Виктория Рутледж

ВЗРОСЛАЯ ЖИЗНЬ ДЛЯ НАЧИНАЮЩИХ

Посвящается Шоне Сатерленд, руководителю «Театра знаменитых шеф-поваров» и Джимми Пейджу, участнику легендарной группы «Лед Зеппелин»

Едем мы в Долину Роз

С девочкой моею,

Что умеет булки печь —

Я от них балдею.

Королева жаркой печки,

Где вовек огонь не тухнет,

Мой любимый сладкий пончик,

Приходи ко мне на кухню!

«Пламенный блюз», группа «Блайнд Вилли Киплинг»

Эта книга является художественным произведением, все имена, персонажи, места и события являются плодом фантазии автора. Любое сходство с реально существующими людьми, как ныне живущими, так и покойными, а также с событиями или географическими точками возможно исключительно в силу случайного совпадения.

Я благодарю Дэна и Фиону Эванс, владельцев потрясающего паба «Доспехи Англси» на Вингейт-роуд, В-6, которые дали мне возможность собрать материал для книги, работая за стойкой бара, благодарю работников бара, не размозживших мне голову, когда я нечаянно пробила в кассе 14 000 фунтов стерлингов, а также чрезвычайно терпеливых посетителей, которые объясняли, как делать заказываемые ими напитки, проверяли сдачу, мило улыбались, когда вместо требуемого напитка я подавала пиво «Гиннесс», поскольку его было проще наливать. Паб «Доспехи Англси» отнюдь не является прототипом «Виноградной грозди», так как в нем подаются блюда значительно лучшего качества, работают веселые бармены и туда не приходят постоянные посетители со странностями.

Раз уж речь зашла о сборе материалов для этой книги, не могу не выразить признательность Хелен Стокмэн, благодаря которой я сдала экзамен по вождению без помощи гипнотерапии, успокоительных средств, взяток или угроз. Но этим я вовсе не хочу сказать, что раньше пользовалась чем-то из вышеперечисленного.

Как и обычно, я чрезвычайно благодарна Джеймсу Хейлу за его зажигательные речи и за воодушевляющий жидкий ланч, которым он меня угощал, Сюзан Бабону — за талантливую и продуманную редакторскую правку, моей сестре, Аликс Купер, — за конкретные детали, связанные с учебным процессом, всем сотрудникам «Саймон и Шустер» — за поддержку и энтузиазм, а также команде, время от времени участвовавшей в викторине паба «Клапам», — за ящики пива «Бек». И особенно тому, кто до сих пор за ними «присматривает».

Спасибо тебе, Диллон, за все остальное.

Глава 1

Красная «лянча интеграле» пронзительно взвизгнула и замерла возле светофора, остановившись ровно в трех сантиметрах от ожидающего своей очереди мотоциклиста. Прелесть гоночных автомобилей, по мнению Ангуса, в том и заключается, что тормозной путь у них лишь немногим длиннее корпуса самой машины.

Айона отвела глаза, не желая видеть, как на них нервно взирает с тротуара дорожный инспектор, и подумала, как хорошо бы положить этому конец и выйти из машины. Просто взять и уйти. Пока еще ходить может. В конце концов, с Ангусом она прожила всего пять лет. Но если постоянно играть со смертью, то пять лет — довольно долгий срок. Ангуса, возможно, вполне бы устроил подобный уход в мир иной — на огромной скорости, в машине его мечты, но ей как-то не улыбалось влететь лбом в подушку безопасности.

Мотоциклист, за спиной у которого только что точила коготки сама Смерть, обернулся и столкнулся взглядом с сидящим за рулем побагровевшим Ангусом. Мотоциклист заглушил двигатель и, хотя на светофоре уже горели красный с желтым, слез с мотоцикла и покатил его к машине со стороны водителя.

Айона не смогла сдержаться — тяжело вздохнула и вцепилась в сиденье. Только не это. Опять. Сама она хоть и не водила машину, но тем не менее стала ведущим специалистом Лондона по приступам автодорожного гнева.

— О Боже, — недоуменно произнес Ангус. — У него-то что за проблемы?

— Ангус, прошу тебя, — в отчаянии взмолилась Айона. — Не надо на него кричать. Ты и так чуть было его не размазал. Так что…

Ангус посмотрел на нее. Когда Айону пробуравил пронзительный, как у суперагента из комиксов, взгляд, она даже зажмурилась.

— Помолчи ты, Христа ради! — Глаза Ангуса сузились.

«Как он умеет разительно меняться — только что был красавец, а теперь чистый злодей», — отметила Айона, но тут же упрекнула себя за подобные мысли. Он сегодня так много работал. Он устал. Он просто не хочет ехать на ужин к Джиму. Не желает болтать с Тамарой об асцендентах, домах планет и синастрических гороскопах. Если бы нам не сказали, что готовить будет Нед, то мы наверняка сидели бы сейчас дома и с тарелочкой карри в миллион первый раз смотрели бы по видику «Ограбление по-итальянски». И нам бы не пришлось сидеть в машине, еле сдерживая эмоции.

Мотоциклист зловеще наклонился и заглянул в салон, по одному снимая наушники. При этом он не отрываясь смотрел на Ангуса. Ангус отвечал ему свирепым взглядом.

Айона взглянула на светофор, который как будто решил навечно замереть на красном с желтым. А вдруг мотоциклист окажется полицейским? Или инструктором по восточным единоборствам? Выглядел он жутковато, даже несмотря на марлевую повязку в стиле Майкла Джексона.

Секунду оба молчали, а потом их будто прорвало, и понеслись навстречу друг другу, сливаясь в устрашающем месиве, потоки брани. Айона закрыла глаза. Машины, стоявшие следом, взревели гудками, заглушившими все обычные слова, поэтому до ее ушей долетали лишь выкрики по поводу половых сношений, дефекации, ублюдков, а также, по какой-то необъяснимой причине, по поводу зеркала заднего вида с левой стороны.

Времени было двадцать минут шестого.

Джим вытянул ноги под кухонным столом и попытался положить их на стул, стоявший с противоположной стороны. Дотянуться не удалось. Тогда он развернул стул и водрузил ноги на железный бачок для мусора, но в результате вне зоны досягаемости оказалось пиво, стоявшее на столе.

Джим беспомощно потянулся за бутылкой.

— Не-е-ед, — начал было он, но тут же вспомнил, что Нед больше не живет с ним в одной квартире.

Помощи ждать было не от кого. Со вздохом Джим положил на стол кулинарную книгу, развернулся и опустил длинные ноги на стальную полку для овощей. В качестве скамеечки для ног она была идеальна, ибо для хранения продуктов никогда не использовалась.

Что делать — Джим еще не совсем обжился на новой кухне. Например, не освоил гигантскую газовую плиту, напоминавшую огнемет и всем своим видом наводившую на мысль, что прежде она принадлежала шеф-повару самого Конана Варвара. Крестная матушка Джима, которой официально принадлежала эта квартира, перед тем, как покинуть город, успела потратиться еще и на мусородробилку, но это сооружение пока что лишь изрыгало на него кофейную гущу. Причем даже не от кофе собственного приготовления, ведь и до варки кофе руки у него еще не дошли, — по соседству располагалась отличная кофейня в португальском стиле, а разобраться без помощи Неда с собственной экспресс-кофеваркой было для Джима совершенно нереально.

Он снова неуверенно посмотрел на плиту, оторвавшись от разглядывания засаленных страниц «Кулинарной книги холостяка», которую ему на прошлое Рождество подарила Айона, надеявшаяся таким образом несколько разнообразить формы участия Джима в готовке, традиционно ограничивавшиеся откупориванием бутылок. Да, в проживании с Недом были определенные преимущества. Во-первых, с точки зрения внешнего вида: на фоне тощего Неда Джим смотрелся весьма выигрышно, во-вторых, Нед работал помощником повара в Уэст-Энде. Девицы проторили тропу к их дому. Честно говоря, с тех пор, как он переехал сюда и жил один, отчаянно пытаясь создать что-то вроде берлоги балдежного холостяка, а Нед за компанию с другими поварами перебрался в Арчвей, где познавал свойства галлюциногенных грибочков, и девиц и пропитания несколько поубавилось, но ведь не всегда же так будет продолжаться.

Джим уже давно твердил себе это, даже в ежедневнике записал. Однако прошло уже более двух недель с того момента, как он поселился в новой квартире, а прервать трехлетнее воздержание пока так и не довелось, и ни разу он еще не утруждал себя разжиганием плиты.

«Да, это начинает заявлять о себе возраст», — думал он, мучительно отыскивая по алфавитному указателю рецепт приготовления индейки. Пару лет назад тут как тут были бы Ангус и Крис с ящиком пива, и вчетвером они провели бы вечер у плиты. Он перелистнул рецепты «Говядины с клецками в пиве», «Ростбифа» и прочей чепухи, стараясь при этом не глядеть на занимавшую целую страницу фотографию картофельного пюре. А все же это вариант. Конечно, если разрешат Айона и Мэри, жена Криса. Джим воодушевился.

— Тамара! — крикнул он так, чтобы в ванной было слышно. — Тамара, мне тут не из чего готовить!

— А разве Нед к тебе не собирался? — раздался голос Тамары, наполовину заглушаемый шумом воды. — Ты же говорил, что придет Нед!

— А ты там душ принимаешь? — с надеждой спросил Джим.

Он отложил книгу. Тамара у него в душе — да это же был пункт номер один среди пожеланий на новое тысячелетие как у него, так и у Криса, — у Ангуса эта мечта шла седьмой, поскольку он все-таки был фактически женат на Айоне, лучшей подруге Тамары, и, таким образом, шансов увидеть желаемый сюжет наяву у него было больше, чем у остальных двоих мечтателей. У Неда же, что совершенно уму непостижима, в подобных фантазиях фигурировала почему-то Джулия Кристи[1].

И вот она была здесь, в его квартире, — и ведь потом ни один свидетель не сможет этого подтвердить! «Тамара принимает душ? В этом доме? В моем доме? О Боже…» — потрясенно прошептал он, обращаясь к холодильнику. Само собой, восторг вскоре сменила паника, и Джим начал нервно грызть ногти.

— Нет, — отозвалась Тамара. — Не стоит так воодушевляться, я просто решила помыть…

Но в этот важнейший момент обрушилась гора принесенных из гастронома пакетов, которые Джим с присущим ему оптимизмом нагромоздил друг на друга, торопясь поскорее добраться до заветного пива, и по полу рассыпался пятнистый стручковый перец, а Джиму осталось только догадываться, что же там моет Тамара; теперь он прислушивался к ее словам, ползая по полу и пытаясь собрать стручки. И тут в дверь позвонили, а Джим, пытаясь понять, к нему ли пришли, ударился головой об стол.

— Тамара, ты не могла бы… Да нет, ты ведь сейчас там… — в мозгу Джима возникла развратнейшая мыслишка, которая, получив зеленый свет, тут же развила огромную скорость… — Тамара, там кто-то звонит в дверь, а я не могу отойти от… хм…

Он взглянут на свое огнеметоподобное кулинарное устройство. Как назвать эту штуковину? Жаровня для запекания младенцев? Орудие пыток?

— …не могу отойти от плиты, так что, может быть, ты откроешь дверь?

Снова позвонили, на этот раз более настойчиво, и Джим замер, устремив взор в коридор. Ванная располагалась слева, и в любую минуту… У него перехватило дыхание. Чувствовал он себя каким-то шпионом-пятиклашкой, но узреть любой незадрапированный участок Тамариного тела…

— Джим, я не могу, я вообще-то… — Слышалось, как на кафельный пол льется вода.

— Пожалуйста!

— О господи! Где у тебя тут полотенца? — Шум воды прекратился, щелкнула задвижка.

Джим прикусил губу в предвкушении — вот-вот он увидит… и тут же вскрикнул от боли, поскольку ему на плечи внезапно опустились чьи-то руки, и он чуть не прокусил губу насквозь. Джим чуть повернулся, так как дальше не пускали эти руки, и в нос ему ударил запах немытого мужика, а еще свежего базилика.

Какой контраст с благоуханием дорогого шампуня, донесшимся из ванной вслед за Тамарой, пробежавшей к входным дверям.

— Джим, у дверей никого! — крикнула она оттуда. — Теперь, если не возражаешь, я все-таки домою голову.

— Нед, — еле слышно пробормотал Джим, — ну ты и урод.

— Чего? — Нед выпустил Джима из медвежьих объятий и бросил на стол пучок базилика. — Я подумал, что вот это пригодится тебе на ужин.

— А в лапшу быстрого приготовления кладут зелень? — спросил Джим, неуверенно глядя на базилик. — Между прочим, со стороны улицы имеется совершенно замечательная дверь. Если окно открыто, это еще не стоит воспринимать как приглашение для внештатных грабителей-дилетантов.

— Но ведь окно ближе, правда? Слушай, почему ты всегда покупаешь кукурузу в початках? Готовить ты ее не готовишь, и в результате она загнивает вместе со всеми остальными овощами. Нельзя ведь только из-за того, что она уцененная… — Нед тщательно анализировал содержимое пакетов с продуктами, и на его лице отражалось явное отчаяние. — И вообще, когда я позвонил, я засомневался, что ты тут живешь. Как-то мне все это показалось слишком фешенебельным…

Джим проигнорировал это замечание. Для него это место тоже было чересчур шикарным. Как и для всей остальной компании, за исключением, возможно, Ангуса.

— Ну и где ты был? Я-то думал, что ты сейчас на работе в «Аксбридже».

— Ну я там как бы и был, — пояснил Нед, жуя листок базилика. — Но посетителей сегодня мало, и мне поручили готовить десерты к ужину. Сделал полный холодильник крем-брюле и ушел.

— А потом?

— Потом я погулял на пустыре и поискал там грибочков. Мы что, играем в двадцать вопросов? Нед был просто одержим грибами. Это касалось как кулинарии, так и разного рода «медицинского» применения.

— Нет, игра называется «На старт, внимание, готовим»[2]. — Джим выгрузил на стол все пакеты.

— Господи, Джим, неужели опять кусочки замороженной индейки?!

— Она мне очень недорого досталась.

— Хо-хо.

Джим смутился.

— Ты шутишь?

— Не больше, чем обычно. Не переживай. Нед разглядывал продукты. — Парнишка Джим, ты не пытался когда-нибудь пойти в магазин со списком? Неужели у тебя так и не появилось ни малейшего представления о том, что с чем можно приготовить? То есть объясни мне, что, по-твоему, следует готовить с добавлением засахаренного имбиря?

Джим залез в холодильник, извлек оттуда два пива и бухнул их на стол рядом с кастрюлей, прямо перед Недом.

— Нед, ну пожалуйста, просто приготовь что-нибудь из всего этого, ладно? И не называй меня больше «парнишкой Джимом».

Нед, ничего не говоря, выложил содержимое пакетов в ряд. Он все время посматривал на Джима, и при извлечении из пакета очередного продукта брови у него поднимались все выше.

Замороженное филе индейки, кусочками.

Свежий ананас.

Пятнистый стручковый перец.

Сироп.

Растворимый кофе.

Артишок, по сниженной цене.

Лапша быстрого приготовления, по сниженной цене.

Шоколадные пастилки с мятной начинкой, по сниженной цене.

Нед так высоко поднял брови, что они совсем исчезли в его косматой темной челке. Джим потянулся было за мятными пастилками, но Нед опередил его и положил их в самый дальний конец, позади остальных продуктов.

— Представляешь, Тамара решила воспользоваться моим душем! — объявил Джим, поставив на стол пиво и забрав кофе.

— Да неужели? — Нед убрал вялый артишок, а вместо него положил пучок спаржи, извлеченный из кармана куртки. — Ну-ну. Возьмем спаржу, если ты не против, — правда моча потом сильно пахнет.

Дверь ванной открылась, и оба мгновенно обернулись.

Тамара прошла по коридору и оказалась на кухне, при этом она старательно вытирала волосы полотенцем Джима, украшенным эмблемой «Манчестер Юнайтед». Быстро двигались обнаженные руки, полотенце то и дело приоткрывало длинную соблазнительную шею, а в лучах света, падавших из стеклянных дверей внутреннего дворика, сверкала серебряная цепочка, тонкая, почти невидимая, узкая бретелька маечки упала с плеча, и показалась другая, ярко-желтая бретелька — от лифчика. Джим сглотнул.

— Привет, Тамара, — сказал Нед, не утруждаясь даже взглянуть на нее и продолжая рыться в одном из выдвижных ящиков.

— Привет, Нед. — Она перестала тереть голову полотенцем и махнула им изящной ладонью, сияющей серебристым маникюром. — Вы уж извините, в бассейне душ не работал, — раздался из-под полотенца слегка приглушенный голос. — А если я поскорее не промою волосы от хлорки, они у меня просто позеленеют. У натуральных блондинок волосы к таким вещам очень чувствительны.

— Угу, так и есть, — изрек Нед. Джим позавидовал непринужденности, которую проявлял его товарищ в присутствии обладательницы таких потрясающих природных данных. — Тебя устроит, если на ужин будет спаржа?

Тамара вскинула голову и бросила полотенце на радиатор, тряхнув волосами.

— Было бы здорово. Особенно если ты сделаешь этот потрясающий голландский соус. И хорошо бы, если бы у Джима в ванной открывалось окно, а то ее никак не проветрить.

Она опустилась в новенькое кресло и начала закручивать влажные пряди на пальцы. Тамара была пышноволосой блондинкой, просто-таки Ангел Чарли из Западного Суссекса. Айона познакомилась с ней в школе искусств, где получала постдипломное образование. В результате Тамара совершенно не походила на всех тех девушек, с кем обычно знакомились Джим и Нед.

— Само собой, Нед, если приготовишь ее ты. — Она широко ему улыбнулась. Даже в январе и без косметики она была румяной. У Джима внутри все поникло. — Не хотелось бы начать год с пищевого отравления.

Нед так же широко улыбнулся в ответ.

— Знаешь, Джиму тоже нужно поучиться. А то в Вестбурн Гроув цингу лечить негде.

Джим решил привлечь к себе внимание и с силой шмякнул на стол пакет с индейкой.

— Я купил разного рода свежие ингредиенты, правда, Неду над ними нужно немножко подумать, и он сочинит вкусный и питательный ужин на семерых. — Раздался звонок в дверь. — А вот и двое из наших гостей.

— Заходите, открыто! — крикнула Тамара, откинувшись на спинку кресла.

— Ты что, не заперла дверь? В каком амбаре ты только выросла? — Джим попытался сказать это построже, но обращаться непосредственно к Тамаре обычно ему удавалось только умоляющим тоном, в лучшем случае — ошеломленным.

— Не, это я — парень из амбара, — заявил Нед, освобождая на столе место для разделочной доски. — В хлеву родился.

— Карлайл вовсе не деревня, — возмутилась Тамара, — не так ли? — Она наморщила гладкий лобик, как будто обеспокоилась неприятной мыслью. — А твой отец не фермер, правда?

Джим направился в коридор, завидуя тому, как легко Неду удается завести Тамару. Везучий, поросенок. И ведь она и сама как будто не против.

— Смотри, уже и Мэри с Крисом приехали, — сказал Ангус, притормаживая возле дома Джима. По обеим сторонам улицы автомобили были вплотную припаркованы друг к другу, и Айона не видела ни одного свободного места. — Вот их машина. Господи, ненавижу Лондон. Я ведь говорил Джиму, что возле жилья должна быть приличная парковка, но разве он меня слушал?

«Интеграле» замерла на месте, и Айона, которая оказалась ближе к месту, где намеревался припарковаться Ангус, посмотрела в ту сторону. Просвет между автомобилями нельзя было назвать многообещающим, кроме того, на краю этого участка стоял чей-то мотороллер «Веспа». Возможно, Тамарин.

— А мы здесь поместимся? — спросила она нервно.

Как раз напротив дверцы с ее стороны росло огромное дерево. По росту Айона была на треть меньше Ангуса, и это имело свои плюсы, когда приходилось сталкиваться с тем, что он считал идеальной парковкой за пределами проезжей части (то есть с необходимостью протискиваться через неполностью открытую дверь), а также в тех случаях, когда вследствие привилегированного права мужчин на передние сиденья ей, как лабрадору, приходилось садиться сзади, уступив место около водителя Неду или Джиму. При покупке машины Айона потратилась только на окраску кузова, но знай она тогда, сколько времени ей придется проводить на заднем сиденье, где места немногим больше, чем в корзинке для белья, она не стала бы соглашаться с Ангусом и вложила бы в автомобиль гораздо больше средств.

— А ты как думаешь, Айона, тебе же оттуда виднее?

— Милый, мой вопрос был чисто риторическим. Я понятия не имею. У меня нет ни малейшего представления о том, как парковаться задним ходом. У нас колеса могут повернуться на девяносто градусов, чтобы сюда проехать?

Он раздраженно вздохнул.

— Смотри и учись.

Ангус вписал машину на свободный участок на скорости около двадцати миль в час, крутанув руль до предела вправо, а потом до предела влево, при этом одна рука у него оставалась на руле, а вторую он для равновесия опустил на голову Айоне.

Айона решилась открыть глаза уже после того, как машина окончательно остановилась, и увидела, как они припарковались. У самого дерева. Она отстегнула ремень безопасности и попробовала открыть дверь. Ширина образовавшегося зазора была не более десяти сантиметров.

— И осторожнее с дверью.

Ангус беспокоился о машине больше, чем о ней, а ведь это симптоматично.

Айона начала протискиваться наружу, изо всех сил втянув живот и стараясь не зацепиться ремнем за замок. Ей удалось просунуть ногу, но дальше продвинуться было совершенно невозможно из-за боли в паху. Айоне показалось, что ее кость скрипнула по двери, царапая роскошную отделку из бежевой кожи.

Ангус копался в багажнике, запихивая выкатившиеся плоды манго обратно в пакеты с продуктами.

— Где здесь наши продукты, а где то, что мы на всякий случай купили для Джима?

— На пакете для Джима завязан узелок.

Придется перелезать на другую сторону салона.

Айона терпеть не могла это занятие. Стиснув зубы, она дотянулась ногой в сапожке из змеиной кожи (эту обувь она брала с собой и надевала вместо удобных спортивных тапочек, когда ей уже не нужно было обслуживать посетителей в кафе) до коврика со стороны водителя и постаралась пронести бедра повыше, так, чтобы не задеть ручной тормоз. Кто-то, наверное, подумал бы, что такая тренировка благоприятно сказывается на сексуальной жизни.

Попка у Айоны была небольшая, весьма соблазнительной формы, и Айона легко бы перелезла через ручной тормоз, если бы не поскользнулась, наступив на огнетушитель (крайне необходимый в машине гоночного типа), лежавший под водительским сиденьем. Само по себе это было бы не так страшно, если не считать болезненного удара о ручной тормоз, стоявший под весьма неудобным углом. Проблемы, собственно, начались только тогда, когда она в панике попыталась за что-то ухватиться…

— Ангус! Ангус! — завопила она, но было уже слишком поздно.

Ангус в этот момент как раз закрыл багажник.

— Хорошо, ты напомнила, что готовить будет Джим, а не Нед. У него никогда нет продуктов…

И тут до него дошло, что обычно багажник от тебя не уезжает, как только его закроешь. Через мгновение машина мягко стукнулась о «веспу».

— Привет, Мэри.

Джим наклонился и чмокнул Мэри в щеку. От нее, как всегда, пахло мелом и малышами. Чужими.

— Привет, Джим. Как дела? — Мэри аккуратно чмокнула его в каждую щеку. — Мы кое-что купили, поскольку знали, что готовишь ты. — Она вручила ему пакет, в котором оказались три бутылки красного вина.

— Джим, — сказал Крис и протянул руку, которую Джим пожал настолько искренне, насколько это было возможно, учитывая то, что Криса он как-то недолюбливал. Но, поскольку Крис тоже вроде бы не испытывал к ним особенно теплых чувств, Джим считал, что имеет право особенно себя не винить.

— Рад вас видеть. Спасибо за все это, — на самом деле не нужно было приносить три. Не так уж я плохо готовлю.

— Да? — Крис постарался изобразить на лице изумление по этому поводу. — Можно вылить вино в готовое блюдо и скрыть подгоревшие кусочки или выпить его с самого начала и просто их не заметить.

— На самом деле, Крис, — пояснил Джим, взяв у Мэри и повесив на вешалку в холле большую клетчатую учительскую сумку, — не скажу, что я вполне в состоянии на скорую руку состряпать что-нибудь невероятное, но, понимаешь ли, я пригласил кое-кого немного помочь.

— То есть ты попросил готовить Неда?

— Он просто все нарежет. А готовить буду я.

— Ты это серьезно, Джим? — спросила Мэри таким голосом, как могла бы расспрашивать кого-нибудь из своих воспитанников о том, что же на самом деле случилось с хомячком.

— Абсолютно.

— Ну, тогда будь все время на виду, чтобы мы знали, что ты делаешь, ладно?

В дверь снова позвонили. За цветным стеклом Джим увидел два силуэта — один высокий, другой маленький. Все стали махать руками.

— Проходи, — сказал Джим, — сперва налево. Мэри уже прошла через кухню и разглядывала холл, с интересом замечая в новой квартире каждую мелочь. Джим слышал, как она приветствовала всех поцелуями, а потом начала восторгаться газовой плитой.

— Не знаю, он где-то здесь… Крис, иди сюда, посмотри, какая потрясающая плита! — крикнула она, взглянув через плечо. — Да в ней можно зажарить всех моих третьеклассников[3], и еще останется место для йоркширского пудинга!

Крис перестал разглядывать запечатанные конверты, лежавшие возле дверей, и последовал за ней.

Джим глубоко вдохнул и широко распахнул дверь.

— …страховка все окупит, да? Ради бога, Ангус, ведь на ней даже и вмятины не осталось. Привет, Джим!

Джим, стоя на пороге, мог достаточно хорошо видеть за спиной Айоны и Ангуса то, что стало причиной изобразившегося на лице у Ангуса мрачного выражения, напоминающего о Дарте Моле[4]. Тамарина «веспа» все еще валялась под капотом «интеграле». Одна рука Ангуса лежала на плече Айоны, и этот жест как-то наводил на мысль о попытке удушения.

— Не может быть, неужели что-то случилось с твоей «гралей», Анг!

— Да, именно с «гралей», — ответила Айона, шагнув внутрь прежде, чем Ангус успел ответить. — На самом деле все это из-за меня, ну, скорее из-за дерева, которое не давало нормально открыть дверь со стороны пассажира. Я чуть было не заработала прободение селезенки и повреждения репродуктивных органов, пока пыталась выбраться из самой неудачно припаркованной машины на свете, ну и в результате у автомобиля теперь несколько не хватает передних фар, но беспокоиться тут не о чем. На пути сюда Ангус чуть было не задавил мотоциклиста, представьте себе, как бы при этом пострадала окраска кузова!

Ангус холодно улыбнулся. Его светлые кудри торчали спутанными прядями, — эта укладка образовалась, когда он расчесывал волосы пятерней в порыве яростного нежелания поверить в произошедшее, но рука все же оставалась на плечах Айоны.

— Я сегодня столько времени провел на работе. У тебя не найдется для меня чего-нибудь выпить? А для присутствующей здесь моей милой гражданской супруги, возможно, найдется какое-нибудь зелье из болиголова?

Джим посторонился, пропуская их в дом.

— Черт возьми, Айона, — сказал он, когда та проходила мимо. — Где ты раздобыла эти сапожки? Неужто «Скид Роу»[5] решили распродать свое имущество?

Сапожки у нее были из искусственной змеиной кожи кроваво-красного цвета, с одинаково острыми носками и каблучками.

— Да таким каблуком можно кого-нибудь без глаза оставить.

— Или без передних фар, — язвительно добавил Ангус, помогая ей снять пальто. — Или без кожаной отделки салона.

Айона не обращала на него внимания.

— Они помогают мне прийти в себя после того, как целый день приходится подавать кофе страдающим от стресса посетителям. Это терапевтическая обувь. Купила их, когда продала свой последний большой коллаж в «Спитлфилдз»[6]. Ручная работа. Единственная пара. — Ее шпильки соблазнительно зацокали по полу.

— Терапевтическая? Да за такие деньги они должны быть по крайней мере телепатическими! — пробормотал Ангус, передавая Джиму пакет с продуктами. — Но, конечно, это твои деньги, дорогая. — Он сбросил с плеч пиджак, задрапировал им перила и, ослабляя узел галстука, отправился через холл вслед за Айоной.

— Почему это, когда я готовлю, все приносят продукты? — спросил Джим, который шел за ними, просматривая содержимое пакета. — О, ура, вот и лук, лук я всегда забываю.

На кухне Мэри уже открыла две бутылки вина, вынула посуду из посудомоечной машины и расставляла на столе наполненные до краев бокалы. Пока что все присутствующие дружно набросились на кростини[7], которые Нед подал из опасения, что гости вот-вот съедят первое блюдо сырым.

Нед уже занимался принесенными Айоной овощами, начав с чеснока, который резал огромным ножом, со знанием дела опуская лезвие на волоске от собственных пальцев. Когда вошел Джим, он остановился и сгреб порезанный чеснок на доске в кучку, рядом с имбирем и перцем.

— Ага, вот и повар! — обрадовался Крис, потирая руки при виде того, как Джим надевает передник. — Теперь, думаю, пора выпить, чтобы море было по колено.

Джим взял с сушилки бокал и жестом попросил наполнить его.

— Я-то имел в виду скорее собравшуюся публику, чем самого повара.

— Крис, налей, пожалуйста, еще вина, — сказала Мэри, протянув свой бокал.

— Крис, еще вина, пожалуйста, — попросила Айона, протянув свой бокал и бокал Ангуса. — Пока Джим все не вылил в запеканку из курицы.

— Я умею готовить отнюдь не только coq au vin, — возразил Джим и стянул бокал Криса, пока тот наливал вина всем остальным. — Просто это блюдо так хорошо получается… Нед, куда ты положил мою кулинарную книгу?

— Тебе, друг, она сегодня не понадобится. — Нед взмахнул руками и как-то жутковато улыбнулся, а в его расширившихся глазах отразилось нечто похожее на транс. — Сегодня вечером я удостою вас своим кулинарным произведением в вольном стиле.

— А не полагается ли к этому еще и массовое пищевое отравление, в качестве бесплатного приложения? — поинтересовалась Мэри. Она шлепнула Криса по руке, не давая ему стащить последний оставшийся на тарелке кростини. Тамара, остается один кростини, ты будешь?

— Нет, ешь сама, — ответила Тамара, неосознанно потирая свой плоский живот. — Мне вчера делали ободочную чистку, и теперь я неделю не ем ничего мучного, понимаешь, чтобы была возможность…

— О господи, ведь предупреждать же надо! — с досадой произнес Джим. — Ты ведь не знала, — вдруг я собирался приготовить великолепное мучное блюдо? Пшеничный сюрприз? Пшенку по-турецки? Пшеницу con molto bene Milanese ragazza?

— Ну и что же ты готовишь, Джим? — спросила Мэри.

— Хм…

— То-то и оно. — Мэри захрустела своим кростини.

— Что такое ободочная чистка? Или это не стоит обсуждать за столом? — осведомился Нед.

В голубых глазах Тамары засверкал энтузиазм.

— Это так здорово, думаю, тебе тоже стоит попробовать…

— Нед, может быть, ты сначала разберешься с Джимом и с ужином, а потом мы тебе все расскажем об ободочной чистке? — поспешила предложить Айона. — Видела мои новые сапожки, Там? — Она торопливо вытянула ногу, чтобы показать обновку Тамаре, державшей в руке побег спаржи и угрожающе им жестикулировавшей. — Хочешь померить? Нет, действительно, тебе пойдет. Вот, посмотри…

Джим взял было нож, который отложил для него Нед, а потом неуверенно посмотрел на горы разложенных перед ним продуктов.

— Где же кусочки индейки, которые я купил?

Нед пошевелил пальцами.

— Мы просто сделаем вид, что ты ничего такого не покупал. Ну вот, Джим, парнишка, теперь у нас есть целая гора мелко нарезанных овощей. Что ты с ними намерен делать?

Он размашистым движением указал на продукты, большую часть которых принесли гости.

Джим задумчиво засунул палец в нос.

— Поджарить это все в большой сковороде, добавить вина, положить индейку и подержать часок на медленном огне?

— Не пойдет.

— Положить все овощи в большую миску и полить салатной заправкой? И подать блюдо охлажденным?

— Не надо.

— Меня-то, Джим, это вполне устраивает, — перебила Тамара. — Я все равно целый день только так и питаюсь. Очень полезно для толстой кишки! И при этом организм не затрачивает ферментов.

— А что же будут есть все остальные? — спросила Мэри, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Нед и Джим снова посмотрели на продукты.

— Нет, тут ты меня и поймал, дружище Нед, — согласился наконец Джим. — Ну никак мне не угадать, что ты там придумал. Я смотрю и вижу просто кучу овощей.

Нед в отчаянии посмотрел на него, затем на продукты, а потом снова на Джима.

— Неужели, это лучшее, что ты способен предложить? Салат из перца, моркови и лука?

— С артишоком, само собой. А сверху разложим индейку в имбире.

— О’кей, убедил, — сказал Крис. — Придется готовить Неду Нед, пожалуйста, приготовь что-нибудь.

— Ладно, но ты будешь смотреть, как я это делаю, о’кей, Джим? — Нед закатал рукава и взял со стола бокал вина. — Человек не может прожить на одной лапше быстрого приготовления и артишоках.

— И да не заманит Человек к себе на ужин Девушку, если все блюда в меню накачаны химикатами больше, чем Кит Ричардз[8], и срок годности ингредиентов прошел три года назад, — с чувством произнесла Айона. — И говорю я это вполне ласково, — добавила она, когда Ангус слегка пнул ее под столом.

— Да, я хочу помочь. — Джим махнул большим ножом. — Давай я помогу.

— Бог нам всем в помощь, — сказала Мэри, снова наполняя свой бокал.

— Я придумал кое-что получше, — объявил Ангус. — А не пойти ли нам в «Виноградную гроздь», что на той стороне улицы, и не пропустить ли по пинте, пока Нед будет готовить, чтобы не путаться у него под ногами?

— В «Виноградную гроздь»? — на лице Тамары отразилось недовольство. — Ты понимаешь, что на данный момент «Отвертку» мне придется заказывать без водки?

«Виноградной гроздью» назывался обшарпанный кабак, располагавшийся напротив дома Джима, единственный паб в районе, который еще не продали новым владельцам, не оформили под старину и не снабдили новеньким «свидетельством о рождении», сообщающим о его появлении где-то в Ирландии лет этак 150 назад. В этом районе выбор был следующий: кабаки в фальшиво-ирландском духе; заведения в стиле минимализма, где подавались напитки из бутылок; псевдобазар; винный бар в духе сельскохозяйственной ярмарки для непродолжительных свиданий (где и назначали свидания одинокие местные яппи); обшитые сосновыми досками «органо-пабы», посещаемые аппетитными дамочками. Модным этот район делала именно присущая ему захолустность, но всем захолустным местным жителям надоело выступать в качестве естественного мрачного фона модных заведений, и они постепенно перебирались из одного паба в другой, пока единственным приемлемым местом не осталась «Виноградная гроздь». Но даже им там не нравилось.

— Отличная идея, — обрадовалась Мэри. — Позвонишь нам, когда все будет готово, да, Джим? Что-то не так? — обратилась она к нахмурившейся Тамаре. На самом деле, на кухне нам всем не поместиться, и в любом случае смотреть, как Джим пытается готовить… Я имею в виду, что это зрелище не для слабонервных, да? Вряд ли захочется сидеть и наблюдать?

— Отлично, — сказал Джим, пытаясь ощутить себя хозяином в собственной квартире. — Вы все уматываете в паб, а Нед и я приготовим ужин.

Нед ухмыльнулся, увидев, что Мэри уже снова надевает пиджак.

— Или типа того. Я позвоню, о’кей? Мы быстро.

Глава 2

Ангус распахнул дверь «Виноградной грозди», и, как обычно, трое игравших в дартс около мужского туалета прервали свое занятие, обернулись, что-то пробормотали друг другу и продолжили кидать дротики в мишень, все так же высоко поднимая руки над головами.

Тамара посмотрела по сторонам, и на ее лице явно отобразилась мысль примерно следующего содержания: «Удивительно, что и нашу эпоху люди могут так походить на горгулий!»

— Ангус, на тебя снова пялится Безумный Сэм, — вполголоса сказала Мэри. — Кажется, ты ему понравился.

Сэм — они знали его только в лицо, к счастью, а не по фамилии — был еще более необходимой деталью в оформлении паба, чем мишень для дартса. Никто не смог бы припомнить случая, когда они пришли бы сюда и не увидели Сэма, сидящего спиной к стойке и пялящегося на посетителей так, что его можно было принять за вышибалу. Определить возраст было сложно, а прическа из не особенно большого количества черных волос чем-то напоминала шевелюры героев «Улицы Сезам»[9]. Сэм всегда щеголял очередной травмой средней тяжести, историю которой каждый раз, когда кто-нибудь заходил выпить, обязательно излагал работникам бара, со всеми отвратительными подробностями.

Когда Нед и Джим вместе снимали квартиру поблизости от паба, Нед пытался застать Сэма на улице, для чего отправлялся за сигаретами к самому открытию паба, но тот всегда был уже там. Присматривал.

— Конечно, я ему нравлюсь, — сказал Ангус. — Я ведь постоянный посетитель, как и он.

— На самом деле они почти все на нас пялятся, — отметила Мэри.

— Каждый раз тебе напоминаю, не надевай, когда сюда идешь, пиджак от Barbour, — прошептала Айона в плечо Ангуса.

— Ну и что же мне, по-твоему, стоит носить — куртку из овчины, как у футбольных менеджеров?

— Так вот куда исчезла Марилльон! — сказал Крис, возможно, чересчур громко.

— Что с тобой? — Мэри игриво шлепнула его ладонью, пытаясь угодить барменше, которая недоброжелательно посматривала на них. Правда, только одним глазом. — Когда мы хотим сказать что-то неприятное, что надо сделать? Сказать это шепотом, правильно?

— Это зависит от размера рта, — ответил Крис. Громко.

— Или от размера мозгов.

— Ну что же, голубки, что вам взять выпить? — спросил Ангус, пробираясь к бару.

Айона украдкой посмотрела на Криса и Мэри, увидела красноречивые взгляды, которые они бросали друг на друга, и вздохнула. Еще один долгий вечер. Она поискала глазами свободный столик. Таких оказалось несколько. Честно говоря, много. Этот паб был не из тех, куда приходят «посидеть».

— Я буду пить диетическую колу.

— Ангус, возьми, пожалуйста, все как обычно — ответила Мэри.

— То есть семнадцать джин-тоников, не так ли? — немедленно отреагировал Крис.

Айона прикусила губу, предчувствуя надвигающееся сражение. Назвать чувство юмора, которым обладал Крис, несколько воинственным было бы слишком снисходительным, — честнее было бы сказать, что отличить смешное от грубого ему мешал недостаток чуткости. А если говорить совсем точно, те же самые слова, которые в устах Ангуса или Неда прозвучали бы как невинный прикол, в исполнении Криса всегда превращались в злобную клевету.

Вначале Мэри широко распахнула глаза от потрясения, затем прищурилась в негодовании.

— Заходи и садись, — сказала Айона, не давая Мэри возможности разомкнуть гневно сжатые уста, и потащила ее к столику в углу.

Ангус, опираясь на стойку бара, попытался привлечь внимание барменши, которая внезапно обнаружила, что на другом конце дугообразной стойки требуется поправить на блюдце кучку арахиса. Сложность заключалась в том, что привлечь надо было внимание только барменши, а не Безумного Сэма.

— Хм, алло? Алло? — Чудесно. Она еще и глухая… — Да, ну вот! Нам не дадут чего-нибудь выпить?

В углу, под ненадежно расположенным и отнюдь не новеньким букетом искусственных цветов, Айона собралась было положить сумочку на пол, увидела, что он собой представляет, и решила оставить ее на коленях. С помощью картонки для пивной кружки она сгребла покрывавшие стол крошки сыра и чипсов с луком в кучку, которую затем выровняла со всех сторон, сотворив из соленых крошек небольшой горный хребет.

— Тамара, — спросила она, взглянув на подругу, — ты сядешь или как?

Тамара, чья аппетитная попка зависла над засаленной табуреткой, обитой красным плюшем, оценивала варианты посадочных мест. Лучшими в «Грозди» обычно оказывались высокие деревянные табуреты у стойки, поскольку их хотя бы примерно раз в неделю протирали, но когда усаживалась компания более чем из трех человек, то возникало ощущение, что идут съемки передачи «Любовь с первого взгляда». С другой стороны, имеющееся освещение не позволяло как следует разглядеть что-то непонятное, располагавшееся на сиденье прямо под ней… Так Тамара и замерла в нерешительности, и под ее серыми рабочими брюками слегка проступали очертания бедренных мышц.

Крис шумно сглотнул.

— Потому что на тебя смотрят, — добавила Айона.

— Я сажусь, — ответила Тамара, быстрым и плавным движением подхватила с пола кожаную куртку Криса и набросила ее на табурет. — Не возражаешь, если я сяду на твою куртку, Крис? Спасибо.

— Как тебе угодно, — растерянно согласился Крис.

В миллионный раз Мэри пожалела, что не изобрели еще обручальных колец, которые могли бы как-нибудь перекодировать прелести лучших подружек, словно каналы кабельного телевидения, за которые вы не платите. Если бы лицо Тамары выглядело расплывчатым, а голос звучал еле слышно, то жить было бы гораздо спокойнее.

У стойки Ангус мужественно сражался с постоянно ускользающей от него барменшей.

— Кружку «Тикстоун», одну диетическую колу, а тебе, Тамара?

Тамара чуть было не попросила бутылку минеральной воды, как того требовала программа детоксикации организма, но тут же передумала. В «Грозди» предлагали только такую минеральную воду, которую потом придется захватить с собой в клинику для анализа.

— Хм, диетическую колу.

— Две диетических колы, кружку «Стеллы»…

— Айона, разъясни еще раз, зачем мы посещаем это заведение? — спросил Крис. Он уселся на табурет и вытянул ноги. Этой игрой они частенько забавлялись.

— Потому что раньше Нед и Джим обитали неподалеку отсюда, а теперь Джим живет в доме напротив, а еще сюда не ходят невесть что о себе возомнившие руководители рекламных отделов, — начала Мэри. — Что скажешь, Тамара?

— Потому что здесь сохранилась классическая атмосфера небольшого захудалого паба, и по стенам не развешаны гирлянды ирландских дубинок или шелушилок для хмеля, — продолжила Тамара и посмотрела на Айону.

— Потому что, — Айона пробежала глазами по афишам, рекламирующим вечера караоке, глянула на грязные окна и на человека в углу, делавшего выговор своему псу, — потому что подо всей этой грязью скрываются очень интересные лепные орнаменты, относящиеся к концу эпохи правления королевы Виктории?

— Ты что скажешь?

— Потому что здесь дешевое пиво, а мы небогаты?

— О! О! — сказала Мэри, махнув рукой. — Потому что здесь проводится викторина!

Каждую среду в «Виноградной грозди» проводили викторину (первым призом был ящик пива), поучаствовать в которой приходили, казалось, все свободные в тот вечер администраторы гастролирующих в Лондоне рок-групп, а также вся обычная тусовка, состоявшая из тех, кто снимает квартиру с товарищами, и из юристов, появлявшихся здесь, чтобы напиться. Студентов приходило мало. «Гроздь» была чересчур мрачной даже для студентов. С учетом состава посетителей, вопросы викторины чаще всего были посвящены чему-нибудь вроде последнего состава группы «Хоквинд» или тому, каков был суммарный возраст участников группы «Роллинг Стоунз» в 1983 году, в результате чего каждую неделю на викторине присутствовала новая группа ничего не подозревающих квартиросъемщиков и адвокатов, так как предыдущая всегда уходила с чувством недоумения или раздражения после вопроса типа: «От чего умер их ударник?»

Айона и Нед провели детство в Карлайле, где им, само собой, приходилось слушать музыку десятилетней давности, и в особенности хорошо разбирались в волосатых исполнителях хеви-метал, а с помощью принадлежащей Ангусу старой коллекции журналов «Мойо» они устранили последние пробелы в своих познаниях, так что теперь могли наслаждаться полосой удачи. В холле у Джима появились четыре ящика пива «Бек», и Ангус высказал мнение, что стоит на какое-то время отказаться от участия в викторине. Против победителей в «Грозди» никто ничего не имел, даже если произношение тех, кто получал выигранное пиво, казалось подозрительно аристократичным, но у Криса появилась привычка с неприятным свистящим звуком говорить «Yeesssssss!» каждый раз, когда их компания давала правильный ответ, и делать при этом руками жест, которым, как ему казалось, он выражал иронию по отношению к металлистам, а паб, честно говоря, был не так заполнен, чтобы подобное поведение оставалось незамеченным.

Именно тогда Крис предложил всем обзавестись футболками с надписью «Нас все ненавидят, ну и плевать», на что Мэри сказала, что он просто пытается спроецировать на окружающих присущую ему манию преследования.

— Да, в этом пабе проводится викторина, — согласился Крис. — Но на самом деле она мне нравилась бы еще больше, если бы я мог и на самом деле различить риффы в раунде «Угадайте рифф». Но кажется, что для настоящего металлиста с убитыми мозгами и с нарушением слуха, который носит джинсовую куртку, готовую самостоятельно направиться в бар, все эти риффы тоже покажутся одинаковыми, а?

Мэри еле сдержалась, чтобы не парировать.

Сдержалась и Айона.

Тамара вспомнила, по какой причине она уже недели две не встречалась с Крисом и Мэри.

— И на самом деле, — продолжал Крис, не замечая, как вокруг него сгущается угрожающая атмосфера, похожая на туман из фильма ужасов, — здесь практически про каждого можно сказать, что он глохнущий леопард, а? Хм? Def Leppard!

— Мэри, твой муж, кажется, пошутил, — сказала Айона. — Попробуй его остановить, пока он не получил по зубам от того человека, что сидит сзади, с пятиконечной звездой и выкидным ножом.

Ангус вернулся и принес первую часть заказанных напитков.

— Диетическая кола для моей прекрасной леди в красном, «Сверхзвуковой» для миссис Давенпорт и пинта «Стеллы» для мистера Давенпорта. Он встал. — Я думал, придет Джим.

— Он сказал, что хочет немного понаблюдать за тем, как Нед готовит, — Айона глянула на часы. — Но думаю, что через пять минут Нед пинками выгонит его из кухни.

— Как ты думаешь, Джим сможет прокормиться, если рядом не будет Неда, который покажет ему, как достать бобы из консервной банки?

— А если говорить по существу, то сможет ли, по-твоему, прожить без Джима Нед, которого будет некому поднимать с постели по утрам?

Айона пожала плечами. Она и Нед учились в одной школе в Карлайле; Ангус ходил в ту же школу что и Джим. Нед и Джим были просто созданы для совместного проживания. Нед переехал к Джиму после того, как приятель, с которым они раньше снимали жилье, вернулся на родину в Дублин, и вскоре он и Джим стали полностью зависимы друг от друга. До такой степени, что, когда у Джима появилась возможность перебраться в квартиру крестной, Нед решил, что ему надо отселиться, пока их с Джимом еще не связывают отношения более прочные, чем Криса с Мэри. И пока, что значительно более существенно, все незамужние девушки Лондона не поинтересовались у Айоны, не закрепили ли Джим и Нед свои отношения клятвой верности на неофициальной церемонии в Сохо, как это нынче принято.

Однако в целом, как это ни грустно было признать, Нед и Джим, чья неаккуратность в ведении хозяйства регулярно отравляла существование трем уборщицам, излучали волны семейного спокойствия, какого Айона не чувствовала ни в одной другой знакомой ей паре. Их связывала друг с другом и грязь, и пристрастие к регистрации в Интернете непристойных названий доменов. Это была замечательная дружба, как в старые добрые времена. Крис, при всей своей правильности, никогда не мог понять этих отношений.

— Ты нам не расскажешь, они тебе ничего не говорили по поводу того, что они… ну, знаешь… — Крис приподнял брови и посмотрел на Айону.

— По поводу того, что они что? — холодно переспросила она.

— Сама знаешь что. — Крис шутовски поднял руки и торопливо добавил: — Я же не считаю, что это как-то неправильно, ты ведь знаешь, мои взгляды вполне современны и либеральны, но о некоторых вещах по поводу своих приятелей мужчина должен узнать заранее, пока не…

— Господи Иисусе, — произнесла Мэри, глядя в бокал джин-тоника.

— Пока что? — спросила Айона, стараясь говорить как можно мягче. — Сколько лет ты уже знаком с Недом и Джимом? Пять, или больше? Или ты собираешься отбить Неда?

— Крис, если человек умеет готовить яичницу, то это еще не говорит о том, что он «голубой», — резко заявила Тамара.

— А почему Нед переехал, они что, поругались? — настаивал Крис. — Из-за той поездки в Грецию, когда они вместе проводили отпуск?

— Нет! — У Айоны просто руки чесались отвесить приятелю пощечину, но она сдерживала себя, поскольку рядом была Мэри и нехорошо было бы привлечь к себе лишнее внимание, ведь в пабах такого рода драться принято только в специально отведенных для этого местах.

— Спасибо, Ангус! — сказала Тамара, неумело пытаясь перевести разговор на другую тему, и потянулась за новыми бокалами.

На лице Ангуса, только что вернувшегося с другого конца помещения и понятия не имевшего о содержании предшествовавшей беседы, отразилось некоторое удивление. Шел он осторожно, по привычке стараясь ничего не пролить на липкое ковровое покрытие. Было так темно, что нельзя было различить пятна от разлитого пива, но при этом более светлые места на полу начинали вызывать подозрение.

— Мне «Тикстоун», диетическая кола для Тамары, «Тикстоун» для Джима… — Он посмотрел по сторонам. — А Джим еще не пришел?

— Ангус, — воскликнула Тамара, — ради бога, объясни Крису, что…

— Не стоит, — перебила ее Мэри. Она раздраженно взглянула на мужа. — Крис то ли до смешного старомоден, то ли он просто задница.

— Ну, значит, все по-прежнему, — шутливо сказал Ангус, отпивая глоток из своей кружки. — Очень хорошее.

Дверь паба открылась, и появился Джим. На нем все еще был надет передник в белую и голубую полоску.

Айона вздрогнула.

Увидев своих, Джим махнул рукой и направился к ним, не замечая устремленных на него взоров.

— Эта кружка мне? — спросил он, взяв пиво и опускаясь на плюшевое сиденье рядом с Мэри. — Ужин будет готов примерно через полчаса. Неду осталось только приготовить соус для спаржи.

— Он вовсе не обязан для нас готовить, — с чувством вины произнесла Мэри. — Так несправедливо, что мы приходим к тебе на званый ужин, а Нед потеет у плиты, пока мы сидим тут в пабе.

— Вот тебе пример замечательного традиционного брака, — сказал Крис, обращаясь к Мэри.

— Нет, это домашнее рабство! Помнишь, какие клятвы мы давали, когда поженились? «Я обещаю уважать Мэри и обращаться с ней как с самостоятельной личностью?» Ничего не припоминаешь? Пляж? Твои кошмарные туристские сандалии? Невеста, нежно благоухающая средством от комаров?

— Ах, это были счастливые денечки! — воскликнул Ангус. В разговоре образовалась пауза, и он оседлал любимого конька. — Подумать только, Айона, ведь на их месте могли быть мы!

— Да, подумать только, — непроизвольно повторила за ним Айона, с притворным ужасом закрывая лицо руками. Это была ее обычная реакция, вовсе не говорившая о том, что она думает на самом деле. Подглядывая между пальцев, Айона увидела, как Крис хмуро уставился на кружку, но не могла понять, чем вызвано его недовольство и касается ли оно Мэри или Неда с Джимом, а может быть, качества пива.

— Да ну? — сказал Джим. — Не может быть. Вы ведь наверняка уже планируете помолвку? Сколько вы уже вместе?

— Кстати про совместное проживание, ты не скучаешь без Неда? — поинтересовалась Айона, желая сменить тему. — Правда, сложно сказать, что он с тобой больше не живет — ведь он все равно столько времени у тебя проводит.

— В жизни каждого мужчины наступает момент, когда он вынужден признать, что сможет чего-то добиться, только если будет жить один, понимаешь, о чем я? И, как бы то ни было, — Джим шумно отхлебнул из кружки, — ни одна женщина не сможет готовить на уровне Неда или хоть сколько-нибудь близко к этому, так что мне нужно как можно скорее отвыкнуть каждый вечер получать на ужин блюда ресторанного качества.

Несмотря на всю невероятную обшарпанность «Виноградной грозди», атмосфера в пабе была умиротворяющей и душевной — можно запросто просидеть целый вечер, не переставая жизнерадостно выражать свое недовольство. Кажется, Мэри пила слишком быстро, поэтому она принесла еще напитков для всех, а потом и Джим пошел к стойке, чтобы проверить, действительно ли новая барменша настолько отвратительна, как утверждал Ангус, так что время пролетело незаметно и было уже почти девять.

Айона обводила заведение взглядом: вот над стойкой бара торчат пыльные букеты искусственных цветов — ей всегда думалось, что зашвырнула их туда какая-нибудь невеста[10] во времена королевы Виктории и с тех пор никто не позаботился снять, — вот группа молодежи из Скандинавии теснится вокруг столика у двери. Они яростно что-то искали в путеводителях, потом внимательно всматривались в свои кружки, а Айона пыталась понять, не кажутся ли им старыми она и ее приятели. Как она полагала, им пора выглядеть старыми — Ангусу и Джиму было уже почти тридцать. Как и все остальным.

Тридцать!

Она вздрогнула и постаралась переключить внимание на стол и украшавшую его коллекцию кружек и стаканов. Хорошо вымытые стаканы для «Грозди» характерны никогда не были. Обычно большинство посетителей приносили с собой собственные пивные кружки. Мэри сравнивала свои ногти с Тамариными и слушала, как та несет всякую чушь на тему новогодних витаминных комплексов. Ангус потягивал пивко и критически рассматривал осыпавшуюся гипсовую лепнину над окнами.

А под столом изо всех сил тряслось колено Джима. Он поглядывал на кружки и стаканы перед собой и как будто все больше о чем-то беспокоился. Айона поймала его взгляд и приподняла бровь. Дрожь у него в колене немедленно прекратилась.

— У тебя какие-то проблемы?

— Э, нет-нет, вовсе нет, — ответил Джим. — Мы скоро пойдем, да? — Он извлек кисти рук, которые до этого были зажаты в теплом убежище между колен, уселся нога на ногу, плотнее сжав бедра, и продолжил беседовать с Крисом о тропических заболеваниях.

Секунд через тридцать стол снова задрожал, и Айона уже было повернулась к Джиму, чтобы попросить его прекратить это делать, но тут поняла, что теперь и нога Ангуса прыгала, гармонируя в неприятном pas de deux с подвижным коленом Джима. А кисти рук у Ангуса тоже были зажаты между бедрами.

— Что ты там делаешь под столом? — спросила она. — Почему вы с Джимом так за себя держитесь? Или это вы пытаетесь ничем не выделяться среди регулярных посетителей этого паба?

— Хм, мне пора на ту сторону улицы, — сказал Джим, делая невразумительный жест той рукой, которую не держал между ног. — Мне надо… хм… присмотреть за Недом.

Ангуса будто озарило.

— Отличная мысль. Я… э… пойду с тобой. — И он одним глотком допил свою кружку.

— Ты что, не подождешь нас? — удивленно спросила Айона. — Мы собираемся еще минутки две посидеть.

— Но мне очень надо… — начал было Джим.

— Когда я допью эту кружку, — не допускающим возражений тоном заявил Крис. — Если бы не ты, мы бы не стали брать всем еще по одной.

Мэри окинула взглядом с ног до головы Джима и Ангуса и вынесла свой диагноз.

— О, как мне это знакомо, — сказала она. — Ладно, ладно. Я отпущу вас обоих в туалет, но при условии, что вы немедленно оттуда вернетесь и не забудете вымыть руки.

Ангус издал тихий звук, выражавший недовольство.

— Мэри, ты, я думаю, никогда не бывала в здешнем мужском туалете, а? — спросил Джим. Вопрос был чисто риторическим.

— Только когда… нет, конечно нет. В мужском я не была. — Мэри выловила из джин-тоника ломтик лимона и бросила его в пепельницу. — За кого ты меня принимаешь?

— Ну, если бы я и решил посидеть на корточках на этом разбитом унитазе, где мне привелось бы принять позу страдающего запором горнолыжника на спуске с горы, или же пописать в сосуд, похожий на те, что извлекают при раскопках древнеримских поселений… Ты меня слушаешь? — обратился к ней Ангус.

— Ну, более-менее. — Теперь Мэри не могла оторвать взгляд от двери в мужской туалет, хотя и понимала, что смотреть туда не стоит. Только сейчас, когда об этом заговорили, она обратила внимание, что никто из мужчин в их компании никогда не посещал сортир в «Грозди».

— И даже в этом невероятном случае я не решился бы отправиться в мужской туалет до тех пор, пока не выйдет оттуда этот тип.

— Какой еще тип?

— Барменша.

— Да, ты, наверное, прав, — согласилась Айона.

— И ее приятель. Тот, который чинил музыкальный автомат лезвием перочинного ножа.

— Отлично, — сказала Мэри, залпом осушив свой бокал. — Ну и что ж вы сразу не сказали? Почему было просто не смотаться на ту сторону улицы и обратно? А если ты не закрывал окно в туалете, то можно отправить в него свои надобности прямо с тротуара.

— Мэри! — в ужасе воскликнула Тамара. — Обычно такие вещи говорит Крис!

— Неправда, — отозвался Крис. — Если только у себя дома, но никак не здесь, перед дамами.

— Это Нед, — громко сообщил Ангус, положив мобильник обратно в карман пиджака. — Эй, ребята, он всех зовет туда, и нас ждет уимпи[11].

— Уимпи на севере Англии все еще пользуется огромной популярностью, — пояснила Айона Тамаре. — Я не слышала, как звонил твой телефон, милый, — сказала она Ангусу.

Но Ангус был уже почти на выходе, а Джим не отставал от него.

Глава 3

— Сколько времени? — спросила Тамара спустя несколько часов, растянувшись в красном бархатном кресле в гостиной Джима. Прижав к животу большую синюю подушку для мебели, она покачивалась туда-сюда в такт музыке, которую Айона меняла каждые десять минут.

— Сейчас… без десяти час.

— Без десяти час! — простонала Мэри, лежавшая на спине у камина и обогревавшая у огня свой круглый животик. — Не здесь бы мне надо сейчас быть. Я должна разрезать наши запасные простыни так, чтобы получились тоги для детей. В этой четверти я даю возможность ученикам школы Святого Ансельма прочувствовать на собственном опыте все стороны жизни Древнего Рима (программа самой Мэри Давенпорт!) — кулинария, мода, дорожное строительство, исконное значение слова «высокопарный», и все это до пасхальных каникул. После которых мы изучаем египтян. О, Боже. — Она протяжно рыгнула, распространяя чесночный запах. Крис отодвинулся от жены на несколько футов. — Я дала себе обещание целый месяц ложиться в постель не позже полдвенадцатого.

— И на сколько тебя хватило? — приоткрыла один глаз Тамара.

— Я еще не приступала.

— Ну, а я под Новый год сам себе пообещал еще до следующего Нового года оказаться в чьей-нибудь чужой постели, — сказал Джим.

— И он тоже еще не приступал, — добавил зачем-то Нед.

— А может быть, тебе лучше пообещать себе до Нового года просто не вылезать из постели? Ты для этого много тренировался, — посоветовал Крис. — В этой бутылке еще есть вино?

Мэри вяло попыталась его ударить.

— Хватит умничать. Кто бы говорил — тебе, чтобы поспать, и в постель ложиться не надо. Я-то знаю, куда ты каждый день на полчасика отправляешься в три часа дня.

— И куда же? — поинтересовалась Айона.

— Я произвожу регламентные работы, — сказал Крис в тот самый момент, когда Мэри, приподнявшись, приняла сидячее положение и объявила:

— У себя на работе он уходит на полчаса в сортир и спит, прямо на горшке. Один его коллега из офиса рассказал мне, как Криса однажды раскололи, когда он вернулся после «производства регламентных работ» с красной овальной вмятиной в центре лба. — Она сделала выразительную паузу. — Все уже было подумали, что его похитили инопланетяне, а мозг откачали для исследований, но оказалось, что он просто сидел, опустив голову на руки, и часы упирались прямо в лоб.

— Не может быть, уже столько времени? — сказал Крис, с деланным удивлением посмотрев на свои часы. — Мне кажется, что Мэри немного устала и как-то взвинчена. Мне пора отвезти ее домой.

— Нет! — запротестовала та, обнимая мебельную подушку. — Ты просто не понимаешь. Здесь же ведется взрослый разговор. Никто из вас не засунул чего-нибудь в ноздрю, не затеял драки в туалете, никого не стошнило в чужую тарелку с завтраком. Да здесь просто рай!

— Честно говоря, за прошедший год Нед и Джим совершали все вышеперечисленное, — уточнила Айона.

— Согласна. — Мэри снова опустилась возле камина и с наслаждением потянулась, зарывшись босыми ступнями в овечью шкуру.

— Кто хочет кофе? Поскольку это, похоже, единственное, что мне доверяют приготовить, — спросил Джим, поднявшись с дивана, где он до этого вполне комфортно умещался вместе с Недом и Ангусом, которые просматривали новогодний фотоальбом Джима и с необъяснимой беспощадностью обсуждали его родственников.

Все апатично молчали.

— Эй, кто хочет кофе?

Последовало невнятное согласие.

— Расскажи нам про ободочное промывание, Там, — предложила Мэри. — Действительно ли с его помощью можно почувствовать себя не такой вялой, не такой, знаешь ли, январской?

— Ну я пошел варить кофе, да? — сказал Джим, ни к кому конкретно не обращаясь.

Тамара облокотилась на один из подлокотников кресла.

— Честно говоря, я чувствую, что внутри у меня стало гораздо чище — особенно после всей этой рождественской еды.

Айона и Ангус тайком обменялись понимающими взглядами. Вовсе не в еде дело, и это было очевидно всем, кто видел Тамарин плоский живот. Отравление организма произошло отнюдь не из-за избытка сарделек с соусом: Тамара, главное украшение любой вечеринки, всегда напивалась до невменяемого состояния на Рождество и под Новый год, а также на еврейскую хануку, индийский дивали и на официальных днях рождения обеих королев, в надежде, что алкоголь придаст ей достаточно уверенности, чтобы справиться с возрастающей в это время года общительностью мужчин, которые, судя по всему, считали, что наступил сезон, когда они имеют право «разочек попробовать».

Как и все видимые блага на свете, внешние данные Тамары, вызывавшие восторг окружающих, таили в себе одно маленькое «но»: ее застенчивость граничила с паранойей. Если мужчины таращили глаза, то она беспокоилась, интересно ли им в ней что-нибудь, кроме содержимого ее лифчика, а если на нее никто не пялился, то Тамара начинала думать, что так никогда и не найдет своего суженого. Поэтому она продолжала пить сотерн с лимонадом до тех пор, пока уже не могла понять, смотрят на нее или нет, и тогда, как правило, Ангусу и Джиму приходилось нести ее домой, и при этом она все еще выглядела как Марианна Фэйтфул[12]! Именно как Марианна Фэйтфул. Айона попыталась растолковать ей новомодную концепцию по поводу ненужности мужчины, но Тамара только отметила, что эта система начинает работать тогда, когда он у тебя уже есть.

— Тебе стоило бы попробовать сделать ободочное промывание. — Тамара массировала Мэри кисть руки, объясняя, как выполняется рефлексологический массаж кишечника. — Это совсем не больно. И выполняется совсем не сложно. Медсестра просто кладет тебя на бочок, потом берет такую трубочку…

— Постой, Джим, я с тобой, пойду помогу, — сказал Ангус, поднявшись удивительно проворно для мужчины его габаритов.

— Но ты обещаешь, что мне от этого прямо сейчас не захочется побежать в туалет? — спросила Мэри, беспокойно посматривая на руки. — Мне не выдержать второго ЧП за один день. Нет-нет, Нед, не надо ничего такого говорить, то, что ты там видел, сделала не я, — у меня снег на площадке такого волнения вызвать не может.

— Вернемся к нашему разговору. Там вначале все-таки используется анальная смазка, правда? — спросил Крис. Он придвинулся поближе.

— Чистых кружек у нас нет, — сообщил, не оборачиваясь, Джим, когда услышал, что Ангус открывает и закрывает шкафчики. — То есть, когда я переехал, их было семь, и я понятия не имею, куда они подевались.

— Ой, — Ангус открыл шкафчик, до отказа забитый печеными бобами, и тут же закрыл его.

— Но в коробке рядом со стиральной машиной есть несколько стильных чашек. Вот в той, нераспечатанной. — Джим стал ложкой засыпать кофе в кофеварку. Три, четыре, пять… его рука замерла в воздухе, когда он отсчитал шестую ложку. Сколько же стоит положить кофе? — Мне их подарила Тамара. То есть мне и Неду. Я еще не отваживался из них пить.

— Разумно, — отозвался Ангус. — Вдруг их разъест твой растворимый кофе. — Он подвинул в сторону кое-какие вещички, которые Джим «собирался» постирать, и с удивлением увидел, что выбор коробок оказался достаточно богат. — Джим, а когда ты сюда переехал? Около стиральной машины примерно полдюжины нераспечатанных коробок.

— Ах да, это же одно из моих предновогодних решений. Новая квартира, Новый год, Новый Джим. — Джим опрометчиво всыпал шестую ложечку и налил воды из своего суперсовременного чайника. — Не хочу загромождать свое жилье ненужными предметами. И сейчас провожу эксперимент — если я не почувствую, что мне какой-то вещи не хватает, значит, без нее можно обойтись. Так что в феврале я это все отсюда вынесу.

Ангус подумал, что в случае Джима можно отказаться и от таких вещей, как стиральный порошок и утюг, а также от свежих овощей и от стремления к достижению поставленных целей, но ничего не сказал, а только спросил:

— Почему сегодня все решили говорить о своих задницах? Просто отвратительно.

— Согласен.

Джим открывал и закрывал выдвижные ящики, пытаясь отыскать убранные Недом пастилки. Вполне оправдывая закрепившуюся за ним репутацию, из случайного набора продуктов, предоставленного Джимом, Нед приготовил ужин, казавшийся таким простым, что все думали: стоит что-нибудь такое приготовить самим, и в то же время понимали — так не получится. Нед как будто случайно носил с собой такие продукты, как трюфельное масло.

— Честно говоря, мне не хочется думать о том, что у Тамары могут быть какие-то физиологические проявления. Такие мысли омрачают все существование параллельного мира, который я для себя придумал.

Ангус что-то пробормотал в знак согласия.

— Но все же, — тут же продолжил Джим, не давая Ангусу поразмышлять на затронутую тему, — мне кажется, что сейчас просто такое время года. Всем нам трудно найти темы для обсуждения. Смотри, ты тоже почти не разговариваешь. За весь вечер ни разу не поспорил с Крисом.

— Господи, у меня сил на это не осталось. — Ангус запустил пальцы в свою шевелюру. — На работе был такой кошма-арный день. Я даже на Айону накричал, пока мы сюда ехали. И это еще до того, как ее стараниями примяло Тамарин мотороллер.

Джим удивленно посмотрел на него. Да, Тамара еще не заметила, что случилось с ее транспортным средством, но Ангус и Айона не ссорились. Никогда. Они не были женаты, тогда как женатая пара, Крис и Мэри, постоянно ссорилась по каждому пустяку. Возможно, здесь можно обнаружить некоторую закономерность.

— Вот в чем главный недостаток рождественских каникул, — продолжал Ангус. — Две недели ты привыкаешь ничего не делать, напиваться, валяться в кровати, заниматься своими личными делами за компанию с кем только захочешь и когда тебе только заблагорассудится, и тут совершенно внезапно, как раз тогда, когда ты мучаешься от самого ужасного похмелья за весь этот год, тебе приходится вернуться на работу и выслушивать, как все рассказывают о своих глупых новогодних обещаниях: больше работать, не откладывать дела на потом, но при этом ты точно знаешь, что на самом деле они решили, черт возьми, найти работу поприличнее где-нибудь в другом месте, и тебе понятно, почему нигде нет бумаги для ксерокса: все решили распечатать свое резюме в новейшей редакции.

Джим кивнул.

— Знаю. Надеюсь, что через год я уже не буду работать в «Оверворлд». Я все думал об этом, пока звенели новогодние колокола. Знаешь ли, я терпеть не могу те самые полчаса до наступления Нового года, когда приходится вспомнить, что сделано за год, и решить, что нужно сделать в следующем году…

— Ну да, и думается: зачем мне это все надо? — мрачно перебил его Ангус.

Джим взглянул на него.

— Да ну, я-то обычно думаю, хм, о чем-нибудь типа того, когда же у меня должна быть следующая зарплата.

Ангус расставил на подносе все чашки. Белые чашки с черными блюдцами, черные чашки с белыми. Вполне типично для подарка от Тамары, куплено скорее всего в магазине, где продаются работы художников.

— Знаю, что ты собираешься возразить, и отвечу: все как раз настолько плохо. Отнесешь кофе?

Джим посмотрел, как ловко Ангус засунул под мышку упаковку пастилок и понес поднос в гостиную.

Тамара все еще располагалась поперек самого просторного кресла, а Крис лежал почти у ее ног, буквально прикованный увлекательным разговором. Время от времени он, скорее всего сам того не замечая, сокращал ягодичные мышцы в такт музыке. Мэри лежала, подперев голову рукой, на некотором расстоянии от Криса, около окна рассматривала компакт-диски Джима Айона, а Нед во весь рост растянулся на диване с закрытыми глазами, прикрывая лицо рукой, при этом с дивана свисали обе ноги. Из-за того, что он положил руку выше головы, старая зеленая футболка уже не закрывала его загорелый живот, и были видны рельефные мышцы. Время от времени Тамара поглядывала на него из-под густой гривы светлых волос.

— …а потом давление воды в прямой кишке как бы все вымывает, — рассказывала она.

— Да, но после этого ты можешь посмотреть на то, что из тебя вымыли? — спросил Крис, и по его интонации было ясно, что интересуется этим он уже не в первый раз.

— Нет, не можешь, — дружно ответили Айона и Мэри.

— Разве ты не слушал, что объясняла эта милая леди? — буркнула Мэри, ткнув его пониже спины. — Она же сказала, что все отправляется прямо в ведро.

— О’кей, но можно на это посмотреть, если захочешь? — настаивал Крис.

— Крис, дружище, тебе, похоже, нужна помощь психолога, а не промывание прямой кишки, — вмешался Ангус.

Мэри взяла у него поднос и начала переставлять чашки на блюдца соответствующего цвета.

— Не знаю, как остальным, но я бы предпочла промыть не кишечник, а мозги, — сказала Айона. — Мне кажется, что у меня после Рождества все просто закупоривается. Нет ни энергии, ни энтузиазма, ничего нет. Не могу даже заставить себя пойти посмотреть январские распродажи. Кстати, сказала ли я, что денег тоже нет?

Рука Мэри замерла над чашками.

— Айона! Не может быть, только не ты. — Она взяла у Джима кофеварку и попыталась протолкнуть вниз поршень. — Айона, мы все на тебя рассчитываем, ты для нас — лучик солнца! А некоторые из нас умеют только погружаться в депрессию и проявлять сарказм!

— У тебя-то было достаточно практики, чтобы довести данные умения до совершенства, — сказал Крис.

— Живя с тобой, милый. — Мэри всем своим весом налегла на поршень, но смогла опустить его только до середины кофеварки. — Джим, давай как-нибудь еще раз попробуем как следует сделать кофе? Мне кажется, ты еще не совсем это дело освоил.

— А я прекрасно ее понимаю, — заявила Тамара. — Мне всегда хочется начать новый год с совершенно новой ноты, а на самом деле приходится разбираться со всем тем дерьмом, оставшимся с прошлого года, о котором рада бы забыть, но твои друзья все равно не дадут. — Она бросила на Джима недобрый взгляд.

— Слушай, я дал тебе его номер, потому что сам был с ним мало знаком, — попытался оправдаться Джим, подняв руки вверх. — А если бы я знал, что ты пойдешь к нему на свидание, я бы тебе все сказал про его мать.

— И еще об одной его небольшой проблеме.

— И… ну да, еще об одной его небольшой проблеме.

— Я попытался перед каникулами освободить свой рабочий стол, — сказал Крис, взяв у Мэри чашку сваренного Джимом кофе, который представлял собой черную вязкую жидкость. — Но за три дня работы в офисе все возвратилось на свои места. Не знаю, зачем мы сами себя обманываем, говоря себе, что Рождество — это конец года, ведь все прекрасно понимают, что у огромного перекидного календаря под названием Жизнь конца нет. Человеческие страдания не прекращаются на время общегосударственных выходных.

— У тебя хотя бы есть постоянная работа, — отметила Тамара. — А я снова по разовым контрактам.

Тамара занималась подборкой изобразительных материалов, иногда выполняла обязанности заместителя художественного редактора, иногда подрабатывала официанткой в том же кафе, где работала днем Айона. Тамара считала, что в кафе можно встретить больше талантливых людей, чем в остальных местах ее службы, поскольку находилось оно в самом центре Клапама.

— Да-а-а, а я долже-ен по утрам мести дорожки-и-и, — заныл Джим, растягивая слова на северный манер и обращаясь скорее к Крису, чем к Тамаре.

— Когда ты пытаешься изобразить северный акцент, получается такая лажа, парень, — сказал Нед. Он так и лежал с закрытыми глазами. — Мы столько времени провели вместе, что я от тебя ожидал большего.

— Да, я тоже, — монотонно пробубнила Айона, выговаривая слова на йоркширский лад.

— Брось, Айона. Нам сейчас нужно что-то новое, — неожиданно заявил Ангус.

Айона несколько потрясенно посмотрела на бойфренда, стараясь скрыть удивление. В их доме слово «новый» использовалось обычно в качестве синонима для слов «зловредный», «разрушительный» и «порочный». Ангус работал в крупной юридической фирме в Сити, о чем мечтал с самого детства; он запросто, с невероятным блеском сдавал экзамены и, насколько ей было известно, делал огромные успехи в работе. Он блестяще умел обнаружить запутанную проблему и привести все в порядок. Ангус был отличным инструментом для решения юридических задач. У него был и костюм из твида. Ангус не любил нового. Ему нравилось только проверенное временем, традиционное, надежное. Он любил прецеденты из прошлого. Все новое в их отношениях исходило от нее.

— В каком смысле новое? — вежливо поинтересовалась она.

— Поставить перед собой новую цель. Такую, к которой мы стремимся по собственной воле, а не из-за того, что нас кто-то другой заставляет этим каждый день заниматься.

— Если тебе сложно прямо заговорить о том, что неплохо бы обменяться женами, — сказал Крис, — то я хоть сейчас согласен, так что, если хочешь, можешь забрать себе Мэри уже сегодня вечером. Ее вещички я потом пришлю. Она сносно готовит паеллу, но ни в коем случае не разрешай ей делать тебе массаж спины.

— Ангус, дружище, а вспомни, о чем мы говорили под Новый год? — пробормотал Нед. — Когда мы до полуночи дали каждому пять минут для выражения сожалений и упреков, а ты потратил свои минуты на рассуждения о компании, которую ты как-то неправильно прикончил.

— Ликвидировал, — автоматически поправил его Ангус. — Но в этом-то и беда, мне кажется, что сейчас я уже ничего не делаю как следует. С юриспруденцией у меня были вполне серьезные отношения, но в последнее время мы практически не разговаривали. Я не так внимателен к ней, как раньше, подумываю о том, не начать ли мне встречаться с другой, и, если говорить совсем откровенно, я думаю, что мне уже пора собрать вещички и покинуть ее. Я много размышлял на эту тему и понял, что, если мы чего-то не сделаем сейчас, того, чего так хочется, — и не важно, что это будет, — потом окажется уже поздно.

— А я уже опоздала. Вся моя жизнь пошла наперекосяк, когда мне было только шесть и я не смогла принять участие в детском эстрадном конкурсе, — пожаловалась Айона, единственная из присутствовавших, кто привык к манере Ангуса изъясняться развернутыми метафорами, и поэтому была в состоянии понять, о чем идет речь. — И с тех пор моя жизнь — сплошные разочарования. — На самом деле это была чистая правда.

— Поверь тем, кто знает в этом толк, — сказала Мэри, — детей, которые выступают на эстраде, стоит хранить в состоянии глубокой заморозки, больше от них толку нет.

— Меня кто-нибудь слушает? — настойчиво поинтересовался Ангус.

— Я тебя слушаю, — ответил ему Крис, перекатываясь на бок. Выглядел он озадаченным. — Я понимаю, о чем ты говоришь. А я сейчас вышел на тот этап, когда уже через пару месяцев придется посвятить себя значительно более масштабному долгосрочному проекту, а это означает, что я буду по меньшей мере три года торчать на той же самой должности, в том же офисе, в той же стране. И после окончания проекта я опять окажусь привязан к чему-нибудь подобному. Знаешь ли, мне как-то сложно это представить. Я ведь до того, как устроиться на эту работу, так много путешествовал. Когда меня брали на работу, то обещали совсем другую жизнь.

Мэри удивленно глянула на Криса. Было как-то совсем не в его духе признавать, что работа в гуманитарной организации не всегда приносит полное удовлетворение и духовный подъем. В первую очередь потому, что в любом другом случае он не смог бы воспользоваться в спорах наиболее убедительным орудием, то есть обрушить на окружающих несокрушимую силу чувства вины, с помощью которого хотел поставить всех на свои места.

— Никто не хочет помочь Джиму прибраться на кухне? — спросил Нед, не обращая на него никакого внимания. — Там просто свинарник.

Крис сердито допил кофе.

— Итак, давайте я подведу итоги, — сказала Айона. Она обратилась к Крису: — Ты не хочешь вступать в законный брак со своей работой.

— Ну, я бы не так сформулировал… — начал отпираться Крис, но она уже повернулась к Ангусу:

— Ты подумываешь, не попробовать ли на какое-то время раздельное проживание, не будем сгущать краски, но ты хотел бы расстаться со своей работой.

Тот кивнул, состроив подобающую гримасу.

Айона указала на Тамару:

— Постоянной работы у тебя нет, вместо этого ты подрабатываешь примерно в трех местах одновременно и при этом продолжаешь рыскать в поисках новых связей.

Тамара, до которой плохо доходили метафоры, как будто обиделась, но Айона быстро продолжила, указав на Мэри:

— Твои отношения с работой слегка напоминают садо-мазохистское извращение — ты делаешь вид, что ненавидишь учительскую работу, но мы все знаем, что тайно ты ее очень любишь.

— Да, правда, кроме, собственно, детишек, — согласилась Мэри.

Теперь Айона ткнула пальцем в сторону Неда:

— Ты в своем деле достиг очень многого, и мы все так благодарны, спасибо, ну, а я вообще не хочу думать, что быть официанткой — моя работа, мне приятнее думать — это просто получение средств, которые позволяют мне заниматься тем, к чему у меня есть призвание, то есть Искусством.

В ответ последовали стенания, звуки, имитирующие отрыжку, и непристойные жесты.

— Послушайте, пока в Клеркенвелле[13] существуют галереи, за размазывание плакатной краски по холсту всегда можно получить деньги, — возмутилась она.

— И побольше, чем вы думаете, — добавил Ангус, сжав ее колено в качестве выражения своей гордости, так что Айоне стало немножко больно.

— Ну? А про меня что скажешь? — поинтересовался, указав на себя, Джим.

Айона осторожно высвободила колено из пальцев Ангуса.

— А, ну да, — проговорила она, глядя на Джима так, будто видит в первый раз. — Просто намекни, скажи еще раз, чем ты занимаешься? Это что-то серьезное?

Джим закатил глаза.

— Я специалист по реконструкции недвижимости.

И снова публика отреагировала гримасами, подражанием звуку выходящих газов и непристойными жестами.

— Показал бы ты мне недвижимость, которую реконструировал. — Крис откинулся на спину, сложив руки на груди.

— Вспомни то местечко в Кеннингтоне! — запротестовал Джим. — Был кошмарный дом, а скоро там появятся три замечательных квартирки и помещение, пригодное и для проживания, и для работы!

— Скоро?

— Да-а-а, — неуверенно протянул Джим, — как только разберутся со всеми юридическими заморочками.

— Ну-ну. — Крис самодовольно посмотрел кругом.

— Покажи нам хотя бы одного голодающего африканца, которому ты оказал помощь, — продолжил Ангус. — Нет, не покажешь. Все твои африканцы умерли. Вот так.

— А мне не хотелось бы быть тем несчастным, который завтра проснется и войдет в эту кухню, — вклинился Нед, не дав Крису возможности отреагировать на слова Ангуса. — Да, голландский соус был хорош, но я, дружище, уже использовал практически все твои кастрюли.

— О господи! — Джим перекатился на спину и тупо направил взгляд вверх, — впервые ему досталась квартира, где потолок не пересекали зловещие длинные трещины. Обычно по потолку в его жилище можно было гадать, как по ладони. А никаких хороших новостей они не предвещали. — Если бы в «Виноградной грозди» подавали приличную еду, я стал бы есть там, а в своей посудомоечной машине хранил пиво.

— Забавно, что ты так говоришь! — сказал Ангус.

Айона внимательно посмотрела на него и отпила большой глоток кофе. Так вот что скрывалось за его задумчивым молчанием. Сейчас по всем приметам было понятно, что Ангус собирается сесть на любимого конька — затеять дискуссию. А когда Ангус был верхом на этом скакуне, заставить спешиться его могли, наверное, лишь полицейские средства для разгона демонстраций. Когда Ангусу в голову приходила идея, глаза его застилала красная пелена, его охватывал дух Ганнибала, и он превращался в боевого слона.

— Джим, — сказал Ангус с подкупающей улыбкой, — каждый раз, когда мы приходим в «Виноградную гроздь», ты смотришь по сторонам и начинаешь рассказывать…

— Слегка громче, чем следовало бы, — вставила Мэри.

— …как ты купишь это заведение, привлечешь инвестиции и превратишь его в такой паб, куда станут с удовольствием заходить нормальные люди. Само собой, чтобы подавали приличную еду, хорошее пиво, и никаких педерастических ирландских вечеров.

Айона с замиранием сердца заметила, что Ангус поставил кофейную чашку. Это означало, что сейчас он начнет размахивать руками. Далее по программе — указывание пальцами.

— Ты знаешь, Брайан всегда плачется, что хотел бы отойти от дел и уехать с Луисом на Коста-дель-Сол. В последний раз, когда мы заходили, он даже всем показывал брошюры с предложениями агентств по недвижимости.

— Да-да, — согласился Нед. — Вы не поверите, насколько в тех краях цена бунгало бывает раздута из-за того, что рядом находится поле для гольфа. А к Луису, похоже, легко пристает загар.

— Готов поспорить, если хорошо с ним поговорить, он будет готов отдать заведение практически даром. В своем нынешнем состоянии особой прибыли оно приносить не может. Паб требует основательного ремонта. А мы с вами — как раз те, кто может это сделать.

Ангус посмотрел на присутствующих. Про себя он согласился, что они не особенно напоминали напористый коллектив молодых предпринимателей, но ведь и Ричард Бренсон[14] поначалу ходил в отстойных свитерах.

— Джим, ты мог бы пробить финансирование для покупки и оборудования паба, а у меня имеется большой опыт юридической работы с недвижимостью. Владение на правах имущественного найма и тому подобное. Нед руководил бы на кухне, подобрал бы хороших помощников, составил меню, а Айона, имея обширный опыт в сфере общественного питания, могла бы заниматься всем, что связано с обслуживающим персоналом…

— Спасибо, милый, — живо отозвалась Айона. — Может быть, ты хотел сказать — Айона может заняться дизайном и оформлением помещений?

— Айона может заняться дизайном и оформлением помещений, — повторил Ангус, — само собой, ей поможет Тамара, миссией которой будет подобрать «привлекательные большие фотографии в черных рамках»…

— Не забывая и о такой первоочередной миссии, как привлечение посетителей, — добавила Мэри.

— Спасибо, Мэри, — сказал Ангус, не вполне понимая, шутит она или говорит всерьез. — А Крис мог бы… мог бы отвечать за, хм, связи с общественностью и тому подобное…

— А мне ты что мог бы предложить? — нежным голоском спросила Мэри. — Мне можно доверить написание меню? У меня огромный опыт каллиграфического письма, мелом на доске. Эту роль я исполню превосходно. Еще я отлично извлекаю пластилин, который дети себе запихивают в разные отверстия.

— Отлично! — ответил Ангус. — Отверстия. Нам, как я полагаю, очень понадобятся твои умения. Замечательно.

Он сиял, и лицо его покраснело, заметила Айона. Ангус был милейшим человеком, но в последнее время начал раздражительно жаловаться на жизнь и даже, как она тайно жалела, перестал напевать в ванной. Айону огорчало, что у него что-то не ладится на работе, а она, мало разбираясь в офисной политике, ничем не могла помочь. Ну и пусть все это не более чем «Фантазия на инвестиционные темы»! По крайней мере, он не швыряется своим мобильником. А еще в энтузиазме Ангуса действительно было что-то заразительное. Она уже начинала задумываться, как могла бы реконструировать и оформить «Виноградную гроздь». Как хотя бы просто отмыть «Виноградную гроздь»?

— Ты так запросто обо всем этом рассуждаешь, — сказал Джим. — Тебе бы поработать в «Оверворлд»!

Джим меньше всех был склонен поддаваться на пылкие проповеди Ангуса, поскольку знаком он был с ними дольше остальных. Когда Ангус предложил собрать школьную команду для крикетного матча, Джим вызвался заняться сбором участников. Айона с Мэри, приложив немало усилий, приготовили чай со сливками и раздобыли сладости, а Крису и Неду пришлось участвовать в игре, несмотря на то что они никогда не являлись питомцами данного учебного заведения и — как успел возразить Крис, пока его, в щитках, предназначенных для игрока значительно большего роста, выталкивали на поле, — оба закончили обыкновенную среднюю школу. Ангус внес свою лепту в виде семидесяти очков, после чего был вынужден удалиться (из-за солнечного удара). Три принимающих игрока с трудом унесли его с поля, после чего Ангус героически лежал в затененном павильоне весь остаток матча, а Айона кормила его клубникой со сливками, пока все остальные игроки истекали потом на тридцатипятиградусном пекле.

Именно этим объяснялась настороженная реакция на последний вдохновенный порыв. От одной мысли о проектах Ангуса у Джима уже начинали болеть ноги.

— Звучит так просто, потому что все и есть просто, — внушительно заявил Ангус. — И люди всегда делали такие вещи. — Он поднял руки выше головы и пошевелил пальцами.

«Ну вот, — подумала Айона, — приехали. Следующим пунктом программы пойдет речь о „юных бизнес-дарованиях“».

— Знаете ли, мне уже тошно читать в «Стандард» обо всех этих «юных бизнес-дарованиях», которые гребут деньги лопатой благодаря идеям, которые и я мог бы предложить, — сказал Ангус, ткнув пальцем в подлокотник кресла. — Это наш последний шанс что-то сделать, а иначе мы все скоро увязнем в ипотечных кредитах, воспитании потомства и выплате страховок, и тут подойдет со своей большой дубинкой Средний Возраст. Не знаю, как вы, но мне действительно интересно посмотреть, как мы с этим справимся.

Айона осторожно поставила чашечку на блюдце, стараясь не отвлечь его и не обратить внимания на себя.

— Сообща мы обладаем просто гигантским потенциалом, — Ангус уже несся во весь опор. — Ну, а если дело не пойдет, ничего страшного. Все мы, зажав хвост между ног, вернемся на свои отвратительные рабочие места, которые так ненавидим, и вновь будем тянуть лямку, вернувшись к нудному подневольному труду.

— Да, для такого паба здесь очень подходящее место, — нерешительно согласился Джим. — В этом районе все заведения, где можно найти приличную еду, — полный отстой.

— И это было бы так удобно! — воскликнула Тамара.

— Для кого именно? — поинтересовался Крис.

— Эй, Айона. — Нед слегка тронул ее ступней и указал на бокал. — Хочешь еще вина? Мне кажется, эта беседа может затянуться надолго.

Она кивнула, глянув на Ангуса. Было совершенно ясно, что в ближайшие три часа тот уходить не собирается: рукава закатаны, глаза сверкают таким энтузиазмом, который ей обычно случалось видеть только в рекламных телепередачах. Она с огорчением подумала, что в юридической фирме его таланты не востребованы. Любая церковь по всему Среднему Западу просто мечтала отыскать проповедника с таким даром убеждения.

А она уже неоднократно все это слышала, так что вряд ли есть риск упустить что-то важное.

— Налей, пожалуй, — тихо сказала она Неду. — И давай подальше уберем бутылки на случай, если Крис начнет ему возражать.

— А что касается кухни, — вещал Ангус, чертя огромные круги руками в воздухе, — что касается кухни, то…

Глава 4

— Вы берете один кофе латте обезжиренный, низкокалорийную булочку с черникой и эспрессо с собой? — повторила заказ Айона, глянув, что записала на тыльной стороне ладони. Половину — синим цветом, половину — красными царапинами, потому что закончилась паста в шариковой ручке.

— Да, — сказала женщина в деловом костюме. Это было такого рода «да», которое Айона и другие девушки привыкли расшифровывать как: «Да, и у меня высшее образование, а у тебя его, спорим, нет».

— О’кей, — ответила Айона. Такое «о’кей» можно было перевести как: «о’кей, высшее образование у тебя, возможно, есть, но при этом ты пользуешься бессмысленным жаргоном любителей кофе из Сиетла и думаешь, что это круто, потому что все твои представления о хорошем вечере у себя дома ограничиваются просмотром мыльных опер — вначале „Друзей“, потом „Элли Макбил“».

Обычно она была куда более проворна, но сейчас мозг был как будто окутан липким пузырем, который образовался под действием вина, выбранного Крисом на его собственный грубый вкус. Кроме того, в голове все еще звучали отголоски речи Ангуса на тему «Как нам следует изменить свою жизнь». Вещать он продолжал до полвторого ночи, когда от усталости наконец вынужден был остановиться.

— Отлично! — улыбнулась она. — Кофе вы возьмете в конце стойки, а булочку я вам сейчас упакую.

Никак нельзя было сказать, что Айоне не нравилось работать в «Коффи Морнинг», — а нравилось ей очень. В своей работе она не видела ни одной сколько-нибудь отрицательной стороны. Замечательно было уже то, что целый день можно было слушать радио, а кроме этого, ее умения сосредоточиваться на короткий период времени как раз хватало для того, чтобы одновременно решать десяток несложных задач. Пускай в ее компании считают, что ей стоит заняться чем-нибудь серьезным. А ей нравилось проводить утро, обеспечивая кофеином тех, кто в нем так нуждается. Ей нравилось наливать молоко, протирать столики, тратить чужие деньги на большие букеты цветов, а в сортах кофе она разбиралась превосходно. Но больше всего она любила тот момент, когда, в три часа дня, снимала передник, передавала кассу Саре, дочери владельца кафе, а потом отправлялась домой, где в полном уединении занималась живописью.

Живопись была основным занятием Айоны. Все остальное — просто подготовкой. Сара завидовала тому, как хорошо Айона запоминала, за каким столиком что заказывали — за это доставались неплохие чаевые, — но причиной такого запоминания было то, что образ каждого клиента мгновенно сохранялся у нее в голове, как будто в огромном хранилище фотографий, — она помнила все нетерпеливые гримасы, смущенные улыбки, увлеченное пересказывание сплетен, — и многочисленные лица тех, кого Айона обслуживала днем, ночью появлялись на ее картинах. Хорошо, наверное, что большинство посетителей об этом и не догадывались.

Ну да, работать в кафе ради того, чтобы иметь возможность заниматься живописью, — избитое клише, и в глубине души Айона отдавала себе отчет, что роскошная жизнь не будет продолжаться вечно, отчего так и любила эту работу, испытывая некоторое чувство вины. Она знала, что ей очень повезло. Ангус умудрился купить квартиру еще до того, как Брикстон превратился в модный район, и благодаря этому ее расходы по дому были значительно меньше, чем если бы они совместно снимали квартиру. И пока что всякий раз, когда наступал финансовый кризис типа выплаты медицинской страховки для лечения у зубного, ее спасал Закон Божественного Везения, однажды удалось даже продать одну из ее больших работ на рынке Спитлфилдз. Айона знала, что до сих пор ей сопутствует удача. Странно было только понимать, что все ее друзья занимали серьезные должности.

Но в то же время, когда Айона заваривала бесконечное количество чашек кофе, слушала радио и наводила порядок, ей почти казалось, что она у себя дома. Что может не понравиться в такой работе?

Айона улыбнулась следующей посетительнице, которая сердито посмотрела в ответ. «Доброе утро, чего бы вам хотелось?» Она откинула с глаз длинную темную челку и сделала радио погромче. Звучала «Лестница на небеса»[15].

Жилище Ангуса и Айоны было таким же хаотичным и цветастым, как ее картины. Вот уже пять лет Айона жила вместе с Ангусом в его большой квартире в Брикстоне, кроме того, им принадлежал большой сад, кот и кошка из Баттерсийского приюта[16], по кличкам Леди и Крейтон, и сарай, который когда-то был местом хранения принадлежащих Ангусу инструментов для домашнего ремонта, собранных им в поистине невероятном количестве, а теперь служил живописной мастерской Айоны. Но вот уже шесть недель в собственном воображении она жила с Джимми Пейджем. С тем самым, с гитаристом из «Лед Зеппелин».

Айона влюблялась в среднем раз в месяц. В цвета, писателей, пищевые продукты, туфли, а иногда, самым невероятным образом, в эпизоды из истории. Айона обладала мозгом библиотекаря и сердцем бесстыдной малолетней шлюшки, и если она влюблялась, то всегда пылко и с закрытыми глазами.

Но отношения с Джимми Пейджем уже вышли за привычные рамки. Вот уже шесть недель у нее в голове постоянно играла какая-нибудь песня «Лед Зеппелин», как будто в музыкальном автомате, который оккупировала не отличающаяся сколько-нибудь богатым воображением местная группировка байкеров. Она замечала, что пальцы словно по своей собственной воле отстукивают «Лестницу на небеса» по кофеварке эспрессо. Она с удовольствием вопила «Я покидаю тебя, детка», хотя слова и вызывали у нее некоторое неодобрение с точки зрения феминизма постмодернистского толка. И даже пробор она начала делать посередине, к огорчению Ангуса. Он особенно ругал себя за то, что в доме имелись эти альбомы, а кроме того, повсюду ощущался запах пачули, что доводило его почти до паранойи.

Айона отлично понимала, по какой причине это делает, хотя и осознавала, что ее привычки не особенно подходят взрослому человеку. Жить с Ангусом было спокойно и приятно, но едва в их отношениях установился определенный ритм, ей стало не хватать кружащих голову перепадов настроения, которые ощущаешь, пока только встречаешься, но еще не живешь вместе. Она знала, что месяц за месяцем они все так же будут вместе вести жизнь столь же регулярную, как выход журнала, подписку на который они оплачивали вместе, или как прямое списание муниципального налога. Она устремлялась к своим случайным мини-увлечениям, изводя себя истерической влюбленностью, со сладостью ощущая кинжальную боль утрат: например, никогда ей не бывать на концерте «Лед Зеппелин», а неземной красавец Джимми Пейдж в настоящее время выглядел ничем не лучше тех, кто играл в дартс в «Виноградной грозди». Но Айона, хотя и поглощенная всем этим, никак не связанным с обычной ее жизнью, не особенно переживала. Она была так влюблена, что испытывала головокружение каждый раз, когда слышала эту музыку, но ее как будто окатывала волна отчаяния, когда она понимала, что все произошло еще до ее рождения. Она влюблялась. Снова и снова.

Айона позволяла себе мчаться на крыльях внезапной страсти, которая как будто электрическим током пронизывала ее повседневное существование. Таков был ее характер, и именно это давало ей почувствовать вкус жизни. Она понимала, что эти увлечения не продлятся более нескольких недель, а когда закончатся — вот в чем их отличие от обыкновенных любовных приключений, — она будет лучше осведомлена о происхождении хеви-метал или о романистах двадцатых годов, но спать при этом будет все с тем же обожаемым мужчиной. Влюбляясь, Айона стремилась броситься в пучину нового увлечения, но при этом никогда не забывала и о реальной жизни. Именно счастье и везение реальной жизни давало ей возможность сначала глубоко погрузиться, а потом снова вернуться.

Айона считала, что изменяют те, кому не хватает воображения. Она не допускала ничего такого, что могло бы огорчить Ангуса, — ей не хотелось увидеть боль и обиду на его открытом, честном лице. Но даже когда они вместе лежали в ванне, в голове Айоны кружились эти страстные влюбленности, и она чувствовала, что скрывает от партнера небольшую часть своего мира, как будто отгородив там уединенный уголок. Никто и не подумал бы, что этот уголок — тоже она.

Оберегать заветный утолок было непросто, потому что все друзья привыкли полагаться на нее как на человека уравновешенного, к которому в любое время суток можно обратиться со своими проблемами. Друзья могли заговорить с ней, пока она мыла посуду после ужина, как если бы подошли на улице к знакомому продавцу, — они были слегка смущены, стеснительны, извинялись, но все же просили о помощи: «Айона, с тобой можно немножко поговорить после того, как…» Иногда ей хотелось, чтобы они тоже некоторые вещи скрывали от окружающих. Все чаще ей доводилось сталкиваться с тем, о чем она предпочла бы не знать.

Не знать, например, что происходит между Мэри и Крисом. «А мне, похоже, скоро придется видеть это все как на панорамном экране», — мрачно размышляла Айона, прополаскивая самую чистую салфетку. Взглянув на часы — было девять тридцать, — она стала протирать освобождающиеся столики, надеясь успеть к тому моменту, когда в кафе нахлынет первая волна мамаш, которые только что отвели в школу своих чад.

Она была и не прочь помочь, когда можно было что-то сделать, но эти двое… Нужно уметь положить какой-то предел, даже если речь идет о самых близких друзьях. Айона быстро махнула салфеткой по первому столику, и крошки круассана слетелись посередине, как будто опавшие листья. Хотя мужчинам из их компании казалось, что пререкания Криса и Мэри уморительно смешны, Айона считала, что счастливым этот брак могли бы назвать только мазохисты. Не то чтобы Мэри что-то рассказывала, просто уж очень много они вели «теоретических» разговоров по поводу семейных отношений в мыльных операх.

Айона смела крошки в ладонь. Было трудно что-то придумать. Между ней и Мэри существовала договоренность — никогда и ни по какому поводу не заявлять: «А я ведь тебе говорила». И Мэри была в таких ситуациях ужасно упряма — ей было проще страдать, чем признать свою ошибку, не важно, шла ли речь о неприятном любовнике или натирающей обуви. Вопреки рекомендациям журналов, в жизни есть вещи, которые следует продуманно и неуклонно скрывать от самых лучших друзей, — хотя о таких проблемах обычно весело поболтать со знакомыми. За те годы, что они дружили, Мэри приходила к ней посоветоваться по поводу самых разных неприятностей со здоровьем или рассказывала об отвратительных сплетнях, а также о нелепых и мучительных увлечениях недосягаемыми мужчинами, но ни разу не призналась она в том, что отношения с кем-либо подходят к концу, до тех пор, пока ее не бросали окончательно и было уже ничего не поделать.

Айона на собственном опыте знала, что о прочности отношений пары никак нельзя судить по количеству ссор. Они с Ангусом и дня не проводили без стычки по поводу, например, состояния квартиры или того, что она не умеет водить, но при этом они шлепали друг друга мягкой лапкой, как втянувшие когти львы, тогда как Крис и Мэри бранились не на шутку. Когда Айоне случалось слышать, как в пабе эта парочка перекидывается короткими резкими замечаниями, у нее исчезали последние сомнения: лишь небольшой шаг отделяет фразу: «О господи, Мэри, ты что, пьешь уже третью кружку пива?» — от слов: «Да, третью, Крис, кстати говоря, МАТЬ ТВОЯ ЗА ДЕНЬГИ СОСЕТ У ОСЛОВ!!»

В последнее время они как будто решили вообще не обращать внимания друг на друга.

Айона нахмурилась. Совсем плохой знак, когда люди не могут даже поругаться. Не говоря уже о том, чтобы помириться. Постороннему наблюдателю было очевидно, что в половине случаев Крис просто не замечал, что Мэри пытается его уколоть, что ее сильно огорчало, а его остроумные реплики из-за своей исключительной неуместности оказывались обычно даже более неприятны для нее, чем ему бы того хотелось. Айона ненадолго замерла, занеся тряпку над размазанным по столу джемом, и мысленно согласилась, что все это просто мягкие выражения, а по сути Крис просто слишком туп, чтобы иметь дело с Мэри.

Айона протерла столик дочиста и перешла к следующему. Наверное, заняться «Виноградной гроздью» — не такая уж и плохая мысль, пусть даже дело не пойдет дальше бурных обсуждений того, что можно было бы сделать. Ничто так не оживляет потускневшую было привлекательность твоего парня, как то, что он начинает деловито излагать проекты и в целом производит впечатление способного человека. Часто она фантазировала на тему того, как Ангус соблазняет ее прямо на своем столе в офисе, но перед этим в ее грезах он всегда первые полчаса давал ей сложную и крайне дорогостоящую консультацию по юридическим вопросам. Даже фантазии с участием Джимми Пейджа в обязательном порядке включали двухчасовой концерт, а затем — импровизацию за кулисами на акустической гитаре.

И ведь Ангус был действительно прав: в любую минуту они могут оказаться связанными по рукам пенсионными программами, выплатами страховок на случай серьезной болезни. И должны будут заниматься детьми. Айона задумалась. Возможно, в этом и состояла проблема Криса: он никак не мог привыкнуть к мысли, что пора как-то обустраивать свою жизнь. Может быть, у него это и не получится, при его работе в гуманитарной организации. Как бы ей ни нравилось работать официанткой, работать для себя и для Ангуса было бы все же приятнее, — это такие же разные вещи, как снимать квартиру и жить в собственном доме, за который выплачиваешь кредит.

Но разве можно будет при этом так же заниматься живописью, ни в чем себя не упрекая?

Айона продолжила протирать столики, налегая на тряпку с еще большим усердием.

Глава 5

Ангус смотрел на облака, плывущие по небу над центральным Лондоном. Его офис находился так высоко, что за окном было видно в основном небо, — по зрелом размышлении Ангус решил, что при распределении кабинетов что-то перепутали, а на самом деле эта захватывающая дух панорама Лондона предназначалась для какого-то сотрудника более высокого уровня. Ведь так все это делалось, да? Чем выше ты поднялся по служебной лестнице, тем меньше тебе придется видеть стен соседних зданий. Тем ближе ты к небесам. Тем с большего расстояния видишь ты станцию Ливерпуль-Стрит.

Сегодня небо было совершенно ясным, чистоголубым, как фон на веджвудском фарфоре, думал Ангус, довольный таким точным определением. Скрытое за облаками солнце подсвечивало все небо, изумительно яркие лучи подчеркивали силуэты пышных облачков, внутри которых было не видно никаких темных пятен, предвещающих дождь. Проплывающие по небу облака действовали гипнотически. Ажурные дождевые облака (хотя, возможно, их надо называть как-то по-другому?) растянулись по всему небу, упорядоченно, как на полотнах Магритта[17], настолько безупречные, что трудно поверить, что это небо не было создано живописцем.

Ангус протянул руку к телефону. Он никогда не считал себя творческим человеком, — он привык заниматься делом, поэтому и решил стать юристом, но в последнее время стал замечать, например, игру солнечного света, передвижение солнца по небосклону в течение дня, количество полицейских вертолетов над этим районом… Все это началось с тех пор, как Ангус перебрался в новый офис, и он с иронией подумывал, что и это внесло некоторый вклад в его нынешнее отношение к работе, в целом, прямо скажем, не особенно позитивное. Иногда он ловил себя на том, что включает свой телефон в режим переадресации вызовов, поскольку погружен в разглядывание оживленного движения на небе, — каждый раз, когда это происходило, Ангус наказывал себя, оставаясь на работе лишние полчаса, но желание смотреть в окно от этого только усиливалось.

Ангус задумался о том, замечал ли кто-нибудь еще в этом здании невероятные узоры из подсвеченных солнцем облаков. Вот что бывает, когда десятичасовую работу пытаются выполнить за восьмичасовой рабочий день, и так делается почти всегда. Нет ни минуты, чтобы передохнуть, глянуть в окно и узнать, что происходит вокруг, потому что целый день ты сидишь внутри и перекладываешь кипы бумаг. «Нужно позвонить и рассказать Айоне, — подумал он, — Айона сможет оценить, она поймет, что я хочу сказать».

Рука уже собиралась взять трубку телефона, но, коснувшись прохладной пластмассы, Ангус понял, что в десять часов утра Айона скорее всего готовит миллионы чашек латте с низким содержанием жира, поскольку вскоре должна нахлынуть толпа au pair[18], ведущих с собой и своих подопечных малышей — крикливых, непоседливых, с липкими лапками, — так что Айону может и не обрадовать звонок по телефону с рассказом о прекрасном небе в центре Лондона, которое просто просится на картину, — а ведь заняться живописью в сарае она сможет только после того, как стемнеет.

Телефон, на котором все еще лежала его рука, зазвонил, и Ангус еще мгновение непонимающе смотрел на него, не сразу поняв, что происходит.

— Ангус Синклер?

«Только не рассказывай об этом им», — смущенно подумал Ангус, взяв себя в руки.

— Да, алло.

— Ангус, это Маргарет из отдела кадров. Вы проводите сегодня утром дискуссию с новой группой принятых к нам выпускников?

Ангус посмотрел на часы.

— Примерно через десять минут? — уточнила она. — В черчиллевском зале?

То есть он проводит.

О господи, новый набор выпускников. Ангус молча закрыл глаза и наклонился так, что лбом коснулся стола. Недавно принятые в компанию выпускники совершенно непреднамеренно вызывали у него желание носиться по залу и кричать: «Остановите время! Остановите время!» Все они были бодры и полны энтузиазма, благоухали свежим унисекс-ароматом средства после бритья, даже девушки, все в новых костюмах, а их развлечения в свободное время были организованы фирмой. Рядом с ними он чувствовал себя сорокапятилетним.

В некотором роде Ангусу льстило, что именно ему поручили проводить дискуссии, но при этом мозг юриста нашептывал, что выбор пал на него, так как остальные сотрудники того же уровня были заняты выполнением более ответственных задач. И такая ответственная работа поможет им продвинуться по службе.

А так ли тебе самому этого хочется?

Он вернулся в сидячее положение и посмотрел на неопределенного содержания картину, висевшую напротив стола. Такая была в каждом кабинете. Раза два за день Ангус задавался вопросом, не уговорить ли ему Айону заняться созданием «безмятежных, но в то же время полных особого смысла» картин для оформления юридических фирм.

Но важнее всего для Ангуса было то, что если он хочет дать Айоне возможность заниматься живописью, то нужно подниматься по служебной лестнице, то есть получить повышение в фирме. Через пару лет он войдет в руководство на правах партнера, а потом, если они поженятся, Айона может уйти с работы, чтобы родить детей…

Наших детей.

Ангус глуповато заулыбался.

Пока у него есть Айона и есть время заниматься квартирой, а летом ему изредка удается сыграть в крикет, все у него будет хорошо.

Улыбка поблекла. Честно говоря, он уже давно повторяет себе те же самые слова, но ведь еще год назад голубое небо за окном не могло его настолько увлечь. Возможно, это связано с пенсионными документами, которыми он занимался пару месяцев назад, а может быть, он с ужасом понял, как летит время, когда за ланчем ему рассказали, что некоторые из принятых выпускников никогда не видели старой бумажной купюры достоинством в один фунт. А может быть, это был возрастной кризис, — но что бы за этим ни стояло, Ангус начал чувствовать, что некоторые из наиболее твердых его принципов в отношении Правильных Поступков немного ослабли, и теперь он сам начал раскачивать их, как будто шатающийся зуб, и не мог остановиться.

Телефон снова зазвонил, и Ангус посмотрел на него. Если это снова Маргарет, то ему лучше бы быть уже в лифте. А если это кто-то из компании «Наттэлл, Николс и К°» по поводу недвижимости в Белгрейвии[19], то у него явно не будет времени на разъяснение всех последних махинаций, или он рискует опоздать в черчиллевский зал, — юрист из их фирмы, работавший над этим вопросом, был беспомощен, как слепой котенок.

«О Господи, как я не люблю бегать, выполняя чужие обязанности», — думал Ангус, проверяя напоследок электронную почту. Если он брал на себя труд делать все как следует, то почему они этого не делали? Ангуса уже не радовало то, что правильно поступает всегда именно он.

Он надел пиджак от костюма и пролистал бумаги в ящике, отыскивая свои заметки по теме «Ведение переговоров об аренде предприятий», которые подготовил на прошлой неделе. К настоящему моменту Ангус выработал следующую тактику: провести три таких собрания, набросать массу информации и дать свежим, усердным выпускникам возможность самим дискутировать на заданную тему. Благодаря этому у них создавалось впечатление, что руководитель слушает, а сам он мог с многозначительным видом смотреть в окно под предлогом того, что следит за дискуссией.

Ангус остановился и посмотрел на свои бумаги.

Аренда предприятий. Хм.

Глава 6

Мэри тряхнула рукой, и из-под леопардовой отделки на перчатке показались часики. Было еще только полпятого. Она подтянула школьную сумку повыше на плече и прошла мимо еще нескольких магазинов, расположенных в этом районе, испепелив взглядом расположившуюся у магазина звукозаписей компанию старшеклассниц, которые надували пузыри из жевательной резинки и агрессивно хихикали в адрес каждого прохожего в возрасте старше двадцати лет.

Она попробовала заставить себя идти помедленнее. Мэри не умела убивать время. К собственному огорчению. Если у Айоны в голове постоянно работал калькулятор, подсчитывающий калории, то Мэри обладала внутренним секундомером. И отключить она его не могла, как бы ни старалась. Она знала, сколько времени ее стиральная машина прополаскивает одну загрузку белья. Она знала, когда сажать луковицы весенних цветов. Она точно знала, через какое время следует удалить крем-депилятор, чтобы на коже не осталось ожога. Она знала точный промежуток времени, в течение которого способен сосредоточиться на задании этот проказник Лорен Эдвардз из третьего класса. Умение Мэри быть точной, как швейцарские часы, позволяло ей мастерски управляться с детьми и мастерски гробить собственного мужа. Когда он замечал эту ее привычку.

Сейчас, например, Мэри думала, что за то же самое время, впустую истраченное в ожидании Криса, чтобы сходить с ним в кино после работы, она успела бы обучить целый класс семилеток премудростям употребления апострофа, в соответствии с государственной образовательной программой, составленной, вполне возможно, людьми, которым само слово «апостроф» написать удалось только с помощью проверки орфографии в текстовом редакторе.

Просматривая яркие блузки, которые на ее пышной груди оказались бы натянуты самым неприглядным образом, что так раздражало Криса, Мэри сделала вывод, что в работе учителя труднее всего то, что ни на минуту не можешь от этого отвлечься. Даже за много миль от крикливых малолеток и их не менее крикливых родителей ты продолжаешь мысленно кого-то учить. Сколько это будет стоить, если отнять двадцать процентов? Как называется эта ткань? Из шерсти какого животного делается лайкра?

Она взяла в руки вешалки с фиолетовой и зеленой блузками и мысленно поправила саму себя. В работе учителя много трудностей. Зарплата. Родители. Тот печальный факт, что комитет учителей и родителей в школе, где она работала, отменил обучение игре на флейте, а она столько сил потратила в педагогическом колледже на освоение блок-флейты. Да, быть учителем непросто, но она отлично об этом знала с самого начала. В отличие от многих своих подруг, Мэри очень ясно представляла, чем ей хотелось бы заниматься, и была намерена делать свое дело несмотря на любые трудности. В этом была вся Мэри.

В магазине на полную мощность играл альбом «Аббы», и у нее начало было подниматься настроение. Она оценивающе потянула в руках ткань на блузках и довольно отметила, что спереди у них останется неплохой запас. Крайне необходимый.

Мэри мурлыкала под нос «Танцующую королеву», покачивалась, перенося вес то на одну, то на другую ногу, и пыталась решить, стоит ли утруждать себя примеркой вещей, которые ей вовсе не нужны. С одной стороны, она отлично знала, что после многочисленных походов по магазинам перед Рождеством у нее нет денег. Особенно с учетом того, что сейчас она может купить одежду на два размера больше того, до которого обещала себе похудеть к марту, то есть носить покупку удастся только три месяца.

С другой стороны, Мэри целыми днями общалась практически исключительно или с семилетними, или с сорокапятилетними, в результате чего у нее выработался нездоровый интерес к комфортной одежде и к неоновым расцветкам.

И вот она просмотрела уже всю коллекцию этого сезона, а времени было еще только без двадцати пять.

Мэри сказала себе: потратить двадцать минут, чтобы убедиться, что облегающие блузки никогда ей не подойдут, все-таки лучше, чем совсем ничего не делать, и взяла три модели в примерочную, где начала снимать с себя многослойное облачение. Шарф. Просторная теплая куртка. Школьный джемпер. Футболка. Маечка. В углу росла гора из хлопчатобумажных и шерстяных вещей, сильно напоминавшая кучу нестираной одежды, которая накопилась у них в спальне за то время, пока ей не удавалось заняться стиркой.

Она взяла одну из блузок, просунула пухлую ручку в рукав «три четверти» и тут же почувствовала, что ей будет маловато. Материал недостаточно тянулся. То есть тянулся, но все равно мало. «Крису больше не нравится, когда я надеваю такую облегающую одежду, — подумала Мэри, застегивая спереди фиолетовую блузку. — Спрашивается, почему?»

Блузка была натянута, и между пуговицами виднелись ярко-оранжевые кружева лифчика, поэтому она расстегнула четыре верхних пуговки, и стала видна ее роскошная грудь, выступающая вперед, как полочка. Бюст у Мэри был пышный, как у Джины Лоллобриджиды. Даже под безжалостным ярким светом примерочной кожа ее казалась персиковой, — вся она была усыпана маленькими шоколадными веснушками, до самого ущелья между грудями. Нет, ее бюст напоминал даже не балкончик, а скорее целую пристройку.

«Mamma mia! — сказала она, обращаясь к отражению в зеркале и выпячивая губки. — La dolce vital Que sera sera!» — Она повернула голову, отбросила черные кудрявые волосы и полюбовалась собственным профилем. Но тут же увидела свою спину, на которой под облегающей блузкой заметно выделялись бретельки лифчика…

Вот поэтому Крис и не хотел, чтобы она надевала облегающие блузки.

Она снова посмотрела на себя спереди, — выглядит отлично. Она выпятила губку. Облегает и выглядит заманчиво. Средиземноморье. Кармен.

Сбоку она была головокружительна (Мэри мысленно отметила, что завтра обязательно употребит это слово на занятиях).

Но со спины она выглядела как-то неряшливо. Просто толстая баба в блузке.

Она снова посмотрела на себя спереди. Лицо ее напоминало уже не Софи Лорен, а собственную мать Мэри. Причем мать, пребывающую в дурном расположении духа, характерном для «Следящих за весом»[20]. Почему на фотографиях с модных показов модель никогда не показывают со спины? Имеет ли значение, как ты выглядишь со спины? И ее ли в том вина, что ее мужчина слишком часто тащится где-то позади нее?

Фиолетовая блузка в сочетании с оранжевым лифчиком выглядела изумительно, но…

Одно большое «но».

И очень жирное…

Поздно, подумала Мэри. Снова все эти «но». Она одну за другой расстегнула аккуратные пуговки и повесила блузку на вешалку, рядом со светло-зеленой и черной с оборками.

Разве она виновата, что нельзя всю жизнь бороться с тем, что заложено в тебе на генном уровне?

Некоторое время она стояла, поглаживая ладонями начинавшийся сразу под оранжевым лифчиком мягкий животик, пока не вспомнила о телепередаче, которую как-то смотрел Крис, — насчет камер, установленных над примерочными в магазинах, — и тут же прекратила трогать себя.

«Честно говоря, — думала она, вновь натягивая через голову многослойный учительский наряд, — Крису было бы неплохо слегка эволюционировать. Чуть-чуть развиваться. Не быть таким упертым».

— Хотя ты и знаешь, что я человек либеральных взглядов, — изрекла она, обращаясь к собственному отражению, и тут же устыдилась.

Потом ей стало тошно: надо же, она замужем за человеком, который мало того что выражается избитыми фразами, так еще и такими, над которыми глумятся даже ее друзья.

Мэри поскорее натянула джемпер, чтобы не видеть выражения своего лица.

На блузки ушло целых двадцать минут, начиная с просмотра в торговом зале и заканчивая примеркой, но Мэри понимала: перед встречей с Крисом непременно нужно стряхнуть с себя плохое настроение, которое, словно неприятный пассажир, уже устраивалось внутри у нее поудобнее, не собираясь высадиться на ближайшей остановке. Если в таком состоянии встретиться с Крисом, то накопившееся раздражение так и кристаллизуется у нее в голове. При этом пойти надо куда-то, где она не будет — то есть не сможет — тратить деньги.

Она рассматривала стеллажи «Молодежного бюро путешествий» — это было единственное место, за исключением оптических салонов «Бутс», где она не могла поддаться соблазну и сделать незапланированные покупки, — и лениво перебирала брошюры по Индии и Таиланду. Первая мысль, которая пришла ей в голову, состояла в том, что брошюры могут пригодиться для работы по географии, которую она будет делать с учениками в конце четверти, а вторая — о ужас — как же учительская работа поглотила все ее существо, ведь о школе она помнит лучше, чем о том, что в тех местах прошел ее медовый месяц.

Мэри и Крис были женаты уже больше пяти лет. Когда они поженились, свадьба казалась дерзкой и безрассудной выходкой, — все произошло во время беспечного, безумного странствия, еще до того, как они поселились в Лондоне и нашли постоянную работу. Церемония произошла на пляже, когда солнце опускалось в спокойные воды моря, и песок под босыми ногами еще не успел остыть. Хотя днем было очень жарко, ночью быстро холодало.

Крис и Мэри путешествовали уже пару месяцев, и приятное ощущение свободы, порожденное переездами с места на место, подработками в барах или кафе, когда на заработанные деньги тут же покупался билет на автобус к новому месту назначения, — это чувство свободы бурлило в их крови и действовало сильнее любого амфетамина. После существования в жестких рамках университета даже сам простор окружающего мира будоражил воображение. Не было таких мест, туда они не могли бы отправиться, и ничего, что они не могли бы совершить. В том числе и пожениться.

Где-то в глубине души Мэри огорчалась, что ее семейство далеко и не может разделить с ней эту радость, но, как сказал ей тогда Крис, свадьбы всегда предназначались для кого угодно, кроме двоих виновников торжества. А так — будет воспоминание, которое принадлежит им одним.

Крис устроил это столь внезапно и молниеносно, что внутри у Мэри все трепетало в ответ на такую пылкую страсть. Однажды вечером они прогуливались по пляжу, пили пиво и обсуждали, стоит ли им остаться здесь еще немного или пора перебираться в какую-нибудь другую страну, и тут она увидела молодую американку, с которой как-то познакомилась в баре, где подрабатывала днем. Калли шла по песку, одетая в белое бикини; вокруг ее загорелых бедер был обмотан белый саронг, лифчик купальника украшали цветы, а на голове была короткая белая вуаль. Выглядело это настолько нелепо, что Мэри окликнула и спросила, куда она направляется в таком наряде.

Калли лениво улыбнулась (Мэри, никогда не притрагивавшейся к наркотикам, казалось, что все постоянно были под кайфом), лениво же засмеялась (честно говоря, постоянное хихикание тоже начинало слегка выводить из себя) и указала на линию прибоя, где стоял один из серферов, тусовавшихся в местном баре, — его тело тоже было украшено цветами и не обременено избытком одежды.

— Мы только что поженились, — истерическим тоном пояснила она. — Это было просто… как будто… понимаешь… — Она странно помахивала руками и закатывала глаза, улыбалась и встряхивала головой, как будто исполняя одиночный танец.

— Обалдеть! — сказал Крис.

— Так романтично! — воскликнула Мэри.

И Калли отправилась дальше, собираясь провести всю ночь, попивая дешевый ром из кокосовой скорлупы, пока ее новоиспеченный супруг ненавязчиво расспрашивает о том, как получить разрешение на работу в США.

Мэри так и не узнала, что же произвело большее впечатление на Криса — малюсенькое подвенечное бикини Калли или же представшая ему картина бесконечного лета рядом с любимым человеком, но на следующее утро она проснулась и увидела, что он готовит для нее салат из тропических фруктов.

Когда Крис уговорил ее встать и осмотреть окрестности с балкона, стало понятно, что он выбрался из кровати, постаравшись не будить ее, не просто ради того чтобы сбегать в овощную лавку.

Крис написал на плотном белом песке: «Выходи за меня Мэри» (она заметила, что обращение не выделено запятой), и вот так, не успела она и опомниться в вихре одного знойного дня и двух ночей, кто-то соединил их судьбы навечно перед лицом высших сил, о точном наименовании которых самым корректным образом умолчали, — все это произошло практически в том же месте на пляже. Мэри не особенно понимала, как Крису удалось все так быстро организовать, но ее настолько опьяняла мысль о том, что он решил это сделать, что было уже не важно. А приятнее всего было то, что из-за жары и рациона, состоявшего в основном из местных фруктов, живот у Мэри похудел настолько, что она тоже вполне могла позволить себе надеть бикини, хотя саронг ей все же требовался значительно более длинный.

Честно говоря, она не чувствовала особой разницы между должностями «штатной супруги» и «постоянной девушки для романтических встреч». Они были вместе еще в колледже — последний год практически все свободное время проводили вдвоем в комнате Мэри, — с того момента их отношения развивались уже довольно быстро, но с самого начала Мэри знала, что Крис должен стать тем самым Единственным. С большой буквы. Принципиальный, красноречивый, высокий и мускулистый, он был просто Героем гуманитарной помощи. Первый месяц после знакомства с ним она носилась по колледжу, распевая: «Он единственный», пока даже Айона в достаточно грубых выражениях не попросила ее заткнуться.

Ей потребовалось флиртовать почти целый год, околачиваясь возле библиотеки, прежде чем до Криса наконец дошло, что девушку интересует отнюдь не только добровольческая работа за рубежом, которой он занимался во время студенческих каникул. Крис выступал за их колледж на соревнованиях по плаванию, поэтому гораздо реже бывал в баре, чем Айона, Мэри и Ангус. Но благодаря безупречному хронометру в ее голове, Мэри всегда оказывалась в нужном месте в нужное время в нужном платье, произнося нужные фразы, и в конце концов Криса осенило, когда он как раз наполовину выполнил свою дневную норму — сто раз проплыть длину городского бассейна, — что он безумно влюблен в нее, она же, само собой, в ответ на его откровенное признание разыграла «приятное удивление», и с тех пор они жили, как сиамские близнецы, сросшиеся губами.

Мэри обожала университет. Ей так нравилось иметь свою комнату, свое собственное мнение, собственный набор кухонных ножей всех видов. Но она знала, что Крис не ценитель домашнего уюта, и умышленно проводила много времени у друзей, которым готовила сытный ужин. Хотя он никогда этого и не говорил, но Мэри все же видела, что Крис боялся увязнуть в рутине, поэтому она так и не позволила ему поселиться у нее, несмотря на всю пылкость их отношений. Он изучал иностранные языки ради путешествий, а странствовал так далеко и так часто, как ему хотелось. Чем дальше его заносило от горячих душей, чем болезненнее были обязательные для отъезжающих прививки, — тем лучше. Мэри нравилось осматривать новые места, беседовать с людьми (но при этом ее значительно меньше радовала перспектива отказаться от средств личной гигиены). Через некоторое время казалось уже совершенно естественным, что Крис включил и Мэри в свой, подобный видениям Кубла Хана[21], план кругосветной одиссеи по окончании выпускных экзаменов, тем более что она отложила педагогический курс на более поздний срок — на случай, если они вообще никогда не вернутся.

И вот в июне Ангус и Айона отвезли их в Хитроу, а к августу Англия была такой далекой, маленькой и неинтересной, и нужно было как-то отпраздновать собственное превращение в нового и свободного человека, так что свадьба с Крисом на пляже, когда невеста одета в бикини, а кругом нет ни друзей, ни родственников, казалась единственно подходящей для этого церемонией. Если в университете она обрела новое видение самой себя, то в течение четырехмесячного странствия с Крисом в душе Мэри часто возникал испуг. Она понимала, что в поездке ей было бы без него не справиться — он был ее спутником жизни, и именно он делал так, что с ними происходили все эти необыкновенные события. Без него она болталась бы дома, делала бы маникюр и изучала вопросы обучения детей чтению и письму. С ним она прыгала через водопады, питалась мясом неизвестных грызунов, своими глазами видела пейзажи, знакомые только по кинофильмам, знакомилась на практике с обычаями, о которых до этого только читала во взятых у него журналах «National Geographic». Но все-таки, когда наступил октябрь и время их странствий подошло к концу, где-то в глубине души Мэри радовалась возвращению домой.

И уже в самолете домой, надев на глаза недорогую и бесполезную повязку (ее отец телеграфом выслал денег, чтобы молодожены могли взять места поудобнее, чем те, на которые у них оставались деньги), Мэри поняла, что стала другим человеком, и не только в смысле переживания нового жизненного опыта, но и в буквальном смысле. Она не была более мисс Мэри Линч. Ее звали миссис Кристофер Давенпорт.

Мэри закрыла туристическую брошюру, и взгляд ее снова оказался на обложке, но изображенную там босоногую парочку она просто не замечала. Хорошо, что после того бесконечного беззаботного лета у них нет денег на поездку в Гоа, потому что было бы просто пыткой поехать туда, постоянно напоминая себе, что через десять дней они снова вернутся на работу в Лондоне. Мэри сердито тряхнула головой. «Нельзя видеть в жизни только плохое, — одернула она себя. — Возьми себя в руки. Жизнь — это не только бикини и коктейли „пина колада“. Не ты ли сама объясняешь это семилетним детишкам?»

Крис почти сразу по возвращении нашел работу в международной гуманитарной миссии, где ему очень нравилось, а Мэри прошла постдипломный курс педагогической подготовки, — перевелась учиться в Лондон, чтобы жить вместе с мужем. К счастью, один человек из его офиса как раз съезжал с очень недорогой квартиры, — экономность казалась им тогда забавной игрой. Кто приготовит самый дешевый ужин? Как можно сделать ремонт в гостиной с помощью туалетной бумаги и липкой пленки? Никто не верил, что эти молодые люди на самом деле женаты. Крису ужасно нравилось, что их жизнь была такой традиционной, но при этом настолько необычной.

А сейчас они женаты уже пять лет. Иногда Мэри казалось, что прошло уже гораздо больше времени, а иногда — что она только что с ним познакомилась. И она так и не поняла, когда же «романтические встречи» должны превратиться в «супружеские отношения». Возможно, именно в этом и повезло тем, кто избежал церемонии в церкви, со всем ее шумом и по-военному четким распорядком. Никто не пытался обратить их внимание на то, что произошли важные перемены.

Мэри снова посмотрела на часы, — уже четверть шестого. Крис обещал позвонить ей и сказать, где они смогут встретиться. Она еще раз проверила, нет ли на мобильном непринятых вызовов, потому что могла и не услышать звонка среди всех крикливых покупательниц в магазине с громкой музыкой.

Нет. Непринятые входящие звонки — номеров нет.

Она глубоко вздохнула, чтобы слегка ослабить то напряжение, которое уже сгущалось у нее в голове в районе лба. День был не подарок — половина учеников отсутствовала, подхватив какой-то вирус, оставшаяся половина явно настроилась на то, чтобы обеспечить у себя все те же симптомы к концу учебного дня, а по обязательной части программы она должна была научить их таким премудростям грамматики, в которых сама не вполне ориентировалась, — так что после всего этого ей невероятно хотелось часок-другой развлечься какой-нибудь приятной чепухой. По крайней мере посмотреть кинофильм, у которого не будет субтитров на английском.

На самом деле больше всего ей хотелось провести вечер с Айоной, распить пару бутылок вина, покушать карри и не заводить разговоров сложнее, чем обсуждение фильмов с участием Клиффа Ричарда.

— Чем могу быть полезен? — обратился к ней турагент.

Мэри посмотрела на множество брошюр, которые держала в руках. Боже, как бы хорошо сейчас отправиться к Айоне, поболтать о всякой ерунде и вдоволь посмеяться. Насколько нехорошо будет забить на собственного мужа и отправиться к подруге?

Рот Мэри нервно передернулся. Она тут же ответила.

— Нет, спасибо, — сказала она, уверенно улыбаясь. — Пока просто смотрю.

Меньше всего ей сейчас хотелось бы услышать, как полезно отдохнуть где-нибудь в теплых странах. Статьи типа «Добавьте огня в потускневшие со временем чувства — потратьте возмещение по муниципальному налогу на второй медовый месяц в тропиках» всегда казались Мэри насмешкой лично над ней.

И не ее вина, что их с Крисом брак и медовый месяц оказались так неразрывно связаны. Они поженились, потому что уже и так были в свадебном путешествии.

Мэри отогнала от себя эту мысль, не желая углубляться в такие раздумья, и снова обратилась к стеллажам с информацией о маршрутах. Она прошла вдоль стеллажей, взяла один листок из верхнего ряда, три из среднего, несколько листков по турам во Флориде, с перелетами и переездами на автомобилях, парочку непродолжительных туров по Европе. Творческая работа о том, где можно проводить каникулы, о Европе, о погоде, о кулинарии разных стран, о национальных костюмах…

Набрав достаточно материалов для всего класса, она улыбнулась сидевшему за столом турагенту и вышла, — дверь тихо щелкнула, как будто отметив окончание визита.

Когда Мэри проходила мимо кафе, где подавалась рыба с жареным картофелем, ей внезапно сильно захотелось пирога с мясом и почками. Она может его приготовить: в холодильнике у нее, как всегда, уже давно лежало замороженное тесто, и можно заскочить в «Сейнзбериз» (удивительно, но, по какому-то мистическому закону, на покупки там всегда уходило двадцать фунтов, независимо от того, что она собиралась купить или когда в последний раз совершала «большой поход по магазинам»). Она уже давным-давно не готовила настоящих домашних блюд, а сейчас у нее как раз было настроение вынуть все кастрюльки и сковородки, что имелись в их маленькой кухне, и наготовить массу вкусной еды, которой можно будет себя утешить. Может быть, это поможет развеять ту ужасную атмосферу, которая установилась в отношениях с Крисом. Мэри не могла точно сказать, когда это началось, и бог знает сколько времени она пыталась не обращать на это внимания, но сейчас нечто постоянно витало в квартире, будто привидение. И теперь она просто не могла смотреть на их фотографии, потому что ей было больно видеть, как счастливы они были и насколько менее счастливы теперь.

Мэри встряхнулась и порылась в сумке, отыскивая телефон. Но она же так старалась. Им нужно было просто поработать над своими отношениями, нельзя рассчитывать, что всегда все будет идеально. Она набрала номер его офиса, — ответа пришлось некоторое время подождать. Крис взял трубку после пятого гудка и практически мгновенно повесил ее. Мэри подумала, что хорошо еще, что звонит она, а не чеченский беженец, дозванивающийся из автомата, и нажала на «автодозвон».

— Привет, мой сладкий, — сказала она, снова забыв, что нужно называть мужа «любимым», как его мама. — Послушай, ты будешь не против, если…

— Мэри, привет, да… — по голосу Криса было слышно, что она его отвлекла. — О, черт возьми — кино! Но я же тебе не обещал, что обязательно смогу сегодня пойти, правда?

— Обещал. — Она выдержала четкую паузу, но Крис не обратил на это внимания. — Я жду тебя в городе.

— Неужели? Господи. Извини, хм, тут кругом просто ужас что творится. У нас проблема с нашими спонсорами…

Мэри слушала, оборот за оборотом наматывая вокруг шеи концы шарфа, пока не укуталась так, что стало трудно дышать.

— Я не могу уйти, пока мы с ними не свяжемся, а они работают по канадскому времени, и половина из них не говорит по-английски, поэтому я не могу поручить это Кэти… — В трубке слышался невнятный шум из глубины помещения: скрипел факс, кто-то в досаде шлепал рукой по монитору плохо работающего компьютера.

Если все это обман, то кто-то, несомненно, постарался обеспечить необходимые звуковые эффекты.

— Подожди. Что за дрянь, — произнес Крис, прижимая трубку к плечу, впрочем, это совершенно не заглушало звука его голоса. — Почему нам его никто не отремонтирует? Нет, я разговариваю с женой. Со своей женой. Мэри. Нет? Ладно, подожди, я сейчас…

Мэри посмотрела на переливающиеся огни украшений, повешенных на Рождество и так и не снятых муниципальным советом. А это — десять лет невезения для всего района Уондзуорт, спонсорами чего выступили, наверное, владельцы химчисток и агентства по недвижимости.

Работа в благотворительной организации имела для Криса первостепенную важность. Для него это было не просто место работы, но и возможность заниматься достойным уважения делом. Ему совершенно не нравились профессии, где требовалось совершать выгодные операции с чужими деньгами, такая работа, как у Ангуса. Он так долго оттачивал свои принципы, — ведь не мог же руководитель университетской кампании против «Нестле» пойти после получения диплома работать в инвестиционный фонд. Должность в отделе коммуникаций, которую он сейчас занимал, требовала проводить в офисе много часов, выполнять задачи самого разного рода, и работа была весьма напряженной, но зато, как он всегда говорил ей, ему не приходилось идти на компромисс. И хотя бы ради этого можно было смириться с тем, что у них было так мало денег.

— Крис? — сказала она как можно громче, стараясь только не показаться одной из тех несчастных, которые вопят в мобильный телефон, стоя на улице, просто чтобы показать, что у них есть друзья. — Крис! Не переживай из-за этого. Ты вернешься домой до… — Она посмотрела на часы.

Иногда он возвращался домой после полуночи. Ей было бы простительно, если бы она оставалась в неведении относительно происходящего, — тогда она имела бы право размахивать скалкой в лучших традициях обманутых жен. Но Мэри отлично знала, что происходит. Измена по крайней мере дала бы ей хороший повод ненавидеть мужа. Но неверность подорвала бы столь важное для Криса ощущение морального превосходства, кроме того, благотворительная работа была для него более увлекательной, чем что бы то ни было другое, в том числе и секс. При этой мысли Мэри поджала губу. Не удивительно, что их интимная жизнь сильно напоминала иссохшие земли после бомбежки, — он же в первую очередь всегда думал о вынужденных переселенцах, о притесняемых меньшинствах. — Ты вернешься домой к ужину?

В образовавшейся паузе ощущалось чувство вины.

Пока он молчал, Мэри, стараясь смягчить болезненность того, что ее бросают ради организации прививок, попыталась представить Криса в постели с другой женщиной, но тут же оставила эту затею. В этом случае бы был хоть повод выходить из себя. Но можно ли приходить в ярость из-за грузовиков, переполненных беженцами из Косово?

— Не готовь мне ничего, — сказал наконец он. Где-то в офисе не переставали звонить телефоны. — Не знаю, когда мы с этим разберемся.

Внутри у Мэри как будто оборвалась свинцовая гиря.

— Ну что ж, ладно, тогда я, пожалуй, пойду к Айоне.

Через «Сейнзбериз». Пусть хотя бы торговцы деликатесами пожнут плоды ее кулинарного порыва.

— Да, давай. Прости меня, Мэри. Ну, дома увидимся, да?

— Да, — сказала Мэри. В ее голосе слышалась некоторая печаль — но настоящей причиной этой печали было то, что ее так обрадовала возможность пойти к Айоне.

Глава 7

«Ну так скажи мне, Джим, чем же ты все-таки занимаешься?» — так подшучивали над ним друзья вот уже три года, с тех пор, как он поступил на работу в «Оверворлд», поскольку удовлетворительного ответа на этот вопрос он был дать не в состоянии.

И не его в том была вина, что он так до конца и не смог разобраться, в чем же заключается его работа.

У него были некоторые подозрения, что в число его служебных обязанностей вовсе не входит отправляться в «сам решишь, какое кафе-экспресс», получив 50 фунтов из копилки для мелких расходов и ужасающе точный список заказов, — а именно так оно и происходило. И хотя Джим и не считал себя особенно гениальным, но ему также казалось, что обязанности не подразумевают и ухода на ланч в десять тридцать, после чего весь оставшийся день посвящался «изучению района Лаймхаус», — так поступал Саймон, его так называемый начальник, разъезжавший в новенькой служебной машине «BMW Z8», которую убедил компанию приобрести вместо двух машин — «BMW» чуть поменьше и «поло» для Джима; кроме того, Саймон утверждал, что CD-проигрыватель в новой машине создает помехи для мобильной связи, в результате чего связаться с ним нельзя было даже тогда, когда автомобиль находился прямо под вышками передатчиков.

Иногда Джим и сам подумывал, что все вокруг просто прикалываются.

Неспешной походкой двигался он по Олд-стрит, с досадой думая о том, что в кармане пиджака у него дыра и в нее будут проваливаться ключи от квартиры. В это время дня Клеркенвелл затихал. В одиннадцать часов суетливая толпа растекалась по офисам, и еще час-другой оставалось до времени ланча, когда эта волна снова выплеснется наружу. К шести часам будет казаться, что здесь никогда никого и не было. Но сейчас на улице курьеров было больше, чем проезжающих автомобилей. Джим перешел на другую сторону улицы, ловко увернувшись от человека, который вез в прицепе своего велосипеда большую корзину с сандвичами.

В витринах по пути в кафе не было ничего достойного внимания — в этом районе даже Мэри, великий спец по потребительским товарам длительного пользования, вряд ли смогла найти интересные витрины, — кругом располагались в основном центры ксерокопирования и рекламные бюро. Даже бухгалтерские фирмы внешне походили на классные телесъемочные компании. На этот раз Джиму было не так и досадно отправляться за кофе. Наступила пятница, для января день оказался необычно светлый и теплый, а в офисе все утро стояла ничем не нарушаемая тишина, и это его тоже радовало, поскольку Джим все еще ощущал последствия прошедшей ночи. Нед, захватив из ресторана немного дим сум[22], зашел к нему, чтобы посмотреть по каналу «Скай Спорт» финальные соревнования по покеру, и они на двоих выпили почти бутылку виски. Нед просидел до полвторого ночи, несмотря на то что на следующий день ему предстояло работать в раннюю смену.

«Ну, от работы тут мало что зависит», — думал Джим. С помощью долгой практики Нед довел до совершенства то состояние химического дисбаланса, благодаря которому в течение примерно пяти часов, приходившихся на его смену, он был невероятно активен, а затем все остальное время пребывал в блаженном тумане. Отчасти этот ритм был присущ ему от природы, в какой-то степени его усилила привычка спать в необычное время суток, но в основном это свойство было приобретенным. Причем приобретенным достаточно продуманно. Было бы совершенно недопустимо сбиться с ритма и оказаться в расслабленном состоянии тогда, когда нужно со скоростью света нарезать чеснок.

Джим добрался до кофейни на Ст. Джон-стрит и решил не утруждать себя и не идти дальше. Он особенно и не возражал, пусть Нед делает все что угодно, если ему это помогает выдерживать трудный график работы повара; Джиму просто хотелось, чтобы в свободные часы Нед был в чуть менее отрешенном состоянии. Начиная с выходных в голове у него то и дело всплывал деловой проект Ангуса по поводу «Виноградной грозди», и Джим не мог не признать, что чем больше он это обдумывал, тем больше ему нравилась эта идея, хотя его мучило и беспокойство: возможно, для получения средств от потенциальных спонсоров придется познакомить их со своим шеф-поваром Недом. А станете ли вы платить тысячи фунтов человеку, который выглядит так, как будто только что нетвердой походкой выбрался из гастрольного автобуса группы «Хэппи Мандиз»[23]?

«Слушай, не раскисай, пока все совсем не так плохо», — твердо напомнил самому себе Джим, сделав рукой увещевающий жест. Инспектор дорожного движения, которая в тот момент наклеивала штрафной талон на белый фургон, стоявший на тротуаре, бросила на него подозрительный взгляд, но Джим не обратил на нее внимания.

«Ты должен мыслить позитивно». Он распахнул дверь, вошел в кафе и посмотрел на щит с наименованиями предлагаемого кофе, а затем на список, который держал в руке. Что удивительно, число работавших в офисе как будто удваивалось в тот самый момент, когда он сообщал, что отправляется за кофе.

Нед выглядел довольно непрезентабельно, впрочем, он всегда казался каким-то, как бы сказать, богемным. Хотя это, возможно, не самое точное слово. Даже на старых школьных фотографиях, которые Айона повесила в сортире. Он слишком мало спал, пил слишком много крепкого кофе, слишком много курил, отправлялся бегать в самое неожиданное время суток, питался невероятными вещами в невероятные часы, а кроме того, слишком много слушал группу «Кью».

А может быть, для повара это совершенно нормально?

— Что для вас? — спросила девушка, работавшая за стойкой.

На вид лет примерно девятнадцати, она была, судя по выговору, австралийкой. Джим автоматически прикинул, могли бы у него быть какие-нибудь шансы в отношении этой девушки. Он не мог удержаться от подобных мыслей. Это вошло в привычку еще с того дня, когда ему исполнилось двадцать четыре, а сейчас, когда уже три года у него нет постоянной подружки и он внезапно понял, что скоро стукнет тридцать, было просто необходимо что-то делать.

— Э, да, привет. Можно мне, — он посмотрел свой список, — четыре больших капуччино, два с обезжиренным молоком и один с обычным, один двойной эспрессо и горячий шоколад с соевым молоком, без взбитых сливок?

А такими уж ли странными покажутся привычки Неда по сравнению с тем, что сам Джим в двадцать восемь лет так и остается жалким мальчиком на побегушках и не может рассказать лучшим друзьям о своих служебных обязанностях?

— Мне нужно сделать перерыв, — нечаянно произнес Джим вслух.

Одна из девушек за стойкой жестом предложила ему «Кит-кат». Это была красавица итальянского типа, такая, о которой Джиму не стоило и мечтать.

— Да-да, супер, — сказал Джим. — Ха-ха-ха. Мне еще, пожалуйста, пару миндальных круассанов.

Первая девушка — блондинка с короткими косичками, в носу сережка, да, при внимательном рассмотрении она кажется слишком модной, так что вряд ли подойдет Джиму, — уложила в пакет круассаны и показала, где нужно будет взять кофе. Джим поблагодарил Господа за то, что ему, по крайней мере, не приходится заниматься вот такой отупляющей работой, и направился в указанном направлении, освобождая место для следующего посетителя, который также выполнял многочисленные кофейные пожелания своих сослуживцев, но был явно на пять-шесть лет младше Джима.

Вся личность Джима Уотерза держалась на безрассудном оптимизме, но даже он не питал иллюзий по поводу стремительности своего карьерного роста. Нет, он не считал, что напрасно тратит время в «Оверворлд», потому что они занимались как раз такого рода реконструкцией недвижимости, которая его интересовала. Беда была в том, что ему нечасто доставалась настоящая работа.

Джим не любил об этом рассказывать, но в душе его жила романтическая мечта: находить захудалые домишки и превращать их в отличное жилье; как будто с помощью волшебной палочки, пускать в ход бетономешалки и снова наполнять старые дома светом и людьми. Он вырос в Лондоне, и ему нравилось наблюдать, как обновляется город, постоянно меняясь, но сохраняя старые очертания. С детства Джим хотел заниматься именно этим: делать так, чтобы старые, изношенные здания снова радовали людей. Ну и, само собой, получать при этом кучу денег. Почти как благотворительная работа Криса, но с неплохим ежемесячным доходом.

Проходило время, и Джим, уже достаточно давно работавший в «Оверворлд», начинал задумываться, хватит ли у него твердости характера, чтобы чего-то по-настоящему здесь добиться — хотя его родители были бухгалтерами, у него не оказалось врожденного чутья, такого как, например, у Саймона, который чувствовал прибыль и бросался на нее, как пиранья, — но он бы научился, наблюдая за сделками, отмечая стратегию и тактику других специалистов по реконструкции, по крохам собирал бы информацию и потом однажды смог бы сам всем этим воспользоваться. Но все его наблюдения казались безрезультатными. Потому что ему никто ничего не рассказывал.

Если не считать того, хотят ли они кофе с обезжиренным или полужирным молоком.

Отчасти эта проблема имела финансовый характер. В компании «Оверворлд» предпочтение отдавалось крупным сделкам: перестройка огромных заводов, больших школ, просторных складов, то есть приходилось нести ответственность за большой, очень большой бюджет. Но кто доверит ему миллионы фунтов, если он так и не заключил ни одной настоящей сделки? И допустят ли его когда-нибудь до настоящей сделки, если компания занимается исключительно крупными проектами? С чувством уязвленной гордости Джим понимал, что дела его складываются хуже некуда: никак не укрепляло его веру в себя и то, что самой большой суммой денег, которую ему доверяли, были 50 фунтов на покупку кофе.

Что толку, что все приятели так старались помочь ему. Ангус то и дело звонил ему и рассказывал, что из окна поезда видел еще одну полуразрушенную фабрику, которую так и хочется реконструировать и превратить в жилые и офисные помещения. Тамара, постоянно носившаяся с одной подработки на другую на своей «веспе», тоже постоянно обнаруживала в центре города где-нибудь в тихих переулках небольшие склады, из которых вышли бы потрясающие квартиры-студии. В последнее время Тамара и Ангус, позвонив ему, не тратили время на приятную болтовню, а сразу переходили к делу: «Джим! Страница 43, В4! Кодпис Мьюз!» Они так часто звонили. Ангус практически постоянно. Всем отчаянно хотелось, чтобы Джим отыскал то самое сокровище, которое поможет ему сделать карьеру, и Джим старался изо всех сил, подготавливал такие убедительные презентации, часами рассчитывал предполагаемые затраты и прибыль, но в итоге всегда получал один и тот же ответ: «Извини, дружище, но для нас это не особенно выгодно, да, и не мог бы ты принести еще несколько эспрессо?»

Он забрал картонный поднос, на котором были закреплены чашечки кофе, и постарался распихать по карманам костюма сахар, круассаны и салфетки. В последнее время Джим стал даже задумываться, не поискать ли ему работу в компании поменьше. Там, где ему дадут возможность что-нибудь сделать. Размах деятельности «Оверворлд» начинал его угнетать, кроме того, ему казалось, что их работа не совсем соответствует его личным представлениям о реконструкции недвижимости, как бы смешно это ни звучало.

На прошлой неделе, например, Саймон, как обычно, отправил его проконтролировать ход работ по реконструкции большого дома в районе Холлоуэй, и Джим, поболтав с прорабом и посмотрев планы (он был не совсем уверен, что конкретно ему следует делать, но относился к делу чрезвычайно добросовестно), взял строительную каску и отправился побродить по той части здания, в которой еще не начались работы. Там, где была кухня, он обнаружил под обваливающимся слоем штукатурки достаточно большой участок, покрытый малиновым кафелем, — прекрасная плитка художественной работы сверкала из-под штукатурки, как яркий лак для ногтей.

Мгновение он стоял и гладил руками прохладные гладкие плитки, стараясь представить, как когда-то выглядела эта кухня, дочиста отмытая и пышущая жаром, и как бы он сделал в этом доме одну большую квартиру-студию. А не три комнаты, которые здесь намечено сделать в соответствии с планом.

— Оставите это? — спросил он одного из молодцов, сносившего поблизости стены.

— Не, это, приятель, уберем, — сказал рабочий. — А хочешь, за пятьдесят фунтов могу для тебя все снять?

Джиму это предложение понравилось, но он засомневался, не будет ли это считаться воровством у собственной компании, и не позвони в тот момент Тамара, которая хотела рассказать про гараж в стиле арт деко, найденный ей на улице Мейда-Вейл, он просто ушел бы, махнув на все рукой. Но ей он не удержался рассказать про кафельную стену, и Тамара тут же завопила от восторга и попросила его купить для нее эту плитку; в результате малиновый кафель, засверкав специальным покрытием, украсил ее ванную комнату, и казалось, что никогда не мог находиться где-то еще. Тамара была чрезвычайно благодарна (к сожалению, эта благодарность не носила того характера, на который рассчитывал Джим). А ему было грустно забирать эту плитку, и он чувствовал себя так, как будто отнимает последние наряды у пожилой леди, которой изящные детали помогали сохранять отголоски былой красоты.

Если бы только такие чувствительные девушки, как Тамара, понимали, какой он в глубине души романтик. Тогда как Тамара обладала сильным инстинктом стяжательства и без колебаний обдирала до нитки работавших с ней фотографов.

Джим быстрее зашагал обратно по дороге, чтобы успеть принести кофе еще достаточно горячим. Он постоял немного у двери, надеясь, что Ребекка, офис-менеджер компании, заметит его и откроет дверь, но она была так поглощена беседой с курьером-велосипедистом, что Джиму пришлось толкнуть дверь бедром и направиться спиной внутрь. Теплая пенка, выплеснувшаяся из чашек, потекла у него по руке, залила манжету и слегка забрызгала рубашку как раз там, где ее не прикрывал галстук.

— Ох, вот дерьмо-то, — прочувствованно выпалил Джим. Его последняя чистая белая рубашка. А он только первый день ее надел. Проклятье. Сегодня вечером он собирался пойти в кино с Недом, но теперь придется зайти к маме, чтобы постирать рубашку.

— О Господи, — заворковала Ребекка. У нее были серые глаза-буравчики, и очки она носила с простыми стеклами. Джим был вполне уверен, что как только наступало половина шестого, она переставала разговаривать в этом наигранном тоне, и это выводило его из равновесия. Ему начинало казаться, что кругом творится нечто в духе сериала «Секретные материалы». — Мой был обезжиренный двойной латте, да? Правильно, вот и он. — Она осторожно вытащила из ближайшего картонного подноса бумажную чашечку, которая казалась самой полной. — Ты просто душка, Джим, — сказала Ребекка и, оставаясь за своей стойкой, послала ему воздушные поцелуи. Губки бантиком, подкрашенные «ревлоном», были похожи на сладкую ягоду, лицо выглядело безупречно. «Чмок! Чмок!»

Джим покраснел и машинально ссутулил плечи. Даже тогда, когда она так комедийно играла роль администратора, Ребекка не была девушкой, в отношении которой он мог бы на что-то рассчитывать, и вместе они могли оказаться разве что на время просмотра соревнований типа Кубка Футбольной ассоциации или на вечеринке в чужом офисе, где могли чувствовать себя как будто замаскированными.

Все еще прижимая мизинец к губам, она некоторое время с надеждой ждала от него какого-нибудь остроумного ответа.

Джим открыл было рот, но в голову ему ничего не приходило, и тогда он покраснел еще сильнее и зашагал в свой маленький кабинет, раздавая по пути принесенный кофе.

Ребекка грустно улыбнулась, глядя на его удалявшуюся спину, и взяла трубку телефона. Казалось бы, в этом деле правит закон спроса и предложения, и Ребекка (бакалавр экономики и организации производства, диплом с отличием) каждый раз поражалась, как Джим до сих пор не заметил, что среди такого множества женщин в офисе он оказался единственным холостяком, которому еще не было тридцати.

Компанией «Оверворлд» управляли трое главных компаньонов — Кайл, Майкл и Мартин, — которые подходили к беседам за ланчем как к великому искусству; они были тайными обладателями целых участков застройки в Лондоне, которые до поры до времени держали при себе, выжидая, пока не подскочат цены на недвижимость в тех районах, — тогда они выбрасывали здания на рынок, где из-за этого возникал настоящий хаос. Джим видел, что им удалось сделать со складским помещением в Клеркенвелле, которое с 1981 года оставалось скрытым от постороннего внимания, — результат превзошел все мыслимые ожидания. Руководство «Оверворлд» умело пасти денежных коров.

Понятно, что элемент секретности в этом деле был совершенно необходим, но для Джима, разыскивавшего здания для реконструкции, этим создавались некоторые проблемы, поскольку ему не рассказывали ничего сколько-нибудь важного: как оказалось, по крайней мере три из обнаруженных Ангусом полуразрушенных здания — настоящие сокровища для Джима — уже принадлежали компании «Оверворлд», но об этом Джим узнавал только после того, как несколько часов было потрачено на уточнение запутанных сведений об официальном владельце.

Кроме компаньонов, в штате компании состоял специализировавшийся на складских помещениях Саймон, который носил модные очки и водил Z8, а также несколько секретарей, и все они, как с самого начала разъяснил Джиму Майкл, самый главный из компаньонов, были так заняты, что никак не могли тратить время на то, чтобы бегать за кофе. У Джима было вдоволь времени на раздумья по поводу принятой в офисе политики, и он часто пытался понять, какая же роль в планах компании предназначена для него. И все чаще он подумывал, не пора ли начать строить собственные планы, — так Ангус, сам того не осознавая, заронил свою идею на чрезвычайно плодородную почву.

Джим считал своим долгом внешне казаться более пессимистично настроенным в отношении паба, чем это было на самом деле, поскольку он был единственным из всей компании, кто должен был разбираться в операциях с недвижимостью, так что кому как не ему пытаться забраковать эту идею, но все же он очень много обдумывал этот вопрос. В офисе он старался ненавязчиво разузнать о подобных предприятиях, а когда ходил по городу, примечал все новые рестораны, и, несмотря ни на что, внутри у него все начинало трепетать от ощущения, что идея становится совершенно доступной, вполне реализуемой. А ведь уже давно у него не возникало таких переживаний при мысли о покупке каких-либо зданий.

Всю неделю он каждую ночь не мог заснуть, давал себе мысленно пощечины и твердил, что ему пора проявлять инициативу, и уж если он не в состоянии отстоять себя перед лицом друзей, то на что же тогда надеяться на работе?

На этой мысли он каждую ночь поворачивался, закрывал голову подушкой и старался предоставить себе, как у него в ванной моет волосы Тамара, одетая в купальный костюм.

Судя по всему, пока Джим ходил в кафе, Майкл и Кайл отправились на совещание, вместе с бухгалтером компании, поэтому кофе для них он оставил у их секретарш, которые, честно сказать, никогда не казались занятыми настолько, что не смогли бы сходить в кофейню вместо него, и спросил, не звонил ли ему кто-нибудь. Никто не звонил. Не звонил даже тот агент по недвижимости, который вот уже три месяца доставал их по два раза на дню и упрашивал его подтвердить слухи о том, что компания владеет огромными помещениями в Клапаме, ранее принадлежавшими лондонскому метро, и планирует их реконструкцию. (По поводу чего Джим многократно, и совершенно честно, отвечал, что понятия об этом не имеет.)

Дверь в кабинет Мартина, мимо которой проходил Джим, была распахнута. Мартин, третий член триумвирата, являвшийся в некоторой степени «человеческим лицом» компании (лицом покрасневшим и слегка потным), предпочитал оставаться на ланч в собственном офисе, поскольку это было единственное время дня, когда все те, кто разыскивал Мартина, менее всего ожидали застать его на месте, благодаря чему он успевал сделать двухчасовой объем работы, а затем садился в машину и отправлялся заниматься всем тем, чему посвящал остаток дня. Из офиса как раз выходила его секретарша Светлана, которая уносила пустой поднос с объедками от дорогих по виду блюд для желающих похудеть из кафе «Бутик Монтиньяк». С тех пор как Джанет (его жена) смылась вместе с их персональным тренером на Ямайку под предлогом заняться собой в оздоровительном центре, он стал серьезно увлекаться низкохолестериновыми диетами. А когда вместо открытки от жены получил сообщение от ее адвоката, то решил отказаться и от прочих калорийных продуктов.

Джим некоторое время колебался, а затем, не давая выдохнуться возникшему побуждению, взял невостребованную чашечку эспрессо и постучал в дверь Мартину, после чего выдержал секундную паузу и распахнул дверь.

— Мартин, — начал он таким подкупающим тоном, как только мог, — э… подходящий ли сейчас момент для беседы?

Мартин посмотрел на свой «ролекс».

— Думаю, не хуже любого другого. — Он задумчиво погладил брюшко, как будто прикидывая, сколько в него еще может поместиться. — Этот кофе для меня?

Джим посмотрел на чашку.

— Э… да. Он передал кофе и постарался поудобнее устроиться в кожаном архитекторском кресле.

— Ну давай, выкладывай, с чем пришел.

Из всех троих компаньонов Мартин в разговорах с подчиненными применял самый обнадеживающий набор клише. Что вполне устраивало Джима, просто не представлявшего, как следует вести беседы с Майклом и Кайлом. Казалось, те просто разговаривают на незнакомом ему диалекте английского языка.

— Я нашел интересное помещение, — начал Джим и тут же подумал, не стоит ли преподнести все это в форме «вопроса от одного друга». Но Мартин, в отличие от Саймона, был совсем не тем человеком, который тут же бросился бы в «Виноградную гроздь» с контрпредложением. Напротив, Мартин мог бы скорее забыть о содержании разговора уже через полчаса.

— Насколько мне известно, Саймон в последнее время подбирает различные помещения, которые подходят для ресторанов типа гастрономических пабов… — Джим несколько передергивал факты. Саймон изучал различные автостоянки с намерением превратить их в ангары-рестораны в супермодном стиле.

— Самый быстрый способ избавиться от всех наличных денежек, вот что такое рестораны, — бодро прокомментировал Мартин. Лицо его потемнело. — Если не считать развода. Господи, а я-то думал, что достаточно потратился, когда Джанет жила со мной. Оказалось, что избавиться от глупой сучки еще дороже. Начнем с того, что половина ее имущества была куплена на мои деньги, и я тут еще не учитываю ее дома на курортах, Джим. О Господи, нет. Скажем так, это небольшое капиталовложение мне не удастся вернуть при разделе имущества. А ведь на самом деле, все самое лучшее, что у нее есть, она получила от меня…

— Да, верно, — сказал Джим, не вполне уверенный, стоит ли ему соглашаться. — Ну так вот, мне кажется, что у этого здания могут быть неплохие перспективы, потому что наверху есть еще парочка квартир, за счет которых можно компенсировать расходы на организацию предприятия…

— Скажи же мне, где это.

Джим пожалел, что, против обыкновения, не провел свои обычные параноидальные изыскания, а сразу, без всякой подготовки, заговорил о деле. Он чувствовал себя как бы голым. По собственному опыту он прекрасно знал, что из-за своего неконтролируемого энтузиазма напоминает лоха.

— Это на Лэдброк-Гроув. На том, хм, конце, где еще мало что перестраивалось.

— И что, думаешь, там есть на что надеяться? — Мартин одним глотком допил кофе, и на лице у него появилась гримаса.

— Э-э, да, — согласился Джим.

Мартин откинулся в кресле и многозначительно уставился на Джима, глядя поверх своих рук. Джим старался не смотреть на рассыпанные по столу крошки и пачку квитанций в подносе для входящих документов, которые должна была обработать Светлана, — казалось, на каждом документе изображен логотип сети ресторанов.

В полной тишине пролетали драгоценные мгновения, Джим знал, что молчание не добавляет его словам убедительности, но он боялся открыть рот и выдать поток чепухи, поскольку на собственном опыте убедился, что, несмотря на обманчивую внешность, Мартин был наиболее хитрым и проницательным из всей троицы начальников и видел все его мысли насквозь.

— Мне кажется, что нужно воспользоваться вот такой лакмусовой бумажкой, Джим, — сказал, вдруг подаваясь вперед, Мартин, — уйдешь ли ты домой с непомерно подскочившим давлением, а потом наберешься в хлам, если у тебя этот проект перехватит кто-то другой?

Это вполне может быть один из их любимых хитро закрученных вопросов с подвохом, в панике подумал Джим. «Да» будет означать, что тебе еще нужно остыть; «нет» — что ты не особенно этого хочешь, поэтому на твое предложение не стоит тратить деньги.

Он посмотрел на лицо Мартина, надеясь найти какую-нибудь подсказку, но на этом лице, с вечным красным пятном вокруг носа, всегда отображалась полуулыбочка, которую, в зависимости от времени дня, можно было счесть то успокаивающе дружелюбной, то просто путающей.

Джим рискнул ответить, исходя из опыта девятнадцати предшествующих разговоров с Мартином на аналогичные темы.

— Думаю… это была бы… возможность сделать надежное капиталовложение…

Мартин улыбнулся ему и не глядя бросил пустую бумажную чашечку в мусорную корзинку из металлической сетки. Чашечка отскочила от края и упала на пол, но он уже был полностью поглощен переплетением собственных пальцев, понимающе улыбался куда-то в сторону их кончиков, уверенный в том, что в процессе выбрасывания чашки главным был именно жест, а мусор с пола положит в ведро Светлана, когда вернется с десертом.

— Дело в том, Джим, и я тебе это, возможно, уже говорил, что в бизнесе наступают моменты, когда нужно сделать рискованную ставку и не думать о том, что кости выпадут не в твою пользу. Просто рискнуть. И сейчас для «Оверворлд» наступили времена, когда можно позволить себе азартные игры, если ты понимаешь, о чем я. — Он поднял брови и слегка наклонил голову.

Джим понимал, что во всем этом кроется глубокий смысл, который до него совершенно не доходит. Поэтому в ответ он кивнул.

— Я знаю, что ты стараешься изо всех сил, Джим, и, поверь, это не осталось незамеченным. Но сейчас ты впервые пришел ко мне и не принес гору бумаг по поводу совершенно посторонней чепухи типа уровня преступности и сроков ремонта муниципального жилья, и вот из-за этого, честно говоря, я гораздо более склонен заняться именно этой твоей идеей, независимо от ее содержания. — Мартин сделал широкий жест той рукой, которая не была занята почесыванием брюшка между пуговицами рубашки. — Мы хотим попадать в струю, нутром почуять, куда нам надо, и двинуться туда. Вот почему Саймон так классно работает — он действует на основе инстинкта, понимаешь?

«Он действует на основе конфиденциальной информации, которую выдают ему его приятели из муниципалитета», — сердито подумал Джим, стараясь, чтобы эта мысль не слишком явно отразилась на его лице. Уместным было бы проявить едва уловимое презрение; в нескрываемом отвращении недоставало бы восхищения по отношению к Саймону, великому Пускателю Пыли в Глаза.

— Так что вот, смотри, ты подберешь некоторые материалы, только не слишком много, — торопливо добавил Мартин. — Мне не нужна вся эта идиотская статистика, которую ты обычно приносишь, про количество собачьих какашек на одну тротуарную плитку, нужно только то, что мы сможем посмотреть на совещании. И в конце недели мы об этом потолкуем, о’кей?

Джим потерял дар речи, возможно, из-за того, что на этот раз он не прокручивал этот разговор в голове заранее и не обдумал все возможные его исходы, как привык это делать перед тем, как заговорить о своих проектах. Результат разговоров с начальством становился настолько предсказуемым, что он уже примерно полтора года просто не прорабатывал возможности развития беседы в направлении «Ладно, Джим, дадим тебе зеленый свет». Ему подумалось, а не броситься ли в знак благодарности на колени, он с трудом смог выговорить «Замечательно!», и тут, к счастью, вернулась Светлана, которая несла десерт «крем-карамель» размером примерно с крышку мусорного ведра, и он, извинившись, удалился.

Чтобы не забыть ни одной мудрой фразы, изреченной Мартином, и иметь некоторое подтверждение состоявшегося разговора, Джим сел за компьютер и напечатал все, что ему удалось запомнить, а затем сохранил файл, назвав его «Виноградная гроздь». После этого он пинком закрыл дверь своего кабинета и начал делать звонки, ни на минуту не переставая грызть ногти.

Глава 8

— Подумай, о чем ты хочешь спросить карты, — произнесла гадалка по имени Карена безучастным тоном, каким обычно разговаривают медиумы, и положила колоду перед Тамарой. Затем она закрыла глаза, как фокусник, ожидающий, пока перепуганный доброволец из зала не выберет карту, профессионально подчеркивая, что не оказывает влияния на конечный результат. Что бы ни сказали карты, как будто не имело к ней никакого отношения, но все же всецело зависело от нее.

Тамара поняла, что и сама отводит взгляд от лежавшей на столе колоды. Когда требуется запросить информацию, которая поможет разобраться с наиболее тонкими вопросами твоей личной жизни, такая реакция, как всегда думала Тамара, была проявлением чисто британской болезненной щепетильности.

Однако ей было не нужно задумываться. О чем бы она ни думала, что бы она ни делала — вспоминала ли написание слова или ходила по магазинам, — в голове ее всегда оставался Вопрос. Он вселился надолго, как незаконный жилец. И она так привыкла к нему, что не могла уже выставить его за дверь.

«Где пропадает мужчина моей мечты?»

Что вполне можно было бы сократить, оставив лишь слова «Где же мужчина?», если бы это помогло быстрее получить желаемый результат.

Можно даже и так: «Нед, когда?»

Гадательница протянула руки, и Тамара, предававшаяся этой практике многократно, машинально протянула ей в ответ свои, чтобы та прочла на ладонях духовные предсказания.

— Какие красивые руки. — Медиум взяла в свои прохладные, прозрачные, как бумага, руки длинные белые пальцы Тамары, повернула ее ладони вверх и вдумчиво посмотрела.

— Спасибо, — сказала Тамара, согнув пальцы так, что ногти закрыли часть той области, которую изучала гадалка. Она посмотрела на свой маникюр. Хорошо, что она вовремя сняла тот красный лак, не дав ему облупиться, — а то бы она походила сейчас на Мадонну года примерно 1983. Так легко перейти грань и из Грейс Келли[24] превратиться в Келли Мэри[25].

Тамара много времени тратила на маникюр с тех пор, как ей с трудом удалось заключить перемирие с собственными ногтями: пятнадцать лет, страдая от неуверенности, нервов и того, что Айона называла, произнося слово на северный лад, «капризами», Тамара грызла ногти. Только они во всей ее внешности не были безупречны, и она мучилась от того, что стоило ей почесать носик, как все видели, насколько же она неуверена в себе. Излечили ее Мэри и Айона. В конце концов им это удалось. Айона подкупала ее с помощью роскошного домашнего маникюра, а Мэри названивала Тамаре на мобильный через разные промежутки времени и орала, чтобы та вынула пальцы изо рта. Так что сейчас Тамара, чтобы успокоиться, постоянно накручивала пряди волос на палец, отчего кончики хронически секлись.

— В твоих силах такими руками сделать кого-то очень счастливым, — произнесла медиум многозначительно. — Думаю, это будет мужчина.

Тамара порадовалась, что Айона и Мэри не решили составить ей компанию. Именно за такую фразу они бы и ухватились, воспользовались бы в качестве доказательства того, что Тамара постепенно становится ненормальной. Хотя Мэри, пожалуй, никогда нормальной ее и не считала. Тамара едва заметно поджала губу. Кто бы говорил, однако, только не женщина, которая до сих пор ради собственного удовольствия играет на блок-флейте.

— Правда? — сказала она, глядя на свои руки и стараясь не допустить, чтобы в ее голосе слышалась ирония. Тамара приучила себя казаться совершенно невозмутимой во время гадания на таро и других занятий такого рода, не давать ничего прочесть у себя на лице, не проявлять никакой реакции. Выглядеть бестолковой, как сказала бы Айона, если бы могла ее видеть в эти моменты.

— Хм… хмм… — изрекла медиум.

«Только скажи мне, где он», — внушала ей Тамара, но гадалка все еще сосредоточенно смотрела на ее ладонь.

— Как странно. Я вижу бокалы… много кружек… Возможно, бокалы для вина?

Тамара отдернула руку. Если сейчас последует очередная лекция на тему того, сколько она выпила под Новый год, то ей не хотелось дальше слушать. Хорошо давать умные советы задним числом, но ведь никто из них ни малейшего понятия не имеет, каково это — провести весь вечер под пристальными взглядами, как будто ты показываешь какой-то развлекательный номер. Только и ждать, пока каждый не подойдет к тебе со своими дешевыми фразами, обращаясь скорее к твоему бюсту, чем к тебе, а их подруги будут бросать на тебя свирепые взгляды с другого конца комнаты.

Хорошо говорить Айоне или Мэри, — с ними их мужчины, которые сразу могут положить этому конец. Да ведь им и не нужно ни с кем знакомиться на вечеринках.

Медиум непонимающе посмотрела на нее и взяла карты.

— Ты будешь тасовать колоду?

Медиум дала ей колоду больших карт таро, которую Тамара перетасовала быстро и аккуратно. Карты были потертые, — хорошая примета. Перекладывая карты, она старалась не думать о раскладах, которые могут из них получиться; каждый раз, когда Тамаре гадали на картах, она, вместо того чтобы думать только о вопросе, переживала, что нечаянно лишила себя желанного ответа, на три секунды дольше необходимого перетасовывая колоду.

«Хотя вряд ли это имеет какое-либо значение, — напомнила она себе. — Все должно происходить не по твоей воле. Будь это в твоей власти, тогда бы… тогда… А ведь ты уже давно не в состоянии контролировать ситуацию». Но все же, держа в руках карты, она переживала, не подстраивает ли она, сама того не зная — подсознательно! — какой-то результат.

Из-за всех этих мучительных раздумий Тамара никак не могла решить, когда остановиться. Ее длинные белые пальцы ритмично двигались туда-сюда, отделяя по нескольку карт и отправляя их обратно в колоду.

«Думай о вопросе, думай о вопросе».

Медиум сдержанно кашлянула.

Тамара напоследок торопливо перетасовала колоду, надеясь, что только что промелькнувшая карта не была изображением Смерти, и пообещала самой себе, что если ей нагадают что-то неприятное или поучительное, то это считаться не будет, потому что ей велели остановиться, не дав еще раз перетасовать колоду.

— Теперь помни о вопросе, который ты хочешь задать картам.

«Могу ли я забыть? — думала Тамара. — Случится ли это до Пасхи, или как?»

Медиум начала широким полукругом раскладывать карты на покрытом красным шелком столе.

— Выбери одну, — сказала она.

Рука Тамары в неуверенности остановилась над полумесяцем из карт. Она попыталась почувствовать, какая именно карта притягивает ее руку, как делал бы это настоящий экстрасенс, но это ей, как обычно, не удалось, так что она решила выбрать карту, почти скрытую за другой.

— Императрица, очень хорошо. — Карена внимательно разглядывала карту, держа ее у самого лица и поворачивая ее так и эдак. — Это женщина, творческая личность, женщина, которая ухаживает… — Она посмотрела на Тамару, как будто сравнивая ее с женщиной на карте. — Эмоциональная, полная любви, как река. Река, которая струится и струится, всегда заботясь обо всем вокруг и освежая его. И очень добрая. Это ты, дорогая?

«Про меня ли все это? — спросила себя Тамара. Она не настолько заблуждалась в отношении самой себя, чтобы тут же ответить „да“. — Творческая? В некотором роде». У нее хорошо выходили фотографии. Несомненно лучше, чем работа с иллюстрациями, которой она занималась. А если говорить об уходе, то у нее была такая ухоженная кожа, какую можно найти только в институте Estee Lauder. «Полная любви, как река, — тут она засомневалась, — разве что река, перегороженная мощной дамбой».

— Императрица означает здоровые отношения, счастливые семьи, — продолжала Карена, не сводя глаз с Тамары, и от ее внимания не ускользнуло: за привычной пеленой невозмутимости в лице клиентки что-то дрогнуло.

— Нет, тогда это не я, — неохотно согласилась Тамара. — Это моя подруга Айона.

— Она замечательная подруга. Очень о тебе заботится.

Айона действительно о ней заботилась. Во всем Лондоне у Тамары никогда не было лучшей подруги, и она часто благодарила Бога за то, что однажды ей не хватило денег, чтобы расплатиться в кафе художественной школы, и тогда пришла на выручку Айона, они подружились, и благодаря этой дружбе и ходить учиться стало намного приятнее. Но ведь Айона заботилась обо всех, и иногда, находясь в мрачном расположении духа, Тамара задавалась вопросом, так же ли заботится Айона о ней, как о бодрой и уверенной Мэри, которую, в отличие от Тамары, вроде бы и незачем утешать и убеждать — ведь она же замужем, да и находчивости ее можно только позавидовать, — такие остроумные фразы, как выдавала Мэри, услышишь разве только в американских комедийных шоу, над которыми потрудилось с десяток сценаристов.

Но ведь когда ты натуральная блондинка с длинными волосами, а мужчины оставляют номера телефонов под стеклоочистителем твоего мотороллера, другим женщинам начинает казаться, что уж тебе-то не нужна никакая помощь.

Вот поэтому-то она столько времени и тратила на визиты к астрологам и медиумам.

— Еще карту?

Тамара резко переключила внимание, всецело сосредоточившись на мужчине, с которым ее ждет счастье. Он был где-то там, в колоде карт. Он был…

Там, на самом краю.

— Хм-м. Отшельник, карта перевернута.

Тамара так часто прибегала к гаданиям, что уже многое знала наизусть и при этих словах почувствовала панику. Но постаралась не подать вида.

— Здесь я вижу одиночество. О Боже, я вижу такую боль и отчуждение. Такая… тревожность и недоверие, ты окружена ими, как будто решеткой. Тебе причинили боль. Эта твоя подруга пыталась дать тебе добрый совет, но ты ее не послушала?

Тамара не находила в себе сил взглянуть Карене в глаза. Вот это уже похоже на правду, как ни печально. Оказалось, что парень, с которым она в последнее время встречалась, тот, кого она предпочла из целого хит-парада своих ухажеров, был женат. Это получилось так нехорошо. Откуда же ей было знать, что он действительно собирался сделать все то, что мужчины обычно мелют в порыве страсти, и «все на свете бросить ради нее»? Он ведь не пояснял, что именно собирается бросать. А разбираться с беременными на последних месяцах ей совершенно не хотелось.

— Да-да, — сказала она. — А что обещает будущее?

Карена бросила на нее испытующий взгляд.

— Ты такая симпатичная девочка, — удивилась она. — Почему тебя так волнует будущее?

«Потому что мне не вечно оставаться симпатичной девочкой, и наступит время, когда никто не заинтересуется ни мной, ни моим бюстом».

Тамара заставила себя улыбнуться.

— Да просто так, интересно.

— Ну ладно.

Та пробежала ладонью по разложенным картам.

— Бери еще одну карту, и узнаем твое будущее.

Рука Тамары дрожала. В такие моменты она всегда нервничала.

«Пусть выпадет карта Повара. Или Милого Северянина».

— Неужели! — на лице Карены вдруг расцвела улыбка. — Мир! Интересно, тебе почему-то выпадают только карты главных арканов!

— М-м, — отреагировала Тамара. Мир. Хорошо. Как раз вовремя.

— Так вот, эта карта очень хороший знак для тех, кто склонен сам себе вредить, — пояснила Карена. Слишком она много знает, Тамаре это не нравилось. — Вижу новую работу, работу в компании друзей. Я за тебя так рада! Все у тебя будет просто чудесно. Придется кое-чем пожертвовать, — она глянула поверх роговой оправы своих очков, — и может потребоваться от чего-то отказаться, может быть, от кого-то, чтобы получить то, чего желаешь. И это будет непросто. Но ты с радостью пойдешь на эту жертву, потому что то, что получишь в конце, этого стоит. Конечно оно этого стоит.

Тамара посмотрела на остальные карты, все еще разложенные веером по столу. Где-то среди них скрывалось что-то весьма определенное, чего можно было бы ожидать с надеждой. Ей просто хотелось, чтобы какая-то высшая сила успокоила ее, возвестила, что Нед просто тянет время, но ей вовсе не придется всю жизнь оставаться единственной незамужней в компании супружеских пар и в ее постели найдется место не только мягким игрушкам.

Но Карена уже снова собирала карты в колоду.

— Подождите, что же это значит? — спросила Тамара.

Карена пожала плечами.

— Карты больше не желают мне ничего рассказать, — пояснила она. Потом поправила очки и, пристально посмотрев, вдруг поинтересовалась: — Твой знак Близнецы?

— Хм, нет, я Водолей, — сказала Тамара. — Луна и Венера в Козероге. Восходящие Весы.

Карена подняла брови.

— У тебя нет сестры-двойняшки?

— Нет, — ответила она сердито. Не настолько уж эта мадам и ясновидящая.

— Странно, а я вижу двойняшек. — Карена взяла в руку свои длинные агатовые бусы, доходившие до пояса. — Я вижу еще одну тебя, очень красивую, со светлыми волосами, за руку с тобой. Может быть, у тебя есть сестра?

— Нет! — Тамара начинала раздражаться. Еще пару таких неточностей, и грош цена будет выпавшей карте Мир. Давно уже она ждала, чтобы на вопрос о ее будущем выпал такой ответ, и так не хотелось, чтобы все оказалось просто ошибкой и от него пришлось отказаться.

— Как странно, — сказала Карена. — Все так ясно, а дух почти никогда не ошибается. А вот твоя мать, — продолжала она, все еще перебирая бусины четок. — Я вижу ее в вашем саду, около роз.

Тамара, которая уже начала было надевать шарф, замерла и посмотрела на нее, раскрыв рот. Прах ее матери был рассыпан в их саду, как раз рядом с розовыми кустами, посаженными отцом, когда она была малюткой, и из-за этого они должны были навсегда остаться в этом доме, — переехав, они не находили бы себе места от раскаяния.

О Боже. Может быть, у нее была сестренка, о которой она ничего не знала?

Но Карена уже сменила тему.

— И вижу картины. — Она нахмурилась. — Страшные картины. Совсем нет цвета. — Тут Карена глянула искоса. — Ничего цветного, все черно-белое, и я не могу разобрать… все размыто. — Она тряхнула головой. — Я хочу рассмотреть эти картины, но они будто в тумане. Ничего не могу разобрать. — Она с извиняющимся видом пожала плечами. — Иногда послание приходит и в таком виде.

— Ничего-ничего, — поторопилась отвлечь ее Тамара. Она-то отлично знала, что за этим стоит. Все эти планы, которые она строила перед Новым годом, по поводу совместной выставки: ее фотожурналистика и живопись Айоны.

Но все же немало и хорошего. А кое-что может относиться и к Неду.

Она обернула шею шарфом и улыбнулась медиуму, которая завязывала карты в кусок черного шелка и казалась сбитой с толку.

— Большое спасибо, — сказала Тамара, обворожительно улыбаясь. — Вы мне очень помогли.

— Счастливо тебе поработать на новом месте. — Карена улыбнулась, однако тут же стала серьезной. — Но помни о своей подруге. Дух напоминает тебе, что нельзя пренебрегать этой рекой и дать ей засохнуть. И постарайся сделать правильный выбор.

«Карты так назидательны, как будто через них говорит потусторонняя директриса школы», — подумала Тамара, но вслух выразила всяческое согласие и полетела на своей «веспе» в «Коффи Морнинг», чтобы рассказать обо всем Айоне.

Глава 9

— Хочу отпустить усы, — сказал вдруг Ангус.

— Нет, Ангус. Никаких усов.

Разговор по поводу усов происходил примерно раз в месяц, а в последнее время еще чаще, по какой-то неизвестной Айоне причине, в которой ей все больше хотелось разобраться.

Ангус отложил кроссворд и задумчиво потрогал верхнюю губу.

— Всего на пару месяцев, а, Айона?

— Ангус, если ты отрастишь усы, то и я тоже, ладно? — Айона продолжала переключать каналы. Было уже девять тридцать, и она понимала, что пора убрать с пола оставшиеся там после ужина плошки из — под макарон, пока Ангус не споткнулся о них и не разлил томатный соус по ковру, но она так удобно устроилась на диване. Вместо этого она легко толкнула его пальцем ноги.

— Они у тебя и так есть.

— У меня — нет. Это ты про Мэри подумал.

— Ну, тогда я заведу накладные усы.

— Нет, ты этого не будешь делать.

— Я буду их носить только иногда, когда захочется. А тебя предупреждать об этом не стану. Оки у меня будут что-то вроде аксессуара.

Айона переключала каналы — ей попались две разных передачи для садоводов — и наконец, за неимением лучшего, остановилась на канале 5. Как раз в середине одного из их жутких специальных выпусков, под названием «Серийные убийцы из ада». У большинства маньяков были пышные усы. Вполне возможно, что отрастили они их еще до того, как приняли решение стать серийными убийцами.

Она вздрогнула. Накладные усы. Это уже что-то новенькое.

— То есть, если я правильно понимаю, однажды утром, повернувшись на другой бок, я обнаружу у себя в кровати Фредди Меркури?

— Не обязательно, — глубокомысленно сказал Ангус. — Ты предпочитаешь проснуться рядом с Эрролом Флинном[26]? Насчет этого мы можем заранее договориться. Я же могу завести много накладных усов.

Он прикоснулся пальцами к верхней губе, как будто заранее приучая себя к новому ощущению.

— На все случаи жизни. Самые лучшие, которые крепятся театральным клеем. Не те, которые просто пристегиваются. Они какие-то гадкие.

Айона выпрямила подогнутые под себя ноги и повернулась на диване так, чтобы как следует видеть его. Пора, пожалуй, разобраться с вопросом отращивания усов, пока речь не зашла об огромной окладистой бороде.

— Ангус, мне кажется, что тебе следует с кем-то об этом поговорить.

— Я просто хочу отрастить усы! — заныл Ангус. — Разве я многого прошу? Если бы ты захотела силиконовый бюст, я бы тебе так мешать не стал.

— Если я когда-нибудь скажу, что хочу силиконовый бюст, даже если забыть о том, что платить за него придется тебе, то засим я предоставлю тебе полное право воспользоваться моей задницей в качестве батута. Если хочешь, можешь это записать.

Ангус замер.

— А ты хочешь силиконовый бюст?

— Нет! — ответила, выходя из себя, Айона. — Мне просто не хочется, чтобы с работы меня встречал дешевый комик.

— A у них есть усы? Мне кажется, что нет.

— Такие противные типчики любят их носить.

— Что-о-о?

— Или вроде Сталина. Что-то у него было не так с верхней губой, а? Или тот продажный парень из правительства Тони Блера — помнишь, как он выглядел на старых фотографиях? Отврати-и-ительно. Ангус, должна тебе сказать, волосы на лице у мужчины вызывают у женщин подозрения. Они всегда что-то скрывают. Подбородок, выдающий безвольный характер, прыщи на губах, оспины… — Тут Айона вспомнила, что Джимми Пейдж почти всю первую половину семидесятых носил окладистую бороду и при этом выглядел совсем неплохо, но она сразу же заглушила подобные мысли, решительно напомнив себе, что ее долг состоит в том, чтобы уговорить Ангуса не поддаваться глубоко укоренившемуся стремлению отрастить усы, так что рассуждения ее забуксовали и остановились на месте.

— А почему тебе вообще этого так хочется? Без усов ты выглядишь просто классно.

Ангус грустно провел рукой по лицу.

— Не знаю. Думаю, что с усами я буду выглядеть старше.

Айона задумчиво отпила глоточек чая.

— Я думала, что тебя беспокоит то, что ты выглядишь старше. А что же ты скажешь насчет своих… — Она чуть было не сказала «редеющих волос» — предмет неизбывной скорби Ангуса во время купания в ванне, — но в последнюю секунду одумалась и произнесла вместо этого «очков для чтения».

Ангус недоверчиво посмотрел на нее.

— Знаю, что ты на самом деле собиралась сказать. Я думаю, что усы могут компенсировать недостаток волос. Я, может быть, решу отрастить и настоящий «Романов».

— «Романов»? — Айона серьезно глянула на него. — Поясни, хотя я не сомневаюсь, что это что-то такое, о чем я и слышать не хочу.

— Да ты знаешь. Такая большая окладистая борода. Со всех сторон. — Он показал на себе. — Как у Санта-Клауса, только не седая.

— Ангус, что это с тобой? — требовательным тоном спросила Айона. — Тебе двадцать восемь. Никто не сомневается в том, что ты в состоянии иметь растительность на лице. Ради Бога, ты же бреешься уже почти пятнадцать лет. А я по твоей просьбе покупаю тебе, как взрослому человеку, крем для бритья.

— Я просто хочу отрастить усы!

— Зачем?

Ангус сердито скривил губы. Айона же не сводила с него взгляда до тех пор, пока он не сказал то, что на самом деле имел в виду. Этой хитрости научила ее однажды на Рождество его мать.

— Да господи Боже мой, я просто хочу, чтобы ко мне серьезнее относились на работе! — выпалил Ангус.

Айона прикусила губу, так как в голову ей пришла мысль — а ведь и Гитлер мог в свое время говорить такие же слова, — и она положила голову Ангусу на колени.

— Милый, к тебе и так серьезно относятся на работе. Не ты ли проводишь семинары для новых сотрудников? Неужели ты думаешь, что тебе бы доверили обучать начинающих юристов, если бы не относились к тебе серьезно, а?

Ей пришлось повернуться, чтобы посмотреть ему в глаза. Ангус повесил голову, как обиженный малыш, и на какое-то мгновение Айону охватил страшный, амфетаминной силы порыв изо всех сил броситься на его защиту, она сама испугалась тому, что ей захотелось ворваться в офис его фирмы и засунуть кое-чьи головы в картотечные ящики. Должно быть, это и есть «материнское исступление», которого так боялась Мэри. Это то чувство, которое заставляет матерей вечером пролезать в начало родительской очереди у школы, сметая на своем пути стенды и смотрителей и несясь с тактичностью и опустошительностью сходящей с гор снежной лавины.

Затем, после того как все это промелькнуло в ее голове, Айону охватило более знакомое ей чувство — досадная беспомощность, поскольку она почти не могла представить себе, чем же именно так раздражают Ангуса его коллеги, — он же ей этого никогда не говорил, и еще менее она представляла, может ли оказать какую-то практическую помощь.

— Ангус, что стряслось?

— Все.

— Нет, — спокойно сказала Айона. — Не все сразу. Если ты хочешь с этим разобраться, то давай поделим все на удобоваримые кусочки, о’кей?

— На работе у меня ничего удобоваримого нет, — мрачно ответил Ангус. — Хотя кое-что я пытался раскусить. Я не могу переломить то, что есть. И проблемы окружают меня со всех сторон. Я как будто упираюсь в глухую стену. — Он скрестил руки и снова опустил голову на диван, закрыв глаза с выражением изможденного смирения.

В груди Айоны заметался страх. Она очень боялась, когда в такие моменты оказывалась совершенно посторонней, — он как будто отдалялся от нее и опускал занавес. Хорошие отношения так легко складываются, если в жизни все в порядке; иногда она просыпалась ночью и лежала, слушая храп Ангуса, и ее беспокоило то, как невероятно хорошо им жить вместе — лучше, чем они того заслуживают, — то, что вот-вот начнется ужасное испытание их любви, и будет это уже не просто легкая паника по поводу неоплаченного счета за газ и не раздумья о том, обратят ли внимание соседи, если они срубят дерево, затеняющее ее студию в сарае.

А что будет, если ее любви не хватит силы и она не сможет поддержать Ангуса в такие пугающие моменты, когда он замолкает? И не будет ли уже слишком поздно, когда она сможет с этим разобраться? Она просто не могла себе представить, как стала бы жить без Ангуса. Но сейчас она могла разобраться со своей жизнью только при условии, что Ангус ничего не будет внезапно менять. А то сначала усы… а в конце концов он ведь может превратиться… в кого-то вроде мужиков из «Моторхеад»?

— У тебя что-то произошло на работе? — начала она осторожно прощупывать почву.

— На работе просто ничего не происходит. В том-то все и дело. — Ангус тяжело вздохнул и начал загибать длинные пальцы. — Ты просто не представляешь, как у нас скучно. Я схожу с ума. Хочешь, чтобы я сформулировал это точнее? Я ненавижу начальника, я работаю в коллективе идиотов, мои клиенты только и делают, что восемнадцать часов в день недовольно швыряются игрушками из своей люльки, наши электронные письма контролируются группой, состоящей из фашистских преступников, ну и, чтобы лишний раз ткнуть носом в это все, меня обязали проводить учебные семинары для новых сотрудников, глядя на которых я вспоминаю, с каким энтузиазмом сам когда-то ко всему относился. С энтузиазмом, который уже напрочь исчез.

— Ох, — слабым голосом произнесла Айона.

— Я просто… — начал было Ангус и внезапно умолк, рассеянно потирая голову. — Не знаю. Я просто чувствую, что если не сделаю чего-то прямо сейчас, то все так и останется на одном месте, на всю жизнь, понимаешь? Мне кажется, что у меня нет такой возможности выбора, как у тебя.

— Ну и что же у меня за возможность выбора? — язвительно спросила Айона. — Отработать в день две смены или только одну? Или отказаться от стремительной карьеры официантки, чтобы целиком посвятить себя живописи и остаться совсем без денег?

Вдруг она прикусила губу и замолчала. В голову Айоне пришла эгоистичная мысль о том, что стоит Ангусу опустить руки и уйти со службы, как ей придется участвовать в оплате лицензии на прием телеканалов, а денег не хватит. Только потому, что большинство счетов оплачивал Ангус, у нее и была возможность заниматься живописью. Но, само собой, это никак не повлияет на его решение. Которое она поддержит несмотря ни на что.

Айона на мгновение закрыла глаза, устыдившись самой себя, и задвинула недостойные мыслишки куда подальше, чтобы хотя бы не сейчас ими мучиться. Она надеялась, что ничем не выдала своих мыслей. Выдержала паузу, посмотрела Ангусу в глаза, надеясь, что он еще что-то объяснит. Только бы он не погрузился в безмолвие. Когда Ангус умолкал, добиться от него содержательных ответов было трудно, — этот процесс напоминал вытаскивание бобов из консервной банки при помощи одного только шампура. А она хотела обязательно поддержать его, потому что он всегда так великодушно поддерживал ее, а еще потому, что едва ли две жизни могут быть переплетены сильнее, чем у них.

— Ангус, а на работе ты мог бы с кем-нибудь об этом поговорить? Знаешь, я хочу помочь тебе, но мне кажется, я не в силах ничего сделать, разве что чуть-чуть, а не столько, как хотелось бы, и я не хочу, чтобы ты думал, будто я просто произношу избитые фразы и ничего не понимаю.

Ангус рассеянно смахнул прядь волос с ее лица; она так и лежала, положив голову ему на колени, и ее голубые глаза были переполнены тревогой. Он так не хотел, чтобы Айона из-за него беспокоилась.

— Ну ладно, тогда давай больше не будем об усах, если это тебя так огорчает, — сказал он. — Я постараюсь вместо этого отрастить невероятно густые брови.

— Только не делай вид, что у тебя все в порядке, когда на самом деле это вовсе не так. Ты не хочешь больше работать юристом? Это ты хочешь сказать?

Ангус собрался было отделаться шуткой, но потом передумал.

— Нет, не так, — медленно произнес он. — Но меня преследует непреодолимый… страх того, что сейчас у меня осталась последняя возможность что-то сделать, пока я не…

Он собирался сказать: «Пока я не взял на себя обязательств», но это увело бы разговор от темы, и в результате были бы затронуты такие области, которые он пока только обдумывал наедине с самим собой. Ангус предпочитал заранее хорошо продумать то, что собирался выразить словами и представить на рассмотрение публики, чем и объяснялось то, что иногда он внезапно, непрерывным потоком извергал готовые и детально разработанные проекты.

— Не то что я хотел бы от чего-то совершенно отказаться. По сути, — продолжал он медленно, подбирая подходящие слова, — мне просто думается, что у нас есть много разных способностей, которые пропадают зря. Честно говоря, мне кажется, что надо бы серьезнее подумать, не заняться ли нам чем-нибудь вроде того, о чем мы говорили, типа «Виноградной грозди». Знаю, ты думаешь, что это просто еще одна из тех мыслей, которыми мы любим упиваться, но только строим планы и ничего не делаем, однако ведь все может отлично получиться. У нас для этого есть таланты. Нед готовил бы, а ты руководила делами, и я бы утрясал юридические вопросы… И мы так многому могли бы научиться. Сегодня мы поставлены в жесткие рамки. Всех принуждают думать, что они должны выполнять именно эту или именно ту работу и только так смогут реализовать себя. Ну, а показательный пример — это ты, правда?

— Хм, — произнесла Айона. — Да… Нет, нет, о чем это ты говоришь?

— О твоих картинах, чудо ты мое. — Он закрыл ей рукой рот, не желая слушать возражений. — Ты знаешь, что по-настоящему талантлива, заткнись, и ты не стесняешься днем подрабатывать официанткой, чтобы иметь возможность творить. Понимаешь, ты даешь себе шанс увидеть, на что ты способна. У тебя есть диплом — ну так что же? Ты знаешь, что могла бы найти скучную канцелярскую работу, как у меня, стоит тебе только захотеть, но ты этого не делаешь, правда?

— Никогда не думала, что работать официанткой настолько замечательно.

— Ты отлично знаешь, что я имею в виду.

Ангус налил себе еще кофе из кофейника, стоявшего прямо на электронной игровой приставке. Молока в бутылке не оказалось, поэтому он стал пить кофе без него.

По тому, что Ангус был не против употреблять кофе без молока, Айона сразу же поняла, в каком паршивом настроении он находился.

А он остановился ровно настолько, чтобы набрать в легкие воздуха.

— Что меня бесит в Джиме и Крисе, а также во всех им подобных, — они же ноют и ноют о том, как ненавистна им их работа, но как только ты предлагаешь им идею, причем вполне воплотимую, такую, которая могла бы быть реализована с пользой для нас всех, — нравится она им минут двадцать, а потом они начинают один за другим приводить пораженческие доводы, лишь бы только не пытаться ничего сделать. И вот уже через полчаса они окончательно убеждают себя в том, что гораздо вернее продолжать заниматься тем отупляющим дерьмом, которое они только что так ненавидели, и домой они уходят подавленные, но в то же время чем-то довольные. — Щеки у Ангуса пылали. — Да они просто… бараны!

— Знаю, — успокаивала его Айона, гладя по волосам. А от кофе сердце у него билось еще быстрее.

— Они просто не могут заняться чем-то другим. — Ангус сердито откинул руки на спинку дивана. — Ублюдки.

Айона про себя торопливо составляла и перефразировала следующее высказывание. В те редкие моменты, когда Ангус находился в подобном расположении духа, ему, как правило, казалось, что весь мир против него, и поэтому было крайне важно не подавать никаких видимых признаков того, что ты — Одна из Них.

— Милый, — нерешительно начала она. — Я понимаю, о чем ты говоришь, но обычно для тебя стабильность — одно из наиболее важных… — Она запнулась и начала заново: — Обычно именно ты стремишься к… — «Нет, так можно накликать грозу», — подумала Айона, прикрыв глаза. — Хм, я знаю, что ты все это как следует обдумал, но…

Ангус поднял брови, наблюдая, как она, запинаясь, подбирает нужные слова, а затем перебил, не давая разговору повернуть в еще более неприятное русло.

— Айона, а ты не думаешь, что мне тоже иногда разрешается захотеть чего-то непредсказуемого? Не так уж весело понимать, что именно тебе придется помнить, когда вносить плату за пользование водой.

Она вздрогнула.

Увидев, как вздрогнула Айона, вздрогнул и он. Наступила многозначительная тишина, и можно было явственно ощутить, что в воздухе между собеседниками зависли непростые мысли. Они были явно еще неприятнее, чем если бы их решили высказать вслух.

Айона открыла рот, но тут же закрыла его. А ведь именно Ангус всегда помнил о таких вещах. Даже еще учась в университете, он следил за тем, чтобы оба они должным образом выплачивали по кредиту. Ему явно удалось инвестировать какую-то часть полученной в кредит суммы и получить небольшую прибыль, тогда как ей каждый раз на каникулах приходилось работать на двух работах, чтобы выплатить кредит, но если бы Ангус не помогал, то проблемы у нее были бы еще серьезнее. Люди доверяли ему такие дела. У него был к этому талант. Если ей доверяли помочь с личными проблемами, то Ангусу — разобраться с денежными.

— Но… — начала было Айона, думая о том, сколько новых ресторанов в их районе успели закрыться так быстро, что она так и не успела там побывать. — Само собой, ведь это же безумный риск?

— Как бы то ни было, — перебил ее Ангус уже более мягким тоном, — я уже все тщательно продумал. И это не настолько дурацкая затея, как может показаться.

— Правда?

— Разве я стал бы сознательно делать какую-нибудь глупость?

— Ты это серьезно, мальчик с усами?

Ангус притянул ее ближе к себе, и Айона почувствовала, как расслабляется ее тело, касаясь его могучей груди, но где-то в животе все еще трепещет паника. На нем был шерстяной джемпер, от которого исходил успокаивающий запах кондиционера для тканей, но Айона ощущала, как вблизи нее возникают невидимые стены, и собственная нервная реакция на происходящее выбивала ее из колеи. А она всегда гордилась тем, что так хорошо умеет приспосабливаться к новому. Она зарылась носом в его джемпер. Не слишком ли она привыкла к спокойной жизни? Может, это и есть то Великое испытание, которое ожидало своего часа где-то вдали, на горизонте, как надвигающийся циклон?

Ангус бормотал ей в волосы, и у нее на коже головы оставалось тепло его дыхания. Его голос казался очень далеким, разговаривал он не только с ней, но и с самим собой.

— Ты же всегда говоришь, что не стоит делать того, что тебя не увлекает, правда? Ну так вот, я мог бы увлеченно, гордясь самим собой, превратить «Виноградную гроздь» в такой паб, где и самому было бы приятно пропустить кружку-другую; и я бы осознавал, что мои способности пригодились для осуществления этого плана, а не проводил бы целый день за юридической работой, вертясь как белка в колесе и занимаясь делами корпоративных клиентов, которых даже не вижу лично. Мне нужно иметь возможность увидеть, могу ли я что-то сделать на практике. Да нам это всем нужно.

— И ты будешь полагаться на Джима и Неда?

Про себя Айона сомневалась, хватит ли управленческих умений Ангуса для того, чтобы должным образом контролировать Неда и его «гибкий подход» к работе. Впрочем, Неда, возможно, удастся подкупить.

Ангус с досадой ответил:

— Вот это я и имею в виду. Пока мы все так плохо друг о друге думаем, никто никогда ничего не сделает. Если ты заранее думаешь, что Джим будет беспомощным ослом, тогда он им и будет, ведь это проще всего. Но если ты будешь вынуждена положиться на Неда, а он — на тебя, тогда это уже будет наполовину — совместный труд, а наполовину — самосохранение, так?

— Или наполовину паранойя, наполовину — мания величия.

Ангус пропустил ее реплику мимо ушей.

— Это вроде того фокуса, который раньше всегда показывали на «Рекордсменах»[27], когда в круг встает много народу, а ты просишь их сесть по твоему свистку. Все держится из-за того, что все поддерживают друг друга. Так просто. Если бы тебе пришлось полагаться на Криса…

— Не дай бог, — сказала Айона.

— …тогда ему пришлось бы делать свою работу как следует.

Некоторое время оба молчали, представляя себе, каково это — полагаться на Криса. На Криса не полагалась даже Мэри. По улице пронеслась полицейская машина с включенной сиреной. Затем сразу же за ней проехала еще одна, возможно «скорая помощь».

— А что, выбор так ограничен: либо «Виноградная гроздь», либо усы? — спросила Айона.

— Поцелуй меня и скажи, что любишь, — велел ей Ангус. — Или я буду грустить.

— Ты и так грустишь, унылый ты тип, — сказала Айона и потянулась повыше, чтобы поцеловать его. — Не ты ли сам так нескромно признался мне в этом сегодня вечером?

— А я еще даже не обсуждал свой план насчет роскошных бакенбардов, — пробормотал он, прижимаясь лицом к ее шее. — Борода у меня будет плавно переходить в бакенбарды.

— Да-да, конечно, и на работе в этом случае к тебе обязательно станут серьезнее относиться. Само собой. Нет, правда, уже через пару дней тебя повысят. Я бы сразу так и сделала.

Айона закрыла глаза, с наслаждением ощущая, как его губы прикасаются к ее коже. Когда Ангус был рядом, она чувствовала тепло и спокойствие. Ей было так спокойно, как никогда в жизни, спокойнее, чем она, по собственному мнению, заслуживала, в эти суровые времена постфеминизма. И все же даже сквозь волшебную негу неторопливых и привычных поцелуев откуда-то из глубины сознания прорывалось тревожное чувство, которое ощущалось, как будто приглушенная мелодия из другой комнаты, которую слышишь, но не можешь узнать.

Айону это беспокоило.

Глава 10

Прошло несколько дней, каждое утро Айона вставала пораньше, чтобы проследить за тем, чтобы Ангус побрился, и ни про дела в офисе, ни про «Виноградную гроздь» разговор больше не заходил. Айона, отлично зная характер Ангуса, понимала, что это скорее всего не самый хороший знак. А когда они разговаривали по телефону, казалось, что он больше, чем обычно, загружен по работе; дома он казался рассеянным, не реагировал даже на ее вопли по поводу того, что гостиная превращена им в выставку гаечных ключей. Казалось, что время тянется очень медленно и выходные никогда не наступят.

— На какое время ты пригласила гостей? — крикнул Ангус, стараясь перекричать шум пылесоса: Айона неистово чистила диван от кошачьей шерсти.

Самый большой из его кухонных ножей быстро мелькал, рассекая луковицу, и мелкие кусочки разлетались кругом, как хлопья снега. Даже для расчленения целой коровы было бы достаточно ножа поменьше. Ангус не просто купил самый большой нож из всего ассортимента — после того как лично убедился, что это лучший нож во всем универмаге, а для проведения испытаний он принес с собой яблоко, от которого остались лишь рассыпанные по всему отделу мелкие крошки, — Ангус приобрел даже точильный круг, специально для этого ножа. Перед тем как приступить к любому важному кулинарному заданию, он совершал пятиминутный ритуал затачивания ножа, — стоял посреди кухни, из-под ножа летели искры, а сам при этом был похож на кровожадного отца семейства из викторианской эпохи, и на лице его сияла довольная улыбка. Айоне казалось, что внутри этого жителя южной части Лондона изнывает от бездействия кельтский воитель.

— Не знаю. — Она опустила пылесос на пол и задумалась. — Да нет же, ведь это ты отправлял им с работы сообщения по электронной почте, так ведь?

Из кухни последовало неразборчивое ворчание, являвшееся выражением согласия, после чего она услышала, как Ангус с огромной скоростью режет овощи.

Айона старалась не думать о беззащитных кончиках его пальцев, она отошла от дивана и с отчаянием оглядела комнату. Казалось, будто кто-то специально постарался равномерно распределить все имущество по поверхности пола. Из-за разбросанных в беспорядке вещей практически не виден был ковер.

— Ангус, лапочка, ты не мог бы на секунду оторваться и помочь мне с уборкой? — Она остановилась. Крайне важно было верно выдержать паузу, чтобы не показаться законченной ворчуньей. — Не важно, когда мы сядем за стол, но в гостиной везде разложены твои инструменты, и я не знаю, куда их убрать.

Ответа не последовало.

Айона зажала виски большими пальцами, стараясь заставить себя не повышать голос. Жить с Ангусом — все равно что пытаться навести порядок на вещевом рынке, где каждый борется за место под солнцем. Она могла навести порядок в одной из комнат, выйти, выпить чашку чая, вернуться и обнаружить, что все снова выглядит как после погрома. Он предлагал нанять уборщицу, но хотя Айона и соглашалась, что следует справедливо распределять обязанности и платить деньги за то, что сама делала не лучшим образом, — в конце концов, не станет же она проверять Ангусу зрение дома, из соображений, что так выйдет дешевле, — но ей очень не нравилась мысль, что она превратится в одну из тех ужасных яппи, которые рассказывали всем на вечеринках, какое сокровище их уборщица и как им повезло, что Маргерита не знает английского, поэтому она не торчит без дела, болтая с ними, а усердно драит квартиру. Нет, она была еще слишком молода для такого. Да и дедушка ее был бы просто в ужасе.

— Ангус? — сказала она снова.

Ангус, находящийся на кухне, вместо ответа сосредоточенно высунул в уголке рта язык и отправил поток нарезанного лука жариться.

И в очередной раз Айоне предстояло сражаться в одиночку.

Подбирая вещи и кидая их в мешок, она недовольно размышляла о том, что за время их совместной жизни Ангус разработал особую тактику, позволявшую ему откладывать уборку до бесконечности. Если Айона просила его пропылесосить гостиную, он вынимал все видеокассеты из шкафчика, протирал полки, а затем расставлял их в соответствии с возрастом и национальностью режиссера. Если она хотела, чтобы Ангус помыл ванну, он начинал измерять стену в ванной комнате, чтобы повесить новую полочку для моющих средств. Этот метод обеспечивал Ангусу пуленепробиваемый защитный барьер, к которому он каждый раз и обращался, глядя на нее глазами обиженного щенка, когда вот-вот должна была появиться мать Айоны, а на полу в гостиной так и оставались тарелки, блюдца и стаканы, которые он принес туда, чтобы смотреть футбол.

— Скажи-ка мне снова, почему мы готовим ужин на всю компанию? — крикнула Айона в сторону коридора. Она стащила с дивана все подушки, убрала обнаружившиеся под ними авторучки, монетки и батарейки от пульта дистанционного управления, лежавшие там, как жертвы языческим божкам, и начала взбивать слежавшиеся подушки, как будто пытаясь вернуть их к жизни. После каждого удара в воздух взлетало облачко кошачьей шерсти. — Вспомни, Тамара тебя когда-нибудь угощала хотя бы тостами?

Руки у нее болели, так как несколько часов назад пришлось заносить в кафе недельную партию сахара, кофе и моющих средств. Рабочий день оказался намного длиннее обычного, поскольку в Лондоне свирепствовал грипп и ее было некому заменить в конце смены, так что сейчас Айона мечтала только о том, как бы рухнуть на огромный мягкий диван и отключиться от усталости, погрузиться в приятную кому, а в качестве фона включить приятный видеофильм. Может быть, «Лучший стрелок» или «Моя прекрасная леди».

При мысли о том, как хорошо бы пораньше лечь спать, у Айоны начали слипаться веки.

Какая-нибудь старая комедия. Кружка хорошего горячего шоколада. Ванночка для ног…

— Они идут к нам, потому что у Джима есть новости по поводу «Виноградной грозди»! — прокричал Ангус, заглушая шипение лука, погружающегося в раскаленный жир.

— Не может быть! Неужели? — От удивления с нее тут же слетел сон. — У Джима какие-то новости? Что же он такое сделал?

Айона расстелила покрывало, которое специально купила, чтобы скрыть винные пятна на непрактичной белой обивке дивана, и пошла обратно на кухню. Ангус обрывал листики базилика так, будто опасался, что растение начнет обороняться.

— Ангус, так что там сделал Джим?

— Ах, да, — Ангус повернулся и отложил базилик, — он говорит, что ему, кажется, удалось получить какую-то финансовую поддержку для этого предприятия. На самом деле я не совсем понял, но, когда Джим звонил, было слышно, что он ужасно рад. Он сказал, что как только освободится с работы, то заберет Тамару и подъедет, вот так. Не знаю, когда это получится, но…

— Правда? Не может быть! — снова изумилась Айона. — У него действительно пошли дела в «Оверворлд»?

Ангус кивнул. По вздернутым бровям было видно, что он полностью разделяет сомнения.

— Ты шутишь. — Айона открыла холодильник и посмотрела, нет ли там пива или минеральной воды. — Понимаешь, что это значит?

— Нет, что же это значит?

Она взяла бутылку вина и начала искать штопор.

— Это значит, что у Джима наконец появится неплохой шанс получить от Мартина приличный служебный автомобиль. Не все же ему ездить на этом дрянном «поло» 1984 года. Если мы поможем ему с этим проектом, то все получится. Он может получить новый проект. Его могут повысить по службе. Еще и не такое случалось.

Ангус собрал базилик на разделочной доске в маленькую кучку.

— Ну, это одна точка зрения на вопрос.

— Это единственная точка зрения… Нет-нет, о чем ты сейчас подумал?

— Ну, я имею в виду, что есть еще и другой вариант: если мы все испортим, то он уже никогда…

— Ангус! Что ты хочешь этим сказать — если мы все испортим? — Она ткнула в него штопором. — Ради Бога, ведь это ты все придумал! Именно ты стараешься убедить нас, что нам нужно схватить последний мопед, на котором можно вырваться на свободу из обреченного города!

Айона воткнула в пробку штопор, откупорила бутылку и налила себе большой бокал вина. Неожиданно все поплыло перед глазами, и это ее возмутило.

— Только не думай, что со мной пройдут философские цитаты из паршивых песенок. — Ангус продолжил крошить базилик. — Я не стал бы говорить об этом никому, кроме тебя. Но будем же реалистами. Дело может даже и не сдвинуться с мертвой точки. Может быть, Джим чего-то недопонял. Может быть, речь шла о наличии средств на покупку ксерокопировального аппарата. Может быть, они сказали: «Да, давай… открой-ка счет в ближайшем кафе, Джим!», — а нам откуда знать.

Айона ничего не сказала, но все так же смотрела с недоверием. Он избегал ее взгляда. С того самого момента, как он встретил ее с работы, Ангус был в странном настроении. Он вел себя просто по-женски, черт возьми.

Большой нож Ангуса опускался на разделочную доску с глухим рубящим звуком. «Кер-танк. Кер-танк». Не оставил базилику ни одного шанса.

Отпив большой глоток вина, Айона ждала, когда же Ангус объяснит, из-за чего хмурится. Он продолжал резать базилик, сохраняя на лице непреклонное и весьма страдальческое выражение.

— А что сделал ты? — спросила она наконец.

Ангус вздохнул.

— Я говорил с Кэтлин из отдела кадров по поводу длительного отпуска.

Мгновенное негодование Айоны сразу же заглушил восторг.

— Ну и?

— И она сказала, что, поскольку я практически никогда не отдыхал и если я хочу взять отпуск в связи с чем-то важным… Не знаю. Она собирается разузнать все по этому поводу и сообщить мне. Сейчас появилась новая система, когда тебя отпускают на заранее определенный период, и потом можешь вернуться на свою должность. Думаю, что эта система создавалась для женщин, но ведь обязательно есть какой-нибудь законодательный акт Евросоюза, по которому этим могут воспользоваться и мужчины. Я просто прощупал почву, осторожно задал пару вопросов, вот и все.

— Анг, это же замечательно! — сказала Айона и, помолчав, нерешительно спросила: — Правда?

Ангус осторожно перенес на лезвии ножа маленькую кучку нарезанного базилика в кастрюлю и протер нож.

— Хм, не знаю. У меня появилась бы возможность посмотреть, удастся ли задуманное дело. Но даже если я и решу вернуться в свою фирму, ведь можно найти нового менеджера, или, по крайней мере, Джим сможет продать это предприятие. — Он выпятил нижнюю губу. — Только не знаю, можно ли так относиться к делу. Если мы принимаем решение этим заняться, то все нужно делать как следует, а я ставлю на карту больше, чем все остальные, правда? Мне кажется, что я не вынесу, если примусь за это дело с такими хорошими намерениями, столько вложу в него — и не только денег, — а потом все развалится. Даже если при этом за мной и сохранят старое место.

Он помешал лук и базилик деревянной ложкой и убавил огонь.

— Сюда добавить оливкового масла?

Айона подошла к нему и обняла сзади за талию; его ягодицы прикасались к ее животу. Они подходили друг к другу, как стулья, которые укладывают штабелями один на другой.

Она прижалась щекой к его спине и слышала звуки его дыхания.

— Для меня это — последний шанс сделать в жизни что-то еще, — сказал Ангус в сторону вытяжки над плитой. — Всю жизнь я откладывал разные дела на потом, а сейчас мне хочется разочек попробовать сделать что-то такое, что не предусмотрено в официально утвержденном типовом плане развития моей карьеры. Если все сорвется… — Он замолчал.

Айона слышала, что его сердце забилось быстрее. Она ничего не сказала. Казалось, воздух вокруг них стал очень хрупким; она задержала дыхание, и в голове у нее сигналом пожарной тревоги зазвенела мысль, что вот и началась расплата за все ее счастье. На этот раз она не знала, о чем Ангус будет говорить дальше, и это ее путало. Она постаралась заглушить эту мысль тревогой, возникшей в ответ на его беспокойство.

— Тут есть и еще одна сторона, — продолжал он. — Все, что имеют в виду, когда говорят: «Никогда не работайте вместе с вашими друзьями». Например, я же понимаю, что прикольно думать: Джим — самый бездарный спец по реконструкции недвижимости, если не считать Ноя, который отказался предоставить ковчег для использования в качестве бизнес-центра. Но может ли Джим на самом деле руководить работой с недвижимостью? Если я намерен рисковать собственным будущим, то только ради чего-то стоящего, так что я должен быть уверен, что все остальные тоже относятся к делу серьезно, понимаешь? А иначе я в конце концов должен буду играть роль строгого отца, а все остальные будут, как всегда, только прикалываться, и, скажу тебе прямо, это не так весело, как кажется.

— Ты просто сразу думаешь о самом худшем, что только может случиться. А совершенно не обязательно, что все будет так плохо, — сказала Айона. Вот вам и разворот на 180 градусов, полюбуйтесь. Или это у него такая тактика: сделать так, чтобы она сама уговорила его заняться этим проектом? Несмотря ни на что, она продолжала убеждать его. Как страшно, слишком страшно. — Но так всегда и бывает, когда идешь на такой риск — никогда не узнаешь, на что люди способны, пока не попросишь их что-то сделать. — Она замолчала. Будет ли она нести какую-то юридическую ответственность за свои слова, если дело не пойдет? — Что с тобой, Ангус? Ты же сам мне это говорил как-то вечером, всего пару дней назад. Это ты говорил мне, что Джим и Нед научатся справляться с трудностями только тогда, когда на самом деле с ними столкнутся.

— Знаю.

— Ну? В чем же дело?

Айона услышала, как из груди Ангуса вырвался протяжный вздох, и его живот втянулся под ее ладонями.

— Он действительно начал этим заниматься. И вот мы уже вторглись на незнакомую территорию и при этом так и не разузнали, выставил ли все-таки Брайан паб на продажу.

— Ну и разве это не говорит о том, что ты был прав? — Она обняла его крепче. — Ты уже подтолкнул его к действию! Кто знает, на что он еще решится, ведь теперь дело пошло!

Ангус повернулся к ней лицом, оставшись в кольце ее рук. Айона ожидала поцелуя, но он поднес палец к ее губам, чтобы, не отвлекаясь, продолжить свою мысль.

— Знаю. Знаю. Но раньше это были просто разговоры за обеденным столом, а сейчас… понимаешь, все это может воплотиться в жизнь! Айона, я просто выразить не могу, как это для меня важно. Руководить собственным рестораном — мне же всегда этого хотелось, но возможности никогда не было. Больше я уже ни разу не смогу взять длительный отпуск, не повредив тем самым работе с клиентами, и… кто знает, как все сложится? Вообще не стоит этим заниматься, если мы с самого начала не решим, что обязательно добьемся успеха, но… — Он закатил глаза и покачал головой. — Смотри, я попробую только один раз. Мне просто хочется сделать все как можно лучше. Не знаю, этого ли хотят остальные, этим ли они намерены заниматься. И это может осложнить нашу с тобой жизнь, дома что-то пойдет по-другому, не знаю. Но я так много над этим думал и мне так нравится эта идея, я…

— Больше можешь ничего не говорить, поросенок. — Айона начала водить ногтями вверх-вниз по его спине, и Ангус выгибался от удовольствия, хотя старался сохранить на лице серьезное выражение.

— Айона… — произнес он предостерегающим тоном.

Она сделала последний штрих ногтями по его плечам.

— Само собой, я понимаю, о чем ты. Но если ты хочешь, чтобы тебя поддержали остальные, то нужно смотреть на вещи с намного большим оптимизмом.

— Само собой.

— Будет лучше, если ты сначала изложишь все свои опасения мне, чтобы в разговоре с Крисом излучать только невероятный энтузиазм, а? Ведь не меня тебе нужно убеждать. Ты же знаешь, я буду помогать тебе во всем, чем ты только ни решишь заняться. А мне еще нужно подумать о кошках. И о моем сарае.

Ангус прижался губами к шее Айоны. От нее пахло кофе.

— Ты у меня самая лучшая, — сказал он. — Откуда ты такая взялась? Я тебя не заслужил.

— Да-да, не заслужил, — согласилась Айона. — Ты собираешься положить фарш в эту кастрюлю? Или так и будешь обжаривать лук?

— Думаю, фарш подождет, правда?

— Увы, нет, потому что с минуты на минуту налетят Джим, Тамара, Нед и все прочие.

— А что, может быть, мне пересмотреть меню и вместо спагетти болоньезе приготовить луковый пирог? — Рука Ангуса пробиралась вверх по спине Айоны, под рубашкой.

Через его плечо Айона глянула на настенные часы. Было уже без пяти семь. Отчаянным усилием заставив себя вспомнить об обязанностях и отказаться от удовольствия, она отодвинулась так, чтобы не дать ему расстегнуть лифчик.

— Ангус!

— Айона!

— Нет!

— Пожалуйста!

— Я сказала, нет!

— Почему?

Обе его руки оказались у нее за спиной, и все грозило превратиться в недостойную возню. Айона знала, что для того, чтобы расстегнуть на ней лифчик, даже с ее помощью и поглядывая в зеркало, ему в самом лучшем случае понадобилось бы не меньше минуты, поэтому ей совсем не грозит в считаные секунды оказаться раздетой догола.

— Какую именно часть фразы «Твои друзья сейчас придут на ужин, и им, возможно, не хочется увидеть, как совсем уже не юная парочка тискается на кухонном столе» ты не понимаешь, Ангус?

С тяжелым вздохом он сдался и подошел к Айоне со спины, чтобы посмотреть, что же там за конструкция.

— Ну да, здорово. Двойная застежка. Почему бы тебе не начать носить маленькие маечки? Их будет намного легче снять. Ты просто поднимешь руки, а я одним махом тебя раздену, и никаких заморочек.

— Мужчины не хотят заниматься любовью с девушками, которые носят маечки, — ответила Айона, разрывая пакеты с салатом, пока Ангус все еще изучал механизм застежки ее лифчика. — За исключением Джимми Пейджа.

— Ну, понятно. А комплект из трех предметов от фирмы «Маркс энд Спенсер» тебя устроит?

— Пусть это будет что-нибудь неизвестное, и тогда я, возможно, подумаю.

Ангус обвил руками ее талию.

— В этом случае я разыщу на чердаке свою электрогитару, помнишь, как у Пейджа.

— М-м. Ну да, ты видел видеокассету с концертом «Добрый вечер, Нью-Йорк!». Отличные джинсы, очень облегающие, за ушами — капельку пачули…

— И ты знаешь, что у меня волосы на груди как раз подходят для этого образа…

Веки Айоны сомкнулись, а Ангус просунул свои сильные пальцы в петли для ремня на ее джинсах, притянул ее поближе к себе и снова начал целовать в шею. Его дыхание, прерываемое тихим смехом, было горячим, пахло лимоном и базиликом. Айона тревожно заметила, что явно начинает ощущать возбуждение, и утешала себя тем, что оно связано с Джимми Пейджем.

Но — ближе к делу…

— Ангус, а тебя не возбуждают юные девушки в маечках, правда?

— Нет! Только взрослые девушки в маленьких маечках…

Раздался громкий стук в дверь, и через щель для почты донесся крик Мэри: «Хватит целоваться-обниматься, открывайте!»

— Как? — произнес Ангус, отпрянув с потрясенным выражением лица. — Откуда они все знают? У них что, радар? Почему они всегда приходят именно в тот момент, когда этого так не хочется?

— Может быть, из-за того, что ты им звонишь и приглашаешь? — Айона высвободилась из его объятий и поправила рубашку. — Приготовь кофе, ладно? А о твоих джинсах мы поговорим позже.

— Только дай мне знак, когда захочешь, чтобы все ушли, и я их надену, — крикнул Ангус вслед, когда она пошла открыть дверь. — Оставим их на случай, когда нужно избавиться от назойливых гостей.

Коридор в их доме был местом, где скапливался разного рода хлам, который хотели вынести из квартиры или только что внесли. Проходя мимо комода, Айона пинком отправила под него валявшиеся не на месте туфли; быстро наклонившись, подобрала с пола куртку Ангуса, повесила ее на крючок и открыла дверь.

Мэри стояла на крыльце вместе с Джимом и Тамарой. Джим и Мэри держали бутылки вина; у Тамары в руках было две бутылки минеральной воды и одна бутылка черносмородинового напитка; она вертелась на месте, как будто под ней было невидимое летающее блюдце. Джим стоял с каким-то мученическим выражением лица. Все они сгрудились под зонтом Мэри с эмблемой студенческого союза. Айона с удивлением поняла, что идет проливной дождь. Она его не услышала, потому что на кухне играло радио. А дома ли наши кошки, подумала она.

— Заходите, — сказала она, распахнув дверь как можно шире и протягивая руки, чтобы взять одежду гостей.

— Мне надо заскочить в сортир, — сказала Тамара, сунув бутылки Айоне в руки. — Повторное ободочное промывание. — Айона отшагнула в сторону, и Тамара понеслась в туалет. — Привет, Ангус, — крикнула она, пролетая мимо него.

— Что это с ней?! — еле слышным шепотом спросила Айона у Мэри.

— Ну, что-то у нее происходит…

— Ей там не могут дать что-то вроде пробки? — удивилась Айона.

— Прекрати! — запротестовал Джим.

— Пока мы сюда ехали, Джим усадил ее на полиэтиленовый пакет.

— Мэри, заткнись, — сказал Джим и пошел в кухню, где Ангус галантно догадался включить радио, чтобы скрыть тот факт, что туалет непосредственно примыкает к кухне.

— Джим, ты плохо выглядишь, дружище. — Ангус прекратил помешивать и искоса посмотрел на друга.

— Не спрашивай, — ответил Джим. — Для меня это было травматично.

— У нас будет сомелье? — спросила Мэри. — Или мне придется вытащить пробку зубами и пить из горлышка? Предупреждаю, у меня была очень трудная неделя, — мы прошли всю древнеримскую цивилизацию.

— Давай сюда, — сказала Айона и поставила бутылки в холодильник. — У нас есть холодное пиво и кофе. Может, ты снимешь мокрую обувь и войдешь в комнату, а я тебе что-нибудь принесу?

— Хорошо бы чипсов, если есть — «Принглз», — крикнул Джим через плечо, переступая через стопку белья, принесенного из химчистки, которое Айона как-то не заметила в ходе своей молниеносной кампании по уборке дома.

Ангус дождался, пока Мэри вышла из кухни, прихватив вазочку с печеньем, шепотом спросил у Айоны: «Без Криса?» — и многозначительно вытаращил глаза.

Айона посмотрела на него в упор и почти неслышно прошептала в ответ: «Ну и что?» Ею руководил весьма сложный мотив — защитить право Мэри на то, чтобы защищать Криса. Несмотря на то, что он ей был явно несимпатичен. Она налила три чашки кофе и высыпала в тарелку пакет чипсов.

— Просто спросил, — пробормотал Ангус.

— Не спрашивай. — Айона поочередно заглядывала во все шкафчики, стараясь отыскать шоколадные трубочки, которые она спрятала от него после последнего большого похода по магазинам. — Потому что спрашивать все равно придется мне.

— Поделишься со мной, когда я достаточно выпью.

— Если будет что рассказать, — ответила Айона, унося поднос.

Джим поставил CD с концертом «Ганз’Н’Роузез», который нашел у Айоны, и сейчас возвышался посредине гостиной, поставив одну ногу на лазерный принтер Ангуса, глаза его были плотно закрыты, промежность он постарался как можно выше направить к небу, а правой рукой, похожей на ветряную мельницу, имитировал игру на лидер-гитаре под звуки «Райского города». Тамара все еще была в туалете.

— «О, пожа-а-а-луй-ста», а, привет, Айона. Классно, кофе, — сказал он, взял у нее кружку и осторожно поставил ее на стол. — «…возьми меня домо-о-о-ой».

— Ирония никогда не забредала в твой родной городок, да, Джим? — спросила Мэри.

— А где Крис? — Айона дала ей кружку кофе и опустилась в большое кресло. Она сбросила туфли, чтобы засунуть ноги под подушку, и тут заметила — но было уже поздно, — что подушка покрыта кошачьей шерстью. Этим мерзавцам только и надо было, чтобы хозяйка на минуту отвернулась.

— Задерживается на работе. Опять. Я уже думаю, не сделать ли мне так, чтобы меня незаконно оккупировало НАТО, и на плечах у меня поместить новый пограничный контрольно-пропускной пункт, — вот тогда у меня будет законное право на внимание с его стороны.

— Мне кажется, ты можешь об этом забыть, ты же сама обеспечиваешь свою безопасность.

— Ты права, — согласилась Мэри. — Я, действительно, в состоянии за себя постоять. Я не хочу сказать, что он боится надолго оставлять меня одну, — у меня-то нет возможности завести служебный роман, чтобы привлечь его внимание: вокруг меня только семилетние дети, и у них куча заразных кожных болезней самого разного рода.

— Вот видишь — в работе учителя столько скрытых преимуществ, — согласилась Айона. — Вынужденная супружеская верность, неограниченное количество фантиков… да вспомни только о возможности постоянно нюхать клей.

Мэри нахмурилась.

— Прости, с клеем у меня связана только одна дурная привычка: на перемене я склеиваю себе пальцы, а потом целый день неторопливо отшелушиваю чешуйки клея.

— Ми-и-ило, — сказала Айона, скорчив рожицу.

— А на ужин?..

В дверях появилась Тамара, отряхивая с ладоней капли воды. Айона вспомнила, что она снова забыла повесить в ванной полотенце для рук.

— А готовит Ангус?

— Ну, мы подумали, что было бы невоспитанно пригласить Неда в гости и вручить ему на входе передник. То есть я понимаю, что Джим именно так и делает, но на Ангуса вполне можно положиться, — он не купит нарезанную индейку. И у него есть большой нож.

— Алло? — обиделся Джим. — Знаете ли, я все еще здесь. А вчера я приготовил к макаронам очень неплохой соус.

— Да-да… — Айона ласково махнула ему рукой.

— О, замечательно, да, дело в том, что я… э… — Тамара сделала размашистый жест на уровне нижней части живота.

— О боже, когда же ты прекратишь промывать кишки, Тамара? — простонала Мэри. — Ты что, не можешь изредка принять какое-нибудь патентованное средство для улучшения пищеварения, с чувством вины, как все остальные?

Тамара тряхнула головой, и волосы легли вокруг ее лица волнами, как в рекламе шампуня.

— Все гораздо сложнее. Человеческий организм не рассчитан на переработку такого количества насыщенных жиров. А Ангус всегда готовит так, как будто работает в Британском Совете по Молочному Хозяйству. Ну да ладно, я все равно захватила пакет с фруктами. Неужели ты не видишь, как это благотворно сказывается на состоянии моей кожи и волос?

— Не особенно, с учетом того, что ты и в самые худшие времена выглядишь как скандинавская принцесса, — заметила Мэри. — Но сейчас из тебя, поверь мне, прет еще больше дерьма.

Тамара нахмурилась.

— Если бы ворсинки у тебя внутри могли говорить, Мэри…

— А они и говорят. Они взывают: «Накорми нас еще немного вот этим жирненьким блюдом, а потом влей чашечку кофе!» Вот такие слова я слышу, и их не заглушает даже урчание в желудке, который раскачивается, как довольный бегемот.

— Довольно! — сказал покрасневший от смущения Джим. Руки его продолжали играть на невидимой гитаре, хотя он больше и не пел. — Еще немного, и от ворсинок разговор перейдет к менструациям, а в комнате так мало мужиков, что некому встать на мою сторону. Может быть, лучше поговорим об автомобилях?

— Нет, об этом ни слова, — отрезала Айона. — Даже не пытайся. Это очень короткая дорога, и она надежно перегорожена.

— Ангус снова начал насчет того, что тебе пора учиться? — с сочувствием спросила Мэри.

— Ага. Он забирал меня с работы, и, как назло, мы практически сразу застряли в пробке, поэтому мне три четверти часа без перерыва пришлось выслушивать монолог на тему того, что он — не такси и что будет, если он однажды прямо за рулем упадет с сердечным приступом? И оставлю ли я его умирать посреди Уэст-вей только из-за того, что не знаю, какую педаль нажать? Ну, как обычно.

— О Господи, — сказала Мэри, шумно отхлебнув кофе и пододвинувшись, чтобы освободить на диване место для Тамары. — Ну что ж, ты знаешь, мое предложение все еще остается в силе. Я с удовольствием с тобой поезжу, и Джим тоже, правда, Джим?

— Э, нет, — сказал Джим. Он закатил глаза. — Если ты будешь водить так же, как Тамара.

Тамара обиженно посмотрела на него.

— Я же сдала экзамен.

— Да, и экзаменатор упросил тебя завести мотороллер.

— Ну, это все чисто теоретические рассуждения, потому что учиться я не хочу, — заявила Айона. — Закроем дискуссию.

— Я не сомневаюсь, что за этим кроется достаточно интересная причина психологического плана, — сказала Тамара.

— Нет, просто, только проехав с тобой в машине, я стала понимать, что за десять минут можно тридцать раз прочесть «Отче наш». Послушайте, я что-то не замечаю никаких признаков Неда.

— Он обещал, что зайдет, когда закончит работу в «Аксбридже», но когда это будет, я не совсем представляю, — объяснил Джим. — Я велел, чтобы он поторапливался, но вы же его знаете. — Он отложил воображаемую гитару и сменил «Ганз’Н’Роузез» на другую музыку, более способствующую разговору. У Айоны дисков было немного. Проигрыватель орал на полную мощность. — Это твой диск «Дайер Стрейтс», Айона?

— Разумеется, нет. Но разве «Аксбридж» не здесь поблизости, в конце улицы?

— Э, ну да… — Джим изобразил на лице выражение, предназначенное для разъяснения ситуации. — Он что-то говорил насчет своего друга в «Пастушьей роще», какие-то новые грибы…

— А, классно, — сказал Ангус, который в тот момент вошел и услышал конец разговора. — Так что придет он около полуночи, и ему приглючатся гномы у меня в кладовке, а потом он захочет съесть целый пакет шоколадного печенья, способствующего пищеварению, всеми четырьмя из своих восьми рук?

— Ты слишком суров к Неду, — упрекнула его Тамара. — И всего лишь потому, что у него нестандартный график работы.

— Нет, график у него вполне стандартный, — усмехнулась Айона. — То есть я более чем уверена, что он не придет. Я могла бы сказать это и с самого начала, я же с ним в школе училась. Он появлялся вовремя только на единственный вид занятий: когда его в наказание оставляли после уроков.

— А когда будет ужин? — спросил Джим.

— Да когда тебе угодно, в течение следующего часа, — ответил Ангус. Он взял пригоршню чипсов и отправил их в рот. — Можно раньше, если ты соберешься выйти и заказать пиццу. Ну давай же, Джим. Для того, чтобы послушать твою потрясающую новость, обязательно, чтобы на столе стояла еда?

— Не может быть! — изумилась Мэри. — Что это за потрясающая новость? Ты нашел себе наконец девушку?

— Нет, — ответил Джим, краснея.

— У тебя будет ребенок? Тебя повысили по службе? Ты решил предпринять еще одну попытку пожить с Недом? Ты наконец сможешь поучаствовать в передаче «Любовь с первого взгляда»? Ты… — Она щелкала пальцами, стараясь угадать. — Ты собираешься устроиться на достойную работу?

— Спасибо, достойная работа у меня уже есть, — возмутился Джим. — Давайте я расскажу, насколько достойная.

— Нет, нет, я сперва сяду, — сказал Ангус. — Подвинься, Мэри.

— Может быть, стоит подождать, когда придет Нед? И Крис? — спросила Тамара. Она вжалась в спинку дивана, чтобы Мэри окончательно не задавила ее своим пышным боком.

— Думаю, что я просто не смогу выдержать ожидания. — Мэри допила кофе, поставила чашку на стол и подалась вперед, полная любопытства. — Ну давай, рассказывай. Кажется, сейчас у тебя идеальный круг слушателей. Крис будет только критиковать, а Нед, наверное, уже и так все знает…

Джим стал крутить пуговицы на манжетах.

— Ну, ладно, — медленно проговорил он, и уже можно было заметить, как на верхней части ушей начинают расплываться темно-розовые пятна. Он не привык находиться в центре такого пристального внимания. — Да, я поговорил с Мартином, одним из директоров нашей фирмы, и подбросил в общем виде идею, ну вы понимаете, насчет покупки «Виноградной грозди» и реконструкции здания в паб ресторанного типа, с квартирами в том же здании, и… м-м…

— И? — спросили Айона и Ангус.

— И мы просмотрели некоторые данные по этому проекту, и, хм, ему показалось, что это вполне прибыльное дело. — Джиму не вполне удавалось скрыть собственное удивление. — Он сказал, чтобы я предложил этот проект в официальной форме через несколько дней, но мне кажется, он решил, что «Оверворлд» вложит в это деньги. Если Брайан все еще намерен продать заведение.

— Да это же замечательно! — воскликнула Айона, протянула руку и сжала его плечо. — Ты просто молодец! Надеюсь, ты обязательно сделаешь так, чтобы на работе все узнали, что это именно твой проект!

— Да ведь так оно и есть, — лукаво добавила Мэри.

— Хм, да, думаю, да. — Джим покраснел и казался весьма довольным.

Айона бросила на Ангуса взгляд из-под ресниц. Он тихо ликовал, был в полном восторге. В животе у нее снова возникло странное чувство, и она не могла понять, страх это или радость.

— Итак, если мы собираемся этим заниматься, — продолжал Джим, — то сегодня вечером нам нужно как следует все обсудить, решить, кто участвует, а кто — нет. И как будет приблизительно звучать наше деловое предложение. Дело в том, что иногда работа над такими проектами движется со скоростью тектонической плиты, а иногда решения нужно принимать немедленно. Как мне кажется, это дело может требовать немедленного рассмотрения.

— Тогда нужно, чтобы с нами был Нед, — решила Тамара, — если он будет отвечать за кухню. — Она посмотрела по сторонам. — Я имею в виду, что без него мы не сможем что-либо по-настоящему решить по поводу блюд, которые у нас будут подавать, так?

Мэри, казалось, собиралась возразить, но затем заставила себя промолчать.

— Хорошо, — подытожил Ангус. — Нам все равно придется ждать их к ужину. Мэри, как ты думаешь, когда собирается появиться Крис?

— Ух, не знаю. Когда там ООН закрывается? Около восьми? Я ему позвоню и выясню, насколько он продвинулся в деле обеспечения мира во всем мире.

— Телефон на кухне, — сказала Айона.

— Только не трогай соус, — добавил Ангус, когда Мэри встала с дивана, теперь ее юбку украшали кружева кошачьей шерсти. Тамара, которая внезапно оказалась без опоры, рухнула на подушки. — Да, и на обратном пути захвати еще пива.

— Как я понимаю, никакой возможности отловить Неда у нас нет, или как? — с надеждой спросила Тамара.

— Можно, но только если кто-то из присутствующих обладает лучшими телепатическими возможностями, чем я, — сказала Айона. — Мы подождем их до полвосьмого, а потом начнем. А то я вот-вот вырублюсь.

— Не поговорила? — спросил Ангус, когда в дверях снова появилась Мэри, которая ловко несла шесть бутылок «Бек» — приз, полученный на викторине в пабе.

— Нет, но это хорошо, это значит, что он уже ушел. — Она раздала пиво. — Если мы все сообща начнем продуманно наезжать на Тамару, то вполне возможно, что Ангус еще и спагетти не успеет подать, как заявится Крис.

Она еще не договорила, как раздался протяжный звонок в дверь. Как будто кто-то всем телом навалился на звонок. Это был фирменный стиль Неда.

— Я открою! — воскликнула Тамара, вскакивая с дивана.

— Ах, какая досада. А я уже так рассчитывала на нее понаезжать. — Мэри обмакнула печенье в кофе и старалась не накапать на Айонины белые подушки.

— А какого рода наезд ты планировала? — спросила Айона. — Объяснить Тамаре, что ее мелированные прядки выглядят выцветшими?

— О, да у меня была целая подборка разных замечаний. Я собиралась сказать ей и про ее юбку, похожую на гриб-дождевик, и про все остальное.

Нед появился в дверях и махнул в их сторону пакетом. Чем сильнее он был растрепан, тем больше походил на фотомодель, хотя не такую, фото которой можно увидеть в приличном молодежном журнале. Сегодня, несмотря на то что дождь лил как из ведра, на нем была черная телогрейка без рукавов и выцветшая футболка с портретами участников психоделической группы «Каменные Розы», так что были открыты его худые загорелые руки, на которых, как узлы на веревке, выступали мышцы. Джинсы выглядели так, будто их нашли на помойке.

— Приветик. У меня тут немножко мелкой рыбешки, положу в холодильник, ладно?

«Ему не мешало бы помыть волосы, — заботливо подумала Айона. — Да и выглядит он уставшим. Может быть, ему нужны мультивитамины или что-нибудь в этом роде. Может быть, мне стоит просто их ему подарить. А будет он их принимать? Можно ли найти какие-нибудь энергетические таблетки с добавлением про-витамина В?»

— Нед, там на кухне есть откупоренная бутылка вина, если хочешь, налей себе бокал, — крикнула она ему.

— Как это мило. Что-то не припомню, чтобы нам это предложили, когда мы пришли, — возмутился Джим.

— Я оставила вино для взрослых.

— Эй, Нед! Принеси заодно мне тоже бокальчик, а? — оглушительно крикнула Мэри.

Из кухни доносилось хлопание и грохот: в поисках бокалов Нед открывал все шкафчики и даже посудомоечную машину.

— А Тамара пошла ему помочь?

— Да, как мне показалось. — Мэри выгнула дугой темную бровь. — Знаете, ведь профессиональному повару бывает так трудно открыть бутылку вина и наполнить бокалы.

— Мяу! — Ангус по-кошачьи схватил скрюченными пальцами воздух.

— Да, ну что ж, как бы там ни было, — мрачно заявила Мэри, подняв руку вверх, как инспектор дорожного движения. Слишком много времени на школьных каникулах проводила она перед телевизором и смотрела американские «исповедальные ток-шоу». Она переняла все соответствующие жесты. — Вам, наверное, стоит уже делать то, что вы собирались, и приступим к ужину? Нет смысла ждать Криса, а когда он придет, то наверняка спросит, почему еда еще не на столе.

— О’кей. — Ангус встал, а Айона кашлянула. Как ей ни не нравилось это делать, но надо же его воспитывать. — Что?

Айона кивком указала на пустые кофейные чашки, и он, с недовольным вздохом, собрал их и понес на кухню.

Айона повернулась к Джиму, который вытаскивал компакт-диски из стойки, а потом засовывал их обратно. Он постоянно подтягивал рукава джемпера, которые тут же снова падали, закрывая запястья. У Джима была привычка постоянно что-то крутить в руках. Ему никак не давалось искусство казаться спокойным и при этом держать руки в покое. Однажды, когда Айона устроила для него свидание со своей школьной подружкой, Джим умудрился поджечь скатерть, когда в разговоре наступила неловкая пауза. И сейчас он выглядел немного взволнованным. Наверное, беспокойство передалось ему от Ангуса.

— Ведь это так замечательно, Джим, что в «Оверворлд» наконец поддержали твой проект. Они действительно думают, что у него хорошее будущее?

— Ага. — Джим пожал плечами и улыбнулся. — Честно говоря, мне даже как-то странно думать о том, что вот наконец я этого и добился. Я до сих пор пытаюсь понять, что именно их в этом привлекло, — они же мне так и не сказали.

— У тебя все будет хорошо. — Айона улыбнулась, чтобы подбодрить его, надеясь при этом, что не напоминает собственную маму. — Ангус в полном восторге.

— Ну, еще многое предстоит сделать. Навести мосты, понимаешь. — Джим все крутил в руках компакт-диски.

— Боже, какие же вы, парни, жалкие создания! — воскликнула Мэри. — Вы столько времени об этом рассуждали, а теперь, когда оно уже началось на самом деле, просто перепугались! Что вы за люди? Мне кажется, что это потрясающая новость, и если вы сделаете все то, о чем говорили, то я обещаю вам, что никогда больше не буду есть ни в каком другом заведении! Господи… — Она повернулась к Айоне. — Меня и правда ужасно захватывает эта идея, а тебя?

— Да, меня тоже, — ответила Айона.

Как и предсказывала Мэри, Крис появился в тот самый момент, когда Ангус промывал макароны над раковиной. Крис купил бутылку дешевого красного болгарского вина и не стал извиняться за опоздание.

— Привет, Кристофер, — сказала Мэри, махнув ему рукой со своего кресла. — Тяжелый день был на работе?

— Это международная гуманитарная помощь, Мэри, легко никогда не бывает, — ответил Крис.

Он наклонился, чмокнул ее в щеку и выпрямился, прихватив по ходу пригоршню орехов из тарелки, стоявшей около нее.

Айона посмотрела на Ангуса, но тот говорил с Джимом о законе об охране зданий от 1954 года и о том, как это важно в отношении данного проекта. Она даже не пыталась прислушиваться к разговору дальше. В мозгу Айоны имелась специальная функция: как только она замечала, что каждое пятое слово ей непонятно, то переключала внимание на что-нибудь другое.

Ужинали они за большим раскладным столом, который занял почти все пространство гостиной. Окна, которые выходили в сад и летом обычно открывались настежь, сейчас были плотно закрыты, по стеклам стучал дождь, стекали струйки воды. Айона то и дело проверяла, не пытается ли войти их кот или кошка, но потом, когда было выпито уже столько вина, а они так и не появились, решила, что звери уже где-то в доме, спят на какой-нибудь вещи из темной ткани.

Пряный соус болоньезе, приготовленный Ангусом, был действительно хорош. Джим отдал ему должное, издав ряд безупречных по мелодике отрыжек. Нед сделал из слегка обжаренных ломтиков багета какое-то невероятное блюдо, — никто не мог поверить, что для этого он использовал только чеснок и масло. Затем Айона продемонстрировала свои профессиональные навыки, унеся тарелки со стола обеими руками сразу, а Тамара приготовила кофе, и для себя — горячий черносмородиновый напиток.

После этого они начали планировать свои действия в отношении паба.

— О’кей, — сказал Ангус. Он снял колпачок с перьевой авторучки и положил перед собой листы бумаги. — Начнем с мозгового штурма.

Стоило ему это произнести, как оживленную болтовню за столом сменила мертвая тишина, как будто у всех одновременно сели батарейки.

— Приступим, — предложил Ангус таким же тоном, каким утром призывал новую группу стажеров начать дискуссию на тему незаконного заселения помещений. — Кто готов начать? Айона?

— Мне кажется или что-то у нас подгорает? — спросила Айона, нюхая воздух. — Схожу проверю, что там делается в духовке…

— Ну, я предлагаю традиционные для пабов блюда, — вызвался выступить Крис, подмигнув Мэри.

Она тут же почувствовала холодную волну ужаса, представив, что он собирается сказать, но все же заставила себя улыбнуться в ответ.

— Отличное начало, — воскликнул Ангус с таким энтузиазмом, что Тамаре пришлось немного отодвинуть от него свой стул. Посередине листа разборчивым почерком он написал слово «традиционный», а потом провел от него линии, как на блок-схеме.

— Это… — Крис остановился, чтобы дать Ангусу дорисовать линии, — …чипсы и… жареный арахис. — Он преподнес этот кульминационный пункт с соответствующей ухмылкой, а в ответ на недовольный взгляд Ангуса поднял руки, как бы защищаясь, и добавил: — Холодные шкварки. Но вегетарианские. Из продуктов, выращенных без химических удобрений, если удастся такие достать. Ведь мы не хотим огорчать наших модных клиентов, правда?

— Спасибо, Крис, — сказал Ангус. Он изо всех сил старался сохранять спокойствие, так как предвидел, что всеобщая шумная перебранка может начаться еще до того, как они приступят к делу. — Всегда стоит в первую очередь привести все к общему знаменателю и исключить то, что явно не нужно.

— А мы выберем для заведения какую-нибудь тему? — спросил Джим. — Я хочу сказать, что если мы собираемся сохранить элементы паба, а не просто превратить его в ресторан, то можно сделать… м-м…

— Только, пожалуйста, не говори, что хочешь сделать ирландский паб, — вмешалась Мэри. — И так ужасно будет, если нам придется пить в еще одном подобном заведении, не хватало только знать, что именно мы это подстроили всем остальным. Если ты решишь сохранить его в качестве паба, — продолжала она, — то нужно подумать, в каких культурных традициях существуют такие пабы. Я имею в виду, что не стоит изнутри превращать заведение в техасский придорожный ресторанчик, если снаружи все так и останется в стиле викторианской эпохи. Градостроительные власти никогда не разрешат вам сделать трехметровой высоты фасад из нержавеющей стали, в духе американских ресторанчиков, на здании паба, построенном еще в девятнадцатом веке. Готова поспорить, что этот дом включен в список охраняемых законом зданий.

Она посмотрела на присутствующих, ожидая встретить согласие, но увидела, что по старой привычке все смотрели куда-то в сторону и старались, чтобы отвечать вызвали не их. А ведь это же умные, талантливые люди, которые способны больше часа обсуждать, какая именно сумма приходится на каждого из них, когда нужно оплатить счет за комплексный обед в китайском ресторане, но сейчас все до боли напоминало моменты, когда ей приходилось добиваться хоть каких-нибудь мыслей от своих третьеклассников, — сходство усиливалось еще и тем, что Тамара кусала кончики волос. Мэри подумала, не рассказать ли ей страшную сказку про Волосяной Шар, с помощью которой целые толпы любительниц кусать прядки волос за один день исцелялись от этой привычки, но потом решила, что услышать такое за столом будет слишком неприятно.

— Не так ли? — снова спросила Мэри, повернувшись к Айоне, которая как раз присела рядом, вслед за ней в комнату ворвался поток холодного воздуха. — Айона, мне самой слышен мой голос, но он как будто не доносится до присутствующих в этой комнате?

Айоне потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить заданный вопрос. С волос у нее текла вода, а серовато-розовая футболка на плечах промокла от дождя и была ярко-алой.

— Я просто вышла вынести мешок с мусором, — пояснила она еще до того, как Ангус успел высказать словами то, что выражал его испуганный взгляд.

— И ты поскользнулась и упала головой в бассейн, это ты хочешь сказать? Ты же себя так и угробить можешь, ослица ты эдакая. — Ангус набросил на нее полотенце из корзины с бельем, — убрать ее у них обоих так и не дошли руки, и три дня назад Айона «временно» запихнула корзину за диван.

— Айона? Что ты можешь предложить на тему паба? — спросил Джим. — Ведь Ангус наверняка попросил тебя составить список?

— Ну, да, вроде того. Э, ладно, есть у меня одна мысль. Как насчет бара в стиле Озерного края? Вроде тех альпинистских пабов в совершенно безлюдных местечках? Внутреннее убранство обойдется недорого, поскольку ничего особого делать не потребуется, может быть, стоит даже кое-что убрать, оставить голые стены. В качестве фирменного пива будет «Дженнингс», основное блюдо в меню — камберлендские колбаски, хм, а на стенах будут альпинистские ботинки…

— Может быть, наложим вето на развешивание вещей на стены? — предложил Ангус. — Я их ненавижу. Меня просто бесит, когда я должен сидеть и ждать, не упадет ли такая штука кому-нибудь на голову. Или в кружку с пивом.

— А еще их нужно протирать от пыли, — добавила Тамара с брезгливым выражением лица. — Вы вспомните «Виноградную гроздь», там же грязища просто в воздухе висит! Одни плевки чего стоят. Фу-у. Нет, ни в коем случае, вешать ничего не надо.

— Почему же? — спросил Крис. — Что может быть лучше развешанных вокруг ненужных вещей. Клиентам есть на что поглазеть, пока они пьют, правда? В лучших барах Дурбана[28], где мне только довелось побывать, на стенах висели самые невероятные вещи.

— Мозги по большей части, а изредка какая-нибудь цыпка, насколько я помню. — Мэри осушила бокал. — Вино еще осталось, Айона?

Крис бросил на нее строгий взгляд.

— А я думал, что ведешь машину домой ты.

— Нет, ты. Ведь сейчас вечер пятницы, — возразила Мэри. — Завтра утром мне не нужно быть энергичной и излучать учительский энтузиазм. Мне не нужно будет ничего объяснять. Как бы то ни было, я согласна с Ангусом, — развешивать вещи на стенах так старомодно, правда? За исключением совершенно сюрреалистических штук, которые должны при этом быть совершенно уместны. Например, подвешенный к потолку трактор. При условии, что он не сможет на кого-нибудь упасть. Если, конечно, мы не сделаем его падение гвоздем программы, ну, вроде: «Выпей весь запас эля и роняй трактор».

— Да-а-а, — сказал Ангус и нацарапал в своей блок-схеме слово «трактор». — Неплохо, неплохо. Мне вполне нравится идея бара в северном стиле, я знаю, какое замечательное там пиво… И можно будет обеспечить эксклюзивные поставки пива, которое у нас будет фирменным…

— А блюда можно делать из отличных деревенских продуктов, правда? — Айона разложила перед собой в ряд свои заколки и начала закручивать прядки темных влажных волос и закалывать их на голове в шишечки, похожие на маленькие кротовины. — Много разной колбасы, баранины, неограниченный выбор бифштексов…

— О, вау, Айона, такие большие йоркширы, у которых внутри целые камберлендские колбаски, и луковый соус, который подают в том пабе рядом с домом твоей мамы, — мечтательно сказала Мэри. — Помнишь… У нас можно будет все это отведать?

Нед впервые за весь разговор встрепенулся и оживился.

— Нет-нет, об этом не может быть и речи. Вы хотите, чтобы это было барбекю, только в помещении, или что-то в таком роде? Я могу готовить вещи и посложнее, чем колбаски. Не затем я проработал последние десять лет в ресторанах Лондона, чтобы запекать колбаски в йоркширском пудинге. Если бы я решил этим заниматься, можно было бы остаться на родине.

— Как бы то ни было, пора спуститься с небес на землю, — заявил Крис. — Если вы хотите сделать паб в северном стиле, то придется организовать и пьяные побоища, и соревнования по въезду в витрину на автомобиле, и вечера под лозунгом «Трахни меня, мама, подерись со мной, папа». Я хочу сказать, вы чего? Кто же здесь, в Лондоне, захочет пойти в паб в северном стиле, ради Бога? Если только не считать провинциальность новым видом космополитизма.

— Что-что ты только что сказал? — скептически поинтересовалась Айона.

— Крис, у тебя бывают хоть какие-нибудь позитивные идеи? — решила осведомиться Тамара. — Я так, из чистого любопытства спрашиваю.

— Да вы только прислушайтесь к тому, что сейчас говорите, — ответил он раздраженно. — Не говоря даже о том, что такое заведение лишено всякой оригинальности, все эти пабы в традиционном стиле держатся на пустой символике. На снисходительном отношении к той культуре, из чьих традиций взяли чисто внешние детали. Ничуть не лучше баров в американском духе, которые вам так омерзительны. Я не понимаю, как ты и предложить-то такое могла, Айона. Это просто говорит о том, насколько ты потеряла свои корни, раз ты готова продать свою родину, сделав из нее тему для паба, чтобы привлечь толпу южан, отдыхающих после трудного дня в Сити. А если вы хотите, чтобы в этом заведении можно было получить новый культурный опыт, то почему вы не говорите о хорошей деревенской кухне таких стран, как Югославия или Намибия? В любом случае это не должна быть кулинария из тех краев, где у ваших постоянных посетителей могут оказаться собственные коттеджи.

— Крис… — сказала Мэри, и в ее голосе послышались предостерегающие нотки.

Всем, кроме Криса. Он сложил руки на груди, явно идя на конфронтацию, и продолжал, несмотря на то что его уже вакуумом окружило оглушительное молчание.

— Скажи же, Айона, ты ведь отлично понимаешь, о чем я говорю, — знаешь, иначе откуда такой виноватый вид, а?

Джим оглядел сидевших за столом и с ужасом понял, что намечается серьезная ссора. Крис, ведущий себя в спорах бессистемно и при этом лицемерно, умел ловко и безошибочно раздуть скандал на пустом месте, поскольку неизбежно умудрялся оскорбить всех присутствующих за столом, даже независимо от их мнения по рассматриваемому вопросу. Ангус, готовый изо всех сил защищать Айону, вот-вот взорвется, Айона в шоке, а Мэри угрожающим жестом проверяла на ладони, насколько остры ее красные ноготки.

— Эй, эй, эй, — проговорил он быстро. — Эй! Прекратите! Мы просто предлагаем разные идеи. Мы не на политических дебатах.

Айона раскрыла рот, но закрыла его, так ничего и не произнеся. Сам того не подозревая, Крис как всегда безошибочно задел ее за живое. Если бы он сам понимал, как легко умеет выводить людей из себя, то, Боже сохрани, мог бы стать еще большей задницей, чем сейчас. Самоуверенность Криса была защищена тефлоновым покрытием, — он не воспринимал замечаний на свой счет; для него спор был просто ареной для столкновения идей. А она при этом ничего не могла сказать — ни о том, как скучает по родине, ни о том, как боится ее «продать», — все это прозвучало бы попыткой защитить себя и оказалось бы ему только на руку.

— Что? Что? Я не знаю, почему вы так обижаетесь, — самодовольно продолжал Крис. — Я здесь просто адвокат дьявола. О боже, видно, что тебе не приходится работать в условиях жесткой конфронтаций, если ты так реагируешь на любую альтернативную точку зрения.

— Так вот почему ты работаешь с голодными беженцами и другими страдальцами, да? — спросил Нед в своей незакомплексованной манере, с легким оттенком сарказма. — Бьюсь об заклад, они всегда тебе ужасно благодарны.

Крис изобразил на лице возмущение и выпрямился, готовый нанести ответный удар.

— Хватит! — сказал Джим, ударив ладонями по столу. — Довольно. Почему бы тебе не записаться в спортивный клуб или еще куда-нибудь в таком роде, Крис, если тебе приходится работать в столь жестких условиях? Господи Иисусе, ты никогда не чувствуешь, когда нужно остановиться, и вы все…

— Мне нравится эта мысль, — продолжал Нед, обращаясь к Ангусу так, как будто ничего не произошло. — Мне нравится идея Айоны — чтобы было такое место в Лондоне, где можно попить приличного пива, и это был бы замечательный паб — простой, без излишеств, без рекламных диковинок, но мне кажется, что к вопросу предлагаемых блюд нужно подойти более серьезно. Понимаете, нужно сделать так, чтобы люди захотели отправиться туда покушать. Хотя мы можем включить в меню и камберлендские колбаски, если ты так этого хочешь, лапочка, — сказал он Айоне, намеренно выговаривая слова на северный лад, чтобы позлить Криса. — Будут хорошие блюда, типа, а не противная дрянь из кальмаров и сорго.

— Я бы не стала обращать внимания на такую критику, — заметила Мэри, перехватив взгляд Криса. — Когда в ваших жилах течет кровь жителей Мильтон Кейнс[29], в душе всегда найдутся силы, которые не дадут вам продать свое наследие.

Под столом Ангус положил руку Айоне на бедро, и она благодарно качнула ногой вверх-вниз. Это ей немного придало сил. По крайней мере, ослабило желание дать Крису по шее ступкой для специй. Айона заколола последнюю скрученную прядку волос и постаралась дышать ровнее. От напряжения ей стало нехорошо.

— Да, ну ладно, — сказала она, стараясь, чтобы слова звучали беззаботно, — преимуществом моего проекта является то, что внешний вид здания менять не надо, а, хм, суровость интерьера окажется только на пользу. Как я предполагаю, бюджет у нас весьма ограниченный. Достаточно содержать заведение в чистоте, и пусть все будет простым и бесхитростным. И не так вычурно, как если мы выберем тему, к которой не имеем абсолютно никакого отношения.

— Да, и темы бывают такими аляповатыми, — согласилась Мэри. — Тогда как интерпретации — назовем это так — вполне шикарными.

— Хорошо, замечательно, — Ангус снова заговорил руководящим тоном. — Спасибо, Айона. Над твоим предложением несомненно стоит подумать.

— Да, ты ведь у нас совсем не глупенькая, — пробормотал Крис так тихо, чтобы услышала его только Мэри.

Ее лицо вспыхнуло, но никто не обратил внимания, что она внезапно стиснула зубы. Не заметил даже Крис. Мэри усилием воли заставила себя сидеть молча, не наступать ему под столом на ногу. Это ведь помогло бы Крису отвлечь внимание, чего ему только и нужно было; он смог бы прервать обсуждение, посмотреть на нее с обиженным видом, спросить, куда делось ее чувство юмора, в отчаянии воздеть руки, отказать в своем доверии всем присутствующим, может быть, просто уйти, заставляя ее тем самым последовать за ним… Мэри показалось, что на запястье у нее защелкнулся невидимый наручник. А может быть, беспокоиться нужно тогда, когда ей уже будет все равно, что он сделает.

— У кого-нибудь еще будут яркие озарения? — Ангус посмотрел на сидевших за столом. — Айона, тебе не холодно в этой мокрой штуке? Если хочешь, надень вот тот мой свитер, который лежит на полу как раз позади тебя. Нет, давай, надень его, надень, а то замерзнешь!

«Господи, как повезло Айоне», — думала Мэри, прикусив губу от зависти, когда Айона натягивала через голову большой зеленый свитер. Ангус обладал полным комплектом важнейших достоинств «любящего мужчины», о которых читаешь в модных глянцевых журналах. Он был так чуток и внимателен к Айоне. Она заметила, что каждый раз, когда Ангус выходил из комнаты, вернувшись, он быстро прикасался к Айоне — легко гладил ее по волосам, по руке, как будто хотел убедиться, что та все еще существует на самом деле. Точно как в любовных романах. И стоило Мэри один раз такое увидеть, как она не могла не замечать это постоянно и, хотя и радовалась за лучшую подругу, каждый раз чувствовала болезненный укол.

Она и Крис редко проявляли на людях теплые чувства. Да и наедине тоже нечасто. С самого первого дня их брака, большая часть которого была проведена в автобусе, направлявшемся к доисторическому святилищу на вершине горы, Крис взял себе за правило обращаться с ней так, как будто она все еще не замужем, и тогда ей это показалось предусмотрительным и благородным. А теперь Мэри начинала задумываться, что он, возможно, просто не хотел показать окружающим, что она — его жена. И правда, услышав, как Крис разговаривает с ней на людях, вполне можно было подумать, что он обращается к надоедливой младшей сестренке.

После часового всеобщего обсуждения сравнительных достоинств лагера и темного эля Тамара предложила прерваться и сделала еще кофе. Мэри увидела, что Ангус указывает над записанными в его бумагах концепциями инициалы участников обсуждения, которые их предложили. Она продолжала автоматически следить за Крисом, который вдруг необычно притих, и держала себя в постоянном напряжении, чтобы в нужный момент заглушить любые придирки со стороны мужа своими бойкими комментариями, отвлекающими от его критики. «Может быть, все дело в том, что Ангус вооружился пером и бумагой, или в том, что он руководил обсуждением, а не просто записывал предложенные идеи, но все внезапно стало совсем реальным, — думала Мэри. Пока они болтали об этом в уютной квартирке Джима, было так легко подбрасывать идеи, ведь не нужно было думать ни о затратах, ни о практичности этих предложений. А теперь, когда все так серьезно, все начали оценивать, насколько они справятся с этой задачей. — Самое время, когда Крис может погубить предприятие на корню».

«Да он просто жалкое ничтожество», — подумала Мэри, разглядывая мужа поверх бокала. В ее голове эхом раздавались его слова: «Нужно быть реалистами, или все кончится только обманутыми надеждами». Крис так часто это говорил. Он утверждал, что такая точка зрения совсем не характерна для благотворительной работы, хотя те коллеги, с которыми он рискнул ее познакомить, казались вполне довольными жизнью, практичными и принципиальными людьми. Она не припоминала, чтобы Крис хоть раз такое говорил, пока они учились в университете. Напротив, одной из самых замечательных его черт был именно неиссякаемый идеализм. Его споры с циничным юристом Ангусом были весьма забавны, и Крис даже еще больше ей нравился, когда в его глазах зажигались воинственные огоньки, и он так заводился, отстаивая свои убеждения, что слова лились из него как из шланга.

Как давно это было.

Джим выпрямился в кресле и поставил локти на стол, стараясь взглянуть в глаза Ангусу.

В этот момент Тамара сдержанно кашлянула и поставила кофейник как раз на счет по карте «Виза», еще не оплаченный Айоной.

— Тамара? — вежливо обратился Ангус, так как по ней было видно, что она ожидает приглашения к участию в обсуждении.

— Ну, по поводу лагера я вам особенно ничего сказать не могу, но я, знаете ли, немного поработала над некоторыми вопросами оформления, поиграла с разными вариантами декора и тому подобного, — сказала Тамара. Она потянулась за своей простой, но очень модной сумкой. — Я ходила к очень хорошему медиуму, ты помнишь, Айона, к той, которая рассказала мне про мою мать в…

— …в саду твоей новой квартиры, да, я помню, — подтвердила Айона.

Тамаре это, кажется, было приятно.

— Да, ну так вот, она видит совершенно замечательные предзнаменования относительно этого проекта и изо всех сил убеждала меня полностью себя ему посвятить. Она видит, что за этим кроется, — Тамара трижды постучала по деревянному столу и подняла в воздух скрещенные пальцы, — «настоящий роман».

Мэри и Айона торопливо и осторожно обменялись полными отчаяния взглядами.

— Замечательно, то есть нам есть на что надеяться, а, Там? — спросил Джим.

На мгновение Тамара смущенно наморщила фарфоровый лобик.

— Нет, роман будет у меня, так она сказала. Вернемся к делу, — я вспомнила все места, куда мне нравится заходить, и те детали, которые мне там нравятся, и… — тут она вынула из сумки папку на пружинке, — я подготовила что-то вроде презентации.

Мэри сглотнула. Тамаре явно стоит найти постоянную работу, ну, или просто чаще выбираться отдохнуть.

— Очень хорошо! — сказал Ангус. — Очень, очень хорошо. Давайте посмотрим?

Тамара передала папку Ангусу.

— Я согласна с Айоной: снаружи мы почти ничего не сможем изменить, да и разрешение на это получить не удастся, когда речь заходит о таком облупившемся старом пабе, всегда находятся те, кто будут изо всех сил кричать об его исторической важности и тому подобной ерунде. Мне кажется, что фасад следует оставить без изменений, хотя, возможно, ох, я особенно об этом не думала, — она сделала неопределенный жест рукой, — какие-нибудь урны из терракоты, может быть, висячие корзины с цикламенами, одного цвета, может быть белого, много растений, а летом они могут быть, для разнообразия, красные, немного плюща, чтобы замаскировать сомнительного вида кирпичную кладку на фасаде, а внутри можно все убрать, чтобы остались совсем голые стены — будет очень стильно, — избавиться от этого грязнущего ковра, от которого только инфекция, и отполировать пол, чтобы все было очень чистым, словом, нечто вроде иронической интерпретации на тему паба…

— Иронический паб, — повторила Мэри. — Постарайся как-то это мне разъяснить, а, Тамара?

— Ну, вы понимаете, будут эти пивные… — Тамара снова стала махать руками. — Как они называются? Эти…

— Стаканы? Бочонки? Чудовища? — пытался подсказать Джим.

— Пивные очки? — Нед невинно наклонил голову в сторону.

— Нед! — зашипела на него Айона и пнула под столом по голени.

Зрение у Тамары явно страдало от пива, но при этом у нее были не пивные очки, а пивные контактные линзы.

— Да вы знаете. — Тамара изображала нечто, что Айоне подозрительно напоминало универсальный жест, используемый Ангусом в моменты ярости на автодорогах, в котором можно было прочесть как предположение, что другой водитель выпил, так и комментарии на тему содержимого его брюк. — Ну, как они называются?

— Пивные насосы! — в порыве вдохновения произнесла Мэри.

— Да, именно, пивные насосы, — согласилась Тамара. — Они у нас тоже будут, но без всяких ужасных, вульгарных картинок, они будут из нержавеющей стали.

Воцарилось молчание, так как все пытались понять, к чему она клонит.

— Э, если ты имеешь в виду изображения бегущих лисиц на фаянсовой насадке рабочего рычага, то они, как мне кажется, уникальное явление и имеются только в «Виноградной грозди», и тут ты права, выглядят они мрачновато, но если ты о маленьких этикетках на насосах… то именно с их помощью и определяют, какой там сорт пива, не так ли? — медленно проговорила Мэри.

— А! — сказала Тамара. — Они чем-то отличаются? По мне, так вкус у всех одинаковый. Ну, как бы то ни было, все должно быть из нержавеющей стали, а вместо мишени для дартс можно поставить что-то вроде иронического музыкального автомата, управляемого с помощью дротиков…

— А что будет тому, кто попадет в «удвоение мишени»? Песня «Бриллиантовая жизнь» группы «Сэйд»? — саркастически предположил Крис.

Джим вмешался, чтобы не дать Тамаре по неосторожности испортить все еще больше:

— Да, ну что ж, ее не так уж часто и придется слушать, не так ли? Если судить по тому, как играешь в дартс ты, однообразная музыка в пабе нам явно не грозит.

Тамара посмотрела на Криса и Джима, пытаясь понять, прикалываются они или говорят всерьез. Она решила, что все-таки всерьез, и пропустила замечания мимо ушей.

— Как бы то ни было, вернемся к тому, о чем я говорила. Я обдумала все детали оформления для иронического заведения, где можно выпить и закусить…

— Но не забывай при этом, что речь идет об обшарпанной местной пивнушке в сомнительном районе Лэдброк-Гроув, Тамара, а не о клубе в Сохо, — предупредила Айона.

Сидевший рядом с ней Ангус перелистывал страницы Тамариной папки, и брови его поднимались все выше и выше.

— Да, да, да. — Тамара закатила глаза. — Что такое? Почему вы все так на меня смотрите? Я просто объединила разные детали, понимаете, зеркала на стенах — как в баре «Италия», витражи ретро как в «Плюще», они хорошо подойдут к общей иронической интерпретации викторианской отделки, эти симпатичные высокие табуретки для бара — из…

Она остановилась, заметив, что все присутствующие глядят на Ангуса, который шумно втягивал и выпускал воздух сквозь зубы, сам того не замечая. По звуку это напоминало щетку для чистки ковра.

— Черт возьми. Там, — сказал наконец Ангус, так и не заметив, какую аудиторию собрало его присвистывание сквозь зубы. — У тебя в последнее время было мало заказов, а? Никто не спорит, все широко и обстоятельно.

— Что там? Что это? Дай посмотреть. — Мэри потянулась за папкой.

Внутри, под аккуратно напечатанной обложкой, были многочисленные страницы с вырезками и картинками, скомпонованными в программе Photoshop, — к каждой подпись, сделанная четкими печатными буквами любимым Тамариным рейсфедером; перекрестные ссылки на соответствующие детали и страницы выполнены в виде стрелок, — все организовано, как лабораторные материалы. Тамара проработала горы журналов по дизайну, каталогов IKEA, сборников иллюстраций и подобрала сотни образцов деталей из нержавеющей стали, прозрачного стекла, освещения, создающего ощущение чистоты и воздушности. Имелись даже наброски, на которых изображалось, какие стены в «Виноградной грозди» следует снести, чтобы казалось, что паб находится на уровне седьмого этажа, а не на первом этаже в конце улицы из однотипных домиков.

Пролистав папку несколько быстрее, чем Ангус, Мэри обратила внимание, что в Тамариной разработке недостает только двух деталей; приближенного к жизни представления о клиентах и цен.

«А детали эти достаточно важные», — подумала она.

Тем не менее с какой фантазией все сработано, пусть Тамара и совершенно проигнорировала реально существующую ситуацию, создав картину, отражавшую то, что она хотела бы сделать на этом месте.

Да, это история ее жизни. История их всех, если на то пошло.

— А по оформлению туалетов ты что-нибудь придумала? — вежливо спросила она.

— А? Нет. Но я поработала над предлагаемыми блюдами.

Тамара наклонилась и раскрыла последние страницы папки, где она поместила варианты меню, каждое из которых было непременно снабжено иллюстрациями с последних страниц журналов «Космополитен» и «Хелло!», — повсюду был салат роке и малюсенькие помидоры, похожие на бусинки.

— То что на-а-а-до, — протянула Мэри, подняв брови и одобрительно кивая. Ну вот, им придется найти специального оптового поставщика не только пива, но и бальзамического уксуса.

— Хотя, само собой, окончательное решение по поводу меню будет принимать Нед, — быстро добавила Тамара. — А это только… идеи. Понимаете. Темы. Нет, не темы, а что-то вроде, ну…

Она быстро взглянула на Неда, снова посмотрела в свою папку и закрыла ее.

— Нед? — Ангус перестал черкать свои заметки и повернулся к нему. — Кажется, самое время дать тебе слово.

Крис фыркнул, но так тихо, что всякого, кто указал бы на это, могли счесть просто параноиком.

— О’кей, — сказал Нед. Он потер глаза кулаками, как будто старался не дать себе заснуть. — Так вот, если бы решения принимал я… Я часто думал о том, в какой кухне мне хотелось бы работать, и вполне убедился, что в заведениях такого рода нет смысла тратить время на затейливые диковинки или какие-то необычные блюда. Нужно готовить так, чтобы люди вам доверяли и неделями приходили снова и снова, а не только тогда, когда им вдруг захотелось чего-нибудь турецкого, или тайской кухни, или чего-то еще. Потому что для этого существуют специальные рестораны, вы понимаете, о чем я? И все эти хитрые блюда обходятся очень дорого. А нужно что-то, что готовится легко и обходится недорого, потому что только через некоторое время удастся набрать всех нужных сотрудников и организовать их работу, а необычные ингредиенты не только стоят дорого, — нужно еще и выбрать подходящие кусочки. А что касается лично меня, то я не хочу иметь дело со всей этой тематической кухней. Я не хочу это есть и не буду готовить. Это же просто подделка. Все эти глупости, пастернак под соусом карри и тому подобное. Так что я предлагаю, как мне кажется, почти то же, что и Айона, то есть сделать паб, в котором будет подаваться самое лучшее пиво, а в меню будут самые простые, чисто английские, но хорошо приготовленные блюда. Отличное мясо, овощи, все это без химикатов, фазаны, дичь, — традиционные блюда, приготовленные так, как полагается, не какая-нибудь свинина с шоколадом, знаете ли. Но при этом должно оставаться и место для творчества. Чтобы было не скучно, типа того.

— Но при этом не стоит портить пирог с мясом и почками, добавляя в него зеленую чечевицу, — подытожил Ангус.

— Вот именно.

Нед уже давно не произносил столь продолжительной речи и сейчас казался чрезвычайно утомленным. Руками он шарил по карманам, не исключено, что искал то, с помощью чего в последнее время поддерживал себя в состоянии бодрствования. Джим кивнул.

— Могу сделать исключение, как хочешь, Тамара. Немножко грубой пищи для твоих ворсинок, типа того, — лукаво добавил Нед.

Тамара покраснела.

— Спасибо, сырых овощей мне вполне достаточно.

— Думаю, что меню будет в основном включать продукты, выращенные без искусственных добавок, да? — спросил Ангус; под своими записями он набросал план «Виноградной грозди», на котором отметил расположение стен и столиков.

— Какая передовая мысль, — саркастически произнес Крис.

Мэри тут же заговорила, не давая ему продолжить.

— Удивительно, насколько мы все похоже мыслим. То есть, насколько я поняла, предложение Неда в целом вписывается в замысел Тамары насчет иронического паба, — сказала она. — У нас будет «традиционное» для пабов меню, но все будет приготовлено из самых лучших ингредиентов: отличные пироги с мясом и почками, большие жирные ломти картошки сорта «Морис Пайпер», знаменитая треска, только что выловленная в Северном море и запеченная в тесте на пиве, и фазан в горшочке, в мясе которого так и осталась пуля, и большие, пышащие жаром яблочные пироги с холодным заварным кремом на двойной порции ванили, вроде тех, что ты готовил в «Красной стреле»…

— Ты что, снова сидишь на диете? — спросила Айона.

— Да, а что, это так заметно?

Айона скорчила рожицу и кивнула.

Ангус пронумеровал все столики на своем плане и поднял голову от листа, чтобы обратиться к Джиму, как будто пловец, делающий вдох над водой между гребками.

— Нам нужно будет просчитать все цифры, да, все, что касается прибыли на вложенные средства и тому подобного? Насколько подробно тебе надо все представить на презентации?

— Ну, я точно не знаю, но я сделал копии материалов по последнему подобному помещению, которое купила наша компания. — Джим достал из-под своего стула папку и передал ему. — А здесь, как мне кажется, помещение значительно меньше, и прибыль мы сможем начать получать только через какое-то время, но цифры, которые здесь есть, все равно более-менее будут соответствовать.

— О’кей… — Ангус пролистал содержимое папки. Джим с беспокойством смотрел на него. — О’кей, это уже отдельный вопрос. Не стоит раньше времени впадать в уныние. — Он перевернул очередной лист с заметками и начал набрасывать еще одну схему, похожую на паутину. — Давайте поговорим о наших великолепных сотрудниках!

— Ура! — воскликнула Мэри в ту же секунду, что и Крис. Правда, ее «Ура!» было совсем не таким саркастическим, как у него.

— Нед, — сказал Ангус, продолжая что-то чертить, — Нед Лоутер, наш будущий знаменитый повар, — ты можешь перечислить все рестораны, где ты готовил, начиная с того самого момента, как начал работать в Лондоне? Тебе же это понадобится на презентации, правда, Джим?

Джим кивнул.

— Да, и обязательно включи все места, где они скорее всего могли обедать в течение последнего года. Список станет только больше. Возможно, эта квартира — единственное место в Лондоне, где можно поесть и куда они не заходили.

— Айона, а ты еще одна наша восходящая звезда, специалист по общественному питанию. — Еще несколько шифрованных записей. — Само собой, мы тебя повысим в должности и назовем менеджером «Коффи Морнинг». — Ангус провел вертикальную черту на листочке, где уже почти не осталось места, и начал вписывать их имена. — Тамара, тебе случалось работать в барах, правда? — Он не стал дожидаться от нее ответа. — Тебя мы сделаем… э… тоже опытным менеджером по обслуживанию клиентов… — Он заговорщически ей подмигнул. — В конце концов, как только все эти люди тебя увидят…

— Что ты хочешь сказать? — спросила Тамара.

— Он имеет в виду, что ты выглядишь как человек, которого они явно встречали в том фешенебельном ресторане, где на прошлой неделе собирались такие ослепительные женщины, — торопливо пояснила Айона.

Тамара надула губки, но после некоторых раздумий эта мысль начала ей даже как-то нравиться.

Ангус писал уже на четвертом листе. Айона попробовала читать вверх ногами, но не смогла разобрать его почерк. Ей показалось, что среди прочего встречается и слово «лама», но, как ей казалось, оно никак не вязалось с содержанием предшествовавшей дискуссии. Если, конечно, он не чересчур серьезно отнесся к вопросу качественного мяса.

Крис изумленно поглядывал по сторонам, пытаясь заглянуть кому-нибудь в глаза, чтобы иметь возможность выступить перед подобающей аудиторией.

— Работники? — Ангус посмотрел на Джима. — Сколько нам потребуется? А через черточку — сколько мы сможем принять? И через черточку — скольких работников будет достаточно, чтобы что-то вышло из нашей затеи?

Айона обратила внимание, что Джим прекратил вертеть в руках столовые приборы и сейчас активно возился со стоявшей на столе сахарницей. Вокруг его чашки и блюдца как будто прошел мелкий град — на столе были рассыпаны мелкие серебристые крупинки. Если не считать одного-двух всплесков активности, весь вечер Джим был погружен в молчаливую задумчивость. Айона, исходя из того, что видела перед этим, полагала, что замолчит Ангус (сейчас она уже поняла, что это было наивное заблуждение), а Джим будет ходить по комнате, и именно с его помощью их рассуждения и высказывания воплотятся в жизнь.

Но он казался смирившимся и подавленным. Возможно, его раздражает, что Ангус взял на себя руководство обсуждением? Или он слишком волновался по поводу этого проекта, чтобы встать во главе? Или это было просто обычное шоковое состояние, в которое Джим впадал, когда начинал задумываться?

«Прекрати отвечать на вопросы Ангуса, — сказала она себе, — или, по крайней мере, дай себе время их обдумать».

— Джим? — мягко обратилась она к нему. — Сотрудники?

Нет, так только хуже. Это уже материнский тон. Еще немного, и ты станешь резать на кусочки еду у него в тарелке.

— Ну, как я понимаю, я буду наблюдать за работой, поэтому я в любом случае должен там с самого начала быть. — Джим почесал нос ложкой. — Мне кажется, что «Оверворлд» не развалится от того, что я иногда буду проводить утро в пабе. Ангусу придется работать там постоянно, в качестве менеджера, и нам, я думаю, потребуется по меньшей мере один человек, который будет постоянно находиться за стойкой, ну, в зависимости от того, какой популярности мы добьемся. Еще двое для обслуживания в зале.

— А мы обязательно будем очень популярны! — довела Мэри до всеобщего сведения тем же тоном, что привыкла говорить: «Хорошо мы веселимся, да, третий класс?» — Особенно если по воскресеньям подавать бранч[30]! Недовские кеджери[31]! Луковое повидло! Гренки, поджаренные в молоке с яйцом! Извините, моими устами снова вещает мой желудок, простите. Но все-таки, парни, поактивнее, проявите немножко энтузиазма!

— Да! — сказала Айона, ударив об стол кофейной ложечкой. — Или вы садитесь за дело, или садитесь на автобус и валите, ребята!

Ангус бросил на нее выразительный взгляд.

«Как же получается, что поддерживаем идею только я и Мэри?» — размышляла Айона, стараясь не смеяться над тем, как Мэри передразнивает Ангуса, стоя у него за спиной. Она чувствовала, как внутри у нее словно раздувающийся пузырь нарастает ощущение волнения, и сердце забилось часто-часто, будто после большой дозы кофе. Чем дольше они вели такие разговоры, тем более реальным все начинало казаться. Может быть, им действительно удастся что-то сделать из этого паба, и все вместе они создадут такое заведение, в которое будут приходить с удовольствием, рассказывать о нем друг другу, и даже если в итоге им целый год придется вкалывать по двенадцать часов в день, то все равно будет чем гордиться. Это станет ощутимой наградой за упорный труд. А насколько трудно преобразовать такой паб? Ангус в одиночку снес две стены в их квартире.

— Знаешь, что я тебе скажу, Ангус, — оживилась она, — помнишь заднюю стену большого зала? — Айона наклонилась и пометила эту стену у него на плане красной шариковой ручкой. — Я могу сделать живописное панно во всю длину. Еще я могу что-нибудь придумать насчет туалетов. Я терпеть не могу туалеты в пабах. Мы могли бы устроить самые великолепные сортиры во всей западной части Лондона.

— Пусть они будут какие угодно… только пусть там не будет лошадиной упряжи, ладно? — попросила Тамара с содроганием.

— Как, совсем не будет? — шутливо изумился Нед. — Даже совсем маленькой? А как же таблички с надписями «Кобылки» и «Жеребчики»?

— Кобылы и жеребцы, само собой! А для меринов будет отдельный туалет?

— И будут места, называемые Корытами и Торбами. Они будут размечены веревочным ограждением.

Крис прочистил горло, при этом ухитрившись выразить в этом звуке и некоторые сожаления.

— Как же мне не хочется быть гонцом, несущим плохие вести, — сказал он, — но ведь на самом деле вы еще не приобрели это заведение. А по сути, вы даже не знаете, продается ли оно еще до сих пор. И не надо думать, что я имею что-то против вас лично, это не так, но разве станет серьезная компания, занимающаяся реконструкцией недвижимости, выделять деньги компании любителей ходить по барам, у которых нет никакого опыта работы в сфере общественного питания? Они же не дураки. Вы все носитесь с идеей, а на самом деле совершенно в этом не разбираетесь, да и бизнес-плана у вас нет. Пускай хоть один из вас опустится с небес на землю, пока нам всем не пришлось горько разочароваться.

Сидевшие за столом, насупившись, замолчали. По стеклам все также лились струи дождя. Айона подумала, что в понятие «нам» Крис скорее всего не включал себя самого.

— Очнитесь, попробуйте хоть немного порассуждать логически, — продолжил Крис. Его никогда не пугал многозначительный вакуум, возникающий в разговоре в такие моменты. — Мне совсем не нравится быть среди вас в роли «невыносимого типа».

— Да нет, нравится, милый, — сказала Мэри. — Ты это просто обожаешь.

— Я просто пытаюсь быть голосом разума, потому что все остальные уже унеслись вдаль на крыльях фантазии, разве я не прав? То, что вы всегда ужинаете в пабах и ресторанах, еще не значит, что вы готовы руководить рестораном. Я имею в виду, что вы не думаете об открытии парикмахерской, исходя лишь из того, что каждый месяц вам делают стрижку, — договорил он с чрезвычайно самодовольным выражением лица.

«Интересно, сколько ему потребовалось времени, чтобы это сочинить?» — подумала Мэри. Умение выражаться метафорически было у Криса не особенно развито. Она нацепила на лицо улыбку и склонила голову на сторону, чтобы Айона не заметила раздражения в прищуре ее глаз.

— Нет, — заговорила она тем же поучительным тоном, что и Крис, — но дело в том, что присутствующий здесь мой друг — парикмахер высочайшего класса, работавший с теми, кого можно назвать гениями парикмахерского дела, а моя подруга по совместительству работает стилистом в маленьком эксклюзивном салоне, а еще один близкий друг, — она указала на Джима, который сосредоточенно крошил сахарные кристаллики, от которых оставалась мелкая пудра, — специализируется на подборе хороших помещений для парикмахерских гораздо более внушительных размеров, где речь идет о многомиллионных капиталах.

Мэри заставила себя остановиться, чтобы не запыхаться, и сделала несколько глубоких вдохов. Улыбка ее казалась теперь кривоватой. Боже, как же он ее раздражает!

— Так что, хотя сама я и не являюсь высококлассным парикмахером, я льщу себе тем, что благодаря моей страсти к хорошим прическам, хотя мне и нечасто удается доставить себе это удовольствие, я тоже в этом несколько разбираюсь, и, может быть, если я каким-то образом буду участвовать в создании этого великолепного нового салона, я смогу чем-то помочь и сама что-то на этом выиграю. Это тебя устраивает, или тебе нужно разъяснить, что стоит за иносказаниями?

Бьюсь об заклад, ты даже не сможешь вспомнить, с чего начала, столько ты выпила этим вечером, — сказал Крис, выразительно посмотрев на бокал у нее в руках.

— Не надо так, Крис, это не… — пробормотал Ангус.

Мэри глянула на остатки вина в бокале — всего-то на пару глотков, — посмотрела Крису прямо в глаза и залпом осушила бокал.

За столом нависла еще одна напряженная пауза в стиле «Кошки на раскаленной крыше», пока она смахивала тыльной стороной ладони маленькую капельку вина, оставшуюся на губе.

— Беспокоиться нужно будет тогда, когда я начну отказываться от вина, — мрачно заявила Мэри.

Крис посмотрел на нее еще более сердито. Даже дождь перестал лить, как будто смутившись.

Все в отчаянии подбирали слова, чтобы сказать хоть что-то, что не будет нелепым продолжением какой-нибудь фразы из пьес Теннесси Уильямса.

Джим прочистил горло, скорее всего для того, чтобы убедиться, что оно все еще находится в работоспособном состоянии после такого длительного простоя.

— Смотрите, хм, теперь, когда все наши мысли записаны, нам остается только сесть и рассчитать требуемые суммы. А этим Ангус, Нед и я займемся на выходных, да? Он посмотрел на Ангуса и Неда, ожидая поддержки с их стороны, и те с энтузиазмом закивали. — И еще мы можем отыскать Брайана, когда зайдем в паб.

Все остальные восприняли это как знак, по которому следует с энтузиазмом закивать головами. Айона почувствовала странное стремление встать и начать убирать со стола, — она решила, что это телепатический импульс, исходящий от ее гостей, которые внезапно почувствовали острую необходимость поскорее удалиться. Либо это, либо защитный инстинкт, подсказывавший ей поскорее убрать все приборы со стола куда подальше.

Ангус будто вернулся из тех неведомых краев, где до этого витал, и юридическая сторона его существа снова взяла на себя контроль над ситуацией. Он привел бумаги в порядок и соединил их в верхнем углу большой скрепкой.

Тамара передала ему через стол свою папку. Она старалась сделать вид, что ей все равно, возьмет он ее или нет, но взгляд ее так и метался от Ангуса к Неду и обратно, хотя она пыталась якобы рассеянно разглядывать Айонин подсвечник; воск капал с него готическими узорами и сплавлялся на скатерти с сахарной пудрой, которую истолок Джим, — образовывались невероятно стойкие пятна.

— Спасибо, Тамара, — сказал Ангус, взял папку и положил ее в полиэтиленовый конверт, который обнаружил под диваном. — Твои разработки нам очень помогут. Спасибо.

Айона замерла на полпути к раковине с чашками в руках, ожидая саркастической реакции Криса, но таковой не последовало. Она обернулась и увидела, что в тот момент, когда она загружала посудомоечную машину, Крис вышел из-за стола, скорее всего, в сортир, а Мэри сидела, запустив руки в свои густые черные волосы, и пряди беспорядочными потоками струились у нее между пальцев. Кожа вокруг ее глаз натянулась, и Айона видела, что эти зеленые кошачьи глаза застилает сверкающая пелена слез, но это были скорее всего слезы ярости. При взгляде на Мэри, на ее глаза, подведенные длинной линией, в духе Dolce Vita, на ее натянутую красную блузку, казалось, что она вот-вот взорвется, — вся она была переполнена гормонами и пылала гневом и алой помадой.

Нельзя было сказать, что кто-то мог оказаться случайно вовлечен в начавшуюся ссору. Тамара полировала ноготки каким-то пористым овощем, а Джим, Нед и Ангус уже начали спорить по поводу затрат. Казалось, что дело пошло полным ходом. Теперь даже Джим что-то суматошно записывал, воспользовавшись для этого одним из ее карандашей для набросков. Вмешательство Криса произошло как раз вовремя, — в самый последний момент оно дало необходимый толчок, и энтузиазм Джима воспылал с новой силой. «Хорошо бы он не прикарманил этот карандаш, — рассеянно подумала Айона. — Или хотя бы не стал его грызть».

Айона отложила тряпку, которой протирала столы на кухне (не то чтобы в этом была особенная необходимость), и собралась с духом, чтобы пойти к Мэри. Перед тем как подойти к ней, нужно решить, что сказать. А это и было самое трудное. Айона колебалась. Что обычно говорят? Все происходило не так, как принято это представлять. Она же еще не прочла никаких журнальных статей на эту тему. То есть кое-что она читала, но это были статьи с заголовками «Когда вместо „позвони нам“ подруга говорит „позвони мне“!» Тема «Когда твои друзья собираются завестись» — это же совершенно другая история, правда?

Да слова, наверное, и не самое важное, а у Айоны был инстинкт, заставлявший ее неутомимо прижимать пострадавшего к своей груди; она частенько жалела, что природа не одарила ее таким бюстом, как у Мэри. Она должна успеть еще до того, как вернется Крис. Но как раз в тот момент, когда губы ее уже приготовились прошептать нужные слова, Мэри в последний раз отчаянно дернула себя за волосы, и на лице ее снова появилось привычное выражение иронии. Она подняла голову, встретилась взглядом с глазами Айоны и тряхнула головой, как будто пыталась сбросить все ненужное, как запутавшееся в волосах конфетти.

— Я как раз говорила, — сказала Мэри, которая явно перед этим не говорила совершенно ничего, — нам пора двигаться. Да и ты, наверное, хочешь лечь спать.

Она отодвинула свой стул от стола и встала, как раз в тот момент, когда в комнату вернулся Крис. Всем своим видом он изображал человека, который высказал предположение о том, что комплект спасательных шлюпок на «Титанике» выглядит, возможно, слишком оптимистично.

— Мы уже готовы идти, Крис? — бодро спросила Мэри.

Тамара, на этот раз необычно расторопная, вместе со всеми начала собираться к выходу; она натянула свою облегающую кожаную куртку и взяла мотоциклетный шлем. Стоило ей поднять шлем почти на уровень головы, как из него выпала одна из Айониных кошек, которая спала там до самого последнего момента. Тамара взвизгнула.

— Шоу не закончено, пока не выступит Леди Кошка, — заметила Мэри.

— Очень хорошо, — сказала Айона.

Леди скрылась во встроенном шкафу, оставив после себя облачко шерсти, кружащееся в струе воздуха. Несколько шерстинок тут же осели на большой синий джемпер Джима. Мэри посмотрела на Ангуса, чтобы проверить, понял ли тот ее шутку, но они с Джимом чертили диаграммы коэффициентов прибыльности и пререкались по поводу то ли балок, то ли банок.

— Айона?

Она чуть не подпрыгнула от неожиданности, когда на плечо ей легла рука Неда.

— Нед? Ты что, уходишь?

Она обернулась, — он стоял прямо позади нее.

— Да. — Нед наклонился вперед — без этого можно было вполне обойтись, когда стоишь так близко, подумала Айона, — и поцеловал ее в щеку. Единственная южная манера, которую он приобрел за десять лет. — Увидимся завтра, у Джима, когда Джим и Ангус будут заниматься подтасовкой цифр в финансовых расчетах, хи-хи.

— Ангус иногда и без меня из дома выходит. Мы не сиамские близнецы, — сказала Айона.

Нед воздел руки.

— О Боже! Я просто хотел приготовить вам ланч — и не надо сразу так возмущаться.

— Извини. — Она поскорее изобразила улыбку, чтобы избавиться от того пугающего выражения, которое, судя по всему, было написано у нее на лице. — Я сегодня очень устала.

— Айона устала, — объявил во всеуслышание Нед, приобняв ее за плечи, — думаю, все понимают, о чем это может говорить, не так ли? Поэтому давайте уже все пойдем и дадим ей возможность отдохнуть, а?

Она покраснела и сбросила с плеч его руку, но уже после того, как Ангус оторвался от принесенных Джимом бумаг и посмотрел прямо на нее.

— Нет, нет, нет, — сказала она, — я не беременна. Но все равно проваливали бы вы, а? У кого-то с утра полно дел.

— Ну вот, на самом интересном месте, — проворчал Джим.

— Вы же уже не первый раз всю ночь сидите и обсуждаете этот чертов паб. Айона мягко подтолкнула Джима к дверям. — Разве ты забыл, какие планы вы тут строили перед Рождеством?

Он был явно смущен.

— Ангус?

— Да ты же помнишь, все эти расчеты, которые вы делали, когда хотели превратить паб в бар, где будут исполнять эротические танцы. Сейчас это все может пригодиться. — Айона открыла переднюю дверь и встала так, чтобы можно было пройти мимо нее. Дождь сменился порывистым ветром, и все стекло ангусовской «интеграле» было облеплено опавшей листвой.

Джим, с выражением ужаса на лице, повернулся к Ангусу.

— Ангус! Ты что, рассказал…

— Ангуса обвинять не в чем, он просто никогда не прибирается, — бодро объяснила Айона. — Чего только не найдешь под диваном. Хотя, как мне кажется, вы несколько заниженно оценили расходы на своих танцовщиц.

— Нет, ну да, начнем с того, что у нас была славная идея…

— Джим, не надо! — Ангус поднял палец в предупреждающем жесте.

— А разве не славная была идея? — Айона повернулась в сторону Тамары и Мэри, а Джим и Ангус, отталкивая друг друга, безуспешно пытались зажать ей рот. Она легко увильнула от них. — Да, они все очень предприимчиво продумали. Угадайте для начала, кого они хотели нанять по совместительству на должность танцовщиц у шеста? На первое время, пока предприятие не встанет на ноги? Подсказываю — это хитрейший способ уйти от налогов, поскольку деньги будут выплачиваться в кассе и тут же попадать обратно домой.

— Джим! — взвыла Тамара.

Джим быстро двинулся к двери.

— Идите! Идите! Пожалуйста, валите домой, оставьте нас одних! — умолял Ангус.

Мэри засмеялась.

— Я бы у шеста смотрелась как сатай из свинины на шампуре.

— Ты бы выглядела замечательно, Маз, — сказал Нед. — Ты такая роскошная женщина.

— Ну, лучше, чем есть, я уже не стану, да? — сказала Мэри. «Поэтому мне стоит поскорее вернуться домой, пока он чего-нибудь не испортил». Она поцеловала Айону в щеку и подошла к Ангусу. Обычно исходивший от нее запах мела и малышей был почти заглушен сильным запахом вина. — Спасибо за чудесный ужин.

Крис потащился вслед за ней.

Тамара предложила Неду подвезти его на мотороллере, поскольку последний поезд метро ушел час назад, но Нед жестом указал на Джима, который в тот момент долбил застывший на столе воск ключами от машины.

— Я, возможно, заночую у Джима, ведь мы же завтра там собираемся. Но все равно спасибо.

— Это абсолютно безопасно, мне же теперь все отремонтировали, — добавила Тамара убедительным тоном.

— А то как же, черт возьми. За те деньги, которые ты выложила за ремонт, можно было купить новый мотоцикл.

— Ангус! — Айона прижалась к нему, стараясь заставить его помолчать. — Давай не будем снова начинать этот разговор? Давай дадим этим милым людям уйти?

— А ты можешь сделать так, чтобы они ушли?

— Мы уходим, мы уходим. — Нед и Джим прошаркали мимо, Айону они быстро чмокнули в щеку, а Ангусу дружески заехали кулаками по плечу.

Тамара все еще не решалась уйти, явно надеясь на то, что Нед в последний момент передумает, но, когда они с Джимом приступили к своему любимому спору, который со временем не терял своей увлекательности, на тему того, кто в сериале «Симпсоны» является самым лучшим из приглашенных актеров, она испустила еле слышный вздох и застегнула сумку.

— Увидимся. — Она поцеловала Айону в щеку.

Айона сонно отметила про себя, что от Тамары почти никогда ничем не пахнет, тогда как Мэри постоянно чем-то благоухала. Возможно, это объяснялось буйством феромонов, которые переполняли организм Мэри и вибрировали где-то прямо под кожей, тогда как Тамара была тонкой и прозрачной, как бумага. Айона с интересом подумала, как же, с точки зрения окружающих, пахнет она сама.

Наконец Ангус закрыл дверь и запер все замки, и Айона прислонилась к двери и закрыла глаза.

— Господи Иисусе, Айона, сколько времени это будет продолжаться? Приглашать эту парочку в гости — все равно что ужинать в компании Элизабет Тейлор и Ричарда Бертона. Но те хотя бы нравились друг другу.

— И Ричард Бертон был вполне привлекательным с точки зрения остальных женщин. И он регулярно преподносил ей массу драгоценностей в виде извинения за скандалы. И еще он не ходил в туристических сандалиях.

— Их отношения стали хуже, правда? Я хочу сказать, не всегда же все между ними было так плохо?

— Не было. Но я даже не заметила, когда именно они начали скандалить на людях. Это так плохо. Я чувствую, что Мэри не особенно счастлива.

— Она была нерадостной еще тогда, на днях, когда заходила к нам вечером. — Ангус задул оставшиеся свечи и включил лампы на кухне. Оба вздрогнули от внезапного резкого света. Ангус выключил его и снова зажег несколько свечей. — Она казалась совсем несчастной, когда вошла, потом, когда ты напоила ее вином и включила для нее «MTV», она постепенно стала приходить в себя, но после того как позвонил Крис и спросил, где она, Мери снова выглядела такой же убитой. А потом ты заставила меня отвезти ее домой.

— Я поехала с тобой.

— И хорошо, что ты это сделала. Я не знаю, как реагировать на внезапные откровения выпивших девушек.

— Ну да… — Айона оттолкнулась от двери и пошла сделать себе какао на сон грядущий. — Похоже, что и Крис не очень счастлив. Хочешь какао? — Она уже положила какао-порошок в кружку, потому что знала, что захочет. Но все равно спрашивала, чтобы оба могли притвориться, будто вовсе не знают друг друга как облупленных.

— Да, но что с ними: они несчастны из-за отношений друг с другом или каждый несчастен по отдельности и срывает свои чувства на другом?

— Мне бы не хотелось об этом говорить.

— Никогда меня не обзывай прилюдно, милая, — сказал Ангус, подойдя к Айоне сзади и заключив в медвежьи объятия. — Или я буду очень печалиться.

— А если ты меня обзовешь, то будешь очень мертвый.

— Нет, я буду очень грустить, и мне придется уйти.

Ангус часто что-нибудь говорил на эту тему, насколько она понимала, исключительно в шутку, потому что, если посмотреть в материально-техническом отношении, на расставание им потребуется не меньше года. Это если не учитывать, сколько времени они потратят на то, чтобы поделить между собой кошек. Но каждый раз, когда он заявлял что-либо подобное, в ушах у Айоны раздавался голосок, вопрошающий, что бы она делала, если он оставил бы ее? Куда бы она пошла? Как бы она одна справилась? Но, наверное, все, у кого есть близкий человек, когда-нибудь об этом задумывались.

— Как же ты можешь уйти? У тебя даже чистой одежды не будет. Сделай какао, пока молоко на плите не подгорело, ладно?

— Мне кажется, тебе надо поговорить с Мэри и узнать, что у них происходит, — сказал Ангус, перемешивая какао и молоко. — Но только не ввязывайся в это сама.

— Но когда узнаешь, доложи мне все подробности, это ты хочешь сказать?

— Именно. — Он дал ей кружку. — Само собой, эти мои слова передавать не надо. Мне кажется, что она может не понять, с какой заботой и искренностью я это говорю.

— Да, — констатировала Айона. — Может не понять.

Глава 11

Во вторник Айона работала неполную смену, а такие дни она отмечала тем, что спала до девяти утра. Когда она все еще лежала под одеялом и блаженствовала в полудреме, Ангус напомнил, что осторожные переговоры по поводу владения пабом на правах имущественного найма уже начались, и добился от нее согласия сходить в «Виноградную гроздь» до начала дневной смены в кафе и сделать некоторые наброски, — она же теперь главный консультант по вопросам дизайна. На случай, если после пробуждения она благополучно об этом забудет, Ангус оставил записку на холодильнике, напоминая также и о том, что после работы он зайдет к Джиму, чтобы окончательно проработать содержание презентации, поэтому Айона может ничего не готовить на ужин, разве только что-нибудь сделает, а потом принесет им туда. А еще он добавил, что в доме закончился корм для кошек.

Наступивший день был так свеж, так дышал весной, что, проснувшись, Айона даже не смогла обидеться на все эти организаторские примочки в духе доброго папочки и уже было направилась к метро, взяв с собой альбом для зарисовок, как вдруг поняла, что, хотя в столь ранний час рисовать паб будет совсем легко, из-за отсутствия посетителей она будет слишком бросаться в глаза, и обязательно заметят, чем она занимается. Ей понадобится прикрытие.

Поэтому Айона позвонила единственному своему знакомому, который был а) свободен по утрам и б) не станет возражать против посещения пабов еще до полудня. Ей повезло — он как раз только что встал с постели.

Нед распахнул дверь с грязным матовым стеклом, и Айона, наклонив голову, прошла под его рукой, стараясь держаться как можно увереннее. А чувствовала она в «Виноградной грозди» то, что, наверное, ощущает инспектор по вопросам соблюдения санитарных норм и производственной безопасности.

Для нее посещение паба днем всегда сильно попахивало распутством, — объяснить такое отношение Айона могла только тем, что все лондонское образование не избавило ее от некоторых остатков северного пуританства. Впрочем, «Виноградная гроздь» могла похвастаться многими сильными запахами, из которых запах распутной жизни занимал жалкое четвертое место — после несвежего пива, престарелого, причем страдающего недержанием мочи йоркширского терьера и въевшегося застарелого запаха табака. Все вытрясти и пропылесосить заведение будет недостаточно, думала Айона, с замиранием сердца разглядывая грязную обивку и занавески. Хотя многих посетителей здесь, случалось, трясло от отвращения, но не пылесосили явно уже очень давно. Речь должна идти не столько об уборке, сколько о том, чтобы ободрать и выбросить старье.

Из-за стойки бара доносились звуки маленького радиоприемника, не совсем точно настроенного на «Радио-1», и в глубине намечались какие-то признаки жизни. Безумный Сэм уже сидел на своем обычном высоком табурете и что-то потягивал из кружки; взгляд его, как у капитана «Марии Селесты», был устремлен в пустое пространство бара. Он два раза кивнул в знак того, что заметил прибытие новых посетителей, и теперь не спускал глаз уже с них. Айона попробовала улыбнуться в ответ, но обнаружила, что с ней происходит что-то странное. Безумный Сэм как будто парализовал все ее лицо, до самой шеи. Она с интересом подумала, сколько же времени тот проводит за пределами паба и есть ли у него какое-то жилище, куда он мог бы удалиться.

Нед неспешно прошел к бару и наклонился вперед, стараясь привлечь внимание барменши. Она была занята тем, что протирала тряпкой бутылки сока и бегло просматривала указанный на них срок годности. Время от времени она швыряла очередную бутылку через плечо в черное пластмассовое ведро, стоявшее у дальнего края стойки, и раздававшийся оттуда звук говорил о том, что всем, кто на прошлой неделе заказывал «Кровавую Мэри», в коктейль был налит не совсем свежий томатный сок. Честно говоря, заведение на коктейлях явно не специализировалось. Заказав в «Виноградной грозди» «Кровавую Мэри», вполне можно было получить в ответ непонимающий взгляд или кулаком по морде, и это в лучшем случае. Заказав безалкогольную «Деву Марию», вы могли, скорее всего, стать обладателем листка с телефонными номерами.

Айона осторожно присела на скамью и постаралась не смотреть на Безумного Сэма. Это выходило непросто, поскольку кроме них в зале никого не было, а он совершенствовал умение доминировать в баре примерно в течение двадцати лет.

— Вы еще не открылись? — спросил Нед, перегнувшись через стойку.

— Подаем только безалкогольные напитки, — сказала барменша, не оборачиваясь.

— Но он ведь что-то пьет, — отметил Нед, сделав своим тощим плечом движение в сторону Безумного Сэма, сидевшего с почти полной кружкой.

Женщина выпрямилась, посмотрела на Сэма и вернулась к бутылкам на полке.

— Не, это он сам где-то купил.

Безумный Сэм поднял упомянутый напиток и наполовину осушил кружку, все это время не сводя с них глаз. Сегодня его лицо украшал длинный порез, чуть ниже скулы, и несколько мелких струпьев по всему лбу. Айона попробовала посмотреть ему в глаза, поняла, что не может выдержать пристального взгляда, и повернулась к Неду.

— Значит, кофе у вас дают? — спросил Нед убедительным тоном.

— Что вы подразумеваете под словом «кофе»?

Еще один томатный сок с грохотом присоединился к своим товарищам.

— Я имел в виду, что пусть пиво вы не подаете, но кофе вы сделать можете?

Барменша бросила тряпку в раковину и повернулась к Неду, откидывая с глаз пряди крашеных светлых волос.

— Я как раз собираюсь поставить чайник для себя, так что если хочешь, дорогой, то я могу сделать тебе чашку растворимого, но об этом вашем модном эспрессо не может быть и речи. Это же, понимаете ли, не какое-нибудь Интернет-кафе.

— Звучит заманчиво, — сказал Нед. — Что может быть лучше растворимого кофе. — Он опустил подбородок на стойку бара и по-приятельски улыбнулся барменше. — Айона, тебя устроит «Нескафе»? — обратился он к ней через плечо.

— Да-да, отлично. — Айона положила сумку на колено и начала рыться в ней, отыскивая пенал. Потом открыла альбом на чистом листе, стараясь не обращать на похожий на лазерный луч взор Безумного Сэма, все еще устремленный на нее, и начала набрасывать общие очертания бара.

При дневном свете все было чем-то лучше, но кое-чем и хуже, чем по вечерам. Под потрепанными плакатами с рекламой пива на стенах виднелись достаточно интересные детали оформления, а если снять щиты, которыми сейчас были закрыты три окна, можно было даже заполнить помещение солнечным светом и избавить его от стигийского тумана и мрака, судя по всему, особенно нравившихся Брайану. Единственными недостающими деталями в этом темном, грязном месте, где царила атмосфера безропотного отчаяния, были перевозчик душ Харон и Цербер, трехголовый страж подземного мира.

Нед продолжал непринужденно болтать с барменшей, а Айона в это время рисовала и заштриховывала. Сам бар казался весьма оригинальным: его украшали резные шпили с выцветшей позолотой, а в травленых зеркалах, подобно драгоценным камням, переливались туманные отражения стоявших перед ними бутылок. Это все нужно будет оставить. «Только через мой труп, — думала Айона, — сможет Тамара все это выбросить и заменить стойкой из нержавеющей стали. Правда, если Крис предложил бы устроить паб, оформленный на тему Джека-Потрошителя, Ангусу несомненно пригодится ее труп для оформления зала. А труп Тамары будет нужен в обязательном порядке».

Делая наброски, Айона размышляла, что, если не учитывать накопившуюся примерно за двадцать лет грязь, само по себе помещение не имело каких-либо недостатков; просто об этом здании никто не заботился, никто не рассчитывал, что оно на что-то годится, и посетители приходили туда только потому, что им было лень пройти чуть дальше и добраться до другого заведения. Во внешней непривлекательности было что-то забавное — такое типично британское стремление отрицать собственные достоинства, — хотя в долгосрочной перспективе это не самое лучшее, что можно придумать. И, несмотря на все шуточки по поводу «Грозди», Айоне очень нравилось это место, — она начала заходить сюда еще тогда, когда только переехала в Лондон и провела здесь немало классных (отпадных) вечеров. Меньше всего ей хотелось бы, чтобы заведение было переделано так, что Безумного Сэма не пустят и на порог, потому что зал будет набит крикливыми агентами по недвижимости.

Еще просматривая педантичный дизайнерский проект, представленный Тамарой, Айона заподозрила — хотя и ничего не сказала, — что в ее трактовке наверняка есть и целый раздел, озаглавленный «Посетители», где можно увидеть обработанные в Photoshop лица из иллюстрированных глянцевых журналов, — таким людям наверняка нравятся барные стойки из нержавеющей стали, ведь они похожи на оформление ванных комнат у них дома. А зачем участвовать в оформлении паба, куда потом самой не захочется пойти? Их вокруг уже и так более чем достаточно. В присутствии Безумного Сэма Айона чувствовала себя немного неуютно, но ведь сидеть среди толпы менеджеров из акционерных банков ей бы понравилось еще меньше.

Нед вернулся, принеся кофе в двух кружках с пупырышками; как раз к тому моменту она закончила прорисовывать предметы из красного дерева, окружавшие стойку бара. Он наклонил голову набок, чтобы разглядеть ее рисунок, и одобрительно кивнул.

— Извини, кофе без сахара, — сказал он с серьезным лицом. — У Чарм был только заменитель сахара, потому что она сидит на диете — питается одними капустными супами.

Айона состроила физиономию заправской сплетницы.

— О, так ее зовут Чарм, да?

— Ее имя Чармиан, впрочем, это только сценический псевдоним.

— Только не говори мне, что она будет подавать в нашем заведении ланч.

— Мяу.

— Сам мяу. — Айона зарисовала несколько табуретов у бара, но не стала изображать сидевшего на одном из них Безумного Сэма, хотя он явно входил в число необходимых приспособлений и оборудования.

— Может быть, я решил поухаживать за женщиной постарше, — поддразнил ее Нед.

— Да, но бывает бальзаковский возраст, а бывает и антиквариат.

— Ты делала наброски или все двадцать минут сочиняла гадости по поводу моей новой подруги?

— Для того, чтобы констатировать совершенно очевидные факты, двадцати минут не нужно. Если ты хочешь услышать настоящие гадости, то стоит дождаться прихода Криса.

— Спасибо, я лучше подожду Мэри, от нее я получу пытки и порку на самом высшем уровне.

Айона пригубила кофе. Очень крепкий, много молока. Если не обращать внимания на то, что подан он в пивной кружке, то в большинстве кафе, где ей случалось работать, такой напиток вполне мог бы сойти за латте.

— Я думала обо всем этом оформлении, — сказала она тихо, чтобы не обидеть Чармиан или Безумного Сэма, — и мне кажется, что нужно либо действовать в соответствии с нашим первоначальным планом, то есть убрать все, что можно, оставив голый пол, голые стены, много зеркал, но все-таки обойдемся без нержавеющей стали, или мы заткнем Тамаре рот и проведем реставрацию по полной программе.

— То есть?

— Покрасим все стены в темный-темный кроваво-красный цвет или достанем такие старомодные красные обои с маленькими золотыми лилиями, нанесем позолоту везде, где только можно, купим в магазине подержанных вещей огромные хрустальные люстры, сделаем имитацию витражей, отполируем все деревянные детали так, чтобы было видно, из чего они сделаны, ковер, само собой, выкинем, пригласим сюда публичных женщин, придушим мерзкого песика, которого держит Брайан, заспиртуем его в стеклянном ящике и поставим позади стойки…

— А что, ты бывал на войне, Сэм? — визгливо спросила Чарм, крича в другой конец стойки. Сейчас она уже резала лимоны и тихонько ругалась, бормоча куда-то в сторону мисочки.

— Не-е спра-а-ашивай, милая, — ответствовал Безумный Сэм таким тоном, что было совершенно ясно, что он сейчас обязательно все подробно расскажет, независимо от того, будут его спра-а-ашивать или нет.

Айона старалась сделать вид, что не слышит их разговора, и надеялась, что и они ее не слышат.

— Да, хм, я думаю о ремонте, но так и не могу понять, поможет ли это скрыть грязь — из этого явно исходил в свое время Брайан — или просто осложнит уборку.

Оба они, потягивая кофе, смотрели на ковер. Можно было проскакать вокруг стойки на коне, и никаких следов не осталось бы.

— Мне кажется, что почистить это все будет весьма сложно, — сказал Нед.

— Упал с велосипеда, а! — заявил Безумный Сэм. — Ехал по проклятой кольцевой развязке «Хогарт».

Чарм повесила несколько стаканов в держатель над стойкой — они звякнули — и что-то сочувственно забормотала.

— Но ведь здесь же есть кухня? — спросила Айона. Она знала, что кухня там была, потому что нельзя же жарить картошку и готовить креветки с чесночным соусом прямо за стойкой бара, но ей нужно было срочно что-то сказать, чтобы не слышать мрачных подробностей, касающихся травм Безумного Сэма. А выглядел он так, будто его сбил тяжелый грузовик, а потом еще и протащил по всему Чизвику.

— Да, там, в глубине, у них есть кухня, но мне пока не хотелось бы туда заглядывать, — сказал Нед. — Эта кухня может одним своим видом отбить у меня всякий энтузиазм. Как бы то ни было, мы сможем все перестроить.

— Это был мини-кэб, — продолжал Безумный Сэм, немного смакуя слова. — Проклятая безобразная красная штука. Он сбил меня с велосипеда, и я оказался прямо под колесами…

— Расскажи про «Аксбридж», — торопливо проговорила Айона. Ее могло запросто стошнить от речей Сэма. Она ведь и телепередачу об авариях до конца досмотреть не могла. — Что ты там готовишь? И можно ли это приготовить здесь? Есть ли в меню сырые овощи? У вас там такие же большие ножи, как у Ангуса? Сможете ли вы найти хороших поставщиков? Будут ли они пытаться обобрать нас до нитки, как рассказывают по телевизору? Встречался ли ты с Джейми Оливером[32]? Сможешь ли написать собственную кулинарную книгу по блюдам, которые здесь будут готовить? Ее можно было бы назвать «Готовим как в „Виноградной грозди“!».

Айона трещала без остановки, с тревогой поглядывая в сторону Безумного Сэма. Он почти так же быстро шевелил губами, как она, а на лице Чарм попеременно отображались то отвращение, то сочувствие; потом он остановился, и тогда она тоже, с облегчением, замолчала.

— Потому что всех швов сна-а-ружи не видно, — добавил Безумный Сэм, как будто в результате запоздалых раздумий. — Но там, где зубы у меня пробили щеки, — там было настоящее кровавое месиво.

— Ну да, само собой, настоящее месиво, — крикнула в ответ Чарм.

Айона нервно сглотнула, а у Неда плечи тряслись от смеха.

— А не могли бы мы куда-нибудь пересесть, так, чтобы не показаться грубиянами? — тихо спросила она.

Нед наклонился к самому ее уху и ответил:

— Нет.

— Вот ведь какой ужас.

Он поудобнее устроился на скамье и начал листать альбом с набросками.

— А вот это рисовала не твоя Макси?

Макси, или Максин, как ее вообще-то звали, была младшей сестрой Айоны, все еще жила в Карлайле, и ее приспособленность к жизни в обществе лишь самую малость пострадала от того, что детство прошло под присмотром Айоны и Неда.

— Вполне может быть. — Айона отобрала у него альбом. Нед уже много лет дразнил ее разговорами о том, как ему нравится Макси, и она, хотя и понимала, что это шутка, каждый раз покупалась.

— Теперь она уже взрослая барышня, правда? — замурлыкал Нед, пытаясь боковым зрением поглядывать в альбом. — У нее такие привлекательные глаза, — такие бывают только у девушек из Кросби. Она выглядит, как это называется, хм… как восходящая звезда.

— Вовсе нет, — убедительно отрезала Айона. — Да и вряд ли у нее найдется для тебя время: сейчас она встречается с профессиональным футболистом.

— А насчет этого можно поспорить! — весело сказал Нед.

— Ну не знаю. — Айона отпила глоток кофе. Она не увлекалась «серьезными мужчинами» и запросто завела бы роман с поваром, но именно в этом и заключалось основное различие между ней и Макси. И Айона даже не пыталась ничего разузнать об отношениях Макси с Дарреном, потому что ей это дало бы только новый повод для беспокойства, на которое у нее уже не оставалось сил, да и посоветовать сестре особенно ничего бы не смогла.

Нед снова положил ноги на скамью и дружески толкнул Айону, опасаясь, что у нее начинает портиться настроение.

— Так что завтра наступит решающий день для Ангуса и Джима, да?

— Джим будет делать презентацию в «Оверворлд», и если ты об этом, то да. Он сидел у нас почти до четырех утра. Ну что ж, все лучше, чем ночь напролет играть в «Расхитителей гробниц».

— Знаю-знаю. Он меня разбудил, когда вернулся. Этот ублюдок включил все лампы, пока искал свои пшеничные хлопья. — Нед отпил большой глоток кофе и состроил гримасу. — Как будто я их прячу в своей комнате.

— Как ты сказал? В твоей комнате? — Айона скрестила ноги и посмотрела на него. — Так ты что, снова живешь у Джима?

— Нет, только на пару ночей. Мне оттуда ближе к работе, а в Арчвей у нас творятся всякие гадости. Должен сказать, там сейчас не самая лучшая аура.

Айона сочувственно вздохнула.

— Я же говорила, что нельзя переезжать жить с другими поварами, что это будет просто ужасно. Еще и в Арчвей, боже мой! Это же так ото всего далеко!

— Оттуда удобно добираться до автострады М1 и до моего любимого кегельбана.

— Замечательно.

— Ну, я думаю, Джим не возражает против моего пребывания. Вчера вечером я оставил для него в холодильнике целую тарелку суши, и он все съел на завтрак. По полу везде был рассыпан рис. Выглядело как…

Айона подняла руки.

— Довольно, довольно, мне не хочется больше слушать о том, как устроено ваше домашнее хозяйство.

— И когда тебе должны снимать швы, Сэм? — крикнула Чарм, чтобы поддержать разговор.

— С губы или с ноги?

— Как ты думаешь, Ангус понимает, что все огромные суммы, которые с него снимают в виде налогов, идут на то, чтобы регулярно обновлять швы Безумному Сэму и напылять ему средство для восстановления поврежденной кожи? — пробормотал Нед.

— Нет, ему приятно думать, что все до последнего пенни направляется непосредственно Мэри, на поддержку ее отчаянной кампании по обучению диких детишек района Уондзуорт. Представляешь, на днях он даже попросил ее как-нибудь принести ему показать школьные учебники?

— А что же будет на этом собрании? — спросил Нед, переводя разговор на другую тему. Налоги для него были чем-то совершенно посторонним. А он как раз заметил, что Сэм уже начал закатывать штанину, и решил, что стоит отвлечь Айону раньше, чем тот начнет экскурсию по своим недавним травмам.

— Ну, как я понимаю, они ознакомятся с цифрами, обсудят те меню, которые ты предложил, поговорят о том, сколько человек будет работать за стойкой, рассмотрят накладные расходы… — Айона замолкла. Она уже явно импровизировала, поскольку была совсем не уверена насчет того, что будет говориться на собрании, но уголком глаза видела, как Сэм закатывает штанину, и понимала, что это зрелище ее как-то гипнотизирует и она ничего не может с этим поделать. — Джиму стоит брать на такие встречи Тамару, правда? — быстро добавила она.

— Да, от нее есть кое-какой толк.

— Я имела в виду, что она хорошо умеет преподносить материал.

— Скорее преподносить себя.

Они обменялись понимающими взглядами.

Судя по тому, что рассказывал Джим о своих начальниках из «Оверворлд», Тамара сумела бы их нужным образом отвлечь, думала Айона. И чем старательнее Тамара пыталась искренне исполнить свою обычную роль, в которой заключался призыв: «Отнеситесь ко мне серьезно, ведь на мне такие подходящие для художественного редактора очки в черной оправе, такой солидный костюмчик-мини», тем больше бы они отвлеклись от сути дела. Айона, которая бывала свидетелем таких представлений, никак не могла решить, что ей кажется более трагичным: трогательная уверенность Тамары, что мужчины будут относиться к ней серьезно, если она оденется в духе «Ну что вы, мисс Джонс, вы отлично выглядите», или то совершенно обалдевшее выражение на лицах мужчин, воображавших, как срывают с нее очки и распускают роскошную, как у Джерри Холл, гриву. Проще было бы ей сразу прийти в обычном прикиде и не заставлять их напрягать воображение.

— Знаешь ли, я не удивлюсь, если она придет здесь работать на полную неделю. Кажется, у них в агентстве дела идут так себе, — сказала она, осторожно отпивая кофе из кружки. Это было значительно сокращенное изложение того длинного разговора, который состоялся у Айоны с Тамарой в «Коффи Морнинг», когда Тамара неторопливо попивала одну чашку за другой обезжиренного латте (соевого) и, сидя за столиком в углу, излагала свои проблемы Айоне, которая носилась по залу, разнося заказы и протирая столики.

— Правда?

— Ей, я думаю, хотелось бы побольше заниматься фотографией. И поменьше вкалывать по краткосрочным контрактам, где платят гроши. Она что-то бормотала и насчет того, что можно вместе устроить выставку, она знает где, в каком-то зале.

— И на это ты ответила? — По лицу Неда было совершенно ясно, что ответил бы он.

— На что я, само собой, ответила: «Тамара, какая гениальная мысль!»

— Посмотрел бы я на ту выставку, где в одном зале будут представлены твои коллажи и ее расплывчатые снимки с изображением всяких деревьев и губной помады. — Нед глянул на часы. — Но хотя что я могу в этом понимать, я же только два семестра проучился в художественной школе.

— Совсем как Джон Леннон. И Джимми Пейдж. Джон Тейлор из «Дюран-Дюран». Все великие бросали художественную школу, проучившись только пару семестров.

— Я не стану говорить Ангусу, что ты такое сказала.

— Не говори.

Ангус убедил Айону переселиться в его квартиру, когда она училась в художественной школе, а не возвращаться все время домой, в Карлайл. В знак благодарности она расписала стены у него в ванной, отважно взяла на себя стирку, правда, при этом она потихоньку постаралась привести в негодность все его рубашки с короткими рукавами.

— Ну так что же, как ты думаешь, когда мы узнаем, что у них там получается? — спросил Нед. — Насколько быстро делаются такие вещи? Я-то только на кухне работать умею. — Он снова зашептал ей на ухо, наклонившись поближе, так близко, что их не могли подслушать, и Айона почувствовала, как ее шею обдает его теплое дыхание. — А будет ли здесь через неделю работать Чарм?

— А, так вот о чем ты беспокоишься, — прошептала в ответ Айона, отодвигаясь от него с притворным отвращением. — Ну, мы посмотрим, кто лучше наливает пиво из крана, она или Тамара, да?

— Насколько я слышал, тут нужно работать запястьем.

— Ну, тогда будет трудно определить, кто из них лучше, — насмешливо сказала Айона. — Или, может быть, ты хочешь сказать, что у тебя с Джимом есть скрытые таланты, обладая которыми вы сможете стать величайшими барменами Лондона, каких еще никогда и не бывало?

Нед широко улыбнулся. Между зубов у него были небольшие промежутки, некоторым женщинам это кажется очень сексуальным.

— Возможно. Почему бы тебе не позвонить Джиму с мобильного и не посвятить его в последние изменения твоих дизайнерских планов? Да ему, наверное, отчаянно хочется поговорить с кем-нибудь на нормальном языке, а не на юридическом жаргоне. То есть я бы и рад целый день с тобой сидеть и болтать о всякой чепухе, но мне скоро надо будет отправляться в «Аксбридж», и одному богу известно, когда я закончу работу. Ты же знаешь, нам не разрешают звонить по личным делам.

Шеф-повар «Аксбриджа» отбирал на входе мобильники и штрафовал поваров за каждый звонок во время смены. Еще одной ужасной его привычкой было то, что он любил обжигать подчиненных горячим противнем. Даже у тощего Неда, который гордился тем, что передвигается все же побыстрее толстого повара с раскаленным противнем в руках, над локтем имелась такая же отметина, как у всех.

— Давай выйдем на улицу. — Айона убрала в сумку альбом для набросков. — Во-первых, потому что мобильники здесь могут считаться дьявольским орудием, а во-вторых, боюсь, что мой не будет работать под землей.

— А мы и не под землей.

— Разве? — Айона посмотрела вокруг, стараясь отыскать какие-нибудь признаки естественного освещения. — Откуда ты знаешь?

— Вот, подношу руку к лицу, и ее видно.

— Может быть, Тамара сделает у входа иронические железные опоры для тросов. А ты будешь подавать блюда в шахтерской каске с рудничным светильником. Ей это понравится.

Нед одним глотком прикончил остывавший уже кофе, отнес кружку обратно и поставил ее на стойку бара. Безумный Сэм посмотрел на него так, что у Айоны мурашки по коже побежали.

— Ты пытаешься пробуравить меня глазами, а? — жизнерадостно поинтересовался Нед.

— Ты не здешний, так ведь, сынок?

— Пока что нет. Но никогда не знаешь, возможно, и мне повезет. Счастливо оставаться, Чарм! — Нед помахал рукой, заглянув в подсобку. Оттуда в ту же секунду появилась Чарм, которая освежила свою улыбку новым слоем арбузно-красной помады и несла стеганую покрышку для чайника.

— Береги себя, — лучезарно улыбнулась она.

— Обязательно, — ответил Нед и открыл дверь, выпуская Айону, которая слегка вздрогнула, когда солнце снова осветило ее лицо.

Глава 12

— А потом он просто сказал мне: «Ладно, давай». Как будто я спросил его, свободно ли место для парковки.

Брови Джима после того потрясения, которое он пережил на совещании, все еще не вернулись в нормальное состояние — оставались где-то посередине лба. Он всегда казался слегка изумленным, как будто не мог поверить, что жизнь делает ему такие одолжения, но даже Ангус, который был свидетелем выражения изумления, рекордно долгого сохранявшегося на лице Джима — все те шесть недель, когда Тамара остановилась пожить у него и Неда, пока в ее квартире делали ремонт, — даже Ангус не видел, чтобы на лице Джима так долго изображалось сильнейшее потрясение.

Ангус нахмурился.

— Ты отдал ему наши расчеты? Все прогнозы и тому подобное?

Джим кивнул и продолжил кусать на пальцах заусенцы.

— И готовые меню? — добавила Айона. Она посмотрела на часы и поддела вилкой остатки склизкой переваренной лапши. До «Коффи Морнинг» добираться автобусом целых полчаса, а время, которое она отсутствовала по поводу «срочного визита к зубному врачу», уже явно истекло. — И мои наброски? — спросила она с набитым ртом. — Ты включил туда все новые расчеты затрат на ремонт, да? — Айона не стала спрашивать, выложил ли он Тамаре всю правду насчет того, что они все-таки не собираются делать паб стерильно белым.

— Да-да-да. — Джим рассеянно взъерошил волосы. На нем была оранжевая рубашка и черный костюм. Джим оделся так, чтобы выглядеть похожим на других сотрудников «Оверворлд», и бросалось в глаза, что он испытывает чрезвычайный дискомфорт. Эту рубашку помогали ему выбрать Айона и Мэри, и действовали они против его воли. Как и Ангус, Джим предпочитал носить на работе одежду настолько традиционного стиля, что в большинстве магазинов было совершенно невозможно отыскать что-то в таком роде. — Спасибо, но я умею проводить презентации. Вся необходимая информация была организована так, как это делается в глянцевых брошюрах с рекламой дорогих спортивных клубов, и еще я показывал видеоролик с видами здания и все прочее. Все это я сделал сам.

Айона пронзила его испытующим взглядом. Она-то знала, куда он ходил вечером накануне. Нед ей все рассказал. Джим просто нашел подходящий повод, — так звучал бы вежливый комментарий на эту тему, но Нед описал все значительно более творчески.

Джим замер, не успев донести вилку до рта.

— Ну, немного помогла Тамара, — признался он. — С компьютерными делами, ну, вы понимаете. У нее же принтер с возможностью фотопечати. Но вернемся к делу. Все присутствующие получили по экземпляру, и, думаю, мне удалось произвести должное впечатление.

В особенности на Саймона, который зашел в середине совещания и отправил их общую секретаршу Джанис, которая вела протокол, забрать со станции техобслуживания его Z8, поскольку в два часа он должен был быть в Клапаме, в восстановленном зале для игры в бинго. Если не считать этого, все прошло очень хорошо. Действительно очень хорошо.

— Айона, — Джим быстро глянул через плечо, — скажи мне честно, не пялятся ли люди на эту мою рубашку?

— Нет.

— Я похож на «голубого»? — настойчиво спросил он.

— Нет! Ты производишь впечатление… хорошо одетого человека.

— Проклятье, — пробормотал Джим.

— Ну так расскажи мне еще раз, — предложил Ангус, как будто пропустил что-то важное, когда Джим излагал свою историю первые три раза. — Ты представил им это место, сообщил о нынешнем его состоянии, о планах, которые у нас есть в его отношении, о бюджете, который, по нашим расчетам, для этого потребуется…

— Ты выложил весь агитационный треп по поводу Неда, типа того, что он вот-вот станет ведущей фигурой на кулинарной сцене Лондона, — продолжала Айона, — объяснил все, что связано с культурным наследием, с точки зрения отдела земельной регистрации…

— Простите, — перебил ее Джим, — вы как будто сами там побывали? Кто из нас будет рассказывать? Может быть, вам просто дать протокол совещания, а мне можно наконец отдохнуть?

— Джим, парнишка…

— Не прекратите ли вы меня так называть хотя бы теперь, когда я ваш начальник?

— Никак нет, я же уже двадцать лет с тобой знаком. Послушай, парнишка Джим, — продолжал Ангус, — если я решил воспользоваться единственной возможностью взять в своей конторе длительный отпуск — потому что больше они меня уже так не отпустят, поверь мне, — я хочу убедиться, что дело действительно пойдет и мой шестимесячный отпуск не пропадет зря. — Он собрал кусочком хлеба остатки соуса с тарелки. — Да, если у тебя с собой протокол, то можешь передать его присутствующей здесь моей секретарше…

— Так ты что, не забрал свои материалы после презентации? — спросила Айона. — Джим, ты меня слышишь?

Джим резко повернул голову, до этого момента он с изумлением смотрел на Ангуса.

— И ты его за это даже не ударишь? — сказал он, широко раскрыв глаза. — За то, что этот тип назвал тебя своей секретаршей? Мэри давно бы уже оторвала Крису яйца и зашвырнула бы их на другой конец города, попробуй он просто упомянуть, что она его жена.

— Не беспокойся, — ответила Айона. — Твоему другу уже подготовлен счет, который ему весьма скоро придется полностью оплатить.

— Само собой, да, — сказал Ангус. — Как я понимаю, платить я буду по счетам обувщиков и магазина элитных французских вин?

— Ты же знаешь, мы, секретарши, такие: пьем «Шардоне», как воду. — Айона воспользовалась блеском для губ, после чего начала собирать свои вещи. — Но, хотя мне так нравится сидеть вместе с вами и жевать жирные блюда, — она бросила критический взор на обрезки бараньей отбивной в тарелке у Джима, — некоторым пора возвращаться на работу.

— У меня-то сейчас ланч с клиентом, — пояснил Ангус.

— И у меня тоже, — сказал Джим. — Так что, если ты не возражаешь — ты ведь сама вызвалась, — тебя я запишу как секретаршу Ангуса, когда подам этот ресторанный счет на оплату в бухгалтерию.

— А мне нельзя стать твоей секретаршей?

Джим задумался.

— А отчего тебе вдруг захотелось стать моей секретаршей?

— Потому что мой нынешний шеф вот-вот перейдет на менее ответственную работу и станет барменом, тогда как ты на полной скорости мчишься вверх, к успеху на ниве гастрономии. — Айона обмотала шею шарфом. — Послушай, красавец мужчина, я просто пошутила.

— Я — управляющий ресторана, — заявил Ангус. — Вот как называется моя новая должность, вам стоит начать привыкать и называть меня именно так. Дома вы найдете среди входящей корреспонденции мою новую визитную карточку.

— И тебе их так быстро напечатают?

— Нет, их дизайном займетесь вы с Тамарой. И еще разработаете оформление бланков писем. Вы же наши креативщики. И у Джима в бумагах это записано.

— Если бы она только знала, что мужчин интересует исключительно возможность воспользоваться ее принтером, — вздохнула Айона. — Бедняжка Тамара.

— Знаю-знаю, — весело подтвердил Ангус. — Все думают совсем не о ее больших зеленых глазах, а о ее большом зеленом компьютере.

Айона повернулась к Джиму и заговорила наигранным шепотом.

— Где ты его вообще нашел? И, говоря по существу дела, неужели твой босс так и не спросил, перед тем как отдать тебе эту кучу виртуальных денежек, какими еще крупными гастрономическими заведениями довелось руководить этому человеку?

Джим покачал головой.

— Да нет, на самом деле Мартин просто посмотрел бизнес-план и расчеты, которые я сделал, и мы обсудили все заметки, которые подготовил Ангус, по поводу того, что мы хотим сделать на этом месте, а потом Мартин говорил про этот район с точки зрения планов приобретения на данный период, и, э-э, мне кажется, что удалось на всех произвести должное впечатление.

Джим подмигнул с видом хорошо осведомленного человека и расстегнул тесный воротник оранжевой рубашки, ослабив мандаринового цвета галстук с пейслийским узором из крупных «запятых» — на эту уступку современной моде он согласился только потому, что в магазине замечтался (а мечта была умело подсказана Мэри) о том, как Тамара снимет с него этот галстук, сидя на краю стола в своей темно-синей мини-юбке в тонкую полоску.

— Ну, должно быть, бизнес-план был действительно хорош, — сказала Айона.

— Ну да, конечно, — сказал Ангус. — План, скажу тебе, просто великолепный.

Айона опустила голову на руки и посмотрела на Джима через просветы между пальцев.

— Джим. Пожалуйста. Если ты просто так изощренно хвастаешься, ты должен сказать об этом сейчас. Потому что мне будет просто не вынести, если все окажется так, как однажды на дне рождения, когда Ангус думал, что заказал билеты на автогонки на «Силверстоне»[33], а оказалось, что ехать надо в Нью-Мейден, на поле для гольфа «Джек Никлос».

— Нет, честно, — сказал Джим и погладил ее по плечу, чтобы успокоить, но увидел угрожающее движение бровей Ангуса и тут же одернул руку. — Они думают, что это необыкновенно прибыльное дело. Поверь мне, если бы они так не считали, они бы и не дали мне этим заниматься.

Он улыбнулся ей, но как-то кривовато. Айона смотрела на него своими круглыми голубыми глазами и пыталась что-то прочесть на его лице — ему всегда становилось от этого не по себе, — но найти ответ на свой вопрос ей так и не удалось. Она улыбнулась, и Джим почувствовал почти такое же приятное облегчение, наполняющее все уголки его тела, даже те, о существовании которых он никогда не задумывался, как в момент, когда Майкл и Кайл наконец кивками выразили молчаливое согласие — а это было самое большее, на что он надеялся, — и отправили своих личных ассистентов связаться с теми, с кем назначен деловой ланч.

Правда, если быть до конца честным, то с момента, когда директора принялись обсуждать принадлежащую им недвижимость в этом районе, разговор приобрел весьма зашифрованную форму, и ему было нелегко следить за смыслом, скрытым за наиболее краткими замечаниями, и когда записи пришлось вести самому, а не заглядывать в них через пышное плечо Джанис, заметки стали весьма поверхностными. А потом вдруг все, кроме него и Мартина, стали собираться на ланч — было уже полдвенадцатого — и его оставили одного, поручив ему в тот же день поговорить с юристами «Оверворлд», чтобы можно было выделить нужные средства.

Хотя дела в компании «Оверворлд» совершались самым загадочным образом, его до сих пор эти процессы никогда не затрагивали. До сих пор, — а теперь все происходило в удивительно быстром темпе.

Странно.

— Джим? — сказала Айона. Она тревожно смотрела на его руки.

Джим посмотрел вниз и понял, что, как будто бинтом, обмотал запястье галстуком.

— А, э, ну да, думаю, что я просто немного нервничаю, знаешь ли. — Он сглотнул. Это было самое значительное преуменьшение года. — Речь идет об очень больших деньгах.

Ангус хлопнул в ладоши, выражая несогласие.

— Да ты что, Джим, в этом-то вся прелесть и заключается, — сказал он. — Если Брайан так мечтает избавиться от заведения, как он утверждает…

— А вы, собственно, поговорили уже с Брайаном насчет приобретения паба? — спросила Айона.

— Напрямую пока нет, — ответил Джим. Сам того не замечая, он снова начал наматывать галстук вокруг запястья. — Ну, я говорил, но я, э…

— Нет, — заявила Айона, все еще закрывая лицо руками, — нет, я и знать не хочу, почему вы так до сих пор не сделали эту простую и ясную вещь. — Она повесила сумку на плечо. — Очевидно, за этим стоят какие-то серьезные соображения. И я в них только запутаюсь.

— Увидимся, Айона, — сказал Джим, помахав рукой.

— Пока, дорогая, — попрощался Ангус, протянув руку и погладив ее по лицу. Айона наклонилась поцеловать его. — Может, в честь такого события нам сегодня вечером пойти в «Гроздь» и пропустить по кружке?

— При условии, что все будет в очень-очень большом секрете, — потребовала Айона. — Я не хочу, чтобы Крис напился, встал на стол и закричал: «Вы все в первых рядах пойдете к стенке, начинается революция!», а потом Безумный Сэм растерзает его на настольном футболе.

— О, да это был бы паб моей мечты… — протянул Ангус.

Джим нахмурился:

— Да, ты права.

— Ну так позвоните Брайану и выясните, как там дела! — сказала Айона. Она шлепнула Джима по затылку своими перчатками. — И тогда вы уже с чистой совестью сможете пить там теплое пиво из грязных кружек! Ну, давайте, бегите обратно на работу, оба! Господи… Звони, — велела она Ангусу, сделав мизинцем и большим пальцем жест, обозначающий телефонную трубку, сурово указала на часы и побежала на автобус, который, к счастью, как раз остановился у светофора.

Как только Айона зашагала на верхнюю площадку автобуса, Ангус повернулся к Джиму и с видом осведомленного человека поднял брови.

— Так ты распечатывал материалы для презентации у Тамары, да?

— Боже, ничего нельзя здесь сохранить в секрете. — Джим с рассерженным видом отвернул воротник рубашки, чтобы снова надеть галстук.

— Джим, ты только что сам мне это сказал…

Джим попытался найти в себе силы ответить с достоинством.

— Она помогла мне все скомпоновать…

— А ты уже и обрадовался!

Джим свирепо посмотрел на него, все еще завязывая узел.

— Ну расскажи же, — упрашивающим тоном сказал Ангус. — Я женат, и до меня не доходят никакие сплетни. Мне никто ничего не рассказывает, они все делятся только с Айоной. Мне осталось только давать волю своему богатому воображению, — на работе оно редко бывает востребовано.

Уже принесли кофе, а Джим так и не смог ничего сказать. Он угрюмо размешал в чашке два пакетика сахара, тогда как Ангус так и замер, все еще нетерпеливо ожидая ответа.

— Что ж. Мне надо вернуться в офис до конца рабочего дня. Я же вышел на ланч, а не отправился вдвоем с тобой провести где-то длинный уикенд.

Джим с безнадежным видом глянул на него поверх кофейной чашки.

— Да какой в этом смысл? Мне кажется, я уже забыл, что с ней надо делать, и не вспомню, даже если всю ее одежду затянет в принтер. Это уже так давно тянется.

Ангус постарался выразить во взгляде сочувствие, ну, насколько это вообще возможно, если учесть, что всем, кто не совсем слеп, было совершенно ясно, что Тамара пылает к Неду страстью, необузданной, как исландский гейзер.

— А с Недом ты об этом говорил? — осторожно спросил он.

— Вроде да, говорили как-то ночью. Он вернулся довольно поздно — я смотрел ночную передачу, показывали соревнования по покеру, поэтому было наверняка уже час с лишним ночи, — и мы сели, взяли бутылку водки и стали болтать, и наконец затронули… этот вопрос. И я попробовал объяснить, какие чувства я испытываю к Там, и он вроде бы так вдумчиво меня слушал, понимаешь… — Джим пожал плечами. — Но он, э-э, не особенно мне смог помочь.

— Неужели? — спросил Ангус, прикидывая, подходящий ли сейчас момент, чтобы упомянуть, в какой степени здесь мог бы быть полезен Нед. Может быть, Джим сейчас сам об этом заговорит. А возможно, Нед и пытался на что-то намекнуть, ходя, как обычно, вокруг да около. Но если только не написать все как есть магнитными буквами, которые крепятся на холодильник, то потребуется нечто большее, чем пара осторожных намеков, и недостаточно будет сказать о некоторых деталях оформления Тамариного будуара, чтобы донести до Джима сведения, которые он не хотел знать. С раннего детства Джим блестяще научился почти не слышать того, что могло его как-то раздосадовать. Правое полушарие его мозга мгновенно включало что-то вроде: «Ля-ля-ля, я не слышу тебя».

«Но все же, — думал Ангус, — кто знает…»

Джим тяжело вздохнул.

— Нет, когда я повернулся, чтобы взять пульт от телевизора, Нед уже вырубился. Да и зачем это все, на самом деле. Может, стоит все так же любоваться ею издалека. И так, наверное, гораздо безопаснее.

— Да ты что, — сказал Ангус, понимая, что сейчас нужно предложить некоторую помощь (правда, это не будет помощь по данной проблеме), а Айона была далеко и ничем не могла их выручить. — Да если бы я так к этому относился, я бы до сих пор болтался в баре колледжа и ждал, когда Айона сама упадет мне в объятия. Нужно что-то делать, а не только рассуждать об этом. Тут как и с пабом — раньше мы про это только говорили, а теперь мы это сделали.

— Начали делать.

— Да ты понимаешь, о чем я. Если хочешь получить Тамару, то или прекращай разговоры и переходи к делу, или просто смотри на нее со стороны, но больше не скули.

— Ну да. — Джим начал пытаться перехватить глазами взгляд официанта. — Говорить-то просто, дружище. А, да, можно…

Официант скользнул мимо с изяществом и непринужденностью жирного кота.

— Эй! — пробормотал Джим, безрезультатно размахивая пальцами.

Ангус допил кофе и привлек внимание официанта. Он поднял брови и сделал в воздухе движение, как будто что-то писал. Официант кивнул в знак согласия и даже изобразил на лице подобострастную улыбочку, которая, наверное, превратилась бы в насмешливую ухмылку, посмотри он после этого на галстук Джима.

— Тем не менее, — решил отыграться Джим, — что-то я не вижу кольца на пальце у Айоны. Ты же не хочешь, чтобы и она у тебя затерялась где-то за диваном. Не пора ли тебе поскорее заключить помолвку, пока не появился какой-нибудь тип, не страдающий от недостатка волос, и не вскружил ей голову?

Ангус провел по своей прическе рукой, как будто защищаясь, и сказал обиженным тоном:

— Мы с Айоной и так уже женаты настолько, что ничего серьезнее и быть не может, но… Думаю, что к концу года мы это обязательно сделаем.

— Что? Поженитесь?

— Что-то вроде того.

Счет принесли и положили перед Ангусом. Джим тихо вздохнул с облегчением, но немедленно полез во внутренний карман. Это был блеф, поскольку предельный размер кредита на карте, выданной ему фирмой, был не особенно велик, а на этой неделе Джим и так потратился, встречаясь за бизнес-ланчем с юристами и дамой, занимавшейся в муниципалитете вопросами охраны памятников.

К счастью, Ангус вытащил бумажник и положил на блюдце золотую карту «Виза».

— Надо бы ей воспользоваться, пока я еще могу это сделать, — сказал он с кривой усмешкой. — Видит Бог, ей будет так меня не хватать.

— Ну и? — Джим подался вперед, надеясь, что сейчас узнает то, о чем потом можно будет посплетничать. — Когда вы собираетесь это сделать? Пожениться?

Вновь появился официант, унес блюдце.

Ангус нервно зачесал волосы назад, задержавшись подольше, как заметил Джим, на своих редеющих висках.

— Если у нас выйдет это дело. Если я разберусь со своим домом. Если мои родители наконец перестанут ссориться хотя бы на такое время, чтобы собраться познакомиться с Айоной. Если мне удастся отбить у нее увлечение тяжелым роком до того, как она должна будет выбрать музыку для свадьбы… Если она согласится за меня выйти, — добавил он, как будто эта мысль только что пришла ему в голову.

— Как же много этих «если».

— Брак, друг мой, это одно сплошное «если».

— Да, но я-то не хочу жениться. Мне хотелось бы только знойного секса.

В этот момент официант снова появился, подал Ангусу чек и, пока тот расписывался, одарил Джима презрительным взглядом.

— Хорошо бы с Тамарой, — добавил Джим чрезвычайно выразительно, чтобы его слова не прозвучали досужими размышлениями по поводу развлечений на сегодняшний вечер.

— Очень хорошо, — сказал Ангус, отдавая счет.

Джим не совсем понял, к кому относилась эта фраза. В этом заключалось главное достоинство ангусовского «Очень хорошо». Его можно было приписать к чему угодно.

Официант убрал блюдце, в последний раз пристально глянув на галстук Джима. Сам он был одет несомненно моднее. Этот ресторан относился к тем заведениям, где официанты были одеты чуть лучше большинства клиентов, из-за чего никогда нельзя было исключать возможность того, что, обратившись с заказом, вы оскорбите другого посетителя, который просто возвращался из сортира к своему столику.

— Ты накапал на галстук кофе, Джим, — сказал Ангус, убирая бумажник во внутренний карман. — Но ведь если брак и состоит из одних «если», то знойный секс — из сплошных «но».

— Хо-хо-хо.

— Нет, я серьезно. Но ты же мой друг. Но после этого все будет уже не так, как прежде. Но я же мужчина. Но ты же друг моего лучшего приятеля. Но я влюблена в твоего лучшего друга. — Он остановился, ожидая, клюнет ли Джим на эту наживку.

Джим пытался замыть пятна кофе на галстуке остатками Айониной минеральной воды.

Ангус вздохнул и отодвинул стул. Пусть она ему это скажет. Он не в состоянии.

— Джим, позвони мне, когда свяжешься с Брайаном, ладно? А потом, если хочешь, заходи к нам на ужин.

— Вместе с Недом?

Ангус задумался.

— Э-э, да, отличная мысль. Очень хорошо. Так что ждем вас обоих вечером. — Он засунул в портфель газету и сотовый. — Э, Джим?

— Да?

— Не надо никому рассказывать о том, что я тебе сейчас сказал.

Джим непонимающе посмотрел на него.

— Насчет Айоны. Это не… — Ангус трогательно пожал плечами.

— Да-да, конечно, — сказал Джим. — Нет, я никому ничего не скажу. Если и ты никому не разболтаешь насчет того, о чем говорил тебе я.

Ангус посмотрел на него с жалостью.

— Джим, о том, что ты мне рассказал, не знает еще только один человек — Тамара. Так что не кажется ли тебе, что стоит поговорить об этом с ней, а не со мной? То есть о своей проблеме?

Тот посмотрел на него страдальческим взглядом, и Ангус почувствовал, что Джим по-черепашьи прячется в свой панцирь. Этот невероятный фокус он освоил еще лет в девять. Джим Уотерз, человек-телескоп. Ангус вздохнул. Иногда он думал, что если бы не Айона, то и он сейчас мог бы быть таким же. Он все же надеялся, что этого бы не произошло. Действительно надеялся.

— Хм, не думаю… — пытался выкарабкаться Джим. — Мне бы просто не хотелось, понимаешь, испортить отношения с Тамарой, пока мы занимаемся организацией паба и все такое. То есть нам понадобится, чтобы все помогали, а это может быть так непросто, правда, и мне бы так не хотелось терять такого друга, как она, в такой важный момент, и…

— Джим, скажи себе честно, насколько ты можешь считать Тамару своим другом, на самом-то деле?

Джим не ответил. Лицо его покраснело от неловкости, и выглядел он примерно на двадцать лет младше, чем человек, которому следовало бы носить такой костюм.

Ангус не дал себе довести дело до логического конца, как он привык делать на работе, сталкиваясь с несговорчивым клиентом. Это не принесло бы ему никакого удовольствия, и вообще он затронул этот вопрос только потому, что Джим еще со школы был его самым лучшим другом и Ангус считал своим долгом выручить его из беды. Нет, помочь ему самому выбраться из беды. Инстинкт говорил Ангусу, что надо рассказать Джиму об увлечении Тамары Недом и посоветовать ему найти вместо нее более уравновешенную и гармоничную личность, но он слишком хорошо знал Джима и понимал, что есть вещи, в которые тот не поверит до тех пор, пока наконец не обнаружит их сам. Упрямый, черт подери.

Он снова сел и понизил голос.

— Ты не хочешь, чтобы Тамара была тебе другом, ты хочешь… хм… — Ангус не смог подобрать подходящее слово, решил не продолжать начатую фразу и сказать по-другому: — Это же совершенно другое. Для того, чтобы завязать романтические отношения, совершенно не обязательно быть друзьями. А Тамара не… — Он вспомнил об Айоне и прикусил язык, не давая себе сказать какую-нибудь гадость по поводу того, какие у Тамары представления о дружбе.

Он посмотрел на Джима и увидел, что тот не отрываясь смотрит на него. Что это за мука.

— Джим, — осторожно сказал Ангус (почему мы всегда обращаемся по имени, когда хотим выиграть время, и почему это всегда предвещает плохие новости?), — если ты действительно хочешь, чтобы у тебя что-то получилось с Тамарой, то тебе просто нужно начать что-то делать, или хотя бы что-то сказать. Может быть, она никогда не думала о тебе в таком смысле, как раз из-за того, что ты сказал насчет дружбы… — Сейчас он пытался хоть за что-то ухватиться, как утопающий за соломинку. Если все знаки кажутся настолько угрожающими, то вроде бы очевидно, что не стоит попадать в такую историю? И если в нее так сложно попасть, то не говорит ли это о том, каково будет из нее выпутываться?

— Мы все взрослые люди, — неуклюже завершил он свою речь. — Тебе нужно разобраться с этим и двигаться дальше.

Ангус понял, видя, как помрачнел Джим, что из его слов был вполне понятен исход этой истории.

Он открыл было рот, чтобы как-то поправить дело, понял, что либо ему больше нечего сказать, либо это будет считаться дачей ложных показаний, но тут, практически мгновенно, явное огорчение на лице Джима сменилось выражением обиженного смирения. Ангусу так и хотелось хорошенько на него наорать. Джим не всегда таким был. Когда они учились в школе, он был таким же милым и послушным, если не считать бега по пересеченной местности. Ни грязь, ни мозоли, однажды даже и сломанное ребро не могли помешать Джиму достичь финишной ленты. Кто-то называл это героизмом. Ангус считал его чокнутым. Но потом, когда Джиму было семнадцать с небольшим, он ввязался в какую-то страшную историю — секретная лаборатория, освежители дыхания с особыми добавками, замшевые ботинки, — и после этого он превратился в самого приятного парня в мире. И это было так замечательно, когда приятелям надо было его познакомить со своими родителями, но отнюдь не стало его тайным оружием в непростом мире работы с недвижимостью.

Или в общении с женщинами.

— Ну так что, Брайан, да? Нам столько надо с ним обсудить, — сказал Джим. В его голосе еще слегка слышалось оскорбленное самолюбие. — Лучше пойти к нему вместе и держаться единым фронтом.

Ангус мысленно пнул самого себя и поклялся задержаться на работе на полчаса подольше, в наказание за то, что так плохо справился со своей миссией.

— Отлично. — Он положил нижнюю часть счета в бумажник и сделал в своем блокноте краткую запись о том, что на блюдечках, на которых приносят счет, стоит класть миндальное печенье. Или хорошую мятную конфету.

Неду лучше знать.

— Хорошо, — ответил Джим, придерживая открытую дверь. — Я тебе позвоню.

Глава 13

Мэри занималась тем же, что и каждый раз, когда ей начинало казаться, что жизнью ее управляет какая-то невидимая рука, как будто с помощью пульта дистанционного управления: она отправилась домой и стала делать сливочную помадку.

Для таких экстренных случаев у нее в шкафу всегда имелась банка сгущенного молока, — припрятана за полиэтиленовыми пакетами со специями. Пакеты были без этикеток и из них все потихоньку высыпалось, — специи в порыве энтузиазма покупал Крис на рынке в Тутинге, и потом они только пачкали покрытые жаростойким пластиком кухонные полки, оставляя пахучие пятна, похожие на краску. Если ситуация была действительно серьезной, Мэри могла съесть ложкой целую банку, при этом она погружалась в страдания, близкие к состоянию транса. Вначале она отрывала от банки этикетку, чтобы не видеть данных о пищевой ценности продукта, а потом, если была способна еще чуть-чуть продержаться, варила ее сорок минут, — сгущенка становилась густой, Мэри садилась, брала самую маленькую ложечку, которую удавалось найти, и облизывала ее, включив «Реквием» Верди.

Мэри бросила сумку, с которой пришла из школы, сбросила шапку, пальто и шарф и оставила их кучей валяться у дверей. Чем больше она об этом думала, тем лучше понимала, что в отсутствие Айоны ее лучшей подругой была сгущенка. Мэри небрежно провела рукой по волосам, взъерошив локоны, которые примялись, пока она ехала домой на автобусе в меховой шапке. Сегодня в школе выдался трудный день, и она понимала, что вечером все будет еще хуже, потому что тот, кто был причиной ее тревоги, из-за кого она была так раздражительна с учениками, сейчас уже едет на автобусе с работы. Спасти ее могло лишь сгущенное молоко. Спасти, помешав пойти в китайский ресторан и накупить огромное количество готовых блюд навынос.

Как это несправедливо по отношению к детям, быть такой сварливой, — думала она, хлопая дверцами скверного шкафа, стоявшего на этой кухне еще с семидесятых годов, в поисках ингредиентов для помадки. — Как это ужасно — уходить в школу все раньше и раньше, только чтобы избежать разговоров за завтраком, хотя бы потому, что Крис делал то же самое, а в результате они неловко сталкивались на кухне в полвосьмого, хватали тосты, не успевая даже намазать их маслом, и подгнившие бананы, причем каждый суматошно пытался уйти первым. А еще это было тяжко, потому что провести в школе восемь часов — это уже слишком. Мэри нравилась учительская работа. До определенной степени. А именно — до того момента, когда у нее начинала ехать крыша от этих маленьких детей и от дырок, остающихся на месте их молочных зубов.

Она протерла кухонный стол, который, как его не скоблить, никогда не казался по-настоящему чистым, и расставила в ряд все ингредиенты. Сливочное масло, коричневый сахар, отличная ванильная эссенция с Мадагаскара (подарок от Неда), сгущенное молоко. Ей помогало успокоиться взвешивание продуктов в стеклянных мисочках, умиротворял и стук деревянной ложки по прочному стеклу, когда она перекладывала все в самую большую свою кастрюльку. Мэри постепенно становилось лучше, когда она растапливала масло, вливала в него сгущенку, добавляла ваниль и сахар, а потом перемешивала это все до тех пор, пока золотистая расплавленная масса не начала закипать. Она закрыла дверь своей маленькой кухни, чтобы помещение наполнилось сладким паром, и включила радио, — ей не хотелось услышать, как зазвонит телефон или придет Крис.

Как неприятно оказаться перед необходимостью разговаривать, или хотя бы делать вид, что разговариваешь. Мэри не хотела думать о муже, о том, как хорошо все было раньше и как плохо стало сейчас, насколько хуже все еще может стать — не хотела размышлять обо всем том, по поводу чего совесть начнет требовать у нее ясного ответа.

Пока Мэри размешивала пузырящуюся карамельную массу, перемещая ложку по правильной восьмерке, в голове у нее была только одна мысль: все складывается совсем не так, как надо. Ситуация, сложившаяся в ее отношениях с Крисом (Мэри почувствовала, что слово «ситуация» отдает сообщениями министерства обороны США, и на ее лице появилась гримаса), как будто по американским горкам неслась к исходу, который, как она раньше считала, никак с ней не может произойти. В ее семье никто еще не разводился. Разводились люди из скандальных телепередач. Те, кто был лишен счастливого детства. Те, кто обманывал, швырялся вещами и на заднем дворе держал в клетках бешеных собак.

Однако, когда их домашнюю жизнь заволокло туманом молчания, который лишь изредка прорывался язвительными замечаниями, которыми они одаривали друг друга на людях, Мэри начала понимать, что швыряние вещами и перебранки — это хороший знак. Они говорили о том, что люди все еще прикасаются друг к другу, даже если их и тянет засадить всю коллекцию своих компакт-дисков куда-нибудь в нижнюю часть живота. Злит то, что человек не дотягивает до того образа, в который ты когда-то влюбилась. Возникает неприятное чувство, что ты как будто вкладываешь средства в какие-нибудь акции, а они вдруг резко обесцениваются, или оказывается, что им и раньше было рискованно доверять. И пока ты еще дерешься, это означает, что ты страстно мечтаешь вернуть прошлое, даже если эта борьба и сама по себе говорит о том, что прошлое ушло навсегда.

Нет. Они со свистом пролетели эту стадию отношений, едва успев заметить сопровождающие ее печальные признаки. Сейчас Мэри тревожили не переживания по поводу Криса, а то, что она уже перестала о нем беспокоиться. Больше всего каждую ночь, когда супруги лежали рядом, не задевая друг друга даже ногами, — они слишком хорошо научились удобно устраиваться каждый на своей половине, — так вот, каждую ночь Мэри пугало то, что, если Крис однажды просто не вернется домой, она почувствует облегчение. Не беспокойство. Облегчение.

Она почувствовала бы себя свободной. Смогла бы проснуться и жить дальше так, как будто все последние пять лет ей просто приснились. Даже сама мысль об этом уже вызывала в ней трепет, за который она себя тут же винила. А что, если бы он просто исчез? Просто заплутал где-то вдалеке? Уехал бы в Анголу на операцию по оказанию гуманитарной помощи и никогда бы не вернулся?

Мэри сильнее налегла на деревянную ложку и представила, что Крис настолько поглощен спасением людей, что буржуазное существование в Тутинге навсегда перестало его устраивать. Это придавало ему образ героя гуманитарных миссий, — сжавший челюсти, устремивший взгляд вдаль, — таким она его всегда любила, и они оба смогут выйти из сложившейся ситуации, сохранив лицо. Крис позвонил бы с трескучего аппарата из отделения «Красного креста», озабоченно прося прощения, излучая пылкий идеализм. «Прости меня Мэри, но я нужен здесь и не знаю, сколько это будет продолжаться. Я знаю, что у тебя хватит самоотверженности поддержать меня и не поднимать из-за этого шума, поэтому самое лучшее, что я могу сделать, будет дать тебе безоговорочный развод».

На секунду она замерла, как бы убаюканная тем, как бы все это было просто и великодушно, и ей бы в этой истории про героя гуманитарной помощи досталась пусть второстепенная, но все же достойная всяческого одобрения роль, и помадка воспользовалась этим мгновением и тут же превратилась в кастрюле в бурлящую, шипящую массу.

Мэри сердито размешала помадку снова и признала, что такой сценарий был, мягко говоря, весьма маловероятен. Она хорошо знала Криса: тот скорее станет звонить ей, чтобы она прислала денег и постаралась принести в редакцию вечерней газеты одну из его последних фотографий, чтобы напечатать ее вместе со статьей, которую он высылает факсом от имени «Красного креста».

Мэри знала, что когда-то они были счастливы, потому что это подтверждали фотографии. Множество снимков. Целые альбомы стояли в гостиной, на нижней полке этажерки из магазина IKEA, которую она специально для них измеряла. Примерно два с половиной года, те счастливые времена, начиная с момента, когда она наконец поймала Криса в свои сети, потом путешествие, свадьба и устройство собственного дома, — у нее было фотографическое подтверждение самых разных радостей пары Давенпорт: веселье, волнение, вожделение, товарищество, приключения, — живописная картина, передающая все оттенки их общего счастья. В последнее время она просматривала эти фотографии с некоторым недоверием, виня себя в том, что она все упустила, даже и не заметив, как это произошло, и их брак превратился в карикатуру, ведь стало похоже, что они живут в комедийном телесериале. Иногда даже и этого не ощущалось.

«Вся беда в том, — заметила Айона, когда последний раз заходила в гости, — что никто не снимает друг друга в те моменты, когда пара подсчитывает остаток семейного бюджета или ругается на тему того, что в туалете почти закончилась бумага. Я ведь просто так, ни на что не намекаю, — подруги как раз поедали ведерко ванильного мороженого, — но, когда смотришь на эти изображения влюбленной молодой пары, не стоит думать, что они постоянно пребывали в экстазе, — просто фотографировались именно в такие моменты».

А Мэри радовалась, что у нее сохранились эти снимки, потому что пусть фотографии и сделаны-то всего три года назад, но она уже не могла вспомнить, как это было — чувствовать себя счастливой вместе с Крисом, и теперь, когда она оказалась в нынешней ситуации, ей мучительно хотелось вспомнить. Иначе можно было подумать, что она страдает попусту.

На деревянной ложке появились сахарные кристаллики, и на поверхности загустевшей уже помадки тоже видны были крупицы сахара, сверкавшие под галогеновой кухонной лампой. Мэри подняла ложку и осмотрела ее. Приготовление помадки было приятно тем, что в нем заключался элемент точной науки — вначале заметить начало кристаллизации, потом не пропустить момент затвердевания, не давать массе кипеть. Ей не требовался для этого специальный термометр, так что она чувствовала себя мастером.

Мэри достала из шкафа стакан и наполнила его холодной водой. Это был самый любимый этап: проверка готовности. Иногда, чувствуя себя совсем несчастной, она нарочно делала проверку раньше времени, и горячая помадка не отвердевала до конца, — тогда она вылавливала ее ложкой из мутной воды и тут же отправляла в рот горячий, мягкий комочек. Помадку можно готовить часами, чем дольше варишь, тем лучше, а сейчас прошло уже почти сорок минут.

Сегодня она уже видела, что помадка уже более-менее готова, но ей не хотелось, чтобы все уже закончилось. Может быть, стоит сделать еще одну порцию. Мэри вздохнула и отметила, что шкафы хорошо бы протереть. Ей искренне хотелось закрыться на кухне, включить радио и навести в шкафчиках настоящий порядок, а не развалиться перед телевизором, задрав ноги кверху, и не смотреть «Обитателей Ист-Энда» с большим бокалом вина в руке. От мысли, как она сидит перед телевизором и тут заходит Крис, а она беззащитна перед его взглядом, который будто говорит: «А, пока я спасаю мир, ты тут смотришь телевизор», — и от этого взгляда она весь вечер не в состоянии сдвинуться с места, молчит и изо всех сил обдумывает, что же делать, — от мысли об этом у нее внутри что-то болезненно сжалось.

Мэри набрала ложкой еще жидкую помадку и, высоко держа ее над стаканом, вылила тонкой струйкой в холодную воду. Казалось, что помадка уже готова, но она знала, что это не так, поэтому, взяв из ящика чайную ложечку, она выскребла из стакана карамелизованную массу и подула на нее, чтобы остудить.

Потом Мэри услышала, как раз в паузе между песнями, как открылась входная дверь, и машинально отправила ложку в рот. Помадка совсем не настолько остыла, как она предполагала, и обожгла ей язык. Мэри постаралась охладить рот, быстро вдыхая воздух, но это не помогло, и она почувствовала тошноту.

Крис вернулся с работы необычно рано. Сейчас же только полшестого? Наступил конец света? Или для голода тоже существует сокращенный рабочий день?

Мэри молча ждала, не крикнет ли он ей: «Привет!», но послышался только звук, с которым открывалась дверь в комнату, а потом заскрипели несмазанные дверцы встроенного шкафа. Обычно Крис просто бросал одежду на кровать и ходил в трусах-боксерах до тех пор, пока не сочтет нужным что-то надеть. Единственным предметом одежды, который он когда-либо вешал на место в шкаф, была пиджачная пара, — как ни странно, предмет его гордости, хотя ведь это, кажется, символ капиталистической эксплуатации.

Его костюм?

Мэри прекратила перемешивать помадку, бросила ложку в кастрюлю и стала прислушиваться. Крис практически никогда не надевал на работу костюм. Для него это имело важный смысл, ведь только марионетки из мира коммерции носили галстуки и рубашки. Те, кто был занят спасением планеты, носили кроссовки на босу ногу. Ей не хватало храбрости сообщить мужу, что ее брат, занимавшийся информационными технологиями, оплетал планету «паутиной», обутый в такие же кроссовки, как у Криса. Но все же, — когда Мэри задумалась об этом, она ясно припомнила, — сегодня он определенно ушел на работу в костюме, но она так старалась поскорее и незаметно смыться из дома, что не обратила на это внимания.

— Неужели уже и до этого дошло? — пробормотала она, обращаясь к своему смутному отражению в запотевшем окне.

В последнее время он даже не кричал из комнаты, поставила ли она чайник. Казалось, что они разговаривают друг с другом лишь в присутствии посторонних.

Мэри в последний раз сердито размешала помадку деревянной ложкой и перелила из кастрюльки в керамическое блюдо, которое когда-то купила для пирогов с заварным кремом. Она украсила верх помадки элегантным узором из последних оставшихся капелек.

А потом зазвонил телефон, и Мэри, понимая, что Крис не станет брать трубку, засунула помадку в холодильник, глубоко вздохнула и, ощущая себя почти Ларой Крофт[34], отправилась в гостиную, царство мертвой тишины.

С тех пор, как они сюда переехали, зарплату ни тому, ни другому существенно не повышали, и Давенпорты так и снимали однокомнатную квартиру, в которой поселились с самого начала, — это был один из многочисленных домов, стоявших бок о бок, на улочке в Тутинге. Когда они только въехали, эта улица выглядела несколько обшарпанной, но потом понаехала орда крикливых мамаш, которым был не совсем по карману Клапам, и цены взлетели, так что хозяйка квартиры, много о себе воображающая стареющая хиппоза, которой ее, пусть и небольшое, личное состояние позволяло делать вид, что она все еще где-то учится, несмотря на то, что у нее было добрых тридцать лет, чтобы все-таки признать себя уже взрослой, каждый раз, когда они приходили продлить договор о найме, повышала плату соответствующим образом. Но если плата за жилье шагала в ногу со временем, то, благодаря упорному нежеланию Мейзи хоть что-то изменить в этом «доме, где вокруг ощущаются счастливые моменты прошлого» (или невероятное скупердяйство, как кому-то вполне может показаться), все вещи в доме были примерно тридцатилетней давности, и вы можете представить, как они пахли. Ну довольно, не будем больше о хипповских ценностях.

Мэри стояла в прихожей с трубкой в руке; она отвернулась, чтобы не видеть, как Крис подстригает ногти на ногах, развалившись на мягком красном диване, который она купила на деньги, заработанные тяжким трудом после школы, занимаясь с Кэти Вилсон. Приходилось делать решительный выбор: или учительские принципы, или мебель, на которой можно будет сидеть, и, когда она однажды увидела, что по ручке старого дивана что-то ползет («Нет, я никак не могу выбросить этот диван! На нем столько всего произошло!»), выбор был сделан.

— Алло? — сказала она, не называясь, на случай, если звонят какие-нибудь отморозки.

Но это была Айона. Услышав ее, Мэри была готова тут же броситься к ним в гости, и болтать с ними, и пить хороший кофе, но заставила себя ответить ей жизнерадостным тоном. Может быть, даже слишком жизнерадостным. Она посмотрела на себя в зеркало, которое висело в прихожей, и постаралась смягчить отчаянные нотки в голосе так, чтобы они показались обычным воодушевлением.

— Да, это было бы замечательно. Крис, — крикнула она, — Айона и Ангус отправляются в «Гроздь» пропустить по кружечке. Ты не хочешь пойти?

— Нет, — ответил Крис, не поднимая глаз.

«Я могу пойти без него, — подумала она. — Моя машина стоит снаружи. Но тем самым я явно продемонстрирую, что больше не рассуждаю с точки зрения „нас вместе“. Может быть, нам стоит провести вечер вместе, дома. Может быть, в этом все и дело. Нам нужно побольше времени провести вместе, нужно поговорить, и чтобы при этом никого не было».

— Да, все в порядке, Айона, — сказала она, стирая пальцем слой пыли с верхнего торца зеркала. — Мне нужно к завтрашнему утру наделать древнеримских монет, а Крис, кажется, немного устал.

Пока Айона выражала свои соболезнования, Мэри накручивала на пальцы телефонный шнур. Она видела, как в двух метрах от нее Крис стряхнул обрезки ногтей на ковер.

Мэри натянула провод.

— Но ты можешь на меня рассчитывать, когда вы займетесь ремонтом, — сказала она. — В школе скоро каникулы, и я с удовольствием поработаю валиком и кистью.

С дивана раздались неопределенного характера звуки, которыми Крис выражал возмущение, — возможно, оно относилось к Мэри, а возможно, к участнице телеигры, которая не могла назвать столицу Камбоджи.

— О’кей, да. Ладно, увидимся. Ангусу привет…

Снова раздалось фырканье.

— О’кей, пока!

Мэри заставила себя положить трубку плавно, а не швырнуть телефон так, чтобы он ударился об стенку, или, что было бы гораздо приятнее, дать им по шее Крису. Как только трубка со щелчком опустилась на аппарат, Крис снова повернулся к телевизору.

Тогда Мэри заставила себя пойти и сесть на другом конце дивана, через силу взяла в руки телепрограмму и изобразила заинтересованный вид.

— Что-то не припоминаю, чтобы ты рвалась здесь что-нибудь покрасить, — заметил Крис тем хорошо знакомым Мэри тоном, с помощью которого он за видимой непринужденностью скрывал жестокие уколы, и при этом всякие возражения с ее стороны могли быть встречены упреком в том, что она не понимает шуток. Вот они, первые слова, которыми они обменялись начиная с полдевятого утра. Очаровательно.

— Ну, так в этом особенно и нет смысла, так ведь, раз квартира не наша?

«Вот проклятье, — подумала Мэри, когда эти слова уже вылетели у нее изо рта. — Ему каждый раз удается меня на чем-то поймать. Как бы я ни пыталась этого избежать, я всегда наступаю на те же самые грабли. Как же меня это достало».

— Ох, опять ты за свое, Мэри, — сказал Крис, всем телом изобразив полное изнеможение. — Ты же знаешь мое мнение по поводу рынка недвижимости в Лондоне.

Конечно же Мэри знала.

— И даже если бы у нас были деньги, чтобы купить жилье в этом районе… — Он умолк, потому что за последний год они столько раз обсуждали этот вопрос, что все уже напоминало пьесы Гарольда Пинтера, где многократно повторяются одни и те же реплики. И зрителей у них не было, и с каждым очередным представлением они все дольше и дольше молчали.

Первоначально Крис не хотел покупать жилье потому, что считал их пребывание в Лондоне всего лишь временной передышкой, чтобы выбрать дальнейший маршрут, постирать рубашки, годик поработать в общественных организациях, а после этого отправиться в качестве их представителя странствовать по свету, стать чем-то вроде Джерри Халливелл[35], обрасти щетиной, — ну и Мэри бы заодно захватил, и она рассказывала бы о древнеримской кухне и о прямых углах маленьким руандийцам. Его отвратительные сандалии-вездеходы с открытыми пальцами до сих пор стояли на полке для обуви в прихожей — в полной боевой готовности.

Когда стало ясно, что кругосветные странствия в планы на ближайшее время не включены (да вообще-то Крису не оплачивали даже карточку на городской автобус), он еще больше зациклился на своей мечте. «Ипотечный кредит — это большая ответственность, Мэри», — повторял он снова и снова, когда та подбрасывала ему брошюры агентств по недвижимости — каждый раз она выбирала все более удаленные и опасные районы Лондона, — при этом он явно не хотел принимать во внимание, что уже взял на себя несомненно большие обязательства по отношению к ней.

Когда цены на недвижимость в их районе начали ползти вверх, Давенпорты оказались как будто в запертом подвале, в котором зловеще прибывает вода, и встал вопрос: если не здесь, то где же мы сможем что-то купить? Если никому из них неожиданно не дадут значительной прибавки к зарплате или им не удастся стать свидетелем того, как их непосредственный руководитель трахает генерального директора, нюхая при этом кокаин, рассыпанный по факсовому аппарату, то на их зарплаты, вместе взятые, как раз можно будет купить роскошную квартиру в развалюхе где-нибудь в Дептфорде, при этом придется смириться с тем, что ванной они будут пользоваться совместно с соседями-беженцами. Кроме того, им было неоткуда взять необходимый залог, но Крис реагировал на это только долгими рассуждениями о том, как правы французы, которые всю жизнь снимают квартиры, а на те деньги, которые им не пришлось потратить на ремонт кровли, отлично проводят отпуск. Однажды он пытался выступить и с несколько коммунистических позиций, говоря: «Владение недвижимостью — это воровство», — Мэри знала, что эту идею он заимствовал из альбома группы «Маник Стрит Причерз», но он продолжал отрицать это обвинение, пока она не показала ему вкладыш из коробки с диском.

И поэтому каждый раз, когда нужно было продлить срок аренды, даже несмотря на то, что, проявляя какой-то несоответствующий ее взглядам шкурный интерес, Мейзи каждый раз резко повышала плату за квартиру, они так ничего и не предпринимали, и Мэри тоже старалась не затрагивать этот вопрос, и не потому, что у нее не было средств на покупку квартиры, но из-за того, что от мысли о том, что она окажется привязанной, с финансовой точки зрения, к Крису на всю жизнь, она чувствовала слабость и отчаяние.

Сейчас она смотрела, как он решает небольшой кроссворд в «Ивнинг стандард» коротенькой ручкой, которая явно прихвачена с лотка национальной лотереи. Разве может ипотечный кредит накладывать более серьезные обязательства, чем брак? Здесь явно кроется какая-то несообразность.

Крис быстро глянул ей в глаза, и по его слегка смущенному выражению Мэри решила, что и он подумал о том же самом. Его большие серые глаза нервно заморгали, и он отложил газету.

— Нет, Мэри, ты же не… — начал он, и взгляд его устремился на нее, в область ниже пояса.

Мэри тоже посмотрела вниз. Облегающая красная рубашка обтягивала выпуклый бугорок, в просветах между пуговицами была видна темная ткань юбки, что еще больше подчеркивало эту округлость. Она непроизвольно прикрыла руками живот и покраснела.

— Нет, Господи, нет, я просто хорошо откормленная.

На его лице промелькнуло какое-то выражение, но он быстро постарался его скрыть, и Мэри, не успев полностью понять, что за этим стоит, почувствовала, что это что-то обидное, и от этого она тоже отвернулась.

Не время говорить о своей непорочности.

Даже если придется иметь дело с непорочным зачатием.

Она поднялась и встала у книжных полок, делая вид, что выбирает книгу, пока Крис снова не начал чирикать анаграммы на прогнозе погоды. Тогда она решила подождать еще минуту, на всякий случай, и села на другой край дивана. Печальное преимущество их крошечной квартиры, по крайней мере в отношении супружеского общения, заключалось в том, что даже если Мэри и хотела броситься прочь от мужа, то шансов скрыться где-нибудь в зимнем саду и угрюмо там напиться водки у нее не было. В Лондоне только очень богатые люди могут позволить себе выйти из себя, а потом спуститься к обеду как ни в чем не бывало. И ей не хотелось позволить ему решить, что стоит только нагрубить — и она тут же отправится делать уборку на кухне. Квартира была слишком маленькая для многозначительной мрачности. Соприкосновения неизбежны.

Мэри смотрела на Криса, сидевшего на другом конце дивана; он грыз ручку, вперив взгляд в кроссворд. Внешне он ничем не отличался от того человека, по которому она так отчаянно сходила с ума в колледже. Он был такой же загорелый и мускулистый, до сих пор, насколько она знала, мог принимать все эти позы йогов. Да, она никогда не предполагала, что так много о нем узнает. Может быть, в этом и заключалась проблема. Как досадно: инстинкт говорит нам все время быть рядом с объектом желания, но тем самым мы рано или поздно сводим к нулю потребность быть вместе с ним.

«Какая философия, — подумала Мэри, потянувшись к лежавшей на диване, рядом с Крисом, открытой пачке шоколадного печенья, благоприятного для пищеварения. — Надо рассказать Айоне, что мне в голову снова стали приходить взрослые мысли».

В тот самый момент, когда она уже ухватила печенье, из-за газеты показалась рука и шлепнула ее по пальцам. Мэри виновато поняла, что чуть было машинально не взяла три печенюшки сразу.

— Ты чего, а?!

— Сама же сказала — ты слишком жирная.

— Не может быть, я этого не говорила.

У Мэри на глаза навернулись слезы — ее ранили не слова, а тот тон, которым они были сказаны. Когда-то он мог бы такое сказать в шутку и потом незаметно запустил бы свои длинные пальцы между пуговиц ее рубашки и стал бы щекотать ее мягкий животик, а она бы хихикала. Еще полгода назад он сказал бы это злобно, грубо пытаясь ответить на ее остроумные уколы. А теперь он просто это объективно констатирует. Таким тоном исправляют ошибки в английском языке. И слово «жирная» не было намеренно грубым. Оно было откровенным.

«Ведь он относится ко мне даже не как к сестре, — горько размышляла она. — Сейчас мы как будто сводные брат и сестра, которых только что познакомили».

— Говорила. Как бы то ни было, это мое печенье. «Фертрейд».

— Неужели? — сказала Мэри и стиснула зубы. Это была классическая провокация, но она пропустила ее мимо ушей и постаралась не сорваться. Наверное, слишком часто упускала она возможности поговорить с ним, перебивая его острым словцом, так что сейчас всякий разговор был доказательством того, что все еще поправимо. Не в ее правилах было сдаваться. Кроме того, в последнее время ей не попадались в журналах статьи на тему «Что делать, когда разваливается твоя семья». Нельзя же просто взять советы из статьи «Пусть твои объятия снова станут жаркими» и помножить все на десять.

— Может, нам стоит и здесь покрасить стены, — бодро предложила она. — Мы сможем добиться, чтобы Мейзи это оплатила. Видит Бог, она достаточно получила с нас денег, а ремонт так все четыре года и не почесалась сделать. Мы можем все сделать сами. Как ты думаешь — может быть, в яркий-яркий желтый, чтобы стало солнечно? Или, — она пробежала глазами по комнате, перебирая менее средиземноморские варианты, которые могли бы больше понравиться Крису, — или в бледно-голубой? Я где-то читала, что это умиротворяет. Сейчас и классы часто красят в голубой цвет. Считается, что он успокаивает.

Крис что-то уклончиво проворчал.

«Иисусе, Боже Всемогущий, как же это тяжко, — думала Мэри, кусая губы. — И неудивительно, что некоторые решают выступить на общегосударственном телеканале и признаться своим партнерам в том, что они на самом деле транссексуалы и совершают насилие над животными, — так они по крайней мере обеспечивают безраздельное внимание к себе на целых десять минут».

— Квартира небольшая, много времени не потребуется, — продолжала она. Мэри когда-то помогала Айоне красить стены в их квартире, после того как Ангус снес стену между кухней и гостиной. А здесь площадь стен была вполовину меньше, и их нужно было только покрасить. — Для начала хорошо бы избавиться от этих психоделических настенных рисунков в спальне. Две стены сделать лимонно-желтыми, чтобы наполнить комнату солнцем, а другие две — бледно-кремовыми, чтобы она казалась попросторнее…

— Ради Бога, неужели каждый раз надо к этому возвращаться, — сказал Крис. С важным видом он отложил газету, как будто из-за нее ему пришлось оторваться от крайне важных материалов, касающихся политических лидеров, хотя было ясно видно, что читал он в тот момент футбольную страничку. — Ты должна радоваться, что мы живем в Лондоне. Ты должна радоваться, что у нас даже есть дом. В Евросоюзе у многих людей домов нет.

— Нет, потому что у них это называется Hauser, или maisons, или casas, правда?

— Нет, они живут на улице и просят милостыню.

«Ну сколько можно так отравлять мне жизнь, — взвыла про себя Мэри. — Даже если тебе это доставляет удовольствие, неужели ты совсем не чувствуешь, что со мной творится!»

Она попыталась дышать глубже, но сердце бешено колотилось, кровь стучала в запястьях. И это было бы полностью в его стиле — довести меня до смерти от нервного напряжения, а потом забрать все мои вещи, и даже не придется выбрасывать в канаву орудие убийства. Если бы пришла полиция, то он, уходя, возможно, указал бы на стоявшие в холодильнике крем-брюле и лазанью, отнюдь не диетическую, и сказал бы полицейским, что он ее предостерегал. Он просто констатировал очевидное.

— Господи, с тобой так сложно разговаривать!

Крис бросил газету на пол и встал. В коленях у него что-то щелкнуло.

«Хорошо, — подумала Мэри, — теперь ему придется решать проблему того, куда можно было бы по-настоящему убежать и скрыться в пределах квартиры, по размеру напоминающей средний гостиничный номер с ванной».

— Но я, может быть, не хочу разговаривать! — прошипел он, брызжа слюной. — Может быть, у меня был трудный день на работе и мне меньше всего сейчас хотелось бы слушать, как ты снова ворчишь по поводу состояния нашей квартиры! Боже, Мэри, не слезла бы ты с моего чемодана?

— С чего, прости? — Мэри воздела руки с выражением озадаченности. За озадаченностью чувствовался значительный сарказм. — С твоего чемодана? Я не заметила, что я на нем. Я даже не знала, что у тебя таковой имеется…

На Криса последняя реплика никак не подействовала, так как он предпочел устремить взор в окно — это было единственным ходом, позволяющим сохранять собственное достоинство. Теперь у Мэри были достаточные основания свободно располагаться на диване, и она решила это отметить, сняв туфли и закинув ноги на мебельные подушки. Но сердце у нее все так же бешено колотилось.

Пока они еще разговаривают друг с другом, все нормально. Даже вот такие перебранки лучше, чем долгое молчание, которое часто прокрадывалось в последнее время в их дом. Айона всегда утверждала, что долгое молчание — тоже вещь вполне приемлемая, и даже пригласила ее навестить их в Брикстоне, где они с Ангусом молчали регулярно и подолгу (в воскресенье утром, читая газеты, за просмотром программы «Верхняя передача», субботним утром за завтраком, страдая от похмелья), но Мэри знала, что при таком долгом молчании все еще можно чувствовать себя тепло и уютно, поскольку разговаривать просто не требуется — ты знаешь, что человек рядом с тобой находит тебя милым и привлекательным даже тогда, когда ты не стараешься его развлекать. А то долгое молчание, которому предавались они с Крисом, напоминало тишину в тюремной камере, где отбывают наказание вспыльчивый маньяк-душитель и маньяк-отравитель, который храпит и грызет ногти на ногах.

— Не старайся быть остроумной, Мэри, я не в настроении.

— Ну, в этом предложении я могу найти сразу две преднамеренных ошибки, — выпалила Мэри, не успев прикусить язычок. — Во-первых, мне не нужно стараться быть остроумной, а во-вторых, ты, похоже, клинически не способен быть в настроении. Другая женщина могла бы подумать, что тебя как-то прооперировали и лишили способности испытывать радость и удовольствие. Сделали вазэктомию тех участков мозга, которые отвечают за хорошее настроение.

— Неужели я сказал остроумной? Извини, я хотел сказать — хватит умничать. Не путай меня со своими семилетними учениками. Ведь тебя совершенно не волнует, правда, что у меня может быть какая-то серьезная причина для беспокойства? — Его голос, к огромному неудовольствию Мэри, снова зазвучал деловым монотонным гудением, — именно так, насколько она видела, многие его коллеги рассуждали в пабе о продолжающемся голоде в бедных странах, о расовой дискриминации, но при этом они не проявляли неуместных эмоций и не омрачали атмосферы общего веселья. — Тебе бы только сострить, и, если подвернулась такая возможность, беспокоиться о ком-то ты уже не станешь.

— Это неправда, — заявила Мэри, виновато раздумывая, что это, возможно, и правда.

— Правда.

— Нет, неправда.

Вместо ответа было лишь запотевшее пятно на стекле, которое говорило о том, что Крис прибегнул к своему фирменному приему, который использовал для прекращения дискуссий, — запыхтел в знак несогласия. Так он явно показывал, что уже исчерпал все разумные доводы и теперь говорить не о чем. В течение последнего месяца он делал это все чаще и чаще, и Мэри пока не поняла, что это просто хитрый способ оставить последнее слово за собой, не утруждая себя обдумыванием какой-нибудь сокрушительной фразы, даже стала беспокоиться, не страдает ли он каким-нибудь респираторным заболеванием.

— Крис? — Можно ли это фырканье считать ответом? Должна ли она что-то на это сказать? — Крис!

Мэри почувствовала знакомое чувство накатывающего отчаяния — она уже никак не могла повлиять на дальнейший ход разговора, который сейчас либо покатится по привычной колее, и тогда ее участие, собственно, и не требуется, или они затронут совершенно неизведанные территории — в этом случае им придется сказать друг другу некоторые весьма неприятные вещи. Она задрожала, хотя и работало отопление.

— Ты просто… — начал Крис и испустил такой недовольный вздох, что, будь у них кошечка, ее как ветром снесло бы с подоконника.

— Что я просто?

Наступила пауза, настолько продолжительная, что Мэри успела отметить: муж отнюдь не готовится раскрыть ей свою душу, более того, беседа уже напоминала разговор на детской площадке в тот самый момент, когда ей уже нужно было вмешаться, чтобы не дать спорщикам вцепиться друг другу в волосы. Она вдруг поняла, что вспоминает о рвущих друг на друге волосы детишках с большим пониманием.

— Думаю, нет смысла это обсуждать.

Внутри у нее что-то перевернулось.

— Что обсуждать? — Надо заставить его это сказать.

— Да так, ничего, не будем больше об этом.

— Нет, скажи же наконец, о чем?

Не ходил ли он к юристу? Мозг Мэри с бешеной скоростью анализировал возможные варианты. Может быть, именно из-за этого он и надевал костюм?

Костюм начал приобретать в ее мыслях пугающую значимость. Не мог же он надеть костюм… чтобы встречаться с другой? Или мог?

— Просто слезь же, блин, с моего чемодана! — Крис отвернулся, а потом на мгновение бросил на нее пренебрежительный взгляд. — Я, кажется, должен быть тебе благодарен — ведь из-за тебя мне легче это сделать! — И он зашагал от окна к двери, среди разбросанных по полу вещей, и Мэри услышала, как он схватил с вешалки свою потрепанную кожаную куртку.

Она с трудом поднялась на ноги, ощущая такую тошноту и слабость, как будто ее в бочке сплавляют с Ниагарского водопада. Она никак не могла повлиять на происходящее и не видела, что будет дальше. Оставалось только в ужасе ждать, когда бочка рухнет с обрыва.

— Крис! Куда ты? — крикнула она, с отвращением думая, что голос ее звучит карикатурно и слова эти — избитое клише. Но ей никак не приходило в голову, что еще можно сказать. Никогда ей еще не приходилось быть в такой ситуации, и никогда она не думала, что вот так развалится ее семья. Все случилось как будто в низкопробном дамском романе. Он захлопнул за собой дверь так, что в прихожей опрокинулась вешалка.

Он не ответил. Про себя она придумала для него ответную реплику: «Просто ухожу отсюда, хоть куда-нибудь!» — в этой трафаретной ситуации должны прозвучать такие слова. Ей стало еще больнее из-за пошлости происходящего.

Мэри медленно подняла вешалку и начала поднимать упавшие шапки и шляпы. Вязаные шапочки с кисточками на ушках, красные и оранжевые, ее яркая бандана из искусственного меха, береты и широкополые шляпы от солнца. Для них было слишком мало места, и, честно говоря, большую часть ей стоило бы выкинуть, но шляпы создавали в темной прихожей яркое красочное пятно и, пусть она их и не носила, отлично подходили к маскарадным костюмам.

Мэри почувствовала, как по лицу ее стекают большие слезинки, как размазывается с ресниц тушь, но не понимала, что плачет. Она чувствовала не столько злобу, сколько испуг. А больше всего — печаль и потрясение. Рука Мэри потянулась было к телефону, стоявшему в прихожей. Может, если рассказать Айоне, та все расставит по своим местам и произошедшее станет простым и понятным. Ей это почти всегда удавалось.

Рука остановилась. Но если она расскажет Айоне, то все станет совсем реальным и им придется разобраться, что имел в виду Крис, говоря: «Из-за тебя мне легче это сделать!» И придется признать, что ее замужество, о котором она так настойчиво говорила, как о славных, романтичных и современных отношениях, в действительности было просто дурным сном, кошмаром, где каждый самоутверждался за счет другого.

Мэри рухнула на свой замечательный диван и обняла колени. Вот наконец в ее распоряжении и оказался весь диван, а она сжалась в комочек, мечтая стать еще меньше.

Глава 14

Айона думала: как же отлично выглядит Ангус, когда обдирает со стен слой старой краски. Да, классный деловой костюм являлся неотъемлемым элементом его привлекательности, но было что-то несомненно соблазнительное в потрепанных «Ливайз», предназначенных только для ремонта и столярных работ, и в неприглядной, забрызганной краской футболке для регби, которая была ему уже немного мала. Возможно, в этой одежде он казался моложе и чем-то был похож на человека из рекламы диет-колы.

Или эта привлекательность связана с тем, что видавшая виды одежда, пригодная только для ремонта, в сознании Айоны спонтанно вызывала ассоциации с более удобной и красивой кухней или со свежей краской на стенах в гостиной.

Как бы то ни было, Айона, выравнивавшая в тот момент подоконник наждачной бумагой, постаралась устроиться под таким углом, чтобы видеть, как Ангус, стоя у противоположной стены, сдирает скребком грязные обои. Ангус часто занимался работой по дому и умел это все делать очень неплохо для юрисконсульта. Ее мать, умеющая постоянно обнаруживать подтверждения того, что им с Ангусом нужно как можно скорее пожениться, считала, что он старается сделать уютное гнездышко. Айона предпочитала думать, что его беспокоит ценность квартиры в качестве объекта перепродажи.

Она одарила его любящей улыбкой. Огромные куски засаленных красных обоев отлетали от стены и лентами падали у его ног, — за ними обнаруживалась удивительно белая штукатурка. Сосредоточенно сдвинув брови, он взмахивал скребком в такт музыке, которую она включила.

«Как приятно, — вдруг подумала Айона, — видеть, как он делает что-то простое, а не шагает, как обычно, туда-сюда по комнате, отчаянно переживая об упадке правовой системы Великобритании».

— А туалеты уже работают? Потому что, как вам известно, я лет пять принципиально не посещала здешние сортиры, и мне не хотелось бы туда идти, если они все еще в прежнем состоянии. Честно говоря, хорошо было бы вообще сделать туалет в европейском стиле — просто отверстие в полу, — это было бы просто идеально.

Айона повернулась в сторону Мэри, которая заметно вспотела в своей ярко-фиолетовой футболке с надписью на груди: «Спортивная команда начальной школы Святого Ансельма». Она переделала ее в своем вкусе, и теперь футболка явно не предназначалась для ношения в школе, так как выглядела совершенно неподобающе для учительницы: рукава Мэри отрезала, а треугольный вырез самым развратным образом углубила. Неудивительно, что предмет одежды, предназначенный для семилетнего вратаря, растянулся на пышной груди Мэри просто неприлично.

— Сортиры уже работают? — повторила Айона. — Не знаю. Ты не спрашивала у Джима?

— Джим ушел домой за маркерами и планами, — сказала Мэри, проводя тыльной стороной ладони по потному лбу. Она поправила джинсы, которые выглядели так, как будто помогали ей не описаться, так как должным образом придерживали мочевой пузырь. — Говорят, что он подойдет не раньше чем через час. Я думаю, что он в ужасе и мучается от запоздавшего осознания того, какая ответственность на него легла и с кем ему предстоит всем этим заниматься.

— Ты думаешь? — спросила Айона, хотя вопрос был чисто риторическим. Ошеломлял уже сам по себе масштаб работы, которую нужно было проделать в «Грозди», чтобы хотя бы открыться, — для того, чтобы почувствовать это, оказалось достаточно оставить помещение пустым, без столиков и посетителей, и включить яркое освещение. Даже избавиться от посетителей оказалось непросто. Когда Джим, Ангус и Айона утром пришли ко входу, вооруженные всем нужным для ремонта инструментом, одолженным у какого-то человека, с которым Джим был знаком «по делам» (по каким именно делам, сомневался Ангус), Безумный Сэм уже поджидал их на ступенях с упаковкой из четырех бутылок темного пива; он хотел зайти и помочь им.

Только Айоне, к которой Безумный Сэм испытывал особое расположение, удалось убедить его, что в пиво может попасть пыль и ему стоит все же отправиться в парк, как и остальным постоянным клиентам, которые, как будто согнанный с места цыганский табор, с траурным видом слонялись у входа.

— Я именно так и думаю. — Мэри отложила скребок и посмотрела по сторонам. — Вы трое находитесь здесь с восьми утра, я — с четырех тридцати, мы работаем без перерывов, а все еще похоже на неубедительные декорации для комедии положений. Вот это, — сказала она, стукнув кулаком по стене, — наверно, и есть самый первый слой обоев, который надежно закреплен тем, что вот уже пятьдесят лет стены впитывали дым, пиво, жир и запах человеческих тел. Грязь может служить вместо лака для волос — я в этом убедилась, глядя на детишек одной своей знакомой. — В подтверждение своих слов она дернула за свисавший со стены завиток обоев, который оторвался от стены, рассыпая вокруг себя крошки штукатурки.

Мэри засунула скребок в задний карман джинсов, прислонилась к стене и, скрестив руки, рассмотрела ярко освещенный бар. Кто-то ввинтил вместо неработающих лампочек новые, 100-ваттные, и вдруг взору открылись такие уголки, которых раньше никто и не видел, а также многие другие достаточно неприятные вещи, видеть которые никому, честно говоря, не хотелось. Тамара ощутимо напоминала о себе своим отсутствием.

Ангус все еще трудился в поте лица над своей стеной, — сейчас он двигал скребком в такт очередной песне. Казалось, что он очень далеко. Мэри устало потерла глаза и размазала черную подводку. Теперь, когда она уже не загружала себя бездумной и тяжелой работой, мозг ее включился и старался наверстать упущенное, запуская сразу множество мрачных мыслей. Как же здорово иметь официальный повод отсутствовать дома столько, сколько ей заблагорассудится.

— Айона, когда я вспоминаю это заведение, мне кажется, что оно было гораздо меньше. Как же получается, что раньше, когда мы заходили сюда выпить, мы оказывались как будто в маленьком карцере, а теперь, когда нужно делать ремонт, помещение вдруг превратилось в стадион «Уэмбли»?

— Но ты так много успела сделать.

Они посмотрели на стену, с которой отдирала обои Мэри. Мэри тут же невольно оглядела стену еще раз, поняв, с какой огромной скоростью работала. Мышцы ее лишь слегка разогрелись, и она практически не замечала, как летит время, — правда, кока-колы она успела выпить почти два литра. Но теперь, видя, что сделать она успела примерно вдвое больше любого из ее товарищей, и учитывая, что она приехала последней и получила наименее привлекательные (то есть самые доисторические) инструменты, оставалось только удивляться.

— Да, действительно, — сказала она с восхищением. — Уж лучше работать с бешеной скоростью, чем просто глотать кофе и скандалить с мужем, а?

— Чтоб мне провалиться, Мэри, скажи мне, когда пойдешь в сортир, — сказала Айона, проводя руками по только что очищенной стене. — Тебе пора сделать анализ мочи на стероиды. А если ты всегда работаешь с такой отдачей, тебе стоит вести занятия в спортивных залах.

Мэри подумала, а не догадывается ли Айона, что эта разъяренная работоспособность держалась на том, что она мысленно представляла вместо каждого куска обоев кожу на спине Криса, которую она и обдирала такими широкими, сильными, уверенными движениями. С этим чувством она сделала почти всю первую стену. Мэри представляла, что высокий камин (а с ним она справилась всего за три четверти часа) — ее собственная личность, которую она очищала от влияния Криса, убирая все «пунктики», которые тот внедрил и запустил в ее сознание, слой за слоем счищая стремление защититься, избавляясь от всех поправок на его поведение, из-за которых она уже и перестала ожидать от жизни чего-то достойного. Как это ни грустно, но стоило ей отложить скребок, как ощущение освобождения тут же улетучилось.

Крис так и не сказал ей, почему на прошлой неделе дважды уходил из дома в костюме. По дороге из дома на работу и обратно Мэри придумала множество причин, одна невероятнее другой, но не одно из предположений не вызывало чувства облегчения. Так и хотелось спросить его, но только из-за того, что этот вопрос начал уже ее раздражать, — так бывает, когда в голове крутится полстрочки из песни и никак не вспомнить остальное. Но она никак не могла решить, в какой форме задать ему этот вопрос. «Скажи мне честно, не нашел ли ты себе другую?» — в этот вариант Мэри меньше всего была склонна поверить, поэтому и пугал он ее не так сильно, — но все-таки такое начало разговора не приведет ни к чему хорошему, да она и не совсем понимала, что ей нужно будет делать и что она почувствует, если муж спокойно сообщит ей о начале бракоразводного процесса.

Со всех сторон на нее сыпались одни неприятности. Переживания проявились и на ее обычно безупречной коже, и Мэри знала, что Айона уже что-то поняла, а тут еще парочка свежих прыщиков как будто азбукой Морзе сообщает это всему окружающему миру. Она заметила, как Айона осторожно останавливает Ангуса, не допуская их обычных объятий и поглаживаний за чашкой кофе в перерывах между работой, — Айона при этом осмотрительно поглядывала через плечо, чтобы убедиться, что их отношения не вызывают негативной реакции, что Мэри, глядя на них, не убегает в туалет, не старается подавить невольные всхлипывания.

Мэри про себя фыркнула. Что касается Криса, то он не сказал ни слова ни о ее прыщиках, ни о том, что вот уже три ночи подряд она притворялась спящей, пока он неторопливо ходил по квартире, и ждала, пока он не захрапит, как свинья на куче навоза, — после этого она забирала свои подушки и ложилась спать одна, скорчившись на диване. Теперь это было единственное место, где она могла уснуть.

— Мэри?

Она почувствовала у себя на плече руку Айоны и вздрогнула. По крайней мере, лучше сорвать злобу на старых обоях в пабе, а не на третьеклассниках, не на бутылке джина и, хотя это было бы несколько более приятно, не на Крисе.

Особенно не стоило быть с ним агрессивной, если он решил развестись.

Айона казалась обеспокоенной.

Мэри печально улыбнулась. Айона всегда выглядела обеспокоенной, ее большие голубые глаза как будто призывали поделиться с ней своими трудностями, — как будто обеспокоенная ведущая рубрики ответов на письма страдающих читателей сошла со страниц журнала и разговаривает с людьми. Бедняжка Айона. Мэри уже давно знала, что заботливая встревоженность была у Айоны естественным выражением лица и появлялась независимо от ее воли, стоило ей только перестать себя контролировать. По доброте душевной она не могла прогнать толпы страждущих, которые читали на ее лице сигнал к тому, что можно, как ядовитые отходы в воды чистой реки, вывалить перед ней всю свою душевную сумятицу.

Естественным выражением лица самой Мэри было возмущение и скептицизм, и в работе учительницы это оказывалось вполне уместно.

— Что-то стряслось, Мэри? — тихо повторила Айона.

Они изучающе посмотрели друг другу в лицо, как фехтовальщики.

Мэри подумала: «А вдруг она уже обо всем знает. Может, Крис что-то сказал Ангусу. Это не особенно вероятно, если учесть, что в последний раз Крис и Ангус разговаривали на серьезные темы лет шесть назад».

— Мэри, — настойчивым тоном заговорила Айона, — я не шучу, ты же у меня на глазах превращаешься то в энергичного монстра, то в несчастную сиротку. То есть я имею в виду твое выражение лица, — торопливо добавила она. — А не… Это как-то связано с Крисом?

— Э-э, да, — сказала Мэри. Сейчас ей еще больше хотелось в туалет, и это сбивало ее с мысли. — Он начал уходить на работу в костюме. Что-то с ним происходит, но я не могу его спросить, потому что мы не разговариваем.

В глазах у Айоны выразилась паника, они стали огромными, как у героев диснеевских мультиков, и она снова тревожно ухватила Мэри за руку. Где-то вдалеке Ангус запел «You Arn’t Seen Nothing Yet», причем партией ритм-гитары служил скрежет скребка, которым он чистил стену.

— Мэри! — торопливо зашептала Айона. — Ты ведь не думаешь, что он собирается…

Развестись? Уехать за границу? Уйти к другой?

Ощутив, что пальцы Айоны сдавливают ей руку еще сильнее, Мэри поняла, что и сама совершенно не знает, чего хочет ее муж, да ее это и не волнует, при условии, что более-менее не противоречит ее собственным потребностям. Она не могла с уверенностью сказать, как Айона отреагирует на наиболее удачные догадки, как то (в произвольной последовательности): «Мой муж хочет переспать с кем-то на стороне», или «Мой муж собирается со мной развестись», или, уже с собственной точки зрения: «Я так ненавижу человека, за которого вышла замуж, что мне невыносимо даже смотреть, как он ест», или «Каждую ночь я молюсь о том, чтобы его отправили куда-нибудь в очень опасный район на удаленном континенте, где кругом одни партизанские отряды, и мне не придется больше притворяться, что меня с ним связывает что-то общее».

Хотя в темных уголках ее мозга такие мысли обитали уже около года, все еще не допущенные в более светлые зоны сознания, это совсем не значило, что подобные слова не шокируют человека, которому посчастливилось жить за пределами ужасного параллельного мира — ее брака. Постороннему наблюдателю этот мир показался бы живым и темпераментным, но стоило супругам остаться вдвоем, как снова воцарялись молчание и холод.

«Может, они считают, что мы непотребно скандалим у них на виду, а потом отправляемся домой и там страстно и яростно занимаемся сексом, — подумала Мэри. Уголок ее рта изобразил язвительную улыбку. — Если бы».

Айона, испуганная молчанием и странной улыбкой, изо всех сил трясла ее за руку. Мэри наконец почувствовала запоздалую боль в запястье.

— Мэри! Нельзя же сначала такое сказать, а потом снова умолкнуть! Что происходит? — Айона быстро обернулась, чтобы проверить, не слышал ли Ангус, и тут же снова посмотрела на подругу, явно погрузившуюся в столь не характерное для нее состояние транса.

Мэри вздохнула и напрягла мышцы, чтобы не так хотелось писать. Совсем иначе собиралась она рассказать об этом Айоне. Она вообще никому не собиралась рассказывать до тех пор, пока сама не разберется, что происходит. Все, о чем она была в состоянии думать, это как же быстро прошла через ее организм кока-кола. Биологическая потребность — пописать — пересилила все интеллектуальные процессы, и Мэри вдруг с глубоким пониманием вспомнила о своих учениках, которым на уроках случалось оказываться в подобной ситуации.

— С Крисом у меня очень плохие отношения, и я не сомневаюсь, что с ним что-то происходит, либо на работе, либо у него есть кто-то еще, и в итоге все это вместе взятое может привести к… ну, не знаю. Ведь он не может так просто меня бросить, да? — Она чуть было не произнесла слово «развод», но остановила себя. Хоть ей как раз и хотелось оформить раздельное проживание, но внутри что-то будто сжималось в комочек при одной мысли об этом.

— Да, не может, — медленно проговорила Айона, стараясь что-то прочесть в усталых глазах Мэри.

— А теперь я могу пойти в туалет, мисс?

Айона перестала сжимать ее руку и теперь водила по ней пальцами вверх и вниз. В глазах Айоны появилась необычная непреклонность, и Мэри поняла, что замять разговор и не открыться лучшей подруге ей не удастся.

— Или ты мне сама сообщишь, что случилось, — заявила Айона шутливым тоном, — или я скажу Тамаре, и она погадает на картах, так что мы все равно все узнаем.

Голос ее звучал весело, но ему совсем не соответствовало выражение лица.

Мэри почувствовала тошноту и бросилась в туалет, натянуто улыбнувшись, и тут же отчетливо осознала, что улыбка, скорее всего, не произвела никакого впечатления.

Столько раз все шутили по поводу состояния туалетов в «Виноградной грозди», а также насчет того, что женский туалет явно первоначально не планировался в качестве такового, и Мэри уже не заходила туда примерно два года. Как и уборщицы, судя по нынешнему виду туалета. Да и по зловонию.

Она распахнула дверцу второй кабинки, вполне оправдавшей самые худшие ее опасения, спустила воду, поскольку до нее кто-то этого делать не стал, и села на унитаз. Руки и ноги сильно болели, и Мэри подумала, что вполне могла подхватить от школьников какую-нибудь инфекцию. Замечательно. Чтобы она хоть раз еще дала близнецам Холройд дышать прямо на нее, когда проверяет у них чтение вслух.

Мэри услышала доносившиеся снаружи звуки и поняла, что это Джим пришел со своими планами и интересуется состоянием дел. Потом стало относительно тихо, судя по всему, Ангус выключил аппарат для отпаривания обоев, а может быть, Джим принес всем чего-нибудь поесть.

Против обыкновения, есть Мэри не хотелось. Для нее это было совершенно неожиданным подарком.

Пятница, вечер.

Она, сама того не желая, тихо рассмеялась. Не просто никуда не пойти в пятницу, а остаться и даже заняться ремонтом. Призрак Мэри Былых Времен всплыл у нее в голове и испустил стон. Во времена учебы в колледже вечер пятницы у нее с Айоной почти никогда не обходился без того, чтобы выпить полбутылки джина (тем самым положив хорошее начало), после чего они пили по стакану молока (чтобы как-то защитить желудок), а потом (в классных трусиках, которые должны принести удачу) отправлялись в город искать приключений. После чего — ведь они почти всегда возвращались вместе — Айона заставляла ее, вне зависимости от количества выпитого, принять антипохмелин, то есть стакан воды, две таблетки парацетамола и три таблетки мультивитаминов.

Мэри провела рукой по потным волосам. С Крисом, пока они все еще развлекались игрой под названием «жить экономно», вечер пятницы тоже проходил весело: вначале они пили самое дешевое вино, потом ели самый дешевый ужин, после чего выбирали самое дешевое развлечение (секс или поездку по городу на автобусе).

Вино и ужин остались почти такими же, а о развлечениях они уже давно позабыли.

Мэри схватилась за унитаз. Почему же кажется, что все это было очень давно? Как же все так быстро пошло под откос? И сможет ли Айона что-то с этим поделать?

Ободранные стены были грязновато-белого цвета, голые, как куриные косточки; впервые за много лет свет озарил эту штукатурку. Мэри спросила:

— А когда утром подойдут эти строители?

— Около девяти. — Ангус был настроен оптимистически. — В сущности, тогда, когда они сюда доберутся. Зависит от того, как скоро они выберутся с грунтовой дороги на автотрассу. Ой! В чем дело?

— Ничего особенного, — сказала Айона, взяв еще немного картошки. Ангус толкнул ее локтем, в качестве ответной меры. — Ой! Ну не заставляй меня рассыпать еду на этот замечательный ковер!

— Они отправятся из Карлайла, как только закончат сегодняшнюю работу, так сказал Нед.

— Мне просто трудно поверить, что ты нанял приятелей Неда, — сказала Мэри, переключая внимание на картошку. Она лениво ковырялась в своей порции и втайне сожалела, что вместо картошки не предложена бутылочка винца. — Только не говорите мне, что ближайшая бригада строителей, которую вам могут предложить, находится в Карлайле. То есть я понимаю, что западная часть Лондона — место несколько удаленное…

— Они очень дешево берут, — объяснил Джим со знанием дела. — Очень дешево.

Ангус кивнул в знак согласия.

— Да нет, вы меня не поняли. Тебя они тоже не хотят понимать, Айона? — Мэри повернулась к Ангусу и бросила на него неумолимый взгляд. Тот самый, после которого потерявшиеся книги для чтения снова откуда-то появлялись. — В Лондоне есть масса строителей, которые берут недорого. Вся экономика севера Лондона держится на этом. Это что, какой-то особый язык для мужиков и в переводе следует понимать «Они немного ненадежны, но тебе, милая леди, знать об этом не полагается»?

— В точку, — сказал Ангус, накладывая себе еще картошки.

— А я думала, что «Оверворлд» выделили вам кучу денег на реставрацию.

— Ну да, выделили, — сказал Джим. — Но приятели Неда могут это сделать за меньшую плату. Кроме того, нам нужно отложить немного из этих денег, чтобы разобраться со всеми заморочками, которые могут начаться позже. А они наверняка будут.

— А они хорошо знают свое дело? — спросила Айона. Она покрутила в руках початок кукурузы, а потом выставила его на всеобщее обозрение. — А вот с этим все в порядке?

— Да, они в полном порядке, — ответил Ангус. — И я уверен, что приятели Неда тоже сделают все как следует. Разве ты с ними не знакома?

— Откуда же мне их знать? В школьные годы мы не общались ни с какими парнями из строительных бригад. Откуда они?

Ангус взял из верхнего кармана листок бумаги и посмотрел на него.

— «Раффлз Декорейшн»? Название звучит вполне солидно.

— «Раффлз»? Э-э, нет. Нет, мне кажется, я о них ничего не знаю. — Айона вытянула руки за головой так, что хрустнули суставы. — Ты думаешь, мы успеем все это содрать со стен до их приезда?

— Именно так у нас и задумано, — сказал Джим, до блеска обглодав куриную ножку. Он обтер руки о грязные джинсы и достал планы, которые подготовил вместе с Ангусом и Недом. Похоже, там не было ничего общего с проектом по оформлению помещения, предложенным Тамарой.

— Господи, сейчас все выглядит немного угнетающе, а? — сказал он, глядя на ободранные стены.

Несколько минут все сидели молча, поскольку утверждение было бесспорным.

Айона попыталась классифицировать угнетающие явления: мрачные стены, отношения Мэри с Крисом, скорое прибытие строителей, на которых явно нельзя полагаться, и обнаружила, что уже идет к бару, чтобы посмотреть, не завалялась ли там случайно какая-нибудь маленькая бутылочка.

Мэри была в состоянии думать только о том, что, каким бы мрачным ни был паб, по крайней мере с ними не было Криса, который наверняка испортил бы душевную, семейную атмосферу их компании.

Ангус думал точно о том же, но его радовало отсутствие не только Криса, но и Тамары.

Джим складывал в уме затраты на краску и оплату труда рабочих, и каждый раз у него получался другой результат.

— А как они к нам будут добираться, эти ребята из Карлайла? — спросила Айона, ухватив пыльную бутылку джина, закатившуюся за холодильник с безалкогольными напитками.

— По некоторым сведениям, у них есть фургон.

Айона резко выпрямилась, чтобы понять, не передразнивает ли ее Ангус. Он уже снова работал над ближайшей стеной, обдирал обои, обрабатывал поверхность паром и самым невинным образом повернулся к ней спиной.

— Как же так получается: мы в пабе, а выпить нет ни капли? — спросила Мэри, перебирая компакт-диски, — их принесла Айона, чтобы не работать в тишине. В основном это были альбомы тех же групп, песни которых можно было услышать из музыкального автомата «Виноградной грозди», а еще много «Лед Зеппелин». — Это настоящее мучение. Я не могу больше пить кока-колу — я же целый урок показывала, что происходит, если в нее опустить грязную монетку. Теперь у меня, наверно, самый чистый мочевой пузырь в пределах кольцевой дороги.

— А Тамара тебе не сказала? — непринужденно проговорила Айона, взяв свои инструменты. — Она возложила на тебя ответственность за состояние туалетов. Поскольку именно у тебя наиболее определенное к ним отношение.

— Великолепно. — Мэри вздрогнула, подумав о том, сколько потребуется работы, чтобы сделать туалеты хотя бы гигиеничными, не говоря уже об эстетике. — Это комплимент?

— Хм… Не уверена.

— А за что же будет отвечать она сама? За бар? Или за зеркала?

Мэри закатила глаза, а Айона обернулась и сменила компакт-диск.

В одиннадцать часов, когда оставались еще целые акры необработанных стен, позвонили ребята из «Раффлз», которые сказали, что приедут к семи утра. Ангус принял решение работать всю ночь.

— Но у нас очень мало времени, — сказал он в ответ на вопли протеста. — Мы должны отремонтировать этот паб в рекордно короткие сроки, вы понимаете, о чем я. Вовсе не потому, что мне хочется все то время, когда не сплю, провести с вами и с бригадой строителей.

— А я была бы не против, — заявила Мэри. Она обработала еще одну длинную стенку и казалась седой — столько отлупившейся краски и штукатурки осело на ее волосах, но по ее сияющим глазам Айона видела, что Мэри находится в состоянии какого-то странного кайфа. Вряд ли такой кайф можно получить от электроинструментов.

— Но я же выжат как лимон! — заскулил Джим. — У меня была напряженная неделя. Я был в…

— Ради Бога, Джим, ведь это ты дал нам расчеты, по которым мы сейчас работаем! Если мы не откроем двери клиентам и не получим с них деньги так скоро, как это только возможно…

— Да, да, да. — Джим потер глаза. — Да, да, да, да, да. А может быть, мы по очереди будем спать здесь в углу?

— До Бруклина не спать.

— Ты просто как надсмотрщик на плантациях.

Мэри покрутила в руках удлинительный кабель и сказала:

— Мне совсем не хочется затрагивать такую неприятную тему, но нас здесь только четверо, и, хотя через несколько часов подъедут четыре чудесных специалиста, которые тут же покажут нам, что было сделано неправильно, не могли бы мы позвать на помощь наших друзей? Как я понимаю, Тамаре случалось держать в руках инструменты.

— Это злобная клевета, — объявил Ангус с бесстрастным лицом. — Я такого тебе говорить не мог.

— Очень хорошее предложение, — сказала Айона, доставая мобильный телефон. — Действительно дельная мысль. Кроме того, как только я ей скажу, что мы здесь все собрались, а поговорить особенно не о чем, она обязательно тут же присвистает сюда, просто чтобы не дать нам хорошенько посплетничать о ней. — Она набрала номер и стала слушать.

— Я бы от такой мысли принеслась уже через десять секунд, — призналась Мэри.

— Нед сказал, что придет сразу после конца смены, — добавила Айона. — И он, э-э, будет несколько пободрее нас. А в данных обстоятельствах это было бы совсем неплохо.

Мэри и Джим обменялись взглядами. Мимо Ангуса вряд ли удастся пронести что-то покрепче джин-тоника. Он поднял бровь, она ответила ему тем же. Айона замахала руками, показывая, что дозвонилась до Тамары.

— Там! Это Айона. Мы в пабе. Нет, в пабе, который мы ремонтируем. Ты уже сходила к остеопату? К остеопату?

— Так что, она отменила встречу с подругой на открытии галереи в Бау? — спросил Джим у Мэри невинным шепотом. — Мне она сказала, что…

— Если ты сейчас же не очнешься и не понюхаешь кофе, Джим, я засуну твою голову в кофеварку, — пробормотала в ответ Мэри.

— Как-то уж очень поздно пригашает твой остеопат, — сказала Айона. — Ты уверена, что это настоящий специалист? А, понятно. Он лечит тебя дома. Тамара? Кричи чуть погромче, лапочка, а то у тебя так шумно, как будто ты сидишь в ресторане!

— Неудивительно, — пробормотал Ангус.

— Да, я понимаю, что если ты сейчас будешь обрывать обои, то снова надорвешь спину, да, но ты могла бы просто зайти и составить нам компанию, — настаивала Айона. — Ангус говорит, что нам придется остаться на всю ночь…

— Нед, Нед, — прошептал Ангус ей в другое ухо, пока в трубке слышался заглушаемый шумом голос Тамары, которая что-то долго объясняла. Айона вопросительно посмотрела на него. — Скажи про Неда.

— Кто мы? Э, я, Ангус, Джим и Мэри, да-да, мне кажется, что еще подойдет Нед, как только он… А, тогда хорошо, мы тогда убьем сразу двух зайцев, да? Ну, увидимся. — На лице Айоны вдруг изобразилось сначала удивление, а затем сильное смущение. — Кто? Крис? Хм, нет, он… — Она отыскала глазами Мэри, которая сидела, выкусывая из-под ногтей прилипшую краску, и невольно понизила голос. — Я не знаю, что он… Ладно, хорошо, значит, ты придешь, как только… Да, отлично, а это принесли счет, да… Да, конечно, счет твоего остеопата, само собой… Пока. — Айона нажала на трубке отбой и посмотрела на всех. — Ей сейчас делают массаж позвоночника, но, как только подадут птифуры, она отправится к нам, а по пути заедет в «Аксбридж» и захватит Неда.

— Хм-м, убедительно.

— Ты не хочешь позвонить Крису, сказать ему, где ты? — Айона протянула телефон Мэри.

Мэри заметила, что она не стала добавлять: «и спросить, не хочет ли он зайти и помочь».

— Ну, можно, — сказала она. Можно продолжать вести себя как ни в чем не бывало перед ребятами. Ребята все еще думают, что «Сумасшедшие Давенпорты» — это выступление дуэта комиков, а распад семейных отношений они заметят только тогда, когда вмешаются бронетанковые войска.

Дома телефон все звонил и звонил, как она и предполагала. Под ложечкой Мэри чувствовала тяжесть, а в голове крутилась мысль, что это, по крайней мере, лучше, чем если бы он оказался дома и стал бы ханжески возмущаться ее неожиданным отсутствием и тем, что она оставила рубашки в стиральной машине и сейчас от них, пожалуй, уже порядком несет плесенью.

— Нет дома, — объявила она, когда услышала собственный голос на автоответчике. Сообщений не было: ни от него, ни от кого-то, с кем он сейчас вместе.

Какая-то небольшая часть ее существа трусливо радовалась, что неизбежный скандал снова перенесен на потом.

Айона снова с сочувствием посмотрела на нее, — когда убедилась, что Ангус и Джим активно ругаются на тему планировки помещения.

— Хорошо, — беззаботно сказала Мэри. — Ладно, давай сюда скребок.

Нед прибыл через час, один, с целой упаковкой джин-тоника, который он «одолжил» на работе.

— Ты один, без Тамары? — спросил Джим, заставив своим тоном Айону понадеяться, что он переживает не слишком сильно.

— Без Тамары?

— Она собиралась отвезти тебя с работы на мотороллере. После визита своего остеопата.

Нед поднял брови.

— Я ее не видел. Послушайте, я закончил работу час назад, а потом пошел пропустить стаканчик на дорожку с приятелями из кухни, так что…

— А, тогда все ясно, — сказала Айона. — Она зашла, увидела, что тебя нет, и решила не рисковать, а то ведь, зайди она помочь нам с ремонтом, она еще надорвет спину, и тогда не сможет присутствовать на торжественном открытии на следующей неделе. У нее все продумано.

Нед одновременно поднял брови, пожал плечами и заговорщически улыбнулся Айоне.

— Я не выношу, когда девушки боятся что-то надорвать. Это говорит о том, что они не любят приключения.

Неудивительно, что Тамара вне себя от вожделения, — подумала Айона. Наверно, он был единственным мужчиной из тех, кого она знала, никогда не волновавшимся, нравится он собеседнице или нет. Не знай Айона его так хорошо, даже она могла бы подумать, что все это — тщательно продуманная актерская игра, но при этом Нед обладал гипнотическим обаянием человека, который и понятия не имеет, насколько он привлекателен. Его волновало только то, насколько тебе понравился приготовленный им бернский соус.

И тут же Айона, как всегда, подумала, что Тамара страдает почти от того же самого: она искренне не представляет, какое действие оказывает на мужчин. Тамара была как раз такой красавицей, которая, сама не подозревая, лишала мужчин способности к здравому суждению, а потом, совсем того не замечая, рушила всю их жизнь, — но, если Неду хватало сообразительности, чтобы осознать, какое впечатление он производит на поклонниц, Тамара просто не понимала, почему ее воздыхатели бросают своих подруг и приходят к ее порогу, собираясь у нее поселиться. Она была как раз такой девушкой, которая за десять секунд превращалась из объекта обожания и страсти в объект тотальной ненависти — за эти десять секунд она наконец замечала, что бедняга влюбился в нее, и выходила из себя.

Нед все так же заговорщически ей улыбался. Она ударила его по плечу и полезла в его пакет за банкой тоника. Плакать хочется. Стоит Неду подмигнуть, и она уже улыбается в ответ, пусть в глубине души только и мечтала, чтобы он, пока чего не случилось похуже, вышиб у Тамары из головы эту страстную влюбленность. И чтобы Тамара вышибла дурь из головы у Джима, пока не случилось чего-то еще намного хуже. Уже не в первый раз Айона размышляла, насколько несправедливо распределяется красота, — она почему-то достается именно неуравновешенным женщинам, которые не умеют ею воспользоваться. Красоту надо бы выдавать по лицензии, как огнестрельное оружие или ротвейлеров. По крайней мере, Неду хватало ума извиниться, когда он понимал, что это необходимо. Хотя часто такое джентльменское поведение заставляло втюрившихся по уши девиц воспылать еще сильнее.

Проклятое северное обаяние. Слава богу, на меня это не действует.

Они проработали всю ночь, Тамара так и не появилась, и наконец Нед, Айона и Ангус все вместе приступили к последнему участку стены, — это был как раз тот угол, где сидели постоянные посетители, и обои там оказались словно припаяны к стене из-за постоянного воздействия на них неизвестных загрязняющих веществ.

В половину третьего Мэри неожиданно уснула прямо в углу, свернувшись на пачке пластиковых покрывал. До того момента она работала так, как будто внутри у нее сидела целая строительная бригада, — она громко распевала и постоянно вращала туловищем. А сейчас она обессиленно свернулась в комочек, закрыв руками голову, как будто стараясь защититься от внезапного удара. Она не проснулась, когда Айона снимала с нее ботинки, — Айона заметила, что Мэри, которая ни разу ни на что не пожаловалась, сломала все свои роскошные красные ногти. Да она могла и сама этого не заметить, если вспомнить, с какой энергией обрывала обои.

Все они пили одну банку джин-тоника за другой, и, когда запас кончился, Нед сходил в квартиру Джима и принес свою кофеварку, — Айона восприняла это как знак того, что Нед и Джим снова обитают вместе. Нед жил там, где стояла его кухонная утварь, а не там, где находилось его постельное белье.

Ангус и Джим были в необычно взвинченном состоянии и объясняли друг другу во всех подробностях, какого успеха они добьются с этим пабом, а Нед ленивым тоном рассказывал про некоторые варианты меню, которые придумал на первые несколько недель, пока Мэри, схватившись за живот, не попросила его прекратить. Что касается Айоны, то она, стараясь не сойти с ума от передозировки кофеина и боли в руках, уже на протяжении всего последнего часа мысленно сочиняла интервью, в котором рассказывала журналисту из «Роллинг Стоун»[36], что она думает о своей совместной жизни с гитарным гением Джимми Пейджем.

— Вот и все! — Ангус отодрал последний кусок обоев.

Они отошли подальше, чтобы полюбоваться результатами своего труда.

Любоваться было особенно нечем.

Главный зал паба, лишенный темных обоев, теперь казался еще больше, но в то же время и меньше, так как во всех углах красовались грязные пластиковые накидки от пыли. Ангус снял доски, закрывавшие окна снизу, и немного почистил стекла от грязи, и теперь с улицы лились потоки оранжевых лучей, сверкавших на латунных поручнях бара. Освещение создавало непередаваемый эффект. Айона видела, насколько до этого всякий свет приглушался темными обоями, — сейчас голые стены отражали свет намного лучше. Стала отлично видна вся грязь. И если раньше они считали этот паб просто грязным, то теперь… Заведение напоминало голливудскую актрису без макияжа. Или даже без специального белья, подчеркивавшего ее увядшие прелести.

Айона ощутила, как в нижней части ее туловища разливается отчаянное чувство, — оно было многократно усиленным ощущением вроде того, что она испытывала, когда они с Ангусом снесли стену в своей квартире и недоумевали, почему перестало работать электричество. «Вот мы все отодрали, — думала она, — а теперь…»

— Не знаю, как вы, — сказал Нед, не дав ей передать словами эти панические чувства, — но я сейчас готов съесть целого быка, можно и сырым.

— Очень хорошо! — проревел Ангус. — Поесть! Замечательная мысль!

— Напомни мне в следующий раз не давать тебе стимулирующих напитков, — сказала Айона. — Ты хватаешься за электродрель просто как маньяк.

Джим перестал с тревогой разглядывать стены.

— Сразу предупреждаю, — объявил он, грызя заусенец, — у меня в квартире поесть нечего. Извините. Я собирался сходить за продуктами, но так замотался на работе, что просто забыл.

— Нет ничего, чем мог бы воспользоваться наш друг — кулинарный гений? — рявкнул Ангус. — Ни одной морковки? Ни стакана молока? Ни баночки кукурузы?

— Даже молока нет.

— Ну ты и даешь, — удивилась Айона, — у тебя никогда нет молока. Может быть, так ты пытаешься разжалобить женщин, чтобы им захотелось переехать к тебе жить и навести в твоей жизни порядок?

Джим нервно постукивал по стенам, как будто стеснительный призрак, ищущий себе медиума, и ничего не ответил.

— Ничего, мне сегодня уже не хочется ничего готовить, — сказал Нед. — Давайте выйдем и найдем ресторан, где дают блюда навынос.

— Очень хорошо! — восторженно отреагировал Ангус. — Тогда я, наверное, еще поработаю тут с наждачной бумагой, пока есть настроение!

— Да, э, хорошая мысль, — подтвердила Айона. — Я пойду с тобой, Нед.

Нед забренчал чем-то у себя в кармане.

— И тебе повезло, красотка, потому что я поеду на машине.

Принадлежавший Неду «мини» появлялся на станции техобслуживания не реже, чем ее работники. Часто хозяин просто забывал, куда заливать масло.

— Какая честь для меня.

Ангус отложил шлифовальный инструмент, в котором только что что-то настраивал, и бросил на Неда жесткий взгляд.

— Ты же в состоянии сесть за руль, да, Нед? — быстро спросила Айона, опередив вопрос Ангуса.

— Я? В полном порядке. Хочешь, я продемонстрирую, как двигаюсь по прямой, Ангус?

Ангус поднял бровь, как будто вопрошая: «Неуже-е-ели?»

— Ангус, сейчас три часа утра, на дорогах нет ни одной машины, и мы всего лишь съездим в ближайший ресторан, где дают еду навынос. — Айона поняла, что слова ее прозвучали как попытка достичь договоренности между обвинением и защитой, и добавила: — Нед в полном порядке. Правда? Кроме того, я смогу посмотреть, как он переключает передачи, и все такое. Это пойдет мне на пользу.

Лицо Ангуса омрачилось, и она мысленно отругала себя за то, что сама подбросила ему эту мысль.

— Ангус, дружище, я готов поклясться, что, если не считать четырех банок тоника и той пинты, что я выпил около полуночи, я совершенно трезв.

— Будь осторожен, — сказал Ангус, направив на Неда шлифовальный аппарат так, как будто это был полицейский прибор для проверки на алкоголь. — Другого повара я всегда смогу найти. А она незаменима.

Нед поднял руки.

— Ну кому ты это рассказываешь.

Вернулись они несколько позже, чем планировали, поскольку мало какие заведения оставались открыты, кроме того, каждый из них тут же отвергал всякие варианты, предлагаемые другим, и вот, наконец, когда они по пустой (к их особому удовольствию) дороге поехали в восточном направлении и впервые примерно за четыре года у Неда в машине заработало радио, оба решили, что будет неплохо отправиться в круглосуточную булочную на Брик-лейн, где Айона и встала в очередь позади примерно пятнадцати таксистов и набрала полную корзину рогаликов с копченой горбушей, только что вынутых из печи, все еще мягких и податливых.

На обратном пути они сожрали теплый еще чизкейк и решили не говорить Ангусу, что вообще его покупали.

— Свет все еще горит, — сказал Нед, припарковывая машину. — Никогда не разрешай своему мужу принимать наркотики. Иначе он захватит Польшу и все там оклеит новыми обоями.

— Мне кажется, что в этом случае само нападение и захват придется осуществлять мне, а он будет иногда покрикивать, чтобы я привезла отглаженную форму для танковых дивизий.

Нед развернулся на своем сиденьи.

— Айона, прекрати разговаривать, как домохозяйка! Как ты думаешь, Микеланджело приходилось откладывать кисти и идти разгружать посудомоечную машину?

Айона ничего не сказала, потому что по собственному опыту знала, что стоит ей только легкомысленно сострить насчет их совместной жизни с Ангусом, как кто-нибудь, особенно Тамара, умудрялся представить все так, как будто ее жизнь мало отличается от труда рабов, содержащихся в подвалах на Филлипинах.

— Слушай, не будем больше об этом. — Она сделала жест, означающий, что тема закрыта. — Если тебя и Джима вполне устраивает бардак, в котором вы живете, это еще не значит, что все остальные пары должны жить так же. У нас с Ангусом домашние обязанности поделены, это тебя устроит? — Айона тряхнула головой. — Почему я вообще в это время суток веду здесь с тобой такие разговоры? Я, наверно, тебе уже надоедаю.

— Айона, скажи мне, пожалуйста, он не просит тебя учиться водить машину, потому что ты?.. — Нед пристально посмотрел на нее.

— Потому что я что? Когда же люди будут говорить, что они имеют в виду, а не заставлять меня все время теряться в догадках, — заявила она раздраженно.

Он открыл было рот, но тут же закрыл его снова.

— Потому что смешно учиться в твоем возрасте? Вот именно, да.

— Ну, само собой, он очень хочет, чтобы я этим занималась. Иногда мне начинает казаться, что вся история моего обучения будет им снята на пленку и продана телеканалу «Карлтон». — Айона отстегнула ремень безопасности и постаралась, чтобы в пакете с рогаликами не осталось никаких следов чизкейка. — Я бы на твоем месте проверила, не появились ли у тебя в машине скрытые камеры. Он подбирает мне учителей для практических занятий, и вы все в числе кандидатов на эту должность. Конечно, в случае, если анализы не будут говорить об употреблении наркотиков, а предупреждений от автоинспекции окажется не слишком много.

— Я и не против с тобой поездить, — сказал Нед, поглаживая руль, обитый мохнатой материей. — И получить страховку на вождение этой машины тебе будет совсем не сложно.

Как будто в подтверждение его слов, радио перестало работать и свет в салоне погас.

— Да-а-а, — сказала Айона, необыкновенно удачно передразнивая Ангуса. — Ну, я с тобой потом обязательно на эту тему поговорю.

Нед с видом опытного практика возился с проводами; так он шевелил их наугад, пока радио снова не заработало.

— Поступай, как считаешь нужным. Но я, наверное, единственный человек из твоих знакомых, которого не удастся довести до инфаркта. А еще я могу тебя научить поворачивать на ручном тормозе.

— Ты не умеешь поворачивать на ручном тормозе.

— А ты помнишь ту большую автостоянку у стадиона?

— Помню. Точнее, не помню. Давай уже войдем? Ты меня пугаешь.

Внутри было не видно ни Джима, ни Ангуса. А на стенах появились странные символы, нанесенные черным маркером.

— Сматываемся, — сказал Нед, проводя пальцами по нарисованным стрелкам и кое-как накарябанным заглавным буквам.

— Что тут происходит?

Нед приложил ей палец к губам, и Айона услышала, что со стороны изогнутой барной стойки доносится оживленная дискуссия.

— Так вот, как мне кажется, нам нужно убрать эту стену, и станет светлее.

— Хорошо. — Было слышно, как по штукатурке заскрипел фломастер. — А светильники можно поместить здесь, и тогда не будет бросаться в глаза эта мерзкая штуковина.

Айона недоумевающе посмотрела на Неда. Он указал ей на разметку, нанесенную на ближайшей стене; там было написано: «Освещение FX поместить здесь».

Она обернулась и указала на надпись: «Негодный хлам, который нужно убрать».

— О господи, Ангус, — раздался голос Джима после некоторой паузы. Говорил он на более высоких нотах, чем обычно, и почти истерическим тоном. — Боже, Боже, Боже! — Потом послышались глухие удары; Айона предположила, что это Джим бьется головой об стену. — Все это ужасно. Этот отвратительный паб. Мы допустили чудовищную ошибку. Сейчас он выглядит еще хуже, чем до того, как мы убрали все дерьмо, что тут было.

Нед и Айона кивнули друг другу в знак согласия.

— Не-ее-еет, — проревел Ангус, явно находившийся под действием передозировки кофеина. — Мы просто поставим здесь… кое-какие штуки. — Снова заскрипел фломастер.

— Анг, эти строители только посмотрят по сторонам и засмеют нас, дружище!

— О, очень хорошо! — Скрип, скрип. — А ты хоть раз не мог бы заткнуться и начать мыслить позитивно?

Айона, даже не видя его, совершенно точно знала, какое у Ангуса было выражение лица, когда он говорил эти слова.

Нед энергично кивнул и указал на надпись «при переполнении заведения посетители могут сидеть здесь».

— А где ты хочешь поместить винный погреб, а?

Нед взял красный маркер, который Ангус забыл там, где нарисовал контуры будущей двери. Айона подумала, что это делается, исключительно чтобы пустить пыль в глаза строителям, поскольку существующая дверь казалась совершенно приемлемой, но, даже если бы у нее и были какие-то недостатки, им все равно вряд ли дали бы разрешение переносить вход. Но все же пусть строители будут в курсе того, насколько честолюбивы их замыслы.

— Стой здесь, чтобы я мог тебя обрисовать, — шепотом велел ей Нед.

— Зачем?

— Ты — довольный посетитель. То есть я с помощью этого рисунка привлекаю будущих посетителей. Замечательно, вот здесь и стой. А теперь, пожалуйста, подними левую руку, как будто держишь кружку. То, что надо…

Айона переносила вес с одной ноги на другую и хихикала, пока он рисовал между ее ног, одетых в джинсы.

— На твоем рисунке будет казаться, что я… Нед! — Она не договорила и засмеялась.

Нед, присев на корточки, чтобы нарисовать ее ботинки, поднес палец к губам и кивнул в сторону другого конца бара, где Ангус и Джим напряженно перебирали возможности расположения телефонных розеток. Айона заставила себя не смотреть вниз.

— А тебя не беспокоит состояние здешней кухни? — шепотом спросила она. Нед покачал головой. — Может быть, тебе стоит об этом подумать?

— Я знаю тех ребят, которые придут этим заниматься. Они умеют работать хорошо и быстро, а Джим, я знаю, вложил немалые деньги в приличное оборудование, так что… — Нед пожал плечами. — Нельзя же беспокоиться обо всем сразу, да? — Нед встал, но продолжал говорить так же тихо. Он серьезно посмотрел на нее, и Айона почувствовала неловкость, понимая, что это камешек в ее огород, хотя и замаскированный под реплику мимоходом. — Нужно просто сказать людям, что и где тебе нужно сделать, и потом пусть они этим и занимаются. То есть, когда в ресторане посетитель заказывает отбивную с картошкой, он же не идет на кухню и не следит за тем, чтобы я не слишком ее пережарил, да?

— Да. — Айона забрала у него маркер и пририсовала силуэт маленькой собачки, задравшей ногу, как раз рядом с силуэтом посетителя.

— Даже когда ты даешь людям советы, то совершенно необязательно самой все за них делать, — убедительно сказал Нед, и в голосе его звучал намек.

— Спасибо, спасибо. Я все поняла.

— Иногда те, кто дает советы, — произнес Нед с сильным акцентом, который можно услышать в Карлайле, — меньше всего сами к ним прислушиваются.

— Как, например, твоя бабушка.

— Она самая.

— Кстати, как же давно я не слышала твою бабушку, — нашлась Айона, чувствуя себя почему-то уязвленной. — Ты только подумай, кем бы ты мог стать, если бы последовал хотя бы половине тех советов, которые она тебе дала.

— Я вот о чем. — Нед поднял руки. — Ты пытаешься лезть в жизнь Мэри и разбираться с ее проблемами, а в результате развестись могут не только она и Крис, но и кто-то еще. — Но не успела Айона ничего ответить на это или спросить, откуда он все знает про Мэри или, боже сохрани, почему считает, что она и Ангус женаты, как он уже скрылся за углом, легкий, гибкий, ступающий бесшумно, как кошка, в своих потрепанных кроссовках.

Айона с минуту стояла и терла свои усталые глаза, но это было только поводом, чтобы прийти в себя после таких слов. Нед редко вмешивался в чужую жизнь, почти никогда ничего о ней не говорил. Более того, чаще всего он производил впечатление человека, который явно не обращает внимания на происходящее вокруг; Айона подумала, что это у него могло быть особой тактикой, работавшей весьма эффективно.

Но потом она попробовала систематизировать свои мысли и поняла, что не в состоянии разобраться, что скрывалось за необычным интересом со стороны Неда, так как все инстинкты говорили ей только одно: лечь и уснуть.

А потом она устало прошла за угол (украшенный теперь загадочной фразой «Это будет здесь», написанной большими буквами, неровным почерком Джима, — замысловатыми, но торопливыми штрихами). Мэри все так же храпела в той же позе, в которой они ее оставили, а Нед в это время обрисовывал все закругления ее неподвижного тела, — на стене рядом с ней он уже нарисовал многозначительную вереницу пивных кружек.

После всего этого показалось вполне логичным обрисовать Неда, вставшего в позу метателя дротиков, — в качестве иллюстрации, отражающей использование иронического оборудования, придуманного Тамарой, — честно сказать, то ли что-то было подмешано в печенье, которое Айона нашла под сиденьем в машине Неда, или доза кофеина, которую она могла употребить без последствий, резко снизилась, потому что после этого они сочли совершенно необходимым нарисовать шкаф с надписью «Переход в другие миры — здесь» неподалеку от Мэри, которая не проснулась даже от их плохо сдерживаемого хихикания.

Джим застал их, когда они уже начали рисовать силуэт Безумного Сэма на высоком табурете, и только благодаря тому, что в подвале в этот момент что-то стряслось с электричеством, они не получили от Ангуса по головам тяжелым пробойником.

Глава 15

Строители, как и обещали, прибыли в субботу рано утром. Айона и Мэри (проснувшаяся с мигренью и с загадочными знаками на джинсах, нарисованными красным фломастером) торопливо удалились, а примерно через три часа, проведенных среди грохочущего металла и резких высказываний в адрес обойного клея, который вылезал совершенно непотребным образом, Джим и Ангус тоже ушли, оставив строителей продолжать начатое. Они были первоклассной командой, хотя Айоне казалось, что к их достоинствам можно отнести в основном скорость работы.

Единственная заминочка в этом прекрасно организованном и слаженном процессе вышла, когда в субботу, в одиннадцать утра, приехала на мотороллере Тамара, чтобы посмотреть, как реализуются ее планы, в соответствии с которыми реконструированный паб должен был бы выглядеть примерно как королевская глазурь на безе. Увидев, что в помещении ходят строители, она на всякий случай решила вытащить Джима из кровати и войти только с ним; Нед в это время слонялся по кухне и ел сэндвичи с беконом, но исчез в тот самый момент, когда Тамара постучала по стеклу заднего окна.

Джим торопливо завязал кушак на своем жалком халатике и подошел к окну. Он частенько думал, что Тамарин мотороллер является для нее идеальным видом транспорта, поскольку каждый раз, приезжая на место назначения, она снимала шлем и встряхивала головой так, что ее золотистая грива рассыпалась по плечам, как в рекламе шампуней. Сердце его забилось чаще, когда он понял, что на этот раз она сделала это уже на кухне.

Джим засуетился, начал споласкивать чашки, чтобы попить кофе (все что угодно, только бы не дать ей увидеть паб в его нынешнем состоянии); он все еще вспоминал о прекрасном фонтане волос, похожем на рекламу шампуня «Тимотей», когда она непринужденным тоном задала ему свой первый вопрос.

— А где Нед? — Ее короткие ноготки стучали по шлему.

И это был только первый из многочисленных вопросов, которые она задала ему в то утро, — большинство из них начинались со слова «Почему?»

— Э-э, пошел в рыбный магазин? Еще он говорил что-то насчет беседы с теми, кто хочет работать у него на кухне. — Подход Неда к вопросам подбора персонала было сложно назвать «проведением собеседований».

— А когда привезут кухню?

Джим пролил кофе на стол и, пока Тамара с интересом смотрела на нераспечатанные письма, вытер лужицу не особенно чистыми трусами, которые как раз собирался положить в стирку.

— Устанавливать кухню начнут сразу после того, как уйдет строительная бригада, то есть в воскресенье вечером. Так оно запланировано.

Тамара хмыкнула, отложила письма и достала блокнот.

— Я отдала Ангусу экземпляр моего эскиза оформления, который надо было передать строителям. Они его получили?

Джим сглотнул. Так трудно врать человеку, на которого хочешь произвести впечатление. Он умел громоздить ложь огромных размеров, как и всякий агент по недвижимости, но врать по мелочи ему плохо удавалось. Кроме того, самым несправедливым образом Тамара монополизировала право задавать вопросы, а Джим оказался вынужден отвечать на них.

— Я знаю, что Ангус дал им какие-то планы, так что, наверное, это твои, да. Будешь печенье?

— Спасибо, не буду, сейчас я питаюсь только сырыми овощами. И кофе. — Она судорожно моргнула несколько раз. Тамара могла, в рамках программы детоксикации организма, отказаться от мяса, молочных продуктов и алкоголя, но без кофе обойтись не могла никак. Только кофеин мог отвлечь ее от ощущения острой нехватки белого вина. — А какой у тебя кофе? Он выращен без искусственных удобрений?

Когда Джим уже не смог придумать, как ее удержать еще подольше, — и в этот момент Тамара как раз догадалась, что за хлопнувшей входной дверью, скорее всего, скрылся вышедший из квартиры Нед, — тогда они отправились в «Виноградную гроздь» — впереди вышагивала длинноногая Тамара, а Джим, немного отставая от нее, любовался ее кожаным комбинезоном, вроде того, что носила Эмма Пил[37].

Тамара не оценила юмора, скрытого в надписях и рисунках на стенах, — это даже Джим мог бы предугадать, ведь она не находилась под воздействием всех тех искусственных стимуляторов, которые они принимали накануне. Более того, первой ее реакцией было зловещее молчание.

— Да, милая? — обратился к ней один из приятелей Неда, которого, как уже успел узнать Джим, звали Льюти. Насколько он понял, большинство из них зовут Льюти.

Тамара просто уставилась на него и спросила:

— А это не будет просвечивать через белую краску? — Она стукнула пальцем по луковицеобразному портрету Айоны, нарисованному Недом.

— Не-а, — сказал строитель как-то слишком быстро, а потом добавил: — Все равно это не важно, раз уж мы будем клеить обои и все такое. — В подтверждение своих слов он махнул кистью для клея.

— И ведь славные обои, да? — отметил другой, разводя клей в ведерке. — Вот так лучше ляжет, да?

— Обои? — Тамара снова глянула на стены и вздрогнула. — Джим.

Она не стала говорить, пока они не вышли на тротуар, где их никто не сможет услышать.

И тогда она высказала очень многое.

— И что ты ей сказал? — спросила Айона, когда через некоторое время Джим появился у них, в самом несчастном состоянии духа. Ангус отправился, чтобы успеть еще раз побеседовать с Брайаном о том, какой запас напитков рентабельно иметь в заведении, — за Брайаном и Луисом уже должно было подъехать такси, на котором они отправятся в аэропорт «Станстед», а оттуда — в свое райское бунгало, так что Айона вполне могла представить, насколько они рады будут его видеть.

— Я должен был ей хоть что-то сказать! Она вся просто кипела, прямо перед Льюти и его командой, говорила, что не затем она часами готовила архитектурные планы для помещения с идеально белыми стенами, чтобы потом кто-то все испортил и сделал вместо этого помещение в духе «Каталога Лоры Эшли». Я был в ужасе.

— Ну спасибо.

— Она не называла никого конкретно. — Джим угостился шоколадным батончиком, который засунул в рот, не жуя. — Она, возможно, посчитала, что они сами все решили. Или что это предложили Ангус и я, — невнятно добавил он. Щеки его надулись, как у заглотившего тарелку хомячка.

— Хорошая версия, парнишка Джим, но мне так не кажется.

— Ты слишком много смотришь дурацких телепередач, раз уже начала их цитировать. — Изо рта у него на стол посыпались крошки. — Слишком много чепухи никому не идет на пользу.

— Это шоу помогает отдохнуть от вас всех. Они не съедают мое печенье и не хотят услышать от меня ответы на свои вопросы. А когда они начинают драться, я могу выключить телевизор. — Айона вздохнула и высыпала в кастрюлю еще немного вермишели. — Ты останешься перекусить?

Джим посмотрел на часы и задумался.

— Мне кажется, что Нед что-то собрался приготовить, но я не уверен. А ты что готовишь?

— Просто болонез. Я бы на твоем месте предпочла поесть с Недом. Он что-то говорил насчет нового маринада из лайма.

— Я не знаю, когда он придет. — Джим поднял спавшего кота, чтобы освободить стул рядом с кухонным столом, на котором у Айоны царил беспорядок. — Боже! Сколько же он весит! Чем ты кормишь своих зверюг, Айона? Наверное, молочными смесями для бодибилдинга? А он все равно собирался зайти к кому-то из своих поставщиков.

— Правда? — Айона перестала крошить чеснок и изогнула бровь. — Не говори Ангусу.

— Рыбы! — фыркнул Джим. — Он пошел к своему поставщику рыбы! Боже, почему вы все так о нем думаете? Нед же не…

Айона ничего не сказала, только спокойно добавила в кастрюлю соли и залила вермишель кипятком.

Джим вытащил из пакета еще один шоколадный батончик и засунул его в рот.

— Ну так продолжай, не останавливайся на самом интересном месте. — Она включила конфорку. — Что, Тамара вышла из себя и стала отдирать обои ногтями?

— Она постепенно успокоилась, ну, вроде того. Я попросил Неда с ней поговорить. Ну, вообще-то она попросила, чтобы я ему позвонил. Она будет отвечать за ремонт кухни. Нед сказал, что там все можно сделать таким белым, как она только пожелает.

— А сортиры?

— За них отвечает Мэри, как и было решено.

Айона подумала, что в данный момент сортиры в «Грозди» либо являются для Мэри абсолютным приоритетом, либо занимают последнее место в списке ее интересов, и задумчиво втянула щеку, нарезая базилик для соуса.

— Мне пора обратно, — внезапно заявил Джим и удалился.

К вечеру воскресенья все помещение бара «Виноградной грозди» было оклеено темно-красными обоями, украшенными золотыми лилиями. Тамара немного успокоилась после того, как Айона показала ей все сведения по оформлению пабов соответствующей эпохи, которые ей удалось подобрать. И окончательно ее убедили двое из работавших в бригаде Льюти, продемонстрировавшие, сколько слоев белой краски нужно для того, чтобы скрыть силуэт Айоны, который можно было понять как сообщение: «Здесь пьют люди только такого роста».

Ангус, вооружившись своей монтировкой, обнаружил окна там, где никто не ожидал увидеть солнечный свет, и бледные лучи неожиданно наполнили паб воздухом, чего тоже никто не ожидал. В ремонтной мастерской Джим нашел витражи, и, когда их установили, помещение стало напоминать церковь. Ну это, конечно, только до тех пор, пока нет посетителей. И дышать в пабе, после этой тщательной уборки, стало легче, — в воздухе уже не висело столько пыли. Тамара отметила, что теперь, когда пьешь пиво, чувствуешь запах только своей кружки, а не тех, из которых пьют твои соседи. Свежая кремово-белая краска сияла; Джим достал через своих знакомых, занимавшихся ремонтом, изразцы для камина, а замечательная лепнина на потолке, которая так органично с этим сочеталась, выглядела, благодаря их усилиям, почти новой. Всем остальным — освещением, позолотой, зеркалами, ковром, столиками и стульями — предстояло заняться после того, как установят кухонное оборудование.

И никто и подумать не мог, что Нед так быстро разберется с кухонной техникой.

Бригада строителей отправилась обратно в Карлайл примерно в два часа дня, в понедельник, получив заработанные наличные и радуясь хорошо сделанной работе. Рабочие, которые должны были установить кухню, прибыли в то же утро, в девять. Джим проболтался в пабе все выходные, нервно наблюдая за работой и проверяя, все ли делается как надо, — он не хотел никому мешать, но не в силах был оставить «Гроздь» более чем на полчаса.

Он пришел в паб в девять тридцать, предварительно убедившись, что его присутствие в офисе не требуется, и обнаружил, что Нед уже там и руководит рабочими, которые устанавливали сверхсовременное кухонное оборудование, — они вносили его в кухню из двух больших фургонов и размечали нужные места мелом. Рядом со стойкой бара стояло ведро со льдом, в котором было три дюжины банок диет-колы; судя по всему, ребята из Карлайла привели в порядок раздолбанную стереосистему, потому что сейчас она работала на полную мощность, оглашая весь паб музыкой «Блек Кроуз». Нед писал какой-то список.

Джим потер глаза и подумал, не привиделось ли ему это. Он почти никогда не видел, чтобы Нед вставал до десяти утра, и тем более не случалось, чтобы в такое время он отдавал четкие распоряжения и деловито задавал вопросы.

— И они все это смогут расставить там внутри? — с сомнением спросил он.

Нед с треском открыл баночку колы и залпом выпил примерно половину.

— Джим, это же ты нанял этих ребят. Ты, наверно, и должен знать ответы на такие вопросы.

— Да, ты прав. — Джим снова потер глаза. Иногда так трудно было не просто нанять людей, которые будут делать работу, а еще и поверить, что они ее действительно сделают. Ангус умел в это поверить. Но ведь Ангус умел и расплющить в лепешку тех, кто не выполнял порученную им работу.

— Сегодня я буду встречаться с некоторыми людьми, — продолжал Нед, допивая остатки колы из банки — жидкость текла в горле, и его резко выступающий кадык поднимался и опускался. — Аааах. Вот, по поводу открытия, как только все будет готово. Когда, как ты считаешь, это будет?

Джим постарался сообщить все таким тоном, как сделал бы это Ангус.

— Мы назначили открытие в начале следующего месяца. То есть времени на то, чтобы все опробовать, у тебя будет немного, я понимаю, но лучше уж в чем-то ошибиться по ходу дела, чем дождаться, когда все постоянные посетители найдут себе другой паб.

Нед состроил недовольную физиономию.

— Ну, это, конечно, не идеальный вариант, типа, но раз уж это необходимо…

— Эта бригада сборщиков работает очень хорошо, — убежденно сказал Джим. — «Оверворлд» уже нанимал их для реконструкции пабов. И я ходил смотреть те заведения, где они поработали. А ты с ними посмотрел наши планы, так ведь? Я хочу сказать, что по ходу дела все определится и…

Нед опустил руку на плечо Джиму.

— Парнишка Джим, иди домой, сделай себе что-нибудь позавтракать и успокойся, пожалуйста.

Они прижались к стене, потому что мимо проносили кухонный стол из нержавеющей стали.

— У меня просто, понимаешь, сейчас такая напряженка, — тихо сказал Джим.

— У тебя напряженка, у меня напряженка, у нас всех напряженка, — ответил Нед с сильным еврейским акцентом. — Нет, на самом деле нет, я не ощущаю особого напряжения. Но я беру выходной на работе, чтобы вместе с Ангусом проводить собеседования, поэтому у меня в итоге тоже вполне может быть много стрессов. Особенно если — о господи, только о ней подумаешь, как она и появляется, что за проклятье. Может, она ведьма, а?

Джим обернулся, чтобы посмотреть, куда так уставился Нед, и увидел Тамару через недавно промытое зеркальное окно. Ее костюм казался целиком сделанным из кожи, — она заглянула, чтобы узнать, кто внутри, а на голове у нее все еще был шлем, так что ее вполне можно было принять за грабительницу банков. Затем стали заносить огромную мойку, и Тамара исчезла из вида.

— Не подумай, я не говорю, что я так уж неотразим, — сказал Нед краем рта, — но ведь она меня просто преследует.

— Может быть, она пришла не к тебе, — убежденно сказал Джим.

Нед с удивлением посмотрел на приятеля, а потом мысленно обругал сам себя. Вот оно, слепое пятно Джима.

— Послушай, парнишка Джим, — начал было он, но остановился, потому что в помещение неторопливо вошел высокий блондин, озиравшийся по сторонам так, как будто впервые в жизни оказался в пабе. На нем были потрепанные джинсы и рубашка то ли в стиле ретро, то ли просто в дурном вкусе, и от этого он напоминал постоянных посетителей «Грозди», так что Джим машинально поднялся, чтобы выставить его вон.

— Здравствуйте, — сказал мужчина, протягивая руку. — Вы, наверное, Нед? Меня зовут Габриэл. Я хотел бы у вас работать, пришел на собеседование.

У него был необычный выговор, и Джим не мог понять, откуда он мог бы быть родом, кроме того, для повара Габриэл казался слишком мускулистым. Когда он пожимал руку, вспоминался аппарат для измерения артериального давления.

Джим понял, что просто так высвободить руку ему не удается, и кивнул в сторону Неда, который в тот момент рылся в рюкзаке, — Джим и думать не хотел, что он там ищет.

— Нед, тут уже приходят твои будущие сотрудники.

Нед встал; казалось, что он узнал вошедшего.

— Здравствуйте, Габриэл, меня зовут Нед, — сказал он, протягивая руку. — Спасибо, что пришли.

Джим вздрогнул, увидев, как загорелый пальцедробитель взялся за нежные музыкальные пальцы Неда и сжал их.

Невероятно, но на лице Неда не появилось ни малейших признаков боли. Джим еще раз поразился его фантастически недосягаемому болевому порогу.

— Не пугайтесь. У нас здесь все только начинается.

— У нас сейчас происходит полное переоборудование кухни, — сказал Джим, так как, по его мнению, именно он должен в отсутствие Ангуса давать подходящие «ангусовские» ответы на все вопросы. А не отвечать так, как ему самому хочется, — а его до сих пор тянуло выставить пришедшего за дверь.

— Если хочешь, бери банку колы, и мы сядем и поговорим насчет твоего резюме? — Нед уверенным движением извлек руку из его пальцев и указал на тот столик, на котором не лежало никаких строительных материалов.

— Да, конечно.

Джим посмотрел, как Нед перегнулся через стойку и захватил стакан для колы, после чего ловко опустил свое худое тело прямо на ближайший стул, который не стал даже отодвигать от стола. Габриэл же, напротив, проплыл к стулу неторопливо, а его золотистая шевелюра рок-идола неправдоподобно здоровым блеском сияла под неярким лондонским солнцем.

«Но чековой книжкой распоряжаюсь я», — свирепо сказал он самому себе, после чего заставил себя подойти к столику и сесть вместе с ними. Нед мог произвести впечатление менеджера, но этим все и ограничивалось, и, хотя наблюдать за этим было забавно, не так уж замечательно будет, если в итоге он наберет для работы в баре людей, на которых можно положиться в плане поставок определенных продуктов, но не умеющих даже поджарить картошку.

Однако Джим, хотя и пытался изо всех сил следить за разговором, никак не мог сосредоточиться, поскольку думал только о Габриэле, его невероятных волосах и непривычном выговоре. Одно за другим звучали названия лондонских пабов, имена поваров, менеджеров и владельцев ресторанов, и казалось, что Нед вполне доволен услышанным, потому что его одобрительное мычание стало слышаться еще чаще. Он делал записи, закрывая листок рукой, как школьник, — пусть Джим и считал, что выглядит это совсем несолидно, но прием явно сработал, — теперь Джим умирал от любопытства, желая узнать, что же пишет Нед. А Габриэл, сидевший с широко расставленными ногами, в позе, типичной для рок-идолов, казался совершенно невозмутимым.

Пока Нед делал какие-то особенно подробные записи, в разговоре возникла пауза. Габриэл внезапно повернул голову, и Джим, который в тот момент пытался представить, где же в этой золотой гриве скрываются уши, встретился взглядом с ярко-голубыми глазами Габриэла, которые как будто спрашивали, найдется ли ему место в гастро-пабе.

— Так, а есть ли у вас, э, фирменное блюдо? — спросил Джим неуверенным голосом.

— Выпечка. — Глаза засветились улыбкой.

— О, замечательно, — сказал Джим. — А руки холодные?

На загорелом лбу выразилось недоумение.

— Что, простите?

— У вас холодные руки? — Джим мобилизовал все свои кулинарные познания и надеялся, что это не слишком бросается в глаза. — Моя мать всегда говорила, что только холодными руками можно…

Теперь на него уставились и Габриэл, и Нед.

— …делать хорошие пироги. Ладно, колу еще кто-нибудь будет?

Джим слишком поспешно встал, и стул у него чуть не упал. Он неловким движением схватил его, начал задвигать под стол и споткнулся об ножку. Джим смутился, и от шеи по лицу сразу же начала разливаться пылающая краснота.

Джим так злился на самого себя за то, что в те самые моменты, когда хочется произвести впечатление, с ним происходила такая ерунда. Ему хотелось казаться невозмутимым, как Нед, или компетентным, как Ангус, но он каждый раз оказывался компетентным, как Нед, и невозмутимым, как Ангус.

А сейчас даже Нед производил впечатление человека компетентного: он деловито задавал вопросы о том, есть ли у Габриэла опыт руководства помощниками повара, и в то же время присматривал за тем, как расставляли в кухне оборудование, а время от времени кричал работникам что-то по поводу стока водопроводной системы.

На кухне заработала дрель. Джим вздохнул и задумался, стоит ли сейчас звонить Ангусу и спрашивать, как у него дела с поставщиками. Проверка температуры рук потенциальных сотрудников, судя по всему, не входила в программу собеседований, которые проводил Нед. Он и вновь прибывший как будто забыли о существовании Джима, — не стоило бы им так. Как-то они слишком откровенно сбросили меня со счетов. А ведь могли бы, по крайней мере, обратиться к его богатому опыту посещения разного рода заведений.

Джим встал, чтобы уходить, и при этом чуть не размозжил себе голову о полку, которую несли мимо, — и только тогда он вспомнил, что Тамара так и не вошла внутрь. А потом, когда он наконец высвободился от полки, то увидел в дверном проеме ее, светловолосую и бледную, более, чем обычно, похожую в этом кожаном костюме на Марианну Фэйтфул, — она просто пожирала взглядом Неда и Габриэла, как будто не осмеливалась заговорить или подойти ближе.

На мгновение Джим попробовал внушить себе, что она смотрит на него, но Тамарин взгляд был направлен совсем под другим углом, а на лице застыло выражение, которого он еще у нее никогда не видел: полная сосредоточенность, гипнотическая устремленность в одну точку. На сердце у Джима стало тяжело, и он повернулся, чтобы узнать, куда направлен ее взгляд, — слабый голосок надежды подсказывал, что она могла залюбоваться красивой лепниной, освещенной солнечными лучами.

Из окна лились потоки солнца, в которых кружились пылинки; свет обрамлял Неда и Габриэла, которые склонили головы над одним из меню, написанных Недом от руки. В темном пабе они выглядели неожиданно эффектно — они были обворожительны, потому что их не волновало, как они выглядят, и их озаряло нечто особое — умение, увлечение, которого не было у него, и внезапно Джим почувствовал, что его сметает и уносит от них чувство обиды и несостоятельности. Хотя он и боролся с чувствами, от которых, как казалось, уже полностью избавился, в голове не переставал звучать слабенький голос надежды, говорящий, что это на Неда Тамара смотрит в таком оцепенении, потому что в этом случае оставались хоть какие-то шансы, — ведь потом она может понять, что Нед не совсем тот, за кого она его принимала.

В тот же момент Джим разозлился на самого себя за такие низкие мысли.

А что за человек Габриэл, он не знал. Понятия не имел, как подойти к Габриэлу.

Глава 16

В десять минут двенадцатого у Мэри зазвонил мобильный. Как раз посередине урока чтения и письма, в самый ответственный момент, когда она пыталась научить практически лишенный воображения класс сочинять стихотворения-сравнения.

«Луна круглая, как…?» — с надеждой произносила она.

В ее сумке, стоявшей прямо под стулом, на котором она качалась, зазвонил телефон. По мелодии она поняла, что это Крис, — для него телефон играл «Элизе». Для всех остальных был «Полет шмеля». Мэри этот звонок показался вероломным вторжением на ее территорию, и она даже думать не хотела, почему Крис может звонить ей днем. Телефон она оставляла включенным только для чрезвычайных случаев. Но все-таки она постаралась приглушить появившееся чувство паники и заставить себя не слышать звонка, как будто и то, и другое может исчезнуть, если она как следует постарается не обращать внимания.

— Круглая, как…? — Мэри внимательно посмотрела на учеников, надеясь заметить в чьих-нибудь глазах искру понимания и получить ответ, — тогда ей удастся отвлечь внимание детей от этого звонка.

Она увидела, что трое мальчишек, которые жили в более обеспеченном районе, заглянули в портфели, чтобы убедиться, что телефон звонит не у них.

— Кэти? — Кэти Арчер обычно умела выдать какой-нибудь резкий остроумный комментарий. Мэри надеялась, что дети не расслышат в ее голосе ноток отчаяния.

Но сейчас было совершенно ясно, что все их внимание направлено на ее сумку.

— Кэти! — рявкнула Мэри. — Луна круглая, как что?

— Как луна? Мисс, у вас звонит телефон.

— Да, так и есть. Ладно, пусть каждый напишет, на что похожа круглая луна, а потом мы все прочитаем и увидим, у кого лучше всего получилось. — Мэри стала рыться в сумке, вытряхивая на стол потрепанный роман, бесплатно распространяемый для читательниц «Космо», кошелек, ежедневник, плейер. — Начинаем прямо сейчас, — добавила она, подняла глаза и увидела тридцать пар любопытных глаз, которые уставились на нее, и тридцать карандашей, которые у кого-то были во рту, у кого-то — засунуты в нос или заложены за ухо, — но ни один карандаш не применялся по назначению — для прилежного письма на бумаге. — А за лучшие ответы я поставлю хорошие оценки.

Немедленно они приступили к работе. «Этот класс так легко подкупить, — подумала Мэри. — Возможно, Тамара это сможет как-то объяснить с точки зрения астрологии. Может быть, они все Крысы, или Свиньи, или еще что-нибудь такое».

Телефон прекратил звонить еще до того, как она достала его из кучи старых листочков, авторучек и фантиков от шоколадок.

— С кем вы собирались посекретничать, мисс? — послышалось с последней парты. Семилетние зубоскалы.

— Не с тобой, Джейк, — отрезала Мэри. — У меня-то вполне светлое будущее, просто оранжевое. Не то что у тебя. — Иногда они казались не по возрасту осведомленными, шутили на такие темы, в которых, как она надеялась, не особенно разбираются. Бывало, она с трудом сдерживалась, чтобы не ответить им таким же колким замечанием, как будто взрослым.

Она посмотрела на экран мобильного телефона. Непринятый звонок сделан из офиса Криса; их благотворительная организация была такой маленькой, что коммутатор отсутствовал. Мэри хотела было отключить телефон, но подумала: а вдруг произошел какой-то экстренный случай… Возможно, Крис оставит сообщение. А может быть, он звонит, чтобы объясниться по поводу своего вчерашнего молчания, — он пришел в десять минут седьмого, сел перед телевизором и так просидел неподвижно до тех пор, пока она не легла спать в одиннадцать часов, не в состоянии более выносить этот безжизненный лунный пейзаж. Ни одного вопроса о пабе, ни одного вопроса по поводу горы скомканных бумажных платочков в ванной и, конечно же, никакого ответа на вопросы, которые она так и не высказала вслух, — насчет этого нехарактерного для него ношения костюма. Сам Крис не ложился до двух часов. Когда матрас прогнулся под его весом, Мэри откатилась подальше на свою сторону кровати, притворяясь спящей, и увидела светящиеся стрелки будильника. Их тела больше не соприкасались даже случайно, даже во сне. Как будто кровать посередине разделял невидимый экран.

— Мисс? — Около окна поднялась рука. Это был Конор Джонстон. Нос у него всегда был в струпьях, пальцы кривоваты, покрытая коростой кожа на руках вовсю облезала. Мэри все это столько раз видела, когда занималась с ним чтением. — Мисс, как пишется… — Он недоверчиво поглядывал вокруг, оберегая придуманное сравнение, за которое, может быть, поставят хорошую оценку, и закрывал рукой тетрадь. Он звал ее к себе, делая жесты грязной ручонкой, а сидевший рядом Пол Бреди так и пытался подсмотреть к нему в тетрадь.

Почти в тот же момент телефон снова зазвонил.

Наверное, что-то случилось. Что-то с ним стряслось на работе… Может быть, его сбила машина… Может быть, вмешалась-таки десница Божья…

— Кто-нибудь знает, что это за мелодия? — спросила Мэри, торопливо возвращаясь к своей сумке. Где-то в глубине зашевелились паника и чувство вины, и вот уже они стали захватывать все новые уголки ее сознания.

— У моей бабушки на мобильном тоже такая мелодия, мисс!

— Это из рекламы, мисс?

— Эта мелодия называется «Элизе», — сказала Мэри, запутавшись в застежках. — Нет, это не об автомобиле «Лотус Элайз», Мэтью. Это о женщине. Алло?

— Мэри, мне нужно срочно с тобой поговорить.

Она уже была у двери.

— Так, Кэти, ты остаешься за главную, а если миссис Саймон придется прийти наводить порядок, то все автоматически теряют все заработанные баллы, о’кей?

Мэри закрыла за собой дверь и ушла в дальний конец коридора, где ее никто не заметит и откуда она сразу увидит, если кто-нибудь из учителей выйдет из своего класса, чтобы подавить беспорядок, который обязательно начнется в ее отсутствие.

— У тебя все в порядке? Какие такие важные вопросы заставляют тебя звонить посреди урока? Ты не мог оставить сообщение секретарю школы? — Одной рукой она ухватила себя за локоть, а другой плотно прижала телефон к уху. Мэри знала, что не стоило вот так начинать разговор, но все равно не могла сдержаться. Крис всегда относился к ее работе пренебрежительно, — хотя бы потому, что она работала не в офисе.

— Нет, не мог.

Паника, которая охватила ее поначалу, уже начинала сменяться раздражением. Голос у него сейчас был спокойный и скрипучий — вовсе не так разговаривают те, с кем приключилась беда, позволяющая отбросить все приличия и условности. Звонок от родителей учеников во время урока всегда означал такие происшествия, о которых нужно было сообщить срочно, не ожидая конца занятий: кто-то заболел, у бабушки случился приступ, родные разбились в автомобиле. У Мэри перехватило дыхание. Может быть, Крис страдает какой-то серьезной болезнью, может быть, он все скрывал от нее до последнего момента, а теперь вот получил результаты обследования, может быть, именно по этому он не хотел к ней прикасаться, может…

— Крис, ты же не в больнице, да?

В трубке раздался знакомый вздох, выражавший раздражение и презрение.

— Нет, само собой, я не в больнице, я на работе. У тебя же на телефоне определился мой номер, или как?

Мэри с трудом подавила возмущение, — его же совершенно не трогает, что она из-за него волновалась.

— Ты позвонил в середине урока чтения и письма. Дело никак не может подождать, нельзя об этом поговорить дома?

В ответ снова последовал взрыв негодования.

— Ты думаешь только о себе. Мне нужно срочно с тобой поговорить.

— Сейчас я не могу с тобой разговаривать.

— Я и не говорю, что прямо сейчас, я хотел узнать, что ты делаешь в обеденный перерыв.

Мэри подумала, как же представляет себе Крис ее обеденный перерыв, — чем это она там занимается все эти годы, что работает в школе. Он видел, как она каждый вечер собирает ланч — все с низким содержанием жира, — чтобы взять с собой, — иногда это происходило утром, если вечером она была не в настроении даже смотреть на обезжиренный йогурт, — он видел, как она засовывает в сумку очередной глупенький роман. Рядом со школой не было ни модных ресторанов, ни спортивных залов. Ланч все ели в учительской, приходя в себя после стрессов. Насколько он вообще представляет, из чего состоит ее рабочий день?

Она хотела было поехиднее ему ответить, но потом сдержалась, с трудом.

— Как мне думается, я буду сидеть в учительской и есть сэндвичи, может быть, буду дежурить на детской площадке. Перерыв совсем небольшой.

— Хорошо, встретимся около школы. — Он помолчал. — Когда у тебя перерыв?

— В двенадцать тридцать. — Из класса уже доносились первые звуки начинающегося беспорядка. Мэри прикинула, что ей нужно вернуться в течение минуты, и тогда она сможет подавить проблемы в зародыше. — Тогда увидимся в половину первого.

Крис снова замолчал, как будто набирал воздуха для следующей фразы. Мэри, отлично зная его привычки, догадалась, что его так и тянет поспорить — просто по привычке или чтобы назначить более удобное для него время встречи. Но со школьным расписанием спорить не имеет смысла, даже ему приходилось с этим мириться.

— Да, в полпервого.

— И ты мне так и не скажешь, в чем дело? — спросила Мэри. Она старалась говорить непринужденно, но в ее голосе все же слышалась паника.

Снова пауза. «Почему же этот разговор дается нам с таким трудом?» — мысленно закричала Мэри.

— Хм, поговорим, когда будем наедине, — ответил Крис. — Увидимся.

— Пока… — Голос Мэри еще звучал, а он уже повесил трубку; она уставилась в окно, туда, где была видна детская площадка и соседняя улица.

Она внезапно почувствовала, как болезненна тревога, и вспомнила, с каким страхом ожидала в школьные годы еженедельного кросса, который в их школе был обязательным для всех учеников и проводился каждую среду, на физкультуре. Неделю за неделей проводила она, парализованная ужасом, и каждый день думала о том, насколько скоро (или еще не скоро) наступит ненавистная среда. Но за час до начала кросса все менялось; даже сейчас Мэри помнила, как на душе вдруг становилось до ужаса спокойно, наступало осознание, что время не остановишь, а уже через несколько часов — в четыре часа дня — можно будет забыть о своих страхах.

И, само собой, забыть о кроссе.

Сглотнув, Мэри постаралась изобразить на лице то самое выражение, с помощью которого можно заставить затихнуть расшалившийся класс, — и тут поняла, что сейчас ее охватило то же самое спокойствие, действующее, как принятые в лошадиных дозах транквилизаторы: как бы она не боялась того, что Крис собирается сказать ей, днем все уже будет позади.

Ничего бы ведь такого не случилось, если бы он ей это сразу сказал. Даже если ей будет больно это услышать, она должна это узнать. И может быть, в глубине души хотела это услышать.

Мэри сглотнула, собираясь с силами.

— Так, — крикнула она, распахивая дверь обеими руками. — Давайте читать сравнения, начнем с… с тебя, Конор!

Крис ждал ее у калитки, понимая, что его вполне могут принять за растлителя несовершеннолетних. Вот парочка родителей с обеспокоенным видом звонят по мобильным, наверное, в полицию, — их собственное право слоняться у школьных ворот подтверждает стоящий рядом малыш дошкольного возраста.

У него такого «живого пропуска» не было. «Слава Богу», — добавил он про себя. Он только женат на учительнице. Но даже для этого он казался себе еще слишком молодым.

Он увидел, как Мэри вразвалочку вышла из главного входа, надевая свои убогие перчатки с леопардовым рисунком. Она заговорила с маленькой девочкой, наверное, ученицей из ее класса, и остановилась, чтобы получше завязать на той шапочку и засунуть концы шарфа под воротник. Крис подумал, что ему полагается призадуматься, видя, как его жена заботится о чужом ребенке, но, честно говоря, он ничего не почувствовал. Это же ее работа, так же как его работа — поставлять вакцины голодным, бездомным, потерявшим надежду и забытым богом. Конечно же, он о них переживал, но если чему и научился за последние годы (тут он печально усмехнулся про себя, потому что научился лишь немногому), так это тому, что нужно четко разделять свои личные чувства и те, которые испытываешь на работе. Или и в том, и в другом придется горько разочароваться.

Мэри увидела, что он стоит у ворот, и что-то начала говорить девочке. Она не стала наклоняться, а присела рядом с ней на корточки, и их глаза оказались на одном уровне, — при этом бедра Мэри, на которой были синие джинсы, так и расплылись. Она и девочка вместе посмотрели на кучку болтающих родителей, — девочка слегка прислонилась к ее бедру и наконец указала на кого-то своей ручкой в желтой перчатке, и Мэри легонько подтолкнула ее, чтобы та шла к матери. Она выглядела так же, как и остальные учительницы.

Потом она встала и подошла к Крису. Он заметил, что Мэри уже идет не вразвалочку.

После того как они минут десять прошлись по бодрящему холоду, Мэри нашла сэндвич-бар.

— Не знаю, есть ли здесь поблизости какая-нибудь кофейня. У меня обычно нет времени никуда сходить, — пояснила она, направляясь ко входу учительской походкой, как будто прочла в его молчании какой-то упрек.

Крис хотел было предложить взять по чашке чая и сесть в парке, но внутри у него что-то дрогнуло от воспоминаний, которые навеяла эта мысль, — были ведь и времена, когда они запросто разговаривали, а не с трудом вытаскивали друг из друга фразы, как из глубокой шахты. И Мэри уже открыла дверь в шумную итальянскую забегаловку.

Крис с удовольствием предоставил ей заказать кофе на двоих — она знала его предпочтения, — а сам отправился к столику у окна, чтобы согнать сидевших там ребятишек. Он сразу же понял, что единственную на всех бутылку «фанты» те уже давно выпили, а сейчас просто сидели и швырялись друг в друга куском жареного хлеба, — и, когда им за ворот школьных свитеров сыпались крошки, с преувеличенным испугом вопили. Он совершенно не представлял, сколько им может быть лет. Может быть, это ученики из школы, где работает Мэри? И она их знает?

Он посмотрел, как Мэри пробирается между людьми, стоявшими в очереди за сэндвичами, — она виляла бедрами, обходя посетителей, и старалась не разлить кофе. Не стоит ей носить джинсы, с ее-то пузом. Джинсы должны носить только тощие девушки, типа Тамары. Джинсы должны свободно болтаться на бедрах, так, чтобы был виден тренированный живот, или быть затянуты мужским ремнем. А не натягиваться до предела, как будто вот-вот треснут. Неудивительно, что все глазеют на ее задницу.

— Мисс, — хором приветствовали ее дети, когда она подошла к Крису.

— Как мне кажется, вы совершенно не должны здесь находиться, не так ли? — сказала она, с наигранно-суровым видом поджав губы.

— А это ваш приятель, мисс?

— Почему вы не в школе, мисс?

— Вы решили нас отсюда выставить, мисс?

Крис видел, что Мэри изо всех сил старается не улыбнуться.

— Так вот, если вы прямо сейчас вернетесь в школу, я не стану рассказывать миссис Хендерсон, где вы тратите свои деньги на обед. Но надо вам сказать, что, когда я выходила из школы, я как раз ее встретила в коридоре, с классным журналом…

Он обратил внимание, что о нем она так ничего и не сказала, и внутри у него пробежал легкий холодок.

Дети, толкая друг друга, стали забирать свои куртки и портфели, и Крис сел на стул у окна, прихватив с собой горячую кружку.

— Ты не должна им такого позволять, — сказал он.

— Какого? — Мэри размотала и сняла с шеи шарф. — Это же древний ритуал, который ученики исполняют при виде своей учительницы. Я же младше их матерей. А сам ты что, никогда не сматывался из школы в обеденный перерыв? Они, по крайней мере, собираются пойти обратно.

— Но им же всего одиннадцать! — Он смел со стола крошки.

— А телерепортажи ты никогда не смотришь? Одиннадцатилетние занимаются сейчас многими вещами куда похуже.

Крис сердито вздохнул, но постарался сдержать эмоции. Сейчас совсем не время поссориться из-за пустяков, особенно тогда, когда он еще не успел сообщить жене то, из-за чего позвал ее сюда. Но он терпеть не мог, когда она с ним вот так разговаривала, не давая ему возможности превратить беседу в перебранку. Мэри никогда не чувствовала разницы между обменом мнениями и выпадами против личностей. Когда-то ему было забавно вот так дразнить ее, но сейчас это выводило его из себя.

— Я не для того приехал сюда через пол-Лондона, чтобы обсуждать с тобой современную педагогику, Мэри.

Слова его прозвучали слишком официально, голос был слишком резким — от сосредоточенности, и он увидел, что ее лицо снова напряглось. Она ничего не сказала, осторожно отпила кофе и замерла в ожидании.

— Хм, — начал он, сжав пальцами виски. Из-за шума, который стоял в забегаловке во время обеденного перерыва, ему было никак не вспомнить все те осторожные фразы, которые он составил по дороге к ней. Все они были тщательно выстроены, как будто мостик, по которому он выберется из этой отвратительной ситуации к новой, лучшей жизни. Выберется, если Мэри не начнет спорить и он не будет смотреть вниз.

Крис сделал глубокий вдох и не рискнул посмотреть на нее.

— С чего лучше начать? Если слишком не вдаваться, э, в подробности, то причиной, по которой я в последнее время так задерживался на работе, является бедственное положение в Косово. Система доставки гуманитарной помощи оказалась нарушена, и в центры снабжения населения ничего не поступало, кроме того, у них была очень тяжелая зима. Как ты знаешь, я занимался координацией наших поставок, которые будут отправлены вместе с посылками от других организаций. — Он глянул на нее, чтобы увидеть реакцию. Поняла ли она.

По лицу Мэри ему ничего не удалось понять, и Крис с раздражением подумал, что она никогда не относилась к подобным вещам достаточно серьезно.

— Судя по всему, там началась эпидемия гриппа. Временные больницы переполнены до отказа, и если развитые страны не окажут хорошо организованную помощь и не обеспечат район медикаментами, то грозит настоящее бедствие.

— И поэтому ты отправляешься туда в составе гуманитарной миссии, чтобы оказать помощь, — сказала Мэри.

— Да. — Крис почувствовал, что больше не ощущает внутри себя движущей силы, а просто несется вниз, как машинка на американских горках. Он, не мигая, уставился на Мэри. Иногда он поражался тому, сколько ей было известно. — Откуда ты узнала?

— Я не узнала. Я просто высказала догадку. — Мэри остановилась. — Не знаю, что сказать. А что ты хотел бы от меня услышать? «Господи» в данной ситуации прозвучало бы слишком весомо.

Крис посмотрел на Мэри, сидевшую за столом, — кружку она держала по-детски, грея об нее руки. Он подумал, что, возможно, не совсем понял ее слова. В яркой учительской одежде она казалась скорее восемнадцатилетней, чем тридцатилетней. И тело у нее тоже становилось таким подходящим для учительницы — мягким и податливым, как у дойной коровы. Вот кого она ему сейчас напоминала — корову фризской породы: молочно-белая кожа, каштановые волосы, огромные карие глаза, пышные бока, — совершенно деревенское существо.

Она звякнула кольцом о кружку, поднимая ее ко рту.

Его жена.

Он затараторил, стараясь перекричать гул, стоявший в переполненной забегаловке.

— Я узнал об этом только сегодня утром. В десять мне позвонили организаторы и сказали, что у них отказался поехать один из руководителей групп и им нужен кто-нибудь, у кого есть достаточный опыт такой работы, чтобы заменить его.

— А у тебя есть опыт такой работы?

— Я до поступления в университет год занимался добровольческой службой в разных странах. Я легко осваиваю иностранные языки, да господи, Мэри, я же уже прошел одно собеседование на эту должность!

— То есть все произошло не совсем «только этим утром». Почему ты не сказал мне, что ходил на собеседование? — спросила Мэри. На лице ее промелькнула боль — теперь она все поняла. — Почему ты не сказал мне про эти встречи? Я думала, ты… — Она замолчала и пристально посмотрела на него.

Крис мысленно обругал себя за это и нахмурил лоб.

— Я не рассказывал тебе, потому что не был уверен, что все так сложится. И это совсем не то мероприятие, куда можно приехать с женой. Это вам не встреча одноклассников, где жены могут жить в том же шале, понимаешь ли.

Впрочем, это была «невинная ложь». В Косово можно было ехать с супругами, и на собеседовании ему даже задавали вопросы про Мэри — не захочет ли она преподавать во временных школах для детей-беженцев. Он убедительным тоном сказал, что она не сможет оставить свою школу в Лондоне. Тем самым он устроил все так, как считал нужным. Правда заключалась в том, что он не хотел, чтобы кто-нибудь поехал вместе с ним, тем более Мэри. Ему хотелось остаться совсем одному.

— Да. Понятно.

Крис внимательно наблюдал за ее реакцией. Сейчас, когда Мэри вовсе не взорвалась от негодования, он спрашивал себя, почему не рассказал ей все с самого начала. Она, кажется, совершенно нормально это восприняла. Ну, впрочем, было вполне очевидно, что она не особенно огорчится его отъезду. Кто-то должен был взять на себя контроль над ситуацией. А пока он будет в Косово, у обоих будет достаточно времени подумать. Сейчас он уже сомневался в своих чувствах, — теперь, когда они сидели и говорили об этом. По крайней мере, это был самый долгий за последние полгода разговор между ними, когда они не ругались.

Вокруг сновала и толкалась толпа — люди выкрикивали названия начинок, обращаясь к работникам за прилавком, — фразы были явно заимствованы из обихода нью-йоркских закусочных, но звучали жалко, поскольку приходилось довольствоваться британскими ингредиентами. «Двойной чеддер на белом хлебе!», «Яйцо майо на „хоувис“[38], добавьте кресс-салат!» Первоначальное ликование Криса, которое он испытывал по поводу возможности уехать, куда-то улетучивалось, и на смену ему приходило какое-то неприятное чувство — что именно, он никак не мог понять. Он рассчитывал произвести на Мэри впечатление, думал, что она, по крайней мере, будет рада, что он наконец сможет сделать что-то практическое для организации, в которой работал не покладая рук. Видит Бог, он столько проторчал в этом офисе, что могло сойти на нет и самое страстное призвание.

И Крис не собирался себя обманывать — он не мог себе позволить упустить возможность путешествовать, и, что особенно важно, одному. Он должен был поехать. Им такой доброволец пригодится больше, чем нужен он здесь Мэри, попивающей каппучино, носящей такой бесполезный шарф.

— Согласись, Мэри, — сказал он, воодушевленный ее молчанием и уже предвкушающий странствия с рюкзаком, за которые его никто не вправе будет упрекнуть, — ты же не захотела бы со мной поехать, правда?

— Я не могла бы, — сказала она, глядя в окно. — У меня будет инспекция из департамента образовательных стандартов в конце семестра.

— Что-что?

— Ко мне придут инспектора. — Она добавила в кофе еще одну ложечку сахара. — Я же тебе говорила. Первый раз с тех пор, как я работаю в школе, я буду проходить аттестацию. Вся школа проходит аттестацию. — Она медленно, явно нарочно, звякала ложечкой в кружке.

«Как ирландский землекоп», — подумал Крис, сам не замечая, что от раздражения мысленно выразился любимой фразой своего отца.

— И ты только об этом и думаешь? О работе?

— О Боже, вот так наглость! — Мэри резко вскинула голову, как будто до этого ее что-то сдерживало, — она посмотрела на него жестким, холодным, злым взглядом. — Ты сам-то понял, что сейчас сказал? Я бы могла то же самое сказать о тебе, но не стала! А ты о чем-нибудь думаешь, кроме работы? Обо мне? О квартире? О наших друзьях? О пабе, которым занимается Джим?

Она начала стучать ложечкой по столу. Крис потянулся отобрать ложечку, и Мэри грубо ударила его по костяшкам пальцев.

— Я не собираюсь доставить тебе удовольствие, не дав собрать вещи и поехать помогать голодающим, конечно, я не буду тебе мешать. Кто я такая, чтобы встать на пути у святого Кристофера Давенпорта и его благотворительной миссии? Не надо только появляться в обеденный перерыв, сообщать, что ты вот-вот отправишься в горячую точку и неизвестно, когда вернешься, и рассчитывать, что я в ответ на это скажу: «Да, отлично, Крис, сообщишь, когда тебе нужно будет погладить одежду».

Крис резко отодвинулся от стола, чтобы Мэри не заметила, как он вздрогнул в ответ на этот гневный выпад. С каждым прозвучавшим словом, которые она произносила быстро и без запинки, он понимал, что супруга злится все сильнее. У мужчин все по-другому. Когда ему удавалось устроить с ней словесный спарринг, то он чувствовал прилив сил, но сейчас не мог найти слов в свою защиту — любая фраза прозвучала бы пустой сварливостью. Он попробовал придумать какую-нибудь шутку, чтобы хоть так дать отпор, но, как обычно, у него ничего не вышло.

— Да следи же за собой. Незачем устраивать истерики. Ты явно слишком много времени проводишь с семилетними детьми.

— Ну, видит бог, в последнее время я мало времени проводила с собственным мужем!

Он увидел, что Мэри прикрыла глаза, как будто прочувствовав горечь своих слов, и, к собственному удивлению, ничего не ощутил.

Что еще он мог сказать? Крис смотрел в окно: по улице спешили люди, проносились автобусы. Обеденный перерыв — все ринулись по магазинам или в банки. И ему хотелось только одного — уехать отсюда, и это желание заглушало все остальные чувства.

Они оба сидели и слушали, как болтают стоящие в очереди сотрудники офисов. Крис попытался предположить, о чем Мэри думает, и тут же понял, что ему это почти не интересно, — не настолько, как должно бы быть.

— И скоро ты уезжаешь? — Мэри говорила спокойным голосом, но он знал, что это только видимое спокойствие. Он помнил, что именно после такого спокойствия и начинались настоящие скандалы. Оно говорило о том, что Мэри сдерживает себя.

— Да, я должен уехать через сорок восемь часов.

Я должен уехать.

— Они хотят, чтобы я полетел туда и отвез вакцины и документы, — добавил Крис, запоздало пытаясь приглушить резко прозвучавшее «я».

— И как ты думаешь, на какое время ты там останешься?

Не менее полу года, возможно, и год.

— Я пока не знаю, — солгал он. — Не могу сказать точно.

— А плата за квартиру? — продолжала Мэри, так же невероятно спокойно. — Твоя организация будет платить за нашу квартиру, пока ты там? Потому что у меня одной денег на это не хватит. А муниципальный налог и все в этом роде? А твой кредит за обучение?

Крис еле сдержался.

— Твою мать, как ты можешь думать о деньгах в такой момент. — Он выдохнул, пытаясь этим выразить все то презрение, для которого не мог подобрать слова.

Она снова яростно сверкнула глазами, но голос звучал все так же хрустально чисто. Теперь в Мэри не было ничего коровьего.

— Нет, давай обдумаем это сейчас. Во-первых, кто-то должен решать денежные вопросы, пока ты носишься по свету, а во-вторых, что ты имеешь в виду — в такой момент? Поточнее?

— Я хочу сказать… — Крис закатил глаза, чтобы избежать ее взгляда. — Я имел в виду, в такой момент, когда нужно быстро принимать решения и обо всем договориться. В критический момент. Господи, Мэри, пусть для тебя это все очень тяжело, но подумай о тех несчастных людях, для которых эта помощь — последняя надежда, без нее они просто не выживут!

Мэри посмотрела ему в глаза и задержала свой взгляд на пару мгновений дольше, чем он мог спокойно выдержать, — тут Крис вспомнил ту девушку, которую так боялся в колледже, пока она не раскрыла ему свои чувства и не познакомила его с той компанией, которая всегда оккупировала в баре бильярдный стол.

Он залпом допил остывший кофе.

— Я знала, что ты так считаешь, — сказала она, и Крису показалось, что с ним разговаривают, как с ребенком.

— Конечно я так считаю, — продолжал он уже более уверенно, видя, что приступ ярости миновал. — Что же я еще мог иметь в виду?

Мэри крутила в руках ложечку.

— Ладно, — сказала она, и он чувствовал, что она сделала над собой усилие, чтобы заговорить любезным тоном, — итак, завтра ты уезжаешь с группой гуманитарной помощи и не знаешь, когда вернешься. Про финансовую сторону дела ты пока не спрашивал и точно еще не знаешь, где именно тебя поселят. Правильно я понимаю?

— Да. — Он посмотрел на нее и подумал, не будет ли еще хуже, если он изложит ей подробности своей гуманитарной миссии. Крис хорошо знал супругу и понимал, что нельзя исключать возможность бурной сцены прямо на людях, но в такой близости от школы она, скорее всего, постарается себя сдержать.

— Ну, что я могу сказать? — Она подняла брови. — Ты уезжаешь, не так ли?

— Я должен уехать.

— Да, — ответила она, и после этого они только сидели и смотрели друг на друга.

Крис чувствовал, что еще слово — и они будут говорить уже совсем не о помощи бедствующим. Но у него в голове будто надулась подушка безопасности: все его мысли были о том, чтобы сесть на самолет и улететь в страну, где никто не говорит по-английски и никто не обсуждает рождественские премии, и ничто, ничто не могло сорвать его планов.

Мэри, судя по всему, дышала по системе йогов. Ему показалось, что она вообще не дышит.

— Ну что ж. — Она пожала плечами. — Поздравляю. Ты отправляешься спасать мир голыми руками.

Крис вглядывался в ее лицо, внимательно смотрел на все ее черты и пытался найти хоть что-то, что осталось от прежней Мэри, Мэри Линч, которая запросто отправилась путешествовать вместе с ним. Мэри Линч, которая согласилась выйти за него замуж на пляже, там, где не было ни друзей, ни родственников, за миллионы миль от дома.

— Собственными руками, ты хотела сказать? — произнес он, пытаясь улыбнуться.

В глазах ее что-то промелькнуло, но это не был гнев, и на какую-то долю секунды он перестал радоваться редкой возможности поправить ее ошибку и уже было подумал, что сейчас она попросит взять ее с собой.

— Голыми руками, — сказала Мэри, и в ее голосе снова нельзя было почувствовать никаких эмоций. — Как сын земли, с мозолистыми руками. — Она глянула на часы. — Слушай, мне пора возвращаться в школу.

Крис догадался, что именно таким тоном она говорит на родительских собраниях. Как Ангус, только об оценках, успехах и уровне грамотности. Совсем не похоже на Мэри Линч.

Оба неловко поднялись, задевая соседние столики, и Мэри снова оделась. Но на душе Криса уже потеплело — он понял, что уже сообщил то, о чем так боялся говорить, и супруга совсем не взорвалась от возмущения, но даже восприняла все более-менее неплохо. И теперь он мог вернуться в офис и сделать все, что планировал.

А готовые планы уже ждали его на работе, в компьютере.

Он остановился, как будто физически ощутив собственную вину, моргнул и заметил, что Мэри тоже остановилась и смотрит на него.

— Крис, еще один вопрос по поводу этой миссии.

— Да, конечно, что? — Не важно, теперь все в полном порядке, подумал Крис, стряхнув с себя задумчивость. Какая-то часть его мозга уже обдумывала, с какой сумкой ехать. Если он вернется домой раньше Мэри, то сможет взять тот славный портплед, который она купила, чтобы съездить к его родителям, на прошлое рождество. В него влезет все, что нужно, а Мэри он не понадобится — вряд ли жена поедет в отпуск, пока он в отъезде.

— Почему отказался участвовать тот человек? Тот, кого ты заменяешь?

Рука Криса замерла на дверной ручке.

— Не знаю. Мне кажется, что у него родила жена, или что-то в этом роде. Тебе же пора бежать в школу, да?

Мэри закутывала шею шарфом и стояла к нему спиной. Он не разобрал ее слова.

Глава 17

Что такое уверенность, Джим понял уже очень давно, общаясь с Ангусом. Ангус был уверен в себе, поскольку не думал, что дела могут сложиться не так, как он это запланировал, и, как правило, подобного и не случалось.

Но у Габриэла было кое-что и помимо уверенности.

«Возможно, — думал Джим, наблюдая, как Нед и Габриэл скользили туда-сюда по законченной уже кухне, как будто на роликах, и без особых усилий управлялись с многочисленными противнями, кастрюлями, чугунными сковородами, — казалось, вот-вот заденут друг друга, но они не соприкасались, как фигуристы на льду, — это качество приобретается в работе повара — ты знаешь, что если сложить определенные ингредиенты, добавить специй и готовить в течение определенного времени, то получится именно то, что, как подсказывал тебе инстинкт, и должно было получиться. Наверно, это обнадеживало. Может быть, это умение возможно перенести и на отношения с людьми, — то есть умение легко прикасаться, без строгих логических обоснований».

Он поправил себя. Габриэл u так переносит эти навыки. И очень хорошо. И, насколько Джим догадывался, прикосновения тоже шли в ход.

Джим тяжело вздохнул, когда увидел на кухне Тамару, — она, без видимой необходимости, поправляла веревку с чесноком, висящую около окошка для готовых блюд.

— Еще вина, Джим? — Мэри легонько толкнула его бутылкой.

— Нет, нет, прекрати. Я все сделаю, — сказала Айона. Она пронеслась за стойкой бара в их сторону и наполнила их бокалы.

Джим мрачно размышлял, не снабдил ли Ангус своих сотрудников бесшумными роликовыми коньками.

Айона ловко согнула руку в запястье, не дав последним каплям вина пролиться на стол, и посмотрела на пустую бутылку так, как будто видела ее в первый раз.

— Только посмотрите. Эта парочка пьяниц уже выпила всю бутылку. Принести ли мне карту вин, чтобы милая леди могла с ней досконально ознакомиться?

— Надеюсь, что ты не собираешься разговаривать в таком духе со всеми посетителями.

— Только с теми, кто мне нравится.

— Ну, как бы то ни было, разве не мне ты должна показать карту вин? — Джим ткнул пальцем в стол. — Я же мужчина. Это я должен оплатить ее будущее похмелье.

Айона окинула их критическим взглядом и что-то записала в блокноте.

— Что? — спросил Джим. — Что ты пишешь?

— Ну, для начала, ты ей не муж, так ведь, сэр? Кроме того, я знаю, что ты за рулем, потому что на столе лежат ключи от машины. О, да ты большая шишка, у тебя «фольксваген».

— «Поло», — поправила Мэри, погладив Джима по руке. — Ну почти. Не переживай.

— Детка, сделай так, чтобы это заведение работало как следует, и у меня может появиться «BMW Z8».

— Как бы то ни было, вернемся на землю, — сказала Айона, закатив глаза. — Вы весь вечер пили пиво, и ты сейчас ешь пирог с мясом и почками, а она — баранину с фасолью «флажолет». Кроме того, добавлю, поскольку отлично знаю вот эту посетительницу, что она предпочитает дорогие вина, когда можно пить за чужой счет.

— Это правда, — заулыбалась Мэри. — Я начинаю выбирать сразу из второй половины списка.

— Вот поэтому Крис снова задерживается на работе, как я полагаю?

Глаза Мэри на мгновение затуманились, и Айоне так и захотелось броситься к ней — так инстинктивно хватаешь за плечо ребенка, который вот-вот выбежит на дорогу. Она сдержалась и только осторожно положила свободную руку на мягкое плечо Мэри.

— На самом деле, Джим, в международной гуманитарной помощи не принято закругляться к пяти тридцати, как это делают там, где занимаются махинациями с лондонской недвижимостью.

— Все равно, — Мэри сглотнула, — когда мы отправляемся куда-нибудь с моим мужем, он разрешает мне выпить только полбутылки белого домашнего, так что теперь, когда я ужинаю за счет фирмы вот этого великолепного мужчины, кто же сможет меня упрекнуть?

— Вы можете перевернуть карту вин, мадам, и увидите предлагаемые у нас игристые и шампанские вина, самые разнообразные, по весьма доступным ценам, — сказала Айона, и ее чрезвычайно убедительный тон сочетался с самым невинным выражением лица.

— Эй! Не надо! — крикнул Ангус из-за стойки. — Это же у нас генеральная репетиция, а не генеральный запой с целью ни капли не оставить во всем пабе!

— Дорогой, я просто отрабатываю методы продаж. Ведь ты же проводишь кампанию под девизом «Нужно продать побольше вина, чтобы обеспечить максимальный коэффициент прибыльности».

— Да, но ведь ты же его не продаешь, правда? Ты просто льешь его прямо в глотки двум самым отъявленным поглотителям вина из всех наших знакомых!

— Я запишу все в счет своих издержек, — сказал Джим.

— Конечно, скупердяй ты эдакий, — добавила Мэри. — Ты должен только радоваться, что Тамара теперь обосновалась на кухне, а то бы вина ушло пол-ящика.

Глаза их одновременно устремились в сторону кухни, где Тамара, присев около большого морозильного шкафа, под предлогом перестановки каких-то баночек демонстрировала заодно непропорционально глубокий разрез своей мини-юбки.

— Мне это показалось или на ней юбочка для баскетбола? — спросила Айона.

— Я бы отправила тебя домой переодеваться, появись ты в таком виде в спортивном зале, — заявила Мэри.

— Да и я бы сделал то же самое, — поддержал ее Ангус.

Молчал только Джим.

— Когда мы откроемся, она уже не сможет продолжать в том же духе, — заметила Айона, стараясь не смотреть на напряженное лицо Джима. — К Неду придут работать еще три молодца из паба «Сомерсет Армз», и, когда кухня заработает в полную силу, он, как мне кажется, не пустит на порог кухни никого, кто не может поднять полный большой котел.

Они замолчали, глядя, как Тамара потянулась на верхнюю полку за вялеными помидорами, но так и не смогла их ухватить, — разрез ее юбки стал еще сантиметров на пять длиннее, и теперь стройные бедра были видны целиком. Она повернулась к Габриэлу, виновато улыбаясь, и тот передал ей помидоры, непринужденно взяв их с верхней полки, — при этом его крикливой расцветки гавайка задралась, и на мгновение взорам открылся дразнящий, загорелый мускулистый живот.

— Да, очень хорошо, — прокомментировал Ангус. — Похоже на брачные игры шимпанзе. Не хватает только ученых-натуралистов.

— Я пошел отлить, — сказал Джим излишне громко.

— Знаешь, это же интереснейшее явление, с точки зрения психологии, — заметила Мэри, когда Джим уже выходил из бара, — ведь если спросить, как она, по ее мнению, сейчас выглядит, выставляя ножки на показ, как этот чертов Ру Пол[39], Тамара глянет на тебя глазами Бэмби и спросит, о чем это ты. Может быть, она бы добавила, что просто давала советы по поводу того, как лучше все расположить. Она действительно не понимает, что делает, не допускает даже такой возможности.

— Ну не надо, — возмутился Ангус. — Не может быть, ты сама так не думаешь.

— Нет, это действительно так. — Айона кивнула в знак согласия. — Это правда. Я вижу. Она как лунатик. Совершенно не понимает, какое действие оказывает на мужиков, до тех пор пока они не приходят к ее дверям с чемоданом и с условно-окончательным решением суда о разводе[40].

— Я тебя умоляю, — торопливо заговорил Ангус. — Не говори только всю эту чепуху насчет того, что она ведет себя, как любая другая девушка. Тамара невероятнейшая кокетка. Ты только посмотри на нее!

Айона заметила, что Тамара завязывала волосы в конский хвост, а потом снова их распускала, примерно каждые десять минут — каждый раз, когда Габриэл начинал резать овощи. Она решила не говорить об этом, так как аргумент был явно не в ее пользу.

— Она хорошая девушка, да, — продолжал Ангус, изо всех сил стараясь быть великодушным, — но именно из-за таких стерв, как она, некоторые боятся женщин. Посмотри на беднягу Джима. У него уже три года перманентная эрекция, а она ни разу даже… — Ангус внезапно умолк. Откровенно говоря, он не имел ни малейшего представления о том, что такой человек, как Айона, мог найти в Тамаре. Насколько он видел, их отношения были выгодны исключительно Тамаре.

— Но было бы еще хуже, если бы она обратила на него внимание, — продолжала Айона гнуть свою линию. — Так ведь? Тогда ты сказал бы, что она с ним просто играет. Боже, вот они, двойные стандарты мужской логики.

— Двойные стандарты? — сказал Джим, появившийся у Айоны из-за спины. Он вытер руки о собственные волосы, и теперь его ярко-рыжая шевелюра торчала во все стороны спутанными прядями. Сейчас Джим немного походил на сипуху. — Кстати, Мэри, сортиры просто восхитительные.

— Спасибо. Это все моя работа. А рекомендовала меня на эту должность Тамара. — Мэри наклонила голову на сторону и посмотрела на Айону. — Ты хочешь, чтобы я продолжала выступать в своей роли и разыгрывала бы нетерпеливую посетительницу, а не вела бы себя, как подруга, которая старается быть очень милой, чтобы получить потом возможность недорого поесть вне дома, хотя добираться ей сюда довольно долго?

— А я думаю, что большое расстояние от дома — уже определенный плюс, — пошутил Джим.

Лицо Мэри замерло, как будто кто-то нажал на кнопку «пауза», но тут же снова приняло свое обычное язвительное выражение. Айона спросила себя, а замечает ли еще кто-нибудь, кроме нее, эти перемены в лице Мэри, происходящие за доли секунды, в течение которых она не успевает проконтролировать себя и показывает какие-то скрытые стороны своей личности. Что-то у нее явно стряслось. Теперь Айона в этом не сомневалась. Но раз уж Мэри ничего ей не рассказывает, это значит: все так ужасно, что и рассказывать не хочется.

И Айона понимала, что так оно, скорее всего, и есть, и была не совсем уверена, что готова это услышать.

Когда это они все стали так болезненно все воспринимать?

— Простите. — Мэри указала на Айону и заговорила слишком громко. — Вы обслуживаете наш столик? — Она махнула руками так, как будто направляла Айону куда-то в аэропорт «Хитроу», а не к своему столику. — Я здесь уже с семи тридцати, и мне не предложили даже куска свежего хлеба с несоленым маслом и с морской солью. И как вы с этим намерены бороться? Знаете ли, одна моя знакомая как раз живет по соседству с Анн Робинсон, которая занимается вопросами соблюдения прав потребителей.

Пока она говорила, Нед изо всех сил застучал по металлической дверце окошка для подачи готовых блюд и прокричал Айоне: «Подавай!»

— Давай, давай, давай, давай, давай! — проговорила Мэри, делая вид, что включает секундомер.

Айона взяла большие белые тарелки, ее передернуло, она крикнула:

— Нед, ублюдок, почему ты мне не сказал, что тарелки такие горячие! — но тут же помчалась к столику Мэри, не выпуская тарелки из рук. — Баранина для милой леди, пирог для мужчины. А-аааххх… — Она помахала в воздухе обожженными пальцами и сунула их в рот, чтобы было не так больно.

— А-аааххх, — хором произнесли Мэри и Джим, вдыхая ароматный пар, как парочка с рекламной картинки.

— Э, а как же гигиена? — спросил Ангус.

Айона салфеткой стерла с тарелки след от своего пальца.

Тамара выбрала тарелки, вполне подходящие к простому меню, предложенному Недом: это были огромные белые блюда, обрамлявшие еду широкими чистыми полями. Мэри посмотрела на сверкающую фасоль, в окружении которой располагался круглый кусок баранины, идеально розового оттенка, украшенный сверху хрустящими кусочками пастернака. Все так красиво. Было трудно решить, с чего начать. Вдруг, как будто вызванные из темных глубин сознания, на глаза у нее навернулись слезы, и Мэри прикусила внутреннюю сторону губы. Это не помогло. Слезы все еще просачивались и оставались на ресницах.

— Мэри, Нед, должно быть, видел, что ты пришла. У тебя желтая пища, — отметил Джим. — Как будто пластилин.

— Шафрановое пюре, — пояснила Айона. — Прямо под бараниной.

— Звучит изумительно, — сказала Мэри, отодвинув на тарелке фасоль, чтобы разглядеть пюре. Она вспомнила о своем диване, и слезы отступили. Римляне. Урок чтения и письма. Орфография по понедельникам. — Выглядит изумительно. И пахнет изумительно.

Но честно признаться, рассуждала она чисто теоретически. У нее уже три дня совершенно не было аппетита, и ела она только потому, что понимала, что организм не выдержит без пищи. А еще потому, что опасалась неосторожно напиться на пустой желудок. На людях.

— Ну так давай лопай, — бодро сказал Ангус. — Айона, мы можем сейчас поговорить о посудомоечной машине для стаканов? — Он указал в сторону стойки. — Мне ее наконец удалось запустить.

— Мне-то казалось, что мы собирались вначале разыграть, что они наши посетители, подать им еду, а потом всем вместе скушать все, что приготовил Нед! — возмутилась Айона, уже занося вилку над кусочком баранины, который Мэри отделила от серебристой косточки.

— Да, но я должен тебе успеть показать до завтрашнего утра, как это все работает. — Ангус бросил на нее убедительный взгляд.

Айона тоже посмотрела на него.

Ей не нравилось, когда Ангус вел себя по отношению к ней не так, как просто ее любимый мужчина. И ей впервые пришло в голову, что работать вместе с ним — точнее, на него — может быть не так уж здорово, если учесть, что она еще и живет с ним и, в сущности, является его женой.

И если Мэри без аппетита ковыряется в своей порции, Айона точно знала, что кое-кто в состоянии оценить эти кушанья по достоинству. Кто-то, кто с девяти утра убирал паб и красил стены в туалетах. Ну да, днем ей пришла помогать Мэри, но все равно она сегодня так много убиралась, что от запаха полироля уже болела голова.

Она пожирала баранину голодными глазами.

Она могла бы и Мэри дать пару советов, чтобы та поосторожнее была с аэрозолями и не нанюхалась такой отравы.

— Айона, ради Бога, чем быстрее я тебе все покажу, тем быстрее мы сможем поесть. Мне нужно убедиться, что ты знаешь, как со всем этим обращаться.

В голосе Ангуса было что-то, из-за чего ноги сами понесли Айону в сторону бара, хотя она несомненно все еще думала о баранине. Она нахмурилась. Это не так уж хорошо, да?

— Подвиньтесь, — сказал Нед, подходя с большой тарелкой пирога и пюре. За ним подошли Габриэл и Тамара. Габриэл взял себе баранину, а на тарелке Тамары, вопреки всем прежним протестам против «черного мяса» и выпечки, был большой кусок пирога и столько картошки, что хватило бы на год всем жителям какого-нибудь ирландского городка.

— И ты собираешься все это съесть? — Джим уставился в ее тарелку, вспоминая, как, бывало, предлагал ей сэндвич с беконом, а Тамару буквально начинало тошнить от одной мысли об этом.

Она посмотрела на него с ангельским видом, и все ее лицо выразило непонимание.

— Джим, а ты еще не пробовал этот пирог? Он просто…

— Он великолепен, — заявил Нед, а все они знали, что Нед просто так не делает комплиментов другим поварам. — На высоте, черт возьми.

Джим отправил в рот вилку с куском пирога. Это было его любимое блюдо — пирог с мясом и почками, но мысль о том, что приготовил его Златовласый Бог Гриля, как-то приглушала аромат. Не то чтобы испепелила пирог прямо у него во рту, но аппетит был, конечно, совсем не тот.

— Вся говядина и овощи — натуральные, без добавок, — сказал Нед, утащив кусок горячего мяса с тарелки Джима. — Приготовлен в пиве «Дженнингс». Просто сказка. Не надо придумывать, с чем его подать, — настолько хорош.

— Сказка, — промурлыкала Тамара, бросив на Габриэла быстрый взгляд из-под длинных ресниц.

— Что творится с Мэри? Она почти не притронулась к баранине, — встревоженно спросил Ангус, встав позади рядов сложенных один в другой мутных стаканов. Стаканы служили пока только прикрытием для наблюдения — для других целей они были бы слишком грязными. — Ты не думаешь, что мясо не получилось? Не стоит ли мне все разузнать? Может быть, она ничего не говорит, чтобы не расстраивать Неда? Потому что мы должны знать, что именно не получилось у нас на должном уровне. Я хочу сказать, нам нужно понять, что за поставщики нам попались. Если мы сейчас их не приструним, то потом весь год будем получать негодное мясо…

Айона, не перебивая его, наблюдала за Мэри. Та как будто не обращала внимания на спектакль, который происходил вокруг: Габриэл и Тамара бросали друг на друга пылкие взгляды, как будто состояли в каком-то арийском клубе взаимолюбования, а Джим мрачно баловался с пюре, поднимая его на вилку, а потом снова размазывая по тарелке, как дошкольник.

Нед, казалось, полностью сосредоточился на поданных блюдах — он пробовал все, в том числе и с чужих тарелок, глубокомысленно нахмурив брови.

Айона не отрицала, что такое страстное отношение к вкусной пище казалось ей в мужчине очень привлекательным. Именно с этого когда-то началось ее увлечение Ангусом: он так явно, с безумной настойчивостью, стремился раздобыть идеальный соус «Песто»[41], еще даже в университетские годы; Айона честно признавала, что до двадцати одного года ни разу не видела свежего базилика, не говоря уже о кедровых орехах.

— Впрочем, она вообще неважно выглядит, — продолжал Ангус, затаившись за стаканами. — Тебе не кажется? То есть с бараниной, возможно, все в порядке, а у Мэри какие-то проблемы. М-м? Айона? Айона.

Айона снова сосредоточилась на Мэри. Та выглядела неважно, но ведь стоит на это намекнуть, и она все просто свалит на простуду. Кроме того, она пришла ровно в три тридцать, а, как Айона знала, в это время занятия в школе только заканчивались. Мэри никогда не уходила раньше времени, а для того, чтобы добраться сюда через лондонские улицы в такое время дня, требовалось три четверти часа, не меньше, — так что она пришла не из школы, но откуда?

— Айона? Ты меня слушаешь?

Она машинально подняла глаза, не оборачиваясь.

— Ты записала, как зовут того помощника в фирме, поставляющей нам мясо? — Ангус пристально посмотрел на нее. — Да ладно, не важно. Теперь ты поняла, как пользоваться посудомоечной машиной?

— Я думала, что придет и начальник Джима, — сказала Айона и с сознанием долга стала возиться с машиной, демонстрируя свою старательность. — Чтобы попробовать невероятные блюда, приготовленные в кухне Неда Лоутера, и вообще повосхищаться, что мы сделали на месте паба, где раньше была только грязь и паразиты.

Ангус посмотрел на часы.

— Мартин? Он собирался. То есть думал, что собирается. Но он позвонил Джиму около шести и сказал, что прийти не сможет. Возможно, заскочит завтра, посмотрит, как тут дела.

Айона подняла брови.

— Ну, мы, должно быть, все эти годы просто недооценивали Джима.

— То есть?

— Ну, ведь до сих пор никто из «Оверворлд» не зашел проверить, как идут дела, да? За всем следил один Джим. А ведь вложены такие деньги! — Айона протерла стойку новенькой салфеткой из той партии, которую им привезли сегодня утром. Пока что она была белая, как свежеокрашенный потолок. — Если бы я столько вложила в это заведение, я бы кого-нибудь обязательно приковала к барной стойке, чтобы он за всем присмотрел. Ну, или бы на площадке всегда был бы человек, которому я очень доверяю.

— М-м, — уклончиво согласился Ангус. — Как ты думаешь, знает ли большинство наших посетителей, что такое лангусты? Или нужно быть проще и заменить их креветками?

Айона посмотрела на него. Ангус что-то писал на одном из меню для ланчей, которое подготовил Нед, записывал на полях округленные суммы, считал что-то на калькуляторе, который теперь постоянно держал в кармане рубашки, где раньше была расческа. A у нее так и чесались руки схватить ручку и написать, поверх всех его расчетов, огромную сумму, которую перечислил «Оверворлд» на счет паба на прошлой неделе, — она все никак не могла представить себе столько денег сразу. Джим и Ангус относились к этому, по всей видимости, непринужденно, а Неда вроде бы не волновала финансовая сторона дела, так как пока что простое и добротное оборудование его кухни работало превосходно.

У Айоны началось непроизвольное слюноотделение от одной мысли о шафрановом пюре. Такие большие цифры пугали ее. Ей было с ними не справиться, ведь она привыкла получать только чаевые, да еще небольшие суммы за свои картины. А при таких вложениях проект становился серьезным, очень серьезным, и как будто переставал быть тем, чем она так непрофессионально занималась. Но для Ангуса…

По спине у нее прокатилась холодная волна ужаса.

Нед снова застучал по металлическому окошку для готовых блюд.

— Готово! Готово! Третий столик! Господи, Айона, подъем! Подъем!

Она посмотрела в его сторону и увидела, что за спиной у Неда стоит Габриэл и посыпает сахарной пудрой клубнику в шоколаде. Рядом стояло еще одно огромное белое блюдо, на котором мерцал карамельный крем, окруженный темным соусом и густыми сливками. Казалось, Мэри и Джим полностью увлечены едой, но Айона опытным взглядом тут же определила, что Мэри думает о другом. Она настолько выразительно жестикулировала, что чувствовалась некоторая наигранность.

Ангус как-то встрепенулся, и она подумала, что он мог тоже это заметить.

— Милый, не делай этого, — сказала она, положив ладонь ему на плечо, — давай я с ней поговорю…

— Клубника? Зимой? — Ангус сразу же отложил свои математические выкладки. — Нет, нет, нет и нет. Нет и еще раз нет. Мы же говорили, у нас будут только блюда из тех продуктов, которые в это время года бывают в Англии… — Он бросил ручку и вышел из-за стойки. — Нед, нельзя готовить клубнику! Она же импортная!

Айона побежала за готовыми блюдами.

Глава 18

— Доброе утро, милая!

Джимми Пейдж махнул на прощание длинными пальцами и перевесил через плечо свою знаменитую гитару Яркие лучи заходящего солнца заставили его зажмуриться, так что вокруг карих глаз появились морщинки, — он улыбнулся. Айона протянула руку, чтобы не дать ему уйти, и увидела, что ее ногти стали синими. Как и остальная часть руки.

Ее накрыла какая-то тень. Ей казалось, что еще рано просыпаться. Сегодня же вторник, правда? А по вторникам она работала только днем и вечером.

Джимми Пейдж, которого подсознание Айоны почему-то жестоко превращало из образа времен 1968 года — божества рок-музыки — в его же, но уже в сегодняшнем виде, скажем так, не особенно эфемерном, — рядом с ним был музыкант, которого она узнавала, хотя не знала по имени, — явно шел прочь от нее где-то на автостоянке, и оба выглядели несколько размыто, потому что фотографий, где они стояли бы спиной, Айона никогда не видела, и, вот проклятье, Джимми Пейдж постепенно превращался в ее дядю Эдвина…

— Просыпайся, понюхай, какой кофе!

…и она все еще стояла у дверей дешевого ресторанчика где-то на глубоком юге, в этой смешной форме официантки, — возможно, это были нездоровые последствия ее увлечения «Твин Пикс», — форма была ей явно мала, и ткань в клетку была не к лицу, а в руках она держала полный кофейник, который…

Рука, несомненно не принадлежавшая ни Джимми Пейджу, ни тому рок-музыканту, сдернула с нее одеяло и подергала за майку.

Айона отбросила эту руку, отчаянно стараясь досмотреть сон, — ей давно уже не снилось ничего настолько потрясающего, но было слишком поздно. Она раздраженно открыла глаза, и яркие утренние лучи, осветившие белые простыни, спугнули роившиеся в ее голове образы, и вернуть ушедших музыкантов было уже невозможно — ни с гитарами, ни без.

Она села и постаралась не выглядеть совсем уж рассвирепевшей. Ангус сидел на краю кровати и держал полный кофейник и доску с гренками — ту самую доску, на которой он стоял, когда красил кухню. Он принес даже мисочку джема и масло — его он положил на ту самую тарелку, которую сделали она и Мэри, когда Мэри проверяла, насколько возможно заняться с третьеклассниками гончарным мастерством. Тарелка имела форму космического корабля. Серьезно пострадавшего при столкновениях с метеоритами.

— С днем рож-де-е-ния! — пропел Ангус, широко раскрыв объятия.

Айона тайком протерла пальцами заспанные глаза и увидела, что по всей кровати рассыпаны пестрые шоколадные яйца. Последние несколько недель она так поздно ложилась и так рано вставала, что впервые в жизни совершенно забыла про свой день рождения. В последнее время дни перетекали друг в друга, как мазки краски на мокрой бумаге, — она была совершенно уверена, что день рождения будет на пару дней позже. Вот так и понимаешь, что ушла молодость.

— Я даже дождался точного времени твоего рождения — 6.47 — и только тогда тебя разбудил, — гордо пояснил Ангус.

Айона сонно улыбнулась. «Как же это мило с его стороны», — подумала она.

«В восемь тридцать тоже был бы мой день рождения, — возразил какой-то другой участок ее мозга. — Тогда я бы успела и побывать в кадиллаке вместе с Джимми Пейджем, или даже на кадиллаке, и насладиться ароматным кофе».

Она открыла было рот, чтобы поблагодарить, но почувствовала: что-то горит. Ей не хотелось начинать день своего рождения, наорав на Ангуса за то, что он спалил дом, поэтому она просто кивнула в сторону кухни и подняла брови. Ангус хлопнул себя по голове, убежал на кухню и вернулся с тарелкой, на которой возвышалась гора блинов, — казалось, что на них вылита целая бутылка кленового сиропа.

— Прости, я оставил их в духовке, чтобы не остыли, пока жарил гренки. — Он посмотрел вокруг, соображая, на что бы это все поставить, потом вынул из корзинки с грязным бельем старую синюю рубашку и положил ее на кровать, в качестве скатерти для завтрака. — Очень хорошо.

— Классный завтрак, мой милый повар.

— Прости, что разбудил. — Он уселся на кровати, рассеянным жестом вынув из трусов-боксеров пару шоколадных яиц. — Но мне сегодня нужно пораньше отправиться в паб. Я должен поговорить с Недом насчет ланчей, и еще нужно проконтролировать качество продуктов, которые нам привезут.

— С рыбой все еще какие-то проблемы?

Ангус кивнул, сложил блин пополам и отправил его в рот целиком. Возмущение Неда по поводу дрянной рыбы не произвело на поставщиков должного влияния, поэтому пришлось отправить к ним тяжелую артиллерию. А если и Ангус ничего не добьется, останется только попросить это сделать Мэри.

Он слизал с пальцев сироп.

— А про подарки ты спросить не собираешься?

— Подарки? Ты приготовил мне подарки? На день рождения? — Она свесилась с края кровати и посмотрела, не стоят ли на полу большие коробки с подарками. Коробки с картинками из диснеевских мультиков, с большими бантами и отверстиями для воздуха. — Это щенок? Ты купил мне щенка? Ну скажи, это же правда, да? Крошечного щенка, с которым мы будем гулять, а иногда будем приводить в бар, и он написает во все Тамарины иронические плевательницы.

— Кое-что получше. — Ангус самодовольно улыбнулся и еще раз намазал маслом свой четвертый блинчик.

— А может быть что-то лучше щенка? — Айона, все еще сидя в кровати, приподнялась повыше и оглядела комнату. Подарков было как-то не видно. — Два щенка? — Она вылезла из кровати и стала осматривать комнату, — пижамные штаны на ней были клетчатые.

— Не почту ли там принесли? — сказал Ангус, поднося руку к уху жестом актера из любительской труппы.

Айона поспешила в прихожую, где к двери были небрежно прислонены три конверта — они как будто совсем не боялись, что через полчасика их завалит разного рода счетами. Она схватила их и пошла обратно в спальню, где Ангус разливал кофе, — он включил обогреватель, потому что было прохладно.

— Ой, нет, подожди. Открывать нужно в определенном порядке, — сказал он, выхватив их у нее и вручив кружку. — Первым возьми… вот этот.

Айона взяла белый конверт и вскрыла его ножом для масла. Подарки Ангуса всегда были строго упорядочены. Он обдумывал их, как будто военные операции. Даже открытки подбирались самым серьезным образом.

В этом году открытка была не особенно праздничная — на ней изображался R-101[42] незадолго до момента взрыва, но зато с точки зрения содержания она заслуживала самой высокой оценки, с учетом того, что Ангус серебристой ручкой зачеркнул R-101 и написал сверху Pb.

— О, здорово, — сказала Айона, пряча озябшие ноги под одеяло. — Свинцовый дирижабль[43]. А это что? — Она рассмотрела выпавшую из конверта карточку. — О, вау! Билет на год в Музей Виктории и Альберта[44]! Спасибо!

— А также в Музей наук и в Музей естественной истории, — пояснил Ангус. — Билет на двоих взрослых. Ты сможешь пригласить Тамару. Мне кажется, у них там есть целый отдел, посвященный домашнему хозяйству всех эпох.

Айона крепко обняла его, наклонившись над чашкой кофе.

— Ну да, надо же ей с чего-то начинать, кажется… Сладкий мой, как это мило с твоей стороны! Знаешь, я там не была с тех пор, как они начали брать плату за вход!

Когда Айона начала учиться в художественной школе и только что переселилась к Ангусу, почти каждое воскресенье они отправлялись туда вместе: Ангус сидел в кафе с газетой, а она бродила по всему музею с блокнотом и делала наброски, собирая интересные идеи для своих работ. И теперь каждый раз, проходя мимо витой ограды, она думала об Ангусе. Он всегда так чуток — заметил, что она не может платить за билет. И как это замечательно — ведь подарком можно воспользоваться вместе, — в последнее время у них стало так мало свободного времени.

— Ну, пора перейти к следующему… — Он протянул ей второй конверт.

— Там еще что-то?

Ангус посмотрел на часы и взмахнул руками, будто плавниками.

Айона взяла конверт из коричневой бумаги, одновременно засунув в рот блин. Конверт легко сгибался, казалось, что в нем ничего нет.

Теперь Ангус смотрел на нее, а в глазах его светилось еле сдерживаемое ликование.

С легким трепетом Айона открыла конверт и вытряхнула его содержимое. И тут-то легкий трепет превратился в сильное смятение.

Предупреждающие знаки для учебного автомобиля, буквы L.

— Они магнитные, и ты можешь прилепить их к любой машине, — гордо поведал Ангус.

Блин как будто распух и застрял у нее в горле. Но оставался и еще один конверт.

— Спасибо, дорогой, — с трудом проговорила она. — Ты собираешься… — Она хотела сказать «…дать мне вот тот конверт?», но ее так подмывало вместо этого крикнуть: «…собираешься убить меня, ублюдок?!», что она сжала губы и молча кивнула, указывая на конверт.

Ангус, который уже не мог сдержать счастливой улыбки, взял конверт с подушки и торжественно преподнес его.

Айона постаралась взять себя в руки, но никак не могла открыть конверт.

Как печально получается: подарок, который так мечтал вручить ей Ангус, был для нее самым страшным кошмаром. Мысль, что нужно научиться водить машину, вызывала у Айоны примерно такой же восторг, как если бы ее просили научиться делать чучела из домашних зверюшек.

— Поскорее! — лучезарно улыбнулся Ангус. — Я умираю от нетерпения!

— М-м-м, — промычала Айона. Ей казалось, что ее пальцы превратились в сосиски.

Было невозможно подобрать хоть какое-то логическое объяснение тому паническому ужасу, который она испытывала перед вождением, тем более что она относилась как раз к тому типу девушек, которых больше всего интересуют машины и гитары. Ее юность прошла в воображаемом захолустье где-то в Нью-Джерси, где обитала лишь она и Брюс Спрингстин. Подростком она фантазировала о том, как проедет по всей Америке на «корветт», — будет орать радио, а в багажнике припасен ящик пива «Будвайзер». Она ни за что не стала бы встречаться с парнем, у которого была бы неудачная коллекция дисков или дешевый «ниссан». И Айона не спорила, что кайф, который получаешь, когда тебя везут на большой скорости, все же не сравнится с тем, когда ведешь сам.

Но стоило ей сесть за руль, как срабатывал глубоко укоренившийся инстинкт, что-то вроде самосохранения, и она буквально чувствовала тошноту. Теоретически Айона вполне соглашалась, что ей стоило бы водить, — и ведь ей так нравились некоторые красивые машины, — но, сев за руль, она тут же ощущала какое-то животное чувство, которое заставляло ее немедленно вылезти из машины. Иногда она подумывала, не была ли она в прошлой жизни одной из тех шимпанзе, которых используют при испытании ударной прочности автомобилей.

— Давай открывай, — сказал Ангус. — Или я его тебе сам открою!

Айона открыла конверт краем заколки, потому что нож был уже измазан маслом. Внутри лежала очередная открытка, с изображением стильного серебристого «йенсен интерсептора»[45]. Внутри двойной открытки — чтобы перестали дрожать руки, Айона прикусила нижнюю губу, в которой ощущалась сильная пульсация крови, — лежала квитанция за пятнадцать уроков вождения.

— Хотя мне и не дано понять, почему ты не могла сделать это восемь лет назад, за деньги своего отца, — сказал Ангус, подъедая еще один блин. — Ты просто не представляешь, сколько сейчас стоят уроки. Я-то, когда учился, платил пятерку за урок.

— А он и платил за мои уроки, — обессиленно проговорила Айона. — За много-много уроков. Все равно, когда ты учился, на дорогах едва ли набирался десяток машин.

Ангус был из тех, кому повезло обладать врожденным водительским инстинктом. Он сдал на права в тот самый день, когда ему исполнилось семнадцать, — и, хотя водил так давно, получил всего несколько предупреждений за превышение скорости.

— А мне кажется, что на всю Камбрию было тогда сорок две машины. — Ангус толстым слоем намазал масло на очередной блин, — Айона пристально смотрела на него. — Да, а в автошколе сказали, что за пятнадцать уроков ты наверняка все освоишь, если между занятиями будешь тренироваться с нами. Первый урок в конце недели. Я официально освобождаю тебя от работы на это время.

— В конце этой недели? — спросила Айона. Сердце ее упало в какие-то темные глубины. Последний раз она испытывала такое непередаваемое внутреннее сопротивление — так тормозят велосипед у края обрыва — очень давно, — когда в первую неделю учебы в школе узнала про то, что придется пользоваться общими душевыми. — Но… у меня нет подходящей обуви.

— Мне не хотелось испортить сюрприз, но, как мне кажется, сегодня днем вы с Тамарой отправитесь в магазин. У тебя сегодня выходной, не забывай, а у нее свободно только утро. Поэтому тебе стоит поторопиться. — Ангус положил дощечку на пол и лег на одеяло, поверх Айоны. Его тяжесть приятно давила ей на ноги.

— Тебе не нравятся твои милые подарки?

— Спасибо тебе за эти милые подарки, Ангус. Ты слишком много на меня потратил…

Мозг Айоны уже прорабатывал то, что ей предстояло сделать в конце недели. Где она будет учиться? Не в этом районе, конечно же? Правда? Здесь же по обеим сторонам дороги машины припаркованы в два ряда.

— Пора тебе научиться водить, моя милая. И тебе это очень понравится — как только у тебя пройдет первое потрясение. — Он зарылся головой в одеяло на уровне ее живота. — Как только у нас пройдет первое потрясение.

— Я это уже слышала. Я ведь восемь лет откладывала этот момент, ты не заметил?

— Тогда можно считать, что к пятнице ты вполне готова.

— Ангус… — Она посмотрела на него самым жалостливым щенячьим взглядом, который только смогла изобразить. До сих пор это ее всегда выручало.

— Айона, — твердо сказал он. — Ты же хочешь вести телепередачу?

— Да, — бессильно согласилась она.

— Но тебя же не станут снимать, если машину, в которой ты сидишь, придется толкать сзади? — убедительно объяснил Ангус. — Кофе?

— И он действительно так считает, — мрачно сказала Айона. Она скинула с ног мокасины, которые присоединились к растущей горе отвергнутой обуви. — Он даже подарил мне значки для учебной машины.

— Да ведь он уже четыре года на рождество дарит тебе «Правила дорожного движения», правда? Я хочу сказать, это должно было рано или поздно произойти, — сочувственным тоном ответила Тамара. Она строго систематически обходила полки, где каждая пара обуви была выставлена со вкусом, на достаточном расстоянии от соседних, — а Айона уже утратила всякий интерес, еще быстрее, чем обычно. — Вот эти ты мерила? — Она махнула в сторону карамельного цвета лодочек без каблука.

— На мой размер таких не делают. — Айона сердито посмотрела на свои длинные пальцы на ногах. — Как же это так вышло, что ступни у меня — как у супермодели ростом шесть футов, а ноги при этом — словно у толкательницы ядра из стран Восточного Блока?

— Все из-за северных генов. Человек, приспособленный для выживания в холодном климате. Больше устойчивости при работе в шахтах, рытье каналов и тому подобного. — Тамара надела на правую ногу туфельку с низким задником, нежного желтовато-розового цвета и полюбовалась на нее в зеркало.

Айона, прищурившись, посмотрела на стройные голени Тамары, изящно выглядывавшие из брючек «Капри», — Айона как-то примерила такие брюки и с ужасом поняла, что выглядит, как один из семи гномов. После чего Тамара, чтобы утешить ее и показать, что эти брюки будут смотреться ужасно на ком угодно, примерила их и была вынуждена купить, потому что шли они ей невероятно. Но, честно говоря, Тамара смотрелась в них настолько потрясающе, что Айона и завидовать не могла. Нельзя же завидовать ирландским сеттерам за то, что их шерсть от природы имеет такой великолепный темно-рыжий цвет.

— А у тебя? — спросила она. — Гены наполовину с юга Англии, а наполовину из Франции? Идеальны для походов по магазинам и сидения с бокальчиком вина.

— Вот то, что нужно, — весело сказала Тамара. — Можно мне померить вот такие, пожалуйста? Шестого размера? — Она передала продавщице туфли на козьей ножке и присела рядом с Айоной на плюшевую скамеечку для примерки. — Не грусти. Сегодня же твой день рождения. И ты младше Ангуса.

— Первый урок в конце недели.

— Где?

— Не знаю. Я до сих пор не сумела себя заставить посмотреть квитанцию. — Айона нерешительно засунула ногу в одну из замшевых мокасин. Ей было невыносимо думать, что обувь, которую она сейчас купит, обречена ассоциироваться в ее сознании с невзгодами и мучениями. Грустно было уже само по себе то, что нужно купить туфли без каблука, а тем более, когда их тебе собираются подарить. Вместо них можно было бы купить легкомысленные атласные туфельки. Или удобную обувь для работы за стойкой бара.

— Давай сюда сумку. — Тамара стала искать конверт с квитанциями. — Кстати, у тебя звонит телефон.

— А почему бы тебе не ответить вместо меня?

— Вы хотели бы примерить что-нибудь еще? — Продавщица вернулась и принесла Тамаре элегантные туфли с низким задником, — пришлось обойти всю гору обуви, которую забраковала Айона.

— Думаю, не надо. — Айона попыталась улыбнуться, но ей это плохо удалось. Все, связанное с вождением, казалось ей просто пощечиной самолюбию. Даже обувь, черт подери.

— Это Мэри, — сказала Тамара, передавая ей телефон. — Спасибо, — лучезарно улыбнулась она, достала туфли из коробки и надела их. Из открытых носов маленькими розовыми жемчужинами выглядывали ее лакированные ноготки. — Знаешь, я бы водила вот в таких. Каблук совсем маленький.

Да, живут же некоторые, прямо как Дорис Дэй[46], с завистью подумала Айона.

— Алло?

— С днем рождения! — Из трубки приглушенно доносились крики и визги, судя по всему Мэри звонила с детской площадки. — Я слышала, что Ангус преподнес тебе особый подарок.

— Я-то думала, ты звонишь, чтобы сказать, что Крис что-то подхватил на Малави[47].

— Хо-хо-хо-хо. Одну туфлю дарю я, поэтому не вздумай, пока ходишь по магазинам с Брижит Бардо, в припадке жалости к себе купить что-нибудь безвкусное.

Айона посмотрела на брюки «Капри», которые в тот момент оказались поблизости, и подивилась тому, насколько стройные у Тамары бедра.

— Сегодня она больше напоминает Дорис Дэй. А мне все мало. Ступни у меня слишком большие для автомобиля. Может, позвонишь Ангусу и скажешь, что мне водить будет опасно? С такой ногой я в любой момент могу нажать на газ вместо тормоза.

Послышался вздох, а затем режущий ухо свисток.

— Арчи! — завопила Мэри. — Сейчас же отстань от Шарлотты, или я конфискую твой мобильный!

Тамара вздрогнула, увидев, что Айона отодвинула телефон подальше от уха.

— А теперь немедленно передай телефон продавщице, — продолжала вопить Мэри, забыв придать своему голосу более подходящий для разговора с Айоной тон.

Айона послушно передала трубку.

— А нужны ли мне на самом деле эти туфли? — спросила Тамара, печально глянув на свои ноги. — Меня тревожит, не пытаюсь ли я компенсировать обувью отсутствие парня. А гардероб мой полон, и дневник пуст.

— Ты снова читала «Дневник Бриджит Джонс»?

— Нет, я читала «Конфуция, изложенного с точки зрения современной жизни».

— Тебе бы стоит перейти на «Дейли мейл», душечка.

— Да, — промямлила продавщица. — Конечно. Думаю, мы можем… Да. Хорошо. Да, так я сейчас и сделаю. — Она скользнула рукой в свою роскошную прическу и начала нервно крутить волосы — прядки торчали в стороны, как крысиные хвостики. — Спасибо. Нет, что вы, конечно нет. — Она, с выражением сильнейшего потрясения, передала телефон Айоне и почти бегом понеслась в подсобное помещение.

— Он не понимает, что я просто не хочу водить, — грустно продолжала Айона. — Он просто принимает мой интерес к машинам за желание самой сесть за руль, — и не замечает, что интерес вызван в основном сериалом «Тандербердз»[48]. У леди Пенелопы[49] были классные костюмы, классные автомобили и классный, хотя и потрепанный, верный слуга, который вел ее машину, пока она подклеивала накладные ресницы.

— Понятно, — сказала Тамара, элегантно сделала несколько шажков и ловко развернулась на одном носке, глянув на вторую ногу в зеркало.

— Да черт возьми, почему бы тебе не взять эти туфли себе, а мне ты бы купила новую тушь или что-нибудь этакое? Я не скажу Мэри, и, будем говорить откровенно, водить я не собираюсь, поэтому мне на самом деле не нужны такие туфли. Ты могла бы мне купить трусы с утягивающим эффектом. Мэри бы это одобрила. А еще мне нужны новые футболки, в которых было бы прилично работать в пабе.

На лице Тамары промелькнуло выражение, в котором читалось и чувство вины, и восхищение, — в тот самый момент продавщица вновь появилась, с новой коробкой в руках.

— Мне кажется, эти она уже приме… — быстро начала Тамара, но продавщица уже вытряхивала из туфель бумажные вкладыши, с рвением человека, которому «все сказали».

Айона осмотрела предлагаемые туфли: они были из мягкой коричневой замши, на клиновидном каблучке, а по заднику шли стразы. И по размеру они подошли ей идеально. Она даже казалась немного выше. Самым невероятным образом нога выглядела меньше. Вот так волшебный башмачок.

— А почему я их раньше не видела? — спросила Айона, надевая вторую, которая подошла так же замечательно. Она сделала вид, что нажимает на сцепление, и мышцы голени вдруг сразу заболели.

— Нет, ты их видела. Но на полке была выставлена пара сиреневого цвета. — Тамара сняла туфли с низким задником, бросив на них в последний раз полный сожаления взгляд. — Я, в отличие от некоторых, не знаю наизусть все названия расцветок.

— Ну, это мне будет урок — не ходить по магазинам с пророчицей.

— Ну спасибо.

Айона встала и посмотрела на свое отражение в большом зеркале в конце торгового зала.

— Не обижайся, Тамара, но она действительно знает. Она этим живет. Нам всем стоит брать с нее пример. Можно нам вот эти, пожалуйста?

— Нет, если ты собираешься играть роль Мэри, отправившейся за покупками, то надо говорить только «Упакуйте и пробейте!».

Айона сняла туфли, закатала джинсы и снова надела ботинки, стараясь не смотреть на свои голени, которые казались еще более колючими по контрасту с гладкой кожей Тамары.

— Когда ты только успеваешь делать депиляцию?

— А я ее и не делаю. Я нашла в Бау место, где мне ее делают, и совсем недорого.

— Ну да, как же иначе.

— Да, и они там используют сахар. Я не доверяю химикатам, ведь никогда не знаешь, из чего они там сделаны.

— Я хотела сказать… — заговорила было Айона, но остановилась. Тамара жила совсем в другом мире, не в том, где привыкла жить сама Айона. Основные действующие лица были те же, но события развивались по совершенно иному принципу. Так отличается жизнь в реальном городе Далласе от сюжета одноименной мыльной оперы.

— Ангус считает, что вы все могли бы со мной позаниматься, — сказала она, застегивая молнии на ботинках. — Не думай, что сможешь избежать этой участи. Он рассуждает так, будто это какая-то программа социальной помощи. С целью реабилитировать Айону, дать ей шанс истратить все ее деньги на бензин и стать достойным участником автодорожных скандалов.

— Ой, на самом деле, раз уж мы об этом заговорили, у меня-то, кажется, права только на мотороллер.

— Хорошая отговорка. А он говорит, что занимался с тобой перед экзаменом.

— Как бы то ни было, не делай только вид, что не хочешь учиться из соображений охраны окружающей среды. — Тамара встала и неохотно отправила туфли с низким задником обратно на стул. — Мы все знаем, что тебе просто нравится, когда тебя всюду отвозит Ангус.

— Это не так.

Айона замолчала. Ей и правда нравилось, когда ее возил Ангус: отчасти из-за того, что это было удобно, отчасти потому, что в ее полном распоряжении оказывалась стереосистема и музыку выбирала только она. Но в последнее время Ангус все меньше и меньше сдерживался и так орал от возмущения, что в лучшем случае все эти вопли слышала сидевшая рядом Айона, но в худшем случае крики доносились через открытые окна и до всех остальных, включая тех, к кому он, собственно, и обращался. А раз уж эти ужасные, с точки зрения Айоны, люди могли спокойно водить в таком духе, не испытывая ни чувства вины, ни парализующего страха, то они могли и полезть как следует разобраться с Ангусом, — не все будут терпеть, как на них покрикивают из красной итальянской гоночной машины, выговаривая слова на манер высших слоев общества. А голос Ангуса разносился значительно дальше, чем он думал.

Айона невольно вздрогнула.

— Нет, я просто не выношу, когда все, кто узнает, что ты учишься водить, начинают разговаривать с тобой, как с беспомощной дамочкой. И еще эту чушь насчет того, что «водить начинаешь учиться уже после того, как сдашь экзамен».

— Но это так и есть… — начала было Тамара.

Айона предостерегающе подняла руку.

— Больше можешь не продолжать. Ты, несомненно, входишь в их число.

— Тебе нужно поговорить с Мэри, — сказала Тамара, когда они вышли из магазина и пошли обратно по Кинг-роуд в сторону универмага «Хилз», чтобы Тамара могла нежно прикоснуться к каким-нибудь бежевым керамическим вещицам. — Водит она ужасно. И у нее скоро будет масса свободного времени, потому что начинаются каникулы. И живет она на юге Лондона, поэтому сможет тебя научить паре премудростей, которые помогут избежать столкновений.

— Мэри водит просто потрясающе, — поправила ее Айона. — Она сначала провалила экзамен три раза — в течение двух с половиной месяцев, ей тогда еще не было восемнадцати, но сдала сразу после того, как отец свозил ее куда-то в Эссекс на ралли.

— Этого я не знала.

— Поэтому в списке моих возможных наставников она занимает первое место.

— Крис тоже умеет водить.

— Он в этом списке идет на последнем месте. Если не считать моего отца и лорда Волана де Морта.

Тамара посмотрела на нее с искренней жалостью.

— Это же совсем не трудно, Айона. Если только нет каких-нибудь глубоко скрытых причин, по которым ты так этого не хочешь. Может быть, твоя мать во время беременности попала в аварию? Или что-нибудь в таком роде?

— Ничего подобного. — Если бы все на свете можно было объяснить по универсальной Тамариной теории психологических травм… — Я просто не создана быть водителем. У меня плохая координация, — объяснила Айона, ловко обойдя двухместную сидячую коляску.

Если бы при этом она не оттеснила Тамару на проезжую часть, оставалось бы только поражаться несвоевременности такого заявления.

— Нед умеет водить, — сказала Тамара с наигранной непринужденностью.

Айона повернула голову и наступила на пятку шедшей впереди Тамаре. Она ожидала услышать поток проклятий, потому что видела, что Тамарин белый ботинок испачкан уличной грязью (хотя Тамара явно не могла этого сразу заметить), но, с другой стороны, и сама Тамара могла бы ожидать такой же реакции.

— И вот, как будто случайно, она затронула в разговоре эту тему.

— Что-что?

— Да ничего. Да, я знаю, что Нед умеет водить. Но ты никогда не садилась к нему в машину, а то бы не стала мне такое предлагать.

— Как ты думаешь, я ему нравлюсь? — неожиданно спросила Тамара.

— Как ты думаешь, нам по шестнадцать лет?

Айона вышла на пешеходный переход возле муниципалитета Челси и посмотрела на проезжающий транспорт. Тамара делала вид, что внимательно разглядывает витрину магазина «Дейзи и Том», на которой были выставлены плюшевые мишки, собравшиеся на пикник, но, поскольку, как отлично знала Айона, ад в Тамарином представлении состоял в том, чтобы безвылазно сидеть дома с десятью детьми, слушать старые альбомы Рольфа Харриса[50] и держать в холодильнике двадцать порций шоколадного мороженого, выглядел ее интерес к витрине не совсем убедительно. У Айоны начинала болеть голова.

— А про это можешь и не мечтать, — бросила она через плечо. — Неда не интересуют никакие дети, ну, кроме тех французиков, которые делают потрясающие маленькие сырки. Вы позволите мне перейти дорогу? — риторически спросила она у блондинки, управлявшей джипом так, как будто это был сорвавшийся с привязи слон. — Позволите? Спасибо, мадам.

— Господи, Айона, что это с тобой? — Тамаре приходилось бежать, чтобы угнаться за идущей большими шагами Айоной, — изысканный стук ее каблучков по тротуару резко контрастировал с решительной поступью Айоны.

— Ничего!

— Да ты что, в самом деле, сегодня же твой день рождения, а ты ведешь себя так, как будто сейчас последний день налогового года. — Тамара решила больше не говорить про Неда — эту тему можно затронуть позже. — Хорошо тебе говорить — ты уже живешь вместе с мужчиной своей мечты.

Айона замедлила шаг и распахнула стеклянную дверь магазина «Хилз».

— Извини. — Она прошла внутрь и стала брать в руки то один, то другой предмет посуды, кремового цвета. — Прости, я не хотела. — Она вздохнула, перевернула чашку с грубо напечатанным рисунком и заметно вздрогнула, увидев цену. — Господи, стоит и мне заняться керамикой. Чем больше наляпаешь, тем больше платят.

Тамара внимательно наблюдала за ней из-за стенда с сияющими кастрюльками. Айона недовольно подняла брови, и по тому, как дрожала в ее руках чашка, было понятно, что она тяжело дышит.

— У тебя… проблемы в личной жизни? — рискнула предположить Тамара. Она не привыкла давать Айоне советы. Всегда было наоборот. В действительности, ей раньше и в голову не приходило, что у Айоны могут быть проблемы. Все три года, что они были знакомы, у Айоны был любимый мужчина, талант, куча друзей и шевелюра, не требующая мелирования. Все как будто идеально. Благодаря чему, на Тамарин взгляд (несколько завистливый), именно Айона была в состоянии помочь ей решить проблему отсутствия всего вышеперечисленного.

Айона сердито покрутила в руках синюю тарелку для спагетти.

— В личной жизни? Едва ли.

— Тогда что же с тобой? — настаивала Тамара, хотя с трудом представляла, что будет делать, если Айона все ей откроет.

— Да мне бы просто хотелось, чтобы вы все отстали от меня с разговорами об уроках вождения! — выпалила Айона. Сама того не замечая, она взяла в руку тарелку для спагетти и направила ее на Тамару, как какое-то оружие. — Может быть, — это только предположение, — я хоть иногда знаю лучше вас, что для меня хорошо, а что плохо! И особенно когда дело касается тебя! То есть ты же, в отличие от остальных, обычно относишься ко мне, как к нормальному взрослому человеку. Поэтому раз уж я говорю, что не хочу чего-то делать, то уж будь любезна по крайней мере поверить, что я знаю, о чем говорю, и с уважением отнесись к моему решению этого не делать! Боже… — Она раздраженно шагнула в сторону стеллажей со стеклянной посудой.

— О’кей. О’кей. — Тамара подняла руки и отступила, но тут же сделала шаг вперед и мягко увела Айону подальше от пирамидки с широкими бокалами для шампанского. — О’кей, не будем об этом больше. Давай я куплю тебе эту вазочку.

Глава 19

Никогда еще Айоне не казалось, что неделя пролетает так быстро. И никогда в ее жизни не было такой неприятной поездки, как эта, — казалось, что Ангус везет ее в Бромли, пытаясь заодно заработать рекордное число штрафов за превышение скорости.

Само собой, они опоздали. Все из-за новых туфель, хотя Айона подозревала, что тут не обошлось без ее подсознания, — оно пыталось взять на себя контроль над ситуацией, и в результате она необычно долго не могла решить, что надеть с новыми туфлями на низком каблуке, которые она из принципа возненавидела, хотя те смотрелись очень неплохо. И, само собой, ее медлительность пробудила в Ангусе стремление вести машину как на гонках, в предельной степени проявляя при этом водительскую нетерпимость. Ей казалось, что ее заперли в машине, где за рулем сидит автогонщик, страдающий синдромом Туррета[51].

— Только не вздумай вот так сделать во время урока, — снова подчеркивал он, догоняя на полосе обгона трепещущую «сиерру», — а то я тебя знаю.

— Или вот так, — сказал он, обгоняя огромный трейлер, а потом обернулся и ответил водителю тем же непристойным жестом, который тот показал ему сразу двумя руками.

— Или вот так, — позвонив по мобильному инструктору, чтобы предупредить о небольшом опоздании, и обгоняя при этом школьный автобус. — Водить всегда нужно внимательно. Ну е-пе-ре-се-те, когда же ты уберешься, черт побери, с этой полосы! Она для машин, а не для детских колясок! Проклятье… Ты смотришь, как я переключаю передачи, Айона?

Айона никуда не смотрела. Она закрыла лицо ладонями.

— Ну вот, Айона, — сказал приятный мужчина в свитере платочной вязки, на чье милосердие оставил ее Ангус, которому надо было еще успеть, не снося на своем пути звукоизоляционные ограждения, вернуться в центр и встретиться с представителем пивоваренной компании.

Звали ее нового инструктора Рон. Он говорил с ней так, как обращался бы массовик-затейник к нахмуренному малышу — своему единственному зрителю. Айона подумала, что за его почти сверхъестественным спокойствием и жизнерадостностью может скрываться что-то нехорошее. Вполне вероятно, пристрастие к транквилизаторам. Она вежливо улыбнулась и стала нервно возиться с ремнем безопасности. Она предпочитала с самого начала проверить, что ремни в порядке.

Рон издал сдавленный смешок:

— Ах-ха! — и подтянул рукава свитера. — Не торопись, скажи, когда будешь готова. — И он откинулся на сиденьи так, как будто ему сейчас будут делать расслабляющий индийский массаж головы.

Айона быстро глянула на него и постаралась, чтобы в ее глазах не отразилось недоверие. Большинству инструкторов по вождению, с которыми ей случалось сталкиваться, — всех их рекомендовали ей друзья, рассказывавшие об их хладнокровии и особенной доброте так, как будто представляли их на получение «Золотого сердца» из рук Эстер Ранцен[52], — так вот, большинству инструкторов приходилось через силу влезать в машину и пристегиваться для того, чтобы тут же не убежать, уже перед началом третьего занятия с ней. То, что она чаще всего не записывалась на четвертое занятие, вызывало у них только благодарность.

Айона не понимала, каким образом Рону удалось заманить ее на водительское сиденье. Она что-то не припоминала, как согласилась поменяться с ним местами; обычно ей удавалось оттянуть этот мрачный момент минут на пятьдесят пять, задавая вопросы, один сложнее другого, о системе управления двигателем в опеле «Воксхолл Корса». И она была уверена, что знает об этом лучше, чем инструктор. Благодаря лежавшим у Ангуса в туалете журналам она могла не менее двадцати минут рассуждать о доработке каналов и камер сгорания или о дифференциале повышенного трения.

Айона вцепилась в руль и в очередной раз поразилась, насколько она любит автомобили, пока находится на пассажирском сиденье, и насколько ожесточенно их ненавидит, оказавшись в трех футах оттуда, по другую сторону коробки передач. Было бы порядочнее сразу предупредить этого человека.

— Пока мы не начали, я должна сообщить, — сказала она, делая медленные вдохи через нос, как советовал Тамарин учитель рейки, — что я очень ненавижу вождение и очень его боюсь. — Вдохи через нос звучали по-лошадиному шумно, но Рон как будто этого не замечал.

К тому же на лице у него появилась изумленная улыбка — почти так же улыбался Ангус, как только они начинали «обсуждать», как Айона «боится водить машину».

— Ну, Айона, ах-ха-ха! Если бы я получал фунт стерлингов за каждого ученика, который мне это говорит…

«А если бы мне давали один фунт за каждую избитую фразу, которую я слышу от инструктора, то хватило бы на то, чтобы нанять личного шофера, на полный рабочий день», — желчно подумала Айона. Но она все же продолжила, стараясь говорить как можно более приятным голосом.

— Моя подруга Тамара… — Тут она остановилась и поправила себя. — Мои друзья искренне полагают, что мне следует пройти курс специальной терапии перед тем, как учиться водить, но, как вы знаете, мой парень вбил себе в голову, что я должна научиться водить, и возможности выбора у меня практически нет… — Голос ее замер, и фраза так и повисла в тишине.

Рон просто все так же ободряюще улыбался. С учетом того, насколько не смешной была эта ситуация, он производил на нее впечатление человека слегка помешанного.

Айона вздохнула и бросила взгляд на часы, а в животе у нее что-то бурлило, как это бывает при пищевом отравлении. На то, чтобы отвезти ее в этот удаленный район Лондона (настолько удаленный, что она здесь раньше никогда и не бывала, общественный транспорт оставался очень далеко, а на многих машинах, казалось, было установлено что-то типа глобальной системы определения координат), ушло только шесть минут от урока.

Милейший Рон улыбнулся еще шире, глаза его теперь просто переполняла симпатия, и пролистал ее новенькую зачетную книжку. Все графы, начиная с «Для чего предназначены эти кнопки?» и до «Умелое вождение с включенным радиоприемником», были воодушевляюще пусты.

«Десять пунктов обвинения, — подумала Айона. — Десять уровней, через которые предстоит тупо продираться. Сколько же для этого понадобится времени?»

— Так вот, Айона, как я говорю всем своим ученикам, которые так волнуются, я и не рассчитываю, что ты уже все знаешь. Зачем бы ты здесь сидела, если бы и так умела водить? Ха-ха! Ну а теперь я умолкаю, а ты мне покажешь все, что умеешь, чтобы мы могли понять, с чего начать.

Ангус слишком многое поведал Рону. Айона жалела, что сказала Ангусу, сколько инструкторов у нее уже было, — точно так же, как она жалела каждый раз, когда сама предоставляла ему оружие для словесной атаки. У него была ужасная привычка запоминать все, что она говорила, а потом использовать это против нее, — так загораются глаза у уличного грабителя, когда ты бесцельно крутишь на пальцах руки ключи от автомобиля, как будто стараясь отполировать костяшки. Беда была в том, что количество инструкторов, не справившихся со своей задачей, она в том разговоре преувеличила, чтобы убедить Ангуса в том, что она а) приложила большие усилия, чтобы научиться водить и б) была необучаема. Однако Ангус и Рон увидели в этом достойный вызов для педагогических способностей Рона.

Айона подумала, не изобразить ли ей, пока не поздно, полное невежество в данном вопросе.

Она почувствовала накатывающую из живота тошноту еще тогда, когда поменялась местами с Роном, и не думала, что это чувство вызвано исключительно тем, что тот забыл на водительском месте липкую на ощупь подушечку. Сейчас она уже серьезно задумывалась, не вырвет ли ее; как бы отчаянно ни пыталась она определить, откуда взялся этот животный ужас, это ей так и не удавалось. Айона чувствовала себя беспомощной четырехлетней малышкой, и ей хотелось просто выйти из машины, отдать свое временное водительское разрешение и поехать домой на автобусе.

— Айона? Мы с тобой будем заводить мотор?

— Мне этого очень не хочется делать, — сказала Айона, и голос ее предательски дрожал.

Да пусть мне придется ездить на общественном транспорте! И пусть мне придется ждать поезда в метро на Северной линии! Да я не против заплатить и за такси, когда поеду на южный берег! Или буду ездить на мини-кэбах!

— У нас включена передача? — спросил Рон, размахивая правой рукой.

Айона повернулась, чтобы посмотреть на него, но не отрывала рук от руля. То ли он собирался отсчитывать по пальцам все действия, которые необходимо произвести перед тем, как тронуться с места, то ли решил провести весь урок, изъясняясь на языке глухонемых.

Она сглотнула и покачала рычаг переключения передач туда-сюда.

— Нет.

— А что могло бы произойти, если бы, когда мы завели мотор, была включена передача?

— Сработает сцепление, и машина, если она не стоит на ручном тормозе, дернется вперед, как только включится зажигание.

— Очень хорошо! — воскликнул Рон. Айона заметила, что на его добром лице было написано облегчение и благодарность. Казалось, что его так и тянет наградить ее шоколадкой. — Я вижу, что это мы уже проходили!

— О да, — невесело сказала Айона. — Проходили.

Айона была твердо убеждена, что инструкторы по вождению — совершенно не глупые люди, если не считать того, что они решили зарабатывать себе на жизнь, позволяя возить себя по Лондону на машине тем, кто, по собственному признанию, водить не умел. И это объяснялось то ли христианским человеколюбием в сочетании с отважной верой в загробную жизнь, то ли обыкновенной самонадеянностью.

Глупые люди не могли бы, для начала, брать по двадцать фунтов за час занятий.

Рон, как она быстро обнаружила, был не только образцовым учителем — чем-то вроде послушного пони для начинающих всадников, — но исповедовал особую философию, «учение инструктора по вождению». Для Рона жизнь представляла собой бесконечный ряд вопросов, и он знал на них ответы, но тем не менее считал необходимым спросить у Айоны. Он объяснил, хотя она и не спрашивала, что намеренно непрерывно с ней болтает, потому что это поможет ей подготовиться к поездкам по городу в компании подруг, — то есть вовсе не для того, чтобы внушить ей мысль сделать аварийную остановку и проверить надувную подушку безопасности со стороны пассажира. Потому что он сам, при необходимости, заменит подушку безопасности. Когда она будет водить получше, пообещал Рон, он разрешит ей включить «Столичное радио».

Айона не стала говорить ему, что на таком расстоянии от центра города эта станция, скорее всего, ловиться не будет.

— Что может оказаться вот там, за углом? — говорил он, обрывая на полуслове очередную забавную историю про то, как водил своего пса на общий курс послушания. («Бедняга Колин! Откуда ему было знать, что это вовсе не его пищащая игрушка! Он никогда еще не видел такой маленькой собачки! Хорошо, что у меня с собой были пассатижи!»)

«Откуда же мне знать, что там за углом», — думала Айона, пытаясь избавиться от мучительно нарушенного восприятия: ей все казалось, что она не ведет машину, а упражняется на игровом тренажере. Машина никак не хотела стать настоящей. Может быть, Рон что-то подсыпал в кондиционер воздуха, но ей было ни на чем не сосредоточиться.

— Айона? Как ты думаешь, что может оказаться за углом?

В голову ей тут же пришло сразу три варианта раздраженного ответа на этот вопрос, а именно: «Уэльс?», «Как далеко мы уже уехали?» и «Я что, экстрасенс?».

Но, не обладая наглостью и уверенностью Мэри, она решила включиться в игру и сказала:

— Э, ну, старушка может переходить дорогу в самом неподходящем месте.

— Вот именно! — Рон снова подтянул рукава. — Или слон! Или мой Колин сорвется с поводка и прибежит сказать тебе: «Привет, Айона, хорошо ли работают эти тормоза с вакуумным усилителем?» Ха-ха! Там может оказаться все что угодно! Ну так что же нам делать?

— Мы сбросим скорость.

Наступила пауза.

— Конечно. Айона, мы сейчас в Кэтфорде, а не на автодроме, правда? Поэтому мы снижаем скорость, так? Тебе помочь? Великолепно. Ну а что мы делаем, когда видим припаркованные машины?

В изложении Рона мир представлял собой набор катастроф, которых еле-еле удается избежать.

К счастью, за час Айоне их повстречалось не так уж много.

Глава 20

Джим осторожно пробирался в двери «Оверворлд», неся поднос с чашечками утреннего кофе, и придержал ногой дверь, выпуская курьера, — а тот так торопился добраться до своего мотоцикла раньше, чем инспектор службы дорожного движения, что нечаянно отпустил стеклянную дверь, и она изо всех сил ударила Джима по ноге.

— Проклятье! — завопил Джим, резко остановившись. Из-за этого поднос дернулся, ручеек горячего молока выплеснулся из одной из чашечек прямо на его голую руку, и от боли он выпустил один край подноса.

— Ох!

Сияющая улыбка, украшавшая лицо Ребекки все то время, пока Джим придерживал дверь, превратилась в недовольную гримасу. У нее была заготовлена слегка игривая, остроумная присказка, но сейчас она сочла нужным обойтись без этого, видя, как Джим стоит, прилепившись губами к руке, как будто вампир, напавший на самого себя, а по внутренней стороне брючины у него растекается грязное пятно от молока. Джим работал в «Оверворлд» уже три года, но все еще казался мальчишкой-стажером. Она прикусила накрашенную вишневой помадой губку. Саймон зашвырнул бы поднос с кофе метра на два в высоту, рискуя ошпарить массу народа, но ни за что не залил бы собственные брюки. Кайл кинул бы поднос прямо в нее и подал бы в суд на курьера еще до того, как поднос коснется пола. Джим не умеет действовать в напряженной обстановке, вот в чем его проблема.

— Я попрошу принести ведро, — невесело сказала она и позвонила в технический отдел.

Джим оторвал губы от обожженной руки.

— Нет, все в порядке, я… Спасибо, — сказал он, нерешительно попытался спасти более удачно стоявшие на подносе эспрессо, а потом стал разгонять молочную грязь по мраморному полу безнадежно неприспособленной для этого салфеткой. Они не только не впитывали, но и заново заливали кофе на только что протертые участки пола. Джим был слегка изумлен — не впитывающими возможностями салфеток, конечно, а чистотой помещения, поскольку, как он заметил, намокшие от кофе салфетки так и оставались коричневатого цвета; когда ему в последний раз случалось вытирать молоко с пола на кухне, где пол казался совершенно белым, белая салфетка почернела.

— Тебя в последнее время совсем не видно, — заметила Ребекка, выглядывая из-за своего белого стола в надежде, что ее мокко с обезжиренным молоком мог не пострадать.

Джим стоял на четвереньках и пытался загнать растекающееся пятно из двойного капуччино под модель двенадцатиэтажного торгово-развлекательного комплекса, который спроектировал Саймон, — зад у Джима выглядел удивительно изящно. Ребекка не успела договорить, как Джим неловко выпрямился и стукнулся головой о макет башни для прыжков на эластичном тросе, по поводу которой было столько споров.

— Да, меня не было, я много работаю на площадке — паб «Виноградная гроздь».

— В Лэдброк-Гроув?

Джим потер голову — волосы показались липкими, и он отметил про себя, что до выходных надо обязательно принять ванну. С тех пор, как Тамара стала неразлучна с Габриэлом, как флаг с огромной мачтой, — кроме того, с того же времени у него снова поселился Нед, который хотел быть ближе к пабу, — личная гигиена Джима пребывала в состоянии глубокого кризиса. Дело усугублялось еще и тем, что он редко бывал в офисе, а Нед не особенно подходил в качестве ролевой модели, особенно по сравнению с благоухавшим лимонной свежестью Саймоном.

— Мы все без тебя так скучали, — заворковала Ребекка. Она прикоснулась к подбородку красным ноготком. — Было так тихо. Твои прикольные друзья не звонили. И приходилось все время дозваниваться, чтобы прислали кофе. А их мальчик из службы доставки совсем не такой шустрый, как ты.

Джим перестал тереть голову и в недоумении посмотрел на нее. Ребекка заулыбалась еще шире и игриво вскинула бровь. Она подумывала, не указать ли Джиму на какое-нибудь оставшееся пятно молока, чтобы снова полюбоваться, как он ползает на четвереньках.

Он шагнул в ее сторону.

— Ты хочешь сказать, что кофе могут доставить прямо в офис? — брызжа слюной, спросил Джим.

Лицо Ребекки напряглось от смущения.

— Вообще-то да, у нашей фирмы есть договор на обслуживание в «Эспрессо Бонго» и…

— Да замечательно! Черт побери, классно! А ты понимаешь…

Стеклянная дверь распахнулась, и влетел Мартин; опуская портфель на стол Ребекки, он бросил взгляд через плечо.

— Жена наняла кого-то вести за мной слежку. Один Бог ведает почему я столько денег ей отвалил на оплату услуг ее долбаного экстрасенса. Пусть тот ей и рассказывает, где я, и не надо спрашивать Светлану… О, Джим, тебя-то мне и нужно! Мы можем зайти ко мне в кабинет и переброситься парой слов насчет «Снопа пшеницы»? Нужно обсудить некоторые предварительные расчеты.

— Хм, на самом деле, Мартин, паб называется «Виноградная гроздь».

— Ах да, конечно! Конечно! Ребекка, душечка, попросишь Светлану вот это для меня напечатать, да? А потом пусть она позвонит в «Бутик Монтиньяк», заказать мне ланч? Сегодня я поем пораньше. Спасибо огромное. Заходи, Джим!

— Я оставлю здесь поднос, — бросил через плечо Джим, забирая два чудом уцелевших эспрессо. — Ты можешь заказать свежий по телефону.

— Нет проблем! — заулыбалась Ребекка. Как только оба скрылись из виду, она выпятила нижнюю губку, накрыла ею верхнюю, стараясь не размазать помаду, и задумалась. Перед ней стояла сложная управленческая задача: как получить Джима в собственное распоряжение. Он либо намного хитрее, чем кажется, либо представляет собой уникальный экземпляр гетеросексуального лондонца, который в двадцать восемь лет не замечает, что с ним флиртуют, — наверно, отсутствует какая-то антенна.

— Так, Джим, спасибо за новые расчеты, — сказал Мартин. Он повернулся в кресле и закрыл жалюзи на окне за своим столом. Светочувствительная система контроля тут же включила подсветку на стенных панелях. — Осторожность никогда не помешает, да? — улыбнулся он. — Ну, теперь перейдем к твоему проекту…

Они оба посмотрели в лежавшую на столе перед ними аккуратную папочку, в которой Джим носил счета и планы. Светлана старательно наклеила на важные листы листочки Post-it. Джим это сразу понял, потому что знал, что там было самое главное, — но он был не совсем уверен, что Мартин знал тоже. Но с другой стороны, Мартин, хотя и производил прямо противоположное впечатление, был еще хитрее Кайла и Майкла.

— Знаешь ли, за все годы моей работы я впервые сталкиваюсь с новым рестораном, который не исчез к чертовой бабушке в первые три месяца своего существования! — Мартин грубо расхохотался и глянул на Джима, ожидая, что тот присоединится к нему.

Джим натянуто улыбнулся. Они с Ангусом добились такой прибыльности своим кровавым потом. Брайан просто рыдал, когда узнал о том, на каких условиях они заключили договора с пивоваренными компаниями, не говоря уже о прочих поставщиках.

Брайан постоянно звонил из Лас-Пальмас. По ночам, чтобы не слышал Луис. Он тосковал по Лондону. Он скучал по пабу. Шепотом, заливаясь слезами, проговорил он с Ангусом полчаса, а потом признался, что ему не хватает Безумного Сэма. В этот момент, к радости Ангуса, вошел Луис, и разговор пришлось внезапно прервать.

— Ну что ж, парнишка Джим! Как же ты этого добился? Я просто поражен! — говорил Мартин, поворачивая кресло туда-сюда.

Джим прекрасно понимал, что ему крутиться в кресле не положено по статусу, и еще более четко он осознавал, что всякое панибратство в компании «Оверворлд» служило только прикрытием для каких-нибудь гадостей. Кроме того, он, как обычно, сомневался, насколько требуется излагать всю правду и будет ли это вообще уместно.

— Ну, — осторожно заговорил он, — при оформлении интерьера мы остановились на недорогом и эффективном решении, для чего привлекли дизайнера, с которым мне уже случалось раньше сотрудничать, кроме того, я поговорил с агентами по недвижимости в этом районе по поводу квартир на втором этаже, так что после того, как мы оформим страховку и все прочие документы, мы, как мне кажется, сможем получать прибыль…

— Ох, позволь тебя на этом прервать — остановись! — о’кей? Ты снова за свое, Джим. Количество голубиных какашек на одну тротуарную плитку, да? Да? — Мартин тряхнул головой и потер живот. В конце концов, это был тот час, когда он, скрываясь от всех, вкушал ланч. — Я и представить себе не мог, что тебе удастся такое дело, — ну, это говорит только о том, что и мне стоит еще кой-чему поучиться. Ну а ты так здорово справляешься с этим непростым делом, что мы с Кайлом хотим тебе подбросить еще денег, чтобы ты мог сделать там еще какие-нибудь усовершенствования.

За спиной у Мартина висел большой кусок отполированного металла, который был куплен за приличную сумму на выставке работ выпускников Школы Искусств Челси. (Максимально стильно при минимальных затратах, кроме того, Джим не сомневался, что этот шедевр приносил максимально возможную прибыль.) Любой человек, пришедший побеседовать с Мартином в его кабинете, садился за стол неправильной формы — очевидно, рассчитанной по системе фен-шуй и тут же терял всякое присутствие духа, поскольку четко, как на экране телевизора, видел за спиной у Мартина свое собственное лицо. Каждый раз, отправляясь в этот кабинет, Джим внушал себе, что будет, глядя на свое отражение, стараться, чтобы на лице у него сохранялось суровое, непреклонное выражение, как бы говорящее: «Ну, чем же ты меня порадуешь, толстячок!», но Мартину всегда удавалось настолько увести разговор в сторону от того, что Джим для себя наметил, что в куске металла отражались только изумленные глаза и кроличье выражение лица Джима.

Сегодняшняя встреча не была исключением.

— Еще денег? — с трудом проговорил он. — Но…

— Да, знаешь ли, — беспечно продолжал Мартин. — Кайл сказал, что он на днях заходил к вам с Катрионой…

— Неужели?

— Интерьер ему очень понравился, но он думает, что стоило бы поработать над картой вин, а? Вложить средства в винный погреб?

— Хм, у нас, честно говоря, заведение в основном пивное. В этом районе спрос на вина очень низок… — начал Джим, думая о предложенной Ангусом карте вин. «И никаких вин дороже двадцати пяти фунтов», сказал тот. Планы Ангуса чаще всего основывались на том, сколько он бы сам стал платить в заведении такого рода. («„Шато Петрю“? Э… нет». «Семнадцать фунтов за спагетти с кальмаром? Э… нет». «Туалеты в стиле унисекс? Э… нет». И т. д., и т. д., и т. д. Ангус невероятным, для юриста, образом уклонялся от дальнейших переговоров на такие темы.) А большинство постоянных посетителей не признавали никаких напитков дороже, чем по два фунта за кружку.

— Ну, это тебе решать, парнишка Джим, но я уже оформил перевод денежных средств. Будем тратить деньги, чтобы зарабатывать деньги, как говаривала моя жена. — Мартин помрачнел. — Или просто получать деньги.

— Да, ну это замечательно! — сказал Джим, понимая, что рабочая часть беседы закончена, а сейчас начнутся предостережения по поводу семейной жизни. — Э-э, ну я тогда оставляю вам эспрессо. — Он указал на маленькую чашку кофе, из которой на стол сочилась дегтярного цвета жидкость.

— Спасибо, приятель! — машинально ответил Мартин.

Айона с силой рванула тяжелую дверь люка, ведущего в винный погреб, и крикнула: «Ангус, тебе звонит Джим!» Внизу Ангус ремонтировал кран для минеральной воды. Рано утром Айона стала наполнять стеклянные бутылки (это можно было делать даже тогда, когда она не совсем продрала глаза) и при этом так внимательно прислушивалась к доносившимся по вентиляционной системе разговорам Тамары с Габриэлом, что только после третьей бутылки заметила: ее содержимое больше походило на кока-колу, чем на свежую минеральную воду из графства Кент.

В порядке исключения Габриэл и Тамара отвлеклись от обсуждения того, что делать с зеленеющими от хлорки мелироваными прядями (вот и еще один общий интерес вселенской важности), и наконец Айона заставила себя оторваться от увлекательного рассказа Тамары о том, насколько у Мэри повреждена аура, и поднялась наверх, чтобы сообщить о проблемах с минералкой, — как раз в тот самый момент Ангус в полуобморочном состоянии выслушивал рассказ Безумного Сэма о том, как надули его золовку при удалении аппендицита («И, верите или нет, оказалось, что аппендикс, который ей положили в баночку, чтобы она могла показать его дома, оказался вовсе не ее!»), так что он был очень рад возможности удалиться.

Повезло, правда, только Ангусу. С ликующим видом он предоставил ей возможность слушать Сэма и протирать стаканы, а сам смылся в погреб. С тех пор он так там и оставался; Айона осталась в баре. На своем месте остался и Сэм.

— Ангус! К телефону! — снова прокричала она. Должно быть, Габриэл и Тамара уже закрыли обсуждение Мэри и перешли к чему-то столь любопытному, что Ангус слушает и не может оторваться. Может, по-честному стоит сказать Рику или Марку, какая в погребе слышимость…

— То есть я сразу понял, что это не ее, с первого взгляда понял и сказал, чтобы она шла к юристу. К такому, как показывают в перерывах между показом «Триша». Налей еще пинту, милочка Айона.

Айона про себя подумала, что просто невероятно, с учетом того, какое время он посвящает местному пабу, что Сэм находит время смотреть телевизор, но вслух ничего не сказала, кивнула, указав на телефонную трубку у себя в руке, и улыбнулась. Не стоит ввязываться в дискуссию с Сэмом — может плохо кончиться.

— Его придется подождать, Джим, — сказала она в трубку, скорее не для того, чтобы поговорить с Джимом самой, а чтобы дать Сэму понять, что не может участвовать в обсуждении.

— Вы получили травму на работе? Вы упали с лестницы? — сказал Сэм, подражая ролику, в котором рекламировались услуги юристов, скорчив серьезную «юридическую» физиономию.

— Там что, Сэм рассказывает замечательные случаи из жизни? — спросил Джим. Говорил он беззаботно, бодрее, чем в последнее время. Айона подумала, вызвано ли это тем, что он наконец смирился с всецелой поглощенностью Тамары одним лишь Принцем Пирогов и Тортов.

— Да.

— Вы поскользнулись на коврике в туалете? Вас раздражает жена?

Ангус взлетел по ступенькам, — из кармана у него торчали три отвертки, лицо исказила ярость.

— Нет, нет, нет, нет, нет. Мне некогда говорить с Джимом, — заявил он, отодвинув в сторону Айонину протянутую руку с трубкой.

Ее передернуло. Раньше ей случалось видеть его таким свирепым только за рулем автомобиля. Наверное, Габриэл сказал что-то совсем ужасное.

— Ангус… — начала она ласково.

— Да я сейчас выкину отсюда этого педераста за его гребаный конский хвост!

Айона преградила ему путь, поставив одну ногу под полку с коктейлями, а другую под мойку для стаканов.

— Ты ничего не будешь делать. Через полтора часа нужно будет обслуживать посетителей. На кухне есть только два готовых холодных блюда. Не трогай Габриэла. Поговори с Джимом.

— Я твой начальник и приказываю тебе меня пропустить! — Ангус посмотрел на нее неприятным, жестким взглядом, и Айона почувствовала, что в ответ на это и ее лицо принимает непреклонное выражение. Она совсем этого не хотела, оно появлялось, как будто струпья.

— А я твоя девушка и приказываю тебе прекратить это! Не надо было подслушивать!

Ангус продолжал смотреть на нее. Айона не отводила взгляда; она чувствовала, как напряглись ее ноги. Айона заметила, что уже не первый раз Ангус, выходя из себя, переставал казаться взрослым — с него как будто слетала маска, и перед ней представал разгоряченный сердитый мальчишка, которым он когда-то был. Ей это не нравилось. Они так не договаривались. Айона рассчитывала, что он при любых обстоятельствах будет взрослым, воспитанным, вселяющим в нее спокойствие. А еще она вдруг поняла, что высказывания типа «я — начальник» ей тоже очень не нравятся.

Айона подавила в себе порыв наорать на него — кругом были постоянные посетители.

— И что ты собираешься сделать, уволить меня? — Она попыталась сказать это шутливым тоном, но слова прозвучали жестко, и тут она вспомнила, что в руке держит телефонную трубку, — примерно на уровне плеча, поэтому Джим сейчас все слышит, как в концертном зале. Она поджала губы.

— А я мог бы, — упрямо огрызнулся Ангус. — Я уволил бы тебя и смог бы пойти на кухню и уволить эту парочку. Тогда он мог бы спокойно сниматься для телепрограммы, и ему не пришлось бы терпеть никого из нас… бездельники!

Проклятье. Айона слышала, как из трубки доносится голос Джима, который пытается понять, что происходит, — как и обычно, когда кто-то повышал голос, он говорил таким трагическим тоном, как будто предвещал всем скорую гибель. Ее приводило в ужас то, что их ссору слышат посторонние. Хорошо все-таки, что их слышит Джим и что он хочет поговорить с Ангусом (и теперь уже сообщает об этом очень настойчиво), потому что ее уже распирало от слов и фраз, которые так долго приходилось сдерживать.

Например: «Ты меня не нанимал, фашист!»

Или «Только не воображай, что можешь вот так мной командовать!»

«Кем ты себя возомнил, черт возьми?»

«Может быть, ты паб любишь больше, чем меня!»

«Почему я за всю неделю могу нормально отдохнуть только один час?»

«Думаешь, я хочу жить с человеком, от которого постоянно несет всеми запахами паба?»

«Я, может быть, и не хочу выходить замуж за такого психопата, которому только бы покомандовать!»

«Может…»

Она с такой силой сжала трубку, что костяшки побелели.

Ангус ответил на ее молчание еще одним недобрым взглядом, и, будто против собственной воли, с губ Айоны сорвались слова:

— Подумай хорошенько перед тем, как вот так со мной разговаривать, — и он уже было открыл рот, чтобы заорать на нее.

— Эй, эй, эй, что тут происходит? — Нед вошел в дверь, неся три ящика с овощами. На его худых руках выступали бицепсы, а футболка с «Нирваной» так же свободно болталась на плечах, как и двенадцать лет назад, когда он впервые надел ее. — Ребята? Мне кажется или что-то произошло?

Айона повернулась и почувствовала, что голова у нее кружится, а сердце бешено стучит. Но все же она была невероятно рада видеть Неда.

— Нет, все в порядке. Джим только что позвонил и хочет поговорить с Ангусом.

— Да не надо, я передумал, — негромко послышался голос Джима из трубки.

— Я не хочу говорить с…

— Поговори с Джимом! — проревела Айона. — Сейчас же!

Потрясенный Ангус взял трубку и отошел к другому концу стойки.

— Я не знал, что вы женаты, — непринужденно произнес Сэм.

— Мы не женаты. — Айона прикусила язычок, чтобы не ляпнуть какую-нибудь гадость.

— Нет, приятель, это только так кажется, — пояснил Нед, поставил ящики на стойку и пошел за следующими. — Кричат, вопят, командуют друг другом…

— На этом и держатся счастливые семейные отношения, — печально сказал Сэм. — Вот и моя Кэтлин…

— Вы просили пинту пива, не так ли, перед тем, как наш разговор столь грубо прервали? — спросила Айона, дрожащими руками открывая посудомоечную машину, чтобы достать стакан.

— Ну, если вас не затруднит. — Сэм слез с табурета и по секрету сообщил: — Пойду, покажу Перси фарфоровую штуку.

У Айоны дрогнули руки, и внутри посудомоечной машины загремели грязные кружки.

— Она сломана, лапочка, — ласково сказал Нед. Он поставил на стол ящик с кабачками и снял руки Айоны с проволочной сетки. — Будь добра, принеси мне льда из погреба. Мне нужно будет охлаждать суп. А Сэму я сам налью кружечку.

Айона кивнула и отправилась в погреб.

Хотя в погребе было чище, чем в ванной на старой квартире Джима и Неда, но в нем так же пахло застарелой плесенью, несмотря на все старания Ангуса, который помыл погреб из шланга. Даже в жаркие дни стены здесь оставались прохладными; на кирпичах виднелись нацарапанные в свободные минуты трактирными слугами когда-то в далеком прошлом каракули и отметки — они были еле видны под слоем пыли, их почти уничтожила рука времени. Айона опустилась на ящики с коктейлями, положила подбородок на руки и посмотрела вверх, на скат для угля, откуда, через толстые стекла викторианских времен, пробивались бледные солнечные лучи. Сейчас из кухни слышалось только постукивание и бормотание — наверное, резали овощи, — частично заглушаемое работающим на полную мощность «Радио один».

Почему момент, когда кому-то надо сообщить горькую правду, наступает как раз тогда, когда они совершенно не хотят тебя слушать? Так многое нужно было Айоне сказать Ангусу, но сейчас совсем неподходящий момент. Она слишком хорошо его знала, понимала, как он беспокоится о пабе, о своей карьере — о невозможности сделать карьеру, о том, как изменения в профессиональной деятельности скажутся на его будущей пенсии, — он ей об этом ничего не говорил, но Айона обо всем догадывалась, потому что среди ночи, во сне он начинал тревожно обнимать ее, а когда говорил о пабе, то сообщал ей исключительно радостные новости. О финансовых проблемах он говорил Джиму. Внутренний голос подсказывал Айоне, что, наверное, неплохо, что о сложностях она почти ничего не знает, но собственная неосведомленность огорчала ее еще больше.

Она хотела сказать ему, что, углубившись в работу, стараясь, чтобы все получилось, он отталкивает ее от себя, и она начинает ощущать себя не его девушкой, а некой задачей, с которой он должен разобраться, — но она этого не говорила, понимая, что тем самым просто пополнит список его проблем еще одной.

Интересно, где бы она оказалась в этом списке — заняла бы более важное место, чем еженедельные поставки пива, или значилась после проблем с водопроводом?

Это несправедливо.

Айона вздохнула и посмотрела на часы. Без двадцати двенадцать. Сейчас уже приходят посетители, которым нужно подать ланч. Времени не остается.

Нет времени. Нет времени для меня, нет времени для него, и вообще время находится только для посторонних.

Так вот почему в иллюстрированных журналах всегда пишут, что твой мужчина не должен быть твоим лучшим другом, и наоборот.

— Джим, я слышал, что он говорил. — Ангус сердито глянул на одного из пропахших пивом приятелей Безумного Сэма, который стучал по стойке опутанной паутиной кружкой. — Подожди минуточку. — Он снова повернулся так, чтобы все видеть со своего наблюдательного пункта, — его самого наполовину скрывала стойка бара, и с этой точки можно было видеть, что происходит на кухне, — в тот момент помощник повара Марк резал лук и ругался с кем-то по поводу состояния холодильника. — Старый мерзавец. Нет, это я не тебе. Послушай только, я слышал, как Габриэл и Тамара на кухне занимались… Нет! Я не говорил, что… Боже, Джим, да у тебя это просто навязчивая идея. Держи себя в руках… Нет! Ох, ну ради бога, конечно я не хотел этого сказать…

Айона швырнула перед ним листок с заказом и указала на молодую пару, которая устроилась, с бутылкой белого вина, за третьим столиком. «Да, спасибо, я их вижу. Спасибо, я не слепой», — раздраженно сказал он. Айона бросила на него мрачный взгляд и пошагала прочь.

Ангус, еще клокотавший от ярости, почувствовал укол совести. Нельзя было так грубо обращаться с Айоной. Как же ему подняться на ее высоту, как не скатиться? Чертов Габриэл. «Он просто отравляет обстановку, хотя при этом как будто и не делает ничего плохого, — пробормотал Ангус. — Теперь я понимаю, что думал об Иисусе Понтий Пилат. Он расстраивает моих сотрудников, женщины ходят за ним по пятам, чтобы омыть стопы его, а уволить я его не могу, потому что мне постоянно говорят, что он Сын Божий».

Так он сказал вслух, и от этих слов почему-то полегчало.

Ангус вытер потный лоб салфеткой для посуды и прокричал в сторону кухни: «Тамара! Тебя ждут посетители, обслужи!» «Нет, я не преувеличиваю, — продолжал он говорить с Джимом, слегка понизив голос. — Та ведьма, которая написала эту вещь, снова сюда заходила, сегодня утром, со своей командой, и они снова все это обсуждали. Тамара только об этом и говорила. — Как ему случилось услышать ее рассказ, он уточнять не стал. — Судя по всему, они душевно поболтали насчет того, какие блестящие возможности у Габриэла стать телезвездой, а потом они стали…»

Ангус неуверенно умолк. Признаться честно, он был не совсем уверен, о ком они говорили, но разговаривали они вполголоса, невнятно, и ему слышались лишь некоторые ключевые слова, как-то: «сволочь», «деспот» и «самодур». Нет, он не был параноиком, но стоило признать вероятность чьей-то вины, и в нем просыпался юрист.

— Нет… нет… но ты же понимаешь, о чем я. Он говорит таким тихим голосом, и слова совсем не разобрать. — Ангус не стал пояснять, что Габриэл не разговаривает таким голосом с ним; этот голос можно было услышать только тогда, когда из кухни доносился его разговор с Тамарой, бормотавшей столь же дразняще-неразборчиво, — все остальные в это время мыли пол или чистили кофеварку. — Да, возможно, ты прав, и он что-то затевает. — Ангус увидел в зеркале, за вереницей бутылок с алкоголем, свое отражение и снова замолчал. Он начал говорить совсем как Джим.

А это нехорошо. Ангус не считал себя человеком истеричным. Но паранойя — вещь заразная. Все неприятным образом напоминало о «большом брате»[53] — никто, кажется, не хочет признаться, что недолюбливает Габриэла, чтобы не быть обвиненным в зависти или в закулисных интригах, и при этом не было возможности кого-либо увольнять, так как это поставило бы под угрозу финансовые результаты следующего квартала.

— Джим, а по какому поводу ты позвонил? — спросил он, несколько успокоившись, поскольку разговаривал с человеком, вовсе не считавшим, что от кондитерского шприца Габриэла исходило сияние.

В этот момент из кухни появилась Тамара, — светлые прядки во все стороны торчали из ее растрепанной косички. Было видно, что подкрасить губки помадой кораллового цвета ей только что пришлось снова. Тамара как будто представляла живые картины на тему «Барменши всех эпох», и на этой неделе на ее календаре шел 1958 год. Лицо, помимо помады и подводки для глаз, украшало то блаженное выражение, которое Ангус привык видеть у нее дня за два до того, как мужчина, с которым у нее было «настоящее духовное понимание», бросал свою подружку и годовалого ребенка. Что бы там ни говорила Айона, Тамара обладала инстинктами черной вдовы[54]. «Не замечает, какое впечатление производит на мужчин», — так он и поверил, блин.

— Тамара, не могла бы ты обслужить… — Он кивнул на толпу, которая уже собралась возле стойки. Из трубки раздавалось беспокойное кудахтанье. — Нет, парнишка Джим, никаких проблем у нас нет. Да, полно посетителей…

Тамара выплескивала остатки кока-колы в ведерко для льда, чтобы протереть ею меловую доску с меню, — это его раздражало. А потом она вздохнула: «Конечно, Ангус!», — и тут он узнал голос Супертамары. Таким голосом она говорила, когда сознательно старалась вести себя, как Тамара. В голове у него железом по стеклу отдавалась неестественность ее тона, наигранное выражение, которым она будто говорила: «Я в облаках, я в сказке». Может быть, в художественной школе все так говорят, а Айона просто не замечала, как это может действовать на нервы.

— Подожди, парнишка Джим, дай-ка я пройду на другой конец стойки, — сказал он, поднимая провод над головой Айоны и протискиваясь мимо нее. Она одновременно наливала три кружки лагера и при этом доливала доверху «Гиннесс». Айона, к сожалению, не обладала таким безупречным чувством времени, как Мэри, так что к концу смены в подносе окажется литра три пива, отметил он про себя. — Напомни мне завтра попросить Неда приготовить треску, запеченную в тесте на пиве, — попросил он Джима. — Извини, Айона, ты меня не пропустишь?

— Ангус, у нас здесь ждут пять человек. Тебе не кажется, что ты мог бы вначале помочь, а потом перезвонить Джиму? — сказала она. Размеренность тона не могла никого обмануть. Она все еще не остыла.

— Я разговариваю с Джимом по поводу финансов, дорогая.

— Ангус, да какого хрена, сейчас же люди идут на ланч! Что мне теперь делать? Позвать из кухни Марка? Устроить самообслуживание, и пусть все сами себе наливают?

Ангус посмотрел на нее, прищурившись, и продолжил говорить в трубку, — они все так же сверлили друг друга взглядами.

— Ну хорошо. О’кей, Джим, потом мы поговорим о тех важных нововведениях, которые ты предлагаешь, потому что тут уже очередь из четырех человек. Очень хорошо. О’кей? Ладно, я перезвоню. — Он повесил трубку на висевший на стене телефон.

— Ну что, довольна? — обратился он к Айоне, которая волком смотрела на него, и повернулся к первому, перепуганному человеку, ожидавшему у стойки. — Чего бы вы хотели?

Тот робко кивнул на кружку «Гиннесса», которую уже доливала Айона.

— Э-э, меня уже обслуживают… спасибо.

— Очень хорошо. — Ангус повернулся на пятках. — Следующий?

Тот, кто стоял за заказавшим «Гиннесс», был одет в тенниску; вот уже минут десять он пытался пролезть без очереди — прислонялся к стоявшим рядом с ним, время от времени доставал мобильник и делал бессодержательные звонки, расталкивая при этом локтями соседей. Айона хотела было сказать об этом Ангусу, но с ним она тоже не хотела разговаривать, чтоб чего не вышло.

— А вам?

Два человека из очереди открыли было рот, но человек в тенниске опередил их.

— Два «кроненберга» и пакетик чипсов. Вы принимаете кредитные карты?

— При оплате на сумму не менее десяти фунтов.

Тот пожал плечами.

— Так вы не принимаете карты?

— Я только что сказал — нет. Вы будете есть?

— Нет.

— У вас нет наличных денег?

— Нет.

— Так. Очень хорошо. Вы зашли выпить, но не подумали, что…

Тамара летящей походкой подошла и положила продолговатую ладонь на его голую руку (рукава рубашки он закатал).

— Ангус, горькое пиво кончилось, — сообщила она напыщенным тоном, как будто зачитывая гороскоп.

— Ну как так можно, ради Бога! — Ангус посмотрел на посетителя, потом на Тамару, а потом, исчерпав все варианты, на Айону.

«Вот что значит быть такой задницей и никому не доверять работу с кранами под давлением, — мысленно отметила Айона. — О Господи. Если бы мне хватило ума понять, как…»

— Ну и ладно! Ладно! Боже! — Ангус понизил голос и говорил теперь яростным шепотом. — …Делайте здесь, мать вашу, все сами… — Окинув напоследок всех мрачным взглядом, он снова рывком открыл люк, ведущий в погреб, и исчез там в глубине, как обозленный на мир эльф из бригады Санта-Клауса, не переставая что-то бормотать.

Как только он покинул пределы слышимости, Айона посмотрела на Тамару и закатила глаза.

— Он все утро в таком настроении, с того самого момента… — заговорила она, но тут же умолкла, вспомнив, к кому обращается. Тамара вроде бы ничего не заметила и продолжила работать со следующим клиентом. Айона сердито вздохнула. Боже, как все сложно. Теперь нужно думать, что кому сказать. Когда Крис и Мэри устраивали сцены, то, слава тебе, Господи, не приходилось разговаривать с обоими одновременно.

— Правда? — проговорила Тамара. — Не может быть. Мне он с утра показался таким милым, в этой его красной рубашечке. Четыре двадцать, пожалуйста.

— Четыре девяносто, вообще-то, Там. Вместе с чипсами. — Айона сознательно старалась не злиться на Тамару. Бедняжке Там потребуется поддержка, если Габриэл все же проведет в неофициальной колонке фан-клуба в «Стандарде» тему по поводу телесъемок, — видит Бог, фанов у Тамары всегда хватало.

— Ах да, простите, четыре девяносто. Ох! — хлопнула она себя рукой по голове и улыбнулась Айоне с заговорщическим и немного сумасшедшим видом. В Тамаре были и очень милые черты, которые она старательно скрывала, чтобы не нарушить впечатление от своей ухоженной внешности. — Так вот что значит — влюбиться до умопомрачения! Я и подумать не могла, что это случится со мной!

Айона попыталась улыбнуться и увидела в зеркале, что улыбка вышла не такая, как хотелось бы.

Джим пришел в час дня, и Ангус поставил его работать за стойкой. Тамара и Айона разносили заказы, зал был переполнен, и Ангусу ничего не оставалось, как выйти из погреба и тоже работать за стойкой. Сейчас он немного успокоился, но состояние все еще напоминало кипение на медленном огне.

— Он действительно хочет устроить эти телесъемки, — сказал Ангус, бросив Джиму электронный ключ от кассы. Джим угрюмо прикрепил его к шлевке, понимая, что не судьба ему пропустить полстаканчика и помучить себя, глядя на Тамару. Лодыжка у него все еще болела в том месте, где ее ударило дверью.

— И я понимаю, что за него остается только порадоваться, — продолжал Ангус, наливая в кружку остатки лимонада, чтобы отнести Неду на кухню, — но я просто не могу. Он как раз такой тип… Ну, понимаешь, да?

— Ну да, — подтвердил Джим, который не только никоим образом не мог порадоваться за Габриэла, но и частенько задумывался, а не проверить ли у него допуск к работе на кухне.

— Несмотря на то что наше заведение в этом случае получило бы широкую известность. А такая передача могла бы нас прославить, понимаешь?

— Понимаю.

— Все это так непросто, да?

Ангус, наливавший пиво в кружку, перекрыл кран и посмотрел на Джима.

Джим глядел ему прямо в глаза; он знал, что Ангус так давно с ним знаком, что легко прочтет все его мысли. Ведь столько лет его держали в офисе за дурачка, и вот теперь «Виноградная гроздь» стала для него единственным шансом всем доказать — «Оверворлд», Тамаре, друзьям, родителям, обозревателям ресторанов из журнала «Тайм Аут», — что он Человек. И только дела наладились, как появился Габриэл, основной миссией которого, судя по всему, было доказать Джиму — методом сравнения, — что он просто мышь.

— Ага, — сказал Ангус, крепко по-мужски похлопав его по плечу. — Это непросто.

Глава 21

Кошмарный будильник Ангуса, издававший клокочущие звуки, заиграл в шесть, — едва он бибикнул один раз, как из-под одеяла высунулась рука Айоны, которая перевернула его вверх ногами и с силой ударила об столик — только так можно было воздействовать на сломанную кнопку. Однажды она поставила будильник у себя в студии (в сарайчике), на мольберте, чтобы не пропустить интересный фильм, который шел поздно ночью, и пластиковая кнопка расплавилась под лучами ее мощной лампы, так что теперь для выключения будильника приходилось прикладывать большие усилия, а не просто касаться кнопки сонной рукой, и невозможно было включить режим «дремать». Оставались только две опции — «Вставать немедленно» или «Спать дальше и опоздать на работу».

Она просыпалась и ждала, когда раздастся мерзкое гудение, — мучалась, но ничего не могла поделать. Всегда пробуждалась за пять минут до того, как срабатывал будильник, — вот и этим утром Айона лежала и ждала этого момента, дыша в такт с Ангусом, который спокойно сопел, как большая собака, — она прислушивалась к шуму изредка проезжающих в этот ранний час машин и вспоминала, кто имеет право преимущества на кольцевых развязках. Внутренние часы Айоны срабатывали безупречно, какую бы усталость она не чувствовала. Беспокойство и чувство вины каждый раз брали верх над утомлением. А в это утро она чувствовала и то, и другое. Всю ночь ей снилось, как она стоит в магазине для художников и никак не может выбрать краски, — а в конце она увидела, что сумочка у нее набита украденными из магазина тюбиками черной масляной краски.

В отличие от, скажем, Тамары, Айона не особенно доверяла толкованиям снов, но у нее все же было подозрение, что тюбики с черной краской имели какое-то отношение к заказанному ей подарку для новобрачных, который она так и не начала делать.

Ангус продолжал так же сопеть, укутавшись в белое одеяло, как жирная личинка, а Айона вылезла из кровати, одела те вещи, в которых всегда рисовала, и вышла на кухню; там она накарябала коротенькую записку, чтобы он не думал, что она смылась, покормила кошек, взяла из хлебницы пару кусочков пеклеванного хлеба и отправилась в сарай.

Она уже на неделю задерживала сдачу заказа, который так беспечно взяла перед рождеством, когда еще не понимала, что работа в пабе займет все свободное время. Этот заказ должен был стать подарком к свадьбе: ее попросили сделать коллаж, для чего дали целую коробку из-под обуви с различными фотографиями и картинками, которые она должна была скомпоновать. Из дипломатических соображений Айона хотела подготовить черновой проект и заранее проверить, все ли устраивает клиента, — а то она же не может знать, не собирается ли мать новобрачного заметно сбросить вес перед этим важным событием, или, например, то, что корову (любимое животное невесты) было бы не совсем удобно поместить где-либо поблизости от дядюшки жениха (не признаваемого в семействе фермера)?

В сарайчике было холодно, но Айона надела несколько слоев тонкой одежды, — за работой, когда кровь согревала ее конечности, она обычно снимала их один за другим. Она закатала длинные рукава футболки, в которой Ангус в школе играл в регби, включила чайник и отошла подальше, чтобы оценить то, что уже сделала. Картина казалась пугающе большой. Одну из стен сарайчика целиком закрывал большой щит, на котором были приколоты кнопками фотографии и записки. В стене напротив было окно, и она видела их дом и окно спальни. Свет был все еще выключен. Она могла ясно представить, как Ангус сейчас храпит.

Вздохнув, она сделала себе чашку кофе. Труднее всего всегда было начинать. Айона включила радио и взяла мягкий карандаш; чтобы тронуться с места, ей нужно было на что-то отвлечься — послушать новости, промыть кисточки.

Она с надеждой бросила взгляд на раковину, но все кисточки были чистые, а краски разложены правильной нарядной радугой, почти как в витрине магазина. Раковина тоже была совершенно свежей и сияющей — в последний раз она выскоблила ее до блеска, и бумага аккуратно разложена в стопки. Айона еще не начинала картину; палитры ее были чисты, как хирургический инструмент.

Айона отпила кофе и подумала, не стоит ли еще раз измерить все имеющиеся листы бумаги.

Мозг Ангуса пробуждался в 7.25, когда начинало работать радио, но все его тело оставалось неподвижным, и так он слушал «Радио четыре» и подготавливал себя к подъему. На это у него всегда уходило пять минут.

В его юридической фирме было принято начинать утро со словесного состязания: каждый пытался доказать остальным, что новости, о которых те говорят, уже устарели — ведь он их уже слышал или перед тем, как лечь спать, в четыре утра, или встав утром (тоже в четыре). Ангуса как-то не смущало, что ему больше не нужно быть в курсе последних событий, потому что уже не требовалось, заваривая на работе чашечку кофе, вести светские разговоры об экономической катастрофе в Италии.

Заботиться о содержимом погребов и вести дела с пивоварами оказалось сложнее того, что он привык делать, — в основном потому, что отупляющие процедуры нельзя было поручить секретарше. Ах, если бы за стойкой сидела Маргарет, и если бы она взяла на себя труд слушать бесконечные рассуждения Безумного Сэма по поводу отделений травматологии, где ему удалось побывать. Ну ладно, с этим он уже научился справляться. Сейчас Ангус мог спокойно воспринимать Сэма, сравнивающего десяток лучших травмпунктов центрального Лондона, и издавать при этом те самые сочувствующие звуки (сожаление с примесью отвращения и восхищения), которые убеждали Сэма в том, что его внимательно слушают.

«А можно ли разрешать человеку, который настолько часто попадает в разного рода несчастные происшествия, сидеть на высоком табурете», — спрашивал себя Ангус, пытаясь одновременно дотянуться до всех четырех углов кровати.

Поняв, что ни одна из его конечностей не прикоснулась к теплому телу, он сделал вывод, что Айона уже встала. Валяться в постели без нее ему не нравилось, поэтому Ангус резким движением встал и отправился принимать горячий душ, — стоя в ванной, он прокручивал в голове задачи, которые предстояло выполнить за день.

Теперь Ангус уже мыл голову осторожно — производители ароматотерапевтического шампуня, который ему порекомендовала Тамара, обещали, что каждая сохранившаяся волосяная луковица наполнится новой силой, каждый волос засияет от специальных провитаминов. Ангус не придавал чрезмерного значения собственной внешности, кроме того, он был неглуп и отлично понимал, что все это чепуха (еще до того, как это сказал ему Джим), но он все же ощущал какую-то необъяснимую ответственность перед собственными волосами, которые и в лучшие времена напоминали редеющие ряды терпящих бедствие.

Он высунулся из душа и осмотрел свою голову, отражавшуюся в запотевшем зеркале. Укладка в стиле «мокрые волосы» выглядела не особенно удачно, поскольку под прядями были явно видны длинные розовые полосы кожи. Со вздохом Ангус взъерошил волосы. Эти храбрые ребята все еще держались на его голове, будто на терпящем бедствие судне, так что он чувствовал себя обязанным хотя бы порадовать их водным массажем.

Ангус стал втирать в волосы кондиционер. Ему больше нравилось, когда это делала Айона. Было так приятно ощущать прикосновения ее пальцев, которыми она то надавливала, то слегка пробегала по его голове. Она знала каждую точку, понимала, где ему особенно нравится ее прикосновение и сколько времени можно в шутку массировать «места планируемого роста волос». «Этим-то и хороши близкие отношения, — думал он, регулируя температуру воды, чтобы не слишком встревожить собственные волосы, которые вполне могут перепугаться и покинуть его, — чем дольше общаешься, тем лучше они становятся. Как фруктовый пирог. Или портвейн».

Айона накручивала прядь волос на карандаш; почувствовав боль, она решила, что теперь, уже вымыв все окна в сарае, — в квартире она этого никогда не делала — пора уже принять какие-то серьезные меры и заставить себя взяться за работу. Если она будет продолжать в том же духе, то к тому моменту, когда возьмется за краски, парочка — Мэтт и Линн, как было написано на той самой обувной коробке, уже соберутся развестись.

«Нельзя так плохо о них думать, — тут же строго отругала она себя. Судя по фотографиям, эти люди очень счастливы. Особенно для пары, у которой разница в росте составляет более полутора футов».

Уже в семнадцатый раз Айона начала откреплять и перекомпоновывать фотографии на доске, рассчитывая, что каким-то магическим образом они примут верное расположение и тогда-то и придет вдохновение.

Чуда не произошло. Все выглядело так же, как и раньше, только дырок от кнопок стало больше.

Решительным движением она поместила жениха и невесту в центр. Мэтту было под тридцать; он был то ли военнослужащим, то ли работал в стриптиз-шоу, где танцоров одевают в униформу. Линн была младше, и Айоне, много времени проведшей в деревне, напоминала овечку Иакова[55]. Тугие светлые кудряшки, под глазами желтоватые круги. Ей бы еще рога, и Мэтт мог бы брать невесту с собой на работу, в качестве полкового талисмана.

Сейчас же прекрати!

Может, еще чашечку кофе…

Айона поняла, что уже почти прошла через всю мастерскую, как будто невидимая нить тянула ее прямо к чайнику. С трудом заставила она себя подойти к мольберту и начать набрасывать в двух овалах фигуры Мэтт и Линн, героически преодолевая соблазн изобразить невесту стоящей на распростертом парне в униформе.

Фигуры на ее работах получались стилизованные, округлые, гладкие, — изображая людей и события, она не использовала резких контрастов, но играла с тонкими оттенками. На картинах Айоны одинаково пухленькие персонажи улыбались, а теней не было вообще.

Она поочередно смотрела то на фотографии, то на лист бумаги. Важнее всего глаза: лишь бы они получились, и все остальное уже приложится. У Мэтта были широко расставленные карие глаза, почти как у джерсейской коровы.

Интересно, Линн встретила этого парня до или после того, как полюбила коров?

Айона неодобрительно нахмурилась от собственных мыслей и постаралась придать глазам Линн менее овечье выражение, сохраняя при этом общее сходство. Будет не так уж здорово, если на картине невесту никто не узнает.

Она отошла от мольберта. Все равно не то. Взяла большую мягкую резинку, и фигуры исчезли. Карандаш Айоны снова завис над бумагой. Стоит ли делать еще одну попытку? Ничего не получалось, а если все время стирать, то можно только испортить бумагу. Может быть, начать с краев композиции и двигаться к центру?

Как только она это сделала, все оказалось до смешного легко. Карандаш так и летал по бумаге, размечая места для гостей со стороны невесты и со стороны жениха, изображая странные значки, которые она считала эмблемами полка. Каким-то косвенным образом, а может быть, просто неизбежно работа заставила ее впервые за это утро вспомнить про «Лед Зеппелин», и Айона дала волю воображению, продолжая при этом рассматривать фотографии подружек невесты (большинство снимков были сделаны в сумерках дискотеки, скорее всего, не в таком виде они появятся в церкви Святой Марты в Верхнем Двиндлинге, то есть, конечно, если красные глаза объяснялись не фотовспышкой на танцах в колледже, а чем-то более интересным).

Айона развлекалась тем, что представляла, кого бы хотела видеть на собственной свадьбе в качестве подружек невесты, если бы могла выйти замуж за Джимми Пейджа. Только не Тамару. Даже Марианне Фэйтфул хватило бы ума не приглашать великодушным жестом Аниту Палленберг[56] стоять рядом с ней на ее свадьбе. Тамару нужно поместить на таком расстоянии, чтобы исключить возможность сравнения их друг с другом. Она могла бы быть церемониймейстером. Вместе с членами группы «Ярдбердз», в которой когда-то начинал Пейдж, следила бы за организацией.

Ей бы это понравилось.

Мэри была бы замужней подругой невесты.

А насколько подходит Мэри в качестве иллюстрации семейного счастья?

Айона прикусила губу и прикнопила к мольберту две фотографии с подружками невесты, чтобы было удобнее их изображать.

Как бы то ни было, вне зависимости от ее семейного положения, Мэри вряд ли согласилась бы быть подружкой невесты на воображаемом рок-н-ролльном бракосочетании (происходящем в 1970 году). Айона поджала губы, возмущаясь собственной глупостью. Особенно если учесть, что Мэри знает об их тайной помолвке с Ангусом.

Ангус сделал ей предложение уже достаточно давно. Если, конечно, он действительно его сделал. Все произошло совсем не так торжественно: они всей компанией поехали встречать Новый год в Шотландии, и, когда они дошли до места празднования на Принсез-стрит[57], где полмиллиона пьяных людей хором вели обратный отсчет, начиная от тридцати, на фоне громовой музыки, она ткнулась носом ему в плечо — а Тамара локтем ей в спину, — и он что-то прокричал ей в ухо по поводу того, что они могли бы пожениться.

Так, по крайней мере, ей показалось.

На лице у него в тот момент была сентиментальная улыбка, с которой, наверное, и делаются все предложения руки и сердца, а она проорала в ответ нечто, выражающее согласие, хотя с таким же успехом могла бы предложить отнести его костюм в химчистку, поскольку кругом царила оглушительная новогодняя истерия, заглушавшая все, кроме голоса Тамары, которая верещала ей прямо в ухо «Старые добрые времена»[58].

«Как же это чисто по-шотландски, — мрачно подумала Айона. — Они всегда чрезмерно радуются наступлению нового дня».

Она и сама удивилась, как вскружили ей голову его слова. Идя по улицам Эдинбурга морозной ночью, она вся трепетала от мысли, что у них появился общий секрет. Это чувство согревало ее изнутри, как будто горячий пунш с добавкой антифриза. Ангус придал смысл столь многим вещам в ее жизни, что она и представить себе не могла, как обходилась бы без него. Вряд ли она вообще смогла бы что-то делать, если бы ее не подзаряжала такая мощная батарейка, как Ангус.

С тех пор никто из них не заводил разговоров на эту тему. Хотя Ангус и любил играть роль серьезного и динамичного молодого предпринимателя, дома он предпочитал есть из мисок и огорчался, если она не хотела скинуть с коленей кошку, чтобы прижать его к себе. Хотя дату они так и не назначили, в их отношениях стали постепенно появляться детали, говорившие о том, что теперь они вместе навсегда: новую стереосистему на распродаже они купили пополам, а однажды, пролистывая его еженедельник на следующий год, Айона обнаружила, что Ангус уже внес туда годовщину их свадьбы. В декабре. А рядом с этой записью было накарябано: «Париж?».

Она нахмурилась и нарисовала вытянутый овал там, где собиралась изобразить наименее пышную из трех подружек невесты, тактично не изображая загипсованную руку на перевязке.

По какому-то молчаливому согласию они никому ничего не говорили; было даже необычно знать о своих отношениях то, чего не знал никто, кроме них. Кольца у нее все еще не появилось. Некоторое время Айона даже сомневалась, а не послышалось ли ей его предложение («Прости, но, э-э, ты не просил моей руки на прошлой неделе?» — этот вопрос ей было как-то сложно озвучить); однако незадолго перед днем святого Валентина, под воздействием кратковременного Тамариного увлечения одним потомственным ювелиром, она сделала тонкий намек насчет того, что стоило бы что-то заказать. Настолько тонкий, что он пролетел у Ангуса мимо ушей, а ей было неловко снова заговорить на эту тему. Вот как обстояли у них дела с официальной помолвкой, — но недавно они стали обсуждать, не завести ли им собаку, кроме того, Ангус, судя по всему, оформил страховку на свой автомобиль на них обоих.

А это ему наверняка обошлось дороже любого кольца.

А какое за этим стоит доверие! — думала Айона, рисуя рамочку из алых и белых роз (на коробке из-под обуви были написаны названия графств — Йоркшир и Ланкашир, хотя, исходя из остальных материалов, Айона предполагала, что там находятся летние домики, куда семьи ездят в отпуск, а совсем не места рождения молодых). «Интеграле» была для Ангуса не просто транспортным средством. Она служила воплощением того, каким он хотел бы видеть самого себя, — спортивная, эксклюзивная, уникальная по своему стилю, страдающая от автомобильных недугов, на лечение которых уходили немалые средства.

Айона отошла от мольберта на шаг и стерла пот со лба.

И почему-то все снова выходило как-то не так.

Хотя бы потому, что на месте, где положено быть счастливой паре, пока зияла пустота.

Айона вздохнула и подавила сильное желание сделать еще одну чашечку кофе. Да, с ростом невесты особенно ничего не поделаешь, — разве что усадить ее на плечи жениха. Или верхом на ее любимую корову.

Она на всякий случай записала эту мысль в блокноте.

Отойдя еще на шаг, Айона бросила карандаш на кресло в углу, покусала мизинец и решила, что сейчас она просто не в настроении рисовать счастливые пары. Когда Крис и Мэри, а теперь еще и Тамара с Габриэлом доводят всех до трясучки, способность людей строить долговременные отношения и поддерживать друг друга не входит в круг излюбленных тем для обсуждения.

Как это не удивительно для пары, распространявшей вокруг себя как будто благоухающий, но ядовитый газ, флюиды «любви, о которой можно только мечтать», Тамара и Габриэл внушали всем окружающим настроение, далекое от эйфории. У кого же, в конце концов, такая гармоничная интимная жизнь, чтобы просто выкинуть из головы эту парочку с рекламного плаката, которая везде носится, как танцевальный дуэт? У Джима на лице, само собой, постоянно сохранялось выражение озадаченности и уныния, но даже и она сама стала пререкаться с Ангусом чаще, чем обычно. Раньше они могли разок-другой рявкнуть друг на друга, но на фоне относительно счастливого дня это было вполне приемлемо, — даже, как ни странно, успокаивало: Айона относила себя к той школе философской мысли, где было принято считать, что лучше браниться, а потом мириться, чем сорок лет не ссориться, а потом зарубить друг друга топорами.

Но в последнее время они были так заняты, что не успевали спокойно посидеть вместе перед телевизором и попререкаться в уютной обстановке, на своем огромном диване. Лежа невозможно спорить по-настоящему.

Чаще всего они цапались тогда, когда возвращались домой после трудного рабочего дня в пабе. Или, что гораздо хуже, в самом пабе. Единственное, чего совершенно не выносила Айона, было выслушивать указания по поводу того, что следует сделать, в тот самый момент, когда она и так этим занимается, по собственной инициативе. Выяснилось, что Ангус просто гениально умеет подбирать время для таких распоряжений. И вдруг ее стало выводить из себя, что в пабе они работают на равных, а после этого, вернувшись домой, только она занимается хозяйством.

«Нет, нет, нет», — мысленно закричала на себя Айона, чувствуя, как учащается пульс.

«Да, да, да». Крик прорывался наружу. «Несправедливо!» — Айона услышала, что произнесла это вслух.

«Но ведь только он водит машину», — произнес у нее в голове какой-то чрезвычайно разумный голос, который ей не понравился — уж слишком он напоминал Ангуса.

Айона состроила ту кривую рожу, которую берегла для тихих (и уединенных) моментов, когда переживала сильнейшее напряжение.

Может быть, это и есть семейная жизнь: постоянно слышишь в голове два голоса, свой и другого человека.

В данном случае его голос начинал заглушать ее собственный.

Она посмотрела на главную фотографию Линн и Мэтта, которую ей дали: молодые то ли пели дуэтом, то ли старались перекричать друг друга; она достала точилку.

Ангус, с волос которого на воротник все еще капала вода, ехал в западном направлении, в сторону Лэдброк-Гроув, и думал о карри «Мадрас». Нед поговаривал о том, что стоит включить в меню некоторые старые колониальные блюда, чтобы в холодное время года не чередовать друг за другом одни только пироги, и они целый час после закрытия спорили о том, не противоречат ли блюда Британской Империи принятому ими решению готовить только британские блюда.

Как обычно, спор закончился тем, что все смогли бесплатно угоститься, и один лишь Нед продолжал обсуждение того, насколько это будет оправдано. К тому времени, когда Ангус с Айоной ушли, все еще продолжая спорить о том, когда Индия вышла из состава Британской Империи, Джим и Мэри во всю скандалили по поводу того, стоит ли, исходя из географии британских колоний, включить в меню и кухню фьюжн[59] с Тихоокеанского побережья, а Сэм, который провел в пабе целый день, с настолько искаженным лицом, будто старался порвать недавно наложенные швы, спорил сам с собой по поводу мышей.

Тамара возражала, ссылаясь на то, что паб весь провоняет карри, — потом она уехала вместе с Габриэлом. На заднем сиденье его мотоцикла, само собой.

«Ничто так не стимулирует приток свежих мыслей, как хороший спор», — думал Ангус, вполне довольный вчерашней работой. Он гордился тем, что умеет почувствовать разницу между хорошим спором и откровенным обменом мнениями. Мало кто еще это мог уловить. И это была единственная сильная сторона Криса.

«Странно, едва подумаешь о спорах, и тут же вспоминаются Давенпорты», — подумал он, припарковывая машину в трех кварталах от «Грозди», поскольку улица была перекрыта из-за никогда не прекращающихся дорожных работ.

«А как пойдет их совместная жизнь с Айоной, если они наконец поженятся?» Ангус побарабанил пальцами по рулю. Он готов был отмести все подозрения, но нельзя же было совсем не обращать внимания на то, что происходит с твоими ближайшими приятелями. Мысли его вдруг перешли к вопросу кольца: бриллиант у него уже был, — на самом деле он приобрел его еще полгода назад. Как-то он вышел на ланч со своим бывшим однокурсником, работавшим в другой фирме, а потом они неторопливо пошли обратно на работу по Хаттон-Гарден[60], где тому делали кольцо для его девушки, которая работала в отделе судебных процессов.

Они долго болтали с ювелиром по поводу того, насколько интереснее придумать что-то свое и заказать кольцо на заказ по собственному рисунку, — кроме того, это оказывалось и экономнее, — а потом ювелир показал им маленький бархатный мешочек, который оказался настоящей сокровищницей, хранящей сверкающие драгоценные камни. Через пару дней Ангус, получив премию, снова пришел туда и купил тот единственный бриллиант, который ему приглянулся. Его очаровывало сочетание таких небольших размеров и такой ценности, а то, что столь дорогую вещь можно легко потерять, напоминало Ангусу тот опустошающий страх, который он испытывал при мысли о том, что когда-нибудь может потерять Айону.

Еще шесть месяцев, и дела в пабе пойдут так хорошо, что можно будет принять решение о своем будущем. Об их будущем. Он перестал стучать пальцами. Сделать предложение по всем правилам он сможет только тогда, когда поймет, что может ей дать. А когда она получит кольцо, пути назад уже не будет.

А что же ему делать сейчас? Что, если кольцо будут изготавливать три месяца? Что, если оно окажется не таким, как надо? В его представлении, сцену должны были создавать все детали: преклоненное колено, предложение, крошечная коробочка, которую она откроет после некоторых колебаний, крик восторга, внезапные слезы, объятия. Все должно быть идеально.

И тут Ангус моментально принял решение. Он позвонит ювелиру в выходные. Пусть тот начинает работать. А для Ангуса это будет двойным стимулом.

Он улыбнулся сам себе в зеркальце заднего вида, потому что ему удалось найти место для машин, не принадлежавших жителям района, не снабженное почему-то счетчиком для оплаты парковки, — он не переставал улыбаться всю дорогу до «Виноградной грозди».

В пабе было тихо; стоял привычный утренний несвежий запах, как будто кто-то выпустил газы. Ангус отметил про себя, что нужно будет поговорить с Джимом, чтобы до начала лета поставить кондиционеры. Из кухни доносилось «Радио один» и негромкие постукивания. Он догадался, что это отбивают мясо, но не мог не помечтать, что на самом деле это Нед колотит Габриэла чугунной сковородкой на длинной ручке.

Проходя в кабинет, Ангус поправил табуретки возле стойки бара и полюбовался сияющими, как драгоценные камни, бутылками, которые отражались в зеркалах. Айона была совершенно права насчет темно-красных обоев. И насчет того, что надо было избавляться от того отстойного ковра. Пабом скоро можно будет гордиться.

— Доброе утро, ребята!

Помощники повара были уже на кухне и разбирали только что привезенные овощи под руководством Неда, который проворчал что-то вроде приветствия. Судя по небритому подбородку и опухшим векам, спать он так и не ложился, а может быть, даже не уходил из паба после того, как вчера вечером все убрали.

Ангус прошел в кабинет, который был расположен рядом с кухней, скинул пиджак и повесил его на вешалку с крючками, которую ему пришлось приделать тут самому. Гигиена и порядок никогда не входили в список приоритетов Брайана и Луиса.

Джим сидел за столом и что-то считал на калькуляторе, поглядывая на квитанции; он поднял глаза лишь на секунду. Рядом с ним стояла тарелка, на которой остались только крошки, и две пустых банки из-под джин-тоника с кофеином.

— И тебе доброе утро, парнишка Джим, — улыбнулся Ангус. Молодец Джим, работа еще не началась, а уже считает. — Айона тут?

— Не видел, нет.

— Ох. — Ангус нахмурился и откусил от яблока, которое взял из овощного ящика. — Когда я встал, ее уже не было. На холодильнике лежала записка насчет того, что ей нужно начать пораньше, чтобы успеть все сделать, а самой ее в доме уже и след простыл. Я подумал, что она могла пойти смотреть новую карту вин. Знаешь, что в одиннадцать я встречаюсь с представителем наших поставщиков, может, договоримся о еще нескольких сортах вин?

— He-а, я ее не видел. Извини.

Ангус задумчиво доел яблоко. Это на Айону не похоже. В зале, пока он будет отсутствовать по делам, должна была остаться она одна. И она знала, что ему нужно будет отлучиться, а Джим тоже должен вернуться в «Оверворлд» перед ланчем. Она не могла такое забыть. И она почти никогда не опаздывала. А вдруг она попала в аварию?

Он похолодел от ужаса. Наверняка в этом случае ему бы уже позвонили. Если бы ее сбила машина, то кто-нибудь обязательно нашел бы в ее сумочке записную книжку со всеми адресами и телефонами. Если сумочка не отлетела далеко в сторону. Или не затерялась в хаосе после несчастного случая в метро. А исправила ли она в записной книжке номер его старого рабочего телефона на новый, в пабе? Может быть, сейчас у него на работе на голосовой почте оставлено какое-то ужасное сообщение. И как он об этом скажет ее матери? Как он…

— Ангус, с тобой все в порядке? — внезапно спросил Джим. — Ты весь покрылся потом.

— Нет-нет… — Он вытащил пестрый платок и вытер лоб. — Айона не звонила, не говорила, где она?

Джим покачал головой.

— Нет. Но это может знать Нед. Они говорили, что сегодня он может научить ее делать какой-то соус, если ей это интересно. Нед! — крикнул он.

Ангусу было отчего-то неприятно, что Нед может знать, где находится Айона, когда сам он не знает.

— Да? — Нед появился в дверях с большим пучком петрушки в руке, который сам как будто не замечал.

— Видел с утра Айону?

Нед покачал головой.

— А она разве не в пещере с магическим источником?

— Нет, я сам сегодня набирал минералку в бутылки, — сказал Джим. — Может быть, она решила сначала пройтись по магазинам, Ангус. Решила что-то купить.

Несмотря на разумность этой версии, в груди у Ангуса все так же металась паника.

— Она не ходит по магазинам одна. Мы всегда это делаем вместе.

— Почему? — спросил Нед.

— Потому что без меня она всегда покупает не ту зубную пасту — объяснил Ангус. — Я могу пользоваться только пастой «Маклинз». От остальных у меня начинается раздражение. Нет, нет, нет, нет, — вдруг сказал он, — не надо сбивать меня с толку! Я за нее волнуюсь!

— Да брось, Ангус, она уже большая девочка, — попытался утешить его Нед, возвращаясь на кухню. — Она придет с минуты на минуту. Не понимаю, почему ты так переживаешь из-за всякой мелочи.

— Да пусть приходит, когда хочет, только пораньше, чем Безумный Сэм, — сказал Джим, стуча по кнопкам калькулятора. — Я ее подожду. Но долго остаться не смогу. Я хочу сходить в офис и поговорить с Мартином о квартирах на втором этаже. И мне придется встретиться с ним лично, потому что если он увидит на своем мобильном мой номер, то тут же притворится, что вошел в туннель и не слышит меня.

— Он так с тобой поступает?

— Он со всеми так. Можно подумать, что он работает инженером-экплуатационщиком в туннеле под рекой Дартфорд, а не специалистом по реконструкции недвижимости.

Ангус облокотился на картотечный ящик. Он побледнел.

— Господи, Джим, ты не думаешь, что ее могли похитить, а?

Джим наконец оторвал взгляд от бумаг и посмотрел на него.

— Не думаю. И не понимаю, почему у тебя начинаются такие истерики. — Однако, увидев, какое страдание было написано на лице у Ангуса, смягчился. — Послушай, иди и сделай чашечку кофе. Стоит Айоне услышать звук работающей кофеварки, как она тут же выползет из норки…

— Ладно, — неохотно сказал Ангус. — Но сначала я сделаю несколько звонков.

Айона как-то заметила, что после третьей чашечки кофе ее начинает переполнять странное добродушие и благосклонность по отношению ко всем окружающим. Это открытие она сделала в первую неделю работы в кафе, — ей удавалось привести себя в приятное всепрощающее состояние всего за пять минут, настолько крепкий эспрессо там варили. Никаких нервов, никакой паники, вообще ничего. Одно только человеколюбие. К моменту возвращения домой — а в тяжелые дни Айона выпивала в среднем одну чашку в час — она могла смириться уже с чем угодно, а на лице у нее было мирное мученическое выражение, как у святых на заднем плане средневековой итальянской фрески.

Она допила четвертую чашку и, на шаг отступив от мольберта, наклонила голову и стала критически оценивать то, что удалось сделать за утро. С учетом полного отсутствия интереса к этой работе, все было не так уж и плохо. У нее все еще не получались жених с невестой — карандаш как будто сам пугливо уходил от них в сторону, но большая часть второстепенных деталей — овцы, коровы, розы, подружки с красными глазами — была уже набросана и не выглядела совсем уж странной. Айона не знала, насколько ее мнение соответствует действительности, а насколько вызвано действием кофе, но это было не важно. По крайней мере, дело начато.

От работы у нее побаливали мышцы на плечах, и она стала рассеянно потирать их, обхватив себя руками, и позволила болезненной расслабленности полностью захватить все ее существо. Когда она работала, то обычно думала совершенно не о том, что рисовала, и после весьма долгих размышлений на тему того, не сделал ли ей Ангус промывку мозгов и не начала ли она думать точь-в-точь как он, ей было просто приятно прогнать из головы все мысли, до последней.

Минуту-другую она расслаблялась, а потом услышала знакомые позывные передаваемых каждые полчаса новостей и машинально посмотрела на часы.

«Проклятье». Было десять тридцать.

Айона могла бы взять такси, но у нее не было денег, да и такси не найти. Добираться до работы и в самое удачное время было непросто, и сейчас она носилась по дому, одевалась и слушала радио, чтобы узнать о проблемах с транспортом; создавалось впечатление, что на всех линиях метро отменяются поезда, а патрульные мотоциклы сообщают о серьезных пробках по всей столице. Вполне возможно, что пробки вызывают сами полицейские мотоциклы, заныривающие в плотный и медленный поток машин.

В конце концов, охваченная отчаянием и паникой, она вытащила горный велосипед Ангуса из кладовки со всяким хламом и поехала на нем, сокращая путь, где можно, и даже срезав углы через два парка, где проезд велосипедов был запрещен.

Но когда она наконец, обливаясь потом, вошла в «Виноградную гроздь», оказалось, что у Ангуса физиономия еще краснее, чем у нее.

Он стоял за стойкой, держа в руках телефонную трубку, волосы у него были растрепаны, потому что он то и дело проводил по ним свободной рукой, а на рубашке уже намечались круги от пота. Как только Ангус услышал, как хлопнула входная дверь, его плотно зажмуренные глаза широко раскрылись, но, увидев ее, мгновенно сузились.

«Дурная примета, — подумала Айона, и сердце ее ухнуло в пятки. — Очень дурная примета. Что у него такое уже успело произойти, что он так нервничает из-за моего опоздания? Может, паб перешел в руки нового владельца?»

— Анг, — торопливо заговорила она, надеясь успеть поскорее извиниться, не дав ему во всю разойтись.

— Ты понимаешь, что мне пришлось обзванивать все больницы Лондона! — проревел он, даже не подумав повесить телефонную трубку, которую держал в руке.

— Почему? — удивленно спросила Айона. Это казалось не совсем уместным. Она же опоздала только на полтора часа. В голове у нее самбой отдавались четыре выпитых за утро чашки кофе.

— Почему? — повторил Ангус еще более громким голосом. В телефонной трубке женщина наконец закричала так громко, что он решил уделить ей внимание и сердито поднес трубку к уху. — Да, извините, она только что пришла. Очень хорошо. Нет, я не собираюсь извиниться за то, что отнял у вас время. Вы должны знать, кто лежит у вас в больнице. Честно говоря, журнал можете оставить открытым и подготовьте свободную койку, может скоро пригодиться!

Он с силой швырнул трубку на висевший на стене аппарат, та упала. Джим выскочил из кабинета, осторожно прошел к телефону, повесил трубку и крадучись удалился обратно, в безопасное место.

— Ангус, ты возьмешь наконец себя в руки? — выпалила Айона, все стараясь говорить рассудительным тоном, в тщетной надежде, что и он ответит тем же. — Я очень извиняюсь за свое опоздание, я увлеклась рисованием и не заметила, как пролетело время. Тебе стоило мне позвонить.

Ангус и не думал успокаиваться.

— Но ты же оставила записку, что решила пойти пораньше поработать! И что я должен думать, когда я прихожу сюда, а тебя здесь нет!

Лицо Айоны приняло невероятно сосредоточенное выражение. Было очень-очень трудно не выходить из себя, когда Ангус начинал орать на нее, как ее отец, но она понимала, что закричать сейчас самой значило бы только подлить масла в огонь, — дома вполне можно было и поорать, но устраивать такие сцены в пабе означало бы выступить в роли местных комиков, и будет не настолько забавно, чтобы Тамара сочла это за подходящий иронический антураж.

— Но я же потому и оставила записку, чтобы сообщить тебе, что буду рисовать в сарае. Ангус, пожалуйста, не мог бы ты прекратить орать? Если бы Тамара немножко опоздала, ты бы не стал думать, что ее сбила машина, правда?

— Я бы не думал, я бы надеялся!

— Ангус!

— Я же беспокоюсь о тебе, глупая ты баба! — Ангус опирался на стойку, поставив руки на стопку подносов, — костяшки пальцев побелели, глаза выкатились, на лбу пульсировала вена. Он напоминал сердитого трактирщика с картины Хогарта. — Ты сейчас могла бы лежать где-нибудь в придорожной канаве и истекать кровью! У тебя надет браслет с группой крови?

— Ангус, — сказала Айона предостерегающим тоном. Она обвела глазами паб в поисках признаков жизни. Заведение напоминало Лондон в день похорон принцессы Дианы. Но она знала, что это впечатление обманчиво, и все в этот момент наблюдают за ними.

— Так надет? — настойчиво спросил он. — За него было заплачено тридцать фунтов!

Внутри у Айоны что-то не выдержало и сорвалось. Наверное, оттого, что с ней разговаривают как с младенцем, провинившейся сотрудницей и полной идиоткой в одном лице.

— Ангус, иногда ты меня просто пугаешь! — завопила она в ответ. — Я не хочу постоянно носить эту гребаную собачью бирку! Я взрослая женщина!

— Взрослая женщина с редкой группой крови! И не сквернословь!

Айона отвернулась от него и стала сжимать и разжимать кулаки. Она убеждала себя, что злится он потому, что беспокоится, а беспокоится потому, что любит ее. Он делал это совсем не оттого, что хотел выставить ее дурой перед остальными, как Крис.

Собрав все силы, чтобы не позволить себе потерять контроль над собой, и вспомнив советы, которые давала ей Мэри по поводу того, как разговаривать с маленькими детьми, Айона повернулась и посмотрела ему в глаза.

— Ангус, — произнесла она очень медленно и так тихо, чтобы ее не услышали на кухне. — Я не хочу устраивать здесь скандал. Извини, что я опоздала. Пожалуйста, не разговаривай так со мной перед людьми. Ты сейчас похож на Гитлера.

— Так ты его не надела? — сказал он. — Ведь так?

— Ты хочешь, чтобы я дала тебе пощечину? — завопила Айона. Она хлопнула руками об стойку и не мигая уставилась ему в лицо. — Почему ты никогда не можешь оставить меня в покое? Ты никогда не чувствуешь, что пора остановиться? Господи! — Не дав ему ответить на это, она глубоко вдохнула — дыхание было зловеще неровным — и сказала: — Я пойду на улицу успокоиться. И ты здесь тоже успокойся. Когда я вернусь, мы начнем утро заново, о’кей? О’кей?

И она нарочито медленно пошла на улицу, на солнышко, где на ступеньках поджидал ее Нед, куривший сигарету.

— Боже! — прошипела она. — Он, клянусь, хуже моего папочки! Еще немного, и он захочет вживить мне в шею микросхему, как домашней зверюшке!

Нед похлопал рукой по ступени, приглашая ее сесть рядом, и предложил свою сигарету, но Айона отказалась.

— Он так поступает только потому, что любит тебя.

— Понимаю. — Айона закрыла глаза и подставила лицо солнцу. От его ярких лучей под закрытыми веками все стало бледно-голубым. Мэтт и овцеподобная Линн все еще стояли у нее перед глазами в той же позе — то ли пели, то ли ругались. — Понимаю. Но это не помогает — мне все равно его убить хочется.

— Но вот так, знаешь ли, и живут все женатые пары.

— Неужели?

В такие дни, как этот, Айона начинала спрашивать себя, сможет ли она всю оставшуюся жизнь терпеть бессмысленные ссоры. И не иметь возможности ничем заняться самостоятельно, потому что все, что она делала, как-то влияло на ее вторую половину. Иногда ей казалось, что они с Ангусом сиамские близнецы, но при этом легкие и ноги подчинены ему, а ей остается только бессильно махать руками, пока он решает, куда им отправиться.

— Беспокоиться надо тогда, когда ты уже ничего не кричишь в ответ, — сказал Нед, выпуская изо рта струю дыма.

— А это еще почему? — спросила Айона. — Потому что с увлечением оттачиваю кухонный нож? Или потому, что мне заткнут рот, привяжут меня к пылесосу и оставят дома?

Нед захрюкал от смеха и положил ей руку на плечи.

— Тебе бы себя послушать со стороны. Брось. Многие готовы были бы разорвать в клочья всех на своем пути, чтобы жить так, как ты с Ангусом.

— И это вместо того, чтобы просто разорвать в клочья Ангуса?

— Айона! Это так!

— Хм-м. — На лице у нее изобразилось: «не убедил».

— Да прекрати, это не то, из-за чего стоит ссориться, а? Вы оба просто устали, много беспокоитесь, и… — Он остановился и посмотрел на нее, как будто размышляя, стоит ли говорить вслух то, что он думает.

— И что?

Нед поднял брови, будто говоря: «Да так, ничего», — эта его манера уже много лет выводила ее из себя, в последнее время еще и потому, что Тамара заявила, что в такие моменты он похож на молодого Шона Коннери. Вот уж ерунда.

— Нет, ничего такого. — Он поднял руки и обворожительно улыбнулся. — Ничего. Давай я покажу тебе, как приготовить классный майонез. Только не смотри на него таким взглядом, как на своего мужчину, а то все скиснет, — сказал он с безобразно утрированным северным выговором.

Они с Айоной начали так говорить, вместе передразнивая Джима, пытавшегося подделаться под северного жителя, и до сих пор иногда забавлялись этим. К сожалению, иронию Джим улавливал столь же слабо, как и региональные особенности произношения, и их подшучивание только убедило его в том, что в Карлайле его волшебным образом примут за местного и не побьют.

— Черт возьми, — добавил Нед, заметив, что Айона никак не реагирует. — И все такое.

Айона сидела на ступеньке и смотрела на него в упор. Она попыталась изобразить тот суровый и пристальный взгляд, которым овчарка смотрит на непослушную овцу, но на Неда это не произвело никакого действия. На него ничего не действовало.

— Не пытайся сбить меня с толку шутовским выговором. Что ты хотел сказать?

Он только покачал в ответ головой и улыбнулся своей хитрой улыбкой, за которой было невозможно что-то прочесть.

Как так получается, что мужчины никогда не считают нужным объясниться, а женщинам это приходится делать постоянно?

— Нет-нет, — Нед поднял руки, как будто сдаваясь. — Советы всегда даешь ты. Я не знаю, что тебе нужно сделать, чтобы он перестал тебя доводить. Но он любит тебя, это видно. И он всегда был таким, ты же знаешь. По-моему, проблема скорее в тебе, чем в ком-то еще.

— И что же ты этим хочешь сказать? — спросила она, резко вскочив.

— Я не знаю. Это только ты мне можешь сказать. — Нед загадочно посмотрел на нее.

Айона почувствовала столь нехарактерное для себя желание разбить кулаком новые стекла на двери, и Нед явно это почувствовал, потому что раскрыл объятия и прижал ее к себе.

Она не чувствовала себя закутанной со всех сторон, как в медвежьих объятиях Ангуса, — Нед был таким тощим, но в ту минуту ей это, как ни странно, понравилось даже больше.

— Мне же только этого было и надо, — пробормотала она, упираясь кулачками в его костлявую грудь. — Почему Ангус не мог этого сделать? Вместо того, чтобы кричать?

— Потому что, глупая корова, он не может одновременно быть в роли «Ангуса, постоянно тревожащегося за тебя любящего мужчины» и «Ангуса, твоего страдающего от перегрузок начальника».

«Да», — мысленно признала Айона и упрекнула себя за то, что ей это нужно было напомнить.

— Ну тогда приступим, — сказал Нед, выпуская ее из объятий. Положив руку ей на плечи, он повел Айону обратно в паб, как будто они только что встретились на улице. — Займемся ланчем. Нас с тобой ждет так много овощей.

Нед всегда умел говорить так убедительно. И не заставляя ее при этом чувствовать себя идиоткой. «Господи, — подумала Айона, — как мне повезло».

Глава 22

Был вечер пятницы. Школа уже четыре часа как закрылась. По идее, сейчас должен начинаться уикенд. В Тутинге, однако, уже как будто наступил вечер воскресенья, и создавалось впечатление, что он так и будет продолжаться еще ближайшие двое суток.

Мэри прислонилась к стене, намотав на руку телефонный провод, и заметила, что неплохо было бы как следует протереть от пыли книжные полки. По состоянию полок никак нельзя было сказать, что хорошая литература все еще играет важную роль в их семье. Полки свидетельствовали, скорее всего, о высоком качестве британского телевидения и/или о том, что она неплохо проводит время в компании друзей. Мэри вытерла пальцем пыль с ближайшей полки и снова переключила внимание на разговор, — чувствовалось, что Айона беседует с ней сейчас без особого интереса. Было заметно, что ее что-то отвлекает.

Сама того не желая, Мэри опять опустила взгляд на письмо, пришедшее утром из Косово, и заставила себя снова подумать об уборке пыли.

— А ты уверена, что вам там не понадобится моя помощь? — переспросила Мэри, повышая голос, чтобы ее было слышно в гаме и грохоте паба. Она намотала телефонный провод на другую руку, повернулась на каблуках, чтобы не смотреть на пыль, и прислонилась к книжным полкам, стоявшим в коридоре. IKEA, как почти вся мебель в ее доме. Этот стеллаж она собирала своими руками, поэтому на него можно было спокойно ставить большие книги — или прислоняться всем своим весом.

К счастью, с учетом его столярных навыков, Крис покупал только книжки в мягкой обложке.

Она нахмурилась.

И выбрасывал их после прочтения.

Вечер у Мэри проходил безрадостно. Происходящее на другом конце линии, судя по всему, являло прямо противоположную картину, — казалось, что в «Виноградной грозди» собралось множество энергичных, интересных молодых людей и они замечательно проводили время. Мэри снова повернулась лицом к пыльным полкам, потому что ее так и тянуло как-нибудь подвигаться. — Я могла бы быстро принять ванну и через час быть у вас.

— Нет, нет, не нужно. — Было слышно, что Айона в отличном настроении, и в ее голосе можно было различить еле сдерживаемый смех. Причем отнюдь не истерический, который стал в последнее время у нее прорываться.

Мэри позавидовала, потом устыдилась того, что желает окружающим каких-нибудь заморочек, а потом перестала об этом думать. В последнее время она сама не понимала, что чувствует, и это сбивало ее с толку и мешало в работе с детьми. Она открыла было рот, чтобы возразить, но Айона снова отвлеклась.

— Ой, подожди. Извини, Мэри. — Приглушенно послышалось обсуждение блюд, а потом Айона направила посетителей сесть за столик в углу. Ее любимый столик. На двоих. С него можно было отлично видеть происходящее на кухне, — пришедшие наверняка надеются хоть мельком увидеть знаменитое на весь Лондон Божество Рок-н-ролла и Выпечки. Мэри снова повернулась, высвободила запутавшуюся в телефонном проводе ступню и поняла, что смотрит на изображение самой себя, значительно более худенькой, улыбающейся со свадебного фотоснимка, висевшего в рамке на стене напротив.

Она с трудом сглотнула. Все фотографии, на которых был Крис или она и Крис, лежали сейчас в коробке под лестницей, завернутые в поношенные футболки, которые он не стал брать с собой. Как же она не заметила этот снимок? Зажав трубку плечом, Мэри сорвала его с крючка. На стене осталась светлая рамка — из осевшей вокруг фотографии пыли.

Она некоторое время стояла и смотрела на снимок в рамке. Неужели это она стоит под навесом из банановых листьев, держа Криса за руку? Не ее волосы, не ее лицо, ну и конечно же, не ее живот.

— Мэри? Ты еще на проводе? Сегодня я попросила Марка поработать в зале, — жизнерадостно продолжала Айона, ни о чем не подозревая. — В кухне сейчас непривычно тихо. Нед готовит только рыбу, поскольку так удачно приобрел большую партию у поставщика, что у нас теперь на выбор только четыре основных блюда, и Марк помогает нам с Тамарой за стойкой. Нед! Возвращайся-ка туда, а? И треску возьми с собой!

Мэри грустно подумала, что даже замечания в «Грозди» звучат весьма мягко.

— Да я сама не против прийти, — снова предложила она, повернувшись в другую сторону. Глаза Мэри рассеянно пробежали по собранию сочинений Томаса Харди издательства «Пингвин», которое стояло как раз на таком уровне, чтобы его замечали все входящие в комнату. — Я сижу здесь с бутылкой дешевого красного вина, которая досталась мне в школьной рождественской лотерее, и пакетиком шоколадных батончиков. И мне в этой компании предстоит провести всю ночь. То есть было бы очень здорово, если бы ты меня позвала и избавила бы от их общества.

Она попыталась сказать это шутливым тоном, хотя все было совершенно серьезно. В те вечера, когда она работала в «Грозди», есть ей не хотелось; оставшись вечером дома, она, как персонаж древней компьютерной игры, бродила по дому, постоянно открывая и закрывая рот, пока все не было съедено, и тогда она переходила на следующий уровень в этой игре — действие переносилось в «Сейнзбери», а Мэри вооружалась тележкой.

— Не-е-ет. — Голос Айоны все так же дрожал от сдерживаемого смеха — так смеются, когда секретничают; казалось, будто ей позвонили как раз тогда, когда кто-то рассказывал длинный анекдот.

На мгновение Мэри грустно подумала: вот что чувствовала моя мать, когда я звонила с вечеринок и просила, чтобы меня встретил кто-нибудь из братьев. Честно говоря, в такие моменты она была уже порядком выпивши. Фотография в ее руках показалась очень тяжелой, и она положила ее на пол. А потом задвинула ногой за книжные полки.

— Правда, Мэри, тебе незачем появляться — все идет настолько хорошо, что даже Ангус отправился домой.

— Ты не шутишь? Я-то думала, что он всю неделю ночует на ворохе газет, чтобы не пропустить момент, когда привезут овощи?

— Да-да. — Айона утрированно фыркнула. А может быть, открыла большим штопором бутылку вина, показалось Мэри. Она постаралась не обижаться на то, что Айона так и не уделила ей должного внимания. Ведь, возможно, она сама виновата, потому что старалась изобразить, что у нее с Крисом ничего особенного не стряслось. Ангусу она сказала, что Крис ненадолго уехал в Косово заняться одним проектом, — правда, первые две недели его отсутствия просто никто не заметил. Мэри так и подмывало выложить все Айоне, но что-то подсказывало ей, что она должна со всем разобраться сама. В конце концов, это был ее брак, ее проблемы — проблемы взрослой женщины, и она считала, что вмешивать в это все еще кого-то было бы предательством. Меньше всего она хотела, чтобы Айона стала ей сочувствовать, потому что в глубине души Мэри понимала, что в результате просто окончательно убедится, насколько плохи ее дела, а еще больше она боялась, что Айона будет ей что-то советовать, как бы разумны ни были ее советы.

Айона все еще что-то держала в руках, а трубку прижимала подбородком.

— Ангус? Ну, у него опять сильная мигрень, поэтому я заставила его пойти домой и прилечь. Но я знаю, что в кровати он наверняка станет читать специализированные журналы для владельцев ресторанов, поэтому так и не отдохнет. Он на этом просто помешался. В туалете я постоянно нахожу документы с пивоваренных заводов. Ты просто не представляешь, как это невыносимо. Но только ему этого не говори.

— Конечно, не буду. — Мэри сочувствовала ему, потому что была не понаслышке знакома с мигренью. Она могла ограничить потребление шоколада и кофе — отказаться от них полностью Мэри была не в силах, но было невозможно хоть как-то ограничить Криса, который на поприще пробуждения ее мигрени не имел себе равных. А Ангус работал как зверь; Мэри уже было и не вспомнить, когда они с ним в последний раз вели беседу, не касающуюся того, как окупить вложенные средства. — Ладно, тогда, слушай, если будет много посетителей и понадобится моя помощь, позвони. Я тут просто не знаю, чем себя занять.

Она произнесла эти слова и тут же пожалела: не дай бог об этом все узнают. Конечно, Айона не станет, облокотившись на стойку, закатывать глаза и произносить фразы типа: «Ох, боюсь, что Мэри доведет себя до нервного срыва, ей так одиноко одной», — но вот от Тамары вполне можно ожидать чего угодно, вплоть до сплетен на кухне, пусть и прикрытых надлежащим сочувствием.

Паранойя! Детишки на площадке постоянно обзывали друг друга параноиками, — как правило, это было в некоторой степени справедливо.

— Ох, бедняжка Мэри, скучаешь без Криса? — спросила Айона из вежливости. — Без него, наверное, у тебя в доме совсем тихо.

— О, ну ты понимаешь… — Мэри старалась, чтобы ее голос ничего не выражал, но все равно понимала, что Айону ей так просто не провести.

— Когда, ты говорила, он вернется?

— Хм… — От одной мысли о возвращении Криса в животе у нее возникло неприятное ощущение, почти тошнота, и она почувствовала, что ужасно хочет взбунтоваться, хотя сама не понимает, против чего.

Мэри, столько уже проработавшая с восьмилетними, безошибочно определила, что вот-вот зайдется в приступе гнева. Она прижала язык к передним зубам, не давая себе жалобно заскулить, и покашляла, чтобы привлечь внимание Айоны.

— Хорошо, да, слушай, ты сейчас явно занята, поговорим позже. — Она пробежала глазами по комнате. Если остаться здесь, она просто сойдет с ума. По-настоящему. Может быть, в порыве безумия начнет делать ремонт посреди ночи.

Прямо ей в ухо из трубки резко зазвучал голос Айоны.

— У тебя все нормально, правда, Мэри? — спросила она. — Ты только скажи, если у тебя какие-то проблемы…

Скажу ли я своей подруге, у которой все идеально, в том числе и любимый мужчина, и все остальное, что есть в жизни? Пожалуй, нет.

Мэри так остро ощутила холод одиночества, на которое сама себя сейчас обрекала, что поняла, что пора заканчивать разговор.

— У меня все в порядке, — солгала она. — Все нормально. Пока. — И она повесила трубку, не дав Айоне возможности поймать ее на этом обмане.

Итак. Нужно либо прочесть письмо от Криса, которое вызовет у нее чувство вины и недовольства собой, либо приступить к уборке.

Мэри набрала ванну и залезла в нее, держа нераспечатанное письмо выше уровня воды. Собраться с силами, чтобы распечатать конверт, она могла только в ванне, в окружении своих талисманов, — она зажгла свечи, налила бокал вина, поставила проигрыватель компакт-дисков поближе (насколько хватило длины шнура, потому что розетка была на кухне), включила альбом Фрэнка Синатры «Только для одиноких». Она представляла себя героиней «Крысиной стаи»[61], и ей это нравилось даже больше, чем когда она воображала себя Джиной Лоллобриджидой. «Фрэнки не любит тощих дамочек, — думала она, снимая халат и вешая его на застекленную дверь в ванной, чтобы приглушить жесткий свет неоновой лампы из коридора. — Джек и Сэмми не стали бы призывать меня сесть на диету и не вихлять бедрами».

Она стала осторожно погружаться в ванну, остановилась на полпути, взяла конверт в зубы и принялась жестоко тереть бедра щеткой для тела. Когда кожа у нее начала зудеть (она верила, что это в панике собирают вещички и сматываются крошечные семейства целлюлитных клеток), Мэри позволила себе опуститься в воду. Она развела в горячей воде детское масло для ванны, и вокруг нее шипела пена, — маленькие пузырьки лопались, налетая на ее кожу.

«Распечатаю письмо, когда выпью полбокала вина, — подумала она и взяла с коврика в ванной прохладный бокал. — Нет, я не пытаюсь оттянуть этот момент, нет».

Мэри обожала пить вино, лежа в ванне, но у нее редко случалась возможность доставить себе это удовольствие. Крис однажды жизнерадостно довел до всеобщего сведения, что собирается искоренить ее студенческую привычку пить вино в ванной, поскольку, не говоря о том, что это может довести до алкоголизма, Мэри может просто «напиться, поскользнуться и умереть от потери крови, как Дженет Ли[62]». Тогда она заметила (некрасиво нахмурив брови, как Крис потом ей сообщил), что на самом деле бедняжка Дженет погибла не из-за того, что споткнулась в душе, но он не стал ее слушать, кроме того, его нечаянно выручил Ангус, который в тот самый момент с ужасом воскликнул, что всякое сколько-нибудь приличное вино под действием горячего пара утратит букет. Мэри отлично знала, что Крис совершенно не представляет события фильма «Психоз», но она не стала поправлять его перед их друзьями. Однако ей было неприятно думать, что в коллективной памяти отложился еще один случай, когда Крис поправлял ее. Неудивительно, что Айона терпеть его не могла.

«Вся история наших отношений состояла из вот таких неприятных случаев, — думала она, ощущая на языке первый глоток вина. — Все, наверное, невесть что думают об этой кошмарной училке».

Мэри откинулась назад, погружаясь в пену, — снаружи ее согревала горячая вода, изнутри — вино. Она старалась не обращать внимания на плесень, которая покрывала зацементированные потолочные швы. Конверт лежал на полочке над ванной, поверх щеточки для ногтей. Она попробовала увидеть его насквозь, пытаясь отключить сознание и наблюдать за приходящими в голову предположениями. Что пишет ей Крис в этом письме? Как правило, ей было легче читать неприятные новости, когда удавалось заранее угадать, с чем придется иметь дело. Она предпочитала делать такие предположения, чтобы ситуация предстала хуже, чем потом окажется на самом деле.

Мэри пристально смотрела на конверт, адрес на котором был написан почерком Криса, с наклоном влево. «Я так хорошо работал, что меня повысили, и теперь я посол ООН по специальным поручениям?» Какой-нибудь явный упрек на тему, что, пока они беспокоятся о том, из какого мяса произведена колбаса, беженцам просто нечего есть? А может быть, очередной выпад в отношении Тамары; она единственная из всей их компании, не считая Криса, говорила, что ее беспокоят общественные проблемы, — по его мнению, она понимала их как необходимость почаще показываться в обществе.

И он не далек от истины.

«А может быть, он написал, как скучает без тебя», — заговорил какой-то слабый голосок в глубине ее существа, и у Мэри по коже поползли мурашки. Это никак не озарение, доносящее суть письма, это просто непроизвольная мысль. Они должны скучать друг по другу. Но ее сознание с пугающей стремительностью прогнало такие мысли, и Мэри поняла, что ей и не хотелось бы, чтобы Крис по ней скучал. Потому что она без него не скучает. Начни они скучать друг без друга, и исказится то ровное течение ее жизни, которое сложилось уже за его отсутствие.

Иногда она ощущала огромнейшее облегчение от того, что ужасные времена позади, — как будто некая магическая сила услышала, о чем она вздыхала над кастрюлей со сливочной помадкой: еще недавно она была будто цепью прикована к человеку, которого с трудом выносила, и вот уже на следующий день он исчез, и в этом нет ее вины, так что теперь она могла смотреть по телевизору любые мыльные оперы или три вечера подряд заказывать ужин из ресторана.

Но потом стоило малышу на площадке назвать ее миссис Давенпорт, как Мэри ощущала пощечину — она не сумела создать семью, и больше нечего сказать. Не тот мужчина, неподходящий момент, дурацкое и неподходящее место. А теперь приходилось расхлебывать эту кашу. Мэри терпеть не могла чувствовать себя такой дурой. Как она могла поступить так глупо? Она нахмурилась, глядя на письмо. Но на самом деле, как она могла все так опошлить? Как она, ребенком продумывавшая собственное венчание в церкви, вплоть до состава певчих, могла внушить себе, что совершенно приемлемо давать клятвы вечной верности, стоя в бикини? Боже мой, она даже помнила не сами клятвы, а, скорее, стыдливые переживания о том, как выглядит со спины.

Не надо себя мучить, когда все уже случилось. Сейчас ты уже ничего не можешь исправить.

Мэри погрузилась в пену еще глубже и отпила большой глоток вина. Она не могла постоянно бороться с этими мыслями. Пора было все-таки разобраться в своих чувствах. Ведь однажды он вернется, правда? Она хмуро смотрела на конверт, чтобы хоть на чем-то сосредоточиться, и старалась распутать клубок эмоций, но стоило подобраться к любому из собственных чувств, как оно юркой рыбкой ускользало от нее. Мэри надеялась, что от вина они немного успокоятся и можно будет понять, что же она на самом деле чувствовала, — ведь до этого ее сознание упрямо пыталось придать обманчивый блеск неприглядной правде.

Первую мысль ей удалось поймать довольно легко, — потребовался лишь еще один бокал вина и три песни: на самом деле ей нравилось быть одной. Впервые в жизни она чувствовала себя по-настоящему свободной, пусть и в несколько бедственном положении. Общаться с друзьями в «Грозди» было легко — все решили, что она наверняка безумно тоскует по Крису, и не затрагивали эту тему, и, благодаря тому, что они так здорово выдумали за нее, как ей одиноко, она как-то и не чувствовала себя обманщицей, — а приходя домой, скидывала обувь и ложилась в кровать, благодаря Бога за отсутствие человека, который заявил бы, что у нее воняют ноги.

Хотя она понимала, что ее должно бы мучить чувство вины.

Мэри долила в бокал вина, и снова запел Фрэнк, — проигрыватель автоматически включил диск с самого начала.

«Это же так легко, — думала она, скользя взглядом по картине на стене. Подарок Айоны, эта большая, голубоватая и непонятная картина ее всегда умиротворяла. — Вначале надо понять, что я чувствую, и тогда мне будет нипочем все, что может быть сказано в письме».

А ведь он тебе даже не нравится.

Эти слова так неожиданно всплыли в голове Мэри из ниоткуда и прозвучали так громко, отдаваясь эхом, что она чуть не поперхнулась вином.

Но это была правда. Он ей не нравился. Он вообще перестал вызывать у нее какие-либо чувства, даже отрицательные.

Мэри представилась достаточно иррациональная картина: сейчас Перст Божий, пронзив потолок ванной, накажет ее; но ничего не произошло.

Она вздохнула. Она не скучала по нему, а мучилась от мысли, что должна бы скучать. А с кем она, собственно, живет: с живым человеком или с теоретическими представлениями о браке? Эта мысль уже давно стала закрадываться ей в голову, но до сих пор Мэри стойко не позволяла себе четко ее сформулировать. Теперь, когда она это сделала, то будто нырнула в низвергающиеся струи огромного водопада. Уже не остановиться, не вернуться, не вскарабкаться назад по скользким обрывам.

Ей не хватало присутствия Мужа — роль которого он исполнял неважно, — а не человека по имени Крис, — ей казалось, что она нарушает общественный уклад, и из-за этого ее мучило чувство вины. Заглянув же в свое сердце, она со стыдом ощущала полную пустоту.

Мэри стало слегка дурно. А ведь она так и не распечатала письмо.

Мозг ее безжалостно продолжал свою работу — она молча позволила ему обследовать все темные глубины ее существа, покрытые застарелой слизью. Ей хотелось бы не знать об этом, — так пытаешься, но не можешь отвести глаза от места автокатастрофы.

Как бы он не пытался вести себя так, как будто ты всего лишь его подружка, ты все равно вложила в эти отношения свои чувства, а он на такое просто не способен. Ну так что же, хочешь ли ты всю жизнь вспоминать об этом, видя его рядом? Да, он же сам решает, может, его и рядом не будет. Что скажешь? Ты готова терпеть это до конца дней своих, только ради того, чтобы носить кольцо на пальце?

Вода остывала, по коже побежали мурашки.

Даже если бы при этом он не был бы самым неприятным мужиком в мире.

Мэри схватила конверт, пока эти голоса не наговорили еще чего. Зачем же так мучить себя, если он просто просит прислать ему побольше носков? Она вскрыла конверт острым концом гребешка.

«Дорогая Мэри,

прости, что пишу тебе на бланке ITN, — у нас всего не хватает.

Из новостей ты увидишь, что здесь ситуация осталась такой же сложной. (То есть, конечно, ВВС вполне могли и не утруждаться и так и не показать ничего из того, что мы им послали.) Некоторые волонтеры отправились домой, а я согласился остаться еще по крайней мере на полгода, хотя могу задержаться и дольше, в зависимости от финансирования.

Мне тяжело писать от этом, но я пришел к выводу, что, поскольку ты не приедешь, чтобы быть здесь вместе со мной, мы должны оформить раздельное проживание. Как мне кажется, в последнее время ты и я двигались в разных направлениях, а сейчас, когда я узнал, в каких ужасных условиях живут здесь вынужденные переселенцы, я думаю, что еще некоторое время не стану возвращаться в Англию. Многое из того, что я в своей жизни считал важным (например, отличная музыка, хороший автомобиль и т. п.), потеряло для меня всякое значение.

Я знаю, что все это произошло очень быстро, — для меня это по-настоящему католический опыт.

Надеюсь, у тебя все в порядке.

С любовью, Крис».

Глава 23

— Можно войти?

Мэри стояла на крыльце, чувствуя, как за шиворот ей льется вода. В зеркале в коридоре она увидела свое отражение — она была вся мокрая. Фу, какое же это избитое клише. Она вздрогнула, услышав собственный голос; это были первые ее слова с тех пор, как она поговорила по телефону с Айоной, перед тем как прочесть письмо. Не самое стильное начало нового этапа в своей жизни.

Ангус, как она поняла, был в неглиже — то есть в теплых клетчатых штанах и поношенной белой футболке, в треугольном вырезе которой была видна шерсть у него на груди. На нем были очки для чтения в металлической оправе, а в левой руке он держал журнал для владельцев ресторанов. Как и предполагала Айона. Как это здорово, когда ты можешь так делать. Точно предсказывать, чем сейчас занят твой парень.

— Да, да, конечно, — сказал он, проводя рукой по примятой с одной стороны шевелюре, — наверное, он весь вечер пролежал на боку, — и посмотрел на ее мокрые волосы. — Но ты же…

Последние два часа она шагала по темным улицам, почти не замечая лившего все это время дождя, а в голове у Мэри с неведомой до того быстротой проносились слова: с яростью, слезами, просьбами и воплями обращалась она к воображаемому Крису — тот в ответ молчал. Вот уж действительно «с любовью». Да разве он имеет об этом хоть какое-то понятие? Через глухую муку, охватившую все ее существо, прорывались удары негодования, и, услышав наконец нормальный человеческий голос, а не свои собственные вопли, с которыми она мысленно извергала новые, но все равно такие до боли знакомые обвинения, Мэри в ужасе поняла, в какую бездонную черноту она погрузилась. Ее покинул не только Крис, но и она сама.

Мэри вдруг перестала понимать, кто она такая. Казалось, что все происходящее не имеет к ней отношения. Что она будет делать? Как же она раньше думала, что разобралась в себе, если собственная реакция ее полностью парализовала?

Пока она ковыляла по дорожкам, ее внутренний компас указывал ей то на одно, то на другое чувство, закручивая ее по спирали, забрасывая в неизведанные уголки ее собственного ада. Это было страшно, она полностью потеряла самообладание, потому что над ней властвовали чувства, о которых она и не подозревала, — так пугает порыв ветра на открытой местности, — но еще страшнее было стоять здесь, на крыльце у дома Ангуса, и понимать, куда она умудрилась дойти, одна, в совершенно непригодных для этого туфлях, почти не понимая, куда идет. Одна и в темноте.

Она просто обезумела от такого непривычного для себя поведения; ненормальными глазами смотрел на нее и Ангус.

Он стоял у дверей босиком, и непонимающее выражение его лица внушало спокойствие, — он был верным маяком, указывающим путь в нормальный мир, и мозг Мэри, с облегчением узнав знакомые места после всех американских горок неконтролируемого потока ассоциаций, снова заработал на автопилоте. Она была так рада, и не без причины, что дверь открыл он, а не Айона, что от одной мысли, что сейчас она прижмется головой к его широкой груди, к горлу у нее подступили слезы. Представив себя со стороны, Мэри пришла в отчаяние. Слезы были совершенно ей неподвластны. Казалось, что их то включает, то выключает некто, уютно устроившийся на диване с пультом дистанционного управления.

Она покачалась из стороны в сторону, рискуя упасть с крыльца, чтобы не дать себе расплакаться.

В этот момент Ангус как будто очнулся.

— Мэри, ради Бога, заходи, а то ведь до смерти простудишься. — Он широко распахнул дверь и стал искать полотенце. — Где ты была?

Она вошла и, встав на уютный коврик, почувствовала, что все силы покинули ее в тот самый момент, как конечности начали отогреваться. Возможно, дом Ангуса и Айоны не самое лучшее место, куда ей стоило прийти. Все стены в их доме, начиная от самого входа, были увешаны фотографиями, и везде они были сняты вдвоем, — Ангус делал эти снимки, держа фотоаппарат в вытянутой руке, — да, у него были самые длинные руки во всем Лондоне.

Она рухнула на диван, покрытый одеялом, — на нем лежало множество подушек и газет, заказов со склада и писем на фирменных бланках пивоваренных компаний. Мэри закрыла глаза и попыталась ощупать пустоту, которая образовалась у нее внутри, — так трогают языком дырку от недавно выпавшего зуба. Неожиданно для себя она ничего там не обнаружила. Куда же все делось — кишки, сердце, живот?

— Скидывай туфли, ты же мокрая насквозь, — скомандовал Ангус. Он поднимал подушки, перекладывал стопки бумаг и наконец нашел полотенце — оно было на батарее. — Извини, что у нас такой беспорядок, мы оба задерживаемся на работе допоздна. Заходи.

— Я никуда не пойду.

— Ну, это просто красивое выражение, — сказал Ангус, набросил Мэри на голову теплое полотенце и стал ее досуха вытирать, как промокшую собаку. До этого ее согревало вино, но сейчас действие алкоголя уже переставало ощущаться, у нее только слегка кружилась голова, пока Ангус с силой протирал ей волосы, и из глубин ее существа уже начинала медленно подплывать к поверхности привычная Мэри.

— Что стряслось? — быстро спросил он.

Мэри открыла рот, но не могла подобрать нужные слова.

— Как мне известно, ты обычно не шатаешься по улицам Лондона в такое позднее время, и я знаю, что ты не стала бы без всякой причины портить собственные туфли, значит, что-то наверняка случилось, а?

«Какой у него милый аристократический выговор, — подумала Мэри. — Разве может не успокоить такой голос? Как повезло Айоне».

Но она так ничего и не смогла ответить.

Ангус перестал тереть ей волосы полотенцем и откинул их с ее лба, чтобы продемонстрировать результат своих трудов. Мэри увидела себя в еще одном большом зеркале — над камином. Волосы у нее стояли торчком, а тушь размазалась по щекам. Удивительно, но она казалась намного стройнее, чем обычно. Как будто из нее выкачали воздух.

Мэри пришло в голову, что, наверное, стоит извиниться за то, что отвлекла, но она отказалась от этой идеи. Она опасалась, что стоит ей открыть рот, как снова приливной волной накатят слезы.

— Подожди. — Ангус скрылся в комнате и тут же вернулся с влажными салфетками. — У тебя на лице… ты, наверно, хотела бы… — Он жестами изобразил, как протирают лицо.

Мэри приложила салфетку к лицу, и в голову ей автоматически пришло заклинание, которое выручало ее еще со школьных времен после любых неприятных расставаний: «Вот сейчас ты с чистым личиком начнешь новую жизнь. Ты сотрешь со своего лица все, что осталось от него. И теперь будешь красить ресницы и чувствовать себя свободной от него».

Свободной от него. Как же это могло случиться так просто?

«Наверное, ритуал не совсем помог», — подумала Мэри, потому что к горлу у нее подступил комок, готовый вот-вот прорваться слезами.

— Садись здесь, — сказал Ангус и показал ей место рядом с собой, похлопав ладонью по дивану.

Она стояла неподвижно, внимание ее переключалось то с совершенно несущественного ощущения от стекающей по руке струйки воды, то на пугающее чувство в груди и обратно. Мысли жужжали и кружились, как шестерни работающего вхолостую двигателя.

— Мэри! — схватил ее за плечи Ангус. — Господи, Мэри, да ты же не дышишь!

Она мрачно посмотрела на него. Неужели он не замечает, что она пытается не дать себе громко, по-детски всхлипнуть?

Ангус решил действовать иначе.

— Ну что, нам нужно тебя снова согреть, да? Снимай все свои мокрые вещи и надень-ка вот это. — Он вытащил из-за кресла корзинку с постиранной, но еще не глаженой одеждой. — Пойду приготовлю тебе что-нибудь горячее попить.

«Он так здорово умеет решать проблемы», — подумала Мэри, все еще стоявшая на месте в мокрой одежде, но уже начинавшая осторожно и старательно дышать. Ноги у нее были словно ватные. Ей больше всего бы хотелось, чтобы Ангус встал перед ней, как ее мать, и со словами: «Руки вверх!» снял бы с нее джемпер, «Ноги на ширину плеч!» — и стянул бы с нее мокрые джинсы. Но что бы она сказала Айоне, если бы та вдруг вошла к ним в тот момент. Почти бессознательно Мэри сняла джинсы и надела штаны от спортивного костюма — незачем пытаться примерять одежду Айоны, двенадцатого размера, чтобы потом добавить ко всем переживаниям еще и стыд за свою жирную задницу, — и нашла подходящую теплую футболку для регби. Повинуясь еле слышным командам из какой-то особой зоны мозга, Мэри попыталась повесить свои мокрые вещи на батарею, но координация у нее была нарушена, и все упало на спящего кота.

Когда вернулся Ангус, она в оцепенении поворачивалась, стоя в середине комнаты, от одной стены к другой, переводя глаза с одной фотографии на другую, — везде изображались Ангус и Айона, прижимающиеся носами друг к другу, в разных частях света.

— Выпей это, — сказал он и дал ей в руки теплую кружку.

«Выпей меня. Алиса в Стране чудес».

«Если хочешь, можешь сейчас никого не учить».

«Не могу. Только тогда со мной никто не пререкается».

Ангус мягко толкнул ее на диван и накинул ей на колени одеяло.

— Я знаю, что никак не смогу заменить нашего великого психологического консультанта, но, хм, если хочешь, расскажи, что случилось, я буду только рад помочь тебе сбросить этот груз.

— Но у тебя же мигрень… — попыталась она отвлечь его внимание, отлично понимая, что делает.

Ангус взбил подушку и положил ей под голову.

— Я принял все таблетки, сколько только можно, — мне же завтра нужно быть в форме, чтобы встретиться с представителем пивоваренной компании. Ты знаешь, в погребе снова забарахлили насосы. Мне никак не настроить их так, чтобы было нужное давление, и… — Он увидел, что лицо Мэри потускнело. — Давай, выкладывай все, что накопилось в груди.

Мэри заметила, что он не стал повторять свою любимую присказку, что-то типа «и в какой груди!». Наверно, он старается изо всех сил. Или же она совсем уж плохо выглядит.

— М-м, — начала она. Как только она расскажет Ангусу, все станет совсем настоящим, и ей придется самой с этим разобраться. Она вцепилась пальцами в одеяло. Лучше рассказать ему, чем кому угодно другому из ее знакомых. Лучше, чем Айоне. От мысли о том, что нужно все рассказать Айоне, ей хотелось убежать куда-нибудь подальше. Это было бы признанием всех тонких намеков, которые бросала Айона насчет Криса, согласием со всеми осторожными вопросами о ее браке, — как же упорно она его отстаивала. Рассказать Айоне означало подтвердить, что все это время Мэри заблуждалась.

Ангус дал ей стакан воды и ничего не сказал.

Мэри набрала в легкие побольше воздуха.

— Сегодня утром я получила письмо от Криса. Я тебе говорила, что он в Косово. Ну вот, он хочет там остаться. — Она сглотнула. — Он, э-э… Он хочет оформить раздельное проживание.

Она посмотрела на Ангуса, чтобы увидеть его реакцию, но он нарочито устремил взгляд на стену, на огромную фотографию, которую Айона увеличила до размеров плаката, — там изображался закат над кружевным висячим мостом. Он подождал пару секунд на случай, если Мэри еще не договорила, а потом положил на ее руку свою и стал большим пальцем мягко гладить ее ладонь.

Его молчание немного смутило ее, потому что она привыкла встречать в таких случаях немедленную бурю женского сочувствия, соболезнований и осуждения. Но реакция Ангуса заставила ее почувствовать непривычное спокойствие, как будто он мог бы разобраться со всем тем, что ее мучило, расставить все на свои места. Мэри не могла бы даже представить, чтобы это мог сделать Джим, прославленный паникер; а потом у нее в голове как будто прочиталось: ведь за все годы с Крисом он не разу не дал ей почувствовать, что в состоянии контролировать ситуацию. Он, как мяч в игре, передавал ей все, по поводу чего нужно было принять решение, и она всегда брала это на себя, считая это своей обязанностью. И он до сих пор это делал, — он снова заставлял ее принимать решение.

— Мэри, как я тебе сочувствую, — наконец сказал Ангус, и она прикрыла глаза, ощутив явную печаль в его голосе. — Иди сюда. — Он протянул руки, и она упала в них, закрывая глаза, чтобы не полились слезы.

— Здесь это его письмо?

Мэри почувствовала, что он потянулся и взял ее сумочку, и кивнула, не желая смотреть в ту сторону.

— Может, мне самому прочитать? Тогда тебе не придется рассказывать.

Это было хорошо, потому что Ангус не стал бы вытягивать из нее подробности. Она прижалась головой к его подмышке и почувствовала, что все ее мышцы ослабли и размякли. Ноги у нее гудели от долгого хождения по паркам, в голове раздавались удары пульса. На него наверняка сильно давила тяжесть ее тела, привалившегося сбоку, но Ангус не жаловался и не пытался подвинуться, — он просто излучал тепло и спокойствие, как большой радиатор. От него исходил вполне различимый аромат дремлющего мужчины — очень мужественный запах, который еще не превратился в запах пота, — к нему добавлялась и нежная лимонная нота — гель для душа. Ангус не пользовался лосьоном после бритья, как бы не добивалась этого Айона, но мылся он часто.

Долгое время царила тишина — Ангус читал письмо Криса, а Мэри старалась не провалиться в забытье. Ей казалось, что он время от времени бормочет: «Гад!», хотя, возможно, это был звук ее собственной судорожной икоты. Наконец Ангус протяжно выдохнул, — она слышала, как воздух с шумом вылетал из его груди.

— Что он имел в виду под словами «католический опыт»? Он хотел сказать, что с ним многое происходит? Или что на него снисходят откровения, и он видит со всех сторон Богоматерь на ослике?

— Я думаю, он имел в виду катарсис.

Ангус фыркнул носом.

— Ну, как мне кажется, это слово тоже не совсем… Да, конечно, он наверняка испытал чувство вины.

Они еще несколько мгновений сидели молча, а снаружи доносился далекий шум проезжающих машин, грохот поездов. На кухне хлопнула маленькая дверца для кошек, и вошла Леди Кошка, как всегда шелковистая, если не считать торчавшей шерсти на ногах, — она явно гуляла по мокрой траве, и шерстка была похожа на бахрому на ковбойских брюках. Она крадучись прошла и села за радиатором.

— Что ты будешь теперь делать? — спросил он наконец.

Типично мужской вопрос. Губы Мэри улыбнулись, хотя она и не думала улыбаться, а в глазах все еще стояли слезы. Айона спросила бы, что она чувствует, Тамара — почему это произошло.

Она моргнула. Что она будет делать? А какой смысл теперь что-то делать? Конец. Конец игры.

Ну мать-перемать! Ты никогда не была такой бесхребетной.

Мэри сама удивилась словам, которые пришли ниоткуда и сорвались с ее губ.

— Думаю, он прав, нам нужно расстаться.

И она понимала, что это будет правильно, несмотря на все внутреннее сопротивление. Почему-то было легче сказать об этом Ангусу, а не кому-то другому. Он знал, что значит проиграть с достоинством, — в бизнесе не все складывается так, как тебе бы этого хотелось. Это не значило, что ты не пытался добиться своего.

— Знаешь, я никогда не думала, что у меня будут такие отношения в семье. Да наши отношения и на семью были не похожи, — он делал все, что ему захочется, а я обо всем заботилась за нас обоих.

Наступила напряженная пауза.

— Знаю, это как будто традиционная патриархальная семья, только наоборот, — рассказывала Мэри, — но мне-то хотелось чего-то более современного. Например, чтобы оба супруга жили в одной стране. И любили друг друга. — Она прикусила губу.

— Тебе не надо стараться быть красноречивой, — сказал Ангус. — Ты вообще можешь сейчас ничего не говорить. — Он погладил ее по голове; снова они сидели, не говоря ни слова.

Мэри не знала, что ей говорить, потому что чувства ее менялись каждые двадцать секунд, как сигналы светофора. Стоило ей подумать, будто чуть полегчало, как оказалось, что на самом деле она чувствует себя опустошенной. И еще она была рассержена. Очень рассержена.

Они долго сидели молча и слушали дождь. Наконец Ангус сказал:

— Знаешь, меня постоянно спрашивают, почему мы с Айоной не женаты. Все время. Вы все, коллеги на работе… — Он ненадолго остановился. — Ее мама.

Мэри посмотрела на него. Так оно и было. Она тоже не понимала, отчего они не женаты. Она чувствовала, самым постыдным образом, некоторое возмущение из-за того, что у Айоны и Ангуса была как раз такая семья, о которой она мечтала, а женаты они при этом не были. И это была, наверное, единственная сторона их отношений, о которой Айона ничего не рассказывала, — обычно она с удовольствием делилась с Мэри впечатлениями от того, как они отпраздновали годовщину знакомства, или с некоторым раздражением рассказывала, как ей надоели ласковые прозвища, которые придумывает Ангус. Айона, более чуткая, чем все остальные, в последнее время обходила эти темы. Но Ангус никогда не говорил об их отношениях с посторонними. Мэри была растрогана. Может быть, он старался, чтобы она не чувствовала себя так глупо и неловко. Он продолжал рассеянно гладить ее по волосам, как будто это была и не она, а Леди Кошка.

— Я знаю, что рассуждаю скучно и старомодно, но для меня очень важно все то, что связано с представлением о браке, и для тебя, я думаю, тоже. Брак — это не просто слова и несколько гимнов, от тебя требуется изменить свою жизнь. И раз уж ты собираешься отказаться от всех радостей независимой жизни, то нужно поверить, что делаешь это ради чего-то намного лучшего, и оглядываться уже нельзя. Никогда. Потому что все уже никогда не будет так, как раньше. Люди забывают: нужно чем-то жертвовать, чтобы добиться того, к чему стремишься. Оба должны изменить свою жизнь, и я просто не верю всем, кто это отрицает. Это необходимо, так ведь? Или зачем вообще тратить время?

Мэри не знала, что ответить, потому что сама думала точно так же. Кот Крейтон, который никогда не ходил гулять под дождем, вышел из-за дивана и уставился на нее, приготовившись к прыжку, — он хотел полежать в тепле. Мэри, повернув к нему лицо, медленно закрыла глаза, стараясь завоевать доверие кота. Он пристально посмотрел в ответ, но было трудно что-то понять в его взгляде.

— Знаешь, мне жаль говорить об этом, но я твердо убежден, что если ты собираешься жить по определенным правилам, то нужно знать, в чем они заключаются, и хотеть их выполнять, — тихо продолжал Ангус. — А мне, честно говоря, кажется, что вы с Крисом играли по разным правилам. Или только один из вас относился к правилам серьезно. Тебе так не кажется? Ты не возражаешь, что я говорю такие вещи? Супружеская неверность может заключаться не только в том, что человек спит с другими.

Он снова замолчал, и Мэри не знала, ожидает ли он от нее ответа. От поглаживания по голове ее тянуло в сон. От одной мысли, что придется покинуть дом Ангуса, такой теплый и спокойный, ей становилось не по себе. На какое-то время разговор с Ангусом заставил ее забыть про Айону — так давно не случалось беседовать с ним одним.

— Понимаешь, я чувствую не только уязвленное самолюбие, — сказала она. — Об этом я почти не думаю. Но тут речь идет обо всем, во что я верила. Мне кажется, как будто я всех подвела. Я все время думаю, — медленно говорила Мэри, озвучивая свои мысли, — что он явно не вступал в брак в том смысле, как это сделала я, и поэтому священных уз между нами нет, и будет не так уж страшно, если… — Она остановилась. Господи, будь у нее машина времени, она просто не дала бы всему этому произойти!

— Мэри, не отвечай, если не хочешь, но почему вы с Крисом поженились? — голос Ангуса был очень ласковым.

Она с трудом сглотнула и прижала руку ко лбу, чтобы остановить подступившие слезы.

— В десяти словах или даже короче? Э… Потому что… Потому что мы… — Мэри удрученно улыбнулась. — Не знаю.

Она стала вспоминать, пытаясь разобраться, какое же именно чувство она испытывала тогда на пляже, но все уже было забыто. В голову ей приходили только до боли знакомые фотографии, а не воспоминания, — и эти картинки были неподвижны.

Она перебирала события, стараясь понять, что же происходило между снимками из ее альбома. Всякая мысль о Крисе доставляла ей сейчас невероятную боль, и ее сознание как будто не желало вспомнить о нем хоть что-то хорошее. Рука Ангуса все так же неторопливо гладила ее по волосам, — возможно, он уже и сам этого не замечал, но ей не хотелось, чтобы он остановился, — так это ее успокаивало.

— А-а, — многозначительно произнес Ангус.

Мэри нахмурилась. Я не знаю, почему я вышла замуж? Вот этого она больше всего и боялась — согласиться со всеми язвительными и печальными прогнозами, касающимися ее брака. Из уважения к себе она должна была отыскать какие-то объяснения.

— Нет, нет, мы поженились, потому что в тот момент нам казалось, что нам это важно. Поэтому мы это сделали. Не нашлось человека, который остановил бы нас, стоя у дверей церкви, и, как мне кажется, в этом-то все и дело. Я всегда осознавала, что нам придется вернуться домой. И тогда мне казалось, что Крис тоже это понимает. — Она выдохнула со смешком. — Как и ты. А потом мы вернулись, и нас долгое время отвлекало все новое, что появилось в нашей жизни. Я получала профессиональную подготовку, он начал труд всей своей жизни — спасение человечества… Никто из нашей компании еще не поженился, и мы как бы и не знали, что нам следует делать. И в самом начале мы были счастливы. Честно.

Она очень давно отрепетировала про себя все эти слова. А теперь, когда она произносила их вслух, уже не чувствовала, что говорит о своем собственном прошлом. Рука, лежавшая у нее на голове, легонько почесала кожу, нажимая на какие-то точки, — Мэри подумала, что это точки рейки, потому что ее наполняли волны спокойствия.

— Счастливый брак не строится по каким-то определенным правилам, правда? Ты дружишь с какими-нибудь другими женатыми парами? — спросил Ангус. — Кто-нибудь, кто работает вместе с Крисом?

Мэри прикусила губу. Она понимала, к чему ведет Ангус, спасибо, — она отлично знала, какие отношения должны быть между мужем и женой. Разве не были уже более тридцати лет женаты ее родители, и разве не были они в состоянии разговаривать друг с другом законченными предложениями и нормальным тоном.

Но вслух она сказала:

— Да нет, на самом деле. Пара учителей из школы, но никого, с кем бы мы вместе проводили время. — Она услышала, что голос ее стал напряженным и обиженным.

— Ну вот… — Ангус тактично дал ей возможность самой сделать выводы.

— Нет. Нет. — Мэри отодвинула мысли о своих родителях. Не нужно вмешивать сюда родителей, а то она покажется совсем никудышной плаксой, которая даже ответственность за собственное замужество пытается переложить на кого-то еще. А любые рассуждения о родителях Криса, постоянно пререкавшихся из-за выплаты алиментов, прозвучат в ее устах просто мстительными выпадами. Разве не привыкла она всегда отстаивать себя сама? — Нет! Дело не в этом… Я просто не думаю, что…

Глаза снова наполнились слезами, и Мэри прикладывала все усилия, чтобы не расплакаться перед Ангусом.

— Не старайся его оправдать.

— Нет, я этого и не делаю. Семейные отношения могут быть счастливыми. Даже если каждый третий брак заканчивается разводом, это значит, что два других не распались, да? — яростно воскликнула она и почувствовала, что Ангус кивнул.

— Но, Мэри, ты же знаешь, никто не винит тебя за…

Мэри повернулась так, чтобы посмотреть Ангусу в лицо. Он глянул на нее, снял очки и сжал переносицу, и по выражению его умных голубых глаз было видно, как он переживает.

Она торопливо заговорила, не дав ему ничего сказать. Это очаровательное мужское сочувствие вот-вот заставит ее разрыдаться в духе Скарлетт О’Хара.

— Ангус, я не хочу, не говори, что все можно поправить. Я знаю правду, хотя о ней и очень трудно говорить. Если бы мне нравился Крис, я могла бы примириться с тем, что он больше меня не интересует. Между нами сложились бы отношения, которые тоже приносили бы радость. Но он мне не нравится. Мне кажется, что он думает только о себе, живет самообманом и служит только собственным интересам, и вообще он занудная жопа. Но это самая простая сторона вопроса. А сложная состоит в том, что и он обо мне думает совершенно то же самое, а еще в том, если быть совершенно откровенной с самой собой, что мне гордость не позволяет разрешить ему бросить меня, потому что он обещал любить меня вечно, и я не могу позволить ему так легкомысленно отнестись к таким обещаниям. Если я это допущу, получится, что я признаю, что он сам не верил в то, что обещал. И мне останется только согласиться, что все это время я была дурой. Поэтому я не могу его так просто отпустить. Господи, даже в пятнадцать лет я не позволила бы парню сообщить о том, что он бросил меня, в письме.

Снова оба долго молчали. Казалось, Ангус тщательно подбирает слова, стараясь пробраться через нагромождение слов, которые она наговорила. От вина, неловкости и потрясения Мэри и сама потеряла нить своих рассуждений, и ей совсем не хотелось, чтобы Ангус, юрист, логично указал ей на все несоответствия. Пару раз он открывал было рот, чтобы что-то сказать, потом останавливался. Но когда наконец заговорил, оказалось, что он вовсе не собирается кратко изложить все сказанное ею; голос был тихий и обеспокоенный.

— Ты откажешься дать ему развод, если поймешь, что будешь очень несчастна?

Мэри горестно кивнула.

— Вот чего я боюсь. Коленный рефлекс. Сама не знала, что могу быть такой дурой. Сегодня утром я только и желала, чтобы он исчез, я молилась, чтобы последние пять лет можно было просто забыть и не выносить всего того, что я сейчас чувствую. А теперь он заставляет меня что-то сделать, и я просто выхожу из себя от злости. — Она горько засмеялась. — Знаешь, я же молилась, чтобы это произошло — чтобы он, как по волшебству, исчез из моей жизни! Ну и смотри, как я на это отреагировала! Наверное, я схожу с ума!

Ангус вздохнул. Что он мог ей ответить? Все могло быть гораздо хуже?

— Ты не сходишь с ума, Мэри. Это самое тяжелое испытание из всех, что до сих пор выпадали на твою долю. Бедная, бедная. Иди сюда.

Ангус обхватил ее крепче и обнимал, невероятно благодарный судьбе, что на ее месте не оказалась Айона, — и еще он очень боялся, что когда-нибудь в будущем, которое он не в силах будет предугадать и предотвратить, и с Айоной может случиться то же самое.

Мэри зарылась головой ему под мышку — там было темно и мягко. Как бы ей сейчас было плохо, не будь у нее таких друзей? Как бы она справилась со всем этим, если бы было не с кем поделиться своей болью? Если бы у нее не было друзей, не было бы и ее. Ее накрыла волна теплых чувств, а снизу приливной волной поднималось горе, и, когда два этих потока встретились, она разразилась слезами.

Столько времени, столько уступок, и все впустую.

— Ну что ты, — сказал Ангус, гладя ее по всей спине. Мэри понимала, что он чувствует, как ее сотрясают детские всхлипы, но она слишком давно знала Ангуса, чтобы стыдиться этого, и плакала так, как никогда не смогла бы плакать при Айоне. Айона. Господи! От одной мысли о ее глазах, полных сострадания и тревоги, Мэри устыдилась самой себя, почувствовала себя глупой и униженной, но в глубине души она понимала, что в этом виновата никак не Айона, а она сама.

— Ну что ты. — Рука Ангуса лежала у нее между лопаток, и он погладил ее по волоскам на задней стороне шеи. — Мэри, пусть я и не знаток в таких делах, но ведь иногда все складывается не так, как надо, как бы мы ни старались. Случается, что выходит сплошная дрянь. И это не твоя вина. Это ничья вина. Но возможно, потом окажется, что ты за все это будешь благодарить судьбу. На это были свои причины. М-м?

«Я знала, что ты это скажешь, — подумала Мэри. — Никаких ложных обещаний, никаких сказок о том, что на следующее утро все будет хорошо, — только чисто практические доводы».

Она искала слова, чтобы выразить свои чувства, то, как она благодарна ему за утешение, но думать могла только о том, как хорошо было бы остаться в этой безмятежной темноте как можно дольше. Не отрываться от него.

Но Ангус уже взял ее за подбородок и повернул к себе, возможно, чтобы убедиться, что она не потеряла сознание, и, когда она увидела выражение сочувствия на его усталом лице, сердце ее сжалось от мысли о том, чего ей не посчастливилось иметь, и она закрыла глаза, сдерживая слезы, но чувствовала, что они все равно катятся из-под сомкнутых век.

— Ох, бедняжка Мэри, — пробормотал он.

Сама не понимая, что делает, Мэри подняла голову и, все еще слегка икая от слез, поцеловала Ангуса в губы. В закрытых глазах стояла бархатная темнота, и ей казалось, что единственным органом восприятия стали ее губы; дотянувшись, ничего не видя, до его лица, она провела губами по подбородку и только потом нащупала мягкий и уверенный рот. Кожа была колючей — к ночи уже отросла заметная щетина, а губы, которые оказались мягче, чем она представляла

— когда это она представляла, какие у Ангуса губы? —

разжались от удивления и поцеловали ее в ответ. В голове у нее все перестало плыть, когда она прикоснулась к нему, и Мэри отключила все остальные ощущения, чувствуя, как ее окутывает слабость и податливость. Было приятно тонуть и понимать, что не она одна совершает ошибку, и она с готовностью тонула в Ангусе, и все ее чувства сосредоточились на его губах; он был единственным, что она чувствовала, вдыхала и ощущала на вкус. От нее самой ничего не осталось. Она хотела скрыться внутри него, — пусть он положит ее в карман или спрячет в ладони.

Но при этом совершенно ясно Мэри понимала — она знала это с того самого момента, как почувствовала его влажный и мягкий рот, — что этот момент обязательно закончится, и, пусть сейчас ей в миллион раз лучше, когда все закончится, ей станет намного хуже.

Мэри не знала, сколько длился их поцелуй, — она печально подумала, что ее уже давно не целовал никто, хоть сколько-нибудь прилично это умеющий, — а потом она все оборвала, еще не успев подумать, что надо остановиться. Когда она оторвалась от его губ, ее охватило такое же леденящее чувство утраты, как утром, когда она шагнула из-под горячего душа в холодную ванную комнату.

Мэри не открывала глаз.

— Господи, мне так неловко, Ангус, — искренне сказала она. — Я просто не представляю, что со мной…

Это клише вызвало у нее улыбку, хотя улыбаться вовсе не тянуло.

— Нет, не беспокойся, — услышала она голос Ангуса, как будто издалека. — Это… Я бы не стал об этом беспокоиться.

А случалось ли с ним такое раньше? Может быть, у практичного и ответственного Ангуса были и такие стороны, о которых никто из них не знал?

Мэри от любопытства открыла глаза и тут же пожалела об этом. Он смотрел на стоявшую на книжной полке фотографию Айоны в день вручения дипломов. Выражение его лица снова напоминало большую добрую собаку. И хотя он не оттолкнул ее — для такого Ангус был слишком вежлив, — она решила больше не компрометировать его и села, под предлогом того, что решила поднять платок с пола.

Они молчали, и она заметила, что дождь стал сильнее, и в потолочное окно ударялись капли, тяжелые, как шарики из подшипников.

— Хм-м, — начала было она, чувствуя, что должна что-то сказать, но потом замолчала, не находя слов. Она не хотела возвращаться домой, хотя понимала, что должна это предложить. Она знала, что не стоит здесь оставаться, хотя Ангус наверняка чувствует, что должен ее пригласить. Куда она еще могла бы пойти, но не объяснять при этом, почему не может вернуться домой? Внутри у нее закружилось отчаянное чувство, и она вспомнила, что в этом-то и состоит весь ужас расставаний — ты больше не можешь спокойно оставаться дома одна.

Решение за нее принял Ангус.

— Мэри, тебе нельзя сейчас возвращаться домой, — сказал он.

Даже если бы ее не успокоило само это доброе приглашение, то убедило бы тепло его красивого шоколадного голоса.

Он встал и взъерошил руками волосы — теперь они торчали спутанными прядками. Мэри не смогла удержаться и украдкой глянула на его пижамные штаны, стараясь заметить что-то, выдающее его вину.

— Ты пережила тяжелое потрясение, и Айона никогда не простит мне, если я отпущу тебя домой.

Оба уловили иронию, скрытую в этих словах, и отвели глаза.

Ангус галантно продолжал болтать, чтобы не заставлять ее смутиться еще сильнее, — впрочем, она была так измучена, что уже готова была провалиться в забытье прямо там, где сидела.

— Так что, хм, слушай, может быть, ты поспишь здесь на диване, а утром я тебя отвезу домой?

— Как это мило с твоей стороны, Ангус, — пробормотала она. Глаза у нее слипались, и подходящие фразы давались с трудом. Мэри была пьяна, но это не помогало.

— Хорошо, ладно, — сказал он, — без проблем. Подожди минуту, — и он начал собирать раскиданные по полу бумаги и приводить их в порядок. Глядя на некоторые из них, он шепотом ругался. Мэри хотела что-нибудь сделать, или сказать какие-то благодарные слова, или сострить, — все что угодно, лишь бы забыть то, что только что произошло, — но она ничего не могла сказать. Вместо этого она позволила своим векам сомкнуться, и ее начал убаюкивать звук его шагов и шорох бумаги.

Она услышала, как он зашторил окна, выключил лампы в коридоре, и на веки ей падал уже не такой яркий свет. Потом одна из кошек требовательно и сердито замяукала, и Ангус пошел на кухню и стал искать по шкафам кошачий корм. На диване было так тепло. Она слышала, как он шепотом разговаривает с кошками, называет их своими маленькими друзьями, — или это он бормочет ее имя?

— Мэри? Мэри?

Она с трудом разлепила один глаз. Поначалу взгляд было не сфокусировать. Казалось, что Ангус ужасно далеко, и она могла только нечетко различить клетчатый рисунок на ткани.

Ангус склонился и заговорил.

— Мэри, что мне сказать про тебя Айоне? Ты хочешь, чтобы я ей все объяснил? Или ты сама?..

Она закрыла глаз — какой же замечательный у Айоны мужчина, какая замечательная жизнь — и подавила в себе этот гадкий приступ зависти.

— Не знаю. — Потом она с некоторым усилием открыла оба глаза и покусала нижнюю губу.

Ангус заметил, что под зеленым одеялом Мэри казалась совсем крошечной, изможденной. Как будто перепуганная десятилетняя девочка, исполненная решимости.

— Нет, — сказала она — к ней уже возвращался волевой дух. — Скажи ей, что я здесь из-за Криса, а все остальное я ей расскажу, когда пойму, о чем говорить.

— Хорошо. — Ангус подоткнул одеяло вокруг ее ног. — Я поставил здесь кружку с водой на случай, если ночью захочешь пить.

«Как тактично», — подумала Мэри.

— Не переверни ее только, — продолжал он. — И не пугайся, если кошка придет и ляжет на тебя спать — они могут принять тебя за Айону.

— Айона спит на диване?

— Когда я храплю. А это бывает редко.

Мэри улыбнулась.

— А это одеяло по чистой случайности оказалось за диваном?

Ангус улыбнулся в ответ.

— Ладно. Это бывает раза два в неделю.

Примерно с минуту они молчали и грустно смотрели друг на друга, и Мэри почувствовала пронзительную благодарность за эту долгую дружбу, — им не надо было ни о чем спрашивать друг друга. Но откуда же эти неуместные и необъяснимые чувственные поцелуи?

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — машинально ответил Ангус и подложил ей руку под щеку. Она почувствовала его твердые мозоли — от работы? от домашних дел? Или он все еще занимается греблей? Рука мужчины. Он глядел очень хмуро. — Мне действительно жаль, что у тебя с Крисом такое произошло.

— Я знаю. — Она должна была что-то сказать; нельзя было просто оставить допущенную неосторожность призраком бродить между ними, — их молчание только придаст произошедшему особый смысл. Но в голове у нее были только отдельные слова — ни одного красивого предложения, даже ни одного законченного. А то, что она сделала, было не из тех мелких оплошностей, за которые можно извиниться в двух словах. — Ангус? — Она не продолжала, и слово повисло в воздухе.

Ангус издал какой-то невнятный звук с выражением несогласия, наклонился и поцеловал ее в лоб. Его губы прикоснулись к ней мягко, как кошачья лапка. Снова она почувствовала запах сонного мужчины, недавно принявшего ванну.

— Не надо. Мы друзья, Мэри, — сказал он, дыша ей в волосы. — И всегда ими останемся. Договорились? А теперь спи.

Мэри благодарно закрыла глаза. «Завтра наступит первый день», — думала она, проваливаясь в сон.

Потому что сегодня был последний.

Глава 24

Нед повернул с главной дороги на широкую тихую улицу, где были только жилые дома, и остановил машину сразу за контейнером с мусором. Ручной тормоз ему пришлось дернуть очень сильно, а когда мотор выключился, послышался странный скрежет.

В животе Айоны снова слабым эхом зазвучало знакомое чувство тошноты, и в этот момент радио выключилось и машину наполнила тишина. Если не считать тиканья мотора и неровного потрескивания доисторического обогревателя. Айона глубоко вдохнула и попробовала отвлечь внимание на переписанные в домашних условиях кассеты, которыми был забит бардачок в машине Неда. Он как будто совсем не торопился уступить ей место за рулем.

— Ах, Бромли! — сказал Нед, опуская окно и нюхая воздух. — Совсем как дома, в деревне. Только коровы кругом не ходят. — Он высунул свою тощую руку из машины и весело побарабанил по крыше.

Айоне показалось, что в доме напротив кто-то выглянул из-за занавески.

— Нед, тебе не кажется, что у этой улицы есть какая-то особенность? — Здесь для Айоны начинался каждый урок. Только на четвертый раз она разобралась, что ее так беспокоит на этой улице.

Нед откинулся на сиденье.

— Э-э, нет, а что? Насколько мне кажется, улица выглядит совершенно нормально. Моя мать почти всю жизнь мечтала жить именно в таком месте. Даже кошки ровненько пострижены.

— Не в этом дело.

— Хм. Может, это вообще не улица? Здесь никто не живет? Может, в 1949 году все население этой улицы вымерло из-за партии испорченного чая? Это парк отдыха, стилизованный под провинциальный городок?

— Нет.

— Ну скажи тогда.

Айона с серьезным видом посмотрела на него, и в глазах у нее был ужас, который обычно вызывают второсортные триллеры.

— На этой улице нет ни одной машины. Около каждого дома собственная парковка, а там, где ее нет, забетонированы куски газона.

— Да брось ты. — Нед посмотрел вперед и назад и понял, что она права. Сияющие новые «фиесты» и «мерседесы» класса А скрывались за кипарисами, возле домов. — Я не знаю, почему тут все так. Ведь даже если бы по обеим сторонам дороги были припаркованы машины, посередине все равно могло бы спокойно проехать танковое подразделение.

— Так ведь это все не просто так.

Как будто в подтверждение ее слов в тот самый момент из-за угла вылетела красная учебная машина, — ехала она по полосе встречного движения, и некоторое время она так и неслась прямо на них, пока инструктор не вывернул руль и автомобиль не дернулся влево, чуть не зацепив другую учебную машину, «Воксхолл Корса», которая подъезжала с другой стороны. Тоже по встречной полосе.

— Начинающим очень сложно верно оценивать собственное положение на дороге, — выступила в их защиту Айона.

— Но ты-то водишь совсем не так плохо, — сказал Нед. Он мастерски выдержал паузу. — Правда?

— Нет. Или да. Не знаю. Ты же знаешь, какой я становлюсь, когда надо водить.

— Отлично знаю. Вот почему я и решил не ремонтировать подвеску, пока ты не сдашь экзамен.

Хотя Айона и нервничала, собираясь вести машину под руководством Неда, но ее совсем не колотило, как в предыдущие выходные, когда Ангус уделил драгоценные полдня, отложив дела в пабе, чтобы она отработала повороты в Ричмонд-Парке[63]. («Там можно ездить только на скорости тридцать миль, и там нет тротуаров, перекрестков, автобусов, и всего две кольцевых развязки». Это не помешало им устроить самый грандиозный, за всю их совместную жизнь, скандал, на одной из автостоянок. К ужасу смотрителей парка, которые попросили их вести себя потише, поскольку у оленей гон, и такие вопли отвлекают животных от дела).

Нед же знал ее со школы и наблюдал все ее попытки участвовать в спортивных играх, видел ее пьяной от сидра, шатающейся, — а тогда она еще не умела падать элегантно, и даже был свидетелем того, как она рывком трогала с места машину возле школьных ворот во времена, когда в первый раз — безуспешно — начинала учиться водить. Стыдиться перед ним уже не имело смысла.

Более того, он не рассчитывал, что у нее обязательно получится.

— Ангус, знаешь ли, думает, что водить — все равно что плавать, — пояснила она, а Нед в это время протянул ей половинку «баунти». — Э, нет, спасибо, я не буду. Лишний жир.

— Я положу ее вот сюда, — сказал он, осторожно примостив шоколадный батончик над спидометром. — И если ты будешь хорошо водить, то она достанется тебе.

Айона улыбнулась. Ее отец в свое время под конец попытался прибегнуть к самым отчаянным мерам — он уговаривал ее сесть в машину за шоколадку. Самые трудные уроки в ее жизни всегда подразумевали взятки шоколадом. Нед потом посоветовал ее отцу попробовать заманивать дочку пятифунтовыми купюрами, и тот признался, что сам получал от матери Айоны по пять фунтов за то, что соглашался сесть с дочерью в машину.

— Водить — все равно что плавать! С чего это он взял? — спросил Нед с полным ртом кокоса.

— Он считает, с твоего позволения, что если «не умеющего плавать» посадить в машину, пристегнуть на водительском месте и заставить выехать на оживленную улицу, то тот инстинктивно начнет водить, как заправские шоферы, чтобы его не убило ударом о рулевую стойку.

— Понятно, — сказал Нед. — Так и узнаю в этих словах Ангуса. Вот поэтому-то он и заплатил автошколе сумму, на которую вполне можно было бы вдвоем слетать отдохнуть на Майорку. А какое же место в этой аналогии занимает твой инструктор?

— Он — мои подводные крылья.

Красная машина вылетела из-за угла, на этот раз не по встречной, но зато мигая всеми аварийными сигналами. Айона успела разглядеть, что за рулем сидела семнадцатилетняя девочка в школьной форме, которая выглядела совершенно спокойной и даже веселой.

Через минуту появилась вторая машина — со скоростью пятнадцать миль в час. И этот водитель тоже был в школьной форме; казалось, что он настраивает радиоприемник. На инструкторе были темные очки.

— Господи, я чувствую себя такой старой, — вздохнула Айона. — У своего инструктора я самая старая ученица за последние десять лет. Все остальные — подростки, за которыми он заезжает в школу.

— Классно! Обязательно расскажу Джиму, — бесстрастно отметил Нед. — Кажется, он о такой работе только и мечтает.

Из дома на противоположной стороне улицы вышла женщина с мусорным ведром, которое опорожнила в бак как-то слишком старательно. Она с подозрением посмотрела на Неда, — возможно, решила, что он собирается въехать на своей развалюхе прямо в контейнер с мусором, а потом убежать.

Айона окинула взглядом дорогу.

— Судя по всему, именно здесь приобретает свой первый опыт за рулем каждый начинающий водитель со всего Лондона в пределах южной кольцевой дороги. Давай-ка поедем, пока кто-нибудь из этих двоих не начал возле нас отрабатывать парковку задним ходом.

Они отстегнули ремни, и Айона надела туфли, а сапожки из искусственной змеиной кожи закинула на заднее сиденье. Стоило ей выйти из машины, как ее пятки оказались необычно близко к земле, и она стала нервничать, ощутив себя такой маленькой.

— Почему они ездят кругами? — спросил Нед, поправляя ремень на пассажирском сиденьи так, чтобы удобно разместить свои длинные ноги. Пока он распечатывал пакет чипсов, на дороге показалась та же красная машина.

— Ну, судя по всему, один сегодня проходит правые повороты, а другой — левые. — Айона пристегнула ремень, стараясь дышать ровно, и подавила инстинктивный порыв немедленно вылезти обратно. Она вцепилась в руль и постаралась ни о чем не думать — пусть голова работает на автопилоте.

Вначале опробуем систему управления в кабине экипажа: оба зеркала заднего вида, настроить под себя сиденье и ремень безопасности. ЗЗСР… было что-то еще. Что она пропустила?

— Может, тебе стоит пройти курс лечения под гипнозом, — мимоходом бросил Нед.

Дверца. Д. Это пятое правило. ДЗЗСР. Закрыть дверь. Ну и кто же забывает закрыть дверь, пес подери? Это одна из тех вещей, с которыми ты вполне справляешься, поэтому можно тут же засчитать себе это маленькое достижение, даже если до сих пор с трудом припоминаешь, куда вставлять ключ зажигания.

Айона посмотрела на Неда. Он читал правила конкурса «Выиграй автомобиль» на обертке чипсов.

— Это еще зачем?

— Чтобы разобраться с твоим пунктиком насчет вождения, тупица.

— У меня нет пунктика насчет вождения.

— Да не надо так, Айона, ты же разговариваешь со мной, а не с Ангусом.

Айона фыркнула и прикусила губу; она посмотрела на пальцы, сжимавшие руль, и увидела, как побелели костяшки. Снова показалась красная машина, и на этот раз инструктор смотрел не только на свою ученицу, но и на Айону.

— Смотри на дорогу! — прокричала она, но тот все равно глядел на нее, а потом машина пронеслась мимо — опять почти по середине дороги.

— У меня нет пунктика насчет вождения, — упрямо повторила Айона.

— Ну что ж, хорошо. Великолепно. Тогда веди машину, малышка. — Нед откинулся на своем сиденьи и ждал.

Айона возилась с зеркальцем, — казалось, она опасается отломить его, нажав слишком сильно.

Потом она проверила ремень безопасности — все в порядке.

— А у твоей машины есть усилитель руля? — спросила она. — Я привыкла учиться на машинах с гидроусилителем.

— Айона, милая, у этой машины достаточно силенок, чтобы спускаться с горки, и, пока стойка руля не развалилась, есть рулевое управление. Вот и все, что тебе нужно знать об этой машине. Так что, мы тронемся с места или будем ждать, пока та дама снова нас не увидит и не сообщит в полицию, что наша машина загромождает эту аллею?

Айона заставила себя повернуть ключ зажигания, и мотор, кашлянув, заработал.

— Отлично, — подбодрил ее Нед. — Для меня он такого не делает.

О’кей. Переключатель передач на нейтраль. Ставим на ручной тормоз. Включаем первую передачу. Не дергаемся, когда слышим обороты двигателя. Дышим глубоко. Смотрим в зеркало заднего вида. Снимаем с ручного тормоза. Отпускаем сцепление…

— Айона, извини, что отвлекаю, — сказал Нед, — но почему бы тебе не повернуть колеса до предела, чтобы не полететь прямо вперед и не въехать в этот мусорный контейнер? Так, просто в порядке рекомендации. Я, похоже, сам виноват — нельзя было так близко от него парковаться.

— Не говори мне таких вещей, — умоляюще попросила Айона и изо всех сил повернула руль. — Сейчас я ведь даже и не думала, что делаю что-то не так. Я постоянно ловлю себя на мысли о том, что не один раз могла бы уже кого-то задавить, просто не заметив. Ночью я мучаюсь бессонницей и размышляю о перекрестках, где, ни о чем не подозревая, переходят дорогу пожилые леди с клетчатыми сумками на колесиках, — вдруг я не замечу знак «уступи дорогу».

— Давай поезжай, трусиха.

Перед тем как трогаться, она поглядела по сторонам, как учил ее инструктор. На это потребовалось примерно три минуты, поскольку Айона предпочитала подпустить появившихся на горизонте велосипедистов поближе, перед тем как двигаться (пытаясь их сбить). Нед откинул голову и высыпал из пакета крошки от чипсов прямо в рот.

— Ты так спокойно ко всему этому относишься, — сказала Айона, когда «мини» наконец с трудом выкатилась на дорогу.

— А как к этому еще можно относиться? — Нед потянулся и отпустил ручной тормоз. — Он немного капризный, ручной тормоз, за ним надо следить.

Айона его не слушала, но все же заметила, что по какой-то причине стала лучше действовать педаль газа. Она предпочитала ездить по улицам, где совсем не было ни транспорта, ни припаркованных машин, а еще по сторонам оставалось несколько свободных метров ширины тротуара. В этом случае ее не так пугала скорость.

— Подъезжаем к перекрестку, да? — просил Нед, протянув руку за банкой колы.

— Ну да.

В такие моменты Ангус обычно начинал конвульсивными движениями нажимать правой ногой на воображаемый тормоз.

Айона затормозила у черты и сглотнула. В мире ее мечты на дорогах ездила бы только она одна. Сдать экзамен по вождению она сможет только в день общегосударственного траура или после предупреждения о ядерной бомбардировке.

— Кто-нибудь подъезжает?

— С моей стороны нет, — ответила Айона, — она внезапно поняла, что не знает, заглохнет ли машина, если она пошевелит левой или правой ногой.

— С моей тоже нет. Так что поехали.

Айона увидела показавшуюся вдалеке машину и в панике посмотрела на собственные ноги. Какую педаль нужно нажать? А не заглохнет ли машина, если нажать вот на эту? Может ли она проехать первой? Что, если она заглохнет посреди дороги, — не произойдет ли дорожно-транспортное происшествие?

Нед перестал потягивать колу из баночки.

— Ты можешь ехать, у тебя преимущественное право проезда.

— Я, э, подожду, пока проедет эта машина.

Мимо пронеслась «хонда», за рулем которой сидела пожилая леди, — три других старушки, все в шляпках, разместились на заднем сиденьи.

— О’кей, приготовься и… — воодушевляющим тоном воскликнул Нед.

В зеркале заднего вида нарисовался автобус «Фольксваген» ярко-зеленого цвета; двигался он очень быстро и, что ее совершенно вывело из равновесия, не собирался сбавить скорость. И чем быстрее он ехал, тем медленнее соображала Айона.

— Приготовься и… — Нед помог себе жестом, означающим «и поезжай».

Айона бездумно смотрела в зеркало заднего вида, как будто героиня фантастического романа, пораженная парализующим лучом.

Нед не дал себе поддаться соблазну помахать руками перед ее лицом. Это могло не понравиться пассажирам автобуса.

— Да, все всегда так себя ведут. «Мини» слишком маленькая машина, на нее просто не обращают внимания на дороге. Но ты можешь ехать…

Вдруг Айона пришла в себя.

— Проклятье! — завопила она. Ей показалось, что к рукам и ногам у нее привязаны тяжелые грузы. — Проклятье! Помогите! Помогите!

— Он ждет, когда ты поедешь, путь свободен, — спокойно объяснил Нед.

Айона была не в состоянии вообще о чем-либо думать. Ни о машинах, ни о вождении, ни о том, что машина стояла под уклоном. В голове у нее было совершенно пусто.

— Я-то совершенно не против просидеть здесь целый день, типа, — бодро сказал Нед, — но тот, кто сидит за рулем машины сзади, кажется, развозит школьников, а у меня до завтра не будет денег на новый бампер, пока Ангус не выдаст всем коричневые конверты.

— Нед… Нед… Я…

Автобус пронзительно сигналил, и от этого звука внутри у Айоны будто что-то треснуло. Она теряла над собой контроль, когда появлялись другие автомобили. В панике она сняла «мини» с ручного тормоза и нажала на педали обеими ногами. Машина рванула вперед, Нед схватился за руль и направил машину за угол, тогда как водитель автобуса, нарушая все возможные правила, обогнал «мини» на перекрестке, не переставая сигналить.

— Тормози! — прокричал Нед, и Айона лишь чудом не врезалась в припаркованный фургон — она резко затормозила и в тот же самый момент разрыдалась. И тогда мотор, до тех пор героически выдерживавший все Айонины манипуляции, наконец заглох.

«Мини» остановился на волосок от фургона, под весьма неудачным углом к тротуару.

Айона закрыла глаза и застонала, обхватив голову руками и упершись локтями в руль. Она ощущала себя, как героиня фильма «Криминальное чтиво» после укола адреналина прямо в сердце, даже чувствовала в груди боль от удара. Уже потом Айона вспомнила, что в машине Неда не было подушек безопасности или вообще какого-нибудь защитного оборудования, и на нее снова накатила волна паники.

Нед допил колу, швырнул пустую банку на заднее сиденье, положил руку на дрожащие плечи Айоны и стал поглаживать ее по спине.

— Не переживай, голубушка, — сказал он ласково. — Такое со всеми случается. Внезапно просто перестаешь соображать, да?

Айона что-то неслышно простонала, спрятав лицо в ладонях.

— Не нервничай из-за этого, — продолжал Нед. — Никто не ранен, ничего не сломалось, просто вот такая дурная штука, да? Но лучше тебе пройти это сейчас, а потом на экзамене справиться с ситуацией.

— Но я умею проезжать перекрестки, — взвыла Айона. — Я знаю, что нужно делать. Но мозг просто не успевает вовремя отреагировать! Как же я позволила Ангусу уговорить меня этим заниматься? Я не хочу водить! Я сажусь за руль и тут же становлюсь овощем! Ненавижу!

Одной рукой Нед обнял ее за плечи, а другой переключил передачу на нейтраль и поставил машину на ручной тормоз.

— Айона, не могла бы ты мне включить зажигание?

Он почувствовал, что она дрожит.

— Нет, мы заглохнем.

— Не заглохнем. Мы не включали передачу, и машина стоит на ручном тормозе. Просто поверни ключ на первое деление.

Она протянула руку — рука дрожала — и прикоснулась к ключу, но тут же убрала пальцы с ключа, как будто обожглась. Потом, с заметным усилием, Айона схватилась за ключ и включила зажигание.

— Замечательно. — Нед тихо включил радио. Ди-джей проводил викторину для слушателей, и в качестве приза предлагалась текила по весу победителя. В душе позвонившей слушательницы явно боролись жадность и гордость, потому что она никак не могла решить, сколько же она весит. — Так лучше?

Айона обессиленно улыбнулась.

— Намного лучше.

И тут ее лицо снова исказилось от стыда, смешанного с беспомощной яростью. Нед ничего не сказал, — они сидели и вместе слушали радио. Девять стоунов десять фунтов[64] «Куэрво Голд», как и было обещано, отправили в Кроли, и ди-джей рассказал последние транспортные новости, а затем включил песню «Текила» группы «Террорвижн».

— Да-a, мне текила поднимает настроение, — сказал Нед. — Но на тебя, судя по тому, как прошел твой восемнадцатый день рождения, она действует скверно.

— В тот день мне портили настроение и некоторые другие вещи, если помнишь. — Айона все так же держала голову руками, голос ее звучал глухо, фразы прерывались приступами икоты.

— Что, например?

Айона посмотрела на него с недоумением.

— Э-э, Гари Уильямс, мамин «фиат», который я угробила, наши предэкзаменационные испытания… Мне кажется, что на фоне всего этого текила помогала мне поверить, что жизнь все еще продолжается…

— Ах, — в задумчивости произнес Нед, философическим жестом коснувшись своего длинного носа, — как же быстро мы все забываем.

— Ну, ты, может, и забыл. Моя мать наверняка не смогла.

— Думаю, Гари Уильямс тоже не забыл. Как и те добрые люди в полицейском участке города Карлайла.

Нед открыл очередной пакетик чипсов.

— А нам не нужно убрать отсюда машину? — спросила наконец Айона. — Мы не перегородили дорогу?

Нед посмотрел по сторонам.

— Ну, ты остановилась достаточно далеко от перекрестка, и на дороге практически нет транспорта, да и не важно, мне плевать, что могут подумать о том, как ты тут припарковалась. Тебя это волнует?

— Не особенно. Но на парковку это не похоже. Наверное, кажется, что машина сломалась и мы дожидаемся приезда технической службы.

— Все не так плохо, как тебе кажется.

— Мне нельзя выезжать на дорогу, — застонала она. — Ведь так, правда?

— Айона, я не собираюсь тут сидеть и говорить комплименты твоей заниженной самооценке, если ты этого сейчас добиваешься. Водишь ты совсем не так плохо, как думаешь. — Нед взял ее за ухо и мягко потянул, заставив ее оторвать взгляд от педали сцепления и посмотреть на него. — Если хочешь, чтобы у тебя стало что-то получаться, — продолжал он спокойным, сдержанным тоном, — то нельзя так жестко относиться к себе. Я знаю, ты уже давно позабыла, что это такое — не уметь что-то делать, но ведь никто и не говорит, что ты научишься водить, не допустив ни одной ошибки. Все иногда ошибаются. Постоянно. Господи, когда я только начинал работать в Лондоне, первые два месяца мне не доверяли даже резать лук, но и сейчас я, бывает, что-нибудь напутаю. — Он засмеялся. — Да господи, вот и вчера вечером, когда было так много посетителей, я отправил два блюда, забыв положить овощи.

— А, так тебе же очень повезло с кадрами, — напомнила ему Айона. — Твои подчиненные замечают такие оплошности и тут же подают овощи на отдельной тарелке.

— Айона, пойми, мне наплевать, я готов к тому, что ты будешь ошибаться. И я все равно не дам тебе нас убить или угробить мою единственную дорогую вещь.

— Но мне на мои ошибки не наплевать! — выпалила она, для выразительности ударив кулаками по рулю. Ангус в своей машине не дал бы ей так себя вести — могли бы сработать подушки безопасности. — Я терпеть не могу чувствовать себя полной дурой! Я не выношу, когда Ангус читает мне лекции, напоминает о деревьях, о проезжающих на велосипедах монахинях и даже о неподвижных предметах на другой стороне дороги, черт возьми! Меня бесит то, что вот и еще что-то вы все умеете, а я нет! Прямо как боулинг!

— Причем тут боулинг?

— Да ты прекрасно знаешь, что я думаю о боулинге, — зашипела Айона. — Вы все умеете играть, а я нет, и каждый из вас весь вечер поучает меня, как надо работать рукой, советует кидать шар всегда с одного и того же места, а потом вы весело смеетесь, когда мне все-таки не удается сбить эти ваши долбаные кегли. А Тамара, черт ее побери, в своих облегающих брючках для боулинга, — да она подростком так мучилась от одиночества, что каждую пятницу отправлялась в ближайший кегельбан, — все время сбивает кегли и делает вид, что это совершенно случайно, чтобы мужики не позавидовали и не перестали за ней бегать.

Нед ничего не ответил. В тех редких случаях, когда Айона выходила из себя, она успокаивалась только после того, как полностью все извергала, как вулкан, и тому, кто попытался бы ей помешать, пришлось бы попросту свариться в этой лаве. И только этого никак не мог понять Ангус, отлично умевший чувствовать любые перемены ее настроения, — он пытался остановить расплавленную лаву, а потом не понимал, что это опалило ему брови.

Айона снова минут на пять погрузилась в свирепое молчание, прерываемое только невольно вырывающимися страдальческими вздохами, — перед глазами у нее снова и снова вставало происшествие на перекрестке, как будто из ее подсознания запускался дьявольский рекламный ролик. Ей не верилось, что Нед все так спокойно воспринимает. Когда в Ричмонд-Парке она не вполне уловила намерения водителя «поло», Ангус так рванулся схватиться за руль, который она все еще сжимала дрожащими пальцами, что чуть не размозжил о бардачок коленную чашечку.

— Да он сам виноват, что заставил тебя ездить на такой машине, — неожиданно сказал Нед. — Я не смог бы водить «интеграле». Это же гоночная машина, блин.

Айона что-то пробормотала в знак согласия. Ее совсем не удивило, что Нед как будто услышал ее мысли, — это случалось постоянно, — а теперь, когда он заговорил об этом, она подумала: по какому такому праву Ангус заставляет ее мучиться от стыда, — разве может она нормально водить машину, с которой так трудно справиться и которая, что самое главное, представляет собой предмет его гордости и обожания. Само собой, она чувствовала за рулем так, как будто ее снимают для телевидения.

— Если ты угробишь эту машину, то так ему и надо, — добавил Нед.

Сама того не желая, Айона улыбнулась. Сколько бы Тамара не хвасталась своими телепатическими способностями, до Неда ей очень далеко. Возможно, он просто слишком хорошо знал ее. Никто не знал ее так хорошо, как Нед, — ни Мэри, ни даже Ангус.

Айона украдкой посмотрела на его отражение в зеркале. Нед сидел с полузакрытыми глазами и барабанил по крыше пальцами левой руки. Она проницательно отметила, что он думал уже о другом, — может быть, о качестве курятины, которую получил в то утро от поставщиков, а может быть, о чем угодно другом. О команде «Карлайл Юнайтед», о теплых носках, о геле для душа. Нет, вряд ли о геле для душа.

Ей, как всегда, взгрустнулось от мысли, что сама она никогда не сможет заглянуть в его мысли так, как ему удавалось проникать в ее собственные, сколь хорошо ни был бы ей знаком стиль его рассуждений; Нед словно отгородил свой внутренний мир незаметным экраном, но при этом умел показаться таким естественным, что большинство его знакомых и не подозревали, что он что-то прятал, открывая им только то, что считал нужным. Тамара, пусть она и составила на него досье и знала все о его любимых цветах и о том, о чем он мечтал подростком, совершенно не подозревала о скрытых гранях его сущности.

«Его присутствие так успокаивает», — подумала Айона, чувствуя, что ее дыхание стало приходить в норму. Иногда она пыталась представить, во что бы превратилась ее жизнь, если бы рядом не было Неда, который помогал ей здраво смотреть на вещи. Иногда они с Ангусом падали в кровать, физически измотанные от работы в пабе, но мозг не желал уснуть и составлял все новые и новые страшные варианты развития событий, расплетал гирлянду случайностей, которая привела ее к тому, с чем приходилось иметь дело сейчас. От таких мыслей ей становилось немного страшно: так на секунду холодеешь, глянув вниз с обрыва. Все было бы совсем по-другому, если бы в первый день учебы в колледже она не познакомилась с Мэри, а потом с Ангусом, если бы ее не уволили с той скучной секретарской работы, если бы она не начала заниматься живописью, не встретилась бы с Тамарой. Но в любом случае у нее был бы Нед. А Нед…

Нед в последний раз отстучал пальцами по крыше партию ударных, и песня закончилась.

— Ну что, вернемся в цивилизованный мир, или как?

Говорил он непринужденным тоном, немного шутливо, как будто они только что смеялись над каким-то забавным случаем.

Айона поняла, что целых пять минут не думала о вождении, а сейчас почувствовала сильнейшее смятение, не оставлявшее ей ни капли уверенности в себе. Вернулась тошнота, прихватив с собой приятелей — неловкость и страх.

— В цивилизованный мир? Ты бы помолчал, ведь сам-то родом из Йоркшира, — мрачно ответила она, прекрасно понимая, что просто тянет время. Тормозит, знаете ли, хо-хо, не смешно. Она снова скорчила рожу, вспомнив ситуацию на перекрестке.

— Как мне кажется, ты и сама из тех краев, поэтому заводи двигатель, пожалуйста.

Знакомая тяжесть уже вернулась в запястья Айоны, и она почувствовала животный инстинкт, призывающий выйти из машины.

— Я не хочу вести машину назад, Нед, — сказала она слабым голосом. Не было смысла разыгрывать перед Недом беспомощную дамочку, хотя с Ангусом прием бы сработал, кроме того, в утешение можно было получить обед навынос из китайского ресторана и массаж ступни (ногам же пришлось так трудиться).

— Ты хочешь вести машину назад.

— Не хочу.

— Ну и как же мы тогда попадем на работу, на дневную смену? — Говорил Нед таким рассудительным тоном, что она почти готова была поверить ему.

— Знаю, мои слова покажутся истерикой, — объяснила Айона, с трудом пытаясь говорить как можно спокойнее, чтобы как-то сгладить впечатление от своей подергивающейся левой голени, — но все мое тело приказывает мне покинуть водительское место.

— Нет. — Нед повернулся посмотреть на нее — насколько это было возможно в тесной машине. Лицо его было серьезно. — Я не хотел бы допытываться, Айона, но сейчас дело уже не в том, что нужно вести машину, а? — Он потер нос и посмотрел на нее. В его серых глазах было заметно беспокойство.

— А в чем еще может быть дело? — Она снова похолодела, но на этот раз уже не знала, из-за чего.

— Ты же обычно так себя не ведешь. Я имею в виду, что отказываться вести из-за того, что от машины исходят недобрые флюиды, это в духе Тамары, правда?

— Я такого не говорила. И пожалуйста, не рассказывай мне, что, когда я была в утробе матери, она ехала на машине и что-то стряслось, и теперь я до сих пор ощущаю последствия этого, потому что и ты, и я знаем, что это чепуха, — резко заявила Айона, уже готовая сама поверить в высказанную версию.

— Я совсем не это хотел сказать… Ты нервничаешь из-за паба? Ты поссорилась с Ангусом? Скажи, что стряслось, Айона. Ты же знаешь — я спрашиваю только потому, что беспокоюсь.

Айона опустила голову на руль и заставила себя как следует задуматься. Притворяться перед Недом не имело смысла, но в ее голове как будто засело столько чужих проблем, что было трудно отделить их одну от другой.

Проезжавшая мимо машина сбросила скорость, водитель и пассажиры с ужасом смотрели на Айону, сидевшую с опущенной головой, и Неда, обнимавшего ее за плечи. Они участливо посигналили, и Нед махнул им, чтобы поезжали дальше.

— О Господи, — заныла Айона, глядя на рулевую колонку. — Вот теперь все меня жалеют! Я похожа на жертву автокатастрофы, черт побери!

— Замолчи.

Айона усиленно дышала через нос и пыталась разобраться с тем тяжелым грузом, который давил ей на плечи.

Мотор тикал, Нед молчал.

Если честно, то она очень переживала из-за того, что Ангус так озабочен делами паба и слишком много думает о том, чтобы все было совершенно безупречно, а еще сильно тревожилась о Мэри, которая явно страдала из-за Криса, — Айона хотела сделать все возможное, чтобы помочь ей, но Мэри встречала все ее попытки поговорить об этом стойким сопротивлением. Она либо делала вид, что у нее все в порядке, хотя это явно было неправдой, либо старалась уклониться от разговора, обещая Айоне, что потом они все обсудят. «Потом» так и не наступало. Айоне хватало ума не верить в эти отговорки и обещания, и она, так хорошо зная Мэри, отлично понимала, что дело касается той единственной проблемы, поделиться которой Мэри мешает гордость. А то, что творилось с Габриэлом и Тамарой, очень расстраивало Джима, хотя он и не говорил об этом, старательно играя свою новую роль (деятельного человека), а поскольку Тамара познакомилась со всеми только благодаря ей, Айона чувствовала себя в ответе за то, как действия Тамары сказываются на ее друзьях.

И это еще если не думать о том, как она сама беспокоится из-за паба, из-за картин, которые она не успевает привести на выставку-продажу, из-за заказанного ей свадебного коллажа, на котором все еще не появились изображения жениха и невесты, потому что она была не в силах заставить себя их нарисовать, — а еще в глубине души были и другие тревожные переживания, о которых она не хотела даже задумываться. Например, вопрос о том, как показательный крах супружеских отношений Мэри и Криса повлиял на ее собственные ожидания от жизни. Или мысли о том, каким станет Ангус, если никогда не вернется в офис и не будет больше надевать на работу костюм. О том, какой станет она, раз уж все привычные вещи так круто изменились.

Айона надеялась, что ей достаточно будет только подумать обо всех этих болезненных вопросах, слишком болезненных, чтобы сформулировать их вслух, и Нед все поймет без слов. Ей не хотелось, чтобы он услышал, как она произносит все это, поскольку большинство накопившихся проблем казались ей гнусными и недостойными.

— А может, — вдруг сказала она, — вождение — это единственное, что не связано с моей работой, с пабом или с Ангусом, и оно для меня настолько важно, что я не могу позволить себе так позорно с этим не справляться. И чем хуже у меня идут дела с вождением, тем больше денег на это придется потратить.

Айона удивленно откинулась, — до того, как она все это произнесла, она и не подозревала о том, что у нее могут быть такие мысли. А они были.

И все это правда.

Айона осторожно посмотрела на Неда.

Он наклонил голову набок, в глазах была все та же настороженность, и в уголках губ не появилось и намека на улыбку. Опыт подсказывал Айоне, что он не особенно ей поверил.

— Ты уверена, что дело только в этом? — В машине голос его казался громким.

Айона кивнула. В любом случае это все, что она собиралась рассказать ему. Он так хорошо знал ее, что легко мог угадать все остальное, даже то, что она никому не рассказывает. Были вещи, о которых она почти не позволяла себе даже задуматься.

— Что это у нас сегодня — урок вождения или сеанс психотерапии?

Нед выразительно осмотрел дорогу.

— Ну, судя по тому, что ты до сих пор проехала примерно девятьсот метров, мне кажется, что у нас сеанс психотерапии. Но если ты поведешь машину обратно в город, то, может быть, выйдет, что был все-таки урок вождения.

Айона вцепилась в руль так, что костяшки пальцев побелели. Возможно, если ей удастся решить проблему вождения, она сможет справиться и с остальным.

Она включила двигатель, и вдруг, без всякой причины, заработали стеклоочистители.

Скажем так, если она сможет разобраться со всем остальным, то справится и с вождением.

— Я разве… — Айона нервным движением указала на стеклоочистители.

— Я сейчас скажу тебе одну вещь, которая вряд ли тебе понравится, потому что звучит совсем в духе Ангуса, но все же, честно говоря, за рулем нужно думать только о машине, — объявил Нед. Он протянул руку, покрутил какие-то торчащие провода, и дворники остановились. — Ты имеешь право забыть обо всем остальном. Поверь мне, состояние винного погреба в «Грозди» никак не будет служить оправданием, если ты наедешь на вереницу идущих парами малышек. Так что не могла бы ты достать нам с заднего сиденья еще баночку колы, и поедем уже?

— Ты думаешь, мне не опасно вести машину по городу?

— Прекрати спрашивать на все разрешение. Я не дам тебе разбиться, так? По крайней мере, перед самым открытием паба. Думаешь, Ангус закроет паб и поедет нас забирать из травматологического отделения?

— Ты прав, — сказала Айона и приступила к неспешному ритуалу, который заключался в поглядывании на дорогу во все зеркала.

— И у меня сейчас маринуется потрясающая лососина, но если ее не вынуть через час, то она будет безнадежно испорчена. Передай мне вот те «Опал фрутс».

— «Старберст».

— Ты включила передачу на задний ход.

— Я знаю.

Айоне удалось доехать до места без особых проблем, правда, на четвертую передачу она так ни разу и не переключилась, и они как раз успели полюбоваться на взрывающегося от ярости Ангуса, удивительно похожего в этот момент на соковарку с плохо привинченной крышкой, — один из посетителей отослал назад десертное вино.

Глава 25

— ФФФууууу! — Мэри кинула в кассу десять фунтов. — Ненавижу Габриэла!

— Ненавижу — слишком сильное слово, — строго заметила Чарм. — Ты хочешь сказать, тебе не нравится Габриэл. Или Габриэл просто не в твоем вкусе.

— Нет, я именно ненавижу Габриэла, — прошипела Мэри, взяв три фунта двадцать пять, чтобы выдать сдачу. — Я терпеть не могу, когда он бросает на Тамару этот сладострастный, похабный взгляд, пока она записывает заказы, и я просто не выношу, как она постоянно сияет. А больше всего мне не нравится, что теперь она постоянно надевает эти отвратительные ботинки и замшевую мини юбку.

Айона пробила в кассе бутылку вина и три «Кроненберга». Она отлично понимала Мэри. Тамара и Габриэл в последнее время целовались примерно так, как целовались заключенные и их жены в криминальном телесериале, когда на глазах у охранников передавали маленькие пакетики наркоты.

— Как называется та программа, где они так по идиотски, но все же пугающе, распевают: «Уходите, уходите»? — продолжала Мэри.

— Мм, я знаю, о какой программе ты говоришь. А что?

— Да меня каждый раз тянет это спеть, когда я вижу, как Габриэл проходит по кухне, как будто в штанах у него пожар.

— Ну, будем к нему справедливы, — сказала Айона. — Так оно, возможно, и есть. Чарм, ты не разберешься с посудомоечной машиной? Кружек совсем не осталось. А ты одна умеешь ею пользоваться, — говорила она так вкрадчиво, как только могла, заметив, что Чарм положила руки на бедра и собирается прочитать ей лекцию, тогда как Мэри, не обращая на них внимания, досыпает орешки в лоток.

В душе Чарм боролись стремление продемонстрировать свои непревзойденные профессиональные навыки и глубоко укоренившиеся убеждения в духе шестидесятых годов, которые выдержали тридцать лет насмешек, — возможно, давало знать то, что ее воспитало Лето Любви.

— До тебя доберется мгновенная карма[65], — многозначительно продекламировала Чарм, искоса бросив взгляд на Мэри. — Тебе стоит подумать об этом, леди. — И она пошла к другому концу стойки.

— Да она бы сама обалдела, если бы поняла, о чем рассуждает. — Мэри посмотрела на ее удаляющуюся спину. Чарм не пыталась скрывать лямки лифчика под одеждой. Ей нравилось, когда и спереди, и сзади лифчик выглядывал как можно заметнее. Пусть он полностью оправдает уплаченные за него деньги.

— Не надо о ней так. Только Чарм спасает меня сейчас от нервного срыва, — сказала Айона. — Ты же знаешь, сколько у нас в последнее время посетителей, и только она одна умеет делать все те странные коктейли из «Гиннесса», которые любят друзья Сэма.

— Если хочешь, я с радостью поработаю побольше, — предложила Мэри. — Скоро каникулы, и, видит Бог, я лучше буду здесь разливать пиво в кружки, чем запру себя в своем опустевшем семейном гнездышке с облезлыми стенами и стану читать книги по ядерной физике, обдумывая уроки в третьем классе.

Чтобы не показать, как она вздрогнула, Айона начала сметать со стойки пепел и разбросанные скорлупки от фисташек. Ей так до сих пор и не объяснили как следует, почему, когда она на днях рухнула на диван, там оказалась Мэри, которую она чуть насмерть не задавила, — дело было в час ночи, когда Айона собиралась посмотреть мягкое порно по пятому каналу и расслабиться после уборки в пабе. Ангус сказал только: «Это как-то связано с Крисом», — как будто могло быть иначе. Она прикусила губу. У них с Ангусом не было друг от друга секретов, но он так и не сказал ей, что случилось. А для нее это было не праздное любопытство, — да понимает ли Мэри хоть немного, как ей больно видеть лучшую подругу такой несчастной? Нет, сегодня Мэри расскажет, что у нее там случилось, или ей придется вытянуть это из Ангуса. Все, больше она ждать не будет. Бессмысленно вот так молча страдать, — а Мэри явно страдала.

— Ты придешь сюда завтра? — бодро спросила она. Не успела Мэри раскрыть рот, как к стойке подошел мужчина с тремя пустыми кружками, и Айона, положив ладонь на покрытую пушком руку Мэри, повернулась к нему. — Да? Нет, извините, не могли бы вы подождать? У нас не хватает кружек. Я могу предложить вам арахис, пока вы пару минут подождете. Нет? Ну ладно. Извини, Мэри, что ты только что…

Мэри продолжала протирать бокал.

— Ты так спокойно относишься к этой проблеме с кружками. Их что, прихватывают на память клиенты? Или их бьет Тамара? Вчера я наблюдала, как Джима почти до слез довел один из приятелей Безумного Сэма, который отчаянно желал получить кружку пива.

— Но что я могу сделать? — пожала плечами Айона. — Я постоянно говорю Ангусу, что нужно просто купить еще кружек. На посудомоечной машине просто не успеть вымыть столько, сколько нам нужно. А если я начну мыть кружки вручную, то все тут же начнут жаловаться санитарным инспекторам, а если я попытаюсь подавать «Гиннесс» в пластиковых стаканах, то посетители взбунтуются.

— А в подвале нет еще каких-нибудь старых кружек?

Айона закатила глаза.

— Да, но они немытые. Я собиралась загрузить их в посудомоечную машину, но у нас было столько посетителей. Бог знает, что там может оказаться на дне. Ангус с таким рвением делал в подвале уборку, что чуть не отравился. Несколько дней там внизу было как в Чернобыле. Так что теперь у нас нет никаких мерзких паразитов.

— Хорошо бы еще избавиться от тех паразитов, которые ничего не делают и слушают «Пинк Флойд». — Мэри глубоко вдохнула. — Я хотела спросить — он разобрался с этими квартирами на втором этаже?

Айона отрицательно покачала головой.

— Нет, дело в том, что Джим хотел привести их в порядок, чтобы продать в рамках своего великого плана по финансированию, но пока нет ни денег нанять бригаду для ремонта, ни времени заняться этим самим. Джим здесь почти каждый день, а Ангус…

Она не договорила фразу. Действительно, Ангуса она сейчас видела чаще, чем раньше, но, как бы она ни старалась последовать совету Неда и замечать в его глазах беспокойство за нее, а не стремление властвовать надо всем окружающим миром, перед ней все равно был только Ангус, действовавший под лозунгом «Я твой начальник, а в холодильнике закончились коктейли!» — и как-то он не очень ей нравился. Неудивительно, что Джимми Пейдж с его волшебными пальцами все так же обитал в ее мечтах, и Айоне было намного приятнее вести воображаемые разговоры об открытой настройке гитары[66] и о малоизвестных гитаристах, играющих дельта-блюз[67], чем в реальной жизни обсуждать запас продуктов и недостачу, — казалось, что исключительно к этому сводятся теперь ее отношения с Ангусом.

— Дело в том… — Мэри колебалась. — Я хотела знать, нельзя ли…

— Ее нужно включать два раза! — Чарм поставила перед ними ящик чистых кружек, от которых шел пар; сделала она это с таким видом, как будто это была коробка с дохлыми крысами, которых она нашла за краном с минеральной водой.

Айона посмотрела на нее, ничего не понимая.

— Два раза?

— Кнопку. Вот ту, оранжевую. С ней нужно обращаться осторожно. Ее нужно немного пошевелить туда-сюда. Разве Ангус тебе не сказал? — Чарм бросила на нее недоверчивый взгляд. — На нее нельзя просто сильно нажать, и нельзя рассчитывать, что она сработает с первого раза.

— Ты должна была бы это знать, Айона, ведь ты столько прочла женских журналов, — пробормотала Мэри, взяла три кружки и стала наливать все три порции долгожданного пива сразу.

— Ну, я знаю, что машина и раньше работала с перебоями… — заговорила Айона. В ее смену приходило столько клиентов, что она просто загружала кружки в машину и больше о них не вспоминала. Как правило, когда она вспоминала об этом, в машине уже была загруженная кем-то новая партия кружек.

— Тебе стоит с этим разобраться, пока я еще не уехала. — Чарм сложила руки на груди.

Айона едва не уронила кружку в раковину.

— Ты уезжаешь?

Снова недоумевающий, недоверчивый, пронзительный взгляд.

— Твой муж тебе ничего не рассказывает, да?

— Я ему не жена, — сказала Айона, сжав зубы. — Я его рабыня.

Позади них запищал, а потом загремел кассовый аппарат.

— Едешь отдохнуть в какое-нибудь славное местечко, да, Чарм? — Мэри посмотрела на свет пятидесятифунтовую купюру, — а то она вполне могла оказаться отксерокопированной.

— Да нет, честно говоря. Мне должны сделать…

Что там должны были сделать Чарм, они так и не узнали, поскольку в тот момент одновременно появились Джим и Безумный Сэм, — один вошел с улицы, а другой вышел из туалета, — рот Чарм захлопнулся, как будто на нем защелкнули одну из ее огромных заколок, и, вспыхнув под своим кремом Maybelline, она улизнула на другой конец бара, наставительным жестом махнув в сторону ящика со стаканами.

И у Сэма, и у Джима ширинки были расстегнуты.

— Как обычно, — попросил Джим, бросая портфель на стойку бара.

— Джим… — начала было Айона, но он закрыл глаза. Начавшееся утро уже казалось ему очень долгим. В полицейской телепрограмме засекли машину, подозрительно напоминающую BMW Саймона, и Кайл был в бешенстве.

— Айона, мне нужен тот чудный наркотик, который ты умеешь готовить. Побыстрее, ладно?

Айона отправилась варить чашку очень крепкого кофе.

— Ох, Джим, — сказала Мэри, а на ее красных губах играла улыбка; она явно прикидывала, сколько шуток сейчас стоит отпустить. Хоть чувство юмора ее не покинуло, слава богу. Правда, в последнее время шутки стали мрачнее.

— Что? — настороженно спросил он, все еще не открывая глаз.

— Да так, просто подумала, какой замечательный, тесный коллектив представляют собой посетители «Виноградной грозди», — Сэму стоит только выйти в бар с расстегнутой ширинкой, и тут же ему кто-нибудь об этом сообщит, тогда как ты, возможно, из самого Клеркенвелла шел в таком виде.

Рука Джима автоматически метнулась к ширинке, — так и есть, расстегнута, и из нее торчит хвостик выцветших голубых «боксеров». Он вспыхнул. Теперь понятно, почему Ребекка посмотрела на него с такой двусмысленной улыбочкой, когда он уходил сегодня утром. К тому моменту, когда Кайл уже трижды успел поговорить с местной полицией, в офисе были только он и Ребекка, не считая секретарш, которые, казалось, никогда не выходили из офиса, — наверно, у них наверху были маленькие загородки, где они спали по ночам.

Айона вернулась с чашкой кофе.

— Джим, ты не говорил мне, что Чарм уезжает, да?

— О Господи. Нет, не говорил, извини. На пару месяцев, так она думает.

— Джим! И так непросто работать в баре в том составе, как мы есть, так теперь еще и единственная представительница профсоюза официанток, знающая свое дело и работающая на полную ставку, от нас уходит! Как ты собираешься решать эту проблему?

— Ну, мы наймем студентов, что-нибудь в таком роде, — сказал Джим, размешивая три кусочка сахара. — Из Австралии. Это же у них в крови, подрабатывать в барах? Айона, правда, по всему Лондону толпы людей рвутся поработать в барах. Актеры, которые пока не у дел, скучающие писатели, начинающие музыканты-ударники. Найти будет не сложно, поверь мне.

Айона фыркнула. Найти-то было бы не сложно, но как заставить Джима вплотную заняться этим делом и довести его до конца — вот в чем проблема.

— Когда она уезжает?

Джим наморщил лоб.

— Э… Ангус знает. Она совсем недавно нам сообщила, — торопливо добавил он, видя, как сузились глаза Айоны. — Да что ты, Айона. У Ангуса сейчас столько всяких дел. Да как и у всех у нас.

— Знаю, знаю, — перебила Айона. Она не хотела, чтобы Джим был в курсе насчет того, что она знает, а особенно — чего она не знает. — Дело в том, что… Нам надо кого-то подыскать до того, как уволится Чарм, чтобы она ввела новенького в курс дела.

— Ну, за это будешь отвечать ты. То есть, вам же придется работать с новенькой. Или с новеньким.

— С новеньким. Определенно, это должен быть мужчина, — сказала Мэри. — Джим, можно с тобой кое о чем поговорить? По-быстрому? — Она глянула на Айону, которая в тот момент искала взглядом посетителей, которым пора расплачиваться, — их не оказалось, и Айона кивнула.

Джим взял чашечку кофе и сел за пустой столик в зале. Мэри сделала так, что он не смог оказаться лицом в сторону кухни, — он же не сможет нормально беседовать, если увидит, как повара убираются на кухне и по второму кругу используют собранные со столов кусочки масла. Но беспокоилась она зря, поскольку Джим уронил голову на ладони сразу же после того, как заглотил свой эспрессо учетверенной крепости.

— Джим, те квартиры над пабом, — начала она.

Он открыл глаза, на мгновение закатил их к небу, а потом снова закрыл.

— Только не заходи туда. Они еще не готовы, и я не знаю, когда мы разберемся со страховками и тому подобным, поэтому…

— Ну, я тут подумала… — Мэри прикусила губу. — Если я сделаю ремонт в одной из них и наведу там порядок, то можно мне там пожить, пока ты не решишь их продать?

Джим убрал руки от глаз и посмотрел на нее серьезно.

— Ты хочешь переехать?

Она кивнула.

— Хм, Крис не знает, когда он вернется из Косово, а наша квартира, честно говоря, такая страшная, да и, видит Бог, хозяйку мы ненавидим с того самого дня, как поселились. Я так давно собиралась с силами, чтобы переехать. А сейчас вроде бы подходящий момент…

Мэри замолчала. Она придумала это в одну минуту, но потом взвешивала свое решение целую ночь. Где-то в глубине души Мэри догадывалась, что Крис, возможно, не вернется никогда. А если и вернется, то, как он более-менее понятно изложил в своем пугающе-объективном письме, жить он с ней, возможно, не будет. Ее передернуло, и она мысленно отвергла этот эвфемизм. Он скорее всего не станет жить с ней. И если она останется в их общей квартире, где кругом витают воспоминания, — в том числе и воспоминания обо всех уступках, на которые она шла и которые ей все же не помогли, и он придет туда, чтобы обо всем ей сказать, будет еще хуже.

Ну, а с точки зрения позитивного мышления, если он вернется к ней, им нужно будет что-то менять в своей жизни. И первым делом нужно уехать из грязной маленькой квартирки, которую сдавала Мейзи («Здесь произошло столько замечательных событий! Столько гениальных произведений были созданы на этом диване у окна! Господи, нет! Я не могу закрасить эту настенную роспись! Это же нарисовал не кто-нибудь, а сам Пуччи!»).

Хотя Джиму знать обо всем этом не нужно. Мэри, ожидая его ответа, наклонила голову, и темный локон упал ей на глаза. Она с улыбкой поправила его.

— Э… — На мальчишеском лице Джима читалась внутренняя борьба: он встал перед дилеммой. — Не знаю, что там со страховой ответственностью. Я не хотел бы, чтобы ты чем-то рисковала или чтобы возникла какая-нибудь опасность…

— Да ты что, Джим, это же совсем ненадолго. Ты представь, насколько больше я смогу здесь работать!

— А как же школа? Это же так далеко.

— Я начну ездить туда на велосипеде. — Мэри весело улыбнулась. — Физические упражнения мне только на пользу. Смотри, это всем будет очень выгодно. Ты получаешь отремонтированную квартиру, да я могу и квартирную плату вносить…

— Нет, я не могу платить тебе зарплату и брать с тебя же деньги за жилье, — твердо сказал Джим.

— Ну что ж! — Она подняла бровь. — Договорились? Да? Отлично.

Он вяло кивнул и полез в карман за ключами.

— Только никогда не ходи в «Оверворлд», ладно? А то тебя возьмут на мою должность. Да если хорошенько подумать, и на должность Саймона тоже. — Он отцепил от связки ключей брелок с несколькими ключами, положил его на стол и отодвинул на ее сторону. — И я не хочу слышать твою проклятую флейту, договорились? А теперь принеси мне, пожалуйста, еще чашечку.

Сердце у Мэри так и прыгало от радости, когда она положила ключи в карман, но виду она не подала, — нахмурившись, забрала она у него чашечку и блюдце.

— Тебе нужно подумать о целлюлите, Джим. В последнее время ты пьешь столько кофе. Это же ужасные токсины.

Как легко все получилось. Она положила чашку на поднос для грязной посуды, направилась к кофеварке и увидела, как Джим в ужасе весь выпрямился.

— Да? Правда? Что такое целлюлит? Что-то типа холестерина?

— Мэри! — тихо возмутилась Айона, пробивая в кассе выпивку для большой компании.

Мэри с радостным видом взяла баночку молока.

— Да ему только этого и нужно. У него теперь появилась новая тема для беспокойства, не связанная ни с пабом, ни с его работой, ни с Тамарой.

— Да, классно, — насмешливо сказала Айона. — А для меня ты что-нибудь придумаешь в этом роде?

Принять решение оказалось легко; получить согласие Джима — еще проще. Сообщить самодовольной прихиппованной корове Мейзи о том, что через месяц она съедет, оказалось весьма приятно. Но переехать не так-то просто.

Ну, для начала, потому, что у них было слишком много вещей. В основном вещи Мэри. Крис почти ничего не хранил, — он читал книги в мягких обложках и выбрасывал их сразу после прочтения, он не собирал журналы. Мэри учительским глазом видела во всем учебный материал, — хотя хозяйка в ней призывала ее освободить побольше места в маленькой квартирке. И сейчас она постоянно натыкалась на вещи, которых не видела уже года три, — ей попались два пульта дистанционного управления и плеер, по ее твердому убеждению, давно похищенный пришельцами.

Повсюду в квартире ей попадались и невидимые вещи, — все то, что он увез с собой в ее удобной дорожной сумке, а еще были вещи, которые они купили когда-то вместе, а еще все то, что она раньше считала важным, а теперь могла выбросить без особых сомнений. «Ладно, — подумала Мэри. — Возьму только то, что влезет в машину».

Она оглядела гостиную.

То, что мне удастся увезти в два захода.

Начинать лучше всего со спальни, — она такая маленькая, что паковать в ней почти нечего. Мэри втащила туда пустые коробки для вещей, высыпала все из выдвижного ящика в прикроватном столике и подняла первое, что подвернулось под руку: фотография с новогодней вечеринки, где они, такие счастливые, стоят вместе, — эту фотографию она спрятала одной из первых, сразу после того, как Крис собрал вещи и уехал. Да, дурное начало, — подумала она, прикасаясь к холодной посеребренной рамке. Черт возьми.

Из всех фотографий, где они были сняты вместе, она больше всего любила эту; да и Крис тоже. На ней был красный топ с глубоким вырезом, а тень, упавшая на нее, легла очень удачно, да и сняли с такой точки, что Мэри казалась почти худенькой, а в его бурных отношениях с собственной внешностью была та самая золотая неделя, когда волосы отросли до нужной длины. Скулы Криса подчеркивались тенями, он казался очень красивым. Они оба выглядели потрясающе.

Так почему же он не взял эту фотографию с собой?

Мэри сглотнула, стараясь подавить накатившие слезы, которые уже сдавили горло, и засунула рамку с фотографией в стопку полотенец, но картинка так и стояла у нее перед глазами. Она упала на кровать и прижала кулаки к глазам, но картинка не уходила, хотя из глаз уже ручьем лились горькие слезы. Ей хотелось выскоблить свою голову изнутри, чтобы избавиться ото всех этих мучительных образов, всплывавших перед глазами; правда, дело было не в самих картинках, а в том, что когда-то они были ее жизнью, но теперь навсегда останутся только картинками, — и она прекрасно это понимала.

Прошло три-четыре минуты; она сидела, расслабленно скользя глазами по одной из абстрактных картин Айоны, в зеленых тонах, и пыталась отдышаться. Слезами делу не поможешь. Она надела свои самые грязные джинсы (в которых выглядела особенно привлекательно), сняла лифчик, который ей давил, и надела старую мягкую футболку, в которой обычно спала. А потом обулась в лучшие туфли, распылила крутом облачко «Шанели № 5» и прошла через него.

Тяжелая физическая работа всегда помогала ей привести мысли в порядок. Но сейчас нужно было чем-то забить голову, чтобы для остального просто не осталось бы места. Она поставила старую кассету Мадонны, которую отыскала под кроватью, и врубила ее на полную мощность.

Она сняла все плакаты и картины, — остались только темные квадраты на стенах. Но Мэри поняла, что уже не в силах из-за всего этого переживать. Даже самую малость. Она распахнула настежь все окна, и порывы ветра трепали рвавшиеся наружу занавески. Она тщательно перебирала все в комнате и все время напевала, чтобы заглушить собственные мысли. А когда кассета Мадонны второй раз доиграла до конца, она поставила тяжелый рок.

Айона пришла в три часа, чтобы успеть еще немного позаниматься вождением, и от потрясения не могла выговорить ни слова.

Мэри сделала шаг в сторону от горы сложенных одна на другую коробок, и они вместе осмотрели гостиную; казалось, что дом только что безжалостно ограбили.

— Господи, Мэри, — Айона присвистнула сквозь зубы, но потом внезапно увидела, что на лице Мэри мелькнуло отчаяние. Она быстро прошла внутрь, бросилась на диван и потрясенно подняла бровь, оценивая результаты произошедшего налета. — Поздравляю! Тебе удалось создать домашний уют в стиле Ангуса Синклера. Радуйся и гордись. Ты это нашла в каком-нибудь журнале или всегда мечтала, чтобы твой дом выглядел, как вещевой рынок?

Мэри печально улыбнулась, глядя на чашку чая, которую держала в руке.

— Жалко, что ты ничего не сказала, — продолжала Айона. — Я бы пришла тебе помочь. — Она оглядела лежавшую у дверей кучу плотно набитых мешков с вещами, предназначенными на выброс. — Хотя, как я вижу, немилосердно выбросить все ненужное ты смогла и сама.

— Да, — подтвердила Мэри. — Это все — на выброс.

— А не будет ли… — Айона чуть было не спросила, не рассвирепеет ли Крис, когда увидит, что она сделала, но вовремя остановилась. — Ты молодец, — сказала она вместо этого, постаравшись произнести это как можно жизнерадостнее.

— Ты не хочешь поездить с вещами на помойку? — сказала Мэри, разыскивая ключи на заваленной мелкими вещами и бумажками книжной полке. — Научишься обращаться с набитой всякой всячиной машиной. Пригодится особенно в том случае, если экзаменатор возьмет с собой в машину гору белья, которое нужно отвезти в химчистку.

— Ладно. — Айона посмотрела на часы. — Слушай, я посмотрю, сможет ли меня кто-нибудь подменить, и тогда, если хочешь, я сегодня вечером останусь с тобой и помогу. Я позвонила знакомым знакомых, спрашивала, кто может пойти к нам работать вместо Чарм, и оказалось, что Ангус прав, — ты просто не представляешь, каким людям случалось работать в барах. И какие люди хотели бы работать в баре. Нам, наверное, сейчас звонят человека четыре одних адвокатов, которые умоляют дать им поработать за стойкой. — Она ласково посмотрела на Мэри. Невеселое это дело — разбирать вещи Криса, так что она просто не допустит, чтобы Мэри занималась этим одна.

Мэри сделала длинный выдох носом.

— Нет-нет. Мне кажется, что я сама должна все сделать. Хотя бы потому, чтобы ты не увидела мое безобразное белье. Но если мне понадобится помощь, я позвоню.

— Отлично. — Айона внимательно посмотрела на нее, а потом встала с большого красного дивана. По привычке она взбила примятые подушки.

— Это ты берешь с собой?

— Нет, кровать принадлежит нашей хозяйке. Своей собственной мы так и не обзавелись. А эта тут стоит еще с ее хипповской молодости, когда здесь чего только не происходило, по ее рассказам. А под ней гора пыли. Судя по всему, отмершие чешуйки кожи знаменитых и талантливых людей.

Айона скривила лицо.

— Э. Да, неприятно.

— О, ты просто не поверишь, что тут, по словам Мейзи, происходило, на этом самом матрасе. Поэтические чтения в обдолбанном состоянии. Наркотические путешествия, глюки, импровизированные концерты…

— Ах, Мэри, — сказала Айона, восторженным жестом прижимая палец к щеке, — какие страсти помнит эта кровать…

Мэри посмотрела на нее уже не с таким язвительным выражением, но добавила:

— Ну, правда, страсти были до того, как въехали мы с Крисом.

Она всегда бросала едкие фразочки в таком духе, но сейчас ее слова прозвучали с невыносимой горечью. Айона слышала, как в голосе ее прорывается подавленность, и сжала маленькую ручку Мэри так, что ощутила, как собственные перстни впиваются ей в пальцы.

— Мэри, хватит притворяться, что все в порядке. Я знаю, что это не так, я же не дурочка. Что происходит? Когда Крис вернется из Косово?

Но Мэри покачала головой и посмотрела так, что Айона решила не настаивать на ответе, а потом сказала:

— Ну что, поедем выбросить мусор, да?

После нескольких тряских рейсов туда-сюда по Уондзуорту Мэри отвезла Айону в «Виноградную гроздь», оставив ей несколько сумок, которые нужно было отнести наверх, а сама отправилась укладывать остальные вещи. Айона отметила, что машина тронулась со скоростью, раза в четыре превышающей ту, которую удавалось набирать ей.

«Тут явно есть свои хитрости, — думала она, — а мне их все никак не освоить», — и смирившись с этим, она распахнула дверь в паб.

Внутри было тихо, — только Безумный Сэм сидел у стойки, читал в «Ивнинг стандард» страницы, посвященные гонкам, и что-то помечал карандашом. Его левое запястье украшала заскорузлая повязка. Казалось, что до этого она уже неоднократно использовалась, и возможно, достаточно давно. В углу у камина сидели несколько человек, потягивавших пиво из кружек, а за стойкой стояла Тамара, которая, судя по всему, старалась погадать на собственной ладони, справляясь с книжкой, прислоненной к крану от бочонка с сидром.

Айона поставила сумки Мэри на нижние ступени лестницы, ведущей в квартиры, и проскользнула в кухню, стараясь остаться незамеченной.

Нельзя сказать, чтобы там было более оживленно. Марк старательно резал перец, а Рик вырезал звездочки из песочного теста, — двигались они не совсем в такт игравшей по радио песне группы «Степс». Нед, чей нарядный белый верх так резко контрастировал с грязными джинсами и потертыми кроссовками, стоял у газовой плиты и помешивал в огромном медном котле, — как предположила Айона, его драгоценный бульон. О бульоне Нед заботился тщательнее, чем Элизабет Тейлор о своих париках, хотя используемая им технология противоречила сразу девяти разным требованиям санитарного управления. Однажды он дал Айоне попробовать, и для нее это было просто откровением, правда, не хотелось заглядывать в кастрюлю и узнавать, как бульон там так здорово получился.

— Привет, — сказал он, не отрывая глаз от большой ложки, которую подносил к губам.

— Габриэла нет? — Айона угостилась сырым тестом для песочного печенья.

— Ой! — воскликнул Рик, делая вид, что собирается вырезать из ее руки звездочку своей острой формой.

— Его нет. Он вышел на пару часов. С Тамарой. А с собой они взяли коробку лангустов. Делай какие хочешь выводы, — сказал Нед. — Мы тут уже строили некоторые предположения. Я сказал, что они пошли на рыбалку. Марк думает по-другому.

— Я думаю, что они пошли в парк трахаться, — с готовностью отозвался Марк.

— Спасибо, Марк, — сказала Айона. — Какая оригинальная мысль. А что Ангус?

— Ангус не знает.

— Ладно. — Айона догадывалась, к какому объяснению склонился бы он. — Но, как мне кажется, вы потом обнаружите, что не существует вещей, которых бы не знал Ангус. У него есть и сертификат, это подтверждающий.

— Пока тебя не было, у нас появился новый бармен, — сообщил Рик. Он поставил поднос с печеньем в холодильник и отряхнул с рук муку.

— О, очень хорошо. Я всего лишь шесть дней назад попросила что-нибудь организовать.

Бармен? Еще один человек, который будет пожирать глазами Тамару и устраивать разборки самцов с Габриэлом и Джимом, а пока они все будут выяснять отношения, бочонки придется менять ей и Мэри. Внутри у Айоны все так и осело, как суфле. Но ведь Тамара ничего не может поделать с постоянным мужским вниманием, раз уж на нее положил глаз самый харизматический в Лондоне специалист по выпечке. Ну ладно, с конкурентами Габриэл сразу же разделается. Не исключено, что в буквальном смысле.

Айона почувствовала, как внутри у нее все переворачивается, и стала кидать грязные полотенца в корзину для белья. Неужели она завидует, не может быть!? Господи!

— Эй, Айона, остынь, а? — Нед перестал мешать бульон и смотрел на нее с удивлением.

— Да, кстати, когда остынешь, попробуй остудить Тамару, — добавил Марк. — Она сегодня еще безумнее, чем обычно. Я не видел ее в такой ярости с тех самых пор, как она упала со стула, а Ангус все равно отправил ее подавать ланч.

Почему это Тамара в ярости, — не могла взять в толк Айона. Из-за чего ей вообще беситься, разве только что из-за периодических приступов цистита, — но ведь с таким парнем, как у нее, это можно считать просто профессиональным заболеванием. Может, новый бармен не уделяет ей должного внимания. Мяу, — но она тут же подвергла себя суровой критике.

— Передай нам масло, Рик. Я могу и что-нибудь полезное сделать, пока тут с вами сплетничаю, — сказала Айона, хотя это было правдой только отчасти. Вот-вот Нед начнет по-настоящему готовить; так что она не просто оттягивала момент, когда придется уйти и приступить к работе за стойкой, а еще и собиралась полюбоваться, как он режет на кусочки, выбирает, пробует.

Рик достал три упаковки нормандского масла, выложил их на металлический столик и толкнул в ее сторону.

— Блюдца в ящике, видишь?

— Да. — Айона взяла маленькие белые блюдечки и начала вдавливать в них теплым ножом масло. Получалось не очень удачно, потому что стоило ей выровнять масло с одного края, как оно начинало вылезать с другого. — Так что, Тамаре новый парень не понравился? У него что, на лбу вытатуировано число 666? Или у него просто плохая карма? Или он недостаточно ироничен? — Она выровняла масло в первом блюдечке, прижав к нему нож плашмя.

— Он не «он». В этом-то все и дело, — сообщил Нед из-за огромного холодильника.

— Нет! — воскликнула Айона, подняв глаза с радостью и облегчением. — У нас что, бармен, который сделал операцию по смене пола? Ангус знает?

— Собеседование проводил Джим.

— Здравствуйте, — до боли правдоподобно передразнил Рик застенчивое бормотание Джима. — Не могли бы вы, э, снять куртку, пожалуйста? Великолепно. А это ваши… настоящие? То есть, не накладные, или не… Понятно, мм… Отлично, мы берем вас на работу. Спасибо. Большое спасибо. Не сделаете ли вы мне чашечку кофе, пожалуйста? Очень крепкого?

— Это девица, — объяснил Марк. — Ее зовут Келли. Брюнетка. Когда они с Тамарой встали утром за стойку, казалось, что воссоединилась «АББА».

— И Габриэл был в роли блондина, а Джим — бородатого. То есть, само собой, он-то был без бороды. Мило. Очень мило. По крайней мере, с нашей точки зрения, — согласился Рик.

— Ох. — Айона состроила рожицу. Она знает, как справиться с женщинами. — Да, мы все знаем, что случилось с «Аббой»! Как такое только бывает в мире молодости и мечты?

— Все не так здорово, — сухо сказал Нед. — Марк спустился в погреб за льдом и увидел, что Тамара раскладывает на бочонке «Кроненберга» кельтский крест из карт таро, бормоча при этом проклятия.

— Проклятия?

— Проклятия. А карты, наверно, сказали, что нужно по-быстрому вывести Габриэла на свежий воздух.

— И он все еще не может прийти после этого в себя, поскольку Тамара уже за стойкой, — отметила Айона. — А Габриэла что-то не видно.

— Неужели? — Нед изобразил некоторый интерес и стер тыльной стороной ладони пот со лба. — Возможно, — ну, просто предполагаю, — они не хотят возвращаться вместе, а то вдруг кто-нибудь заподозрит об их отношениях.

— Ты прав, Шерлок Холмс.

— Ну, ему стоит все же в ближайшие полчаса вернуться, или я его сам заставлю. Ему нужно еще успеть до вечера приготовить яблочный пирог.

— А разве он еще и за этим сюда приходит?! — деланно изумился Марк. — А я думал…

— Марк, ты что-то уж слишком, — прервала его Айона. — Я бы сказала, что он…

— Хм, — Рик кивнул Айоне, предупредив ее — в кухню вошла Тамара.

Тамара, судя по всему, бурно реагировала на появление новой девушки, — она сбросила привычный сияющий и аккуратный образ, и да, Марк был прав: казалось, что она в ярости. Ее светлые волосы растрепались, как будто она только что встала с постели, но при этом отнюдь не казалась неряшливой, — Айона знала, что сама она с такими волосами выглядела бы безобразно, — а Тамара походила на ангелочка-замарашку, и сходство еще более усиливалось размазанным вокруг ее зеленых глаз черным карандашом. Общее впечатление от нее, в этих узких джинсах и футболке без рукавов, было таким же, как от рекламы «Шанель» в иллюстрированном журнале: все выглядит совершенно невообразимо, но на Тамаре кажется совершенно уместным. Айона порадовалась, что этого не видит Джим. Кухня и без того предельно негигиенична.

— Айона, — заговорщически зашептала Тамара. — Ты видела Келли? — Она закатила глаза, показывая, что, если Айона видела, то и говорить тут больше не о чем.

— Не видела, — прошептала в ответ Айона. — А что?

— Для нас ее появление — очень-очень дурная новость. — Тамара многозначительно кивнула. — Я знаю. У меня насчет нее такое предчувствие… И карты предсказывают то же самое.

Из угла кухни послышалось сдавленное хихикание, которое кому-то все же не удалось полностью заглушить, хлопнув дверью духового шкафа.

— А почему? — Айона слишком хорошо знала Тамару, чтобы начать оспаривать предсказания карт. В результате она услышала бы только философские рассуждения. — Она недоливает пива в кружки?

— Нет…

— Она прикарманила деньги из кассы?

— Вообще-то нет…

— Она засмеялась, когда Безумный Сэм начал рассказывать ей о несчастном случае на кольцевой развязке «Хогарт»?

— Нет! Айона, послушай… — Тамара подошла совсем близко, — от нее, как всегда, ничем не пахло, — и прошептала: — У этой Келли серая аура.

Айона серьезно задумалась. Она очень любила Тамару, в основном за то, что та так сильно отличалась от всех остальных ее друзей, и потому, что была ее единственным союзником в борьбе с «Культом двигателя внутреннего сгорания», но иногда Айона искренне терялась в догадках: с какого дуба Тамара упала. Влюбленная Тамара, — нечто новое для них обеих, — была серьезным испытанием на прочность для Айониного терпения, и без того доведенного до предела.

— Тамара, — заговорила она нормальным голосом, — если она умеет работать за стойкой, то какое значение имеет ее аура? Начнем с того, что у большинства наших клиентов аура видна уже даже простому человеку, но мы не заставляем их позаботиться о личной гигиене, так? Поэтому я думаю…

Айоне не пришлось продолжить свое объяснение, поскольку из бара донесся шум и звонкий смех.

— Значит, Габриэл вернулся, — отметил Рик.

Тамара тут же заметила это и красиво облокотилась на край окошка для готовых блюд. Айона заметила, что ее лицо выразило не столь абсолютное, как обычно, блаженство при виде Габриэла, — чувствовалась легкая нервозность. Может быть, она ощутила давление со стороны конкурентки. Возможно, Габриэл вполне претворял в жизнь лозунг «Люби их и бросай их», так соответствовавший его образу одетого в джинсы рок-идола. Вот, наверно, и она теперь узнает, как страдают те, кто имел несчастье влюбиться в предмет всеобщего обожания.

— Осторожнее, не урони треску Тамара, — бросил через плечо Нед.

Тамара отскочила от окошка.

— Где?

— Привет, бэби, — сказал Габриэл, влетая на кухню и подмигивая ей. Он не заметил стоявшую в углу Айону, — а у той бровь так и взлетела. — Выглядишь… знойно.

— Да и ты неплохо выглядишь, Габриэл, — кратко высказалась Айона.

Честно говоря, так оно и было. Сейчас он был больше похож на Роберта Планта, чем сам Роберт Плант (тот уже несколько постарел).

— О, привет, Айона. — Габриэл откинул с глаз длинные светлые волосы и достал с вешалки из-за двери свой белый поварской халат. Сегодня он решил не надевать крикливый прикид серфера, — на нем были кожаные брюки. Они с Тамарой сейчас больше походили на пару из «Скид Роу», чем на «Аббу». — Я тебя и не заметил. О, да у тебя новая футболка?

Айоне очень не понравилось, что она почувствовала себя польщенной, но это было так. Ее будто всю согрело, как гренок на сковородке. В особенности потому, что рисунок на футболке она сама напечатала через трафарет, — спереди придуманный Джимми Пейджем символ «Зосо», а сзади — ударная установка, вокруг которой были нарисованы руны. Ангус, увидев эту футболку, только спросил Айону, к какой группировке ведьм она собирается примкнуть.

— Э-э, да. — Она смахнула с рукава муку, которой до этого ее нечаянно обсыпал Рик, и выглядела при этом еще более рок-н-ролльно. — Моей собственной работы.

«Просто страшно, какое тепло почувствовала я от одобрения Габриэла», — думала она, пока тот заговорщически улыбался своими красивыми губами, а его голубые глаза явно оценивали и ее, и ее художественные умения.

Айона глотнула воздух. Ужас какой. Не удивительно, что Тамара почти все время пребывает в трансе. Пора сматываться, пока она еще не предложила ублажить его в обмен на возможность пройти в гримерку к этому рок-божеству.

— Я, э, посмотрю, не нужно ли помочь Келли за стойкой, да? — запинаясь, проговорила она.

Стоя у нее за спиной, Нед улыбнулся, опустив глаза на рыбьи потроха.

— Ты уже познакомился с Келли, Габриэл? — с невинным видом спросил Рик.

На красивом лице Тамары поочередно изобразились различные эмоции, из которых самыми заметными были негодование, страх и ревность, — для нее такое сочетание чувств было непривычно сложным.

— Габриэл… — выдохнула она, потянулась было погладить его по руке, но потом, как будто вспомнив обо всех присутствовавших, остановила себя.

Но ей и не нужно было ничего более говорить. Он уже передавал взглядами сложнейшие сообщения, которые она без труда расшифровывала. Отношения между Тамарой и Габриэлом все еще были в той горячечной фазе, когда требуется только малейший намек, чтобы начать любовные игры, — и при этом они в своем опьянении верили, что для отвода глаз окружающих вполне сойдут даже самые неубедительные предлоги.

— Там, пойдем, поможешь мне кое-что принести с мотоцикла? — непринужденным тоном сказал он.

Лицо Тамары засветилось от радости.

— Конечно! — бодро сказала она тоном подружки Микки Мауса, и одетая в кожу парочка улизнула через черный ход.

Какое-то мгновение все молчали, так как Рик, Марк и Айона ожидали, когда Нед завопит на Габриэла и напомнит ему про яблочный пирог. Но Нед продолжал уверенными взмахами своего ножа потрошить рыбу.

— А что ему надо принести с мотоцикла? — спросила наконец Айона. — Это же «Хонда», а не «Харлей».

— Я думаю, он хотел сказать: «Милая, принеси мне райское наслаждение…», — медленно проговорил Рик, стоя возле раковины, — ноги он при этом расставил так широко, как только позволяли грязные солдатские штаны.

Марк с непонимающим видом вернулся к мешку с картошкой.

Айона бросила оценивающий взгляд на Рика, стоявшего с широко расставленными ногами.

— Ну, боюсь, это не дает того же самого эффекта. Но попытка сама по себе интересная.

— Извините?

Ноги Рика тут же оказались вместе, как будто между ними была натянута резинка.

В дверях стояла выполненная в человеческий рост кукла Синди, выпуска 1980-х годов. Судя по всему, это и есть Келли. Первый раз Айона видела девушку, которая была будто сделана на той же кукольной фабрике, что и Тамара.

Правда, на востоке Лондона.

— Извините, но мне никак не справиться с пивным краном. — Глаза, напоминающие об олененке Бемби, округлились. — А возле стойки сидит мужчина, который утверждает, что у него давление, как у пенсионера. Стоит ли мне ему наливать, как вы думаете?

Айона, хоть и очень любила своих друзей, часто думала, что было бы неплохо, если бы ей не приходилось такими усилиями поддерживать их эмоциональное равновесие. Вечер показался очень длинным, хотя она и отпросилась пораньше, чтобы помочь Мэри переехать. Айона чуть с ума не сошла, пока общалась с Тамарой, кипящей от негодования и мрачно бормочущей что-то о кармических полях, и в то же самое время ей приходилось объяснять Келли сложную систему пополнения запасов в баре, придуманную Ангусом, — немного утешало только то, что девушка была не слишком умна и просто не замечала злобствования Тамары.

Джим приехал в восемь тридцать, преисполненный внезапного рвения подменить ее за стойкой, — на нем была совершенно новая рубашка, — спереди даже виднелись заломы в тех местах, где они обычно остаются на только что вынутых из упаковки рубашках, но Айона слишком устала, чтобы беспокоиться о его нелегкой личной жизни, — тем более что ей и так было о чем поволноваться. Ну, да что там, Джим уже так давно этим не занимался, что все равно не сможет сообразить, что делать с Келли, даже если ему и удастся стянуть с нее эти невероятно тесные джинсы.

Айоне казалось, что эти джинсы просто нарисованы краской из пульверизатора. Для трусов под ними места явно не оставалось.

Вот в таком тяжелом расположении духа пришла она на крыльцо дома Мэри, понимая, что у той проблемы намного серьезнее всех их мелких междоусобных распрей. По всему дому горел свет, и через три закрытые двери слышался «Дюран-Дюран». Дурная примета, — как усвоила Айона еще за все эти бессонные ночи в колледже, Мэри предпочитала в тяжелые моменты утешать себя громкой музыкой. Обычно это была такая музыка, которую большинство людей, беспокоясь о собственной репутации, включали бы потише.

Привлечь внимание Мэри удалось далеко не с первого звонка, а когда она наконец открыла дверь, то Айона увидела, что Мэри пританцовывает, и почувствовала сильный запах пыли и ароматизатора для воздуха в помещениях. Айоне тут же захотелось немедленно вернуться домой, но она только сжала зубы. Сегодня она пообещала себе докопаться до самой сути.

«No, no, — пропела Мэри, закрыв лицо рукой, а потом тряхнула ладонью так, как будто хочет избавиться от какой-то прилипшей дряни, — notorious, notorious[68]».

— Привет, Маз, — сказала Айона, снимая куртку. — Это оно все и есть? — Она с сомнением посмотрела на коробки и мешки, сложенные у дверей. Посмотрев только на то, что творилось в коридоре и в гостиной, можно было понять, как много всего осталось. Кажется, обычно при переездах продают втрое меньше ненужного барахла.

— Нет, — ответила Мэри, — это не все, но я должна переехать сегодня вечером, или не смогу этого сделать никогда. — Руки она положила на бедра, лицо покрывал слой пота и пыли, — на ком угодно другом эта грязь выглядела бы отвратительной, но Мэри просто добавляла некоторый средиземноморский шарм. Лифчика на ней, судя по всему, не было, но с таким бюстом это выглядело неплохо. Айона про себя подумала, что если через плечо Мэри повесить винтовку, то из нее вышла бы славная героиня испанской революции, но вслух она ничего не сказала.

— А на чем ты собираешься спать? Ведь этот диван не увезти на твоем «гольфе»?

— Джим принесет мне свою раскладушку. — Лицо Мэри, выражавшее до этого исключительно решительность, потеплело, и на какое-то мгновение перестало казаться, что она вот-вот обрушит на комнату пулеметный огонь. Выглядела она сейчас почти довольной. — А, он такой милый, парнишка Джим, да? Он позвонил мне сегодня днем, очень переживал, безопасно ли мне будет здесь остаться одной. Знаешь, он даже спросил, не хочу ли я позвать к себе Рика или Марка.

Айона весело присвистнула.

— И что ты ответила?

— Я сказала: большое спасибо, но мне будет спокойнее, если они не подойдут на пушечный выстрел.

Она провела грязной рукой по лбу, размазывая тушь.

«И все равно кажется, что она только что играла роль в „Вестсайдской истории“, — подумала Айона, — даже в этой футболке с пятнами от пота под мышками Мэри обладала естественной, природной привлекательностью. Что за сволочь все-таки Крис».

— Ну, мы все беспокоимся, — сказала она, стараясь, чтобы в голосе не слишком слышался упрек.

— Ну да, совершенно в стиле Джима — беспокоиться о грабителях, но ни словом не затронуть ту щекотливую тему, что переезжаю я из-за мужа, который предпочел мне толпы голодающих беженцев. — Мэри иронично улыбнулась. — Черт возьми, мужчины все такие. Для них единственный способ решить проблемы дома — это отправиться на войну. Он мог бы, по крайней мере, поступить в иностранный легион.

Она пожала плечами, и Айона увидела, как на долю секунды все тело Мэри обмякло. Келли, Габриэл, Тамара и вся прочая дребедень тут же вылетели у нее из головы. Она так и рвалась обнять Мэри, — от того, как решительно и непринужденно говорила Мэри эти слова, обнять ее хотелось еще больше, и она протянула руки и сжала ее в объятиях.

— Мэри, не надо так, — сказала она, гладя ее по спине. — Джим к тебе очень хорошо относится. Он беспокоится. Мы все беспокоимся, даже парни. Ангус вчера вечером сказал мне только, что…

Мэри прикусила губу; казалось, что она изо всех сил старается не расплакаться. «Лучше бы она дала волю слезам, — думала Айона. — Как трудно убедить человека, который настроен справляться сам, признать то, что у него одного это все же не выйдет. Особенно, когда все хотят помочь».

— Бери сумку, и мы понесем все это в машину, — велела Мэри, резко сменив тему разговора.

Если бы все они чуть получше относились к Крису, то, может быть, сейчас Мэри не пыталась бы его так защищать…

Айона закинула на плечо рюкзак и спортивную сумку и постаралась сделать вид, что ничуть не удивилась такой перемене настроения. Мэри хотя бы признала, что дело не только в том, что Крис куда-то уехал по работе. Это уже шаг вперед. Мэри нужно было перевезти столько вещей, что дел хватит на всю ночь. Можно и подождать.

Через несколько часов, дважды съездив на машине туда и обратно, они легли на полу гостиной в новой квартире, положили головы на мебельные подушки и приступили к бутылке красного вина, которую, немного потопав ногами, выделил им Ангус из бара; так они лежали и разглядывали трещины на потолке.

Квартира, которую выбрала Мэри, имела весьма отталкивающий вид, но при этом была светлой и совсем не такой вонючей, как представляла себе Айона. «Как бы то ни было, — думала Айона, — с Крисом Мэри явно собралась расстаться навсегда, если уж предпочла перебраться вот сюда из их дома. Да, она ничего ей не рассказывает, но по Мэри ясно видно, что она начала новую жизнь. Даже если не учитывать ее новой прически и того, что она записалась на курсы по ремонту автомобиля».

Джим, как и обещал, принес раскладушку («хмм, удобно», подумала Айона, а потом ей пришло в голову: а не начнет ли он приглашать и других сотрудников паба в квартиры наверху — ну, для беседы об их профессиональных успехах?), и пока они ехали, Мэри рассказала, что планирует перевезти остальные вещи в течение недели.

То немногое, что она решила не выкидывать.

Айона слышала, как внизу Ангус и Джим убираются в пабе и выдворяют последних засидевшихся посетителей, которые все еще не могли расстаться со своими кружками. Как ни странно, доносившийся снизу шум и приглушенные голоса создавали приятную атмосферу, и Айона видела, что здесь наверху может быть вполне уютно, если покрасить стены и поставить мебель. Не говоря уже о том, как недалеко придется идти, если захочется бутылочку вина.

В первую очередь Мэри распаковала магнитолу и, перетаскивая вещи из машины (Мэри не разрешила Айоне позвать на помощь мужчин), они слушали музыку, от которой Айона снова почувствовала себя совсем юной, — правда, только до того момента, пока не поняла, что все это — записи примерно пятнадцатилетней давности, и тогда ощутила себя совсем старой.

Теперь, когда все вещи были вынесены и коробки стояли на лестничной площадке, они обе рухнули на пол, измученные и пыльные. Айона настояла на том, чтобы поставить «Лед Зеппелин» III. Через пятнадцать минут, после двух бокалов вина, все мысли о пабе, о недоделанном заказе, об Ангусе и его досадном новом увлечении всякими коэффициентами прибыльности, о тошнотворном цирке, который устраивают Тамара и Габриэл, о том, что она никак не научится давать задний ход, а также обо всем остальном, из-за чего ей казалось, что ее жизнь совсем от нее не зависит, — все это вылетело у нее из головы, и она почувствовала себя совсем спокойной и даже более симпатичной личностью. Айона положила ноги на коробку и стала вспоминать очень интересный сон, приснившийся ей прошлой ночью, — во сне Джимми Пейдж учил ее водить, и они с ним разъезжали по Уондзуорту в «мини» Неда. Как и Нед, Джимми непрерывно пил кока-колу. Ужасно обидно было просыпаться.

— Мэри, какой я была до того, как начала сходить с ума по «Лед Зеппелин»? — сонно спросила она. Так здорово быть вдвоем с лучшей подругой, когда не нужно наливать кружки, не нужно терпеть вспыльчивость Ангуса, которого бесил Крис, — да и вообще замечательно быть вдвоем, особенно без Криса.

— Ты сходила с ума по Бобу Дилану.

Айона нахмурилась и неловко глотнула вина. Боб Дилан? Кажется, это было так давно.

— Нет, сейчас все намного хуже. Как будто меня с кем-то разлучили. Ощущение, что ты что-то утратила, и прошло время, и ничего уже не вернуть. Понимаешь, о чем я?

— Да. — Мэри села и покачалась туда-сюда, обхватив колени, — ковер, который она постелила на пол, почти заглушал все звуки. — Ну да, Айона. Мне знакомы твои мысли на эту тему.

— Но, если подумать, какое право мы имеем требовать от своих кумиров навсегда застыть в каком-то определенном времени, — вслух размышляла Айона. Она лежала, и ей было не видно, как сосредоточенно лицо Мэри. — Они окружены поклонниками, которые хотят продлить собственную молодость и поэтому желают, чтобы идолы оставались точно такими же. И тогда они смогут слушать музыку и переноситься в те времена, когда были привлекательными, свежими и недоступными.

— Как будто паразиты, — сказала Мэри. — Можно тебя отвлечь и налить тебе еще вина?

— Спасибо, — ответила Айона, повернувшись набок и протягивая бокал. Господи, как приятно говорить о чем-то, что не имеет отношения ни к пабу, ни к соблюдению дистанции. — Но ведь воспоминания фанов отличаются от воспоминаний самих звезд, да? Фаны не помнят, как сложно было звездам делать то, чего от них ожидали, как полиция находила у музыкантов наркотики, а жены вопили на них по телефону за то, что в «Новом музыкальном экспрессе» их муж изображен на фото в обнимку с Памелой дес Баррес[69].

— Да, это непросто.

Но Айона слишком увлеклась, чтобы заметить, какое выражение появилось в тот момент на лице у Мэри. Ведь Ангус никогда не разрешал ей дома говорить о «Лед Зеппелин». Он говорил, что она его очень этим пугает.

— Мне кажется, что они и не представляли, что происходит, и знали только, что они существуют, чтобы создавать эту замечательную музыку и чтобы сделать мир таким, как сочтут нужным. Мне кажется, это было… ну, страшновато, наверное. — Она стала искать в собственном подсознании ответ на вопрос о том, что заставляет ее так отчаянно цепляться за нечто неуловимое, недосягаемое. От вина мысли стали скользкими и непослушными. — Тебе так не кажется?

Мэри прекратила раскачиваться.

— Твои увлечения действительно больше напоминают навязчивые идеи, Айона. Мне кажется, что далеко не все слушают «Лестницу на небеса» с желанием лечь и умереть от того, что им никогда уже не услышать двухчасовое соло на ударных в концертном зале.

— Но ведь в самой этой музыке есть нечто, что заставляет такое почувствовать. Разве ты этого не слышишь?

Мэри покачала головой.

— Айона, милая, ты уже рассуждаешь, как настоящая сумасшедшая. Как мне кажется, у тебя просто затянулся подростковый возраст.

Айона наморщила лоб; она лежала, подперев ладонями подбородок.

— Но я знаю, что теперь они все старые, а их ударник Джон Бонэм умер, и даже если бы они снова стали играть ту же самую музыку, все равно все было бы совсем по-другому, — все равно, как если бы на их месте был мой отец… Я чувствую такое отчаяние.

— Да, но… — Мэри отпила вина из бокала; ей уже случалось говорить с Айоной на эту тему. — Помнишь, как ты доставала свою маму, упрекая ее в том, что она не пошла на концерт «Битлз», хотя в тысяча девятьсот шестьдесят втором году ей было двадцать четыре? И она вполне разумно ответила, поскольку ты очень настаивала, что они не настолько ей нравились, чтобы поехать так далеко, из Карлайла в Ливерпуль, ради того, чтобы стоять и потеть в толпе ливерпульских гопников. Это не я так говорю, это ее слова.

— Я просто хочу там оказаться, — печально ответила Айона. — И не могу. И я читала столько книг и слушала столько песен, что мне кажется, что во мне живет момент времени, когда молодые «Лед Зеппелин» только еще начинали.

Мэри щедрой рукой долила им вина. Сейчас она ощущала странное спокойствие. Было непривычно оказаться в роли человека, рассуждающего разумно. И слушая, как Айона несет чепуху, сходя с ума от неразделенной любви, как подросток, Мэри ощущала утешительный побочный эффект: ее собственные проблемы по крайней мере кажутся взрослыми.

— Айона, скажи, когда ты начнешь свою обычную пьяную лекцию на тему «Мы все в конце концов умрем», потому что я бы это, честно говоря, послушала с большим удовольствием.

Айона перекатилась на живот, и комната перевернулась у нее в глазах. Может быть, она действительно застряла в подростковом возрасте, — состояние это было похоже на болезнь. Она прекрасно понимала, отчего рыдали девчонки в пятнадцатом ряду на концертах «Битлз» — они наконец добрались туда, дышали одним воздухом с объектами их фантазии, но на самом деле делать им там было нечего.

— Иногда, — раздался как будто издалека голос Мэри, — нужно согласиться, что в прошлом все было идеально, но сейчас наступили совсем другие времена. И уже не создать ничего столь же совершенного, даже если собрать весь старый состав, потому что сейчас они все стали другими людьми, и за плечами у них новый опыт, и дело не в том, что им не исполнить уже ту или иную песню — им просто не воссоздать ту вибрацию, которую они ощущали. Знаешь, вот такое ужасное разочарование испытываешь, когда покупаешь альбом самых знаменитых хитов какой-нибудь группы, которая в шестидесятые была длинноволосой, сексуальной и безумной, и оказывается, что эта запись сделана уже после распада группы, когда они собрались поиграть в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом в «Брайтон Плежер Гарденз».

Айона осторожно приподнялась на локтях. Внутри все обрывается, когда слышишь первый аккорд, и все хлопают, а группе приходится играть на октаву ниже, потому что певец уже не тот, что прежде.

— Я терпеть не могу, когда песни, которые для меня так много значили, исполняют плохо, — заявила Мэри, сердито нахмурив темные брови. — Я не могу смотреть, как эти люди выходят на сцену, — постаревшие, потолстевшие, в морщинах, — и поют слова, от которых у меня раньше внутри все переворачивалось, как будто для них это просто страницы истории.

— Но ведь так оно и есть, как я представляю, — сказала Айона. Раньше она и не задумывалась, что быть рок-звездой — тоже профессия. — Они же этим зарабатывают на жизнь. Ведь от бухгалтеров никто не требует в сорок лет оставить свою работу и переквалифицироваться, да? А им что делать? Пойти учиться на инспектора дорожного движения?

— Я отлично понимаю. Но мне кажется, что меня жестоко обманули, и песня для меня значит больше, чем тот, кто поет ее, и когда я в таком настроении… — Мэри, которая, казалось, собиралась что-то еще сказать, замолчала.

— Ты чувствуешь, что с тобой разделались. Я понимаю, о чем ты, — подтвердила Айона, и они сидели молча, пока играла песня «С тех пор как тебя люблю».

Сердце Айоны так и прыгало в груди. «Лед Зеппелин» и правда единственная группа, в которой певец интересует тебя ровно до тех пор, пока не начнет играть гитарист.

— Он просто уже стал совсем другим человеком, — грустно констатировала Мэри.

— Я знаю, — разочарованным голосом простонала Айона. Не то чтобы она отвергла певца, если бы до этого дошло дело. — Все стало не так с тех самых пор, как он отрастил челку и начал носить вместо облегающих джинсов кожаные брюки. — Мэри с удивлением вскинула голову. — Ты о Роберте Планте, да? — с надеждой спросила Айона.

— Айона, я говорю о Крисе.

Айона положила себе ладонь на голову. Тяжелый день на работе, красное вино, занятия вождением, дурные мысли. Вот поэтому она и опьянела. В таком состоянии легко впадать в транс и мечтать о «Лед Зеппелин», но совершенно невозможно помочь лучшей подруге разобраться с ее совершенно реальными проблемами.

— Когда, Господи, как же мне стыдно, когда мы перестали говорить о «Лед Зеппелин» и заговорили о Крисе? — Она с трудом подавила желание спросить у Мэри, как эти разные темы даже появиться могли в ходе одного и того же разговора. Этот вопрос уже диктовало красное вино.

— Пусть мне совершенно не хочется потакать тебе в твоих подростковых рассуждениях о сущности славы, — произнесла Мэри на одном дыхании, — я все-таки сформулирую это на понятном тебе языке. Крис и я познакомились, когда он был совсем молодым и страстно мечтал спасти мир, и я по глупости решила, что это очень привлекательно. Теперь я повзрослела и поняла, что в некотором роде это и привлекательно, но только тогда, когда все показывают в голливудском фильме, где Джулия Робертс играет «Ангела Мостара[70]». А в жизни это тяжелый и неблагодарный труд, и теперь мне кажется, что даже Крис терпеть не может эту работу.

— Но он уехал, чтобы этим заниматься! Или как? — спросила Айона, потирая голову. — Или я чего-то недопоняла?

— Да, но все же, Айона, мне кажется, что Крис ненавидит свою работу. Он просто выбрал для себя это место. Как мне кажется, он завидует, что я тоже могу помогать людям, но получаю за это больше денег и работаю в помещениях, где стены разрисованы плакатной краской.

Айона пристально посмотрела на нее. В голове у нее все как-то пошатывалось, — прямо как ее папаша на Рождество, — и было не сосредоточиться, — как бы она ни старалась внимательно слушать Мэри, слух ее, под действием, возможно, пинты водки с апельсиновым соком, постоянно переключался на икающий ритм ударных в песне «Там, на черепицах».

Чтобы все же переключиться на Мэри, Айона взяла в рот большой палец и укусила его. Пора протрезветь. За последние полчаса чайник закипал уже дважды, но оба раза им обеим было лень встать и пойти сделать кофе.

— Айона, Крис не собирается возвращаться, — мягко проговорила Мэри. — Он думает, что нам лучше развестись и… понимаешь, я тоже так считаю.

— Мэри… — Айона протянула к ней руку. — Мэри, мне так жаль. Но ты с ним была несчастна. — И мне казалось, что я виновата в том, что позволила тебе быть такой несчастной. Айона подумала об этом, но не стала говорить вслух.

— Я знаю. Но все меняется.

Они сидели и смотрели друг на друга примерно с минуту.

— Мэри, я сделаю себе чашку кофе. Ты хочешь? — Нужно поскорее собраться с мыслями, а то она сейчас начнет рассказывать Мэри о том, как Джим и Ангус разыгрывают вдвоем свою любимую сценку: «Крис болтает с Богом». Она неловко поднялась на ноги и осторожно поковыляла к чайнику.

Мэри начала водить пальцем по кромке бокала, и он загудел. Когда она говорила, голос был тихим, но уверенным, как будто она давно уже старалась понять, что именно чувствовала все это время, и теперь пришла к однозначному выводу. Она была права — не разобравшись в собственных чувствах, не было смысла ничего рассказывать Айоне.

— Знаешь, чем лучше я узнавала Криса, тем больше я понимала, что все это стремление спасать мир он просто для себя выдумал. Не такой уж он славный парень, каким прикидывается. Он может рассказывать в компании, как покупает рождественские открытки от «Международной амнистии», но у себя дома вина из Восточной Европы он держать не станет. Дело в том, что работать в благотворительной организации для него то же, что для Неда — готовить, а для тебя — рисовать. Или для Ангуса — быть правым в любом вопросе. Если он не будет этим заниматься, что же у него останется?

Она встретилась взглядом с глазами Айоны.

Айона шла по комнате, неся в руке чашку не очень горячего, но заваренного из четырех ложечек кофе напитка, и не знала, что сказать. Раньше Мэри никогда его по-настоящему не критиковала.

— У него есть ты, да?

— Меня ему мало. Меня он не считает. Даже меня.

С затуманенным взглядом Айона поставила чашку и постаралась что-то прочесть в лице Мэри. Ей уже случалось видеть подругу грустной. Страдающей от боли. Может быть, в тяжелые вечера, и такой вот тихой и уступчивой. Но она чувствовала, что было и еще что-то, и она не знает, как помочь с этим справиться, — то, что она не может просто развеять словами утешения, и в горле у нее, как тошнота, стала подниматься волна паники, — не может достучаться до лучшей подруги. Она протянула руки и обняла Мэри так, как будто хотела вытащить ее из зыбучих песков.

— Мэри. Я не знаю, насколько святым возомнил себя Крис, но тебя он не заслуживает точно. И если он поставил работу на первое место, забыв о тебе, он еще больший подонок, чем мне раньше казалось, но ты в этом не виновата! Понимаешь? Ты не виновата.

— Ах, Айона… Он… — Мэри завернула губы за зубы, как маленький ребенок, и тяжело вздохнула, закрыв лицо руками. — Айона, прости меня, что я тебе сразу об этом не рассказала. — Она дрожала. — Я просто ни с кем не могла об этом поговорить, потому что знала, как вы его все ненавидите. Мне не хотелось думать, что я все это время так ошибалась, и…

— Но я не стала бы тебя осуждать, — попробовала уверить ее Айона. Как больно такое слышать. — Почему ты так решила?

Мэри посмотрела на нее. В этом-то и проблема; как бы она сама захотела, так бы Айона и отреагировала, а на то, чтобы по-настоящему разобраться в собственных чувствах, нужно было время.

— Есть вещи, которые ты не можешь сделать вместо меня… — Она крутила в руках пробку. — Мне нужно было побыть одной.

Они помолчали. Айона почувствовала, как руки у нее покрываются гусиной кожей. Каково ей было бы, если бы Ангус разлюбил ее и ушел? Ее охватила необъяснимая паника.

— Он ушел насовсем?

Мэри кивнула.

— Он не вернется.

Айоне стало больно и стыдно, что она только что переживала из-за своих глупых проблем.

— Господи, Мэри, мне так… Я не знаю, что сказать. Мне так жаль. Я вела себя совершенно неадекватно.

— Не говори так, — ответила Мэри.

Айона подошла к Мэри сзади и обвила ее руками, прижалась ногами к ее ногам, коснулась головой шеи Мэри. Тело Мэри, под мягкой хлопчатобумажной футболкой, было и податливым, и твердым; ее запах так успокаивал.

Так Айона молча обнимала Мэри, а когда закончилась еще одна длинная песня, она поняла, что сама успокаивается, чувствуя тепло и знакомый запах, исходящий от Мэри, и ее это, наверное, успокаивает гораздо больше, чем могут утешить Мэри ее худые руки. В конце концов она закончит картину. Она сдаст экзамен по вождению — ведь его сдают даже полные идиоты. Отношения с Ангусом наладятся. Недовольство друг другом — просто временный этап. Если бы они поженились сразу, как только начали встречаться, то сейчас бы закончился их затянувшийся медовый месяц. Так что все в порядке. Они с этим справятся.

А Крис и Мэри не смогли.

Айона виновато пожала руку Мэри. Но ведь в этом никто не виноват, как бы они все ни обвиняли Криса и как бы Мэри ни хотела во всем винить себя. Крис и Мэри просто слишком много притворялись и обманывали сами себя, не более того. Но, хотя ее так и тянуло сказать об этом, она знала, что для Мэри в их отношениях скрывалось нечто большее. И ей не хотелось, чтобы у Мэри появился повод ей не доверять.

— Тебе так повезло, Айона, — сказала вдруг Мэри.

— Почему? — Айона тут же криво улыбнулась за спиной у Мэри. Неверный ответ.

— Потому что Ангус такой замечательный, славный мужчина.

Обычно к разговорам о «замечательном, славном мужчине» они переходили после примерно двух бутылок, но сейчас Мэри не говорила с утрированным ирландским акцентом, и было слышно, что в глубине души ей очень-очень больно.

— Да, я знаю. — Несмотря на все, о чем она только что думала, в голове Айоны раздался мятежный внутренний голос: «Да, он славный, но он не носит облегающие черные клеши с вышитыми вдоль ноги маками». — Несмотря ни на что.

— Нет, он славный, — пылко сказала Мэри. — Он добрый, хороший, тебе нужно за него держаться.

«И никогда не пойти на рок-концерт, не покрасить волосы, не напиться „Московского мула“[71] и никогда ни с кем другим не целоваться, всю оставшуюся жизнь?» — Айона почувствовала, как быстро у нее заколотилось сердце.

И тут, к ужасу своему, она подумала о Неде. О том, как он, в старой серой футболке, рукава которой не закрывали бицепсов, чистил рыбу на кухне и бросал на нее хитрые взгляды, как будто только они вдвоем понимают, в чем шутка.

«Мне нужно бросать пить», — в панике подумала она.

— Так расскажи мне, что случилось, — попросила Айона, стараясь вытеснить из головы Неда воспоминаниями о том, как Крис читал им лекцию о том, почему международные благотворительные концерты на самом деле принесли жителям Эфиопии только вред. — Можешь не вдаваться в подробности.

Хорошо, наверное, что Мэри сейчас не нужно смотреть на нее. Айона почувствовала, как она вначале напряглась в ее объятиях, а потом расслабилась снова. Когда Мэри заговорила, Айона обняла ее еще сильнее.

— Хм. Крис поехал в Косово для организации международной помощи, — начала Мэри.

Айона кивнула и сказала: «Да», — стараясь ободрить Мэри.

Мэри сделала еще один большой глоток вина.

— Ну, и тогда он написал мне это ужасное письмо, — написал так, как пишут посторонним, что он решил остаться, а поскольку я не хочу отправиться к нему туда, — заметь, как будто я не хочу, — он хочет, чтобы мы… оформили раздельное проживание. По крайней мере, он так все излагает. Гораздо героичнее развестись, чтобы облегчить страдания человечества, а не просто потому, что я его больше не интересую.

Айона потрясенно думала, как же красноречиво выражается Мэри даже тогда, когда вина выпито уже немало. Наверно, сказывается педагогическое образование.

— Я просто поверить не могу, — машинально пробормотала она и почувствовала, что ее сознание будто с размаху налетело на кирпичную стену. Почему она не может сказать ничего более сложного? Почему некий «Международный Закон о Разговорах с Подругой» запрещает ей вслух произнести: «Крис — законченный эгоист и подонок, и ты получила то, чего добивалась!»?

Ну, произнести-то она могла, но чувствовала, что сейчас это не поможет.

— Мэри, это же смешно, — сказала она, опустив лицо в ее темные волосы. После всей тяжелой работы Мэри все так же пахла цветами. — Как же может быть, что ты его не интересуешь? Ты красивая. Нет, правда, — Айона постаралась, чтобы ее тон был максимально убедительным, особенно когда Мэри зашевелилась у нее в объятиях. — Ты красивая. Почему ты так завертелась?

— Я поворачиваю складки жира так, чтобы ты их не заметила. — Мэри перестала вертеться и вздохнула, опустив голову на руку Айоны. — И, как только я поняла, что он не вернется, я поняла, что должна переехать. В той квартире меня просто тошнило. Даже физически.

— Я поверить не могу, что ты никому не сказала, — удивилась Айона. — Бедняжка, ты все это держала в себе.

Мэри издала в ответ неопределенный звук.

— А что ты сейчас чувствуешь?

— Я не могу тебе сказать, что я чувствую, потому что не знаю. Каждый раз, когда мне кажется, что я наконец поняла, что чувствую и что хочу делать, все снова переворачивается. Хорошо мне только тогда, когда я разливаю пиво, учу детей, рисую или делаю еще что-нибудь такое, чтобы только забить голову и не думать о том, как бесконечно больно и… Айона, что мне делать? Мне было так плохо после его письма, неловко, что я хочу, чтобы он вернулся, когда он там, помогает людям!

— О Боже, Мэри! — воскликнула Айона, обнимая ее. — Я не знаю, почему ты вообще вышла за него замуж!

Глаза Мэри вспыхнули.

— Не знаешь?

Айона умолкла, и внутренний голос, раскрепощенный от выпитого вина, подсказал, что стоит, наверно, хоть сейчас выложить Мэри всю правду, а не то, что она хотела слышать. Поскольку намеки на правду, когда дело касалось Криса, не давали никаких результатов. Айона снова пристально посмотрела на нее.

— Нет! Я правда не знаю.

Лицо Мэри удивленно дрогнуло, и Айона совершенно запуталась в своих мыслях, — ей так хотелось сказать о Крисе то, что она думала, а не подыгрывать Мэри и не делать вид, что вести себя как последняя сволочь по отношению к собственной жене совершенно нормальное дело.

— Он всегда был самодовольным лицемером и готов был пожертвовать всем остальным! И таким образом он просто прикрывал собственную неадекватность. Да разве станет кто-нибудь в здравом уме стараться вот так пристыдить свою жену, и в таком письме? Да он просто не может разобраться с собственными проблемами! То есть, да, я согласна, как парень, он был ничего, но…

— Что — но? Если ты такая хорошая подруга, то почему ты дала мне выйти за него замуж? Почему ты мне ничего не сказала?

— А что я могла сказать? — возразила Айона, выходя из себя. — Ты что, позвонила мне тогда с пляжа? Ты думала, что я прибегу к тебе из-за дюн? «Нет, не делай этого, Мэри! Это не настоящий священник!»

— Не надо над этим смеяться, — возмутилась Мэри. — Все было совсем не так.

— Да ну? Я ушам своим не поверила, когда ты мне это рассказала. После всех наших с тобой разговоров о том, какие гимны мы выберем и смогут ли мои дети стать подружками невесты на твоей свадьбе. А что мне, черт возьми, оставалось сказать, когда ты вернулась и рассказала, что вы обвенчались на пляже? — Айона закрыла себе рот рукой, опасаясь, что зашла слишком далеко.

— Ты могла бы… — Мэри не договорила, потому что поняла: у Айоны действительно не было никакой возможности что-либо предпринять.

— Я никогда в жизни уже после свадьбы не заявлю человеку, что он сделал ошибку, — сказала Айона уже помягче. — Да, по правде сказать, и перед свадьбой тоже. Уже поздно такое говорить, да?

— Все наши беседы… — Мэри горько усмехнулась. — Все они заканчивались на том, как мы бросим букет, да? Мы никогда не обсуждали, как будем ссориться из-за счетов за газ.

Айона покраснела и отвернулась. Она хотела, чтобы рассудок подсказал ей, как утешить Мэри, но в голову приходили только она сама и Ангус, и она ненавидела себя за то, что оказалась такой эгоисткой как раз в тот момент, когда надо проявить сострадание.

Я хочу, чтобы ты мне сказала, что брак — это хорошо. Я хочу, чтобы ты сказала, что можно искренне пообещать любить его до конца дней своих. Я хочу, чтобы ты сказала, что можно иногда и ссориться, когда вы любите друг друга. Я хочу, чтобы ты сказала: я собираюсь поступить правильно, а тебе просто не повезло.

Я хочу, чтобы хоть кто-то сказал мне, что делать…

В дверь постучали. Мэри и Айона замерли и прислушались, — ни одной из них не хотелось самой прервать этот задушевный разговор, впустив пришедшего — кем бы тот ни оказался.

Айона подумала: может быть, сейчас Мэри показалось, что это может быть Крис. Из магнитолы доносился тихий звук гитары, — он как будто прокалывал звуком внезапную тишину, и Айона поняла, что все это время одним ухом слушала «Лед Зеппелин». «Ну ради Бога, когда же ты наконец повзрослеешь», — сердито подумала она о себе.

Снова раздался стук, — на этот раз это сопровождал неуверенный шепот и гораздо более внятное: «Да, очень хорошо!»

Ангус. Обе они не шевелились. Из окна, на котором не было занавесок, падал грязный свет от уличного фонаря, и от них обеих лежала на ковре одна большая шишковатая тень.

Айона слышала, как Джим достаточно внятно спросил: «Ангус, сколько вина ты дал Айоне?»

«Отлично, — подумала Айона. — Скорее, пока он не сморозил что-нибудь уж совсем глупое и все не испортил». Она сильнее обняла Мэри, а та в ответ сжала ее руку и начала подниматься на ноги.

— Вот видишь? К тебе посетители. На лестнице уже очередь.

— Впусти их, а я пока пойду сполоснуть лицо.

— Э, при такой-то раковине? — Когда они вошли, Айоне показалось, что в ванной стоит комплект под мрамор, необычного серо-зеленого цвета. Потом Мэри выдавила на раковину целую бутылку «Мистера Мускула», но и после этого поверхность была не особенно белой.

— Ты знаешь, о чем я. Если это Джим… — Мэри многозначительно колыхнула своим не стесненным лифчиком бюстом и исчезла в ванной.

Айона встала и по пути к двери хлебнула своего ужасного холодного кофе. Наконец она почувствовала себя вполне трезвой. Ангус все уже давно знал и ничего ей не сказал. Она не совсем понимала, какие чувства испытывает. Может, это он убедил Джима дать Мэри сюда переехать? Чтобы они могли за ней присматривать?

— Ребята, — она широко открыла дверь.

Джим и Ангус стояли на площадке; судя по всему, они смутились, потому что в тот самый момент что-то обсуждали.

— А, очень хорошо, — сказал Ангус, заходя в квартиру. — Мы о тебе уже начали беспокоиться.

— Не надо обо мне беспокоиться, это особенно не поможет, — усмехнулась Айона.

— Можно мне… — Джим осмотрелся по сторонам, увидел, что Мэри нет, вошел и прошелся по комнате.

— После ремонта здесь будет просто сказочная квартира, — объявил Ангус, открывая окно. — Нужно немного проветрить. И сколько можно, Айона, мы когда-нибудь избавимся от этой сатанинской музыки?

— Нет, — отрезала Айона, выставив подбородок.

— Привет, мальчики, — сказала Мэри.

Айону почему-то обрадовало, что Мэри надела чистую футболку. Теперь, когда она знала, что произошло, еще сильнее обуревало желание как-то поддержать, и совсем не хотелось, чтобы Мэри оправдала их ожидания и выглядела так, как, по общему мнению, должна выглядеть брошенная жена. Ну да, она казалась уставшей, выжатой, как лимон, но ведь Джим выглядел еще более измотанным, когда переехал на новую квартиру.

— Я пришел забрать ее домой, — пояснил Ангус. — Если ты позволишь.

— Ладно, забирай, — сказала Мэри. — Сегодня мы уже сделали все, что могли. Доброй ночи, Айона. — Она подошла и крепко обняла ее. — Спасибо тебе большое.

— Спокойной ночи. — Айона отпустила подругу и бросила на нее решительный взгляд. — Увидимся завтра.

— Ну давай, милая, я так умотался, — простонал Ангус. Он вынул ключи из кармана и помахал ими в ее сторону. — Машину обратно ведешь ты, да? Знаки для ученика лежат в багажнике.

— Я не могу. Я слишком много выпила. — На какую-то секунду Айона задумалась: а не начать ли ей выпивать за завтраком по три стакана вина (и так — до конца дней своих), чтобы убедить Ангуса в том, что стать водителем ей не суждено.

Хотя убедить его, возможно, и не удастся.

— Ты не надела бы туфли, Мэри? — тихо попросил Джим, пока Ангус и Айона мило пререкались на тему того, могла ли она быть такой бестолковой и оставить куртку в пабе.

— А зачем? Не слишком ли поздно было бы отправить меня драить пол внизу, а? Или этот пункт входит в мой договор об аренде? — Она бросила на него дерзкий взгляд, подняв одну бровь. Как приятно вести себя вот так предсказуемо, сейчас, когда сама уже перестала понимать, что она за человек. Как будто ей даны реплики, за которые она не отвечает.

Джим покраснел.

— Послушай, сегодня иди спать у нас. Не стоит тебе здесь оставаться. Здесь так мрачно.

— Но у вас не хватит кроватей, — возмутилась Мэри. Она постаралась, чтобы глаза не выдали правду, — ей очень хотелось укрыться мягким одеялом и поплакать в чистую подушку. — Конечно, если вы с Недом еще не превратились в настоящую семью?

— Я буду спать на диване.

Он сказал это, опустив глаза в пол, но когда Джим снова посмотрел на нее, Мэри увидела на его лице искреннее сопереживание. За нее тревожится Джим. Господи. Все, наверно, выглядит так очевидно. Она поборола собственную гордость, которая требовала, чтобы она осталась здесь и прямо у них на глазах легла в кровать, раз уж она здесь все устроила. Было непривычно и неуютно понимать, что тебя жалеет Джим.

— Я хотел бы, чтобы ты переночевала у нас, — снова робко произнес он.

«За все восемь лет, что я его знаю, он совсем не изменился, — подумала Мэри. — Ничто не смогло его испортить. А ведь восемь лет — это много».

— Давай, бери свою девичью сумочку, — увидев, как она заколебалась, добавил Джим.

— Что-что мне взять? — Как бы ни бушевала в ней гордость, Мэри неожиданно для себя засмеялась над этой попыткой Джима красиво выразиться.

Может быть, на него какое-то влияние оказывает Габриэл.

— Ну уж не знаю, тот рюкзачок со всякой ерундой, которую вы, девчонки, берете с собой, когда куда-нибудь отправляетесь.

— Ты, наверное, подумал о ком-то другом. Мне, чтобы выглядеть вот такой красавицей, нужна только зубная щетка и чуточку туши.

— Да-да, и, кстати, раз уж мы об этом заговорили, — согласилась Айона, из-под руки Ангуса. — Ты еще не познакомилась с новой подружкой Джима, с барменшей Синди? Ангус, гад, ты же мне так шею сломаешь.

— С моей кем? — пролепетал Джим. — Вы, наверное, подумали о ком-то другом.

— Мы тут все что, всю ночь будем вести один и тот же нудный разговор? — спросил Ангус, все так же не давая Айоне пошевелить головой. — Могу ли я вам напомнить, вам, придуркам-эгоистам, который сейчас час?

— Давайте поторопимся, — сказала Мэри. — Мне надо поскорее выйти и закрыть дверь, пока еще ваше внимание и забота не заставили меня прослезиться.

Глава 26

На двуспальной кровати Ангуса и Айоны на двоих имелось четыре подушки.

Одна из них была «особой» подушкой Ангуса — совершенно плоская штука в «особой» наволочке из красной фланели, которую он либо зажимал между коленей, либо скручивал в комок и клал под мышку; судя по всему, без этого он просто не мог заснуть. В самом начале их совместной жизни, после того как она уже пару месяцев, просыпаясь, видела, как Ангус довольно храпит, обмотав горло потрепанной старой подушкой, как будто это была шина для фиксации шеи, Айона осторожно поинтересовалась у Мэри, насколько это нормально, и Мэри сообщила ей, что у всех мужчин есть «особая» подушка и что ей нужно радоваться, что он не держит в кровати, «чтобы приманить удачу», облезлого игрушечного мангуста. Например, на «особую» подушку Криса всегда надета наволочка с рисунком на тему «Звездных войн», — она была у него еще с начальной школы, и он настаивал на том, чтобы ее стирали без кондиционера для белья, потому что от этой химии у него появлялась какая-то непонятная сыпь.

Айона просто не поверила, что Мэри могла упустить эту великолепную возможность ответить Крису его же оружием и вогнать мужа в гроб с помощью кондиционера.

Еще две подушки — красивые, дорогие, набитые пером — подарила Айоне ее мать (в качестве утешительного приза), узнав, что та собирается поселиться в Лондоне, а четвертую, весьма жалкого вида, раздобыл где-то Ангус, — где, уже не помнил, — с каждым годом она худела примерно на одну десятую часть, и сейчас, как сказала бы мать Айоны, «не было ни проку, ни виду». (Конечно, слова эти следовало произносить скороговоркой и с северным акцентом.) У них так и не дошли руки заменить эту подушку; Айона считала, что уже внесла свой подушечный вклад, а Ангус отказывался выбрасывать «совершенно нормальную подушку».

Поэтому каждую ночь у них повторялась одна и та же печальная ситуация: каждый старался схватить обе приличные подушки и сунуть другому плоскую, — тому, кому не повезло, была практически гарантирована головная боль наутро.

Как только Айона залезла под одеяло и почувствовала, что под головой у нее эта бестолковая четвертая подушка, — две хорошие были под головой у Ангуса, «особая» подушка пристроилась в теплом местечке у него между бедер, — так сразу же с мрачной уверенностью поняла, что поспать ей этой ночью вообще не удастся.

Она лежала на спине и слушала шум машин, все еще проезжающих по улице. Она могла бы закрыть окно, чтобы этого не слышать, или могла оставить его открытым, чтобы маленькая спальня проветривалась. Не знаешь, что и выбрать, поскольку в любом случае что-то будет раздражать, да и, самое главное, сможешь ли заставить себя вылезти из постели.

Айона отметила, с некоторой злобой, что основным фактором, способствовавшим появлению в спальне крепкого запаха, был Ангус, который рухнул спать, не потрудившись принять ванну, и в результате этого душистое напоминание о «Виноградной грозди» сопровождало его и в кровати. Он уже находился в подготовительной фазе перед началом храпа, — глубокое дыхание свидетельствовало о том, что он совершенно неподвижен, и вес его тела фактически удвоился, то есть вытащить из-под него любую из приличных подушек было невозможно. Кроме того, по его дыханию было понятно, что до «фазы громкого храпа» оставалось минут шесть, а потом этот равномерный шум будет наполнять спальню всю ночь и закончится за сорок пять минут до того, как запищит будильник, — оставшееся ей таким образом время для сна казалось, честно говоря, просто насмешкой.

Чаще всего она прощала Ангусу такие вещи, потому что он так много работал, а она могла одна поспать на диване, но сегодня ночью его поведение показалось ей невероятно неприятным и эгоистичным. Айона повернулась на бок и фыркнула как можно громче, надеясь его этим разбудить.

Не вышло.

Голова ее находилась практически на матрасе, такой плоской была эта подушка, и Айона чувствовала, что от затылка уже начинает подползать головная боль. Может быть, не стоило пить ту последнюю чашку кофе, когда они прибирались перед закрытием.

«Господи, — раздраженно думала Айона, — раньше кофе никогда не мешал мне уснуть. Я, наверное, старею».

Неужели уже пора потратиться на специальный ночной крем?

Ангус лежал рядом и уже начинал издавать зловещие скрежещущие звуки. Минуты через четыре он захрапит в полную силу.

Как же, скажите на милость, вести полноценную, активную сексуальную жизнь, если с точностью до минуты можешь угадать, когда твой партнер захрапит?

Айона попробовала взбить подушку, но с таким же успехом можно было бы пытаться взбить лаваш. Отдельные части ее тела отчаянно хотели поспать, а другие были как будто на взводе. Внутренний голос беспристрастно отметил, что проворочаться всю ночь было бы особенно нежелательно — завтра она работает в пабе целый день, и вечером предстоит первый раунд викторины, а еще через пару дней ей нужно будет сдавать экзамен по вождению… И чем настойчивее сознание приказывало уснуть, тем меньше оставалось шансов, что это удастся.

Она повернула голову к светящимся стрелкам будильника на полочке у кровати. Полвторого. Да, много же у нее осталось времени на сон. Стараясь не слишком злиться на Ангуса, Айона накрыла голову подушкой и решила последовать единственному полезному совету из всех, что давала ей Тамара: чтобы уснуть, надо поочередно напрягать каждую группу мышц. То есть довести собственное тело до такой скучищи, чтобы оно уснуло.

Через час Айоне удалось довести тело до того, что мышцы готовы просто завопить, а мозг разогнался до состояния пугающей гиперактивности, и у нее не осталось ни малейшей надежды уснуть. Поэтому в три тридцать, совершив набег на холодильник, она сидела в гостиной, ела шоколадные батончики и смотрела ночные телепередачи, на самой маленькой громкости. По всей квартире, как в оперном зале, раздавался непрерывный, похожий на шум бензопилы, завывающий храп Ангуса, и Айона с недоумением размышляла, зачем она так старалась сделать телевизор потише.

Время было потрачено не напрасно: с двух тридцати она посмотрела две образовательные программы о жизни в Дорсете в девятнадцатом веке (почему продолжительность школьных передач до сих пор составляет семнадцать минут?) и выдержала три минуты американского пляжного волейбола, — больше она за едой вынести не могла. Хотя все это было весьма интересно, ее так и подмывало позвонить на ток-шоу телекомпании «Карлтон» и спросить, почему никто не додумался воспользоваться тем, что в это время зритель лишен всякого выбора, и начать показывать повторы программы «Мистер и Миссис», классического шедевра Джерри Спрингера на тему «как прикончить мужа». «Джерри, я заткнула ему нос своими берушами, и он больше не храпел!»

Кот и кошка спали у Айоны на колене, согревая ее своим теплом, и обычно от этого она засыпала (во время телесериала «Обитатели Ист-Энда») за несколько минут, но мозг ее все так же не желал снизить обороты, несмотря на нарастающую головную боль, которая стучала в виски так, как будто некая сущность намеревалась выбраться из ее черепушки через глазницы. Единственной частью тела, которая у Айоны хоть сколько-нибудь приблизилась ко сну, была левая ступня, — она подложила ее под себя еще до того, как на нее прыгнули кошки, и сейчас ступню неприятно покалывало.

Телеведущий, по голосу которого можно было предположить, что ему так же скучно, как и ей, объявил о том, что прямо сейчас начнется программа о градостроительном проектировании, и Айона со вздохом выглянула в окно, в темноту сада. Настроение у нее начинало совсем портиться. Может, порисовать, вдруг это поможет.

Осторожно она сняла с колена Крейтона и положила его на кресло. Леди Кошка держалась так цепко, что Айоне пришлось коготок за коготком отцеплять ее от штанов своей пижамы и только потом опустить в коробку у радиатора. Ни один зверь даже не проснулся в течение всей этой операции. Вот гады.

Она решила не ходить в спальню и не беспокоить невероятно храпящего мужчину, — вместо этого Айона стала подбирать в корзине неглаженого белья (которая была постоянно переполнена) какие-нибудь теплые вещи.

Натягивая старые тренировочные штаны, Айона внезапно поняла: что-то не так. В чем же дело? Она внимательно прислушалась. Храпа больше не было слышно.

Внутри у нее все похолодело. Ангус! Он наконец задушил себя своей дурацкой подушкой! Она бросила джемпер, который держала в руках, и побежала в спальню, стараясь вспомнить, сколько раз нужно надавить на грудную клетку за один выдох, когда делаешь искусственное дыхание (не забыть сначала зажать ему нос), но, когда оказалась в прихожей, знакомый скрежет начался снова, на этот раз на полтона ниже и с необычным потрескиванием на выдохе.

Айона в ярости остановилась. Вот так, черт возьми, всегда. Она развернулась на каблуках и пошагала в сарай — на этот раз уже громко хлопая дверьми.

Когда она зажгла свет в сарае, показалось, что была вовсе не ночь. Вот в этом и заключалась для Айоны главная прелесть ее студии: это было единственное место в доме, куда Ангус не заходил без стука и где она могла всегда быть просто самой собой. Она не сомневалась, что, не будь у нее этого сарайчика, они с Ангусом давно бы уже царапались и клевали друг друга, как Крис и Мэри.

Заказанная ей к свадьбе картина стояла на мольберте, занимала центральное место и всем своим видом выражала упрек, — жениха и невесты на листе так и не появилось.

Айона прикусила губу, глядя на свою работу, и поставила чайник. Ей пришлось выдержать долгий разговор по телефону по поводу сроков сдачи картины, — звонила Мелисса, сестра Линн и главная подружка на свадьбе, — единственный человек, в разговоре с которым Ангус почему-то стал покладистым и гибким. Какое-то время Айона размышляла: а что, если на самом деле Мелисса — командир части, где служит Мэтт, и он действительно женится на талисмане своего взвода.

Они пришли к соглашению, — или, точнее говоря, Мелисса сообщила ей, и Айоне осталось только согласиться, — что заказ будет сдан в конце месяца, то есть примерно через три недели. К этому времени у Айоны уже будут водительские права и она сможет сама отвезти работу в Фулем. Или не сможет.

От одного вида обширного пустого пятна посередине листа сердце у Айоны ухнуло куда-то вниз и остановилось под ложечкой, — ощущение напоминало хроническое несварение. В этом-то вся и беда, когда начинаешь беспокоиться о таких вещах: тревога тебя никогда не оставляет. Эти мысли скапливаются где — то в глубине твоего сознания, как камни в желчном пузыре. Нельзя сказать, что она не работала над картиной: рамка из роз была прорисована просто-таки фотографически тщательно. Только бы оттянуть тот неприятный момент, когда придется начать рисовать гостей со стороны невесты.

Айона рассеянно включила чайник и залила кипятком пакетик чая. Дело было не в том, что она не могла нарисовать Мэтта и Линн, — она не сомневалась, что вполне может это сделать. Проблема заключалась только в том, — и Айона уже жалела, что ночные бдения заставили ее мыслить так рационально, — что в последние несколько недель она не могла думать о браке, не ощущая при этом всеохватывающего ужаса, и опасалась, что это будет заметно на картине.

«Вот оно что», — сказала себе она. Чем больше она думала о браке, тем больше ей становилось не по себе, потому что, думая о том, чего всегда хотела, она уже не была уверена, что ей это хоть сколько-нибудь нужно.

Она стояла посреди ярко освещенного сарая, — там было совершенно тихо, — держала в руках кружку чая и ощущала острое одиночество. Айоне не нравилось, когда она начинала перебирать привычные эмоции и понимала, что они ей больше не помогают и не подходят.

«Вот почему ты никогда не станешь хорошим художником, — заныл голос ее совести. Голос Скверной Айоны. В последнее время он все чаще звучал у нее в голове. — Ты хочешь, чтобы все вечно оставалось все тем же. Ты не готова к страданиям».

Ее забило мелкой дрожью, потому что сказанное было неопровержимо. Не поэтому ли к ней все приходили поделиться своими проблемами? Потому что она так здорово умеет все повернуть таким образом, что кажется, будто снова все в порядке?

Вместо того чтобы в первую очередь разобраться, отчего у них возникли эти проблемы? Очень хорошо. Ты же им вовсе не помогаешь, сама знаешь.

В такие моменты Айона жалела, что не курит, а снимать стресс так, как советовала Мэри, — то есть врубить радио на полную мощность, — ей казалось слишком невоспитанно. Поэтому она сняла картину с мольберта, повернула ее к стене, чтобы не увидеть, когда вернется, прошла через сад, взяла пакет вишневого печенья, который Ангус спрятал, как ему казалось, в хлебнице за хлебом, и съела первое на обратном пути, а второе стала запивать чаем, плотно закрыв дверь в сарай.

От смеси джема и тертого миндаля ее начало приятно подташнивать, а еще радовало то, что сейчас она, в порядке исключения, делает нечто, могущее (слегка) раздосадовать Ангуса; Айона взяла из папки чистый лист бумаги и прикрепила его на мольберте.

Она устремила взгляд на бумагу и увидела множество самых разных цветов, которыми переливалась эта белизна, — казалось, что она смотрит на отражение вихря собственных мыслей. На любой мысли удавалось сосредоточиться только на несколько мгновений. Например, создать семью, — возможно ли это вообще на самом деле? А с Ангусом? А что происходит с людьми, которые, как Мэри, верят в это, а потом все катится под откос? А когда я сама перестала в это верить? Как же это возможно — испытывать к Неду такие чувства и все же понимать, что люблю Ангуса?

«Хорош, хватит, — остановила себя Айона. — Ты же не даешь сейчас одно из своих воображаемых интервью.

Все, что хочешь. Можешь нарисовать все что угодно».

Айона не задумываясь выдавила на палитру немного черной краски и начала размазывать ее кистью. Она редко использовала черный, — раньше и не задумывалась обо всех скрытых в нем оттенках, синих, серебристых, которые выхватывал верхний свет, пока она толстой кистью чертила спирали.

Итак, «Айона, это правда, что вы познакомились с Джимми на сцене ныне знаменитого ритм-энд-блюз клуба „Ил Пай Айленд“?»

Айона улыбнулась, как будто в скрытую камеру, и застенчивым жестом изобразила на листе черный лепесток. «Ну да, вроде того», — тихо пробормотала она. «Тогда я как раз продала одну мою картину Эндрю Луг Олдхэму[72], а потом мы пошли к нему с Миком, Китом и Марианной на торжественное открытие, там присутствовали люди из какого-то журнала, и Эндрю спросил меня, не хотела ли бы я на следующий день пойти посидеть на сейшенах, которые проходят в его студии звукозаписи. Там выступал Джимми. Я сказала ему, что неплохо играю на маракасах…» (Пауза, пока кругом все снисходительно улыбаются, а интервьюер лишний раз напоминает всем, что Айона, с ее длинной челкой, заслуженно пользуется репутацией гитарного маэстро.) «Конечно, тогда он не знал, что я сама играла на гитаре в группе…» Айона задумалась. Как называется ее собственная группа, играющая ритм-энд-блюз? Потом придумаем. «…уже около года», — договорила она.

«И он ради вас бросил Джеки де Шеннон[73]?»

(Снова снисходительные улыбки.) «Ну да, мне кажется, так оно и было, хотя я ее ни разу не встречала». Айоне не хотелось быть разлучницей, даже в выдуманных интервью. «Как только мы увидели друг друга, мы сразу все поняли. Я пошла к нему на его катер, и он несколько часов сидел и играл для меня, а потом мы говорили о наших любимых ресторанах, о разных блюдах, знаете, он великолепно умеет готовить…»

Айона остановилась, не дорисовав очередной виток, и нахмурилась. Что-то ей подсказывало, что последняя деталь заимствована из истории о том, как познакомились Джейн Эшер и Пол Маккартни, — явно остатки от всего того, что навязчиво вертелось у нее в голове, когда она увлекалась «Битлз». Целомудренные разговоры о заварном креме в номере гостиницы. Она сомневалась, что ей, пусть даже бессознательно, хотелось бы оказаться в роли Джейн Эшер. А откуда эта подробность насчет умения великолепно готовить?

Она сделала глубокий выдох через нос, отложила кисть и взяла остывавший уже чай. Ну да, она отлично знает, откуда взялись слова о великолепных кулинарных способностях.

Сейчас на листе располагались очертания изогнутой и вращающейся штуковины. Айона наклоняла голову так и сяк, пытаясь понять, что это. Капуста? Роза? Она отхлебнула чай, — в нем как будто содержался некий загадочный эликсир истины, — и выдавила на палитру краску, самую темную из всех фиолетовых. Теперь, задумавшись на эту тему, она понимала, что вкус чая был действительно странным. Молоко свежее, значит, дело в чем-то другом. Вроде бы чай не от Неда, или как?

И пока она наносила среди черных волн мазки фиолетового цвета, мысли ее незаметно переключились с «Потрясающей семейной жизни самой лучшей британской сессионной гитаристки» на Неда. Айона ничего не имела против работы в это богом забытое время суток; она даже замечала, что писать в такие часы удается намного лучше. Если бы она не боялась произвести впечатление человека, безнадежно пытающегося поработать среди ночи (не говоря уже о том, что это мешало ей нормально работать днем), она делала бы это постоянно. Обычно ей приходилось сбивать с толку собственный мозг, — в ход шла музыка, воображаемые интервью, большие дозы кофеина, умышленное недосыпание, — нужно было дать свободно излиться тому, что было у нее внутри, и чтобы ум не мог ограничивать это движение. Айона не хотела употреблять слово «талант», оно казалось слишком манерным, но если она слишком серьезно обдумывала то, чем занималась, у нее ничего не выходило, и тогда она серьезно начинала опасаться, что ей придется всю жизнь проработать официанткой, а по вечерам бессмысленно размазывать краски по бумаге, тогда как платить за все придется Ангусу, вплоть до оформления на нее зубоврачебной страховки.

Айона остановилась и вздохнула. Пусть это лишь воображаемые интервью с удивительно хорошо осведомленными журналистами, но только в такие моменты ей удается прислушаться к собственным мыслям.

Она нахмурилась. Вот она стоит перед серьезнейшей дилеммой, ну и с кем же она может об этом поговорить? Ни с кем. Все ее друзья или терзались собственными проблемами, или были слишком заняты, или поглощены своими любовными переживаниями, и поэтому они просто не замечали, что ей тоже иногда хочется рассказать о своих проблемах, хотя бы в порядке исключения. «Неудивительно, что я не могу ни спать, ни рисовать, ни вообще что-то делать как следует», — сердито подумала Айона. Все ее существо будто вязким илом переполняла тревога, о которой она никому не рассказывала.

Разве она могла открыть Мэри, у которой стряслась такая беда, что она уже не так уверена, что хочет выйти замуж за Ангуса, — от одной мысли об этом Айоне становилось стыдно, и ее бросало в жар. Что же касается Тамары… Айона вздрогнула от одной мысли о том, как обратится к Тамаре за советом. Даже если бы от нее и удалось услышать что-то разумное, что в последнее время кажется крайне маловероятным, Айона слишком ясно сознавала, что их совместную жизнь с Ангусом Тамара считает не особенно отличающейся от жизни в лагере для новобранцев.

Айона добавила по краю черного лепестка фиолетовую тень. Ей очень нравилось жить с Ангусом. Беспокоиться она начинала тогда, когда рассматривала свою жизнь в перспективе целой вечности.

Вечно. Могла ли она кому-то пообещать, что вечно останется точно такой же? Настроение у нее еще больше испортилось, и она составила на палитре оттенок серого, похожий на орудийную бронзу, — этим цветом она не пользовалась уже больше года, с тех пор как написала «Портрет младенца на ослике» — подарок на крещение.

И довериться своему лучшему другу она тоже не могла. Ведь лучшим ее другом — после Мэри — был Ангус.

Айона находилась в мастерской совсем одна, даже без кошек, за окном было еще темно, а радио работало почти неслышно, и вот, прислушавшись к собственным мыслям, она впервые за очень много лет сильно испугалась. Потому что она не могла что-то изменить в своей жизни, не огорчая при этом всех остальных.

«О’кей, Айона, — сказала она себе, торопясь высказаться до того, как ее насмешливый внутренний голос начнет делать колкие замечания, — продолжай, пока я так внимательно тебя слушаю. Перечисли все. Назови все то, что приводит тебя в отчаяние, потому что никто другой не станет тебя спрашивать об этом. Можешь выражаться сколь угодно грубо».

Руки ее задрожали, но кисть все так же кружила по бумаге. Фиолетовый цвет скрывал серый, кое-где они ложились рядом, образуя переплетение цветных полос.

1. Ангус раздражает меня, но мы никогда не расстанемся, не важно, женаты мы или нет.

2. Я не хочу, чтобы мне исполнилось тридцать, я не хочу, чтобы меня задвинули в возрастную группу «молодых родителей», и я все еще не обеспечила себе будущую пенсию.

Айона почувствовала, как внутри все похолодело от этой мысли, но она настойчиво продолжала.

3. Моя лучшая подруга разводится с человеком, которого мы все терпеть не можем, а она, возможно, все еще любит, и я не знаю, что сказать или сделать, чтобы помочь ей.

4. Я ужасно завидую Габриэлу и Тамаре, их неистовым отношениям, и от мыслей о них чувствую себя старой и стесненной, а вовсе не молодой и раскрепощенной.

По щеке у Айоны покатилась слезинка.

5. Мне кажется, я влюбилась в своего лучшего друга, и я никогда не смогу ему в этом, признаться.

6. Думаю, я не сдам экзамен по вождению. Завтра я могу кого-нибудь задавить, и Ангус очень расстроится.

7. Я боюсь, что дела в пабе пойдут плохо, и Ангус почувствует себя опустошенным.

8. Возможно, я никогда больше не окажусь на стоящем рок-концерте, а если и окажусь, то Ангус возьмет нам билеты на сидячие места.

9. Я никогда даже и не встречу Джимми Пейджа.

Это была уже слишком серьезная причина. Неожиданно для самой Айоны, из горла у нее вырвался горький всхлип, и она поковыляла в сторону кресла, не замечая, что пачкает руки краской, потому что забыла отложить кисточку. Не открывая глаз, она опустилась в кресло и плакала и плакала, пока наконец по радио не сообщили, что уже шесть тридцать, и тогда она прокралась обратно в кровать. Ангус все так же храпел.

Глава 27

— Тормози! Тормози! — завопила Мэри. — Да что такое, черт возьми! Здесь ограничение тридцать миль в час! Кругом дети!

— Мэри, может, хватит? — Айона посмотрела в зеркала и включила поворотник. — У тебя блузка треснет.

— Да ты сам мечтаешь о парочке лесбиянок, приятель! — Мэри завершила свою речь непристойным жестом из трех пальцев, подняла стекло со своей стороны и с силой откинулась на сиденье. — Терпеть не могу, когда вот такие мужики ведут себя на дороге так, как будто двигатель подключен у них прямо к яйцам. Все они так водят. То есть объясните мне, как получается, что большинство женщин не тратит столько времени на депиляцию, как мужчины — на полировку машины воском и обработку защитными средствами, и откуда у них это странное убеждение — чем больше зеркал они собьют с чужих машин, тем они круче? Ублюдки. Можешь поехать быстрее, если хочешь.

— Мэри. — Айона не отрывала глаз от дороги. Принадлежавший Мэри «гольф» ехал гораздо бодрее, чем «мини» Неда. Кроме того, машина Мэри двигалась пугающе прямо. — Мэри, я вижу перекресток.

— Да, знаю. Не паникуй только, но, если присмотреться, там рядом еще и офис службы миникэбов.

— А-а-а-х-х-х! — Айона почувствовала, как от животного страха у нее сжимаются бедра. Вот уже три месяца, как она учится водить, но до сих пор ей не удавалось взять под контроль инстинкт самосохранения, который пробуждался при виде всякой сложной ситуации на дороге. Ангуса особенно возмущала ее скунсоподобная реакция на большие кольцевые развязки.

— Музыку я выключу, хорошо? — Мэри наклонилась, — красная блузка так и натянулась на ее широкой груди, — и выключила «Лед Зеппелин» II, с помощью которого старалась успокоить Айону после транспортных развязок Клапам-Коммон.

— Мэри, ты мне только скажи, — дрожащим голосом спросила Айона, — я нормально все делаю?

В этой части Лондона она была впервые, и казалось, что дороги состоят из сплошных «кочек» для снижения скорости. Последние две мили походили не столько на престижный жилой район в Уондзуорте, сколько на полосу препятствий для молодежных мотогонок, кроме того, ездили здесь в основном на «Ниссан Блюберд» или «Тойота Лендкрузер», и водители каждого из этих двух видов машин пугающе долго отвлекались на перебранку с пассажирами в салоне.

— Да у тебя отлично все получается, дорогая. Я бы не успевала кричать на этих подонков, если бы беспокоилась о том, как ты ведешь машину, правда?

— Я просто боюсь, что все время делаю не то, — запричитала Айона. — И даже когда все в порядке, я переживаю, что если возникнут какие-то проблемы, я не соображу, что надо делать, потому что начну напряженно вспоминать, какую педаль нужно в первую очередь нажать в случае экстренной остановки.

— Все почти как и в жизни, правда? — сказала Мэри, голос которой прозвучал вдруг будто издалека. С расстояния примерно трех миль.

Айона нахмурилась. В последнее время у Мэри появилась привычка выдавать самые неожиданные аналогии, — Айоне в этом виделась ее попытка рационализировать отношения с Крисом. В какой-то степени ее радовало то, что Мэри ей об этом рассказывает, так как с остальными та держалась очень скрытно, но все эти сравнения становились настолько причудливы, что в них уже было сложно разобраться, особенно работая со сцеплением и стараясь соблюдать ограничения скорости.

— В каком смысле, как в жизни? — спросила она, поскольку в тот самый момент зажегся красный свет, а перед ней были два велосипедиста. По звуку казалось, что двигатель очень мощный, — было относительно тихо, и эта бездействующая сила как-то пугала.

— Да ты отлично знаешь. — Мэри подперла голову рукой, высунув локоть в окно. — Тебе кажется, что твоих знаний вполне хватит на то, чтобы что-то сделать, у тебя составлен план развития отношений на ближайшую пятилетку, ты считаешь себя вполне взрослым человеком, ну, по крайней мере больше не считаешь калории, как Бриджет Джонс, и тут — бабах. — Эту мысль она подчеркнула, хлопнув себя по лбу основанием ладони. — Все идет не так, как надо, и тебе не удается ничего сделать так, как ты собиралась. Ты нажимаешь на обе педали сразу, забываешь посмотреть в зеркало и не понимаешь, почему у тебя прямо на перекрестке заглох двигатель, а с обеих сторон в твоем направлении так и едут машины.

До Мэри постепенно начало доходить, что направление для развертывания метафоры она выбрала не самое удачное, в свете того, как боялась Айона четырехсторонних перекрестков с желтой разметкой, но сейчас с Мэри творилось то же, что часто с ней случалось в последнее время на уроках: она рассуждала довольно бессвязно, потому что, пусть в мыслях все осознавала совершенно четко, то, что произносила вслух, не вполне поддавалось ее контролю.

— Лично я в этом виню журналы, — сказала Айона, все так же беспокойно поглядывавшая на поток машин. — Они создают неверное мнение о том, чего следует ожидать от окружающих. И ты начинаешь думать, что со всем справишься, потому что прочла все нужные статьи. Ха! В реальной жизни все не так, как на картинках журналов, где позируют супермодели. Так сказала Айона, двадцати семи лет, официантка и барменша.

— Айона, двадцати семи лет, художница.

— Не важно.

— Ты будешь смотреть на меня или на светофор? — обратилась Мэри к водителю стоявшего рядом «ниссана», после чего она повернулась к Айоне и прокричала: — Вот и зеленый свет! Машина поехала!

Айона отпустила сцепление, и машина рванула вперед, — мотор тянул ее за собой, как будто дог на коротком поводке. Очень боясь заглохнуть, она переключала передачи как можно быстрее, — только бы скорее выбраться с перекрестка с желтой разметкой. Айона слишком много видела роликов по безопасности движения, — по дороге ехали нарисованные машинки, и тут их хватали внезапно спустившиеся с небес гигантские клещи, — поэтому даже в самых удачных случаях она не могла спокойно воспринимать четырехсторонние перекрестки с желтой разметкой.

Двигатель заверещал, выражая свое недовольство.

— Увеличивай обороты перед тем, как включить третью передачу! — рявкнула Мэри, причем голос в тот момент неприятно напоминал компьютерный, выдающий сообщения в игре «Формула-1», которая была у Ангуса.

— Мэри, судя по звуку, двигатель сейчас взорвется!

— Все в порядке, его просто немного отрегулировали, вот и все. Если хочешь, ты можешь поехать быстрее.

— Да нет, мне и так хорошо, спасибо. А с каких пор у тебя так отрегулирован двигатель?

— С тех пор, как рядом нет Криса, который убедил бы меня этого не делать, и с тех пор, как я месяц назад потратила в автосервисе деньги, которые мне подарили на день рождения. Давай-давай, если ты не прибавишь скорость, тебя сейчас обгонит вот та подметальная машина. А мой автомобиль здесь хорошо знают. Ну, представь, что я — Нед, и произведи на меня впечатление. Представь себе, что здесь сидит не твоя жирная подруженция, а тощий, похабный, голый шеф-повар.

— Что это ты этим хочешь сказать? — Айона повернулась к ней с удивленно-виноватым выражением лица, машина дернулась в сторону, как раз туда, куда направлялся ехавший навстречу «Ниссан Санни», который, к счастью, шарахнуло в противоположную сторону, поскольку водитель в тот момент повернулся к сидевшему на заднем сиденье пассажиру, державшему в руках книгу с картами города. Что Мэри знает насчет Неда? Как она догадалась?

— Ну, что ж, ты уже упустила свой шанс, — спокойно заявила Мэри, откидываясь назад так, как это только было возможно в спортивных сиденьях.

— Что?!

— Ты упустила шанс пойти на обгон. Перестраивайся в скоростной ряд.

Айона глянула через плечо, и тут ее, будто мокрым полотенцем, накрыл ужас. Все мысли о Неде будто ветром сдуло, как только она оказалась среди этого дорожного кошмара. Сердце у нее колотилось.

— Ты хочешь, чтобы я проехала через поток машин.

— Боюсь, что да. Если ты, конечно, не решила заехать еще дальше на юг Лондона. Ты успеваешь вовремя приехать в паб, или хочешь, чтобы это сделала я, и тогда мы еще засветло туда доберемся?

В школе начались короткие каникулы, и Мэри вызвалась на несколько дней немного разгрузить Неда на инструкторском фронте, чтобы он смог всецело сосредоточиться на разработке более богатого меню, — как это было предусмотрено в плане развития на пять лет, составленном Ангусом. Айона, в соответствии с жестким графиком, который, по мнению Ангуса, обеспечит ей успешную сдачу экзамена с первого раза, должна была как минимум три часа в неделю отзаниматься с инструкторами-любителями, а инструктору-профессионалу отводился всего час, чтобы подкорректировать то, чему те успели ее научить.

Айона постаралась вспомнить, что говорил ей Рон, инструктор из автошколы, по поводу пересекающихся потоков движения, но тут же поняла, что машинально заняла позицию, которую рекомендовала Мэри: как раз посередине потока.

Само собой, подход этот отличался от того, что одобряла инспекция дорожного движения.

— Ты, кажется, говорила, что у тебя сегодня вечером смена? — Айона робко махнула рукой в знак благодарности водителю, который пропустил ее. Выбора у него в общем-то и не было, если учесть, что она была практически на другой стороне дороги. «Надо или водить нахально, или ездить на автобусе» — так звучал водительский девиз Мэри.

— Да, у меня сегодня смена, — сказала Мэри. — Быстро, быстро, быстро! Влезай за этим фургоном! То есть либо я буду работать у Ангуса, за стойкой, либо буду этажом выше красить для Джима ванну. Я как будто в рабстве.

— Так оно и есть, — заявила Айона. — И тебе это нравится. А Джим платит тебе за это зарплату.

— Ох. — Айона, взглянув в аксессуарное зеркало, увидела, как Мэри вскинула брови. — А стоит ли мне предложить, чтобы другие рабы спали со мной в квартире наверху?

— Секс с ними обоими не сможет вполне компенсировать то, что тебе придется слушать автомобильную порнуху в исполнении Марка все те пять часов, пока их не заставляет трудиться до изнеможения Нед. Он и Ангус подменяют в этом деле друг друга. «Оргия, в которой примет участие невообразимо большой шпиндель! Старые двухместные автомобили трепещут от страсти!» А Рик, как я знаю, играет на гитаре, — когда он только поступил на работу, то пытался произвести впечатление на Тамару и исполнял для нее классические вещи из «Радиохэд».

— И что она на это сказала?

Айона скорчила рожу, сверхъестественно точно передав выражение, которое появилось бы на лице у Тамары, если бы та заметила жевательную резинку, прилипшую к своим кожаным штанам. — Как мне кажется, она вообще ничего не сказала. Зачем связываться с костлявым поваренком, играющим альтернативную музыку, когда едешь на «харлее» Джима Мориссона прямо в небеса?

— Само собой.

Айона подъехала к веренице неподвижно стоявших машин и рванула ручной тормоз. Она увидела, что Мэри оценивающе рассматривает дорогу впереди, — путь преграждали синие мигающие огоньки. Айона любила застревать в пробках. Водительские возможности оказывались самым приятным образом ограничены. Она устроилась на сиденье поудобнее и решила, что эта пробка — отличная возможность расспросить Мэри о том, не звонил ли снова Крис. Мэри не сказала, что намерена делать, и Айона не давила на нее. Они обе не произносили слова «развод», — однако Мэри записалась на стрижку в парикмахерскую и хотела, чтобы Айона составила ей компанию и оказала моральную поддержку.

Айона все еще не в силах была поверить, что Крис смог предпочесть благотворительную работу такому необыкновенному человеку как Мэри. Да он еще миллион лет не сумеет найти другую такую женщину, и тем более не сможет убедить такую женщину выйти за него замуж. Как может работа, пусть и сколь угодно благотворительная, оказаться важнее этого? Но, напомнила она себе, с другой стороны, Ангус практически работает в пабе по две смены, чтобы не нанимать новых работников в бар, — однако тут же отбросила эту мысль. Недостойно так рассуждать. Она, по крайней мере, точно знала, где Ангус. И знала, с кем он.

Вот эта мыслишка и докучала ей, крутилась где-то в глубине сознания каждый раз, когда она видела Мэри. Может быть, есть еще что-то, что влечет Криса в Косово?

Она виновато пришла в себя, услышав голос Мэри, посмотрела на дорогу и в ужасе поняла, что стоит так близко за машиной впереди, что может прочитать заголовки в газете, лежащей там под задним стеклом.

— Отсюда можно выбраться, если ты вернешься тем же путем, что мы сюда приехали, и поедешь по… — Мэри пробежала глазами по автомобилям впереди них, и Айона увидела, что ноги у Мэри повторяют те движения, которыми нажимают педаль. — Выверни колеса до упора и делай разворот на сто восемьдесят градусов…

Со стороны водителя раздался невольный пронзительный вопль, и Мэри обернулась. Сама того не желая, Айона снова окаменела за рулем.

— Ох, придется вести мне, а то пока мы доберемся, Ангус будет уже в термоядерном настроении. — Мэри вздохнула, а Айона не стала ее спрашивать, из-за чего.

Айона понимала, что в пабе все идет более-менее благополучно благодаря ударной работе Мэри. Айона и Джим чахли на глазах, совмещая две тяжелые работы, вспышки гнева у Ангуса стали уже совершенно непредсказуемыми, а Мэри, несмотря ни на что, работала больше любого из них: полный рабочий день в школе, потом прямиком в паб, или же на эти маниакальные тренировки по силовой аэробике (Айона как-то раз сходила посмотреть, что это такое, а потом три дня ходила как кроманьонец).

Что же касается остальных, то Тамара, казалось, расцвела в лучах постоянного внимания (вот уж удивила так удивила, кисло подумала Айона, но тут же в раскаянии прикусила губу) как ее дружка — кухонного виртуоза и божества серфинга, так и всего потока ленивых журналистов, которые приходили, чтобы написать статью об их заведении. Нельзя было отрицать, что кухня у них с каждым днем становилась все лучше, и даже Айона была вынуждена признать, что в этом есть немалая заслуга Габриэла. Нед был таким же, как и всегда, но изнутри его озарял странный, нечеловеческой силы свет, который, возможно, сжигал его мозг, — а возможно, и нет. И с тех пор, как Тамаре наконец удалось заставить Келли в ужасе удалиться, — Айона не стала говорить Ангусу, что устное заявление Келли с просьбой об увольнении было связано с тем, что карты таро предсказали ей что-то недоброе, связанное с пивными бочками, — замену девушке так и не нашли, хотя Тамара и обещала кого-нибудь подыскать. Но это не помогло утихомирить мятежные настроения в команде, особенно если учесть, что Тамара с Габриэлом, судя по всему, на собственном опыте испытывали взятые из какого-то журнала рекомендации по поводу секса в самые неожиданные моменты.

— Остановись вот здесь, и я сяду за руль, — сказала Мэри.

— Где остановиться? — По обеим сторонам дороги были припаркованы машины, и Айона не видела между ними ни единого свободного места, а поток машин двигался со скоростью тектонической плиты.

— А, ну тогда вылезай, и я сяду на твое место.

— Мэри, нет… — Айона попыталась было протестовать и уже хотела было рассказать о том случае, когда машина Ангуса и мопед Тамары слились в экстазе, как персонажи любовного романа (в весьма извращенном вкусе) из жизни транспортных средств, но Мэри уже перешагивала правой ногой через ручной тормоз, — коротенькая джинсовая юбка задралась, обнажив ее пышное бедро. Айона безропотно открыла дверь и вылезла из машины.

Вот и она, самая низкая оценка за вождение, — думала она, когда понуро обходила машину спереди, опустив глаза вниз и видя только свои наводящие тоску «шоферские» туфли без каблука. Ты сообщаешь всем окружающим водителям, — точнее, подтверждаешь то, что они и так уже подумали, — что ты не в состоянии справиться с этой сложной новой ситуацией. Каждый урок с ее отцом заканчивался именно так. А последний (как потом оказалось) урок с ним закончился тем, что они вышли из машины вдвоем, и маме пришлось прийти и отвезти их домой. Хорошо, что доехали они только до конца своей улицы.

Айона пристегнулась, а Мэри завела машину и стала набирать обороты. Когда Айона ездила с Недом, пусть иногда у нее волосы вставали дыбом, но она чувствовала себя крутой, привлекательной и даже вполне компетентной. В машине с Мэри ей начинало казаться, что они оказались в фильме «Тельма и Луиза», — не потому, что они были беззаботны и свободны, а потому, что их наверняка уже преследовала группа захвата.

Хотя от одной только мысли о Неде щеки ее покраснели от стыда, а по всему телу прокатилась волна возбуждения, Айона напомнила себе о своем нравственном долге — помочь Мэри разобраться с той проблемой, которую та выражала весьма сложными литературными средствами.

— Ну, это тоже в своем роде напоминает жизнь, да? — попыталась она начать нужный разговор, пока Мэри включила поворотник, высунулась из окна, чтобы глянуть в глаза водителю машины, двигавшейся сзади, и вывернула руль до упора — все это одновременно.

— Это как? Спасибо, приятель, очень мило с твоей стороны! — иронично сказала Мэри, невероятным образом вырываясь из плотного потока; она стала поворачивать машину в обратном направлении.

«Как же люди умудряются так водить? Может, есть какая-то автошкола, где учат ездить по центру Лондона, и ей стоит пойти учиться туда?»

Айона обратила внимание, что Мэри, в отличие от Рона, имевшего все необходимые дипломы, не пользовалась ручным тормозом и явно не смотрела на «мертвую зону» тогда, когда это полагается делать. Кроме того, руль Мэри держала снизу, выигрывая в силе за счет большего рычага, — Айона подумала, что это выглядит круто, и постаралась запомнить этот прием, чтобы щегольнуть им перед Недом на ближайшем занятии.

— Напоминает тем, что, — Айона отчаянно импровизировала, — иногда ты застреваешь в пробках своей жизни, не можешь двигаться вперед и не видишь, что преграждает путь, и лучшее, что ты можешь сделать, — это выбраться оттуда и найти другую дорогу.

— Если ты можешь выбраться.

— Мэри, — обратилась к подруге Айона, забыв о метафоре и испытывая досаду, — на пассажирском месте уже можно спокойно порассуждать, — если бы ты объяснила мне, что делать, я бы наверняка с этим справилась.

— Айона, ослица ты моя, ты же не хуже меня знаешь, что совершенно не умеешь слушаться советов.

Айона устремила на нее изумленный взгляд. Такое ей случалось слышать о себе впервые.

— Зато ты классно даешь советы, — внесла поправку Мэри. — Никто не умеет это делать лучше тебя. Но надо сказать, что ты никак не относишься к числу людей, легко обучаемым в силу их природных качеств.

— Но…

Мэри дюйм за дюймом пробиралась через казавшийся сплошной стеной поток автомобилей.

— И пусть я и не считаю себя учителем от Бога, хотя получила все необходимые дипломы, но я с первого взгляда узнаю трудного ученика. Роль пассажира тебе дается намного лучше, чем роль водителя. Видишь ли, тебе не хватает уверенности.

— Не могли бы мы вернуться к тебе и поговорить о том, что метафорически мы назвали дорожной пробкой твоей жизни? — спросила Айона.

— Что-что?

— О тебе и о пробке на дороге твоей жизни. Ты, кстати, что, снова ходишь в литературный кружок?

— Да нет, мы занимаемся метафорами на уроке чтения и письма. Но забавно, что ты такое подумала. — Мэри махнула рукой в дюйме от ее носа. — Как мне кажется, мы задели гораздо более интересный клубок обнаженных нервов. В данный момент особенно чувствительна у нас ты, — тебе никто еще об этом не говорил?

— Нет. — Айона фыркнула. Да, дела ее были плохи, но она ни в коем случае не собиралась признаваться в этом Мэри.

В голове Айоны зашевелилась непонятно чем вызванная паника, и она попыталась придумать, как бы получше выбраться из того тупикового положения, в котором оказалась, но не разбираться при этом со всеми этими голыми нервами, — Мэри задела их, будто струны, и теперь они звенели удивительно стройно, как валлийский мужской хор.

Вот это и есть самое трудное, когда так постыдно влюбляешься: о своей проблеме ты не можешь рассказать даже самым близким и дорогим друзьям.

Лицо Айоны окаменело.

Что это она имела в виду под постыдными влюбленностями! Но раз уж Мэри начала интересоваться ее проблемами, то это хороший знак, верно?

— Крис не связывался с тобой после того, как ты написала ему о переезде? — непринужденно перешла в контратаку Айона.

Мэри уже подъезжала к мосту Баттерси, запросто перестраиваясь из одного ряда в другой. Последние белые лучи весеннего солнышка отражались на поверхности мрачных вод Темзы, прорывались через просветы между облаками и ослепительным серебром сияли на окнах офисных зданий. Айона опустила солнцезащитный козырек, стараясь не глядеть в аксессуарное зеркало.

Постыдные увлечения.

— Мм, да. Я думала тебе об этом рассказать, когда мы вернемся в паб. — Мэри почесала нос. — Не хотела портить тебе настроение перед занятием. Пару дней назад мы совсем немного поговорили, — он позвонил из автомата в волонтерском центре, около трех часов ночи.

— Очень мило с его стороны.

— Я бы и не услышала звонка, если бы не встала, чтобы пойти на горшок. — Это была ложь. Мэри уже не один месяц не могла нормально спать ночью и почти не надеялась, что когда-нибудь сможет. Для себя она решила, что если так и будет спать четыре часа за ночь, то начнет ощущать себя Маргарет Тэтчер.

— И что он сказал? — «Узнаю Криса, — подумала Айона, — он наверняка, скрестив пальцы, загадывал, что Мэри не проснется, а он решит про себя, что вполне добросовестно пытался дозвониться. А что он вообще мог сказать, после такого письма?» — Точнее, что он хотел от тебя услышать? — «А что написала ему Мэри в ответ? Не могла же она просто сообщить о том, что у нее сменился адрес?»

— Э… — Мэри снова включила радио.

Айона заметила, что ногти Мэри, которые были обычно аккуратно наманикюрены в тон к блузке, сейчас казались неухоженными, даже обгрызенными.

— Да почти ничего. Почти ничего, что не относилось бы непосредственно к поставкам зерна и прививкам для малышей. Не знаю, очевидно, он считает, что в этом я большой специалист, — добавила она.

Тут Айоне пришло в голову, что Крис, возможно, вообще не звонил, и сейчас Мэри все это сочиняет, чтобы хоть как-то спасти его репутацию, — но вслух она ничего не сказала.

— И он что, совсем-совсем без тебя не скучает? — Айона сказала об этом легкомысленно, чтобы дать Мэри отшутиться в ответ, но все же внимательно всматривалась в ее профиль, опасаясь прочесть на лице подруги огорчение или ярость.

Мэри засмеялась, и в смехе ее слышались тревожные истеричные нотки; она достала из бокового кармана солнечные очки типа «кошачий глаз», в стиле пятидесятых, и тут же одной рукой надела их.

— Хм, он об этом не говорил, раз уж ты решила спросить.

— А ты как… ну, понимаешь. Ты скучаешь без него?

Мэри снизила скорость, встала в ряд машин, собиравшихся повернуть налево, и посмотрела на Айону поверх очков.

— Ты хочешь, чтобы я ответила честно? Или была верной своему долгу?

— Всегда будь со мной честной.

— Нет, — сказала Мэри. — Я не особенно без него скучаю. Теперь, когда уже оправилась от потрясения. Да у меня же начинались приступы паники, когда я лежала ночью в кровати и думала, что мне придется провести остаток жизни вместе с ним. А теперь…

Она пожала плечами, как бы оправдываясь.

— Не говори только Ангусу, но квартира без мужика — это просто сказка. Я навожу порядок, и комнаты остаются в порядке. Я готовлю ужин, и никто не ноет по поводу того, насколько натуральные продукты я использовала. Я покупаю бутылку вина и не выслушиваю лекций о том, как эксплуатируют работников на виноградниках. И мне никто не делает замечаний, когда я допиваю эту бутылку. Айона, у меня в холодильнике лежит плитка «Дэри милк» такого размера, что можно было бы покрыть тонким слоем шоколада стадион «Уэмбли», и я могу съесть столько, сколько захочу. Честно скажу, я снова могу распоряжаться собственной жизнью. Знаешь, сколько места на двуспальной кровати, когда спишь в ней одна? Проклятый Стинг пел: «Кровать без тебя слишком велика», — все это чепуха, кровать без тебя оказалась потрясающе просторной, спасибо, а еще не приходится вылавливать из-под одеяла его брошенные трусы.

— Да уж. — Айона попробовала вспомнить, как ей жилось раньше, и поняла, что не жила одна с тех пор, как поступила на первый курс. Убирать брошенное Ангусом в кровати нижнее белье было таким же привычным делом, как мытье унитаза. Она немного обрадовалась, что и другие мужчины оставляют в кровати трусы.

Что, собственно, еще важнее, надевают на ночь трусы. Тут ее потрясла неизбежная эротическая мысль о том, каково спать в одной кровати с мужчиной, который не надевает трусов. Она не могла представить, что Габриэл спит в трусах. Интересно, можно ли об этом спросить у Тамары? А надевает ли на ночь трусы Нед?

Она нахмурила лоб. А нужно ли ей это знать?

Мэри мигнула фарами, приветствуя мать с ребенком, которые шли по другой стороне улицы.

— Может быть, у меня сейчас пошла вторая волна шока. Может, на следующей неделе мне снова станет намного хуже. Не знаю. Мне нравится уже то, что я перестала постоянно плакать. Очень помогает, когда все время занимаешь себя какими-то делами, — пусть я сейчас говорю совсем как моя бабуля и мне это совершенно не нравится. В эти выходные я поставила перед собой масштабную задачу — покрасить гостиную… Думаю, что покрашу ее в темно-красный, как у тебя на кухне.

— А Джим знает, что ты покрасишь ее красным? — спросила Айона, на мгновение забыв о вопросе ночного облачения Неда. В последний раз, когда он с ней занимался, на заднем сиденье лежало выстиранное белье. А были ли там трусы-боксеры?

Мэри издала совершенно не подобающий леди саркастический звук.

— Я не думаю, что он станет возражать. Да пусть он даже решит, что я собираюсь у себя устроить самого высшего класса притон. То есть, я хочу сказать, он так и не принес никаких штор, и из окна его спальни можно прекрасно видеть, что у меня творится. Хорошо еще, что я не расхаживаю по квартире, одетая только в сапоги по колено…

Айона вздрогнула.

— Пока не расхаживаю, — добавила Мэри.

Айона на мгновение зажмурилась. Это совсем не та убитая горем брошенная жена, рыдающая над свадебным альбомом, которую все себе воображали. Да наверно и в начальной школе Святого Ансельма не такой представляют Мэри Давенпорт в ее свободные часы.

— Ну, я могу спросить у Ангуса, не осталось ли у него краски, чтобы ты могла вначале попробовать и посмотреть, как это будет выглядеть. Он всегда сохраняет остатки краски на случай, если придется что-то подновить. — Она замолчала, сомневаясь, насколько уместно говорить об умельце Ангусе, мастере на все руки, поскольку просто напрашивалось сравнение с абсолютной бесхозяйственностью Криса.

Внутренний голос тихо намекнул ей, что она-то хотела покрасить кухню в белый и голубой, под веджвудский фарфор. Но Ангус решил придать кухне вид скотобойни, — для чего вылез из постели в три часа ночи, чтобы к тому моменту, когда она встанет и возмутится, все было уже сделано. Ну, все выглядело так здорово, что она не стала особенно злиться, выйдя с утра на кухню, но при этом ей все-таки показалось, что по ней слегка проехались паровым катком.

Еще более тихий голос у нее в голове запоздало спросил: а не слишком ли невозмутимой кажется Мэри, но эту мысль тут же захлестнуло значительно более увлекательное перечисление всех черт Ангуса, которые напоминали о Гитлере.

— Разве тебе не следует убедить меня, что я не имею права быть в столь радостном расположении духа? — бодро спросила Мэри.

— Зачем? Мне кажется, ты не сомневаешься в своих взглядах. — «Зачем он вообще так заморачивался, предлагал мне самой выбрать цвета по таблице, если все равно всегда красил в тот цвет, который сам считал нужным?» — все еще клокотала Айона.

— Ну, ты же у нас передовик в области семейного счастья.

Что? Айона снова переключила внимание на Мэри и подняла руки. Ей казалось, что она ступает по тонкому льду.

— Кто же может знать, что происходит в чужой семье? И кто я такая, чтобы утверждать, что брак — это не отжившая средневековая традиция, совершенно не соответствующая психологии человеческого поведения?

Брови Мэри загадочно выгнулись, поднимаясь над оправой очков.

— Хорошо бы ты за рулем делала такие крутые повороты, подруга.

— Что?

— Да так, ничего.

— Что? — Айона повернулась в своем ковшеобразном сиденье, насколько могла. На лице Мэри, под солнечными очками, сияла широкая алая улыбка. Как мило. А чему же она все-таки улыбается? — В чем дело? Над чем ты сейчас скалишь зубы? Или у тебя в сиденье что-то встроено, а я не знаю?

Мэри на мгновение оторвала взгляд от дороги и опять столь же таинственно вскинула бровь. Она казалась веселой и хитрой и выглядела такой хорошенькой, какой ее давно уже не видели.

— Так что? — взвыла Айона. — Теперь я понимаю, что чувствует Тамара, когда до нее не доходят шутки! К чему именно ты клонишь, а?

— Ой, Айона, не надо так остро все воспринимать. Я просто имела в виду… — Мэри, все так же улыбаясь, выдохнула, как бы говоря: «Не стоит больше об этом», и махнула руками. — Чувствуешь такую невероятную свободу, когда делаешь то, что тебе не следует делать, и признаешь, что тебе это нравится. Когда Крис уехал, мне было поначалу так плохо, — ну ты же видела, на что я была похожа. Я ни с кем не могла разговаривать, не хотела рассказывать об этом родителям, не могла признаться самой себе в том, что очень рада его отъезду, потому что, как мне казалось, признаться в этом означало самой стать другим человеком, а я уже забыла, какой я могу быть. Но я была рада. Очень рада. У меня как будто гора с плеч свалилась, скажу я тебе. А еще я сбросила примерно пол-стоуна[74], — добавила она уже более непринужденно. — Ты заметила?

— Это вредно для здоровья, — сурово сказала Айона.

— Да не беспокойся, я уже снова все набрала. Господи, что за чудо это мороженое «Уоллз»!

— Мэри, ты сейчас врежешься в эту машину.

— Не врежусь. Я все время так радуюсь, мне кажется, что кругом столько замечательных возможностей, о которых я успела забыть…

От слов Мэри насчет возможностей Айоне почему-то стало нехорошо.

— А что он сказал по поводу твоего переезда? — спросила она, испытывая какое-то ужасное стремление заставить Мэри так же запутаться в своих чувствах, погрузиться в ту же сумятицу, которая бушевала в груди у нее самой.

Улыбка исчезла с лица Мэри.

— Он ничего не сказал. Я же говорю, мы беседовали совсем чуть-чуть. Он не вдавался в подробности, все время зевал и говорил мне, какой у них там уже поздний час.

— А ты сообщила ему, что и у тебя час был весьма поздний?

— Да. Но мне же не пришлось таскать мешки с зерном, следовательно, с моей стороны это был просто эгоизм.

— Мерзавец, — с чувством сказала Айона.

— Не стану тебе врать — немного я о нем все-таки скучаю, — призналась Мэри, поворачивая в Гайд-Парк, где они оказались в хвосте еле двигающейся колонны машин. — Но длится это не больше минуты. Сейчас, зная, что он не вернется, я часто вспоминаю времена, когда нам было очень хорошо вместе. Правда, у нас ведь были не одни только проблемы и скандалы. Были еще и приятные мелочи, которых окружающие не замечают, например, как он дожидался меня, когда мы бегали вместе. А еще, знаешь, он великолепно пек лепешки. В конце концов, он все еще мой муж, так ведь? По крайней мере, пока что.

Айона промолчала.

Они ползли по парку медленно, как ленивая змея.

— Ты смотришь, как я обращаюсь со сцеплением? — спросила Мэри, указывая на свои ноги.

Айона кивнула и подумала, насколько удастся прозондировать почву, раз уж Мэри в таком расположении духа.

— И тебе совершенно не хочется поехать туда и присоединиться к нему? — спросила она вместо ответа. — Если бы он хотел, чтобы ты это сделала во имя спасения вашей семьи?

— Айона, если бы Ангус решил, что хочет поехать и открыть паб в Грозном, ты поехала бы с ним?

Айона задумалась.

— Да, думаю, поехала бы.

— Хорошо. Если бы Ангус сказал, что ты должна поехать с ним, и если ты не поедешь, это будет означать, что ты сознательно обделяешь население Грозного, оставив их без своей монументальной живописи, и что ты просто еще один представитель среднего класса, ненавидящий город Грозный, который не заслужил такого хорошего образования, как у тебя, ты бы все равно поехала?

— Не может быть! — Айона вспыхнула. — Это Крис тебе такое сказал?

Мэри молчала, сосредоточенно ожидая, когда появится возможность вписаться между машинами и повернуть на Бейсвотер Роуд.

Айона тоже молчала; она думала, что раз уж она любит Ангуса, то поехать за ним на край света — это нечто само собой разумеющееся, — а ведь Мэри это, судя по всему, даже в голову не приходило.

— И, что самое главное, если бы сразу после его отъезда, — внезапно заговорила Мэри снова, — тебя вдруг осенило, что ты уже не меньше года Ангуса ненавидишь, но сама не могла себе в этом признаться, потому что какой-то тип в венке из цветов сказал, что ты должна любить его вечно, хотя Ангус заставляет тебя чувствовать себя ползучей тварью, и хотя он явно считает, что спасать мир приятнее, чем иметь дело с тобой, а также с учетом того, что вот уже полтора года вы не занимались сексом, ты все же собрала бы вещи и отправилась бы вслед за ним?

— Мерзавец! — снова повторила Айона. — О Боже! Я думаю… — Она сильно покраснела и не могла найти слов, которыми можно было бы выразить сочувствие в такой ситуации. Ведь Мэри не выносила, когда ее жалели.

— Думаю, не стоит больше об этом говорить, — твердо заявила Мэри. — Сейчас я пойду подавать блюда современной британской кухни, и это мне поможет подготовить проект для учеников, что-нибудь о животных, выращиваемых на ферме, и о блюдах, которые из них готовят.

— Господи, Мэри, — сказала Айона и закрыла эту тему, испытывая облегчение, слегка омраченное чувством вины.

Глава 28

— Айоны нет? — спросил Джим и перегнулся через стойку бара, чтобы посмотреть, не прячется ли она за апельсиновым соком «Бритвик». Сока там не оказалось, Айоны тоже.

Тамара продолжала полировать кружку, которую держала в руке.

— Она готовит все, что понадобится для викторины. И она не в духе.

Джим поднял брови, когда мимо прошел Ангус с парой кружек «Гиннесса». Айона не в духе, — такое не часто бывает, а? По крайней мере, не у него одного бывают проблемы с женщинами.

— Да, а что случилось?

— В выходные она поняла, что «Лед Зеппелин» расстались, когда ей было всего восемь, и для нее это было тяжелым потрясением. — Ангус как бы невзначай показал ему кружки. Он наконец освоил искусство рисования листка клевера[75] из последней струйки пены и теперь делал это каждый раз, даже на светлом пиве. — Она говорит, что помнит, как услышала о том, что застрелили Джона Леннона, но не помнит, как распались Лед Зеп. Подвинься, Тамара. — Он взял у посетителя десять фунтов и пробил их в кассу. — Она говорила, что хочет посоветоваться с тобой насчет регрессии, — может, так она сможет разобраться, не отпечаталось ли у нее в подсознании что-нибудь из детских передач новостей на Би-би-си, но я сказал ей, что это глупости.

— Ну, регрессия, я понимаю, вещь нужная, потому что это замечательный способ познать себя, но все равно не понятно, почему она так огорчена, — удивилась Тамара. — Вряд ли у нее были бы шансы с ними познакомиться. Я вовсе не говорю, что разбираюсь в рок-музыке, но даже я знаю, что «Лед Зеппелин» не так уж часто выступали в Карлайле.

— Хотя групи там были весьма пылкие, как я понимаю, — бросил Ангус через плечо, наливая водку в бокал. — Много девушек с собаками, если ты понимаешь, о чем я.

— Правда? — удивился Джим. — Я бы и не подумал, что там…

— Не-е-ет, — сказал Ангус. — Практически нет.

— Я не верю, что Айоне могло даже прийти в голову стать групи, — фыркнула Тамара. Она поставила кружку на полку и провела рукой по длинным светлым волосам, заправляя их за свои хорошенькие ушки, в которых теперь красовались сережки-гвоздики с черепом и костями — подарок от Габриэла. — Она слишком умна для этого. Ну вы понимаете, групи спят с болванами-вышибалами, чтобы пробраться в гримерку, да? Фу. Так унизительно. Терпеть не могу весь этот онанизм от рок-музыки.

Джим сделал вид, что проверяет новую карту вин, и украдкой бросил на Тамару полный вожделения взгляд, — много лет в его фантазиях она появлялась в очках-«авиаторах», кожаной мини-юбке, с совершенно прямыми светлыми волосами, — все, даже блеск для губ, в духе стандартного прикида групи. А в последнее время она приходила в паб почти в таком виде, поскольку, судя по всему, на ее гардероб оказывал влияние либо Габриэл, либо стилист из мужского журнала.

— Ну, плохо же ты ее знаешь. — Ангус влил в водку тоника из бутылки и бросил туда парочку кубиков льда. — Кстати, это последний тоник «Слимлайн». Остается надеяться, что к вечеру к нам не прибежит толпа дамочек из бридж-клубов. Ты не сходишь попросить у Неда еще несколько лимонов, Там? У нас уже все закончились. Ну, а Нед говорит, что сейчас групи больше всего в Мерипорте. — И он скользнул на другой конец бара, как будто на роликах.

— Мне кажется, что на севере Англии приходится самим себя развлекать. — Тамара посмотрела на широкую спину Ангуса, пытаясь понять, прикалывается он над ней или нет. Она терпеть не могла, когда начинались шутки для узкого круга, которые до нее не доходили, но не хотела, чтобы все видели, как ее это выводит из себя. Так трудно не быть такой тупой, как кажется.

— Тамара, — сказал Джим, стоя у другого конца стойки, — тебе часто случалось бывать в Озерном краю?

— Нет, — сказала она. — А что?

— Да так.

Еще труднее выносить, когда на тебя начинают смотреть свысока люди вроде Джима.

— А зачем ты, собственно, искал Айону? — Тамара взяла из ящика еще одну кружку, сунула в него одну руку, обмотанную полотенцем, и ловко начала крутить ее другой рукой. Быстро и умело работала она запястьем. Джим сглотнул.

— А, я, это… — Он заставил себя снова сосредоточиться на карте вин. — Сегодня утром я разговаривал с Мартином, и он дал мне еще денег на то, чтобы облагородить помещение. Он заговорил о том, что можно заказать настенное панно, и я хотел предложить это сделать Айоне. Это обойдется намного дешевле, чем приглашать человека со стороны, ну и ты понимаешь…

Джим резко замолчал, не понимая, ради чего так распинается. Он уже по привычке разыгрывал перед Тамарой сцену с давно знакомым подтекстом: «Я способнее, чем ты полагаешь», — просто напоминал ей, что не все зарабатывают на жизнь, раскатывая тесто. Джим горестно улыбнулся своему отражению в зеркале, перед которым стояли бутылки, — полный надежд мальчишка в очках. Но, как показывала практика, ее предпочтения каждый раз были на стороне повара. Но он все никак не мог остановиться и не мог заставить себя не желать ее, хотя и видел, что отношения у нее и Габриэла с каждым днем становятся все ближе. А ее и Джима связывала просто привычка, пересилить которую для него означало окончательно сдаться.

Тамара поставила протертую кружку обратно на полку и снова повернулась к нему.

— Настенное панно? — сказала она, одобрительно улыбнувшись, но Джим видел, что глаза ее смотрят куда-то далеко-далеко.

С Тамарой всегда так было.

— Но почему эта штука прикована цепью? — спросил Ангус. Он бессмысленно дернул за скамью, которую Брайан, возможно, чересчур старательно, приковал цепью к кольцу в стене. Судя по тому, как заржавел замок, довольно давно. — С ума сойти, ну кто же додумается украсть обшарпанную скамейку из паба? Нет, можете не отвечать, готов поспорить, что Тамара с удовольствием приспособила бы ее в своей «иронической» квартире. Господи! — Замок загремел в его руках. — Мать вашу, где же ключ?

— Ангус, но мне-то откуда знать? Не я его туда повесила. Я просто хочу внести ее внутрь, на время викторины. Иначе не хватит мест. — Айона пнула одну из ножек скамьи и больно ударила палец на ноге. Тяжелая сплошная древесина. Чтобы такое унести, Тамаре придется позвать на помощь как минимум троих мужиков. — И не мог бы ты побыстрее? — добавила она. Палец на ноге болел, и от этого голос ее прозвучал еще более раздраженно. — Мне нужно все принести для ведущего викторины. Он уже скоро придет и будет все подготавливать.

— О Господи, совсем забыл об этом. — Ангус встал и отряхнул с брюк ржавчину. — Ну ладно, сейчас съезжу домой и возьму кусачки.

— Ангус! У тебя нет времени ехать домой и брать кусачки! — возмутилась Айона. — Вот-вот начнут приходить посетители, и мы за стойкой просто сойдем с ума! Мэри подойдет только через полтора часа, а…

— Да я мигом съезжу и вернусь, — сказал Ангус. Лицо его потемнело, и Айона, замолчав, прикусила губу. Она могла бы еще с ним поспорить, но тогда все обязательно закончится очередной ссорой.

— Хорошо, — сказала она.

— Что ты имеешь в виду — хорошо?

— Я говорю, хорошо, давай, делай, как знаешь. Уверена, мы как-нибудь справимся.

— Ну ради Бога, Айона, чего ты от меня хочешь? — взорвался Ангус. — Нам нужна эта штука, — ты решила, что нам нужна эта штука, — из-за этого ты меня сюда и позвала, а в ящике для инструментов нет кусачек, потому что их забрал с собой Брайан, как я думаю, чтобы расчленить милого Луиса, когда у них наконец закончится «Сангрия», и нет смысла тратить деньги на новые кусачки, если я знаю, что дома у меня они есть. — Он ненадолго замолчал. — Где-то дома. Понятно?

— Отлично. — Айона слишком поздно почувствовала, что губы ее растягиваются в недовольной ухмылке, и ничего не смогла с этим сделать.

— Отлично. — Ангус посмотрел на нее. — Хотел бы я знать, о чем ты сейчас думаешь, Айона.

Айоне так и хотелось ответить: «И почему же тебе у меня об этом не спросить?» — но она знала, что нет смысла выпускать на волю всю эту дрянь, если уже через три минуты Тамара начнет кричать из-за стойки бара, что у них закончились коктейли.

Поэтому она вздохнула, — хотя и знала, что вздохи раздражают Ангуса больше всего на свете, но все-таки не могла удержаться.

Вот что ее больше всего убивало в сложившейся ситуации: она отлично понимала, что, если бы на душе у нее было спокойно, она могла бы избежать этих взрывоопасных ситуаций.

— Отлично. — Ангус изобразил на лице жалкое подобие улыбки. — Я мигом вернусь, о’кей?

— А как решать проблему с коктейлями?

Он задумался.

— Позвони на завод и спроси, чем они могут помочь, а если это не поможет, пошли Джима в мелкооптовый магазин. А пока что принеси с кухни апельсинов и каждому посетителю, который попросит водку с апельсиновым соком, говори, что апельсиновый сок у нас теперь используется исключительно выжатый вручную, поэтому и напиток обойдется в пять раз дороже, чем обычно. Тогда-то они снова перейдут на пиво.

— Ладно, — невесело сказала Айона и пошла обратно в бар.

Ангус знал, что где-то у него лежали кусачки, — они появились после того, как один приятель-журналист выдал ему сверхсекретную информацию о том, что в некоторых муниципальных округах используются колесные зажимы[76], имеющие «ахиллесову пяту» — если надрезать в одном месте, то вся эта штука развалится, как створки устрицы. Как-то в субботу они долго сидели вместе за ланчем после игры в крикет, пили и планировали свой крестовый поход по Лондону, в глухую ночь, — они станут безымянными освободителями автомобилистов от жестоких знаков внимания инспекторов движения, — они замаскируются — наденут шлемы-балаклавы[77] и футболки, на которых будут написаны названия команд, к которым они не имеют отношения. Ангус сходил даже в магазины и купил все нужное снаряжение, — но приятеля-журналиста засекли по системе видеонаблюдения в районе вокзала Ватерлоо, и с утренней почтой он получил повестку в суд. Робин Гуд, понимаете ли, нашелся.

Да и в юридических кругах к таким поступкам вряд ли отнеслись бы благосклонно, — напомнил себе Ангус. Да и Айона не одобрила бы. Он ей ничего и не стал рассказывать. Она посчитала бы это еще одним проявлением его «водительского помешательства».

В ящике с инструментами в кладовке кусачек не оказалось. Ангус встал, положив руки на бедра, и посмотрел на гору старых гладильных досок, инвентаря для крикета, на ребристый шланг от пылесоса. Куда же он мог их положить, если не в ящик для инструментов? Может, Айона взяла их для натюрморта и так и оставила в сарае?

На самом деле, он так не думал. Айона терпеть не могла всякие ремонтные работы — почти так же, как и вождение. Этим занимался исключительно он. И он предпочитал без особой причины не заходить в сарай, — когда он отдал его Айоне под мастерскую, то пообещал не заходить туда без спросу, а обещания свои Ангус всегда держал.

Но они могут быть здесь, и тогда не придется покупать для паба еще одни.

В душе Ангуса голос совести боролся с маниакальным стремлением сэкономить, которое проявлялось тем сильнее, чем больше средств выделял им Мартин. Потом его озарило: он вспомнил, что в журнале для владельцев ресторанов читал, что крышки унитазов можно покрыть аэрозольным клеем, чтобы посетители не нюхали с них дорожки кокаина. Ангус особенно и не думал, что в «Грозди» кто-то занимается подобными вещами, — их клиентура скорее станет нюхать сам аэрозольный клей, — но идея была столь коварной, что его так и тянуло попробовать. А у Айоны наверняка есть клей-аэрозоль, — она же делает коллажи. И он наверняка хранится в сарае.

Он закрыл дверь, потому что содержимое кладовки уже готово было вот-вот вывалиться наружу, и засомневался. Может, стоит сначала позвонить ей в паб? На случай, если у нее там есть что-то, что она не хотела бы ему показать?

Ангус обратился за моральной поддержкой к своему обеспокоенному отражению в зеркале, которое висело в прихожей. Потом он фыркнул. Звонить своей девушке, чтобы узнать, можно ли заглянуть в свой собственный сарай? Он наклонился поближе к зеркалу. Похоже, он с прошлой недели еще немного полысел?

— О’кей, — сказал Нед. — Ты на сельской дороге. Кто, как ты предполагаешь, может двигаться тебе навстречу?

Айона замерла, так и не донеся нож до кружочка масла.

— Э, стадо коров?

— Нет, а подсказка скрыта в вопросе. — Нед внимательно разглядывал гриб, который резал, и с интересом щелкнул его по шляпке. — Хотя твой ответ нельзя считать ошибкой, если учесть твои глубокие познания деревенской жизни. Слушай снова: что может двигаться тебе навстречу?

Айона нахмурилась. Она должна это знать, до теоретической части экзамена осталось два дня. Но она не знала. Хотя не особенно об этом беспокоилась. Если бы она завалила письменный экзамен, то ей пришлось бы отослать обратно в школу аттестат о среднем образовании. Да она могла бы пойти на письменный экзамен в пятнадцать лет, и сдала бы его, даже если бы вообще ни разу не подходила к машине. Письменный экзамен совсем не трудный. Половина вопросов вообще не касается вождения.

— А варианты ответа ты мне дашь?

— Нет, потому что я даю вопросы, которые запомнил, когда мы с тобой готовились вчера, а варианты ответов я забыл. — Нед с недовольным видом посмотрел на гриб и понюхал его.

— Ну пожалуйста, пусть все будет, как на экзамене, а? Один ответ правильный, один похожий на правильный и еще два совершенно глупых, говорящих тебе: «Выбери меня, и можешь считать, что провалился».

— Ну ладно. — Явно довольный тем, что ему удалось спасти кого-то от опасного отравления, Нед выбросил неудачный экземпляр в стеклянную миску. — Это: а) странствующий цыганский табор, b) демонстранты, протестующие против переработки радиоактивных отходов, с) пешеходы или d) лошади?

— Ну, это зависит от того, на какой сельской дороге я нахожусь, — словоохотливо начала Айона. — Если бы ты оказался на сельской дороге неподалеку от Селлафилда, там, где этот завод, ну, который с ядерным топливом, ты вполне мог бы увидеть…

— Нельзя ли мне тебе напомнить, что нужно выбрать варианты ответа, а не выдавать целое эссе?

— Ну ладно, это с), пешеходы, хотя это зависит от того, читали ли они правила дорожного движения и знают ли они, где им следует идти. Или хватило ли им ума именно там и идти. Еще зависит от того, сколько они выпили. А также от того, есть ли еще люди, которые живут в сельской местности и не имеют машины. Мне кажется, что пешеходы ходят по дорогам только в романтических мечтах инспекции дорожного движения. Если не считать тех случаев, когда пабы закрылись и они не смогли поехать домой на такси.

— Ты закончила свое выступление?

— Да. Следующий вопрос, пожалуйста. — Айона открыла еще одну упаковку масла, весьма довольная собой. Если бы сдавать нужно было только теорию, она получила бы права еще несколько лет назад. Голос совести упрекнул ее, что она и в любом деле намного сильнее в теории, чем на практике, и именно поэтому постоянно дает советы окружающим.

— Ты идешь по городу, и тут…

— Почему это я иду, а не еду на машине? — перебила его Айона.

— Ах да, извини, забыл. Уж слишком я представил в этой ситуации лично тебя. — Нед достал большой кухонный нож и высыпал грибы на разделочную доску. — Ну вот, ты едешь по городу и видишь толпу людей, один из которых размахивает красным фонарем. Что делают эти люди?

— Сейчас ты уже издеваешься, да? — спросила Айона.

— Да нет, это настоящий экзаменационный вопрос, — настаивал Нед.

Айона пососала нижнюю губу. В школьные времена они всегда повторяли в первую очередь вот такие темы. Самые глупые вопросы, которые тебе просто не должны задать, настолько они странные.

— Нет, не подсказывай, — сказала она, когда Нед уже открыл было рот, чтобы намекнуть.

— Но я, конечно, могу предложить тебе наглядное пособие? — спросил Нед. На губах его уже готова была заиграть улыбка, и Айона догадывалась почему. Они всегда придумывали наглядные пособия, хотя на экзамене второго уровня сложности по английскому наглядные пособия оказались не особенно полезны — по крайней мере, изображаемые Недом. Да ее чуть не выгнали с экзамена, потому что она прохихикала все то время, пока писали сочинение по Шекспиру, так как Нед средствами пантомимы изображал Ника Основу[78] и «толпу людей оборванных и грубых, которые трудами достают насущный хлеб в афинских балаганах».

Хотя грибов в тот год выросло удивительно много.

— Хм, — сказала Айона, улыбаясь, — ну, это не повредит, да?

Все было совсем как в школе. Повторение перед экзаменами, простые вопросы, на которые есть правильный и неправильный ответ, Нед, колдующий над грибами, даже Ангус вполне успешно играл роль — он выступал в качестве мистера Скотта, психованного директора школы.

— Замечательно! — воодушевился Нед. — Ну так вот, темно, понимаешь, и идут эти люди, — он поднял кухонный нож, как плакат на демонстрации, — девицы, понимаешь ли, но только, типа, с биологической точки зрения, и у них у всех усы, и выглядят они, как те тетки, с которыми ты водилась в школьные годы, когда интересовалась правами женщин, и они все идут… — Нед приблизился к ней, все так же поднимая и опуская нож, как плакат, и Айона не могла не заметить, затрепетав от потрясения, — она постаралась убедить себя, что просто испугалась огромного ножа, — что когда он вот так поднимал руку, под мышкой у него были видны длинные темные волосы, а еще, то ли ей показалось, то ли он действительно смотрел на нее, как будто…

— Прошу прощения.

Нед и Айона одновременно вздрогнули и виновато посмотрели на вошедшего.

Нед смутился больше, чем Айона, поскольку в тот момент вполне можно было подумать, что он собирается зарезать ее этим кухонным ножом, но Айона чувствовала, что на ее лице была написана большая неловкость, чем допускала подобная ситуация.

— Могу я поговорить с Айоной? Или с Ангусом? — спросил человек, стоявший у дверей. Лицо его показалось им знакомым.

— А! — воскликнула Айона, тут же придя в себя, и подняла пальчик, вспомнив пришедшего. — Вы — ведущий викторины, правда?

Да они же смотрели на него по четыре часа в неделю, все шесть месяцев своих триумфальных побед в викторинах в пабе, поэтому его лицо им было знакомо, хотя сами они старались держаться за пределами его поля зрения, чтобы всегда иметь возможность подглядеть ответ в газете «Ивнинг стандард», которую прятали под столом.

— Да, я — Доктор Кит. Всем привет! — Он поставил на пол свой доисторический гетто-бластер[79] и хорошенько пожал Айоне руку, — его ладонь была холодной и липкой, и рукопожатие заставило вспомнить больных чумой.

— Мне нужно будет вот это включить в вашу систему усиления мощности, — сказал он, размахивая кассетой, — и где у вас можно снять ксерокопии с листов с вопросами?

— Э… — Айона озадаченно смотрела на него. А есть ли у них ксерокс? А не входит ли позаботиться о таких вещах в обязанности ведущего? А где болтается Ангус именно тогда, когда нужна его помощь?

Она так ничего и не успела ответить, потому что Доктор Кит вдруг разразился ужасным сухим кашлем, — он так трясся всем телом, что Айона приготовилась увидеть, как изо рта у него вылетят легкие.

— С вами все в порядке? — спросила она, робко положив ему руку на плечо.

Он слегка кивнул, все еще стоя в полусогнутом положении.

— У меня этот ужасный, — хэк, хэк, блии-раф, блии-раф, реч, реч, — кашель уже несколько дней, и он все никак, — карк, карк, карк, кергакф, кергакф, — не пройдет, — запинаясь, договорил он.

— Вы могли бы так классно говорить по-ирландски, — с восхищением сказал Нед. — Один из самых сложных языков мира, на котором говорит около…

Айона строго посмотрела на него.

— Викторина начинается в восемь, так что не думай, что сможешь набрать очки, если начнешь умничать прямо сейчас.

Нед пожал плечами.

— А у меня есть предложение. Почему бы тебе не отвести Доктора Кита к нашему эксперту по редким заболеваниям, который сидит у стойки, и тогда мы узнаем, удалось ли ему подхватить что-то такое, с чем Сэм еще не сталкивался на собственном опыте? Или оставим это на вечер. Итак, на пути к победе тебе поможет наглядное пособие. При каком заболевании…

— Нед, ты доделал бы все-таки эти грибные тарталетки, а? — попросила его Айона. — Ну вот, Кит, давайте пройдем в кабинет! И я сейчас посмотрю, не найдется ли у нас каких-нибудь таблеток от кашля, что-нибудь с кодеином…

Ангус осторожно приоткрыл дверь в сарай и неуверенно туда заглянул. Ему почему-то казалось, что он поступает очень плохо. Было как-то неловко, и никак не удавалось выкинуть из головы параноидальную мысль: внутри его поджидает Айона, которая бросилась домой из паба, догадавшись, что он собирается сделать, и сейчас она уже встает с кресла и готовится заорать на него.

Но Айона была на Лэдброк-Гроув, наливала кружки пива и подключала их никуда не годную систему усиления для того, чтобы у них выступил сам Король Викторин, Доктор Кит. И она никак не могла приехать раньше него, — он же ехал на «интеграле». Его и на вертолете не обогнать. Ангус постарался взять себя в руки, распахнул дверь и вошел.

Внутри все сияло безупречной чистотой, что для него оказалось неожиданностью. Айону никак нельзя было назвать прирожденной чистюлей, да и сарай, до того как стал студией, был не особенно симпатичным. А теперь здесь даже и не пахло сараем. Пахло, как… Ангус пару секунд принюхивался. Чем же тут пахнет? Он вспомнил школу: кабинет изобразительного искусства, вот именно. Пахло бумагой, красками, немного скипидаром и кофе.

Здесь все в духе Айоны, — думал он, разглядывая окружающие его предметы. На раковине стояла вазочка с розовыми и фиолетовыми лютиками, большое зеркало у окна отражало свет, ярко освещая комнату: на деревянных стенах блестящими металлическими кнопками приколоты записи и наброски; нигде не было видно часов. Все так же испытывая чувство вины, Ангус почувствовал и некоторый восторг: вот он и открыл для себя новый уголок мира Айоны, куда его раньше не пускали; он немного робел. Наверно, он раньше по-настоящему и не понимал, насколько профессионально она занимается живописью. Ангус сделал еще шаг вперед, — его привлекли наброски, висевшие на стенах, и он не смог побороть любопытство и постыдное тщеславие. А не нарисован ли где-нибудь и он? Может, Айона увидела в нем то, чего он и сам не замечал?

Но едва Ангус протянул руку к карандашному рисунку, на котором изображался похожий на него человек, лежавший на диване, положив ноги на спинку как внимание его привлек мольберт у окна, на котором была приколота поразительная черная картина. Он шагнул назад и нахмурился.

Не может быть, чтобы это был тот самый подарок к свадьбе, о котором она рассказывала?

Ангус некоторое время глядел на картину, не отрываясь, и думал, не стоит ли ему уйти отсюда, пока он не увидел еще чего-нибудь, на что ему не следовало смотреть, но потом подошел поближе, осторожно, как к ядовитому растению.

Она была такая… мрачная. И злая. Он никогда не видел, чтобы Айона писала что-то подобное, даже когда она училась в художественной школе и рисовала всевозможную ерунду. Такое нельзя подарить на свадьбу, картина напоминала те полотна, которые пишут психующие рок-звезды, воображающие себя художниками, за несколько дней до того, как обратиться за помощью в реабилитационный центр и признать, что водились с самим Сатаной.

Что это вообще такое? Черный, фиолетовый и серый водоворотом переливались друг в друга, напоминая спиралеобразный расплывающийся синяк на коже. Картина казалась безумной, даже путающей. Ангус вдруг понял, что именно такое возникает у него в голове, когда он напивается и закрывает глаза. Как Айона могла такое нарисовать? Он бессознательно водил пальцами по потрескавшейся краске, лежавшей в несколько слоев; казалось, что ее размазывали, а не наносили мазками. Ангус никогда не изображал из себя знатока искусства, но и он ощутил те беспорядочные эмоции, которые выплеснулись на картину в этом сочетании оттенков. А еще там совсем не было света, и все как будто взрывалось у него на глазах. Непонятная картина, чувства, вышедшие из-под контроля.

Он отдернул руку. Пальцы пощипывало, как будто он обжегся. Заметит ли Айона, что он трогал картину? На кончиках пальцев остались следы краски, значит, она написала это совсем недавно.

Айона. В сердце его поднялась волна ужаса. Что же она чувствует, если пишет такие картины? Что с ней происходит? Почему она ничего не сказала ему?

— Я должен с ней поговорить, — произнес Ангус вслух, потрясенный тем, как его все это испугало.

Но как об этом заговорить, не признавшись, что заходил в сарай?

Он отправил этот вопрос в тот участок своего мозга, который отвечал за решение юридических проблем. Вернемся потом к этому. А пока он в этом не разберется, надо быть с ней особенно внимательным.

В груди Ангуса шевелилась тревога. Может быть, она переживает из-за теоретического экзамена, который скоро будет сдавать в автошколе? Она не захотела ему сказать, когда это будет. А может, она его даже уже и сдала. Может быть, ему нужно постараться дать ей больше выходных дней? Ей нужно много работать над этим заказом к свадьбе, да и вообще у нее так много дел, а наедине они в последнее время общаются не более десяти минут в сутки.

Наверное, на это и стоит им с Джимом потратить очередную кругленькую сумму, которую недавно выделил Мартин, — нанять работников в бар, на неполную занятость. И тогда у Айоны появятся свободные вечера. Ангусу слегка полегчало — он нашел решение проблемы. Дела налаживались, и если он и еще один человек проследят, чтобы не возникло никаких серьезных проблем, то…

Он снова посмотрел на черный вихрь и содрогнулся. Такое подошло бы для фильма «Доктор Кто». А что, если это и есть заказанная к свадьбе картина? Что скажут новобрачные, когда после очередной речи подружка невесты преподнесет вот это?

Лицо Ангуса окаменело. Что, если вот так Айона реагирует на мысли о браке?

Он почувствовал, как холодеет кровь в жилах, хотя сознание тут же усмехнулось над этим затасканным клише.

Не может быть. Наверно, дело в чем-то другом.

Но пришедшее ему в голову объяснение не собиралось сдавать позиции, — напротив, эта мысль разворачивалась все шире, запускала корни, которые пробивались все в новые уголки его сознания. Действительно, в последнее время она так раздражительна, а ведь он заставил ее пойти в автошколу, и до сих пор не сходил с ней в Музей Виктории и Альберта, как обещал, и…

— Прекрати! — сказал он вслух, силой заставив себя отвернуться от мольберта.

Звук собственного голоса в пустом сарае мгновенно вернул его к действительности. Так, разговариваю сам с собой. Очень хорошо. Еще чуть-чуть, и он превратится в Джима. Очень, очень хорошо.

Призвав все то, что много лет закладывалось в нем и в семье, и благодаря юридическому образованию, Ангус взял себя в руки. Невозможно разобраться с воображаемыми проблемами, — напомнил он себе слова профессора, читавшего курс по гражданским правонарушениям. Нужно работать с тем, что реально существует.

И тогда он пошел к полке, на которой Айона хранила свои вещи, — мольберт он обошел стороной, — и тут же нашел аэрозольный клей. У нее там было все, и все баночки расставлены по высоте, а на полках ни пылинки. Как странно. Тогда он вышел из сарая, запер его и поехал в паб, стараясь успеть как можно скорее, а по пути вышел у цветочного киоска возле метро, немного поторговавшись, купил на десять фунтов большой букет фрезий и твердо пообещал себе отправить Айону домой пораньше, сразу после викторины.

Основная идея, из-за которой они затеяли викторину, состояла в том, чтобы раз в неделю у Неда и ребят, работающих на кухне, был свободный вечер. Ангусу казалось, что есть какой-то закон Европейского Союза, ограничивающий количество рабочих часов, и он решил, что дешевле будет просто выделить им один выходной вечер, не нанимая на работу новых поваров, — «на нынешнем этапе». Айона знала, что под этими словами подразумевалось на самом деле «и навсегда». Поэтому Нед, Габриэл, Рик, Марк и мойщик посуды, поступивший к ним в рамках программы обучения молодежи[80], сегодня работали только утром, — они приготовили основные холодные блюда и закуски, чтобы посетителям было что кинуть в желудок перед тем, как заглотить ту огромную партию пива, которую заказал Ангус, после чего все повара отправились куда-то провести остаток дня. Айона смотрела им вслед и размышляла, куда это они направляются. Ну, куда поехал Габриэл, она знала, поскольку Тамара перенесла свой обеденный перерыв на полтретьего, а потом уехала с ним на мотоцикле, прихватив с собой с кухни дыню.

Но в шесть часов вся компания вернулась: Нед, Рик и Марк оккупировали столик в углу; сейчас они не были одеты в клетчатые штаны и выглядели пугающе нормально.

— Нам всем по «Кроненбергу», как только ты разберешься с делами, Айона, — нахально сказал Рик.

— Да ну тебя. За пивом можешь подойти и сам — тут у нас самообслуживание, — сказала Айона, почти не отрывая глаз от соковыжималки, — она делала апельсиновый сок. Джим все еще не вернулся из мелкооптового магазина, где должен был купить коктейли, и она была уверена, что вернется он не скоро. Тамара еще не появилась с того момента, как уехала на перерыв, а Ангус находился снаружи, где ножовкой перепиливал цепь, чтобы забрать скамейку. До сих пор так и пилил.

По какой-то непонятной причине он обращался с ней так, как будто она беременна, — его поведение явно говорило о том, что что-то стряслось. Подарил цветы, предложил пораньше уходить домой, не дал ей понести ящик минеральной воды…

— Да, но мы же так устали, — заныл Рик. — У нас нет сил дойти до стойки. Твой муж гоняет нас и поэтому может дарить тебе цветы. Вы просто рабовладельцы из восемнадцатого века. Вы…

— Три «Кроненберга», — сказала Айона, — и заткнись. А кто вы такие, я и знать не хочу.

— Что-что?

— Я же не вчера родилась, я отлично знаю, что он способен придумать. Ангус попросил вас вернуться, чтобы вы выиграли викторину и пивной приз не пришлось бы отдавать на сторону?

На нее глянули три пары невинно распахнутых глаз.

— Да я все понимаю. Только не забудь, Нед, что Король Викторин, Доктор Кит тебя уже видел.

— Ты уверена, что это тот же самый тип, который раньше проводил викторины? — спросил Нед. — Мне кажется, что у этого манеры помягче будут.

— Я знаю, что это он. — Айона выжала сок из последнего апельсина и убрала банку в холодильник. — Ангусу его номер дал Брайан.

— А народ придет? — скептически спросил Рик. — Не получится, что тут будем только мы да Безумный Сэм, нет?

— Рик, за этим человеком люди ходят по всему Лондону, как за крысоловом из сказки. Паб будет набит битком, поверь мне.

Джим с трудом подошел к стойке и, измученно выдохнув, поставил на нее две большие упаковки апельсинового сока.

— Идите помогите, ребята. В машине еще пять.

— Ты все купил? — спросила Айона, хватая упаковку апельсинового сока, и стала отрывать полиэтилен, в который она была запаяна.

— Имбирный эль, низкокалорийный имбирный эль, биттер с лимоном, тоник, низкокалорийный тоник, — выдохнул Джим. — Айона, налей пинту лайма с содовой, пожалуйста, а то я сейчас помру.

— Ну, больше тебе Ангус не доверит заниматься поставками напитков, — сказала она, наливая в кружку коктейль и кидая в него кубики льда.

— Знаю, знаю, знаю. — Джим поднял руку, как будто сдаваясь, и наклонился, чтобы отдышаться.

— Не понимаю только, почему он не распсиховался и не сорвался на тебя, — отметил Рик, — как он набросился на Габриэла за то, что тот выбросил всю выпечку и ничего не сказал Неду.

— Помолчи, он совсем рядом, — предупредила Айона. — Слушай, он сегодня в очень странном расположении духа, так что не выводи его из себя.

— Айона, — с трудом сказал Джим. — Не надо мне лайма с содовой, сделай лучше кофе, пожалуйста.

— Ох, — Нед закатил глаза. — Да ты наркоман.

Первые несколько раундов викторины прошли без каких-либо чрезвычайных происшествий. Как и предсказывала Айона, посетители все приходили и приходили, так что в восемь часов, когда взорам публики предстал Доктор Кит, свободных мест уже не было: дружными рядами пришли все администраторы гастролирующих рок-групп, и некоторым одетым в дорогие костюмы менеджерам по недвижимости из ближайших агентств пришлось сидеть на скамейках вдоль стен и писать, положив бумагу на спину соседа. Скамейку, которую Ангусу наконец удалось снять с цепи, — правда, пожертвовав пилкой, заняли три крупных мужчины, одетых в джинсовые жилеты с символикой группы «Статус Кво», — Сэма они приветствовали, как старого знакомого; оказалось, что это водители с местной станции скорой помощи.

— Как ты считаешь, допустимо ли предложить Доктору Киту еще таблеток с кодеином? — спросила Айона.

— А сколько он уже принял? Пятнадцать девяносто, пожалуйста.

Ангус взял купюру и вставил в кассу свой электронный ключ, чтобы пробить названную сумму. Регулярные участники викторины, которых он помнил по предыдущим играм, а также те (что почему-то более тревожило), кто казался ему очень похожим на новичков из фирмы, с которыми проводил тренинги, начали запасаться выпивкой, чтобы во всеоружии встретить напряженные раунды в середине викторины, и Ангус понял, что куплено намного больше, чем бывало к этому времени в обычные дни.

— Э… — Айона стояла, держа руку на кране для пива, и пыталась вспомнить, что происходило в начале вечера. — Я дала ему двойную дозу, а Джим, как мне кажется, налил ему перед началом стакан виски с лимонным соком.

— А я наливал ему виски минут двадцать назад.

Айона с тревогой посмотрела на Ангуса.

— У него все будет в порядке, — попытался успокоить ее Ангус. — Если это тот самый ведущий викторины, который с таким восторгом говорил о группе «Моторхеад». Айона, послушай, если хочешь, можешь пойти домой пораньше, я уверен, что мы сможем…

— Ангус, да мы и так еле справляемся! — сказала Айона. — О чем ты говоришь?

Он вскинул руки.

— Хорошо, хорошо, я просто подумал, что ты чувствуешь… Ну, не знаю, что ты, возможно, переутомилась…

— Вопрос семнадцатый! — огласил задымленный паб каркавший через усилители голос Доктора Кита. Казалось, что ведущий вещает через трубочку, сидя на дне пруда. — «Тоттенхэм Хотспур» в эти выходные проиграли на собственном поле. (Пауза, чтобы дать собравшимся шумно выразить свое неодобрение). — Какой был — карк, карк, карофт, хеч, — будто в горле у него застряла какая-то отхаркнутая кишка, — счет?

— А не пора ли нам пройти и конфисковать все газеты? — спросила Айона.

Они оглядели паб. Оказавшись в положении браконьера, назначенного на должность лесничего, они прекрасно понимали, что именно сейчас все экземпляры «Ивнинг стандард» и «Сан», которые посетители как бы невзначай прихватили с собой, отправятся под столики, где их и будут с бешеной скоростью перелистывать в поисках результата.

Казалось, газет нет только у Марка, Рика и Неда. Зато у них был Марк с его фотографической памятью на футбольные события. У Марка не было девушки. И, как увидела Айона, когда встала на цыпочки, к ним, кажется, присоединился Безумный Сэм. Замечательно.

— Вопрос восемнадцатый! — Через усилители донесся звук, напоминающий грохот рушащегося здания, но нет, это всего лишь Доктор Кит, которого приступ кашля скрутил как раз у самого микрофона.

— Ему, кажется, стало хуже, — отметил Джим, поднося два ведерка со льдом. — Хорошо, что я дал ему подогретый виски.

— Когда? — спросили у него хором Айона и Ангус.

— Ну, стакан примерно в семь, и еще один — минут десять назад. Я дал ему тройную дозу, чтобы хватило надолго. А у нас тут жарко, не правда ли?

— Джим, идиот, он же рухнет, не добравшись до музыкального раунда! — завопил Ангус.

— Это если он выдержит ту убойную дозу кодеина. Он же принял четыре таблетки, а еще и столько выпил, — отметила Айона, с обеспокоенным видом морща лоб.

— Ребята! — сказал Джим, широко разводя руками. — Этот человек за свою жизнь принял больше наркотиков, чем сам Игги Поп[81], так ведь? От пары таблеток с кодеином и капельки виски он не станет захлебываться блевотиной в сортире.

Мэри пробралась к стойке с целой горой пустых кружек в руках и поставила их рядом с посудомоечной машиной.

— Только не в наших сортирах, которыми занималась лично я! А это правда тот самый тип, который раньше тут проводил викторину? Мне кажется, что у него не так много татуировок.

Они все беспокойно глянули на человека, который, пошатываясь, стоял за столиком ведущего. На нем был просторный черный свитер, скрывавший какие бы то ни было особые приметы.

— А сейчас… музыкальный раунд! — объявил он.

— О, классно. Назовите, откуда это соло на ударных инструментах, — со вздохом сказала Мэри и снова отправилась собирать пустые кружки.

С той стороны, где сидели администраторы рок-групп и остальной контингент такого рода, послышался несдержанный вопль восторга, а риэлторы, казалось, занервничали. Было похоже, что каждая команда прихватила с собой подружку, чтобы та помогла им с вопросами о популярной музыке, и сейчас именно в ее дрожащие ручки передавался лист с вопросами.

— Ангус, мне кажется, это не он, — медленно проговорила Айона. — Наверно, Брайан дал номер не того человека. Если он начнет ставить фрагменты из мюзиклов Эндрю Ллойда Уэббера, то у нас тут начнется бунт.

— А сейчас я поставлю для вас десять коротких отрывков из известных песен, — объявил Доктор Кит, прокашливаясь от слизи, — и спрошу у вас: из каких рок-композиций взяты все эти стоны, напоминающие оргазм?

Из того угла возле мужского туалета, где сидели люди в коже и заклепках, раздался дружный вопль: «Вооууаааф!»

— Нет, ты прав, это явно тот же самый тип, — согласилась Айона, — и, могу поспорить, первым отрывком будет мой любимый кусок, где играют на терменвоксе.

— Спорим на пятерку, — сказал Ангус. — У него их должно быть много, а то бы ему не имело смысла делать раунд из десяти вопросов.

— Номер один!

Из стареньких колонок раздалось глухое потрескивание, а потом рывком заиграла кассета в магнитофоне, и все услышали завывающий звук из космоса и столь нее впечатляющий вопль мужчины, неубедительно имитирующего оргазм, адский грохот барабана и звуки, которые можно было принять за столкновение поездов.

— А, а, а, АА! — простонал Роберт Плант.

— Скууи, скууииии! — продолжал свою партию терменвокс.

— О’кей, наличными свой выигрыш получишь перед закрытием, — признал свое поражение Ангус.

Мэри вышла на улицу и стала медленно собирать стаканы, а кругом с видом конспираторов все кому-то звонили по мобильникам.

— Только не говори, что Ангус поручил тебе следить за телефонными звонками, — сказала Айона, бодро хватая с выставленного на улицу столика три кружки сразу пальцами одной руки.

В те вечера, когда ни она, ни Нед не могли прийти на викторину, Джиму (как правило) поручали послушать музыкальный раунд, а потом он выбегал на улицу, звонил им и пел в трубку прозвучавший отрывок, после чего вбегал обратно и выдавал в качестве ответа то, что смогла предположить Айона, исходя из его невразумительного исполнения и несколько перефразированного текста песни.

Как будто в подтверждение ее догадки, молодой банковский служащий со смущенным видом начал бормотать в трубку: «Да ты что, Кэролин, ты наверняка знаешь, там идет вот так: диддли-диддли, дуфф, дуфф, а, аа аАА! Да нет, я над тобой не издеваюсь, ты что! Там все так и было!» Пауза. «Нет, я не выпивши».

— А Тамара сегодня должна быть? — спросила Мэри.

Айона скривила лицо.

— Я как-то не совсем уверена. Она сказала, что заявится, если будет много посетителей, но если у Габриэла сегодня свободный вечер, то они наверняка захотят побыть вместе.

— Угу.

Наступила короткая пауза: они обе с тоской вспоминали тот непродолжительный период в своей жизни, когда не быть рядом с любимым оказывалось физически невыносимо. Айона помнила, как утащила у Ангуса рубашку и каждую ночь во время каникул зарывалась в нее лицом, не в силах дождаться начала семестра; Мэри думала о том, как по вечерам тайком наблюдала, как Крис плавает в университетском бассейне, — она мысленно повторяла каждое его движение.

Кажется, это было так давно.

Везучая, везучая Тамара.

Айона сердито встряхнулась.

Везучая Айона, у тебя такой славный парень и классная работа. Помнишь?

— Да, но, слушай, Мэри. У нас хорошие новости — нашли заместителя нашей Чарм. Тамара, перед тем как уехать со своим Божеством Рока и Выпечки, сказала мне, что нашла парнишку, который может работать в баре, — он студент, приятель ее брата.

Мэри вскинула темную бровь и нагрузилась пивными кружками. Она становилась настоящим профессионалом.

— Ну, Джим сможет почувствовать себя совсем зрелым мужем, поскольку он теперь будет помыкать прыщавым студентом.

Из паба снова донеслись стоны и грохот барабанов.

— Эх, я могла бы выиграть у Ангуса еще пятерку, — сказала Айона. — Так и знала, что сейчас будет «Рокет Куин» группы «Ганз’Н’Розез», — и тем самым помогла молодому банковскому менеджеру, который тут же это записал.

— Не знаю, что у него пойдет дальше, — сказала Мэри, убирая со стола. — Что вообще может следовать после великих рокерских оргазмов?

Айона внимательно посмотрела на Мэри, пока та стряхивала в пепельницу скорлупу от фисташек. Сейчас она казалась удивительно спокойной. Целый вечер она не упоминала Криса, не пыталась горько острить на тему того, что ей стоит обратиться в службу знакомств. Может, к ней можно обратиться за советом по поводу отношений с Ангусом? Или ей это только повредит?

— Мэри, — неуверенно начала она, — было бы здорово, если бы мы с тобой могли…

Ну и что именно ты ей собираешься сказать? Помоги мне, пожалуйста, — я как-то засомневалась, что хочу устроить все это представление с роскошным белым платьем и тому подобным?

Мэри посмотрела на нее.

— Если бы мы что?

— Мм, ничего, — сказала Айона. Она торопливо улыбнулась, всем своим видом показывая: «Да так, ничего особенного».

— Так что в следующий раз мы пойдем в «Лягушку и незабудку», ладно? Просто этот паб был так недалеко от дома Чарли, — умоляющим тоном говорил в трубку смущенный банковский служащий.

— Я собираюсь насчет этого поговорить с Тамарой, — мрачно заявил Ангус.

В баре началось нечто невообразимое, когда Доктор Кит записал результаты первого тайма и все отправили своих подружек за пивом. Ангус, Мэри, Айона и Джим работали за стойкой, стараясь по возможности не задевать друг друга, когда ходили туда-сюда на своей тесной площадке.

— Насчет чего? — спросила Айона. — У нас снова заканчиваются кружки. Джим, ты не мог бы пойти и собрать со столиков кружек, пожалуйста?

— Да-да, подожди… — Под каждым из трех кранов с лагером находилось по кружке, и Джим поглядывал на них весьма беспокойно — отчасти еще и потому, что позади него стояла Мэри, в руках у которой было еще три кружки, а на лице — то самое выражение, которое, по его представлению, видит обычно на лице своих соперников Михаэль Шумахер, глядя в зеркало заднего вида.

— Насчет вот этих прогулов. Она сказала, что сегодня придет, или как?

— Мне кажется, она не говорила, что обязательно придет, — выступила в ее защиту Айона. — Она собиралась только в том случае, если у нас тут будет много народу.

— Ну и? — Ангус махнул в сторону зала свободной рукой, — другой он держался за рукоятку пивного крана. — И что вот это? Спокойный вечерок? Она просто отлынивает.

— Ангус, как же она может узнать, что у нас столько посетителей? С помощью телепатии?

— Да, я думаю, именно так она и должна об этом узнать. Разве карты таро не должны ей как-то намекнуть, что в сфере работы намечается в ближайшем будущем некоторое оживление?

— Ну, позвоню я ей тогда, — резко ответила Айона. Она не могла не согласиться с Ангусом, — даже такому рассеянному существу, как Тамара, надо понимать, что они уже еле держатся на ногах. Именно в такие вечера она чувствовала, что узы дружбы становились совершенно зыбкими, и ее просто выводило из себя, что она, несмотря ни на что, пытается не дать им окончательно развалиться. На самом деле, если представить их компанию в виде плота из пустых бочек, то Тамара уже готова была оторваться от них и поплыть по течению одна, и единственное, что связывало ее пока с остальными, пусть и ненадежно, была вытянутая нога Айоны.

Из громкоговорителей раздалось путающее потрескивание, и толпа мгновенно притихла.

— Ну вот и результаты…

Айона и Ангус прекратили ворчать себе под нос и посмотрели друг на друга. Сейчас по голосу Доктора Кита можно было предположить, что ему на голову накинули одеяло, а говорит он по-валлийски.

— Он не здоров, да? — заметил Джим, поставив перед ними кружки. — Для доктора-то.

Раздался глухой звук, а затем и лязг, — микрофон упал на пол.

— Проклятье, — прошипел Ангус.

Айона глянула на толпу, все еще толкавшуюся у стойки, и решила, что воскрешением умерших будет заниматься Ангус. Ей, кажется, уже не справиться, после всего прочего, еще и со скоропостижной смертью ведущего.

— Добрый вечер, что будете брать? — спросила она стоявшую ближе всех утомленную девицу, но, только та собралась перечислить все виды предлагаемого пива, Айона отвлеклась от посетительницы, потому что увидела, как из переполненного зала ей махнула рука.

Как только толпа дружно отхлынула от стойки, чтобы получить назад свои листочки с ответами и узнать полученные баллы, так что остались только несколько девиц, Айона увидела, что зовет ее Тамара. Она пришла с парнем, — как показалось Айоне, ему было двадцать — двадцать один, ну и, что само собой разумеется для человека, у которого на руке повисла Тамара, он был из тех миловидных темноглазых красавцев, которых обычно снимают для рекламы мужского белья.

— О Господи, — пролепетала Мэри, посмотрев туда же, куда и Айона.

— Это еще кто? И где Габриэл? И знает ли он об этом? Мэри? Мэри? Ты меня слышишь? — Айона повернулась и посмотрела на Мэри, но та просто пожирала глазами стоявшего рядом с Тамарой парня, хотя кружка с «Фостерс» уже переполнилась и пиво вытекало на поднос.

Ну, значит, с нами снова прежняя Мэри. Все гораздо лучше, чем предполагала Айона.

— Ты знакома с этим мужчиной? — насмешливо спросила Айона. — Точнее, с этим мальчиком?

— А, нет-нет, извини, не знакома, — ответила Мэри. — Вот черт, посмотри, что я из-за тебя сделала. Я никогда не научусь наливать пену так, как надо.

Айона прикусила язычок.

— Ребята, — с придыханием сказала Тамара. Она всегда без проблем могла пройти к стойке. Мужчины расступались, чтобы получше рассмотреть ее, а женщины отходили, чтобы избежать невыгодного сравнения. — Привет, я не могу задерживаться, меня снаружи ждет Габриэл. Я просто хочу представить Ангусу Лайама.

— Привет, Лайам, — сказали Мэри с Айоной в унисон.

— Привет, — ответил Лайам. Он махнул им широкой ладонью и улыбнулся.

Айоне показалось, что Мэри взвизгнула, — может, и просто послышалось.

— Ангус пошел помочь ведущему викторины, — сообщила Айона. — Ему что-то стало нехорошо.

— Боже, да у нас сегодня от посетителей отбоя нет, — с интересом отметила Тамара. — Ты видела, что в углу сидит эта самая, ну, из «Таймс», и с ней обозреватель баров из «Тайм аут»?

— Правда? — спросила Айона. — Где?

— Вот там, смотри. — Тамара указала на них своим длинным пальцем. Айона с замиранием сердца отметила, что на пальце у нее было новое серебряное кольцо.

— А откуда ты их всех знаешь?

Тамара нахмурилась.

— Хм, да их все знают. С ним я работала, а одна моя знакомая снимает квартиру вместе с ней. Знаешь, мне, наверное, нужно составить какое-то пособие, чтобы Ангус знал, кто к нам приходит. А то он вполне может им нахамить по поводу блюд, которые они выбрали, или еще чего-нибудь в таком роде, и мы останемся без благосклонной статьи. Может, мне стоит с ним поговорить?

— Ну, все мы плохо запоминаем лица, — сказала Айона, выступая в его защиту. — А у нас действительно много посетителей… — Иногда Тамара явно перегибала палку.

— Но в любом случае здорово, что они пришли. — Тамара не замечала, что на ее слова как-то прохладно стали реагировать. — Карты правду сказали про викторину, — я знала, что все будет отлично. Правда, Лайам? — По привычке она вцепилась в руку своего спутника, но потом, как будто вспомнив, кто стоит рядом с ней, тут же отпустила его. — Ну не важно, так я хотела вам представить, это Лайам, друг моего брата, и он может работать в баре, ведь так, Лайам?

Лайам, к его чести, добродушно закатил глаза и сказал:

— Я сам говорить умею, Там.

Затем он обратился к Айоне, так-как Мэри пришлось, хоть ей этого так не хотелось, отправиться в подвал за льдом, поскольку подружка кого-то из участников викторины попросила четыре водки с тоником. Да, со льдом и с лимоном.

— Да, я уже работал в баре, могу показать рекомендации, если хотите, и могу приступить к работе, когда вы скажете.

— Ведь это просто замечательно, да?! — сказала Тамара, посматривая по сторонам, чтобы ее не застал врасплох Ангус, который так и мечтал сунуть ей в руки ключ от кассы. — Послушайте, мне пора бежать, Габриэл мне что-то собирается приготовить. Увидимся завтра! — И она умчалась, махнув на прощание полами длинного черного плаща.

Лайам остался у стойки. Он возвел глаза к небесам и снисходительно улыбнулся.

— Вы ее извините, она немного не в себе. Наверно, перекись плохо действует на голову.

Айона тут же инстинктивно почувствовала, что он им подходит. Лайам выглядел вполне приличным парнем. Но будь у него девять татуировок, ни одного переднего зубу, и приди он в бар с питбулем на поводке, достаточной рекомендацией было уже то, что этот мужчина, казалось, был совершенно невосприимчив к магнетическим чарам Тамары.

— Отлично, — сказала она. — Ты пришел в самый подходящий момент.

— Айона. — За плечом у нее стоял Ангус.

— Ой, Ангус, это…

— Нет, нет, нет и нет. На это нет времени. Слушай, Доктор Кит потерял сознание. Я положил его у нас в кабинете, а Джим вызвал врача. Хм, ты не могла бы пойти и, это… — Он умолк, надеясь, что она поняла.

— Нет, — сказала Айона. Иногда совершенно не хочется воспринимать никаких телепатических посланий от близкого человека. — Нет.

— Ну пожалуйста, — сказал он, взяв ее за обе руки. — Я не попросил бы, если бы…

Айона посмотрела прямо в голубые глаза Ангуса. Он никогда не отводил взгляд, когда она так на него смотрела, и это была одна из причин, по которым она любила его. А лицо его казалось усталым и беззащитным, и вокруг глаз, заметила она, намечались морщины. Айона решила, что не стоит говорить ему о парне из «Тайм аута» и женщине из «Таймс». Как верно отметила Тамара, Ангус никогда не узнавал журналистов или телевизионщиков, но, может, это и к лучшему. Было бы хуже, если бы он их узнавал.

— Хорошо, — не задумываясь, ответила она. «Ну и что же ты сейчас согласилась сделать?» — Но я не гарантирую, что вопросы будут такие же интересные.

— Отлично! — Ангус обнял ее. — Мне кажется, он оставил список тем, и все это в папке, у него на столе. Хотя вопросы по проблемам сегодняшнего дня тебе, наверное, придется составить свои, — на этот лист он разлил последний стакан виски с лимонным соком, когда, э, потерял сознание. Да, чем могу быть полезен?

— Извините, — сказала блондинка, стоявшая в очереди первой. — Вот уже двадцать минут я жду один «Фостерс», два «Бек», один «Кроненберг», полкружки «Спеклед Хен» и «Бластэвэй».

— Что-что? — спросил Ангус.

— Это коктейль из «Каставэй» и «Дайамонд Уайт», — объяснила ему Мэри, поднимаясь по ступеням с новой партией напитков. — От трех бокалов этого коктейля выходишь на орбиту, а от четвертого сносит крышу. Кстати, биттер закончился, и в холодильнике не осталось белого вина.

— Таких напитков у нас не подают, — твердым тоном заявил Ангус. — Не возьмете ли вы вместо этого бокал вина?

— А я заказал поесть, и блюда все еще не подавали, — вставил словечко мужчина, стоявший за ней. — Четыре блюда грибных тарталеток.

Джим протиснулся сквозь оживленную толпу. От него неприятно пахло, и галстук у него был совсем не посередине.

— Ангус, его снова стошнило, — сказал он, — и не мог бы ты передать мне швабру из-за стойки? Спасибо. Кстати, а ту Айонину черную курточку можно стирать? ту, что она оставила на стуле?

— Здравствуйте, — обратился Лайам к Ангусу. — Меня зовут Лайам. Тамара пригласила меня сюда работать. Вам нужен еще один человек за стойкой? Или вы хотели бы вначале посмотреть рекомендательные письма?

Ангус со стуком открыл кассу, достал ключ, с которым обычно работала Тамара, и тут же передал его молодому человеку.

— И вот наконец последний вопрос шестого, нового раунда — раунда «Топ Джир»[82]. Если ваша машина сломалась на железнодорожном переезде, то что вам следует сделать в первую очередь: а) высадить всех из машины, b) завести ваше транспортное средство от аккумулятора сзади идущего автомобиля, с) попросить подругу пойти по рельсам в сторону поезда и остановить его или d) посмотреть в зеркала заднего вида?

Глава 29

— Айона, если ты сейчас не поедешь, полиция начнет нас огораживать лентой, как будто наша машина попала в аварию.

Нед хлебнул еще колы. В его голосе удивительным образом не слышалось ни малейшей агрессии, — не то что в голосе водителя машины, которая подъехала сзади.

Дергая рычаг переключения передач, Айона рассеянно думала, — мысли прорывались сквозь панический вопль, всегда раздававшийся у нее в голове, когда надо было проехать перекресток, — похоже, Неду каким-то образом удалось завязать мочевой пузырь узелочком на время занятий с ней. Он постоянно пил, но не разу не попросил ее остановиться на бензоколонке. Тогда как Ангус постоянно искал глазами места, где она могла бы припарковаться и выпустить его.

— У тебя от этого пожелтеют зубы, — сказала она, поворачивая руль изо всех сил, насколько только могла, и при этом наблюдая за потоком транспорта, проносившегося по Белхэм Хай Роуд как по скоростной магистрали. Управлять принадлежавшим Неду «мини» на маленькой скорости было примерно так же сложно, как управлять океанским лайнером «Куин Элизабет-2», поставленным на колесики. Айона видела, как мышцы у нее на руках напрягаются от усилий, и надеялась, что Нед это тоже заметил.

— Должна ли я… — неуверенно заговорила она.

Поток машин как будто поредел, сбросил скорость, — возможно, это говорило о том, что со стороны Тутинг-Бек подъезжает полицейская машина.

— Давай, давай, давай! — завопил Нед, и, отпустив сцепление так быстро, как ей позволяла храбрость, Айона со скрипом полетела к следующему светофору, выворачивая обратно повернутый до упора руль, — она чудом не задела пожилую леди, вышедшую с тележкой из магазина, — та с излишним оптимизмом отнеслась к знаку «учебная» на ее машине и не учла, что к прохождению поворотов Айона относится почти как пилот «Формулы 1».

— Да ты мастер, — проревел Нед.

— Спасибо, дружище. — Айона засияла, нажала на газ и слишком поздно выключила поворотник, так что загруженная своими заботами бабуля за рулем ехавшего сзади них джипа, которая как раз собиралась самым наглым образом их обогнать, еле-еле успела передумать.

Сейчас первостепенной задачей, которую ставила перед собой Айона во время урока, было произвести впечатление на Неда, а не просто избежать гибели на дороге. Гордиться тут особенно было нечем, но все же это оказалось весьма эффективным стимулом водить получше.

Гораздо больше ее беспокоило то, что она стала с нетерпением ожидать занятий с ним. Она не просто ждала — она тосковала. В духе самых ужасных баллад, Айона ощущала, как невыносимо тянется время между недолгими встречами, — в последний раз с ней такое было тогда, когда в их школе начал преподавать французский мужчина, первый во всей северной Камбрии учитель из Франции. Ее выводила из равновесия эта страсть, угрожающе кипевшая в ней, как горячее масло, и еще больше тревожило ее то, как накаляются эти чувства в перерывах между их одночасовыми встречами; пару ночей назад ей приснился сон, в котором Нед, раздетый до пояса, менял колесо на своем «мини», и когда он все-таки не превратился в Джимми Пейджа, как это обычно случалось, совесть вмешалась и разбудила ее.

Ну, может, совесть, а может и тот отдел мозга, который отвечает за ярость и раздражение, вызванные тем, что она таки усвоила правила замены колеса из «Справочника автомобилиста», изданного в 1975 году автомобильной ассоциацией. По которому он теперь ее экзаменовал перед сном.

Но как бы она ни мечтала украдкой об очередной встрече с Недом, тот тайный трепет, который Айона испытывала, находясь с ним наедине, все же не мог заглушить ужас, вызываемый у Айоны рулем и всеми сопутствующими механизмами. В некотором роде это было хорошо, потому что не давало получать от поездок слишком большого удовольствия. Даже ее официальный инструктор, Рон, такой обнадеживающий, непрерывно изрекающий риторические вопросы, не мог найти объяснения приступам паники, которые до сих пор с ней случались. (Хотя, скорее всего, если бы она внезапно осела, навалившись на руль, и завыла: «Ну почему же так, Рон? Почему я так боюсь водить машину?» — он в ответ сказал бы что-нибудь типа: «Так, Айона, а ты как думаешь, почему?»)

«Мини» с жужжанием ехал по Белхэм Хай Роуд, нерешительно болтаясь с одной полосы на другую.

— Да, разметка полос здесь совершенно непонятная, а? — нахмурил брови Нед, как будто прочтя ее мысли. — Так трудно понять, куда нужно двигаться.

Айона была абсолютно с ним согласна. Она совершенно не понимала, куда двигалась. И не только за рулем автомобиля. Сегодня утром, вместо того чтобы продолжать работу над свадебным коллажем для Мэтта и Линн, она решила обратиться к своему собранию старых номеров «Космополитэн» и поискать советы на тему того, что делать, когда влюбляешься в своего лучшего друга, но найти ей удалось только парочку развратных историй о лесбиянках, в стиле статей «помоги себе сам». От «Элль» тоже было мало толку, поскольку вопрос предполагаемой неверности рассматривался только с точки зрения моды, и совершенно ничего не удалось найти в «Мари-Клер». «Единственный умный иллюстрированный журнал» был, судя по всему, настолько умным, что решил вообще не рассматривать такие неприятные ситуации. Как можно, ведь в Гвадалахаре все еще работают малолетние проститутки с ампутированными конечностями.

Возможно, в «Компани» и «Нью Вумен» удастся найти что-нибудь подходящее, — подумала она, заметив вдалеке огни светофора, и снизила скорость, собираясь тормозить. (Водитель в машине сзади тоже резко нажал на тормоза, подумав, что она, скорее всего, только что сбила ребенка.) По правде говоря, — думала Айона, — это классическая проблема из жизни старшеклассниц. Если не учитывать того, что большинство старшеклассниц не живет со своим женихом вместе, и им не приходится учитывать в этом сложном уравнении и его. Может, стоит попросить Макси порыться у себя в библиотечке и поискать старых журналов?

— А Макси уже научилась водить? — спросил Нед, отыскивая в боковом кармане еще баночку колы.

Айона резко повернула голову в его сторону и тут же нечаянно повернула на полосу торможения.

— Макси? При чем тут Макси?

— Макси, твоя сестра. Которая все еще живет с твоими родителями. Немного похожа на тебя, но не такая болтливая. Волосы погуще.

Айона сглотнула и почувствовала, что краснеет. Ей будто обожгло щеки. Это становится просто нелепо. Если он мог по каким-то флюидам понять, что она думает о Макси, то на какие еще волны ее сознания он сможет настроиться? Мысль о том, что Нед читает ее мысли, привела Айону в ужас, но не особенно удивила. Он просто слишком хорошо ее знал.

— С чего это ты вспомнил про Макси? — Она старалась говорить непринужденно, но непринужденность вышла в духе Розы Клебб[83].

Нед удивленно наморщил лоб.

— Э, мы проехали мимо щита с афишами какого-то фестиваля, и я, наверное, начал вспоминать, как мы тогда взяли Макси на концерт в парке Биттс. Когда ты до смерти перепугалась, что она забалдеет от наркотиков и ее похитят «Ангелы Ада».

— Ей же было всего девять.

— В Карлайле нет «Ангелов Ада». И это все равно не оправдывало бы тебя за то, что ты отобрала у нее пирожок.

— Мама не сказала мне, что положила в коробку с завтраком булочки с шоколадом. Я подумала… — Айона умолкла. В тот момент наиболее убедительной версией казалось то, что Нед, наверно, сделал пирожки с какой-то дурью, но ей не хотелось добавлять: «И я подумала, что это ты ей дал пирожок, пидар протухший». А тогда она именно это и сказала, довольно громко, и повторяла до тех пор, пока не оказалось, что внимание толпы переключилось с выступавших на главной сцене «Сатан’с Викер Пигми» на их компанию.

— Да, Макси была просто в бешенстве, а? — Нед улыбнулся, протянул руку и включил поворотник, спасая тем самым ничего не подозревавшего велосипедиста. — Из-за тебя она не увидела выступления «Гобратс Файв». Ты так и потащила ее за руку. Господи.

— Ну, по крайней мере, ей не пришлось глотать желудочный зонд. — Айона помрачнела, поняв, что находится не на той полосе, где надо, и придется осторожно перестраиваться. Она повернула руль, насколько это только получалось, поскольку машина почти стояла на месте, и до смерти перепугавшийся водитель «фиата панда» бросил на нее очень недобрый взгляд. — Как вначале требовала мама.

Ей пришлось остановиться, поскольку на улице образовалась пробка, и она быстро бросила взгляд на Неда. В последнее время Айона строго ограничивала число торопливо брошенных взглядов. Странно, сейчас, когда она думает о том, что Нед балуется наркотиками, это кажется ей таким крутым и опасным делом, а ведь в школьные времена ее эти вещи раздражали и огорчали. И это называется, она повзрослела…

Айона признала, что за такое ее отношение к наркотикам отчасти в ответе «Лед Зеппелин», а не только Нед, а потом напомнила себе, что наркотики до добра не доводят. Да вспомнить только, что случилось с ребятами, которые снимались в «Просто скажи нет» на «Грандж Хилл»[84], несмотря на все эти их разговоры с серьезными лицами. Достаточно было им один раз познакомиться с нехорошим белым порошком, чтобы остаться без работы, — разве что изредка появляются они теперь в сериале «Обитатели Ист-Энда»…

— Знаешь, я уже забыла, когда в последний раз ходила на сейшен, — задумчиво сказала Айона. Два года назад? Три? Сколько же ей было лет? Может, теперь уже и не говорят «сейшен»? Она торопливо продолжила, опасаясь, что это слово все же вышло из употребления. — А ты в последнее время не ходил что-нибудь хорошее послушать?

— Ну да, было дело, пару раз. Как-то не особенно запомнилось. — Нед предпочитал слушать ту музыку, которую обычно исполняли в совершенно непривычное время суток в маленьких душных пабах. Царапающий слух ритм-энд-блюза, гаражные команды, паршивая техника, музыканты визжат в ответ на вопли зрителей. В родном городе они часто ходили по таким заведениям, и их совершенно не волновало, что они могут оглохнуть, стоя так близко к динамикам, но у Ангуса было правило — игнорировать пабы, где не дают зайти в сортир, если ты еще ничего не купил.

«Сейчас Нед — последний мостик, который связывает меня с молодежной культурой», — подумала Айона, внезапно ужаснувшись.

— Я теперь никогда не хожу на концерты, — произнесла она почти шепотом.

— Ага, ну, это не так и страшно, потому что большинство твоих любимых музыкантов уже умерли. Ты серьезно решила поворачивать за угол на третьей передаче?

— А нельзя?

— Нельзя.

Айона слишком поздно понизила передачу, и в ответ на это раздался протестующий скрежет двигателя.

— А это нормально, что он издает такие звуки? — спросила она, борясь с рулем, — есть же хоть какой-то шанс, что так бывает на каждом повороте.

Нед, казалось, глубоко задумался.

— Слушай, я и не знаю. Может, с ним что-то случилось.

Нед единственный из знакомых ей мужчин совершенно не разбирался в автомобилях. Благодаря этому заниматься под его руководством было просто идеально.

— Думаю, мне надо спросить у Ангуса, — признал он, без особого интереса в голосе. — Мне бы не хотелось, чтобы он подумал, что я вожу эту маленькую леди на развалюхе.

Ангус. Айона поискала в своем сознании чувство вины, но обнаружила только раздражение. И вот тогда появилось чувство вины.

— Последняя команда… группа, — она решила использовать слово «команда», которое звучало не так занудно, — хм, команда, на которую я хотела сходить, за два года выступала в Лондоне три раза, и когда мне наконец удалось заставить Ангуса неопределенно обещать сводить меня на них, группа развалилась. Да нет, я не скажу тебе, что за группа, а то ты только посмеешься.

— Сказала бы мне, я бы пошел с тобой. Налево, налево!

— Не пошел бы. — Айона с трудом повернула, перехватывая руль руками. Нед, в отличие от Рона, не предупреждал ее о том, с чем предстоит встретиться впереди. Да он и сам не замечал, что там. — В любом случае, — продолжала она, когда машина благополучно повернула за угол, — Ангус просто обязан сопровождать меня на такие мероприятия, не так ли?

— Нет, если речь идет о той группе, на которую, как я подозреваю, ты собиралась. Все эти мини-юбки, расшитые блестками, и мерцающие тени для глаз, да?

— Не в этом дело. Я же хожу с ним на соревнования по крикету. Я сижу и смотрю бесконечные фильмы о подводных лодках.

— Ты так и не выключила поворотник. Тебе уже сообщили, когда будет экзамен?

— Нет, — машинально ответила Айона.

Это была ложь. Она уже знала предполагаемую дату экзамена. На самом деле Рон записал ее на экзамен сразу же после того, как она показала ему сертификат о сдаче теоретической программы. Сто процентов. Она безошибочно ответила даже на вопросы о лошадях на дороге; тест Айона написала за шестнадцать минут, включая проверку.

— Скажи мне, когда будет экзамен. Я не стану сообщать Ангусу.

— Я же говорю, что не знаю дату экзамена.

— Айона, прекрати, а? Я же тебя знаю. — Нед допил баночку колы. — Ты получила уже больше дипломов, чем я за всю свою жизнь приготовил обедов. Ты единственный человек, который, как мне известно, успевал написать сочинение черной пастой, вписывая цитаты синей, и выйти из класса, пока я успевал только подписать свою фамилию на каждом листе бумаги.

— Да заткнись ты.

— Но это правда. Для меня ты всегда будешь одиннадцатилетней зубрилкой, какой бы взрослой ты себя ни воображала.

Айона покраснела, и тот сахарный сироп, который кипел у нее в животе, выплеснулся вверх и заполнил грудь. А потом ее будто ледяной водой окатили: до нее дошло, что он так говорит, рассчитывая, что они оба понимают, что это шутка, — еще хуже, чем если бы он ничего не сказал. Из ее горла невольно вырвался разочарованный стон, — к счастью, его заглушил визг передач.

— Так что? Когда ты сдаешь экзамен?

— Предположительно через двенадцать дней. — Слова сами вылетели у нее изо рта, — честное слово, невозможно от него что-то скрыть. Нед просто вытаскивал секреты из ее головы. Хорошо, что только ее собственные секреты. Айона фыркнула носом, возмутившись собственной слабости. — Но я его могу отменить. Я не пойду сдавать, если будет хоть малейшая возможность провалиться. Не считая форсмажорных обстоятельств, естественно.

Они доехали до конца улицы, и Айона остановилась, чтобы пропустить нескольких женщин с колясками, собиравшихся переходить улицу.

— Останавливаться нужно только примерно в десяти футах от них, — отметил Нед. — Даже если они бегом понесутся с колясками, им понадобится как минимум три минуты, чтобы…

— О’кей, о’кей!

Наступила более длительная пауза; они ждали. Нед барабанил пальцами по баночке тоника, как будто решая, может ли его организм вынести еще некоторую дозу кофеина.

— Нед, пожалуйста, не рассказывай Ангусу про экзамен, — попросила Айона. — Я хочу, чтобы он все узнал уже после того, как я получу на руки сертификат о сдаче экзамена.

Нед ничего не ответил.

— Он так, хм, уверен, что я сдам с первого раза, — продолжала Айона, — она всегда считала, что если по ее вине воцарилось молчание, то надо его как-то заполнить. — А я нет. Я не настолько уверена.

— Ты не хочешь его огорчать, — рассудительно заключил Нед.

Ты не хочешь, чтобы он знал, что у тебя тоже иногда что-то не получается.

Айона нахмурила лоб. Проклятый внутренний голос. Черт возьми, это влияние Тамары.

— Да я просто не хочу выслушивать все эти разговоры, типа «А, в Лондоне с первого раза никто не сдает». Меня это раздражает еще больше, чем «водить начинаешь учиться уже после того, как сдашь экзамен». Но даже и это не так меня бесит, как слова: «А чего же ты надеялась добиться?» Я постоянно все это выслушиваю. Почему, как только человек научился водить, он тут же забывает, как когда-то тоже этого не умел делать? Ненавижу обладателей водительских прав. То есть, — добавила она, — тебе я это все рассказываю только потому, чтобы меня кто-то подвез после экзамена.

Позади них загудела машина. В низеньком «мини» этот звук показался воем мегафона. Айона поскорее отъехала и завернула за угол, царапнув при этом колесом по бордюрному камню.

— Побереги кузов, — любезно попросил Нед.

Если бы только кузов.

— Возвращаемся в паб? — с надеждой спросила Айона.

— He-а, поедем ко мне.

Сердце у Айоны дрогнуло, как плохой рычаг переключения передач, а нога соскользнула с педали газа и запуталась в проводах, болтавшихся под рулем; машина, резко снизив скорость, ударилась о «лежачего полицейского». Она не осмеливалась взглянуть на Неда. Не важно, пошутил он или нет, но на лице у нее сейчас такое выражение, которого ему лучше не видеть.

— He-а, лучше поехать в паб, — сказал Нед, как будто что-то припоминая. — Я велел Рику и Марку сегодня готовить горячие блюда, — пусть учатся, но мне как-то не верится, что Габриэл сможет заставить их не отлынивать.

— А в каких ты отношениях с Габриэлом? — непринужденным тоном спросила Айона. В ладонях у нее стучала кровь, а руки от пота прилипали к рулю. Нед был единственным человеком, до сих пор не опрошенным Мэри на тему «Насколько вы ненавидите Габриэла?», потому что та никак не могла застать Неда без поварского ножа в руках. — Кухня-то у нас маленькая.

Нед пожал плечами. Аналогичный жест он делал и губами, отчего казался очень суровым жителем северной Англии.

— Он меня устраивает. Хороший повар. Не уходит до тех пор, пока на кухне все не будет в порядке, чего я об остальных наших придурках сказать не могу. Надеюсь, что он не испакостит жизнь Тамаре, но ведь она и сама не совсем ангел.

— Согласна, — сказала Айона. — Но ты разве не…

Она остановилась, услышав очень громкий звук работающей сигнализации.

— О, как же я это терпеть не могу! — воскликнула она, включая стереосистему. — У нас на улице на одной машине такое постоянно случается, в любое время суток. Помнишь, как однажды Ангус выкинул из окна нашей кухни горшок с базиликом, в четыре утра, и разбил заднее стекло…

— Своей «интеграле», ну да, помню. — Нед сгорбился, перегнувшись через ручной тормоз. Айона рискнула на секунду оторвать глаза от дороги. Казалось, что Нед собирается погладить ее по щиколоткам.

— Ты что, хочешь меня пощупать, а? — спросила она тоном провокатора. Из проезжавших мимо машин на них пялили глаза. На «мини» Неда люди смотрели часто, — обычно они просто не могли поверить, что такая машина в состоянии преодолевать «кочки», ограничивающие скорость, — поэтому Айона особенно не обращала внимание на любопытствующих.

— Я что, не выключила поворотник? — сказала она, думая при этом, что хорошо бы было, если бы он не увидел волосы, торчавшие у нее вокруг щиколоток в тех местах, которые она недостаточно тщательно побрила. — Господи, что толку от автомобильной сигнализации? На нее все равно никто ни малейшего внимания не обращает, да? Воет на полную мощность, и никто даже не выбежит глянуть, не с их ли драгоценной машиной что-то стряслось. — Она глянула в зеркало заднего вида. Люди все так же смотрели на их машину.

— Нет, мне это никак не сделать, — Нед вздохнул и выпрямился.

— Чего не сделать?

— Не разобраться, какой нужно отключить провод.

— Ты это о чем? — нахмурившись, спросила Айона; на кассете как раз попался тихий момент, и было слышно, что сигнализация все так же верещит, — такой неприятный звук, две повторяющихся ноты, от которых вот-вот начнется мигрень. Малыш с игрушечной флейтой не так действовал бы на нервы. Может, людям стоит просто оставлять на заднем сиденье автомобиля своих детишек с пластмассовыми дудками. Проблема угонов была бы закрыта. — О Господи, Нед, здесь же кольцевая развязка. Когда мы сюда в последний раз ездили, ее не было.

— Была. Поезжай прямо. Хм, ты, наверно, сорвала оплетку проводов или что-нибудь в этом роде, потому что мне никак не выключить сигнализацию.

— Это наша сигнализация? — Айоне стало настолько неловко, что ее как будто накрыло горячей волной, — и она решила выключить магнитофон, чтобы самой в этом убедиться. Кассета никак не выключалась. Вой на двух нотах не прекращался. Еще раздавался рев, похожий на пароходную сирену.

— О Господи! — взвыла Айона, перекрикивая объединившие свои усилия магнитофон и сигнализацию. — Да я сейчас умру от стыда! Мне придется разбить машину, чтобы положить конец этому унижению! А чтобы вернуться в паб, нам нужно ехать по Лэдброк-Гроув! О Господи! — Она искала глазами место, где можно было бы припарковаться. Где угодно. Под деревом или вроде того.

— Айона, только не останавливай машину, — торопливо сказал Нед. — Со мной такое уже было один раз — я остановился, и все перестало работать. На станции техобслуживания три недели только разбирались, что с ней случилось. Не останавливай эту проклятую машину! — завопил он еще громче, когда они проезжали мимо такой манящей стоянки возле супермаркета. — И сделай магнитофон потише, а то подумают, что мы ямайские мафиози с испорченным музыкальным вкусом.

— А что будет менее позорно? — пылко спросила Айона. — Ехать по Лондону на машине, врубив на полную «Кашмир», или на машине, на которой явно сработала сигнализация?

Нед неубедительно улыбнулся.

— Слушай, вряд ли кто-нибудь решит, что мы ее угнали.

— Это меня не утешает. — Айона ничего не могла поделать со своим голосом — он почти переходил в визг.

— Мы просто попросим Ангуса посмотреть, что с ней случилось, — проревел Нед, заглушая первые такты десятиминутного гитарного соло.

— Нет! — тут же заорала Айона, хватаясь за руль. Если Ангус увидит, в каком состоянии эта машина, он больше не допустит, чтобы она занималась с Недом, и это для нее все решило. Абсолютно. — Я еду в паб!

— Через центр Лондона? — потрясенно спросил Нед.

— Ну раз это необходимо!

— Молодчага!

Айона вцепилась в руль и почувствовала, что под мышками у нее течет пот. Как-то так получалось, она и сама не знала почему, что с Недом было ездить чуточку менее страшно.

И она могла приехать обратно через центр Лондона.

И она ехала обратно через центр Лондона.

Нед открыл еще одну баночку колы и улыбнулся ей.

Глава 30

Лайам, несмотря на свой юный возраст, умел так посмотреть на Мэри, что все мышцы ее тела, начиная от горла и ниже, сжимались от порочного желания, и в довершение всего этого в животе возникало болезненное ощущение. Проработав с ним в одну смену несколько недель, Мэри, несмотря на свою привычку никогда ни во что не верить, постепенно поняла, что она интересует его не только как товарищ по работе.

Не то чтобы он бросал на нее «взгляды соблазнителя», тогда как Габриэл напряженно смотрел на Тамару горящими глазами каждый раз, когда передавал ей тарелку, — судя по всему, в выражении его глаз был скрыт особый смысл, но Мэри Габриэл в такие моменты сильно напоминал корову, которую срочно пора доить. Лайам не делал ничего особенного, он просто смотрел прямо на нее, а в его всегда полуприкрытых карих глазах скрывалось нечто, недоступное расшифровке, и Мэри понимала, что он легко может прочитать ее мысли. Вот почему она смущенно отворачивалась, — ей было совершенно ясно, и она ничуть не пыталась успокоить себя хоть каким-то сомнением в том, что он знает, и совершенно точно знает, что творится у нее внутри.

А внутри у нее пугающим вихрем трепетала страсть, настолько безумная, что Мэри никак не могла поверить, что все это происходит с ней, и еще больший сюрреализм этой ситуации придавало то, что Лайам — слишком молодой, слишком красивый, слишком классный, — кажется, ухаживал за ней.

Хотя она и понимала, что это дурно и неуместно, по целому ряду причин, весьма серьезных, — а то, что она состояла в браке, было лишь одной из них, Мэри чувствовала, будто ее несет теплый поток каждый раз, когда Лайам говорил с ней. А разговаривали они подолгу; каждый раз, когда Мэри и Лайам работали в одну смену, им казалось, что они болтали всего двадцать минут, а на самом деле пролетал уже весь вечер, — ей уже много лет не случалось вот так говорить о музыке, о книгах, о том, что для нее значат те или иные вещи. Мэри, видя его искреннее, серьезное ко всему отношение, ощущала свой возраст, но не особенно сильно; некоторые милые и наивные вещи, которые он говорил, вызывали у нее улыбку, потому что она вспоминала, как когда-то сама такое говорила, и так же убежденно.

Но что еще важнее, — Мэри с кривой улыбкой усмехнулась над самой собой, пока украдкой бросила долгий взгляд на Лайама, разгружавшего посудомоечную машину, — ему, помимо всего прочего, было девятнадцать, и от его безупречной чистоты и свежести ей становилось больно. Что-то гипнотически внушало желание прикоснуться к нему. Каждый раз, когда она оказывалась на расстоянии вытянутой руки от его кудрявых волос, или от нежных родинок на загорелых предплечьях, или от его мягких старых футболок, она прикладывала все усилия, чтобы не потянуться и не дотронуться до него пальцами. Так трудно было удержаться… А поскольку он работал в вечернюю смену, как и она, Мэри так часто приходилось стоять, сунув руки в карманы, что ей, как барменше, было не совсем удобно. В мыслях (по крайней мере) ей казалось, что лишь шаг — и она уже не будет только смотреть на мягкую линию изгиба его нижней губы, а прикоснется к ней своими пухлыми губами, и она боялась, что однажды мозг не уследит за телом и оно на самом деле сделает все то, о чем думала.

Ей было странно, что она не чувствует никакой вины. Честно говоря, Мэри чувствовала себя виноватой только в том, что совсем не испытывает чувства вины. Но она не особенно мучилась из-за этого и не считала, что обманывает Криса. Она настойчиво старалась вспомнить Криса таким, как он виделся ей прежде, и убедить себя, что он привлекательнее Лайама или более внимателен к ней, но это совершенно не получалось, — было лишь неясное чувство, говорившее ей, что это сильное, всепоглощающее влечение для нее так ново и неизведанно, потому что в последний раз она испытывала что-то подобное (к Крису) очень-очень давно.

И от этой мысли она замирала как вкопанная. И огорчалась.

Помимо его внешности, — а Мэри могла часами им любоваться, — замечательно в Лайаме было то, что он с ней по-настоящему разговаривал, — для нее это было совершенно непривычно. Он часами задерживался в пабе и болтал с ней, иногда приходил и тогда, когда была не его смена, прислонялся к стойке и поджидал, что она будет проходить мимо. Он не старался вскружить ей голову, и от этого казался еще обаятельнее. Они просто чудесно беседовали. Никто не кричал, не читал лекций, не пропускал мимо ушей ее слова, чтобы поскорее высказать свой следующий аргумент. Он просто хотел услышать, что она скажет. Лайам разговаривал с ней так, как будто она была такой же юной идеалисткой, как он, — Мэри, последние пять лет исполнявшая роли только Учительницы или Жены, почти забыла, что можно вот так просто беседовать.

— Мэри, где бы тебе на самом деле хотелось быть? — спросил он ее, когда они перед закрытием протирали бокалы. Марк мыл шваброй пол, а Ангус пересчитывал деньги в кассе, но Мэри почти не замечала их присутствия.

Ей пришлось задуматься. Где бы ей хотелось быть? Чего бы она хотела от жизни, помимо возможности платить за квартиру и ездить в отпуск? Нет, она больше не мечтала о сказочной любви. Или о семье. Ни о чем, по большому счету.

Мэри улыбнулась. Если бы такой вопрос задал кто-нибудь из ее друзей, она была бы уверена, что в ответ они ожидают услышать: «А, где-нибудь в Уондзуорте, если Клапам мне будет больше не по карману. Но дом обязательно должен быть с садом».

— Не знаю, — сказала она, сосредоточенно стирая с бокала грязную полосу. — Я думаю, что меня здесь все устраивает. Понимаешь, здесь — в широком смысле слова, и буквально — вот здесь. И я не собираюсь в ближайшем будущем отправляться в дальние путешествия. Я вообще, кажется, никуда не хочу больше ездить. — Это у Криса к двадцати девяти годам было два рюкзака и ни одного чемодана. Она прикусила уголок рта. Почему-то ей совершенно не хотелось рассказывать Лайаму о Крисе, хотя во время всех их разговоров мысли о нем так и крутились где-то на периферии ее сознания. А чего еще ожидать от этого поганого эгоиста.

— Неужели? — удивленно спросил Лайам. — Но ты же так много путешествовала.

Мэри перестала протирать бокал и задумалась.

— Э, да, думаю, да. — Она постаралась не добавлять: «Но я путешествовала с мужем, а не потому, что на самом деле хотела поехать». Лайам был таким простым и открытым, что она просто вынуждена была говорить правду, а не пытаться произвести на него впечатление какими-нибудь красивыми выдумками, и даже не стараться подстроить свой ответ, чтобы получилось то, что он хотел от нее услышать. Все это для нее было так ново, так обезоруживающе очаровательно.

— Все дело в том, что я не так уж и люблю путешествовать, потому что стоит мне приехать из аэропорта домой, лечь спать и проснуться на следующее утро, как самой уже не верится, что я куда-то уезжала, — медленно проговорила она. — Я, наверное, живу только реальностью. Если бы не фотографии, мне было бы трудно поверить, что все это на самом деле случилось со мной. — Она посмотрела на Лайама с улыбкой Джины Лоллобриджиды. — Знаешь, я никогда об этом раньше не говорила. Как мне кажется, я отношусь к людям, для которых существует только здесь и сейчас. Моего внимания хватает ненадолго. Одновременно я могу иметь дело только с чем-то одним, а то, чего я не вижу, просто для меня не существует.

Он наклонил голову набок.

— Тогда тебя не должны беспокоить муки совести.

— Нет. — Она взяла из ящика еще один бокал и сделала вид, что хмурится ему в ответ. — Совесть — это другое.

— Ты хочешь сказать, что легко совершаешь дурные поступки и начинаешь из-за них переживать только потом? Это удобно.

— Лайам, Лайам, Лайам, именно так и устроен ужасный мир взрослых. И мне так жалко. — Она отвернулась, стараясь скрыть улыбку и то, как вспыхнули у нее щеки. Он заставлял ее чувствовать себя миссис Робинсон[85], а ведь ей не было и тридцати.

— Ну почему ты постоянно рассуждаешь о своем возрасте, — мягко проговорил он. — Для меня он не играет никакой роли. Он просто не играет никакой роли, и точка.

— Скажи это Эсти Лаудер[86].

— Важно то, что тебе удалось сделать. — Лайам поставил на полку последний бокал и начал споласкивать в раковине тряпки. — Человек не перестает учиться, закончив школу. Каждый день нужно переживать что-то новое, оказываться в ситуациях, из которых сможешь что-то для себя вынести.

Мэри попыталась понять, что же она приобретает для себя, когда прекращает детские разборки по поводу того, где заканчивается площадка для игры в футбол и начинается место, где девочки прыгают на скакалке.

— И ты что-то для себя выносишь?

Он игриво улыбнулся и бросил на нее чувственный взгляд из-под своих длинных ресниц.

— Я стараюсь.

Мэри заставила себя приступить к запасному набору бокалов, чтобы совсем не потерять контроль над собой. Боже! Плохи дела, все почти как у Габриэла и Тамары! А кто же на них хочет походить? Хотя судя по тому, что рассказывал ей Лайам обо всех странных типах, которыми увлекалась до этого Тамара, — на кого он только не насмотрелся по субботам с утра вместе с Джошем, Тамариным братом, когда они были подростками, — Габриэл представлял собой значительный шаг вперед, — неженатый и при этом ростом выше шести футов.

Лайаму было что порассказать о Тамаре, — это вполне можно было считать еще одним среди прочих его выдающихся достоинств. Мэри и представить не могла, что в ранней юности Тамара следовала готическому стилю — черная одежда, длинные всклокоченные волосы, мрачное выражение лица.

Она отодвинула задвижку, на которую Ангус закрывал входную дверь, чтобы до утра оградить заведение от присутствия Сэма, и начала собирать стаканы со столиков, поставленных на улице. Немного поостыть на прохладном ветерке ей бы было сейчас весьма кстати. Конечно, если Лайам не застанет ее врасплох снаружи.

— Проклятье, я не могу это сделать! — заверещала Айона. Она выключила зажигание и так сильно рванула ручной тормоз, что тот оказался под углом почти девяносто градусов.

Она и Нед сидели молча, мотор постукивал. Хорошо еще, что они находились на тихой улочке, потому что ей вполне удалось перегородить проезд. К счастью, пока Айона пыталась выполнить маневр, оцениваемый в девяносто баллов — вписать машину за контейнером с мусором, — никто не проехал мимо. Айона вообще отказалась бы это делать в присутствии других машин, — они ей казались просто мишенями, в которые она наверняка попадет.

— Ты можешь сделать это, — спокойно сказал Нед. — Пять минут назад на Лонгфорд Роуд у тебя это получилось.

— Да, но тогда ты говорил мне, когда рулить, а когда… О, черт! Черт, черт, черт! — Айона прижала ладони к глазам, чтобы не заплакать от досады.

Она обязательно завалит экзамен. И ничего с этим не поделать. Она просто не в состоянии припарковать машину. Блин, даже совсем маленькую.

Нед рассеяно погладил ее по спине.

Вся бушуя от ярости, Айона надеялась, что он не почувствует, как от злости у нее между лопаток появилось горячее красное пятно, — сама она это отлично ощущала.

— Ты можешь это сделать, Айона, — сказал он успокаивающим тоном. — И ты знаешь, что ты можешь. Скорее всего окажется, — я же так хорошо тебя знаю, — что когда нужно будет произвести впечатление на экзаменатора, все встанет на свои места. И ты все сделаешь идеально. Ты же такая зубрила.

— Знаешь, отчего я сбилась? — мрачно спросила Айона, вскидывая голову. — Все эта задница Ангус. Он стал со мной это вчера повторять и рисовал схемы. Какой угол нужен, чтобы повернуть влево, какой угол для заднего хода… — Она с силой выдохнула через нос. «Ангус. Господи! Как было бы здорово, если бы хоть иногда минут на десять он переставал быть ее папочкой и становился ее парнем».

— Ты не сказала ему, что все будет уже в пятницу?

— Нет, — отрезала Айона. — Не сказала. Поскольку ты сейчас наверняка спросишь про маму, — ей я тоже не говорила. Я же не совсем дурочка. Когда я решу разместить в «Камберленд Таймс» объявление, с радостью сообщающее о моих запоздалых занятиях вождением, я сделаю это сама.

— Ладно, хватит, ты устала. — Нед сжал ей плечо. — Уже очень поздно. Глупо с моей стороны, — нам не стоило заниматься после того, как ты целый день работала.

— Да нет, все в порядке. — «Ты-то не знаешь, что я всю неделю ждала этой унизительной пытки». Она посмотрела на него и почувствовала, как внутри у нее что-то пылает. В свете уличных фонарей от выступающих скул Неда падали тени, и от этого глаза его казались еще темнее, чем обычно. Нед ни капли не напоминал «папу».

— Спасибо, что ты поехал со мной заниматься. И это целый день отпахав у горячей плиты. Ты же наверняка до смерти умотался.

Он улыбнулся и хлопнул ее снизу по подбородку.

— Ну что ты. Я же хочу тебе помочь. А когда ты сдашь, будешь забирать меня с вечеринок.

— Да, конечно. — Айона почувствовала, что в голове у нее разгорается ужасный скандал, — хлопают двери, звучат невнятные угрозы. Что она должна со всем этим делать? С ним ей так здорово. Но все же в этом было что-то неправильное.

Она разрешила себе снова бросить украдкой взгляд на Неда и почувствовала, как замерло у нее сердце, когда он улыбнулся ей.

Может, ей просто стоит сходить к кому-нибудь из Тамариных медиумов.

Э… вот здорово. Нет, не надо.

— Обратно в паб? — невесело проговорила Айона.

— Как только ты задним ходом заедешь на ту большую площадку, то да, — сказал он так, как будто предлагал самое благоразумное в мире решение.

— Не-ее-ед, не на-а-адо! — заскулила она.

— Ладно, послушай. — Нед положил руку ей на колено, и у Айоны по всему бедру пробежали мурашки. — Если ты припаркуешь машину вот там, то, когда мы вернемся в паб, я приготовлю тебе великолепное шоколадное суфле.

Шоколадное суфле в сравнении с «О, очень хорошо! Не говори глупостей, Айона, конечно, у тебя есть способности. Побереги мой бампер! О Господи, что ты делаешь? Что ты…? Ты что, читать не умеешь? Черт! Проклятье!»

Да тут даже не приходится говорить о какой-то конкуренции.

Айона посмотрела в зеркала, глубоко вдохнула и снова завела двигатель.

«Может быть, тебе стоит руководствоваться тем, как ты сдашь экзамен, — сказал какой-то голосок у нее в голове. — Если ты сдашь хорошо, то никак не благодаря Ангусу. И может быть, это будет говорить о том, что Нед заставляет тебя проявить твои лучшие качества.

И может быть…»

Айона вздрогнула от такой порочной мысли и сняла машину с ручного тормоза.

— Лайам, ну ты и враль, с этим насосом все в полном порядке, — сказала Мэри. В качестве доказательства она тряхнула банкой, в которую налила пиво. — Ты обманом заманил меня в погреб и даже заставил меня продемонстрировать мою безобразную огромную задницу, поскольку мне пришлось спускаться по этой лесенке после тебя.

— И она была так прекрасна, — протянул он, прикрыв ленивые карие глаза.

У Мэри рот было открылся от возмущения, но она сглотнула и почувствовала, как забилось сердце. «Успокойся успокойся. Тебе двадцать семь лет».

— Ну вот. — Она взяла со ступеней тряпку и махнула в его сторону. До этого она изо всех сил старалась не оставаться с ним наедине, — да, это был мазохизм, — и сейчас она не собиралась перед всеми открываться. «Будь взрослой».

Она постаралась улыбнуться с покровительственным видом, но улыбка получилась веселой и сладострастной. Проклятье.

— Мне нужно вымыть восемьдесят три пивные кружки, а тебе разобрать запасы вина. Или ты хотел, чтобы я тебе и с этим помогла?

Он подошел на шаг ближе.

— Может быть. Но я тебя не для этого позвал сюда.

— Неужели? — слабым голосом спросила Мэри; она не могла поверить в то, что должно было сейчас произойти, но не сомневалась, что будет именно это, поскольку по собственному опыту знала: вот так соблазняют в девятнадцать лет.

— Я позвал тебя сюда, потому что хочу поцеловать тебя, — просто сказал он, забирая у нее из рук тряпку.

Мэри в отчаянии посмотрела в его карие глаза, которые сейчас казались черными, — так расширились у него зрачки, — и эти глаза были совсем близко. Она тоже хотела, чтобы он поцеловал ее, очень хотела, но сомневалась, что ей стоит на это соглашаться.

— Лайам… — Она слышала, как наверху кто-то моет шваброй пол, сердито ударяя по каждому плинтусу.

Он протянул левую руку, провел пальцами вдоль ее щеки, и ладонь остановилась у нее за ухом. Лайам легким усилием притянул Мэри к себе, запустил другую руку ей в волосы, чтобы она не могла уклониться, и поцеловал ее.

Перед тем как их губы соприкоснулись, Мэри вдохнула запах его кожи и тут же почувствовала слабость. Вовсе не из-за того, что его пальцы были у нее в волосах, не могла она оторваться от него, — не хотела и не стала бы, даже если бы ее тело не оказалось таким беспомощным, как сейчас.

За все двенадцать лет с первого свидания ее никто никогда так не целовал. Лайам делал это поистине сказочно. Рот его был одновременно и теплым, и прохладным, губы плотно прижались к ее губам, а язык сладострастно изучал ее губы, ее рот, — он прикасался к ней так легко, и одна ладонь так и оставалась у нее в волосах, а другая скользнула ей на копчик. Мэри ощущала себя совершенно невесомой.

Лайам на мгновение остановился и оторвался от нее, и Мэри ощутила то истеричное чувство страха и обиды, которое чувствует младенец, когда мать забирает бутылочку. Но он остановился лишь ненадолго, — быстрым, решительным движением обвил рукой ее талию и пошел, увлекая ее с собой, к дверям винного погреба; он прижал ее к двери и ласкал губами ее теплую и мягкую шею, а руки его путешествовали по всему ее телу.

Мэри закрыла глаза и постаралась не думать о том, почему между ними оказалась будто бы бутылка вина, которая сейчас нежно, но ощутимо уткнулась ей в пах. И о том, как она смогла так расставить ноги. И в какой момент она встала на цыпочки, не ощущая при этом ни малейшего напряжения в икрах, чтобы это изумительное давление оказалось направлено под самым удачным углом. И когда его рука соскользнула с копчика вниз, опустилась ей на ягодицы и притянула ее ближе, а сейчас эта рука непреклонно, уверенно нащупывала путь под трусики.

— Лайам, не надо, — прошептала она, подумав скорее про свои ужасные трусы телесного цвета, которые надела под эту белую юбку, а не про то, какой ужасный поступок она совершает. Ей показалось невероятным, что она смогла даже произнести эти слова, — ведь ей совсем не хотелось говорить «нет». Наверно, вмешалась совесть.

— Почему же не надо? — Шеей она ощущала его горячее дыхание и осознала, что сейчас уже и ее собственные руки гладили его по спине, ловили жесткие кудри, медленно чертили круги по коже под волосами; она трепетала от того, что наконец прикоснулась к нему. Мэри поняла, что двигает бедрами в том же ритме, что и он, навстречу ему, и ничего не может с собой поделать. И если он будет продолжать в таком духе, то минуты через полторы она кончит.

Она накрутила на пальцы несколько прядей его волос и притянула его голову к себе, к своим раскрытым губам. Так она выиграет время, чтобы придумать убедительную причину тут же все прекратить.

Или будет уже поздно.

Лайам поцеловал ее еще более настойчиво, перенес вес тела, и Мэри снова поразилась легкости его прикосновений. С каждым поцелуем ей хотелось засмеяться. Как же получается, что это все так прекрасно? Как же так получилось, что она так долго не целовала никого, кто делал бы это так страстно?

«Может, это просто потому, что я замужем?»

По двери в подвал внезапно постучали.

— Эй! — раздался крик Ангуса. — Сколько времени ты будешь там разбираться с вином, Мэри? Я не жду от тебя целого сочинения, просто запиши, какие вина закончились. Да, ты не видела Лайама? Этот нахальный лодырь куда-то пропал.

Мэри вырвалась из крепких объятий Лайама, — ей придавало сил чувство вины. Ангус не смог бы увидеть, как они стоят у винного погреба, даже если бы спустился по лестнице и заглянул, но ее все равно кидало то в жар, то в холод, и сердце, казалось, выскочит из груди.

Лайам прислонился к холодильнику для льда и одарил ее неспешной, долгой, чувственной улыбкой. Он поднял брови, удивляясь тому, что она отреагировала на происшедшее как подросток.

«О Боже, — подумала Мэри. — Сколько, интересно, разных пошлостей он может придумать с этим льдом?»

— Да, сейчас кончу и приду, Ангус! — прокричала она, поправляя одежду.

Лайам поднял брови еще выше, с еще более изумленным видом, и провел рукой по головокружительным изгибам ее фигуры.

— Да, сейчас кончишь, — прошептал он.

Мэри, которая все так же смотрела Лайаму в глаза, не обращая внимания на эту реплику, постаралась оттолкнуть от себя его руку, но сделала это не особенно убедительно, и рука снова легла ей на грудь, начала ласкать ее, подолгу задерживаясь на недвусмысленно твердых сосках.

— Ох, — прошептал Лайам. — Тебе нельзя в таком виде подниматься наверх.

— Мэри? — прокричал Ангус. — Ты только скажи, что упала и сломала ногу, или еще что-нибудь, и мы тут же отложим уборку и придем за тобой.

— Да-да! — прокричала она в ответ, стараясь пристегнуть лямку лифчика, которую отстегнул Лайам, и, пока Мэри отвлеклась, он внезапно снова притянул ее к себе, скользнул рукой по пуговицам ее рубашки, в одно мгновение расстегнул их, наклонил голову, вытащил и потом пососал набухший сосок. Точно почувствовав момент, он заглушил ее стон еще одним долгим поцелуем, прижал ее к себе как можно крепче, и тогда она, выгнув спину, кончила.

Мэри старалась как можно дольше не открывать глаза, пока сладостное ощущение взрывной волной прокатывается по телу, ослабевает, но все еще чувствуется, — она хотела лелеять его как можно дольше, оторвав себя от окружающего мира. Как только она откроет глаза, — думала Мэри, — все это закончится, и больше никогда не произойдет снова, — возможно, не произойдет снова, — и останется только воспоминание, а живые ощущения навсегда уйдут и будут недосягаемы, и она не сможет наслаждаться тем, что уже произошло, и будет лишь захлебываться болью от того, что только прокручивает в памяти тоненькую пленку, но уже не ощущает пульсирующей эротической реальности. И все же, когда она наконец открыла глаза, Лайам все еще смотрел на нее, все еще обнимал ее, и зрачки его все еще были расширены от вожделения. Он казался таким же ошеломленным и возбужденным, как она.

— Не знаю, что сказать, — прошептала она губами в его губы, не в силах отвести взгляд. В его дыхании она чувствовала легкий запах вина, которое он выпил, — запах смешивался с запахом его тела. — Ты слишком прекрасный. Слишком хороший. Нереальный.

Он все так же смотрел на нее, отодвигал с ее лица пряди волос.

— О, это плохо, — иронично сказал он.

— Нет, это хорошо, — машинально ответила Мэри, цитируя песенку 1988 года.

На лице Лайама выразилось недоумение. Она улыбнулась, увидев это.

— О, ты прекрасный мальчик. — Рука Мэри бессознательно коснулась его подбородка и погладила по едва пробивавшейся на нежной коже щетине. — Ты прекрасный…

— Мэри! — проревел Ангус, встав у входа в подвал. — Ну мать-перемать! Если ты сейчас же не поднимешься и не начнешь записывать количество проданных бутылок, я спущусь и сам приведу тебя наверх!

Она прикусила губу и неохотно убрала пальцы с подбородка Лайама. Но они так до сих пор и не могли оторвать взгляды друг от друга.

— Ах, мне так стыдно, — прошептала она. — А может, мне недостаточно стыдно? Я уже сама не понимаю.

Лайам скользнул пальцем ей под подбородок и погладил вокруг горла. Мэри просто не верилось, что ему удается заставить ее всем телом ощутить такое безобидное прикосновение. Так быть не должно.

— Не знаю, зачем ты пытаешься себя стыдить, — сказал он, слишком легко, как ей показалось. — Это же просто опыт, переживание. Не для того ли твой муж уехал в Косово, да? Хотел пережить нечто новое?

Мэри кивнула, — она была не в силах сдвинуться с места, потому что не отрываясь смотрела на безупречную нежную кожу под его ключицей, — расстегнутая рубашка была распахнута. Может, это и есть то, что она открыла для себя?

— А просил ли он у тебя разрешения уехать и оставить тебя одну? — продолжал он. — Ты пробовала его остановить?

Мэри покачала головой. Он был прав.

— Когда в жизни случается возможность испытать что-то новое, это просто необходимо сделать. — Лайам прижался губами к ее лбу и говорил, опустив лицо в ее волосы. — Я всегда хотел встретить такую женщину, как ты. Веселую и зрелую, красивую и умную, и…

— Лайам, остановись, — сказала Мэри. — Может, я и старая, но прекрасно понимаю, когда мне заговаривают зубы, чтобы заманить в постель.

Но все же не такая старая, чтобы забыть, что такое могут говорить и всерьез.

Что он, возможно, говорит это искренне, потому что его жизнь еще не запятнана неудачными связями, разочарованиями, банальными фразами.

— Дай мне закончить то, что я начал, — попросил вдруг Лайам. — Разреши мне остаться и заниматься с тобой любовью.

— Нет, — машинально ответила Мэри, и только потом вспомнила, что живет уже больше не в Тутинге с Крисом, а одна, в квартире над пабом, и вполне может устроить ночь страсти, когда ей только заблагорассудится.

В животе у нее все затрепетало от волнения и страха, и она положила руку Лайаму на грудь, чтобы успокоиться. В тот же момент, почувствовав твердые мускулы под его футболкой, она ощутила еще большую слабость.

— Да, — сказала она, не дав голосу разума успеть вмешаться. Лайам уже принял ее протянутую руку за просьбу снова обнять ее. Она согнула руку в локте, чтобы задержать его на расстоянии.

«Не забывай, ты, может быть, нравишься ему только потому, что ты — опытная женщина и старше него. Не трепещи ты, как юная девственница. Вспомни хотя бы про свой целлюлит».

— Когда у тебя ближайшая смена?

Лицо Лайама скривилось, но даже сейчас он казался ангелом с картины Боттичелли.

— В пятницу.

— Останься в пятницу вечером. — Мэри посмотрела на юношу, догадываясь, что глаза у нее, скорее всего, такие же черные, как и у него.

— Останусь.

«Проклятье, — подумала Мэри, — как бы мне до пятницы сбросить килограммов шесть?»

Глава 31

— Доброе утро, Джим, — сказала Ребекка. — Тебе подержать дверь?

Джим сердито кивнул. Он снова застрял между тяжелыми стеклянными дверьми, потому что как дурак — снова — придержал дверь для какого-то много о себе возомнившего курьера, и когда поднос с кофе выскользнул, пришлось прислонить его к двери, чтобы все не разлилось, и теперь он застрял. Одно неверное движение, и весь костюм будет залит кофе латте.

Мартин теперь завел себе привычку звонить Джиму на мобильный в тот момент, когда он возвращался, чтобы прихватить себе чашечку кофе. Судя по всему, Светлана ввела его номер в список для быстрого набора.

— Давай помогу. — Ребекка танцующей походкой вышла из-за мраморного стола, и Джим с мазохистским удовольствием почувствовал боль, заметив, что на ней прозрачные колготки со швами по задней стороне ноги. Ноги ее казались просто бесконечными, а кожаные туфельки на шпильках сливового цвета заставили Джима беспомощно сглотнуть и пожалеть, что ему никак не удается встретить ее там, где на него не будет обрушиваться ненавистный «Оверворлд» со всеми своими приспособлениями и принадлежностями. В буквальном и в переносном смысле.

— Осторожно, они все горячие, — предупредил он, когда Ребекка бережно снимала с пирамиды чашек два стоявших на самом верху капуччино. Она стояла так близко, что Джим заметил: от Ребекки исходит тот же аромат, что и от Айоны. Господи, если бы он только умел запоминать все эти важные женские штучки типа названий духов, то мог бы сказать что-нибудь элегантное. Да пусть бы и не элегантное. Даже Ангус смог бы прореветь: «От тебя так здорово пахнет!» — если бы заметил, что кто-то флиртует с ним. Даже Крис нашелся бы: «Для такой толстой девицы ты почти не потеешь». Джим мысленно дал себе подзатыльник и почувствовал отчаяние.

— Ты принес мне чашечку? — спросила Ребекка с улыбкой.

Джим разглядел ее как следует. На ней была невероятная помада, как у кинозвезд, — такая красная и блестящая, как будто вот-вот расплещется с аккуратно обведенных губок. Раньше Тамара красила губы точно так же, — пока не стала эдакой рок-н-ролльной девицей для личного пользования Габриэла, — теперь она как будто неуклюжей лапкой малевала огромные тени, от которых напоминала панду. А у Ребекки все было очень аккуратно. Аккуратно, совсем… хорошо и правильно.

Флиртует ли она с ним?

Или всего лишь ведет себя любезно?

Или просто прикалывается над беднягой, которого гоняют за кофе?

Джим мысленно сжался в комочек. Да на что он может надеяться. Для того чтобы найти силы без поддержки как минимум двоих друзей заговорить с Тамарой, ему потребовалось три года. Для того чтобы в отношениях с Ребеккой перейти на стадию вот такой нервной шутливой беседы, ему понадобился год, а попытаться заигрывать с Ребеккой для него, честно говоря, было примерно то же, что для альпиниста-новичка подъем на Эверест. Ну да, если это удастся, то вид откроется великолепный, не говоря уже о том, какую радость почувствуешь, добравшись туда, но ведь и возможностей все отморозить и погибнуть от несчастного случая было предостаточно.

Но если бы его сейчас видели Айона или Мэри, они бы не позволили ему уйти, так ничего и не сказав, — или перед этим сломали бы ему руку.

— Э, да, — пролепетал он, — я взял себе латте и с удовольствием, э-э, могу тебя угостить. Правда, я взял с обычным молоком, а ты предпочитаешь с обезжиренным, правда? — В данном случае ему просто помогла память, — тем более это же вещь, вполне доступная мужскому пониманию, кроме того, — видит Бог, — он столько раз ходил за кофе, что мог запросто вспомнить вкусы всего офиса, но, произнеся эти слова, Джим понял, что если еще и мельком улыбнуться, то фраза запросто сойдет за комплимент. В некотором роде.

Или она может решить, что у него шпионские наклонности?

Его улыбка померкла.

— Как здорово, что ты это помнишь! — воскликнула Ребекка так, словно бы он внезапно вручил ей букет цветов, который до этого прятал под пиджаком. — Ах, как же это мило с твоей стороны. Огромное спасибо! Это как раз то, чего я хотела! — Она обворожительно улыбнулась алыми губками, отчего у Джима запылали уши, и тогда она как будто вдруг вспомнила, что он все еще не может выбраться из-за дверей. Она быстро подхватила поднос с остальными чашечками и отнесла его на свой стол, дав Джиму возможность высвободить пиджак из дверного механизма, сохраняя даже некоторое чувство собственного достоинства.

— Ну, — сказала она, снимая крышку со своей чашечки кофе. — Как идут дела в этом твоем пабе?

— На самом деле, очень хорошо, — ответил Джим. Он старался не смотреть (по крайней мере, слишком внимательно), как она остреньким розовым язычком слизывает пенку с внутренней стороны крышки. — Заходи как-нибудь поужинать. То есть я имел в виду, в паб, — торопливо добавил он.

— А куда же я еще могла бы пойти поужинать? — Ребекка игриво вскинула бровь. — К тебе домой?

— Хм, нет, конечно, да нет, почему бы и нет. — Джим нашел чашку с эспрессо и выпил ее залпом, как рыбий жир. Айона говорила, что ей кофе помогает сосредоточиться, — так что сейчас ему тоже явно не повредит.

Кофе был настолько крепкий, что у Джима чуть не перекосило скулы, но он постарался сохранить спокойное выражение лица.

Ребекка маленькими глоточками потягивала латте и смотрела на него поверх крышечки. Джим заметил, что помада на ее губах сияла по-прежнему. И на чашке тоже, кажется, не оставалось никаких следов. Как они этого добиваются? У нее что, защитный слой на губах?

— Мартин уже вернулся? — спросил он, стараясь не ляпнуть какую-нибудь глупость по поводу ее косметики.

— Думаю, да, — ответила она. Но Ребекка так не думала. Она знала это совершенно точно. Она всегда знала, где все сейчас, и куда собираются, и где находились до этого. Ребекка была не столько офис-менеджером, сколько «Большим братом». Она давным-давно решила для себя, что все здесь держится на хитрых уловках и наблюдательности.

— А, хорошо, — сказал Джим без особого энтузиазма. — У меня с ним назначена встреча, через десять минут. Кажется, он хочет мне подбросить еще денег для развития паба.

Мартин постоянно выделял ему средства, честно говоря, это начинало уже как-то настораживать. Вначале это воспринималось как некоторое оскорбление, — он что, считает, что они совсем не умеют справиться со своим бюджетом, — а потом эти чеки на огромные суммы стали просто пугать, — Мартин снова и снова встречался с ним, непринужденно выписывал чек и советовал купить красивые большие канделябры или добавить в погреб еще коньяков.

Само собой, ничего такого они покупать и не подумали. Ангус выделил часть от полученных сумм на то, чтобы взять на работу еще одного студента, который заменял иногда его или Айону, и приобрел приличное вино, которое поместил в верхних строках карты вин, — они поставили неплохую наценку, но оно пользовалось отличным спросом у разного рода журналистов, все чаще заходивших в паб со своими платиновыми картами «Америкен экспресс». Остальную сумму они вложили в те акции, которые порекомендовал Ангусу его бывший начальник. К изумлению Джима, это оказалось выгодно. Да и паб начал по-настоящему приносить прибыль.

Он и Ангус часто сидели допоздна над бухгалтерскими книгами и обсуждали этот неожиданный поворот событий. Ангусу казалось, что если Мартин хочет дать им больше, чем нужно, денег, то это только хорошо. На данный момент дела шли немного лучше, чем они рассчитывали, а активное сальдо бюджета — это всегда хорошо. Однако Джим был обеспокоен. Его тревожило чувство, что есть о чем беспокоиться, но не мог понять, о чем именно. Как обычно.

Ребекка бросила на него понимающий взгляд.

— Даст еще денег, да?

Джим глянул на нее. А насколько же она в курсе?

— Э, да. Наверно, на то, чтобы мы устраивали вечера с шампанским и морепродуктами.

Ребекке это явно показалось забавным, — она улыбнулась, и Джим почувствовал, что в груди у него что-то зашевелилось.

— Да, на сегодняшний день это пока лучшее, что вы придумали, — сказала она. В горле у нее клокотали пузырьки смеха. — Вау. Хотела бы я посмотреть, с каким видом Кайл будет сообщать это в налоговом управлении.

Джим засмеялся вместе с ней, настолько заразителен был ее смех, но тут же резко остановил себя. Он-то, само собой, смеялся над проектом вечера с морепродуктами потому, что клиентура «Грозди» привыкла считать, что рак — пусть морской — это что-то, от чего приходится лечиться. И тут до него дошло.

— А какое отношение к этому имеет налоговое управление? — спросил он.

Неожиданно лицо Ребекки утратило свое привычное выражение — выражение человека в высшей степени осведомленного, и она смутилась.

— Мм… — Она умоляюще подняла на него глазки, но Джим постарался не обращать внимания на трепет, который тут же ощутил где-то в животе. — Хм, да брось, Джим, ты прекрасно знаешь, о чем я. Когда они увидят бухгалтерскую отчетность Кайла за этот год…

— В отчетах Кайла этого быть не может. Это мой проект. Я сам занимаюсь всей бухгалтерией. Мы получаем реальную прибыль. О нет, — простонал Джим, как будто увидев, как его самые страшные предчувствия выбираются из потемков сознания и во всей красе проносятся перед ним, помахивая транспарантами. — Не хочешь ли ты сказать, что здесь кроется какой-то мошеннический замысел?

Ребекка кивнула.

— Разве ты не…?

— Да не может быть! Как такое возможно? «Виноградная гроздь» нормально работает и пользуется успехом! У нас каждый вечер полно посетителей, и какая-то студия собирается даже организовать съемки пробной телепередачи об одном из наших поваров! — Джим и подумать не мог, что и об этом когда-нибудь сам станет с гордостью рассказывать.

— Знаю, — ответила Ребекка. — Саймон в это поверить не может. Он уже много лет пытается заманить телевизионщиков к нам, чтобы снять документальную передачу. Именно поэтому они столько денег вбухали в ремонт кабинетов всего начальства.

— Да я просто понять не могу, — возмущался Джим. — Мартин так поддерживал меня, когда я предложил этот проект. Он так мне помогал. То есть, ты же сама видела, какие средства он нам выделил!

— Да-да, — согласилась она, а потом вспомнила, что читать финансовые документы компании совсем не входит в ее обязанности, и отрицательно покачала головой с сочувствующим выражением лица. — То есть, не видела. Я имела в виду; что ты говорил…

— Нет, ты явно что-то напутала, — убежденным тоном заявил он. — Наверно, ты что-то не расслышала.

Знай Джим Ребекку всю ее жизнь, и тогда он не смог бы придумать более эффективного способа вытянуть из нее информацию.

Она невольно поджала губы.

— Джим, Мартин постоянно дает тебе деньги, потому что хочет, чтобы ты их растратил, и тогда он сможет списать в убыток огромные суммы, которые он получил за реконструкцию того комплекса в Спайталфилдз.

— Что-что он сделает? — спросил Джим. Впечатление было, будто вся его кровь прилила к лицу.

— Он хочет, чтобы ты потерял кучу денег на этом пабе. В этом-то все и дело. Налоговые хитрости.

Ребекка колебалась. Джим ей нравился, несмотря на его ужасающую наивность, а может, и благодаря ей, и она хотела ему помочь в меру своих сил, но ведь она читала Шекспира. Насчет вестника, которого убивают, и все такое. Если она надеется с ним поужинать, то не стоит повторять резкие, но объективные замечания в одном из электронных писем Кайла, который писал, что Джим лучше всех в фирме может быстро потерять любые деньги, поскольку по чекам из кофейни видно, что его уже полгода постоянно обсчитывают.

А Джим дышал неровно и, казалось, с большим трудом.

— Джим, с тобой все в порядке? — спросила Ребекка. Зазвонил телефон, и она переключила звонок на секретаршу отдела, Агнету. Ребекка могла наблюдать за тем, чем загружены все телефонные линии компании, и знала, что Агнета уже полчаса читает в Интернете собственный гороскоп, так что пора ей уже что-то сделать и для фирмы.

— Джим? — она тронула его за руку.

— Я… в порядке, — сказал он, ослабляя узел на галстуке. Долбаный дурацкий галстук. Он и купил-то его только ради важной встречи в офисе на этой неделе. Первый раз за последние пять дней он надел костюм и все никак не мог привыкнуть, что ему жмет под мышками.

— То есть, я же не говорю, что Мартин тобой недоволен, — торопливо продолжила она. — А то ведь он не стал бы продолжать давать тебе средства? И ведь о вашем заведении написали такую восторженную статью в «Стандард», правда? Я жду не дождусь, когда ты меня к вам пригласишь! И у вас там такой красавчик повар, — как его звать?

— Нед Лоутер, — мрачно ответил Джим. Он снял крышку с еще одного эспрессо и заглотил его с примерно тем же выражением лица, хотя, может быть, менее ужасным, чем в первый раз. Такое впечатление, что во второй раз кофе проходит как-то лучше.

— Нет, я имела в виду другого. — Ребекка наморщила лобик. — Какое-то библейское имя, а? Иисус или что-то в таком роде?

— Ну, в таком духе он о себе и думает. Слушай, Ребекка, это все очень важно, ты уверена, что ничего не перепутала? — Джим облокотился на стол. — Не может Мартин хотеть, чтобы я устроил «Оверворлд» такие убытки. Мне же пришлось представить планы, провести презентации, столько всего! Он с самого начала проверял наши бухгалтерские отчеты! Мы даже с ним обсуждали, стоит ли продать квартиры на втором этаже, — осенью, когда цены снова поднимутся. Он не дал бы мне этим заниматься, если бы считал, что проект принесет одни убытки. Видит Бог, столько раз мои предложения зарубали по этой самой причине. То есть… — Он в ярости вскинул вверх руки, а потом хлопнул ими об стол. — Смысл заниматься этим делом только в том, чтобы получать прибыли. Господи, но у нас же такие мастера сидят в бухгалтерии! Они же только о прибылях и думают!

— Но они еще думают о том, чтобы эта прибыль не досталась налоговому управлению. — Ребекка как-то кривовато и удрученно улыбнулась ему. Какой же он младенец, если присмотреться. — Я думала, ты знаешь, Джим. — Ну, это опять же была красивая сказка: она уже давно знала о сложившейся ситуации, и Джим, человек не от мира сего, тем ее и очаровывал, что явно ни о чем не подозревал. Но только сейчас она решила все же с ним об этом поговорить.

— Господи. — Джим закрыл лицо руками. — Вот гады, мерзавцы. Проклятье… козлы. Нет. Нет. Нет. Ох, сколько же сейчас времени?

— Полпервого.

— Ну я и попал. — На его лице читалось смятение, и Ребекка впервые в жизни почувствовала, что относится к взрослому мужчине почти по-матерински. — Мне пора идти, и сейчас мы с Мартином будем говорить об очередном чеке. Думаю, он хочет, чтобы я запрыгал от восторга и тут же спустил все деньги на то, чтобы поместить в мужских туалетах хрустальные блюда с бесплатным кокаином.

— А что, это сейчас предлагается в гастро-пабах?

— Да нет, блин, конечно не предлагается. — Джим рассеянно протер очки галстуком. Теперь ему уже было наплевать, опоздает он к Мартину или нет. Как же он мог так задержаться? А ведь, вполне возможно, опоздание будет только на пользу, — его еще увереннее будут считать неумелым дурачком. Замечательно. Если Мартин этого хочет, это он и получит. Джим весь горел от унижения и гнева. Раз уж сам он не хитрит с людьми, как последний говнюк, то как же ему не попасться на удочку тем, кто только этим и занимается?

— Ребекка, — усталым голосом сказал он, — откуда ты все это знаешь? Я не говорю, что ты что-то напутала, но откуда ты все это узнала?

Ребекка посмотрела на Джима, — он глядел на нее теми глазами, какими смотрит старенький пони, когда его ведут в стойло последний раз перед тем, как отвезти к живодеру. Некоторые люди просто слишком добры и наивны. Почему ему было не стать фондовым брокером или флористом, у него бы это так хорошо получилось? Ему надо работать там, где нет всех этих острых углов.

— Ну, — медленно выговорила она. Было бы не совсем разумно сразу выдать все секреты своей системы наблюдения. Она расчетливо понимала, что имея дело с такими людьми, как Джим, нельзя показаться чересчур осведомленной. — Ну… понимаешь, в мои обязанности в качестве офис-менеджера входит надзор за перепиской сотрудников по электронной почте…

По лицу Джима пробежало какое-то особенное выражение, как будто у него прихватило живот.

— А еще мне пришлось вести протоколы нескольких совещаний на прошлой неделе, когда болела Светлана, — ты тогда работал там, на объекте… — Этого, наверное, хватит? Она быстро бросила на него взгляд из-под длинных ресниц. Кажется, он все еще переживает из-за электронной почты. Ребекка снисходительно улыбнулась. Да нет ей никакого дела до тех грязных картинок, которые шлет Джиму его приятель, веб-дизайнер.

— И это… — с надеждой спросил он.

Она кивнула, и Джим будто вздохнул с облегчением, успокоившись насчет того, о чем уж он там подумал.

Не стоит ему рассказывать, что, благодаря суперсовременной вентиляционной системе, все разговоры из мужского туалета поразительно четко звучали в женском, так что она слышала и ту резкую, но справедливую оценку, которую Саймон дал однажды галстукам Джима.

Или о том, что по мнению Кайла вся прелесть плана, придуманного Мартином, состояла в постоянном отсутствии Джима и, соответственно, в невозможности для него лезть в сколько-нибудь серьезные дела.

И явно не стоит рассказывать, что планировал Мартин делать со зданием паба после того, как Джим «подтвердит», что в качестве паба использовать это помещение нерентабельно.

— Что меня действительно бесит, — сказал Джим, в ярости обращаясь больше к себе, чем к ней, — я ведь искренне верил, что ко мне наконец стали относиться серьезно. Я был честно убежден, что у меня что-то стало получаться. А они даже не стали делиться со мной самыми важными соображениями по моему же собственному проекту! Господи, как же меня от этого тошнит. Да, они, наверно, думают, что я просто глупый мальчишка, которого можно гонять туда-сюда…

Джим решил про себя с мрачной обреченностью, что говорить тут больше не о чем. Как он может хоть сколько-нибудь сохранить уважение к себе, если с ним постоянно обращаются как со стажером, с новеньким, с дурачком, которого по пятницам никогда не приглашают в паб?

«То есть по пятницам не приглашают в престижный французский ресторан», — поправил себя Джим.

Амфетаминовой волной прокатились в его жилах стыд и ярость. Он никогда еще так не злился и никогда не чувствовал такой решимости всем об этом сообщить. Казалось, что из него так и лезет какой-то совсем другой человек, который только и жаждет вырваться и отомстить.

Может быть, именно в таком расположении духа постоянно пребывает Ангус?..

— Но послушай, Джим, — попыталась успокоить его Ребекка. — В конце концов, это просто проект. Ты сможешь заняться другими, потому что теперь они поняли…

— Ребекка, это не просто проект! — Джим свирепо сверкал глазами. — Там работают четверо моих друзей! И туда заходят живые люди! Мой друг надрывается там изо всех сил и домой возвращается только поспать, чтобы этим заведением можно было гордиться. Мой товарищ, который живет в моей квартире, готов угробить себя на кухне, лишь бы только у нас были самые лучшие блюда во всем западном Лондоне. И все это время Мартину и дела не было, выйдет у нас что-нибудь или нет, потому что это просто проект.

— Но ты же не знаешь, — попыталась повернуть все как-нибудь по-другому Ребекка, хотя сама отлично знала, в чем состоял план Мартина.

— Готов поспорить, так оно и есть, — сказал Джим. — Могу поклясться, что я еще многого не знаю. Ну, вот и все. Это была последняя капля. — Он дернул за галстук и ослабил его так, что тот арканом повис на шее. — Ты должна помочь мне, Ребекка. Я должен узнать, что происходит на самом деле. И тогда я смогу придумать, что со всем этим делать.

Поскольку она уже призналась сама себе в том, что Джим ей все более симпатичен, особенно вот в этой новой версии, после прозрения, — может, наконец он и ее заметит, а не только несправедливые дела, которые творятся в этом мире, Ребекка не стала говорить, что в обязанности офис-менеджера никак не входит помощь кому бы то ни было. Вместо этого она улыбнулась, видя, как Джим садится к ней за стол с блокнотом формата А4 и с шариковой ручкой, и начала листать воображаемую картотеку, уже составленную ее неумолимым, логичным умом.

Глава 32

— Вот и он. — Ангус осторожно вынул лимонный пирог из пластикового контейнера и показал его присутствующим. — Остается, конечно, сделать карамелизацию.

Марк, Рик и мойщик посуды, работающий в рамках программы обучения безработной молодежи, стояли и любовались блестящей желтой поверхностью пирога со слегка волнистым, чуть подрумяненным краем. Ни одной трещинки не было видно. Кажется, это лучший из тех, что случалось печь Ангусу.

— Замечательный пирог, Ангус, ничего не скажешь, — отметил Рик.

— И лимонный флан у вас тоже неплох, — добавил Марк.

— Хо-хо-хо, — засмеялся Ангус с невозмутимым лицом, держась за бока. — Да вам просто нужно выступать дуэтом. Однако помните, что флан готовила моя девушка, а у нее черный пояс по едким замечаниям. И никогда не шутите о моем tarte аи citron, если не хотите потерять работу со следующей недели.

— Есть, сэр! — рявкнул Рик.

— И, хоть мне самому и не стоит это говорить, — продолжал Ангус, отлично изображая мать Айоны, — мне кажется, что у самого Габриэла лимонный пирог не вышел бы лучше. — Это и было самое главное.

Марк, не желая рисковать своей должностью, издал звуки, выражающие явное согласие.

Ангус бросил на лимонный пирог последний нежный взгляд и поставил его в холодильник. Ему пришлось подвинуть все то, что приготовил Габриэл, но это его не огорчило.

— Так что, Габриэла нет? — спросил он. Поскольку Тамары тоже не было, это казалось вполне закономерным, но Рик и Марк, когда им внезапно задавали такие вопросы, вполне могли случайно проговориться, а не сказать то, что их просил Габриэл.

Ангус бросил на Марка тот взгляд, который всегда лишал стажеров присутствия духа, однако Марк смотрел на него все с той же хитринкой, — да Ангус к этому уже привык.

— Он пришел пораньше, чтобы разобраться с новой партией овощей, а примерно час назад снова ушел. Передал, чтобы не беспокоились, он вернется еще до того, как нужно будет обслуживать посетителей.

Ангус сердито фыркнул. Господи, да он распустился дальше некуда.

— Ведь он сегодня на кухне за главного на время ланча, разве нет?

Рик кивнул.

— Мне это кажется, — спросил Ангус, — или у нас тут каждый день — пятница без галстуков?

Рик и Марк непонимающе посмотрели на него.

Ангус вздохнул. «Пятница без галстуков» — это нечто из другого мира. Оба этих парня не были в офисе, наверно, с тех пор, как оформлялись на работу.

— Ну ладно. А где Нед? — Он знал, что этим утром Нед не должен был приходить, но он часто появлялся даже в такое время, если погода не позволяла пойти за грибами. Ему чего-то не хватало, если он не возился с продуктами. Ангус подозревал, что отсутствие грибов не раз избавляло Габриэла от необходимости готовить бекон.

— Так что? — спросил он, не услышав ответа. — Где Нед?

Марк что-то ковырял лопаточкой, а Рик бросился к огромной кастрюле с картошкой, на которой как раз застучала крышка.

— Хм… Нед не…

— Ну ладно, пойдем дальше. — Ангус потер одной ладонью другую. Не стоит на них срывать свое недовольство, особенно перед самым ланчем. — Кто-нибудь из этих двоих потрудился подготовить меню, чтобы Айона его переписала?

— Э, да, Габриэл оставил меню… — сказал Марк, откладывая ненадолго лопаточку. — Но он его, кажется, сделал не до конца. Как я понял, из-за этого он и ушел, — что-то он там говорил насчет того, что нужно раздобыть побольше базилика.

— Хотя я и предлагал сходить вместо него, — добавил Рик, упредив вопрос Ангуса.

— Замечательно, — сказал Ангус. — Ну, давай его тогда сюда.

Марк отколол с деревянной доски помятый листок А4 и отдал его Ангусу. Меню Габриэл написал на обратной стороне бланка рыбного магазина, и, как и сказал Марк, оно было не закончено. То есть в нем присутствовало пять сладких блюд и ни одного горячего.

Ангус покрутил языком во рту, стараясь не дать себе ни на кого наорать. Он с трудом сглотнул и постарался улыбнуться Марку (тот вздрогнул от этого неожиданного оскала), после чего нарочито спокойно прошел из кухни в бар.

Айона умеет его успокоить. Ей это всегда удается. От ее милой улыбки ему сразу станет легче. Айона так нежно помассирует ему шею своими длинными пальчиками, что все напряжение тут же улетучится…

— Дорогая, — сказал он, стараясь, чтобы голос его был слышен у другого конца стойки, где он ее в последний раз видел, — она резала лимоны, — ты не могла бы мне сделать кофе?

Когда он вышел из-за угла, то увидел, что Айона стоит лицом к полкам с бутылками, сжимая невидимый руль, и кусает нижнюю губу, двигаясь задним ходом в сторону двух пивных бочонков. Правда, сама того не зная, руль она поворачивала не в ту сторону, куда надо было бы, чтобы двигаться так, как она изображала. Услышав голос Ангуса, она резко повернула голову, и на лице ее появилось виноватое выражение. С самого утра она была какая-то нервная.

— Когда у тебя найдется свободная минутка… — запинаясь, договорил Ангус.

Господи, вот он и дошел до такой жизни, что уже ждет не дождется, когда из «Оверворлд» вернется Джим, — в этой неразберихе он произвел бы впечатление единственного нормального человека.

В половине третьего Нед и Айона в последний раз перед экзаменом сели в «мини» и подъехали к автошколе. Они сидели так уже минут десять. Айона услышала, как что-то тикает, — не часы, потому что они сломались. Может быть, мотор, а может быть, ремни привода вентилятора, или ржавое крыло, или…

— Ладно, Айона, иди заниматься, — сказал Нед, нарушив наконец тишину. — Полтора часа инструктор тебя погоняет, и запросто сдашь экзамен.

— Да я разобью машину еще на выезде из экзаменационного центра, — угрюмо возразила она. — За три минуты. Или еще быстрее, если меня в самом начале попросят припарковаться задним ходом.

Нед положил ей руку на плечи и крепко обнял. От него пахло базиликом и сигаретами.

— Да брось ты, будь оптимистом. У тебя же с собой скунс, правда? А с ним ты еще не завалила ни одного экзамена, ведь правда?

Нед позвонил Макси и попросил ее выслать по почте старый Айонин талисман, приносивший ей удачу на экзаменах, — игрушечного скунса. Скунс оказался совсем не таким большим, каким Айона его помнила; она сшила его еще на уроке труда во втором классе; теперь она, сама того не желая, думала, почему не попросила Тамару заговорить ее талисман на удачу. Освежить его магические силы, что ли. Скунс лежал сейчас у нее в сумочке, вместе с временным разрешением на вождение, сертификатом, подтверждавшим стопроцентный результат на теоретическом экзамене, и экзаменационным листом, кроме того, там находились ее паспорт (взятый якобы в целях идентификации личности, но пригодится на случай, если придется бежать из страны, спасаясь от Ангуса в случае провала на экзамене), два пакета сладостей и справочник с картами Лондона. Чтобы посмотреть, как удобнее будет вернуться домой на автобусе.

Айоне хотелось бы, чтобы под кожей не так сильно покалывало там, где пальцы Неда касались ее голого плеча. Чтобы это покалывание не растекалось по всему тепу. Хотелось, чтобы, пусть и такое приятное, это покалывание вообще прекратилось. Оно мешало ей переживать по поводу предстоящего экзамена.

— Надеюсь, ты не сказал Макси, зачем он мне нужен? — многозначительно спросила она. — Потому что если моя мать узнает о том, что…

— Конечно нет, — возмутился Нед. — Макси поняла, что я просто искал повод ей позвонить и завести разговор, чтобы пригласить ее на свидание в следующий раз, когда приеду в Карлайл.

— Хмм. — Эту тему Айона решила пока не обсуждать.

— Так ты, мм… — Нед нерешительно замолчал.

— Что?

«Я так не хочу вылезать из этой машины».

— Ты так и не передумала и не стала рассказывать Ангусу про…

Айона с виноватым видом повернулась к нему, — некоторое время она терялась в догадках по поводу смысла вопроса и только по обеспокоенному лицу Неда догадалась, что речь шла всего-навсего об экзамене, а не о личных переживаниях. Она покачала головой.

— Я отпросилась с дневной смены, чтобы порисовать. Остается только надеяться, что Ангус не собирается вернуться домой пораньше, чтобы неожиданно принести мне бутылку вина и диск с какой-нибудь романтической музыкой.

— А с ним такое бывает?

— Нет.

— Хм.

Снова пауза, и только что-то тикает в машине и покалывает под кожей.

Наконец, ценой огромных усилий, Айона заставила себя наклониться и отстегнуть ремень безопасности.

— Молодчинка, — ободряющим тоном сказал Нед.

— Не надо со мной разговаривать как с овчаркой, — ответила она, проверяя напоследок, есть ли у нее в сумке все необходимое.

— Ладно, ладно. Послушай, ты думай обо всех своих знакомых, которые умеют водить. Обо мне, о Тамаре, о Джиме, — если мы смогли сдать экзамен, значит, все не так уж и сложно?

— Мы все отлично знаем, как сдала экзамен Тамара, — насмешливо сказала Айона. — Но, если ты внимательно приглядишься, на мне сейчас джинсы и туфли на низком каблуке, так что эта тактика исключается.

— Айона…

— Мало кто сдает экзамен, одевшись в джинсовые мини — шорты, но в некоторых случаях это срабатывает. Ну ладно. — Она вдохнула поглубже.

— Не забывай все время смотреть в зеркала.

— Да, извини, — сказала Айона, прижав палец к щеке, — я была не права насчет шортиков, — Тамара, наверное, сдала, потому что не могла не посмотреть в зеркало.

— И не превышай скорость.

Айона бросила на него изумленный взгляд.

— Это, по-моему, твоя привычка, а не моя?

Нед в отчаянии воздел руки.

— Да, и не пытайся умничать в присутствии экзаменатора. Я за тобой заеду. Да у тебя все будет в порядке. У тебя всегда все получается. — Он погладил ее по коленке, чтобы успокоить.

— Ты снова со мной обращаешься, как с овчаркой. И, слушай, не надо на меня нажимать, а?

Нед засмеялся и достал баночку колы из своего вместительного бокового кармана.

— Послушай, позвони мне, когда все закончится, и я за тобой заеду.

Айона ощутила совершенно неоправданный приступ паники, поняв, что он не собирается сидеть на этом самом месте и ждать, когда она вернется. Ангус наверняка бы так и сделал. Но, с другой стороны, Ангус вполне мог потребовать разрешить ему сесть на заднем сиденье во время экзамена, чтобы исключить любого рода нарушения со стороны экзаменатора, и начал бы спорить с ним по поводу ее водительских промахов.

— Пожалуйста, держись подальше от экзаменационного центра во время экзамена, — умоляюще попросила Айона. — Я не вынесу, если в момент, когда я пытаюсь разобраться с односторонним движением в Кэтфорде, в зеркале заднего вида появится твоя ухмыляющаяся физиономия.

— Не волнуйся. Я сегодня утром беседовал с приятелем, и он сказал, что нашел на кладбище место, где есть белые грибы, — сказал Нед неожиданно оживленным тоном. — Для них еще рано, но выглядят они отлично. Я собираюсь пойти посмотреть. Ну, я полагаю, что это белые. Они вполне могут оказаться… — Он вспомнил, с кем разговаривает, и, учитывая нетерпимое отношение Айоны к грибному кайфу, вернулся с небес на землю.

— ОК. — Айона выдохнула через нос. Вот оно как. Она посмотрела на Неда, — он сидел на пассажирском сиденье, упираясь ногами в полку, отхлебывал колу и смотрел на нее, подняв брови.

Насколько проще было бы разобраться со всем этим в семнадцать лет. И с экзаменом по вождению, и с Недом. И сейчас можно было бы не думать ни о том, ни о другом.

— Ну вот, пора. — Внутри у нее снова что-то полетело под откос.

Странно, она как-то и не заметила, как все вернулось на место после первого обвала. Вот уже пятнадцать минут, как они остановились здесь, и все это время она как будто летает на американских горках.

— Ну, я пошла. — Может, сказать это еще раз, чтобы он поцеловал ее и пожелал удачи? Они никогда не целовались — они были хорошими друзьями.

Айона дернула ручку на двери, но ничего не произошло. Она повернулась, потянула ручку двумя руками, но дверь так и не открылась.

Вот так выразительный уход со сцены.

— Нед, мне не выбраться, — сказала она, с каждым словом повышая голос, а поскольку она уже успела припомнить все экзаменационные приметы из средней школы, Айона тут же зажала себе рот и прокричала сквозь пальцы: — Господи! Это же дурной знак! Я не могу даже выйти из машины! Я попалась!

«Я попалась в ловушку Ангуса! Хочу я этого или нет!»

— Пропусти-ка. — Нед наклонился и слегка пошевелил ручку двумя пальцами. Дверь распахнулась, со скрежетом зацепив поребрик: Айона припарковалась слишком близко. — Тебе пора бы уже помнить, что в моей машине с дверью такое случается. — Он еще не успел отодвинуться, и Айона чувствовала тепло его тела через футболку с изображением группы «Терапи».

Момент снова был упущен, как когда-то случалось с ними и в школе.

— Удачи, — сказал он и поцеловал ее в щеку.

Айона закрыла глаза, надеясь, что совесть вполне можно успокоить и не стоит принимать каких-то активных мер, чтобы предотвратить дальнейшее развитие событий в таком духе.

По крыше «мини» постучали.

— О, привет, Айона! — раздался знакомый голос. — А это, должно быть, твой молодой человек, да, приехал с тобой, чтобы пожелать тебе удачи?

Айона открыла глаза и увидела, что над машиной склонился Рон, ее инструктор, и в руке у него планшет с зажимом. По выражению его лица было понятно, что он нашел наконец объяснение некоторым незамысловатым уловкам, к которым она иногда прибегала. Например, езде без стеклоочистителей во время дождя, — она к ним просто не привыкла. Или привычке сильно давить на газ перед тем, как тронуться, опасаясь, что двигатель заглохнет.

— Это… да, — пролепетала Айона. В груди у нее снова все затрепетало, и она в который раз ощутила приступ парализующей паники. Если бы она только разобрала тогда с карточками, как делать повороты! Как бы вспомнить все эти дурацкие углы для парковки задним ходом? Рон с явным интересом смотрел на Неда, — а ведь меньше всего ей хотелось бы провести последние полтора часа перед экзаменом, рассказывая о своих отношениях с Недом, когда можно свернуть на ближайшую тихую улицу и снова попытаться овладеть секретами парковки задним ходом.

— Замечательно! — воскликнул Рон. — Замечательная старая машинка! У меня тоже когда-то был «мини»! Забавная машинка!

— Ну ладно, — Нед повернулся напоследок обнять Айону. — Позвони, — весело сказал он. — Если будет уже совсем поздно, то мне, наверное, придется вернуться в паб, но в любом случае, если я наберу достаточно белых, я приготовлю тебе потрясающее ризотто.

Айона вышла из машины, впервые ощущая отчаянное желание приступить к занятиям.

— Сам их только не ешь, — предостерегающим тоном сказала она, пока Нед перешагивал через рычаг переключения передач и садился за руль. — Ты ведь повезешь нас домой, помнишь?

— Да-да, сдаст она или нет! — дружелюбно добавил Рон. — Хотя я не сомневаюсь, что она сдаст! Потому что иначе она нарушит мою серию! У меня уже сорок девять учеников сдали с первого раза! Ах-ха-ха! Нет, Я на тебя не давлю, Айона! Я тоже надел свитер, который приносит мне удачу!

— Айона ни разу в жизни не проваливалась на экзамене, — сообщил ему Нед, заводя двигатель.

Айоне больше всего хотелось, чтобы сейчас не сработала сигнализация. Может, Рон подбросит ей что-нибудь вроде джокера, чтобы она могла отыграться в сложный момент экзамена.

— Увидимся, лапочка! — попрощался с ней Нед, перекрикивая шум маленького двигателя, у которого не работал один цилиндр, — впрочем, ни Айона, ни Нед об этом не догадывались. — Я буду думать о тебе!

— А сейчас? — крикнула она ему вслед. — Ладно, Рон, где машина? Я все еще неуверенно паркуюсь задним ходом.

— Потише, Айона! — воскликнул Рон, воздев руки в притворном ужасе. — Не говори только, что ты на самом деле хочешь сесть в машину и поехать! О небо! Что это с тобой?

— Боюсь провалиться, — сказала Айона, сжав зубы. — Очень боюсь.

В пятницу паб всегда начинал наполняться уже в пять часов вечера: пришедшие на ланч не торопились побежать обратно в офис, как в остальные будние дни, а поскольку главным на кухне сегодня был Габриэл, то, несмотря даже на ожесточенные пререкания с Ангусом, в меню значилось только четыре горячих блюда, но зато семь видов сладкого и сыр. Как бы то ни было, такой богатый выбор сладких блюд заставлял посетителей задержаться подольше.

В баре царила почти та самая теплая и непринужденная атмосфера, которую всегда мечтал создать в «Виноградной грозди» Ангус, — свет падал на витражи, ложась на деревянные столики разноцветными островками, из кухни доносился восхитительный запах горячего шоколада и апельсинов, слышалось гудение негромких разговоров. Лишь одно мешало Ангусу совершенно войти в роль гордого трактирщика. Так что сейчас он ощущал в душе леденящее оцепенение и наблюдал, как Габриэл раскладывает на блюде различные шоколадные сладости и театральным жестом, высоко подняв руку, посыпает их сахарной пудрой, а Тамара терпеливо ждет у окошка для готовых блюд, слегка приоткрыв ротик. Трудно было сказать, что ей в тот момент казалось более сладким.

Еще большее раздражение вызывали три дамочки, как показалось Ангусу, журналистского типа, — воркующими голосами они явно обсуждали эту сцену, несомненно собираясь упомянуть ее в статье с обозрением пабов и ресторанов, а может быть, обдумывали, не пригласить ли Тамару на одну из главных ролей в документальном фильме, посвященном головокружительным достижениям Габриэла.

— Поторопись, детка! — услышал он голос Тамары, мурлыкавшей, как котенок.

— Почти готово, милая!

Фу-уу.

Ангус пожалел, что не находил в себе сил лучше относиться к Габриэлу, но ничего не мог с этим поделать. И ему было совестно признаваться себе в том, почему это так. Немного утешало то, что Джим явно робел при виде Габриэла (но ведь комплекс неполноценности у Джима проявлялся отнюдь не только в присутствии ярко одетых поваров, от которых женщины сходят с ума), кроме того, не особенно удачно складывались у Габриэла и отношения с Риком и Марком, судя по всему, не имевшими привычки враждебно встречать окружающих, — ее у них отбили еще на тех кухнях, где они работали раньше. Но, хоть Ангус и не признавал за Тамарой умения разбираться в людях, в этом парне явно было что-то особенное, а то как бы ему удалось превратить такую женщину, как она, — женщину, настолько не обращавшую внимания на Джима, что тот почти готов был броситься перед ней на колени, — в некое подобие куклы Барби, вожделенно пускающей слюнки.

Хватит, хватит, — убеждал себя Ангус, стараясь настроиться на спокойный тон и рассуждать, как Айона. Есть немало причин хорошо относиться к Габриэлу. Пусть так сразу в голову ничего и не приходит, но…

Сам того не замечая, Ангус прищурился, глядя, как на кухне Габриэл тряхнул своей светлой гривой, завязал ее в хвост потуже, а затем зажег горелку, чтобы нанести глазурь на пирожные «каталинас», которые заказали за третьим столиком. Он напоминает красавцев образца 1972 года, — а может, он просто ничтожество?

Ангус нахмурился. В том-то и заключалась проблема — он не мог ничего возразить Габриэлу. Казалось, что от его замечаний происходит некая цепная реакция, и другие люди так к этому относятся, что возникает напряженная атмосфера, еще более невыносимая, чем неприятные стороны характера Габриэла.

Трудная управленческая задача, — думал Ангус, вытирая стойку чистой тряпкой, — ведь будь у него такая возможность, он бы уже давным-давно уволил Габриэла, хотя бы потому, что тот действует на нервы как минимум половине сотрудников, но даже он, — а с ним Габриэл практически не разговаривал, поскольку он не был поваром, — вынужден был признать, что на кухне этот человек им очень нужен, и хотя бы поэтому его нужно оставить здесь работать.

«И вот на таких решениях и держится это заведение, — грустно думал он, — иногда мне кажется, что кроме меня никто не чувствует, что работать с приятелями или работать под руководством своих приятелей — совсем не одно и то же».

Ангус вздохнул и достал книгу, в которой записывал недостачу. А теперь еще и Айона опаздывает. Но ей же надо поскорее доделать тот заказ, так что не стоит на нее сердиться. Так что ему стоит сделать это за нее, пока не начался вечер и не пришли толпы посетителей. Он достал из посудомоечной машины большую стеклянную банку и начал выливать в нее содержимое подносов, подставленных под пивные краны.

«Спеклед Хен» — четверть пинты.

«Кроненберг» — одна пинта.

«Кроненберг 2» — одна пинта.

Ангус нахмурился. Многовато проливалось пива. Тамаре явно следует еще разок показать, как обращаться с краном.

В последнее время, когда работать вместе перестало уже быть для всех чем-то новым и интересным, а Тамара все дольше начала задерживаться после обеденного перерыва, он задавался вопросом: понимают ли остальные, насколько все это важно для него. Его длительный отпуск заканчивался через три недели, и пора было возвращаться на работу, и, хотя он не рассказывал об этом Айоне, он получил уже пару писем из офиса, в которых его просили сообщить о своем предстоящем возвращении в фирму. И сейчас у него в кармане лежало такое письмо, — речь шла о выплате взносов государственного социального страхования. Но он не хотел возвращаться. Он действительно не хотел возвращаться, и это был не просто рефлекс, типа «Не хочу в школу после каникул». Управлять пабом часто оказывалось сложнее, чем разбираться с делами, которые ему поручали в фирме, но зато впервые в жизни он чувствовал, что ему удается достичь того, ради чего стоит уставать, терпеть неудачи, вести непростые разговоры.

Единственным, что заставляло Ангуса задуматься о возвращении на рабочее место, — и в последнее время он часто напоминал себе об этом, — была необходимость обеспечить себе уверенность в завтрашнем дне для того, чтобы жениться на Айоне. Он понимал, что это кажется очень старомодным, но у кого-то из них двоих должна быть надежная, постоянная работа, — а Айоне, такой талантливой, обязательно нужно продолжать заниматься живописью.

Но, что еще важнее, кто же сможет нормально вести дела, если он уйдет? Если оставить заведение на Джима, то парнишка станет руководствоваться тем, что ему нагадает на таро Тамара, — и все сотрудники, само собой, должны будут одеваться в соответствии со своим знаком зодиака. И это было бы смешно, если бы в результате неудачи не остались бы без работы Айона, Нед, Рик и Марк. Если «Гроздь» не будет приносить прибыль, то «Оверворлд» может закрыть ее в любой момент, а Ангусу было невыносимо даже подумать, что однажды он придет сюда и увидит, что всем, что он здесь сделал, управляет теперь новый менеджер, поставленный начальством из фирмы Джима, — и на нем будут такие же ботинки, как на всех этих агентах по недвижимости. Это все равно, что быть вынужденным отдать в приемную семью собственного ребенка.

«Фостерс» — полпинты.

«Гиннесс» — полпинты.

У меня так мало времени, чтобы решить, что же все-таки делать, — думал он, и в груди у него все трепетало.

Он так устал постоянно принимать решения, а сейчас был не тот случай, когда можно обратиться за советом к Айоне. Ну да, он мог спросить совета, но было бы не по-мужски просить ее принять за себя решение, зная, что от этого зависят их отношения. Если бы все не делалось ради Айоны… — думал он и улыбнулся от одной мысли о ней. Но улыбка на его губах исчезла так же быстро, как появилась. Ангус знал, что она переживает из-за паба, хотя он изо всех сил старался не перекладывать свои заботы на ее плечи, — ей и так было о чем волноваться, — и из-за Мэри, и из-за всего остального, что творилось вокруг. Это было бы нечестно — заставить ее решать его собственные проблемы.

— Поторопись, красавица, — услышал он; это Габриэл обращался к Тамаре, которая расставляла у себя на руке тарелочки с готовыми «каталинас», посыпанными пудрой и украшенными сахарными кружевами. Она ответила ему воздушным поцелуем и почти спиной направилась к седьмому столику, будто не находила сил отвернуться или даже оторвать от Габриэла влюбленный взгляд.

Ангус призадумался, не крикнуть ли ему что-нибудь из-за стойки в ее адрес, но с болью в сердце понял, что от этого его просто примут за старика, который завидует их счастью, кроме того, в течение остатка вечера Тамара будет после этого работать не более эффективно, чем каменная статуя.

Не удивительно, что при мысли о Габриэле у него подскакивало давление. Входная дверь хлопнула, и влетела Мэри; она тут же опустила на стойку сумку, с которой пришла из школы. Ноготки у нее были ярко-красные, — казалось, что она или только что сделала маникюр, или разорвала ногтями какую-нибудь маленькую зверюшку.

— Я скоро буду, — сказала она, тяжело дыша. — Я только приму душ и немного наведу порядок, да…

Ангус с удивлением посмотрел на нее.

— Да что ты, Мэри, до шести тридцати тебе выходить на работу совсем не обязательно. А сейчас еще и пяти нет.

— Да, конечно. — Она откинула со лба темные локоны. — Но ты знаешь, я просто подумала… — Она окинула бар торопливым взглядом. — Я просто думала, что приду пораньше… — Она снова посмотрела на Ангуса. — Ну что ж, ладно. Душ, волосы, и через минуту спущусь, ладно?

— Ладно, — сказал Ангус, — но не паникуй ты так, сейчас ведь не…

Он услышал, как Мэри бежит наверх, шагая через две ступеньки.

Странно.

Он снова посмотрел на часы, — вдруг настенные отстают, но его догадка не оправдалась — они шли нормально. Айона говорила, что будет к пяти тридцати. Он надеялся, что она придет пораньше, чтобы они смогли побыть вместе, пока в пабе еще тихо.

«О Господи, — мысленно воскликнул Ангус, — если Тамара и Габриэл, как всем известно, ведут вполне активную личную жизнь прямо в пабе, то почему не можем мы?»

Как обычно, он подумал о погребе; насколько надежно стоят пивные бочки? Айона очень гибкая, недаром она ходила с Тамарой на тренировки по йоге. И ведь когда-то, когда между ними все еще начиналось, они перепробовали все позиции — от «электрического кузнечика» до «отдыхающей улитки», какие только нашлись в приложении к журналу «Нью Вумен», который читала Айона, а потом они придумали и свои собственные варианты. Например, особенно замечательной была поза «овцы породы Хердвик», пусть и уставали задние мышцы бедра. «Когда все это начиналось»! А когда это было, пять, шесть лет назад?

Ангус окинул взглядом бар и оценил ситуацию. Большинство посетителей пили кофе; наплыв начнется после закрытия офисов. У него есть время немного поговорить по телефону. Он улыбнулся, вспоминая, как когда-то Айона звонила ему в офис, едва выпадала свободная минута. А если разговор примет пикантное направление, то он сможет продолжить беседу, перейдя в кабинет, поскольку Джим тоже не появился в то время, когда обещал…

Их домашний номер был записан в трубке. Слушая гудки, Ангус думал, взяла ли она с собой в сарай переносную трубку. Когда Айона просила отпустить ее с дневной смены, ему показалось, что она очень нервничает, и вполне возможно, сейчас не захочет, чтобы ее отвлекали.

Телефон все звонил и звонил, и трубку никто не брал.

Ангус нахмурился. Возможно, она уже едет сюда. Ну ладно. Он повесил трубку и осмотрел бар, отыскивая глазами новых посетителей. За столик номер 21, у окна, сели три человека; они все не могли решить, кого отправить к стойке. Возможно, журналисты, — на всех были модные очки. Но Тамара так упорно разъясняла ему, что в необычных очках ходят и архитекторы, и телевизионщики. Ну, он не станет настаивать, — все равно не может угадать, кто это.

Продолжая поглядывать на них, он оценил ситуацию с кадрами на текущий момент. Айоны нет, Джима нет, Тамара настроила восприятие исключительно на одну волну, Габриэл готовил так, как будто находился на огромной сцене «Мэдисон Сквер Гарден». Но есть и хорошие моменты, — Мэри, хоть и в странном расположении духа, пришла очень рано, в шесть тридцать будет Лайам, который оказался весьма компетентен, а горячие блюда сегодня готовит Нед.

Лучше или хуже сегодня уже не будет. Сегодня вечером, — вдруг подумал Ангус. Что бы ни случилось, сегодня вечером я приму решение.

В квартире наверху, завернув волосы в полотенце, стояла Мэри; она разглядывала всю свою обувь, которая была расставлена на коробках возле окна, — краска на шкафу еще не подсохла. Любой наряд надо подбирать, начиная с обуви. Перед тем как она приступит к обязанностям соблазнительницы, ей надо было еще отработать смену за стойкой, и не стоит превращаться в Джину Лоллобриджиду, — пусть это и произвело бы должное впечатление на подростка, родившегося уже после смерти Элвиса, — если к концу вечера каблучки-иголочки, совершенно необходимые для этого образа, придут в негодность. А еще хуже, если она так натрет ноги, что Лайаму придется нести ее наверх на руках.

Не давай ему поднимать тебя.

Он не должен видеть твои бедра.

Сделай так, чтобы, снимая с тебя лифчик, он не увидел складок жира.

Не разрешай…

Мэри постаралась задвинуть эти мысли в голове куда подальше и включила магнитолу. Она превратилась в сплошной комок нервов, — причем в таком состоянии пребывала с самого вечера среды, если не дольше. Даже выбрать музыку в этом взвинченном состоянии, к которому примешивалось и чувство вины, было непросто (нельзя ставить ничего, что напоминало бы о Крисе, ничего, что заставило бы почувствовать себя уже немолодой, ничего из того, что было записано вроде бы и недавно, но до рождения Лайама, и т. п., и т. п.); в итоге она поставила «Битлз». Группа, которая распалась до того, как и он, и она появились на свет.

От громкой музыки пульс начал успокаиваться; опытным глазом Мэри отвергала одну пару обуви за другой. Она сразу исключила кроссовки и обувь, которая напоминала ортопедические ботинки, и из того, в чем она могла работать, оставалась только пара ботинок, купленных в «Маркс энд Спенсер», — она так часто носила их, что у них не было даже коробки.

Так что придется отказаться от нарядных блузок в цветочек.

Хорошо. Ладно, не так-то у нее их и много. Да и Лайам, наверное, насмотрелся на них в колледже.

В колледже. Внутри у Мэри что-то дрогнуло, и ее кожа тут же порозовела.

Итак. Белье. Мэри выдвинула ящик и прикусила губу. Тут так просто допустить оплошность, а ей не приходилось даже задумываться об этом… ох, уже почти шесть лет. Крис предпочитал «практичное» белье, поскольку его можно стирать вместе со всеми остальными вещами. (Ну, это чисто теоретические рассуждения.)

«Прекрати!» — возмущенно сказала она себе, глядя на сваленные в кучу трусики грязновато-белого цвета. «Я просто в ужасе!» Как она только может так хладнокровно осуждать отношение Криса к белью, когда сама собирается, словно ненасытная развратница, соблазнить молодого человека? Еще и над пабом?

Когда она думала об этом, ей начинало казаться, что все слишком напоминает сюжет для «Обитателей Ист-Энда».

Но потом она вспомнила — нет, всей кожей ощутила то потрясение, которое охватило ее, когда рука Лайама коснулась ее подбородка и нащупала нежную впадинку за ухом, — ее будто ударило током. А как нежно он прижимал ее к себе…

«Ну кого я пытаюсь обмануть, — подумала Мэри; сердце ее бешено колотилось. — Я никого не пытаюсь соблазнить. Я за всю свою жизнь не испытывала ничего подобного». Она достала лиловый лифчик и такие же трусики и с силой задвинула ящик. С тех пор как она купила этот комплект, чтобы отметить пятую годовщину со дня их свадьбы, она их так ни разу и не надела. В пакете все еще лежал чек из «Маркс энд Спенсер».

Мэри мысленно перебрала несколько возможных прикидов — с учетом ботинок, лилового белья и далеко не идеального гардероба.

Она одевалась на свидание, и это навеяло приятные воспоминания о начале 90-х годов, — как она трепетала, заранее подбирала в голове остроумные фразы, и были установлены строгие границы, и она их обязательно нарушала. Но теперь радостное предвкушение омрачалось чувством вины, которое грозило ей пальцем, напоминало о Крисе, мешало намазывать тело блестящим кремом, наносить дезодорант интенсивного действия. Ее охватило странное стремление уколоть себя, сесть на гвоздь или что-нибудь в таком роде. И речи не могло быть о том, чтобы бесконечно примерять один наряд за другим.

Ну что ж, придется подойти к делу в духе старой рекламы «Ливайз», — решила она, привычными движениями размазывая по влажной коже детский лосьон: Мэри давно уже смирилась с тем, что кожи у нее много, так что остается сделать кожу мягкой. Хорошее белье, старые джинсы, неброское обаяние. Даже если эту рекламу еще показывали тогда, когда Лайам пошел в начальную школу, то он все равно не почувствует, какое это избитое клише.

Рука, размазывавшая лосьон по бедру, замерла: Мэри осенила гениальная догадка по поводу отношений с противоположным полом. «Вот как это удается Мику Джагеру[87]», — подумала она.

У Мэри громко заурчало в животе, и она посмотрела вниз, туда, где тело было сковано самыми тесными из всех ее джинсов. Бурчание в животе — не особенно привлекательная штука. Обеденный перерыв она провела в ближайшем салоне красоты, размахивая руками, чтобы поскорее высушить лак, и Мэри отлично знала, что ей, в отличие от тощих красоток, которые перед страстным свиданием и думать не могут о еде, обязательно нужно что-то поесть до начала смены, иначе она просто не выдержит.

Если бы она постоянно ощущала такое напряжение — казалось, что от натянутых как струны нервов калории сгорают сами собой.

В холодильнике обнаружилась лишь банка майонеза и банка кукурузы с истекшим сроком годности. На дверце стояла бутылка шампанского и обезжиренное молоко.

«Что же, — подумала Мэри, захлопнув дверь холодильника. — Ты же живешь над пабом. Нед найдет тебе что-нибудь на кухне. А похудеть ты все равно уже не успеешь», — сказала себе она, вдруг вспомнив, что сегодня Ангус должен был испечь лимонный пирог.

Мм, как быстро настроение стало совсем пятничным.

Без пяти минут шесть, когда как раз начинался суматошный вечер пятницы (хотя и днем посетителей было немало), Нед вошел со стороны черного хода, — на нем были старые солдатские штаны, а в руке он нес полиэтиленовый мешок, полный грибов. Выглядел он, как показалось Ангусу, каким-то отрешенным, но Ангус не мог на него отвлекаться, потому что в тот момент как раз наливал кружку пива Безумному Сэму и выслушивал рассказ о том, как Сэм собирается разорить страховую компанию, получив страховку за то, что у него болит спина, но диагноз ему так и не поставили. Отойти было нереально.

Нед скрылся на кухне, — вот это Ангуса вполне порадовало, — и тут зазвонил телефон, висевший на стене.

— Если есть к чему придраться, нужно с иском обращаться, — речитативом произнес Сэм. — Понимаете? У меня и доказательства есть…

— Сейчас возьму трубку, — тут же сказала Мэри и пронеслась через бар, оставив за собой ароматный шлейф духов.

«Что это у нее на лице, — спросил себя Ангус. — Кроме подводки для глаз? Паника? Удивление?» Сегодня вечером Мэри казалась особенно яркой — красные губки, белая блузка, черные ресницы. Он посмотрел на кружку, в которую в тот момент наливал пиво, и подумал, что, возможно, такой ход мысли совсем хорош, ведь в первую очередь ему пришло в голову сравнить Мэри с кружкой «Гиннесса». Может, ему нужно почаще отдыхать?

— Алло, «Виноградная гроздь», — бодро сказала она. Тут выражение ее лица резко изменилось, и она отвернулась от Ангуса и встала лицом к бутылкам. — Да, он здесь, я сейчас… Где? Что…

— Кто звонит? — спросил Ангус, поставил перед Сэмом его «Гиннесс» и повернулся к кассе, чтобы положить в нее десятку.

— Это… хм, звонят Неду. Я его сейчас позову.

— Да, очень хорошо. Он как раз вовсю сейчас готовит. Очень вовремя. И кто это? Один из его приятелей-поваров, любитель веселых грибочков? И Неда дожидается целая партия поганок?

Мэри бросила на него какой-то непривычный взгляд.

— М-м, да. Да. Нед! — крикнула она.

Ангус посмотрел на нее округлившимися глазами.

— Он же тебя оттуда не услышит, а?

— Нед! — прокричала Мэри чуть громче, прижав трубку к груди.

Ангус пожал плечами.

— Думаю, что и за нарушение слуха, которое у меня началось, когда рядом с моим домом строили дорогу, я смогу получить кругленькую сумму от муниципального совета, так что можно будет съездить в этом году в отпуск, понимаете? — Сэм скорчил гримасу и с многозначительным видом постучал по левому уху.

— Ты не слышал про конкурсы страшных рож, Сэм? — спросил Ангус. — Потому что у тебя к этому потрясающие способности.

— Ты не мог бы позвать Неда? — попросила Мэри.

— Нет, как видишь, мне тут нужно обслужить очередь из трех человек, — сдержанно ответил Ангус. — Кроме того, сейчас Сэм объясняет мне, как заработать состояние на частичной глухоте.

Мэри посмотрела на телефонную трубку, прижатую к груди, потом в сторону кухни, обдумала возможные варианты, а потом проревела: «НЕД!» — таким голосом, от которого детишки мгновенно сматывались с игровой площадки и шли в класс.

Все присутствовавшие в баре содрогнулись, — за исключением Сэма.

Нед прибежал из кухни, — на плече у него было полотенце, а в левой руке он держал картофелемялку.

— Кто звонит? — спросил он.

Мэри отвернулась от Ангуса и закатила глаза, глядя на Неда.

— Черт, — сказал Нед. — Слушай, — пробормотал он, — ты не могла бы его на минутку отвлечь?

— Что случилось? — шепотом спросила Мэри.

— Потом, — прошептал ей в ответ Нед. — Просто отвлеки его.

Мэри нахмурилась.

— Но если тут дело нечисто… — Лицо ее помрачнело. — Если это имеет какое-то отношение к тем грибам, которые ты принес на кухню…

— Прекрати, а? И нейтрализуй на десять секунд Ангуса. — Нед посмотрел на нее теми самыми умоляющими глазами, от которых когда-то растаяла Тамара, — правда, смотрел он тогда не на нее.

— Потом мне все расскажешь, — тихо сказала Мэри. — Ангус? Ангус, миленький, ты не посмотришь, там все в порядке с биттером? Идет одна пена. Спасибо. Кого ты сейчас обслуживал? Ладно…

Неда несколько удивило, что Мэри не так настойчиво пристает с вопросами, как обычно, но, как только до него донесся звук открывшейся двери погреба, отбежал от бара настолько, насколько позволяла длина провода, и убедился, что его не слышат ни Габриэл, ни Тамара.

— Айона! Что случилось? Я подумал, ты уехала. Я пришел и ждал полтора часа, и администратор сказал мне, что ты, скорее всего, уже уехала.

— Господи, Нед. — Айона говорила очень слабым голосом, чувствовалось, что она перепугана.

— Так что? — Нед не хотел спрашивать, сдала она или нет. По ее голосу ему показалось, что это уже не имеет значения.

— Айона, лапочка, где ты?

— В больнице Дальвич.

— Что?! — Нед увидел, как мимо прошла Тамара, — в руках у нее было меню, которое он составил ровно за три минуты, ведерко с кока-колой, которой она протирала доску, и кружка с намокшими мелками, которыми она собиралась написать меню.

— Нед, приезжай, пожалуйста, и забери меня.

— Я сейчас приеду, лапочка. Не волнуйся. Я уже выхожу.

— Нед!

Уже вешая трубку, Нед успел услышать ее перепуганный крик.

— Что?

— Если Ангус будет бушевать, я беру всю ответственность на себя, я не хочу, чтобы ты…

— Айона, помолчи и выпей чаю с сахаром, ладно?

Нед повесил трубку как раз в тот момент, когда Ангус возвращался из погреба, и успел проскользнуть на кухню, так что тот просто не успел ничего сказать.

— Мэри, ты знаешь, как менять бочонки? — спросил Ангус. — Там ведь все в полном порядке. Нужно было просто вылить пару кружек, — вначале всегда идет много пены, потому что… Может, мне лучше объяснить. В первых кружках, которые ты наливаешь из новой бочки, оказывается много воздуха, а значит, образуется много пены, потому что ты выпускаешь газ из…

Мэри продолжала наливать сидр и кивала, — краем глаза она увидела, что Нед выходит через черный ход, натягивая свою видавшую виды куртку. Должно быть, она слишком выразительно посмотрела на него, потому что Ангус вдруг прекратил разъяснения и уставился на закрывшуюся дверь.

— О Господи, да он совсем не изменился! — свирепо заорал Ангус. — Это Нед ушел, да? Это был он?

Мэри неохотно кивнула, и Ангус в порыве бессильной ярости развернулся на каблуках на 360 градусов. Вначале Габриэл смылся, а теперь и Нед. Дома он в такой момент нашел бы, чем запустить в другой конец комнаты, — пультом дистанционного управления, мобильным телефоном, — и хоть так в какой-то степени «выпустил пар». Здесь у него подобной возможности не было, и он знал, что рискует кого-нибудь ударить, особенно сейчас, когда рядом нет Айоны и успокоить его некому.

— Да что за черт! — проорал он. — Как раз тогда, когда я только было подумал, что на него наконец можно положиться! Его совсем не волнует, что через пару минут нужно будет обслуживать посетителей? Он вообще имеет хоть малейшее представление о такой вещи, как ответственность? Господи, мне следовало бы… — Ангус схватил с подноса для фруктов лимон и раздавил его руками.

— Анг, успокойся, — сказала Мэри, с извиняющимся видом улыбаясь посетителям у стойки. — Я не сомневаюсь, что он просто вышел ненадолго, чтобы… Мм, он ведь знает, что вот-вот начнут заказывать ужин, поэтому он не собирается куда-то далеко, да? И он уже составил меню, а остальные трое сейчас на кухне.

— Не в этом дело! — взвыл Ангус, кидая лимон в раковину. От удара лимон окончательно превратился в бесформенную массу.

Мэри была потрясена не столько внезапной вспышкой гнева, — такое с Ангусом случалось, — сколько непривычной горестной нотой, прозвучавшей в его голосе.

— Я на него полагаюсь! Мы все на него полагаемся! А какой смысл чем-то заниматься, если ты не можешь доверять тому, что тебе говорят? Меня уже достало, что… — Он замолчал, уперев ладони в стойку.

Эти руки могут убаюкать или задушить. Айонин большой мишка. Мэри вздрогнула.

— Послушай, Мэри, — продолжал он уже тише, — меня беспокоит то, что если… — Он посмотрел на нее и снова умолк. — Я просто беспокоюсь. Для меня очень важно, чтобы здесь все было так, как следует.

Крикливого трактирщика никто не воспринимает всерьез. Это он прочитал в журнале для рестораторов. И выглядит это неприятно. Ангус закрыл глаза и попробовал снизить давление одним только усилием воли. Он представил себе комнату с белыми стенами, прохладный родник и всю прочую ерунду, — этому их учил в прошлом году менеджер из отдела кадров, проводивший для сотрудников тренинг по релаксации.

Но Нед, пусть, возможно, и не намеренно, — Нед, ради которого все это и затевалось, — только что внес еще один важный пунктик в список причин, по которым следует все бросить и вернуться на нормальную работу.

Мэри погладила его по руке. Он дрожал.

— Не надо так переживать, Ангус. Габриэл прекрасно справится. Просто выйди и прогуляйся вокруг здания. Подыши свежим воздухом, и тогда уже возвращайся, ладно? — Она пристально посмотрела на него. — Ты в последнее время слишком много здесь находишься, понимаешь? Ты имеешь право иногда отдохнуть. Мы вполне справимся.

На лице Ангуса появилась неуверенная улыбка. Хоть Мэри имеет на все свое мнение и свободно его высказывает, но она очень спокойно все воспринимает. Может быть, она научилась так невозмутимо относиться к вспышкам гнева, работая с маленькими детьми. Она не утешала его так, как это делала Айона, инстинктивно чувствовавшая, как одними кончиками пальцев помочь ему прийти в себя, — но Мэри умела расставить все по своим местам, и это тоже был настоящий дар.

— Так я и сделаю, — сказал он. — Скоро вернусь.

Мэри улыбнулась; она сказала бы еще что-нибудь, но в этот момент распахнулась дверь, вошел Лайам, и она растаяла.

— Привет! — поздоровался он, скидывая куртку и проходя к дальнему концу стойки.

— Отлично, — произнес Ангус, стараясь говорить как можно более бодрым тоном. — Две пары умелых рук. Ну, я на секунду.

— Добрый вечер, Мэри, — сказал Лайам. — Великолепно выглядишь, — чуть тише добавил он.

В тот же момент Мэри будто позабыла, что умеет быть невозмутимой. Она ощущала себя девочкой лет четырнадцати, — и это, кажется, было вполне уместно. Но она действительно чувствовала себя очень красивой, — как будто в тот момент, когда он сказал ей об этом, к ней прикоснулись волшебной палочкой, и она вся засверкала.

— Мм, спасибо, — тихо произнесла она.

— Тебе спасибо, — сказал он и улыбнулся так, что по всему ее телу, уже совершенно растаявшему, прокатился электрический разряд.

Ангус быстрыми шагами шел по улице, вдыхал прохладный вечерний воздух, прислушивался к звукам шумного веселья, которые были слышны на Лэдброк-Гроув, — начинались выходные, — и надеялся, что прогулка поможет ему сбросить напряжение.

Мэри была права, они справятся. Все будет хорошо. Он мысленно поставил большую птичку в воображаемом списке, где перечислял причины не бросать работу в пабе: Мэри. Она ведь такая замечательная! Разумная, трудолюбивая и ответственная. Единственная ее проблема — заморочки с Крисом. Ангус нахмурился и перешагнул валявшийся на дороге лист салата-латук, — недавно в меню были котлеты с салатом. Сейчас Мэри кажется такой спокойной, но тогда вечером, когда она пришла поговорить с Айоной, она была просто вне себя от горя. От мыслей об этом у него начало покалывать шею; Ангус покраснел.

Но юридические вопросы будет решить достаточно просто, если она решит дать Крису развод. Ни детей, ни дома, ни имущества. Ангус фыркнул носом. Что за никудышным мужем был все-таки этот подонок Крис, а? И проблем никаких не может быть, если найти приличного адвоката. Хью — как его фамилия? Играл в регби. Валлиец. Хью… Причард, да, — вместе учились на юридическом, — сейчас он занимается семейным правом. Он мог бы направить Мэри к Хью.

Ангус перешел дорогу, — от одной мысли, что с чем-то смог разобраться, он чувствовал себя уже лучше, — и пошагал обратно в паб. Когда он проходил мимо черного хода, ведущего на кухню, его заставил остановиться грохот, доносящийся со стороны мусорных баков. Ангус повернулся, чтобы выяснить, в чем дело. Если там бегают крысы, то придется снова растолковывать Неду санитарные правила, а если в этом переулке решили заняться своими гнусными делами наркоманы…

— Эй! — крикнул он, шагая к бачкам. Там что-то зашевелилось, и, к ужасу своему, в желтом свете уличного фонаря Ангус увидел, как мелькнули худые ягодицы, — их обладатель тут же натянул джинсы, — а персона, находившаяся под ним, сдавленно взвизгнула.

— Что за … тут происходит? — проревел он.

— Ну, ты в некотором роде сам ответил на этот вопрос, приятель, — произнес знакомый голос.

— О Боже, — простонал Ангус, не в силах решить, какому из обуревавших его чувств дать волю первым. Он сжимал и разжимал кулаки.

— Ангус, это не то, что… — начала было Тамара, — по крайней мере, Ангусу показалось, что это была она. Он галантно уперся взглядом в кирпичную стену, дав любовникам возможность одеться. Габриэл, само собой, и не думал торопиться.

«Господи, такое впечатление, что ему это нравится», — подумал Ангус.

— То есть, ты хочешь сказать, что на кухне сейчас пусто, — сказал он, все так же устремив взгляд на стену, — он решил начать с фактов, а не бросаться сразу в бурные воды ярости.

Габриэл вышел из тени; на лице его было недоброжелательное и самодовольное выражение, грива золотых волос растрепана, на рубашке расстегнуты четыре верхние пуговицы.

Просто Роберт Плант.

Видела бы его сейчас Айона.

Ангуса затрясло.

— Да я просто поверить не могу, что можно быть до такой степени безответственным! — завопил он. — Как раз тогда, когда ты больше всего нужен на кухне, и…

— Ангус, ну какого черта ты устраиваешь сцены? — заговорил Габриэл агрессивным тоном. — Мы с Тамарой…

— Я совершенно не хочу знать, что вы с Тамарой делали! — проревел Ангус. — А теперь возвращайся на кухню, пока мне не пришлось сказать тебе чего-то, о чем ты потом очень пожалеешь!

Он повернулся на каблуке и бросился обратно в паб.

За стойкой были Лайам и Мэри; они прервали подозрительно интимный разговор тет-а-тет и начали яростно протирать чистые кружки. «Господи, теперь я это повсюду вижу, — подумал Ангус. От смятения и гнева сердце его бешено колотилось. — Вот они чем все занимаются, а я так много работаю, чтобы дела шли, как следует, что я…» Может, будет все же лучше послать все к черту и вернуться в офис. Там, по крайней мере, не бывало такого, чтобы он пошел отправить факс из кабинета с копировальной техникой, а секретаршу пришлось бы отвлекать от любовных утех. И с Айоной он проводил бы больше времени.

— Ангус, с тобой все в порядке? — спросила с обеспокоенным видом Мэри.

— Габриэл, — прошипел Ангус. — И Тамара. Прямо в переулке за пабом, как парочка… — Он сморщился, стараясь не путать своим видом посетителей.

— Фу-у, — сказала Мэри. — Как некрасиво.

— Я не потерплю, чтобы у меня здесь такое устраивали, — затараторил Ангус. — Что им тут у меня, клуб знакомств? Или публичный дом?

Мэри что-то пробормотала и бросилась к другому концу стойки.

— Это так не похоже на Тамару, — изумился Лайам. — Она всегда боялась испортить свои наряды.

Ангус пристально посмотрел на Лайама и отметил, что человек, который с детства дружит с братом Тамары, вполне сможет впоследствии дать свидетельские показания о ее моральном облике.

В семь часов, когда набралось уже множество заказов, а четырех клиентов даже попросили подождать, Нед вернулся с Айоной. Он набросил ей на плечи старый пиджак и провел в кабинет так, будто защищал от навязчивых журналистов.

Ангус, который в тот момент смешивал «Кровавую Мэри», увидел спину Неда, осторожно вошедшего с черного хода, и пролил в раковину томатный соус. Неустойчивое равновесие, которого он с трудом достиг после того, как прекратил возмутительное шоу, тут же улетучилось, как пена с «Фостерса», и у него снова поднялось давление.

— Минуточку, — сказал он ничего не понимающему посетителю и поспешил в кабинет. Он ощущал, как обжигает пустой желудок выпитый им за последний час кофе.

— Где ты болтался, черт возьми? — спросил он, когда до двери кабинета оставалось еще метра три, — ему хотелось высказать как можно больше, пока Нед не начал отпираться. — Не будь ты моим другом, и не будь ты лучшим другом Айоны, я бы… — Он замолчал, увидев, что за столом, сгорбившись, сидит Айона, опустившая голову между колен, а Нед держит ее так, как будто она только что пришла в себя после обморока. По крайней мере, Ангус надеялся, что происходит именно это.

Неужели сегодня вечером может случиться что-то еще похуже?

— Айона? — Ангус подбежал и увидел, содрогнувшись от ужаса, как растрепались ее темные волосы, которые она заплела в косички, пока они ехали на работу, — шею закрывали всклокоченные пряди. Она была очень бледной.

Нед поднял глаза, и на лице его, вместо обычного веселого выражения, читались злоба и тревога.

— Так что? — спросил он. Настолько на северный манер, что слова вылетели, как плевок.

— Что происходит? Айона, что случилось? — Ангус судорожно обнял ее. — С тобой все в порядке? Нас ограбили? Ты попала в дорожное происшествие? Дорогая, я не стану злиться, только скажи, что… — Он провел пальцами по ее лбу, над бровями, но вместо ответа последовали только тихие стоны, — и он испуганно посмотрел на Неда. — На нее напали? Нед, что происходит? Она же днем была дома и рисовала?

Нед присел на корточки, и глаза его оказались на уровне ее глаз.

— Айона, ты хочешь, чтобы я ему рассказал?

Она кивнула.

— Что рассказал?

Нед поднялся и посмотрел Ангусу в глаза.

— Сегодня утром она сдавала экзамен по вождению. Вот где она была, но…

— Айона! — сокрушенно воскликнул Ангус. — Как же так! Почему ты мне ничего не сказала? Я мог бы…

Мужчины посмотрели друг на друга поверх ее головы и решили, что не стоит вести разговор в таком духе. Ангус побагровел от досады. Почему она ему ничего не сказала? Ему было обидно и как-то стыдно перед Недом, который стоял сейчас на коленях и старался заглянуть ей в лицо. Лицо, которое она все так же закрывала руками.

— Айона, пожалуйста, не молчи. Расскажи нам, что случилось, лапочка. Как получилось, что ты оказалась в больнице?

— В больнице! — потрясенно повторил Ангус. — О Господи… Так вот где ты был, Нед?

Тот кивнул, даже не обернувшись.

— Да что же ты, господи! — взорвался Ангус. — Почему ты не сказал мне? Как же ты мог мне не сказать? Ведь я ее люблю!

По голосу Ангуса казалось, что он вот-вот разрыдается, и Айона отняла руки от лица и сказала:

— Я не ранена, это… — но продолжить она не могла, потому что ее голос захлебнулся икающими всхлипами.

Ангус и Нед вдвоем бросились обнять ее. Получилось у них это весьма неуклюже, но ни один не желал уступать, и они почти что обнимали друг друга, что не особенно нравилось Ангусу. Айона прижалась к ним и заливалась слезами.

Так прошло минут пять: Ангус гладил ее по спине, а Нед держал за руку, и наконец она прекратила всхлипывать.

— Я была немного… в шоке, — осторожно сказала она.

— Бренди, — немедленно отреагировал Нед. — Сейчас принесу тебе бренди.

Он вскочил, но Ангус сказал:

— Не бери бутылку из бара. В шкафчике для документов есть кое-что получше, — достань бутылку из нижнего ящика, она спрятана под рулонами кассовой ленты. Джиму ее сунул один подрядчик, в качестве взятки. А он всегда говорил, что ему теперь стыдно пить из этой бутылки.

Нед резким движением открыл ящик, нашел бренди и, рассмотрев этикетку, произнес:

— М-м, неплохо.

Ангус сжал руки Айоны в своих ладонях.

— Айона, — сказал он тихо, — милая, почему ты не сказала мне про экзамен? Я же хотел тебе помочь. Мы могли бы вместе позаниматься. Я бы освободил тебя сегодня от работы на целый день, чтобы ты могла подготовиться. Я закрыл бы паб, если бы это было необходимо.

Айона посмотрела на него, — в глазах ее стояли слезы. Ангус чувствовал себя так, как будто ему врезали под дых.

— Я не хотела тебя огорча-а-а-ать … — прорыдала она и закрыла рот рукой, снова сотрясаясь от икающих всхлипов.

— Выпей вот это. — Нед дал ей бокал для вина, в котором было примерно на дюйм налито бренди, и Айона осторожно отпила глоточек, пока оба мужчины смотрели на нее. Съежившись, она производила бы в тот момент очень трогательное впечатление, если бы в животе у нее не раздалось громкое урчание.

Айона обессиленно улыбнулась.

— Я не ела со вчерашнего вечера. Умираю от голода.

Ангус встал, оживившись от мысли, что может что-то для нее сделать.

— Отлично. Я знаю, чего бы тебе больше всего хотелось. В холодильнике тебя дожидается твое любимое блюдо.

— Лимонный пирог? — Лицо Айоны просветлело, то есть вместо трупного цвета приобрело оттенок просто смертельно бледный.

— Ага. А Габриэл приготовил какой-то невообразимый крем для компота… — Ангус с отвращением вспомнил про распутника Габриэла, но не в силах был думать еще и об этом. И не хотел думать о его сверкающей тощей заднице.

— Мне его принести? — предложил Нед.

— Нет, я сам принесу, — твердо сказал Ангус. — Я его приготовил, и все такое. Я мигом.

Айона услышала, как он прошел в кухню и рявкнул в ответ, когда Габриэл громко возмутился и сказал, что нельзя есть блюда, включенные в меню. Она постаралась отключить слух. Не хотела услышать, как ссорятся на кухне. Но меньше всего ей хотелось сидеть в тишине. Слезы снова подступили к горлу.

— Айона?

Она сфокусировала взгляд на Неде. На лице его отражалось неподдельное беспокойство, и сердце Айоны так и потянулось к этому мужчине. Ей казалось, что она почти видит, как сердце предательски рвется из груди и манит его. Ей снова стало нехорошо, но уже совершенно по-другому, и она снова закрыла глаза.

— Айона, ты мне скажешь, что случилось, или нет? — Когда она слушала его голос, ей казалось, что Неду все еще восемнадцать. Голос был тот же; он не начал выговаривать гласные на лондонский манер, как она. Его голос так и не окутала паутина чужих голосов.

Она покачала головой.

— Не могу. Мне все еще сли-и-ишком…

А потом вернулся Ангус. Точнее, она открыла глаза и увидела перед собой одну из огромных белых десертных тарелок, в центре которой красовался большой кусок лимонного пирога, желтого, как сливочное масло, — кусок был вдвое больше стандартной порции, поверхность сверкала карамельным золотом, а вокруг был густой крем.

Айона с удивлением почувствовала, как потекли у нее слюнки в предвкушении этого пикантного, плотного сладкого блюда. Ей так хотелось, чтобы в голове остался только этот вкус, а все остальное развеялось бы и исчезло.

Ангус дал ей вилку, и она отломила острый кончик ломтя, обмакнула его в крем и отправила в рот, не дав крему потечь. Она закрыла глаза, а вкусовые сосочки на языке у нее начали приплясывать от ликования в мексиканском ритме. Лимонный пирог, испеченный Ангусом, был превосходен, — просто кулинарный триумф: легкий и сытный одновременно; чувствовалась кислинка лимона и бархатистая текстура яйца. Пирог несказанным образом возвращал душевное равновесие. Лучше транквилизаторов. Лучше секса. Она открыла глаза и улыбнулась: оба, Нед и Ангус, все еще с тревожными лицами, смотрели на нее, как на телку-победительницу выставки, привязанную в загоне.

— Пирог нормальный? — с беспокойством спросил Ангус. — На этой неделе я решил приготовить его немного по-другому, взял другой сорт лимонов и положил больше белка, и…

— Он классный, — сказала Айона, отправляя в рот следующий кусок. — Он замечательный.

— Можно попробовать? — спросил Нед.

— Пожалуйста. — Ангус беспокойно наблюдал за Недом, пока тот отламывал вилкой большой кусок. — Скажи мне, не слишком ли он сладкий.

— М-м! — промычал Нед полным ртом. — Пирог хорош. — Он сделал одобрительный жест, подняв большой палец. — Отлично. Айона, можно мне еще немножко?

Когда они прикончили эту порцию (примерно за четыре минуты), Айона вытерла рот и выпила половину от оставшегося в бокале бренди. Потом она сделала глубокий вдох.

— Что случилось? — нежно спросил Ангус.

От прямолинейности вопроса в ней тут же пробудилось инстинктивное стремление не отвечать, но Айона заставила себя.

— Я пошла на урок вождения, как и планировала, — с дрожью в голосе начала она, — и поначалу все было хорошо, — я пару раз припарковалась задним ходом, и получилось даже лучше, чем обычно, а потом мы подъехали к экзаменационному центру, и я сделала разворот на дороге… — Айона сглотнула и заставила себя продолжить. — Я так неудачно развернулась, что обоими колесами въехала на тротуар. И я чуть не сбила женщину с коляской, потому что так старалась успеть поставить машину на ручной тормоз и потом снять с него. А ведь обычно у меня так хорошо получаются развороты, правда?

Она посмотрела на Ангуса и Неда, и оба с сочувствующим видом кивнули. Ангус на какое-то время позабыл о прозвучавшем слове «больница» и начал постепенно приходить в себя. Если она скажет, что завалила экзамен, потому что не справилась с разворотом в три приема…

Айона отпила еще глоток бренди и продолжила свой рассказ.

— Ну так вот, мы пришли, и я зарегистрировалась, и мне назначили экзаменатора, который не нравился Рону, — то есть не повезло с самого начала. Мистера Кинга. Как я поняла, когда Рон только начал работать в автошколе, мистер Кинг оценивал его навыки, и им пришлось взять в машину Колина, и тот испачкал салон, — а как же могло быть иначе, ведь Рон тогда еще не успел приучить Колина к поездкам в машине, и…

— Айона, милая, это ведь уже анекдот какой-то, — мягко попенял ей Нед.

— Кто такой Колин? — спросил Ангус.

— Э, ну, да, может быть, так вот, тогда мистер Кинг… — Айона выглядела взвинченной; она покрутила в руке бокал с бренди, вспоминая, что собиралась сказать.

— Это его пес, — пробормотал Нед.

— А, — выдохнул Ангус. — Тогда ладно… А то я было подумал… Дыши глубже, Айона. Молодец, хорошая девочка.

— И вот мы поехали, — уверенным голосом продолжала Айона, не обращая внимания на то, что Ангус обратился к ней, как к умненькой овчарке, — и он начал с того, что сказал мне заехать в автопарк задним ходом, а я этого никогда не делала, но я решила попробовать, и мне удалось припарковаться как раз на линии, и на этом ему меня завалить не удалось, но я поняла, что с того самого момента он только и ждал, когда сможет на чем-нибудь меня подловить. Он заставил меня проехать по самым узким улочкам, где сплошные «скоростные кочки», а по сторонам в два ряда припаркованы машины, и по улице, на которой две школы, а потом он велел мне поехать обратно, туда, где я тогда делала этот ужасный разворот…

Она подняла глаза в поисках понимания, и оба мужчины сочувственно закивали.

— Разве не вышло какое-то новое распоряжение Евросоюза о том, что разворот в три приема нужно называть по-другому? — непринужденно спросил Ангус, стараясь помочь ей расслабиться, — как же она сама себя накручивает. Как будто он разозлился бы из-за того, что у нее не получился разворот. Ну да, это бы его огорчило, но ведь она никого не задавила…

Нед внимательно смотрел на нее и сжимал ее ладонь.

— Продолжай, лапочка, — сказал он.

— Мне кажется, я сама виновата, — я забыла проверить мертвую зону, — сказала Айона, — но я подала машину вперед, медленно отпуская сцепление, и вывернула руль до предела, поставила на ручной тормоз, включила передачу заднего хода, отпустила сцепление, вывернула колеса до упора… Ну так вот… — Она увидела, что Нед смотрит на нее слегка остекленевшими глазами, и встряхнулась. Она становится такой же невыносимой, как Ангус. — Так вот, я развернулась в три приема, но не смогла поехать, потому что на дороге оказалась высокая горка, так что я еще раз развернула машину, и заметила, что мистер Кинг сидит совсем тихо, но, как мне кажется, с экзаменаторами такое бывает, и я повернула голову к нему, чтобы извиниться — как ты мне сказал, Ангус, чтобы произвести приятное впечатление, и я увидела, что… — Айона зажала рот ладонью. Ее внезапно сильно затошнило.

— И? — хором спросили Нед и Ангус.

— У него закатились глаза, и он весь побагровел! — запричитала она. — Я подумала, что у него, наверное, сердечный приступ, поэтому…

— Блин! — нечаянно вырвалось у Ангуса.

— …и я постаралась вспомнить, где я сегодня утром видела больницу, и я все ездила и ездила кругами, и никто, кажется, не замечал, что с ним случился приступ, и…

— Айона, почему ты не остановила машину и не позвала на помощь?

— Ааууфф! — сердито простонала она. — Что бы ты сделал, если бы у твоего экзаменатора случился сердечный приступ? Попросил бы его подсказать, где взять сборник решений Суда королевской скамьи, составители Адольфус и Эллис? Я же не могла нормально соображать! Я же сдавала экзамен по вождению! Я не хотела останавливаться, потому что боялась, что он может продержаться только несколько минут, и я думала только о том, чтобы не превысить, черт возьми, ограничение скорости, — боялась получить штрафные баллы, ведь на пятнадцатом экзамен автоматически не засчитывается, а я была уверена, что к тому моменту набрала их уже около десяти!

— Успокойся, голубушка, сейчас уже все в порядке, — сказал Нед, поглаживая ее по руке. Он бросил раздраженный взгляд на Ангуса. — И ты благополучно привезла его в больницу, да?

— Ну да, привезла в конце концов, — подтвердила Айона. Она почувствовала, что вот-вот снова начнет икать. — Я не могла вспомнить, как припарковываться между линиями разметки, и три раза попыталась это сделать, но тут мимо проходили медсестры и увидели его, сидящего на пассажирском сиденье. Им пришлось внести его внутрь — он весь как будто окоченел. — Глаза ее затуманились. — Они не смогли вынуть у него из рук планшет с зажимом, поэтому я так и не увидела, завалилась я или нет.

Ангусу пришло в голову, что она могла бы и сама поставить галочки в нужных местах бланка, пока несчастного мистера Кинга с трудом высвобождали с его места, снабженного двойным управлением, и он чуть было это не ляпнул, но остановила некая внутренняя цензура.

— А я приехал в автошколу, чтобы отвезти тебя домой, но тебя там не было, — объяснил Нед. — Я перепугался, а дурная старуха-администратор не желала говорить, что случилось. Я подумал, что ты, должно быть, вернулась сюда.

Лицо Ангуса дрогнуло: все встало на свои места. Так вот почему Нед показался ему тогда таким отрешенным. Но на его месте должен был быть он! Он должен был ждать ее у автошколы. А вместо этого он был здесь, прерывал «последнее танго на задворках».

Он виновато обнял ее. Бедный Айончик. Какой кошмар!

— Сейчас все уже позади, все закончилось, — успокаивал он ее, дыша ей в волосы. — Как ты храбро поступила, милая! — Он немного ослабил объятия, чтобы взглянуть на ее заплаканное лицо. — Я тобой так горжусь. Ты так хорошо справилась. И они, конечно, сказали тебе, что ты сдала экзамен, да? Ты же спасла жизнь инструктору?

Айона шмыгнула и вытерла нос об футболку.

— Нет. Ублюдки. Они и не подумали. Я позвонила в экзаменационный центр, чтобы сообщить, что случилось, и они сказали мне… — Она сморщилась от досады, к которой примешивалась ярость. — И вот этот законченный бюрократ заявил мне, что экзамен недействителен, поскольку я не все компоненты выполнила под наблюдением инструктора!

— Не может быть! — возмутился Нед.

— А еще он сказал, что я большую часть экзамена провела без наставника… И меня могли за это задержать! — запричитала она.

— Да, очень хорошо! — Ангус вскочил на ноги и схватил телефон, стоявший на столе. Лицо его побелело от ярости. — Где их номер? Где номер экзаменационного центра? Он у тебя в сумочке? Айона? Где он?

— Ангус, не надо, — попросила Айона, снова икая. — Не имеет смысла.

— Нет, имеет! Им это даром не пройдет! Идиоты недоделанные! Ты же спасла человеку жизнь! — Он умолк. — Ты успела вовремя его привезти, да? То есть, он выживет?

Айона громко расплакалась.

Нед встал и забрал у Ангуса телефонную трубку.

— Успокойся, Ангус, — сказал он. — Сейчас ты ничего не сможешь сделать. Уже почти восемь часов. Там уже никого не будет, ведь сегодня пятница. Мы позвоним им утром, и …

Он вдруг замолчал, потому что Айона начала издавать странные звуки.

— Ведро! — только и смогла выговорить она, зажимая руками рот.

Нед подставил мусорное ведерко, и ее тут же стошнило.

— Пошли наверх, — решил Ангус после того, как превратившийся в жижу лимонный пирог расплескался по выброшенным листовкам с рекламой мебели для пабов. — Давай я отведу тебя наверх, и ты приляжешь в квартире у Мэри? Ты пережила такое потрясение, что внизу тебе быть не стоит, — здесь слишком шумно.

Айона обессиленно кивнула.

— Очень хорошо, — сказал он, поглаживая ее кругами по спине, как младенца. — Ладно. Нед, я думаю, Рик начал уже готовить горячие блюда, но я был бы благодарен, если бы ты пошел и попытался что-то спасти в этом хаосе.

— Хорошо.

— И не разговаривай с этим подонком Габриэлом. — Ангус вздрогнул от собственных слов. — Как мне кажется, он уже слишком вышел за всякие рамки.

Нед с любопытством поднял брови, но Ангус покачал головой.

— Потом объясню. Вначале отведу ее в тихое местечко, а потом… Пошли, милая, — сказал он, помогая ей подняться, и она, пошатываясь, как Бемби, пошла к двери, все еще держа в руках пластиковое ведерко для мусора.

Ангус пошел вслед за Айоной, которая осторожно поднималась по лестнице к квартире Мэри, и обратил внимание, насколько приятнее стала выглядеть тоскливая облупленная стена, когда на ней самым удачным образом разместились открытки с красными герберами, вставленные в рамки. Может, Джиму стоит нанять Мэри оформлять жилье для студентов. Они же могут на этом сколотить состояние.

— Секундочку, ключ у меня, — сообщил он, когда они поднялись на самый верх.

Айона посмотрела вопросительно.

— Разве тебе полагается иметь ключ от этой квартиры?

— А почему нет? Вдруг пожар или что-нибудь подобное? У меня ко всем дверям есть ключи. Мэри не будет возражать, если ты приляжешь у нее минут на пять.

Айона пожала плечами, и он отпер и распахнул дверь, пропуская ее войти первой. Она пошла прямо в спальню, по пути прихватив из ванной полотенце, чтобы постелить его на кровати. В животе у нее все еще оставалось неприятное ощущение.

Во всей квартире, где раньше пахло плесенью и сыростью, царили теперь запахи Мэри: свежая краска, горячая ванна, много духов, а еще — запах чужих детей. Когда глаза Айоны привыкли к полумраку спальни, ее поразило, насколько там было аккуратно по сравнению с привычным состоянием жилища Давенпортов. Стены были синие, на окнах висели длинные синие шторы, на полу не валялось никакой одежды. Правда, у окна был выставлен довольно устрашающий ряд разной обуви. В результате можно было подумать, что находишься в сказке — про трех медведей и семерых Белоснежек.

— Разувайся, милая, — сказал Ангус, наклоняясь расстегнуть молнии на ее ботинках. На какое-то мгновение он с удивлением смотрел Айоне на ноги. Не могла же она сдавать экзамен по вождению в ботинках, которые кто угодно счел бы чересчур тяжелыми и неуклюжими?

Айона села на двуспальной кровати и тут же почувствовала, что вот-вот вырубится. Она и не представляла, что настолько измотана, пока не повалилась на мягкий новенький двуспальный диван Мэри.

Ангус снял с нее ботинки и закинул ее ноги на одеяло. Айона уже чувствовала, что проваливается, летит, как камень, брошенный в колодец. В голове ее не было ни одной мысли.

Ангус наклонился к ней и убрал пряди волос с ее лица. Она казалась такой крошечной, усталой и красивой. И немного напоминала зомби.

— Я зайду попозже, посмотрю, как твои дела, — прошептал он и поцеловал ее в лоб. Лоб был мокрый. — Послушай, рядом с кроватью стоит минеральная вода. Я оставлю тебе вот здесь стакан, нужно будет только руку протянуть.

Около кровати Мэри случайно оказалась полная бутылка «Малверн спринг» и коробка одноразовых платочков. Ангус вытащил один и вытер Айоне лоб, а потом, будто о чем-то вдруг догадавшись, взял ее сумочку и открыл.

Как он и предполагал, с собой она захватила «Лед Зеппелин» IV, который он тихонько включил на стоявшей возле кровати магнитоле Мэри, после чего осторожными шагами удалился.

Нельзя было сказать, что атмосфера внизу изменилась к лучшему, но стало значительно более шумно. Паб был уже полон посетителей, а когда Ангус посмотрел список заказов, то с неудовольствием обнаружил, что вычеркнуты пока только первые четыре столика. Он окинул бар взглядом, ища глазами Тамару, которая в тот вечер должна была подавать заказы. Она оживленно разговаривала с компанией в дальнем углу, на которую он до этого обратил внимание, — Тамара размахивала руками туда-сюда и неестественно хохотала.

Если до восьми тридцати все заказы на окажутся в кухне, то блюда запоздают и, как он знал, начнется бунт. По мнению Ангуса, единственным недостатком их заведения было медленное обслуживание, а Тамара своим видом как раз показывала тем, кто будет гнобить их паб в своих обзорах, почему дела обстоят таким образом.

Ангус проверил список заказов, проигнорировал просьбу Сэма порекомендовать ему хорошую юридическую компанию, принял заказы с ближайших двух столиков и отправился на кухню, чтобы посмотреть, что происходит.

Как правило, в такое время там бывало шумно: выкрикивали распоряжения, шутили, гремели кастрюлями, что-то мыли, но в этот вечер все были молчаливы: никто не разговаривал, если не считать односложных распоряжений, не смеялся, не прикалывался над остальными. Нед переворачивал на большой сковородке радужную форель, от которой поднимались ароматные струйки пара, и попивал из кружки апельсиновый сок. Рик и Марк, непривычно молчаливые, неистово готовили салаты, — они резали на мелкие кусочки поблескивающую печень и лисички так, как будто выполняли задание на время. Габриэл, как и можно было предположить, с мятежным видом опустил глаза в миску с кремом, который взбивал. Даже парень, мывший посуду, сосредоточенно старался ничего не разбить.

Усталый Ангус положил листочки с заказами и пошел принять остальные.

— Лайам, ты не нальешь Неду еще кружку апельсинового сока, пожалуйста? — попросила Мэри, когда Лайам вышел из погреба с ящиком минеральной воды. Она с точностью до долей секунды наливала одновременно два лагера, один биттер и один «Гиннесс», — краники были рядом.

— Еще одну? Сколько же он уже выпил?

— Четыре или пять. Иногда здесь становится очень жарко, а пил он всегда как бочка. Вот почему у него такая хорошая кожа, несмотря на все его попытки фармацевтическими методами добиться противоположного эффекта. Мэри один за другим перекрыла пивные краны, — кружка «Гиннесса» была наполнена на две трети. — Спасибо, — сказала она, взяв у посетителя купюру, и пробила пиво в кассе. К тому моменту, когда она дала сдачу, «Гиннесс» уже достаточно отстоялся, и его можно было доливать.

— Мне так нравится, как ты это делаешь, — восхитился Лайам. — Ты просто талант.

Мэри почувствовала приятное смущение. Неужели она успела настолько отвыкнуть от комплиментов, что даже малейший намек на похвалу заставляет ее умиляться и чувствовать себя не такой, как все?

— Уметь так четко чувствовать время — это очень эротично, — добавил он, понизив голос. — Начинаешь задумываться, что ты еще так ловко умеешь делать. В смысле точно рассчитывать время.

Слова «рассчитывать время» прозвучали не совсем приятно, но Мэри не стала обращать на это внимание, оправдав его юным возрастом.

— Лайам, не взял ли ты себе за привычку заговаривать зубы пожилым женщинам в пабах?

Он рассмеялся в ответ.

— Нет, да ты и не пожилая.

— Я замужем.

— Да-да… — саркастически протянул Лайам. Он с многозначительным видом обвел глазами паб, а потом посмотрел на нее пронзительным взглядом. — Замужем за человеком, который додумался оставить тебя здесь и свалить куда-то ради собственного удовольствия.

«Ну, вообще-то это правда, — подумала Мэри. — С этим не поспоришь».

— Какого же ты дурного обо мне мнения, если могла такое заподозрить, — продолжал он. — То есть, если бы мне нравились женщины постарше, я бы уже много лет назад увлекся Тамарой, не так ли?

Мэри пришлось согласиться, что вполне естественно в этом случае сделать именно такой выбор.

— У меня никто никогда не вызывал раньше такого чувства, честно. Это такое странное ощущение. Как будто от наркотика. — Он посмотрел на нее, и какое-то мгновение Мэри никого больше кругом не замечала. Перед ней оказалось столько волнующих деталей: его глаза в обрамлении длинных темных ресниц, ямочка в вырезе его рубашки, мускусный запах его лосьона после бритья, — она слышала, как стучит в ее жилах кровь.

Потом до Мэри дошел смысл слов, которые он только что произнес, и она громко прыснула.

Лайам, надо отдать ему должное, тоже рассмеялся и скорчил рожицу.

— Но это правда.

— Очень хорошо, — раздался голос Ангуса, и она обернулась.

Он поставил на стойку несколько кружек.

— Эй, это бар, а не игровое шоу, черт возьми. Но все равно даю подсказку. Если вы обратите внимание, то увидите: за спиной у вас ни одной кружки. Почему бы кому-нибудь из вас не пройти по залу и не собрать немного кружек? Если это не слишком затруднит? Простите, простите, простите, — он воздел руки. — Простите, я не ору, я не ору, я просто немного беспокоюсь по поводу состояния кухни, да и сотрудников у нас, кажется, с каждым часом остается меньше, и… — Ангус ушел, все так же бормоча себе под нос.

— Он не всегда такой, — попыталась защитить друга верная Мэри. — Ну, может, он и такой, но сейчас он слишком о многом переживает.

— Как и все мы, — промурлыкал ей в ухо Лайам. Его рука скользнула на ее копчик, — как удачно, единственный участок ее тела, на котором не было целлюлита, — и нежно погладила.

Мэри с удивлением думала: как же получается, что Лайам говорит такие вещи, от которых она при обычных обстоятельствах смутилась бы и закричала от возмущения, но, когда их произносит он, те же слова кажутся невероятно очаровательными.

«Возьми себя в руки, женщина», — прокричал голос у нее в голове.

Но тут же Мэри в голову пришло, как берет ее в свои руки Лайам, и ей пришлось опереться на стойку, чтобы не пошатнуться.

Так они около часа ходили кругами друг вокруг друга, задевали друг друга, направляясь к кассе, пока бар был переполнен, успевали быстро ухватить друг друга, так, чтобы было не видно из-за стойки, и около девяти часов Лайам подошел к Мэри сзади, пока она усердно пробивала в кассе заказ с одного из столиков.

— Мэри, я не знаю, смогу ли так долго ждать, — пробормотал он ей на ухо.

В ответ она смогла только взвизгнуть, — Лайам прижался к ней, и через джинсы она чувствовала, как к ней прикоснулось весьма ощутимое подтверждение его слов.

Мэри закрыла глаза и позволила себя захлестнуть волне пугающего вожделения, после которого пришло болезненное чувство вины. Но, как бы строго ни отчитывала она себя, Мэри ничуточки не сомневалась, что она отчаянно, отчаянно рвется подняться с этим юношей наверх и позволить ему сделать с собой все, что ему заблагорассудится.

— Сейчас совсем тихо, — настойчиво продолжал Лайам.

Да, это правда. Кажется, посетителей действительно немного.

— Мы могли бы просто заскочить к тебе наверх минут на пять, и я бы мог, как бы, мм… — И он пробормотал что-то, что она не совсем уловила, но по реакции собственных джинсов она поняла, что это было нечто весьма развратное и манящее.

Господи! Он же хочет заняться со мной любовью дважды за вечер!

«Нет, — сказала себе Мэри. — Нет, он слишком юн, а ты слишком замужем, и обоих вполне может уволить свирепый начальник — Ангус…»

— О’кей, — прошептала она. Что это — ее голос? Или ее джинсы начали разговаривать сами по себе? — Пошли скорее, а через десять минут нам нужно будет вернуться, а то Ангус убьет нас обоих.

Лайам быстро поцелован ее сзади в шею, отыскав там нежное местечко, от которого она вся затрепетала, — Крис не отыскал эту точку за пять лет, и повернулся. — Извини, приятель, — услышала она его слова, обращенные к посетителю, — сидр закончился. Придется подождать.

Потом она услышала, как он открыл перегородку, которая закрывала стойку, а потом — дверь, ведущую на лестницу, на второй этаж.

У Мэри заколотилось сердце. Такого она не делала со студенческих времен, а внутри у нее все трепетало, как никогда в жизни. Пусть он иногда бывал неловок, пусть ни один разговор с ним не обходился без того, чтобы она не захихикала или не почувствовала себя девяностолетней; он был так красив и так желал ее. Мэри была настолько взволнована, что происходящее казалось не имеющим никакого отношения к ее реальной жизни, — возможно, именно поэтому ее совесть, обычно активно вмешивающаяся в таких ситуациях, позволила ей сделать то, чего хотелось.

А возможно, это ее джинсы не просто обрели собственный голос, а начали массированную атаку, подавляя в ней всякое сопротивление и захватывая полную власть над телом.

Не важно.

Она посмотрела на свое отражение в зеркале на полке с бутылками: губы были красные, не только по контуру, подводка для глаз все еще не размазалась, волосы лежат пышными волнами, щеки пылают, как у Джейн Рассел[88], приглашая: «Поймай меня на сеновале, милый!» Ну, ничего другого в ее распоряжении сейчас нет.

Мэри подтянула топик так, чтобы побольше открыть ложбинку между грудей, и выскользнула из-за стойки.

Лайам ждал ее на лестнице; он прислонился к стене и опирался одной ногой на перила, не давая ей пройти. Мэри мельком увидела мускулистый живот игрока в регби, и в ту же секунду юноша притянул ее к себе и страстно поцеловал, запустив одну руку ей в волосы, а другой скользнув по спине и пробираясь под ее лиловые трусики.

Он был так же великолепен, как и в тот раз, о котором она все время вспоминала, — а ее все чаще мучили подозрения, что память обманывает.

«Уааах! — мысленно восхитилась Мэри, чувствуя, с каким воодушевлением реагируют ее джинсы на прикосновение сильных пальцев Лайама. — Кла-а-ассно! Так вот почему все пожилые мужчины заводят себе молоденьких фотомоделей!»

Но внутри, в животе, у нее что-то неприятно зашевелилось, и она подумала, что знает, что это.

Вот и начала ответные действия ее совесть. Как это ни печально, совсем не подвенечные клятвы, а глубоко укоренившееся чувство вины.

Лайам оторвался от нее и откинул с глаз темные локоны. Он тяжело дышал, а зрачки его расширились так, что глаза казались почти совсем черными.

— Поднимайся, — хрипло сказал он. — Сейчас же.

— Ты пойдешь первым, — ответила Мэри, и впервые она думала при этом не о том, что ее зад будет представлен под самым недопустимым углом зрения, — она просто хотела увидеть сзади поднимающегося Лайама в его облегающих «Леви». У нее сильно кружилась голова, не только потому, что голос разума пытался перекричать голос ее джинсов, но и по более материальным причинам, — со вчерашнего вечера она съела только большой кусок лимонного пирога и выпила примерно девять чашек кофе.

— Нет, сначала ты.

— Тик-так, тик-так, — произнесла Мэри, махнув в его сторону рукой с часами.

— Хорошо. — Лайам подхватил ее на руки, как пожарник, выносящий людей из горящего дома, и поднялся по ступеням.

Мэри еле сдерживалась от возбуждения. Такой гибкий мужчина, к тому же еще и такой сильный и настолько галантный, что ни словом не упомянул ее ужасный вес!

От сильной встряски голова стала кружиться еще сильнее, и при других обстоятельствах она прилегла бы вздремнуть, надев на глаза повязку.

— Ооо, Лайам, — прошептала она, держась за перила, когда он поставил ее на площадку. — Мне кажется, что мне сейчас придется…

— Прилечь? — договорил он за нее, приподняв бровь с потрясающе джеймс-бондовским видом, и она невольно испустила стон вожделения, и тогда Лайам снова начал целовать ей шею, находя все те местечки, при прикосновениях к которым она трепетала от пронзительного удовольствия. Где он только этому научился? Может, сейчас в старших классах проходят курс профессионального соблазнения?

Она чувствовала, что в голове давит все сильнее, — к ужасу своему, Мэри почувствовала, что у нее начинается мигрень.

Господи, в самый неподходящий момент!

— Заходи, — выдохнула она, возясь с ключами, — моя спальня вот там. Первая дверь направо. — Она распахнула входную дверь, и они, на нетвердых ногах, вошли, жадно целуя друг друга. Лайам уже вытащил ее футболку из джинсов и расстегивал ей ширинку, — пальцами он уже гладил ее трепещущий животик.

«Странно, — подумала Мэри, пока расстегивала рубашку Лайама и целовала его в шею, ощущая губами слегка соленый вкус юной мужской кожи, — разве я не выключила проигрыватель?»

— Сюда. Скорее, — простонал Лайам, прижимая ее к ближайшей двери и расстегивая свои джинсы.

Мэри как раз успела принять соблазнительную позу, — джинсы наполовину спущены, футболка снята, посмотрите, какая я фигуристая, и в тот же момент он обхватил ее за талию, дверь распахнулась от тяжести их веса, и они влетели в ее спальню.

В другое время она не знала бы, куда скрыться от ужаса, думала бы только о том, что он надорвался, поднимая ее, но от нескрываемой страсти Лайама ей становилось удивительно легко, и она, обхватив его, начала раскачиваться туда-сюда, как какая-нибудь развратная девица.

— Боже, Мэри, какая ты красивая, — простонал Лайам. Голос его невероятно возбуждал, — такой сильный и насыщенный. — Ты такая теплая и близкая, и я так тебя хочу…

Мэри закрыла глаза и откинула голову, представляя, как в приглушенном свете из прихожей по-лебединому белеет сейчас ее вытянутая шейка. Она чувствовала себя красивой. Ей было не по себе, но она действительно чувствовала себя красивой. Она чувствовала…

И в тот момент до нее дошло, что а) у нее не было ни одного диска «Лед Зеппелин», а сейчас она уже не сомневалась, что слышит именно их, и b) на нее кто-то смотрит.

Глаза ее широко распахнулись.

— Я сейчас залезу с головой под одеяло, — сказала Айона, резко приподнявшись на диване, — вид у нее был очень нездоровый, — и сделаю вид, что ничего не видела, ладно?

И она натянула на голову новенькое лиловое одеяло Мэри, египетское, хлопчатобумажное, и начала считать до десяти.

«О Боже, — подумала Мэри, перепуганная и покрасневшая от стыда. — Она расскажет Ангусу, что я соблазнила беззащитного подростка, а Ангус расскажет ей, как я его по ошибке поцеловала, и обо мне начнут думать, как о разведенной нимфоманке, Господи, а может, так оно и есть! Да есть ли кто-нибудь, в чьи объятия я не брошусь? В какую тварь я превращаюсь?»

Мэри прижала пальцы к вискам, — голова уже болела по-настоящему, и тут она вспомнила, что купила в аптеке три упаковки презервативов, но не взяла таблеток от мигрени.

К половине десятого Ангус уже подал посетителям почти все горячие блюда, которые были приготовлены, — оставалось только полдюжины теплых салатов. Габриэл уже отправил в зал несколько десертов, и, несмотря на атмосферу на кухне, которая была одновременно и холодной, и раскаленной, казалось, что все снова вернулось в свое русло.

Ангус ходил от раздачи к столикам на автопилоте, так как одна половина его мозга тревожилась об Айоне, а вторая обдумывала, как поступить с Габриэлом.

Почему она не сказала ему про экзамен? Как ей только пришло в голову, что он не хочет об этом знать? Что он, по ее мнению, сделал бы, завали она экзамен, — бросил бы ее? Сердце его ныло. Она наверно все еще в шоке, раз ее так вырвало; как же это в стиле государственного здравоохранения — выставить человека за дверь, не предложив даже чашечку чаю с сахаром. Очень хорошо.

— Это не наше.

Ангус посмотрел на тарелки с жареным скатом и с бараньими котлетками, — их он как раз собирался поставить на стол, а потом на посетительницу, которая утрированно закатывала глаза, повернувшись к своему спутнику.

— Простите?

— Мы поменяли заказ и попросили пирог с птицей, — я это девушке сказала.

— Какой девушке?

— Блондинке, той, хорошенькой.

Ангуса так и подмывало спросить: «А что, была еще и страшненькая блондинка?» — но он сдержался. Вместо этого Ангус изобразил самую радостную улыбку, на которую только был способен, хотя напрягать мышцы щек в этот вечер становилось все более болезненно.

— Извините, я думаю, что заказ по ошибке не попал на кухню. Я сейчас схожу и разберусь.

А как вообще можно руководить заведением, если приходится работать с таким негодяем, как Габриэл, который приходит и уходит, когда ему только вздумается, превращает Тамару в существо еще более бесполезное, чем в его отсутствие, вводит Джима в состояние странного оцепенения, — каждый раз, когда Джим видел собранную в конский хвост гриву Габриэла, он превращался в мальчишку, разыгрывавшего из себя солидного менеджера…

— Рик, за девятым столиком поменяли заказ, — сообщил Ангус, поставив тарелки обратно на окошко для готовых блюд. — У тебя сохранился листок с тем заказом?

— Вот там, на штырьке наколот, — сказал Рик, не отрывая глаз от фруктового мороженого, — он поливал его рубиново-красным малиновым соком из коробки из-под маргарина. — Если его уже приготовили.

Ангус перебрал листки с заказами и нашел тот, на котором несколько строк были перечеркнуты. Так это он и есть? Прочесть почерк Тамары было практически невозможно.

— Может, ее отправить куда-нибудь поучиться? — произнес он, обращаясь к самому себе.

— Это кого? — поднял глаза Рик. — Тамару? Она сегодня все путает, как никогда, — такое впечатление, что она работает по какому-то другому меню.

— Или же действует по указанию звезд, — предположил Марк. — Вы Телец, и вам полагается говяжья голень.

— А ну заткнулись, — огрызнулся Габриэл, возвращаясь от холодильника с огромной банкой мороженого. — Не сметь так говорить о моей цыпочке, поняли?

— О твоей цыпочке? — не сдержался Ангус. Может быть, его и Тамару сближает одинаковое отсутствие чувства юмора. Потом он вспомнил, что, начни он сейчас ссориться с Габриэлом, в той части мысленного списка, где подбирались поводы вернуться на старую работу, наберется столько пунктиков, что вопрос окажется решенным, и воздел руки. — Извини, извини, извини! Считай, что я ничего не говорил. Где Нед?

— Вот там, — показал Габриэл с двусмысленной улыбкой.

Нед стоял, прислонившись к стене; выглядел он страшнее смерти.

— Нед, с тобой все в порядке? — Только не это! Ангус почувствовал, как от одного взгляда на Неда у него самого кровь отхлынула от лица. Он бросился к Неду и положил ему руку на лоб. Ему показалось, что он потрогал рыбу. — Марк, принеси Неду воды! Ладно, дожарь эту проклятую форель! Рик! Рик! — Он махнул рукой в сторону гриля. — Оставь пирог и иди доделать то, что готовил Нед!

— Но это же…

— Наплевать, это сладкое, пусть подождут. Попроси Мэри подать им пока десертное вино. — Ангус обхватил Неда за плечи и повел его к выходу из кухни через черный ход. — Ты что же, Нед, дружище, тебе надо подышать свежим воздухом. Тебя не…

Вместо ответа Нед поднял крышку мусорного бака, и его стошнило.

— Господи, Ангус, я себя чувствую просто… — Он покачнулся и закрыл рот рукой.

Ангус тактично отвел глаза. Может, у него развилась паранойя, поскольку ему уже начала мерещиться некая связь между тем, что стошнило Неда, стошнило Айону, и тем, что оба держали в секрете ее экзамен, и… Господи, да что же за этим стоит?

В животе у него снова зашевелился ужас, но он отогнал его. Нет. Если он хоть в чем-то уверен насчет Айоны, так это в том, что она ему не лжет.

Если не вспоминать об экзамене в автошколе.

— Ангус!

— Ну, что еще случилось? — Он повернулся и увидел Тамару, вошедшую на кухню с самодовольным выражением лица.

— Знаешь, кто сидит в углу, Да?

— Не знаю и знать не хочу. Послушай, Неда вырвало. Может, ты нам что-нибудь объяснишь, Нед? Что ты мог такое съесть, отчего тебе стало плохо? — Ангус наклонился к нему, и Неда снова стошнило в мусорный бак.

Тамара с ужасом глянула на пирог с птицей, который несла на блюде.

— Что ты ел, Нед? — спросил Ангус. — Скажи сейчас же, потому что если оно включено в меню, то нам надо немедленно забрать его назад.

Нед сделал неопределенный жест в сторону рабочего стола около холодильника.

Все они посмотрели в ту сторону: на столе стояла коробка из-под маргарина, полная песочного печенья в виде сердечек, большая миска с кремом, лимонный пирог, мешок с грибами и пароварка со сливочной карамелью, только что вынутой из духовки.

— Разве все это не нужно убирать в холодильник? — запальчиво спросил Ангус. — Надо же соблюдать санитарные требования, или как? А здесь микробы и все такое.

Рик понюхал миску с кремом.

— Странный запах, — сказал он. — Может, крем испортился?

— Тебя этому научили в кулинарном колледже? — насмешливо ответил Габриэл. Он схватил миску и попробовал крем. — Все в порядке. А вкус у него, как ты красиво выразился, странный, потому что это, черт возьми, creme au beurre mousseline[89]!

Нед с трудом поднял голову, и в его стальных серых глазах, чуть налитых кровью, светилось негодование профессионала.

— Я тебе уже говорил про французские штучки, мерзавец. У нас здесь современная британская кухня, а не всякий выпендреж… — Продолжение его фразы заглушил поток рвоты, но основную мысль Габриэл вполне уловил.

Его красивое лицо помрачнело, как предгрозовое небо, и он окинул взглядом кухню.

— Ну, блин, совершенно очевидно, отчего все сейчас блюют!

— Отчего? — спросил Ангус. Он видел, как съежились Рик и Марк, стараясь скрыться из его поля зрения, и понял, что от них поддержки ждать не приходится. Во всем теле он ощущал выброс адреналина. Разбираться с людьми Ангус умел. Он же юрист. Его этому прекрасно научили! Что самое главное, его уже не волновало, что думает о нем Габриэл, поскольку иметь с ним дело, скорее всего, придется теперь совсем недолго.

— Да это все из-за твоего гребаного любительского лимонного пирога, а то как же? — Габриэл презрительно скривил губы. — В чем дело? Ты положил туда яйца, у которых истек срок годности? Или ты не до конца разобрался в рецепте?

— Заткнись! — проревел Ангус, глядя на него через стоявший между ними стол. — И все забери!

На лице Тамары читался ужас, — она уже подумывала, не побежать ли ей за Айоной, которая всех успокоит и не даст Ангусу перекроить симпатичное лицо Габриэла. Хотя у Габриэла были хорошо видны накачанные мускулы, она знала, что в ярости Ангус преображался, как древний кельтский герой.

Мэри вошла на кухню из бара, — лицо ее было пепельного оттенка, и она не замечала, что творится вокруг.

— Ангус, у тебя в кабинете не найдется обезболивающего? — спросила она. — Мне так плохо.

— Вот оно! — Габриэл округлил глаза с самодовольным видом. — Я же видел, что она тоже его сегодня ела.

— Что? Что я ела? — спросила Мэри, потирая виски. У нее никогда еще не было такой сильной головной боли, а ведь ей так хотелось доработать до конца смены. — Тамара, у тебя нет какой-нибудь гомеопатической ерунды, которую ты обычно берешь с собой?

Все, кроме Мэри, уставились на пирог. От него осталась только половина, и она аппетитно поблескивала в свете неоновой лампы.

— Сегодня из всех сладких блюд больше всего заказывали именно его, — отметил Марк, будто в защиту своего босса. — И все эти женщины в углу тоже его взяли.

— Да, ведь из-за того, что сразу после него начинает тошнить, его можно считать достаточно низкокалорийным, — издевательским тоном пошутил Габриэл.

— С лимонным пирогом все в полном порядке, — повторил Ангус. Голос его прозвучал на угрожающе низкой ноте. — Я приготовил пирог поменьше, который мы с Айоной съели вчера, и с нами было все в порядке.

— А с Айоной все в порядке? — спросила Мэри, будто не воспринимая ничего из того, что творилось вокруг. — Я ее только что видела, и, как мне показалось, ей… — Но тут она вспомнила, что ей совершенно не полагалось подниматься сейчас наверх, а по свирепому взгляду Ангуса она почувствовала, что эту тему лучше не обсуждать.

— Мэри, ты ужасно выглядишь, — только и сказал он. — Наверное, тебе стоит пойти прилечь на полчасика. Лайам справится в баре один, не так ли?

Мэри нервно кивнула.

— Отлично, в таком случае нам придется обходиться только без троих. — Ангус закатил глаза. — Как я думаю, в баре не найдется никого, кто хорошо разбирается в кулинарии, или как?

— Да-да, там как раз есть такие люди, — с готовностью сообщила Тамара. — У нас сидят Фэй Машлер[90] и Чарльз Кэмпион[91]. Они пишут что-то типа путеводителя по лондонским пабам, или вроде того. Кажется, им у нас нравится, и…

— Все, приехали, — провозгласил Ангус, воздев руки. Он слышал об этих людях. Вот и последний пунктик — он возвращается на старую работу. Теперь уже все не важно. Можно уже не обращать внимания на крики. Или на то, как надули губки Габриэл и Тамара. — Тамара, немедленно пойди и забери у посетителей все сладкие блюда — все, где есть сливки, яйца, да-да, и лимонный пирог тоже забери.

— Но… — произнесла Тамара с перепуганным лицом.

— Меня не волнует, что ты им скажешь, — просто принеси все обратно, а ты, — бросил он взгляд на Габриэла, — либо найди взамен что-нибудь из холодильника, либо можешь уже сегодня призадуматься о том, что будешь делать дальше, со своим недействительным допуском к работе.

На лице Габриэла тут же появилось совершенно другое выражение.

— А при чем тут мой допуск к работе? Тут же…

— Об этом мы поговорим позже, — мрачно сказал Ангус. — Так вот. Марк…

Марк посмотрел на Ангуса с таким выражением, как будто от него вот-вот потребуют приготовить и подать в качестве горячего блюда собственную печень.

— Ангус! Мне нужно сейчас же с тобой поговорить! — Джим прошел через кухню и направился в кабинет. Он выглядел свирепым, что для него было совершенно не характерно, и размахивал пачкой бумаг. Узел галстука болтался у него примерно посередине груди. — Я… Я… просто в ярости!

— Давайте же! — приказал Ангус, обращаясь к потрясенной компании на кухне. — Делайте, что я сказал! — И он пошел в кабинет вслед за Джимом.

К своему удивлению, он увидел, что Джим наливал себе приличную порцию бренди в кофейную чашку.

— Я думал, что ты не притрагиваешься к подношениям нечестивцев! — удивился Ангус. Он не понимал, почему до сих пор не разрыдался. В какой-то момент сегодняшнего вечера, — он не заметил, когда именно, — трагедия превратилась в настоящий фарс. Буквально солнечным сплетением он с мрачной убежденностью ощущал, что придется вернуться работать в офис. — Мне-то казалось, что ты считал взятки в виде бренди под Рождество ниже достоинства добропорядочного коммерсанта? Или эти заявления делались в пользу Тамары?

Джим залпом выпил бренди, крякнул с бесстыдным видом и еще больше ослабил галстук.

— Налей мне тоже! И где ты вообще был, а? — продолжал Ангус, стараясь не обращать внимания на то, что Джим вел себя точь-в-точь как персонаж из мыльной оперы. — Если ты сейчас скажешь, что обрюхатил Чарм, и именно поэтому она ушла с работы, то это будет как раз то, чего мне не хватало. Да нет, можешь даже сказать, что от тебя забеременела моя девушка, и…

— Я был в офисе, мы с Ребеккой подбирали материалы, которые можно использовать в качестве доказательства. — Джим постукивал по зеленой папке, в которую Ребекка подшила для него документы. Выглядел он именно так, как выглядит милый парень, который решил, что «хватит быть милым парнем».

— Что подбирали? — Ангус решил, что по поводу Ребекки разберется потом. Если наступит такое «потом».

— «Оверворлд». Сборище негодяев, только и знают, что строить коварные планы, — выпалил Джим. — Я узнал, почему они так рвались выделить нам все эти деньги.

— Не может быть. — Ангус бессильно рухнул в кресло. Кр-чинк — начертался последний крестик в его воображаемом списке. Та часть его мозга, в которой обитал Ангус-юрист, давно уже поджидала чего-то в этом роде. А та, которой управлял Ангус — счастливый трактирщик, не обращала внимания на тревожные звоночки, веря, что все будет хорошо… — Давай, начинай с самого плохого.

— С чего же мне начать? — риторически воскликнул Джим. На лице его была ярость — никогда раньше Ангус не видел его таким. — Начнем с того, что Мартин дал мне возможность заняться этим проектом вовсе не потому, что наконец, когда я отработал уже несколько лет, он начал относиться ко мне серьезнее, — все было сделано лишь ради того, чтобы уклониться от уплаты налогов. Они хотели, чтобы я потерпел огромные убытки, потратил кучу денег и в этом году, и в следующем, и они решили доверить проект именно мне, потому что все они убеждены, что я обращаюсь с деньгами хуже трехлетнего ребенка. Негодяи! Здесь распечатаны электронные письма и все прочее! — Он ткнул пальцем в свою папку. — Они потешались над моими рубашками!

— Господи, — произнес Ангус, и сердце его ухнуло в пятки. Теперь и его начинало тошнить. — Так вот почему они уговаривали нас купить канделябры баварского хрусталя. И нанять побольше работников. Конечно же.

— А потом! — стукнул кулаком по столу Джим. — Потом они собирались заявить, что все убытки говорят о том, что паб не оправдывает себя с финансовой точки зрения, поэтому они смогут, несмотря на то что против этого возражали местные власти, через какое-то время перестроить его и сделать полностью жилым домом, а на том, что когда-то это был паб, они тоже смогут нажиться! Саймон даже название придумал для этого проекта — «Виноградник в большом городе»! Господи! Я просто не понимаю, как я мог об этом не догадываться!

Ангус понимал, как, но ничего не говорил. Ему просто хотелось найти укромный уголок и заплакать. Боссы из «Оверворлд» всегда просчитывали вперед на пятнадцать ходов дальше, чем они. А он-то предполагал, что все продумал.

— Ты знаешь, что они уже скупили половину домов на этой улице? — продолжал Джим. — Для них это, черт возьми, игра вроде «Монополии». — Он запустил руки в волосы и со свирепым видом уставился на стену. Потом он сорвал с доски для объявлений все листки с проектами их финансовых достижений, которые повесил только вчера, и выкинул их в корзину для мусора.

— Откуда ты обо всем этом узнал? — полуобморочным голосом спросил Ангус.

— Мне рассказала Ребекка. Кажется, об этом знали все, кроме меня. Я просто поверить не могу, что надо мной все это время только потешались! Да меня просто тошнит от того, что все меня считают ходячим анекдотом! Ну, это уже последняя капля. — Джим посмотрел на него, и Ангус увидел в его глазах такую пугающую решительность, с которой ни разу не сталкивался с тех самых пор, как они бежали кросс для юниоров, и Джим пришел к финишу с гипотонией и сломанным ребром.

«Черт возьми, наконец-то», — обрадовался Ангус.

— Я собираюсь как-нибудь собрать средства и заставить их продать это заведение мне, а иначе вот эта небольшая подборка ляжет на стол в налоговом управлении. И это еще не все материалы, которые у меня на них собраны. — Он фыркнул, и Ангусу было приятно видеть, что Джим казался несколько вышедшим из себя. Может, есть еще на что надеяться. — Один Бог знает, что у меня на них припасено. Так что, Ангус, ты согласен этим заниматься?

Ангус не ответил. Он представлял себе, как будет просыпаться утром и не беспокоиться о том, что Габриэл снова начнет скандалить с поставщиком овощей. Как будет приходить домой в семь часов вечера, а не в час ночи. Как его отношения с Безумным Сэмом будут ограничиваться кивком в знак приветствия.

— Ангус? — повторил Джим.

— Ангус? — На этот раз к нему обращалась Айона. Он резко поднял голову и увидел ее в дверях, — она опиралась на косяк.

— На кухне настоящий бунт, и я услышала, как вы здесь кричите, и…

Ангус встал.

— Так вот, Джим, ты остаешься за главного.

— Но… — начал было Джим, и на лице у него появилось всем знакомое запуганное выражение.

— Ты за главного. Ты собираешься руководить этим заведением, так давай, начинай. Разберись с марионетками, которые скандалят на кухне, а мне нужно выйти и поговорить с Айоной.

Ангус увидел, что Джим, пусть и задергался, был настроен решительно; оставив его, он схватил Айону за руку и повел ее к выходу из паба. Он слышал, как у него за спиной, из кухни, раздается голос Джима, который перекрикивает Габриэла, и мрачно порадовался. А сам он хотел только уйти отсюда. УЙТИ.

Для такого крупного мужчины, как он, Ангус шел очень быстро и нечаянно наступил на ищейку, привязанную к табурету, — собаку привел приятель Безумного Сэма, Дэн, и Айоне, которую он все так же тащил за руку, пришлось торопливо извиняться.

Ангус распахнул стеклянную дверь и бережно усадил Айону на одну из выставленных на улице старых скамеек. Потом присел перед Айоной на корточки, взял ее за обе руки и попытался отдышаться. Почему-то, хотя на поверхности у него все бушевало, внутри Ангус ощущал удивительное спокойствие. Стоявшие у дверей три женщины в деловых костюмах отошли, то и дело оглядываясь на них, как будто боялись пропустить что-то интересное.

Ангус вдохнул всей грудью прохладный ночной воздух и посмотрел Айоне в лицо. Кожа у нее казалась слегка зеленоватого оттенка, а волосы были примяты с одной стороны, и на футболке торчала засохшая капля блевотины, но ему она казалась красивой, как никогда, потому что он уже приготовился к прыжку в неизвестное.

— Айона, — начал он, сам еще не зная, что говорить, и чувствуя, как слова так и лезут ему в голову, оттесняя друг друга. Только-только ему казалось, что он наконец придумал удачную фразу как та тут же улетучивалась, и вместо нее оставались жалкие юридические клише.

— Айона, все катится псу под хвост, — сказал он. — На кухне бунт, а «Оверворлд» собираются закрыть заведение, чтобы уклониться от уплаты налогов. Если этого не сделает Джим, то они найдут кого-нибудь другого. Ты слышала, что он решил? Он хочет, чтобы мы купили паб. — Ангус пожал плечами. — Но я думаю, что мне не следует этого делать. Не знаю, смогу ли я и дальше иметь дело со всеми этими идиотами, и, конечно же, я не хочу доверить им наше с тобой будущее. Я не могу поставить на карту наши отношения. Я скажу Джиму, что не буду этого делать.

— Нет! — закричала Айона. На лице ее был ужас. — Так нельзя! Ты же столько вложил в этот паб! Конечно, Джим должен найти возможность его выкупить! Но если ты не будешь вести дела, то все просто рухнет! Джим не сможет дать отпор Габриэлу — да Джим не в состоянии даже разобраться в расписании смен!

Ангус закрыл глаза костяшками сжатых пальцев.

— Но меня достало постоянно быть в роли свирепого надзирателя, всеми командовать, разыскивать поставщиков, оставлять тебя одну, потому что надо успеть разобраться с проклятыми ведомостями с кухни. Я посмотрел на весь этот кошмар, который творился сегодня вечером, и спросил себя: а стоит ли этим заниматься? — Он поднял на нее глаза, налитые кровью. — Так что? Стоит?

— Да!

Он покачал головой.

— Знаешь, я как-то неуверен. Мы с тобой почти не бываем вдвоем. Я даже не знал, что ты сдаешь на права! Да и тебе не нравится, что я командую тобой в баре, и я терпеть не могу тебе что-то приказывать…

— Ангус, — Айона взяла его за руки, — ты нашел дело, которым тебе очень нравится заниматься, и у тебя все хорошо получается. Это видно даже по нашим бухгалтерским ведомостям. — Она потрясла его за руки, как малыша. — И тебе нельзя все бросать из-за одного неприятного вечера, — то есть, я хочу сказать, Габриэл ведь не первый раз уже устраивает на кухне такие вещи.

— Почему ты раньше мне не сказала об этом, дурочка?

— Почему мы с тобой до сих пор об этом не разговаривали, Ангус? — тихо спросила она.

Так они некоторое время сидели и молчали, и каждый из них думал, как дальше действовать в этих опасных водах; они чувствовали, что разговор становится с каждой минутой все серьезнее.

Ангус посмотрел на нее и решил рискнуть — будь что будет.

— Хм, Айона. Все происходит совсем не так, как мне этого хотелось, но раз уж так получилось, то слушай. — Он сжал губы и постарался привести в порядок слова, перепутавшиеся в его голове. Он перебирал их, как будто тасовал дрожащими руками колоду карт: фразы и мысли то и дело куда-то пропадали. — Для меня в жизни имеют значение только две вещи — сделать так, чтобы этот паб успешно работал, и быть с тобой. Да что я, нет, конечно, — тут же поправил он себя, видя, как красноречиво поднялись Айонины брови, — важно для меня только одно — быть с тобой. Но, как ты знаешь, мой длительный отпуск почти закончился, и очень скоро мне придется принять решение, и…

— Ангус, ты же знаешь, какое решение тебе следует принять, — оборвала его Айона.

Он вдохнул поглубже.

— Ну да. Я знаю. Я думал, что позанимаюсь этим шесть месяцев, а потом пойму, словно по волшебству, как мне устроить всю свою дальнейшую жизнь. Но, э-э… это было немного наивно с моей стороны. То есть, не все так просто, — я не могу позволить, чтобы этот паб просто пришел в упадок и гребаный «Оверворлд» воспользовался этим для уклонения от налогов, — ведь нам столько удалось сделать, и за такой короткий срок. Но если я и придумаю, как выкупить заведение, с помощью Джима и с твоей помощью, то я хотел бы, чтобы все было сделано как следует, с нормальной инвестиционной поддержкой, и тогда… — Он замолчал и посмотрел в пространство перед собой. — Тогда я начал бы что-то получать за то, что вкалываю не покладая рук, а не просто сидел бы в офисе и пялился на то, как растет стопка документов в ящике для исходящих бумаг. — Он посмотрел на нее, надеясь на лучшее.

— Но? — сказала Айона, и ее голос помог ему собраться с силами и сделать решительный шаг.

— Но я не смогу это сделать, если не буду совершенно уверен, что ты этого хочешь. Только если ты захочешь, чтобы мы это сделали вместе. Только если ты не станешь возражать против того, что будущее наше уже не так ясно спланировано, как это у нас было раньше. Я вообще не захотел бы этим заниматься, если бы со мной не было тебя. Без тебя я вообще ничего не захотел бы делать.

Глаза Ангуса наполнились слезами, и Айона протянула руку и взяла его за подбородок, на котором уже начинала пробиваться щетина.

— Почему это я не захочу быть с тобой? — спросила она. — Где мне еще быть, как не с тобой?

Ангус постарался не вспоминать, с кем она предпочла быть, когда отправилась сдавать экзамен в автошколе. Может, так все и начинается… И она начинает понимать, что обойдется без него… — Но, Айона, подумай, сколько придется вложить усилий, времени и денег!

— Ангус, ты как будто пытаешься меня отговорить. А я хочу этим заниматься! Я хочу, чтобы мы вместе это сделали!

Достаточно ли этого? Ангус взял ее руку со своего подбородка и переплел свои пальцы с ее пальчиками, такими нежными. Он надеялся, что Айона не заметит, как от волнения у него дрожат руки.

— Айона, — сказал он и прочистил горло. — М-м, я хотел подождать до того, ну, до того момента, когда буду точно знать, как пойдут дела, но мне уже кажется, что этого никогда нельзя предвидеть. — Он замолчал, подождал, когда она посмотрит на него, и после этого постарался не дать ей отвести глаз. — Ты согласна выйти за меня замуж? — спросил он. — Сейчас? И тогда мы сможем сделать все это вместе?

Вот и наступил тот момент, о котором Айона так мечтала, но в той же степени и боялась. В голове замелькали отдельные кадры: Мэри и Крис, ее родители, несколько свадеб членов королевской семьи, клип к песне «Ганз’Н Роузез» «Ноябрьский дождь», все планы, которые она когда-то строила, — все это пролетало в ее голове, как продукты в миксере, и откуда-то пришло неотчетливое паническое сопротивление.

— Ангус, а разве сейчас мы живем не так же, как если бы были женаты? — спросила она с неуверенной улыбкой. — Разве свадьба что-то изменит? Это же ничего не гарантирует, правда?

Внутренний голос Айоны отчаянно запричитал от того, как неромантично она рассуждает.

— Я же адвокат, — устало напомнил Ангус, — так что, поверь мне, я знаю, что никаких гарантий быть не может. Ничто не может длиться вечно. Но иногда мне кажется, что ты не знаешь, как я люблю тебя, — наверно, я забываю тебе об этом говорить, и мы начинаем воспринимать наши отношения, как что-то само собой разумеющееся. И я знаю, что это страшно — пообещать и выполнять обещание до конца своих дней, если ты понятия не имеешь, какой будет твоя жизнь уже к концу этого года. Но когда я начинаю представлять, какой будет моя жизнь без тебя, то понимаю, что хочу сделать так, чтобы ты всегда была со мной… если ты этого хочешь. Да ты же меня знаешь, я не люблю рисковать. Я выбираю только совершенно надежные варианты.

— А как же паб, Ангус, — спросила Айона, чтобы разобраться, понимает ли он сам, на что решился. — Разве это не рискованное дело?

— Я делал это для тебя — если бы не ты, мне даже в голову не пришло бы заняться этим делом, — сказал он, не обращая внимание на то, что ноги у него уже начинали затекать. — Если бы не ты, я сейчас реализовывал бы свой карьерный план, расписанный на двадцать лет вперед, сидел бы в офисе, умирая от скуки, и жалел бы, что мне не хватает смелости бросить это все и сделать что-то стоящее. А чем мы рискуем, если поженимся? Закон совершенно не обязывает тебя превратиться в стерву, а меня в подкаблучника.

— Или в Криса и Мэри, — машинально добавила Айона и не смогла не вздрогнуть от смущения, потому что в голове у нее всплыла сюрреалистическая картина: Мэри и Лайам, вваливающиеся в обнимку в спальню. Теперь эта картина будет еще долго стоять у нее перед глазами.

— Даже в Криса и Мэри. Почему вообще что-то должно измениться? Айона, ты же знаешь, я люблю тебя, люблю уже много лет. Я хочу сказать, — он очень серьезно посмотрел на нее, — что ты помогаешь мне стать лучше, чем я есть, а ради этого, как я думаю, и стоит создавать семью. Два человека, которые помогают друг другу радоваться жизни. Я не хочу, чтобы мы превратились в одинаковые половинки, — я люблю тебя такой, не похожей на меня, — черт возьми, если бы я хотел найти копию самого себя, — а это было бы так скучно, — я познакомился бы с кем-нибудь на работе. То есть, вот почему я освободил для тебя сарай, дал тебе возможность иногда побыть в уединении, иметь свою собственную жизнь…

Упоминание о сарае пробудило у него в голове пугающий образ: черная картина, которую Айона делала в подарок на свадьбу, — и Ангус вдруг замолчал. Боже всемогущий. Как же он мог забыть эту страшную, безумную картину, пусть в пабе и творился настоящий хаос? И правда, он слишком много думает об этом заведении, оно превратилось в навязчивую идею.

Но это когда-нибудь закончится, — горячо пообещал себе он, стараясь провернуть сделку с собственной судьбой. Если они с Джимом купят паб, он обязательно сделает так, что он и Айона смогут больше времени проводить вместе, гулять по Ричмонд Парку, ходить в музеи, завтракать в постели. Совсем как раньше.

Ангус посмотрел Айоне в лицо так, как будто они только что познакомились, и тут ему пришло в голову, что она может ответить ему «нет». А ведь она так и не сказала «да». И отреагировала на все без особого восторга. Ангуса охватила паника, и тогда он, чувствуя, что терять больше нечего, задал вопрос, который так его мучил.

— Айона, та картина у тебя в сарае… — начал он.

Глаза ее тут же стали настороженными и смущенными.

— Картина? Мм, а как ты…

— Айона, скажи мне, что это не заказ к свадьбе, который ты делала для той женщины с командным голосом, правда? — поторопился спросить он, пока Айона не стала узнавать, зачем он заходил в сарай. — Ты не пыталась передать в этой картине свое отношение к браку?

Айона ответила не сразу. А вдруг это и было ее представление о замужестве? Не об этом ли она думала, когда размазывала краски по бумаге? О том, как она в ужасе чувствует, что не властна что-либо изменить в собственной жизни и не в состоянии решить все эти проблемы, от которых она задыхается, — и свои, и чужие. И разве страха перед замужеством не было среди прочих страхов?

«Я просто не хочу его огорчать, — внезапно подумала она. — Я не хочу быть тем единственным, на что он полагается, когда все выходит из-под контроля, — я ведь сама не могу на себя положиться. Как это непросто».

Она закрыла глаза и постаралась отключить свое сознание, послушать, что ей подскажет инстинкт, а не вспоминать миллионы страниц из журналов с полезными советами и неудачный опыт других людей.

В голове у нее возникла Мэри: она стояла, уперев руки в боки, возмущенно фыркала, и пуговицы ее блузки готовы были вот-вот расстегнуться.

«А чем же, по-твоему, твоя жизнь после вступления в брак будет отличаться от того, как ты живешь сейчас? — раздался у нее в голове сердитый голос. — Вот ты, и вот он, и хотя вы, возможно, частенько бесите друг друга, с кем же ты еще хочешь быть, если не с ним? Нельзя вечно оставаться девочкой-подростком, порхающей среди множества мимолетных увлечений, пусть это и обещают иллюстрированные журналы».

Но…

«И не пытайся предъявлять Неда в качестве примера своей неверности. В него можно было трогательно влюбиться совершенно ничем не рискуя. Да, тебе нравится Нед, а кому он не нравится? Такой красивый и обаятельный, неисправимый холостяк. Но ты не любишь Неда по-настоящему, ты любишь только то, что он для тебя значит — твою юность, беспечную жизнь и все то, от чего приходиться отказаться когда выходишь замуж».

Но…

«Он для тебя — просто юношеское увлечение, Айона, такое же, как Джимми Пейдж. Ведь когда ты пылко фантазируешь о том, как проводишь время с Джимми Пейджем, ты не считаешь это поводом не выходить замуж за Ангуса, верно? А разве ты прекратишь мечтать только потому, что на пальце у тебя появилось кольцо? Такие безумные увлечения не имеют отношения к тем, в кого ты влюбляешься для тебя важно то, что стоит в твоем представлении за этими людьми. Это может быть свобода, поверхностные переживания, недосягаемость; иногда привлекают отзвуки эха, напоминающего о том, о чем отчаянно мечтали сами объекты фантазий».

Но…

«Любовь — настоящая любовь — это нечто совершенно другое, и ты понимаешь, что ради любимого человека всегда необходимо от чего-то отказаться и тебе нужно смириться с тем что теперь придется без чего-то обойтись. Сколько людей готовы были бы руку дать на отсечение в обмен на то, что существует между тобой и Ангусом. И вот ради такой жизни вместе, счастья, которое становится частью существования, ради спокойствия и понимания люди и знакомятся в барах, а потом отправляются на свидания в рестораны. А ты все это уже получила. Ты выиграла.

Дурочка ты эдакая».

— Айона, послушай, извини меня… — жалобно попросил Ангус. Она раньше никогда не слышала у него такого голоса — повзрослевшего и немного грустного, и Айона поняла: он говорит с ней о том, чего они никогда не касались все эти годы, ни разу за все долгие разговоры друг с другом. Он не высказывал свое мнение, и ей не нужно было бездумно соглашаться с ним. По сути, если не считать шизофренического внутреннего диалога, сейчас она думала о совместной жизни с ним более рационально, чем, как она себе представляла, это бывает в такие моменты.

Кто бы мог подумать?

— Не нужно было мне ничего говорить, — продолжил он, вставая. — Я понимаю, что все уже выходит за рамки, и я не хочу заставлять тебя…

Ему показалось, что она говорит «спасибо» и вежливо отказывает ему.

— Да нет же, послушай, — сказала Айона, закрывая ему рот рукой (о, какие мягкие у него губы!). Когда он обратил на нее свои голубые глаза, полные тревоги и отчаяния, она почувствовала, как растаяло в груди сердце. Как же она могла бы жить без этого человека? Иногда она не понимала, где заканчивается он и начинается она.

— Ангус, я просто нарисовала то, что… — Она попыталась выдумать убедительную тему, а потом решила, что не стоит. Для него же главное, что картина не о нем. — Я слушала «Кашмир» и пыталась изобразить звук. Я была чуть-чуть выпивши. Дело происходило глубокой ночью.

— Наверное, от «Лед Зеппелин» тебя можно как-нибудь вылечить, — пробормотал Ангус. По лицу его было явно заметно, насколько ему полегчало.

Айона постаралась взять себя в руки. Говорить очень нелегко, но об этом нужно сказать, и именно сейчас, если они не хотят писать друг другу злые письма на листах с эмблемами какой-нибудь фирмы и разъезжаться в разные концы Европы, чтобы доказать правильность своих взглядов на супружескую самостоятельность.

Внутренний голос спрашивал ее: «А когда же еще заговорить об этом, если не сейчас? Когда они уже станут рассылать приглашения?»

— Я… Меня беспокоит то, что стоит за вступлением в брак, — сказала она. — И это никакого отношения не имеет к моим чувствам к тебе, — быстро добавила она, увидев, как погрустнело его лицо. — Меня тревожит брак как таковой. Понимаешь, я вижу, как люди обещают то, в чем они не могут быть абсолютно уверены, а потом они невероятно мучаются от боли, когда обстоятельства вынуждают их нарушить обещания. Если бы у меня были Тамарины карты, и я могла бы узнать, как пойдет дальше наша жизнь, и увидела бы, что буду тебе хорошей женой, то я прямо сейчас вышла бы за тебя замуж.

— Хорошо же Тамаре помог ее хрустальный шар, — отметил Ангус. — Или тебе кажется, что она знает о Габриэле что-то такое, чего мы не понимаем?

— Ангус, замолчи, я же с тобой говорю. — Она легонько шлепнула его по колену. — Я к тебе обращаюсь. Я пытаюсь объяснить, что мне невыносима даже мысль о том, что я могу обидеть человека, которого люблю так, как тебя. Я не говорю, что наверняка сделаю это, но такое может произойти. И мне больно думать о том, что я сделаю тебе больно. То есть, пусть мы иногда будем препираться по поводу того, как менялся состав «Блэк Саббат», но… — Она не стала снова заводить разговор об ужасной истории семьи Давенпорт.

— Да что ты, Айона, разве не это мы называем жизнью? — Ангус почувствовал, что ситуация теперь носит совершенно не романтический характер и их беседа приобретает характер философской дискуссии. Он встал с коленей и сел на скамейке напротив нее, широко расставив ноги. — Никто не может знать наверняка, что произойдет в будущем, — даже я, при всем моем стремлении к надежным вариантам. И я хочу попробовать, что у нас получится.

— Да, — Айона опустила глаза и глядела себе на руки.

— Как же так получается, что сейчас я должен тебя в этом убеждать, — ведь когда у всех остальных доходило дело до такого безобразного мероприятия, как свадьба, ты просто сияла от радости? — обиженно спросил он. — Просто объясни, что бы за этим ни стояло. Я слушаю.

Айона посмотрела на него, — вот мужчина, с которым она вместе уже семь лет. Сколько браков разваливаются гораздо быстрее. За это время ребенок мог бы вырасти и пойти в начальную школу. За это время можно было бы проследить, как в сериале «Обитатели Ист-Энда» появляются и исчезают целые семьи. За это время вполне можно понять, стоит оставаться вместе или нет.

Ей не нужно было ни у кого об этом узнавать или спрашивать совета — ни у экстрасенсов, ни у медиумов, ни у кого. Если она сама сейчас этого не знает, то кто же может знать?

— Сейчас все по-другому, потому что теперь для меня все происходит по-настоящему, — тихо произнесла она. — Я же не выдаю тебе заранее подготовленные фразы, — я рассказываю о том, что я давно чувствовала, но до сих пор не осознавала. И я хочу быть во всем уверена. Если ты хочешь всю оставшуюся жизнь провести со мной.

Ангус некоторое время молчал, и в это время два пьяных риэлтера вышли из паба и с трудом двинулись по тротуару.

— Эй! Только не на стену! — закричал он, видя, что один из них начал расстегивать ширинку.

— Извини, приятель! — невнятно пробормотал его товарищ, махнув рукой.

— Можете на задворках, если невтерпеж! — Ангус указал рукой в сторону мусорных баков.

Он обернулся к Айоне, взял ее за руки и затаил дыхание.

— Так что же?

Айона видела только его тревожные глаза, чувствовала только, как стучит у нее сердце. Как будто прыгаешь со скалы, как в детстве, когда она ныряла с мостика в глубокий ручей: так быстро летишь, что не успеваешь почувствовать, каково там — в пространстве между одним спокойным местом и другим.

— Да, — сказала она. — Можешь продолжать.

Она успела только почувствовать, как на лице ее засияла улыбка, и почти в тот же момент Ангус обнял ее, и они прижались друг к другу так крепко, будто хотели слиться воедино.

Эпилог

Тамара и Габриэл

— Вот так, здесь еще немного. Да. Аааах, еще сильнее…

Тамара заколола волосы на голове так, что кудряшки свободно болтались по сторонам; щеки порозовели, а на лице сияла улыбка, делавшая ее похожей на полуодетого ангелочка. Она все еще боялась поверить в собственное счастье, хотя прошло уже шесть месяцев. Как же красив был Габриэл, когда вот так закидывал голову и закрывал глаза. Его лицо можно было бы высечь из мрамора, — крутые скулы, прямой нос, веки без единой морщинки. Да когда он закрывал глаза, а на лбу у него сияли бисерные капельки воды, его можно было бы фотографировать для рекламы любого средства после бритья.

Нед совершенно неуместно себя тогда повел, — разве можно назвать Габриэла самолюбивым? Да он, наверное, один во всем мире не замечает, насколько он ослепительно красив.

Так как же вышло, что теперь они вместе?

— О, у тебя это так здорово получается, — простонал он, не открывая глаз. — Невероятные ощущения. Сильнее, ммм, сильнее. Вот так, да.

Тамара нажала пальцами сильнее и стерла пот со лба тыльной стороной руки. Становилось очень жарко. Она взглянула в зеркало, занимавшее всю стену, на свои голые плечи и улыбнулась отражению их переплетенных тел. Они так здорово смотрелись вместе. Как будто они созданы быть парой и каждый из них дополняет собой другого.

Она никак не могла привыкнуть к своему счастью. Встреча с Габриэлом стала для Тамары откровением. Она поняла, что можно жить, совершенно не представляя, что обещает тебе будущее, и при этом испытывать самое блаженное счастье. Все эти ее гадания на картах, чтобы найти мужчину, поиски каких-то предзнаменований будущей любви, а иногда и просто невротичные порывы, в результате которых она снова оставалась с разбитым сердцем, — насколько тяготило ее это бремя, она поняла только когда смогла с облегчением расправить плечи. Неудивительно, что она просто поверить не могла, как легко все может быть. Она уже несколько недель не гадала на таро и не выпивала ни капли.

Если бы у нее еще была возможность кому-нибудь об этом рассказать, все стало бы просто идеально. Тамара тихо-тихо вздохнула, и Габриэл подумал, что она это сделала от удовольствия.

Уже давным-давно ей так хотелось поговорить об этом блаженстве, почти невероятном, будто сошедшем со страниц журналов о красивой жизни, с Айоной, но она сомневалась, что разговор получится. Айона считала Габриэла совсем не таким, каким видела его Тамара, — честно говоря, Тамарино мнение о нем мало кто разделял, — но именно она лучше всех поняла бы, что значит найти родственную душу. Видит Бог, много раз Тамара рассказывала Айоне о своей мечте найти такого человека, который дополнял бы ее так, как Ангус дополнял Айону. А теперь, когда Тамара наконец нашла свое счастье, ей хотелось рассказать Айоне, что раньше она ей завидовала и огорчалась, видя, насколько легко им дается их счастье, тогда как ей приходилось в поисках мужчины своей мечты сталкиваться с разного рода подонками и слюнявыми идиотами со всего Лондона.

Тамара продолжала массировать Габриэла, — у нее уже покалывало в кончиках пальцев, — а глазами так и пожирала скульптурную мускулатуру его спины.

Он вел себя так, словно всю жизнь был с ней знаком, и как будто инстинктивно избегал всех тех мелочей, которые могли бы ее раздражать. Они так походили друг на друга. Он никогда не поступал как другие мужчины, которые водили ее в модные рестораны только для того, чтобы произвести впечатление на окружающих, заставляли ее идти на вечеринки, чтобы попасть туда самим, а потом оставляли одну, с бокалом вина. С Габриэлом они приходили вместе и все время оставались вместе. Габриэл совсем не относился к ней, как к украшению, висящему у него на руке. Как бы то ни было, на него пялились больше. И мужчины и женщины. Тамара перестала массировать его и слегка нахмурила лоб, но тут же лицо ее снова приняло прежнее выражение, — беспокойство как рукой сняло.

Это же не имеет значения: они с Габриэлом были родственными душами. Он понимал, что такое судьба, и как важно знать, куда ты движешься. Ее астролог признала, что союз у них весьма сильный, если учесть асцендент в гороскопе Габриэла. Овны обычно плохо подходят людям с такой натальной картой, как у нее, но Тамара почти не сомневалась, что он родился на стыке созвездий. Нужно будет все проверить с поправкой на временные пояса.

Дела наладились даже в пабе, — теперь, когда Ангус и Джим решили заниматься только этим и ушли со своих прежних работ. Тамара считала, что Ангус очень грубо обошелся с Габриэлом — обзывал его всеми дурными словами, и еще хуже поступила Мэри, заговорившая о его темном происхождении, но по крайней мере теперь они с этим разобрались. Более-менее.

— Ммм, — произнес Габриэл, открывая глаза. — Это было просто великолепно, детка. Слушай, а я могу доставить тебе то же самое удовольствие?

Глаза у Тамары широко распахнулись от предвкушения.

— Да-да. Но без кондиционера интенсивного действия, потому что в понедельник мне делали маску для волос в парикмахерской.

— А пока я тружусь над твоими волосами, это можно не смывать? — спросил Габриэл, щупая свои длинные волосы, пропитанные кондиционером.

— После того как его втирают в волосы, он должен оставаться еще десять минут, и тогда он окажет нужное действие, — объяснила Тамара. — В состав входит кокосовое масло. Очень хорошо для мелированных волос.

Она долила в ванну еще горячей воды и обвила своими длинными, стройными ножками ноги Габриэла. У него были поразительные бедра, — от них просто дыхание захватывало. Бедра, характерные для знака Скорпиона. Очень в стиле «Hugo Boss».

Она улыбнулась, глядя на их отражение в зеркале ванной. Они были похожи на пару безупречных мраморных статуй, высеченных из одного куска камня.

— А потом давай сделаем ту маску для лица? Отшелушивающую?

Тамара расслабилась, чувствуя, как ей моют голову его сильные пальцы.

— Конечно. И ты, и я ее можем сделать. Она гипоаллергенная.

Ее вторая половина. О которой она всегда мечтала.

Мэри и Крис

Крис сказал, чтобы Мэри встретила его в аэропорту в одиннадцать. Это даже успокаивало, настолько было в его стиле, — во-первых, он рассчитывал, что она бросит все дела в школе, а во-вторых, скупость не позволяла ему приехать в город на такси.

Благотворительность начинается дома — в этом духе всегда и вел себя Крис.

Но если в прошлом Мэри с готовностью чем-то жертвовала и даже не говорила мужу о необоснованности его требований, то сейчас вдруг легко нашла в себе силы сказать, что ей это неудобно (хотя какая-то часть ее сознания внушала, что стоит в последний раз уступить просто чтобы чуть-чуть облегчить предстоящий им неприятный разговор). Теперь они уже сидели в «Пицца-Экспресс», чувствуя себя так, как, по представлениям Мэри, должны чувствовать себя те перегруженные на работе мужчины и женщины, которым приятели устраивают романтическую встречу за обедом с незнакомым человеком. Не успели еще подать горячее, как темы для разговора заканчиваются, но обоим вежливость не позволяет смыться до того, как принесут кофе.

Крис приехал первым, и его проводили к столику в углу, заказанному для них Мэри, — там они могли спокойно поговорить. Ему предложили заказать напиток, но он отказался и начал изучать меню (а есть ли тут хоть что-либо, что нельзя приготовить дома, потратив при этом намного меньше денег?).

Как ни странно, Криса радовала эта обезличенная обстановка, и он ничуть не жалел, что встречались они не на своей старой квартире, где их окружали бы обломки их семейной жизни, оставшиеся тут и там, как сброшенная змеиная кожа. Все эти старые фотографии, старое барахло, которое Мэри хотела повесить на стены, и ничего нового. Он не особенно-то и удивился, когда она сообщила ему в письме, что переехала из Тутинга в квартиру над пабом: Мейзи всегда действовала ей на нервы, кроме того, Мэри не умела жить одна.

По крайней мере, хорошо, что у них нет общего дома, который пришлось бы продать и поделить деньги. Хотя деньги бы ему сейчас не помешали.

Крис горько улыбнулся и подумал, что, возможно, Мэри была права, когда говорила, что снимать квартиру означает выбрасывать деньги коту под хвост.

Он подозвал официантку и попросил кувшин воды из-под крана и два стакана, а потом снова начал смотреть меню, но глаза его лишь мельком пробегали по страницам.

Возвращаясь в Англию на маленьком самолетике, Крис старался подобрать слова, чтобы объяснить Мэри, как он переменился, но в голову ничего не приходило. Он знал, что не особенно хорошо умеет выражать свои мысли, — он постоянно убеждался в этом, когда сталкивался с ее молниеносной реакцией, — но ведь он должен как-то объяснить, почему решил уйти от нее. Он не собирался добавить: «И сломать ей жизнь». Пока она сама не скажет этих слов.

К сожалению, в голову приходили только фразы, которые он миллион раз слышал в пошлых американских комедиях, и он понимал, что Мэри, мастера словесных стычек, это не устроит. Она воспользуется этим против него: он даже не потрудился честно высказать то, что чувствует. «Дело не в тебе, а во мне!» — как бы это близко ни было к истине, но после такой фразы он может получить от нее тарелкой по голове. Вот, наверное, почему она настаивала, чтобы они встретились в ресторане.

Крис вздохнул и потер глаза. Только бы Мэри не устроила сцену, — ему этого просто не выдержать. Последние три недели ему удавалось поспать всего несколько часов за ночь, и то весьма нерегулярно. Он увидел все то, о чем раньше только читал или слышал: видел горе, с которым, как он раньше беспечно предполагал, можно разобраться, послав по факсу несколько писем и позвонив из одного уютного лондонского офиса в другой. Теперь он знал, что с реальными проблемами справиться не в состоянии, и то лучшее, что он мог предложить, выглядело весьма жалко по сравнению с тем, что нужно было этим голодным, сбитым с толку, озлобленным людям. Но кроме того, и, может быть, это было еще более важно, он знал и то, что должен продолжать начатую работу, пусть она ничего общего не имеет с тем, что он делал раньше, думая будто занимается гуманитарной помощью. Иногда он совершенно забывал, каким был до того, как прибыл в центр оказания помощи.

Крис понимал, что это покажется жестоким, но в глобальном масштабе то маленькое доброе дело, которое он совершал для этих людей, значительно перевешивало полгода страданий той женщины, на которой ему вообще не следовало было в свое время жениться, — и кстати, вполне возможно, что потом она будет его много лет за это благодарить.

Мэри пришла ровно в час пятнадцать, как он и ожидал, и Крис немного приподнялся со своего места, — он не знал, насколько тепло ему следует обходиться с ней. На его письмо она ответила достаточно спокойно и так же спокойно говорила с ним по телефону, — возможно, ее что-то отвлекало. И сейчас она казалась вполне спокойной, — в его отсутствие она явно не зачахла, — на ней была облегающая ярко-зеленая блузка, и ложбинка между ее пышных грудей была открыта несколько более откровенно, чем это допустимо для учительницы начальной школы. Она уверенно шла по переполненному ресторану, размахивая сумкой, и пробиралась между столиками, покачивая бедрами, как толстая, но грациозная кошка. По ее глазам никак нельзя было предположить, что она собирается побить его, хотя сумка у нее, как всегда, была такой большой, что в ней вполне поместилась бы тяжелая полицейская дубинка.

Официантка показала ей заказанный столик и предложила меню, которое Мэри взяла, после чего поблагодарила официантку с той самой особой, секретной улыбкой, которая всегда помогала ей завоевать сердца детишек.

— Мэри, — официальным тоном обратился Крис. — Рад тебя видеть.

Она наклонилась к нему и дала поцеловать себя в щеку, но пока рассматривала его, улыбка, с которой она глядела на официантку, исчезла — на мгновение. Потом она снова улыбнулась, но, хоть алые губки и растянулись очень широко, глаза так и остались недоверчивыми и немного грустными.

— Я тоже рада тебя видеть, — сказала Мэри. Она села, одним движением развернула салфетку и начала просматривать меню, — Крис почувствовал, что она, как и он сам, на самом деле ничем там не интересуется. — Извини, что мы встречаемся в ресторане, но… — Она не стала договаривать предложение, и они так и сидели, глядя, не поднимая глаз, друг в сторону друга поверх одинокого розового тюльпана в вазочке.

— Итак, — нарушила напряженное молчание Мэри, пока он все еще пытался подобрать слова.

«Слава Богу, по крайней мере она не собирается делать все еще хуже, чем есть», — подумал с облегчением Крис, который так и не придумал, с чего начать.

Он посмотрел на нее, чтобы понять, о чем она заговорит после этого «итак», и его неприятно поразила появившаяся на ее лице полуулыбка Моны Лизы. Он не мог понять, что стояло за такими улыбками, и поэтому их просто не выносил.

— Итак, — продолжала она, — за иголкой потянулась нитка?

На лице Криса изобразилось непонимание, а потом он почувствовал привычное раздражение.

— Что-что?

— Ничего. Не обращай внимания. Ты не останешься, правильно я понимаю?

— Не останусь. Я переночую у одного человека с моей работы. Вечером завтрашнего дня я обязательно должен вернуться. У нас сейчас очень не хватает сотрудников. Тяжелое время. — Он замолчал, потому что был совершенно не расположен превращать человеческие страдания в тему для трепа за обеденным столом. Скажи он правду, и Мэри будет так мучиться чувством вины, что не сможет ничего съесть; если он попытается представить все в розовом свете, то есть после этого не сможет он сам.

Но ведь он отправился туда отчасти и из-за нее, ведь так?

— Не могу тебе передать, как было трудно… — Крис встретился с Мэри глазами и серьезно посмотрел на нее. Как ему ей это объяснить? И сможет ли она по-настоящему понять? Стоит ли разговор начинать сразу с таких вещей, или спросить, началось ли уже в Англии лето?

Мэри наклонила голову, показывая, что он может продолжать.

— Там я стал другим, изменилась вся моя жизнь, — просто сказал он. — Я знаю, что это звучит банально, но это правда. Раньше я часто наивно нес чепуху — говорил, что страдания человечества начинаются прямо у нас за порогом, сам не понимая, насколько все может быть ужасно. А теперь я это знаю, и, хотя на самом деле не хочу возвращаться, не хочу снова видеть, как в кошмарном сне, все эти перепуганные, полные отчаяния лица, но знаю, что должен сделать это, потому что иначе им будет еще хуже.

Мэри прикусила губу.

— Да, могу себе представить. Нет, не могу представить, нет. Ты же, наверное… наверное… весь измотан.

Крис кивнул. Сейчас был тот самый момент, когда большинство мужчин заявили бы: «Вот поэтому, черт возьми, мне так важно, чтобы моя жена была рядом со мной!» — но он понял, почти сразу после приезда, что ему нужно побыть одному. Их отношения не могли бы придать ему сил, — да он с трудом представлял, какими должны быть такие воодушевляющие отношения. А если не можешь пробудить в себе нужную энергию, то тогда вообще не следует ехать куда-то помогать тем, кто нуждается в помощи. Тем, у кого вообще ничего не осталось.

— Ну а ты как? — спросил он из вежливости. — Как твои дела?

Снова полуулыбка. У нее явно было что-то такое, о чем она не хотела ему рассказывать, и это выводило Криса из себя, хотя он и понимал, что не должен так реагировать.

— Да, ну, все хорошо. Прошли в школе инспекцию отдела стандартизации. Помогаю Джиму и Ангусу в пабе, пока они стараются организовать дело по-новому. Нед сейчас ведет переговоры о съемках документального сериала на кухне…

Мэри видела, что ему не особенно интересно. Но он по крайней мере пытался изобразить участие. Столько лет она наблюдала за настроением Криса, стараясь избежать словесных стычек, что теперь могла читать в его душе, как в напечатанной крупным шрифтом книге, и сейчас ей казалось, что он разрывается между стремлением рассказать ей все, во всех чудовищных подробностях, чтобы ей стало плохо, и желанием оставить весь этот груз при себе и чувствовать себя мучеником.

Но потом Мэри упрекнула себя за такие резкие мысли. Зачем она так? На первый взгляд, когда она посмотрела на него с другого конца зала, Крис казался совершенно таким же, как и прежде, но теперь, когда они сидели рядом, она замечала в нем некоторые мелкие изменения, за которыми могли стоять и перемены более серьезные. Под глазами у Криса были мешки, волосы поредели так, что лоб как будто стал на пару сантиметров выше, и на середине произнесенного предложения он как-то отвлекался и нервно вздрагивал, когда видел любые движущиеся предметы. Говорил он рассеянно, и казалось, что какая-то часть его существа так и осталась там, на Балканах.

Странно, — сейчас он гораздо больше напоминал того человека, в которого она когда-то влюбилась, чем в течение всех лет их совместной жизни.

Странно, даже иронично, — можно криво улыбнуться, почти совсем не ощущая боли.

— Я поговорила с адвокатом, — сообщила Мэри, желая поскорее разделаться с этим неприятным разговором. Не стоит рассказывать ему, что это был Ангус.

Крис вдруг снова посмотрел ей в глаза, удивленный ее прямотой, и Мэри сглотнула, но не позволила себе опустить глаза. Как странно, ведь оба понимают, что они пришли сюда не для того, чтобы примириться, но все ходили кругами, пугаясь того, что должны были сказать друг другу. Мэри привыкла вести разговор по принципу «сперва о грустном, потом о вкусном», хотя сегодня она не рассчитывала на что-нибудь особенно вкусное, даже если и удастся поговорить о грустном.

— Послушай, Крис, я не хочу создавать лишних проблем, ты, я не сомневаюсь, тоже. Мы можем просто два года прожить раздельно, а потом без всяких проблем получить развод. Делить нам особенно нечего, но, если хочешь взять что-нибудь из вещей, то у меня все лежит в моей квартире, над «Гроздью». У меня не так много свободного места, поэтому я буду благодарна, если ты зайдешь и разберешь свои вещи. Часть из них я уже отвезла к твоей матери. — Она покрутила в руках салфетку. Общих вещей у них было очень мало, никаких аквариумных рыбок или кошек, из — за которых в таких случаях обычно ведутся споры, никаких солидных свадебных подарков, которые пришлось бы делить. Даже магнитола куплена ею. Жаль, что она раньше не обращала внимания на эти детали, — тогда не стала бы строить иллюзий по поводу желания Криса обустроить их общий дом. Визит к матери Криса, которой она передала ящик его вещей, оказался непростым и неприятным делом. Было нетрудно догадаться, где Крис научился выживанию в ситуации тотальной войны. — Я ей сказала, что решила избавиться от лишних вещей, пока ты в отъезде. Радостную новость сообщишь ей сам.

Крис опять посмотрел на нее.

— Ты так спокойно ко всему этому относишься.

— А как мне еще к этому относиться? — Мэри глянула на него в упор. Что касается ее матери, то та восприняла новость очень хорошо. Ну, конечно, не стала открывать по этому поводу шампанское, но тут же начала приглашать Мэри собраться к ним на Рождество, чего никогда не делала за все то время, пока они были вместе с Крисом, сурово не одобрявшим методы выращивания индеек, принятые на современных фермах. Нет, Мэри была просто потрясена тем, что ее мама не заплакала и не стала рвать на себе одежду — все оказалось совсем не похоже на то, как она воображала подобные сцены в детстве.

Что сказал ее отец, Мэри не знала, и ей было тяжело думать о предстоящей беседе с ним.

— Просто… — Крис запнулся. — Я просто думал, что ты будешь более… Ты понимаешь.

— Может быть, тебе будет приятно услышать, что я проплакала целый месяц, — сухо ответила Мэри. — Но сейчас мне кажется, что это не такая уж и плохая мысль, и нам стоило еще много лет назад признаться друг другу, что наши отношения не сложились.

Она заранее отрепетировала свои слова с Айоной, но никак не ожидала, что будет настолько невозмутимой, — сейчас она опасалась, что именно это полное отсутствие эмоций выведет ее из равновесия.

— Ты уверена, что хочешь развестись? Пока мы еще не потратили кучу денег на адвокатов?

Вот теперь он выступает совершенно в своем обычном духе. Манипулирует, подонок. Мэри удивилась, насколько легко ей оказалось подавить в себе автоматическую реакцию и не накричать на него.

— Крис, ради Бога, — сказала она, надеясь, что слова ее звучат убедительно, — это ты хотел получить развод! Или уже не помнишь?

Он странно посмотрел на нее.

— Но хочешь ли этого ты?

Мэри убрала за левое ухо выбившуюся прядку волос. Почему-то оказалось, что ей легче честно сказать, что она чувствовала, ничего не приукрасив. Может, это потому, что сейчас она уже не считает себя обязанной ограничивать всплески негативных эмоций со стороны Криса так, чтобы его как-то могли терпеть в обществе.

— Поначалу я этого не хотела. Меня до сих пор огорчает мысль, что последние пять лет прошли впустую, — призналась она. — Но чем больше я думала об этом, тем яснее осознавала, что оставаться в нашей с тобой тупиковой ситуации не имеет никакого смысла, а ведь мы по крайней мере можем расстаться продуманно и без всяких дрязг, потому что у нас нет детей, которые бы страдали из-за этого, или имущества, которое надо поделить. Нам не надо даже выяснять отношения в суде. Просто два года раздельного проживания — и все.

Мэри прекратила складывать салфетку и откинулась назад на стуле. Все, что она когда-то думала по поводу своего брака, казалось сейчас далеким, как события кинофильма; все ее прежние мнения звучали для нее репликами из сценария, который сочинил кто-то другой. Фильм этот, как это ни печально, довольно мил, но сейчас уже несколько несовременен. И она вот-вот избавится от него, как ото всех тех открыток, рекламных листовок из пиццерий и журналов, которые она выкинула из квартиры. Господи, как же это было приятно делать.

Она бросила на Криса быстрый взгляд.

— Если ты, конечно, не нашел себе другую и не хочешь поскорее на ней жениться?

Сказав это, Мэри затаила дыхание и пристально посмотрела на него. Мог ли он это сделать? А что, если она все это время его недооценивала?

Крис, казалось, был потрясен.

— Нет! — Потом, как будто после некоторых раздумий, он спросил: — А ты?

Красные губы Мэри широко улыбнулись. Скажет тоже! Если даже не думать о том, что будет, когда в колледже начнутся ближайшие каникулы, — просто Крис не должен считать ее настолько непривлекательной для других мужчин.

— Хм. Я не обязана отвечать на такие вопросы.

— Думаю, ты-то кого-то себе нашла! — выпалил Крис. — Если бы об этом зашла речь в суде, то это имело бы очень важное значение!

— Да остынь ты!

Потом Мэри смягчилась и с извиняющимся видом наклонила голову. Там у них, наверное, не так уж много возможностей заняться сексом, ведь все так переживают, видя кругом одни страдания, да и работать приходится допоздна. А поскольку она сама проводила ночи так превосходно, как до этого ей случалось лишь девять лет назад, то могла позволить себе быть великодушной. В конце концов, с моральной точки зрения он был безупречен, поскольку, по всей видимости, отказывался от собственного брака ради того, чтобы больше времени посвящать спасению человечества.

А Лайам все так же пожирал ее глазами, как будто не видел до нее ни одной женщины, пусть он уже изучил каждый дюйм рельефной карты, выложенной целлюлитом на ее бедрах, и все так же разговаривал с ней всю ночь, пусть она и призналась, что не прочла ни одного из романов Томаса Харди, сложенных сейчас у двери, и он все так же щипал ее за попку, когда они работали за стойкой, хотя и получил от Тамары суровое предупреждение по поводу недопустимости «проявлений чувств в присутствии посторонних».

Но не из-за Лайама ее сейчас наполняла такая радость. Господи, она же не настолько тупа.

— Я была так несчастна, Крис, — вдруг сказала она. — Но только когда ты заставил меня взглянуть на то, что у нас с тобой происходило на самом деле, я поняла, что совсем не была счастлива, — ни ты, ни я не были счастливы, — уже очень давно, но я не позволяла себе в это поверить, потому что не хотела признаться себе, что у нас ничего не получилось. — Она подняла руку, показывая Крису, чтобы он не перебивал. — Я не говорю, что в этом виноват ты или я. Мне кажется, что я уже очень давно поняла: мы не подходим друг другу, но я почему-то никак не могла простить себя, погубив то, во что так верила с самого детства.

И не могла признать, что все вокруг правы, когда говорят, что ты эгоист и просто задница.

— Для тебя это так многое значило, правда? — сказал Крис.

Мэри кивнула, но не завопила: «Так почему же для тебя, ублюдок, это ничего не значило?» — как она мысленно представляла себе этот разговор тогда, три месяца назад. Они просто разные люди.

— Я не жалею, что мы поженились, — Крис почесал голову. — Нам было так весело вместе.

Он не стал добавлять: «Пока все было хорошо». Промолчала и Мэри. Каждый добавил эти слова про себя, но вежливо предпочел не произносить вслух.

Мэри маленькими глоточками пила воду. У нее не было причин выходить из себя, особенно теперь, зная, что Крис совсем не исполнен злобной решимости развестись с ней, не горит этим желанием. Он просто проснулся однажды утром и, как и она, понял, что между ними все уже давно закончилось. Этот окончательный оправдательный приговор пришел ей в голову однажды утром, когда она, после особенно страстной ночи, проведенной с Лайамом, подкрашивала глаза, сосредоточившись на том, чтобы черные штрихи в уголках век получились прямыми и легкими: она снова с удовольствием ощущала себя самой собой.

Глупо горевать из-за того, чего она даже и не хотела, пока у нее это было, и нет смысла удерживать себя и не давать себе с радостью получать то, что есть у нее сейчас. Человеку дана возможность не один раз в течение своей жизни создать себя заново, да ведь и она уже не первый раз меняется так, как и сама никогда не предполагала.

Мэри посмотрела на Криса, пытаясь выловить из стакана дольку лимона. Крис выглядел неопрятно, после долгого перелета от него несло потом. Она не знала, что сказать; не хотела ни упрекать, ни вести светскую беседу. Странно, что им настолько нечего сказать, но, с другой стороны, поэтому-то, наверное, они здесь и встретились.

— Что ты хочешь заказать? — спросила она, указав на меню. Никто из ее знакомых никогда не читал меню в «Пицца-Экспресс».

— Э… — Крис посмотрел на меню, как будто только что увидел его. — Хм, я как-то и не голоден.

— А, ну ладно. — Она тоже не голодна. И ей не хотелось набивать живот пиццей, когда, как она отлично знала, в «Грозди» ее ожидает приготовленный на гриле лосось, не говоря уже о лимонном пироге, который испечет Ангус, — теперь он снова был включен в меню, на чем настояла Айона в ходе долгих переговоров с Габриэлом о восстановлении мирного положения. — Ну, давай тогда возьмем кофе, а потом пойдем.

— Отлично, — сказал Крис, снова потирая глаза. Они были красные от переживаний и усталости и совершенно чужие. Он посмотрел на нее и улыбнулся, и Мэри порадовалась, что на ее губах сама собой появилась ответная улыбка.

— Хорошо, — ответила Мэри и тут же с безукоризненной легкостью подозвала взглядом официантку.

Джим и Нед

— И тогда я заявил ему: «Послушай, Мартин…» — Джим допил пиво, положил ноги на ручку дивана и отправил целиком в рот гороховый кростини, зеленый, как мультипликационный лягушонок. Он закрыл глаза, восхищаясь тем, насколько отчаянное количество чеснока положил Нед, и зарылся в подушках поудобнее. Здесь же как минимум три зубка. Если не четыре. Великолепно. — Так вот, я заявил ему, — продолжал он погромче, чтобы его было слышно на кухне: «Скажи мне все честно, приятель, если хочешь, чтобы я вел себя честно». — Джим отряхнул от крошек новую рубашку, в которой ходил на работу. Белую, хлопковую. Такую, к каким он так привык.

— Да? — Нед все еще возился с кухонным комбайном. Вкл. — выкл. Вкл. — выкл. Вкл. — выкл. — И что на это ответил Мартин?

Джим отвлекся от своего рассказа, потому что никак не мог выбрать, какой из двух больших кростини, оставшихся на тарелке, ему взять.

— Хм… Я вообще-то не говорил, что…

— Не говорил… — согласился Нед.

Впрочем, Мартин не настолько стремился чинить препятствия, как Джим это предполагал. По сути, он даже старался чем-то помочь. Если бы Джим был настроен из-за этого переживать, — чего он пообещал себе более не делать, — он задумался бы, с чего это Мартин начал рекомендовать ему различные способы привлечения капитала для их паба. Цена на который вовсе не была настолько нелепо завышена.

Ну, пусть с этим разберется Ангус, он ведь юрист. А Джиму не о чем беспокоиться, разве только о том, стоит ли разрешить Безумному Сэму вложить в их предприятие деньги, которые тому наконец выдали в качестве компенсации как пострадавшему в дорожном происшествии на кольцевой развязке «Хогарт».

— Ну, может, я немного перефразирую, но по сути это он и сказал. — Рука Джима в задумчивости зависла над тарелкой. Может, стоит все-таки один кростини оставить Неду? Но они такие вкусные. А у него закончилась трудная рабочая неделя.

— Хорошо. Но ты получил у него проект договора?

— Да. — Джим, поколебавшись, выбрал кростини чуть-чуть побольше. — Нед, а ты еще этих штук не приготовишь, а?

— А ты не забыл, что по дороге домой нужно было купить еще один фисель[92]?

— Забыл.

— Тогда не приготовлю.

— Ох. — Джим быстро съел оставшийся на тарелке кростини.

Нед вошел в комнату, неся большую миску пюре из нута, на котором блестели золотистые озера оливкового масла, свежие овощи и пряный салат с помидорами, мятой и базиликом, готовить который он научился у грека-поваренка.

— Отлично! — воскликнул Джим, потирая руки.

— Господи, я голоден, как волк. Еще не началось?

Нед поставил еду на новый кофейный столик и устроился на своем диване, который стоял возле дивана Джима. У каждого был свой отдельный диван. Это стало одним из первых пунктов, которые они оговорили перед тем, как переселиться в квартиру над пабом, чтобы сэкономить деньги и выгодно сдать квартиру Джима. Отдельные диваны и офигенно большой телевизор с широким экраном и встроенным проигрывателем DVD. Да, и обязательно кабельное телевидение.

Техника легко могла заглушить всякие нежелательные звуки, доносившиеся из соседней квартиры, например любовные стоны или упражнения на блок-флейте.

— Нет, но вот-вот начнется. — Джим расположился на расстоянии вытянутой руки от еды и от телепрограмки.

— Отлично! — Нед подцепил на черешке сельдерея приличное количество пюре из нута и отправил его в рот.

— Сколько осталось до ужина? — поинтересовался Джим.

Нед посмотрел на часы и пожал плечами.

— Да не знаю. Думаю, уже с минуты на минуту будет готово. Передай пиво.

Джим пинком отправил в его сторону тележку с пивом. В магазине IKEA удавалось покупать самые разные замечательные вещи: диваны, кофейные столики и игрушечные тележки, в которые можно было положить пиво и лед, избавив себя тем самым от необходимости вставать и идти к холодильнику.

— А эту серию уже показывали? — спросил он. — Потому что я в Интернете прочитал, что Баффи вроде бы сделала себе силиконовую грудь, так что теперь, как мне кажется, смотреть станет значительно интереснее.

— А мне как-то до этого нет дела, — сказал Нед. — Я смотрю, потому что мне интересна современная интерпретация мифа о взаимной зависимости вампира и жертвы, типа.

Раздался звонок в дверь, и они оба посмотрели друг на друга, — каждый постарался изобразить на лице чудовищное переутомление.

— Открой ты, а, Нед? — заныл Джим. — Я только что разобрал всю партию вина, которую нам прислали.

Нед закатил глаза куда-то в самый затылок, так, что Джим увидел одни белки.

— Да, а я последние два часа торчал в машине с Айоной, и мы разъезжали по западному Лондону, а она до сих пор делает поворот задним ходом так, как будто едет на танке.

— А мне пришлось усмирять эту команду, игравшую в дартс.

— Джим, послушай, мне кажется, ты просто не понимаешь. Ангус звонит каждые пятнадцать минут и требует отчета о ее успехах. Он по телефону говорит ей, куда поворачивать. И это в моей машине.

Звонок зазвенел снова, на этот раз уже громче.

— Ладно, твоя взяла, — согласился Джим. — Но так будет продолжаться только до тех пор, пока она не пойдет снова сдавать экзамен.

С трудом пробираясь к двери, поскольку мешал беспорядок, Джим с теплым чувством подумал, что редко в каком брачном союзе встретишь такие отношения дома и такое родство душ, как у него с Недом. Он даже сомневался, что захочет переехать жить к Ребекке, позови она его к себе. Жить с Недом пока что было ничуть не хуже, и он был не уверен, что возможность заняться сексом у себя дома, какой бы захватывающей она ни казалось с учетом того, что Ребекка во всем придерживалась самых высоких стандартов, сможет вполне заменить ему кулинарные шедевры высочайшего уровня, молчаливую поддержку со стороны мужественного северного жителя и безусловное взаимопонимание по поводу грязи в квартире.

— Спасибо, приятель, — поблагодарил Джим, передавая деньги разносчику пиццы, — сумма была точно отсчитана до последнего пенса.

— Давай скорее, парнишка Джим, а то пропустишь начало, — крикнул Нед. — А на ней как раз такие кожаные штанишки, как ты любишь!

— Красные? — спросил Джим, пинком закрыв дверь.

— Ай-ай-ай, осторожнее, там же Айонина картина! — предупредил его Нед, когда Джим чуть не попал своим новым замшевым ботинком прямо в жениха и невесту в центре картины. На лицах обоих были одинаковые улыбки, а разницу в их росте Айоне удалось немного сгладить, поколдовав с перспективой.

— Когда она это заберет, кстати? — спросил Джим. — У меня от этой штуки мурашки по коже.

— Та женщина говорила, что завтра ее заберет. А если не заберет, то Ангус повесит картину над баром. В качестве предостережения против генной инженерии, так он сказал.

— Фу-у, — скривился Джим. — Как насчет тарелок?

Нед уже пододвигал кресло поближе к телевизору.

— Не… ты давай ешь пальцами, — рассеянно сказал он. — Так вкуснее.

— Я не буду брать половину от твоей, с этим странным сыром.

— Я и не собирался предлагать.

— Хорошо. Ладно, тогда вот так…

— Эй, эй, эй! Не пытайся только спихнуть мне все подгоревшие куски. Или вот те, с отстойным ананасом.

— Я не заказывал с ананасом.

— Да заказывал, а то как же.

— Не выношу ананасы.

— Ну так гавайская пицца — это и есть ананасы с ветчиной.

— Правда?

— Да, придурок, правда.

— Да пошел ты.

— Сам пошел туда же.

Джим снова устроился поудобнее в кресле и взял в руки пульт управления размером с обувную коробку.

— Нет, это ты пошел.

— Нет, ты. — Нед намазал немного пюре из нута на кусок «американской горячей пиццы» и положил свои тощие босые ноги на диван Джима.

— Убери ноги с моего дивана! — в ярости завопил Джим.

— Не уберу.

— Сейчас же!

— Ну заставь меня.

— Ладно. Сразу, как закончится «Баффи».

— Ну да, мать твою.

— Пошел ты.

— Нет, ты пошел бы.

— Сам пошел.

И жили они долго и счастливо.

Примечания

1

Актриса, знаменитая по мистическому триллеру 1973 года «Не смотри».

2

Кулинарная телепередача на Би-би-си.

3

В третьем классе учатся дети семи лет.

4

Персонаж-злодей из фильма «Звездные войны».

5

Рок-группа.

6

Лондонский оптовый рынок.

7

Маленькие бутербродики на подсушенном хлебе, их обычно подают вместе с блюдом, на котором красиво разложена итальянская ветчина прошутто и оливки.

8

Участник рок-группы «Роллинг Стоунз», наркоман.

9

Детская передача, персонажи которой — куклы со спутанными волосами.

10

По обычаю, распространенному в Англии и США, невеста бросает свой букет, а присутствующие девушки пытаются его поймать. Считается, что та, кому это удалось, скоро выйдет замуж. — Примеч. ред.

11

Котлета в обжаренной булочке (фирменное название; такие котлеты продаются в однотипных закусочных «Уимпи»).

12

Марианна Фэйтфул в семнадцать лет была красивейшей Девушкой Лондона; стала наркоманкой.

13

Лондонский квартал развлечений, где расположено множество галерей художников, фотографов и дизайнеров.

14

Британский предприниматель, входит в десятку самых богатых людей Великобритании. Начинал свою карьеру с выпуска молодежного журнала.

15

Одна из наиболее знаменитых песен группы «Лед Зеппелин».

16

«Баттерсийский дом собак» — лондонский центр для бездомных собак и кошек.

17

Рене Магритт, бельгийский художник-сюрреалист. На картине «Фальшивое зеркало» изображается человеческий глаз, в котором отражены плывущие по небу облака.

18

Au pair (фр.) — помощница по хозяйству (иностранка; молодая девушка, овладевающая языком; за выполнение домашней работы получает жилье, питание и карманные деньги).

19

Фешенебельный район Лондона.

20

Организация по типу «Анонимных алкоголиков». Люди, желающие сбросить вес, обязаны посещать общие собрания. Можно есть что хочется, но потреблять в день определенное количество калорий, жира и клетчатки.

21

Персонаж романтического стихотворения «Кубла Хан, или Видение во сне» Сэмюэла Тейлора Колриджа.

22

Китайское блюдо из грибов, креветок и перца.

23

Группа 80–90-х годов, участники которой увлекались наркотиками.

24

Актриса, красавица-блондинка аристократической внешности.

25

Порнозвезда.

26

Актер с маленькими усиками.

27

Популярное телешоу.

28

Город в Южной Африке.

29

Город на севере Англии, известен и фестивалями металлического рока.

30

Плотный поздний завтрак.

31

Жаркое из риса, рыбы и карри.

32

Знаменитый повар, автор кулинарных книг, вел телепередачи, а также колонку в газете «Таймс».

33

Автодром в графстве Нортгемптоншир, на нем проводятся крупные национальные и международные соревнования по автоспорту.

34

Героиня фильма «Лара Крофт — расхитительница гробниц».

35

Бывшая участница группы «Спайс Герлз», а ныне «Посол Доброй Воли ООН», организатор международных форумов.

36

Журнал о рок-музыке и современной культуре.

37

Героиня популярного британского телесериала, — секретный агент, носила обтягивающие кожаные комбинезоны и сапоги-чулки.

38

Название пеклеванного хлеба.

39

Знаменитый транссексуал, фотомодель.

40

Вступает в силу через три месяца, если не будет оспорено и отменено до этого срока.

41

Итальянский соус с базиликом и кедровыми орехами.

42

Пассажирский дирижабль, разбился в 1930 году.

43

Так можно истолковать название группы «Лед Зеппелин» (на первом их альбоме изображен тоже дирижабль).

44

Национальный музей изящных и прикладных искусств всех стран и эпох; хранит собрания скульптуры, акварелей и миниатюр.

45

Элегантный туристический автомобиль производства Великобритании.

46

Американская актриса и певица, блондинка, красавица.

47

Одна из беднейших африканских стран.

48

Телесериал в жанре фантастики, где действуют куклы.

49

Секретный агент, очень элегантная леди, любит опасности.

50

Исполнитель детских песен.

51

Проявляется в виде тиков, подергивания и стремления говорить непристойности.

52

Руководительница фонда «Детская линия», известный борец против насилия над детьми.

53

Аллюзия на роман Оруэлла «1984».

54

Вид пауков, у которых самка убивает самца после спаривания.

55

Порода пестрых овец, которая берет свое название от имени библейского персонажа, получившего пестрых овец в награду за труд.

56

Анита Палленберг — актриса, красавица, подруга Кита Ричардса; как утверждают, состояла в интимной связи и с самой Марианной.

57

Одна из главных улиц Эдинбурга.

58

Песня на стихи Роберта Бернса, традиционно исполняемая в Шотландии по торжественным случаям, в том числе на Новый год.

59

Популярная с 80-х годов кухня, в которой смешиваются восточные и западные кулинарные традиции.

60

Улица в северо-восточной части Лондона: центр торговли алмазами и бриллиантами.

61

Фильм с участием Синатры, 1960 г.

62

Исполнительница роли жертвы в фильме «Психоз», снятом в 1998 году по мотивам шедевра Хичкока. Там героиню убивают в ванной.

63

Самый большой городской парк Великобритании; расположен на юго-западной окраине Лондона.

64

Чуть больше шестидесяти килограммов.

65

Цитата из песни Джона Леннона.

66

Джимми Пейдж настраивал гитару своим, особым образом.

67

Направление берет название от дельты Миссисипи.

68

Слова из песни группы «Дюран-Дюран».

69

Знаменитая групи, состояла в интимных отношениях с Джимом Моррисоном и Джимми Пейджем, написала несколько книг о мире рок-музыки.

70

Город в Боснии.

71

Коктейль из водки, лимонного сока и имбирного пива.

72

Менеджер «Роллинг Стоунз».

73

Американская певица, с которой Пейдж вместе сочинял песни, участвовал в ее гастролях по Америке; одно время их связывал страстный роман.

74

3 кг.

75

«Гиннесс» — ирландское пиво, а в Ирландии пену наливают в виде национального символа, листка клевера.

76

Прикрепляется лондонскими полицейскими к колесу неправильно припаркованной автомашины; зажим снимается только с помощью специального ключа.

77

Закрывающие лицо, шею и плечи шлемы.

78

Персонаж из пьесы «Сон в летнюю ночь». По-английски — Nick Buttom, то есть «основа» или «задница». Можно представить, что показывал Нед.

79

Переносной магнитофон, который носят в негритянских районах на плече (или через плечо) подростки, любители танцевать прямо на улицах.

80

Одно- или двухлетний курс обучения, предоставляемый государством безработной молодежи.

81

Американский музыкант, автор песен, известный своим пристрастием к наркотикам; ему проносили наркотики даже в психиатрическую больницу, куда ему довелось попасть.

82

Телепередача об автомобилях.

83

Полковница КГБ в романе Я. Флеминга «Из России с любовью» и одноименном фильме.

84

«Грандж Хилл» — телефильм на BBC, основанный на реальных событиях из жизни современной школы — бунты против школьной формы и домашних заданий, кровавые разборки на школьной площадке… В «Просто скажи нет» герой пристрастился к героину, и исполнителей долго превозносили, как борцов с наркоманией, пока не обнаружилось (в 1998), что они и сами употребляли наркотики, даже в период съемок.

85

Героиня американского фильма 1967 года «Выпускник», в котором наивного выпускника колледжа Бенджамина расчетливо соблазняет миссис Робинсон, женщина средних лет, приятельница его родителей.

86

Известна фраза Эсти Лаудер: «Продавая крем, вы должны продавать мечту о вечной юности».

87

Некоторые из его жен и любовниц были намного моложе его.

88

Американская актриса, снявшаяся в фильме «Вне закона», который не сразу выпустили на экраны по цензурным соображениям.

89

Крем муслин со сливочным маслом.

90

Журналист, автор статей о ресторанах.

91

Автор путеводителей по Лондону, в том числе по ресторанам.

92

Небольшой тонкий батон.

Content

Виктория Рутледж
ВЗРОСЛАЯ ЖИЗНЬ ДЛЯ НАЧИНАЮЩИХ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Эпилог

Примечания