ее первую большую любовь, первого режиссера и первого руководителя. С тех пор, как Стиллер был вынужден вернуться в Швецию, Грете очень не хватало рядом сильного мужчины, который смог бы взять на себя все ее проблемы, и Джордж выполнял именно эту роль. Что думала по этому поводу сама Валентина, осталось неизвестным. Каждое лето Джордж и Грета проводили во Франции, а Валентина – в Венеции, потом они снова съезжались, и все продолжалось по-старому.

Валентина Санина (слева) и Татьяна Яковлева, Нью-Йорк, 1949 г.

Валентина по-прежнему имела огромный успех в мире моды. В конце сороковых она говорила, что модницы до сих пор носят платья, купленные у нее в 1936 году: «Надо шить с расчётом на целый век. Надо забыть, какой на дворе год». В военное время, когда американские власти призывали страну к тотальной экономии, она предложила своим клиенткам лаконичные модели со средневековыми мотивами и короткие вечерние платья с очень мягкими плечами – в противовес доставшейся от военной формы моде на акцентированные плечи. Потом предложила модели из органзы, плиссированные юбки и платья с глубоким декольте, позволявшие своим обладательницам демонстрировать роскошные драгоценности. Выпущенные ею в 1950 году духи My Own пользовались большим спросом. Однако в 1957 году Валентина закрыла свой Дом моды – как объяснила модельер журналистам, она просто устала и теперь хочет отдохнуть.

Отойдя от дел, Валентина все свободное время отдавала пополнению своей коллекции предметов искусства, которую супруги начали собирать еще в 1920-х годах. У них было прекрасное собрание русских икон, живописи, мебели и бронзы XVIII века. Постепенно Валентина все глубже уходила в религию, находя в ней утешение от бытовых неурядиц и личных неудач.

В 1964 году Грета Гарбо и Джордж Шлее вместе отдыхали в Париже. В номере отеля «Crillon» Джорджу стало плохо с сердцем. Но приехавшие на вызов врачи вместо того, чтобы оказать ему помощь, в восхищении таращились на Гарбо и просили у нее автографы… В результате Джордж Шлее скончался. Большая часть его состояния досталась Грете Гарбо, Валентине отошла квартира в Нью-Йорке и часть денег.

Валентина не только обиделась на Джорджа за такое завещание – она сочла Грету виновной в смерти мужа, и до самого своего конца так и не смогла ее простить. После похорон, прошедших в Нью-Йорке по православному обряду, Валентина специально пригласила священника освятить свою квартиру, чтобы изгнать из нее дух Гарбо. Даже само имя актрисы теперь было ей ненавистно. Тем не менее бывшие подруги продолжали жить в одном доме. Говорили, что обе специально платили консьержу, чтобы тот не допускал даже случайных встреч Гарбо и Валентины.

Впрочем, обе женщины свои последние годы провели очень замкнуто, практически не выходя из дома. Валентина скончалась первой – это произошло 14 сентября 1989 года. Ее похоронили рядом с Джорджем Шлее – в конце концов смерть расставила все на свои места…

Эльза Скиапарелли

Божественная Эльза

Пожалуй, не было в мировой моде первой половины XX века фигуры более противоречивой и более яркой, чем Эльза Скиапарелли. Она не собиралась творить моду, но стала одним из заметнейших кутюрье прошлого века. Ее наряды поражали воображение экстравагантностью и необычностью, но вместе с тем не знали себе равных в логичности, удобстве и следовании традициям прошлого. Сейчас ее имя редко упоминают, разве что историки моды вспомнят ее как вечную соперницу гениальной Коко Шанель, – но влияние Скиапарелли на современную моду необозримо шире, чем творчество Великой Мадемуазель. Остроумный взгляд на вещи, сотрудничество с лучшими представителями художественной элиты своего времени, смелость экспериментатора и дар художника навсегда обеспечили Скиапарелли место в истории моды.

Эльза Скиапарелли происходила из старинного итальянского аристократического рода, прославившегося как эксцентричностью и интеллектуализмом некоторых своих отпрысков, так и консерватизмом и ханжеством других. Двоюродный дед Эльзы, знаменитый астроном Джованни Вирджинио Скиапарелли, живший во второй половине XIX века, прославился изучением Марса – в особенности открытием в 1877 году знаменитых марсианских каналов. Ее отец, видный востоковед и египтолог Эрнесто Скиапарелли, один из крупнейших археологов конца XIX – начала XX века, в свое время основал в Риме Национальную ассоциацию поддержки итальянских миссий для усиления влияния Италии и католической церкви в средиземноморском регионе, особенно в Северной Африке. Его увлечение Востоком и страстную религиозность полностью разделяла его жена, в жилах которой текла кровь выходцев из Египта. Их дочь Эльза родилась 10 сентября 1890 года в Риме, в родовом Палаццо Корсини. Родители прекрасно разбирались в искусстве и истории, были известны как знатоки прекрасного и весьма образованные люди, однако дочь свою они не любили: она была некрасива, к тому же слишком подвижна, своенравна и непослушна. Эльза всеми доступными ребенку способами пыталась добиться любви родителей, но они считали ее ласку глупостью, а попытки привлечь их внимание – дерзкими шалостями. Чтобы угодить им, Эльза с детства изучала языки, итальянскую историю, культуру, восточное искусство. Ее кумиром надолго стал Леонардо да Винчи – в первую очередь за его инженерные проекты, особенно за идеи самолета и парашюта. Эльза даже попыталась соорудить парашют из зонтика – и выскочила с ним в окно. К счастью, Эльза приземлилась посреди клумбы, и дело обошлось без травм.

Однако ее родители предпочли оградить дочь от дальнейших научных экспериментов и поместили ее в закрытый католический пансион в Швейцарии. Через несколько лет выяснилось, что Эльза не только превосходно осваивает учебную программу, но и пишет стихи. Правда, несколько смелые для католической школы – они были полны скрытой страсти, волнующего жизнелюбия и даже откровенного эротизма. Стихи были опубликованы: они вызвали одобрение у критики, ужас у родственников и неимоверный скандал в пансионе, закончившийся исключением новоявленной «страстной поклонницы Эрато», которой на момент выхода ее поэтического сборника из печати было всего четырнадцать лет.

Она продолжила свое образование в родном Риме – прилежно изучала историю искусств, философию, живопись и литературу, сама занималась скульптурой, и ей даже прочили неплохое будущее на этом поприще. Однако у юной Эльзы внезапно начался роман с неким молодым человеком благородного происхождения – правда, недостаточно благородного для того, чтобы устроить родителей Эльзы. Как только синьорам Скиапарелли стало известно об увлечении дочери, они немедленно положили ему конец, причем в самой грубой форме. Такого трагического завершения своей первой любви Эльза так никогда и не простила родителям; с этого момента их отношения окончательно испортились.

Эльза ненадолго съездила в Нью-Йорк, как тогда говорили «развеяться», а по возвращении начала новую – отдельную от родителей – жизнь. Она нашла себе место гувернантки в одной английской семье, а по дороге в Англию сделала небольшую остановку в Париже. Этот город покорил ее: музеи и театры, модные магазины и антикварные лавочки Эльза могла посещать бесконечно. Один из старых знакомых пригласил ее на бал – первый в ее жизни. У Эльзы не было ни подходящего платья, ни денег, чтобы его приобрести. Она купила несколько метров темно-синей ткани и просто обмотала вокруг себя – результат потряс гостей, поначалу принявших необычный наряд юной итальянки за произведение одного из парижских кутюрье, и долго донимавших Эльзу вопросами, какого именно. Однако этот своеобразный дебют Скиапарелл и в «высокой моде» надолго остался без последствий.

В Лондоне Эльза много ходила по музеям, театрам, посещала лекции, которых в начале века там читалось множество на самые разнообразные темы. На одной из таких лекций ее внимание привлек лектор – граф Уильям де Вендт де Керлор, производивший впечатление невероятно импозантного, умного и тонко чувствующего человека. Он был известным в то время теософом, выступал по всей Европе с лекциями о мистике, теософии, странствиях души и оккультизме. Чуть ли не на следующий день Эльза написала семье, что собирается выйти за Керлора замуж. Несмотря на все протесты и увещевания родных, в 1914 году Эльза сдержала свое обещание и стала графиней де Вендт де Керлор.

Первое время между молодоженами царили мир и согласие, несмотря на заметную разницу в возрасте, увлечениях и привычках: сэр Уильям оказался весьма охоч до любовных приключений и прочих легкомысленных развлечений, на что безрассудно тратил не только все свои гонорары, но и приданое жены, а Эльза всегда была хоть и легко увлекающейся натурой, но весьма серьезной и очень сдержанной во всем, что не касалось ее занятий. Тем не менее Эльза преданно следовала за мужем в его лекционном турне по Европе, вела его переписку и служила переводчиком, когда это было необходимо, – в отличие от супруга, она свободно владела почти всеми основными европейскими языками.

Мариса Скиапарепли

Во время Первой мировой войны теософические лекции стали пользоваться все меньшим и меньшим успехом, и сэр Уильям решил перебраться за океан, где он предполагал найти множество новых сторонников. Так и оказалось – когда в 1919 году супруги сошли в нью-йоркском порту, их уже встречали десятки желающих приобщиться к оккультному знанию. Сэр Уильям пользовался здесь еще большим успехом, чем в Европе – поклонницы буквально осаждали его, и говорили, что он мало кому мог отказать. Среди его любовниц называют даже Айседору Дункан и некоторых представительниц высшей американской знати.

Только Эльза оказалась забыта: когда в 1921 году в Нью-Йорке у нее родилась дочь, сэра Уильяма даже в городе не было. Дочь назвали Мария Луиса Ивонн Радха, короче – Мариса; Эльза всю жизнь звала ее Гого. У малышки обнаружили детский церебральный паралич. Ей не исполнилось и года, когда сэр Уильям объявил Эльзе о том, что разводится с нею. Оставшись без средств к существованию, с тяжело больной дочкой на руках, Эльза была вынуждена искать работу. Она поселилась с Марисой в захудалой гостинице и хваталась за любой заработок: пыталась писать сценарии для Голливуда, работала переводчиком в торговой фирме, – но денег такие занятия приносили мало, а времени отнимали массу.

Как это часто бывает, Эльзе помог случай. Педиатр ее дочери, преисполненный сочувствия к молодой матери, представил ее Габриэль Пикабиа – бывшей жене известного парижского художника-абстракциониста Франсиса Пикабиа, одного из основателей движения дадаизма. После развода Габи решила переехать в Нью-Йорк и открыть там магазин парижской модной одежды. Ей были необходимы служащие, которые бы разбирались в моде и искусстве, знали бы языки и умели бы рисовать. Эльза подходила ей идеально. Так произошло вступление Эльзы Скиапарелли в мир моды.

Работая на Пикабиа, Эльза сблизилась с миром нью-йоркской артистической богемы: в знаменитой художественной галерее Альфреда Штиглица она познакомилась с лучшими художниками и фотографами моды того времени – Марселем Дюшаном, Ман Реем и бароном Адольфом де Мейером, которые стали ее близкими друзьями и впоследствии оказали ей немалую помощь в становлении ее модного Дома и поддержании его славы.

Когда Габи Пикабиа вместе с Ман Реем перебралась в Париж, Скиапарелли осталась руководить ее американским магазином. В июне 1922 года Эльза с дочкой тоже оставила опостылевший Нью-Йорк и поселилась в Париже, который так полюбился ей когда-то. Она по-прежнему сотрудничала с Пикабиа, но ради большего заработка приняла предложение работать в крупном антикварном магазине, владельцы которого высоко оценили глубокое знание ею европейского искусства, безошибочный вкус и умение общаться с людьми. В магазине продавали живопись романтизма и маньеризма, барочные блюда, ювелирные украшения в стиле ар-деко в виде зверей и насекомых и изысканную мебель времен Наполеоновской империи. Многие исследователи считают, что именно среди подобных предметов зародились многие идеи Скиапарелли, которые в будущем принесут славу ее модному Дому.

Знаменитый свитер с вывязанным бантом, 1927 г

Однажды Габи Пикабиа попросила Эльзу придумать ей платье для бала-маскарада. Эльза, помнившая успех своего платья на первом в ее жизни балу, создала для подруги великолепный наряд. Платье было настолько удачным, что его заметил сам Поль Пуаре – в то время самый заслуженный парижский кутюрье. Он весьма лестно отозвался о мастерстве Эльзы и даже пригласил ее вместе с Габи посетить свой Дом Моды. Эльза пришла в восторг от ярких моделей Пуаре, с экзотическими мотивами и красочными деталями – Полю Пуаре, творчество которого в то время уже не пользовалось былой популярностью из-за влияния сдержанно-элегантного стиля работ Коко Шанель, это было очень приятно. Он даже подарил Эльзе вечернее пальто, которым та особенно восхищалась. Вдохновленная похвалами Пуаре, Эльза решила, что она вполне может работать в качестве модного портного, и пыталась устроиться на работу в его Дом. Однако на пороге ее весьма холодно встретила ассистентка кутюрье и заявила Эльзе, что той лучше разводить картофель, чем работать в области моды. Примерно такой же прием – разве что без оскорблений – ожидал Скиапарелли и в только что открывшемся Доме Мод Maggy Rouff, принадлежавшем Магги Безансон де Вагнер. На время Эльзе пришлось оставить мечты о работе портнихи.

Через Габи и ее бывшего мужа Эльза довольно быстро познакомилась со всеми лучшими представителями тогдашней парижской богемы. Уже в первые месяцы во Франции она встречается в прославленном ресторане Le Boeuf sur le toit с Тристаном Тцара, Фрэнсисом Пикабиа и дадаистами, а затем произошло знакомство с Жаном Кокто и Пабло Пикассо, Сальвадором Дали, Андре Бретоном и Кристианом Бераром. Искренний интерес Скиапарелли к их идеям и творчеству сделали ее верными друзьями сначала дадаистов, а затем и сюрреалистов, что сыграло огромную роль в ее будущей карьере.

В ее жизни много значил случай, который Эльза Скиапарелли умела вовремя заметить и использовать. В 1927 году к ней в гости зашла одна знакомая американка, одетая в весьма оригинальный свитер: на черном фоне был вывязан большой белый бант. Такой рисунок, имитирующий объем и контрастную фактуру, поразил Скиапарелли своей необычностью, непохожестью на все, что делалось тогда в мировой моде. Она расспросила знакомую, откуда у нее такая интересная вещь – оказалось, что подобные свитера вяжет одна крестьянка из парижского пригорода, а затем продает на городском рынке. Денег, чтобы купить себе такой же свитер, у Эльзы не было. Она разыскала крестьянку, скопировала рисунок вязки и попыталась связать себе свитер сама – что удалось ей, не имеющей никакого опыта в вязании, лишь с третьей попытки. Законченный свитер Эльза гордо надела на званый завтрак – и произвела фурор. Присутствовавший на завтраке представитель крупной американской торговой фирмы Strauss тут же заказал Скиапарелли сорок таких же свитеров вместе с юбками – заказ должен был быть готов через две недели. Взяв денег в долг, Эльза наняла надомниц, и чудом заказ удалось выполнить в срок. На полученные за свитера деньги Скиапарелли наняла вязальщиц-армянок, сняла под мастерскую чердак дома на Рю де ла Пэ. Черные свитера с белым бантом стали ее пропуском в мир высокой моды; в течение многих лет они были самой продаваемой и самой копируемой моделью Эльзы Скиапарелли.

Платье с вышивкой по рисунку Жана Кокто

На следующих сериях свитеров были вывязаны африканские рисунки, кубистические мотивы ее друзей-дадаистов, матросские татуировки, и все были необыкновенно популярны. В 1928 году Эльза Скиапарелли открыла свой первый магазин Sciaparelli – Pour le Sport (Все для спорта), где продавала удобную спортивную одежду: для гольфа, тенниса, пляжного отдыха и верховой езды. Впрочем, при желании все эти модели можно было носить и в обычной жизни. В то время, когда высокая мода была элитарной, мало пригодной для обычной жизни и недоступной для абсолютного большинства, идея Скиапарелли продавать модную, удобную и вместе с тем относительно доступную одежду была принята «на ура», и ее дело быстро пошло в гору. В 1929 году она создала купальный костюм из двух частей, к тому же телесного цвета, что невероятно шокировало буржуазную публику – и собрало очереди клиентов в магазине Скиапарелли. В том же году она предложила универсальный костюм из шести предметов – платье, юбка, жакет и так далее – которые, если их скомбинировать по-разному и дополнить новыми аксессуарами, могут составить гардероб на любой случай: идея поистине революционная.

Гениальная простота ее одежды, в сочетании с оригинальностью и изысканностью моделей, помогли Скиапарелли не только успешно пережить Великую депрессию, но даже увеличить клиентуру: к ней переходили и бывшие клиенты разорившихся Домов, и разбогатевшие в смутные времена нувориши, оценившие качество, оригинальность и удобство моделей Эльзы, и те, кто увидел в моделях Скиапарелли наиболее точное соответствие своим вкусам и изменившимся временам, где больше не было места показной роскоши «века джаза». Девизом Скиапарелли было: «Универсальность, практичность, удобство», – вещи, невообразимо ценные в условиях неустойчивых капиталов и неясного будущего. Однако она прекрасно понимала, что просто удобные вещи никому неинтересны; чтобы привлечь и удержать клиентов, ее модели должны заметно отличаться от других – и Эльза стала смело внедрять в одежду новые идеи. Ее обвиняли в намеренной провокации, но для Скиапарелли это был прежде всего способ привлечь внимание к своим идеям. В 1931 году чопорная публика Уимблдонского турнира была шокирована нарядом известной теннисистки Лили де Альварез, появившейся на корте в «разделенной юбке» от Скиапарелли – прообразе современных шорт. Уже через год подобные юбки-шорты мог купить любой клиент магазина Эльзы.

В 1930 году Эльза Скиапарелли, которую Париж фамильярно-ласково звал просто Скиап, уже предлагала полный ассортимент одежды – от дневных костюмов до вечерних платьев, с подходящими аксессуарами и шляпками. В условиях, когда многие не имели денег на обновление гардероба каждый сезон, требования новой моды выполнялись с помощью лишь новых аксессуаров, и экстравагантные модели Скиапарелли пользовались все большей и большей популярностью, причем не только во Франции, но и за океаном. В США первой верной клиенткой Эльзы Скиапарелли стала знаменитая писательница Анита Люс – больше всего она известна сценарием, написанным ею на основе собственного романа, к кинофильму «Джентльмены предпочитают блондинок», в котором сыграли Мэрилин Монро и Джейн Рассел. Анита не только сама с удовольствием носила вещи от Скиапарелли, но и усердно пропагандировала их в Голливуде. Уже скоро одежду от Скиапарелли стали заказывать Грета Гарбо, Марлен Дитрих и Джоан Кроуфорд, причем носили они ее не только в обычной жизни, но и на экране.

Платье с иллюзией выдранных клочьев

Кэтрин Хепберн открыто признавалась, что настоящий успех пришел к ней после того, как она стала носить одежду от Скиапа-релли. Руководство Голливуда даже заключило с Эльзой официальный контракт, согласно которому она создавала сценические костюмы и повседневные наряды для ярчайших звезд Голливуда, среди которых были Глория Свенсон, Клодетт Кольбер, Норма Ширер и Лорен Бэколл. Наибольшую славу принесло Эльзе многолетнее сотрудничество с кинозвездой Мэй Уэст – ярчайшим секс-символом того времени. Роскошная блондинка с неординарным умом, прославившаяся своими выдающимися формами и потрясающими воображение сексуальными подвигами, сальными шутками и смелыми манерами на грани шока и пошлости, Мэй для Скиапарелли была лучшей рекламой, которую только можно себе вообразить. Кстати, вечная соперница Эльзы Коко Шанель тоже подписала в 1931 году контракт на работу в Голливуде, но через год он был расторгнут – платья Шанель смотрелись на экране крайне невыразительно…

В 1934 году Эльза открыла бутик в Лондоне, а на следующий год купила закрывающийся Дом высокой моды мадам Шерюи на Пляс Вандом и дала ему свое имя. К этому времени Эльза Скиапарелли, называемая критикой за талант «Божественной», стала одной из самых заметных фигур в культурной жизни довоенной Европы, поражая воображение современников оригинальными идеями. Именно Эльза первой стала давать названия не только отдельным моделям, но целым коллекциям: первая ее коллекция «от-кутюр» называлась «Стой, смотри и слушай», затем были «Музыка», где основным элементом были нотные знаки и музыкальные инструменты, «Цирк», навеянный гастролями знаменитого американского цирка Барнума и Бейли, «Бабочки», «Астрология»… Женщинам, уставшим от пропагандируемого Шанель мужеобразного прямого силуэта «гарсон», Скиапарелли предложила новый образ – с подчеркнуто женственными формами и расширенными плечами, для чего использовались под-плечники, изобретение которых приписывается Скиапарелли. Достаточно консервативная во всем, что касается кроя (как объясняла сама Эльза, она никогда не училась шитью и ей трудно спорить с профессионалами), она активно экспериментировала с материалами, цветовыми сочетаниями и аксессуарами. Как писал о ней Кокто, «Эльза умеет заходить слишком далеко». Переняв от Пуаре любовь к ярким цветам и необычным сочетаниям, Эльза в эпоху засилья белого и серого предлагала модель, где сочетались пурпурный, алый и оливковый, отделывала бирюзовый жакет кантом цвета бургундского вина, черное платье сочетала с ярко-красными чулками, а на розовом фоне рисовала узор в зеленых тонах. Она использовала для своих моделей джутовую мешковину и ткань с непропрядами, родофан (материал типа целлофана), мех обезьян и солому. Скиапарелли была первой, кто шил вечерние платья из твида и использовал застежки-молнии в качестве декоративного элемента в модной одежде. Подчеркивая связь своих моделей с традициями европейского искусства, Скиапарелли первой из кутюрье стала организовывать рекламные фотосессии в музеях.

Эльза Скиапарелли в своем ателье, 1938 г.

Но особую славу ей принесло сотрудничество с художниками-сюрреалистами. Их идеи о смыкании реальности и фантазии, придуманные ими вещи-обманки и предметы, исполнявшие не свои функции, Эльза охотно использовала в своем творчестве. Жан Гюго, правнук знаменитого писателя, создавал для платьев Эльзы фантастические пуговицы в виде насекомых, акробатов и астрологических символов, пуль и кусочков сахара, пуговицы, которые светились в темноте или пищали, если на них случайно нажать. Скиапарелли предлагала своим клиенткам фантастические украшения, выполненные по эскизам Кристиана Берара: самое известное из них представляет собой натурально выполненных насекомых на прозрачном пластике – кажется, что жуки ползают прямо по шее. По рисунку Жана Кокто были выполнены жакет, на котором нарисованы обнимающие руки, и знаменитое платье-обманка с вышивкой: два профиля образуют вазу с цветами. Несомненно влияние сюрреалистов и в других знаменитых моделях Скиапарелли: костюм с жакетом, который выглядел надетым задом наперед; «Платье с иллюзией выдранных клочьев» – на шелковом платье весьма натуралистично нарисованы свисающие клоки материи; шарфы с воспроизведенными на них газетным статьями о Скиапарелли… Но, конечно, больше всего шума наделала долгая дружба-сотрудничество Эльзы с Сальвадором Дали. Именно по его эскизам были созданы знаменитое платье с омаром в окружении листиков петрушки, в котором блистала герцогиня Виндзорская, жакет с карманами в виде выдвижных ящиков, и конечно же, главное украшение бутика Скиапарелли – розовый диван в виде губ Мэй Уэст. Впоследствии Дали, вдохновленный любимой музой Скиапарелли, создаст целый интерьер в виде лица Мэй. Дали же вдохновил Эльзу на создание целой серии необыкновенных аксессуаров – сумочек в виде телефона, яблока или воздушного шара, перчаток с приклеенными когтями или с кармашками для спичек; шляпы в виде бараньей отбивной, чернильницы или поношенной туфли – по легенде, идею этой шляпы придумала Гала Дали. Одну такую шляпку носила сама Эльза, в другой блистала знаменитая светская львица тех лет, наследница империи Зингера Дэйзи Феллоуз, писательница и известнейшая модница, бывшая одно время редактором Harpers Bazaar. Бывшая раньше верной клиенткой Шанель, миссис Феллоуз стала одной из ближайших подруг Эльзы и высоко ценила как ее саму, так и ее творчество, и очень много сделала для расширения ее клиентуры. У Скиапарелли одевались все известнейшие модницы того времени – Уоллис Симпсон, Миллисент Роджерс и леди Эшли Мендл, известная в прошлом красавица и певица Лина Кавальери, оставившая сцену ради брака с миллионером Робертом Чендлером, Елена Рубинштейн и французская кинозвезда Арлетт.

Реклама духов Shocking

Между Коко Шанель и Эльзой Скиапарелли была настоящая «холодная война», особенно бурная во второй половине тридцатых годов. Шанель называла Эльзу не иначе как «та итальянская художница, которая делает платья». Они переманивали друг у друга манекенщиц и клиенток (кроме Дэйзи Феллоуз, к Эльзе от Шанель перешла, например, Гала Дали), развивали идеи друг друга (не без влияния Эльзы в коллекциях Шанель появились яркие цвета, прежде ею игнорируемые), размещали заказы у одних и тех же поставщиков или мастеров. Дружившие зачастую с одними и теми же людьми, Эльза и Коко были во многом диаметрально противоположными натурами. Эльза принадлежала к аристократии и была вхожа в высшие круги французской знати, куда бывшей содержанке Коко вход был заказан на долгие годы. Шанель своей одеждой подчеркивала красоту тела, ставя во главу угла стиль, Скиапарел-ли – богатство живущего в теле духа, провозглашая приоритет вкуса. Вокруг Коко всегда было много поклонников, она постоянно меняла любовников, – а Эльза жила только с дочерью и не тратила время на романы. «Мужчины восхищаются сильными женщинами, но они их не любят. Есть среди нас те, кому удалось сочетать в себе силу и нежность. Однако большинству всего пришлось достигать в одиночку, сознательно отказавшись от личного счастья», – с грустью говорила она. Исследователи ее творчества считают, что яркость и оригинальность моделей Скиапарелли – следствие скрытых комплексов некрасивой девочки: ведь яркая одежда отвлекает внимание от лица, а со вкусом и смелостью подобранный ансамбль придает шарм любой дурнушке. Говорили, что Эльза любит своих клиенток больше себя, даря им возможность любви, которой была лишена – и от возможности которой в будущем она отказалась добровольно. Андре Бретон писал о ней: «Она лучшая из женщин; она лучше женщин; она практически не женщина. Она Творец, чистый дух, лишенный цепей собственной плоти».

В 1936 году Эльза Скиапарелли представила публике свой фирменный цвет – shoking pink, «шокирующий розовый»: необыкновенный оттенок розового цвета, который Эльза позаимствовала у Кристиана Беpaра. В этом цвете, ставшем фирменной маркой Скиапарелли, выпускались платья, шляпки, туфли, губная помада и даже духи. Знаменитый парфюм Shocking появился в 1937 году – его знаменитый флакон был выполнен художницей Леонор Фини в виде стеклянного женского торса с крышкой в виде букета цветов. По легенде, образцом для него послужил манекен, сделанный по меркам все той же Мэй Уэст – ей было недосуг каждый раз прилетать в Париж на примерки, и она прислала вместо себя манекен. В 1990 году Жан-Поль Готье использовал эту идею для своих духов – надо сказать, он далеко не единственный, кто эксплуатирует сейчас идеи Эльзы Скиапарелли. В то время флакон вызвал настоящий скандал. А за флакон следующих духов Sleeping, выполненный в виде горящей свечи, Скиапарелли обвинили в эксплуатации фаллической символики.

Весьма скромная и сдержанная в обычной жизни, Скиапарелли появлялась на публике, казалось, только для того, чтобы вызвать скандал – и исчезнуть. Публика много говорила о ее вздорном характере, карикатуристы эксплуатировали ее некрасивость, критика обвиняла ее в намеренном нарушении приличий – но во второй половине тридцатых годов Эльза Скиапарелли была самой известной и самой влиятельной фигурой в мировой моде. Созданный ею образ – яркий жакет с широкой линией плеч и черный берет – был таким же знаковым, как прямой силуэт и «маленькое черное платье» Шанель в двадцатые.

Когда началась Вторая мировая война, Эльза Скиапарелли создавала одежду для новых условий – комплект для бомбоубежища, комбинезон для прогулок во время бомбежек, костюм для выходов на разбомбленные улицы. Назло немецким властям, введшим жесткие ограничения на представляемые французскими Домами модели, Эльза представила модели в красно-сине-белых тонах французского флага и экстравагантное пальто с пуговицами, украшенными буквой S: то ли логотип модельера, то ли знак доллара – символа воюющих с Германией США. В мае 1940 года она все-таки уехала в США: ей предложили совершить турне с лекциями, – однако свой модный Дом она не закрыла – он продолжал работать всю войну. Вместо нее ателье руководила знаменитая Беттина Бержери, которую Сальвадор Дали называл «самой фантастической женщиной в Париже», там работал начинающий Юбер де Живанши, а в 1944 году туда поступил на работу молодой Пьер Карден.

В США Гого Скиапарелли познакомилась с дипломатом литовско-еврейского происхождения Робертом Л. Беренсоном (настоящая фамилия Валвроженский), и вскоре вышла за него замуж. У них родились две дочери – Мариса и Беринзия, больше известная как Берри. Эльза со спокойным сердцем могла вернуться в Париж: ее дочь была пристроена, вечная соперница Коко Шанель давно закрыла свой Дом, бывшие клиентки жаждали обновить свой гардероб и, казалось, больше ничто не угрожает успеху Дома Скиапарелли. Слава Эльзы давно была повсеместной – журнал Neesweek даже поместил ее фото на обложке одного из своих номеров. Но знаменитый New Look Кристиана Диора вскоре затмил экстравагантные модели Скиапарелли. Она продолжала выпускать новые модели – особенно прославились ее солнечные очки с приклеенными огромными синими ресницами – однако ни прежнего успеха, ни прежней славы у Скиапарелли не было, хотя без работы она не оставалась. В 1952 году она создает костюмы для прославленного фильма Moulin Rouge с Жа Жа Габор. Но у нее были финансовые трудности, и в 1953 году было объявлено о закрытии Дома Эльзы Скиапарелли в связи с банкротством.

Эльза жила то с дочерью, то в Париже. Уже немолодая женщина, она и так не отличалась сильным здоровьем, а оставшись без любимой работы, совсем сдала. Она умерла в Париже в 1972 году.

Ее внучки в полной мере унаследовали талант бабушки. Старшая, Мариса Беренсон, актриса и модель, играла у Лучано Висконти в «Смерти в Венеции» и у Боба Фосса в знаменитом «Кабаре». Ее сестра Берри Беренсон была культовой фотомоделью в конце 1960-х, позже стала знаменитым фотографом, сотрудничая с такими изданиями, как Life, Vogue, Glamour и Newsweek. В 1972 году она вышла замуж за известного актера Энтони Перкинса, прославившегося исполнением главной роли в фильме Альфреда Хичкока Psicho, и сама сыграла в трех фильмах. Перкинс скончался 12 сентября 1992 года – за день до девятой годовщины его смерти, 11 сентября 2001 года, его вдова Берри Беренсон погибла: она была в одном из самолетов, протаранивших Всемирный Торговый центр.

Соня Делоне-Терк

По дороге к солнцу

Художницу Соню Фелоне называют женщиной Ренессанса. И не только потому, что она проявила свои таланты во многих областях – живописи, прикладном искусстве, моде и промышленном дизайне, что она была одарена не только как художник-новатор, но и как жена, мать и деловая женщина. Соня Делоне с легкостью меняла страны и языки, национальность и культуру, при этом всегда сохраняя не только свою личность, но и умение радостно и ярко воспринимать мир. Десятилетиями она старалась оставаться в тени своего мужа, но все же получила те понимание и признательность, которых без сомнения заслуживала.

Будущая французская художница родилась под именем Сары Элиевны (Ильиничны) Штерн 14 ноября 1885 года в маленьком украинском городке Градижске, что в Полтавской губернии. Некоторые исследователи, правда, называют местом ее рождения Одессу, где семья Штернов поселилась вскоре после рождения Сары. О ее детских годах известно очень мало. Отец, которого девочка обожала, целыми днями пропадал на фабрике по производству гвоздей, где работал инженером. Характер отца оставил неизгладимый след в душе дочери: его стойкость перед лицом неприятностей, сила духа, честность и невозмутимость так впечатлили Сару, что она всю свою жизнь изо всех сил старалась быть похожей на него. А вот мать Сара ненавидела: вздорная, капризная, изводящая всех окружающих своими жалобами и придирками женщина любила лишь младшего сына, брата Сары, и маленькой девочке очень нелегко жилось в родительском доме.

Когда ей было пять лет, отец внезапно скончался. Штерны остались почти без средств, и тогда брат матери, успешный петербургский адвокат Генрих Терк, богатый и бездетный, предложил сестре взять на себя заботы о Саре. Генрих и его жена Анна искренне полюбили Сару – они даже хотели официально удочерить ее, но мать была против. Тем не менее в память о своих опекунах девочка взяла их фамилию и то имя, которым они называли ее, оставшись в истории как Соня Терк.

Семья Терков принадлежала к интеллектуальной элите Санкт-Петербурга: в доме жили искусством, постоянно устраивались музыкальные вечера или литературные беседы. В их доме, украшенном репродукциями известных картин и этюдами работы самого Генриха, к услугам Сони было все, что можно купить за деньги: отличные гувернантки, прекрасное домашнее образование, летние сезоны в Финляндии и постоянные поездки по Европе, где Соню водили по самым известным музеям и картинным галереям, так что художественный вкус Соня выработала еще в ранние годы. В престижной женской гимназии, куда Соня поступила в шестнадцать лет, она выделялась острым аналитическим умом и талантом к точным наукам, так что преподаватели прочили девочке математическую карьеру, и лишь учитель черчения и рисования обратил внимание на высокий уровень выполненных Соней этюдов и ее оригинальное видение. Именно он убедил сначала саму Соню, а затем ее опекунов, что девочке необходимо профессионально учиться живописи, для чего ей лучше всего поехать в Германию.

Терки согласились. В восемнадцать лет Соня уехала учиться в Академию изящных искусств в городе Карлсруе – художественная школа в Мюнхене была, конечно, более известна, но Терки предпочли именно Карлсруе, потому что там жили их родственники, которые в случае чего могли поддержать Соню. За два года, что она проучилась в Германии, Соня Терк научилась технике рисунка – но до обретения ею собственного стиля было еще далеко. В 1905 году Соня прочла знаменитую в то время книгу Юлиуса Мейера-Грефа «Мане и его круг», где Париж был назван центром истинного искусства, и немедленно решила переехать туда. С тех пор она лишь несколько раз, и очень ненадолго, приезжала в Россию.

Вильгельм Уде, Портрет работы Робера Делоне, 1907 г

Робер Делоне. Автопортрет

Соня поселилась в женском пансионе на рю Кампань Премьер, где делила комнату с еще четырьмя русскими девушками, которые тоже приехали в Париж в поисках истинного искусства. Жизнь французской столицы, веселая и беззаботная, захватила их: каждую ночь в их комнате устраивались шумные вечеринки, на которые собирались непризнанные гении со всего Парижа, а дни тратились на учебу. Соня поступила в Академи де ла Палетт на Монпарнасе и добилась там немалых успехов. Однако принятый там жесткий и критичный стиль преподавания вскоре разочаровал ее, и Соня предпочла заняться самообразованием, посещая многочисленные выставки в парижских галереях. Ее работы того времени находились под сильным влиянием пост-импрессионизма и фовизма – Винсента Ван Гога, Поля Гогена, Анри Руссо, Анри Матисса… Соня упивалась яркими цветами на их картинах, пытаясь создать на собственных полотнах такой же радостный, красочный мир.

Вскоре Соня познакомилась с известным художественным критиком, коллекционером и галеристом Вильгельмом Уде, немцем по происхождению. Это был весьма привлекательный, обаятельный и харизматичный мужчина, на одиннадцать лет старше

Сони. Уде был страстным поклонником фовистов, другом и одним из первых коллекционеров работ Пабло Пикассо и Жоржа Брака. Соню очень привлекал Уде – в первую очередь, конечно, его знание современного искусства, отточенный вкус и тонкое понимание живописи. Они быстро подружились – и неожиданно для всех знакомых поженились в Лондоне 15 декабря 1908 года.

Об их союзе известно мало, но практически все биографы сходятся на том, что это был брак по расчету, основанный на интеллектуальном родстве и взаимной выгоде. На Соню давно давила мать, возражавшая против ее художественной карьеры и настаивавшая на ее возвращении в Россию – замужество же позволило Соне остаться во Франции, кроме того, теперь к ее услугам были связи мужа в художественной среде. А сам Уде, который был гомосексуалистом, публичным браком с молодой красавицей восстанавливал свою репутацию. Почти сразу после свадьбы Уде устроил в своей галерее персональную выставку Сони: критика одобрила работы молодой художницы, впрочем, отметив, что она слишком подражает известным живописцам из коллекции своего супруга. Казалось, перед Соней открываются все двери, и тут ее жизнь сделала новый поворот.

В начале 1909 года Соня познакомилась с двадцатитрехлетним талантливым художником-абстракционистом Робером Делоне – его тетя была частой посетительницей галереи Уде, и Робер изредка сопровождал ее. Соня сразу почувствовала, что нашла родственную душу. У них и правда было много общего – от того, что оба они были воспитаны богатыми родственниками (родители Робера развелись, когда ему было девять лет, и мать, которая никогда не уделяла внимания сыну, отдала его на воспитание своей сестре), до их надежд на будущее и вкусов в живописи. Уже в апреле они стали любовниками и решили пожениться, как только Соня разведется с Уде. Развод был оформлен в августе, и уже 15 ноября Соня Терк вышла замуж за Робера Делоне. Столь поспешный брак объяснялся тем, что Соня была беременна: их сын Шарль родился уже 18 января 1910 года.

Надо сказать, что Уде не порвал отношений с Соней: он всю жизнь поддерживал ее и ее мужа, дружил с ними и покупал их картины.

С. Делоне, Спящая девушка, 1907 г.

Гийом Аполлинер, 1914 г.

Чета Делоне жила очень широко, не заботясь о средствах: сами они почти ничего не зарабатывали, и молодую семью поддерживали деньги Терков и небольшое содержание, которое выплачивала Роберу его тетка. Каждое воскресенье их дом был открыт для друзей, которые, как и хозяева, были страстно увлечены авангардным искусством. По выражению одного из их постоянных гостей, супруги Делоне питались искусством, дышали искусством и жили исключительно искусством: все свободное время они рисовали, постоянно обмениваясь идеями, критикуя и вдохновляя друг друга. Соня, которая никогда не отделяла изобразительное искусство от прикладного, постепенно превратила их дом в настоящий арт-объект: мебель, светильники, текстиль и прочее в их жилище было переделано руками Сони, и везде проявлялся ее талант смелого колориста и оригинального дизайнера. В своих изделиях она использовала разнообразнейшие кусочки тканей для одежды или обрывки яркой бумаги для коллажей, которые украшали стены. Первым ее изделием в подобном духе было лоскутное одеяло, которое она в 1911 году сшила для своего сына: яркие контрастные кусочки, собранные Соней воедино, производили впечатление вибрации. Критики отмечают, что именно это одеяло, которое теперь хранится в Музее современного искусства в Париже, положило начало ее собственному стилю, ее увлечению цветом как таковым, полнейшему отходу от предметных композиций. Постепенно она заразила своей любовью к цвету и мужа, чьи работы до этого были почти монохромными. О своих творческих отношениях с мужем она потом говорила: «Он дал мне форму, а я дала ему цвет». В то время любимой книгой Робера Делоне было исследование Мишеля-Эжена Шеврёля «Принципы гармонии и контраста цветов» (De la loi du contraste simultane des couleurs et de l’assortiment des objets colores) – законы дополнения и сочетания цветов, сформулированные французским химиком в 1839 году, так захватили Делоне, что их новый стиль, основанный на изучении и использовании взаимоотношений разнообразных цветовых пятен, они назвали «симультанностью», от французского «simultane» – одновременность.

Впрочем, существует еще одно название для стиля Делоне, придуманное в 1912 году их другом Гийомом Аполлинером. Поэт только что пережил судебное преследование и арест по нашумевшему делу о похищении из Лувра Моны Лизы: в деле был замешан его секретарь Жери Пьере, который, как оказалось, ранее украл из музея две иберийские статуэтки для Пабло Пикассо, и власти сочли, что Мона Лиза стала жертвой заговора авангардистов. Пикассо удалось избежать преследований, Пьере вовремя покинул страну, и Аполлинер был единственным арестованным по делу. Хотя отсидел он всего несколько дней, на свободу поэт вышел в жестокой депрессии и с расстроенными нервами. В доме Делоне, которые поддерживали его во время ареста, он искал приюта и покоя – радостные, красочные работы Сони так впечатлили его, что он назвал этот стиль «орфизмом», имея в виду преображение мира новым Орфеем, творцом структур, не заимствованных из действительности.

Соня Делоне в Мадриде, 1920 г.

Аполлинер познакомил Соню с поэтом Блезом Сандраром: их дружба вскоре вылилась в творческое сотрудничество – впервые в истории художник не просто проиллюстрировал литературное произведение, но представил ее в графическом виде. Двухметровая книжка-гармошка с поэмой Сандрара «Проза о транссибирском экспрессе и маленькой Жанне Французской», где слились воедино текст и дизайн, вызвала фурор среди французских критиков. Позже эта «симультанная книга» с небывалым успехом демонстрировалась на Осеннем салоне в Берлине – там ее увидел немецкий художник Пауль Клее, который был так впечатлен яркими квадратами Сони, что с тех пор они стали лейтмотивом его собственного творчества.

Супруги Соня и Робер Делоне

Когда началась Первая мировая война, Делоне по совету и приглашению друзей – испанских художников Амадео де Соуза-Кардозо и Эдуардо Виана приехали в Испанию. Там Шарль заболел тифом, и Соне пришлось оставить мужа, чтобы заботиться о сыне. Робер Делоне всегда был слишком одержим живописью, чтобы уделять достаточно времени сыну и жене, забывая даже о себе, так что Соня всегда старалась в первую очередь заботиться о нем и Шарле, а лишь затем – о себе самой и своем творчестве. Когда она и Шарль вернулись в Мадрид, они застали Робера полностью погруженным в работу: яркие краски иберийских пейзажей так очаровали его, что он писал почти без перерыва. Однако летняя испанская жара была слишком тяжела для него, и Делоне переехали в Португалию, где оба с головой ушли в рисование. Соня вслед за мужем влюбилась во все португальское: краски, танцы, звуки и даже язык очаровали ее, а время, проведенное в Португалии, было счастливейшим в ее жизни.

Когда в России свершилась революция, Делоне были в Барселоне. Стало ясно, что больше материальной поддержки из России они не получат. Тогда Соня решилась сменить поле деятельности: она начинает создавать и продавать модные аксессуары – сумочки, шарфы, платки – рисует эскизы платьев и игральных карт, туфель и росписи посуды. Позже она открыла в Мадриде Соня-хауз – бутик, где продавались аксессуары и одежда, созданные по ее эскизам. В 1918 году она встречается с Сергеем Дягилевым, чья труппа в это время была на гастролях в Испании, и он заказывает ей и Роберу декорации и костюмы к знаменитому балету «Клеопатра» – оригинальные сгорели во время турне по Латинской Америке. Соня создала для Клеопатры роскошнейшие шелковые одеяния с ярким рисунком, который, казалось, двигался по ткани вместе с движениями танцовщицы.

Делоне вернулись в Париж в 1921 году. Они сошлись с сюрреалистами и дадаистами, а с одним из них – Тристаном Тцарой – Соню связала многолетняя дружба и сотрудничество. Вместе они создали знаменитые «платья-поэмы» – удивительный пример соединения одежды и поэтической идеи, когда платье было живой иллюстраций стихотворения, или было украшено вышитыми поэтическими строчками. Соня создала костюмы для спектакля по пьесе Тцары «Сердце газа», и ее потрясающие в своей необычности ткани с «симультанным» геометрическим узором произвели настоящую революцию. Абстрактный рисунок немедленно потеснил все другие, став самым модным, передовым и востребованным в модном мире. Шарфы, свитера и ткани по эскизам Сони Делоне пользовались необыкновенной популярностью, их покупали даже голливудские знаменитости – например, кинозвезда Глория Свенсон не только приобрела у Сони пальто с аппликацией, но и усиленно пропагандировала новую модельершу в Голливуде, благодаря чему ее творения попали на киноэкран. Постепенно заказов стало так много, что Соня вместе с известным модельером Жаком Хаймом открыла на Елисейских полях «Симультанный бутик», где демонстрировала одежду, ткани, шарфы, сумки и прочие аксессуары, украшенные «симультанным» декором из ярких контрастных пятен или монохромным узором из разных тонов одного цвета. Соня была уверена, что образ женщины складывается из всех деталей ее окружения, и предлагала своим клиенткам не просто одежду, но образ жизни: к полному костюму полагались не только аксессуары и обувь, но даже автомобиль, чей дизайн повторял рисунок одежды. Робер говорил о ней; «Для Сони платья или пальто являются частью пространства, имеющего определенные размеры, форму и содержание. Она создает органичное целое по законам, ставшим обязательными для ее искусства». Работы Делоне оказали несомненное влияние на таких модельеров, как Эльза Скиапарелли и Жан Пату.

«Симультанный бутик» Сони Делоне, Париж, 1925 г.

В 1925 году Соня представила свои модные эскизы на парижской Выставке современного декоративного и промышленного искусства: ее экспозиция включала живопись, текстильный дизайн и сценографические работы, к тому же Соня прочла в Сорбонне лекцию, пользовавшуюся огромным успехом, о влиянии живописи на моду. Ее творчество было невероятно популярно: ее приглашали оформлять интерьеры и светские рауты, заказывали ей эскизы тканей, которые производились по всему миру, и вечерние платья, которые Соня расписывала вручную в своем фирменном «симультанном» стиле. О ее работах парижский журнал L’art vivant писал: «Эти набивные и вышитые ткани подчинены одному принципу – равновесию объема и цвета. Композициям мадам Делоне свойственно сильное и глубокое чувство великолепного ритма… В них царствуют абстракция, постоянная, но видоизменяющаяся геометрия, живая и поднятая до высот легкостью ее вдохновения, сопровождающегося капризной игрой ее кисти и всепобеждающей радостью цвета».

Великая депрессия, однако, пошатнула положение Делоне: спрос на модную одежду и картины резко упал, «Симультанный бутик» пришлось закрыть. Соня убедила мужа, что им пора оставить карьеру художников и просто наслаждаться жизнью, благо за последнее время они достаточно заработали. Несколько лет они жили беззаботно, путешествуя по стране, однако затем деньги кончились, и супруги снова вернулись к живописи, начали активно выставляться и вновь завоевали себе репутацию одних из самых востребованных художников.

Когда в 1937 году Париж готовился принимать Всемирную выставку, Соне заказали декор двух павильонов, авиационного и железнодорожного. Несмотря на ожесточенные споры, которые Соня вела с главным художником выставки Феликсом Обле, не одобрявшим слишком смелые работы Сони, они все же заняли свое место в экспозиции и были с восторгом приняты публикой. Соня работала так упорно, что вскоре после открытия выставки перенесла тяжелейший приступ астмы: врачи нашли у нее эмфизему и велели вести менее напряженный образ жизни, однако Соня не прислушалась к их словам: в упорной работе было ее счастье.

Когда началась Вторая мировая война, супруги переехали в Овернь. Там оказалось, что Робер был тяжело болен: 25 октября 1941 года он скончался от рака.

Соня Делоне в своей парижской квартире, ок. 1975 г.

Казалось, что Соня не переживет смерти мужа, который был – наряду с живописью и неотделимо от нее – смыслом ее жизни. Казалось, что она осталась жить только в память о Робере и лишь для того, чтобы хранить память о нем. Сразу после его смерти Соня – с невероятным трудом – организует выставку его работ, ради финансирования которой она распродала почти все свое имущество. Отныне она скиталась по случайным отелям и домам друзей. В 1945 году она вернулась в Париж в глубокой депрессии – ни денег, ни здоровья, ни желания жить. Ее сын, ставший в тридцатых годах знаменитым джазовым музыкантом и критиком, а во время войны – членом Сопротивления, плохо с нею ладил: он постоянно упрекал ее за слишком легкомысленный в прошлом образ жизни, благодаря чему она осталась без средств. Современные художники по-прежнему уважали ее, искали ее общества, но она не доверяла им, считая, что они лишены необходимой для творчества духовности: сама она всю жизнь в живописи руководствовалась инстинктом, в то время как новое поколение казалось ей чересчур рассудочным и академичным. Несколько лет она практически не рисовала, и лишь в 1950 году вместе с Хансом Арпом и Альберто Магнелли представила серию литографий.

В это время Соня начала понимать, что заслуженная слава проходит мимо нее: ее усилия по увековечению память Робера привели к тому, что ее саму стали воспринимать скорее как его супругу, чем как соратника и товарища. Она решила, что теперь пора заняться собой, и снова начала активно рисовать. Ее гуаши этого периода по-прежнему полны ярких цветовых сочетаний и графических ритмов, наглядно демонстрируя, что можно сохранять верность своему стилю всю жизнь – и в то же время всегда находить что-то новое. В 1963 году она пожертвовала 58 своих работ и 40 картин Робера парижскому Музею современного искусства. Когда на следующий год Лувр в знак благодарности устроил ретроспективную выставку работ Сони и Робера Делоне, она стала первой в истории женщиной, удостоившейся прижизненной выставки в этом крупнейшем музее.

В шестидесятых годах ее снова настигла депрессия: старые друзья умирали один за другим, сын совершенно отделился от нее, и она внезапно осознала, что осталась в одиночестве. И тут в 1964 году она познакомилась в Парижской опере с тридцатитрехлетним Жаком Дамазом – редактором, издателем, литератором и художественным критиком. Удивительно нежная дружба между почти восьмидесятилетней художницей и «самым молодым издателем в мире» (свое первое издательство Дамаз основал в 17 лет) скрасила одиночество Сони. Она, ведомая, по всей видимости, неутоленным материнским инстинктом, воспитывала и просвещала Дамаза, отлучила его от алкоголя и терпеливо излечивала от эмоциональных проблем, которых у Дамаза с его пылким темпераментом и взрывным характером было предостаточно. Дамаз же, искренне привязавшийся к Соне, заботился о ней и поддерживал ее. Он помог организовать ее самую репрезентативную выставку в Музее современного искусства, издал ее воспоминания под названием «Мы идем к Солнцу» и сам написал несколько монографий о ее творчестве. Во многом благодаря ему Соня наконец получила все то признание и уважение, которого заслуживала. Она стала кавалером Искусств и Литературы, а в 1975 году была удостоена высшей награды Франции – ордена Почетного Легиона.

Последние годы Соня наслаждалась жизнью. Она жила в роскоши, которой так давно была лишена, проводя время в путешествиях по любимым местам Европы. Она мирно скончалась в своей студии 5 декабря 1979 года.

Татьяна Яковлева

Татьяна, русская душою,,

На родине, в России, ее знают в основном как парижскую любовь Владимира Маяковского. В Европе – как племянницу художника Александра Яковлева. В Америке – как жену художника, скульптора и арт-директора издательства Conde Nast Алекса Либермана. Среди международной богемы – как подругу Марлен Дитрих и Иосифа Бродского. Между тем сила ее личности, красота и ум делали ее одной из самых заметных женщин своего времени, чьи успехи не уступали достижениям окружавших ее мужчин.

Татьяна Яковлева происходила из весьма примечательной семьи. По линии отца она была в родстве с крупнейшими купеческими семьями и знатными дворянскими родами России. Ее дед Евгений Яковлев был морским офицером, а бабушка, Софья Кузмина, одной из первых женщин окончила Петербургский университет, а позже получила степень бакалавра философии в Берлине. Один из их сыновей, Александр, стал знаменитым художником, дочь Александра (в семье ее звали просто Сандра) пела в Мариинском театре, а позже стала любимой партнершей Федора Шаляпина. Алексей Яковлев, отец Татьяны, был известным инженером и архитектором. Его жена Любовь Николаевна, дочь прославленного танцовщика и режиссера Мариинского театра Николая Аистова, отличалась утонченной красотой, изысканным вкусом и редкой для артистической среды образованностью – например, она знала четыре иностранных языка.

Татьяна, старшая дочь Яковлевых, родилась 7 апреля 1906 года в Петербурге. Через два года у нее появилась младшая сестра Людмила – впрочем, имя не прижилось, и в семье девочку звали Лиля. Вскоре после ее рождения Яковлевы переехали в Вологду, где Алексей Евгеньевич возглавил строительство городского театра, а еще через год – в Пензу. Там Яковлев сначала строил Зимний театр по собственному проекту, да так и осел в этом тихом зеленом городе. Впрочем, семья часто наезжала в Петербург, а летние сезоны проводила на Финском заливе.

В Пензе Яковлев увлекся авиацией и нередко летал над городом на выписанном из Франции самолете, пугая коров. Татьяна однажды попросилась полетать вместе с ним, но испугалась в тесной кабине и больше в воздух не поднималась – всю свою жизнь Татьяна предпочитала обходиться без самолетов.

Девочки росли в окружении гувернанток и домашних учителей. Татьяна с детства много читала, запоем глотала романы, но особенно полюбила поэзию – ее прекрасная память хранила сотни стихотворений. Пробовала писать стихи сама, но быстро бросила попытки: по ее собственным словам, «После Ахматовой и Цветаевой женщинам в поэзии делать нечего».

Татьяна и Людмила Яковлевы с гувернанткой, около 1914 года.

Когда началась Первая мировая война, Алексея Яковлева призвали в армию. Как инженер он не был на фронте, но между тем пропал без вести – в 1916 году поехал в США для закупки вооружения и исчез… Потеря главного кормильца сильно подорвала благосостояние семьи, а после революции дела у Яковлевых пошли совсем плохо: сначала перебивались уроками музыки и иностранных языков, которые давала Любовь Николаевна/ а когда желающие учиться разбежались, впали чуть ли не в нищету. Жили, как и многие, распродавая имущество, отапливая промерзшие комнаты старинной мебелью и книгами, выпрашивая и выменивая по деревням промерзшую картошку… Татьяна часами читала стихи раненым в госпиталях, за что те делились с нею пайковым хлебом. Так прожили несколько лет. У Татьяны начался фурункулез, постоянно болели легкие, подозревали даже туберкулез…

Между тем бабушка Татьяны Софья Петровна вместе с дочерью уже давно перебрались в Париж, к знаменитому сыну-художнику, жившему за границей с 1916 года. Она очень переживала за судьбу оставшихся в большевистской России внучек и всячески пыталась организовать их переезд во Францию – или хотя бы Татьяны, чье состояние здоровья внушало большие опасения.

Александр Яковлев через фирму «Ситроен», с которой сотрудничал как художник, и ее владельца пытался организовать для Татьяны выезд за границу на лечение. Процесс этот был весьма тяжелый и длительный – лишь в середине 1925 года документы были оформлены, и вскоре Татьяна – девятнадцатилетняя, больная, одичавшая и ошарашенная – приехала в Париж.

Первые месяцы она провела на юге Франции, где лечилась, отдыхала и просто отъедалась. А вернувшись в Париж, быстро стала во французской столице своей: этому способствовали как обширные связи ее дяди – и среди русских эмигрантов, и в кругах парижской артистической богемы, так и ее собственные достоинства. Рослая красавица – златоволосая, загорелая, с безупречной фигурой, прекрасно образованная – нигде не оставалась незамеченной. Татьяна дружила с Жаном Кокто и Андре Жидом, играла в четыре руки с Сергеем Прокофьевым и ездила на прогулки с Коко Шанель и ее тогдашним любовником князем Дмитрием Павловичем. Великая Мадемуазель не только послужила для Татьяны образцом безупречного вкуса – следующие двадцать лет Яковлева одевается только от Шанель – но и жизненным примером. Коко, вышедшая их семьи крестьян, стала одной из самых обеспеченных и независимых женщин Европы – чем Татьяна хуже? Финансовая зависимость от семьи была ей в тягость, но и полуголодное существование, как в оставленной Пензе, на всю жизнь осталось одним их самых сильных страхов. Поначалу Яковлева зарабатывала тем же, чем многие юные русские эмигрантки: снималась в эпизодах в кино, фотографировалась для открыток, работала «светским манекеном» – появлялась на светских раутах в предоставленных ей платьях из модных домов. Но потом Татьяна решила, что способна на большее. Она – возможно, снова не без влияния Коко, начавшей свою карьеру как модистка, – решает заняться изготовлением шляп. Пройдя курс обучения у профессиональной шляпницы, армянской эмигрантки, Татьяна начала делать и продавать свои первые шляпы.

Впрочем, на тот период изготовление шляпок не занимало Татьяну целиком – слишком молодой и беззаботной она была, и воздух Парижа пьянил ее так же, как пьянила молодых людей ее красота. И как Татьяна увлекалась изучением искусства в парижских музеях, уроками рисунка и лепки в мастерских парижских художников (по воспоминаниям, Татьяна даже добилась в этом немалых успехов), так ею увлеклись сразу несколько молодых людей. В первую очередь молодой интеллектуал Илья Мечников, кузен Татьяны Юрий Кузмин, типичный представитель тогдашней «золотой молодежи» – в конце концов семья воспротивилась возможному союзу, и Татьяне и Юрию запретили встречаться, и виконт Бертран дю Плесси, молодой дипломат, журналист и страстный автомобилист. Впрочем, сердце Татьяны оставалось свободным – пока 25 октября 1928 года она не познакомилась с Владимиром Маяковским.

Татьяна Яковлева, ок. 1925 г.

С Маяковским Татьяну познакомила Эльза триоле, сестра музы и давней подруги поэта Лили Брик. Литературоведы расходятся во мнениях о причинах этого поступка: одни считают, что Эльза устала быть для Маяковского переводчиком, гидом и сопровождающим по магазинам, и искала, на кого бы спихнуть эту нелегкую обязанность. Другие полагают, что Эльза выполняла просьбу сестры и «подсунула» Маяковскому Татьяну, дабы отвлечь его от Элл и Джонс (русской эмигрантки Елизаветы Зибер). С нею у поэта три года назад был краткий роман, от которого родилась дочь, и именно со встречи с ними в Ницце Маяковский приехал в октябре 1928 года в Париж. Татьяна встретилась с Маяковским в приемной у доктора – у нее обострился бронхит, а он был простужен – и уже через несколько минут после знакомства, в такси, он признался ей в любви.

С тех пор, до самого отъезда Маяковского в Россию 2 декабря, они встречались ежедневно. Татьяна – красивая, умная, образованная, прекрасно знавшая поэзию – была абсолютно во вкусе поэта, и неудивительно, что он, по выражению Эльзы, «жестоко влюбился». Встречались они тайно от семьи Татьяны, справедливо опасаясь, что

Яковлевым не понравятся встречи их с таким трудом вытащенной из России родственницы с главным большевистским поэтом. Маяковский и Татьяна ходили по музеям и кинотеатрам, обедали в дешевых бистро (там был меньше риск встретить кого-нибудь из респектабельных знакомых Яковлевых) и вместе покупали подарки для Лили Брик. Виктор Шкловский в своей работе «О Маяковском» пишет: «Рассказывали мне, что они были так похожи друг на друга, так подходили друг к другу, что люди в кафе благодарно улыбались при виде их». О том же пишет художник Василий Шухаев, в доме у которого часто бывали Татьяна и Маяковский: «Это была замечательная пара. Маяковский очень красивый, большой. Таня тоже красавица – высокая, стройная, под стать ему». Недаром Маяковский писал: «Ты одна мне ростом вровень…»

Уезжая, Маяковский оставил заказ в цветочном магазине – каждое воскресенье Татьяне присылали букет роз и короткое стихотворение, каждый раз новое. «Он изумительный человек, и, главное, я себе его совсем иначе представляла, – пишет Татьяна матери в Пензу. – Он изумительно ко мне относится, и для него большая драма уезжать отсюда, по крайней мере, на полгода. Он звонил из Берлина, и это был сплошной вопль. Я получаю каждый день телеграммы и каждую неделю цветы… Он такой колоссальный и физически, и морально, что после него – буквально пустыня. Это первый человек, сумевший оставить в моей душе след…»

Для Маяковского это было не просто короткое увлечение, которые в его жизни случались нередко, а весьма серьезные отношения. Недаром из всех его возлюбленных только Татьяне – кроме, разумеется, Лили Брик, – были посвящены стихи, что вызвало у Лили приступ бешенства. Вернувшись в Москву, Маяковский может думать только о Татьяне: шлет ей телеграммы и книги, хлопочет о ее оставшейся в Пензе семье, помогает организовать выезд Людмилы (правда, она сможет уехать только в 1930 году). 22 февраля 1929 года он снова прибывает в Париж.

Владимир Маяковский

В этот раз Эльза не захотела потворствовать увлечению Маяковского: сразу по приезде ему, болезненно ревнивому, было в подробностях рассказано о всех поклонниках Татьяны, реальных и мнимых, пересказаны все сплетни и слухи на ее счет. Но Маяковский был настолько влюблен, что даже собирался жениться на Татьяне и перевезти ее в Москву, а если не удастся, готов был даже остаться в Париже рядом с нею! Маяковский страдал от ревности и уговаривал Татьяну выйти за него замуж, но чем более настойчиво упрашивал поэт, тем сильнее она сомневалась: зачем возвращаться в страну, откуда она с таким трудом уехала, откуда с такой радостью сбежала? Внешне же пара выглядела очень счастливой – два месяца постоянных встреч, поездок на море, счастья и любви. «Он был абсолютный джентльмен ко мне. Это была сама нежность, сама любовь, само внимание. Это было что-то невероятное. Я такого никогда не видела…», – писала Татьяна матери. Когда в конце апреля Маяковский уезжал в Россию, все понимали, что он скоро вернется: возвращение планировалось в октябре, и тогда же Маяковский и Татьяна договорились окончательно решить вопрос о совместной жизни. На прощание он сказал ей: «Помни, я тебя люблю, как никого не любил прежде. И пиши, иначе я сойду с ума или умру, как бешеная собака».

В Москве у Маяковского куча дел – премьеры, подготовка к выставке, издание собрания сочинений… За хлопотами он не забывает о Татьяне – письма в Париж отправляются почти каждый день. Но ходатайство об очередной визе во Францию было отвергнуто – Маяковский относится к этому как к временной помехе, однако начинает нервничать. В это время Брики знакомят его с красавицей Вероникой Полонской, актрисой МХТ и женой Михаила Яншина, за которой Маяковский – от тоски, одиночества и неуверенности – начинает ухаживать. В октябре Лиля «как бы случайно» читает при Маяковском письмо. По воспоминаниям самой Лили, Эльза писала, что «Яковлева, с которой Володя познакомился в Париже и в которую еще был по инерции влюблен, выходит замуж за какого-то, кажется, виконта, что венчается с ним в Париже, в белом платье с флердоранжем, что она вне себя от беспокойства, как бы Володя не узнал об этом и не учинил бы скандал, который ей может навредить и даже расстроить брак». Письмо было неправдой: в октябре о свадьбе с виконтом дю Плесси и речи не было. Но Маяковский раздавлен. Больше он в Париж не пишет… А 14 апреля 1930 года он покончил с собой – по уверению одного из его друзей, В. Каменского, «Таня несомненно явилась одним из слагаемых общей суммы назревшей трагедии. Это мне было известно от Володи…»

Поняв, что Маяковский к ней не вернется, Татьяна приняла предложение виконта Бертрана дю Плесси. Младший сын графа, представитель хоть и обедневшей, но весьма знатной семьи, блестяще образованный, красивый и обаятельный Бертран давно ухаживал за Татьяной, и обе семьи весьма благосклонно смотрели на их возможный союз – правда, дю Плесси требовали от Татьяны перехода в католичество. Получив согласие Татьяны и на брак, и на смену религии, Бертран не стал тянуть – уже 23 декабря 1929 года они обвенчались. Медовый месяц молодожены провели в Италии, а оттуда выехали в Варшаву, где Бертран получил пост торгового атташе во французском посольстве. Здесь, 25 сентября 1930 года – ровно через 9 месяцев и 2 дня после свадьбы – Татьяна родила дочь, которую назвали Франсин Людмила Полин Анна-Мари. Впрочем, мать чаще звала ее на русский манер Фроськой.

В Варшаве Татьяна подружилась с женой французского посла Паулиной Ларош, которая дала ей немало бесценных уроков этикета и светского общения – когда через много лет Татьяна, блистая среди нью-йоркской элиты, прославится своим безупречным светским лоском, за это она будет благодарить Паулину. Впрочем, в Варшаве дю Плесси были недолго – уже через год они возвратились в Париж.

Причины этого до сих пор неясны. Одни говорят, что Бертран был лишен поста за растрату посольских средств, другие – что это Татьяна, ненавидевшая Варшаву и не мыслившая свою жизнь вдали от Парижа, вынудила его отказаться от дипломатической карьеры. Последней версии придерживается и Франсин, считавшая, что отец все последующие годы мстил Татьяне своим поведением за разрушенную карьеру.

Как бы то ни было, вернувшись в Париж, супруги живут почти не общаясь. Бертран занялся журналистикой, а Татьяна открыла шляпный салон, устроив мастерскую прямо рядом со спальней, – заказчиц она принимала в семейной гостиной. Франсин дю Плесси вспоминала: «Рулоны фетра, шелка, парчи, шелковых шнуров и лент, перья павлина и белых цапель, шелковые цветы – все это лежит вокруг большого парового пресса, который заставит фетр и соломку принять нужную форму. У противоположного конца стола или перед большим овальным зеркалом сидит мама, формируя шляпку из куска велюра или примеряя шелковую или муслиновую ленту.

Модели шляп из коллекции Татьяны Яковлевой, 50—60-е гг.

Она никогда не делала рисунков своих будущих моделей – восемь часов в день и триста шестьдесят дней в году она пользовалась отражением собственной головы как единственным орудием созидания. Зеркало стало символом ее жизни». Франсин вспоминала, с какой тщательностью мать ухаживала за собой, используя для поддержания своей красоты внушительную батарею баночек и бутылочек и целых четырнадцать разнокалиберных серебряных расчесок! Светская жизнь была необыкновенно важна для Татьяны: «Она посещала сотни модных приемов, окруженная толпами жаждущих ее любви, но непременно отвергаемых мужчин, где она могла бы найти новых клиенток», как писала Франсин. Круг ее общения составляли и представители французской знати, и богема, и русские эмигранты – от графини Пармской до Сергея Дягилева, от Жана Кокто до знаменитой светской львицы Миси Серт, и везде она пользовалась огромным уважением за безупречный вкус и светские таланты. Незадолго до войны Татьяна познакомилась с Марлен Дитрих, дружба с которой продолжалась до самой смерти Татьяны. Однажды американский корреспондент спросил у Дитрих, правда ли, что ее ноги считаются самыми прекрасными в мире. Марлен ответила: «Так говорят. Но у Татьяны лучше».

Бертран смотрел на занятия супруги весьма равнодушно, ее друзья казались ему смешными. Он давно перестал относиться к ней с прежней страстью и изменял направо и налево. Однажды Татьяна, раньше времени вернувшись домой с лыжной прогулки, застала супруга в постели с другой. На развод Татьяна не подает – ради дочери она хочет сохранить семью, но с этого момента считает себя свободной от брачных клятв.

В 1936 году Татьяна попала в страшную аварию – повреждения были настолько серьезными, что полицейские сочли ее мертвой и отправили в морг. Потребовалось около тридцати пластических операций, чтобы вернуть ей прежнюю красоту. На память об аварии остался лишь хриплый голос – из-за поврежденной гортани – и искореженная кисть правой руки, впрочем, сохранившая подвижность.

Через два года на Лазурном берегу началось самое долгое увлечение Татьяны, закончившееся лишь с ее смертью. Она встретила Александра Либермана и с тех пор почти с ним не расставалась.

Татьяна и Франсин

Либерман был сыном «совспеца» Семена Либермана, бывшего лесопромышленника, а затем экономического советника самого Ленина, и его жены Генриетты Паскар – актрисы, создательницы первого в России детского театра, женщины весьма экстравагантной и сексуально раскрепощенной, в середине двадцатых годов у нее был роман с Александром Яковлевым, начавшийся по инициативе самой Генриетты – кстати, примерно в то же время ее супруг ухаживал за Сандрой Яковлевой. Их сын с детства воспитывался в английских и французских пансионах, так что вырос он в образованного, необыкновенно обаятельного молодого мужчину, страстно увлекающегося живописью. В девятнадцать лет Алекс Либерман стал заместителем редактора одного из крупнейших французских журналов Vu, а вскоре и главным редактором. С Татьяной он познакомился вскоре после ее приезда в Россию, когда ее дядя встречался с его матерью, и надолго сохранил в детской памяти яркий образ молодой красавицы. В 1938 году он – однажды разведенный, в сопровождении невесты Любы Красиной, дочери советского посла, – отдыхал на Лазурном берегу и случайно встретил там Татьяну. Через много лет он вспоминал: «Когда Татьяна протянула мне руку, у меня, буквально, потемнело в глазах – настолько она показалась мне ослепительной… Когда наши пальцы соприкоснулись, нас будто ударило током». В Париж они вернулись вместе. Алекс Либерман стал – к немалому неудовольствию Бертрана – постоянным гостем в доме дю Плесси, всюду появляясь вместе с Татьяной.

Когда началась война, Татьяна с дочерью переехали в провинцию, где она организовала детский приют. Там она узнала, что самолет Бертрана был сбит над Гибралтаром… Франсин эту новость она решилась сообщить лишь через год.

В начале 1941 года Татьяна вместе с Франсин и Алексом прибывают в США. Уже через три дня она получила работу модистки в знаменитом универмаге Генри Бенделя, откуда через год перебралась в прославленный «Сакс на Пятой авеню». Она делает шляпки к линии одежды Софи Гудман, супруги владельца универмага и одной из самых влиятельных модных дам страны: головные уборы от Татьяны придавали изысканно-строгим и безупречно-элегантным туалетам от Софи налет игривой женственности и скрытой сексуальности. Шляпки Татьяны отличались не только совершенством форм и пропорций (сказывалось ее прекрасное знание скульптуры и живописи), но и фантазией – она могла украсить шляпку термометром или флюгером, букетом из овощей или бантом из мужского галстука. Ее модели пользовались необыкновенной популярностью – в ее шляпках ходили Клодетт Кольбер и Эдит Пиаф, Эсте Лаудер и Марлен Дитрих, жены голливудских продюсеров и нью-йоркских банкиров. О манере Татьяны обращаться с клиентками ходили легенды: она вела себя как диктаторша, не разрешая им примерять модели, лично подбирая к туалету единственно подходящую, на ее взгляд, шляпку и не разрешая даже сомневаться в ее выборе. Резкая, нетерпимая, категоричная и непреклонная, Татьяна тем не менее вызывала не просто уважение, но обожание покупательниц. Английский она так толком и не выучила, но это – вместе с ее красотой и титулом – лишь добавляло ей весу в глазах покупателей. Франейн объясняла успех матери в первую очередь ее знанием женской психологии – она умела убедить любую серую мышку в том, что в новой шляпке она стала красавицей. «Они уходят от меня, уверенные в себе, как призовые лошади», – говорила сама Татьяна. Признанная одной из самых элегантных и влиятельных женщин Нью-Йорка, она сама, тем не менее, мало следила за модой. В первые же месяцы на американской земле Татьяна создала себе своеобразную униформу – костюмы от Диора, черный цвет, прямые жакеты и броская бижутерия, и много лет не изменяла ему, заказывая новые наряды по образцу старых. Только Диора со временем заменил Ив Сен-Лоран: именно Татьяна и Алекс когда-то посоветовали Кристиану Диору нанять его в секретари, с чего началось восхождение молодого Ива к вершинам модного Олимпа.

В «Саксе» Татьяна проработала двадцать три года – пока в один прекрасный день мода на шляпки не прошла. Лишившись любимой работы, Татьяна всецело отдалась светской жизни: ее роскошные приемы, изысканные вечеринки и обеды собирали самый избранный круг. В доме Либерманов (они с Алексом поженились в 1942 году), обставленном белой мебелью и украшенном картинами самых знаменитых мастеров XX века – в основном подаренными авторами, – бывали художники и писатели, политики и киноактеры, Артур Миллер и Франсуаза Саган, Ив Сен-Лоран, Оскар де ля Рента и Диана фон Фюрстенберг, Генри Киссинджер и Сальвадор Дали. К этому времени Алекс Либерман не только стал арт-директором крупнейшего издательства Conde Nast, но и признанным художником и скульптором: его огромные конструкции из труб, окрашенные – по предложению Татьяны – в ярко-красный цвет, стояли во многих городах США.

Татьяна Яковлева и Кристиан Диор, 1950 г.

Татьяна Яковлева и Алекандр Либерман, 80-е гг.

Когда в 1981 году Татьяна серьезно заболела и врачи запретили ей длительные поездки, ее светская жизнь перенеслась в коннектикутское поместье Либерманов, прозванное их русскими друзьями Либерманией. В старости Татьяна все чаще возвращалась мыслями к родине, ее притягивало все русское – еда, книги, люди… Частыми гостями в Либермании стали русские: от Иосифа Бродского, которому Татьяна при первом же знакомстве предсказала Нобелевскую премию, до Андрея Вознесенского и Михаила Барышникова. До последних дней Татьяна Алексеевна поражала всех своей энергией, обаянием и силой духа.

Ее не стало 28 апреля 1991 года. После ее смерти у Алекса случился инфаркт, от которого, как думали, он не оправится. Его спасла Мелинда, работавшая медсестрой еще у Татьяны, – ко всеобщему удивлению, вскоре Алекс женился на ней. Он скончался в ноябре 1999 года, завещав развеять свой прах над Филиппинами.

Дочь Татьяны Франсин вышла замуж за художника Клива Грея и родила двух сыновей. Она стала известной писательницей – и по ее собственному признанию, на многие произведения ее вдохновила мать, загадочная и непостижимая Татьяна Яковлева…

Эди Седжвик

Королева Манхэттена

Она огненной кометой пронеслась по небосклону Нью-Йорка, всегда богатому на яркие звезды. Почему ее полет был столь заметен и столь короток – одна из загадок Эди Седжвик, которых после ее смерти осталось множество. Кем была она – бедная богатая девочка, муза Энди Уорхола, королева Манхэттена, богиня нью-йоркских вечеринок? Она не обладала ни особой красотой, ни силой характера, ни выдающимися талантами – кроме одного: она имела привлекать к себе внимание, и все, кто встречал ее, уже не могли ее забыть…

Ее история начиналась как сказка: Эдит Минтерн Седжвик родилась 20 апреля 1943 года на роскошном ранчо своих родителей, принадлежавших к самой верхушке американского общества: среди ее предков было немало прославленных юристов, политиков, предпринимателей, и даже один из тех, кто подписал Декларацию независимости. У Френсиса Минтерна Седжвика и его жены Элис Делано Де Форест было все, о чем можно только мечтать, а с тех пор, как на их ранчо нашли нефть, еще больше: для своих восьми детей Седжвики даже организовали собственную школу и больницу, растя их в роскоши и неге золотой клетки вдали от реальной жизни.

Впрочем, родители Эди, помимо земли и славных предков, передали детям еще одно наследство: расшатанную психику. И Френсис, и Элис страдали психозами – так что паре в свое время даже настоятельно советовали не обзаводиться детьми. Двое из братьев Эди сошли с ума – да и сама она не была образцом нормальности: с детства девочка демонстрировала полное отсутствие инстинкта самосохранения и прочие странности. Она обожала носиться на лошади в грозу, никогда ничего не читала (хотя, по воспоминаниям, всегда носила с собой «Историю двух городов» Диккенса), ненавидела собственное тело и в девятнадцать лет попала в психиатрическую больницу с анорексией – в то время излишняя худоба была признаком не красоты, а болезни. Находясь в нью-йоркской клинике Бельвью, она умудрилась забеременеть неизвестно от кого и сделала аборт. Так началась взрослая жизнь Эди Седжвик.

Выписавшись из клиники, Эди по настоянию родителей отправилась в Гарвардский университет. Правда, время и силы она тратила не на учебу, а на тусовки: ее проводником в мир веселой жизни стал недавний выпускник Гарварда Чак Уэйн, завзятый тусовщик и завсегдатай нью-йоркских вечеринок, про которого говорили, что его заветной мечтой было прославиться за счет какой-нибудь знаменитости. Познакомившись с Эди, Чак понял, что нашел свой золотой билет: ее странное обаяние приманивало людей, как свеча – мотыльков.

Когда Эди исполнился двадцать один год, она получила право распоряжаться наследством, которое оставила ей бабушка: кроме денежной суммы, ей отошла огромная квартира на Парк-авеню. Эди немедленно бросила Гарвард и переехала в Нью-Йорк, где пустилась во все тяжкие: тратила огромные суммы на наряды из роскошных бутиков (легкомысленно и вызывающе комбинируя их с вещами, купленными на блошином рынке или оставленными в ее квартире нетрезвыми друзьями), выпивку, наркотики и бесконечные вечеринки. А после того, как она, сидя за рулем собственного «мерседеса» не совсем в трезвом уме, попала в аварию, Эди передвигалась по городу исключительно на лимузинах с шоферами. Верный Чак был рядом: не без его участия Эди быстро превратилась в одну из самых знаменитых богемных девчонок Нью-Йорка – хотя до истинной славы было еще далеко.

В январе 1965 года на вечеринке у одного из друзей Эди познакомилась с Энди Уорхолом – художником, режиссером, иконой поп-арта и великим тусовщиком, – который был немедленно очарован Эди. Ее необычное обаяние, свежесть и оригинальность произвели на него впечатление: уже весной Эди стала завсегдатаем знаменитой Фабрики – мастерской Уорхола, которая в то же время была местом самых шумных вечеринок, притоном, очагом культурной жизни и символом современного искусства. Серебристые стены Фабрики вмещали необыкновенное число сумасшедших, гениев, фриков и просто любопытных, которые пили, творили, принимали наркотики, молились, снимали кино или просто ходили по пятам за Энди, пытаясь раскрыть секрет его таланта.

Для начала Уорхол снял Эди в своем фильме «Винил» (хотя все роли там были мужские, Энди не мог упустить случая заманить Эди в кадр), затем еще в нескольких андеграундных лентах. Хотя ее роли были маленькими, Эди трудно было не заметить. Вскоре Уорхол уже не мог без нее обходиться: он всюду таскал Эди за собой, взахлеб рассказывая о том вдохновении, которое она дарит ему. «В ней была поразительная пустота и ранимость, которые делали ее отражением интимных фантазий любого, – позже вспоминал Уорхол. – Она могла быть всем, чем захотите, – девочкой, женщиной, умной, глупой, богатой, бедной – всем, чем угодно. Она была чудесным, прекрасным чистым листом».

Вернувшись из Парижа, куда он ездил вместе с Эди и Чаком на открытие своей выставки, Уорхол заявил, что хочет сделать из Эди королеву Фабрики. Он придумал ей образ «бедной богатой девочки» (как вариант – богатой бедняжки) и задумал снять целый цикл кинофильмов с Эди в главной роли: в первом таком фильме с говорящим названием «Бедная богатая девочка» зрители могли видеть, как Эди просыпается, курит, красится, одевается и рассказывает о себе. Этот фильм, целиком снятый в квартире Эди, должен был стать частью целого цикла – «Саги о Бедной богатой девочке», но по неясным причинам сага так и осталась незаконченной. Зато Эди снялась в знаменитой «Кухне», «Девочках из Челси» и десятке других картин. Фильмы Уорхола всегда были «вещью для своих» – их почти не демонстрировали за пределами Фабрики, но критики, всегда следившие за тем, что происходит в ее серебристых стенах, заметили Эди. Очень скоро ее имя уже знал весь Нью-Йорк.

Уже скоро о ней стали писать не только кинокритики, но и журналы мод: необычный стиль Эди был безусловно достоин того, чтобы его воспели все глянцевые журналы. Хрупкая фигурка, мини-платья от Betsey Johnson (и вечерние наряды от Кристобаля Баленсиаги), плотные черные колготки, туфли без каблука, огромные, до плеч, серьги, корокие светлые волосы (говорили, что и цвет, и прическу Эди заимствовала у Уорхола), густо подведенные глаза и рассеянный взгляд наркоманки – вот образ, который Эди Седжвик оставила на память о себе. Ее фотографии украсили страницы Vogue, Life и Harper’s Bazzar, редактор которого – легендарная Диана Вриланд – обожала Эди Седжвик, воспевая ее дивную кожу, смелый стиль и обаяние. Между тем Эди настолько не любила собственное лицо, что ее макияж занимал не один час: она безжалостно рисовала себя заново, зато потом весь мир был готов упасть к ее ногам. Тысячи девушек по всему Нью-Йорку (а позже и по всему миру) подражали ее манере одеваться, стричься, беззаботно смеяться, курить, не переставая и идти по жизни, не задумываясь о завтрашнем дне.

Конечно, феномен Эди Седжвик не исчерпывался ее уникальным внешним видом, немалым состоянием или умением смешивать кокаин с виски. Она была необыкновенно обаятельна, и рядом с нею каждый чувствовал себя причастным к какой-то великой тайне. Боб Ньювирт, один из ее любовников, признавался: «Эди была фантастической. Она всегда была фантастической». Кто-то из ее приятелей по Фабрике говорил об Эди: «Она была светом, вдыхала в окружающих ее людей жизнь», другой вспоминал о ее сияющей улыбке: «Она улыбалась всегда, но каждому, кто говорил с нею, казалось, что все ее сияние предназначается только ему».

Эди и Энди представляли собой живую икону поп-арта, воплощение культуры шестидесятых годов. Одинаково одетые и причесанные, с созвучными именами и одинаковым сумасшествием в глазах, признанные король и королева Манхэттена – они правили Нью-Йорком, а значит, и всем миром. Эди даже называла себя миссис Уорхол – хотя никто до сих пор не знает, насколько глубоко зашла их телесная любовь, всем было понятно, что их души слились воедино.

Благодаря Энди Уорхолу, гению рекламы и про-моушена, всего за несколько месяцев Эди Седжвик превратилась из простой богатой наследницы без особых талантов и стремлений в идола поколения. Подопечная Уорхолу группа The Velvet Underground посвятила Эди песню Femme Fatale, и десятки независимых нью-йоркских поэтов и художников поспешили восславить образ Эди. Ей прочили блестящее будущее – если она, конечно, перестанет быть «придатком Уорхола» и начнет самостоятельную карьеру.

Ей говорили, что Уорхол ворует идеи и выдает их за свои, что он использует друзей, а потом бросает, что он сводит людей с ума. Ей рассказывали, что он тратит ее деньги на наркотики, вечеринки и содержание Фабрики. Ей обещали блестящую карьеру модели, певицы и актрисы, но она до последнего не хотела покидать Фабрику и Энди. Но к концу 1965 года отношения Эди и Уорхола заметно ухудшились: их расшатанное наркотиками сознание уже с трудом выносило общую реальность. Она попросила не показывать фильмы с ее участием и даже убрать ее сцены из нескольких картин, в том числе из «Девушек из Челси» – некоторые сцены пересняли с участием Нико, солистки The Velvet Underground, а там, где переснять не удалось, на лицо Эди наложили яркие световые пятна.

В конце концов Эди подписала контракт на запись альбома с Альбертом Гроссманом, менеджером Боба Дилана. С Диланом Эди познакомилась еще в декабре 1964 года – и по мере того, как она отдалялась от Уорхола, их роман разгорался все ярче. Именно она, как считается, вдохновила Дилана на альбом Blonde on Blonde, а знаменитые песни Just Like a Woman и

Leopard-Skin Pill-Box Hat были написаны о ней и для нее. В начале 1966 года Эди, поверив в обещания Дилана сделать из нее звезду, наконец решилась уйти с Фабрики: как она объяснила Уорхолу при последней встрече в ресторане Gingerman, Дилан собирался сниматься в фильме, вторую главную роль в котором предложили ей. Решение порвать с Уорхолом далось ей нелегко – и только потому, что она, по словам знакомых, была полностью очарована Диланом и собиралась строить с ним совместную жизнь. Вот только Дилан почему-то забыл ей сказать, что уже несколько месяцев женат на своей давней подруге Саре Лоундс: эту новость Эди узнала от Уорхола. С тех пор она больше не желала иметь ничего общего ни с Энди, ни с Диланом. Хотя Джордан Седжвик, брат Эди, утверждает, что она сделала от Дилана аборт, многие ее друзья считают, что между ними не было ничего серьезнее пустых обещаний – правда, для полуразрушеного сознания Эди этого было достаточно. Как говорил друг и соратник Уорхола Джерард Маланга, «Это было знаменательное событие. Эди исчезла. Это был конец. Она никогда не возвращалась».

Злые языки предсказывали, что с этого момента Фабрика, лишившись денег Седжвиков, пойдет ко дну, а громкой славе Уорхола придет конец. Однако это оказалось началом конца самой Эди. Многие обвиняли в ее падении Уорхола, но он не был роковым гением ее судьбы: лишь верхней точкой мертвой петли, в которую Эди превратила свою жизнь. Сам он очень тяжело пережил ее уход – который счел предательством.

Энди Уорхоп и Эди Седжвик

Уйдя с Фабрики, Эди некоторое время пыталась сделать карьеру модели, пробовала сниматься в кино, но все неудачно: она уже так плотно сидела на наркотиках, что они полностью заменили ей реальность. Деньги, доставшиеся ей от бабушки, почти кончились, родители отказывались содержать блудную дочь, и Эди жила тем, что продавала имевшийся в ее квартире антиквариат, а когда он закончился, просила деньги у знакомых. Несколько раз она засыпала с непотушенной сигаретой в руке – и в конце концов сожгла собственный дом, а сама попала больницу с обширными ожогами.

Выйдя из ожогового отделения со шрамами на спине и руках, Эди поселилась с отеле «Челси» вместе со своим любовником Бобом Ньювиртом – Боб, лучший друг и правая рука Дилана, пригрел ее после разрыва с музыкантом. От Ньювирта она, как говорили, зависела как от наркотиков: то ли из-за признательности за его понимание, то ли потому, что он был единственным, кто остался рядом с нею. Она признавалась: «Он сводил меня с ума. Я была чем-то вроде его сексуальной рабыни. Я могла заниматься с ним любовью сорок восемь часов, сорок восемь часов, сорок восемь часов, не становясь усталой. Но в ту минуту, когда он оставлял меня в покое, я чувствовала себя настолько пустой и потерянной, что начинала совать в рот таблетки».

На рождество 1966 года она навестила семью: к Седжвикам явилась истощенная, измученная Эди, с безумным макияжем на бледном осунувшемся лице и с полной сумкой таблеток, плохо понимающая, что вокруг происходит. Брат Джордан вспоминал, что она была «похожа на нарисованную куклу»: неудивительно, что семья немедленно отправила ее в клинику. Выйдя оттуда через пару месяцев, Эди вернулась в отель «Челси» и снова продолжила принимать наркотики. Ее оставил даже Ньювирт, уставший от ее непредсказуемого поведения и постоянных загулов. Оставшись одна, Эди спала с кем попало за дозу кокаина, иногда являлась на Фабрике клянчить деньги (Уорхол всячески избегал встреч с нею) и несколько раз оказывалась в больницах – то с ожогами от непотушенных сигарет, то с приступами наркотического психоза.

После очередного приступа Эди испугалась: все ее друзья были на вершине жизни, и только она, их любимица и вдохновительница, скатилась до самого дна. Она – в который раз – решила начать жить заново. Эди даже разыскала Чака Уэйна, который в то время пытался стать кинорежиссером. Он немедленно загорелся идеей снять фильм с Эди – как планировалось, в фильме она, в лучших традициях Уорхол а, должна была играть саму себя, без стеснения рассказывая на камеру о своей жизни. Съемки картины Ciao! Manhattan начались в апреле 1967 года: однако наркотики, которые все таскали на площадку, быстро превратили съемочный процесс в бардак. Эди снова попала в больницу.

В этот раз ей было совсем плохо: сделанные в лечебнице тесты показали, что кровь не достигает некоторых участков мозга. Она еле могла ходить, с трудом разговаривала, плохо понимала, где она и что с ней. Два года она кочевала по больницам, между приступами снимаясь в Ciao! Manhattan, который каким-то чудом удалось все же закончить. В одной из клиник она нашла новую любовь – пациента той же клиники Майкла Поста, за которого в июне 1971 года вышла замуж.

Молодые поселились в Санта-Барбаре. Для Эди замужество стало еще одним поводом начать новую жизнь: она завязала с наркотиками, бросила пить и вела – насколько могла – образ жизни добропорядочной домохозяйки. Она держалась до октября, когда ей выписали обезболивающие: ее организм был настолько разрушен наркотиками, что она терпела постоянную боль. Эди принимала таблетки пачками, часто запивая их виски – так проходил последний раунд ее борьбы с собственным телом.

В ночь на 15 ноября 1971 года Эди во всем прежнем блеске явилась на модный показ в музее Санта-Барбары: она была по-прежнему ослепительна, но несколько дезориентирована – вспоминают, что она постоянно путала людей и все время искала кого-то в толпе. В конце концов один из гостей обозвал ее наркоманкой: разгорелся такой скандал, что Эди была вынуждена уехать. Дома она приняла выписанные ей таблетки – и утром Майкл Пост обнаружил остывшее тело. Ей было всего двадцать восемь лет.

Боб Дилан

Эди Седжвик и Боб Ньювирт

По заключению коронера, смерть наступила от передозировки барбитуратов, смешанных с алкоголем. Было это случайностью или самоубийством, так и осталось неизвестным.

Эди Седжвик похоронена на маленьком кладбище Оак Хилл в Балларде, штат Калифорния, в простой могиле. На могильном камне написано: «Эдит Седжвик Пост – супруга Майкла Бретта Поста, 1943–1971». Никто не приходит туда, чтобы навестить ее – бывшую королеву Манхэттена, богиню Нью-Йорка, музу шестидесятых…

Возможно, ее сказка была с несчастливым концом. Может быть, она потеряла себя в череде бесконечных вечеринок, отдав себя по кусочкам всем, кто преклонялся перед нею. Вероятно, она достигла очень немногого – но она навсегда останется в истории как Бедная богатая девочка с Фабрики, осветившая собой мир…

Властительницы дум

Елена Блаватская

Лики Белого лотоса

Она, безусловно, была великой женщиной, удивительной и необычайной – в этом уверены ее сторонники. Это признают даже ее непримиримые противники. Вот только великой она была, по их мнению, в разных областях: одни чтут ее как замечательного философа, писателя и мыслителя, общественную деятельницу и просветительницу, другие считают Блаватскую уникальной авантюристкой, фокусницей и одной из величайших обманщиц в истории, выдумавшей ради прославления своего имени целое учение – теософию. Третьи же, самые верные ее последователи, уверены, что Блаватской было открыто высшее знание, и вся жизнь ее была отдана тому, чтобы донести людям ранее неизвестное.

Поэтому все ее биографии словно написаны о разных людях: в них совпадают только имена, некоторые даты и города, а все остальное может не иметь между собою ничего общего. Каждый из биографов считает своим долгом опровергнуть предшественников, обвинив их в предвзятости, излишней фантазии, а то и просто в клевете, и сам сочиняет новые легенды о своей героине. Так, слой за слоем, образ Блаватской покрывался то позолотой, то копотью, и в итоге ее истинное лицо давно скрылось под многочисленными покровами, приподнять которые еще предстоит будущим ее исследователям…

Елена Петровна Блаватская происходила из весьма примечательной семьи: по материнской линии она была потомком князей Долгоруких, возводящих свой род к святому князю Михаилу Черниговскому. Ее прадед, князь Павел Васильевич Долгорукий, генерал и масон, женился на Генриетте де Бандре дю Плесси, дочери сподвижника Суворова. Их дочь Елена Павловна была одной из образованнейших женщин своего времени: знала пять языков, прекрасно рисовала, занималась естественными науками, археологией и этнографией, состояла в переписке с виднейшими европейскими учеными. Она была замужем за крупным государственным чиновником, столбовым дворянином Андреем Михайловичем Фадеевым. Их старшая дочь, вышедшая замуж за артиллерийского офицера Петра Алексеевича Гана, была известной писательницей: под псевдонимом «Зенеида Р-ва» Елена Андреевна Ган издала несколько повестей и романов, пользовавшихся большой популярностью. Благосклонная критика даже назвала ее «русской Жорж Санд».

Род Ганов многие почитатели Блаватской возводят к мекленбургским графам фон Ган, потомкам Каролингов, однако никаких доказательств этому не найдено: скорее всего, предки ее отца были эстляндскими дворянами.

Брак Елены Фадеевой и Петра Гана был неудачным: слишком разными были характеры и устремления супругов, к тому же избалованная в богатом отеческом доме Елена Андреевна тяжело переживала относительную бедность своего положения офицерской жены. Лишь рождение одного за другим троих детей как-то примирило ее с замужеством: детей оба родителя обожали.

Старшая дочь Елена родилась в Екатеринославе (ныне Днепропетровск) в ночь на 31 июля (12 августа) 1831 года. Через четыре года в Одессе появилась на свет ее сестра Вера, а еще через пять лет в Саратове – брат Леонид.

Княжна Елена Павловна Долгорукая (Фадеева)

По долгу военной службы семье Ганов приходилось постоянно мотаться по провинциальным гарнизонам, где Елена (или Лёля, как звали ее в семье) немедленно заводила себе друзей среди подчиненных отца. Ее родственники вспоминали, что солдаты выучили девочку не только ездить верхом и готовить на костре, но и разговаривать «простонародным» языком: использовать крепкие словечки Елена Петровна не гнушалась до самой старости.

Ее мать, женщина утонченная и романтическая, больше всего хотела дать своим детям «фундаментально хорошее образование», для чего к девочкам были приставлены гувернантки – француженка и англичанка, им давали уроки танцев и музыки, выписывали лучшие книги и учебники. Но сама Елена Андреевна, унаследовавшая от матери неординарную натуру и многообразные таланты, среди полковой жизни не могла найти иного выхода переполнявшим ее чувствам, кроме литературы, а обремененная тремя детьми, могла писать только по ночам, когда дети спят. Такой напряженный образ жизни быстро подорвал ее и без того слабое здоровье, и в 1842 году, всего двадцати восьми лет от роду, она скончалась от скоротечной чахотки.

Заботу о детях взяли на себя бабушка и дедушка Фадеевы, жившие тогда в Саратове. Елена Павловна сама занималась образованием и воспитанием внуков, а ее библиотека и особенно кабинет, полный чучел животных и ботанических рисунков, стал любимым местом для их игр.

С детских лет Лёля обращала на себя внимание не только ранним развитием ума и общей одаренностью, но и определенными странностями поведения. Ее тетка, Надежда Андреевна Фадеева, вспоминала: «С раннего детства Елена отличалась от обыкновенных детей. Очень живая, невероятно одаренная, полная юмора и отваги, она удивляла всех своим своеволием и решительностью поведения… Ее беспокойный и очень нервный темперамент, ее неразумное тяготение к умершим и в то же время страх перед ними, ее страстная любовь и любопытство в отношении всего неизвестного, скрытого, необыкновенного, фантастического и, более всего, ее стремление к независимости и свободе, которое никто и ничто не могли обуздать, – все это, соединенное с необычайно богатым воображением и исключительной чувствительностью, показывало, что ее воспитателям надо применять к ней особые методы воспитания». Кроме такого необычного характера, Лёля страдала лунатизмом, галлюцинациями, слышала голоса, разговаривала с деревьями, а главное – постоянно видела загадочного индуса в белой чалме, который будто бы защищал ее от опасностей: например, когда тринадцатилетняя Лёля упала с лошади, запутавшись в стременах, то, по ее воспоминаниям, ей казалось, что чьи-то невидимые руки держали ее, оберегая, пока лошадь не остановилась. Из всех книг своей бабушки Лёля отдавала предпочтение томам по средневековому оккультизму и мистическим практикам. В своем дневнике Лёля записала: «Счастье женщины – в обретении власти над потусторонними силами. Любовь всего лишь кошмарный сон».

Елена Андреевна Ганн

В 1847 году семья Фадеевых перебралась из Саратова в Тифлис. Здесь Лёля стала настоящей светской львицей: она завела множество знакомств, бывала на балах, посещала вечеринки. Елена выросла в хорошенькую, грациозную, остроумную девушку, любящую шутки и веселье. И в то же время она очень выделялась среди тамошней молодежи: «Как ребенок, как молодая девушка, как женщина она всегда была настолько выше окружающей её среды, что никогда не могла быть оцененной по достоинству, – писала Н.А. Фадеева. – Необыкновенное богатство её" умственных способностей, тонкость и быстрота её мысли, изумительная легкость, с которой она понимала, схватывала и усваивала наиболее трудные предметы, необыкновенно развитый ум, соединенный с характером рыцарским, прямым, энергичным и открытым – вот что поднимало её так высоко над уровнем обыкновенного человеческого общества и не могло не привлекать к ней общего внимания, следовательно, и зависти, и вражды всех, кто в своем ничтожестве не выносил блеска и даров этой поистине удивительной натуры».

В июле 1848 года Елена скоропалительно вышла замуж: ее супругом стал чиновник Никифор Владимирович Блаватский, человек намного старше ее (биографы указывают его возраст от сорока двух до семидесяти лет), вскоре назначенный вице-губернатором Еревана. Как говорят, от исполнения супружеского долга Елена успешно уклонялась, а через три месяца и вовсе сбежала от надоевшего супруга обратно в дом деда. По всей видимости, брак нужен ей был только ради обретения свободы: с выписанным от супруга разрешением она могла свободно передвигаться по миру, тогда как незамужней это было гораздо труднее.

Весьма недовольный скорым разрывом внучки с мужем Андрей Михайлович отправил Елену в сопровождении слуг к отцу – но в грузинском порту Поти она ночью сбежала от сопровождающих, села на пароход и уплыла в Константинополь, а оттуда в Египет, Грецию и на Балканы.

Следующие несколько лет Блаватская провела в постоянных путешествиях – сейчас уже весьма затруднительно установить, где именно она была и чем занималась. Одни пишут, что в Константинополе она поступила в цирк наездницей и там же научилась у фокусника его трюкам, а потом будто бы вышла замуж (хотя развод с Блаватским так и не был оформлен) за оперного певца родом из Венгрии Агарди Митровича, затем перебралась в Англию, где вроде бы снова вступила в брак, а оттуда уехала в Америку. Другие утверждают, что в Египте Блаватская училась древней магии у старого копта, в Европе училась музыке, и даже ради заработка дала несколько концертов под псевдонимом Мадам Лаура. Когда же она оказалась в Англии, у нее произошла важнейшая встреча, имевшая влияние на всю ее дальнейшую жизнь: в Лондоне в день своего двадцатилетия она наяву встретила Учителя – того самого индийца в чалме, который так часто являлся ей в детстве. Индус, которого звали Махатма Морья, сопровождал в Лондон индийских принцев – в разговоре он поведал Елене Петровне о ее великом предназначении: после обучения тайным знаниям в Тибете она должна была основать Теософское общество, которое призвано нести людям свет истины.

Елена Блаватская с матерью. Портрет работы Е.П. Блаватской

Однако Блаватская не сразу отправилась в Тибет – сначала она предпочла побывать в Новом Свете: отплыв в Канаду, она пропутешествовала до Центральной Америки, а оттуда через Вест-Индию и мыс Доброй Надежды добралась до острова Цейлон и берегов Индии. Деньги ей высылал отец, который единственный из всей семьи знал, где находится его дочь. В этот раз ей не удалось добраться до Тибета, два года прошли в путешествиях по Индостану. Она изучала древние языки и священные тексты, труды великих мудрецов и монашеские практики. Вернувшись через Сингапур в Англию, где Елена Петровна снова встретила своего Учителя, она затем вновь оказалась в Северной Америке, вместе с переселенцами добравшись из Нью-Йорка до Сан-Франциско, откуда через Японию в очередной раз добралась до Индии. Подобные путешествия, на первый взгляд не имевшие ни цели, ни причин, на много лет стали ее образом жизни. По словам соратников, ее гнала вперед неутолимая жажда знаний, детское неуемное любопытство и стремление познакомиться с тайными знаниями самых разных народов. Противники же считали, что она просто нигде не может ужиться.

В 1855 году ей, наконец, удалось попасть на Тибет: по рассказам последователей, там она провела несколько лет, обучаясь у махатм (то есть учителей) тайным эзотерическим знаниям. По словам самой Блаватской, под их руководством она открыла в себе дар ясновидения и установила прочную нематериальную связь со своими учителями: отныне она могла беседовать с ними мысленно, а в случае необходимости махатмы посылали ей письма, падающие ей в руки прямо с потолка. Впрочем, в детали таинственного обучения она никогда не вдавалась, ссылаясь на принесенный обет молчания. Зато подробности своего путешествия по Индии Блаватская через несколько лет описала в серии очерков «Из пещер и дебрей Индостана», опубликованных под псевдонимом Радда-Бай в «Московских ведомостях». Литературный талант и оригинальность темы снискали очеркам огромную популярность; позднее некоторые из них были переведены на английский язык.

Из Индии Елена Петровна уехала в Европу, где, по воспоминаниям ее родных, сначала была ассистенткой у известного в те годы спирита Даниэля Юма (Хоума), прославившегося своим умением левитировать, успешно выступала с концертами и даже получила должность капельмейстера при дворе сербского короля Милана.

В самом конце 1858 года Елена Петровна неожиданно объявилась в России: под Рождество она появилась в доме у своей сестры, Веры Желиховской, а затем отправилась к родителям матери на Кавказ. Вместе с ней был маленький мальчик Юра – по документам он значился приемным, но злые языки до сих пор не устают повторять, что это был незаконнорожденный сын самой Блаватской, причем в его отцы записывают кого угодно – от неизвестного индийского йога до принца Эмиля фон Сайн Витгенштейна, знавшего Елену Петровну и очень уважавшего ее таланты. Он умер через несколько лет в Киеве. Блаватская писала, что с его смертью «потеряла все, что мне было дороже всего на свете и чуть не лишилась рассудка». В Пскове, а позднее и в Петербурге, Блаватская без стеснения демонстрировала свои силы как медиум и спирит – давала сеансы, показывала «феномены», то есть необъяснимые чудеса, и говорила о своей необыкновенной силе. Желиховская в своих воспоминаниях о сестре писала: «Ее окружали постоянные стуки и постоянные движения, происхождение и значение которых она тогда еще не умела объяснить. «Сама не знаю, что за напасть такая! – говорила она. – Пристала ко мне какая-то сила, из Америки я ее вывезла. Мало того, что кругом меня все стучит и звенит, но вещи движутся, подымаются без толку и надобности… Да и, кроме того, осмысленные проявления выказывает: в разговоры стуками мешается и на вопросы отвечает, и даже мысли угадывает. Чертовщина какая-то!» Такие же сеансы она проводила и в Тифлисе, надолго запомнившись жителям продемонстрированными чудесами. Она даже снова сошлась со своим законным мужем и некоторое время жила с ним под одной крышей. Сергей Витте вспоминал: «Хотя я был тогда еще мальчиком, помню ее в то время, когда она приехала в Тифлис; она была уже пожилой женщиной и не так лицом, как бурной жизнью. Лицо ее было чрезвычайно выразительно; видно было, что она была прежде очень красива, но со временем крайне располнела и ходила постоянно в капотах, мало занимаясь своей особой, а потому никакой привлекательности не имела… Она обладала такими громаднейшими голубыми глазами, каких я после никогда в моей жизни ни у кого не видел, и когда она начинала что-нибудь рассказывать… то эти глаза все время страшно искрились». По словам Витте, вскоре в Тифлисе оказался ее «второй муж» Агарди Митрович, который устроил своей беглой «супруге» такой скандал, что ей пришлось вместе с ним бежать с Кавказа в Киев.

Последователи же Блаватской утверждают, что во время странствований по Кавказу Блаватская переживала глубокий духовный кризис, который в итоге помог ей подняться на новый уровень знания. Надо сказать, что подобные противоположные точки зрения нередки в описаниях даже внешности Блаватской: одним она представлялась величественной женщиной с горящими глазами, царственной осанкой и очень красивыми руками, другим – неряшливой, обрюзгшей, с неправильными чертами лица. Впрочем, судя по воспоминаниям близких к ней людей, Елена Петровна и сама была личностью весьма противоречивой: в ней уживались детская наивность и необыкновенная мудрость, неопытность в житейских делах и умение выживать в любых условиях, необыкновенные познания в самых разных областях и в то же время странные пробелы в вещах, казалось бы, известных каждому. Ее соратники говорили, что у нее четыре разных почерка – меняющихся в зависимости от вопроса, о котором она писала, и даже ее стиль и знание языка менялось время от времени: некоторые страницы ее книг были написаны прекрасным английским языком, а другим требовалась серьезная правка, как стилистическая, так и орфографическая. Объяснения таким странностям никто дать так и не смог.

Из России Блаватская снова отправилась путешествовать, на это раз по Европе – в 1867 году Елена Петровна, по рассказам некоторых биографов, переодетая в мужское платье, участвовала на стороне гарибальдийцев в битве при Ментане – как известно, под Ментаной папские и французские войска разгромили армию Гарибальди, шедшую на Рим. Блаватскую, получившую несколько тяжелейших ран (в том числе, как утверждают, кинжальный удар в область сердца), сочли убитой и лишь позже достали из-под груды мертвых тел. Ко всеобщему удивлению, она невероятно быстро оправилась от ран. Подобные чудесные исцеления еще несколько раз случатся в ее жизни – сама она объясняла это чудесным вмешательством заботившихся о ней махатм, которые не давали ей умереть, пока она не исполнит своего великого предназначения.

В 1868 году Блаватская снова оказалась на Тибете. Как пишут ее биографы, она несколько лет обучалась в ашраме (монастыре) Ташилунпо, бывала в Лхасе и хорошо знала панчен-ламу VIII – это подтвердил следующий панчен-лама, по просьбе которого в двадцатых годах прошлого века были изданы в Китае книги Блаватской. Потом она жила в доме своего Учителя, вместе с которым посещала отдаленные ламаистские монастыри. Многие специалисты по буддизму утверждали, что Блаватская без сомнения не только была знакома со многими известными священными ламаистскими книгами и духовными практиками, но и получила от своих учителей доступ к скрытым сакральным знаниям, сделавшим ее в Европе уникальным специалистом.

Между тем многие ее ученики позже недоумевали, зачем Елене Петровне, имевшей духовную связь с махатмами, которые могли ей поведать о чем угодно, где бы она ни находилась, понадобилось лично ехать в Тибет. Сама она отвечала: «Действительно, совершенно незачем ехать в Тибет или Индию, дабы обнаружить какое-то знание и силу, что таятся в каждой человеческой душе, но приобретение высшего знания и силы требует не только многих лет напряжённейшего изучения под руководством более высокого разума, вместе с решимостью, которую не может поколебать никакая опасность, но и стольких же лет относительного уединения, в общении лишь с учениками, преследующими ту же цель, и в таком месте, где сама природа, как и неофит, сохраняет совершенный и ненарушаемый покой, если не молчание! Где воздух, на сотни миль вокруг, не отравлен миазмами, где атмосфера и человеческий магнетизм совершенно чисты и где никогда не проливают кровь животных».

Считается, что после этого визита в Тибет обучение Блаватской закончилось, и отныне начался новый этап ее жизни – проповедование нового знания.

В 1871 году через Суэцкий канал Блаватская вернулась в Европу, и после недолгого путешествия по

Малой Азии отплыла в Каир на пароходе «Эвномия». Однако в Эгейском море ее корабль потерпел крушение и затонул. По версии двоюродного брата Блаватской Сергея Витте, Елену Петровну спас плывущий с нею Митрович, который сам, правда, погиб. По словам Блаватской, Митрович умер от тифа. Как бы то ни было, Елена Петровна оказалась в Каире без денег и документов. Чтобы как-то поправить положение, она основала Спиритическое общество: сама Блаватская проводила спиритические сеансы, на которых выступала в роли медиума. Позже она будет категорически выступать и против спиритов, которые считали, что могут разговаривать с духами умерших (Блаватская утверждала, что духи умерших недоступны живым, а вместо них голову легковерным спиритам морочат мелкие зловредные потусторонние силы), и против использования медиумов. Елена Рерих так передает отношение Блаватской к медиумам: «Пусть никто… не рассматривает медиумизм как дар, наоборот, это есть величайшая опасность и камень преткновения для роста духа. Медиум есть постоялый двор, есть одержание… Запомним одно правило – нельзя получать никаких Учений через медиумов».

Полковник Генри Стил Олькотт

Однако Общество быстро прекратило свое существование: выяснилось, что многие его члены просто выкачивали деньги и из обывателей, и из самой наивной Блаватской. Она немедленно распустила Общество, однако шлейф нехороших слухов вокруг Блаватской уже неумолимо начал расти. Неудивительно: одинокая женщина, живущая непонятно на какие деньги, путешествующая без видимой цели по всему свету, да еще занимающаяся вещами, непонятными обычному человеку, она не могла не превратиться в мишень для всевозможных слухов, сплетен и легенд, нередко даже более фантастических, чем ее реальные деяния. Сама Елена Петровна тоже подливала масла в огонь, никогда толком не сообщая родным или знакомым, где она и что делает. По ее мнению, поскольку они все равно не поняли бы ее высокой цели, а то и были бы оскорблены в высших христианских чувствах, то любой вымысел был лучше правды. «Будь я обыкновенной п…, – писала она, – они предпочли бы это моим занятиям оккультизмом», правда, далеко не все слухи были столь «безобидны»: падкие до сенсаций русские газеты, привлеченные той популярностью, какой их бывшая соотечественница обладала за рубежом, посвящали ей немало газетных страниц, и нередко, путая Елену Петровну с ее однофамилицами или просто придумывая, обвиняли ее то в убийстве ее мужа, то в других тяжких преступлениях. Но Блаватской до этого не было никакого дела – она шла к своей великой цели.

В 1873 году она по указаниям Учителя прибыла в Нью-Йорк: здесь она должна была обрести соратников и помощников. Первым из них стал полковник Генри Стил Олькотт – ветеран Гражданской войны в США, крупный юрист и известный специалист по оккультизму – незадолго до знакомства с Блаватской он издал книгу «Люди с того света», посвященную спиритизму. С первой встречи между ними вспыхнуло чувство, которое можно было бы назвать любовью – только без эротического подтекста: это было родство душ, союз единомышленников. Вскоре к ним присоединился адвокат-ирландец Уильям Куон Джадж: оба они впоследствии стали видными деятелями теософического движения.

Едва оказавшись в США, где в то время увлечение спиритизмом достигло размеров массовой эпидемии, Блаватская немедленно начала писать статьи с критикой спиритизма и его последователей, что за короткое время принесло ей и определенную известность, и верных сторонников. По ее утверждению, она «была послана доказать реальность существования феноменов и выявить ошибочность спиритуалистической теории относительно духов». Дабы вернее привлечь на свою сторону, Блаватская сама давала сеансы, правда, общалась на них не с духами умерших, как спириты, а со своими учителями-махатмами, а также показывала «феномены», доказывая тем самым, что ее силы и возможности далеко превосходят спиритов и им подобных.

Один из ее почитателей даже оставил ей свое состояние – с условием, что она примет американское гражданство. В июле 1878 года Елена Блаватская стала гражданкой США – правда, по ее собственным словам, не перестала «любить Россию и уважать Государя». Наоборот: когда во время русско-турецкой войны американское (да и европейское) общество было настроено против России, она вела настоящую пророссийскую пропаганду в прессе, не боясь вступать в спор ни с прославленными политиками, ни с самим папой римским, а гонорары переводила русскому Красному Кресту.

Штаб-квартира Теософского общества, Адьяр, Индия, 1890 г.

Наконец 7 сентября 1875 года на квартире у Елены Петровны было организовано Теософическое общество: на первом заседании присутствовало лишь семнадцать человек – всего через пятнадцать лет в нем будут состоять почти сто тысяч! Задачами общества были заявлены, во-первых, создание всемирного братства людей, без различия вероисповедания, происхождения и общественного положения; взаимная нравственная и материальная поддержка; изучение восточных языков и литератур; и самое главное – производство изысканий в области еще неизведанных законов природы и психических сил человека. Теософия мыслилась Блаватской и ее последователями как учение, вобравшее в себя все религии и практики, которые, по их мнению, имеют общее происхождение, идеи и цели: собрав воедино тайные знания древних буддистов, религиозные тексты и последние научные достижения, теософия вполне логично должна заменить людям любую другую веру, таким образом и соединив их в единое братство. «Идеалы и вера почти везде утрачены, – говорила Блаватская. – Люди нашего века требуют… научных доказательств бессмертия духа: древняя эзотерическая наука – Оумная религия (от санскритского слова Оум – высшая сила) – дает им их».

Первым теософским трактатом стала посвященная истории оккультных знаний Isis unveiled – «Разоблаченная Изида» (более корректный перевод «Изида без покровов»). Эта написанная менее чем за год объемная книга стала бестселлером и произвела на читателей весьма двойственное впечатление: одни называли ее «большой кучей мешанины» и «помоечным хламом», другие – «одним из выдающихся и интереснейших творений века». Придирчивые критики нашли в книге более двух тысяч текстологических совпадений с древними трудами или исследованиями других авторов, что позволило недоброжелателям обвинить Блаватскую в плагиате – впрочем, позже выяснилось, что практически все цитаты были оформлены должными ссылками.

Сама Блаватская всегда утверждала, что не является в полном смысле слова автором своих книг: по ее словам, они были «надиктованы» ей махатмами, все необходимые знания она получала непосредственно от них. В письме к сестре она писала: «Разве ж самой тебе не очевидно, что я сама, без помощи, не могла бы писать «о Байроне и о материях важных»… Что мы с тобой знаем о метафизике, древних философиях и религиях? О психологии и разных премудростях? Кажется, вместе учились, только ты гораздо лучше меня… Передо мной проходят картины, древние рукописи, числа, я только списываю и так легко пишу, что это не труд, а величайшее удовольствие».

Это необыкновенное качество Блаватской отмечали многие: она вполне способна была поддержать беседу на любую тему, и высказывала при этом такие познания, которых, казалось бы, ниоткуда не могла получить. Если знаменитые «феномены», которые она показывала ради привлечения внимания к своим идеям, судя по письмам, сама же называла дешевыми фокусами, годящимися лишь для легковерных простаков, то такой открытый доступ к любым знаниям до сих пор не объяснен. Более того, она предсказывала научные открытия, которые будут совершены лишь через несколько десятков лет, – в ее время даже помыслить о некоторых из них было невозможно, ибо для таких выводов отсутствовала база. «Все это для любого физиолога удивительная задача, – писала она в письме. – У нас в обществе есть очень ученые члены… и все они являются ко мне с вопросами и уверяют, что я лучше их знаю и восточные языки, и науки, положительные и отвлеченные… Так вот, скажи ты мне, как могло случиться, что я до зрелых лет, как тебе известно, круглый неуч, вдруг стала феноменом учености в глазах людей действительно ученых?.. Ведь это непроницаемая мистерия!… Я – психологическая задача, ребус и энигма для грядущих поколений, сфинкс… Подумай только, что я, которая ровно ничего не изучала в жизни, я, которая ни о химии, ни о физике, ни о зоологии – как есть понятия не имела – теперь пишу обо всем этом диссертации. Вхожу с учеными в диспуты и выхожу победительницей… Я не шучу, а говорю серьезно: мне страшно, потому что я не понимаю, как это делается!.. Все, что я ни читаю, мне кажется теперь знакомым».

Елена Блаватская с Дж. Прайсом и Дж. Р.С. Мидом

Надо сказать, что Елена Блаватская, хоть, и правда, не получила никакого официального систематического образования, была все же женщиной необыкновенно одаренной. Она прекрасно рисовала, музицировала – всего за пару лет освоив несколько инструментов на уровне профессионала-виртуоза, – обладала немалым литературным талантом и даже писала стихи.

Витте писал в своих мемуарах: «Когда я познакомился ближе с ней, то был поражен ее громаднейшим талантом все схватывать самым быстрым образом:… никогда не изучая теорию музыки – она сделалась капельмейстером оркестра и хора у сербского короля Милана; никогда серьезно не изучая языков – она говорила по-французски, по-английски и на других европейских языках, как на своем родном языке; никогда не изучая серьезно русской грамматики и литературы, – многократно, на моих глазах, она писала длиннейшие письма стихами своим знакомым и родным, с такой легкостью, с которой я не мог бы написать письма прозой; она могла писать целые листы стихами, которые лились, как музыка».

В 1879 году по общему решению штаб-квартира Теософского общества была перенесена в Индию: здесь Блаватская и Олькотт обзавелись еще одним важным знакомством – судьба свела их с Альфредом Перси Синнеттом, редактором аллахабадской газеты The Pioneer, который вскоре стал одним из виднейших членов Общества. При посредничестве Блаватской он даже вел переписку с махатмами, отвечавшими на все интересовавшие его вопросы – позже их письма были изданы отдельной книгой. Правда, Синнетт считал, что посредничество Блаватской в их переписке было лишним и только затемняло смысл ответов великих Учителей – при издании он самовольно внес в текст множество поправок, исправляя допущенные Блаватской, по его мнению, ошибки.

Три года Блаватская, Олькотт и их последователи путешествовали по Индии, проповедуя теософию и пытаясь возродить среди простых индусов интерес к древним знаниям. В 1880 году Олькотт и Блаватская официально приняли буддизм – как объяснял полковник, это было «формальным подтверждением их убеждений». Хотя Блаватская всегда настаивала на том, что члены Общества могут принадлежать к любым религиям, ее последователи все же настаивали на их обязательном переходе в буддизм.

В 1882 году Общество приобрело небольшое имение в Адьяре, под Мадрасом, куда к концу года перенесли штаб-квартиру Теософского общества. В небольшом доме жила сама Блаватская и ее соратники, там же размещались библиотека и редакция основанного Еленой Петровной журнала The Theosophist, редактором и крупнейшим автором которого она была – во многом благодаря этому изданию число сторонников Общества за последующие несколько лет выросло в сотни раз. Однако тяжелый климат Индии оказался вреден для Блаватской, чье здоровье и без того было подорвано постоянной работой и жизнью в весьма спартанских условиях. В начале 1884 года она покинула Индию, доверив присматривать за домом супружеской чете Куломб.

Неизвестно, что произошло между Куломбами и Блаватской перед ее отъездом, но почти сразу после отбытия Елены Петровны в местных газетах появились скандальные публикации: Куломбы обвиняли Блаватскую и ее соратников в мошенничестве и обмане. Они утверждали, что все «феномены», которые демонстрировала Блаватская, письма от махатм и прочие утверждения были ложью и обманом. В доказательство приводились письма Блаватской с указаниями, каким образом обустроить проведение того или иного фокуса. Сенсацию быстро подхватили газеты по всему миру, а Лондонское общество психических исследований даже прислало в Мадрас своего эксперта Ричарда Ходжсона, который после недолгих разбирательств заявил, что Блаватская без сомнений была обманщицей и авантюристкой, выдумавшей и махатм, и все их учение, и свою силу.

Анни Безант

Разгоревшийся скандал трудно описать: по всему миру газеты наперебой спорили о том, правду ли говорила Блаватская. Ее сторонники писали разгневанные письма, где обвиняли в подлогах и некомпетентности самого Ходжсона, который не удосужился как следует разобраться в ситуации, доверившись коварным Куломбам и не выслушав других теософов. Было опубликовано даже официальное письмо из Индии, в котором ученые монахи-индусы защищали и существование махатм, и лично Блаватскую: «Смеем заявить, что существование Махатм, иначе Садху, никоим образом не измышлено ни г-жей Блаватской и никем другим. Наши прапрадеды, жившие и умершие задолго до рождения m-me Blavatsky, имели полную веру в их существование и психические силы, знали их и видели. И в настоящие времена есть много лиц в Индии, не имеющих ничего общего с Теософическим Обществом, находящихся в постоянных сношениях с этими высшими существами. Мы владеем многими средствами для доказательства этих достоверных фактов; но нет у нас ни времени, ни охоты доказывать это европейцам». Но обвинения были слишком серьезны: многие члены Общества покинули его, многие прежде благожелательно настроенные почувствовали себя обманутыми.

К этой истории вернулись спустя сто лет, когда то же Общество психических исследований опубликовало работу Вернона Харрисона, который убедительно доказал, что отчет Ходжсона является ненаучным, некомпетентным и не заслуживавшим доверия. «Согласно данным нового исследования, – писал он, – мадам Блаватская, основатель Теософского общества, была осуждена необоснованно». В своем докладе Ходжсон использовал поддельные письма и лжесвидетельства, высказывал недоказанные предположения и даже откровенную ложь.

Елена Петровна очень тяжело переживала произошедшее. Ее здоровье резко ухудшилось, к тому же сильно возросший поток корреспонденции – члены Общества по всему миру стремились лично пообщаться с Блаватской – занимал много сил и времени. Лишь по настоянию ближайших друзей ее удалось отправить на небольшой отдых, после которого Блаватская с новыми силами принялась за главный труд своей жизни – «Тайную Доктрину», многотомную библию теософии. В этой книге, имеющей подзаголовок «Синтез науки, религии и философии», она излагала свои взгляды на происхождение Вселенной, развитие человечества, мировые религии и прочие вечные вопросы. Первый том «Тайной Доктрины» вышел в свет в 1888 году, вскоре был опубликован второй. Огромный размер книг, написанных за столь короткое время, поражает – иначе как помощью высших сил их написание объяснить не получается.

К этому времени Блаватская поселилась в Лондоне, где основала Ложу Блаватской Лондонского теософического общества, члены которой обязались посвятить себя теософским исследованиям. Здесь Блаватская начала выпускать журнал Lucifer – из-за названия журнала ей пришлось выдержать целую войну с ортодоксальными христианами, обвинявшими ее чуть не в сатанизме. «Что вы на меня напали за то, что я свой журнал Люцифером назвала? – писала она. – Это прекрасное название. Lux, Lucis – свет; ferre – носить: «Носитель света» – чего же лучше?.. Это только благодаря мильтоновскому «Потерянному раю» Lucifer стал синонимом падшего духа. Первым честным делом моего журнала будет снять поклеп недоразумения с этого имени, которым древние христиане называли Христа. Эасфорос – греков, Люцифер – римлян, ведь это название звезды утра, провозвестницы яркого света солнечного. Разве сам Христос не сказал о себе: «Я, Иисус, звезда утренняя» («Откров. Св. Иоанна XXI I ст. 16)?.. Пусть и журнал наш будет, как бледная, чистая звезда зари предвещать яркий рассвет правды – слияние всех толкований по букве, в единый, по духу, свет истины».

Одной из самых ярых сторонниц Блаватской в этот период стала Анни Безант, женщина весьма примечательная. Когда-то вышедшая замуж за священника, она довольно быстро разочаровалась и в муже, и в религии, став воинствующей атеисткой, а также социалисткой и суфражисткой. Познакомившись с Блаватской и ее учением, Анни воспылала к ней таким уважением и любовью, что историю ее обращения в теософы использовали в своих проповедях даже священники, приводя ее в пример внезапного обретения веры. Она верно служила Елене Петровне в последние годы, когда здоровье Блаватской требовало к себе много внимания – которого сама она, тем не менее, никогда ему не уделяла, тратя все силы на написание трудов по теософии. В 1889 году вышли «Ключ к теософии» и «Голос Безмолвия», куда вошли переводы избранных отрывков сакральных тибетских текстов, было опубликовано множество статей в самых разных журналах. Несмотря на совершенно расстроенное здоровье, Блаватская работала по двенадцать часов, а потом принимала посетителей и вела заседания Общества.

В 1890 году штаб-квартира Общества переехала на Авеню-роуд, 19. Дом был просторный и очень красивый, однако Блаватская, входя в него, заявила, что не проживет здесь долго: в номере не было ее любимой цифры, священного оккультного числа – семерки. «Отсюда меня понесут на сожжение», – заявила она, добавив, впрочем, что ничуть не опечалена этим: «Я ведь и не считаю смерть несчастьем! Страдая, как я, можно ли считать освобождение от тела – несчастием? Окунуться в бестелесный покой, в блаженную Нирвану – что может быть желанней?»

Елена Петровна Блаватская освободилась от тела 8 мая 1891 года: по свидетельствам ее близких, она умерла сидя в кресле, во время работы над третьим томом «Тайной доктрины». Книга была закончена верной Анни Безант.

Согласно завещанию, тело Блаватской было сожжено, а пепел разделен между тремя центрами теософии: части его покоятся в Лондоне, Нью-Йорке и Адьяре. И поныне день ее смерти отмечается ее сторонниками как День Белого Лотоса.

Елена Рерих

Вдохновительница

Она росла в то время, когда женщины боролись за право самостоятельно идти по жизни: самим принимать решения, жить в одиночку, самим заботиться о себе. Но она выбрала другой путь: Елена Рерих прошла по жизни рядом с мужем, не просто держась за его руку, но помогая, вдохновляя и дополняя его. Недаром Николай Рерих писал о ней: «Она прозревала на всех путях наших. Нашла водительство и укрепила путь наш».

Елена Ивановна Шапошникова принадлежала к славному роду: через мать, урожденную Екатерину Васильевну Голенищеву-Кутузову, она состояла в родстве и с прославленным фельдмаршалом Михаилом Илларионовичем, родным братом ее прадеда, с поэтом Арсением Аркадьевичем Голенищевым-Кутузовым и композитором Модестом Петровичем Мусоргским, приходившимся Екатерине Васильевне двоюродным братом. Отец Елены, известный архитектор Иван Иванович Шапошников, вел свой род из Прибалтики: по преданию, его прадед, бургомистр Риги, преподнес Петру Первому роскошно украшенную шапку – и в благодарность получил приглашение перейти на службу в Россию и памятную фамилию Шапошников. Как вспоминала Елена Ивановна, ее отец мечтал стать военным либо художником, но по настоянию матери выучился на архитектора.

Елена родилась 31 января (12 февраля) 1879 года в Петербурге – при рождении у нее была сильная желтуха, и врачи боялись, что девочка не выживет, однако все обошлось. Более того – по своему развитию она опережала сверстников: рано начала ходить, говорить, читать, а к шести годам читала и писала на трех языках. Любимой книгой Елены была тяжелая семейная Библия с иллюстрациями Гюстава Доре – маленькая девочка нередко тайком утаскивала тяжелые фолианты в свою комнату, чтобы там в одиночестве насладиться картинками. Любила она и двухтомник «Путешествий по Центральной Азии и по Дальнему Востоку», чьи роскошные иллюстрации и доступный текст служили ей окном в мир.

Как писал о жене Николай Рерих, «Традиции рода способствовали развитию устремлений к искусству. Были большие исторические познания, был особый, глубокий поэтический дар». С раннего детства Елена тянулась ко всему красивому, любила читать – причем переживала за героев так, словно они были живыми, была религиозной и в то же время отрицала всякие догмы: даже молилась она исключительно своими словами, отвергая отшлифованные поколениями слова молитв.

Позже Елена вспоминала, что ее детство было наполнено предчувствиями ее дальнейшего пути. Однажды – ей было около шести – она увидела в саду высокого мужчину в белом одеянии, который вскоре растаял, как туман, а во время болезней ее навещали двое незнакомцев в белых чалмах. Она видела сны, которые оказывались вещими, а некоторые события просто предвидела – за две недели предупредила о пожаре, за десять лет до смерти отца точно указала день.

И.И. Шапошников, отец Елены

Она с блеском училась в Мариинской женской гимназии, но получаемых там знаний ей явно не хватало: Елена много читала сама – ее любимыми книгами были труды индийских философов Шри Рамакришны Парамахамсы и Свами Вивекананды – посещала выставки и концерты. В результате еще юной девушкой она тонко разбиралась в живописи (и сама неплохо рисовала), знала литературу и философию, читала книги по истории религии и оккультизму, которых было много в библиотеке ее родителей. В 1895 году Елена окончила гимназию с золотой медалью и поступила в частную музыкальную школу: она была прекрасной пианисткой и намеревалась позже выступать с концертами, правда, в консерваторию родители ее не пустили: в молодости Елена была, по выражению сына, «несколько революционной», и они боялись, что дочь по примеру многих ровесников пойдет в политику. Елена занималась с частными педагогами, а параллельно продолжала свое образование: хотя поступить в высшее учебное заведение в России для женщины тогда было невозможно, запретить читать книги ей никто не мог.

По воспоминаниям, в молодости Елена была очень красива, всегда элегантно одевалась, любила украшения и изысканные вещи – в нарядах всегда демонстрировала свое чувство прекрасного и развитый, тонкий вкус. Ее подруга описывала ее так: «Высокого роста, очень пропорционально сложенная. Полная изящества, женственности, грации и какого-то внутреннего обаяния всего ее облика, она невольно притягивала к себе все взоры. У нее были роскошные светло-каштановые, с золотым отливом волосы и пышная прическа, высокая, по моде того времени; прелестный, небольшой ротик, жемчужные зубы и ямочки на щеках; и когда она улыбалась, а улыбалась она часто, все лицо освещалось теплом и лаской. Но что было самое притягательное в ее лице, это ее глаза, темно карие, почти черные, миндалевидные, продолговатые, как бывают у испанок, но с другим выражением. Это были лучезарные очи, с длинными ресницами, как опахала, и необычайно мягким теплым, излучающим какое-то сияние взглядом». Она была окружена поклонниками, многие из которых просили ее руки, но она отказывала им, будто ожидая чуда, которое должно с нею обязательно случиться.

Летом 1899 года Елена вместе с матерью отдыхала под Бологом, в имении Высокое, принадлежавшем князю Путятину, мужу ее тетки. Однажды она увидела в прихожей дома незнакомого человека и позже настояла, чтобы его пригласили к столу. Незнакомец оказался Николаем Рерихом – известным петербургским художником, который приехал к князю по делам археологических раскопок: они велись неподалеку. Как выяснилось, Рерих с первого взгляда был покорен красотой Елены, и за те несколько дней, что он прожил в имении, сумел вызвать в Елене ответное чувство. Оказалось, что она с детства мечтала связать свою судьбу с человеком искусства, чтобы быть для него другом, опорой и источником вдохновения, – и в Николае Рерихе она встретила свою судьбу.

Николай Константинович Рерих родился 9 октября 1874 года в Санкт-Петербурге, в семье нотариуса. Он с детства любил рисовать, интересовался археологией и ботаникой, собирал коллекции монет, минералов и окаменел остей. Николай мечтал о поступлении в Академию художеств, однако отец настаивал на том, что сын должен пойти по его стопам и выучиться на юриста – в результате Рерих поступил сразу и на юридический факультет университета, и в академию. Владимир Стасов, известный музыкальный и художественный критик, один из основателей «Могучей кучки», познакомил Рериха и с классической музыкой, которой художник ранее пренебрегал, и с известными композиторами – Мусоргским, Римским-Корсаковым, Стравинским. Отныне увлечение музыкой осталось с Николаем Рерихом на всю жизнь: он даже пытался скрестить музыку и живопись, утверждая, что каждая краска, каждая линия имеют соответствующее звучание. Окончив университет и получив диплом, Рерих намеревался провести год в Европе и накануне отъезда познакомился с Еленой Шапошниковой. Разлука и постоянные письма лишь укрепили зародившееся чувство – уже через несколько месяцев они были помолвлены. «Ладушка, если Ты свернешь в сторону, если Ты обманешь меня, то на хорошей дороге мне места не будет, – писал он ей из Парижа. – Тебя я люблю только как человека, как личность, и если я почувствую, что такая любовь невозможна, то не знаю, где та граница скверного, до которой дойду я. Ты держишь меня в руках и Ты, только Ты приказываешь быть мне идеальным эгоистом, или эгоистом самым скверным – Твоя воля». Хотя родственники Елены категорически возражали против ее выбора: к ней сватались сын миллионера и титулованные особы, а она выбрала какого-то художника с туманными перспективами! Но Елена была неумолима – именно с Николаем она решила связать всю свою жизнь, и никакие уговоры не могли ее остановить. Едва Рерих вернулся в Россию, они обвенчались.

Свадьба состоялась в церкви Святой Екатерины Императорской Академии Художеств 28 октября 1901 года: по стечению обстоятельств, семейная жизнь Рерихов началась вместе с новым веком. Уже в августе 1902 года у Рерихов родился сын Юрий – будущий ученый-востоковед, а в октябре 1903 – Святослав. Елена Ивановна сама разработала программу воспитания детей: они не читали «бездарных и лживых» детских рассказов – вместо этого она давала детям научно-популярные книги, дарила коллекции и гербарии, чучела животных и атласы. Святослав Николаевич вспоминал: «Моя матушка мудро и с самого начала руководила нашей жизнью, следила за нашими интересами, порывами и чувствами. Она никогда не настаивала ни на чем, никогда не старалась как-то нас убедить в чем-то, но всегда ставила на нашем пути то, что нам было нужно… Таким образом, наш маленький мир был насыщен замечательными впечатлениями». Дети всегда присутствовали при беседах родителей, с самого детства получая пример любви, работоспособности, этических и моральных норм. «Самое страшное, – писала Елена Ивановна, – это развить в ребенке эгоизм и скупость, ибо эти свойства ограничат и его мышление».

Но заботы о детях не отдалили Елену Ивановну от мужа. Как вспоминали их друзья, «с первого года замужества она проводила лето на раскопках Новогородской губернии, живя с ним в землянках». Когда в 1903 году Николай Рерих отправился в путешествие по старым русским городам, – художника интересовали обычаи и ремесла, памятники старины, их история, архитектурные особенности, – Елена Ивановна сопровождала его в этой поездке. Специально для этого случая она освоила искусство фотографии – в те времена не самое простое дело – и даже реставрации. Во время поездки ею были сделаны сотни снимков, а Рерих написал несколько десятков картин. Ужасное состояние многих древних церквей поразило Рерихов: «Мне довелось увидать много нашей настоящей старины и мало любви вокруг неё», – писал Николай Константинович. Рерихи много сделали, чтобы привлечь внимание к этой проблеме – писали статьи, выступали с докладами. Возможно, именно тогда у них зародилась идея о необходимости сохранять и охранять памятники культуры – мысль, позже воплотившаяся в Пакт Рериха.

Махатма Кут-Хуми

Махатма Мориа

Заботясь о пропитании семьи, Николай Рерих устроился директором Школы при Обществе Поощрения Искусств: он мечтал реформировать обучение, дав ученикам возможность учиться в одном заведении многим видам искусства – от игры на музыкальных инструментах до лепки, от танца до живописи, в это время Елена Ивановна была рядом с ним, помогая создавать программу обучения и находить экспонаты для школьного музея. Рерихи собрали и прекрасную домашнюю коллекцию – у Елены Ивановны было настоящее чутье на произведения искусства, и нередко она обнаруживала под новыми наслоениями настоящие шедевры – картины

Рубенса, Брейгеля, Ван Дейка. Позже коллекция была передана в Эрмитаж.

В 1916 году Николай Рерих серьезно заболел: из-за болезни легких ему посоветовали покинуть Петроград с его гнилым климатом, однако в Европу, которую обычно советовали при таких заболеваниях, из-за мировой войны нельзя было попасть. Рерихи выбрали Карелию и переехали в Сердоболь на берегу Ладожского озера, где пережили и Февральскую революцию, и октябрьский переворот. В 1918 году Финляндия объявила о своей независимости; границы с Россией были закрыты. Так Рерихи, сами того не желая, оказались в эмиграции.

Некоторое время они надеялись на то, что им удастся вернуться, однако ситуация не менялась. В 1920 году Рериху предложили организовать выставку в Швеции – и семья тронулась в путь. Так началось их путешествие длиною в жизнь.

Из Швеции Рерихи перебрались в Англию, где произошло событие, перевернувшее всю дальнейшую жизнь Елены Ивановны: как и Елена Блаватская много лет назад, именно в Лондоне 24 марта 1920 года Елена наяву встретила тех, кто когда-то являлся ей во снах и видениях – Махатму Мориа, а позднее и Махатму Кут-Хуми, глав Белого Братства, руководящего развитием человечества. С этого дня она начала работу, которую продолжала всю оставшуюся жизнь: под диктовку Учителей Елена Рерих стала создавать учение Живой Этики – Агни Йоги. Об этом учении Елена Ивановна говорила: «Оно вмещает в себя всю жизнь, все области ее, имеет в виду все усовершенствования». Последователи Рерихов утверждали, что Елена Ивановна обладала столь высокой духовностью, что могла – без дополнительной подготовки или обучения – слышать слова Махатм, которые она записывала в дневник, а позже на основе этих записей создавала книги, ныне составляющие основу учения Агни Йоги. Сама Елена Ивановна бал настолько уверена в том, что она лишь записывает то, что ей передают Учителя, что даже отказывалась ставить свое имя на обложке: практически все ее труды были изданы под разными псевдонимами.

Н.К. Рерих с сыновьями Юрием (слева) и Святославом

Наследница Елены Блаватской и ее теософических знаний, Елена Ивановна, однако, не повторяла выводов своей предшественницы, а излагала собственные. Если Елена Петровна излагала общие теоретические знания, касающиеся существования человечества и его взаимодействия с мировым космосом, то Елена Ивановна, особенно поначалу, сосредоточилась на советах и указаниях, позволявших отдельному человеку двигаться по пути самосовершенствования к вершинам духовного развития. По словам Махатм, Земля была накануне решающей битвы Добра и Зла, и человечеству было необходимо встать на путь духовного очищения, которое не только приведет его к новым знаниям, но и позволит навсегда победить силы зла. Грубо говоря, Живая Этика является руководством к действию, и представляет собой именно слияние философских, этических и религиозных принципов жизни, собранных в разных культурах и разных временах. Сама Елена Рерих писала: «Это синтез всех учений, но в новом осознании всех Основ Бытия и на новом понимании космического значения человека и его страстной ответственности и поддержания равновесия в мире. Как прекрасно осознание Полноты Бытия! Эта мысль красной нитью проходит в Учении, столь щедро проливаемом сейчас на помощь страждущему и смятенному человечеству, Истинно, Новое Откровение, явленное светом Учения, станет Учением Ведущим, книги станут книгами любимыми, настольными». Первая книга «Листы Сада Мории. Зов» вышла из печати в 1924 году, последняя – в 1937-м.

По легенде, Елена Рерих стала первой, кто принял «огненное крещение», открыв для себя доступ к высшим сферам, – ей было дано новое имя Урусвати, что на санскрите означает «свет утренней звезды». Отныне она, подобно далекой звезде, несущей надежду во тьме вечной ночи, несла людям новое знание, призванное очистить их и наставить на путь самосовершенствования.

В конце 1920 года Рерихи прибыли в США, где Николай Константинович с огромным успехом демонстрирует коллекцию своих картин: турне по стране было настолько успешным, что на этой волне Рерихи создали в США несколько организаций, призванных проповедовать и изучать идеи Рерихов: Музей Николая Рериха, которому художник пожертвовал свои картины, Институт объединенных искусств, призванный воплотить в жизнь те принципы, на которых Николай Константинович когда-то мечтал перестроить школу в Петрограде, художественный центр Corona Mundi – «Венец мира», объединение художников Cor Ardens – «Пылающие сердца». В каждом из этих начинаний активнейшую роль играла Елена Ивановна: она вдохновляла и направляла соратников и учеников, влияя через них на всю культурную жизнь. «Радостно видеть, – писала она, – как в дни разрушения светлые души собираются во имя Культуры, стараясь сохранить огонь и дать радость творческого созидания и расширения сознания ищущим выхода из создавшегося умственного тупика, ведущего за собою и материальное бедствие».

С. Рерих, Портрет Николая Рериха в тибетском одеянии

В декабре 1923 года Рерихи наконец отправились в страну своих грез – в Индию. Едва освоившись на новом месте, они задумали совершить экспедицию по отдаленным и малоизученным районам Азии, которая должна была занять несколько месяцев, но длилась пять лет. Елена Рерих была единственной женщиной, принявшей участие в Великом путешествии – Центрально-Азиатской экспедиции, причем шла она наравне с мужчинами, но, как и подобает истинной женщине, с большим смирением, заботясь не только об успехе предприятия, но и о здоровье и душевном спокойствии каждого участника. «Принести помощь, ободрить, разъяснить, не жалея сил – на все готова Елена Ивановна, – писал Николай Рерих. – Часто остается лишь изумляться, откуда берутся силы, особенно же зная ее слабое сердце… На коне вместе с нами Елена Ивановна проехала всю Азию, замерзала и голодала в Тибете, но всегда первая подавала пример бодрости всему каравану. И чем больше была опасность, тем бодрее, готов-нее и радостнее была она. У самой пульс был 140, но она все же пыталась лично участвовать и в устроении каравана, и в устроении всех путевых забот. Никто никогда не видел упадка духа или отчаяния, а ведь к тому бывало немало поводов самого различного характера». Во время экспедиции была собрана масса ценнейшего материала по истории, археологии, этнографии, географии и лингвистике, найдены уникальные тексты, предметы народного искусства и быта, а Елена Ивановна написала несколько книг, освещавших учение Агни Йоги, а также перевела на русский часть знаменитых «Писем Махатм» из сборника посланий, которыми Махатмы при помощи Елены Блаватской обменивались с Альфредом Синнеттом – эти переводы вошли в книгу «Чаша Востока», опубликованную под псевдонимом Искандер Ханум. В 1926 году в Монголии было опубликовано под именем Натальи Рокотовой исследование «Основы буддизма», – где Елена Ивановна объясняла европейцам основные положения буддийской философии: карма, нирвана, перерождение, – и общие принципы буддийской этики, к тому моменту практически неизвестные широкой публике. Во время экспедиции Рерихам удалось ненадолго посетить Россию: в 1926 году Николай, Елена и Юрий Рерихи, как гласит легенда, прибыли в Москву с ларцом гималайской земли на могилу Ленина и посланием Махатм советскому правительству – но, к сожалению, большевики не пожелали учесть рекомендаций Белого Братства, и Советский Союз не стал первой страной, где началась бы Великая трансмутация – переход человечества на принципиально иной уровень развития.

Вернувшись в Индию, Рерихи поселились на севере страны, в долине Кулу – там удачно сочетался мягкий климат и вид на древние Гималаи, в которых, по преданиям, скрыта Шамбала – место жительства Учителей. Там они основали Гималайский институт научных исследований, получивший в честь Елены Ивановны имя Урусвати. Елена Ивановна мечтала, что когда-нибудь Институт станет центром Города Знания, в котором все страждущие смогут приобщиться к любой науке. «Мы желаем в этом Городе, – писала она, – дать синтез достижений, поэтому все области науки должны быть впоследствии представлены в нём. И так как Знание имеет своим источником весь Космос, то и участники станции должны принадлежать всему миру, то есть всем национальностям».

Н. Рерих. Портрет Елены Рерих

С этого момента Елена Ивановна почти целиком посвятила себя трудам во славу Агни Йоги: она писала книги, переводила древние священные тексты, вела обширнейшую переписку с корреспондентами по всему миру: переписываться с Еленой Ивановной считали за честь виднейшие ученые писатели и политики того времени. Ее письма, которые она, в отличие от книг, писала от собственного имени, представляют собой уникальнейший материал. В 1929 году она (под именем Жозефины Сен-Илер) издала в Париже книгу «Криптограммы Востока», представляющую собой сборник апокрифических преданий из жизни великих пророков и учителей человечества – от Будды Гаутамы и Иисуса Христа до Сергия Радонежского. Через несколько лет вышли переводы на русский язык знаменитой книги Елены Блаватской «Тайная доктрина»: по воспоминаниям, Елена Ивановна работала так быстро, что было непонятно даже, как она успевает записывать, не говоря уже о переложении мысли с одного языка (а точнее с нескольких – Блаватская обильно уснащала свой текст цитатами на многих древних языках) на другой. Постепенно Елена Ивановна стала одним из ведущих специалистов по культуре, истории и филологии Индии и народов Востока: даже Юрий Николаевич Рерих, получивший прекрасное образование и сам признанный одним из самых знающих людей в этих областях, нередко в затруднительных случаях консультировался с матерью и всегда получал исчерпывающие ответы.

В начале тридцатых годов, когда еще никто, кроме самых прозорливых умов, не ожидал мировой войны, Елена Рерих предчувствовала неизбежное столкновение, которое она в эзотерическом смысле толковала как проявление мировой битвы Добра и Зла: нацистская Германия и лично Гитлер для нее были персонификацией темных сил, с которыми должна была бороться Страна Лучшая – то есть СССР. Уже давно обеспокоенный судьбой мирового культурного наследия, Николай Рерих в конце двадцатых годов составил проект международного договора о защите культурного наследия и создал эскиз Знамени Мира, которым следовало отмечать подлежащие охране памятники: на белом полотнище три красных круга, объединенные красной окружностью. По разным толкованиям, круги означают либо единство религии, искусства и науки, объединенные культурой. либо общность прошлого, настоящего и будущего, объединенные Вечностью. Елена Рерих принимала самое активное участие в утверждении Пакта: во многом благодаря ее усилиям в 1935 году Пакт был подписан двадцатью двумя странами.

Многие ученики Рерихов говорили, что очень обязаны Елене Ивановне: ее духовности, свету ее личности, ее книгам и личному примеру. Но больше всех ценил свою жену сам Николай Константинович, самый верный ее друг, соратник и советчик. Он не только рисовал ее на своих картинах, воспевал в стихах и прославлял в теоретических работах, он, казалось, всю свою жизнь посвятил служению ей, как и она посвятила свою жизнь ему. В день сорокалетия их семейной жизни он записал в дневнике: «Сорок лет – немалый срок. В таком дальнем плавании могут быть извне встречены многие бури и грозы. Дружно проходили мы всякие препоны. И препятствия обращались в возможности. Посвящал я книги мои: «Елене, жене моей, другине, спутнице, вдохновительнице». Каждое из этих понятий было испытано в огне жизни. И в Питере, и в Скандинавии, и в Англии, и в Америке, и по всей Азии мы трудились, учились, расширяли сознание. Творили вместе, и недаром сказано, что произведения должны бы носить два имени – женское и мужское».

И до войны, и после нее Рерихи всеми силами стремились вернуться на Родину: однако, в силу каких-то обстоятельств ни одно их прошение не было удовлетворено. В декабре 1947 года скончался Николай Рерих: по индуистскому обычаю, его тело было предано огню. На месте его сожжения установлен камень с надписью: «15 декабря 1947 года здесь было предано огню тело Махариши Николая Рериха – великого русского друга Индии. Да будет мир».

Смерть мужа стала для Елены Ивановны тяжелейшим ударом – но ее поддержал Махатма, приславший ей слова утешения и поддержки: «Осиротевшая Моя, нужно принять новую ношу. Храните силы. Надо до родины донести «Чашу»… Под Чашей подразумевалось учение Агни-Йоги, которое надо было донести до Советского Союза. Елена Рерих продолжала верить, что именно ее страна должна стать проводником нового знания, «оплотом новой цивилизации, идущей на смену прежней». Елена Ивановна с сыном Юрием еще несколько месяцев ждали парохода, который должен был привезти им визу в Советский Союз: корабль пришел, а документы – нет. Тогда она, из-за сложной политической ситуации в окрестностях Кулу, перебралась в Калимпонгу, городок в Восточных Гималаях, где продолжала свои мысленные беседы с Учителями.

Она ушла из жизни 5 октября 1955 года. Когда ее тело несли к погребальному костру, тысячи окрестных жителей пришли проводить ее в последний путь: далеко не все знали ее лично, но все почувствовали, что в тот день должны выйти на улицу. На месте ее сожжения была установлена ступа из белого мрамора – первая в Индии ступа, посвященная женщине. Ныне рядом с ней построен буддийский монастырь.

Дело Рерихов продолжали сыновья – Юрий, который смог исполнить мечту родителей и вернуться на родину, где он стал проповедовать их учение, и Святослав, который, как и отец, стал художником. В 1990 году он передал России наследство своих родителей – картины, книги, личные документы. Благодаря стараниям сыновей Николая Константиновича и Елены Ивановны ныне в России действует Музей Рериха, Международный Центр Рериха, несколько культурных и научных организаций, занимающихся изучением и распространением учения Агни-Йоги.

Именем Елены Рерих названы астероид и горный перевал, колледж искусств в Индии и народная библиотека на Алтае. И поныне светит людям утренняя звезда – учение Урусвати.

Софья Ковалевская

Принцесса математики

Ее биография вобрала в себя все сложности того странного времени. Она стала ученым тогда, когда женщин всеми силами не допускали в науку. Более того – она стала известным математиком в те времена, когда считалось, что женщина в принципе не может постичь эту дисциплину, предназначенную исключительно для мужского ума. И в то же время она до последних дней оставалась женщиной – талантливой, одаренной и страдающей от одиночества и отсутствия любви.

Софья Ковалевская – один из тех случаев, когда корни всей будущей жизни следует искать в раннем детстве. «Я получила в наследство, – писала она, – страсть к науке от предка, венгерского короля Матвея Корвина; любовь к математике, музыке, поэзии – от деда по матери, астронома Шуберта; личную свободу – от Польши; от цыганки-прабабки – любовь к бродяжничеству и неумение подчиняться принятым обычаям; остальное – от России». Ее отец, артиллерийский генерал Василий Васильевич Круковский возводил свой род к польским шляхтичам Корвин-Круковским, происходящим от дочери короля Матвея Корвина, известного своей просветительской деятельностью: после долгих хлопот и восьми прошений он и его братья были записаны в дворянские книги как Корвин-Круковские. Василий Васильевич был женат на немке-лютеранке Елизавете Федоровне Шуберт, обаятельной и веселой нравом красавице, весьма образованной – она знала четыре языка и была превосходной пианисткой. Она была дочкой генерала от инфантерии, академика, известного геодезиста и математика Фёдора Фёдоровича Шуберта и внучкой еще более известного астронома Фёдора Ивановича Шуберта. В 1843 году у них родилась дочь Анна, а через семь лет, 3 января 1850 года, – Софья. Говорят, генерал так надеялся на рождение сына, что первые несколько лет совершенно не интересовался дочерью. Детьми занималась няня, не имевшая никакого представления ни о педагогике, ни о требованиях гигиены: зато она, желая покрепче привязать к себе Софью, внушила ей, что родители ее не любят. Для маленькой девочки это выглядело правдоподобно: старшую Анюту, умницу и красавицу, ей всегда ставили в пример, а основное внимание родители уделяли младшему, долгожданному сыну Федору, на пять лет младше Софьи. Девочка росла замкнутой и стеснительной, и единственным способом для нее добиться внимания родителей стала хорошая учеба – Софья сама научилась читать, и после все схватывала быстрее избалованной и ленивой Анюты.

В 1858 году генерал Корвин-Круковский вышел в отставку и переехал в свое имение Полибино в Витебской губернии (ныне село относится к Псковской области). В это время он с глубоким разочарованием обнаружил, что его дочери вовсе не такие образованные и воспитанные, как он о них думал: няню немедленно выгнали, а к детям взяли англичанку Маргариту Францевну Смит, принявшуюся твердой рукой прививать детям железную дисциплину и английский образ жизни. По воспоминаниям Софьи, день начинался с обливания ледяной водой, затем прогулка при любой погоде, затем уроки и только потом – завтрак. Для обучения детей наукам генерал пригласил учителя Иосифа Игнатьевича Малевича, человека мягкого и уступчивого, но проявлявшего твердый характер, когда дело касалось его учеников. В своих воспоминаниях о Ковалевской, опубликованных вскоре после ее смерти в журнале «Русская старина», он так описал свою первую встречу с Софьей: «Я увидел в ней восьмилетнюю девочку, довольно крепкого сложения, милой и привлекательной наружности, в глазах которой светился восприимчивый ум и душевная доброта. В первые же учебные занятия она обнаружила редкое внимание, быстрое усвоение преподанного, совершенную, так сказать, покладистость, точное исполнение требуемого и постоянно хорошее знание уроков». Единственным предметом, к которому Софья не высказывала ни интереса, ни прилежания, была арифметика – девочка больше любила естественные науки, литературу и даже писала стихи. Однако со временем она – под влиянием дяди и отца, очень любивших точные науки, – увлеклась математикой, открывшей ей целый мир стройной гармонии и изящной фантазии. По легенде, одна из стен ее детской была заклеена страницами из учебника по высшей математике – загадочные символы привлекали внимание Софьи, которая, как могла, старалась разгадать значение формул.

Скоро стало ясно, что в точных науках Софья далеко превосходит обычных детей: однажды их сосед по имению, физик Николай Ты ртов привез в подарок генералу написанный им «Элементарный курс физики» – Софья немедленно ознакомилась с книгой, но, к своему разочарованию, встретила там незнакомые ей тригонометрические функции. Не имея никакого понятия о тригонометрии, четырнадцатилетняя Софья сама разгадала их смысл и даже вывела несколько формул. «Сама того не сознавая, – писал в воспоминаниях ее брат Федор, – она как бы вторично создала целую отрасль науки – тригонометрию. Живи она несколько лет раньше и сделай то же самое, этого было бы достаточно для того, чтобы потомство поставило ее наряду с величайшими умами человечества». Тыртов, пораженный талантами Софьи, назвал ее «Паскалем в юбке» – как известно, Паскаль, которому отец не разрешал заниматься математикой, самостоятельно воссоздал практически все основы геометрии, – и немедленно убедил генерала, что Софье необходимо получить серьезное образование. Вместе с матерью и сестрой Софья переехала в Петербург, где стала заниматься высшей математикой у известного педагога Александра Страннолюбского. В письме Софья писала: «Страннолюбский просидел у нас весь вечер. Он вовсе не озлился, когда я сказала ему, что собираюсь, кроме математики, заниматься ещё физиологией, анатомией, физикой и химией. Напротив, он сам согласился, что одна математика слишком мертва, и советовал не посвящать себя исключительно науке и заняться даже практической деятельностью». Страннолюбский был поражен той легкостью, с какой его ученица усваивала сложнейшие исчисления. Сама она считала его похвалы незаслуженными: в ее памяти ясно всплывали значки, которые она видела когда-то на стенах своей детской…

Владимир Ковалевский

Незадолго до отъезда в столицу Анна призналась родителям, что состоит в переписке с великим Достоевским: она отправила ему несколько своих повестей, и Федор Михайлович не только с похвалой о них отозвался, но и способствовал их публикации в издаваемом им журнале «Эпоха». Естественно, едва Анна оказалась в Петербурге, она поспешила лично познакомиться с писателем: к ее немалому удивлению, Достоевский влюбился в нее и даже сделал ей предложение. Между тем в самого писателя влюбилась вовсе не Анна, а Софья – ее сестра же, одержимая идеей самореализации, Достоевскому отказала: по ее мнению, ему была нужна жена, которая полностью растворилась бы в супруге, а она не собиралась подчинять свою личность кому бы то ни было. Софья была расстроена, но ее в то время уже поглотила другая страсть – к получению высшего образования.

В 1863 году при Мариинской женской гимназии были открыты педагогические курсы: на два отделения – словесное и естественно-математическое – стремились попасть многие девушки, желавшие получить высшее образование: другой возможности для этого в Российской империи не было. Однако на курсы принимали лишь замужних или имеющих разрешение от родителей – а сестры Корвин-Круковские были непоколебимо уверены в том, что их отец будет против получения ими образования. Хотя, по свидетельству их друзей, думали они так совершенно зря – внешне суровый генерал обожал своих дочерей и без сомнения выдал бы им требуемое разрешение. Однако сестры имели другой план, весьма распространенный в те годы среди прогрессивной интеллигенции: они предложили их знакомому двадцатишестилетнему Владимиру Онуфриевичу Ковалевскому вступить с одной из них в фиктивный брак и позже вместе уехать за границу учиться.

К немалому удивлению девушек, Ковалевский согласился – но выбрал не красавицу Анну, а ее младшую сестру.

Владимир Ковалевский был личностью весьма примечательной. Он окончил училище правоведения, однако забросил юриспруденцию из-за проснувшегося интереса к естественным наукам. Он превосходно знал языки, был блестящим переводчиком, а в то время занимался еще и книгоизданием – правда, без особых успехов. Всю жизнь Ковалевский будет разрываться между интересом к науке, где демонстрировал немалые таланты, и коммерции, которая явно привлекала его больше, хотя деловой хватки у него не было никакой. Внешность его была, напротив, совершенно обычная – довольно тщедушный, рыжеватый, с большим мясистым носом и умными голубыми глазами, он покорял скорее дружеским расположением и мягкостью обращения. Софья же была изящной, невысокой, с круглым обаятельным лицом и яркими глазами, которые Достоевский называл «цыганскими». Ее подруга, Юлия Лермонтова, вспоминала: «Она производила совершенно своеобразное впечатление своею детскою наружностью, доставившей ей ласковое прозвище «воробышка»… Она привлекала к себе сердца всех своею безыскусственною прелестью, отличавшею ее в этот период жизни; и старые, и молодые, и мужчины, и женщины – все были увлечены ею. Глубоко естественная в своем обращении, без тени кокетства, она как бы не замечала возбуждаемого ею поклонения. Она (в то время) не обращала ни малейшего внимания на свою наружность и свой туалет, который отличался необыкновенною простотою, с примесью некоторой беспорядочности, не покидавшей ее всю жизнь».

Ковалевский был покорен – как он писал брату, Софья «работает, как муравей, с утра до ночи и при всём этом жива, мила и очень хороша собой. Вообще это такое счастье свалилось на меня, что трудно себе и представить… Не могу скрывать от себя, что эта натура в тысячу раз лучше, умнее и талантливее меня. О прилежании я уже не говорю, как говорят, сидит в деревне по двенадцать часов, не разгибая спины, и, насколько я видел здесь, способна работать так, как я и понятия не имею. Вообще, это маленький феномен, и за что он мне попался, я не могу сообразить… Я думаю, что эта встреча сделает из меня порядочного человека».

Корвин-Круковский, конечно, надеялся на лучшую партию для своей дочери, однако не стал с ней спорить. Софья и Владимир обвенчались в сентябре 1868 года в Полибино – и прямо со свадебного пира уехали в Петербург, так что родители Софьи так никогда и не узнали, что ее брак был лишь средством обрести свободу и возможность получить образование.

В столице Ковалевский стал посещать лекции по палеонтологии – эта наука так увлекла его, что он в короткие сроки добился в ней немалых успехов и даже написал несколько трудов, принесших ему известность в научных кругах. Софья же добилась права слушать лекции в Медико-хирургической академии – она всегда имела склонность к общественно-полезной деятельности в ущерб собственным интересам. По словам ее двоюродной сестры, она «была постоянно готова пройти сквозь огонь, умереть мученической смертью за свои высокие идеалы, за человечество». Но уже скоро Ковалевская, окончательно поняв, что медицина не для нее, решила уехать в Европу и учиться высшей математике. Осенью 1868 года супруги прибыли в Гейдельберг, где Ковалевский принялся изучать геологию, а его жена посещала лекции лучших математиков. В каникулы они с мужем съездили в Англию – пользуясь интересом англичан к русским, к тому же таким необычным, они смогли попасть в круг самых интересных людей того времени: они познакомились, например, с писательницей Джордж Элиот, Чарльзом Дарвином, Гербертом Спенсером и другими.

Ковалевская, в то время единственная женщина на всю Европу, изучавшая математику, быстро стала в Гейдельберге местной знаменитостью – вспоминали, что когда она шла по улице, матери показывали на нее своим детям. Однако этот маленький тихий городок скоро стал тесен Ковалевской – она решила поступить в Берлинский университет, где была сильнейшая математическая школа, но куда женщин, правда, традиционно не допускали. Не сделали исключения и для Софьи: три раза подряд ректор Берлинского университета отказывал ей в приеме исключительно на основании ее пола – женщин в Берлинской университет не допускали даже вольнослушательницами. Но для Ковалевской получение ею, женщиной, высшего образования уже стало делом чести. «Я чувствую, что предназначена служить истине – науке и прокладывать новый путь женщинам, потому что это значит – служить справедливости, – писала она в письме на родину. – Я очень рада, что родилась женщиной, так как это даёт мне возможность одновременно служить истине и справедливости».

Еще в Гейдельберге она слышала много похвал в адрес прославленного математика Карла Вейерштрасса, которого тогда называли «великим аналитиком с берегов Шпрее». Вейерштрасс был решительным противником женского образования, однако Ковалевская собрала в кулак всю свою решительность и однажды вечером постучала в его дверь. Математик даже не соизволил посмотреть на нее – дал ей несколько сложнейших задач и решил, что избавился от нее навсегда. Каково же было его удивление, когда та снова пришла к нему в дом – с решенными задачами! Пораженный Вейерштрасс согласился давать Ковалевской частные уроки – и вскоре она стала не только любимой ученицей, но и ближайшим другом великого математика. «Говоря серьёзно, милая, дорогая Соня, – писал он ей, – будь уверена, я никогда не забуду, что именно я обязан моей ученице тем, что обладаю не только моим лучшим, но и единственным настоящим другом… Ты можешь быть твёрдо уверена: я всегда буду преданно поддерживать тебя в твоих научных стремлениях».

Анна Жаклар

Жизнь в Германии была для Ковалевской очень тяжела: абсолютно не умея устроиться, она жила в совершенно неподходящих условиях, плохо питалась и к тому же занималась, не разгибая спины и ни на что не обращая внимания. По словам биографов, «Готовясь переделать скверно устроенный мир, она ничего не предпринимала, чтобы иметь хотя бы сносный обед». В результате она не только подорвала свое здоровье, но и чуть было не рассорилась с мужем: пусть супружество их оставалось фиктивным, но дружба их связала совершенно настоящая, в конце концов он уехал в Вену, где вскоре получил степень доктора по геологии. Анна Корвин-Круковская, которая жила некоторое время вместе с сестрой, переехала в Париж, где увлеклась политикой. Вскоре она влюбилась в революционера Виктора Жаклара, одного из видных деятелей Парижской коммуны. В дни восстания Ковалевская была рядом с сестрой, поддерживая ее и ее возлюбленного, и даже помогала ухаживать за ранеными в госпитале. После падения Коммуны Жаклар был арестован и приговорен к смертной казни: лишь с помощью Софьи и семьи Корвин-Круковских, которых она уговорила помочь будущему зятю, ему удалось бежать. Анна вышла за него замуж; они поселились в Цюрихе, и лишь через несколько лет им разрешили въезд в Россию. Анна, которая когда-то отказала Достоевскому, не желая растворяться в муже, была теперь целиком поглощена исключительно делами супруга – он же скорее позволял ей себя любить, чем отвечал взаимностью. Как только ему разрешили вернуться во Францию, он оставил жену с сыном в России, лишь изредка их навещая…

Жившая в Берлине Софья чувствовала себя как никогда одинокой – она впала в депрессию и даже на некоторое время забросила математику, однако потом взяла себя в руки и закончила три важнейших своих работы – о форме кольца Сатурна, об Абелевских функциях и о дифференциальных уравнениях с частными производными. За последнюю в июле 1874 года гейдельбергский университет присудил ей in absentia – заочно – докторскую степень «с наивысшей похвалой». На защите Вейерштрасс сказал: «Что касается математического образования Ковалевской, то я имел очень немного учеников, которые могли бы сравниться с ней по прилежанию, способностям, усердию и увлечению наукой».

Максим Максимович Ковалевский

Получив степень, заслужив признание ученых по всей Европе, Софья решила вернуться на родину – как ей казалось, она могла принести большую пользу в России, чем оставаясь за рубежом. К сожалению, ей как женщине было невозможно преподавать в мужских высших учебных заведениях, а из женских в то время существовали лишь гимназии (где уровень обучения оставлял желать много лучшего) и только что открывшиеся Высшие женские курсы, в создании которых Ковалевская принимала участие. К ее глубокому разочарованию, там для нее тоже не нашлось места. Российские математики, с которыми она пыталась наладить общение, не приняли ее – и как женщину, и как представительницу немецкой математической школы, которую в России традиционно недолюбливали. Рассказывали, что когда она получила очередной отказ – мол, женщины никогда не преподавали, и такие новшества, как женщина-профессор, не нужны России, – она в сердцах заметила: «Когда Пифагор открыл свою знаменитую теорему, он принес в жертву богам сто быков. С тех пор все скоты боятся нового». Однако многие выдающиеся ученые – математик Пафнутий Чебышев, физиолог Иван Сеченов, химики Александр Бутлеров и Дмитрий Менделеев – с уважением отнеслись к Ковалевской и по достоинству оценили ее талант. Владимир Ковалевский тоже не смог получить кафедру, хотя его нашумевшие работы по геологии давали ему все надежды. Разочаровавшись в науке, он ударился в коммерцию: на Васильевском острове он строил дома, которые потом сдавал внаем.

В этот период брак Ковалевских, когда-то фиктивный, перерос в настоящий: супругов давно уже тянуло друг к другу, но они, одержимые понятиями чести и долга, все боялись признаться – в первую очередь себе – что их связывает гораздо большее, чем простые формальности. Счастливый тем, что у них наконец настоящая семья, Владимир Ковалевский, по воспоминаниям друзей, трогательно заботился о Софье – покупал ей туалеты, закармливал конфетами, возил в театр, которым Софья увлеклась настолько, что даже писала для газеты «Новое время» рецензии на спектакли. В 1878 году у Ковалевских родилась дочь, названная в честь матери Софьей – в семье ее звали Фуфа. На несколько лет Ковалевская совершенно забросила математику, с головой уйдя в новую для нее семейную жизнь: она стала по-настоящему сумасшедшей матерью, пытаясь воспитывать малышку по самым передовым методикам. Весь их просторный дом казался ей тесным для ее дочери, а мир – слишком несовершенным.

В 1879 году стало ясно, что финансовые дела Ковалевских расстроены: партнер Владимира ложно обвинил его в финансовых махинациях, долги выросли до огромных сумм. Не желая огорчать жену, он ничего не говорил ей о наступивших трудностях – а Софья, чувствуя неладное, не смогла понять мужа и обиделась на то, что тот неискренен с нею. После банкротства Ковалевские уехали в Москву; расстроенная Софья, переживавшая очередную депрессию, обвиняла себя в том, что ради мужа совсем забросила математику, бесцельно потратив несколько лет жизни. «Моя дочь – это единственное хорошее, что принесли мне эти годы», – говорила она.

В Москве Ковалевский наконец смог получить место доцента Московского университета; однако, по словам его друзей, в то время с ним начали происходить определенные перемены, позже вылившиеся в душевную болезнь: он стал подозрителен, скрытен, неуживчив – а Софья была уверена, что все это от того, что он разлюбил ее. Как раз в это время у нее появилась надежда на работу в Швеции: ее старый знакомый математик Густав Миттаг-Леффлер, тоже ученик Вейерштрасса, всеми силами добивался для нее места в недавно образованном Стокгольмском университете. Оставив мужа, Ковалевская с дочерью уехала в Берлин. Миттаг-Леффлер, ставший одним из ее ближайших друзей, так вспоминал о Софье Васильевне: «Она красива, и, когда говорит, её лицо озаряется выражением женственной доброты и высокой интеллектуальности, которые не могут не вызвать восхищения. Её манеры просты и естественны, без какого-либо педантизма или аффектированной учёности. Как учёная она отличается редкой ясностью и точностью выражений и исключительно быстрой сообразительностью. Не трудно убедиться в глубине, какой она достигла в своих занятиях, и я вполне понимаю, что Вейерштрасс считает её лучшей из своих учеников».

Софья Ковалевская 1895 г.

Ковалевская жила то в Берлине, то в Париже, усиленно занимаясь математикой – единственным, что могло вывести ее из любой депрессии. «Стоит только коснуться мне математики, – говорила она, – я опять забуду все на свете». Как она считала, за время ее отсутствия наука ушла далеко вперед и ей необходимо наверстать упущенное. Однако на самом деле никакого отставания не было – ее работы по-прежнему были актуальны. За них ее даже избрали членом Парижского математического общества, но когда она готовилась произнести там свой первый доклад, ей сообщили, что Владимир Ковалевский покончил с собой.

Его тело нашли утром 16 апреля 1883 года в номере гостиницы: он умер, надышавшись хлороформом. В неотправленном письме к брату он просил: «Напиши Софье, что моя всегдашняя мысль была о ней и о том, как я много виноват перед нею и как я испортил ей жизнь»… Причинами его самоубийства называют то обострившуюся душевную болезнь, то вконец запутавшиеся финансовые дела – скорее всего, сыграли свою роль оба фактора. Вспоминают, что когда Софья узнала о гибели мужа, она четыре дня не могла есть, а на пятый упала в обморок. Лишь через два месяца она достаточно оправилась для того, чтобы вернуться в Берлин. Она поселилась в доме Вейерштрасса, который трогательно заботился о ней, пытаясь развлечь и утешить свою любимую ученицу.

Из затяжной депрессии ее вывело долгожданное письмо из Стокгольма: она назначена профессором на пять лет: ее немаленький оклад выплачивали вскладчину пять добровольных пожертвователей. Правда, по условиям университета лишь поначалу ей разрешалось преподавать на немецком языке – уже второй год ей надо было читать лекции по-шведски. Завезя дочь в Россию – Фуфу она оставила на попечение своей верной подруги, Юлии Лермонтовой, Ковалевская без промедления прибыла в Стокгольм. В кратчайший срок, всего за несколько месяцев, Софья Ковалевская выучила шведский язык и уже в январе 1888 года прочла в университете свою первую лекцию, став первой в истории женщиной – профессором математики (жившая в XVIII веке Мария Аньези, единственная женщина, получившая ранее звание профессора математики, никогда не преподавала). И первая лекция, и весь курс прошли с неожиданным успехом – и за Ковалевской прочно закрепилась репутация не только отличного теоретика, но и прекрасного педагога.

В Стокгольме Ковалевская, изменившая ради удобства имя на Соня Ковалевски, зажила новой жизнью: она преподавала, сотрудничала в математическом журнале Acta Mathematica, основанном Миттаг-Леффлером, много общалась со студентами и преподавателями университета. По словам ее биографов, «В это счастливое время своей жизни она была необыкновенно оживлена, остроумна, очаровывала всех и каждого и сама относилась ко всем и ко всему с величайшим интересом» – в университете ее за бурную энергию и многогранность талантов даже прозвали Микеланджело. В том же 1888 году Ковалевская получила премию Парижской академии наук за ставшую классической работу о вращении несимметричного твердого тела вокруг неподвижной точки – причем ввиду важности труда премию увеличили с обычных трех до пяти тысяч франков. На следующий год премию за другую работу в этой области Ковалевской присудила уже Шведская академия наук. За заслуги ее избирает своим членом-корреспондентом даже консервативная Российская академия. «Принцессу науки», как называли Ковалевскую газеты, прославляли ученые всего мира, а сама она чувствовала себя как никогда одинокой: ей, как любой женщине, очень не хватало человеческого тепла, хотелось любви, понимания – в конце концов, ей никогда не давали забыть о том, что она – женщина.

Портрет С. Ковалевской на российской почтовой марке

«Моя слава лишила меня обыкновенного женского счастья, – писала она в дневнике. – Почему меня никто не может полюбить? Я могла бы больше дать любимому человеку, чем многие женщины, почему же любят самых незначительных и только меня никто не любит?» К тому же в это время тяжело заболела ее любимая сестра Анна – постоянные визиты к ней в Россию отнимали много сил и времени. Анна скончалась в сентябре 1887 года в Париже, лишь незадолго до смерти воссоединившись там с любимым мужем.

Ближайшей подругой Софьи Васильевны в Швеции стала сестра Миттаг-Леффлера, известная писательница Анна-Шарлотта Леффлер-Эдгрен: под ее влиянием Ковалевская сама стала писать, в том числе и на шведском языке – ее перу принадлежат, например, повесть «Нигилистка», мемуары «Воспоминания детства», роман «Семья Воронцовых», стихи и написанная вместе с Леффлер драма в двух частях «Борьба за счастье», в которой Ковалевская без прикрас описала себя саму. Это произведение интересно тем, что две ее части представляют собой два варианта развития событий, «как было» и «как могло быть» – в основе лежала, как ни странно, работа Пуанкаре о дифференциальных уравнениях: математическое явление, как и жизнь, до определенного момента развивается по указанному пути, но после определенной точки, по словам математика, «дело делается неопределенным и нельзя заранее предвидеть, по которому из разветвлений будет дальше протекать явление».

Для самой Ковалевской такой точкой стал приезд в Стокгольм в 1888 году профессора Максима Максимовича Ковалевского, ее однофамильца: талантливый социолог, он увлекался политикой, был знаком с Карлом Марксом, из-за своих убеждений отстранен от преподавания в России и теперь приглашен читать лекции в Стокгольмском университете. Широко образованный, невероятно обаятельный, остроумный, обладавший внушительной внешностью и сильным характером – он произвел на Ковалевскую неизгладимое впечатление. Она, истосковавшаяся по любви и пониманию, почти немедленно влюбилась в него – общность их фамилий, судеб и взглядов казалось ей проявлением воли судьбы. Все друзья отмечали, как расцвела рядом с Ковалевским Софья Васильевна: прежние темные платья сменились нарядами светлых ярких тонов, она стала следить за собой, о чем прежде нередко забывала, помолодела и похорошела. Она уже мечтала о семейной жизни, но Максим Максимович был убежден, что ее увлеченность наукой будет препятствием к супружескому счастью – прямо он не просил ее оставить математику, но было понятно, что научные изыскания Софьи его раздражают. Она же, всегда очень требовательная к мужчинам, склонная к ревности, нередко слишком давила на него, что Ковалевский, конечно, выносил с трудом. Несколько лет их роман протекал в постоянных беседах, совместных поездках по Европе, планах на будущее и чтении лекций, и в конце концов Ковалевские договорились сыграть свадьбу летом 1891 года, надеясь, что к тому времени смогут как-нибудь разрешить все противоречия.

Могила Софьи Ковалевской в Стокгольме

В 1890 году Софья Васильевна последний раз побывала в России: она надеялась все же получить место на своей родине. Ковалевская безумно скучала по России, мечтала работать в родной стране, однако ей даже не было разрешено присутствовать на заседаниях Академии наук, на что она как член-корреспондент имела полное право: как ей объяснили, «присутствие женщин на заседании было не в обычае Академии»… А ведь всего за несколько дней до этого сам президент Академии великий князь Константин Константинович приглашал ее в свой дом и уговаривал остаться работать в России! Оскорбленная и разочарованная Ковалевская вернулась в Стокгольм.

Чтобы развеять тоску своей любимой, Ковалевский пригласил ее провести рождественские каникулы вместе с ним в Ницце, на юге Франции, где у него была вилла. Собираясь в путь, Софья Васильевна была полна плохих предчувствий: она понимала, что ее отношения с Ковалевским зашли в тупик. «Я уезжаю к нему, – писала она подруге, – но на радость или на горе – не знаю сама, вернее на второе».

Между тем в Ницце она к собственному удивлению была как никогда счастлива: купалась в теплом море, валялась на песке, много читала. Эти дни она сама назвала «ковалевским раем». Но как это обычно бывает, живых в рай допускают очень ненадолго…

Возвращаясь в Швецию, Ковалевская из-за своего вечного неумения улаживать бытовые проблемы поехала кружным путем, в открытом экипаже. Она серьезно простудилась – простуда быстро перешла в воспаление легких, к тому же проявился врожденный

порок сердца, о котором раньше Ковалевская и не подозревала. Свой день рождения – ей исполнился сорок один год – она встретила в постели. Хотя ей категорически запретили работать, Софья Владимировна не могла провести без дела ни дня: уже тяжело больная, она начала писать философскую повесть «Когда не будет больше смерти», задумала новую работу по математике, обещавшую стать еще одним прорывом в науке… Но всему этому не суждено было исполниться. Десятого февраля 1891 года Софья Ковалевская скончалась от паралича сердца. Как вспоминают ее друзья, перед смертью она сказала лишь: «Слишком много счастья…»

Через пять лет на могиле Софьи Ковалевской установили памятник: высокая волна из гранита и над ней – черный мраморный крест. Деньги на памятник были собраны по подписке женщинами России в память о первой среди них, кто смог завоевать мир силой своего ума. Даже сейчас могила всегда усыпана цветами.

Айн Рэнд

Свобода Атланта

Хотя она родилась в России, ее имя практически неизвестно в нашей стране, между тем на Западе она считается одним из влиятельнейших писателей и мыслителей второй половины прошлого века. По данным социологических опросов, ее главная книга «Атлант расправил плечи» входит в число самых популярных книг двадцатого века и является второй, после Библии, книгой, оказавшей самое сильное влияние на американцев. Основанное ею философское учение – объективизм – оказало влияние на крупнейших политиков, бизнесменов и ученых, а сама она по праву занимает место среди людей, которые изменили двадцатый век.

Будущая писательница родилась 2 февраля 1905 года в Санкт-Петербурге, и звали ее Алиса Розенбаум. Ее отец, Зиновий Захарьевич Розенбаум, еврей, который гораздо больше внимания уделял работе, чем религии, был родом из Брест-Литовска, но благодаря высшему образованию – Розенбаум был талантливым химиком – получил право проживать вне черты оседлости. В столице он женился на местной красавице Анне Борисовне Каплан, дочери процветающего портного. Анна была избалована и капризна, но своего супруга – серьезного, упорного и постоянно работающего – уважала и любила. Из трех их дочерей Алиса была старшей. Зиновий имел собственную процветающую аптеку и смог дать дочерям все, в чем они нуждались, в том числе прекрасное образование: Алиса научилась писать и читать уже в четыре года, а после поступила в одну из лучших в городе женских гимназий – ее одноклассницей, например, была дочь видного политика Ольга Набокова, сестра будущего знаменитого писателя.

Как вспоминают, Алиса была типичным книжным ребенком: в то время как Россия все глубже погружалась в омут политических склок, она находила прибежище в книгах. Первая мировая война разрушила привычное спокойствие ее родного дома – на фронтах погибло несколько ее родственников, и девочка скрылась от реальных ужасов в прекрасный мир романов. В девять лет она открыла для себя Виктора Гюго – и с тех пор не только стала его вернейшей поклонницей на всю жизнь, но и решила, по его примеру, стать писательницей. К этому времени она уже была автором нескольких рассказов: «Я не помню происхождение своих историй, они приходили ко мне как целое», – вспоминала она. Как и ее кумир, она желала не писать жизнь, как она есть, но описывать ту жизнь, какой она могла бы быть: «Я буду писать о том, каким людям следует быть, а не о том, кем они являются», – заявила она. Алиса преклонялась перед героями французских романов – смелыми, отважными, красивыми и не боящимися отстаивать собственные идеалы: этот образ идеального человека останется в ее душе навсегда.

Наташа, Нора и Алиса Розенбаум, 1911 г.

Родители гордились одаренной дочерью, хотя их несколько пугала ее оторванность от жизни, а также абсолютное нежелание подчиняться принятым нормам: она отрицала нормы поведения, манеры и правила. «Я была невероятно возмущена даже при намеке на то, что место женщины дома или что юные леди должны оставаться юными леди». Неизвестно, куда бы завела Алису ее страсть к низверганию авторитетов, но тут низвергнулся целый мир: грянула Февральская революция. Алиса, как и многие ее соученицы, дочери либерально настроенных политиков, юристов и чиновников, с восторгом приняла свержение царя: освобождение страны от устаревшей, изжившей себя и потерявшей всякий авторитет монархии казалось им высшим достижением разума. Тем ужаснее была революция Октябрьская, сменившая либеральную анархию социалистическим хаосом. Лозунг «Ты должен жить для страны», который Алиса однажды услышала на одном из большевистских митингов, стал для нее воплощением ужаса: всю дальнейшую жизнь она будет упорно доказывать, что ничего не должна ни этому государству, ни какому бы то ни было другому. Герои рассказов Алисы того периода героически боролись и против монархистов, и против коммунистов – и всегда побеждали. Однако в жизни все было не так: аптеку Зиновия Розенбаума реквизировали, квартиру ограбили, и семья осталась без средств к существованию.

В поисках лучшей доли Зиновий перевез семью в Крым, где снова открыл аптеку. В Крыму Алиса окончила школу, и потом некоторое время учила читать и писать неграмотных красноармейцев – ей безмерно льстило то уважение, с которым эти страшные люди относились к своей юной учительнице.

В 1921 году Розенбаумы вернулись в Петроград: Зиновий снова завел аптеку – больше он ничего не умел, а когда закрыли и ее, поступил фармацевтом в государственную. Алиса поступила в Петроградский университет на факультет социальной педагогики – однако во время обучения ее все больше интересовала философия. Сначала она посещала семинар Николая Лосского, который воспринимал революцию как начало духовного перерождения. Не желая разбираться в философских тонкостях и заранее ненавидя все, имевшее отношение к революции, Алиса заодно невзлюбила и мистицизм, и идеализм, и столь любимые последними русскими философами соборность и коллективизм. Для нее была неприемлема проповедовавшаяся мыслителями необходимость жить исключительно в коллективе, невозможность личного счастья в отрыве от общности – для Алисы индивидуальность и потребности отдельной личности были безусловно самыми ценными вещами в мире, о чем она не побоялась заявить на экзамене. Профессор пытался добиться от нее исторических экскурсов, на что студентка Розенбаум заявила: «Мои философские взгляды пока не являются частью истории философии, но они обязательно войдут в нее». За смелость она получила высший балл. Однажды ей в руки попался том Ницше: его идеи оказали на Алису огромное впечатление – впрочем, сама она всегда говорила, что единственным, кто оказал на нее влияние, был Виктор Гюго. Кроме этого, Алиса ценила Аристотеля, провозглашавшего силу разума – всю последующую философию она считала лишь извращением его мыслей и отрицанием разума как единственного инструмента познания.

В 1924 году, незадолго до окончания, Алису вместе с другими «чуждыми элементами» отчислили из университета – однако кстати оказавшаяся с визитом группа зарубежных ученых пожаловалась высшим властям, и студентов восстановили. Алиса Розенбаум окончила университет с отличием в 1924 году.

Эта фотография использовалась в советском паспорте Айн Рэнд, датированном 29 октября 1925 года

Некоторое время Алиса работала экскурсоводом в музеях, а параллельно училась на сценарных курсах в Государственном техникуме киноискусства. Кино, особенно американское, Алиса обожала: там все было понятно – хорошие герои побеждали плохих парней, белое всегда торжествовало над черным. Америка казалась ей раем, где сбываются все мечты, и каждый человек способен добиться успеха. «Тогда Америка казалась мне самой свободной страной в мире, страной индивидуальностей», – вспоминала позже Айн Рэнд. в начале 1925 года Алиса опубликовала свои первые книги: это была биографическая брошюра об актрисе Поле Негри и небольшой буклет «Голливуд: город американского кино».

В том же году Розенбаумам каким-то чудом удалось получить американскую визу: оказавшиеся там родственники приглашали их в гости. Однако уехать удалось одной Алисе: при получении визы она обещала вернуться через две недели, но знала, что обратно не вернется. Позже она пыталась перевезти семью в США, ей это не удалось: ее родные погибли в Ленинграде во время блокады.

В январе 1926 года Алиса навсегда покинула ненавистную ей £овдепию, а через месяц ступила на пристань Нью-Йорка. Еще по дороге Алиса решила, что ее новая жизнь требует нового имени – и по приезде назвалась Айн Рэнд. Исследователи до сих пор спорят о происхождении ее нового имени: одни считают его финским именем, которое Алиса когда-то услышала на улицах родного города, другие – видоизмененным словом ayin, что на иврите означает «глаз», третьи просто считают производным от Алисы. Фамилию же Айн, недолго думая, взяла у своей пишущей машинки фирмы Remington Rand. Кроме машинки, у Айн было пятьдесят долларов, четыре киносценария и огромное желание добиться успеха – не так уж мало для девушки, которой был всего двадцать один год и которая едва говорила по-английски.

Пожив несколько месяцев у родных в Чикаго, и заодно продлив визу, Айн решила попытать счастья в Голливуде. У нее было красивое лицо и изящная фигура, но Айн, в отличие от тысяч девушек, приехала на фабрику грез не сниматься, а писать. По легенде, уже через неделю она наткнулась на знаменитого режиссера Сесила Б. ДеМилла, который собирался в то время снимать ленту «Царь Царей» о последних днях Иисуса. Впечатленный типично еврейской красотой Айн, он поначалу предложил ей пройти на пробы, но, узнав о том, что она не актриса, а писатель, дал ей работу в сценарной группе. Еще через две недели Айн заметила в толпе рослого красавца-актера: она уже видела его в ролях мужественных спасителей и защитников и, встретив наяву, немедленно влюбилась в это живое воплощение ее грез о настоящем герое. Актера звали Фрэнк: он был красив, добродушен и неплохо зарабатывал. Они поженились 15 апреля 1929 года – во многом из-за того, что у Айн истекал срок визы. Как она позже говорила, их бракосочетание проходило под прицелом ружья, которое держал Дядя Сэм. Однако брак оказался на удивление удачным: Фрэнк стал ее ближайшим другом, соратником, редактором и поверенным, он преклонялся перед талантом супруги и всегда был готов поддержать ее. В 1931 году она получила гражданство как миссис Фрэнк О’Коннор, но официально Айн так никогда и не взяла фамилию мужа.

Айн Рэнд с мужем Фрэнком О’Коннором

Четыре сценария, привезенные Айн из Советского Союза, последовательно отвергли все голливудские студии. Она подрабатывала где придется – официанткой, продавщицей газет, костюмершей, секретарем, пока наконец ей не улыбнулась удача: ее сценарий «Красная пешка» купил для Марлен Дитрих сам Йозеф фон Штернберг, однако мода на антисоветские ленты уже прошла, и фильм так и не был снят. В то же время в Голливуде, а затем и на Бродвее, была поставлена ее пьеса «Ночь 16 января»: пьеса имела два возможных конца, и должна была заканчиваться так, как решит выбранное из публики жюри присяжных. Полученная финансовая независимость позволила Айн сосредоточиться на написании ее первого романа «Мы живые», посвященного ужасам жизни в Советском Союзе. «Этот роман наиболее близок к автобиографии, чем все, что я когда-нибудь напишу, – утверждала она в предисловии. – Это автобиография не в прямом, но в интеллектуальном смысле. Сюжет выдуман, но фон реален». Два года она не могла найти издателя, пока наконец в 1936 году его не согласились выпустить американское издательство Macmillan Company и английское Cassells & Со.

Россия представлялась кладбищем, на котором существуют живые мертвецы – задавленные тоталитарным государством жители. Для американцев роман стал откровением; критики, хотя и не рассыпались в похвалах, все же отзывались о романе вполне доброжелательно. В начале сороковых роман был даже экранизирован в Италии – без ведома автора, и в шестидесятых перевыпущен в новой версии, одобренной Рэнд.

Окрыленная первыми успехами, Айн окончательно решила посвятить себя литературе. В 1938 году она опубликовала повесть «Гимн», посвященную отношениям личности и коллектива: там изображено общество, лишенное всего индивидуального – от личных чувств до местоимения Я, изобретение которого стало началом новой цивилизации.

Едва завершив «Гимн», Айн немедленно приступила к работе над следующим романом. Чтобы как можно более достоверно описать работу главного героя, архитектора Говарда Рорка, Айн несколько месяцев бесплатно работала в нью-йоркском архитектурном бюро. Роман посвящен отношениям творческих личностей, воплощенных в образе Говарда Рорка – первого «идеального человека», такого, «как он может и должен быть», – и бюрократической массы и «вторичных» людей – тех, кто ничего не создает, а лишь пользуется достижениями разума людей «первичных» и исполняет ими задуманное. Она работала не разгибая спины – могла тридцать часов просидеть за пишущей машинкой, не вставая даже перекусить. Чтобы поддерживать силы, она подсела на амфетамины – тогда они не считались наркотиками и свободно продавались в аптеках. Роман был отвергнут двенадцатью издательствами – позже Рэнд назовет это «двенадцатью ударами кнута» – и в 1942 году опубликован издательством Bobbs-Merryll Company: говорят, редактор издательства Арчибальд Огден пригрозил уволиться, если «Источник» не будет принят к печати.

Роман ждал неожиданный успех: критики оценили его как выдающееся произведение, а сама Рэнд названа «писателем огромной мощи с тонким умом и способностью писать блестяще, великолепно и резко». Гордый успехами жены Фрэнк рассказывал журналистам: «Она никогда не задавалась вопросом, придет ли к ней известность. Единственный вопрос был в том, сколько времени на это потребуется». Голливуд немедленно купил права на экранизацию – главную роль должен был играть Гэри Купер, а написать сценарий предложили самой Рэнд.

Рэнд с мужем вернулись в Голливуд, однако сразу сценарий экранизировать не удалось: из-за войны на кинопромышленность были наложены жесткие ограничения. Фильм вышел в 1949 году, когда роман уже успел стать культовым. Редкий представитель жанра «роман идей», он несколько лет держался в списке бестселлеров – за девять лет было продано четыре миллиона экземпляров.

Любимое фото самой Айн Рэнд, 1943 г Она использовала его на суперобложке своего романа «Источник»

Вторую половину сороковых годов Рэнд провела в Голливуде, по специальному договору работая на Hal Wall is Production – шесть свободных месяцев в год позволяли ей спокойно заниматься собственным творчеством. Когда начала работу печально знаменитая Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, Айн Рэнд была – наряду с Рональдом Рэйганом, Уолтом Диснеем и Гэри Купером – среди самых верных ее сторонников, в чьих показаниях комиссия могла быть уверена. Например, на слушаниях о фильме «Песнь о России», Айн заявила, что картина искажает действительность в угоду коммунистической пропаганде. Сама Рэнд, верная идеям о свободе личности, не возражала против того, что кто-то высказывается за коммунистов, но считала, что другие имеют право возражать против. «Принцип свободы слова требует, – говорила она, – чтобы мы не принимали законы, запрещающие им (то есть коммунистам) говорить. Однако принцип свободы слова не означает, что мы обязаны давать им работу и поддерживать наше собственное уничтожение за наш же счет».

Ее «Источник» стал необыкновенно популярен среди критически настроенной молодежи: отовсюду Айн Рэнд писали и приезжали молодые люди, которых ее роман вдохновил изменить жизнь. Постепенно вокруг писательницы сложился круг почитателей, который она позже не без иронии называла «Коллективом»: в историю они вошли как «Группа «43» – по году издания «Источника». Перед ними Айн Рэнд развивала идеи созданной ею философии объективизма – учения, провозглашающего догмат разума, разумного эгоизма и капитализма как оптимального строя для свободных и взаимовыгодных отношений между свободными индивидуумами. Человека в его развитии не должны ограничивать ни законы, ни общественная мораль: «Каждый человек волен подняться настолько высоко, насколько позволяют ему его желания и способности, – говорила она, – но только его собственное представление о пределах своего развития определяет эти пределы». Среди членов группы были, например, Алан Гринспен – будущий глава Национального Резервного банка, и философ Леонардо Пейкофф. Но самым ярким представителем коллектива был, без сомнения, Натан Блюменталь. В 1949 году он написал Рэнд восторженное письмо и уже через пару месяцев приехал, чтобы познакомиться с писательницей лично. Ему было двадцать лет (в то время как Айн уже сорок пять), но она с первого взгляда влюбилась в этого талантливого юношу. Желая воспитать из него своего идейного наследника, Айн взяла над ним своеобразное шефство: отныне она руководила его жизнью во всех аспектах – от чтения до личной жизни. По настоянию Рэнд Натан – отныне Натаниэль Бранден – женился на своей подруге Барбаре Вейдман (кузине Леонарда Пейкоффа), а когда ему дали работу в Нью-Йорке, переехала следом за ним вместе с мужем и «Коллективом». Позже, в 1954 году, он стал любовником самой Айн Рэнд. Причем она смогла убедить и Барбару, и собственного мужа в том, что их связь – «интеллектуально приемлемые сексуальные отношения, выгодные для всех сторон». Возможно, она действительно любила его, а может быть, воображала их обоих персонажами собственного романа – недаром черты Натаниэля угадываются сразу в нескольких героях Рэнд. Такой же точки зрения придерживалась и Барбара Бранден: «Айн никогда не жила и не любила в реальности, – говорила она. – Это был театр или фантазия в ее собственном вымышленном мире. Такова была и ее связь с Бранденом». В 1965 году она все-таки развелась с Натаниэлем, однако осталась верна и объективизму, и дружбе с ним.

Айн Рэнд, Кинг Видор и Гэри Купер обсуждают сценарий «Источника»

Натаниэль боготворил Рэнд, ради распространения ее идей он был готов работать день и ночь – в 1958 году он даже создал Институт Натаниэля Брандена, призванный пропагандировать объективизм. Институт проводил семинары, посвященные идеям Айн Рэнд, издавал журнал и бюллетени. Именно Натаниэлю – равно как и Фрэнку – Айн Рэнд посвятила свой главной, великий роман «Атлант расправил плечи».

Первую фразу романа «Кто такой Джон Голт?» Айн написала еще в 1946 году – и с тех пор работала над ним более десяти лет – только над речью Гол та по радио, центральным эпизодом романа, писательница трудилась два года. В «Атланте» Айн развивает идею, начатую еще в «Источнике»: о противостоянии «первичных» людей, которые, как мифические атланты, держат на своих плечах весь мир – к ним Рэнд относила изобретателей, промышленников, художников и финансистов, с толпой «вторичных» людей, не ценящих все, что делают для мира «первичные». В романе США находятся под управлением социалистов, начавших гонения на бизнес и частную собственность, и в итоге страна погружается в хаос и гражданскую войну. Тогда уцелевшие бизнесмены – стальной король и изобретатель Хэнк Реардэн, его возлюбленная Дэгни Таггарт и Джон Голт, истинные носители духа свободного предпринимательства, – объявляют забастовку. «Мы всегда были не теми, кто брал, а теми, кто давал, – объяснял Джон Голт в своей речи. – Но мы только сейчас это, наконец, осознали. Мы не претендуем на то, чтобы являться вашими представителями… у нас нет никаких требований… мы не стремимся прийти ни к каким компромиссам… Вам нечего нам предложить, потому что мы в вас не нуждаемся». Подразумевается, что после этого страна или рухнет, или подчинится их требованиям, признав, что вне свободного, не подчиняющегося государству капитализма жизни нет. Самая известная фраза романа – фрагмент все той же речи: «Клянусь своей жизнью и своей любовью к этой жизни, что никогда не буду жить во имя другого человека и никогда не попрошу и не заставлю другого человека жить во имя меня!» – считается квинтэссенцией объективизма – учения, построенного на чувстве разумного эгоизма, отрицающего альтруизм и долг перед обществом.

Огромный роман (в оригинале в нем больше тысячи страниц) дался Рэнд так тяжело, что она решила прекратить литературную деятельность. Роман вышел из печати в 1957 году, и, вопреки ожиданиям писательницы, был весьма негативно принят критикой. Роман ругали со всех сторон, и в первую очередь, конечно, за высказанные там объективистские идеи, одинаково неприемлемые и для консерваторов, и для радикалов. Рэнд критиковали и за неразработанные характеры, и за неумение выстраивать психологию конфликта – она умела писать только двумя красками, черной и белой, решительно отвергая даже возможность существования полутонов. «Серые меня не интересуют», – заявляла она. А в другой книге она объясняла: «Мир делится на черное и белое, а серого цвета нет. Добро борется со злом, и нет никакого оправдания действиям, которые мы считаем злом». Однако книга пользовалась неимоверным успехом: ее рекомендовали друг другу студенты и рабочие, молодые юристы и заслуженные политики. Лишь позже литературоведы откроют в книге массу достоинств: оригинальную, сложносочиненную композицию, необычность идеи и глубину философского подтекста, сочный язык – особенно интересный у человека, впервые заговорившего на английском языке лишь разменяв третий десяток лет. Ныне, по данным Института Айн Рэнд, «Атлант расправил плечи» является самым популярным англоязычным романом прошлого века – было продано более шести с половиной миллионов экземпляров, а его переиздания выходят по несколько раз в год.

Айн Рэнд дает показания в Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности

Верная данному себе слову, Айн Рэнд больше не занималась художественной литературой: остаток своих дней она провела, проповедуя и защищая созданный ею объективизм. Она выпустила еще несколько книг, посвященных различным аспектам ее философии – «Для нового интеллектуала», «Капитализм: неизвестный идеал», «Новые левые: антииндустриальная революция», «Введение в философию познания объективизма», «Философия: кому она необходима» и «Добродетель эгоизма»: бесспорно, что под влиянием этих трудов Америка находится до сих пор. Недаром ее поклонниками называли себя президент Рональд Рейган и Кларк Гейбл, десятки финансистов, конгрессменов, юристов и философов. Уже упоминавшийся Алан Гринспен говорил: «Именно она убедила меня долгими разговорами и ночными спорами, что капитализм не только эффективен и практичен, но и морален».

Как она надеялась, после ее смерти главой объективизма станет Натаниэль Бранден, однако с ним писательницу ждало глубокое разочарование: в 1968 году Айн внезапно обнаружила, что у ее верного Натаниэля уже несколько лет был роман с другой – молодой красавицей-актрисой Патрисией Галлисон (Скотт), и прикрывала их связь Барбара Бранден. Разгневанная Айн Рэнд немедленно отлучила Натаниэля и от себя, и от объективизма, опубликовав на страницах журнала The Objectivist послание, в котором обвинила бывшего любимца в предательстве истины и «иррациональном поведении в частной жизни». Тот немедленно ответил – так же не вдаваясь в подробности их ссоры – что истина, к сожалению, не является частной собственностью госпожи Рэнд. Позже он женился на Патрисии; его бывшая жена Барбара, которой Рэнд тоже отказала от дома, позже написала одну из известнейших биографий писательницы «Страсти Айн Рэнд» – в 1999 году книга была экранизирована: Айн Рэнд и ее мужа Фрэнка О’Коннора сыграли Хелен Миррен и Питер Фонда.

Айн Рэнд так и не простила Натаниэля. Даже на ее похоронах вокруг кладбища было выстроено оцепление, единственной целью которого было не допустить Брандена на церемонию.

С годами Рэнд, от природы замкнутая и самодостаточная, превратилась в ходячую догму: хотя она уверяла, что ни одна истина не должна быть принята на веру без рационального познания и осознания, сама она требовала от своих учеников и последователей беспрекословного согласия со своими словами. Несогласие раздражало ее, споры выводили из себя, но в то же время все признавали, что она обладала необычайным интеллектом, силой духа и непреодолимой харизмой. В шестидесятые и семидесятые годы она много разъезжала по стране, выступая с лекциями в университетах и колледжах. Многие из них – например, Принстон, Йель, Гарвард, Колумбийский университет и Массачусетский технологический институт – присудили ей почетные степени. «Идеи ваших профессоров, – говорила она студентам, – правили миром в течение последних пятидесяти лет, причиняя ему всё большее опустошение… Сегодня эти идеи разрушают мир так же, как они разрушили ваше уважение к себе». Нередко Айн Рэнд выступала по телевидению: правда, ставила при этом достаточно жесткие требования: никакой редактуры, никаких соучастников и никаких цитат ее противников. За свои слова она была готова драться до конца – и эта внешняя жесткость почему-то не мешала ей очаровывать как журналистов, так и публику. «Общение с Айн Рэнд было похоже на посещение научного симпозиума по ментальному функционированию… Свет ее ясности и великолепия был настолько силен, что я не думаю, что что-нибудь когда-нибудь сможет его погасить», – вспоминал один из ее собеседников.

Одна из серии фотографий, сделанных для суперобложки романа «Атлант расправил плечи», 1957г

Хотя со временем взгляды Айн Рэнд становились все более популярными, они в то же время встречали все больше противников. Набиравшее силу движение феминизма, например, поначалу провозгласившее Рэнд одной из своих икон, вскоре было вынуждено разочароваться в ней: Рэнд всегда утверждала, что мир продвигают мужчины – идеальные герои ее грез – и женщины должны ими восхищаться. «Я всегда была за интеллектуальное равенство, – говорила Рэнд, – но женщины как таковые меня не интересовали».

В 1974 году у писательницы обнаружили рак легких: после проведенной операции болезнь отступила, однако Рэнд увидела в этом первое предостережение судьбы. Она перестала ездить по стране, читать лекции, почти прекратила общаться с поклонниками – из-за того многие отвернулись от нее, предпочтя ее более активных соратников, но Айн уже было все равно. А после того, как в ноябре 1979 года скончался ее муж – верный, преданный, любящий, все понимающий Фрэнк – она почувствовала себя одинокой. Последние годы она работала над телевизионной адаптацией своего прославленного романа «Атлант расправил плечи», но так и не смогла завершить работу. Говорят, что незадолго перед смертью она задумала написать еще один роман, но никаких подробностей этого замысла она не оставила.

Айн Рэнд скончалась 6 марта 1982 года в своем нью-йоркском доме, где одна прожила последние тридцать лет. Согласно завещанию, все ее имущество – в том числе и идеи объективизма – отошло к Леонарду Пейкоффу. На похоронах рядом с гробом был установлен двухметровый венок в виде знака доллара – знак, который она постоянно носила на груди, символ проповедуемой ею капиталистической свободы.

Колетт

Роман длиною в жизнь

Однажды, будучи уже в весьма преклонном возрасте и прикованной к постели, Колетт призналась: «Какая у меня была прекрасная жизнь! Жаль только, что я не поняла этого раньше». Колетт ошибалась лишь в одном: жизней у нее было несколько, но каждая была по-своему замечательной,

Известнейшая писательница, еще при жизни завоевавшая себе место среди признанных классиков мировой литературы, женщина, которую Симона де Бовуар называла «богиней-матерью», а журналисты превозносили как самую известную и самую загадочную француженку первой половины двадцатого века, Колетт за свою немалую жизнь меняла все: от прически до профессии, от имени до социального положения, – всегда при этом оставаясь собой.

Сидони-Габриэль Колетт родилась 28 января 1873 года в бургундском местечке Сен-Совёр-ан-Пюизе, в семье отставного кадрового офицера Жюля-Жозефа Колетта и его супруги Адели-Эжени-Сидони по прозвищу Сидо. Ее первые двадцать лет прошли в солнечной провинциальной глуши, идо конца своих дней Колетт считала эти годы счастливейшей порой своей жизни. С детства юная Сидони больше всего любила читать и танцевать, так что учеба в закрытой школе для девочек далась ей на удивление легко.

Главной гордостью юной Сидони были ее дивные косы – длиной более полутора метров! Хорошенькая, на редкость грациозная девушка жила в гармонии с природой, не обращая внимания на противоположный пол, – пока не встретилась со случайно оказавшимся в их бургундской глуши знаменитым писателем и критиком, а, кроме того, денди и ловеласом Анри Готье-Вильяром, издающимся под псевдонимом Вили. Он был на четырнадцать лет старше Сидони. Ему не пришлось прикладывать много усилий, чтобы покорить ее сердце – зато сама девушка была готова на все, лишь бы удержать рядом с собой блестящего кавалера. Когда в мае 1893 года Анри повел Сидони к алтарю, она считала, что в ее жизни начинается период невозможного счастья. Анри, усиленно разыгрывавший влюбленного ради весьма неплохого приданого, превратил фамилию жены Колетт в любовное прозвище, постепенно заменившее ей имя.

Однако реальность оказалась жестока к юной провинциалке: выяснилось, что литературную славу ее блестящему супругу зарабатывают литературные негры, что он невероятно скуп и ревнив, и к тому же изменяет ей направо и налево. Получив от доброжелателей неопровержимые доказательства мужниных измен, Сидони оказалась в психиатрической клинике. Лишь примчавшиеся в Париж родители, забравшие Сидони из больницы и сделавшие ее супругу серьезное внушение, смогли спасти и ее брак, и рассудок.

Габризль-Сидони в возрасте 18 пет

Удивительно, но и теперь Колетт продолжала самозабвенно любить мужа, старательно выискивая оправдания его поведению. На море, куда ее отправили подлечить нервы и где Анри откровенно скучал, сопровождая ее, Колетт, пытаясь его развлечь, рассказывала ему о своей жизни, учебе в школе и ранней юности – и тут Анри понял, что у его жены есть определенный талант. Едва они вернулись в Париж, он засадил ее за книгу о жизни в школе для девочек. Когда «Клодина в школе» была закончена, Анри подправил стиль, добавил несколько весьма смелых пикантных сцен – и в 1900 году издал книгу под своим псевдонимом. «Клодину» ждал такой успех, что Анри запер жену в квартире, пока она не написала еще три романа – «Клодина в Париже», «Клодина замужем» и «Клодина уходит». Колетт вспоминала, что она писала лишь для того, чтобы иметь возможность выйти из комнаты, – удивительно, как этот опыт не отбил навсегда у начинающей писательницы желания писать. Романы о Клодине принесли Готье-Виллару не только огромный доход – он купил роскошный дом, выезд и еще мог тратить кучу денег на женщин, – но и славу. Именем Клодины были названы духи, торт, мороженое, фасоны блузки и шляпки, сигареты… Колетт словно не имела к этому никакого отношения – разве что любящий супруг заставлял ее позировать для открыток в школьной форме.

Жак Эмбер, Портрет Колетт, 1896 г.

Постепенно до него стало доходить, что Клодине пора повзрослеть – а для этого надо выпустить Колетт из заключения и познакомить ее с миром, который весьма изменился за время их брака. Готье-Виллар начал выводить супругу в свет, заказывать ей самые экстравагантные туалеты у самых лучших портных – от Чарльза Ворта до богатых на фантазию безымянных мастериц, работавших для актрис и дам полусвета, разрешил брать уроки танцев и гимнастики, водил ее по премьерам и вернисажам, научил курить и видеть прелесть в легком элегантном разврате. Он же ввел ее в мир писателей, познакомив, например, с Марселем Прустом и Анатолем Франсом, причем заставлял супругу изображать перед мэтрами очаровательную дурочку. Колетт была готова на все, лишь бы сохранить любовь мужа. Светские хроники захлебывались похвалами в адрес необыкновенной красоты мадам Готье-Виллар, признанной одной из самых экстравагантных женщин Парижа, но Анри все было мало. В конце концов он заставил Колетт остричь ее знаменитые косы, приобщил к любви втроем – и в итоге бросил без гроша, в качестве отступного купив супруге крошечную квартирку в доме для бедняков. Их окончательный развод, правда, состоялся лишь в 1910 году. Много лет спустя Колетт скажет об этом: «Чтобы завоевать женщину, мужчины сочиняют чудесную ложь. Чтобы бросить женщину, мужчины сочиняют ложь глупую и несуразную…»

Колетт осталась у разбитого корыта, но не сдалась. В 1904 году она издала книгу «Диалоги животных» (первую под своим собственным именем!) – книга, правда, особым успехом не пользовалась, но работа над ней помогла как-то справиться с депрессией, а затем решила найти себе работу. Так в 1906 году в театре Матюрэн появилась новая танцовщица – хорошенькая, с удивительной эротической пластикой, выглядящая благодаря короткой стрижке и невысокому росту гораздо моложе своих тридцати трех лет. Из-за сохранившегося на всю жизнь бургундского акцента путь в драматические актрисы ей был закрыт, и Колетт выступала в амплуа мимической танцовщицы: позанимавшись со знаменитым мимом Жоржем Вагом,

Колетт поставила с ним вместе несколько номеров, самым громким из которых был «Поцелуй», где партнеры, исполняя весьма сложные па, не отрывают друг от друга губ. Колетт стали приглашать в лучшие кабаре Парижа и даже в светские гостиные – нередко те самые, где она когда-то появлялась под руку с мужем. Особенную, скандальную славу ей принес спектакль «Египетский сон», что шел на сцене Мулен-Руж: по сюжету Колетт исполняла роль египетской мумии, пробудившейся от сна и соблазнившей задремавшего в пирамиде археолога. Пикантность заключалась в том, что автором пьесы и исполнителем роли археолога была знаменитая лесбиянка Матильда де Морни, маркиза де Бельбёф (она, кстати, была дочерью брата Наполеона III и княжны Трубецкой), а в кульминационной сцене Колетт почти полностью обнажалась, и археолог-Матильда покрывала ее тело поцелуями… «Сон» вызвал столь громкий скандал, что его закрыли на третьем представлении, зато слухи о нем ходили еще не один год. В другом спектакле Колетт обнажала грудь, что вызвало еще больший эффект… Ее любовные романы с Габриэлем д’Аннунцио, знаменитым боксером и плейбоем Огюстом-Олимпом Эрио и даже актрисой Эмили-Мари Бушо будоражили публику не меньше.

Обложка романа «Клод и на в школе» Вилли

Колетти Вилли – рекламная фотофафия семейной и литературной пары

Постепенно Колетт стала одной из ярчайших звезд парижского полусвета, получая огромные гонорары и сотни отзывов в прессе. Она наслаждалась своей неоднозначной славой, приговаривая: «Жизненная ошибка – это проступок, который не принес удовольствия!» Однако даже будучи занята ежедневными репетициями и выступлениями, Колетт не прекращала литературных трудов: кроме романов «Развращенная невинность» и «Неприкаянная», в которых отразился собственный опыт семейной и сценической жизни Колетт, она пишет скетчи и пьесы, выступает как журналист в газетах и издает сборники рассказов. Наконец-то критика признает – да еще как! – не только ее умение обнажаться, но и ее талант писателя.

В 1912 году Колетт снова выходит замуж – на этот раз за политика и журналиста барона Анри де Жувене-ля. По одной версии, барон увидел ее полураздетой на сцене Мулен-Руж и не смог забыть, по другой – он был столь впечатлен заметками Колетт в редактируемой им газете Le Matin, что добился сначала знакомства с нею, а потом и брака. Став баронессой, Колетт оставила сцену – но не писательство: за время этого союза Колетт выпустила шесть романов, в том числе еще один из жизни Клодины – теперь она могла позволить себе показать, кто был настоящий автор знаменитой серии!

Но главным произведением Колетт этого периода стала родившаяся в июле 1913 года дочь, названная в честь матери Колетт. Сама писательница всегда утверждала, что была на седьмом небе от счастья, когда наконец – в сорок лет! – стала матерью. Сама Колетт де Жувенель, впрочем, говорила, что ее с рождения отдали на попечение нянек, а ее знаменитая мать крайне редко вспоминала о дочери… Вполне возможно, что такие печальные воспоминания связаны с начавшейся Первой мировой войной: барон ушел на войну, а Колетт не только сумела, переодевшись мужчиной, пробраться к нему в часть и прожить рядом с любимым не один месяц, но и посылала во французские газеты заметки о фронтовой жизни. Несмотря на сопротивление родственников мужа, Колетт превратила поместье Жувенелей Сен-Мало в госпиталь, за что в 1920 году стала кавалером ордена Почетного легиона.

Колетт в сценическом костюме

За время войны Колетт подружилась с королевой Бельгии Елизаветой и Морисом Равелем, написавшим оперу-балет «Дитя и чудеса» по ее либретто, писательницей Натали Барни и Жаном Кокто, который отзывался о ее литературном таланте: «Не принадлежав ни одной из литературных школ, сбежав от них, как сбегают из школы ребята, она всем этим школам утерла нос».

Колетт и барон де Жувенель

Если Колетт чего-то хотела, она этого добивалась. Но если понимала, что ее усилия напрасны – умела отходить в сторону. Когда она узнала, что барон де Жувенель ей изменяет, она первая оставила его. В своем дневнике она записала: «Мужчины на удивление нелогичны: твердят, что все женщины одинаковы, и постоянно меняют одну на другую». И добавила: «На сердце не бывает морщин, только рубцы».

Колетт с дочерью

Бракоразводный процесс еще не завершился, как Париж узнал о новом скандале: в сорок семь лет Колетт стала любовницей собственного пасынка, семнадцатилетнего Бертрана де Жувенеля, сына барона от первого брака! Сплетники приняли этот союз за изощренную месть барону, однако все было намного проще: Бертран и Колетт любили друг друга, невзирая на разницу в возрасте, сплетни и препятствия. Колетт не только научила Бертрана любить – она объясняла ему красоту природы и литературы, заставила его полюбить самого себя, заняться гимнастикой и плаванием, была ему матерью, наставницей и нежнейшей из любовниц. Прекрасно понимая, что эта связь не может длиться долго, Колетт делала все, чтобы для Бертрана каждый миг рядом с нею стал праздником. «Когда тебя любят, не сомневаешься ни в чем. Когда любишь сам, во всем сомневаешься», – говорила она. Родители как могли старались оторвать Бертрана от «престарелой хищницы», даже нашли ему невесту – юную красавицу из аристократической семьи… Накануне ужина в честь помолвки Бертран пришел к Колетт попрощаться. Когда он ушел, она бросила в окно записку: «Я люблю тебя!».

Через много лет – а скончался Бертран, когда ему было за восемьдесят, – он вспоминал: «Она мне сказала это впервые. И я не пошел на торжественный обед в честь помолвки». Их роман продолжался почти пять лет, пока однажды сама Колетт не попрощалась с Бертраном. Больше они никогда не виделись.

Однако роман с Бертраном де Жувенелем не был последним в жизни Колетт. В 1935 году она познакомилась с Морисом Гудекетом, голландским евреем, сыном богатого ювелира, моложе Колетт на 16 лет. По одной версии, это произошло на вечеринке, по другой – на дороге, когда у Колетт сломался автомобиль и Морис предложил помощь в ремонте. Он влюбился в нее с первого взгляда и оставался рядом с нею больше двадцати лет, до самой ее смерти.

Копетт и Морис Гудекет

Поначалу все думали, что Колетт вышла замуж в третий раз потому, что просто боялась остаться одна. Ведь недаром Колетт как-то сказала: «Только совсем состарившись, женщина может отказаться от тщеславного желания жить на глазах у кого-то». Но Колетт искренне считала Мориса лучшим из своих мужчин: он был любящим, преданным, верным и все понимающим. «Молодой девушке требуется некоторое время, чтобы найти мужчину на всю жизнь. Это не мешает ей тем временем выходить замуж», – писала она. По крайней мере, в отношении ее самой это было так. Наконец-то она была полностью, безгранично и спокойно счастлива. Ей всегда без особого труда давалась роль любящей жены. Колетт с жестокой иронией относилась к феминисткам, чья жизнь была слишком коротка, чтобы тратить ее на домашнее хозяйство: «Женщина, считающая себя умной, требует равных прав с мужчинами. Женщина действительно умная – не требует», – говорила она. Сама Колетт не только с удовольствием готовила и убирала в доме, но и всегда старалась показать, что в их семье глава – Морис. Она даже официально изменила свое имя на Сидони Гудекет.

Когда началась Вторая мировая война, Мориса, как еврея, арестовали. Колетт кинулась по знакомым, унижаясь и умоляя сделать хоть что-нибудь для спасения жизни ее мужа. Морис вернулся через несколько месяцев – но до конца войны он вынужден был скрываться, опасаясь повторного ареста.

Для Колетт это было страшное время. Дочь работала в Сопротивлении, и Колетт месяцами не знала, где она и что с ней. В доме, некогда таком гостеприимном, царили холод и голод: в рукописях Колетт появляются советы, как обмануть желудок, когда нечего есть, как выжить при минусовой температуре, как не отчаиваться, если ты не знаешь, что с твоими близкими… Когда в 1944 году Париж освободили, Колетт плакала – кажется, впервые за много лет…

Настала новая жизнь. Вернулся Морис, вернулась дочь. Колетт обнаружила, что неожиданно для себя самой стала классиком литературы – в 1944 году она стала первой женщиной, избранной в Гонкуровскую академию, а в 1949-м возглавила ее! Слава Колетт достигла своего расцвета. У нее выходили книги и даже собрание сочинений из 15 томов, театры ставили ее пьесы, киностудии дрались за право экранизировать ее романы. Колетт наслаждалась жизнью, и этому не мешал даже развившийся за военные годы артрит, столь тяжелый, что она нередко не могла ходить, передвигаясь исключительно в инвалидном кресле, которое она называла «кровать-плот». Иногда мужу приходилось носить ее на руках – и по его собственному признанию, не было в мире ноши, которую он нес с большей радостью.

В последние годы Колетт казалась себе моложе, чем была в юности, а ее любознательности и жажды жизни по-прежнему хватило бы на десятерых. Она не уставала говорить: «Я люблю свое прошлое. Я люблю свое настоящее. Я не стыжусь того, что я делала, и я не жалею о том, что уже не могу этого делать». Один из биографов описывает ее, восьмидесятилетнюю, как «проницательную, внешне очень хрупкую, но при том невероятно властную старуху, крошечную, сгорбленную и ненасытно любопытную, напомаженные щечки и рыжие волосы которой делали ее похожей на персонаж карикатуры Домье», но с каким восхищением смотрели ей вслед!

Колетт умерла 3 августа 1954 года, умерла любимой, знаменитой и счастливой, не пережив ни своей славы, ни своей любви. Французское правительство устроило ей официальные похороны на кладбище Пер-Лашез, и лишь католическая церковь отказалась отпевать ее как разведенную…

Лу Андреас-Саломе

Гениальная русская

Эта неординарная женщина превыше всею ставила свою свободу, а современники ценили в ней непреодолимый шарм, женское обаяние и редкостный интеллект. Пред ней склонялись лучшие умы ее времени, но она умерла независимой, и даже в философских штудиях всегда была в первую очередь женщиной – первой, которая общалась с мужчинами на равных. Недаром немецкий писатель Курт Вольф утверждал: «Ни одна женщина за последние 150 лет не имела более сильного влияния на страны, говорящие на немецком языке, чем Лу фон Саломе из Петербурга».

Луиза родилась 12 февраля 1861 года в Санкт-Петербурге: после пяти сыновей ее мать, Луиза, наконец смогла подарить мужу дочь. Отец семейства, Густав фон Саломе, в чьих жилах смешалась кровь французских гугенотов и выходцев из Северной Германии, сделал неплохую карьеру в России: он дослужился до генерала, имел богатый дом в центре Петербурга, любящую супругу и детей, которых воспитывал с немецкой сентиментальностью и армейской строгостью. В доме говорили по-немецки, для детей держали воспитателей-французов, но себя считали истинно русскими. Луиза, которую в доме называли Леля, с детства была окружена мужским уважением и почитанием: отец и старшие братья души в ней не чаяли, защищая и рыцарски ей служа, – недаром позже она писала, что весь мир казался ей населенным братьями. Общение с ними заменяло ей и подруг, и даже мать: всю жизнь Луизе будет трудно найти общий язык с женщинами, зато с противоположным полом она вела себя с необычной и подкупающей свободой и искренностью. Она с детства отличалась независимым характером и острым умом, импульсивностью и тягой к знаниям. Много читала, интересовалась философией и политикой, историей и литературой.

В 1878 году скончался ее обожаемый отец, который был для дочери и лучшим другом, и богом, и учителем. Леле казалось, что утрачена главная опора в жизни, и она ищет утешения в книгах и размышлениях. В то время в столице был известен своими проповедями голландский пастор Гендрик Гийо, и Луиза решилась написать ему, попросив совета и поддержки: «Вам пишет семнадцатилетняя девушка, которая одинока в своей семье и среди своего окружения – одинока в том смысле, что никто не разделяет ее взглядов и тяги к подлинному знанию. Вероятно, мой способ мышления отделяет меня от большинства девушек моего возраста и моего круга. Вряд ли есть что-то хуже для девушки, чем отличаться от других в своем характере и взглядах, в том, что мне нравится и что не нравится. Но так горько запирать все в себе, потому что иначе сделаешь что-нибудь неприличное, и так горько чувствовать себя совсем одинокой, потому что тебе недостает приятных манер, которыми так легко завоевать доверие и любовь». Гийо не мог не заинтересоваться столь необычной корреспонденткой, и вскоре они встретились, чтобы побеседовать о философии и Библии. Гийо, человек необыкновенно образованный, оригинально мыслящий и смелый в трактовках, был пленен своей юной собеседницей: в ней он нашел острый ум, трезвое мышление и в то же время склонность к абстрактным рассуждениям, необходимые для научной работы, но столь неожиданные в таком раннем возрасте и к тому же у девушки. Гийо решил, что ей не хватает образования, и сам взялся обучать ее истории религии и языкам.

Лу Саломе, 1877 г,

Гийо открыл Леле и мир классической философии – за штудиями сочинений Канта, Спинозы и Руссо оба не заметили, как научные беседы перешли в любовь. Несмотря на более чем двадцатилетнюю разницу в возрасте, пастор был даже готов развестись и жениться на юной Лу – так он называл ее, будучи не в силах выговорить ее русское прозвище, но та решительно отказала: в Гийо она видела скорее отца и бога, чем мужчину и тем более супруга. И хотя она называла его «своей первой большой любовью», на самом деле она еще не была готова ни к браку, ни к романам, ценя свободу выше всех романтических чувств. На память о Гийо у Луизы останется имя Лу, интерес к философии и тяга к интеллектуалам.

В девятнадцать лет Лу Саломе решила покинуть родину ради продолжения образования: в России женщин в высшие учебные заведения не принимали, и те немногие, кто хотел продолжать учебу, были вынуждены уезжать за границу – в основном в Швейцарию или Францию: знаменитые Сорбонна и Цюрихский университет были первыми высшими учебными заведениями, допустившими в свои стены представительниц слабого пола. По совету Гийо Лу выбрала Швейцарию: в 1880 году она вместе с матерью отправилась в Цюрих, где в местном университете Лу стала слушательницей философско-теологического факультета, а также посещала лекции по истории искусства. Один из профессоров отзывался о фройлян Саломе как о совершенно чистом создании, обладающем необыкновенной энергией и сосредоточенном исключительно на духовном поиске. Другой вспоминал о ней как о самом обаятельном, всепобеждающем, подлинно женственном существе, которое отбросило все женские средства достижения цели и использует исключительно то оружие, которым завоевывают мир мужчины. Ее успехи в учебе тоже были весьма неплохи, но скоро выяснилось, что влажный горный климат Цюриха не подходил Лу: у нее были слабые легкие, и из-за влажности она начала харкать кровью. Проучившись всего два года, Лу с матерью переехала в Рим.

В Вечном городе Лу Саломе быстро становится своей в кружке прославленной Мальвиды Амалии фон Мейзенбух: эта неординарная женщина, писательница и переводчик, светская львица и философ, идеалистка и меценатка, была ближайшим другом многих знаменитостей – Гарибальди, Вагнера, Листа, воспитывала дочь Герцена, вокруг нее собирались многообещающие таланты и интеллектуалы. В салоне Мальвиды Лу выделялась не только красотой (вспоминают, что ее лицо не было совершенно, но от этого еще более обаятельно), но и неординарным умом и непривычной для женщины того времени независимостью.

Однажды мартовской ночью в дом Мальвиды забежал философ Пауль Рей – он проигрался в казино и ему срочно требовались деньги. Мальвида представила молодого человека фройлян Саломе, которая совершенно не смутилась ни причиной, по которой он оказался у Мальвиды в ту ночь, ни бесцеремонностью, с которой он к ней ворвался. Как она сама позже писала, «может быть, именно этот зачин способствовал тому, что Пауль Рей как бы выделялся, четче вырисовывался на фоне остальных». С того вечера они ежевечерне вели длинные философские беседы, которые переходили в прогулки по Риму и заканчивались лишь у ее порога. Их тесное общение привело Лу к мысли о создании коммуны, где все будут жить как братья и сестры: «рабочий кабинет, полный книг и цветов, с двумя спальнями по бокам, и переходящих из комнаты в комнату друзей, объединившихся в веселый и одновременно серьезный рабочий кружок». Однако Пауль имел совсем другие намерения: неожиданно для Лу он попросил у фрау Саломе руки ее дочери. Лу была оскорблена: ей нужен друг и единомышленник, а не супруг, она навсегда отказалась от любви ради свободы, и если Пауль не согласен – ему лучше удалиться. Пауль согласился. Более того, он написал своему лучшему другу Фридриху Ницше и пригласил его присоединиться к их коммуне – попутно расписав редкие достоинства Лу. Ницше приехал: их первая встреча произошла в соборе Святого Петра, и его первыми словами были: «Какие звезды направляли нашу встречу?» Тонкий ум, независимый характер, способность к пониманию и жизнерадостность покорили сорокадвухлетнего философа. «Вот душа, которая одним дуновением создала это хрупкое тело», – писал он о ней. Ницше еще не встречал в своей жизни женщин, похожих на Лу, и даже не надеялся встретить, считая такой тип недостижимым идеалом – «чудесным, искушающим губительным, чреватым опасностями идеалом». Когда-то Мальвида фон Мейзенбух немало сил приложила к тому, чтобы женить его на Наталье Герцен, однако тогда философ предпочел остаться холостяком; теперь же он влюбился как мальчишка. Сам он не решился признаться Лу в своих чувствах и не придумал ничего лучше, как попросить об этом Рея. Естественно, Лу отказала. Ницше лично просил ее руки, но снова получил отказ.

Лу, Рей и Ницше стали неразлучны. Они обменивались мыслями, спорили, путешествовали, сочиняли и критиковали. Они практически воплотили в жизнь мечту Лу – жить втроем, избегая лишних эмоций, ценя лишь дружбу и родство интеллекта, и только никак не могли выбрать место, где они окончательно поселятся. Мать Лу, правда, была в отчаянии от смелости дочери, не поддержал ее и Гийо. В отчаянии Лу писала: «Мы должны то, мы должны се, но я не знаю, кто эти «мы». Я только о себе кое-что знаю. Я не могу жить в соответствии с собственными идеалами, но уж точно могу жить своей жизнью и добьюсь этого любой ценой. Действуя подобным образом, я не олицетворяю никаких принципов, но отражаю нечто чудесное, живущее во мне, пронизанное жаждой жизни, полное легкости и стремящееся к свободе».

Недаром современники называли Лу «воплощенной философией Ницше»: она нередко понимала его рассуждения лучше, чем он сам, и именно в беседах с нею окончательно выкристаллизовывались его взгляды. Под влиянием общения с Саломе Ницше замыслил роман «Так говорил Заратустра», и считается, что Лу – «гениальная русская», как он называл ее, – стала прообразом главного персонажа. Ницше считал ее самым умным человеком, которого когда-либо встречал, и писал, что «вряд ли когда-нибудь между людьми существовала большая философская открытость». Начала писать и Лу: ее поэму «К скорби» некоторые друзья даже приняли за написанную самим Ницше, что весьма обрадовало философа. «Нет, – писал он, – эти стихи принадлежат не мне. Они производят на меня прямо-таки подавляющее впечатление, и я не могу читать их без слез; в них слышатся звуки голоса, который звучит в моих ушах давно, давно, с самого раннего детства. Стихи эти написала Лу, мой новый друг, о котором вы еще ничего не слыхали; она дочь русского генерала; ей 20 лет, она резкая, как орел, сильная, как львица, и при этом очень женственный ребенок… Она поразительно зрела и готова к моему способу мышления… Кроме того, у нее невероятно твердый характер, и она точно знает, чего хочет, – не спрашивая ничьих советов и не заботясь об общественном мнении».

Лу Саломе, Фридрих Ницше, Пауль Рей

Безусловно, общественное мнение было шокировано таким своеобразным тройственным союзом – даже Мальвида, которая всю жизнь ратовала за равенство полов и свободу воли, не могла его одобрить. «…И в конце концов это триединство! – писала она Лу. – Несмотря на то, что я вполне убеждена в Вашей нейтральности, при всем этом опыт моей долгой жизни, равно как и знание человеческой натуры, позволяют мне утверждать, что так это долго не может развиваться, что в самом лучшем случае серьезно пострадает сердце, а в худшей ситуации дружеский союз будет разрушен… – естество не дает себя одурачить, а связи существуют только в той мере, в которой мы их осознаем. Однако, если Вы, вопреки всему, это сделаете, я не усомнюсь в вас, я лишь хотела бы уберечь Вас от той почти неизбежной боли, которую Вы уже раз испытали». Однако неразлучная троица ни на кого не обращала внимания: как писал Ницше, «никто… не должен ломать себе голов и сердец над этими вещами, до которых только мы, мы, мы доросли и с которыми справимся, для других они могут лишь остаться опасными фантазиями». В мае 1882 года в Люцерне они фотографируются втроем – идея снимка принадлежала Ницше. Он же продумал композицию скандально известной фотографии: на фоне знаменитой швейцарской горы Юнгфрау (что в переводе значит «дева, девственница» – тонкий намек на неприступность Лу) стоит небольшая тележка, в которую впряжены Ницше и Рей, а в тележке восседает Лу с украшенным фиалками кнутом наперевес. Эта фотография вызвала такой гнев сестры Ницше Элизабет, что та сделала все, чтобы отвадить брата от Лу. Раз и навсегда решив, что Саломе – хищница и пожирательница мужчин, инфернальница, сеющая вокруг лишь черную похоть и раздоры, Элизабет распускала о ней грязные слухи, писала Лу – втайне от брата – оскорбительные письма. Гнилые семена упали на благодатную почву: Ницше и сам страдал от ревности к Рею, от «кошачьего эгоизма» Лу, от собственных страхов… Их дружба распалась; через несколько лет Ницше окончательно сошел с ума – последние одиннадцать лет он провел на попечении матери и сестры, не способный более ни на творчество, ни на любовь.

В отличие от родственников Ницше, семья Рея не могла нарадоваться его дружбе с Лу: с тех пор, как она взяла в свои руки его финансы и его жизнь, он вылез из постоянных долгов, оставил дурные привычки и вообще выглядел как никогда счастливо. Лу и Рей переехали в Берлин, где продолжали жить «философским союзом», деля время между встречами с друзьями, философскими штудиями и литературой. Лу начала писать свой первый роман, где нашли отражение и ее собственные мысли, и их отношения с Ницше и Паулем. Говорят, начала она писать, чтобы как-то оправдаться перед матерью, которая требовала ее немедленного возвращения на родину – слухи о недопустимом сожительстве Лу с холостым философом достигли Петербурга, изменившись по дороге в нелучшую сторону. Психологический роман под названием «Борьба за Бога» был издан под мужским псевдонимом Генри Лу и восторженно принят и критикой, и читателями. Авторство Лу Саломе особо не скрывалось; впрочем, некоторые пытались приписать авторство Паулю Рею: женским талантам тогда мало кто верил…

Пауль по-прежнему был рядом с ней, ни на что не надеясь и готовый ко всему. Рей называл себя ее «маленьким братцем», «маленьким домиком» для «любимой улитки» Лу, писал, что она – «единственный человек в мире, которого я люблю… Я переношу на тебя всю любовь, которая есть во мне для других людей». Он был готов ждать, сколько потребуется, и Лу отвечала ему определенной взаимностью: именно Рея она всегда считала самым значимым человеком в своей жизни. Однако ее мужем стал другой. Говорят, когда Ницше узнал, что Рей и Лу живут вместе, это стало последним ударом по его разрушающемуся рассудку. Воспылав ненавистью ко всем женщинам вообще и к Лу в первую очередь, он не переставая обливал ее грязью, а заодно и Рея, на которого возложил всю ответственность за происходящее. В сердцах он пообещал, что и Рей когда-нибудь будет сломлен своенравной и жестокой Лу – и оказался прав.

Райнер Мария Рильке

Неожиданно для всех, и в первую очередь для верного Пауля, в 1887 году Лу забыла про свое намерение никогда не выходить замуж и сочеталась браком с Фридрихом Карлом Андреасом, профессором-ориенталистом, с которым познакомилась за полтора года до этого. Андреас, сын полунемки-молумалайки и армянского князя, по выражению самой Лу, «соединил в себе Запад и Восток одним фактом своего рождения». Он был человеком тонко чувствующим, даже нервическим по натуре. Поначалу Лу очень понравилось беседовать с Андреасом – его воспитание и образование были совершенно не похожи на ее собственные, а затем она сообщила Паулю, что решила «общаться» с Андреасом, если Пауль «не имеет ничего против». Рей смог лишь ответить: «Как ты сделаешь, так и будет». А вскоре он узнал, что общение перешло в брак. Говорят, решающим аргументом Андреаса в вопросе брака стал нож, который он хладнокровно вонзил себе в грудь после отказа Лу. Но та, верная себе, настояла на том, что супружество их будет чисто номинальным: к телу она супруга так никогда и не допустила, объяснив ему, что не хочет ни детей, ни телесной близости. Судя по ее собственным дневникам, Андреас несколько раз пытался реализовать свое супружеское право, однако из этого ничего не вышло; а стоило ему применить силу, и она его чуть не задушила. Лу искренне обиделась: она была убеждена, что супруги должны держать свое слово вне зависимости от того, кто из них носит штаны, и обязаны уважать друг друга не только в разговоре. Свои идеи Лу через несколько лет развила в своей нашумевшей книге «Эротика»: впервые женщина откровенно заявляла, что она имеет право сама распоряжаться собой и своей жизнью, что она может любить, желать, получать удовольствие от любви с тем, кого она сама выбирает, что ребенок должен быть осознан и желанен, а не рожден лишь потому, что у женщины нет права выбора.

Поначалу Пауль Рей отказывался даже видеться с Андреасом, затем он некоторое время жил третьим в их супружеском доме – пока его терпение не лопнуло. Однажды ночью он ушел, оставив любимой лишь ее детскую фотографию, которую до этого Рей всюду носил с собой, и записку: «Будь милосердна, не ищи». Он выучился медицине и стал работать в Швейцарии – лечить бедняков. Его смерть в октябре 1901 года – он сорвался в ущелье, в одиночестве бродя по горам, – слишком напоминала самоубийство…

Лу Саломе и Райнер Рильке в России

Лу Саломе, хоть и оставалась девственницей до тридцати с лишним лет, вовсе не была фригидна – в этом ее убедил известный политик Георг Ледебур, один из основателей социал-демократической партии Германии, с которым она познакомилась в Берлине в 1892 году. Необыкновенно обаятельный мужчина, он, как говорят, покорил ее фразой: «Вы не женщина, вы все еще девушка!» – и пообещал открыть ей ее истинную женскую сущность. Ледебур сдержал слово: именно с ним Лу познала и чувственность, и эмоциональность, и радости интимного общения, о которых она прежде не хотела и слушать. Сексуальные игры так поразили Лу, что она была готова выйти замуж за Георга, но помешал Андреас, который снова стал угрожать самоубийством. Устав от двух мужчин, которые никак не могли поделить ее, Лу бросила обоих и в 1884 году уехала в Париж. Она – раскрепощенная, свободная, лишенная предрассудков и ограничений, – заводила любовников десятками, покоряя их свойственным ей одной причудливым сплавом интеллекта и сексуальности: среди павших к ее ногам были, например, драматург Франк Ведекинд, писатели Герхарт Гауптман и Артур Шницлер, профессора и журналисты. Если раньше Лу выбирала себе в интеллектуальные партнеры мужчин намного старше и умнее себя, то теперь она предпочитала молодых, которых сама могла чему-нибудь обучить. Многие из них предлагали руку и сердце, бросая к ногам Саломе свои сердца и карьеры – но она всем отказывала и всегда уходила первая.

К концу девяностых Лу Саломе знаменита на всю Европу не только как роковая женщина, но и как писательница: она издала книги о Ницше и Ибсене, повести, множество статей и сборник рассказов. Именно в этот период ей представляют молодого поэта Рене Марию Рильке – и с первой же встречи между ними вспыхнула неожиданная, страстная любовь. Поначалу они вдвоем поселились на окраине Берлина, а затем перебрались в дом Андреаса, где продолжали жить втроем, как во времена Рея и Ницше. По совету Лу он сменил «слишком женственное» имя Рене на Райнер. Лу воспитывала и направляла Рильке, она изменила его стиль, познакомила с русской культурой и литературой: они вместе дважды побывали в России, посетили обе столицы, проехали по Волге, встречались с самыми заметными людьми той поры – например, дважды посещали Льва Толстого, познакомились с Ильей Репиным и Борисом Пастернаком (художником, отцом знаменитого поэта). Вернувшись в Германию, Лу написала роман «Родинка», а Рильке – сборник «Часослов». «Что должен я России? Она сделала из меня то, что я есть», – писал Рильке. Именно усилия Лу помогли Рильке за четыре года вырасти из начинающего в настоящего поэта. Рильке признавался: «Без этой женщины я никогда не смог бы найти свой жизненный путь».

Но Саломе вскоре утомили его страстные излияния, взвинченность и излишняя эмоциональность. Ее, всегда стремившуюся к жизни легкой и радостной, тяготил экзальтированный поклонник – и Лу бросила его, запретив даже навещать ее. Рильке так и не смог оправиться от разрыва: «Я упал, и осколков уже не собрать, ушла ты, и бездна меня поглотила», – писал он. Несмотря на ее запрет, он снова начал писать ей, и эта переписка продолжалась до самой его смерти. Позже он женился на ученице Родена Кларе Вестхоф, но так никогда не забыл ни Лу Саломе, ни ее любви…

Зигмунд Фрейд

После долгих лет свободных метаний и сексуальных приключений в 1903 году Лу вернулась к мужу, который получил кафедру в Геттингене. И тут Лу поняла, что в погоне за свободой она упустила свое счастье – внезапно, как это часто бывает, она обнаружила, что ее муж сошелся со служанкой. В 1905 году она родила ему дочь Мари – впрочем, Лу всегда оставалась верна себе: выгнав любовницу, она оставила девочку в доме, через несколько лет удочерила ее, и все годы с редкой дотошностью наблюдала как за своими реакциями, так и за развитием девочки. Так Лу всерьез занялась психоанализом. Потом она признается: «Когда я возвращаюсь к моему прошлому, у меня появляется ощущение, что я жила в ожидании психоанализа с самого детства». Поначалу это были неосознанные попытки разобраться в себе, так свойственные, по мнению Фрейда, всем русским, но затем она познакомилась с трудами самого «отца психоанализа» и стала ярой поклонницей его учения. Она даже сошлась с его учеником Полем Бьором, который через много лет вспоминал о ней: «У нее был дар полностью погружаться в мужчину, которого она любила. Эта чрезвычайная сосредоточенность разжигала в ее партнере некий духовный огонь. В моей долгой жизни я никогда не видел никого, кто понимал бы меня так быстро, так хорошо и полно, как Лу. Все это дополнялось поразительной искренностью ее экспрессии… Она могла быть поглощена своим партнером интеллектуально, но в этом не было человеческой самоотдачи. Она, безусловно, не была по природе своей ни холодной, ни фригидной, и, тем не менее, она не могла полностью отдать себя даже в самых страстных объятиях. Возможно, в этом и была по-своему трагедия ее жизни. Она искала пути освобождения от своей же сильной личности, но тщетно. В самом глубоком смысле этих слов Лу была несостоявшейся женщиной».

В 1911 году Лу и Бьор прибыли в Веймар на психоаналитический конгресс, и там Поль представил Л у Зигмунду Фрейду – так он потерял любовь, зато Фрейд обрел одну из лучших учениц и ближайшего друга. В отличие от многих мужчин, Фрейд ничего не требовал от Саломе, держался на равных – их связывало взаимное восхищение и понимание, духовная близость. Она была единственной женщиной, которой разрешалось с ним спорить, к советам которой он прислушивался. С 1914 года Лу окончательно отошла от литературы, целиком посвятив себя работе с пациентами по методам Фрейда. Ее пациентами были простые люди – те, которых она почему-то не замечала все предыдущую жизнь.

В последние годы рядом с нею были преданные ей мужчины – верный Андреас, Фрейд, издатель Эрнест Пфайфер… Но время слишком быстро менялось: победивший в Германии нацизм не любил слишком свободных женщин. Сестра Ницше Элизабет, которая присвоила себе единоличное право издавать и трактовать наследие философа, по-прежнему ненавидела Лу: Элизабет называла ее «финской еврейкой» и «грязной русской» и, пользуясь любовью фюрера к творчеству ее брата, натравливала на нее спецслужбы – как на ту, что сломала Ницше жизнь. Через несколько лет они уничтожили ее библиотеку, сожгли ее труды – как практиковавшей «еврейскую науку». Сама Саломе была уже слишком стара и больна, чтобы власти сочли ее опасной. У нее были проблемы с сердцем, из-за чего она подолгу лежала в больнице, где ее постоянно навещал Андреас, который и сам был тяжело болен. Наконец-то, спустя много лет жизни бок о бок, они почувствовали себя по-настоящему близкими людьми. Впрочем, как сказал об этом Фрейд, «это лишь доказывает незыблемость истины их отношений».

Фридрих Андреас умер от рака в 1930 году – Лу так переживала его смерть, что сама заболела раком. Она скончалась пятого февраля 1937 года: в своем завещании она просила развеять ее прах по ветру, однако по закону это было невозможно, и его просто высыпали в могилу ее мужа. Там не указано ни ее имени, ни дат – она не хотела оставлять на этой земле никаких следов, кроме памяти.

Елизавета Кузьмина-Караваева

Странная монахиня

Она прошла в общем-то обычный для многих, ее современниц путь: неразделенная любовь, увлечение стихами, революция, эмиграция, немецкий концлагерь… (Но как необычно шла она по этому пути! Се дорога вела от крымских виноградников к салонам петербургской богемы, от анапской тюрьмы до парижского монастыря – и к мученической смерти. За свою деятельность мать Мария была причислена к лику святых: день ее памяти отмечается 31 марта – тогда, когда мать Мария, по легенде, роняла чужое место в очереди в газовую камеру…

Будущая мать Мария, урожденная Елизавета Юрьевна Пилен ко, родилась в Риге, где ее отец служил товарищем прокурора окружного суда. Он происходил из старинного дворянского рода, где в традиции были образованность, талант и служение Родине. Дед Елизаветы Юрьевны, генерал-майор Дмитрий Васильевич Пиленко, происходивший из запорожских казаков, – по легенде, его предок сбежал из турецкого плена, отпилив себе руку, откуда и пошла фамилия Пиленко, – командовал Черноморским округом. Он много сделал для заселения и развития Черноморского региона: именно он создал первые планы Новороссийска и Анапы, основал школы и гимназии, организовал несколько знаменитых имений – в том числе прославленные Абрау и Дюрсо, в которых первым в регионе стал выращивать виноград и табак. За отличную службу он получил два поместья, одно из которых – знаменитое Джемете – и поныне славится своими виноградниками.

В 1890 году его сын Юрий женился на Софии Борисовне Делоне, в чьих жилах текла кровь многих благороднейших семей – например, ее мать принадлежала к роду Дмитриевых-Мамоновых, возводящих свою генеалогию через князя Константина Смоленского к самому Рюрику. Восьмого декабря 1891 года у них родилась дочь, названная Елизаветой, а еще через два года – сын Дмитрий.

В 1895 году произошло несчастье: скончалась супруга генерала, Надежда Борисовна Пиленко, а через две недели, не выдержав горя, умер сам Дмитрий Васильевич. Унаследовав имения отца, Юрий Дмитриевич вышел в отставку и вместе с семьей переехал в Анапу, где по примеру отца увлекся виноградарством. Имения Пиленко – бескрайние ряды виноградников среди древних холмов – были тем волшебным фоном, на котором оживали первые фантазии маленькой Лизы. Не по годам развитая, впечатлительная девочка, сочетавшая недетскую серьезность с восторженностью и трогательной заботой о всем живом, Лиза уже тогда начала писать стихи – рифмованные строчки казались ей наиболее естественным выражением восторга перед миром. Она часами наблюдала за раскопками, которые проводились на окрестных холмах, – извлеченные из небытия скифские сокровища и следы античных городов производили на нее неизгладимое впечатление.

Лиза Пиленко в 11 лет

Летние месяцы дети проводили в Петербурге у тетки Софии Борисовны, Елизаветы Александровны Ефимович, бывшей фрейлины великой княжны Елены Павловны. Елизавета Александровна – свое имя Лиза Пиленко получила в ее честь – была женщиной весьма примечательной: образованной, очень либеральной, дружившей, как вспоминала Лиза, со всеми: «У неё в гостиной можно было увидеть Принцессу Елену, внучку Вел. Кн. Елены Павловны и бабушкину крестницу (дочь её швеи) или нашего детского приятеля-репетитора, косматого студента Борчхадце, а рядом члена Государственного Совета барона М.А.Таубе – и нельзя было заметить и тени разницы в обращении хозяйки со своими гостями». Одним из ближайших друзей Елизаветы Александровны был знаменитый обер-прокурор Синода Константин Петрович Победоносцев – этот необыкновенно образованный человек, страстный проповедник православной веры, железной рукой держащий бразды правления нравственностью и образованием России, по воспоминаниям Лизы был очень мягким, добрым человеком, который больше всего любил детей – «знатных и незнатных, любых национальностей, мальчиков и девочек, – вне всяких отношений к их родителям. А дети, всегда чувствительные к настоящей любви, платили ему настоящим обожанием». Сама Лиза считала его своим другом, и нередко проводила в его кабинете за беседами целые часы. Между ними – всесильным обер-прокурором и маленькой девочкой – завязалась переписка, сначала простые поздравления с праздниками, потом – все более серьезные вещи. Как вспоминала она много лет спустя, «Помню одну фразу точно: «Слыхал я, что ты хорошо учишься, но друг мой, не это главное, а главное – сохранить душу высокую и чистую, способную понять всё прекрасное».

Весной 1905 года семья переехала в Крым, в Ялту, где Юрий Дмитриевич был назначен директором Никитского ботанического сада – его деятельность на этом посту была столь успешной, что всего через год его вызвали в Петербург, в Главное управление землеустройства и земледелия. Пиленко перевез в столицу семью, устроил детей в гимназии, а затем вернулся в Анапу, чтобы закончить дела. Обратно он не вернулся: 17 июля 1906 года Юрий Дмитриевич скоропостижно скончался.

Смерть обожаемого отца стала тяжелейшим ударом для впечатлительной Лизы. В отчаянии она даже отказалась от веры: «Эта смерть никому не нужна. Она – несправедливость. Значит, нет справедливости. А если нет справедливости, то нет и справедливого Бога. Если же нет справедливого Бога, то значит и вообще Бога нет», – так вспоминала она позже свои мысли…

Мать, продав часть имений, осенью увезла детей в Петербург. Лиза училась в гимназии, но ее мысли были заняты не учебой, а размышлениями о своей судьбе и прочитанными стихами. Целыми днями бродила она по сумрачному городу, который начинала тихо ненавидеть за рыжий туман вокруг фонарей, отсутствие солнца и постоянное ощущение скованности. Однажды на поэтическом вечере пятнадцатилетняя Лиза услышала выступление Александра Блока – его полные скрытого смысла стихи, романтическая внешность и вдохновенная манера читать произвели на Лизу необыкновенное впечатление: она немедленно решила, что он один способен понять ее душевные метания. Разузнав его адрес, Лиза явилась с визитом на Галерную, 41 – однако ни в первый, ни во второй раз поэта дома не застала. На третий раз она решилась дождаться: он пришел – «в черной широкой блузе, с отложным воротником… очень тихий, очень застенчивый», – и они до ночи говорили о ее тоске, его стихах, бессмысленности жизни и тайнах бытия. Потом она вспоминала: «Он внимателен, почтителен и серьёзен, он всё понимает, совсем не поучает и, кажется, не замечает, что я не взрослая… Я чувствую, что около меня большой человек, что он мучается больше, чем я, что ему еще тоскливее, что бессмыслица не убита, не уничтожена. Меня поражает его особая внимательность, какая-то нежная бережность. Мне большого человека ужасно жалко. Я начинаю его осторожно утешать, утешая и себя». И добавила: «Странное чувство. Уходя с Галерной, я оставила часть души там».

Д. В. Кузьмин-Караваев

Через несколько дней она получила от Блока письмо: в конверт из синей бумаги было вложено стихотворение, написанное о той встрече:

Когда вы стоите на моем пути.

Такая живая, такая красивая.

Но такая измученная,

Говорите всё о печальном,

Думаете о смерти.

Никого не любите

и презираете свою красоту —

Что же? Разве я обижу вас?

О, нет! Ведь я не насильник,

Не обманщик и не гордец,

Хотя много знаю.

Слишком много думаю с детства

И слишком занят собой.

Ведь я – сочинитель,

Человек, называющий всё по имени,

Отнимающий аромат у живого цветка.

Сколько ни говорите о печальном,

Сколько ни размышляйте о концах и началах.

Всё же я смею думать,

Что вам только пятнадцать лет.

И потому я хотел бы.

Чтобы вы влюбились в простого человека,

Который любит землю и небо

Больше, чем рифмованные и нерифмованные

Речи о земле и о небе.

Право, я буду рад за вас,

Так как – только влюбленный

Имеет право на звание человека.

К стихам прилагалось письмо, где Блок говорил «об умерших, что ему кажется, что я ещё не с ними, что я могу найти какой-то выход, может быть с природой, в соприкосновении с народом… «Если не поздно, то бегите от нас умирающих». Менторский тон и неожиданные для влюбленной девушки советы влюбиться в другого так оскорбили Лизу, что она поклялась себе никогда больше не встречаться с Блоком.

Однако поэтическая, декадентская среда тогдашнего Петербурга уже захватила ее. Менее чем через год после той встречи с Блоком у Лизы был короткий роман с Николаем Гумилевым: он, «повеса из повес», не смог пройти мимо хорошенькой гимназистки с горящими глазами, восторженно внимающей его стихам, однако сама Лиза признавалась, что этим романом – как и другими – она лишь пыталась излечиться от любви к Блоку. «Иногда любовь к другим, большая, настоящая любовь, заграждала Вас, но все кончалось всегда, и всегда как-то не по-человечески, глупо кончалось, потому что – вот Вы есть», – писала она ему несколько лет спустя. А 19 февраля 1910 года Лиза, совершенно неожиданно для всех – в том числе и для себя самой – вышла замуж за юриста Дмитрия Владимировича Кузьмина-Караваева, друга и родственника Гумилева. С мужем ее связывал в основном интерес к поэтам, декадентам и богемному образу жизни: Дмитрий Владимирович без устали водил свою юную супругу по поэтическим вечерам, чтениям и собраниям. Они бывали в Башне у Вячеслава Иванова, на квартире Сергея Городецкого и в Цехе поэтов Гумилева, ездили в Коктебель к Максимилиану Волошину и в Москву к Андрею Белому. Однажды на вечере в Тенишевском училище выступал Блок: Дмитрий предложил жене познакомить ее с Блоком и его женой, однако та, к его удивлению, наотрез отказалась. Дмитрий пожал плечами, отошел – и вскоре вернулся с Блоком и «высокой, полной и, как мне показалось, насмешливой дамой» – Любовью Дмитриевной, женой поэта. Блок узнал Лизу – и она от волнения пропустила всю беседу мимо ушей…

В центре – Анна Ахматова, слева от нее Мария Кузьмина-Караваева, справа – Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева и художник Дмитрий Дмитриевич Бушен, двоюродный брат Д.В. Кузьмина-Караваева. Слепнево, 1912 г,

Потом Блоки пригласили их на обед; с тех пор несколько лет Лиза постоянно встречала Блока – всегда на людях, не имея возможности поговорить о наболевшем. В 1912 году Лиза выпустила свой первый сборник стихов «Скифские черепки», вдохновленный ее детскими воспоминаниями о раскопках под Анапой, но и Блок, и Гумилев раскритиковали его в пух и прах. Брак с Дмитрием не задался – Лиза снова чувствовала себя потерянной, она словно снова блуждала в тумане по незнакомым улицам своей жизни… И она, по-тихому оформив развод с мужем, сбежала в свое любимое анапское имение. Как ей советовал когда-то Блок, она решила быть ближе к земле – занималась виноградниками и садами, а возвышенную любовь пыталась излечить земной: от своего возлюбленного, сельского учителя, которого она называла в воспоминаниях «лейтенантом Планом» – как героя Кнута Гамсуна, – она родила в октябре 1913 года дочь. Девочку она назвала Гаяна – по-гречески «земная», как и та любовь, что дала ей жизнь.

Вернувшись в Петербург, Лиза продолжала встречаться с Блоком – но теперь уже у него дома, наедине. О чем они говорили, о чем думали? Первая мировая война начинала полыхать на западных границах, а Лиза все беседовала о стихах, вере и скорой гибели России. Однажды она, не застав его дома, получила записку: «Простите меня. Мне сейчас весело и туманно. Ушёл бродить. На время надо все кончить. А.Б.»

Она продолжала писать ему письма: «Все силы, которые есть в моем духе: воля, чувство, разум, все желания, все мысли – все преображено воедино, и все к Вам направлено. Мне кажется, что я могла бы воскресить Вас, если бы Вы умерли, всю свою жизнь в Вас перелить легко. Я не знаю, кто Вы мне: сын ли мой, или жених, или все, что я вижу, и слышу, и ощущаю. Вы – это то, что исчерпывает меня. Мне хочется благословить Вас, на руках унести, потому что я не знаю, какие пути даны моей любви, в какие формы облечь ее».

Лиза снова уехала в Анапу. Ушел на фронт ее брат, погиб на войне ее «лейтенант План», воевал Блок. Пламя далекой войны все сильнее застилал разгорающийся пожар революции: устав от пустых слов, Лиза решила прейти к действиям и вступила в партию эсеров: как сама она говорила, ее подкупила платформа этой партии, которая выражалась в словах: «Пусть вчерашний господин и вчерашний раб будут сегодня равными» – ей так хотелось счастья для всех… Активную молодую женщину даже избрали заместителем городского головы Анапы – а после того, как сам голова через месяц сбежал, Лиза стала главой города. Как вспоминают, она старалась быть достойной своего деда – заботилась о жителях, не давала бесчинствующим бандам разграбить город, иногда лично усмиряя зарвавшихся главарей. Когда Анапу захватили красные, они автоматически переименовали городскую Думу в Совет депутатов, а Лизу, даже не спросив, записали туда комиссаром по народному образованию и здравоохранению. Она тут же сбежала в Москву, где вместе с соратниками по партии социалистов-революционеров боролась с большевиками – а когда вернулась в занятую Добровольческой армией Анапу, ее немедленно арестовали как «красного комиссара». В защиту Лизы выступили в газетах Волошин, Тэффи, Алексей Толстой и Вера Инбер, но ее все же судили и приговорили к двум неделям гауптвахты – хотя вполне могли и расстрелять. Говорят, таким мягким приговором Лиза была обязана влиянию Даниила Ермолаевича Скобцова, председателя военно-окружного суда, видного деятеля Кубанской Краевой Рады (а одно время ее председателя). Уже скоро Лиза вышла за него замуж: вряд ли это была любовь – ее сердце, по ее собственным словам, навсегда было отдано Блоку, но она нашла в Скобцове надежное плечо, на которое можно опереться, заботливого человека и решительного мужчину, указавшего ей путь из большевистского кошмара. Вслед за Скобцевым Лиза с дочерью и матерью отправились в эмиграцию.

Д.Е. Скобцов, 1945 г.

Из Новороссийска на переполненном теплоходе они отплыли в Тифлис – больше всего Лиза боялась, что ее ребенок, которого она ждала от Скобцова, родится прямо в душном и темном трюме. Ей повезло: сын появился на свет на грузинском берегу. Вместе с новорожденным Юрой Елизавета добралась до Константинополя, где наконец встретилась со Скобцовым – он эвакуировался через Румынию вместе с кубанским правительством. Но это был еще не конец пути – через Югославию, где на свет появилась дочь Анастасия, Скобцовы добрались до Парижа.

Жизнь в самом веселом городе мира для семьи с тремя детьми и без каких бы то ни было средств была невероятно тяжелой. Пытаясь хоть что-то заработать, Елизавета шила и делала кукол – чем совершенно испортила и без того близорукие глаза. Наконец Скобцов нашел работу таксиста – это была редкая удача и к тому же постоянный доход. Получив возможность отвлечься от постоянных трудов, Елизавета Скобцова вернулась к литературе – под именем Юрия Данилова (в честь отца и мужа) она опубликовала автобиографический роман «Равнина русская» и повесть «Клим Семенович Барынькин», под своим именем – стихи, сборник житий святых «Жатва духа» и несколько книг о русских писателях.

Она была близка с религиозными философами – Николаем Онуфриевичем Лосским, Николаем Александровичем Бердяевым, Сергеем Николаевичем Булгаковым, и вместе с ними принимала участие в создании Православного богословского института в Париже. Ее духовные искания, казалось, нашли выход в беседах о религии и служении ближним: недаром «Жатва духа» посвящена в основном духовным подвигам во имя любви к людям. «Путь к Богу лежит через любовь к человеку, и другого пути нет…», – говорила она.

Но светлая полоса продолжалась недолго: зимой 1926 года, после перенесенного гриппа, скончалась маленькая Настя: врачи пропустили начавшийся менингит, и девочка два месяца угасала на руках у матери. Переживая смерть дочери, Елизавета винила во всем себя: решив когда-то отдать свое сердце далекому поэту, она недодала любви детям, а отказавшись однажды от Бога, она лишилась его милости и благодати. Как писала сама Елизавета Юрьевна: «Я вернулась с кладбища другим человеком… Я увидала перед собой новую дорогу и новый смысл жизни: быть матерью всех, всех, кто нуждается в материнской помощи, охране, защите. Остальное уже второстепенно».

Елизавета Юрьевна стала миссионеркой Русского студенческого христианского движения (РСХД), много разъезжала по Европе, всюду встречая «нужду и тьму незнания». Избрав себе путь монашеского служения, она, получив церковный развод с мужем, в марте 1932 года приняла монашеский постриг, получив имя Марии в память святой Марии Египетской – та, бывшая блудница, раскаялась и долгим покаянием в пустыне достигла святости. Проводивший обряд епископ Евлогий благословил ее пророческими словами: «Как Мария Египетская ушла в пустыню к диким зверям, так тебя я посылаю, и ты идешь в мир – к людям, терпеть от них всю злобу, и может быть, хуже, чем дикие звери».

Елизавета Скобцова с детьми, Сербия, 1923 г.

В отличие от многих поколений монахинь, мать Мария не собиралась уединяться в монастырских стенах, посвятив жизнь аскезе и молитвам: она была убеждена, что должна была оставаться в миру, чтобы служить людям. «Сейчас для монаха есть один монастырь – мир весь», – говорила она. Она и внешне была совершенно не похожа на французских монахинь: одетая в мужскую рясу, доставшуюся ей от беглого расстриги, постоянно курящая, обутая в мужские ботинки, с тяжелой порывистой походкой и заливистым смехом. Одна из ее подруг описывала ее: «Очень живая, жизнерадостная, с быстрыми порывистыми движениями, открытая, общительная… Она показалась мне несколько диковинной монахиней… Внешне Елизавета Юрьевна напоминала нашу курсистку-революционерку того старомодного стиля, отличительной чертой которого было подчеркнутое пренебрежение к своему костюму, прическе и бытовым стеснительным условиям: виды видавшее темное платье, самодельная шапочка-тюбетейка, кое-как приглаженные волосы, пенсне на черном шнурочке, неизменная папироса… Елизавета Юрьевна казалась такой русской, такой, до улыбки, русской! Можно было только удивляться, как она сумела сохранить в Париже, в центре моды и всякой внешней эстетической вычурности, всем нам знакомый облик русской эмансипированной женщины, и лицо у нее было тоже совсем русское: круглое, румяное, с необыкновенно живыми, «смеющимися» глазами под темными круглыми бровями и с широкой улыбкой, но улыбкой не наивно-добродушной, а с той русской хитринкой, с той умной насмешливостью, которая отлично знает относительную ценность слов, людей, вещей».

Как разъездной секретарь РСХД, мать Мария ездила по стране, ведя беседы, проповедуя, выслушивая и помогая. Однажды, в шахтерском поселке, ее встретили насмешками: «Вы бы лучше нам пол вымыли, да всю грязь прибрали, чем доклады читать!» Мать Мария лишь спросила, где у них тряпки, и принялась за работу. «Работала усердно, да только все платье водой окатила, – вспоминала она. – А они сидят, смотрят… а потом тот человек, что так злобно мне сказал, снимает с себя куртку кожаную и дает мне со словами – «Наденьте… Вы ведь вся вымокли». И тут лед растаял. Когда я кончила мыть пол, меня посадили за стол, принесли обед и завязался разговор». Так мать Мария готовилась к своему служению: «Сначала дела, а только потом – слова», – говорила она.

С помощью митрополита Евлогия и друзей – Бердяева, Лосского, отца Димитрия Клепинина, Скобцова, который оставался ее верным соратником до самого конца, – мать Мария организовала движение «Православное дело»: сначала она открыла на улице Лурмель женское общежитие со столовой, где давала приют для бездомных, обиженных или нуждавшихся в помощи, а при общежитии – домовую церковь, в устройстве которой мать Мария принимала самое деятельное участие. Еще в Петербурге она брала уроки живописи, а теперь освоила технику витража и вышивку золотыми нитями. Мать Мария писала иконы и расписывала стены, вышивала покровы и к тому же работала как архитектор, плотник и столяр. Немного позже она организовала общежитие для мужчин и приют для семей, туберкулезный санаторий под Парижем, мастерские и больницу. Сын Юрий во всем помогал матери, а вот дочь Гаяна, ставшая убежденной коммунисткой, рвалась на родину. Алексей Николаевич Толстой, сам вернувшийся из эмиграции, помог ей в 1935 году уехать в Советский Союз. Через полтора года она скончалась – то ли от тифа, то ли от дизентерии…

Елизавета Скобцова с детьми вскоре после прибытия во Францию.

Когда началась Вторая мировая война и немцы оккупировали Францию, общежитие на улице Лурмель стало центром скрытой борьбы, а затем одним из штабов движения Сопротивления: там скрывались дезертиры и беженцы, коммунисты и евреи, с помощью работавших там и их друзей, разбросанных по всей стране, организовывались побеги и нелегальные посылки, доставка продовольствия и медикаментов партизанским отрядам. Чтобы спасти приговоренных немецкими властями евреев от отправки в лагеря, мать Мария выдавала фальшивые справки о работе, метрики и свидетельства о крещении – гражданские городские власти догадывались о подлогах, но из уважения к матери Марии и сочувствия к ее делам закрывали на все глаза. Когда парижских евреев зимой 1942 года согнали на закрытый велодром, она смогла пронести туда еду – и вынести обратно четверых детей, использовав для этого мусорные корзины. Говорят, мать Мария была в списке лиц, которых безоговорочно готовы были принять в США, но она предпочла остаться во Франции, там, где в ней нуждались. Хотя ее предупреждали, что она ведет себя слишком вызывающе – мать Мария не собиралась делать вид, что терпит нацистов и при случае не стеснялась сказать им о своей ненависти – она продолжала делать все, что считала нужным. По ее убеждению, если она, хотя бы внешне, склонится перед оккупантами – это убьет веру в победу у ее прихожан. Сама она была безоговорочно уверена в том, что Германия будет разгромлена, и сделает это Советский Союз: «Я не боюсь за Россию, – писала она. – Я знаю, что она победит. Наступит день, когда мы узнаем по радио, что советская авиация уничтожила Берлин. Потом будет «русский период» истории. Все возможности открыты. России предстоит великое будущее. Но какой океан крови!»

В феврале 1943 года, когда мать Мария была в отъезде, в общежитие на улице Лурмель пришли гестаповцы: Юрий Скобцов и ближайшие соратники матери Марии были арестованы за укрывательство евреев – как говорили, их выдали провокаторы. Софья Борисовна вспоминала то утро: «Утром ко мне в комнату пришел мой внук Юра Скобцов, относившийся ко всем старикам с особенной внимательностью, а ко мне и с сильной любовью. Затопил мне печь, пошел вниз за углем – и пропал. Я пошла посмотреть, отчего он не идет, и первый встречный сказал мне, что приехали немцы, арестовали Юру и держат его в канцелярии. Я побежала туда. Юра сидел в двух шагах от меня, но раздался окрик: «Куда вы? Не смейте входить! Кто вы такая?» Я сказала, что я мать хозяйки столовой и хочу быть с моим внуком. Гестаповец Гофман (он хорошо говорил по-русски, потому что был выходцем из Прибалтики) закричал: «Вон! Где ваш поп? Давайте его сюда». Потом, когда пришел отец Димитрий Клепинин, Гофман объявил, что они сейчас увезут Юру заложником и выпустят его, когда явятся мать Мария и Ф.Т. Пьянов. Я сейчас же послала за матерью Марией. Она и Пьянов, узнав, что Юру отпустят, когда они явятся, сейчас же приехали. Когда Юру увозили, мне позволили подойти к нему. Обняла я его и благословила. Он был общий любимец, удивительной доброты, готовый всякому помочь, сдержанный и кроткий. Если бы Юра не задержался, а поехал бы с матерью в деревню, может быть, они избежали бы ареста. На другой день увезли отца Димитрия, замечательного священника и человека, допрашивали его без конца и посадили вместе с Юрой в лагерь».

Сначала арестованных поместили в лагерь Компьень под Парижем, а затем мать Марию перевезли в немецкий Равенсбрюк, а мужчин в Дору, где они должны были работать на строительстве подземных ракетных заводов: условия там были настолько тяжелые, что редко кто выживал больше месяца. И отец Димитрий, и Юрий Скобцов не протянули и двух недель…

С. Б. Пиленко, Юра Скобцов, А. Бабаджан, мать Мария, Г. П. Федотов, о. Дмитрий Клепинин, К, В, Мочульский. Париж, осень 1939 г.

Мать Мария жила в лагере Равенсбрюк около двух лет. Те, кто был рядом с ней в те годы, вспоминали ее с необыкновенной теплотой и признательностью: она никогда не унывала, всегда была доброжелательна и радостна, поддерживала и ободряла других, помогала им выжить. Даже дым из труб крематория не казался ей мрачным предзнаменованием: «Только здесь, над самой трубой, клубы дыма мрачны, – говорила мать Мария, – а поднявшись ввысь, они превращаются в легкое облако, чтобы затем совсем развеяться в беспредельном пространстве. Так и души наши, оторвавшись от грешной земли, в легком неземном полете уходят в вечность для новой радостной жизни на очарованном берегу». Одна из узниц вспоминала, как однажды на мать Марию набросилась надзирательница – за то, что монахиня осмелилась заговорить с другой заключенной. «Матушка, будто не замечая, спокойно закончила начатую фразу. Взбешенная эсэсовка набросилась на нее и сыпала удары ремнем по лицу, а та даже взглядом не удостоила». Даже в лагере мать Мария продолжала рукодельничать – она вышила, например, икону «Пресвятая Дева с распятым младенцем» и картину «Высадка союзных войск в Нормандии», созданную надерганными из одежды нитками на косынке одной из ее соседок по бараку.

Мать Мария погибла накануне Пасхи, 31 марта 1945 года. По одной из легенд, она долго болела дизентерией, и любившие ее узницы прятали ее от надзирателей, пока те случайно не наткнулись на нее, беседовавшую с заключенными. Мать Мария была так слаба, что еле держалась на ногах – а таких немедленно отправляли в газовую камеру. По другой версии, в газовую камеру мать Мария пошла, обменявшись куртками с другой узницей, объясняя, что ей самой осталось жить недолго. Через два дня лагерь освободили – но прах матери Марии уже был развеян над бараками Равенсбрюка.

Память же о ней не исчезнет. Решением Константинопольского патриархата от 16 января 2004 года мать Мария, Юрий Скобцов и Дмитрий Клепинин были канонизированы как преподобномученики.

Жены и музы

Айседора Дункам

Танец свободы

Айседора Дункан – одно из тех исключительных явлений в истории культуры, после которых остается лишь легенда, армия подражателей и ничего того, что могло бы подтвердить потомкам – да, она была гениальна! Ее танец был уникальным слепком ее собственной натуры, где стремление к свободе сочеталось с непреодолимой жаждой любви, а необходимость постоянного обновления – с верностью себе и своему сердцу. Ее личная жизнь была таким ярким фейерверком страстей, что даже сама Айседора нередко слепла от вспышек…

В автобиографии Айседора писала: «Характер ребенка определен уже в утробе матери. Перед моим рождением мать переживала трагедию. Она ничего не могла есть, кроме устриц, которые запивала ледяным шампанским. Если меня спрашивают, когда я начала танцевать, я отвечаю – в утробе матери. Возможно, из-за устриц и шампанского». Трагедия была в том, что отец Айседоры, банкир из Сан-Франциско Джозеф Дункан, обанкротился и сбежал, оставив жену Мэри Дору и детей на произвол судьбы. Так что, когда в мае 1877 года на свет появилась маленькая Дора Анджела Дункан, все были уверены, что в жизни ее не ожидает ничего хорошего.

Мэри Дора с достоинством справлялась со всеми несчастьями. Она зарабатывала на жизнь уроками музыки, а в свободное время учила детей всему, что знала и любила: ее дети – дочери Мэри Элизабет и Дора и сыновья Августин и Раймон – прекрасно разбирались в музыке, классической литературе и поэзии, они понимали прекрасное и тянулись к знаниям. Их несчастье теснее сплотило их, выковав из семьи Дунканов настоящих единомышленников, а бедность лишь заставляла жалеть богатых, которые, по их мнению, слишком много думают о совершенно ненужных вещах. Сама Дора прекрасно знала, что ей надо: она хотела быть счастливой, и она хотела танцевать. Танцевать она начала еще до того, как научилась ходить: стоило матери сесть за рояль, как маленькая Дора кружилась и взмахивала руками рядом, поражая родных врожденной грацией и необычностью движений. Со временем танец – как состояние души, как образ жизни, – стал занимать ее всю. В школе, куда Дору отдали в пять лет (прибавив два года), она не была счастлива: суровая дисциплина угнетала ее вольнолюбивый дух, а излишние, по ее мнению, науки лишь отнимали время и силы. Так что в десять лет Айседора бросила учебу – и открыла вместе с сестрой платную школу танцев для соседских детей. Правда, Айседора продолжала усердно заниматься самообразованием – особенно ее интересовали античная история и культура: в книгах о Древней Греции она черпала вдохновение. В школе танцев двенадцатилетняя Айседора встретила свою первую любовь – красивого юношу Вернона. Через два года любовь закончилась: Вернон женился и навсегда уехал из Сан-Франциско. Через много лет Айседора вспоминала: «Я была тогда безумно влюблена и полагаю, что с тех пор никогда не переставала быть безумно влюбленной».

Когда Айседоре было восемнадцать, Дунканы переехали в Чикаго. Здесь Айседора поначалу попыталась пристроиться в какую-нибудь из многочисленных балетных студий, но нигде не прижилась: она в принципе отвергала школу классического балета с его заученными регламентированными движениями, вместо занятий объясняя учителям о своем стремлении к импровизации и свободному танцу. Она считала, что танец должен быть естественным продолжением человеческого движения, отражать эмоции и характер исполнителя, импульсом для появления танца должен стать язык души – а ей предлагали, по ее мнению, ненатуральные позы и движения, в которых не было ни смысла, ни души.

Ради денег ей пришлось подрабатывать эротическими танцами в ночных клубах. Особенно она любила кафе «Богема» – здесь собирались мелкие актеры, начинающие писатели, бедные художники… Здесь Айседора чувствовала себя своей, ее импровизации принимались на ура. Особенно горячо аплодировал начинающей танцовщице рыжий художник Иван Мироцкий, польский эмигрант: в сорок пять лет он влюбился в Айседору, как только способен влюбиться пожилой неудачник в юную, наивную девушку. Однажды, когда они гуляли по лесу, Иван попросил Айседору о поцелуе – и она согласилась: при условии, что они поженятся. Несколько месяцев продолжался этот странный роман, полный наивных поцелуев и неутоленной страсти, была уже назначена дата венчания – как вдруг выяснилось, что у Мироцкого в Польше осталась жена. Свадьба расстроилась, оставив в душе Айседоры легкие сожаления о несбыточном и укрепившееся решение никогда не выходить замуж.

Отчаявшись добиться успеха на родине, в 1899 году Дунканы собрались в Европу: собранных с огромным трудом денег хватило лишь на места в трюме корабля, на котором перевозили скот. В Лондоне надо было все начинать с нуля, и Айседора долго ломала голову, как ей наиболее выгодно преподнести себя английской публике. Ниша эротических танцев уже была занята Мата Хари и ее подражательницами, просто импровизации под классическую музыку здесь, в стране с устоявшимися балетными традициями, отвергали еще более яростно, чем в Америке. И Айседора нашла выход: она связала свои танцы с Древней Грецией, возведя происхождение своих движений к античным статуям и изображениям на вазах. Проводя долгие часы в Британском музее, Айседора оттачивала свои позы, добиваясь не только полного сходства с античными оригиналами, но и подчинения их логике той музыки, под которую она танцевала, – произведениям Шопена, Бетховена, Штрауса, Мендельсона… Благодаря знаменитой актрисе Патрик Кэмпбелл, которая случайно увидела танцы Айседоры на улице, молодая американка получила приглашения в великосветские салоны – и уже первые выступления принесли Айседоре успех. Она танцевала в легкой свободной тунике, босой, и ее танец провозглашал свободу не только тела, но и духа. Правда, мало кто знал, что босые ноги, ставшие главной чертой образа Айседоры, появились случайно: однажды перед выступлением Айседора так волновалась, что пролила на свои «греческие» сандалии бокал вина (перед выходом на сцену Айседора традиционно выпивала бокал шампанского). Танцевать в них было невозможно – они не только благоухали спиртом, но и скользили. Деваться было некуда – и Айседора вышла на сцену босой. Публика была в таком восторге от новаторской идеи танцовщицы, что с тех пор она танцевала только босиком. Так она и вошла в историю – «божественной босоножкой».

Айседора Дункан, 1899 г.

Но Айседора уделяла время не только танцам – молодая красавица покорила сердца сразу двух поклонников: пятидесятилетнего художника Чарльза Галле и молодого поэта Дугласа Эйнсли. Галле учил Айседору французскому и хорошим манерам и искренне недоумевал, как она может проводить время с прыщавым юнцом Эйнсли, а Дуглас ночи напролет читал ей стихи – и так же искренне удивлялся, что Айседора находит в старикашке Галле. Она же любила их одинаково – как братьев по искусству: по-другому она тогда не умела и не хотела.

Увы, танцы в лондонских салонах принесли Айседоре Дункан первую славу, но так и не принесли денег: светские дамы искренне считали, что, если они позволили бедной американке выступать перед титулованными особами, тем самым оказали ей огромную честь, которая дороже любых денег. Больше года такой жизни Айседора не выдержала, и снова решила уехать – на этот раз в Париж, где всегда приветствовали любое новое искусство, особенно если его проповедовала хорошенькая молодая девушка.

В Париже Айседора сразу же стала местной знаменитостью: на ее выступления стекались толпы народа, а потом поклонники окружали ее плотным кольцом. Сам знаменитый скульптор Огюст Роден проводил с Айседорой вечера, восхищаясь ее телом и ее мыслями о новом танце – свободном от ограничений, от догм, от правил… Но она выбрала писателя Андре Бонье – низкорослый, крутолобый, он покорил Айседору не красотой, но широчайшей образованностью и искрометным умом. Однажды ночью она решилась превратить их дружбу в нечто большее: купила шампанского, одела прозрачный хитон и пригласила Бонье в спальню, где танцевала для него… пока он внезапно не ушел, сославшись на срочные дела. Айседора была в отчаянии – лишь много лет спустя она поняла, что у нее не было шанса: Бонье просто не любил женщин…

Первым любовником Айседоры стал венгерский актер Оскар Бережи, с которым она познакомилась на гастролях в Будапеште. Любовь поразила их с первого взгляда, и уже через несколько дней они уединились, чтобы сутки без перерыва заниматься любовью, – на следующий день Айседора едва могла танцевать от усталости. Оскар был молод, талантлив, романтичен – в автобиографии Айседоры он остался под прозвищем «Ромео» – и непостоянен: уже через пару месяцев бывшие влюбленные расстались. Пережив тяжелую депрессию, Айседора продолжала танцевать: теперь у ее ног были Вена и эрцгерцог Фердинанд, Мюнхен и восторженные студенты, которые после спектакля выпрягали лошадей из ее кареты, чтобы самим отвезти Айседору к отелю, Берлин и толпы поклонников, разрывавших на ленточки ее платья и шали: однажды ей пришлось возвращаться из ресторана, завернувшись в скатерть. Она стала настоящей знаменитостью – о ней писали все европейские газеты, сотни влюбленных забрасывали ее письмами, а женщины, глядя на свободные костюмы Айседоры, так не похожие на узкие жесткие платья тех лет, потихоньку начинали задумываться о том, чтобы по ее примеру скинуть ненавистный корсет и неудобные ботинки. Первым это веяние подхватил знаменитый Поль Пуаре – не без влияния «греческих танцев» Айседоры Дункан он предложил своим клиенткам знаменитые пеплосы, туники и платья-рубашки, к которым не надо было надевать корсет. Такое своеобразное «сотрудничество идей» кутюрье и танцовщицы через несколько лет пришло к логическому итогу – Айседора стала постоянной клиенткой Пуаре, не только заказывая у него новые платья, но и снабжая новыми идеями.

В 1903 году Айседора прервала свое весьма успешное турне по Германии: она не просто устала от постоянных выступлений, но ей хотелось, наконец, самой прикоснуться к истокам своего искусства. Всей семьей Дунканы отправились в Грецию: виды античных развалин привели их в такой восторг, что было немедленно решено купить землю и выстроить на ней дом-храм в древнегреческом духе. У Айседоры хватило денег на покупку участка на вершине холма Капанос неподалеку от Афин: строительство велось несколько лет, но, увы, – так и не было завершено. От восторга Дунканы не заметили, что на Капа носе нет ни воды, ни подходящих стройматериалов…

Из Греции Айседора вернулась в Вену в сопровождении хора мальчиков – их присутствие на сцене должно было знаменовать возвращение к традициям древнегреческого хора. Однако скоро мальчиков пришлось вернуть на родину: в Вене они так быстро повзрослели (во всех смыслах этого слова), что оставлять их дальше становилось просто опасным. Устав от хлопот с мальчиками, Айседора через некоторое время основала в Грюневальде под Берлином танцевальную школу, куда брала исключительно девочек.

От греческой культуры Айседора перешла к изучению немецкой философии: она всерьез собиралась переложить труды Шопенгауэра на язык танца, под влиянием Ницше написала книгу «Танец будущего», а увлечение Вагнером в конце концов привело ее в Байрейт, в театр Вагнера, где она по просьбе вдовы композитора Козимы Вагнер репетировала танцевальную партию для выступления в опере «Тангейзер». Правда, снова не обошлось без происшествий: сначала в нее влюбился искусствовед Генрик Тоде (кстати, женатый), который часами простаивал под ее окнами. А перед самым спектаклем разразился скандал: очень короткая прозрачная туника, в которой собиралась выступить Айседора, привела в смятение фрау Вагнер и остальных участников оперы. Козима даже прислала Айседоре длинную рубашку, в которой той следовало танцевать, но Айседора отказалась: «Запомните, через некоторое время все ваши вакханки станут одеваться, как я сейчас!» Она оказалась права: уже через несколько лет «босоножки» в полупрозрачных туниках (а то и вовсе без них) заполонили сцены по обе стороны Атлантики, неся в массы идеи Айседоры, – правда, по утверждению самой Дункан, потеряв при этом не только дух ее танца, но и свою совесть. Сама Айседора тоже со временем стала танцевать обнаженной – но в ее танце, как она утверждала, царил не дух эротики, а гимн естественной красоте тела, в нем был не призыв к похоти, а отражение грядущей свободы духа и плоти. Сама Дункан писала: «Если мое искусство символично, то символ этот – только один: свобода женщины и эмансипация ее от закосневших условностей, которые лежат в основе пуританства».

А в жизнь Айседоры вошла новая любовь. Хотя вошла – это слишком мягко сказано: однажды декабрьским вечером после спектакля к ней в гримерку буквально ворвался молодой темноволосый мужчина, который с порога закричал на Айседору: «Вы! Вы поразительны, вы необыкновенны! Вы украли мои идеи! Вы украли мои декорации!» Айседора пыталась объяснить, что ее задник – неизменный голубой занавес – она придумала сама еще в ранней юности, но мужчина уже ушел… Айседоре объяснили: это был знаменитый английский актер Гордон Крэг, сын великой актрисы Элен Терри. Правда, в последнее время он уже не играет на сцене, а пробует себя как художник, режиссер и сценограф, делает совершенно невообразимые декорации и бредит реформой театра. Айседора немедленно почувствовала, что с этим человеком ее связывает гораздо большее, чем одна случайная встреча, – и она оказалась права.

Уже через несколько дней они встретились снова – случайно столкнувшись на улице, они много часов бродили по Берлину, пока не оказались в студии Крэга. Едва за ними закрылась дверь, они бросились друг другу в объятия… Гордон все время повторял: «Ты – моя сестра!», и это не было простыми словами: уже в тот первый вечер они поняли, что связавшая их воедино любовь – лишь проявление той общности, того родства душ, которое бывает, кажется, лишь у близнецов. Айседора писала об этом: «Мы горели одним огнем, как два слившихся языка пламени. Наконец я нашла своего друга, свою любовь, себя самое! Но нас было не двое, мы сливались в одно целое… Это было не соединение мужчины с женщиной, а встреча двух душ-близнецов».

Они любили друг друга две недели, прерываясь лишь на сон и скудную трапезу. Все это время полиция была уверена, что речь идет о похищении с целью выкупа, мать Айседоры и ее импресарио безуспешно прочесывали город в поисках пропавшей танцовщицы… В конце концов они дали объявление в газету: «Госпожа Дункан из-за приступа тонзиллита временно отменяет свои выступления».

Когда Айседора наконец вышла из своего любовного плена, Берлин был уже полон слухов и сплетен о ее загадочном тонзиллите и методах его лечения: как ни странно, слухи были близки к истине, хотя оказались – редкий случай – гораздо бледнее правды. Газеты не стесняясь обвиняли Айседору в неподобающем поведении, а берлинские дамы-патронессы основанной Айседорой детской танцевальной школы составили недвусмысленное послание, в котором заявляли, что мисс Дункан имеет весьма слабые представления о морали, в связи с чем они отказываются иметь с ней дело… Под посланием стояла и подпись сестры Айседоры – Элизабет. Она, как и их мать, весьма не одобряла и поведение Айседоры, и ее выбор: Крэг славился на всю Европу не только своим талантом и революционными идеями, но и любовными похождениями – несколько лет назад он бросил жену с четырьмя детьми ради любовницы, а потом оставил и любовницу ради другой! Но Айседора не обращала на злые языки никакого внимания. Для нее любить было также естественно, как дышать, и желание любви было почти таким же сильным, как желание танцевать. В Гордоне Крэге Айседора нашла, казалось, все, что ей было нужно: красоту, перед которой она преклонялась, ум, который она ценила, огромный талант, которым она восхищалась, и главное – понимание и трепет перед ее собственным талантом. Они с упоением обсуждали их общее будущее, и смелые планы реформирования старого искусства сочетались в их беседах с проектами совместных спектаклей, а обсуждение программы ее гастролей – с его мечтами о выставках и декорациях к новым спектаклям. Правда, пока Крэгу не спешили предлагать работу – как не считающийся с авторитетами скандалист он был известен не меньше, чем талантливый актер и режиссер, так что с деньгами у него было туго.

Гордон Крэг, 1909 г,

Айседора взяла его в свою труппу администратором и от большой любви закрывала глаза на то, что Крэг практически не занимается делами, а лишь пишет или рисует – ведь рисовал он ее, и его стихи были о ней. Они объездили пол-Европы, и везде ее принимали с восторгом… а его – лишь с интересом. Айседора, свято уверенная в гениальности Крэга, рекомендовала его режиссерам и антрепренерам, помогла в организации выставок его рисунков, а в один прекрасный момент объявила ему, что ждет ребенка. Правда, его реакция была не такой, как ожидала счастливая Айседора: у него уже было восемь детей, и радости отцовства давно ему надоели. А подумала ли она, что будет с ее фигурой, с ее карьерой?

Айседора подумала. Ей были нужны деньги – для школы, для семьи, для самого Гордона… Она танцевала, пока могла – гастроли в России, Германии, Англии, – а 24 сентября 1906 года у нее родилась дочь, которую назвали ирландским именем Дейдре, что в переводе означает «печаль».

После тяжелых родов Айседора написала: «Кто придумал, что женщина должна рожать в муках? Я не хочу слышать ни о каких женских общественных движениях до тех пор, пока кто-нибудь не додумается, как сделать роды безболезненными».

Почти сразу после рождения дочери Крэг уехал во Флоренцию – Айседора все же убедила свою подругу Элеонору Дузе пригласить Крэга для оформления спектакля. Крэг и Дузе моментально разругались, спектакль оказался провальным… Крэг впал в меланхолию, и Айседоре становилось все труднее и труднее его отвлекать от мрачных мыслей. Он, как всякий гениальный художник, чрезвычайно болезненно переживал свой неуспех, особенно заметный на фоне постоянных триумфов Айседоры. Постепенно ее искусство, перед которым он еще недавно преклонялся, начало его раздражать. «Почему ты хочешь появляться на сцене и размахивать руками? – спрашивал он ее. – Почему бы тебе не остаться дома и не точить мне карандаши?»

Постоянные ссоры и непонимание делали свое дело: без Крэга Айседора не могла, но не могла она и рядом с ним. Его амбиции и талант, ее любовь и искусство поставили ее перед выбором: или он, или ее танец. Сам он свой выбор давно сделал. Она мучилась еще несколько месяцев, пока в очередной раз не поняла: ее танец превыше всего, ибо искусство вечно, а любовь вечной не бывает.

Короткое утешение принесли Айседоре гастроли в России, во время которых она подружилась с Анной Павловой и встречалась со Станиславским. С великим режиссером Айседора познакомилась еще в 1905 году, во время первых гастролей, и даже, как она позже вспоминала, между ними был небольшой роман, закончившийся весьма смешной сценой: когда она однажды поцеловала его в губы, «у него был страшно удивленный вид… он, глядя на меня, с ужасом воскликнул: «Но что же мы будем делать с ребенком?» «Каким ребенком?» – поинтересовалась я. «Нашим, конечно». Я расхохоталась, а он посмотрел на меня с грустью и ушел».

Айседора Дункан и ученицы ее школы

Правда, актер МХТа Иван Москвин вспоминал, что Айседора искренне пыталась увлечь Станиславского не только своим искусством, но и своим телом, а режиссер, не желая портить отношений с Дункан, на все встречи приходил исключительно в сопровождении своей жены, так что у Айседоры ничего не вышло…

После России были гастроли в США, где на ее выступление пришел сам президент Теодор Рузвельт, а затем еще один тур по Франции. Удивительным был не только безоговорочный успех, но и то, как мало денег после гастролей оставалось у Айседоры. Она, словно вознаграждая себя за нищее детство, вела весьма расточительный образ жизни, к тому же ей постоянно требовались деньги на строительство в Капа носе и на содержание танцевальной школы в Берлине. Поэтому появление в ее жизни Париса Юджина Зингера было воспринято ею как божий промысел: молодой красивый Парис, оставшийся в ее воспоминаниях как Лоэнгрин, не только имел многомиллионное состояние, доставшееся ему от его отца – знаменитого фабриканта швейных машин, – но и готов был тратить его на поддержание танцевальной школы Айседоры. Он перевез обучающихся там детей во Францию, он заботился о самой Айседоре и ее дочери, – так что нет ничего удивительного в том, что уже через пару месяцев они стали любовниками. Парис повез Айседору и Дейдре в круиз по Средиземному морю, завалил обеих подарками, окружил нежнейшей заботой. Парис привил Айседоре вкус к изысканным ужинам и нарядам от Поля Пуаре и других кутюрье, сшитых по ее собственным эскизам, он как родную полюбил ее дочь – и даже был готов жениться на Айседоре. Правда, она отказалась: свобода для нее была гораздо важнее возможности стать миссис Зингер. И все же это были самые счастливые годы в ее жизни – а когда 1 мая 1910 года у Айседоры родился сын Патрик Огастес Дункан (на этот раз роды, благодаря деньгам Париса, прошли безболезненно), ее счастью не было предела.

А вот Парис страдал: казалось, его любимая женщина ускользала от него. Он уже понял, что ее нельзя купить, ее можно лишь завоевать – но и однажды завоеванная, она не желала принадлежать лишь победителю. Словно в отместку за то, что он ввел ее в высший парижский свет, Айседора начинала вести себя, как самая отъявленная представительница богемы – она отчаянно флиртовала, ее поведение было на грани приличий, а танцы – на грани риска. Она изменяла Парису даже в его собственном замке. Все чаще и чаще между Парисом и Айседорой вспыхивали ссоры, которые заканчивались сначала короткими, а потом и длительными расставаниями: она уезжала на гастроли, он – в деловые поездки. Айседора любила Париса, но он был слишком ревнив, слишком избалован и слишком консервативен для того, чтобы она могла забыть всю свою жизнь ради него одного.

В январе 1913 года, когда она снова была в России, Айседору начали преследовать страшные видения: похоронный марш, детские гробы в снегу, предчувствие смерти… Айседора срочно покинула Россию и вместе с детьми прибыла в Версаль. Парис в это время был в Париже и попросил Айседору с детьми приехать к нему. Айседора была счастлива – она была уверена, отныне все будет хорошо. После встречи детей с гувернанткой отправили в Версаль – Айседора помахала им рукой… По дороге на набережной Сены автомобиль заглох. Шофер вышел из машины, чтобы завести мотор – и тут автомобиль начал движение. Ручку дверцы заклинило. Машина пробила заграждение и упала в воду. Когда машину подняли, все пассажиры были мертвы… Вспоминают, что мертвая Дейдре обнимала Патрика, словно стараясь защитить его – ее руки еле разомкнули…

Айседора Дункан и Парис Зингер

Парижане усыпали белыми цветами весь сад у ее дома, сочувствующие толпами стояли у ограды. На похоронах Айседора не плакала. Ее горе было столь сильным, что слезы не могли облегчить его: она была на грани помешательства. Она умоляла Париса подарить ей нового ребенка, чтобы найти в нем утешение, но он лишь в ужасе отказался – они горевали слишком по-разному, чтобы могли обрести успокоение друг в друге… Элеонора Дузе пригласила ее к себе, но и в Италии Айседора не смогла успокоиться. Однажды она увидела своих детей, купающихся в морских волнах – Айседора кинулась за ними и едва не утонула, пытаясь выловить из морских волн привидившихся детей, но ее спас молодой незнакомец. «Спасите меня, спасите мой рассудок, подарите мне ребенка!» – прошептала Айседора… Малыш, родившийся 1 августа 1914 года, прожил всего лишь несколько часов.

От потери детей она так никогда и не оправилась. Со временем у Айседоры появились приемные дочери – пять любимых учениц из школы в Грюневальде. Но ни Патрика, ни Дейдре они заменить не смогли…

Начавшаяся Первая мировая война превратила прежний спокойный европейский мир в руины, и Айседора оплакивала его, как и себя. Ей казалось, что мир вокруг рушится, и она гибнет вместе с ним. В помещении ее бывшей школы открыли госпиталь, а всех учениц Зингер перевез в Америку. Айседора почти не выступала, заменяя прежние репетиции алкоголем: циничные журналисты даже заменили ее фамилию на Drunken – «пьяная». Роман с врачом из госпиталя закончился болезненным разрывом, отъезд в Америку лишь отнял последние силы и принес полное разочарование. Ее танцы уже никому не были нужны – повсюду хватало «босоножек», которые и раздевались смелее, и танцевали не так «заумно»… Единственным светлым пятном был роман с самой знаменитой лесбиянкой того времени – Мерседес де Акоста. Мерседес была нежной, понимающей, чуткой и ценила искусство Айседоры. Хотя их любовные отношения быстро закончились, переписка продолжалась всю жизнь Айседоры, а незадолго до своей смерти Дункан посвятила Мерседес целую любовную поэму.

Несколько лет прошли как в угаре – постоянные гастроли, попытки заработать, отчаяние и случайные любовные связи… Снова оказавшись в Нью-Йорке, она опять встретилась с Зингером – они вместе съездили на Кубу, но вскоре оба поняли, что их прежнее чувство невозможно вернуть, и что расстаться было бы лучшим решением. Страстный роман с пианистом Вальтером Руммелем закончился фарсом – он так же страстно влюбился в одну из учениц Айседоры. Спасение – как и раньше, как и всегда в будущем – она нашла в работе.

В 1921 году комиссар просвещения Луначарский официально предложил Айседоре открыть в Москве свою школу танцев, обещая всяческую поддержку. Айседора, которая горячо приветствовала и революцию, и рождение нового государства, с радостью согласилась. В поездке ее сопровождала приемная дочь Ирма Дункан, бывшая Ирма Эрих-Гримме – одна из тех пяти удочеренных ею учениц, самая любимая из них. Перед отъездом знакомые наперебой отговаривали их, предсказывая всяческие ужасы: от группового изнасилования пограничниками до голодной смерти в разрушенной Москве. А одна гадалка предсказала Айседоре, что та выйдет в России замуж: Дункан только рассмеялась – она никогда не собиралась замуж!

Дункан приехала в Москву, одетая в белый атласный жилет с красным кантом и кожаную куртку – этот костюм «а-ля большевик» от Поля Пуаре будет вскоре пользоваться бешеной популярностью. «Захваченная коммунистической идеологией, Айседора Дункан приехала в Москву. Малинововолосая, беспутная и печальная, чистая в мыслях, великодушная сердцем, осмеянная и загрязненная кутилами всех частей света и прозванная «Дунькой», в Москве она открыла школу пластики для пролетарских детей», – напишет о ней художник Юрий Анненков. Ей выделили особняк балерины Александры Балашовой на Пречистенке – по иронии судьбы, в Париже Балашова поселилась в бывшем особняке самой Дункан на Rue de la Pompe. Узнав об этом «обмене», Айседора назвала его «кадрилью».

В этом же особняке Дункан познакомилась с Сергеем Есениным: источники расходятся в описании подробностей того зимнего вечера, соглашаясь лишь в одном: это была странная, страстная, неоднозначная любовь с первого взгляда. Уже через несколько дней Есенин переехал к Айседоре на Пречистенку. Ей было сорок три, а ему – двадцать семь, они общались через переводчика, у них все было разное – культура, воспитание, привычки… Даже любили друг друга они по-разному: Айседора видела в нем скорее сына, чем мужа, а он любил больше ее славу, чем ее саму. Когда Есенин впадал в буйство и истерики, она терпеливо выносила его брань и побои – также, как потом его раскаяние и нежность. Многочисленные друзья Есенина беззастенчиво жили за ее счет, ее же во всеуслышание поливая грязью. Злые языки без устали проходились на их счет: частушка «Куда Есенина понес аэроплан? В Афины древние, к развалинам Дункан» была одной из самых безобидных. А она, впервые за несколько лет, была счастлива – страсть Есенина дарила ей новую молодость, новые надежды… Много лет спустя она напишет, что три года в России были счастливейшими в ее жизни.

Есенин обожал ее танцы – особенно с длинным красным шарфом, – называл Айседору «добрейшей душой», преклонялся перед ее образованностью и мировой славой – но при этом то пытался сбежать от нее, то устраивал бешеные сцены ревности. «У меня была страсть, большая страсть. Это длилось целый год», – признавался он в письме. Айседоре посвящено одно из самых знаменитых его стихов: «Сыпь, гармоника. Скука… Скука…», заканчивающееся пронзительным «Дорогая, я плачу, прости… прости…». К ней же обращены некоторые строфы его поэмы «Черный человек»: «… и какую-то женщину сорока с лишним лет Называл скверной девочкой и своею милой…»

Весной 1922 года Айседора решила провезти Есенина по миру – ей нужны были деньги, ему новые впечатления. Опасаясь бюрократических проблем, второго мая 1922 года они поженились: в браке оба взяли себе фамилию Есенины-Дункан, а Айседора убавила себе в брачном свидетельстве несколько лет. Сбылось предсказание: она, всю жизнь боровшаяся за собственную свободу, в сорок пять лет вышла замуж…

Айседора Дункан и Сергей Есенин

Они побывали в Германии (где им пришлось повторить церемонию бракосочетания – советские документы не признавались в Европе), Франции, США. Есенин, переживавший, что его – великого поэта – воспринимают лишь как «молодого мужа знаменитости», очень нервничал, сильно пил, устраивал скандалы… Выступления Айседоры не имели успеха – американцы не разделяли ее симпатий к «коммунистической заразе». Публика была разгневана тем, что во время выступления Айседора пела «Интернационал» и призывно размахивала со сцены красным шарфом. В Индианаполисе мэр города заявил, что Айседора может быть арестована за свое поведение на сцене и за свой сценический костюм. К тому же Есенин все время ввергал ее в новые траты – новые костюмы, разбитые витрины, ужины для его друзей… А он презрительно писал: «Изидора прекраснейшая женщина, но врет не хуже Ваньки. Все ее банки и замки, о которых она нам пела в России, – вздор. Сидим без копеечки…»

Когда они вернулись в Россию, он остался в Москве, а она снова поехала на гастроли – на этот раз по югу России. В Ялте ее настигла телеграмма: «Я люблю другую. Женат. Счастлив. Есенин». Больше Айседору ничто не держало в Стране Советов. Оставив школу на Ирму, Айседора уехала во Францию.

Она словно пыталась нагнать потерянную молодость – случайные романы, скандалы с прессой, обвинявшей ее в коммунистической пропаганде, частые переезды, безденежье… Она начала писать мемуары, в которых словно спорила сама с собой – прежней, наивной… Весть о самоубийстве Есенина застала ее в Париже. Несмотря на все трудности их отношений, она заявила лишь: «Между мной и Есениным никогда не было ссор. Я оплакиваю его смерть с болью и отчаянием».

Последним возлюбленным Айседоры стал в Ницце молодой русский пианист Виктор Серов. С ним Айседора могла говорить не только о музыке, но и о России, обо всем, что пережила там… Ей было сорок девять, она готовила новую программу – и в то же время ее мучило отчаяние, бессильная ревность, страх надвигающейся старости, усталость и тоска… Она даже пыталась покончить с собой, хотя и неудачно.

Через несколько дней, 14 сентября 1927 года, она в компании случайного знакомого – молодого итальянского механика Бенуа Фальчетто по прозвищу Бугатти – собралась на прогулку в его автомобиле. Ее старинная подруга Мэри Дести просила Айседору отложить поездку, но та ответила: «Я не отказалась бы от нее, даже зная, что она будет последней в моей жизни!»

Накинув на шею длинный красный шарф, Айседора села в машину. «Прощайте, друзья, я иду к славе!» Машина тронулась. Длинный шарф намотался концом на ось автомобиля. Через несколько мгновений Айседора Дункан была мертва.

Прах Айседоры захоронили на кладбище Пер-Лашез, рядом с ее матерью и детьми.

Наталья Пушкина

Лучезарная красота

Чтобы остаться в истории, ей хватило бы чего-то одного: быть дочерью своего отца, обладать красотой своей матери либо, наконец, выйти замуж за принца и породниться через своих детей с двумя знатнейшими династиями Европы. Но у нее было все. Никто не знает, что именно принесло ей счастье и когда она была счастлива, но след в истории Наталья Апександровна Шишкина-Меренберг оставила, одарив время, в котором жила, светом своей красоты, блеском имени и причудливостью судьбы…

Наталья Александровна была младшим ребенком и второй дочерью в семье великого поэта Александра Сергеевича Пушкина и его жены, одной из первых красавиц России, Натальи Николаевны Гончаровой. Первой в семье Пушкиных, в мае 1832 года, родилась дочь Мария, затем в июле 1833 года на свет появился Александр, а в мае 1835 года – Григорий. Наша же героиня родилась в Петербурге на Каменном острове 23 мая 1836 года. Отец лишь на несколько часов опоздал вернуться из Москвы к рождению дочери – впрочем, все его дети появлялись на свет, когда Александр Сергеевич был в отъезде. Малышка была очень слабенькой и хилой – опасаясь за ее здоровье, крестины были отложены на полтора месяца. Ее крестными были друг Пушкина, композитор Михаил Юрьевич Виельгорский, и тетка Натальи Николаевны, фрейлина Екатерина Ивановна Загряжская. Наталья Николаевна после родов долго болела, несколько недель провела в постели, никого не принимала и никуда не выезжала.

Первые же месяцы жизни маленькой Таши – этим уменьшительным именем ее, как и ее мать, называли в детстве, – были омрачены чередой происходивших в семье скандалов, меньше чем через год приведших к трагической развязке. Французский авантюрист Жорж-Шарль Дантес, красавец-кавалергард, приемный сын голландского посланника Якоба-Теодора фон Геккерна, был уже два года влюблен в Наталью Николаевну и не стыдился открыто демонстрировать свои чувства на людях, провоцируя Пушкина на сцены ревности, а общество – на сочинение разнообразнейших сплетен. Геккерн не одобрял увлечения своего приемного сына, но Дантес потерял голову, а из-за него потеряла голову Екатерина Николаевна, старшая и наименее привлекательная из сестер Гончаровых. Желая чаще видеть своего возлюбленного, Екатерина сама способствовала встречам Дантеса с Натали, не задумываясь ни о приличиях, ни о чувствах Натальи Николаевны и Пушкина, в доме которых она жила. До сих пор пушкинистами обсуждается вопрос, верен ли слух о том, что в ноябре 1835 года, то есть ко времени вызова, посланного Пушкиным Дантесу, Екатерина уже ждала от него ребенка. Тогда дуэль не состоялась – Жорж-Шарль Дантес сделал предложение Екатерине Гончаровой, и 10 января 1837 года состоялось венчание. Но и после свадьбы он не прекратил своих ухаживаний за Натальей Николаевной. В конце января 1837 года на балу Дантес позволил себе во всеуслышанье отпускать двусмысленные шутки в адрес своей прекрасной свояченицы. Пушкин, чье терпение окончательно лопнуло, послал Геккерну чрезвычайно резкое и оскорбительное письмо, после чего дуэль между поэтом и его зятем стала неизбежной. 27 января 1837 года Пушкин был тяжело ранен и через два дня скончался. Перед смертью он благословил детей, а жену, которую он перед всеми называл невиновной в происшедшем, попросил: «Ступай в деревню, носи траур два года и потом выходи замуж, но за человека порядочного».

А.С. Пушкин. Портрет работы О. Кипренского, 1828 г.

Наталья Николаевна осталась вдовой в двадцать четыре года, с четырьмя детьми на руках, из которых младшей, Таше, было всего восемь месяцев и шесть дней от роду, и практически без средств к существованию. Помогло личное вмешательство императора Николая I – по его указу все долги семьи Пушкиных были оплачены за счет казны, а вдове и детям выдано единовременное пособие и была назначена ежегодная пенсия.

Выполняя последнюю волю Пушкина, Наталья Николаевна с детьми и незамужней сестрой Александриной переехала в свое родовое имение Полотняный Завод в Калужской губернии, где жила, соблюдая глубокий траур, никуда не выезжая и никого не принимая. Все ее время занимало воспитание детей: исключительно благодаря усилиям своей матери дети Пушкина с детства знали иностранные языки, изрядно разбирались в литературе и истории и обладали благородными манерами. Однако через два года Полотняный Завод пришлось покинуть: мать Натальи Николаевны отличалась крайней психической неуравновешенностью и склонностью к сумасбродствам, а жена брата Натали и хозяина имения Дмитрия Николаевича Гончарова, особа вздорная и склочная, не упускала случая упрекнуть золовок в том, что они живут за счет брата (что было неправдой), и устраивала сцены по любому поводу. Не выдержав подобной нездоровой обстановки, Натали с детьми и Александрина вернулись в Петербург, где поселились на Аптекарском острове и зажили по-прежнему, уединенно и скромно. Старинный друг Пушкина Петр Плетнев писал: «Живут совершенно по-монашески. Никуда не выезжают». Только в 1844 году – спустя семь лет после смерти Пушкина – Наталья Николаевна вторично вышла замуж. Ее супругом стал генерал-майор Петр Петрович Ланской, человек очень порядочный, добродушный и искренне обожавший свою жену и ее детей, особенно младшую, Ташу.

Все замечали, что Таша очень похожа на отца: и внешне – пухлыми африканскими губами, линией скул, разрезом глаз, и характером – страстным, волевым, пылким и открытым, жизнерадостным и непреклонным одновременно. Из-за неугомонной живости и непоседливости Ташу прозвали «бесенком», и эта бесовщинка в ее натуре еще не раз даст о себе знать в дальнейшем.

О красоте младшей дочери великого поэта начали говорить, когда самой Таше не было еще и четырнадцати лет. Современники отмечали, что Наталья Александровна была очень похожа на отца и удачно сочетала в себе его экзотическое обаяние с романтической красотой Натальи Николаевны. Ее называли «прекрасной дочерью прекрасной матери» и говорили, что она «яркой звездочкой сияла в столичном свете». СМ. Загоскин, сын известного в те годы романиста, вспоминал: «В жизнь мою я не видал женщины более красивой, как Наталья Александровна, дочь поэта Пушкина. Высокого роста, чрезвычайно стройная, с великолепными плечами и замечательною белизной лица, она сияла каким-то ослепительным блеском. Несмотря на мало правильные черты лица, напоминавшие африканский тип ее знаменитого отца, она могла называться совершенною красавицей, и если прибавить к этой красоте ум и любезность, то можно легко представить, как Наталья Александровна была окружена на великосветских балах и как около нее увивалась вся щегольская молодежь в Петербурге!»

Наталья Николаевна Пушкина-Ланская, Портрет работы И. Макарова, 1849 г.

Когда с детства от поклонников нет отбоя, первая любовь приходит рано. К Таше она пришла, когда ей не было пятнадцати, – в лице блестящего аристократа, красавца и умницы графа Николая Алексеевича Орлова. Он был старше Таши на восемь лет и обожал ее безмерно. Когда ей исполнилось шестнадцать, Орлов хотел свататься и испросил у своего отца благословения. Однако отец – в то время глава Третьего отделения – решительно воспротивился возможному браку своего сына, наследника древнего рода и будущего дипломата (Николай Орлов будет посланником в Брюсселе, Париже и Вене, а затем послом в Берлине) – с дочерью какого-то убитого на дуэли камер-юнкера, к тому же стихоплета. Влюбленным пришлось расстаться; кто знает, чего стоило Таше крушение ее первой – такой сильной, такой искренней, – любви…

Возможно, от отчаяния и обиды, а может быть, в надежде залечить раны, Таша приняла ухаживания другого потомка шефа жандармов – Михаила Леонтьевича Дубельта, сына того самого Леонтия Дубельта, что попортил немало крови ее отцу, а после гибели поэта опечатывал и разбирал его бумаги. Подполковник Михаил Дубельт был прекрасно известен в петербургском высшем обществе и как светский лев – обаятельный и умный красавец, и как вспыльчивый и необузданный повеса – гуляка и страстный игрок. Он был старше Таши на тринадцать лет – почти в два раза, и добивался руки юной красавицы весьма настойчиво. Таша тоже не желала тянуть… с реваншем? Или желанным супружеством? Вот только родители ее не одобряли подобной партии. Петр Петрович был прекрасно осведомлен обо всех недостатках будущего жениха, и, конечно же, не желал получить подобного субъекта в зятья, а Наталья Николаевна имела все основания возражать и против родства с семьей Дубельтов, и против самого Михаила, и против столь раннего брака своей любимой дочери вообще, прекрасно понимая, что Таша не влюблена настолько, чтобы быть готовой прожить с Михаилом всю жизнь, и знает жениха недостаточно, чтобы осознавать, что ей готовит совместная жизнь с ним. Однако Таша смогла настоять на своем – в сердцах она бросила матери: «Одну замариновала – и меня хочешь замариновать?» Сказано это было о старшей сестре, Марии Александровне, которой тогда был двадцать один год, а о замужестве и речи не было. В конце концов Наталья Николаевна, всегда отличавшаяся уступчивым характером, сдалась. Согласие на брак было дано, но покоя это не принесло.

Александра Петровна Арапова, дочь Натальи Николаевны и Ланского, писала в своих воспоминаниях: «Между помолвленными не раз возникали недоразумения, доходившие до ссор и размолвок, мать смущалась ими, страдала опасением за будущее, приходила сама к необходимости разрыва, отбрасывала всякий страх перед суровым «что об этом скажут», так как тогда куда строже относились к расстроенным свадьбам, но сестра противилась этому исходу, не соглашаясь взять обратно данное слово… Надо еще прибавить, что мать поддалась влиянию Дубельта, человека выдающегося ума, соединенного с замечательным красноречием. Он клялся ей в безумной любви к невесте и в твердом намерении составить ее счастие, и мать верила в его искренность, а зрелость возраста (…) внушала ей убеждение, что он сумеет стать ей опытным руководителем».

П.П. Ланской

Свадьбу назначил и на февраль 1853 года. Накануне свадьбы Наталья Николаевна, одолеваемая дурными предчувствиями, обреченно пишет П.А. Вяземскому, старинному другу Пушкина: «Быстро перешла бесенок Таша из детства в зрелый возраст, но делать нечего – судьбу не обойдешь. Вот уже год борюсь с ней, наконец, покорилась воле Божьей и нетерпению Дубельта. Один мой страх – ее молодость, если не сказать – ребячество».

Сразу после свадьбы молодые уехали к месту службы Дубельта – сначала в Подольск, через пару лет в Елизаветград. С первых же дней семейной жизни начались скандалы и шумные ссоры: оба супруга обладали бешеным темпераментом и друг другу ни в чем уступать не желали. Избалованная Наталья Александровна не выносила неожиданной строгости, с которой к ней относился муж, а того, в свою очередь, выводила из себя неопытность, легкомыслие и постоянные упреки молодой жены. Дубельт не только не оставил игру (за карточным столом испарилось все приданое Натальи Александровны, 28 тысяч серебром), но и устраивал жене прилюдные скандалы и приватные сцены ревности, после которых у нее на теле долго не сходили синяки. Однажды, во время особенно бурного скандала, он пьяный топтал ее ногами, ударил о стену лицом, крича: «Вот для меня цена твоей красоты!» После этого на теле Таши навсегда остались следы его шпор…

Однако в этом браке Наталья Александровна родила троих детей – Анну, Леонтия и Наталью. Дубельта неуклонно повышали по службе – к 1861 году он дослужился до генерал-майора, был назначен в свиту императора и возглавил Штаб сводного артиллерийского корпуса. В Петербурге Наталья Александровна блистала на балах, в ее доме считали за честь бывать все сливки высшего столичного общества, и только ее мать знала, чего стоило Таше скрывать следы побоев и изображать перед гостями семейное счастье. Потом многие будут говорить, что семейные неурядицы Натальи Александровны «загубили навек душевный покой ее матери»

Но шило в мешке нельзя таить бесконечно. До императора Александра II, неустанно заботившегося, особенно в первые годы своего царствования, о соблюдении благопристойности его ближайшими подданными, дошли слухи о непозволительном поведении Дубельта, и в июле 1862 года тот был внезапно отчислен от должности начальника штаба и отправлен в бессрочный отпуск. Супруги Дубельт приняли обоюдное решение разъехаться.

Взяв детей, Таша уехала ожидать развода к любимой «тете Азе» – Александрине Николаевне. К этому времени та уже вышла замуж за чиновника австрийского посольства барона Густава Фризенгофа, и после его отставки жила с мужем в их имении Бродзяны (на территории нынешней Словакии). Вместе с дочерью там гостила и Наталья Николаевна. Но вскоре туда неожиданно нагрянул Дубельт: как вспоминала Александра Петровна Арапова, «летние месяцы прошли в постоянных передрягах и нескончаемых волнениях. Дубельт, подавший первый эту мысль жене [о разъезде], вскоре передумал, отказался от данного слова, сам приехал в Венгрию, сперва с повинной, а когда она оказалась безуспешной, то он дал полную волю своему необузданному, бешеному характеру. Тяжело даже вспомнить о происшедших сценах, пока по настоянию барона Фризенгофа, он не уехал из его имения, предоставив жене временный покой. Положение её являлось безысходным, будущее беспросветным». Временный покой Наталья Александровна получила, уступив мужу опеку над дочерью Анной, которую Дубельт очень любил, всюду потом возил за собой и баловал нещадно.

Арапова писала в своих воспоминаниях, что Ташу «поддерживала необычайная твердость духа и сила воли, но зато мать мучилась за двоих. Целыми часами бродила она по комнате, словно пыталась заглушить гнетущее горе физической усталостью». Чтобы хоть как-то помочь, Наталья Николаевна передала дочери самое ценное – семьдесят пять писем Пушкина к ней, невесте и жене, в надежде, что дочь сможет в трудную минуту выручить за них неплохие деньги.

Михаил Леонтьевич Дубельт, 1909 г.

Горести Таши немало способствовали преждевременной кончине Натальи Николаевны: еще в 1861 году ее самочувствие потребовало срочного лечения за границей, а скандалы, связанные с разводом младшей дочери, свели результаты лечения на нет. В сентябре 1863 года она сильно простудилась, ее слабое здоровье не выдержало, и через два месяца, 26 ноября, Наталья Николаевна скончалась – ей был всего пятьдесят один год. По словам Араповой, «Образ далекой Таши с тремя крошками на руках грустным видением склонялся над ее смертным одром». Сама Таша на похороны в Россию приехать не смогла.

Вид на отдельное жительство она получила от мужа только в мае следующего года. Во время недолгого пребывания в Петербурге Наталья Александровна, судя по всему, чувствовала себя весьма неуверенно – слухи о ее расставании с мужем были слишком многочисленны и откровенны, чтобы их героиня могла оставаться спокойной перед лицом молвы. Один генерал, видевший ее в театре, писал в дневнике: «В бельэтаже заметил я прелестную мадам Дубельт, дочь нашего поэта Пушкина… Сидя в ложе, принимала она самые грациозные позы – и часто улыбалась и кланялась со знакомыми в партере и ложах, посылая им самые умильные взгляды и улыбки». Оставив сына и дочь на попечение Ланского, Наталья Александровна уехала в Ниццу, навсегда простившись с родиной.

В Ницце для Натальи Александровны началась новая жизнь. Словно стараясь наверстать потерянные в несчастливом браке годы, она с головой окунулась в вихрь светских развлечений, став настоящим украшением местного общества. Уже скоро она сошлась с принцем Николаем-Вильгельмом Нассау, братом царствующего герцога Нассау и шведской королевы Софии. Познакомились они еще в 1856 году, на торжествах по случаю коронации Александра II – вспоминают, что тогда Николай-Вильгельм протанцевал с Ташей всю ночь, чем вызвал немало сплетен в свете и приступ ревности у Дубельта. Теперь же между ними разгорелся роман настолько страстный, что Николай, несмотря на все свои титулы и неясное семейное положение Натальи Александровны, предложил ей руку и сердце. Ради морганатического (то есть неравнородного) брака он отказался от своих прав на престол и многих привилегий, но, по всей видимости, любовь Натальи Александровны того стоила. Выбор Николая-Вильгельма одобрил даже его брат-герцог: сам когда-то женатый на русской великой княжне (к сожалению, умершей очень рано), он был прекрасного мнения о русских женщинах вообще и о Наталье Александровне в частности, находя в ней редкий ум, обаяние, силу духа и стойкость характера. Не дожидаясь окончания бракоразводного процесса, принц Нассау обвенчался с Натальей Александровной в Лондоне 1 июля 1867 года – на церемонии присутствовал весь английский свет и даже сама королева Виктория. Поскольку брак был морганатический, Наталья Александровна не могла получить титул мужа, так что в качестве свадебного подарка она – и ее будущие потомки – получила от зятя своего мужа, владетельного принца Вальдека и Пирмонта Георга Виктора, титул графини фон Меренберг, по названию одного из близлежащих замков в Нассау. Официальный развод с Дубельтом Наталья Александровна получила лишь через восемь месяцев.

Н. А. Пушкина. Портрет работы И.Макарова, 1849 г.

Наталья Александровна Пушкина с супругом принцем Николаем Вильгельмом Нассауским

Принц и графиня поселились в Висбадене. Их брак был на удивление счастливым и безоблачным. Ни кола й-Вильгельм – «добродушный толстяк немец с превосходным сердцем» – обожал жену. У Натальи с Николаем родилось еще трое детей: Софья, Александра и Георг-Николай. Детей своих мать учила русскому языку, читала им произведения русских литераторов и особенно Пушкина. Графиня, прозванная современниками «некоронованной королевой Висбадена», прославилась не только красотой и остроумием, но также добротой и здравомыслием. Она была прекрасной наездницей, много читала на нескольких европейских языках и вместе с мужем охотно путешествовала – эту страсть унаследовали и их дети. Наталья Александровна пользовалась всеобщей любовью и уважением: даже брат ее мужа, герцог Адольф, советовался с нею и выказывал ей свое безграничное доверие. Он любил бывать в доме брата и с удовольствием принимал у себя и Наталью Александровну, и ее детей. Во дворце, где жили супруги, стараниями графини был устроен блистательный салон, в котором бывали литераторы, музыканты и дипломаты, в комнатах помещалась коллекция живописных полотен, а холл был превращен в музей Пушкина, родством с которым Наталья Александровна всегда гордилась. Даже официальные бумаги она подписывала как Пушкина-Меренберг. А. П. Философова в письме к Достоевскому писала: «Так странно видеть детище нашего полубога замужем за немцем. Она до сих пор красива… Очень обходительна, а муж немец – добряк, чрезвычайно добродушный господин…»

Наталья Александровна всегда следила за событиями в русской культуре. Однажды она написала И.С. Тургеневу письмо, в котором выразила свое восхищение его романами. Завязалась переписка, и Тургенев был поражен, узнав, что его прекрасная и умная собеседница – дочь Пушкина. О Наталье Александровне он говорил, что она «яркая и оригинальная натура, личность незаурядная и по-своему талантливая» и что по всему чувствовалось, что она – дочь великого Пушкина. Когда в 1876 году Наталья Александровна предложила ему опубликовать письма ее отца, Тургенев немедленно ухватился за эту идею – после некоторой редактуры, выпустившей самые личные фрагменты, письма Пушкина к жене были опубликованы в первых номерах «Вестника Европы» за 1878 год. В предисловии к публикации он писал: «В этих письмах, как и в прежде появившихся, так и бьёт струею светлый и мужественный ум Пушкина, поражает прямизна и верность его взглядов, меткость и как бы невольная красивость выражения… Позволю себе прибавить от своего имени, что я считаю избрание меня дочерью Пушкина в издатели этих писем одним из почётнейших фактов моей литературной карьеры… Нам остаётся искренне поблагодарить графиню Н. А. Меренберг за этот поступок, на который она, конечно, решилась не без некоторого колебания, – и выразить надежду, что ту же благодарность почувствует и окажет ей общественное мнение».

Н. А. Пушкина, графиня Меренберг

Однако никакой благодарности к графине не последовало – наоборот, публикация интимных документов великого поэта вызвала немалый скандал. Многие были возмущены обнародованием личной переписки, факт придания огласке семейных и частных дел был признан нарушающим всякие приличия – этого же мнения придерживались и братья Натальи Александровны Григорий и Александр, с которыми она почему-то не посоветовалась. Они даже собирались вызвать Тургенева на дуэль. Публикация писем была прекращена; однако они успели стать частью истории литературы, и одной из важнейших составляющих пушкиноведения.

Оригиналы шестидесяти трех писем были впоследствии переданы в Румянцевский музей.

Письма, написанные Пушкиным к Натали-невесте, Наталья Александровна передала по наследству дочери, Софье Николаевне.

Наталья Александровна долго сохраняла свою знаменитую красоту. Одна из ее знакомых по Висбадену, Е.А. Реннекампф, вспоминала: «Про красоту ее скажу лишь одно: она была лучезарна. Если бы звезда сошла с неба на землю, она сияла бы так же ярко, как она. В Большой зале становилось светлее, когда она входила, осанка у нее была царственная, плечи и руки очертаний богини… К тому же она была до того моложава, что когда вывозила старшую дочь, мою приятельницу, то на каком-то общественном балу к ней стал приставать молодой офицер, приглашая ее на вальс. «Танцуйте с моею дочерью». – «Как, неужели у вас дочь?» – воскликнул он, удивленный». В первый и единственный раз Наталья Александровна возвращалась в Россию в 1880 году, на открытие памятника Пушкину в Москве. Она была вместе с мужем и произвела настоящий фурор и своей красотой, и сохранившейся молодостью. Французский писатель Луи Леже писал: «Графиня Меренберг – женщина элегантная и величественная…, напоминала свою мать, Наталью Гончарову, красота которой была гордостью и бедой поэта». Многие вспоминали потом прекрасные манеры Натальи Александровны, ее изысканную речь и великолепное знание ею как творчества ее великого отца, так и произведений современных российских авторов.

Дети Натальи Александровны в полной мере унаследовали и красоту своей матери, и ее пылкий нрав, и «бесовщинку», сводящую с ума саму судьбу. Старшая дочь Натальи Александровны и Николая, София Николаевна, была больше других похожа на нее внешне и по характеру во многом повторила ее жизненный путь. Не обошлось без иронии судьбы: в нее, внучку Пушкина, влюбился великий князь Михаил Михайлович, внук императора Николая I, – история сложных отношений Пушкина и Николая получила, таким образом, своеобразное завершение. Несмотря на возражения императорской семьи, Михаил Михайлович все же в 1891 году женился на Софье Меренберг в Сан-Ремо. Когда об этом узнала его мать, великая княгиня Ольга Федоровна, ее хватил удар, от которого она вскорости скончалась, а император Александр III, категорически не одобрявший морганатических браков среди своих родственников, телеграфировал Николаю-Вильгельму, что брак его дочери на территории Российской империи будет признан недействительным. Михаил был лишен должностей и званий, ему, а также его жене и потомкам, был навсегда запрещен въезд в Россию. Оскорбленная Софья – истинная дочь принца – заявила, что в таком случае никогда не передаст в Россию тех писем поэта, которые хранились у нее… Лишь в 1901 году их брак был признан Николаем II, однако на родину супруги так и не вернулись.

После свадьбы Михаил Михайлович с женой обосновались на юге Франции – в Каннах у них была вилла с романтичным названием «Казбек», а в 1910 году перебрались в Англию, где в их усадьбе Кенвуд считали за честь бывать сливки английской аристократии. Михаил Михайлович был очень привязан к супруге и даже опубликовал в 1908 году роман, где высказывался против практики равнородных браков среди высшей знати: в конце концов, он прекрасно знал, о чем говорил. Роман был запрещен в России, но в Англии пользовался немалым успехом.

В августе 1892 года Софья Николаевна и ее потомки получили от герцога Нассау титул графов де Торби – это имя придумал сам Михаил Михайлович в память о деревне Тори в боржомском имении своего отца. Ее дочери – Анастасия и Надежда – впоследствии вышли замуж за английских аристократов: старшая за баронета Уэрнера, а младшая – за принца Георга Баттенберга, лорда Маунтбеттена – между прочим, племянника последней русской императрицы Александры Федоровны и дяди супруга королевы Елизаветы II принца Филиппа Эдинбургского. Прапраправнучка Александра Сергеевича Натали, герцогиня Вестминстерская, – крестная мать принца Уильяма, внука королевы.

София де Торби, дочь Н. А. Пушкиной

София де Торби с супругом великим князем Михаилом Михайловичем Романовым

Вторая дочь графини Меренберг, Александра Николаевна, вышла за муж за аргентинца МаксимодеЭлиа и провела большую часть жизни в Буэнос-Айресе. Единственный сын Натальи Александровны и Николая-Вильгельма Георг-Николай женился на внучке императора Николая I по другой линии – на внебрачной дочери Александра II и княгини Екатерины Долгорукой, светлейшей княжне Ольге Александровне Юрьевской.

До последних дней Наталья Александровна сохраняла не только свою знаменитую красоту, но и того самого «бесенка», который еще во времена ее детства не давал покоя ее родным. Даже последние годы жизни графини Меренберг были приправлены скандалом: после кончины ее супруга царствующий герцог Нассау заявил, что при всем его уважении к Наталье Александровне похоронить ее рядом с мужем в фамильном склепе не представляется возможным, поскольку их брак неравнороден. Оскорбленная графиня Меренберг завещала после своей смерти сжечь ее тело, а пепел высыпать в склеп над гробом мужа.

Наталья Александровна скончалась 10 марта 1913 года на каннской вилле своей дочери, Софьи де "Горби. Узнав об этом, Наталья Михайловна Дубельт, ее дочь от первого брака, по дипломатическим каналам просила германское правительство позволить ей и ее семье захоронить Наталью Александровну в России по православному обряду, но ей было отказано на том основании, что нельзя нарушать последнюю волю покойной. Прах графини Меренберг рассыпали на могиле ее мужа, принца Нассау, лишив ее места вечного упокоения – но не вечной памяти.

Екатерина Десницкая

Русская принцесса Сиама

Это сейчас Таиланд, прежде называвшийся Сиамом, представляется невероятно загадочной и далекой страной. А больше ста лет назад связь России с Сиамом была весьма крепка – недаром до сих пор национальная гвардия Таиланда носит форму, заимствованную и российской армии, а гимн страны написан русским композитором П. Шуровским. И хотя сейчас тайцы больше представляют себе русских, основываясь на толпах развеселых туристов, а мы их – по тайскому массажу и сиамским кошкам, все же наши страны объединяет гораздо больше, чем можно было бы представить на первый взгляд, и пусть политики и историки говорят о торговых договорах или политических связях; мы же вспомним самую романтическую историю, которая до сих пор не забыта ни в Таиланде, ни в России: историю любви принца и русской девушки Кати Десницкой.

Екатерина Десницкая родилась 27 апреля 1886 года (по другим данным, в 1885 или даже в 1889 году) в Луцке. Ее отец Иван Степанович, председатель Луцкого окружного суда, женился по большой любви на вдове своего товарища, и они сообща воспитывали дюжину детей – четверых от ее первого брака, шестерых от первого брака покойного мужа и двоих общих, Катю и ее старшего брата Ивана. Но судья Десницкий умер, когда его младшей дочери не было и трех лет – лишившись кормильца, вдова Мария Михайловна с детьми перебралась к родственникам в Киев. С их помощью удалось пристроить детей учиться: Катя поступила в известную Фундулевскую женскую гимназию, а Ивана удалось отправить в Санкт-Петербург. Зимой 1903 года Мария Михайловна скончалась от рака – сказалось и напряжение последних лет, и неожиданная после многих лет достатка бедность. Катя переехала в Петербург, поближе к брату, поселившись у своей крестной генеральши Надежды Дмитровой. Катя, как и многие девушки в то время, хотела помогать людям – для себя она избрала служение медсестры: поступила на курсы сестер милосердия при госпитале императрицы Марии Федоровны и собиралась после окончания учебы отправиться на фронт – шла Русско-японская война… Но величие поставленной цели не мешало Кате наслаждаться жизнью – она была хорошенькой, умела веселиться и нередко посещала вечеринки. Возможно, она мечтала встретить хорошего надежного человека и со временем выйти за него замуж; но жизнь любит преподносить сюрпризы тем, кто их не ждал: судьбой Кати оказался настоящий принц, да не простой, а из далекого Сиама.

В те времена Сиам и Россию связывал не просто политический интерес, но и взаимная симпатия монархов, переросшая в достаточно сильные личные связи. В середине позапрошлого века положение Сиама было весьма шатким: государство из последних сил сохраняло независимость, оставаясь единственной страной в регионе, так и не подчиненной ни одной европейской державе. Франция и Англия упорно пытались разделить Сиам между собой, и сиамские короли Рама IV и его наследник Рама V увидел и защитника независимости своего государства в далекой Российской империи – могущественной и не имевшей никаких колониальных интересов в Юго-Восточной Азии.

Мария Михайловна Хижнякова и Иван Степанович Десницкий, родители Екатерины

Матильда Кшесинекая

Александр Третий официально поддерживал независимость Сиама, что помогло предотвратить планировавшийся уже захват французскими войсками тайской провинции Исан. Наследник российского престола Николай Александрович, будущий Николай II, во время своего знаменитого азиатского путешествия побывал в 1891 году в Сиаме: король Рама V устроил цесаревичу неожиданно теплый прием, памятуя о той роли, которую его отец сыграл в жизни Сиама. Растроганный Николай Александрович ответил тайскому монарху самой искренней симпатией. Они даже подружились – насколько это слово применимо к отношениям двух столь высокопоставленных лиц, большую часть времени проводящих в своей стране и общавшихся преимущественно с помощью писем. Переписывались они, кстати, на английском, которым оба прекрасно владели. Когда через несколько лет уже император Николай II принимал у себя в Петербурге сиамского короля, о пышных торжествах по этому поводу писали все мировые газеты. Помимо прочего, Рама договорился о том, что сиамские военные смогут проходить обучение в соответствующих российских учебных заведениях – и одним из первых таких учеников стал любимый сын Рамы, принц Чакрабон Пуванат.

Сороковой по счету ребенок короля, Чакрабон был вторым сыном его любимой жены Саовабхи Бонгсри, получившей в 1897 году титул «главной королевы», после чего ее дети приобрели преимущественные права наследования. Чакрабон учился в Англии, когда было принято решение о том, что дальнейшее образование он будет получать в России. К нему немедленно был прислан учитель русского языка, и вскоре Чакрабон и его друг Най Пум, который должен был сопровождать принца и дальше, стали первыми тайцами, выучившими русский язык. В июне 1898 года Чакрабон прибыл в Россию и был по личному указу императора зачислен в Пажеский корпус – элитное учебное заведение страны. Кроме этого указа, Николай – по особой договоренности с Рамой – ничем больше не помогал сиамскому принцу, предоставив ему делать карьеру самостоятельно. Чакрабон оправдал все возложенные на него надежды: он с отличием окончил Пажеский корпус, а затем и Академию Генерального штаба, и в чине ротмистра лейб-гвардии гусарского полка остался служить в России. Ему был предоставлен прекрасный дом, соответствующий положению принца дружественной страны, адъютант, обслуга и неплохое содержание. Известно, что раз в месяц принц завтракал с Николаем и его семьей, а в остальное время посещал уроки танцев, званые вечера и балетные спектакли. Юный принц в полной мере проникся духом российской гвардии: по слухам, он даже завел роман с самой Матильдой Кшесинской – прима-балериной Мариинского театра и бывшей любовницей самого императора. Когда сиамский посол в России уведомил об этом короля Раму, тот немедленно повелел сыну оставить балерину в покое, чтобы не испортить отношения с Российской империей.

Екатерина Десницкая с мужем принцем Сиама Чакрабоном Пуванатам

Послушно забыв про танцовщиц, принц съездил в отпуск на родину, и неожиданно увлекся там сводной сестрой, дочерью Рамы от другой жены – всего у короля, согласно обычаям предков, было более полутора сотен жен и семьдесят семь детей. Хотя сиамские короли нередко брали в жены сводных сестер, радея о чистоте крови, королева Саовабха воспротивилась столь близкородственному союзу, и принцу пришлось расстаться со своей первой любовью. Он вернулся в Россию, где пытался залечить сердечные раны, напропалую флиртуя с очаровательными северянками, так не похожими на его сестер.

Обаятельный молодой принц пользовался немалым успехом в самых известных светских гостиных Санкт-Петербурга, но их чопорные хозяева со временем стали вызывать у него скуку и тоску. Чакрабон полюбил бывать в простом доме, принадлежавшем вдове полковника Елизавете Ивановне Храповицкой, родственнице его приятеля по училищу: его друга Пума привлекала прелестная хозяйка дома (со временем он влюбится в нее и даже примет православие, чтобы иметь возможность на ней жениться), а Чакрабона – то простое и непритязательное общество, которое собиралось на устраиваемые вдовой вечера. Именно здесь весной 1905 года принц встретил свою любовь – Катюшу Десницкую, которую однажды привела в гости подруга.

Она была очень белокожа, с прекрасными темно-рыжими волосами, очень приятным, хотя и простоватым, лицом и спокойными манерами. Казалось бы, ничего особенного, но принц был поражен с первого взгляда.

Уже на следующий день он приехал к госпиталю, где работала Катя, и с тех пор ежедневно – то один, то со свитой – приезжал навестить ее. Поначалу Катюша прохладно относилась к блистательному ухажеру: она была девушка серьезная, а принц казался ей легкомысленным волокитой. Она собиралась отправиться на фронт в составе санитарного поезда, и его настойчивые ухаживания лишь отвлекали ее. Когда он – перед отъездом Кати в Маньчжурию – сделал ей предложение, она отказала. Впрочем, Чакрабон не отчаялся – он забрасывал Катю письмами, умоляя ее поверить его чувствам, и в конце концов Катя согласилась. К этому времени она уже успела полюбить его – по письмам, по признаниям, по воспоминаниям…

С фронта Катя вернулась с медалями и георгиевским крестом за мужество. Она была уверена, что в полной мере готова ко всем возможным трудностям – тем более что любящий Чакрабон клялся сделать все возможное, чтобы она была счастлива.

Влюбленных не испугали ни вероятный гнев родителей Чакрабона – в королевской семье не было принято жениться на европейках, ни разница в вероисповедании, однако до поры до времени в Сиам решили ничего не сообщать. Катя не решилась требовать от Чакрабона перехода из буддизма в православие – она понимала, какая ответственность лежит на ее женихе перед его страной, однако настаивала на том, что должна венчаться в православном храме. В результате свадьбу решили сыграть в Стамбуле, где разрешали совершать обряд над разными по вероисповеданию супругами. В начале 1906 года Чакрабон подал в отставку из российской армии: Николай на прощание наградил его высшей наградой империи – орденом Андрея Первозванного; о том, что принц покидает страну в обществе русской девушки, на которой собирается жениться, Чакрабон императору не доложил, не без оснований опасаясь, что в этом случае Катю из страны не выпустят, а его самого дома будет ждать весьма нетеплый прием. Влюбленные через Одессу отправились к Босфору, где в феврале обвенчались в константинопольской церкви Святой Троицы, а затем отправились в свадебное путешествие в Египет.

Король Сиама Рама V

Екатерина Десницкая с мужем и сыном

Катюша искренне и преданно любила мужа, и совсем не искала в этом браке ни выгоды, ни способа потешить свое тщеславие. Брату она писала: «Дорогой Ваня… Если бы ты знал, что это за прекрасная, честная, добрая личность. Конечно, многие, говоря о моем замужестве, упоминают только о богатстве и роскоши, а о счастии молчат, но я скажу, что больше любить, понимать и уважать друг друга невозможно, и никому не желаю лучшей семейной жизни. Так люблю его, как даже и не думала». Однако сразу привезти молодую жену в Бангкок Чакрабон не решился: оставив ее в Сингапуре, он приехал домой один, решив предварительно сам «подготовить почву» – все же не каждый день принц женится без родительского благословения, да еще на европейке. Рассказывали, что он несколько дней не решался рассказать родителям о свадьбе – пока не выяснилось, что те узнали обо всем и без него. Нельзя сказать, что самовольство Чакрабона прошло без последствий, однако он отделался лишь меньшим содержанием и низшей, чем ожидалось, должностью – Чакрабон был назначен начальником военного училища, хотя, без сомнения, заслуживал гораздо большего. Ему и его жене был выделен дворец Парускаван неподалеку от дворца, однако ни король, ни мать королева Саовабха не пожелали познакомиться с его женой. Она жила затворницей: разводила цветы, учила тайский язык и писала домой бесконечные тоскливые письма… Но уехать отсюда она уже не могла – мужа она любила сильно и беззаветно.

Со временем Кате удалось наладить отношения со свекровью: сыграли ли роль рассказы слуг и друзей об искренней ее любви к Чакрабону, или письмо Николая II, где он излагал ставшие ему известными подробности их романа, или донесения о том, что Катя прилежно изучает тайские обычаи и тщательно им следует, но однажды Саовабха будто бы попросила фотографию невестки. «У нее хорошая улыбка», – сказала она сыну. Когда королева прислала в подарок Кате несколько традиционных сиамских нарядов, двор понял, что Саовабха взяла ее под свое покровительство. Окончательно лед был сломан, когда Катя в 1908 году родила – первой из королевских невесток – сына, которого назвали Чула Чакрабон, то есть «маленький Чакрабон». Даже король, впервые увидевший Чулу, когда тому было два года, остался доволен внуком: «Я его сразу полюбил. В конце концов он же моя плоть и кровь и внешне совсем не похож на европейца». Саовабха, обожавшая внука, вскоре настояла на том, чтобы Чула жил в ее покоях – мать видела сына всего дважды в неделю, и неудивительно, что вскоре Чула почти забыл ее… Катя мечтала о дочери – ее, в отличие от сына, не отберут, но здоровье не позволяло. Климат Таиланда, влажный и жаркий, совершенно не подходил русской девушке, она все чаще болела…

Екатерина Десницкая со своим вторым мужем

Когда в 1911 году Рама V скончался, королем стал его бездетный старший сын Ваджиравута, принявший имя Рамы VI. Наследником был объявлен Чакрабон, а Катю официально признали его супругой – ей был дарован титул принцессы и имя На Питсанулок. В том же году Катя с мужем совершили путешествие по Европе – Чакрабон направлялся в Англию на коронацию Георга V, и, чтобы сделать Кате приятное, надолго задержался в Петербурге. Но именно здесь в отношениях супругов пролегла первая трещина: пока Чакрабон наносил официальные визиты. Катя оставалась одна – как морганатическую супругу ее не принимали в высшем свете, что ее, гордую от природы, весьма задевало. Не приносило радости и общение с бывшими знакомыми: одни завидовали ей, другие сочувственно выспрашивали про тяготы жизни на чужбине, среди незнакомых людей и обычаев, бередя еще незатянувшиеся раны, подруги сплетничали и выпрашивали подарки… В Англию Чакрабон отбыл без Кати – она предпочла навестить родной Киев, где прошло ее детство. Как оказалось, на родине Катя была в последний раз.

Но в Сиаме отношения между принцем и Катей лишь ухудшались. В 1913 году ей пришлось для поправки здоровья отправиться в Европу, она планировала на обратном пути снова посетить Россию, но по дороге заболела – поездку было решено отложить на следующий год, но начавшаяся Первая мировая война спутала все планы.

По всему миру шла война – хотя между собой воевали европейские страны, недаром война была названа мировой – в нее оказались вовлечены и колонии, размещавшиеся на всех континентах, и соседствующие с ними независимые государства. Но в Сиаме некоторое время еще сохранялось спокойствие: Чакрабон, как второй человек в стране и фактически военный министр, много занимался реорганизацией тайской армии. По его инициативе в Сиаме появилась авиация – сам принц был одним из первых тайцев, поднявшихся в воздух. Много сил он отдавал и военной академии, в которой был и ректором, и преподавателем. Катя же проводила время так же, как и многие жены высокопоставленных чиновников по всему миру: занималась благотворительностью, курировала курсы медсестер (она еще слишком хорошо помнила, как сама училась на подобных курсах), вела светскую жизнь. Ей как иностранке приходилось прилагать во много раз больше усилий, чем кому бы то ни было еще, чтобы быть принятой в бангкокском обществе за свою. Когда в 1917 году из России стали приходить странные вести, никто поначалу не мог осознать всю серьезность происходящих там перемен, но со временем стало ясно, что прежней России больше нет и никогда не будет. Катя невероятно переживала за оставшихся там родных, что на фоне ее и без того слабого здоровья приводило к нервным срывам.

В такой ситуации отстранение супруга стало для Кати тяжелым ударом. Между тем Чакрабон, многие годы верно и преданно любивший жену, стал обращать внимание на другую. Его новой избранницей стала пятнадцатилетняя принцесса Чавалит: юная, веселая, беззаботная, никогда ни в чем его не упрекавшая и никогда ни на что не жаловавшаяся. Катя ужасно переживала, упрекала мужа, умоляла, требовала развода, – Чакрабон как мог успокаивал ее, но отношений с Чавалит не прекращал. Она писала ему: «Прошу об одном – о сочувствии. Думай обо мне как о больной, единственным лекарством для которой являешься ты… Я все еще люблю тебя». Чакрабон выхлопотал супруге орден, организовал поездку в Китай, где после революции оказался ее брат Иван, воевавший на стороне белой гвардии, но в конце концов объявил, что сделает Навалит второй женой. Этого Катя уже не перенесла. Она настояла на разводе и уехала в Шанхай, к брату. За Катей, по настоянию принца, оставили титул принцессы и денежное содержание, но не разрешили даже проститься с сыном. Она лишь попросила разрешения писать ему и, если возможно, чтобы ее сыну дали европейское образование. Чакрабон согласился.

Принц Сиама Чула Чакрабон

Она побывала в Бангкоке еще раз – через год, летом 1920 года, на похоронах Чакрабона. Он так и не успел жениться на Чавалит: в июне они вместе плыли на яхте к Сингапуру, и принц, уже простуженный, по ее настоянию стоял рядом с ней на палубе под дождем. Он скончался от воспаления легких на второй день по приезду в Сингапур. Согласно его завещанию, все имущество Чакрабона наследовали сын и Чавалит – но его старший брат, король Рама VI повелел выделить Кате ее долю наследства.

В Шанхае Катя купила дом, где устроила приют для белых офицеров, бежавших из России, бесплатную больницу и курсы сестер милосердия. Верхний этаж по совету брата сдавала жильцам – одним из квартирантов был американец, электрик Гарри Клинтон Стоун, за которого Катя вскоре вышла замуж. Они с мужем переехали в Париж, где жили весьма скромно, и главной радостью в жизни Кати были письма от Чулы – он учился в Англии, женился на англичанке Элизабет Хантер и отказался возвращаться в Сиам. Он стал историком и журналистом, писал книги об истории Таиланда. В сороковых годах он пристрастился к мотоспорту и даже не без успеха выступал в мотокроссах. Его дочь принцесса Райавонг Нариса Чакрабон написала книгу о необыкновенной любви ее бабушки, простой русской девушки Кати, и сиамского принца.

Екатерина Десницкая прожила долгую жизнь: она скончалась в Париже в январе 1960 года, так никогда больше не увидев ни России, ни Сиама…

Елена Булгакова

Муза Мастера

Одни называли ее колдуньей, другие – ведьмой. Одни считали ее музой и любовью всей жизни великою писателя, другие – темным ангелом, демоном и искусительницей. И все были правы – ибо ни одно слово не в состоянии описать, кем же была для Михаила Булгакова его последняя жена, Елена Сергеевна, воспетая им в бессмертном романе в образе Маргариты.

Ее жизнь с Булгаковым изучена с точностью до минуты, до запятой, и все равно в ней полно тайн, главная из которых – любовь, накрепко связавшая их. Но ведь ее жизнь началась не в момент их встречи, и что было с нею раньше, мало кто знает…

Родилась она в Риге 21 октября 1893 года – и хотя календарь со временем изменили, свой день рождения Елена продолжала отмечать именно 21 октября. Ее отец.

Сергей Маркович Нюренберг, был потомком немца-ювелира, еще при Екатерине перебравшегося в Россию: он поселился в Житомире, а в 19 веке Нюренберги переселились в Прибалтику, видимо напоминавшую им родную когда-то Германию. Есть данные, что Нюренберги были иудеями; впрочем, известно, что Сергей Маркович принадлежал к лютеранству, которое сменил на православие, чтобы жениться на своей избраннице Александре Горской, дочери православного священника. Сергей Маркович был учителем, затем стал податным инспектором, любил театр, увлекался журналистикой и печатался во многих рижских газетах. В их дружной и любящей семье было четверо детей: Александр, Ольга, Елена и Константин.

Дети росли в атмосфере творческой и деятельной: с детства им прививали любовь к труду, чтению, искусству и языкам. Известно, что они ставили домашние спектакли, музицировали, часто бывали в опере. Елена училась в женской Рижской Ломоносовской гимназии, но покинула ее, так и не окончив, по настоянию родителей: и хотя этим и ограничивалось все формальное образование Елены, она, тем не менее, вовсе не была недоучкой: знала несколько языков, много читала и прекрасно разбиралась в музыке и театре. В 1912 году к ней посватался поручик Бокшанский – по легенде, Елена уговорила его жениться на своей старшей сестре Ольге, которая на всю жизнь сохранила фамилию первого мужа.

В 1915 году семья перебралась подальше от военных действий в Москву. С этого момента Елена, забыв о холодной Риге, считала себя настоящей москвичкой, очарованной пестрой и мудрой душой этого города. Нюренберги (или Нюрнберги, как все чаще пишет свою фамилию Елена) были в восторге от старой столицы, особенно от ее музеев и театров. Ольга и Елена пытались даже устроиться на работу в самый лучший и любимый театр – Художественный, однако туда берут только Ольгу. Со временем легендарная Ольга Бокшанская, сначала секретарь-машинистка дирекции театра, а затем бессменный секретарь Владимира Ивановича Немировича-Данченко, стала столь же неотъемлемой фигурой Московского художественного театра, как и оба его основателя. В прославленном «Театральном романе» Михаил Булгаков вывел ее в образе Поликсены Торопецкой.

Елена, по собственным воспоминаниям, «научилась печатать на машинке и стала помогать отцу в его домашней канцелярии, стала печатать его труды по налоговым вопросам». Осенью 1918 года она устроилась работать в РОСТА – только что образованное Российское телеграфное агентство, – а в декабре Елена впервые вышла замуж: ее избранником стал Юрий Мамонтович Неелов, сын знаменитого артиста Александринки (а позже не менее прославленного анархиста) Мамонта Дальского, нелепо погибшего за полгода до этого: он сорвался с подножки трамвая, когда ехал в гости к Федору Шаляпину… Молодых венчали в церкви Симеона Столпника на Поварской, и все говорили, что красивее пары в той церкви еще не видели.

Елена Булгакова в 1928 году

Евгений Александрович Шиповский, второй муж Елены Нюренберг

О первом браке Елены Сергеевны известно очень немного. Со временем многое забылось, документы и письма были утеряны или уничтожены, а сама она не любила вспоминать о первом муже. Известно лишь, что Юрий Неелов был военным офицером, и летом 1919 года он поступил в Шестнадцатую армию, действующую в составе Западного фронта РККА, где служил адъютантом командующего армией Николая Соллогуба.

В то же время в штаб Шестнадцатой армии поступил Евгений Александрович Шиловский: потомственный дворянин, он с детства избрал военную карьеру, окончил Кадетский корпус и Николаевскую военную академию Генштаба. В штаб 16-й армии он попал прямо из камеры ВЧК: сначала Шиловского арестовали как сочувствовавшего белому движению, но вскоре отпустили, так как на фронте была насущная необходимость в образованных офицерах. Уже скоро он стал членом Реввоенсовета и исполняющим обязанности начальника штаба этой же 16-й армии. Именно тогда он познакомился с Нееловым – и с его очаровательной женой, в которую немедленно влюбился. Начался бурный и страстный роман, приправленный войной, разрухой и чувством вины. Любовь Шиловского была настолько сильной, что он пошел на поступок, считавшийся недостойным офицера, – отбил жену у младшего по званию. Сначала он откомандировал Неелова в штаб Западного фронта, а затем того перевели еще дальше, на Южный фронт. Брак Неелова с Еленой тем временем был расторгнут.

Осенью 1921 года Елена Неелова стала Еленой Шиловской, а уже через несколько месяцев у супругов рождается сын, названный в честь отца Евгением. Второй сын, Сергей, родился в 1926 году.

Семья могла быть образцом для любого: счастливая, дружная, беспечная, любящая, хлебосольная. Елена Сергеевна не имела никаких проблем ни с продуктами (когда вся страна жила или впроголодь, или по карточкам), ни с бытом (хозяйством занималась прислуга). К Евгению Александровичу вполне законно применяют характеристику, данную Булгаковым мужу своей романной Маргариты: он и правда был «молод, красив, добр, честен и обожал свою жену». К тому же образован, талантлив, обаятелен, благороден и занимал весьма немалые посты: с 1922 года он работал в Военной академии имени Фрунзе – сначала начальником учебного отдела, а затем помощником начальника академии, с 1928 года служил начальником штаба Московского военного округа, которым командовал небезызвестный Иероним Уборевич. Его жена Нина Владимировна, в прошлом актриса, дружила с Ольгой Бокшанекой, жившей вместе с Шиловскими, и через нее – со многими актерами МХТ.

Любовь Евгеньевна Белозерская

Михаил Афанасьевич Булгаков

В доме военспецов в Ржевском переулке, куда в начале 1929 года вселились Уборевичи и Шиловские, постоянно проходили музыкальные вечера, артистические встречи или домашние «приемы» для семей военных, и везде блистала Елена Сергеевна, признанная одной из первых красавиц Москвы. Мнения знавших ее расходятся, насколько и в чем была она красивой, но в том, что Елена Сергеевна была полна непреодолимого обаяния, привлекавшего к ней любого, – сходятся все. Один из ее знакомых вспоминал: «Когда Елена Сергеевна входила в гостиную, дамы наши вздрагивали и спешили отвлечь внимание своих мужей». Всегда элегантно и со вкусом одетая, тщательно причесанная, с маникюром – что редкость среди тогдашних высокопоставленных жен, – и благоухавшая духами от Герлена, она ко всему прочему была на редкость внимательной и благожелательной собеседницей.

Однако какой бы счастливой ни выглядела со стороны жизнь Шиловских, Елене Сергеевне, как и будущей булгаковской Маргарите, словно чего-то не хватало: «Мне иногда кажется, что мне еще чего-то надо, – писала она сестре, которая тогда вместе с труппой МХТ была в Европе. – Ты знаешь, как я люблю Женей моих, что для меня значит мой малыш, но все-таки я чувствую, что такая тихая, семейная жизнь не совсем по мне. Или вернее так, иногда на меня находит такое настроение, что я не знаю, что со мной делается. Ничего меня дома не интересует, мне хочется жизни, я не знаю, куда мне бежать, но хочется очень. При этом ты не думай, что это является следствием каких-нибудь неладов дома. Нет, у нас их не было за все время нашей жизни. Просто, я думаю, во мне просыпается мое прежнее «я» с любовью к жизни, к шуму, к людям, к встречам и т. д. и т. д. Больше всего на свете я хотела бы, чтобы моя личная жизнь – малыш, Женя большой – все осталось так же при мне, а у меня кроме того было бы еще что-нибудь в жизни, вот так, как у тебя театр».

Конец «тихой семейной жизни» наступил, как считается, в феврале 1929 года, когда, по воспоминаниям Елены Сергеевны, она познакомилась с Михаилом Булгаковым. «Это было в 29-м году в феврале, на масленую. Какие-то знакомые устроили блины. Ни я не хотела идти туда, ни Булгаков, который почему-то решил, что в этот дом он не будет ходить. Но получилось так, что эти люди сумели заинтересовать составом приглашенных и его, и меня. Ну, меня, конечно, (привлекла) его фамилия. В общем, мы встретились и были рядом». Своему брату она писала об этой встрече: «Сидели мы рядом… у меня развязались какие-то завязочки на рукаве… я сказала, чтобы он завязал мне. И он потом уверял всегда, что тут и было колдовство, тут-то я его и привязала на всю жизнь».

Ольга Бокшанская – личный секретарь Владимира Немировича-Данченко

Михаил Булгаков и Елена Шиловская (Булгакова)

Чаще всего говорят, что дело было в доме художников Моисеенко (хотя есть и другие версии – например, что встреча произошла на вечере у Уборевичей). Елена Сергеевна была с Шиловским, а Михаил Афанасьевич с женой – Любовью Белозерской. Но присутствие супругов не помешало ни знакомству, ни вспыхнувшему чувству. «Это была быстрая, необыкновенно быстрая, во всяком случае с моей стороны, любовь на всю жизнь», – говорила позже Елена Сергеевна. Сначала Булгаков пригласил ее кататься на лыжах, потом в театр на генеральную репетицию, потом – актерский клуб, репетиции, рестораны, прогулки по старой Москве… Однажды она взмолилась – мол, устала, надо наконец выспаться… Ночью он пришел: «Взял под руку и на все мои вопросы и смех – прикладывает палец ко рту и молчит, – вспоминала Елена Сергеевна. – Ведёт через улицу, приводит на Патриаршие пруды, доводит до одного дерева и говорит, показывая на скамейку: здесь они увидели его в первый раз. И опять – палец у рта, опять молчание…»

Поначалу развивающийся роман оба пытались – даже от самих себя – скрыть под маской дружбы. Булгаковы стали бывать в доме Шиловских, Елена Сергеевна с мужем нередко появлялась у Булгаковых: с Любовью Евгеньевной она даже подружилась и часами обсуждала с нею парижские моды (Белозерская несколько лет прожила в эмиграции, проделав обычный для многих путь из Константинополя в Париж и затем в Берлин). Летом Елена Сергеевна уехала в Ессентуки, куда Булгаков писал ей письма, пересыпанные лепестками красных роз, а когда она вернулась, преподнес ей незаконченную рукопись под заглавием «Тайному другу» (из которой впоследствии вырос прославленный «Театральный роман»).

Известно, что поначалу Булгаков не собирался разводиться – да и что мог он предложить счастливой в браке жене генерала? В то время у Булгакова, уже прославившегося в конце двадцатых своими фельетонами и пьесами, наступила черная полоса: его пьесы снимались с репертуара, его произведения не печатались, его нигде не брали на работу. Отчаявшийся Булгаков решился написать письмо «Правительству СССР», а точнее Сталину, где просил или выпустить его – вместе с женой, Любовью Белозерской, – за границу, или позволить работать в театре. Помогала перепечатывать и отправлять письмо Елена Сергеевна – чем был очень недоволен Шиловский.

Возможно, если бы семейный союз Елены Сергеевны был бы неудачным, построенным не на взаимной любви и уважении, она бы не так мучилась, разрываясь между двумя мужчинами, но она искренне любила мужа и сыновей, и была уверена в столь же искренней любви мужа. Тем тяжелее было ей, когда Евгений Александрович все узнал. В начале февраля 1932 года разразился скандал, Шиловский ходил объясняться к Булгакову (сплетники даже уверяли, что он угрожал писателю пистолетом) и добился от него и от жены обещания – не видеться, не разговаривать по телефону, не переписываться. «… Мне было очень трудно уйти из дома именно из-за того, что муж был очень хорошим человеком, из-за того, что у нас была такая дружная семья. В первый раз я смалодушествовала и осталась…», – вспоминала позже Елена Сергеевна. Считается, что этот «любовный треугольник» был описан Булгаковым в его пьесе «Адам и Ева», где под именами Красовского, Евы и Ефросимова скрываются Шиловский, Елена и сам Булгаков…

Свое слово они держали: Булгаков и Елена Сергеевна не виделись больше полутора лет. За это время его приняли ассистентом-режиссером во МХАТ, возобновили его пьесу «Дни Турбиных», предложили написать биографию Мольера для серии ЖЗЛ. А главное – Булгаков начал писать тот самый роман, который на века прославит его имя, и который должен был начинаться именно там, где он как-то ночью показал Елене Сергеевне, – на Патриарших прудах. Поначалу в романе не предполагалось любовной линии, и лишь в начале тридцатых годов, когда в его жизнь вошла Елена Сергеевна, в роман вошла Маргарита.

Елена Булгакова, Люся Нюренберг как её звали в детстве

И – как и в романе – произошла та самая роковая встреча. «…Я не видела Булгакова… давши слово, что не приму ни одного письма, не подойду ни разу к телефону, не выйду одна на улицу, – рассказывала Елена Сергеевна много лет спустя. – Но, очевидно, все-таки это была судьба. Потому что, когда я первый раз вышла на улицу, я встретила его, и первой фразой, которую он сказал, было: «Я не могу без тебя жить». И я ответила: «И я тоже».

Через несколько дней Булгаков снова, на этот раз письменно, объяснился с Шиловским, и тот согласился на развод. Сыновей Шиловские поделили: старший, Женя, остался с отцом (однако он постоянно бывал в новом доме матери и Булгакова буквально обожал), а младший, Сережа, уехал с Еленой Сергеевной к Михаилу Афанасьевичу. Третьего октября Елена Сергеевна развелась с Шиловским, а Булгаков – с Белозерской, и на следующий день они, по выражению Булгакова, «обвенчались в ЗАГСе».

Поначалу семейная жизнь их была несколько странной: вместе с супругами жила Любовь Белозерская (позже Булгаков снимет ей комнату, а потом выбьет квартиру в том же доме на Большой Пироговской, где она жила когда-то вместе с Булгаковым). Лишь через год Булгаков и Елена Сергеевна переехали в новый дом в Нащокинском переулке. Там Елена Сергеевна постаралась создать тот Дом – именно с большой буквы – которого всегда так жаждал Булгаков: хлебосольный, гостеприимный, радушный – и в то же время уютный и надежный, содержащийся в образцовом порядке и одновременно способствующий творчеству. Как бы мало не было денег – а их всегда не хватало – Елена Сергеевна старалась обеспечить роскошный стол, вызывавший удивление у любого гостя; ее «настоящее московское» гостеприимство вошло в легенды. Старательно поддерживала она и свою «ведьминскую» красоту, столь ценимую Булгаковым: по воспоминаниям ее невестки, Елена Сергеевна регулярно посещала косметичку, обувь шила у одного из лучших сапожников Москвы Барковского, а ее платья отличались великолепным вкусом и изяществом.

В их доме бывали Ахматова и Пырьев, Немирович-Данченко и Шостакович, Ильф и Петров, Вересаев и Книппер-Чехова… «…Обаяние личности Елены Сергеевны было настолько сильным, что не поддаться ему было действительно трудно даже самому замкнутому человеку, – свидетельствовал приятель Булгакова, литератор и историк МХАТа В. Я. Виленкин. – Я никогда не встречал подобного соединения бескомпромиссно правдивой прямоты с такой душевной чуткостью. Сколько раз ее трудная судьба переходила в трагедию…, и каким только чудом возрождалась ее способность так заразительно радоваться жизни, верить в людей и привлекать их к себе своей добротой, своим острым, живым умом, своей победительной, казалось, неподвластной времени женственной грацией!»

Михаил и Елена Булгаковы с Сережей Шиповским

Но большую часть своего времени Елена Сергеевна отдавала мужу: она вела его переписку, отвечала на звонки, занималась подписанием договоров и гонорарами, печатала под диктовку и переписывала набело произведения Булгакова, редактировала их и вела переговоры. По просьбе Булгакова она начала вести дневник – бесценный материал для биографов, где подробно описаны семь лет жизни писателя – с 1933 до самой его смерти в 1940.

Могила Елены Сергеевны и Михаила Афанасьевича Булгаковых. (Камень с могилы Н. Гоголя)

Там есть встречи и прощания, театральные дела и финансовые проблемы, нет лишь одного – ни одной ссоры не было между супругами, которые, безусловно, были созданы друг для друга. Его привлекли в ней ее красота и обаяние, ее душа и преданность: «Божество мое, мое счастье, моя радость. Я люблю тебя! И если мне суждено будет еще жить, я буду любить тебя всю мою жизнь. Королевушка моя, моя царица, звезда моя, сиявшая мне всегда в моей земной жизни! Ты любила мои вещи, я писал их для тебя… Я люблю тебя, я обожаю тебя! Любовь моя, моя жизнь, жена моя!» А она преклонялась перед его талантом, его стойкостью, любила тот праздник, который он умел устраивать из жизни даже в самые тяжелые минуты, его шутки и розыгрыши, смешные записки, которые он ей писал, и то счастье, который он ей дарил… Рядом с нею Булгаков написал «Жизнь господина де Мольера» и «Последние дни», «Иван Васильевич» и прославленный роман «Мастер и Маргарита», в котором исследователи ищут и находят следы их любви с Еленой Сергеевной. «Ты для меня все, ты заменила весь земной шар», – писал он ей.

Осенью 1939 года у Булгакова резко испортилось здоровье: начались сильнейшие головные боли, заметно ухудшилось зрение – даже слабый свет вызывал сильные боли. Сам Булгаков, по образованию врач, прекрасно понимал, что с ним случилось, и предупреждал жену: «Имей в виду, я буду очень тяжело умирать, – дай мне клятву, что ты не отдашь меня в больницу, а я умру у тебя на руках», – просил он ее за несколько лет до конца. У Булгакова был нефросклероз, давший осложнения на нервную систему. Несколько месяцев он боролся с болезнью, и все это время работал над последней редакцией «Мастера» – в работе ему помогала Елена Сергеевна. Он говорил, что все, что он написал, было сделано ради нее, и она обещала, что сделает все, чтобы его произведения были напечатаны.

Его не стало 10 марта 1940 года. Похоронили Булгакова на Новодевичьем кладбище, на «театральном некрополе». Елена Сергеевна регулярно навещала могилу, каждый раз, по воспоминаниям родных, собираясь на кладбище как на свидание. Неподалеку был похоронен перенесенный с Донского кладбища Николай Гоголь, один из любимейших писателей Булгакова: тому поставили роскошный надгробный памятник, а прежнее надгробие осталось ненужным. Елена Сергеевна упросила, чтобы камень поставили на могилу Булгакова…

«Несмотря на всё, несмотря на то, что бывали моменты чёрные, – вспоминала Елена Сергеевна о своей жизни с Булгаковым, – совершенно страшные, не тоски, а ужаса перед неудавшейся литературной жизнью, если вы мне скажете, что у нас, у меня была трагическая жизнь, я вам отвечу: нет! Ни одной секунды. Это была самая светлая жизнь, какую только можно себе выбрать, самая счастливая. Счастливее женщины, какой я тогда была, не было…» Оставшись одна, Елена Сергеевна никогда не чувствовала себя одинокой: она продолжала жить в уверенности, что с Булгаковым ее связывает нечто большее, чем жизнь: она постоянно беседовала с ним, видела его во снах, писала ему письма.

Елена Булгакова, фото 1960-х гг.

Сохранение его архива, публикация его произведений стала делом, ради которого она продолжала жить. «Я делаю всё, что только в моих силах, для того, чтобы не ушла ни одна строчка, написанная им, чтобы не осталась неизвестной его необыкновенная личность, – писала она Николаю Булгакову, брату писателя. – Это – цель, смысл моей жизни. Я обещала ему многое перед смертью, и я верю, что я выполню всё». Лишь ее близкие знают, сколько сил она потратила на хождения по инстанциям, получая отказы или пустые обещания…

Елена Булгакова, фото 1930-х гг.

По слухам, которые ходят вокруг каждой красивой женщины, она по-прежнему была окружена мужчинами: ее близким другом был Александр Фадеев (когда в 1941 году из Москвы эвакуировали писателей, он отдал свое купе Елене Сергеевне и ее детям), поэт Владимир Лу-говской поддерживал ее в эмиграции в Ташкенте, Константин Симонов, назначенный председателем комиссии по наследию, делал все, чтобы помочь ей опубликовать произведения Булгакова.

Однако первый его сборник – всего две пьесы – вышел в 1955 году, а роман «Мастер и Маргарита» был опубликован лишь в 1966 году. Гранки Елена Сергеевна правила, лежа с высокой температурой, и ей не надо было сверяться с рукописью – роман она знала наизусть. А потом Булгакова стали издавать и за границей – правда, уже не спрашивая разрешения вдовы.

Ее последние годы были наполнены радостью от издания Булгакова – и тяжестью обычной жизни. По тогдашним законам, срок наследственных авторских прав истек через 25 лет после смерти Булгакова, а ждать издания пришлось гораздо дольше. Чтобы заработать, Елена Сергеевна работала машинисткой, занималась переводами – переводила романы Густава Эмара, Жюля Верна, Андре Моруа. Как и прежде, у нее в доме всегда было полно гостей и накрыт роскошный стол. Она привечала и прикармливала литературоведов и студентов, приходивших к ней ради архивов Булгакова, всегда с радостью рассказывая им о его жизни.

Елена Сергеевна скончалась 18 июля 1970 года. Ее похоронили рядом с Булгаковым – там, где всегда было ее место.

Лидия Делекторская

Муза Матисса

В санкт-петербургском Эрмитаже, в зале Maтисса, висят друг напротив друга два портрета одной и той же женщины, один – в молодости, другой – много позже. Под ними подпись – «Портрет Л.Н.Д.» Лидия Николаевна Селекторская. Подпись инициалами была сделана по се собственному настоянию, когда она передавала портреты в дар музею – всего же она подарила России десятки работ Матисса, и ни за одну из них не требовала благодарности…

Больше двадцати лет Лидия Николаевна была музой, секретарем, натурщицей, помощницей, другом и вдохновительницей великого художника, а после его смерти еще не один десяток лет служила его памяти, заботясь о наследии великого художника. В официальных монографиях ее роль в жизни Матисса долго обходили молчанием, упоминая о ней лишь как об одной из натурщиц, и только в последнее время о Лидии Делекторской пишут так, как она того достойна, – рассказывают о женщине, украсившей, согревшей и осветившей последние годы жизни великого художника.

Какой немалый путь нужно было ей пройти, чтобы из далекого от цветущей Европы сибирского города Томска оказаться в Париже, рядом с самим Матиссом! Сейчас эта дорога кажется фантастической, но в начале двадцатого века подобными путями прошли многие русские люди.

Лидия Делекторская родилась 23 июня 1910 года в семье детского врача Николая Ивановича и его супруги Веры Павловны. Ее детство в тихом Томске было счастливым и радостным, а жизнь обеспеченной и спокойной – казалось, так будет много-много лет, но Бог, как известно, вносит свои коррективы в людские планы. Сначала революция и гражданская война разметали неспешное томское бытие, а затем эпидемии – сначала тифа, затем холеры – лишили Лиду обоих родителей. В тринадцать лет она осталась круглой сиротой – заботу о девочке взяла на себя тетка, сестра матери. В 1924 году она вместе с детьми уехала в Манчжурию, в Харбин – и Лида, которой больше некуда было деваться, уехала с ними.

В начале двадцатых годов в Харбине – городе, основанном как станция Китайско-Восточной железной дороги, построенном и заселенном в основном ее служащими и их родственниками, – собралась самая многочисленная колония русских беженцев. Тут были русские школы и русские театры, церкви и магазины, а русская речь на улицах звучала чаще китайской. Однако со временем договоры между Китаем и СССР сделали жизнь эмигрантов весьма затруднительной, и семья Лиды перебралась во Францию.

Лида к этому времени едва успела окончить реальное училище. Она не знала французского языка (в школах Харбина преподавали английский), не владела профессией, не имела гражданства. В девятнадцать лет Лидия вышла замуж – от отчаяния, одиночества и ностальгии – за русского эмигранта, однако уже через год развелась. Оставшись без денег, без друзей и без семьи, она перебивалась случайными заработками: в то время эмигранты без гражданства имели право лишь на несколько профессий – модели, няни, статиста и тому подобное, так что выбор у молодой хорошенькой женщины был небогатый. Лидия несколько раз пробовала позировать разным художникам, но ей это занятие не нравилось: она была напрочь лишена необходимой для такой работы самоуверенности. Осенью 1932 года Делекторская в поисках работы оказалась в Ницце и случайно увидела на автобусной остановке объявление о том, что некоему художнику требовался помощник. Она ничего не понимала в живописи, однако ей была очень нужна работа – и она предложила свои услуги самому Анри Матиссу.

В то время Матисс работал над панно «Танец» для музея Барнаса в Филадельфии. Это масштабное полотно – точнее, три полотна – требовало огромных сил, к тому же из-за первоначальной ошибки в масштабах «Танец» пришлось переписывать заново. Матиссу в то время было за шестьдесят, и заниматься разом делами и живописью ему было уже трудно. Тогда он и написал то самое объявление о поиске помощника, которое попалась на глаза Лидии.

Удивительно, но из множества претенденток художник, всегда предпочитавший южных смуглых женщин, выбрал именно ее – статную светловолосую славянку, плохо говорящую по-французски. Как оказалось, Матисс увидел в ее приходе мистическое совпадение: над первым вариантом «Танца» Матисс работал по заказу русского коллекционера Щукина в 1910 году – именно тогда, когда в далеком Томске в семье врача родилась девочка Лидия… На полученный от Щукина гонорар Матисс смог построить на окраине Парижа свой первый дом – и, возможно, теперь увидел случай дать дом девушке из далекой России.

Через полгода панно было закончена, и Лидия снова оказалась без работы. Но через четыре месяца Матисс нашел ее: его супруге Амели, из-за болезни прикованной к постели, требовалась сиделка, и Матиссы решили снова пригласить Лидию, которая понравилась им молчаливостью, исполнительностью и мягким характером. Сначала она, как полагалось сиделке, приходила с утра и уходила вечером, однако в октябре 1933 года окончательно переехала в дом художника – где осталась на следующие двадцать два года. Матисс дал ей не только деньги и крышу над головой, но и общение, семью, любовь и дело, которому Лидия служила всю свою жизнь…

«До этого я над живописью вообще мало задумывалась, – вспоминала позже Делекторская. – И даже тот факт, что Анри Матисс был художником с мировой известностью, долгое время оставался для меня абстракцией: понаслышке я это знала, но я этим не прониклась, до меня это «не доходило». Матисс это видел, но в вину мне этого не ставил и не старался меня поучать. Он лишь поддерживал мой интерес к его работе». Поначалу Матисс не обращал на русскую девушку особого внимания, ценя ее лишь как хорошую помощницу в доме. Но однажды, когда Лидия беседовала с его женой, он набросал ее портрет: как писала Делекторская, он «сделал с меня зарисовку в очень привычной для меня позе: голова, опущенная на скрещенные на спинке стула руки. Такие импровизации стали повторяться все чаще и чаще. И вскоре Матисс попросил меня позировать ему».

Анри Матисс

За несколько лет Матисс сделал несколько десятков изображений Лидии: портретов, рисунков, набросков. «Честно говоря, – вспоминала Делекторская, – я не была женщиной в его стиле. За исключением его дочери, все остальные модели, которые вдохновляли Матисса, были южанками. А я была светлой и даже ярко-светлой». Но именно в ее изысканном лице он черпал вдохновение, в ее спокойствии – силу работать, а в женской мудрости – интерес к жизни. «Каждый раз, когда я скучаю, – признавался Матисс, – я сажусь за портрет г-жи Лидии – и тоски как не бывало». Со временем Лидия стала главной собеседницей и соратницей художника: многие исследователи до сих пор гадают, что связало молодую красавицу и престарелого художника. Известно, что в 1939 году Амели Матисс подала на развод после сорока лет брака, не выдержав постоянного пребывания Делекторской в доме, что в жизни Лидии больше никогда не было другого мужчины, что Матисс не отпускал ее от себя ни на шаг. Но несмотря на множество слухов, которые ходили вокруг их дружбы, сама Лидия настаивает на том, что известную грань они не перешли. В одном из писем она писала: «Вас интересует, была ли я «женой» Матисса. И нет, и да. В материальном, физическом смысле слова – нет, но в душевном отношении – даже больше, чем да. Так как я была в продолжение 20 лет «светом его очей», а он для меня – единственным смыслом жизни». Два раза в год – на Новый год и к дню рождения – Матисс дарил Лидии свои оригинальные рисунки. Таким образом он не только выражал ей признательность за все, чем она для него была, но и желал обеспечить ее будущее: он прекрасно видел, что, кроме него, у Лидии нет ни дома, ни друзей.

С началом Второй мировой войны Матиссу предлагали покинуть страну – один из его сыновей давно жил в США, где владел преуспевающей картинной галереей, бразильские власти приглашали его перебраться к ним – была даже готова виза, однако художник все же предпочел остаться во Франции. Была ли тому причиной невозможность оставить дом и картины, или нежелание оставлять Лидию, или ухудшившееся здоровье – кто знает?

В начале 1941 года у престарелого Матисса обнаружили рак желудка. После двух тяжелых операций в лионской больнице он был практически прикован к кровати: врачи считали, что не потянет и полугода. На пороге смерти Матисс, лишенный возможности в последний раз посетить любимые места, воскрешал их в памяти с помощью тканей и одежды, привезенных их разных стран: на его рисунках того периода красуются женщины в испанских шалях и румынских вышитых блузах, среди китайских шелков или турецких ковров. Может быть, именно возможность рисовать продлила жизнь Матисса еще на дюжину лет. Или то беспокойство, которое испытывал Матисс за своих близких. Из всей семьи только Лидия была рядом с ним: война разбросала детей художника по всей стране. Делекторская разбивалась в лепешку, чтобы обеспечить пожилому художнику достойную жизнь, и именно благодаря ей Матисс все это время продолжал работать. Он передвигался по мастерской в инвалидной коляске, быстро уставал, и Лидия стала его правой рукой, помогая ему во всем, от добывания денег до замешивания красок. «Когда Лидия Делекторская приближается, я исцелен. Когда Лидия Делекторская удаляется, я обессилен. Боже милостивый, не действует ли это то, что называют «славянским шармом»? А дело просто-напросто в том, что она добрая», – писал Матисс.

Всегда старавшийся быть вдалеке от политики, в 1944 году престарелый Матисс с ужасом узнал, что его дочь Маргарита за участие в Сопротивлении была арестована: ее выдал кто-то из своих. После мучительных допросов она оказалась в концлагере Равенсбрюк, где провела шесть месяцев. Амели Матисс тоже была арестована, но ей удалось сбежать из направлявшегося прямо в концлагерь поезда – несколько недель она скрывалась в лесах Вогезы, пока, наконец, ее не приютили сердобольные крестьяне. К счастью, скорое освобождение Франции спасло и мадам Матисс, и Маргариту, и самого художника, переживавшего за родных.

А. Матисс. Портрет Лидии Делекторекой

Когда война закончилась, Лидия была так счастлива за свою прежнюю Родину, что решила послать в подарок СССР рисунки Матисса. «Россия праздновала победу, но ценой скольких страданий! – вспоминала Делекторская. – Что же до меня, то я пережила войну довольно пассивно, под теплым крылышком Матисса. Конечно, меня тоже не миновали какие-то трудности, но все же куда меньшие. Я была апатридом, не имеющим французских корней и потерявшим их на родине, которую я по-прежнему очень люблю. Тогда меня обуял порыв братских чувств по отношению к России. К примеру, мне очень хотелось послать туда огромный букет цветов. Увы, это было невозможно. А жаль. И мне неожиданно пришла в голову мысль: купить у Матисса несколько лучших рисунков, пусть даже ценой самых неразумных долгов, и отослать этот драгоценный и, если так можно выразиться, неувядаемый (по сравнению с цветами) подарок московскому музею, где, без сомнения, знают Матисса». Она отобрала семь рисунков художника и предложила ему выкупить их – по той цене, которую заплатили бы за них торговцы предметами искусства. Матисс согласился – но от себя лично добавил восьмой, портрет самой Лидии. «Я очень обрадовалась и немедленно отправила в Москву дар «грязной» эмигрантки… Я получила благосклонный ответ…»

С тех пор и до самой своей смерти Лидия покупала на собственные деньги работы Матисса – картины, рисунки, скульптуры, книги – и передавала их в дар то московскому Музею изобразительных искусств имени Пушкина, то ленинградскому Эрмитажу. Чего ей это стоило, знала только она сама: «Учитывая то, что почти все время я посвящала Матиссу, у меня даже не было возможности тратить свое вполне достаточное, но и не очень высокое жалованье, – писала Делекторская. – Я не кокетка. Большую часть жизни я проводила в рабочем костюме, не сходила с ума от золота и драгоценностей, и мне не нужно было содержать престарелых родственников… Благодаря этой невольной экономии мне удалось приобрести произведения, о которых я ужасно мечтала». Лидия категорически отказывалась от того, чтобы Матисс дарил ей что-нибудь, кроме его обычных двух рисунков в год: она не хотела пользоваться благосклонностью художника, лишая его плодов труда, и к тому же, как она говорила, «если произведение будет подарено, то оно утратит часть своего очарования» – ведь тогда для его получения не будет приложено никаких усилий. Она всегда щепетильно выплачивала Матиссу реальную стоимость его работ: даже залезая в долги, выбирая зарплату на месяцы вперед, Лидия ни разу не позволила просить о снижении цены. Для того, чтобы купить одну из его скульптур, ныне украшающую собрание Пушкинского музея, она за полцены продала свою квартиру – правда, с условием, что ей будет позволено жить там до самой смерти.

Конечно, сам Матисс во многом служил ей образцом для подражания. Прекрасно знавший цену деньгам и умевший с ними обращаться, он обладал редким тактом – зная, что кому-то нужны деньги, он никогда не унижал человека подачкой, но находил способ помочь так, чтобы не обидеть.

А. Матисс. Лидия Делекторская

А. Матисс. Одалиска. Синяя гамма, 1937 г.

Одной из последних масштабных работ Анри Матисса был проект часовни Четок в Вансе, с которым связана интересная история. После войны Матисс встретился с одной из сиделок, которая ухаживала за ним после операции и иногда позировала художнику – Моник Буржуа. Оказалось, что она после перенесенного туберкулеза постриглась в монахини под именем Жак-Мари в доминиканском монастыре. Сестра Жак-Мари показала художнику свои эскизы для витражей новой монастырской часовни. По собственному признанию, он увидел в этом «поистине небесное предначертание и некое божественное знамение» и сам взялся за оформление капеллы, отказавшись от гонорара. Он всегда с удовольствием работал не за деньги, для него было радостью помогать другим, и он умел делиться этой радостью. «Матисс потому и Матисс, – говорил Пикассо, – что у него внутри есть солнце!»

Его теплом Лидия грелась до последнего дня, но и она сама поддерживала горящий в нем свет. Последние дни художника были очень тяжелыми; чтобы как-то отвлечь его от гнетущих мыслей, Лидия не без умысла заметила: «Завтра вы попросите у меня карандаш и бумагу». «Дайте мне бумагу и карандаш», – ответил Матисс и начал рисовать. На следующий день он умер на руках у Лидии. Это случилось 3 ноября 1954 года.

Сразу после его смерти она собрала чемоданы и уехала. На похороны ее не пригласили.

Лидия Делекторская просила разрешения вернуться в СССР, но ей не позволили. Тогда она переехала в Париж и продолжала скупать и дарить советским музеям произведения Матисса, хотя прекрасно знала, что искусство Матисса и его соратников было объявлено «социально вредным» и в рамках борьбы с космополитизмом убрано из музеев подальше в запасники. Но Делекторская верила, что со временем все политические ярлыки с картин будут сняты. «Однажды я поняла, что какой бы ни был в России политический режим, кто бы ни стоял у руля государства, многие люди там по-настоящему любят Матисса, – писала она. – И я испытала глубокую потребность поделиться с ними сокровищами, принадлежащими мне одной, и безотлагательно, не дожидаясь, пока уйдет одно или несколько поколений, познакомить их с одной из важных сторон творчества художника». В основном благодаря именно усилиям Лидии Делекторской в российских музеях хранится одно из наиболее полных собраний творчества Матисса, включающее картины, рисунки, скульптуру и коллажи разных лет, а также уникальные книги, иллюстратором и дизайнером которых был Матисс, – так называемые livre d’art, чей тираж составлял считанные экземпляры. Все свои дары – не требуя за них ни благодарности, ни признания, – она считала данью памяти Матисса, искренне уверенная, что ему самому было бы приятно знать, что его работы находятся в российских музеях. Со временем она подарила музеям и все то, что связывало ее с художником: платья и украшения, в которых она позировала для его картин, личные вещи и письма. В Эрмитаже пришлось даже создать специальный архив ее имени, потому что ее подарки было невозможно разбросать по разным отделам.

Пабпо Пикассо

И в Советском Союзе, и во Франции Делекторская считалась одним из виднейших специалистов по творчеству Матисса: к ней обращались, когда требовалось мнение эксперта при реставрации или определении подлинности его работ, ей присылали на рецензирование книги и монографии о его творчестве. И хотя там до недавнего времени почти ничего не говорилось о ней самой, Делекторская не добивалась признания – ей было довольно того, что она имела счастье долгие годы жить рядом с великим человеком. Первым, кто признал ее роль как музы Матисса, был искусствовед Раймон Эсколье, который написал в одной из своих книг, что главной вдохновительницей Матисса «благодаря великолепной пластике, красоте и выразительности лица, благодаря уму и характеру остается Лидия Делекторская». Со временем она сама написала о Матиссе две монографии: «Как бы легко и просто. Анри Матисс. Живопись 1935–1939» и «Анри Матисс. Наперекор стихиям. Живопись и иллюстрированные книги. 1939 – 1943 годы». Третья, охватывавшая последний период творчества художника, так и осталась незавершенной. Труд Лидии Делекторской был по достоинству оценен ее второй родиной: французское гражданство она получила с формулировкой «за заслуги перед культурой Франции» – и немало гордилась и гражданством, и такой формулировкой.

Лидия Николаевна дружила со многими искусствоведами и критиками, художниками и музыкантами. Ее называли своим другом Пабло Пикассо и Святослав Рихтер, Луи Арагон и Константин Паустовский. Когда Паустовский впервые приехал в Париж в составе советской писательской делегации, Лидия Николаевна, которая высоко ценила его литературный талант, специально пришла к нему в гостиницу, чтобы получить автограф. После долгих прогулок по Парижу Паустовский заметил: «А почему бы вам не попробовать перевести меня на французский?» Делекторская запомнила эту фразу: со временем она перевела почти всего Паустовского. «Я подарила Франции Паустовского, а России Матисса!» – гордилась она.

На долгие годы оторванная от России, она продолжала любить ее: с интересом прислушивалась ко всем новостям, опекала приезжавших из СССР туристов и эмигрантов, собрала значительную коллекцию русского народного искусства, которую после смерти завещала Франции.

В последние годы она тяжело болела, почти никого не принимала – словно боялась, что друзья отвлекут ее от тех дел, которые ей еще надо завершить. Не желая никого обременять даже после смерти, она заранее сделала все распоряжения относительно своей будущей судьбы – даже заказала надгробный камень, который заранее установили над ее пока еще пустой могилой на русском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Лидия Николаевна скончалась в 1998 году. Согласно ее последней воле, она была захоронена под заранее приготовленным надгробием. Усилиями ее родственников через несколько лет прах Лидии Делекторской перевезли в Россию – ныне она покоится на кладбище Павловска. На памятнике выбиты слова Пикассо: «Матисс сохранил ее красоту для вечности»…

Симона де Бовуар

В тени Сартра

Она была достойна гораздо большего, чем провести жизнь в тени мужа, играя навязанную им роль. Но, сделав раз и навсегда выбор между любовью и свободой в пользу первого, она так яростно защищала второе, что весь мир поверил ей. Утонченная интеллектуалка и дерзкий философ, борец за права всех угнетенных и великолепный литератор – она сознательно предпочитала играть лишь вторые роли, но только когда на первом месте был великий Сартр. Вся ее жизнь была великим служением – но кому, философии или любви?

Она родилась в Париже 9 января 1908 года в семье отпрыска аристократического рода Жоржа де Бовуара, преуспевающего адвоката и актера-любителя, человека азартного и влюбчивого. Свою жену, Франсуазу Брассер, он выбрал из-за ее большого приданого и перспектив на наследство – отец Франсуазы был банкиром, – однако тот обанкротился, так и не успев выплатить полагающееся дочери приданое. Тем не менее Жорж был весьма привязан к жене и, хотя он так и не дождался желанного сына, искренне любил обеих дочерей. Старшую дочь они назвали Симоной-Люси-Эрнестиной-Мари-Бертран де Бовуар – первое имя выбрал ей отец, считавший его по-настоящему шикарным, а остальные девочке дали в честь родственников и девы Марии. Впрочем, уже скоро девочка самовольно сократила всю эту длинную череду имен до простого «Симона де Бовуар». Она росла балованным ребенком, непрестанно требующим внимания к себе – но несмотря на детскую ревность к младшей сестре Элен, именно та долгие годы оставалась единственной подругой Симоны.

Франсуаза, ревностная католичка, воспитывала Симону и ее сестру Элен в строгости и религиозном страхе: домашние учителя, молитвы и уроки хороших манер. В шесть лет Симону отдали в католическую школу Cours Desir: здесь из юных девочек готовили будущих жен и матерей – либо послушниц монастыря – и Симона, по собственным словам, долго не могла определиться с выбором. В школе она познакомилась с Элизабет Ле Койн (в своих воспоминаниях Симона выведет ее под именем Заза), которая станет ее ближайшей и любимейшей подругой. Элизабет скончалась, когда ей было всего пятнадцать: ее трагическая смерть буквально разрушила весь уютный мир, в котором ощущала себя Симона. Всю ночь она проплакала – и к утру навсегда утратила веру в бога, приобретя взамен страх смерти. Именно борьба с этим страхом впервые навела ее на мысль заняться литературой: «Я хотела сделать свое существование реальным для других, передав им, наиболее непосредственным образом, вкус моей жизни», – признавалась она. В 1917 году Жорж де Бовуар потерял все свое немалое состояние, неудачно вложив его в печально известный займ российскому царскому правительству. Семья лишилась дохода, а сестры – приданого и надежд на хорошее замужество. Симона решила, что она обязана овладеть профессией, которая позволила бы ей самой зарабатывать себе на жизнь, и, видя в книгах своих единственных друзей и ответы на все вопросы, окончательно решила стать писательницей. Симона решительно порвала и со своей семьей, и с верой, и с буржуазными предрассудками, гласившими, что главное предназначение женщины – выйти замуж и родить детей. «Я не готова к тому, чтобы строить свою жизнь, сообразуясь с чьими бы то ни было желаниями, кроме собственных», – писала она. Симона хотела интеллектуальных занятий, свободы и, конечно, любви. «Если я полюблю, – писала Симона, – то на всю жизнь, я тогда отдамся чувству вся, душой и телом, потеряю голову и забуду прошлое. Я отказываюсь довольствоваться шелухой чувств и наслаждений, не связанных с этим состоянием».

Симона де Бовуар, 1914 г.

Окончив Cours Desir, она изучала математику в Католическом институте и языки и литературу в Институте Сент-Мари, а позже поступила в прославленную Сорбонну, где занималась философией. В то время она, по воспоминаниям, вела жизнь, диаметрально противоположную той, которую ей навязывали родители: ночи напролет она пропадала в барах, общалась с отбросами общества и искренне была убеждена, что таким образом познает настоящую жизнь. Она считалась хорошенькой, вызывающе-элегантно одевалась и при этом слыла одной из самых блестящих студенток университета. Она демонстрировала столь выдающийся ум, что знакомства с нею добивались первые интеллектуалы Сорбонны, и трудилась так упорно, что один из них – Рене Майо (в ее воспоминаниях названный Анд ре Эрбо), будущий известный философ и генеральный директор ЮНЕСКО, прозвал ее Кастор, то есть Бобр: из-за созвучия ее фамилии с английским наименованием бобра – beaver, в 1929 году Майо привел Симону на студенческую вечеринку, где познакомил со своим другом Жан-Полем Сартром.

Сартр, обладатель удивительно некрасивой внешности и еще более удивительного ума, моментально поразил Симону и интеллектом, и своей непохожестью на всех, кого она видела вокруг: он принципиально отвергал любые правила и ограничения – о чем мечтала и на что так до конца и не решилась Симона. Когда они познакомились, оказалось, что две разделенные половинки нашли друг друга. Позже выяснилось, что Сартру она понравилась сразу же, однако он долго не решался к ней подойти, вместо себя посылая к ней приятелей. Уже после нескольких встреч в компании Сартр обнаружил, что Симона – женщина его мечты: «Она была красива, даже когда надевала свою уродливую шляпку. В ней удивляло сочетание мужского интеллекта и женской чувствительности», – писал он. А она, в свою очередь, вспоминала: «Сартр в точности соответствовал грезам моих пятнадцати лет: это был мой двойник, в котором я находила все свои вкусы и пристрастия».

Симона де Бовуар с сестрой и матерью

Уже скоро они были неразлучны и пообещали друг другу провести рядом всю оставшуюся жизнь. Впрочем, и Симона, и Сартр вовсе не имели в виду брак: он казался им буржуазным пережитком, связывающим свободных людей. Верности они тоже друг от друга не требовали – их должны были соединять лишь честность, интеллектуальное братство и родство душ. Они договорились не заводить детей, которые ограничивали бы их свободу и мешали интеллектуальным занятиям, не вести общего дома и быть друг для друга первыми критиками и соратниками. Их отношения были странной смесью телесного притяжения, духовной близости и интеллектуального соперничества. В 1929 году на agregation Симона – самая молодая за всю историю участница испытаний и всего десятая женщина, кто смог их выдержать, – оказалась второй, в то время как Сартр показал первый результат. Комиссия, которая долго не могла решить, кого же ставить на первое место, отметила, что Сартр, без сомнения, обладает выдающимися интеллектуальными способностями, зато Симона – бесспорным даром философа. Едва получившего диплом Сартра призвали на срочную военную службу, но из-за плохого здоровья и слабого зрения он полтора года служил на метеорологической станции. Симона продолжала обучение, посещая лекции в Ecole Normale Superieure. Они переписывались ежедневно – как и все последующие годы, стоило им разъехаться. Сартр вернулся в 1931 году. Он хотел получить место где-нибудь в Японии, которой давно интересовался, однако в марте его назначили на должность преподавателя философии в лицее Гавра. Сартр был разочарован: он всегда ненавидел провинцию и считал тамошнюю жизнь полной скуки, буржуазной тоски и интеллектуальной деградации. Однако в Гавре он внезапно стал пользоваться огромным успехом, особенно среди студенток: новый профессор хоть и был весьма некрасив, зато прекрасно рассказывал, увлекая слушателей полетом своей мысли и безграничной широтой эрудиции и, что скрывать, проявлял явный интерес к молодым красавицам. Симона была спокойна. Хотя она, судя по воспоминаниям, была по-настоящему влюблена в Сартра (и сохранила это чувство на всю жизнь), она искренне считала супружескую верность (да и несупружескую тоже) смешным пережитком отброшенной ею буржуазной морали. Она точно знала, что лишь ее Сартр считает равной себе по духу, только ей доверяет редактуру своих бесспорно гениальных произведений. Она сама получила назначение в Марсель. Поначалу Симона не хотела уезжать так далеко и от Парижа, и от Сартра – он даже предложил ей заключить брак, чтобы на таком основании требовать назначения в один город, однако Симона решительно – и даже несколько испуганно – отказалась: официальное супружество внушало ей настоящий ужас. Лишь через год ей удалось перебраться поближе к Сартру, в лицей Руана, где Симона подружилась с преподавательницей того же лицея Колетт Одри и студентками Бьянкой Ламблен и Ольгой Козакевич. Довольно скоро она сообщила Сартру, что ее связывают с ними отношения гораздо большие, чем дружеские. Тот лишь попросил описать ему, что она чувствовала, когда целовала их, – то ли хотел сравнить ощущения, то ли собирал материал для очередной статьи… В октябре 1937 года Сартра перевели в лицей Пастор в городке Нёйи-сюр-Сен, фешенебельном предместье Парижа, а через два года назначение в Париж получила и Симона – она стала преподавателем Lycee Camille See. Она снова делила с Сартром всю радость творчества, труд жизни и свободу безо всяких обязательств. Ольгу Козакевич Симона привезла с собой, и очень скоро Ольга стала и любовницей Сартра: она, чуждая любым предрассудкам, спала то с каждым по очереди, то с ними обоими разом. «Она претендовала на то, чтобы вырваться из плена человеческого удела, которому и мы покорялись не без стыда», – писала о ней Симона. Говорят, Сартр увлекся не на шутку: он съездил с Ольгой – без Симоны – на летние каникулы, и даже будто бы предложил ей руку и сердце. Однако Ольга была верной ученицей Симоны и от брака отказалась. В конце концов Сартр переключился на ее сестру Ванду, а Ольга вышла замуж за ученика Сартра и бывшего любовника Симоны Жака-Лорана Боста. Чуть позже в компанию вошла еще одна участница – рыжеволосая еврейка Бьянка Бьененфелд. Этот многоугольник с запутанными связями, который участники нередко называли просто «семьей», просуществовал не одно десятилетие и распался лишь со смертью его участников. Сартр, влюбленный будто во всех женщин разом, находил в таких отношениях вдохновение, пищу для размышлений и новые силы. Много лет спустя Симона писала: «Сартр любил женское общество, он находил, что женщины не так смешны, как мужчины; он вовсе не собирался… навсегда отказаться от их чарующего многообразия. Если любовь между нами относилась к явлениям закономерным, то почему бы нам не иметь также и случайных связей?»…

Жан Поль Сартр и Симона де Бовуар у мемориала Бальзака

Хотя Симона и ратовала на словах за свободу отношений – во многом навязанную ей Сартром, – появление в их жизни Ольги, которая не только была допущена до постели, но и принимала активное участие в философских диспутах и даже в редактуре работ Сартра, сильно ранило ее. Она больше не чувствовала себя и Сартра «половинками целого» – теперь их было трое, и она никак не могла с этим примириться. Чтобы разобраться в себе, она начала писать: в своем первом романе «Приглашенная» Симона достаточно откровенно и нелицеприятно изложила историю о девушке, приглашенной в гости и разбившей брак интеллектуальной пары: в персонажах угадывались сестры Козакевич, Сартр и сама Симона, а заканчивался роман символичным совместным убийством супругами их общей любовницы.

Накануне войны Сартр старательно создавал вокруг себя постоянный праздник – непрестанные розыгрыши, пародии, дурачества и переодевания. «Мы жили тогда в праздности», – вспоминала Симона. По рассказам, Симона могла начать строить из себя капризную аристократку или американскую миллионершу, а Сартр иногда представлял, что в него вселился дух морского слона, после чего пытался гримасами и воплями изображать его страдания. Эти эскапады, по словам Бовуар, «защищали нас от духа серьезности, который мы отказывались признавать столь же решительно, как это делал Ницше, и по тем же причинам: вымысел помогал лишать мир давящей тяжести, перемещая его в область фантазии…» В 1938 году Сартр опубликовал свой самый знаменитый роман «Тошнота». Эту книгу – наполовину автобиографию, наполовину философский трактат – Сартр написал еще в Гавре, однако тогда ее не удалось опубликовать. Теперь же история экзистенциальных мучений историка Антуана Рокантена произвела эффект разорвавшейся бомбы. Она разошлась огромными тиражами, завоевала титул «книги года» и едва не получила Гонкуровскую премию. Следом за «Тошнотой» вышел сборник рассказов «Стена», философские труды «Воображение», «Воображаемое» и «Эскиз теории эмоций», окончательно закрепившие за Сартром громкую славу оригинального философа и смелого литератора.

Симона де Бовуар с Бьянкой Ламбпен

Когда началась Вторая мировая, Сартра снова призвали на военную службу – его отправили в департамент Вогезы, по-прежнему на метеорологическую станцию. Все заботы о «семье» легли на плечи Симоны, которая разрывалась между сестрами Козакевич, Сартром в Вогезах и Бостом в окопах. Оказавшись вдалеке от нее, Сартр будто заново переосмыслил ее место в его жизни. Он писал ей: «Любимая, десять лет знакомства с тобой были самыми счастливыми годами в моей жизни. Ты самая прекрасная, самая умная и самая страстная. Ты не только вся моя жизнь, ты моя гордость». Во время «странной войны» – периода, когда военные действия практически не велись, – у Сартра было много свободного времени, которое он проводил, маниакально исписывая тетрадь за тетрадью: уже скоро в этих тетрадях можно было обнаружить контуры его будущей философии – экзистенциализма, «философии существования». Заняться своей философской системой ему настоятельно советовала Симона – а он уже давно привык следовать ее советам. В мае 1940 года французская линия обороны была прорвана; всего через полтора месяца Франция капитулировала. В конце июня Сартр попал в плен; сначала он содержался в Нанси, а затем его – вместе с двадцатью пятью тысячами заключенных – переправили в лагерь военнопленных в немецком Трире, откуда он вышел в марте 1941 года. Уже в апреле он вернулся в Париж и тут же основал движение «Социализм и свобода», куда, кроме Сартра, входили Симона де Бовуар, друг Сартра философ Морис Мерло-Понти, сестры Козакевич, Бост и еще несколько преподавателей и студентов Ecole Normale и университета Сорбонны – через несколько месяцев группа насчитывала около пятидесяти человек. Группа намеревалась по мере сил бороться с вишистами, коллаборационистами и нацистами: члены «Социализма и свободы» регулярно встречались в кафе или на квартирах, обсуждали планы обустройства послевоенной Франции и даже составили под руководством Сартра проект будущей конституции, экземпляр которой отправили генералу де Голлю в Англию. Они печатали и распространяли листовки с антифашистскими воззваниями, причем особой удалью было вручить листовку немецкому солдату – предварительно убедившись, что тот не понимает по-французски. Многие участники Сопротивления считают группу Сартра наивной и «любительской», говоря, что они лишь разглагольствовали тогда, когда другие подвергали свою жизнь опасности – с этим мнением были согласны даже некоторые члены самой группы. Однако Сартр, который никогда не был склонен к насилию даже ради спасения собственной жизни, искренне считал, что он делал все, что мог. И его мнение, как всегда, полностью разделяла Симона. К концу 1941 года группа – после ареста двух членов – прекратила свое существование: как раз в то время, когда во Франции начало действовать организованное движение Сопротивления.

В то же время у Симоны начались неприятности в лицее: мать одной из ее студенток обвинила ее в аморальном поведении – будто бы Симона совращала несовершеннолетних девочек: обвинение чудовищное даже по сегодняшним меркам, а в то время это было просто немыслимо. И хотя все преподаватели и студенты лицея дружно бросились на защиту Симоны, она все же была вынуждена в 1943 году оставить преподавание. Симона устроилась на радио, где вела программы по истории музыки, и наконец решилась опубликовать свой роман «Приглашенная»: этот роман, рассказывавший о самоопределении, о сложных поисках любви и свободы в столь запутанных условиях, как «брак на троих», очень личный и в то же время глубоко философский, не получил того внимания, которого заслуживал. Ведь в то же время увидел свет самый главный труд Сартра «Бытие и ничто», где он изложил основы своего учения – экзистенциализма. «Под экзистенциализмом мы понимаем такое учение, которое делает возможной человеческую жизнь, и которое, кроме того, утверждает, что всякая истина и всякое действие предполагают некоторую среду и человеческую субъективность», – писал Сартр, единственная реальность бытия – человек, который сам и должен наполнить свой мир содержанием. В этом человеке нет ничего заранее заданного, заложенного, поскольку, как считал Сартр, «существование предшествует сущности».

Жан Поль Сартр и Симона де Бовуар

Сущность человека складывается из его поступков, она – результат его выбора, точнее, нескольких выборов за всю жизнь. «Для экзистенциалиста человек потому не поддается определению, что первоначально ничего собой не представляет. Человеком он становится лишь впоследствии, причем таким человеком, каким он сделает себя сам», – писал Сартр. Люди отвечают за свои действия и поступки только перед самими собой, ибо каждое действие обладает определенной ценностью – вне зависимости от того, отдают себе в этом люди отчет или нет. Побудителями же поступков Сартр считал волю и стремление к свободе, и эти побудители сильнее общественных законов и «всевозможных предрассудков», труд Сартра стал настоящей библией для французских интеллектуалов, а сам он превратился в духовного лидера страны. Экзистенциализм, философия действия, в сознании целого поколения связанный с движением Сопротивления, придававший огромное значение свободе во всех ее проявлениях, вселял надежду на то, что это поколение сможет построить на обломках войны новый мир, лишенный прежних недостатков и достойный их ожиданий. Следом за Сартром выпустила свой труд и Симона: в философском эссе под названием «Пирр и Синеас» она рассуждала об экзистенциалистской этике – во многом точнее, собраннее и гораздо более понятно, чем это сделал Сартр. Хотя многие критики находили, что у Симоны гораздо больше литературного таланта, а ее философская система отличается большей продуманностью и стройностью, она всегда отрицала свое значение как философа, нарочито подчеркивая роль Сартра: по ее словам, настоящим мыслителем, генератором идей был именно он. Себя же Симона считала лишь писательницей, способной передать людям в доступной форме его идеи. Хотя экзистенциализм в ее понимании и отличался от сартровского, она не хотела ни вносить раскол в ряды их последователей, ни обижать самого Сартра: в конце концов, она его любила, а любовь для нее оправдывала многое. С самого начала она выбрала для себя роль его последовательницы и не собиралась отказываться от нее даже ради себя. Вместе с крупнейшими интеллектуалами того времени – Борисом Вианом, Раймоном Ароном, Морисом Мерло-Понти и другими – Симона и Сартр в 1945 году основали литературный, философский и политический журнал Les Temps modernes (то есть «Новые времена» – название позаимствовали у фильма Чарли Чаплина). В том же году Сартр отправился в США читать лекции – а Симону он, в нарушение всех их договоренностей, с собой не взял. В Нью-Йорке он немедленно завел роман с бывшей актрисой Долорес Ванетти и был настолько очарован ею, что два года не возвращался в Париж, где его ждала верная Симона. Наконец в 1947 году она – по приглашению нескольких университетов – тоже приехала в Америку, однако вместо того, чтобы вернуть Сартра, сама влюбилась: ее избранником стал журналист и писатель Нельсон Олгрен, на год младше ее.

Симона де Бовуар в «Cafe de Flore», 1944 г.

По воспоминаниям, именно с ним Симона впервые по-настоящему узнала радости плотской любви – к сожалению, сам Сартр был в этом вопросе не на высоте: по признанию Бьянки Бьененфелд, Сартр «приносит мало наслаждения в занятиях любовью. Он не хочет ваше тело – он хочет лишь завоевывать женщин». Нельсон немедленно предложил ей руку и сердце, однако Симона снова отказала: она была по-настоящему влюблена в Нельсона, но не захотела оставить Сартра, которому чувствовала себя обязанной – этого Нельсон так и не смог ни понять, ни простить. Ее отношения с Нельсоном, которого Симона называла «любимым мужем», длились почти 15 лет – их плодом были более трех сотен писем, опубликованных после ее смерти. Удивительно, но в них Симона, которая всегда старалась предстать независимой и свободной от всех обязательств, называет себя «послушной восточной супругой». «Я буду умницей, вымою посуду, подмету пол, куплю яйца и печенья, я не дотронусь до твоих волос, щек, плечей, если ты мне не позволишь», – писала она. Она искренне любила Олгрена и всю жизнь носила подаренное им простенькое обручальное кольцо, но так никогда не поселилась с ним под одной крышей. Некоторые считают, что ее брака с Нельсоном не допустил сам Сартр, который испугался, что ставший достоянием гласности распад «великого союза двух философов» может сильно повредить как ему лично, так и экзистенциализму в целом. «Люди ждали, что я буду верной Сартру, – писала Симона. – Поэтому я делала вид, что так оно и есть». Она уже поняла, в какую ловушку загнала себя, согласившись когда-то на «взаимосвободную любовь», но уже ничего не могла сделать: свои убеждения она готова была отстаивать до конца, а ее любовь к Сартру была главным из них.

Вернувшись в Париж, Симона с головой ушла в работу над своей главной книгой. Двухтомник под названием «Второй пол» вышел в 1949 году и произвел эффект разорвавшейся бомбы: в своем труде Бовуар весьма подробно исследовала историю эксплуатации одним полом – мужским – другого пола, то есть женщин, и призывала женщин сбросить наконец ярмо векового рабства. Книга открывалась высказыванием философа Серена Кьеркегора: «Родиться женщиной – какое несчастье! Но в семьдесят раз большее несчастье, когда женщина этого не осознает».

За этот труд Симона де Бовуар была объявлена родоначальницей феминизма и предана анафеме практически всеми мужчинами мира: даже Альбер Камю, бывший ее близким другом, утверждал, что де Бовуар превратила французского мужчину в объект презрения и насмешек. Рассуждения Симоны о праве женщин на аборты, о лесбийском сексе и праве женщины на интеллектуальную жизнь вызвали бурю споров. Сартр гордился тем, что именно он подсказал Бовуар идею этой книги, и всячески поддерживал подругу, демонстрируя их свободный союз как первое доказательство правоты Симоны и установления новых отношений между мужчиной и женщиной. С 1952 года роман Симоны и Нельсона почти сошел на нет – американского писателя она сменила на молодого – ему было всего 27 лет – журналиста журнала Temps modernes Клода Ланцмана, обаятельного, талантливого и циничного. Симона писала: «Его близость освободила меня от бремени моего возраста. Благодаря ему я вновь обрела способность радоваться, удивляться, пугаться, смеяться, воспринимать окружающий мир». Клод же дал ей смелость и силы написать новый роман «Мандарины», в основу которого легла ее переписка с Нельсоном. Олгрен был взбешен – он не собирался выставлять свою личную жизнь напоказ всему миру: «Черт бы ее побрал, – говорил он в интервью. – Любовные письма – это слишком личное. Я не раз бывал в публичных домах, но даже там женщины держат двери закрытыми». Симона оправдывалась, объясняя ему в очередном письме: «Роман не отражает историю наших отношений. Я пыталась извлечь из них квинтэссенцию, описав любовь женщины, похожей на меня, и мужчины, похожего на тебя». Однако их отношения на этом прекратились.

Нельсон Олгрен

За роман Симона получила Гонкуровскую премию, которая когда-то обошла Сартра, а на гонорар купила себе квартиру неподалеку от кладбища Монпарнас. Туда она – впервые в жизни – пригласила жить мужчину: Ланцман, к немалому неудовольствию Сартра, прожил вместе с Симоной почти семь лет. Для Сартра в это время главной любовницей стала политика – его небывалая политическая активность вошла в легенды. Его называли самым политически активным философом и самым философствующим политическим деятелем. Однако политика скорее была призвана создать шум вокруг его литературных произведений, самые знаменитые из которых – пьесы «Грязные руки» и «Дьявол и Господь Бог», цикл «Дороги свободы», а также первый том «Критики диалектического разума». Симона де Бовуар вспоминала, что Сартр так напряженно работал над «Критикой», что был вынужден постоянно прибегать к искусственным стимуляторам – не только кофе, виски и табаку, но и наркотикам. По его словам, с транквилизаторами он «соображал в три раза быстрее, чем без них», однако таблетки сильно подорвали его и без того слабое здоровье. Второй том «Критики» так и не был дописан; неоконченным остался и цикл «Дороги свободы».

Клод Ланцман, Жан Поль Сартр, Симона де Бовуар

Но даже поглощенный политикой, Сартр оставался верен себе. Когда ему было уже за пятьдесят, он влюбился в семнадцатилетнюю студентку, еврейку из Алжира Арлетт эль-Каим. Однажды она позвонила ему, чтобы обсудить некоторые аспекты труда Сартра «Бытие и ничто». Он пригласил ее в гости, и с тех пор она стала появляться в его доме все чаще и чаще, и в конце концов поселилась там на правах любовницы Сартра. Симона была в ярости: Арлетт не просто спала с Сартром – она не пускала его к Симоне, равно как и Симону к нему, присвоив себе право не только на его время, н и на его труды. Теперь она, а не Симона, стала редактировать статьи Сартра, помогать ему с перепиской и подбирать книги в библиотеке. Когда Арлетт хотели депортировать, он даже решил на ней жениться, однако в конце концов передумал и вместо этого в 1965 году удочерил ее.

Это стало ударом для Симоны: когда-то они договаривались делить мир только друг с другом, не заводить детей и быть вместе, а теперь Сартр завел себе дочь, которая не просто отняла у Симоны его самого, но и в будущем унаследует его деньги, идеи и права на его произведения. Этого Бовуар не смогла простить. В ответ она удочерила свою ученицу (а как некоторые полагают, и любовницу) Сильвию Ле Бон, на имя которой и составила завещание. Но хотя эта ссора почти развела их в Париже, перед лицом всего мира они по-прежнему были вместе. Сартр и Симона постоянно путешествовали: они объездили полмира, от Канады до Китая, от Туниса до Норвегии, встречаясь с самыми разнообразными людьми – от Фиделя Кастро и алжирских крестьян до Мао Цзедуна и советских школьников. Симона продолжала писать: в конце 50-х годов она начала писать автобиографию (в итоге составившую четыре тома), а в 1964 опубликовала роман «Очень легкая смерть», написанный на основе дневников, которые Симона вела у постели умирающей матери. Хотя критика в основном упирала на то, как неэтично и бессердечно было отвлекаться от страдающей ради книги, сам Сартр назвал это произведение лучшей книгой Симоны. С конца шестидесятых де Бовуар посвятила себя борьбе за права женщин: она требовала для них свобод, казалось бы, очевидных, но по-прежнему недоступных: распоряжаться своим телом, своей душой, своим имуществом. В 1971 году Францию буквально взорвал опубликованный в еженедельнике Le Nouvel Observateur так называемый «Манифест 343», в котором 343 известные женщины признавались, что сделали аборт, – в те времена это считалось во Франции уголовно наказуемым деянием. Текст манифеста был написан Симоной де Бовуар, ее подпись стояла среди прочих. И хотя многие до сих пор считают, что половина подписавшихся никогда не делали абортов, в том числе и Симона, эта петиция все же сделала свое дело: через три года аборты во Франции были разрешены.

Однако любовь снова призвала ее на службу: с начала семидесятых годов здоровье Сартра резко ухудшилось. Он почти ослеп из-за развившейся глаукомы, из-за многолетних злоупотреблений алкоголем и наркотиками у него были проблемы с сердцем и дыханием. Симона, забросив все дела, почти неотлучно находилась рядом с ним, ухаживая и помогая ему в работе. Сартр больше не мог писать, однако продолжал давать многочисленные интервью и диктовать своему секретарю Бернару-Анри Леви. В последние годы он пересмотрел многие из своих прежних убеждений – даже, к ярости Симоны, отказался от атеизма. Он ставил под сомнение даже экзистенциализм – его собственное детище. В день его семидесятилетия у него спросили, как он относится к тому, что его называют экзистенциалистом, и Сартр ответил: «Слово это идиотское. Как вы знаете, я его не выбирал: его на меня наклеили, и я его принял. Теперь я его больше не принимаю». Симона была в ужасе: человек, которому она посвятила всю себя, отказывался от своих мыслей, от всей своей прошлой жизни, важной частью которой она заслуженно считала себя. Она даже пыталась объявить его сумасшедшим, который не знает, что говорит, но не успела. Сартр скончался 15 апреля 1980 года. Симона была с ним до последнего и даже потом: она несколько часов лежала рядом с мертвым телом, прощая и прощаясь. Как она говорила, последние слова Сартра были обращены к ней: «Симона, любовь моя, я так люблю тебя, мой Бобр…» Свой последний приют Сартр нашел на кладбище Монпарнас – по иронии судьбы, именно туда смотрели окна квартиры Симоны…

После смерти Сартра она чувствовала себя опустошенной. Придя с похорон, напилась так, что заснула на полу и жестоко простудилась. В память о Жан-Поле Сартре она написала одну из сильнейший своих книг – «Прощай» – точный и беспощадный отчет о последних годах жизни Сартра и ее любви. По ее собственным словам, единственную Кингу, которую Сартр не прочел до публикации. «Его смерть разлучает нас, – писала она. – Моя не соединит нас снова. Просто великолепно, что нам было дано столько прожить в полном согласии». Она пережила его ровно на шесть лет, проведя эти годы в одиночестве, почти не выходя из дома. Симона де Бовуар скончалась 14 апреля 1986 года в парижской больнице, где лежала совсем одна: никто ее не навещал, никто о ней не спрашивал. Ей это было и не нужно – единственный человек, чье мнение ей было интересно, ждал ее на кладбище Монпарнас…

Джульетта Мазина

Маленькая фея Феллини

Она никогда не была похожа на других. Смешная женщина в век изысканных красавиц, гениальная актриса, отказывавшаяся сниматься, верная и преданная супруга, которая все же смогла не раствориться в великом муже, – она жила, словно не замечая правил, установленных для всех, кроме нее. Трогательная, беззащитная улыбка Джульетты Мазины была адресована Федерико Феллини, но до сих пор согревает сердца миллионов поклонников…

Для Феллини, с которым они прожили в счастливом союзе ровно полвека, она была женой, музой, актрисой, матерью и любимым ребенком. Казалось, вся ее жизнь освещалась любовью, прекрасной и волшебной, от рождения до смерти. Родители Джульетты достойны отдельной легенды: ее отец, Жетано Мазина, был талантливым виолончелистом, однако ушел из музыки ради любви к прекрасной Анджеле Флавии Пасквалин: ее богатая семья согласилась на их брак лишь на том условии, что Жетано найдет себе серьезную работу.

Тот ушел из оркестра, устроившись на фабрику минеральных удобрений, и всю жизнь рассказывал своим четверым детям о том, чем он пожертвовал ради семейного счастья. А счастье было настоящим: Жетано и Анджела ни разу даже не поссорились. Их младшая дочь Джулия Анна Мазина родилась 22 февраля 1921 года в маленьком городке Сан-Джорджо ди Пьяно: родительская любовь, преданная и жертвенная, стала для нее образцом семейных отношений.

Когда девочке было четыре года, ее забрала к себе овдовевшая тетя Джулия, жившая в Риме. Джулия, безмерно увлеченная искусством во всех его проявлениях, увидела в маленькой племяннице актерский талант и решила вырастить из нее великую актрису: девочку даже не отдали в школу, чтобы не травмировать ее чувствительную артистическую натуру, и школьную программу Джульетта наверстывала летом с матерью-учительницей. Вспоминали, что в детстве у Джульетты не было друзей-сверстников: она общалась лишь с приятелями тетушки, такими же, как и она, страстными любителями искусства – поэтами, актерами, писателями и художниками, так что ничего удивительного, что она не представляла себе другой жизни. В лицее сестер-урсулинок Джульетта увлеченно занималась музыкой, с четырнадцати лет вела на радио детскую передачу, а позже поступила в римский университет на филологический факультет. Между лекциями Джульетта играла в студенческом театре – и так удачно, что вскоре ее пригласили на профессиональную сцену. Вместе с дипломом преподавателя литературы Джульетта получила приглашения сразу в пять римских театров – и параллельно работала на радио, исполняя одну из главных ролей в комедийном сериале «Чико и Поллина», повествующем о жизни молодой семейной пары.

Федерико Феллини на съёмочной площадке

Кадр из фильма «Джульетта и духи», 1965 г.

Одним из сценаристов сериала был Федерико Феллини, в то время зарабатывающий на жизнь в основном карикатурами и юмористическими рассказами. Сериал пользовался таким успехом, что авторам предложили перенести его на большой экран – в поиске возможных исполнителей Федерико отсматривал сотни фотографий, среди которых была и фотокарточка Джулии Анны Мазины, чья мягкая улыбка произвела на молодого сценариста неизгладимое впечатление. Феллини пригласил ее в шикарный ресторан – предварительно насобирав по знакомым денег на роскошный обед, однако Джульетта заказывала только самые дешевые блюда: она была уверена, что денег на оплату счета у ее нового знакомого не хватит. И хотя она позже призналась, что при первой встрече Федерико не произвел на нее особого впечатления, уже через несколько недель они стали жить вместе в доме тети Джулии, поссорившейся из-за этого с родителями племянницы. Через пять месяцев, 30 октября 1943 года, Федерико и Джульетта обвенчались: торжество происходило на лестничной площадке дома, где они жили, – Федерико уклонялся от призыва в армию и боялся появляться в общественных местах. После церемонии они пошли в театр, где в тот вечер играл один из друзей Феллини: тот, заметив вошедшую в зал пару, прервал спектакль и поздравил молодоженов – это импровизированное поздравление было первой искрой того внимания, граничащего с обожанием, которое со временем обрушится на звездную чету.

На извещении о бракосочетании Федерико нарисовал для Джульетты их будущего малыша, спускающегося с небес. Однако через несколько недель после свадьбы Джульетта, неудачно упав с лестницы, потеряла их первого ребенка. Она забеременела снова – но мальчик прожил всего две недели. Больше Джульетта детей иметь не могла. Пережитая трагедия лишь сильнее сплотила их брак: Федерико готов был разбиться в лепешку, лишь бы его жена больше никогда не плакала, и в ответ получил всю любовь, на которую только Джульетта была способна.

Феллини был мечтателем и выдумщиком: обычная жизнь казалась ему слишком скучной и неинтересной, и он увлеченно раскрашивал ее яркими красками своей бурной фантазии. Джульетта позволяла ему это: она поддакивала его придуманным историям, подыгрывала ему, соглашалась со всеми его безумными идеями – и возможно, Феллини любил ее так сильно именно потому, что она позволяла ему жить в мире собственных фантазий. Она же твердо стояла на земле – и во многом именно благодаря ее сильному характеру и обаянию состоялся гений Феллини.

Джульетта мечтала сниматься в кино – однако ее характерная внешность, которую хвалили театральные режиссеры, совершенно не подходила кинопродюсерам: несмотря на рано пришедшую к ней известность, дебют Мазины в кино состоялся лишь в 1946 году в фильме Роберто Росселини «Пайза», куда ее затащил Феллини, работавший на картине сценаристом и ассистентом режиссера, – причем ее даже не упомянули в титрах. Зато Мазина подружилась с самим Росселини, и незаметно добилась того, что тот стал продвигать Федерико: он не только сам снимал фильмы по его сценариям, но и советовал его другим режиссерам, а позже нашел продюсеров для его первой самостоятельной работы. Именно Росселлини ввел Феллини в кинематограф; и хотя позже Феллини заявлял, что «Росселлини был всего лишь регулировщиком, который помог мне перейти улицу», Джульетта понимала, кому ее муж обязан карьерой.

Федерико Феллини, Марчелло Мастроянни, Софи Лорен

Федерико никогда не был примерным мужем, но он искренне любил свою жену, ценил ее талант и мечтал бросить весь мир к ее ногам. Ради нее он выдержал не одну битву: когда он заявил продюсерам, что в «Дороге» главную роль должна сыграть Мазина, они чуть не перессорились – но зато после премьеры Джульетту в один голос называли гениальной актрисой, сравнивая ее с Гретой Гарбо и называя «Чарли Чаплином в юбке». Сам Чаплин даже заявил: «Этой актрисой я восхищен больше, чем кем бы то ни было». Именем Джельсомины, трогательной, смешной и невероятно обаятельной героини Мазины, называли рестораны, конфеты, кукол, модели шляп и даже пароход. А роль в фильме «Ночи Кабирии» вознесла Мазину на недосягаемую высоту: недаром финальный проход ее героини, – только что брошенной и обманутой любимым мужчиной, – с трогательной улыбкой на заплаканном лице, до сих пор является одной из самых знаменитых сцен мирового кинематографа.

На Мазину и Феллини обрушился каскад разнообразнейших премий, наград, восторгов и похвал. Джульетте предложили очень выгодный контракт в Голливуде на пять лет – однако она отказалась, потому что не могла так надолго расстаться с мужем. Через пять лет он снова снимет ее в ленте «Джульетта и духи», где она во многом сыграла саму себя: Феллини выстраивал образ ее героини, опираясь на ее собственные страхи, детские фотографии, привычки, жесты… Фильм не был по достоинству оценен критикой, а самому Феллини принес только неприятности: его обвинили в неуплате налогов и обязали выплатить огромную сумму, для чего супругам пришлось продать апартаменты в фешенебельном районе и перебраться в скромную квартиру.

Кадры из фильма «Ночи Кабирии»

После провала немецкого фильма «Большая жизнь» (в оригинале Das Kunstseidene Madchen) Мазина долго отказывалась сниматься, предпочтя ролям в кино роль верной и преданной жены, хотя играть эту роль было не так легко. «Замужество для Джульетты оказалось не тем, чего она ждала, – признавался Феллини. – Оно не принесло ей исполнения заветных желаний. Она ждала от брака детей. Собственного дома. И верного мужа. Я ее разочаровал. Она меня – нет». Феллини всю жизнь оставался легкомысленным юнцом, не желающим взрослеть, превращавшим свою жизнь в беззаботный и бесшабашный карнавал. Он постоянно изменял жене, но всегда первым признавался ей во всем, и она не могла на него обижаться, как не обижаются на нашалившего ребенка. Как и ее отец когда-то, она принесла свою жизнь и свои желания в жертву семье. В угоду Федерико, который обожал городскую суету, она продолжала жить в центре Рима, хотя мечтала жить за городом, а летние каникулы всегда проводила в его родном Римини, хотя тамошний климат был ей категорически вреден. Она взяла на себя все хлопоты, связанные с его работой, – от обсуждения сценария до выбора натуры, от подбора актеров до споров с продюсерами. По его просьбе она заводила знакомства с нужными людьми, с которыми ее гениальный муж не хотел общаться лично, и сопровождала Феллини на съемках, из собственного кармана оплачивая проезд и гостиницы. Ее присутствие было обязательным – Феллини желал знать ее мнение о любой мелочи, и если ее не было рядом, мог даже остановить работу. Критики недаром называли ее «женщиной, которая сделала Феллини», – без ее поддержки, ее вдохновения, ее силы он вряд ли бы добился таких высот… Когда он получал заслуженные награды, она сидела в зале и плакала от счастья, и он кричал ей: «Джульетта, перестань плакать!»

Когда его творческие идеи съедали все их сбережения, она экономила на всем, кроме мужа. Он покупал свои знаменитые красные шарфы в самых дорогих магазинах Европы, а она не имела ни драгоценностей, ни роскошных платьев. «Зачем они мне – ведь они не сделают меня красивой», – говорила она. Даже меховые манто для проходов по «красным дорожкам» – непременный атрибут кинозвезд тех лет – она одалживала у знакомых, но ее счастье измерялось не мехами и бриллиантами, а любовью и признательностью ее мужа, который посвящал ей свои фильмы, – так же, как она посвятила ему свою жизнь.

И в то же время она не растворилась, подобно многим женам гениальных мужей, в своем супруге: Мазина оставалась самостоятельной личностью, успевающей заниматься не только его карьерой, но и своей. Она вела передачи на радио и колонку в газете, выступала с концертами и даже защитила ученую степень, тема ее диссертации – «Социальное положение и психология актера в наше время». Она не боялась спорить с мужем и даже ругать его в интервью. «В моей семье командую я», – заявляла она журналистам, и Федерико с радостью соглашался. Он называл ее «моей маленькой доброй феей» и признавался, что она занимает в его жизни место, которое у других занимает религия, не переставал признаваться ей в любви и восхищаться ее талантом. Вся Италия разделяла его чувства – Джульетта Мазина считалась одной из самых интеллигентных, талантливых и достойных женщин страны. Даже папарацци, которые, кстати, обязаны своим названием персонажу Феллини, отдавали дань уважения Мазине: многие фотографии, запечатлевшие Федерико в недостойных верного супруга ситуациях, не попали в печать из уважения к его жене.

Джульетта Мазина продолжала изредка сниматься – то в Германии, то в Англии, то в телесериалах на итальянском телевидении. Всего она сыграла в двадцати семи картинах, но ее главными достижениями считаются четыре роли в фильмах Феллини. В последний раз она снялась у него в картине «Джинджер и Фред», где ее партнером был любимый актер Феллини Марчелло Мастроянни.

Она всегда старалась оберегать Федерико от проблем реальной жизни – и ей всю жизнь успешно удавалось скрывать от него все, что могло его расстроить. Даже когда врачи обнаружили у нее рак, она ничего не сказала мужу: он узнал обо всем случайно, когда сам находился в больнице Римини. Джульетта решила воспользоваться случаем и лечь в клинику, а кто-то из знакомых проболтался, что навещал ее там. Феллини немедленно приехал в Рим – они лежали в соседних палатах и выписались из больницы в один день накануне золотого юбилея своей свадьбы.

Рассказывают, что 30 октября 1993 года они пошли в тот самый ресторан, где прошло их первое свидание. Тем же вечером Феллини потерял сознание – у него был инсульт. Он умер в день их юбилея, так и не узнав, насколько тяжело больна его Джульетта.

Федерико Феллини и Джульетта Маэина

Могила Федерико Феллини и его жены Джульетты Мазины

На похоронах она плакала и повторяла: «Без Федерико меня нет…» Джульетта Мазина скончалась через пять месяцев, завещав похоронить ее с фотографией мужа в руке. Она покоится рядом с Федерико Феллини на кладбище Римини, и на их надгробии, которое установил Тонино Гуэрра, написано: «Теперь, Джульетта, ты можешь плакать».

Дина Верни

Женщина из бронзы

В январе в Париже скончалась Дина Верни – женщина, которую во Франции называли «воплощенной историей искусства XX века». За свою немалую жизнь Дина Верни словно прожила несколько разных жизней, умудрившись слить их воедино и оставить свой след во многих областях, странах и сердцах. Ее знали даже не слышавшие ее имени туристы – по статуям, стоящим в садах Тюильри. Последним ее достижением было открытие Музея Майоля, которому она отдала не один десяток лет.

Иногда кажется, что вся ее жизнь была запечатлена в произведениях искусства – для которых она позировала, которые она продавала, которые она коллекционировала. Однако за статуями и картинами с трудом удается разглядеть истинную Дину Айбиндер, родившуюся когда-то 20 января 1919 года в семье Якова Айбиндера.

Местом ее рождения называют то Кишинев, то Одессу. Впрочем, вероятнее всего первое: Яков Айбиндер до конца жизни сохранял румынское гражданство, а тогдашняя Бессарабия, столицей которой был Кишинев, принадлежала Румынии. Вероятнее всего, что в Одессу семья переехала вскоре после рождения Дины, спасаясь от разрухи и гражданской войны.

Семья у Дины была музыкальная: отец – известный скрипач и пианист, мать преподавала музыку, тетя пела в опере. Однако даже такие весьма мирные занятия не уберегли однажды Якова от тюрьмы – то ли за сочувствие меньшевикам, то ли по ошибке… По семейной легенде, из заключения его освободили по личному указанию Ленина – исследователи склонны видеть в этом некоторое преувеличение, основанное на одном из указов СНК, на котором Владимир Ильич приписал требование «произвести значительные умягчения». Как бы то ни было, Якова освободили – после чего он решил немедленно освободить Одессу от своего присутствия.

Айбиндеры двинулись обычным эмигрантским путем тех лет – Варшава, Берлин, Париж. В Париже они, впрочем, в отличие от большинства бывших земляков, не собирались сидеть на чемоданах в ожидании падения большевистского режима – они предпочли выучить язык, найти работу и зажить нормальной жизнью. Яков устроился тапером в кинотеатр и постепенно оброс знакомствами среди богемы: двери его дома на рю Монд в Латинском квартале всегда были открыты для друзей – начинающих писателей, художников и просто всех интересующихся искусством.

Дина, вывезенная из России в шестилетнем возрасте, мало что помнила о своей родине – разве что язык, на котором по привычке продолжали говорить дома. Она выросла в утонченно-красивую, интеллигентную, неуемно-любопытную и общительную девушку, которую друзья за врожденное обаяние и приобретенный шик прозвали Парижанкой. Она училась в лицее, интересовалась физикой и химией, мечтала поступить в Сорбонну и думать не думала связать свою жизнь с искусством – однако, как известно, человек предполагает, а бог располагает.

Дина Верни и Аристид Майоль

Один из знакомых ее отца, архитектор Жан-Клод Дондель, дружил со знаменитым скульптором Аристидом Майолем. Однажды Дондель заметил, что четырнадцатилетняя Дина очень похожа на произведения Майоля, и не преминул рассказать о ней самому художнику. В то время Майоль находился в творческой депрессии и нуждался в приливе вдохновения. Он пишет юной девушке письмо с приглашением навестить его в мастерской: «Мадемуазель, мне сказали, что вы похожи на женщин Майоля и Ренуара. Мне бы хватило Ренуара».

По легенде, усиленно распространяемой самой Диной, родители не знали об этом приглашении – юная лицеистка одна отправилась воскресным утром в парижский пригород Марли-ле-Руа, где жил Майоль. Войдя в дом, она спросила у первого попавшегося гостя, кто из присутствовавших – хозяин дома. Ей посоветовали обратиться к самому старому. Дина увидела в толпе пожилого мужчину с длинной седой бородой, подошла к нему и представилась: «Я – та девушка, которая пришла с вами повидаться». Однако это оказался не Майоль, а его друг, художник Кеес Ван Дон ген. Наконец Дину заметил сам Майоль – он провел ее по дому, показал свои работы, а в конце разговора спросил, когда у нее будет свободное время. Как вспоминала сама Дина, «как все молодые, я была претенциозна. Я ответила – никогда».

В 1934 году Аристиду Майолю было семьдесят три года, и к этому времени он уже давно был признанным классиком. Когда-то он учился у академиста Жерома, находился под влиянием Гогена и Джакометти, ткал гобелены и рисовал, почти ослеп, по настоянию врачей обратился к скульптуре, обучался у Родена и прославился статуями обнаженных женщин – мощными и лаконичными одновременно. Дина поразительно напоминала его произведения: неудивительно, что даже супруга художника Клотильда, обычно весьма неодобрительно относившаяся к моделям – хотя сама она когда-то была моделью своего супруга – с первой же встречи была на удивление тепла с нею, а вскоре и полюбила как родную дочь. Ибо с той первой встречи Дина стала постоянно бывать у Майолей, позируя художнику и общаясь с его семьей. Поначалу идея позировать ее не привлекала, но Майоль платил весьма щедро, 10 франков в час, и эти деньги для Дины были совсем не лишними. Она приходила в мастерскую почти каждый день и позировала по три часа, а каникулы проводила вместе с Майолями в родном городке художника Баньюль-сюр-Мер. На многих ранних изображениях ее голова наклонена вниз, а взгляд сосредоточен и серьезен – на самом деле в это время Дина делала уроки: Майоль даже сделал для нее специальную подставку, на которую Дина ставила учебники.

Дина Верни, 1936 г.

Уже скоро Дина стала не просто любимой натурщицей Майоля, но и настоящей музой, вдохновлявшей его последние годы. Хотя их сотрудничество больше всего известно по обнаженным статуям, поначалу Майоль лепил их с Дины одетой: «Я изображаю не натуру, а свои представления о ней», – говорил художник. По воспоминаниям Дины, Майоль был очень застенчив и так никогда и не осмелился просить ее раздеться: она сама предложила ему позировать обнаженной. В то время она с друзьями увлекалась нудизмом, и нагое тело для нее было столь же естественно, как для Майоля – его лепить. Уже через год скульптор представляет слепленную с Дины статую «Леда», затем следуют «Ева», «Мысль», «Воздух», «Река» и многие другие. Помимо скульптур, Дина – после стольких лет без кисти – снова вдохновила Майоля на живопись: ее образ запечатлен на десятках картин и сотнях рисунков. Несмотря на многочисленные слухи об их любовной связи, исследователи все же считают, что отношения Дины и Майоля были чисто платоническими: он любил ее как дочь и музу, она преклонялась перед ним как перед талантливым художником и учителем. Однажды он, гуляя с Диной и ее отцом, сказал ему: «Вы создали эту девушку, но именно я ее придумал!» И верно – Дина настолько полно совпала с созданным за годы до ее рождения образом «майолевской женщины», что было даже удивительно, как она умудрилась родиться в далекой Бессарабии, а не в его собственном доме, среди статуй…

Уже скоро Майоль стал «одалживать» Дину своим друзьям: она позировала, например, знаменитому колористу, «последнему импрессионисту» Пьеру Боннару, который изобразил ее на большом полотне «Обнаженная в тени» (Le Grand Nu Sombre) и фовисту Раулю Дюфи, написавшему с Дины целую серию акварелей. Став своей среди парижской художественной богемы, Дина достаточно близко сошлась с сюрреалистами и даже подружилась с Анд ре Бретоном и Жаком превером.

Однако позирование и учеба в Сорбонне, куда Дина все же поступила на химический факультет, не занимали все ее время. Она вела свойственную молодежи тех лет раскрепощенную, немного авантюрную, свободную жизнь, где было место и приключениям, и легкому безумству. Она с удалью пела цыганские песни в русском ресторане Доминика (эмигранта Льва Аронсона) и снималась в сюрреалистических кинофильмах (она даже некоторое время подумывала стать профессиональной актрисой), принимала загадочное участие в Испанской революции (по разным данным, она то ли проводила через границу рядом с имением Майоля нелегалов, то ли сама недолгое время бродила по Испании с партизанским отрядом). В это же время Дина впервые вышла замуж – трудно сказать, какие чувства двигали ею, ибо почти никаких данных об этом браке, кроме слухов и весьма противоречивых рассказов самой Дины, не сохранилось. Известно лишь, что ее супруг был выходцем из России и что брак этот был весьма недолог: муж не вынес той скорости жизни, к какой привыкла Дина, той энергии, которая бурлила в ней – она до старости привлекала к Дине поклонников, однако она же была и причиной скорых расставаний. По одной из легенд, псевдоним Верни – единственное, что оставила себе Дина на память о замужестве, – был производной от фамилии супруга, то ли Верник, то ли Верное…

Когда летом 1939 года во Францию пришла война, Майоль вместе с семьей и Диной укрылся в своем родном городке Баньюль-сюр-Мер, рядом с испанской границей. Пока скульптор работал над своей статуей «Гармония», натурой для которой как обычно служила Дина, сама она помогала беженцам перебраться в Испанию: втайне от художника она сотрудничала с марсельской группой Сопротивления, организованной журналистом Вэрианом Фраем. Дина, одетая в приметное красное платье, встречала беженцев в буфете железнодорожной станции и провожала их «тропой Майоля», показанной ей когда-то Аристидом, через границу в Испанию. Когда Дина начала засыпать прямо на сеансах, Майоль обо всем узнал – позже он написал портрет Дины в том самом красном платье…

Вскоре Дину арестовали, обвинив в переправе нелегалов. Нанятый Майолем адвокат на суде сумел доказать ее невиновность. Пытаясь уберечь Дину от дальнейших арестов, Майоль направил ее в Ниццу к своему другу Анри Матиссу. В письме он писал ему: «Я посылаю вам главное в своей работе, которое вы сведете к одной линии». Матисс много рисовал Дину. Она вспоминала, что ему очень нравилось разговаривать с нею: он не ожидал от модели такой начитанности и образованности и с удовольствием беседовал с нею на всевозможные темы. Матисс мечтал написать с Дины «новую Олимпию» – парафраз знаменитой картины Эдуара Мане, – однако этот замысел так и остался незавершенным.

От Матисса Дина уехала в Париж, налаживать связи Сопротивления – и была арестована гестапо и полгода провела в тюрьме. В то время уже нацисты начали «еврейские зачистки», и еврейке Дине, даже если бы оккупанты не доказали ее связи с Сопротивлением, в любом случае грозил концлагерь. От верной гибели ее спасло лишь заступничество «придворного скульптора» Гитлера Арно Брекера, который в молодости дружил с Майолем: как раз в это время он привез в Париж свою выставку. Майоль пришел на выставку, чем вызвал немалый гнев участников Сопротивления, чуть не открыто обвинявших скульптора в коллаборационизме, и упросил Брекера помочь. Дину освободили; а ее отец, арестованный примерно в то же время, был отправлен в Освенцим, где и погиб.

В 1944 году Аристид Майоль, направлявшийся к своему другу Раулю Дюфи, попал в автомобильную катастрофу и через неделю скончался. По некоторым данным, аварию подстроили члены Сопротивления, таким образом наказавшие престарелого скульптора за сотрудничество с оккупантами – впрочем, ни доказать, ни опровергнуть эту версию никто не возьмется. По завещанию, имение в Баньюль-сюр-Мер отходило его жене и сыну Люсьену, а картины, скульптуры и коллекция предметов искусства – Дине. Когда скончался Люсьен Майоль, он оставил Дине не только имение отца, но и собственные работы. Всю оставшуюся жизнь она старалась оправдать доверие художника, заботясь о сохранении его памяти и пропаганде его творчества.

После окончания войны Дина почувствовала себя не у дел. По совету Анри Матисса, с которым Дина подружилась, она решила открыть галерею и начать собирать картины и предметы искусства. Сняла помещение на улице Жакоб в Латинском квартале и начала выставлять как работы Аристида Майоля, так и многих других художников – Анри Руссо, Марселя Дюшана, Сержа Шаршуна. Если не считать краткого существования галереи Пегги Гуггенхайм в Лондоне, это была первая галерея, принадлежавшая женщине, к тому же ей было всего 28 лет! Благодаря великолепному вкусу, хватке и предприимчивости Дина вскоре добилась немалых успехов: с ее легкой руки огромную известность получили такие художники-абстракционисты, как Серж Полякофф, которого она встретила, когда он зарабатывал на жизнь исполнением песен по кабакам, и которому устроила первую персональную выставку, Пьер Алешински, Жан-Мишель Атлан и многие другие. Галерея, как и сама Дина, никогда не ограничивалась какими-нибудь рамками стиля или направления – в ней выставлялись все, кто нравился Дине, а ее вкусу, воспитанному Майолем и Матиссом, могли позавидовать виднейшие искусствоведы.

Вскоре после войны Дина вторично вышла замуж за дипломата и знатока искусства, но брак, несмотря на рождение двух сыновей, снова был недолгим. Со временем Бернар и Оливье Лоркен стали верными соратниками матери в ее делах. Последний раз Дина была замужем за бароном Дюпольдом, но и этот союз закончился тяжелым разводом. Не каждый мужчина был способен выдержать необыкновенную энергию и жизненную силу Дины, не всякий был способен уступать место в ее сердце картинам, галерее и давно умершему Аристиду Майолю… Впрочем, слухи о ее сексуальных похождениях не утихали до самых последних лет – она сама никогда не опровергала их, считая бесплатной рекламой, а друзья называли их происками конкурентов.

Дина Верни, начало 1980-х гт.

В 1964 году она подарила Франции восемнадцать скульптур Майоля с условием, что они будут установлены в саду Тюильри (позже к ним добавились еще две). Условие было выполнено: статуи, изображающие Дину, круглый год красуются на лужайках неподалеку от Лувра. Остряки даже прозвали Дину «мадам Тюильри». С тех пор Дина могла почивать на лаврах – столько прижизненных памятников не ставили еще никому!

Однако спокойствие было не в ее характере. Еще в 1959 году Дина впервые посетила Советский Союз – пыталась найти новых художников и была немало разочарована зашоренностью и ограниченностью артистической жизни в СССР. Прошло почти десять лет, прежде чем Дина решилась повторить визит: по воспоминаниям, она бесстрашно лазала по подвалам и чердакам, где подпольные художники устраивали свои мастерские, лихо пила водку на коммунальных кухнях и пела под гитару цыганские романсы. Она познакомилась с Ильей Кабаковым, Эрнстом Неизвестным, Оскаром Рабиным, Михаилом Шемякиным, Владимиром Янкилевским и другими художниками-нонконформистами и даже смогла вывезти их работы во Францию. С этого момента продвижение непризнанного властями советского искусства стало одним из главных направлений ее деятельности – недаром она любила повторять: «Я француженка, но во мне течет русская кровь». В 1971 году Дина помогла эмигрировать Михаилу Шемякину – по воспоминаниям

Шемякина, она была влюблена в него и предлагала райские условия для работы при единственном условии – своем полном контроле, однако художник предпочел свободу и сбежал от нее на третий день. В 1973 она устроила в своей галерее первую выставку русского авангарда, открывшую многим русским художникам дорогу на Запад. В среде диссидентов она познакомилась с жанром блатной лагерной песни – и столь ею впечатлилась, что непременно решила представить в Европе и этот вид советского искусства. «Очарование языка, юмор, тоска и жестокая сила в этих песнях создают неповторимую поэзию, где грубость граничит с нежностью», – писала она. Дина выучила наизусть две дюжины песен – другого способа вывезти их из СССР не было, и даже брала уроки вокала, чтобы достойно их исполнить. В 1975 году она записала в Париже альбом «Блатные песни», моментально обретший на «исторической родине» статус культовой легенды. Три песни принадлежали Юзу Алешковскому, которого Дина тоже пригрела в эмиграции и даже организовала исполнение его песен (конечно, в переводе) самим Ивом Монтаном. Конечно, после подобных выходок въезд Дине Верни в Советский Союз был надолго запрещен.

Дина Верни всегда действовала по принципу «Я покупаю то, что не в моде, и оно становится модным». Помимо картин множества найденных и раскрученных ею художников, Дина собрала одну из крупнейших в мире коллекцию кукол, а также потрясающее собрание старых экипажей – среди которых были даже карета Шатобриана, которую он использовал в бытность послом в Италии, и омнибус Тулуз-Лотрека – ныне на основе этой коллекции открыт музей. В своем поместье в Метанвиле недалеко от Парижа она разводила породистых лошадей, которых нередко одалживали у нее для съемок исторических фильмов. Однако главной целью в жизни Дины стало создание настоящего музея Майоля. Для этой цели она присмотрела старинное здание на рю Гренель, украшенное скульптурами и фонтаном, – когда-то

особняк был монастырем, отелем и кабаре, а в последнее время его поделили на квартиры, которые заселили разномастные жильцы. В течение полутора десятков лет Дина по кусочкам выкупала особняку владельцев. Ради этого она продала свою коллекцию кукол (за нее она выручила почти пять миллионов долларов) и уникальное собрание автографов, среди которых были письма Жорж Санд, к которой Дина всегда питала настоящую страсть, принесшее еще больше тридцати миллионов. Наконец в 1995 году Музей Майоля был открыт – в нем представлены не только работы Майоля, но и Анри Руссо, Пикассо, Кандинского, Дега, Энгра, Матисса и многих других. Многие сравнивают музей с самой Диной: он получился такой же живой, страстный, ни на что не похожий, полный любви и воспоминаний… Вклад Дины Верни в культуру Франции был оценен по достоинству – в 1991 году она была названа Кавалером ордена Почетного легиона.

Говорят, своих гостей Дина Верни всегда провожала словами: «Вы должны в этой жизни быть счастливым. Не отчаивайтесь и всегда смотрите в будущее». Она скончалась 20 января 2009 года, не дожив всего пяти дней до девяностолетнего юбилея. В одном из многочисленных некрологов про нее было сказано: «Мы знали ее как женщину из бронзы, но столь же правильно было бы назвать ее женщиной из ртути – до последних дней она была такой же подвижной, живой и непредсказуемой».

Content

Серафима Александровна Чеботарь
«Звезды», покорившие миллионы сердец

Власть предержащие

Елизавета Тюдор

Королева Виктория

Жозефина Богарне

Елизавета Алексеевна

Мария Александровна

Голда Меир

Эвита Перон

Звезды эпохи

Сара Бернар

Ава Гарднер

Рита Хейворт

Эсте Лаудер

Мэй Уэст

Наталья Гончарова

Зинаида Серебрякова

Интриганки и авантюристки

Мата Хари

Роза Люксембург

Мария Андреева

Тина Модотти

Марго Фонтейн

Эдит Бувье Бил

Иконы стиля

Мадлен Вионне

Надежда Ламанова

Жанна Ланвен

Валентина Санина

Эльза Скиапарелли

Соня Делоне-Терк

Татьяна Яковлева

Эди Седжвик

Властительницы дум

Елена Блаватская

Елена Рерих

Софья Ковалевская

Айн Рэнд

Колетт

Лу Андреас-Саломе

Елизавета Кузьмина-Караваева

Жены и музы

Наталья Пушкина

Екатерина Десницкая

Елена Булгакова

Лидия Делекторская

Симона де Бовуар

Джульетта Мазина

Дина Верни