Жаклин Брискин

Обитель любви

Посвящается Берту

Задолго до того, как здесь был построен дом, индейцы Южной Калифорнии считали плато священным местом. Поросшее шафраном, оно раскинулось на трех акрах меж широких и пологих холмов. Здесь собирались миролюбивые племена шошонов[1] и любовались открывавшейся взгляду гигантской и плодородной долиной, которая уходила вдаль к самому Тихому океану. Затем по всему западному побережью континента прошагала горстка испанцев. Они провозгласили эту землю собственностью их короля. Дону Томасу Гарсии была пожалована короной грубо начерченная карта с обозначенным на ней огромным куском долины, который по своим размерам превосходил многие европейские княжества. На священном плато решил он построить свою гасиенду. Дон Томас назвал ее Паловерде и в минуту отдыха любил постоять у наружной, толщиной в четыре фута, глинобитной стены и полюбоваться раскинувшимися внизу плодородными просторами, которые отныне принадлежали ему. Весной, когда шла в рост горчица, долину заполняли стада дона Гарсии, величину которых можно было определить лишь по границе золотистых цветков горчицы, отступавшей все дальше к океану. Как повелось, дон Гарсия забивал скот на жир и шкуры, оставляя мясо канюкам. Он процветал и то и дело пристраивал что-нибудь к Паловерде, пока гасиенда своими широко раскинувшимися крыльями не обняла все плато. Длинные глинобитные стены покрывали толстым слоем известки, так что летом на эту яркую белизну было просто больно смотреть.

После того как Калифорния вошла в состав Соединенных Штатов, сюда пришли американцы и изменили всю систему взимания налогов в свою пользу. Большую часть наследства сын дона Томаса Винсенте проиграл в карты, а то, что не успел проиграть, ушло на уплату грабительских налогов. За каких-нибудь десять лет огромное ранчо перешло к нескольким собственникам. Семья Гарсия перебралась в соседний городок, сумев удержать за собой лишь холмы, меж которых располагались плато и гасиенда. Опустевшее Паловерде быстро пришло в упадок. Обвалились целые участки красной черепичной кровли, а зимние ливни смыли известку с саманных кирпичей. Гасиенда потихоньку разрушалась, уходя все глубже и глубже в землю.

Книга первая

Если в Лос-Анджелесе вообще можно заработать какие-то деньги, я постараюсь устроить так, чтобы их заработала наша компания.

Полковник Тадеуш Дин, главный управляющий Лос-Анджелесским отделением компании «Южно-Тихоокеанская железная дорога»

Железная дорога. 1884 год

Глава первая

1

В тот сентябрьский полдень 1884 года под невыносимо яркими лучами солнца жизнь в городе замерла.

Подножия серо-зеленых холмов, поднимавшихся к северу от города, застыли неподвижными черными складками. По широкому песчаному дну реки не пробегала ни одна ящерица, ни одной стрекозы не было видно над оросительными канавами, которые местные старожилы упрямо продолжали называть zanjas[2]. Новые каркасные дома американцев защищали от жары, в то время как более старые постройки с толстыми глинобитными стенами никак не могли удержать внутри обычную прохладу. Рельсы Южно-Тихоокеанской дороги отливали оранжевым, будто плавились. Коротенькие улочки деловых кварталов города опустели. На Мэйн-стрит и на Сиринг-стрит не было ни одной лошади, у коновязи не стояло ни одной упряжки. На деревянные тротуары не ступала нога покупателя, несмотря на то, что тротуары прикрывали от солнца полосатые полотняные тенты. На Спринг-стрит тенты бакалейной лавки Ван Влита и магазина скобяных товаров Ван Влита братски соприкасались. К фонтану на Плаза прислонилось несколько обитателей Соноры в больших сомбреро. Казалось, они вросли в землю, словно поникшие перечные деревья.

Опаленный солнцем город представлял собой смешение уродливого западного стиля и более раннего и изящного испанского влияния. Чуть более ста лет назад одиннадцать отцов-основателей города пышно окрестили свой дом Эль-Пуэбло-де-Нуэстра-Сеньора-де-ла-Рена-де-Лос-Анджелес-де-Поркунсиула. По испано-мексиканскому обычаю это название сократили до Эль-Пуэбло. Американцы же предпочли другую часть длинного названия, и в 1884 году 14 тысяч жителей города, из которых только половина говорили по-английски, договорились называть это место Лос-Анджелесом. Гринго произносили это слово неправильно: они вставляли в середину звук «д» и следующий за ним гласный выговаривали почти как «у».

2

В тот солнечный день оживление в городе наблюдалось только в районе кладбища Роздейл. Здесь, чуть поодаль от вырытой могилы, собралось около трех сотен людей. Женщины прятались от солнца под зонтиками и обмахивались веерами, мужчины то и дело утирали платками потные лбы. Жара стояла уже больше недели. При других обстоятельствах в такую погоду жители города, вялые и изможденные слепящим солнцем, сидели бы по домам или на работе. То, что на церемонию погребения сбежалось столько народа, предположительно можно было объяснить тем, что человека, лежавшего в массивном бронзовом гробу, либо очень любили, либо очень уважали. Или, что всего вероятнее, и любили, и уважали.

Но люди теснились в стороне от зияющей желтой ямы, и в этом было что-то зловещее. Многие поднялись на взгорок, чтобы лучше видеть. Ни у кого не было траурных повязок на рукавах и черных роз в петлицах. Все лица от зноя раскраснелись. Народ жадно смотрел в одну сторону, словно в ожидании публичной казни. Будто страшась заразы, люди привязали свои коляски, кабриолеты, фермерские фургоны-«студебеккеры» и фаэтоны на значительном расстоянии от катафалка, обитого черной траурной бахромой, и экипажа родственников покойного. Лошади в упряжке катафалка и экипажа были с траурными плюмажами. Конскую сбрую украшали черные кисточки, а окна экипажа закрывали черные атласные шторки.

Гроб с телом полковника Тадеуша Дина утопал в поникших красных розах. Других цветов не было. Епископальный священник, потрепанный, с изможденным лицом, с которого непрерывно капал пот, скороговоркой бормотал себе под нос строчки из молитвенника. Присутствующие члены епископальной общины города видели этого человека впервые: его разыскали после того, как местный святой отец, слишком страдавший от жары, отказался совершить обряд погребения.

Толпа распределилась таким образом, чтобы всем были хорошо видны три опечаленные женщины в траурных одеяниях, стоявшие у края могилы. Вдова — сама она называла себя мадам Дин — была высокой и стройной. Плотная вуаль из черного шифона, укрепленная на шляпке, спускалась на ее лицо, но на ней было расшитое платье из черного шелка с элегантно задрапированным турнюром, и она держала в руке черный зонтик от солнца с бахромой именно под тем углом, который был ей больше всего к лицу. Все это указывало на то, что мадам Дин — женщина, уверенная в своей привлекательности и шарме. Время от времени ее узкая, обтянутая черной перчаткой ручка, зажавшая носовой платок, обшитый по краю черной траурной полоской, скрывалась под вуалью, и мадам Дин утирала влажные глаза.

Слева от нее сотрясалась в рыданиях тучная пожилая леди. Это была мадемуазель Кеслер, гувернантка, уроженка Эльзаса. На ней была глухая и длинная вуаль, какие было принято носить у нее на родине.

Справа от мадам Дин стояла ее дочь. Девочка еще не выросла из коротких детских юбок. Держалась она очень прямо. Амелии Дин едва исполнилось пятнадцать, поэтому короткая вуаль, укрепленная на ее шляпке из итальянской соломки, была почти прозрачной. Внимание большинства собравшихся было обращено на нее. На Амелию взирали с любопытством. Прозрачная вуаль не столько скрывала, сколько, напротив, подчеркивала бледность тонких черт ее застывшего лица, по которому трудно было понять, хорошенькая она или нет. На этом лице читалось только одно чувство — скорбь. Скорбь и еще, пожалуй, твердая горделивая решимость сдерживаться, чтобы зрители, не дай Бог, не увидели ее слез.

Между родственниками покойного и толпой зевак стояли еще четверо людей, по виду одна семья: муж, жена и двое взрослых сыновей. Это были Ван Влиты, соседи почившего.

На донье Эсперанце Ван Влит, крупной и статной женщине, было черное шелковое платье с очень длинной юбкой. Платье было новым, хотя мода на такие прошла в прошлом десятилетии. Донья Эсперанца всегда предпочитала одеваться старомодно. Над безмятежным высоким лбом возвышалось нечто вроде шляпки, которая, как и все ее одеяние, игнорировала современные модные веяния: черные кружевные рюши, укрепленные на ободке, и черная атласная ленточка, скрывавшаяся под округлым подбородком доньи Эсперанцы. Из-под шляпки виднелись седеющие волосы, зачесанные высоким серебряным гребнем. Она походила на иностранку, хотя на самом деле была ею меньше, чем кто бы то ни было другой из присутствующих. Дело в том, что донья Эсперанца была урожденной Гарсия и принадлежала к роду, издавна владевшему Паловерде, огромным ранчо, которое протянулось вдоль бассейна реки Лос-Анджелес к самому океану.

Ее супруг, Хендрик Ван Влит, истекавший потом в своем сюртуке из шерсти альпаки, с высоким стоячим воротником, был тучным голландцем. По складу характера его можно было отнести к холерикам, и он был на полголовы ниже жены. Он неловко держал высокую шляпу в правой руке, на которой остались только большой палец и мизинец, а остальные три он потерял в 1858 году, когда при пересечении Панамы на него напала ядовитая змея. На лице Хендрика застыло выражение чопорной торжественности, и, надо отдать ему должное, в его голубых глазах не было и намека на радость. А ведь хоронили человека, который восемь лет назад едва не разорил Хендрика.

Между его сыновьями была довольно существенная разница в возрасте.

Старшему было двадцать четыре года. Его звали Хендрик Младший, но почему-то к нему пристало прозвище Бад. Все в нем выдавало самоуверенность в хорошем смысле этого слова: самоуверенность молодого человека, который всем обязан только самому себе. Его крепко сбитое, мускулистое тело излучало жизненную энергию. Ее подчеркивал резкий контраст между дотемна загоревшей кожей и сверкающими голубыми глазами, а также блестящими светлыми волосами. От отца он унаследовал, кроме того, крупный упрямый нос. Бад казался, и был на самом деле, энергичным и темпераментным. Его темперамент проявлялся и в области чувств. В общепринятом значении этого слова он не был красавцем, но именно по нему вздыхали многие девушки Лос-Анджелеса. Именно о нем они с трепетом мечтали... Родителям было известно, что он частый гость в заведении Карлотты. Однако до сих пор по городу не пробежало ни одного слушка по поводу его любовных похождений, поэтому его продолжали повсюду приглашать. В обществе он был желанным гостем. Сейчас на нем был деловой костюм с коротким пиджаком, который был ему к тому же узковат. Черный галстук был завязан изящным узлом.

Младший брат мало походил на старшего. Винсента Ван Влита назвали в честь деда — дона Винсенте Гарсия, но его редко называли по имени, а все больше, как и брата, по прозвищу: Три-Вэ. Ему было семнадцать лет. Он сильно вытянулся в последнее время и был шести футов ростом. Он еще не привык к этому и держался немного неловко. Три-Вэ напоминал мать: стройный, с мягкими черными волосами, волнами спадавшими с высокого лба, с удлиненным лицом и черными бровями. Лицо юноши от жары стало пунцовым. На нем был толстый костюм из черного сукна. Этот костюм, как и другую одежду, он брал с собой в Гарвард, куда ехал поступать. У него были тонкие черные усики, к которым он тоже явно еще не привык, потому что поминутно теребил их рукой, неотрывно глядя на девочку, стоявшую у могилы. В его карих глазах светилось искреннее сочувствие. Ему хотелось утешить ее. Но Амелия не смотрела на Три-Вэ. Она вообще ни на кого не смотрела.

— Засим предаем его тело земле, — бубнил священник. — Из праха восстав, в прах же и обратимся, уповая на воскрешение для вечной жизни.

Опустить гроб в могилу было некому. Толпа приглушенно обсуждала это обстоятельство. Лос-Анджелес был добрым городом, и даже последнему нищему до сих пор еще не отказывали в этой последней скорбной услуге. Из-за черного обелиска, шаркая ногами, выступили четыре старика из миссии Сан-Габриэль. Это были индейцы-могильщики. Чувствуя себя неловко в непривычно тесных сюртуках, они встали по двое по бокам гроба и, кряхтя, ухватились за серебряные ручки. Оторвав гроб от земли, они сделали шаг в сторону ямы, и тут один из могильщиков споткнулся о железную ограду фамильного участка Динов и не удержал свой угол гроба. Гроб резко накренился, и розы посыпались с его крышки. Изнутри донесся какой-то глухой звук, напомнивший, что внутри покойник.

По хрупкому тельцу девочки пробежала дрожь, будто кто-то вытянул ее кнутом по лопаткам. Прозрачная вуаль не могла скрыть, как зажмурились ее глаза и исказился полный нежный рот.

Три-Вэ судорожно сглотнул.

Индейцы вновь подняли гроб, и тело внутри вновь переместилось. Девочка стиснула кулачки и прижала их к груди под подбородком в извечном скорбном жесте.

Знойную тишину разорвал многоголосый одобрительный шумок. Толпа подалась вперед, люди спустились с взгорка, толкались, спотыкались о могильные плиты, бормотали что-то и вытягивали потные шеи, чтобы лучше видеть.

— Наконец-то она ожила, — громко произнесла какая-то женщина.

— Может, она уже не любит своего папочку.

— А за что его любить? Он пошел против воли Господа.

Амелия Дин убрала руки с груди и вновь приняла прежнюю горделиво-сдержанную позу, высоко вздернув подбородок и устремив взгляд сквозь тонкую вуаль в слепящее от солнца небо.

Истекая потом, старики-индейцы при помощи широкого кушака опускали гроб в яму. И вновь все услышали, как перемещается внутри тело усопшего. Гроб несколько раз ударился о стенки могилы, прежде чем лечь на дно. Поднялась желтая пыль. Старики вытерли темные морщинистые лица грязными рукавицами и взялись за лопаты. Эта работа была им хорошо известна. Сухие комья глины гулко застучали по крышке гроба. Пыль поднялась облаком из могилы. Мадам Дин прикрылась своим зонтиком, защищаясь от нее. Старая гувернантка отвернула лицо в сторону. Амелия даже не шевельнулась.

Все было кончено.

Родственницы покойного направились к своему траурному экипажу. Священник не пошел их провожать. Они остались одни. Мадам Дин скрылась от толпы под зонтиком. Девочка шла, неестественно выпрямив плечи. К ней приблизилась все еще рыдающая гувернантка и попыталась взять ее за руку. Очевидно, Амелия что-то сказала ей, потому что та тут же убрала руку.

Три-Вэ взглянул на родителей и на старшего брата, словно приглашая кого-нибудь подойти вместе с ним к Динам. Однако, когда вперед выступил старший брат, сам Три-Вэ почему-то остался на месте, будто прирос к земле.

Бад побежал быстрым мелким шагом к экипажу Динов. Он бежал легко и по-мужски уверенно, не обращая внимания на то, что на него в ту минуту были устремлены сотни взглядов. Сильные люди великодушны. Отнюдь не красота мадам Дин заставила его сделать шаг вперед. Она была вдовой его врага, то есть врага его отца, но Бада это не могло остановить. Он подошел бы к ней, даже если бы она была старой и уродливой. Женщины — хрупкие создания. Видит Бог, мадам Дин нуждалась в его поддержке.

— Мадам Дин, — почтительно проговорил он, заглядывая в окно экипажа. — Я — Бад Ван Влит, ваш сосед. Я хотел бы выразить вам соболезнование от меня лично и от имени моих родителей и брата. Мы скорбим о вашей утрате. Для вас настало трудное время, и мы хотели бы помочь вам пережить его. Если вам понадобится помощь кого-либо из нас, обращайтесь в любое время. Завтра Три-Вэ уезжает, но остаются папа, мама и я.

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер Ван Влит, — ответила с французским прононсом мадам Дин.

— Мы соседи, — сказал Бад, — вы можете на нас рассчитывать.

— Это очень любезно со стороны Ван Влитов, не так ли, дорогая? — спросила мадам Дин у дочери, по обыкновению произнеся «дорогая» по-французски.

Девочка, еще не успевшая подняться в экипаж, слегка присела в вежливом реверансе.

— Да, мама. Благодарю вас, мистер Ван Влит.

Он думал, что ее голос будет глухим от скорби, но он прозвучал неожиданно звонко. У нее был красивый голос, и она говорила без акцента. Впрочем, в Лос-Анджелесе можно было услышать столько провинциальных диалектов, что ее чистый английский звучал почти как иностранный.

Лошади с черными плюмажами увезли лакированный экипаж с кладбища Роздейл. Толпа постепенно расходилась. Люди разбились на кучки и медленно, пришибленные зноем, уходили с кладбища, вновь превратившись в добродушных и приветливых лосанджелесцев. Ибо, несмотря на то, что произошло, Лос-Анджелес был дружелюбным городом.

3

Истоки этого дружелюбия крылись в том, что в городе было очень много приезжих.

Восемь лет назад, в 1876 году, когда проложили две колеи Южно-Тихоокеанской железной дороги, связавшей Лос-Анджелес со всей страной, в городе не набралось бы и половины от нынешнего числа жителей. Железная дорога сыграла роль зазывалы. Людей завлекали сюда выставками, брошюрами, проспектами, журнальными статьями и даже романами с одной-единственной целью: заставить их сесть в деревянные вагоны Южно-Тихоокеанской железной дороги, перебраться сюда на жительство и купить землю. И переселенцы не заставили себя ждать. Как правило, это были состоятельные семейства. Они хлынули на запад, словно теплый ветер Санта-Ана, и город охотно поглотил их.

С самого начала полковник Дин единолично руководил этой веткой железной дороги. Считалось, что он занял место покойного Марка Гопкинса в Большой Четверке совладельцев Южно-Тихоокеанской железной дороги, в которую входили еще Чарли Крокер, Леланд Стенфорд и Коллис П. Хантингтон. Полковник никогда не опровергал эти слухи. Это был человек мощного телосложения, склонный к полноте, с темными волосами и ухоженной рыжей бородой. Он управлял своим отделением железной дороги с таким рвением, что больше походил на одного из владельцев, а не на наемного служащего. Он неукоснительно выполнял директивы правления и беспощадно обирал всех, кому нужно было перевезти по железной дороге какой-либо груз. Рыжебородый полковник разорил многих фермеров и предпринимателей, а других — как, например, магазин скобяных товаров Ван Влита — довел до грани банкротства.

Мадам Дин противу местных традиций ежегодно проводила семь-восемь месяцев в Париже отдельно от мужа. Каждый год в мае полковник выезжал в Нью-Йорк встречать жену и дочь и вез их в Лос-Анджелес в личном вагоне одного из владельцев дороги, Коллиса П. Хантингтона. Безудержная любовь полковника к дочери делала его почти человеком. Мадам Дин и Амелия никогда не приглашали гостей в свой красивый особняк, который полковник выстроил на южной окраине города. И вообще члены этого семейства почти никогда не покидали своего роскошного сада.

Та неприязнь, которую люди продемонстрировали на кладбище Роздейл, вовсе не была местью полковнику за его мироедство при жизни. Погоню за деньгами лосанджелесцы, как и жители других областей страны, считали занятием вполне достойным. Большая толпа собралась на кладбище под палящими лучами солнца потому лишь, что всем хотелось проникнуть в тайну, которой была окружена смерть полковника.

4

Хендрик Ван Влит натянул поводья, и карета остановилась на Спринг-стрит в деловой части города. Бад и Три-Вэ, сидевшие сзади, спрыгнули на землю. Три-Вэ тут же влез на передок, протиснувшись рядом с матерью. От ее платья на жаре сильно пахло лавандой, саше с которой всегда лежало в платяном шкафу.

Хендрик передал поводья сыну.

— Держи крепче, — наказывал он. — Не дай Полли взмылиться. И не забудь про выбоину, когда будешь переезжать Форз. Скажи Хуану, чтобы дал Полли два ведра напиться.

Жара испортила настроение тучному голландцу, и он говорил мрачным приказным тоном.

Три-Вэ, состояние которого было не лучше, вздохнул:

— Хорошо, отец.

— Не забудь про выбоину. Я тебя знаю: замечтаешься, как всегда, и угодишь прямо в нее!

Плечи Три-Вэ под толстой тканью пиджака опустились еще ниже.

— Не забуду, отец.

Хендрик спустился на землю и на секунду замер, глядя на стоявшее прямо перед ним здание. В его двух просторных помещениях располагались магазин скобяных товаров Хендрика и бакалейная лавка его двоюродного брата Франца Ван Влита. На втором и третьем этажах находились офисы с большими стрельчатыми окнами, а самый верх украшали зубцы ложного фасада. В центре фасада было выбито:

КВАРТАЛ ВАН ВЛИТА

1874

Владение городским кварталом считалось критерием благополучия. Хендрик построил этот квартал, но позже был вынужден продать его. В прошлом году Бад устроил так, что отец смог его выкупить обратно. Свежевыкрашенная вывеска гласила:

МАГАЗИН СКОБЯНЫХ ТОВАРОВ ВАН ВЛИТА

Но, присмотревшись, под яркими зелеными буквами можно было различить слова:

И ОБОРУДОВАНИЕ ДЛЯ НЕФТЕДОБЫЧИ

Сколько бы Хендрик ни обновлял вывеску, старая надпись все равно проступала, словно призрак, напоминая о давнем неудачном начинании.

Хендрик оглянулся на часы, установленные над вывеской мануфактуры Ди Франко.

— Время, дружок, — сказал он.

Он чуть приподнял высокую шляпу, прощаясь с женой. Его лицо в ту минуту выражало гордость и любовь. Хороший вкус Хендрика был известен всему городу. Еще восемнадцатилетним пареньком он сумел разглядеть в высокой и бездетной вдове-испанке, которая была на четыре года его старше, великую женщину.

Незадолго перед этим он приехал в Лос-Анджелес и был обычным бедным клерком. И тем не менее упрямо принялся обхаживать вдову. С тех пор прошла уже четверть века, а Хендрик до сих пор удивлялся: и как это донья Эсперанца согласилась выйти за него замуж? Он всегда был с ней почтительно-вежлив. Даже в их большой супружеской постели.

— Так жарко, мистер Ван Влит, — сказала донья Эсперанца. — Почему бы вам сегодня не вернуться домой пораньше?

— Мужчина должен работать... мужчина должен работать. Но вы... — Пауза. — Прилягте, моя милая, отдохните.

— Я постараюсь, — кивнула она.

Обоим было хорошо известно, что она никогда не ложилась днем.

Три-Вэ коснулся поводьями широкой спины Полли, и железные колеса заскрипели по глине. Поднявшаяся желтая пыль облаком окутала экипаж. Песок забивался Три-Вэ в рот и в нос, в глаза. Новый костюм из черного сукна раздражал кожу, от жары он истекал потом. Но он был даже рад этому. Зуд и пот хоть немного отвлекали от переполнявшего его смятения.

— Тяжело, Три-Вэ? — Донья Эсперанца взглянула на сына. В ее карих глазах была озабоченность.

— И почему я не подошел к ним?

Она вздохнула.

— Бад подошел, — с горечью в голосе добавил Три-Вэ.

— Винсенте, Винсенте... — Наедине донья Эсперанца часто именовала его на испанский манер. Между прочим, своего старшего сына она никогда не называла Хендриком. — Бад уже мужчина.

— Я тоже, полагаю.

— Разумеется, ты тоже. Я все забываю. — Она произнесла это серьезно, без юмора.

— Ничего удивительного, что ты забываешь. Ведь я не веду себя, как мужчина.

— Бад предложил им помощь от имени всей нашей семьи. А ты завтра уезжаешь в Гарвард, — тоном, в котором слышались довольные нотки, сказала она, пытаясь утешить сына. — Бад останется здесь. И мы с папой. Нас трое, и мы будем помогать мадам Дин, как только сможем.

— Бад никогда раньше не встречался с ними. Это я дружу с Амелией!

Донья Эсперанца достала из бисерного ридикюля носовой платок и промокнула им лоб. Экипаж накренился, и ей пришлось отвести в сторону руку, чтобы удержать равновесие. Три-Вэ заставил Полли чуть повернуть, чтобы колеса экипажа точно попали в две глубокие узкие колеи, затвердевшие на солнце. Об этой особенности дороги Хендрик позабыл предупредить сына.

Впереди показалась конка, в которую была впряжена лошадь с обрезанным хвостом. Трамвай шел на север, в сторону железнодорожной станции. Вагоновожатый дал сигнал освободить дорогу. Три-Вэ натянул поводья. Полли замедлила ход. Он мягко вытянул ее по крупу хлыстом с красной рукояткой. Полли опустила голову, сделала еще шаг и остановилась. Клаксон трамвая продолжал настойчиво звенеть. Три-Вэ пришлось хлестнуть Полли посильнее. Старая кобыла поднатужилась и наконец вытащила экипаж из узкой и глубокой колеи. Три-Вэ прошиб еще больший пот. Он взял протянутый матерью носовой платок. Им даже в голову не пришло, что ему лучше снять шляпу и тяжелый шерстяной пиджак.

Они миновали платные конюшни Джейка, где гудели слепни и в ноздри бил густой конский запах. Конторы наконец стали перемежаться с жилыми домами. Сады, казалось, вымерли. Деревья стояли пыльные. Виноград поник. Трава пожелтела.

— Я завтра не поеду, — вдруг сказал Три-Вэ. — Она... Амелия... У нее здесь больше нет друзей.

Мать повернулась к нему лицом, и в глазах ее была тревога. Три-Вэ был из рода Гарсия, а все Гарсия славились широкими жестами и щедростью.

— Три-Вэ, — сказала она, невольно назвав его по прозвищу. — Настоящий дом мадам Дин и Амелии не здесь. Они скоро вернутся в Париж.

— Я останусь до тех пор, пока они не уедут.

— Амелия еще очень юна. Тебе не следует так поступать, если не хочешь ее скомпрометировать.

— Мадам Дин незачем знать, почему я остался. Никто не будет знать.

— Амелия догадается. Она слишком еще молода, чтобы ее ставили в подобное положение.

На это Три-Вэ ничего не сказал, только поджал губы и стал очень похож на своего упрямого отца.

Они доехали до места, где прежде находилась апельсиновая роща Волфскил. Повернув к Форт-стрит, они обернулись назад. Им открылся вид на опаленный солнцем город, раскинувшийся меж бурых холмов. На холмах почти не было никаких построек, только на Паундейк-хилл виднелось здание школы, увенчанное башней с часами. Рощу Волфскил орошали zanjas, и испарения наполняли воздух сладким цитрусовым ароматом. Здесь было немного прохладнее. Три-Вэ пустил лошадь медленнее.

Он повернулся к матери.

— У меня создалось впечатление, что ее... и мадам Дин, и мадемуазель Кеслер... гильотинируют. Только казнь на гильотине мгновенна и потому более милосердна.

Донья Эсперанца вздохнула. Ее тоже не могла не тронуть хрупкость Амелии.

— Ты был там, Три-Вэ. Она... они видели тебя. Твое присутствие их отчасти утешило. А утешение — это единственный вид поддержки, которую можно оказать скорбящему.

Донья Эсперанца знала, что такое скорбь. Ее первый муж, средних лет врач-шотландец, сам поставил себе диагноз неизлечимой болезни. К тому времени они были женаты три года. Он оставил жену и вернулся умирать в родной Эдинбург. Донья Эсперанца не походила на женщину, одержимую страстями, но она все равно очень любила мужа. А в первый год ее второго замужества скончался ее любимый отец, дон Винсенте. После рождения Бада и до Три-Вэ у нее одна за другой появились на свет три дочери. Они родились здоровыми, но все три умерли, не дожив и до шести лет, от детских недугов. В те времена это было в порядке вещей, и тем не менее материнская скорбь доньи Эсперанцы была безутешна. Она похлопала Три-Вэ по колену. Они были очень близки. Внешняя величественность скрывала ее природную робость. Недавно основанный, кипящий бурной деятельностью, густо населенный Лос-Анджелес вызывал у нее ужас. Она считала, что Три-Вэ связывает ее с добрыми старыми временами, когда Калифорния была еще испанской. Своего младшего сына она любила больше всех на свете, хотя, надо отдать ей должное, вела себя так, что ни Хендрик, ни Бад даже не подозревали об этом.

Три-Вэ вздохнул.

— Амелия необыкновенная девушка. У нее самые высокие представления о чести.

— Именно поэтому ты не можешь допустить, чтобы она чувствовала себя чем-то обязанной тебе.

— Она была очень привязана к своему отцу. Я имею в виду не телячью нежность, конечно, как у девчонок с Паундейк-хилл. — Три-Вэ говорил о своих одноклассницах. Он согнал хлыстом со спины Полли слепня, так как лошадь сама не могла дотянуться до него хвостом. — Я знаю, что отцу не нравится наша дружба.

— Амелия тут ни при чем. Он просто не может забыть того, что с ним сделал полковник.

— Все ненавидели полковника. Но сегодня отец не думал о мести.

— Конечно! Эти пришельцы... у них нет даже представления о благопристойном поведении.

Донья Эсперанца редко высказывалась об этих выскочках-американцах, которые прибрали к рукам Калифорнию. Но когда высказывалась, то именно в таком духе.

— Амелия, конечно, еще совсем девочка, но это единственная девушка во всем городе, с которой есть о чем поговорить. Мама, в Париже она постоянно ходит в оперу. Они с гувернанткой занимают фамильную ложу Ламбалей. Она видела месье Гуно, когда он дирижировал «Фаустом». Слышала мадам Галли-Марие, певшую в «Кармен». Она говорит по-французски и по-немецки совсем без акцента. А еще знает греческий и латынь, ты только представь! И притом говорит об этом с таким юмором! А еще она увлекается поэзией. Читает настоящих поэтов, например, Суинберна! — Три-Вэ покраснел, ибо Суинберн считался декадентом. Мать этого не знала, и поэтому он легко открыл, что Амелии разрешено читать декадентов. — Она... Словом, она умнее всех, я считаю. Мама, помнишь ту книгу, о которой я тебе рассказывал? «Женский портрет» мистера Джеймса? Да, Амелия, конечно, еще дитя, но в этой книге есть одна строчка, которая как будто о ней написана. Кажется, так... — Он вглядывался вперед, будто видел перед собой страницу. — «Природа наделила ее более тонкой восприимчивостью, чем большинство тех, с кем свела ее судьба, способностью видеть шире, чем они, и любопытством ко всему, что было ей внове»[3]. Красиво, да? Думаю, даже в Париже Амелия выделяется из общей массы.

Донья Эсперанца, которая редко улыбалась, на этот раз не сдержала улыбки, но отвернулась, чтобы Три-Вэ этого не заметил.

Но Три-Вэ был очень чуток, поэтому он почувствовал настроение матери.

— Для ребенка она необыкновенна, — добавил он.

Но он, конечно, думал об Амелии не как о ребенке. Он думал о ней с тщательно скрываемым почтением, как и обо всех красивых девушках — другие пока не попадались ему в жизни, — то есть она была для него объектом платонического влечения. Вообще в Лос-Анджелесе понятие женской красоты складывалось из таких признаков, как пышные формы, румяные щечки и вьющиеся волосы. Амелия была очень хрупкая, с бледным лицом какого-то жемчужного оттенка. У нее были густые и длинные волосы редкого цвета топаза, ниспадавшие ниже талии и, увы, совершенно прямые. Единственное, что, по мнению Три-Вэ, могло оправдать ее в глазах лосанджелесцев, так это ее великолепная осанка. Впрочем, он никогда не подпадал под влияние общественного мнения. Он сторонился массы, толпы. Он знал, что Амелия обладает исключительным характером, интеллектом и умом. Да, возможно, она не отвечала современным понятиям красоты, но в ней было нечто, встречающееся гораздо реже, чем красота: необыкновенное обаяние.

— Я это серьезно — насчет того, чтобы остаться. Пойми, однажды я ее уже подвел. — Его голос упал, ибо в ту секунду он почувствовал себя несчастным. — Она знала, что у полковника появились какие-то неприятности, и предположила, что это связано с его бизнесом. Она спросила меня кое о чем. Но ты ведь меня знаешь, мама. Бизнес... Для меня это тайна за семью печатями. Я не смог помочь. А ей очень нужна была помощь.

— Амелия была не в силах спасти полковника. И ты тоже. Так что не упрекай себя понапрасну.

Наконец они доехали до своего дома под красной кровлей. Просторные веранды огибали дом на первом и втором этажах. Внизу веранду окружали тенистые розовые и красные олеандры. За их домом располагались другие дома, в том числе и жилище Динов. Еще несколько лет назад здесь обрывалась Форт-стрит, а дальше лежала только пыльная земля, поросшая кустарником.

Три-Вэ остановил Полли перед каменной коробкой конюшни и, сунув два пальца в рот, свистнул. С заднего крыльца появился Хуан, на ходу заправляя в брюки свободную белую рубаху. Он был одним из так называемых «маминых людей», то есть индейцем, который раньше жил в Паловерде. По испанским и мексиканским законам индейцы являлись рабами, но не в общепринятом понимании этого слова. Например, их нельзя было ни продавать, ни покупать. Многие столетия они жили и мирно умирали в своем маленьком мирке, пока не пришли испанцы. Те, кто пережил введение новых порядков, завезенную из Европы корь и венерические болезни, остались жить на прежнем месте в качестве слуг, не получающих за свою работу никакой платы. Словом, кто владел их землей, тот владел и ими. Дон Винсенте Гарсия был добрым хозяином, но никчемным скотовладельцем, а в юку[4] играл и того хуже. Ему принадлежали десять лиг земли, почти сорок пять тысяч акров, и по очертаниям его владения напоминали длинную кошку, опустившую свой хвост в реку Лос-Анджелес и одновременно, словно молоко, лакающую воду Тихого океана. Примерно треть этой территории занимали необжитые и поросшие густыми зарослями склоны гор Санта-Моника. Но долина была плодородна. Здесь росли альфилерия и другие травы, давали богатый урожай желудей дубы, водилась и мелкая дичь. Дарами долины кормились племена шошонов. И именно это богатство дон Винсенте отдал в уплату налогов и карточных долгов.

Гринго, которым все это досталось, не знали и знать не желали старых обычаев. Они повсюду наставили знаки «Проход запрещен» и стреляли в каждого индейца, попадавшегося им на пути. После смерти дона Винсенте мужчины и женщины, некогда жившие в Паловерде, босиком пришли к заднему крыльцу дома Ван Влитов. Они обращались к донье Эсперанце за медицинской помощью, ибо она была хорошей медсестрой и акушеркой, просили денег, чтобы купить кукурузы или заказать молитву о здравии в церкви, а часто им просто хотелось немного поговорить — и только. Эти стыдливые старики и старухи никогда не считали ее потомком своих поработителей. Для них донья Эсперанца являлась единственным источником помощи и поддержки в жизни, которая стала очень тяжелой после появления американцев. Хуан, родившийся в одной из галерей огромного глинобитного дома-гасиенды, принадлежал к племени Йанг На. Деревня этого племени раньше стояла на том самом месте, где ныне находился самый центр Лос-Анджелеса.

Он помог донье Эсперанце слезть с коляски.

— Добро пожаловать домой, донья Эсперанца. Жарко, да?

— Не слишком. Спасибо, Хуан. Но я все равно очень рада, что снова дома.

Они говорили по-испански, потому что Хуан не знал другого языка. Он отвел Полли в конюшню, а Три-Вэ и донья Эсперанца вошли в дом.

Фасад дома прикрывали от солнца кусты олеандров. По полу и стенам пролегли желтые тени. Комнаты устилали толстые и грубые ковры, сотканные в Паловерде. Некоторые из них были розового цвета, другие некрашеные. Продавленные стулья и диваны, набитые конским волосом, как было известно Три-Вэ, несколько десятков лет назад были привезены из-за мыса Горн. В детстве вся эта обстановка, перевезенная из Паловерде, приводила Три-Вэ в романтическое состояние духа, как страница из Вальтера Скотта. Но вместе с тем его смущало, что этот дом так сильно отличается от шумных, полных безделушек, аляповатых жилищ его однокашников. Со временем чувство необычности и романтики, связанное с домом, растаяло. Теперь он просто видел в нем место, где живется с комфортом.

Донья Эсперанца сразу же поднялась на второй этаж, чтобы снять выходное платье. Высокая и статная, она задержалась в разноцветном овале света, падавшего из витража на середине лестницы. Глянув вниз, она проговорила:

— Завтра ты уедешь. Тебе здесь нечего делать. Нечего!

5

Три-Вэ прошел через кухню на задний двор.

Мария сидела на корточках перед выдолбленным из камня корытом, ритмично раскачиваясь взад-вперед всем телом. Она разминала кукурузу каменным валиком. Каждый раз, подаваясь вперед, она покряхтывала. Для Марии Паловерде также было родным домом. Никто, даже сама Мария, не знал, сколько ей лет, но было известно, что, когда донья Эсперанца появилась на свет, Мария была уже взрослой женщиной. Седые волосы, зачесанные назад, обрамляли старческое лицо, на котором почему-то почти не было морщин. Смуглая кожа опала и натянулась вокруг беззубого рта. Высокие скулы так сильно выпирали, что в спокойном состоянии это лицо казалось потемневшим голым черепом. На ней была свободная черная блуза. На шее болтался оловянный крест и маленький мешочек из кроличьей шкурки, в котором хранились обработанная резцом раковина, осколок зеленого отполированного жадеита, орлиное перышко, шкурка саламандры и бусы из коготков колибри. Все это были амулеты. Считалось, что Мария унаследовала от предков редкую магическую силу, которой славились местные племена еще до прихода испанцев.

Она следила за тем, как Три-Вэ снял с крючка висевший в тени olla[5], сделанный из тыквы и обмазанный глиной. Она подождала, пока он напьется холодной воды из запотевшего сосуда, а потом спросила:

— Так ты, значит, был на похоронах? — Как и Хуан, Мария говорила только по-испански.

— Ты же знаешь, — по-испански же ответил Три-Вэ.

— И?

Он плеснул воды на лоб.

— Родственники покойного страдали? — спросила Мария.

— Да.

— И новым людям это нравилось?

— Очень.

— Но дитя не плакало, — утвердительным тоном проговорила Мария.

Три-Вэ взглянул на старуху. Порой он верил в то, что она ведьма.

— Ты удивлен, что мне это известно? — спросила Мария, просеивая кукурузные зерна между пальцев. — У нее очень гордый дух. Благородный и очень гордый.

— Довольно! Ты ее даже никогда не видела! — крикнул по-английски Три-Вэ. Он повесил тыквенный сосуд обратно в тень и, вздохнув, вновь перешел на испанский: — Извини, Мария. Просто мне не хочется обсуждать мисс Дин.

— Линия твоей жизни связана с линией ее жизни.

И снова им овладело раздражение.

— Ей всего пятнадцать! — На день рождения Амелии, на прошлой неделе, он подарил ей обернутый в китайскую шелковую бумагу томик «Королевских идиллий». — Мы соседи! Хватит меня ею дразнить. Я уже устал от этого. Меня тошнит!

— Кто тебя дразнит?

— Все! Отец сердится. А Бад говорит, что я совращаю младенцев!

— Твой брат думает, что ему все известно о женщинах. На самом деле он о них ничего не знает.

Она говорила утвердительным тоном, однако уважительно. Все индейцы из Паловерде видели в Баде наследника дона Винсенте. Это раздражало Три-Вэ. Он знал, что именно он — настоящий калифорнийский испанец, а Бад как раз типичный гринго.

— Они вьются вокруг него!

— Он целуется с красивыми, а спит с продажными. И это, он думает, дает ему полное основание считать себя знатоком по этой части. — Мария скрипуче рассмеялась. — Он узнает женщин, не волнуйся. Особенно одну женщину.

— Ты всегда говоришь о будущем так, словно видишь его!

— Может, и вижу. Ты веришь в это! Это главное! И еще не думай, что твой брат — один из них. Или что ты другой. Кровь перемешалась. — Лицо ее приняло серьезное выражение, губы втянулись внутрь. — И для тебя, и для него было бы лучше, если бы тот дом, — она кивнула в сторону особняка Динов, — вообще никогда не был бы построен. Но он стоит. И там, там будущее.

У Три-Вэ по спине пробежали мурашки.

— Между этими двумя домами протянута нить, — продолжала Мария, — и эта нить обагрена кровью членов твоей семьи. Ты будешь страдать, будет страдать твой брат, и никто ничего не сможет сделать, чтобы предотвратить беду.

— Какую беду?

— Я и так уже сказала слишком много.

— Так и знал! Только время потерял, болтая с тобой! — крикнул Три-Вэ старухе.

— Пойди сними этот костюм, — спокойно сказала Мария. — Тебе душно в нем, и это тебя раздражает.

И она снова склонилась над каменным корытом.

6

Всю неделю донья Эсперанца укладывала вещи Три-Вэ. Его небольшую комнату загромоздили старый чемодан, дорожная сумка и вместительный саквояж из телячьей кожи. Саквояж оставался открытым: его предстояло наполнить в последнюю минуту. Три-Вэ, как предполагалось, должен иметь его под рукой во время всего восьмидневного путешествия в пульмановском вагоне до Массачусетса. Три-Вэ смотрел на весь свой багаж, и у него на лице появилось выражение уныния. «Остаться! Вот единственный способ, которым я могу доказать свою дружбу», — думал он.

Он бросил тяжелый влажный пиджак на постель, снял жилетку, сделанную из того же черного сукна, и, борясь с пуговицами жесткого воротника, выглянул в окно.

У Динов все было необычно тихо. В этом чудилось что-то зловещее. Все окна в доме были занавешены. Ворота конюшни были открыты, но лошадей не выводили. Два садовника, жители Соноры, постоянно торчавшие в красивом саду перед домом, куда-то подевались. Словно по мановению руки злого волшебника жизнь в этом доме остановилась. Солнце освещало кончики прутьев железной ограды, ласкало позолоту закрытых ворот. Сады с оградой были редкостью для Лос-Анджелеса, а ворота — и того пуще. Эта ограда была словно дополнительной стеной, отделяющей от всего города особняк с лепными фронтонами и остроконечными башенками, крытыми шифером. Самый красивый дом в городе. Полковник называл его «скромным сельским шале». Наверно, для того, чтобы отличать его от еще более роскошного дома на Ноб-хилл в Сан-Франциско.

Глядя на дом Динов, Три-Вэ размышлял о шквале слухов, возникшем в связи со смертью полковника. Эти слухи возмущали его до глубины души. Мадам Дин происходила из аристократического рода Ламбалей, и Три-Вэ считал, что Амелия очень похожа на очаровательных и хрупких дам ancien regime[6]. В этом смысле его ссылка на гильотину была не случайной. Ему становилось дурно при мысли о том, что грубые лосанджелесцы будут совать свои носы в ее личную жизнь, в ее скорбь.

Вместе с тем он поймал себя на том, что тоже пытается проникнуть в эту тайну. Почему полковник застрелился? Амелия считала, что отца тяготили какие-то финансовые проблемы. Но разве полковник не владел четвертой частью Южно-Тихоокеанской железной дороги, четвертой частью компании, ставшей самой влиятельной и мощной силой на западе Соединенных Штатов? Без этой двухколейки Лос-Анджелес так и остался бы деревней, а его жители проводили бы дни на нескольких квадратных милях замкнутого пространства. Южно-Тихоокеанская железная дорога являлась пока единственной связующей нитью между Южной Калифорнией и всей страной. Полковник установил тарифы на перевозку любого зерна, мяса, других сельскохозяйственных продуктов, машин и нефти, которые доставляли сюда и увозили отсюда. Он обладал властью почти безграничной. Властью над жизнью и смертью. «Как Бог, — думал Три-Вэ. — Но разве Бог мог сунуть дуло дуэльного пистолета с рукояткой из слоновой кости себе в рот и нажать на спусковой крючок?»

Амелия обожала своего отца.

Из этого же окна Три-Вэ неоднократно видел девочку с длинными светлыми волосами, бравшую на своем жирном пони препятствия, чтобы похвастаться перед рыжебородым полковником, или сидевшую у него на коленях. Позже он видел ее маленькую прямую фигурку в красивых белых платьицах во время прогулок по саду. Она оживленно говорила с отцом, прижимаясь к его плотной руке. Они то исчезали под сенью деревьев, то показывались из нее.

До этого лета Три-Вэ даже не был знаком с ней.

В июне он повстречался с Амелией и ее гувернанткой в книжной лавке и платной библиотеке С. С. Бэр-хама. Она поинтересовалась, что он читает. Покраснев, он ответил, что хочет взять «Атланту в Каледоне». Оказалось, что ей уже разрешают читать Суинберна. По пути домой они разговорились. А после этого ему было позволено дважды в неделю бывать у Динов. Мадемуазель Кеслер, разумеется, всегда присутствовала. Но это была добрая старуха, чье присутствие замечалось лишь тогда, когда вдруг до их слуха доносилось урчание ее больного желудка.

Для Три-Вэ все лето было соткано из таких встреч.

Он был очень чутким и восприимчивым, одиночкой по складу характера, а это — свойство творческих натур В Лос-Анджелесе, этом открытом приветливом городке на западной оконечности континента, где жили самоуверенные и нахрапистые люди, самой ценной чертой его характера была подозрительность. Амелия была первым человеком, если не считать донью Эсперанцу, с которым он смог разговаривать откровенно. Она была парижанкой до мозга костей, живой и впечатлительной. С жадностью ловила каждую мысль — даже выраженную не совсем связно, — и спорила по любому поводу, дугой выгибая красивые брови и изящно поводя хрупкими плечиками и маленькими ручками.

Примерно с месяц назад в Амелии произошла какая-то перемена. Почувствовав это, Три-Вэ был обеспокоен тем, что не может понять причину. Ее красивый смех раздавался так же часто. Она по-прежнему спорила с ним. Ее острый язычок и чувство юмора остались при ней. Эта неуловимая перемена тревожила Три-Вэ.

Однажды она спросила его о долговых обязательствах и расписках. В ее тоне не было настойчивости. Она задала свой вопрос небрежно, но эта небрежность в конце слегка изменила ей, словно ударили по хрустальному треснувшему бокалу, и он издал дребезжащий звук.

— Долговые обязательства и расписки — это документы, подтверждающие долг, — сказал он.

— Да, но между ними есть отличие, — заметила Амелия. — Долговое обязательство — это долг перед государством, а расписка — персональный. Но какая еще может быть разница?

Она уже знала об этом больше, чем он! Смутившись от осознания своего невежества, Три-Вэ преувеличенно высокомерно ответил:

— Вообще-то я с бизнесом на «вы». Почему бы тебе не спросить у полковника?

— Вот именно отца-то я и не могу спросить, — ответила она, быстро отвернувшись.

После этого она больше никогда не делилась с ним своими тревогами.

В то утро, когда Три-Вэ узнал о самоубийстве полковника, он испытал страшное чувство вины. Из этого состояния, казалось, не было выхода. Он не мог даже извиниться. Семья Ван Влитов, все четверо, пошли к Динам, чтобы выразить им соболезнования. Как будто Дины были самыми обычными лосанджелесцами. К ним вышла мадемуазель Кеслер. Безостановочно урча желудком, она сказала, что мадам и мисс Дин убиты горем и пребывают в отчаянии. После смерти полковника Три-Вэ впервые увидел Амелию только сегодня, на похоронах. Он мог хоть частично искупить свою вину — хотя бы в своих собственных глазах, — если бы подошел к ним. Но он не сделал этого.

Воробушек метнулся к железной ограде, но тут же развернулся, словно почуяв впереди смерть. Три-Вэ вздохнул. «Только Бад подошел к их карете», — подумал он.

Для Три-Вэ поступок Бада был просто уничтожающим. Чувство одностороннего соперничества с братом вспыхнуло с неслыханной силой, прежде ему неведомой. Он всегда любил Бада — по крайней мере так ему казалось, — восхищался им и горько обижался на него. Бад жестоко дразнил брата, и Три-Вэ неизменно попадался на его удочку. Бад был популярен. Бад был человеком действия. Бад никогда не копался в собственной душе так глупо и тщетно. Весь Лос-Анджелес уважал Бада за его деловое чутье, за охотничью сметку и за его изящество, с которым он кружился по навощенным танцплощадкам города. В трудную минуту Бад всегда защищал Три-Вэ. До сих пор Бад всегда становился между младшим братом и отцом, когда у того было скверное настроение. Бад был тем тяжким крестом, который приходилось нести по жизни его младшему брату. Бад защищал Три-Вэ, но и дразнил его. Поступки Бада было невозможно предугадать.

То, что Бад сделал сегодня на похоронах, показало Три-Вэ ясно, как никогда, его собственные слабости. Его не могла утешить мысль о том, что во всем городе не нашлось никого, кому хватило бы мужества и порядочности преодолеть несколько ярдов до кареты Динов. Это сделал только Бад.

Три-Вэ заплакал. Отрывистые, хриплые рыдания были полны отчаяния. Она рыдал над своей беспомощностью и трусостью. Приложившись щекой к подоконнику, на котором скрипел песок, он до боли вдавил в него скулу, чтобы этим хоть немного отвлечься от боли душевной.

7

Поскольку это был последний вечер Три-Вэ дома, донья Эсперанца затеяла особенный ужин. Три-Вэ слышал, как отец и Бад вернулись домой из магазина. Но он не спустился к ним, а остался лежать в постели в своей комнате.

Около семи в его дверь постучали. Раздался голос Бада:

— Это я, малыш.

— Я не голоден.

— В таком случае побыстрее нагуливай аппетит, потому что ужин подадут через десять минут.

— Скажи что-нибудь маме за меня.

— Ты сам ей скажешь все, что захочешь, когда спустишься к столу. — Бад говорил веселым тоном. — Тут тебе записка от соседской девчонки.

Три-Вэ сел на кровати.

— Черт возьми, между прочим, у нее есть имя!

— Какое? Бэби?

— Амелия Дин! — чувствуя комок в горле, проговорил Три-Вэ.

Бад просунул записку под дверь.

Конверта не было. Листок бумаги с рельефным оттиском герба Ламбалей был просто сложен вдвое. Три-Вэ развернул и прочитал записку, состоявшую всего из двух строчек:

Спасибо, что пришел.

Мама разрешила писать тебе в Гарвард.

8

Три-Вэ сидел на кровати и думал, что сейчас снова заплачет, но слез не было. Он чувствовал себя по-прежнему несчастным, но, проведя указательным пальцем по рельефному оттиску герба на бумаге, отчасти утешился. «Она хочет писать мне», — подумал он и прижал записку к груди, поражаясь душевной красоте девушки, которой всего пятнадцать лет, но которая сумела в самый черный день своей жизни найти для него слова прощения. И тогда ему пришло в голову слово «любовь». «Я люблю ее, — подумал он, и эта мысль не показалась ему глупой. — Как жаль, что она еще недостаточно взрослая, чтобы можно было сказать ей об этом».

Вздохнув, он прошел в просторную квадратную ванную комнату, плеснул воды на лицо, смочил и расчесал густые темные волосы. Вернувшись в спальню, он надел воротничок, завязал галстук, застегнул жилетку и надел пиджак. После этого он спустился вниз.

Донья Эсперанца разливала по чашкам наваристый дымящийся куриный суп. Потом племянница Марии обнесла стол блюдом с тушеным цыпленком, кулебякой, посыпанной сверху оливками, миской с голубцами из кукурузных листьев, картофельным пюре, луком в сливочном соусе, горохом, свежими маисовыми лепешками и сухим печеньем. На столе стояли еще стеклянные блюда со свекольным салатом, подливкой и колбасой. На десерт был подан пирог-помадка со взбитыми сливками. Кулебяка и голубцы были любимыми блюдами Три-Вэ и придавали ужину праздничный вид. В остальном это был самый обычный ужин. Обед — даже в такую жару — был еще плотнее, ибо включал в себя еще тарелку с холодным окороком, колбасой и тонкими кружевными ломтиками болонской ветчины. Хендрик, как и всякий другой здешний супруг, более легкие трапезы воспринял бы как свидетельство того, что жена абсолютно не ценит его благополучия.

Три-Вэ почти не ел. Он вяло поковырял пищу с нескольких тарелок. Все время молчал, сочиняя в уме письма, которые он напишет Амелии.

Перед тем, как ему пойти спать, донья Эсперанца спросила серьезно:

— Ты готов?

В глазах у нее была тревога.

— Да, мама, я готов.

Ночью, как всегда, жара спала. В открытое окно вливалась прохлада, слышалось трещанье цикад. Три-Вэ долго лежал без сна, думая об Амелии. «Как только ей исполнится шестнадцать, я смогу сказать ей, что люблю ее», — думал он, засыпая.

На следующее утро солнце вновь безжалостно опалило город. Это действовало угнетающе. Три-Вэ, надев новый костюм, снова обливался потом. В пульмановском вагоне Южно-Тихоокеанской железной дороги он покинул Лос-Анджелес.

Глава вторая

1

На следующей неделе после отъезда Три-Вэ во время ужина раздался стук в дверь. Мария жарила на десерт оладьи с яблоками, а ее племянница мыла посуду. Бад бросил на стол салфетку и пошел открывать. Соседи и друзья частенько наведывались в это время, чтобы пригласить Ван Влитов куда-нибудь вместе провести вечер. Два года назад в Лос-Анджелес провели телефон, но пока что во всем городе установили только девяносто один аппарат. Большинство людей, включая и Хендрика, считали, что это устройство ухудшает слух. На пороге стоял черный слуга Динов. Он протянул записку, адресованную мистеру Хендрику Ван Влиту. Бад взял записку, отнес ее к столу. Хендрик вскрыл ее ножом для фруктов.

Прошу Вас уделить мне один час вашего времени сегодня вечером, чтобы помочь разобраться в делах мужа.

Это была записка от мадам Дин.

Хендрик кашлянул. От жары не осталось и следа. Каждую ночь город окутывал плотный туман. Хендрик как раз лечил больное горло. Он снова кашлянул.

Донья Эсперанца встревоженно взглянула на мужа.

Бад сказал:

— Хочешь, пап, я схожу?

Хендрик втайне обрадовался тому, что нашел предлог не посещать берлогу врага. Он передал украшенную гербом записку сыну со словами:

— В конце концов ты тоже Хендрик Ван Влит.

Позже, когда Бад поправлял галстук перед восьмиугольным зеркалом в холле, рядом с вешалкой для шляп, его большой веселый рот кривился в чувственной усмешке. Он думал сейчас о слабости всех француженок, которой они славятся.

На похоронах он предложил мадам Дин свою помощь, и теперь ему нужно выполнять обещание. Даже если бы она оказалась старой каргой. Но она ненамного старше его самого. Прилаживая котелок на напомаженные светлые волосы, он думал о том, что помогать очаровательной молодой французской вдове — не просто соседский долг, но еще и очень приятное занятие. «У меня еще никогда не было женщины, которой бы я не платил, — думал он. — Кроме Розы». Вспомнив это имя, он помрачнел. Его лицо окаменело от тяжелых воспоминаний.

Мадам Дин приняла его в гостиной. Это была комната, которой придавали торжественность темные картины, написанные маслом, большое пианино розового дерева, на котором играла Амелия, красные обои и мебельная обивка всех оттенков красного. Баду обстановка комнаты показалась роскошной. «Первый сорт», — подумал он.

И сама вдова тоже была «первый сорт».

Он предпочитал женщин «в теле», но сумел оценить и мадам Дин. Ее тонкую белую шею прикрывала черная бархатная пелерина. Прекрасно сидело на ней черное шелковое платье с глубоким, отделанным кружевом вырезом на груди, а на пояске вокруг узкой талии висел кружевной же черный веер. И хотя горе ее было безутешно, черный цвет смотрелся вовсе не грубо. Он прибавлял ей женственности, беспомощности, а в сочетании с тонкими аристократическими чертами ее лица и выпуклыми карими глазами — еще и особой ранимости, уязвимости. Впрочем, на самом деле она не была ни беспомощной, ни ранимой, ни беззащитной.

Когда Бад вошел, глаза ее широко раскрылись.

— Ах, мистер Ван Влит! Как любезно с вашей стороны, что вы так быстро пришли, — произнесла она с французским акцентом, скрыв свое удивление.

— Не хотел заставлять вас ждать, — ответил Бад. — И потом, идти ведь совсем недалеко.

— И все же вы великодушны. Прошу вас, садитесь вот здесь.

— У вас замечательный дом. Он вам под стать.

Она улыбнулась.

— Вам нравится? Здесь все устроил полковник. Бедный, он так любил возводить для меня дома...

— Я его понимаю, — сказал Бад, подаваясь вперед в своем кресле.

Дверь в гостиную открылась, и вошла девочка. Раздосадованный тем, что его прервали, когда он только-только стал сближаться с этой красивой француженкой, Бад небрежно поднялся с кресла.

— Мистер Ван Влит, вы виделись с моей дочерью на... Позвольте мне познакомить вас, как полагается. Это Амелия.

Девочка тоже была во всем черном. Хорошо подогнанное батистовое платье со складочками было оторочено кружевами и доходило до стройных икр. Когда она сделала вежливый реверанс, из-под платья показалась черная кружевная кайма белой нижней юбки. В волосах у нее был черный атласный бант. Она была очень бледна, и эта бледность в сочетании с глубоким трауром подчеркивали необычный цвет ее длинных волос — цвет топаза, и волосы мерцали словно украшение.

— Мама, — сказала она, — я думала, что ты написала мистеру Ван Влиту Старшему.

— Амелия! Мистер Ван Влит, простите мою дочь.

— Я понимаю, — ответил Бад, но про себя подумал, что его младший братец совсем спятил, если тратит время, общаясь с этой невозможной девчонкой. — У отца грипп, — сказал он. — Но уверяю вас, Амелия, что я не так глуп, как выгляжу. В бизнесе я неплохо соображаю.

Бад научился быть сообразительным в вопросах бизнеса. В пятнадцатилетнем возрасте, когда для отца настали тяжкие времена, именно он сумел спасти своего обескураженного родителя от банкротства и всеобщего позора. Он принял на себя ответственность за семью и за «маминых людей». Это было тяжкое бремя для неокрепшего подростка. Бад никогда не отличался чуткостью, присущей Три-Вэ. Он был необуздан, неугомонен, вспыльчив... Почти все эти качества уже канули в Лету. Но получили развитие деловые свойства его характера. Словно в армрестлинге, он знал, в какой момент следует чуть ослабить напор, чтобы лишить противника равновесия. И еще он знал, когда лучше всего уложить его на лопатки. Он состязался в открытую, весело, с хорошим настроением и улыбкой. Однако при необходимости в его голосе звучали стальные нотки, а глаза леденели, будто безоблачное полуденное небо. Поначалу победа над конкурентом вызывалась необходимостью. Позже эта необходимость отпала, но стремление побеждать осталось. Он считал, что должен, просто обязан побеждать. Это тревожило его. Но любой проигрыш, пусть и мелкий, вселял в Бада страх, что его семья будет голодать. Ощущения были не из приятных: ему казалось, он слышит хруст костей и свою семью на грани смерти.

Он добавил:

— По крайней мере не жалуюсь.

Амелия чуть повела хрупкими плечиками, соглашаясь.

— Три-Вэ отмечал это в вас.

Внутри у Бада все перевернулось от злости. Кто она такая, эта девчонка, чтобы судить о нем? Он снисходительно улыбнулся и сказал:

— Это, Амелия, еще ничего не доказывает. Арифметика — слабое место Три-Вэ. — Он вновь повернулся к очаровательной вдове. — Итак, соблаговолите объяснить, мадам Дин, каким образом я могу помочь вам?

— Вам известно, что у нас здесь никого нет. Мои братья, увы, во Франции. Мне нужен джентльмен, который объяснит, как лучше исполнить последнюю волю мужа.

— А у вас есть адвокат? — спросил Бад.

— Наш адвокат, мистер О'Хара, будет в Лос-Анджелесе завтра утром.

— Мама, если мистер Ван Влит будет нам помогать, то ему следует знать правду. — Бад слышал звонкий голос девочки, но демонстративно не смотрел в ее сторону. — Мистер О'Хара не представляет наши интересы, мистер Ван Влит. Это юрисконсульт Южно-Тихоокеанской железной дороги.

— Он был адвокатом и другом твоего отца, дорогая, — сказала мадам Дин. — Просто мне нужен джентльмен, который переговорит с ним.

— В таком случае этот джентльмен я, — сказал Бад. — Но прежде я хотел бы познакомиться с состоянием ваших дел.

— Вы даже не представляете, как много значит для нас ваша доброта, — сказала мадам Дин, изящно утопая в кресле и поднося кружевной платок к глазам, в которых не было ни слезинки. — Амелия, дорогая, будь так любезна, покажи мистеру Ван Влиту папины бумаги.

— Они в библиотеке, мистер Ван Влит, — сказала Амелия.

2

В комнате, где вдоль стен тянулись книжные полки, Амелия зажгла газовую люстру. Оглянувшись в сторону мраморного холла, Бад различил темную грузную фигуру, сидевшую на позолоченном стуле с прямой спинкой. Гувернантка. «Уж не думает ли старушка, что я изнасилую гадкого ребенка?» — подумал он.

На большом бюро и столе из тяжелого дуба были аккуратно сложены пачки документов.

— Здесь все, — сказала Амелия.

— В таком случае я справлюсь сам.

— Мама наследует все, кроме дома в Сан-Франциско. Папа оставил его мне.

Последние слова она произнесла как-то тоскливо.

— Я ознакомлюсь с завещанием, — сказал Бад тоном, дающим понять, что она ему больше не нужна.

— В основном у него акции Южно-Тихоокеанской железной дороги. Его пакет — двадцать тысяч. По крайней мере у него столько сертификатов.

— Я определю это, как только просмотрю бумаги.

— Здесь не все бумаги, мистер Ван Влит. Мистер О'Хара уже побывал здесь.

Бад взял со стола папку и развязал красный шнурок. Этим он снова дал понять, что больше в ее обществе не нуждается.

— Папа оплатил стоимость своих акций.

— В таком случае я найду здесь его аннулированную расписку.

— Главное, чтобы вы поняли...

— Я пойму. Через минуту.

— ... что папа не являлся настоящим владельцем.

Это была капля, переполнившая чашу его раздражения. Он четко знал, что женщинам не дано разбираться в юридических вопросах.

— Ваш папа учил вас помогать ему вести дела, Амелия? — спросил он. — Вы работали у него клерком?

Он проговорил это дружелюбно и весело, но на самом деле хотел этой фразой дать ей понять кто есть кто. Поставить ее на место.

Она глубоко вздохнула, и отличная хлопчатобумажная ткань ее платья натянулась, очертив изящную юную грудь. «Не такое уж дитя», — подумал Бад и тут же устыдился своих мыслей. Она подошла к полке будто за книгой и стояла, повернувшись к нему спиной. Как и всем в Лос-Анджелесе, Баду было известно, что она была очень близка с отцом.

— Прости, девочка, — произнес он, сделав шаг ей навстречу.

Она повернулась. Каким-то образом — непостижимым для него — она до сих пор не заплакала и в ее глазах не было ни слезинки.

— Я не собиралась поучать вас, мистер Ван Влит. Просто здесь так много документов, а у вас так мало времени... Я подумала...

— Вы подумали, что я такой же, как мой братец.

— Я знаю, что вы не такой.

— Это хорошо или плохо?

Она оглянулась на документы, аккуратными пачками разложенные на бюро и на дубовом столе библиотеки.

— В данном случае это хорошо, — сказала она, чуть улыбнувшись. Потом ее лицо вновь омрачилось. — Вы совершили добрый и смелый поступок, — сказала она.

— Смелый?

— Вы выразили нам соболезнования. Вы оказались единственным человеком, который...

Не договорив, она неожиданно убежала из комнаты.

Бад прислушивался к легкому стуку ее каблучков по мрамору, потом он затих на лестнице. Ему не понравилось, что Амелия не пожелала при нем расплакаться. Ему нравились девушки, которые ревут в открытую. «Когда будущим летом Три-Вэ вернется, я позабочусь о том, чтобы он нашел себе достойную девочку», — подумал Бад, но тут же перед его глазами возник образ девушки, которая плачет в гордом одиночестве в одной из комнат у него над головой.

3

Он притворил дверь библиотеки — гувернантка уже ушла — и сел за письменный стол полковника. Либо сам полковник имел привычку хранить все свои бумаги в безупречном порядке, либо тут постаралась мадам Дин. «Нет, — тут же подумал он. — Наверно, это девчонка». Прямо перед ним стоял большой ларец, покрытый черным лаком. Ключ был вставлен в замок. Он отпер его. Внутри оказалась пачка писем. Все они были адресованы полковнику и написаны одним и тем же сильным косым почерком. «Ну их», — подумал Бад, снял ларец со стола и поставил его на персидский ковер.

На столе стоял еще серебряный поднос с графином коньяка и одной-единственной рюмкой. Пригубив коньяк, Бад прочитал завещание.

Как и сказала Амелия, дом на Ноб-хилл полковник оставил ей. Мадам Дин получала все остальное. Главную долю наследства составлял крупный пакет акций компании «Южно-Тихоокеанская железная дорога». Бад взял аннулированную долговую расписку. Изучив ее, он нахмурился. Шесть лет назад полковнику представилась возможность купить двадцать тысяч акций Южно-Тихоокеанской дороги гораздо ниже их рыночной стоимости. К тому же акции не находились в свободной продаже. Взамен он написал расписку на сумму в 150 тысяч долларов. Он выплатил весь долг, сделав последний взнос в июле прошлого года. Тогда что же девчонка имела в виду, когда говорила, что полковник не являлся настоящим владельцем?

Бад просмотрел и другие документы. Мадам Дин получала в наследство также небольшую долю акций предприятий общественного пользования и этот дом. Плюс акции Южно-Тихоокеанской дороги. Все. Но только акции железной дороги составляли целое состояние, и каждая стоила теперь во много раз больше той суммы, которую выложил за них полковник. «Лос-Анджелес таймс» опубликовала беспристрастную юридическую оценку настоящей стоимости выпущенных железной дорогой акций. «Надо проглядеть тот номер», — решил Бад, что-то быстро записывая.

Он вышел из библиотеки около полуночи. Мадам Дин сидела в красной гостиной и пила чай. Она налила и ему чашку.

— Как это великодушно с вашей стороны — тратить на нас столько времени! — сказала она. — Вы очень любезны.

— Когда вы ожидаете мистера О'Хару?

— В половине одиннадцатого. Вам это неудобно?

— Вполне удобно, — заверил он ее.

За второй чашкой чая Бад неплохо пообщался с мадам Дин, благодаря Бога за то, что в этот час всем детям уже положено спать. Когда он прощался, черный слуга, скрывая зевок, подал ему котелок. Бад легко сбежал по ступенькам крыльца дома Динов, вышел через железные ворота и направился на неясный из-за тумана свет газовой лампы, которая горела на парадном крыльце его дома. Он шел, что-то насвистывая себе под нос.

4

Амелия не спала. Она слышала скрип ботинок Бада по гравию дорожки и мелодию, которую он насвистывал. «Это единственный человек во всем городе, который выразил сожаление, что папа умер, — подумала она. — Даже Три-Вэ этого не сказал. Мистеру Ван Влиту на самом деле, конечно, совсем не жалко, но все равно ему хватило смелости и великодушия, чтобы сказать эти слова перед лицом всех этих ужасных людей».

В ней смешались чисто женская безутешная скорбь и детское замешательство и растерянность перед несправедливостью жизни. Амелия скорбела по отцу совершенно по-взрослому, лишившись сна и аппетита. После похорон она прониклась сильной и слепой ненавистью ко всему Лос-Анджелесу и лосанджелесцам. «Какой злой и неприятный этот городишко, — думала она. — Я даже рада, что у меня здесь нет друзей». Потом перед ее мысленным взором возник на минуту Булонский лес, и это ее утешило. Она решила, что мадам Дин продаст этот дом, как и дом в Сан-Франциско, где у Амелии были друзья, и навсегда уедет в Париж. В Париже все считали Амелию умной и красивой. Ее жизнерадостность неизменно и повсюду притягивала к ней людей. До смерти полковника она вообще была очень живой и счастливой девочкой. Пожалуй, немного избалованной. Может быть, излишне подчеркивающей родовитость семейства своей матери. Но в ней были и гордость, и преданность, и высокие представления о чести.

Насвистывание Бада затихло, и где-то вдалеке хлопнула дверь. Амелия стиснула тонкие обнаженные руки. Она часто дразнила Три-Вэ его старшим братом. «Какое смешное имя — Бад, — говорила она. — Почему не Гад?» Теперь же она увидела не Бада, а мистера Ван Влита, взрослого человека. «Я вызвала в нем раздражение, — подумала она. — Я ему совсем не понравилась». Подумав об этом, она сама удивилась, что от этой мысли вдруг заныло в груди.

В ней проснулся несчастный, но гордый ребенок, и она с вызовом подумала: «Ну и пусть! Я даже рада, что не понравилась ему. Мама права. В Лос-Анджелесе никто гроша ломаного не стоит».

5

Бад снова пришел в дом Динов из своего офиса в квартале Ван Влита на следующее утро, точно в десять тридцать. Мадам Дин провела его в библиотеку. Бумаги лежали в том виде, в каком он их вчера оставил. Только на этот раз не было черного лакированного ларца.

У окна, поглядывая в сад, стоял какой-то долговязый мужчина. Это был Лайам О'Хара, главный юрисконсульт компании «Южно-Тихоокеанская железная дорога». Высокий, мертвенно-бледный холостяк, живший монахом, так как всю свою жизнь он посвятил железной дороге. Он считал, что служит богу прогресса, а посему позволял себе с легким сердцем лгать, грабить и разорять. Полковник Дин занимался тем же самым, но отчасти оправдывая себя собственным честолюбием, а честолюбие, как известно, всегда ведет людей — и железнодорожные компании — по кривой дорожке.

Когда мадам Дин представила Бада, Лайам О'Хара устремил на него настолько пронзительный взгляд темных глаз, что Бад почувствовал себя неровно уложенным рельсом. Этот костлявый человек олицетворял величайшую власть на западе Соединенных Штатов. Бад успокоился и стал рассуждать хладнокровно. «Я должен победить, — думал он. — Это нужно не только мадам Дин, но и мне».

Она оставила их одних. Оба смотрели, как за ней закрывается дверь.

— Настоящая леди, — сказал Лайам О'Хара. — Помня о тех больших услугах, которые оказал вашему городу ее покойный супруг, мои хозяева пожелали проявить по отношению к ней великодушие.

— Великодушие? Ей принадлежит немалая часть акций их компании. — Бад подошел к бюро, отыскал аннулированную расписку и подал ее адвокату.

Лайам О'Хара не взял расписки. Он открыл сигарницу полковника, вынул сигару и вдохнул ее аромат.

— Гавана! Тадеуш был не дурак пожить роскошно. — Он положил сигару обратно. — А вы еще не задумывались, мистер Ван Влит, над тем, — он скосил глаза на документ, написанный на веленевой бумаге, который Бад держал в руках, — каким образом эта расписка была погашена?

— Наличными.

— Чьими наличными?

— Полковника Дина.

— Мистер Ван Влит, я никогда не любил крутиться вокруг да около. Поэтому сразу представлю на ваш суд факты. Ежегодное жалованье Тадеуша Дина составляло десять тысяч долларов. Неплохая сумма, не правда ли? Но мои хозяева считали, что он этого заслуживает. Когда он пришел на работу в компанию, у него были только незначительные вложения. Семья мадам Дин аристократическая и титулованная, но деньги у них не водились. Вдобавок ко всему Тадеуш жил, ни в чем себе не отказывая. — Адвокат бросил красноречивый взгляд на полки, заставленные томами в кожаных переплетах, на бронзовые статуэтки, на занавешенные бархатом окна, откуда открывался чудесный вид на зеленый сад. — Как вы думаете, каким образом, учитывая все вышеперечисленное, полковник ухитрился оплатить акции на сумму в 150 тысяч долларов?

У Бада перехватило дыхание. Однако он не удивился. Словно он провалился в канаву, о существовании которой знал, но совсем позабыл. «Главное, чтобы вы знали, что папа не являлся настоящим владельцем», — сказала ему Амелия. Странное раздражение, которое вызвала в нем эта девочка, затмило его разум. Он не обратил внимания на ее слова. Только теперь он задумался над ними. Так, значит, полковник был всего лишь наемным служащим? Чтобы он работал в поте лица, перед его носом повесили морковку, как перед ослом, которого заставляют идти вперед. Ему разрешили приобрести акции, за которые, как предполагалось, он никогда не будет в состоянии расплатиться. Бад швырнул расписку обратно на стол. Бумага зашуршала. «Ну конечно, ну конечно, — думал он. — Иначе зачем бы полковнику нужно было выпускать себе мозги?»

Просто его поймали с поличным на воровстве.

Словно читая мысли Бада, Лайам О'Хара мрачно сказал:

— Он погасил расписку за счет денег компании.

— Это очень серьезное обвинение, — произнес Бад.

— Мои хозяева заподозрили, что он подделывает записи в бухгалтерских книгах. Но Тадеуш Дин, помимо того, что был очень ценным и облеченным доверием служащим компании, еще был и другом моих хозяев. Поэтому они молчали. До его смерти. На прошлой неделе я провел несколько дней в наших местных конторах. Работал. Карета у крыльца. Хотите поехать со мной? Вместе посмотрим гроссбухи.

На этот раз Бад не колебался ни секунды. Он все-таки был не таким упрямцем, как его отец. Он знал, когда надо остановиться, чтобы не проиграть еще больше. «Значит, полковник был растратчиком, — подумал он. — Хорошо, от этого и будем плясать».

— Я верю вам, — сказал он.

Лайам О'Хара затрещал длинными костлявыми пальцами так сильно, что раздался хруст суставов.

— Наш покойный друг растратил гораздо больше, чем заработал, — торжественно заявил он. — Этот дом и еще один в Сан-Франциско...

— Мистер О'Хара, — прервал его Бад. — Насчет бухгалтерских книг я вам верю. А теперь уж вы мне поверьте. Лос-Анджелес — добрый город. Народ здесь мягкий, сентиментальный. Что будут думать о вашей компании, если она выбросит на улицу вдову и ребенка, оставив их к тому же без гроша? — В его привычном дружелюбном, чуть хрипловатом тоне появились острые, стальные обертоны. — Вы и ваши хозяева не могут игнорировать здешнее общественное мнение. На следующий год или через два года здесь проложат рельсы из Атчисона, Топики и Санта-Фе. Моя семья и мои друзья, конечно, будут поддерживать ту железную дорогу, которую помог провести в Лос-Анджелес мой отец, но...

Они переглянулись. Лайаму О'Харе стал понятен смысл сделки, которую ему предложил Бад. Если ему удастся уговорить мадам Дин забыть об акциях, компания забудет о прегрешениях ее мужа. Ей оставят ее дома и другие вклады. В обмен на это Бад будет поддерживать Южно-Тихоокеанскую железную дорогу, когда начнется конкуренция между разными компаниями.

Лайам О'Хара вновь хрустнул костяшками пальцев.

— Мистер Ван Влит, — сказал он, — вы одаренный молодой человек. Если честно, я даже не ожидал найти такого серьезного делового человека в этих коровьих округах. При условии, что мадам Дин поведет себя благоразумно, мы не будем на нее давить.

«Я уломал саму Южно-Тихоокеанскую железную дорогу! — ликуя, подумал Бад. — Осталось уломать эту женщину. Плевое дело!»

6

После того как карета с Лайамом О'Харой уехала со двора, мадам Дин, Амелия и Бад прошли в зимний сад, который выдавался за линию стены дома, словно чаша из граненого хрусталя. Воздух был напоен влажным, свежим ароматом пальм и цветов в горшках.

Бад опустился в плетеное кресло напротив мадам Дин и объяснил ей, что на самом деле она не получила в наследство часть компании «Южно-Тихоокеанская железная дорога». Амелия стояла чуть в стороне, и лист папоротника скрывал половину ее бледного лица.

— Мистер Ван Влит! — позвала она.

Бад оглянулся на нее. В его голубых глазах мелькнуло выражение досады.

— Там ведь есть долговое письмо на акции Южно-Тихоокеанской компании... Это и называется распиской? — спросила она. — Но ведь она аннулирована. На ней даже штамп о погашении есть. Разве это не означает, что папа выплатил стоимость всех акций?

— Дорогая, ты не должна вмешиваться, — сказала мадам Дин. — Прошу прощения, мистер Ван Влит. Продолжайте.

— Амелия говорит правду. Там есть погашенная расписка на двадцать тысяч акций. Но мистер О'Хара утверждает, что в бухгалтерских книгах компании, которые вел полковник, обнаружены некоторые неточности.

— Мой бедный муж! Он работал денно и нощно! Кто же без греха? К тому же в таких адских условиях... О, простите меня, мистер Ван Влит. Я не хотела оскорбить вас и ваш дом.

Амелия приблизилась к ним. Бад нашел, что у ее чуть раскосых глаз цвет весеннего горного леса. Не зеленые и не карие, а нечто среднее...

— Мистер O'Xapa обвинил папу в том, что он обманывал компанию? — твердым и звонким голосом спросила она.

— Да. Он сказал, что ваш отец оплатил стоимость акций за счет средств самой компании.

Ее густые ресницы опустились, словно она хотела скрыть от него боль, которую ей доставили эти слова. Он ожидал возражений, опровержений.

Но вместо нее заговорила мать:

— Но это же просто смешно! Мой бедный муж жизнь посвятил этой дороге! Сенатор Стэнфорд, мистер Хантингтон и мистер Крокер были его лучшими друзьями. А теперь, когда он умер, выходит, они пытаются взять назад свои обязательства?! О, что за подлый мир!

— Мама... а если они правы?

— Это невозможно!

— Но если?

— Они лгут, дорогая. Лгут!

— Прошу тебя, мама, послушай. Папа столько тратил. Он построил два дома, он вывозил нас в Париж. Он тратил, мы тратили. Как же он мог при этом еще и купить столько акций?

Брови Бада поползли вверх. «Значит, она задумывалась об этом раньше, — решил он. — Она поняла суть». Ему стало жаль девочку, но ее открытый и острый анализ ситуации взволновал его. Женщинам несвойственно смотреть в глаза правде. Голая истина неприлична. Женщинам свойственно удовлетворяться отговорками и «более мягкими словами» со стороны мужчин.

— Дорогая, это бизнес, — сказала мадам Дин твердо. — Женщины в этом ничего не понимают.

— Мистер О'Хара с нами торгуется, мама! Если мы откажемся претендовать на владение частью компании, они будут молчать насчет папы. — Она бросила на Бада отчаянно-вопросительный взгляд.

Он кивнул в знак утверждения. Как быстро она ухватила суть! Поразительно!

Мадам Дин проговорила:

— Твой папа являлся совладельцем компании «Южно-Тихоокеанская железная дорога»! Его последней волей было желание, чтобы мы унаследовали его долю.

— Мы не можем унаследовать то, что ему не принадлежало.

— У нас есть документы, разве не так?

— Мама, ты же знаешь мистера Хантингтона и остальных. Они ни перед чем не остановятся. Они опорочат папино доброе имя.

— Это невозможно.

— Они объявят его растратчиком!

— Амелия!

— Они унизят его, мама! Прошу тебя, мама! Я не вынесу, если его станут унижать. Мама, я умоляю тебя, умоляю... — Амелия внезапно замолчала. Она словно замкнулась в себе и выглядела ребенком больше, чем обычно. Уняв дрожь в голосе, она проговорила: — Прости меня, мама. И вы, мистер Ван Влит.

Голос у нее был твердый, но какой-то бесцветный. Она спокойно пересекла комнату, но как только за ней закрылась дверь, они услышали, как быстро застучали ее каблучки на лестнице и потом затихли.

Мадам Дин вздохнула.

— Бедное дитя! — Ее лицо выражало искреннюю любовь. — Она так расстроена, мистер Ван Влит. Простите ее. Скорбит по отцу. Вообще-то она у меня очень хорошенькая.

Бад никак не смог бы назвать Амелию «хорошенькой». Однако ее горе тронуло его. Он сказал:

— Я все понимаю, мадам Дин. Честное слово, понимаю.

— Так на чем мы остановились?

Бад подался вперед в своем плетеном кресле и вновь объяснил этой очаровательной француженке ситуацию, сказав, что, если она будет настаивать и заявлять свои права на акции железной дороги, ей придется судиться с самыми могущественными людьми на всем Западе Соединенных Штатов. И что ее дочь права. В результате она добьется только одного — доброе имя ее мужа будет опорочено.

— Что стоят эти акции? — спросила мадам Дин.

— Два миллиона.

— Так много?

— Может, чуть меньше.

— Я даже себе не представляла...

— У вас нет никаких шансов удержать акции за собой, — сказал Бад.

Битый час он говорил ей одно и то же, но снова и снова мадам Дин, глядя на него большими карими глазами, повторяла:

— Как же я могу не исполнить последнюю волю мужа?

7

Бад ушел от нее без пяти минут час. Дома всегда обедали в час дня, и Хендрик требовал, чтобы все члены семьи являлись вовремя. Бад бодро зашагал по гравийной дорожке, но чувствовал, что мышцы ног стали словно резиновые, а в животе все переворачивалось. Приподняв шляпу, он провел рукой по лбу у корней волос. Рука стала влажной от пота. Это была реакция на поражение. Неважно, какого характера была неудача — его организм всегда реагировал одинаково. «Я вел себя с мадам Дин совершенно неправильно, — корил он себя. — Она с дочерью останутся ни с чем». Он проиграл.

Он нашел отца в одиночестве сидящим в столовой за столом, уставленным блюдами с едой. Хендрик сказал, что донья Эсперанца уехала в Сонору принимать роды у дочери старого Игнасио.

— Неужели они не могут найти другую акушерку? — требовательно спросил он в пустоту, и его двойной подбородок сотрясался. Ему необходимо было выказать свое раздражение, за которым он хотел скрыть робость перед женой-испанкой.

Племянница принесла суп с albondigas[7]. Прожевывая мясные шарики и зачерпывая ложкой легкий пряный бульон, он рассказал отцу о встрече с Лайамом О'Харой.

— Значит, полковник надувал их? — спросил Хендрик.

Бад кивнул.

Хендрик, никогда не отличавшийся мстительностью, только коротко хохотнул и воздержался от каких-либо комментариев по поводу происходящего в стане старого врага.

— Что ты такой мрачный? — спросил он. — Принимая во внимание обстоятельства, ты все сделал неплохо. — Это была высшая степень похвалы из уст отца. — По крайней мере ты спас ее дома и акции предприятий общественного пользования. Это уже немало.

Бад промолчал, ибо в ту минуту вновь осознал свое поражение.

— Очень красивая женщина, — проговорил Хендрик, оглянувшись на сына. Но за прошедший час Бад совершенно утратил всякое чувственное влечение к мадам Дин, поэтому он только пожал плечами.

— Так ты и впредь будешь помогать ей? — спросил Хендрик.

— Каким образом? Она мертвой хваткой вцепилась в те акции. Настаивает на том, что они принадлежат ей. Она больше не нуждается во мне, папа. Ей нужны лучшие адвокаты нашей страны.

8

Для борьбы мадам Дин выбрала самого лучшего.

Мэйхью Коппард, ее адвокат, был ньюйоркцем и имел прекрасные связи в Вашингтоне. У него было красное лицо и серебристая седина. Он вдовствовал. Прежде чем взяться за это дело, он убедился в том, что обвинения в растрате небеспочвенны, и узнал, что в Калифорнии Южно-Тихоокеанская железная дорога до сих пор не проиграла ни одного процесса. С другой стороны, на руках у мадам Дин была расписка об уплате за акции двух миллионов долларов. Он взвесил на своих весах — которые отнюдь не всегда были весами правосудия — шансы «за» и «против», и два миллиона очаровательной вдовы перевесили. Тогда Мэйхью Коппард от имени своей клиентки официально потребовал у компании «Южно-Тихоокеанская железная дорога» пакет из двадцати тысяч акций.

На предварительных слушаниях дела Лайам О'Хара, чей голос звенел от торжественности и уязвленной добродетели, обвинил полковника Тадеуша Дина в растрате казенных денег и аморальности.

Начался самый длинный и сенсационный судебный процесс в истории Лос-Анджелеса. Дешевые комнаты на верхних этажах «Пико-хаус» и отеля «Рэми Надо» были до отказа забиты репортерами. Читателям всегда интересно знать, как живут богачи, а в этом деле им предоставлялась возможность раздеть донага полковника Дина. Узнавая о его роскошных причудах, они были вправе осуждать их или восторгаться ими. Услыхав о том, во что ему обошелся винный погреб, они были восхищены. То же самое и с приобретенными им за бешеные деньги кустами роз. Одежда... Суд целую неделю выслушивал показания портного от фирмы «Сэвил Роу», чей переезд из Лондона в Лос-Анджелес был оплачен деньгами компании «Южно-Тихоокеанская железная дорога».

Когда Мэйхью Коппард говорил, что их присутствие может быть полезным, мадам Дин брала Амелию в запруженное народом здание суда. Зрелище было трогательное: хрупкая девочка рядом с высокой беззащитной вдовой. Лосанджелесцы всегда считали их чужаками, иностранцами. Женщины пялились на них во все глаза и шептались. Жующие табак мужчины и репортеры беззастенчиво осматривали их со всех сторон и открыто обсуждали.

Мадам Дин терпела пытку вовсе не из-за высоких чувств к мужу. Просто на кону было два миллиона долларов. Она беспрестанно совещалась со своим адвокатом, вежливым, с утонченными манерами Мэйхью Коппардом. И пусть писаки скрипят перьями. Пусть Лос-Анджелес болтает. Кто станет обращать внимание на это коровье мычание?

Амелия чувствовала, что к ней прикованы все взгляды. А от каждого нового разоблачения отца ей становилось дурно. Но выражение ее лица не менялось. Непонятная гордость беспомощной девочки не давала ей согнуться. Мужчины вокруг нее называли ее «смазливой соплячкой-француженкой». Они также, посмеиваясь, отпускали непристойности, но Амелия не понимала значения этих слов.

Мысль о мщении, которая наконец-то пришла ей в голову — а она не могла не прийти, — была обращена не против ее мучителей. Нет! Ее месть состояла в том, чтобы оправдать отца.

Глава третья

1

В ту декабрьскую субботу, когда «дело Дина» слушалось вот уже две недели, разразилась первая зимняя гроза. Водный поток хлынул по центру широкого высохшего русла реки Лос-Анджелес. Ручейки пробивали себе путь в песке. Густые черные тучи скрыли склоны гор Санта-Моники. Холмы, на которых стоял город, приобрели неопределенный желтый оттенок, на смену которому всегда приходит цветущий зеленый. Как обычно, ливень загнал всех в дома, а торговцы радовались, что это «необходимое зло» случилось именно в субботу, когда лавки все равно закрываются в час дня.

Около двух пополудни ливень прекратился, только слегка морозило и было туманно. Улицы развезло, и коляска Бада с трудом пробивалась по глинистой размокшей грязи вперед по Форт-стрит.

— Мистер Ван Влит! — Под перечными деревьями мелькнула маленькая фигурка в черном.

Это была дочь мадам Дин. Он остановил кобылу. Девочка неустойчиво балансировала, стоя на колее, проложенной колесом коляски.

— Амелия Дин! А где твой верный дракон?

— Добрые драконы иногда спят, — ответила она, чуть улыбнувшись. — Можно с вами поговорить?

— Разумеется! — сказал Бад. — Он повернулся, чтобы подать Амелии руку и помочь подняться в коляску, но она уже взобралась сама. — Вам разве никогда не говорили, в чем состоит предназначение мужчин в этой жизни? — то ли шутя, то ли досадуя, спросил он. — Мужчины существуют для того, чтобы помогать женщинам садиться в экипажи.

— В таком случае у вас какое-то более высокое предназначение.

— Наверно, — улыбнулся он.

Капельки дождя поблескивали на ее шляпке и черном меховом воротнике. На щечках играл легкий румянец. Глаза блестели. Бад решил, что самые страшные переживания у нее уже позади.

— Мистер Ван Влит, вы даже зимой остаетесь смуглым, как индеец.

Она явно хотела польстить ему. Но ее расчет на то, что лосанджелесцу можно польстить, сравнив его с нищим грязным индейцем, был так наивен и сразу же выдавал незнание ею местных условий, что это даже развеселило Бада.

— Может, я и есть индеец, — сказал он. — Мне нравится охота.

Коляску качнуло, и он подался вперед, чтобы успокоить норовистую кобылку.

— Мистер Ван Влит, вы сказали, что поможете нам, чем только сможете. Это распространяется на меня? Именно на меня?

Баду всегда трудно было отказывать кому-нибудь в помощи, когда человек просит о ней, но он уже твердо решил больше не лезть в запутанные дела этого семейства. И потом, эта девочка слишком уж шустрая, слишком умная. Она вызывала в нем раздражение, которое прежде не вызывал никто. И в этом раздражении было зерно жалости к ней, которую она наотрез отказывалась принять. Он уже хотел отказать ей, но потом бросил взгляд на маленькие, обтянутые перчатками ручки, которыми она вцепилась в сумочку...

— Что я могу для вас сделать? — спросил он.

— Для начала вы должны прочитать вот это. — Она раскрыла вышитую сумочку и вытащила из нее пять конвертов, перевязанных узкой ленточкой. — У меня есть еще, — добавила она.

— Что это?

— Вы узнаете, когда прочтете, — ответила она. — Мне нравятся смуглые мужчины.

Бад резко повернулся к ней.

— Амелия Дин, вы что же, кокетничаете со мной?

Она весело и звонко рассмеялась. И, прежде чем он успел подать ей руку, спрыгнула на землю и скрылась под мокрыми кронами перечных деревьев.

Вечером Бад разложил конверты у себя на письменном столе. Первое письмо, которое он взял в руки, сразу над датой имело пометку крупными буквами: УНИЧТОЖИТЬ. Письмо было адресовано «другу Тадеушу» и подписано «Вашим работодателем С. П. Хантингтоном». С. П. Хантингтон писал своему другу и подчиненному, что тот должен втереться в доверие к «сенатору, который может оказаться исключительно полезным для нашего дела». Сообщалось, что сенатору нравятся женщины, которые носят туфли на очень острых и очень высоких каблуках.

Бад выглянул в окно. Легкий дождик рассеивал свет, горевший в окнах дома Динов. Интересно, возникали ли в голове у девочки вопросы, когда она читала об очень острых и очень высоких каблуках? Он рассеянно вытащил из конверта другое письмо. В эту минуту внимание его было обращено на окна соседнего дома. Интересно, какое окно ее?

2

Ее окно располагалось на той стороне дома, на которую он смотрел. Амелия тоже сидела за письменным столом. Она писала:

Дорогой Три-Вэ!

Процесс превзошел самые худшие мои ожидания. Во время слушаний они копаются в папиной душе, стараясь не пропустить ни одной мелочи. Словно потрошат его. Средневековье!

Выходя из здания суда, сразу попадаешь в мир голосов. Везде, абсолютно везде только и говорят, что о нас. Когда мне приходится идти за покупками или еще за чем-нибудь с мадемуазель Кеслер, мы говорим только по-французски и обе отчаянно улыбаемся, делая вид, что не замечаем никого вокруг. Только твой брат привечает нас. Остальные пялятся с жадностью и обсуждают. Я слышу злые слова, самые плохие слова, которых не понимаю. А они специально говорят так, чтобы я услышала.

Ежедневно они прогуливаются мимо нашей ограды, будто в цирке, громко обсуждая, сколько папа заплатил за это и за то. Мама держится просто великолепно. Она не обращает на них внимания. Я даже верю, что она не слышит их болтовню. Она советуется с адвокатом, строит планы защиты. У нее есть мистер Коппард.

А у меня, конечно, есть мадемуазель Кеслер, но она совсем не строгая, и я боюсь, что в один прекрасный момент могу не выдержать. А как только я сломаюсь, произойдет нечто ужасное. Я не знаю, Три-Вэ, что это будет, но сама мысль меня пугает. Меня никогда раньше не посещал такой страх. Страх отвратителен. Он унижает, меняет человека.

Сейчас идет дождь. Земля размокла и стала похожа на табачную жвачку, которой они плюются около нас.

Этот город — самое жестокое место. Мне ненавистны его уродство, его злоба, земляные улицы без мостовых. Здесь нет места музыке, уму. Женщины все жирные, сварливые, со злыми глазами. Я все здесь ненавижу. Если бы папа был жив, я, пожалуй, еще могла бы все это перенести...

Она зарыдала, разорвала письмо надвое, и звук разрываемой бумаги показался рыком далекого зверя. Она швырнула клочки в огонь, потом кочергой подтолкнула к огню кусочек письма, который не хотел загораться. Когда его наконец лизнул язычок пламени, она взяла чистый лист бумаги.

Смахнув слезы, она написала:

Дорогой Три-Вэ!

Пришло твое письмо от 27 ноября. Первым делом я поправила твой синтаксис. Затем я последовала твоему совету. Читаю «Идиота». Ты прав насчет русских: их романы шире и глубже наших. Для меня Достоевский — это человек оттуда, где все глубже, чем у нас.

Такова была ее привычка: первое письмо она всегда писала только для того, чтобы после бросить его в огонь, а отправляла второе, более веселое и бодрое. Она быстро набросала несколько страниц изящным остреньким почерком.

3

Дождь моросил всю ночь и перестал только в воскресенье к полудню. Понедельник выдался теплым. Бад приехал на склад. Он снял пиджак и закатал накрахмаленные чистые манжеты белой рубашки. Золотистые волоски у него на руках сверкнули в лучах солнца, заглянувшего в открытую дверь.

Поначалу в этом домике с плоской крышей размещалась лавка «Буровое оборудование Ван Влита». Лавка располагалась чуть западнее двух главных деловых улиц города, соседствуя с недорогими и мелкими сыромятнями и конюшнями у подножия Банкер-хилл. Сам холм стоял голый: склоны были слишком круты для конных упряжек. Койоты и олени частенько спускались с холма за кормом. А однажды Бад убил здесь гремучую змею, свернувшуюся в жестяном ведре.

Мальчиком Бад очень любил здесь работать. Нефтедобытчики приходили почти в сексуальное возбуждение, без конца толкуя о нефтяных залежах и пересказывая слухи. Глаза бурильщиков блестели, когда они выбирали самое лучшее оборудование для того, чтобы претворить в жизнь свою мечту. Выбор товаров был широк, товар был для настоящих мужчин и одним своим видом вызывал воодушевление: паровые двигатели размером с комнату, буры высотой в человеческий рост, огромные бухты превосходной манильской пеньки, длинные изящные удочки.

В 1876 году, когда в Южную Калифорнию провели железную дорогу, Хендрик впервые в жизни решил рискнуть, задумав заняться бурно растущей в этих местах нефтедобычей. Все, возможно, и получилось, если бы полковник Дин не заломил немыслимо высокие тарифы за перевозку бурового оборудования Хендрика. Бизнес с треском провалился, и с тех пор Хендрик уверился, что все дела, хоть как-то связанные с добычей нефти, — дурацкая затея. Он делал все, чтобы забыть свой печальный опыт, поэтому и появлялся на этом складе как можно реже.

Теперь здесь хранился куда более скучный и прозаический товар: черные железные печки, метлы, грабли, пилы, бочонки с шурупами и гвоздями, краска, лаки, оконное стекло, фонари и жестяные ведра.

Бад просматривал накладную на отгрузку партии фаянсовой посуды, когда вновь услышал звонкий девичий голос.

— Мистер Ван Влит?

Он вышел на свет к порогу, уже зная, что это Амелия Дин.

— Вам не следовало сюда приходить, — сказал он.

— Прощу прощения, — отозвалась она.

Он провел ее в небольшой деревянный закуток, где отец раньше устанавливал цены на буровое оборудование. Когда он закрыл дверь, она вытащила из сумочки новую пачку конвертов, перевязанную ленточкой.

— Насколько я понял, вы читали эти письма, — сказал он. — Амелия, что вы от меня, собственно, хотите? Чтобы я шантажировал Южно-Тихоокеанскую железную дорогу и вынудил их заплатить вашей матери за эти акции?

Она изумленно посмотрела на него.

— Тогда что? — спросил он.

После некоторого колебания она спросила:

— Мистер Ван Влит, вам когда-нибудь приходилось восстанавливать справедливость в отношении кого-нибудь?

Бад хотел сказать — нет, конечно, нет. Борьба за восстановление справедливости — пустая трата времени. Но потом ему вдруг вспомнился один день из далекого прошлого, когда он, пятнадцатилетний и пьяный, на этом самом складе кричал, что никогда не будет неудачником, что всегда будет побеждать.

Его смуглое лицо исказилось. Прошлое окатило его, словно холодный ливень. Тогда он ушел из школы, чтобы работать в отцовской скобяной лавке. Днем помогал у конторки, а ночью приходил на этот склад и надрывался в роли грузчика. Еще тяжелее была воскресная работа на нефтяных промыслах Ньюхолла. Двенадцать часов изнурительного труда для и без того измученного мальчишки!.. Он выбивался из сил, чтобы ни у кого в Лос-Анджелесе не повернулся язык сказать, что Хендрика Ван Влита из жалости кормит кузен-бакалейщик. Он также не хотел — во имя отца, — чтобы люди узнали, что это он, мальчишка, содержит всю семью. А содержал ее именно он. Весь тот год и следующий Хендрик пребывал в растерянности. Долги оплачивал Бад. Покупателей зазывал Бад. Бухгалтерские книги заполнял Бад. Они были настолько близки к краху, что принятие любого решения грозило банкротством. Этот риск тоже брал на себя Бад.

Это были очень худые два года. Но Хендрик наконец пришел в себя, в скобяной лавке Ван Влита дела пошли на лад, она стала процветать, а во время бума вокруг недвижимости в 1882 году Бад сумел заработать кругленькую сумму. Но до сих пор он продолжал помогать отцу всем, чем мог. «Почему я не завел самостоятельного дела? Мне ведь совсем не нравится быть лавочником», — думал он. Но Бад не привык анализировать свои поступки. Тем не менее сейчас он понял, что делает это, потому что сильно любит отца и хочет, чтобы его неудача была погребена под горой успеха. Уж кто-кто, а он-то отлично знал, что это такое — восстанавливать справедливость в отношении родного человека. Он коснулся ладонью поверхности стола. Стол был старый, обшарпанный.

— Вам нужно прочитать все эти письма, — сказала Амелия. — В них они учат папу, как приручить конгрессмена, подкупить судью, оказать влияние на выборы. Как управлять Лос-Анджелесом! Как управлять Южной Калифорнией!

— Ну и что? — через силу произнес Бад.

— Во всех грехах, в которых мистер О'Хара обвиняет папу, их вина в тысячу раз больше, — сказала она. — Письма доказывают, что мой отец всего-навсего выполнял их указания.

— Амелия, поверьте мне, это ничего не даст.

— Мир узнает, что папины обвинители сами гораздо более жестокие, коварные и беспощадные и что его грехи бледнеют перед их преступлениями.

Она крепко вцепилась в эти письма. Губы у нее побелели.

— Милая, вы не заболели?

— Моя болезнь только в том, что мне пятнадцать лет и что я девушка. Я сама не могу это сделать.

— Я не муж вам, — насколько мог мягко проговорил Бад.

Глаза их встретились, и они долго смотрели друг на друга. Баду вдруг показалось, что взгляд ее чуть раскосых глаз цвета лесного ореха пронзил его насквозь и отыскал внутри того пятнадцатилетнего мальчика, который до сих пор жил в нем. Ему также показалось, что в ее взгляде есть что-то влекущее. Он смутился своих мыслей. Она всего лишь ребенок! Дитя!

Амелия выронила пачку писем, которая стукнулась об обшарпанную поверхность стола. Она открыла дверь и ушла, не попрощавшись. Через пыльное окно Бад разглядел стройные ножки, мелькнувшие под черным траурным платьем. Несколько минут он оставался неподвижным.

4

Вечером после ужина Бад приказал Хуану оседлать нового чалого жеребца Киппера и поехал через весь город на юго-запад, в пригород. Огни домов исчезли, когда он выехал в темное поле. В ночном воздухе сладко и свежо пахло недавним дождем. Наконец после долгого пути он добрался до заведения Карлотты.

Когда Хендрик приехал сюда в 1858 году, Лос-Анджелес был глухим пустынным местом, где было очень мало порядочных женщин. Глинобитные бордели располагались вдоль Ниггер Эли близ Плаза. Ныне священники всех конфессий Лос-Анджелеса наперебой утверждали, что их деятельность, состоявшая из чтения священного писания, пения религиозных гимнов и устройства благотворительных церковных ужинов, одержала верх над грехом. Грехом они называли проституцию. Эти люди пренебрегали двумя существенными вещами. Во-первых, Лос-Анджелес со временем стал семейной территорией. «Жена» и «закладная» — эти понятия способны заставить человека забыть о его животной сущности. Во-вторых, в обстановке благочестия и в апельсиновых рощах все еще процветало немало публичных домов.

Бад и ему подобные облюбовали заведение Карлотты. Красивая хозяйка, по-матерински относившаяся к своим девушкам и любившая кофе из цикория со сливками — капельку его она остужала на блюдечке для своего мопса, — Карлотта содержала заведение и его персонал в чистоте. У Карлотты всегда можно было получить удовольствие, не боясь нежелательных последствий.

Отпустив поводья, Бад устремил взгляд через двор на веранду, освещенную довольно тускло. До него донесся приглушенный гитарный перебор, женский смех. Бад провел языком по пересохшим губам. Но затем неожиданно пришпорил Киппера и уехал домой.

Заглянув на конюшню, он кликнул Хуана. Тот не отозвался. После ужина он редко бодрствовал. Бад расседлал Киппера, напоил его, отвел в стойло и насыпал в кормушку овса.

— Мистер Ван Влит?

Странно, но он ожидал услышать этот звонкий голос. Он закрыл дверь конюшни и поднял фонарь, в свете которого разглядел на пороге стройную фигурку.

— Я не могу помочь вам, Амелия. Компания сотрет меня в порошок, ведь она уже однажды расправилась с моим отцом. И с вашим.

— Среди них не найдется ни одного такого сильного и решительного человека, как вы, мистер Ван Влит.

— Значит, определение черт характера — еще одно ваше достоинство? — Его улыбка блеснула в свете фонаря. — Сколько вам?

— Пятнадцать.

— Уже пятнадцать?

В отличие от других девушек она не испытывала никакого смущения по поводу своего возраста. Она стояла и совершенно серьезно смотрела на него. Он чувствовал исходивший от нее цветочный аромат туалетной воды. «Пятнадцатилетние девочки не пользуются туалетной водой», — подумал он, но тут же вспомнил о том, что она наполовину француженка. Она была без шляпки, но длинные волосы были убраны под меховой воротник пальто.

Он поставил фонарь на землю и обеими руками высвободил ее волосы, позволив им рассыпаться по плечам.

— Я делал так с девчонками, когда учился в школе, — сказал он. Он почувствовал, как по всему ее телу пробежала дрожь. «Остановись», — мысленно приказал он себе, но не убрал рук с ее плеч.

— Бад, — тихо проговорила она. В первый раз она назвала его по имени.

— Брат говорил, что ты зовешь меня Гадом. Чем вы с ним занимаетесь?

— Разговариваем.

— О чем?

— О литературе... О поэзии.

— Он целовал тебя?

Она отрицательно покачала головой.

— Тебя вообще кто-нибудь целовал?

— Никто, — прошептала она.

Он услышал скорее шелест ее дыхания, чем голос. Он обнял ее за плечи. Сквозь ткань шерстяного пальто он ясно ощущал хрупкость ее тела.

— Странный недостаток опыта для такой знающей женщины, как ты.

«Целоваться со школьницей — это извращение», — подумал он. Целовать ее было таким же безумием, как и помогать в ее мщении Южно-Тихоокеанской железной дороге. А он понимал, что намерен помочь ей. Сначала он хотел, чтобы поцелуй вышел легким, невинным. По-другому он и не целовался никогда с порядочными девушками. Полудразнящий поцелуй волнует женское сердце, но не влечет никаких последствий и не обязывает мужчину делать после этого предложение. «Первый поцелуй в жизни молодой девушки. Что тут такого?» — думал он.

Однако его губы с такой силой впились в ее рот, что он и сам удивился. Ее губы раскрылись, она обняла его за талию и прижалась к нему. Он ощущал биение ее сердца. Оно дико колотилось под несколькими слоями одежды, под ее юными маленькими грудями. Он предпочитал пышные женские формы, но эти груди его взволновали. Он невольно обнял ее так, что большие пальцы его рук снизу дотрагивались до ее грудей. Он провел рукой по одной груди, коснувшись указательным пальцем соска.

«О Боже, — подумал он. — Что я делаю?!»

Он неожиданно отпустил ее и отступил на шаг.

Ужаснувшись тому, что сделал, и грубому ноющему желанию, родившемуся у него, он попытался стряхнуть с себя наваждение.

— Воистину ты земная женщина, — сказал он, прерывисто вздохнув. — Хорошие девочки так не целуются.

Она подняла на него глаза, и он увидел блеснувшие в них слезы.

Тут же раскаявшись, он сказал:

— Это я виноват, дорогая. Мне не следовало так говорить. Ты хорошая девушка. Просто иногда мне нужно, чтобы последнее слово осталось за мной. Не плачь. Пожалуйста, не плачь. — Он сглотнул. — Я провожу тебя.

— Не надо, спасибо, — сказала она, поправляя волосы. — Я оставила боковую калитку открытой. Если мама узнает, что я уходила, у мадемуазель Кеслер будут неприятности. Я не хочу этого. Наверно, это звучит высокомерно, да, мистер Ван Влит?

— Очень. Меня никогда не интересовали высокомерные женщины.

— Увы мне. — Она улыбнулась.

Все снова было в порядке. Бад был благодарен ей за эту улыбку. Он поднял фонарь.

— А что касается писем, — сказал он, — то я помогу тебе.

— Спасибо.

При свете фонаря он увидел счастливое выражение ее лица.

— Но, думаю, лучше немного подождать, — сказал он. — Позже, когда начнется разбирательство по существу, эти письма привлекут к себе больше внимания.

— Я тоже так думаю.

— И больше не придется прятаться по сараям.

— Я что, слишком откровенная соблазнительница?

— Для своего возраста.

— И поэтому вам понадобилось, чтобы последнее слово осталось за вами?

— Ты разоблачила меня, милая.

Она рассмеялась. Это был юный очаровательный смех, который окончательно разрядил ситуацию. Он успокоился. Это ж надо: Бад Ван Влит приставал к школьнице! Он с улыбкой смотрел ей вслед. Она убежала по гравийной дорожке и исчезла в черной тени дома Динов.

5

На следующий вечер мадемуазель Кеслер, отдуваясь, отправилась к Ван Влитам с черным ларцом в руках. Бад его сразу же узнал. На этот ларец он почти не обратил внимания, когда знакомился с бумагами полковника Дина. Знай он прежде, что в нем лежит, то без всяких колебаний сразу же использовал бы эти письма для заключения сделки с Лайамом О'Харой и компанией «Южно-Тихоокеанская железная дорога». Он одержал бы безоговорочную победу, это ясно как день. И не было бы никакого «дела Дина». Не потому ли Амелия поставила ларец на середину стола, чтобы он сразу же обратил на него внимание? Он не знал, что и подумать.

— Мисс Дин говорит, что это принадлежит вам, мистер Ван Влит.

— Да, спасибо. Передайте ей, пожалуйста, мою благодарность за то, что она вернула ларец.

Он надел накрахмаленную рубашку, новый фрак и отправился танцевать в дом Ди Франко, где Мэри праздновала свой день рождения. После этого он с несколькими приятелями побывал у Карлотты. Ему все рассказывали про новую девушку из Сан-Франциско. Говорили, что она — само совершенство.

Только Баду все уже опостылело. Женщина оказалась не первой молодости, с отвисшими грудями.

Он покинул заведение Карлотты в том же скверном настроении, в котором туда явился.

Глава четвертая

1

В начале марта напряжение Амелии наконец прорвалось. Тот день выдался промозглым и холодным. Амелия сидела в суде, где давал показания аптекарь, который рассказывал о том, что полковник Дин носил пояс от артрита. Пикантной подробностью пояса была его шелковая подкладка. Судье Морадо приходилось беспрестанно стучать молоточком, обрывая смешки и саркастические замечания. Амелия сидела в первом ряду, гордо вздернув подбородок, и пыталась сдерживать свои бурные чувства. Время не притупило ее скорбь. Из уютной детской комнаты она сразу попала в мир, где вульгарные женщины и неряшливо одетые мужчины пялились на нее и обменивались громкими шуточками по адресу ее отца. Каждый новый взрыв смеха во время выступления аптекаря вызывал у нее приступы дурноты.

Вернувшись домой и поднявшись к себе в спальню, она упала в обморок. Очнувшись, обнаружила, что нижнее белье увлажнилось. «Я потеряла над собой контроль, — подумала она. — Если это случится на глазах у них... если... Это будет еще одно позорное пятно на имени папы. И тогда я умру». Она стала развязывать короткие, до колен, панталоны, отделанные кружевом.

О случившемся она никому не сказала ни слова.

На той неделе она еще дважды падала в обморок в своей комнате. А в воскресенье, когда она играла на пианино в красной гостиной для Мэйхью Коппарда и матери, у нее вновь закружилась голова. Амелия сильно закусила губу, но это не помогло. Пьеса Моцарта прервалась на очередном аккорде, и Амелия упала с круглого стульчика на пол. Хладнокровная мадам Дин, все мысли которой в то время были заняты главной драмой ее жизни, тем не менее искренне любила дочь. Встревожившись, она послала за доктором Видни.

Тот осмотрел девушку. Она дрожала всем телом и лежала с закрытыми глазами, словно пытаясь спрятаться. Доктор припомнил, в каком ужасном состоянии она была, когда стояла у смертного ложа своего отца, подумал о том, какой пугающе публичной стала ее жизнь с тех пор. Доктор был очень добрым человеком.

— Это нервы, — сказал он мадам Дин. — Ей нужно закаляться. Вы ездите верхом, Амелия?

Лежа на узкой кровати под балдахином, Амелия утвердительно кивнула.

— В Париже, разумеется, она ездит, — сказала мадам Дин.

Доктор улыбнулся девушке сверху вниз. Его седеющая борода была пушистой после недавнего мытья.

— С юной леди и здесь будет все в порядке. Мы не дадим ей впасть в меланхолию, правда? Итак, мое предписание — верховая езда.

2

Бад галопом врезался в самую гущу объятого облаками пыли и угрожающе мычащего стада. Пришпорив взятого напрокат коня, он отклонился в сторону и неуловимым движением метнул reata[8], завалив белую, с бурыми пятнами, телушку. Спешившись, он ловко спутал ее ноги другой веревкой. Marcador[9] достал свое клеймо. Если бы это происходило несколько десятилетий назад, то оно имело бы вид фигурной Г — «Гарсия». Но теперь использовали простую американскую С.

Как и у всех пастухов, на лице Бада был повязан платок, защищавший от пыли нос и рот. Как и у всех, у него была широкополая шляпа с плоским верхом. Их штаны сшил Леви Страус в Сан-Франциско, только синяя грубая хлопчатобумажная ткань уже поблекла, в нее въелась пыль, и она потеряла первоначальный цвет. Как и на остальных, на нем была черная куртка, узкая, с серебряными бляшками. Но в отличие от пастухов Бад появлялся в ней как в маскарадном костюме на различных празднествах.

Пастухи в своих традиционных костюмах носились из одного загона к другому. Они родились на земле Паловерде и считали себя частью той жизни, которая уже канула в Лету, а они были вынуждены превратиться в кочевников.

Раскалившееся докрасна железо впечаталось в крестец телки. Животное отчаянно забилось, и Баду пришлось напрячь все силы, чтобы удержать его. Запахло паленой шкурой и горелым мясом. Маркировщик смазал рану целительной известью. Бад ослабил петлю. Маленькая телушка вскочила и сломя голову умчалась в сторону колыхавшегося шумного стада.

Бад вновь вскочил в седло и врезался в беспорядочно сбившееся стадо, где носились на лошадях и другие пастухи. Пыль, запахи, стук копыт, оглушающий рев животных — Бад уже свыкся со всем этим. Он зычно крикнул. Почти не прикасаясь к поводьям, одним быстрым движением он разлучил молоденького бычка с его матерью...

Солнце стояло еще высоко, когда Бад покинул загон и вернул лошадь на платную конюшню. Потом он сунул голову в бочку с водой. Вожделенно фыркая, умылся, освежил грудь и светлые выгоревшие волосы. После этого он прошел в поварской фургон и подкрепился тарелкой бобов и маисовыми лепешками. Сев на своего Киппера, он повернул обратно в Лос-Анджелес.

Зима была дождливая, и виргинские дубы буйно зеленели. Кусты бузины, усыпанные ягодами, казались охваченными ярко-желтым пламенем. Шемизо — самый сухой и легковоспламеняющийся кустарник — покрылся листьями, сплошь усеявшими его серые, словно мертвые, стебли. Склоны холмов пламенели маками. Заливался песней крапивник. Его возбужденные трели все учащались и учащались, словно поезд, набирающий скорость. Бад сбросил с головы шляпу, и она, повиснув на шнурке, билась широкими полями о его спину. Труд спозаранку внутренне раскрепостил его, и он наслаждался красотой дня. В эти минуты его оставило привычное стремление куда-то бежать, что-то делать и побеждать, побеждать... Подражая свистом веселой песне крапивника, он ехал на восток через отроги гор Санта-Моника, которые некогда принадлежали его предкам.

3

Горы Санта-Моника отделяют долину Сан-Фернандо от плоской равнины, где течет река Лос-Анджелес. Горная гряда поднимается вверх очень круто, и перевалов через нее почти нет. Даже в самые солнечные дни на дне здешних извилистых оврагов сумрачно. Горы Санта-Моника всегда влекли к себе тех, кто хотел укрыться, спрятаться.

Амелия сидела на корточках. Ее кобылка паслась неподалеку. Маленькие бежевые цветочки запутались в тонкой паутине, которая живо напомнила Амелии расшитый шарф из прозрачного тюля, подарок отца. Вдруг она услышала стук копыт чужой лошади. Чтобы избежать встречи с незнакомцем, она уже хотела было вскочить в седло и укрыться в каком-нибудь овраге, но, подняв глаза, увидела Бада Ван Влита, который рысью приближался к ней.

Она не разговаривала с Бадом три месяца, с той самой ночи, когда он поцеловал ее. Чего только она не передумала о том поцелуе, прислушиваясь к своим многочисленным и приводящим в смущение ощущениям. Но она не потеряла от него голову. Амелия была наполовину человеком европейской культуры, к тому же воспитанным в тепличных условиях снобизма, пронизывающего мир ее матери, мадам Дин. Она смотрела на Бада несколько свысока. Он, как простой работяга, вкалывает на складе, закатав рукава рубашки до локтей! Он, по словам Три-Вэ, нанимался в услужение! И все же — никто на похоронах, кроме него, не выразил им своих соболезнований. И еще: он согласился помочь ей отомстить за отца. Он обращался с ней, как с ребенком, вплоть до того неожиданного поцелуя. Но и после он был к ней добр. Поэтому она считала его своим другом.

Подъехав к ней, он остановился.

— О, Амелия Дин, здравствуйте! Что вы нашли там, на земле, такое интересное?

— Паутину. Очень красивая.

— Ее сплел паук-фанель, дорогая.

Поднявшись с корточек, она по привычке сначала оправила платье, потом присела в вежливом реверансе.

— Мистер Ван Влит!

Красный платок был повязан вокруг его шеи. Солнце играло во взъерошенных светлых волосах. Он с улыбкой смотрел на нее сверху вниз.

— Вы охотитесь на медведя? — спросила она.

— Я загоняю скот.

— Три-Вэ говорил, что вы нанимались в услужение, — снисходительным тоном проговорила она.

«Негодная высокомерная девчонка», — весело подумал Бад.

— Нет, дорогая. Я был рабочим на нефтяных промыслах. А сейчас я просто помогал загонять скот. Заработал всего-навсего тарелку жареных бобов, потому что мне пришлось рано уехать. У меня свидание.

— Деловое?

— Вряд ли. Я танцую котильон с Мэри Ди Франко.

— Она ваша невеста?

— Мэри? Нет, но она из моего гарема.

После этих слов сдержанное выражение на лице Амелии исчезло. Она впервые за несколько недель рассмеялась.

— И большой у вас гарем, мистер Ван Влит?

— Средний.

— А где вы держите своих женщин?

— В Паловерде. Ты когда-нибудь видела Паловерде?

— Нет. Но Три-Вэ мне рассказывал. Это родовой замок предков вашей матери. Гасиенда.

— Именно. Если твой верный дракон не будет изрыгать огонь, я могу его показать.

— Мне разрешают ездить верхом одной, мистер Ван Влит.

Она легко вскочила на свою кобылу, уперев колено в переднюю луку седла.

Он перевел Киппера в галоп и поскакал вверх по склону холма. К его удивлению, она легко последовала за ним. Он снова пришпорил жеребца, и они поскакали наперегонки по холму, поросшему люпином. Издали цветы казались пепельно-красными. Вблизи же они были ярко-синими. Бад знал, что под этим цветочным ковром скрываются скальные выступы и норы сусликов, и хотя Амелия не отставала от него вот уже четверть мили, он забеспокоился, как бы она не вылетела из седла.

— Сдаюсь! — крикнул он.

Они остановили лошадей.

— Дорогая, вы прекрасная наездница. Пожалуй, я возьму вас в свой гарем.

— Вынуждена отклонить ваше великодушное предложение, — ответила Амелия. Щеки ее горели. Глаза блестели. — Ибо вторая по значимости цель моей жизни: уехать из Лос-Анджелеса.

— А первая?

— Разобраться с Южно-Тихоокеанской железной дорогой.

— В этом я помогу вам.

— Да. А потом я возвращаюсь домой. В Париж. — Она все еще как следует не отдышалась, и ее губы были раскрыты. Эти губы запомнились Баду, они были очень нежными и податливыми.

— И там будете счастливо жить?

— Мама говорит, что с тем великолепным dot[10], которое она мне даст, я буду очень богатой невестой. — Они ехали по высохшему руслу. — Конечно, она проиграет дело и никакого приданого не будет. Но я все равно не хочу выходить замуж за какого-нибудь жирного и старого буржуа, так что...

— Уйдете в монастырь?

— Я стану великой куртизанкой, как Дама с камелиями.

Он расхохотался так громко, что Киппер даже дернулся. Успокоив коня, он сказал:

— Интересное поприще!

— В Париже полно писателей, художников, музыкантов, людей с любопытными идеями. Они все будут приходить в мой салон. Мы будем проводить время в беседах настолько умных и интересных, что никому не захочется расходиться по домам.

Он подавил улыбку. Оказывается, она понятия не имела о том, каким образом та дама заработала свои камелии.

— А вы, мистер Ван Влит? Чего вам хочется?

— Остаться здесь, дорогая. С моими друзьями.

— Вы производите впечатление человека, которому предначертана более содержательная жизнь.

До сих пор Бад весело флиртовал с ней — так он общался с другими девушками. Но вдруг он стал серьезным.

— Здесь моя родина, — сказал он. — Видите этот куст, у которого стебель словно отполированный и сплошь увит листьями? Это манзанита. Он растет в Южной Калифорнии. Здесь его дом родной. Как и у меня. — Он показал вперед рукой. — А вон и Паловерде.

На плато между двумя полого спускающимися холмами протянулись длинные развалины. Красная черепица крыши местами обвалилась. Все восточное крыло дома вообще лишилось перекрытий. От серых стен остались лишь куски. Выстроенная из самана гасиенда Паловерде постепенно все глубже и глубже уходила в землю.

— Я здесь часто бывала во время прогулок верхом.

— Вы, кажется, разочарованы?

— Просто Три-Вэ описывал это место как какой-то... дворец.

— Это он для вас старался, — с улыбкой сказал Бад.

— Но дом и правда большой.

— Дорогая, со мной не нужно быть такой дипломатичной. Это просто полуразрушенное ранчо.

— Кто теперь его хозяин?

— Я. Недвижимость — одно из моих дополнительных деловых увлечений. Возможно, я как раз и есть ваш жирный и старый буржуа.

— Я никогда не смогла бы жить в Лос-Анджелесе, — без улыбки сказала Амелия.

Перед массивной запертой дверью намело высокий холмик пыли, трава, словно зеленые волосы, росла на еще не обвалившейся местами кровле, а из изъеденных непогодой саманных кирпичей торчала солома. Обогнув восточное крыло, они объехали вокруг фруктового сада и спешились в подковообразном внутреннем дворике. Грейпфрутовые деревья, овощи и розовые кусты, которые когда-то росли здесь, давно засохли, но после сильных зимних дождей из земли неудержимо полезли маки и люпин.

— Здесь красиво и очень пустынно, — сказала Амелия. — Почему этим владеет не ваша мама, а вы?

— Когда у отца были трудные дни, нам пришлось продать ранчо. В прошлом году я выкупил его.

Бад заплатил за Паловерде больше его настоящей цены. К тому же он не знал, что делать с этими развалинами и несколькими акрами бесплодной холмистой земли в пяти милях от города. Но он должен был выкупить ранчо!

— Значит, кроме вас, некому показать мне родовой замок семейства Гарсия.

Он привязал лошадей к столбу в галерее и показал на поросшие сорняками потолочные балки.

— Видите? Скреплены сыромятными ремнями. В Паловерде изготавливали собственные гвозди, но даже они были слишком дороги. Балки перевязывались еще сырыми ремнями. По мере того как кожа высыхала, она сжималась и намертво скрепляла балки. А черепицу на крышу привезли из гончарных мастерских миссии Сан-Фернандо, что находится по ту сторону гор.

Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться на галерею. «Странная парочка, — подумал он. — Она в аккуратном костюме черного сукна, в маленькой шляпке с высокой тульей, и я в пыльном и помятом платье пастуха».

В первой же комнате, в которую они вошли, не было крыши и были высажены все окна. Сохранились только толстые, в четыре фута, саманные стены.

— Здесь была столовая. По-испански — comedor, — проговорил Бад. — Она была построена сразу же, вместе с домом. А когда требовалось расширить помещение, собирали индейцев и делали пристройки. — Они перешли в соседнее помещение, более узкое, но и более длинное, чем столовая. В стене напротив них виднелись дверцы духового шкафа в виде арки. Над ним висел проржавевший крюк. — Эта комната тоже была построена одной из первых. Без cocina — кухни — не обойтись. Здесь не было стульев, потому что поварами были индейцы. Впрочем, видите? — Он показал на сломанную деревянную табуретку. — Тут сидела женщина, которая должна была раздувать огонь в очаге веером из соколиных перьев. Одна индианка просидела на этой табуретке почти сорок лет!

— Ужасно! Представляю, как ей было душно и скучно!

— Она была индианкой, не забывайте. В этом закутке была кладовая. Видите, ни одного окошка. Кладовая была постоянно закрыта, и ключи от нее всегда были при матери. А вот эта комната... Знаете, что здесь было?

Она приподнялась на цыпочки в своих ботинках для верховой езды и заглянула в окно, разбитое стекло в котором торчало неровными краями.

— Эта квадратная норка напоминает римские бани в миниатюре.

— Прекрасно! Это и есть баня.

Они прошли по галерее с растрескавшимся полом, заглядывая и в другие комнаты. Он показал ей часовню, комнату священника, салон для музыкальных вечеров. Проходя по пустынной галерее, они вспугнули зябликов, свивших гнезда в карнизах крыши. Птицы с шумом принялись носиться по двору. Амелия даже вздрогнула от неожиданности.

— Это всего лишь птицы, — сказал Бад, взяв ее за обтянутую перчаткой руку.

Он шел, не выпуская ее руки, порой останавливаясь, чтобы рассказать о том или ином обычае старого гостеприимного ранчо. Он никак не мог забыть тот поцелуй. «Она ребенок, — твердил он себе, — ребенок. Почему я не могу думать о ней как о ребенке?»

— А это sala, — проговорил он. Ему пришлось отпустить ее, так как одной рукой он не мог открыть массивную дверь. — То есть гостиная.

— А там что? — спросила она, показывая на кучку вылинявших тряпок в углу комнаты.

— Fazardas — одеяла. Ими укрываются пастухи. Они ночуют здесь, так как это единственная во всем ранчо комната, где не протекает крыша. Видите рисунок на потолке?

Она вошла в комнату и задрала голову.

— Геральдическая лилия, — сказала она по-французски.

Он последовал за ней.

— Вы говорите по-французски как на родном языке, дорогая, — проговорил он. Его голос гулко прозвучал в пустой комнате.

— А мне нравятся ваши испанские словечки.

— А мне нравятся твои волосы, — сказал он, коснувшись густых прядей, выбивающихся из-под маленькой шляпки для верховой езды. — Я знавал нескольких куртизанок, но только великие, — он проговорил последнее слово, подражая ей, с французским прононсом, — были поистине высший класс. Как ты, милая.

— Вы всех своих наложниц называете «милая» и «дорогая»?

— Не всех, милая.

— Я предпочитаю «дорогая».

— Пусть будет «дорогая», — понизив голос, проговорил он. — Это обращение я оставлю только для тебя. — Он обнял ее за плечи и ощутил, что она вся дрожит. «Не надо, — подумал он. — Не надо опять».

Но на этот раз она сама поцеловала его. Когда их губы встретились, в ушах у него зазвенело.

— Нет, — сказал он.

— Ты не хочешь целоваться?

— Я уже объяснил. Это слишком.

Проведя рукой по его подбородку и шее, она снова его поцеловала. Ее поцелуй, медленное блуждание ее языка таило в себе такую нежность, какой он не испытывал прежде. Местные девственницы всегда напружинивали стянутые корсетами тела, будто готовились к отражению возможного нападения. А шлюхи сразу переходили к делу. Даже с Розой, своей первой девушкой, он такого не испытывал. Поцелуи Амелии были более нежными и более страстными. Это были поцелуи ребенка.

— Бад, я хочу, чтобы мы... Ну, я хочу, чтобы мы сделали то, что все делают.

Он толкнул дверь, и она закрылась. Проржавевшие, выкованные вручную петли скрипнули, с земли взвилась пыль. Он обвил обеими руками ее изогнутый стан и поцеловал ее в приоткрытые губы.

«Я тоже хочу, — подумал он. — Пусть хоть раз в жизни не будет победителя и жертвы. Пусть будет только та сладкая грусть, которую я чувствую к ней и к себе».

— Да, — прошептал он и начал расстегивать пуговицы на ее костюме.

С маленькой золотой булавкой пришлось немного повозиться. Не переставая целовать ее, он расстегнул перламутровые пуговицы ее английской блузки. Узкая расшитая лента поддерживала лиф. Под ним, как он увидел, ничего больше не было. Сглотнув, он проговорил:

— Милая, я хочу тебя больше, чем когда-нибудь кого-либо хотел. Но я не вправе так поступать. Ты должна остановить мужчину. Амелия, прошу тебя, останови меня!

Она подняла на него карие влажные глаза. Он потянул за ленточку, обнажив стройное тело, лишенное пышных прелестей, которые большинству мужчин показались бы желанными. Но сама беззащитность ее узких плеч, изящество ее юной груди глубоко его взволновали.

Вскоре у них в ногах уже валялась его скомканная одежда и ее надушенное, сшитое в женском монастыре нижнее белье, похожее на морскую пену. Их обоих охватила сильная дрожь. Он уложил ее на кучу одеял.

Наступила минута гораздо более трудная для Бада, чем для Амелии. Он сейчас шел на риск, чувство которого глубоко сидело в нем: шлюхе платишь наличными, а порядочной девушке — всей своей жизнью. Ему живо припомнилось, как исказился рот Розы, когда она крикнула: «Я не собираюсь рожать твоего маленького шкурника!»

«Остановись, — мысленно приказывал он себе. — Остановись!»

Но он уже не мог остановиться.

— Ты обиделся. Я не хотела тебя обижать, — прерывисто дыша, проговорила она, прижимаясь к нему. — Ты такой красивый, такой красивый!

Она шептала, зажмурив глаза, и водила рукой по его плечам и ниже, дотрагиваясь с нежностью до самых интимных мест. Он и не подозревал, что их можно ласкать. Его руки блуждали по ее телу. В sala не было слышно звуков борьбы, только их шумное дыхание. А потом она вдруг вскричала:

— О Бад!.. Бад, Бад, Бад, Бад, Бад!..

И весь мир перед ее глазами пошел кругом.

С бешено бьющимся в груди сердцем он глянул на нее сверху вниз. Лицо ее было неподвижно. «О Иисус! — подумал он. — Я убил ее! Я убил ребенка!»

Ее глаза раскрылись, и она робко коснулась его губ.

Бад знал о женщинах все. Женщины не способны испытывать оргазм. Это научно доказанный факт. Современная медицина подтвердила его. Шлюхи, конечно, притворяются, что испытывают оргазм, но это всего лишь условность. Бад так и воспринимал это у проституток. Но его тело помогло Амелии испытать такую же полноту ощущений, какую испытал и он.

Его пыл постепенно ослабевал, и он отвернулся. Он не хотел показаться холодным или злым. Но ничего не мог с собой поделать. Она хотела его так же сильно, как и он ее. Она получила такое же удовольствие, какое получил и он. Это обстоятельство подразумевало равенство между ними, что было для него слишком. «Я должен отдаваться ей так же, как она отдается мне», — подумал он. Ужаснувшись этой мысли, он успокоился, вспомнив о традиционной половой субординации. Женщина не может быть равной мужчине. Лос-анджелесские сплетники правы... Амелия Дин чужая... иностранка.

С моря на берег наступал туман, застилая горы Санта-Моника. Бад и Амелия рысью возвращались в город. Они сегодня случайно встретились, так что было бы просто глупо скрывать эту встречу. Условившись об этом, они обнаружили, что больше и сказать-то друг другу нечего. Поэтому они скакали молча. Амелию охватили мысли и чувства, смысла которых она еще не осознавала. Бад, вспоминая о собственной глупости, был совершенно подавлен.

«Впредь этому не бывать, — решил он. — Сегодняшний вечер я проведу с Мэри».

Эта мысль не принесла ему радости. Мэри Ди Франко была сестрой его приятеля Чо, с которым он вместе охотился. Ее отец владел кварталом Ди Франко на другой стороне улицы, напротив квартала Ван Влита. У Мэри были пушистые светлые кудряшки, румяные щечки, большая грудь и пухлые ручки. В свои двадцать лет Мэри считалась самой красивой девушкой Лос-Анджелеса. Она умела добиваться своего и очаровательно плакать. Мэри ждала, когда же наконец Бад Ван Влит объяснится с ней.

4

Как только суд приступил к слушанию «дела Дина», Форт-стрит сразу же превратилась в излюбленное место прогулок лосанджелесцев. Народ прохаживался под пестрой сенью перечных деревьев, останавливаясь, чтобы заглянуть через железную ограду на дом Динов. Амелия теперь уже не отваживалась появляться в саду. Вместо этого она отдыхала в оранжерее среди зеленых растений и, вдыхая запах влажной земли, представляла, что гуляет на свежем воздухе. В тот день они сидели с мадемуазель Кеслер поодаль друг от друга. Гувернантка вышивала что-то малиновым шелком, а Амелия водила глазами по неровным строчкам Бодлера. Она не читала, а пыталась осмыслить случившееся вчера.

Кодекс чести Амелии не допускал компромиссов. Она никогда не приукрашивала случившееся в ее жизни. Она пыталась отыскать правду и поняла наконец, что вчерашнее происшествие оказалось возможным отчасти потому, что ей просто больше некого любить. К своим друзьям она всегда испытывала горячую привязанность. Во Франции у нее была большая любящая семья. У нее были очень близкие отношения с отцом. Он занимал в ее сердце большое место. Когда они гуляли вместе, она держалась за его плотную теплую руку. По вечерам она садилась на пол и опиралась спиной о его ногу. После похорон отца ее жизнь превратилась в сплошное несчастье. Она лишилась объекта любви, и это было очень тяжело переживать. Каждый вечер перед сном она на прощание целовала мамину надушенную и постоянно ускользающую щеку. Каждую субботу мадемуазель Кеслер разводила яйца в розовой воде и намыливала ей голову этим средством, но в остальном эта пожилая женщина четко выдерживала дистанцию, принятую между госпожой и гувернанткой. Порой Амелия обнимала сама себя за плечи, словно желая убедиться в том, что она реально существует.

Отношения с Бадом переполняли ее, но ее чувства были иными. «Это вожделение», — думала она, краснея. Даже в этом она была честна перед собой. Она не связывала того, что произошло в Паловерде, с любовью. Любовь она уже познала. Любовью называлось то всепоглощающее чувство, которое она испытывала к отцу.

«Вожделение», — снова подумала она. Мускулистое тело Бада, исходящий от него жар, его запах, осязание его... Все это были новые, восхитительные ощущения. Его горячая пульсирующая плоть, твердая как железо и вместе с тем такая нежная... Это ее глубоко поразило. Все ее тело охватила дрожь, сердце бешено колотилось в груди. А потом странный покой, будто лежишь на дне глубокого бассейна со стоячей водой. Но вдруг вода вздыбливается и превращается в бурлящий поток. Ощущения так же не подчинялись ее воле, как и обмороки. Обмороки приводили ее в ужас, а это... это совсем не испугало. Она просто не поняла. Знала только, что, очутившись в Паловерде, попала в единственное место, где сможет обрести покой.

«Каждый из нас делал то, чего ему хотелось, — думала она. — Он теперь жалеет об этом. Я потеряла единственного друга в этом скверном городе».

Спина ее по-прежнему была прямой, но лицо обмякло, детское лицо со смешанным выражением скорби и полного опустошения и с застывшими в глазах невыплаканными слезами. Она поняла, что мадемуазель Кеслер смотрит на нее. Амелия поднялась.

— Бодлер никакой не грешник, — заявила она. — Он просто глуп!

С этими словами она выбрала из небольшой кучки на столе другую книгу.

Она никому не могла рассказать о своем несчастье. Собственный кодекс чести не позволял Амелии перекладывать свое бремя на другого. Порой из-за этого она казалась внешне холодной и хмурой — она об этом догадывалась, — но это все же лучше, чем взваливать свои проблемы, будто скользкий кирпич, на плечи другого человека. Она открыла книгу на закладке. Слова плыли перед ее глазами. «О Боже, после всего он посмотрел на меня так же, как здесь смотрят все остальные».

5

Следующие пять дней лил дождь.

Улицы раскисли и были похожи на остывшую и склизкую овсянку, а когда наконец выглянуло солнце, на Спринг-стрит образовались глубокие непроезжие борозды. Два поросенка шумно возились в луже. Мэри Ди Франко вошла в магазин Ван Влита, громогласно заявляя, что без помощи Бада ей не перейти на другую сторону улицы, чтобы попасть в квартал своего отца.

Через Спринг-стрит были настланы доски, и, когда Бад нащупывал безопасную дорогу, он вдруг увидел мадемуазель Кеслер и Амелию, выходивших из книжной лавки и библиотеки С. С. Бархэма.

— Мадемуазель Кеслер! — проговорил он, приподнимая котелок. — Амелия Дин! Здравствуйте!

Амелия присела в красивом девичьем реверансе.

— Добрый день, мистер Ван Влит.

— Сегодня вы не катаетесь верхом? — спросил он.

— В понедельник, — ответила она.

Он представил их Мэри.

— Мисс Ди Франко! — приветствовала ее Амелия, вновь приседая в реверансе.

Мэри, уставившись на девочку, наморщила лоб и скривила губы, будто в ту минуту тянула через соломинку лимонную кислоту.

— Прошу прощения, мисс Ди Франко и мистер Ван Влит, — произнесла Амелия, поглядывая то на Бада, то на Мэри с легкой веселой улыбкой. — Мы опаздываем.

Мэри все так же пялилась на девочку, удалявшуюся от них по деревянному тротуару вместе с гувернанткой, к которой она обратилась по-французски.

— Надменная девчонка, — проговорила Мэри.

— Дорогая, ты так проницательна! Тебе всего лишь и сказали, что «здравствуйте», а ты уже прочитала всю ее душу, — поддразнил ее Бад.

— Все в Лос-Анджелесе так считают. Я просто согласна с остальными.

6

Кобылка была стреножена во дворе рядом с охапкой травы. Бад улыбнулся. Так мог поступить только ребенок: дать лошади что-нибудь поесть в свое отсутствие. Амелия читала, сидя на полу галереи. Когда Бад спешился, она положила закладку и закрыла книгу.

— Амелия Дин! — Он приложил шляпу к левой стороне груди и поклонился. — Как странно встретить вас здесь.

— Я удивлена не меньше вас, мистер Ван Влит. — Она поднялась, глядя как он привязывает Киппера к столбу, и провела рукой по влажному носу жеребца. — Бад, — сказала она. — Прежде чем мы войдем внутрь, я должна объясниться. Для меня, в моем положении... совершенно необходимо, чтобы наша прошлая встреча здесь рассматривалась вне всякой связи со всем остальным. Ты, конечно, понимаешь. Поэтому, если ты хочешь, чтобы мы продолжали встречаться — а я очень-очень этого хочу, — представь себе, что это происходит на поверхности Луны.

Она говорила скороговоркой, словно заранее все отрепетировала.

Ее беспокойство застало Бада врасплох. Она говорила голосом искушенной молодой женщины, но на самом деле была всего лишь ребенком. На него вновь накатило чувство вины.

— Амелия, ты вполне осознаешь, чем мы тут занимались?

— Ну я же была здесь, — сказала она.

Ее нахальство взбесило его.

— И ты говоришь так спокойно, словно и впрямь с Луны свалилась! Тебя совсем не беспокоит то, что мы вполне могли сделать ребеночка?

Она вновь провела рукой в перчатке по носу Киппера.

— Так ты не знала? — спросил он.

Она отрицательно покачала головой.

И снова ему вспомнилось, что она дитя. На смену раздражению пришла трепетная нежность. В обществе Амелии его настроение было подвержено внезапным перепадам.

— Бад, а как проверить?

— У тебя после того случая... прекратились месячные? — До сих пор ему еще ни разу не приходилось говорить с женщиной о менструации, даже со шлюхой, поэтому он смутился и покраснел.

Она тоже покраснела, но продолжала смотреть на него прямо.

— Нет, были как раз после.

— Хорошо, дорогая. Теперь я буду заботиться об этом.

— Значит, ты... хочешь, чтобы мы продолжали встречаться?

— Еще бы!

Она одарила его ослепительной счастливой улыбкой.

— По-моему, мы приехали сюда за одним и тем же, — проговорил он, подступая к ней.

Она отступила на шаг, продолжая смотреть на него.

— Нет, — сказала она наконец. — Я хочу еще одной вещи...

Он нахмурился.

— Какой?

— Я хочу, чтобы ты был моим другом.

— Что?

— Другом! После того как уехал Три-Вэ, у меня в Лос-Анджелесе совсем не осталось друзей.

Ее щепетильность в вопросах чести глубоко тронула его.

— Дорогая, — мягко сказал он, — я и так уже твой друг.

— Правда?

— Да.

И снова эта живая яркая улыбка.

— Спасибо, Бад.

— De nada[11], — ответил он, обнял ее за узкую талию и повел по галерее.

— Хотя бы здесь, — сказала она, возвращаясь к вопросу о дружбе.

— Я понял. А ты не думаешь о чем-нибудь... постоянном?

— Постоянном?! — От потрясения у нее даже побелели губы. — Я уеду из Лос-Анджелеса сразу же, как только закончится это судилище! Как ты можешь говорить о чем-то постоянном между нами?!

7

Они встречались в Паловерде трижды в неделю. Она могла проводить с ним только час сорок пять минут, иначе дома возникли бы подозрения, поэтому каждый раз Бад устанавливал свои золотые часы на пыльном и широком подоконнике в sala. По мере того как стрелки бежали вперед, чувства Бада, спрятанные глубоко внутри, начинали выходить наружу. Робко и осторожно, будто маленькие ночные зверьки.

— Бад, что с тобой?

— Что «что»?

— Ты какой-то печальный.

К этому времени они встречались уже чуть больше месяца.

— У меня много друзей, — сказал он. Они лежали на одеялах, обнаженные. — Но никто из них не справляется о моих переживаниях. Я всегда весел. Всегда ровен.

— Прости, — приглушенно сказала она, — я не хотела лезть тебе в душу.

Он чуть отодвинулся от нее и закинул руки за голову.

— Я сейчас думаю об одной девушке, — сказал он. — Ее звали Роза.

Амелия только вздохнула, но в этом звуке таился вопрос.

— Роза была моей первой девушкой, — проговорил Бад и замолчал. После паузы вдруг сказал: — Думаю, Три-Вэ никогда не рассказывал тебе о том, как твой отец однажды едва не разорил нашего отца, да?

— Никогда, — спокойно и без удивления ответила Амелия.

— Это случилось в 1876 году, после того, как сюда провели железную дорогу. Отец занялся нефтедобычей. Продавал буровое оборудование. В самом Лос-Анджелесе нет нефти, но отец предположил, что город со временем станет центром всей Южной Калифорнии. Конечно, это был риск. Нефть — всегда риск. Но отец не задумывался над этим. Он вообразил себя человеком исключительно благоразумным. Считал свою идею неплохим интересным деловым начинанием. И самое смешное заключается в том, что он оказался прав. Точнее, он оказался бы прав, если бы не полковник.

Бад снова умолк. Ему не хотелось обижать Амелию. С другой стороны, начав свой рассказ, он должен его закончить, а без полковника тут никак не обойтись.

— Установки для бурения нефти очень дороги. У отца не было большого капитала. Тогда он уговорил своего кузена Франца и одного из маминых знакомых — Юджина Голда — стать его пассивными компаньонами. В городе поднялся большой шум, когда отец уехал на восток, в Пенсильванию. Он купил самое лучшее оборудование. Я уже говорил: успех был обеспечен. Но тут полковник задрал до небес тарифы на грузовые перевозки. Доставка одного парового котла из Лос-Анджелеса в Ньюхолл, который всего в тридцати милях к северу отсюда, стоила дороже, чем плавание вокруг мыса Горн! Естественно, отец не предполагал, что дело примет такой оборот. Он потерял все деньги, затраченные на буры и котлы, и мы разорились в три месяца. Мы с отцом решили возместить ущерб кузену Францу и Юджину Голду, несмотря на то, что они были нашими компаньонами. Итак, мы оказались на краю пропасти. Я ушел из школы и работал клерком у отца от зари до зари.

Но даже этого было недостаточно. Баду пришлось вкалывать и по воскресеньям. Он нашел работу в Ньюхолле на нефтяных разработках. Был и буровиком, и кузнецом, делал все, что приказывал босс. Он не мог себе позволить ездить поездом до Ньюхолла, поэтому выходил из города в субботу, дожидался последнего товарняка, на ходу вспрыгивал на подножку, а на рассвете в понедельник возвращался из Ньюхолла домой таким же сумасшедшим способом.

— Роза была дочерью моего босса. Мне тогда исполнилось пятнадцать, а она была года на два старше. Я, конечно, прибавил себе лет. О, Роза была красавицей. Все было при ней. Мужчины увивались за Розой, но, похоже, она всем им предпочитала меня. После работы мы встречались. Короче, в конце концов она стала моей. — Бад замолчал, вспомнив то чувство благодарности, которое испытал, когда Роза сдалась. — Тогда я был чумазым мальчишкой, и то, что я обладаю Розой, не какой-нибудь шлюхой, а девушкой из приличной семьи, переполняло меня гордостью. В ту пору я ходил по Лос-Анджелесу королем. А тогда мне как раз нужно было что-то такое. Впрочем, дома я никому о ней не рассказывал. До сих пор молчал. И вот только сейчас...

Амелия молчала. Слышалось тиканье часов.

А однажды ночью Роза сказала, что беременна. Я уже говорил, что тогда наша семья была на самом дне. Мне еще не исполнилось шестнадцати. Я испытывал к Розе вожделение и благодарность, про другие чувства даже не знал. Но мысль о ребенке задела меня за живое. Не знаю почему, но я захотел этого ребенка. Я прикинул, что если могу кормить всю семью, то прокормлю и его. Мы с Розой поженимся, она переедет ко мне домой, в мою комнату, достанем старую колыбельку... Словом, я хотел ребенка. О Боже! Каким же я был наивным глупцом! Я сказал Розе, что, мол, все в порядке, я не возражаю. А она... — Бад судорожно сглотнул. — Она сказала, что не хочет рожать моего шкурника.

— Шкурника?

— Когда говорят «шкурник» — подразумевают «индеец». Или хотя бы с примесью индейской крови. Но во мне нет индейской крови, это уж точно! Гарсия — чистокровные испанцы. Но Роза хотела этим сказать, что я для нее ничего не значу.

Тогда он, конечно, не был так спокоен. Ему было невыносимо больно от слов Розы. Обозвать «шкурником» человека, особенно из семьи калифорнийских испанцев, означало нанести самое тяжкое оскорбление. В старые времена скот держали только ради шкур и жира. Грязная работа по обдиранию шкур и сбору жира, висевшего на костлявых, кишащих паразитами животных, поручалась индейцам. От них всегда несло навозом, но кому до этого было дело? «Шкурник» был синонимом «крота»[12]. А «кроты» были на самом дне, ниже некуда. Бад не задумывался над тем, что он искренне любил Марию и Хуана. Для него и его друзей прозвище «шкурник» означало «ублюдок»: ленивый, грязный, тупой и бесчестный ублюдок.

— О, Роза... Она ясно дала мне понять, что я ей не нужен! И ребенок тоже. Она потребовала денег на аборт. Это очень опасная операция. Я стал спорить, но она настаивала. Мне удалось занять в долг. У Чо Ди Франко. — Нелегко было Баду просить у Чо деньги, не говоря, зачем они ему нужны. — На следующей неделе я достал необходимую сумму, и Роза взяла ее.

Вспомнив об этом, Бад почувствовал, как холодные мурашки пробежали по его телу.

— Всю неделю мне не давали покоя мысли о Розе, поэтому, оказавшись в Ньюхолле, я сразу же бросился к ней. Но ее дом был пуст. Босс тоже исчез. И Роза. Я побежал в салун. Была суббота, вечер, поэтому там уже все напились. Я спросил у одного человека про Розу. Это был здоровенный и толстый старик-рабочий. «Ты говоришь о той смазливенькой потаскушке?» — спросил он, прищурившись. — Она попала в переделку. Понимаешь, о чем я? Понимаешь! Значит, нынче был твой черед? Вот так Роза! То и дело меняла парней. Значит, на этот раз случился ты, малыш? Это ты заплатил за ее последнюю операцию? Она истекла кровью и умерла. После всего папаша уехал отсюда. Так что ты потерял работу, парень». — Бад шумно вобрал в себя воздух. — Итак, Роза умерла. И ребенок тоже. — В груди стало больно от воспоминаний. — И если я выгляжу печальным, то это оттого, что мне вспомнилась та история.

— Я ее ненавижу, — тихо сказала Амелия, — ненавижу за то, что она хотела убить твоего ребенка.

Неожиданно для самого себя Бад понял, что именно такой реакции ждал от Амелии. Именно эти слова хотел услышать. Повернувшись к ней, он прижал к себе ее хрупкое тельце, и легкое прикосновение ее пальцев к его спине между лопатками наконец утешило его в затянувшемся трауре по так и не родившемуся ребенку.

Глава пятая

1

Запыленный, прокоптившийся в дороге поезд приближался к Лос-Анджелесу. Три-Вэ ехал в деревянном вагоне с печкой в одном конце и сортиром в другом. Наступил июнь — и его первый год учебы в Гарварде подошел к концу. Он прижался лбом к двойному стеклу с прилипшими к нему песчинками. Вокруг переселенцы, ехавшие обживать Южную Калифорнию, рассказывали друг другу о «настоящих апельсинах, растущих на настоящих деревьях», доставая узелки и корзины с едой с полок над головами.

Три-Вэ, как и большинство других пассажиров, восемь суток трясся в поезде с восточного побережья и, как и остальные, страшно устал. Когда скорость поезда не превышает двадцати миль в час, даже самые замечательные виды за окном приедаются.

Чтобы хоть немного развеяться, пассажиры коротали время за разговорами. Основной темой было «дело Дина». Как только стало известно, что Три-Вэ — сосед Динов, он сам в этом признался, к нему перестали относиться как к «гарвардскому снобу». Он стал знаменитостью в поезде. На остановках, когда пассажиры выходили на станции за едой, на Три-Вэ с гордостью показывали тем несчастным, кому не повезло ехать с ним в одном вагоне, и называли его специалистом по «делу Дина».

В июне газеты наперебой освещали течение процесса. В Сан-Франциско объявилась некая миссис Софи Бэлл Дин, как она сама себя называла, представившаяся вдовой полковника. Она заявила, что ее две дочери являются законными наследницами покойного. Для Три-Вэ это было новостью. Амелия никогда не упоминала об этих людях. И вообще в ее легких и веселых письмах не было ни слова о процессе. Три-Вэ заверил попутчиков в том, что есть только одна вдова: это мадам Дин, француженка из аристократической семьи, как это, конечно же, всем известно. А мисс Амелия Дин — единственное чадо полковника. То есть, добавлял Три-Вэ тоном человека с жизненным опытом, его единственный законный ребенок.

Долгие месяцы разлуки с Амелией не изменили его чувств к ней. Когда поезд уже проезжал мимо первых лачуг на городских окраинах, он надумал открыться ей в своей любви еще до того, как ей исполнится шестнадцать. «Да, она юна, — рассуждал он про себя, — но я-то уже взрослый». Три-Вэ купил новый, элегантный и хорошо сидевший на нем костюм из шерсти альпаки. Его усы были красиво подстрижены. Гарвард расширил его кругозор. Конечно, он не расскажет Амелии о костлявой модистке, с которой он пять раз переспал на ее скрипучей кровати. И вместе с тем подобный опыт, по его мнению, наделял мужчину известным savoir-faire[13].

Он знал, что мысли эти — ерунда, но любовь его была настоящей, нежной. «Я признаюсь ей, — подумал он снова с легкой улыбкой. — Почему бы и нет?»

Раздался резкий свисток, и по вагону прошел проводник с криком:

— Лос-Анджелес! Лос-Анджелес!

И поезд остановился на заросшей горчицей и оттого желтой станции.

2

На запруженном людьми перроне он увидел членов своей семьи, которые приветственно махали ему руками. Родители заметно постарели и словно уменьшились в росте по сравнению с тем, какими он запомнил их год назад. Бад, наоборот, выглядел еще более энергичным и физически окрепшим.

Три-Вэ позабыл про приобретенную в Гарварде светскость и позволил донье Эсперанце прижать себя к ее полному телу. От матери, как всегда, пахло лавандой. Он наклонился, стараясь не задеть ее маленькую шляпку, и поцеловал ее.

— О, мама, мама! Как я соскучился по тебе!

Хендрик с чувством тряс его руки и смотрел на него, исполненный гордости. Бад тоже от души пожал ему руку.

— Добро пожаловать домой, малыш! Добро пожаловать в Лос-Анджелес!

Три-Вэ отметил, что Бад был одет отнюдь не так официально, как свойственно всем бизнесменам на востоке страны. В Баде без ошибки можно было признать жителя Южной Калифорнии.

Хуану поручили позаботиться о багаже. Бад взялся за поводья лошади, запряженной в новую коляску. Три-Вэ сел рядом с ним.

— Вокруг теперь все свои, — сказал Бад, — так что можешь наконец снять перчатки.

— Все носят перчатки.

— Это в июньский-то день?

Бад опять его дразнил. Три-Вэ знал, что это право всех старших братьев по отношению к младшим. И все же, как обычно, он заглотнул приманку.

— На востоке джентльмены носят перчатки круглый год. А Лос-Анджелес — это захолустье.

Бад улыбнулся.

— Рассказывай!

«Это захолустье!» — упрямо повторил про себя Три-Вэ. Они поднимались вверх по Темпл-стрит, проезжали по кварталам, которые являлись самым центром Лос-Анджелеса. И рядом были пустые участки земли, где паслись коровы. Бад по-прежнему с ухмылкой смотрел на него. Три-Вэ стянул мышиного цвета перчатки.

Возвращение младшего сына в семью отметили красным вином и богатым обедом, в меню которого входили голубцы и кулебяка. После обеда Хендрик ушел вздремнуть на веранду, Бад вернулся в магазин, а Три-Вэ понежился в ванне. Потом он надел новый костюм, выглаженный перед тем Марией, напомадил черные густые волосы, причесал усы и, весело насвистывая себе под нос, спустился вниз.

Донья Эсперанца сидела на парадном крыльце и штопала носки.

— Винсенте, — молвила она, — мы до сих пор так и не поговорили с тобой о колледже.

— Мам, я все расскажу за ужином. Заодно и папа с Бадом послушают.

Он поцеловал ее в мягкие седые волосы. Она смотрела ему вслед. Он сбежал по ступенькам крыльца, поправил перчатки и повернул к ограде дома Динов.

3

Три-Вэ приняли так, что у него создалось впечатление, будто он никуда не уезжал.

— Томас Харди? — переспросила Амелия. — Ты разговаривал с самим Томасом Харди?! Вы обсуждали с ним «Вдали от безумствующей толпы»?

— Мы, собственно, не говорили, — ответил Три-Вэ, хотя за минуту до этого утверждал обратное.

— Он читал лекцию?

— Мм, да. В Фанейл-холл, — проговорил он, краснея.

Они сидели рядом на плетеных стульях на веранде оранжереи. Мадемуазель Кеслер, устроившись в дальнем конце веранды, вышивала. Амелия с веселой улыбкой посмотрела на Три-Вэ.

Его смущение исчезло.

— Пойдем на улицу, — предложил он. — Лос-Анджелес только и может похвастаться, что солнечной погодой.

— Нельзя, — ответила Амелия и взглянула в окно оранжереи. Он проследил за ее взглядом. Несколько парочек прогуливались по улице за внешней оградой дома, люди жадно всматривались в глубь сада.

— Я предложила маме купить еще несколько верблюдов и слона, чтобы пополнить наш зверинец, — сказала Амелия презрительно.

— Значит, так всегда?

— В Лос-Анджелесе мы с мамой затмили даже цирк Барнума. — Маленькие ноздри девушки раздувались.

«Что, если бы она на меня так посмотрела?» — подумал Три-Вэ. Он увидел ее сжатые кулачки. Маленькие ноготки впились в ладони. И тут он понял тот отвратительный интерес, который вызывала ее жизнь в Лос-Анджелесе. Местные жители не чудовища. Просто они ошиблись, приняв ее гордость за высокомерие. Амелия юна, хрупка и привлекательна. Прояви она на людях хоть чуточку больше слабости и беззащитности, она с легкостью завоевала бы симпатии и сочувствие лосанджелесцев. Но Три-Вэ был не в силах изменить ее характер.

— Кто им позволил досаждать тебе? — проговорил он.

— Мама права. Они — деревенщина. — Выражение ее лица изменилось. Краска сошла с него. Казалось, ей стало плохо. — Эта женщина... Эта другая женщина и ее дочери... Вот кто раздражает меня! Это все чудовищная ложь!

— Южно-Тихоокеанская дорога не остановится ни перед чем, — согласился Три-Вэ. Его точка зрения была неоригинальна. Множество людей, включая журналистов, были настроены против железной дороги и считали, что новая «вдова» и ее дочери — просто подсадные утки.

— В четверг она впервые начнет давать показания. Вот тогда и увидим, как далеко она намерена зайти в своей лжи.

— Твоя мама не посмеет подвергнуть тебя такому испытанию!

— Мама не хочет, чтобы мы там присутствовали. Но мистер Коппард, ее главный адвокат, утверждает, что наше присутствие необходимо.

— Права твоя мама.

— Нет! Если нас там не будет, судья Морадо не увидит настоящей семьи папы.

Амелия зябко повела плечами.

У него заныло сердце — так захотелось ей помочь. Но что он мог сделать? Пойти к этой важной птице, нью-йоркскому адвокату Мэйхью Коппарду? Настаивать на том, чтобы тот не брал в четверг Амелию на заседание суда? Но Мэйхью Коппард, конечно, ответит, что это не его, Три-Вэ, дело. И кроме того, Амелия уже решила, что ее присутствие должно спасти отца от новых обвинений. Три-Вэ вздохнул. Он хотел произвести на Амелию впечатление, а добился лишь того, что увидел ее несчастной и осознал свою беспомощность. «По крайней мере я могу открыть ей свои чувства, — подумал он. — Как только представится возможность, я ей откроюсь».

Мадемуазель Кеслер складывала мотки шелка в черную бархатную сумочку.

— Пора, дорогая.

— О, Три-Вэ, прости, но мадемуазель Кеслер не даст мне забыть про прием у дантиста.

Гувернантка проводила Три-Вэ до дверей.

— Это хорошо, что вы вернулись домой, мистер Ван Влит. — Три-Вэ расслышал знакомое урчание в желудке доброй старухи. — Мисс Дин хорошо в вашем обществе. Эта зима была самой тяжелой в ее жизни.

Когда Три-Вэ выходил из дома, на него с любопытством взглянули через забор две дородные матроны. Он попытался не обращать на них внимания, но его походка невольно стала ходульной, и он услышал, как скрипит под его туфлями гравий дорожки. Когда он открыл боковую калитку, женщины, тяжело переваливаясь, перешли на другую сторону улицы. «Четверг, — подумал он. — Что-то будет в четверг?»

В душе каждого человека есть загадочная пропасть, через которую он не в состоянии перешагнуть. Амелия как раз приближалась к краю такой опасной пропасти.

4

Бад прогуливался по Спринг-стрит с Люсеттой Вудс.

Отец Люсетты переехал сюда из Балтиморы в надежде поправить здоровье. Южно-Тихоокеанская железная дорога в рекламных целях представляла Южную Калифорнию сплошным огромным курортом. Пожилые люди стремились сюда, уверовав в то, что благодаря местному климату они омолодятся, страдающие артритом и ревматизмом приезжали подставить солнцу свои ноющие конечности, астматики радовались действительно мгновенному излечению. Что же до больных чахоткой, их осело так много на уступах холмов к востоку от Лос-Анджелеса, где и вправду воздух был чист, что его уже прозвали «городом с одним легким». Мистер Вудс унаследовал от отца слабые легкие и много денег, так что Люсетта была очень выгодной невестой. У нее был протяжный говор южанки, она не боялась смелых слов, и ее темные ресницы постоянно трепетали. Она была красавицей. Несколько минут назад, встретив Бада в Торгово-фермерском банке, она подумала зайти в магазин Ван Влита, чтобы купить по поручению матери несколько стаканов, из которых пьют чай со льдом.

Люсетта и Бад приближались к кварталу Ван Влита, когда поблизости у тротуара остановилась коляска Динов. Бад приподнял свое соломенное канотье с яркой лентой, приветствуя мадемуазель Кеслер и Амелию, которые вышли из коляски. Прохожие останавливались поглазеть на них.

— Амелия Дин! Привет! — поздоровался он, улыбаясь Амелии.

«Так, милая! О, так, милая, так!..»

— Мистер Ван Влит, — проговорила Амелия, присев в своем детском реверансе.

«Бад, Бад, Бад, Бад, Бад!..»

Он представил их мисс Люсетте Вудс. Густые ресницы Люсетты перестали трепетать. Она откровенно уставилась на Амелию. Амелия не опустилась перед ней в реверансе. Она стояла, опустив руки по швам, ее лицо ничего не выражало. Мадемуазель Кеслер торопливо взяла ее за руку.

— Пойдемте, Амелия, — произнесла она гортанно, как все уроженки Эльзаса. Она повернулась к Баду. — Просим извинить нас. Мы опаздываем на прием.

— С кем я только что познакомилась? — протянула Люсетта. — С той самой незаконнорожденной дочерью?

— Дорогая, да что ты вообще можешь об этом знать? — возразил Бад как можно мягче, но по его глазам было видно, что он рассержен.

— Ну... Весь Лос-Анджелес только об этом и говорит. А она настоящий сухарь, правда? Ты, наверно, все о ней знаешь, вы ведь соседи. Ну, расскажи же! Я хочу знать все!

— Меня работа ждет, — ответил Бад.

Он оставил ее на улице перед магазином, даже не попрощавшись, даже не приподняв своей шляпы-канотье.

5

На следующий день, в среду, Бад приехал в Паловерде первым. Смахнув черепичную пыль и крошку от обвалившейся с края галереи крыши, он присел в ожидании, не спуская глаз с тропинки через погибший фруктовый сад. Его левая нога непроизвольно выписывала круги на земле, поднимая целые облачка пыли. Терпение не было одним из его достоинств. «Скорее, — думал он. — Скорее же, Амелия Дин!»

Иногда, дразня, он называл ее полным именем. Но смысл этой фамилии — «Дин» — ускользал от него. Он почему-то не вспоминал о том, что она была дочерью того самого рыжебородого чиновника железной дороги, не думал о том, что вокруг нее сейчас разворачивается самый громкий на всем западе страны скандал. Он никак не связывал ее с лос-анджелесским цирковым представлением под громким названием «дело Дина».

Если это и была всего лишь уловка практичного человека, она далась ему легко. Для Бада полуразрушенная гасиенда стала целым миром, где живут, правда, только двое. Амелия господствовала в этом мире, и ему просто было трудно представить, что она существует где-то еще. Как и положено, у мира под названием Паловерде была своя история, язык, шутки, битвы, дружба, обряды и праздники. Он научил ее испанским танцам: jota и fandango. Она коверкала его любимые словечки, и он смеялся до упаду. Рассказав о Розе, он постепенно ей поведал всю свою жизнь, а она серьезно внимала ему. Когда же они занимались любовью, он наслаждался вкусом ее кожи, впитывал исходящий от нее острый утонченный аромат, походивший на запах цветущего сахарного тростника.

Но с каждым днем ему все труднее было обходиться только тем замкнутым мирком, в Паловерде. Мысли о ней преследовали его повсюду: и в магазине, и ночью в постели. А вчера эти мысли настигли его на улицах города. На какое-то мгновение он увидел, как она беззащитна под откровенным взглядом Люсетты и других прохожих. Перед ним стояла ничем не защищенная девочка в темно-сером платье. «Они пялятся на Амелию, — подумал он тогда. — На Амелию. На мою Амелию!» Инстинктивно он уже потянулся к ней, чтобы взять ее за руку, укрыть от этих взглядов. Но старая гувернантка вовремя увела ее. Люсетта сказала что-то, он ответил, все потонуло в словах, и, обернувшись, он увидел только ее ноги под коротким траурным платьем, стройные ноги, которые он часто целовал в Паловерде, стягивая с них черные шелковые чулки.

И в ту минуту, когда открылась дверца коляски Динов и они вышли, два мира в душе Бада Ван Влита окончательно слились в единое целое. И Амелия господствовала повсюду.

Рогатая жаба выпрыгнула из тени, и Бад услышал приближающийся топот конских копыт. Он бросился к фасаду дома. На щеках Амелии виднелись грязные разводы. Значит, она плакала! Он снял ее с седла. Его мучил стыд. Как он посмел до сих пор не замечать, закрывать глаза на ее переживания?

Амелия поначалу сдерживалась, но, когда он ее обнял, она вдруг ослабела и зарыдала. Ему тоже захотелось заплакать. Он до сих пор не понимал, насколько умело эта смелая, гордая, веселая и по временам раздражающая его девочка скрывала от него, даже от него, свою скорбь. Эта девочка, которая три раза в неделю в течение одного часа сорока пяти минут владела им полностью. Такого во взрослой жизни опытного Бада еще не случалось. Только Амелии он отдавался всем своим существом.

Он стреножил кобылку, обнял Амелию за плечи, и они вошли в sala. Закрыв дверь, он сел на кучу одеял и притянул ее к себе на колени. Она всхлипывала. Он вытащил платок с вышитыми инициалами и стал вытирать грязь на ее щеках.

— Вот так. Так-то лучше, — приговаривал он. — Что случилось, милая?

— Завтра...

— Завтра?

— Я буду на представлении.

— На суде, — сказал он.

Ожидались показания женщины, объявившей себя миссис Софи Бэлл Дин, вдовой полковника.

— Как будто им мало того, что они уже и так вывернули наизнанку всю папину жизнь. Даже его болезнь.

— Я только сейчас начинаю понимать, как тяжело все это для тебя.

— Факты не лгут. Даже если им невыносима мысль о том, что мама может унаследовать эти акции, зачем выдумывать всяческую ложь?

Бад знал, что такие люди, как полковник, довольно часто заводили семьи на стороне. Но он промолчал.

Амелия продолжала:

— Что им нужно?

Бад не ответил.

— Бад?!

— Думаю, — наконец сказал он, — что тут та же ситуация, что и с письмами, которые ты мне дала почитать. Обнародовав их на суде, ты хочешь очернить владельцев компании. А они хотят облить грязью полковника.

— Но они уже это сделали! Дальше некуда. Если им неймется, пусть копаются в бухгалтерских книгах. По крайней мере это будет честно. Но они подыскали лжесвидетелей, эту женщину и ее дочерей. Для чего? Чтобы отнять у нас с мамой то немногое, что осталось? — Она сделала паузу. — Он всегда говорил мне, что я — его единственный ребенок. Он никогда не лгал мне. В крайнем случае промолчал бы. Он никогда не лгал! У нас с ним были отношения намного доверительнее, чем обычно бывают между отцом и дочерью. Он говорил мне, что я его единственный ребенок, потому что так и было на самом деле! Глупо... Бад, мне так его не хватает!

Он прижался щекой к ее щеке.

— Нам следовало поговорить об этом уже давно.

Она покачала головой.

— Я ведь рассказывал тебе о моей жизни. Почему же ты не делилась со мной своими переживаниями?

— Да, но... — Она вздохнула. — Это единственное место, где я могла о них забыть хотя бы на время. Мне трудно объяснить. Просто, когда я поднимаюсь сюда по склону холма, мне кажется, что папа жив. В Паловерде я чувствую себя в безопасности.

— Со мной ты будешь в полной безопасности.

Она, казалось, не расслышала его.

— Завтра мне придется столкнуться лицом к лицу с той женщиной и ее дочерьми. О, они такие злые, эти самозванки! — Она жалко, болезненно улыбнулась ему, словно извиняясь. Потом улыбка исчезла. — Бад, что, если я упаду в обморок?

— В обморок? — Бад удивился. Он подумал вдруг, что таким образом она намекает ему, что его способ предохранения дал осечку. Радость нахлынула на него такой волной, что он не мог даже вздохнуть. У него и у нее родится ребенок! Он проживет с Амелией до конца жизни! — С чего это тебе падать в обморок, дорогая?

— Я уже падала несколько раз. Потом доктор Видни сказал, что мне нужно укреплять здоровье на свежем воздухе. Он понял, что мне необходимо как-то отвлечься от косых взглядов и перешептываний. Он очень добрый человек. А ты никогда не задумывался, почему мама разрешила мне ездить одной?

— Я никогда не думал об этом, но был ей очень признателен за разрешение.

— Это вовсе не такие обмороки, какие бывают в романах. Это страшно. Если это случится там, я умру.

Он снял с ее левой руки перчатку и прижал ее ладонь к своей щеке.

— Я люблю тебя, — произнес он. Он часто говорил ей эти слова и раньше, но всегда только когда обладал ею. Она же никогда не говорила ему ничего подобного. — Амелия, я тебя так люблю! Мне необходимо быть с тобой все время. Всегда. Обещаю, что отношение к тебе в корне изменится, когда все узнают, что мы собираемся пожениться.

— Пожениться? — Она вырвала свою руку. — Пожениться?! Да я только и живу мыслью о том дне, когда смогу уехать из этого злобного города!

— Амелия...

— Говорят, я гордячка. А как же мне себя вести? Они что, хотят свести меня в могилу? Этого они добиваются? Это будет убедительным доказательством их победы. Эти люди... Они чудовища! Да мои друзья во Франции о хромой собаке никогда не стали бы говорить так, как эти люди говорят о моем отце!

Он погладил ее по волосам.

— Ты права, дорогая. Это моя ошибка. Я давно уже должен был положить этому конец, пресечь их гадкое поведение по отношению к тебе. И как я только это до сих пор допускал. Наверно, я, как и ты, жил только в мире Паловерде. Я многого в себе не понимаю. Но я так тебя люблю! Почему бы нам не пожениться?

Когда Амелия заговорила, ее звонкий голос, казалось, потускнел:

— Я немного растерянна. Здесь я — это я, но в том мире мое сознание отказывается работать. Самые простые, обычные вещи кажутся несущественными. Вчера я не могла решить, нужно ли мне делать перед мисс Вудс реверанс. У нее были такие холодные глаза. У них у всех холодные глаза. Вечером я не знала, хочется ли мне суфле. В конце концов мадемуазель Кеслер сама положила мне немного в тарелку. Если я не способна определиться в таких вещах, как суфле, как же я смогу разобраться в своих чувствах к людям?

Бада не обманул ее отказ, но он был глубоко задет. Напрягшись, он переспросил:

— К людям?

— Это не про тебя. Ты для меня очень много значишь. Но я не смогу жить в Лос-Анджелесе. Просто не смогу! — Она почти кричала. — Не надо было мне встречаться с тобой здесь. Это я во всем виновата, а не ты! Не ты! Если я сделала тебя несчастным, то я не перенесу этого. Это было бы бесчестно: так отблагодарить тебя за твою дружбу... Я все неправильно говорю, да? Бад, я не думала, что смогу сделать тебя несчастным. Правда! Я ведь думала, что... ты взрослый человек, а я еще совсем девочка... слишком маленькая... Бад, разве девочка может сделать несчастным взрослого человека? Прошу тебя, Бад, не говори про женитьбу. Я не смогу здесь жить!

Она дышала прерывисто. Глаза были пустые. Он никогда еще не видел ее в таком состоянии. Даже пять минут назад, когда она плакала. Даже в минуты страсти. Даже вчера, когда ее обдали холодом глаза Люсетты Вудс. При ней всегда оставалась ее гордость, чувство собственного достоинства. Сейчас же не было ни того, ни другого. И снова ему стало стыдно. «Боже, что я делаю? Она и так уже натерпелась. Почему я не могу сдержаться, постепенно доказать любимой девушке свою любовь и со временем уговорить ее выйти за меня замуж?»

Он взял ее руку в перчатке и слегка куснул за указательный палец.

— Ты сделала мне больно. Теперь я тоже сделал тебе больно, — сказал он. — Мы в расчете.

Она непонимающе заморгала.

— Мы друзья, Амелия? — продолжал он. — Нет! Настоящие друзья так с детьми не обращаются. — Он потянул ее на себя, и они легли на поблекшие полосатые одеяла. В ее влажных глазах блеснули маленькие искорки? Или это всего лишь игра света? — Ты невозможная девчонка. Тебе, конечно, нужно быть в Париже. Но если так, если ты еще ребенок, почему ты так умна? — Он провел пальцем по ее губам. — Почему ты такая умная, объясни. Почему ты смелая? Покажи мне еще одну такую девочку, которая бросает вызов всей Южно-Тихоокеанской железной дороге! И если ты такое дитя, почему ты раньше не плакала? — Он расстегнул ей лифчик. — Я еще не говорил тебе, какие они красивые? Как два налитых летних персика. Ты действительно хочешь дружить со взрослым мужчиной, который настолько развращен, что говорит такие вещи? Ну вот! Теперь ты смеешься. Тебе так идет смеяться. Я говорю глупости, чтобы ты улыбнулась, разве ты не догадываешься? Твой смех... Это самая красивая музыка, какую я только слышал в своей жизни. Он как хрусталь. Все у тебя очень красивое и хрупкое. Позволь, я расстегну это. Я хочу стянуть их вниз сам. Так. Хорошо. Продолжай. Я люблю, когда ты так делаешь... О, милая, ты просто само совершенство! Мне так хорошо с тобой!

На какое-то время в sala наступила тишина. Впервые Бад испугался услышать ее ответ. Но потом ее раскованная чувственность подарила ему такое удовольствие, какого он раньше просто не считал возможным испытать. Он не представлял себе жизни без нее. Ее била дрожь, она извивалась под ним, без конца повторяя его имя, а он входил в нее все глубже и глубже, делясь с ней своими мечтами, надеждами, своей любовью, самим собой без остатка. В миг высшего блаженства он издал крик наслаждения. Потревоженные зяблики вспорхнули с карниза крыши.

Они долго оставались неподвижными. Лежали рядом. Он прижался губами к ее щеке. Ее глаза были закрыты, он смотрел на нее.

Он привез с собой несколько апельсинов и стал чистить один из них перочинным ножиком. Сок брызгал между ее грудей, он вытирал капли и подносил ей палец ко рту, чтобы она слизнула.

— Завтра, — сказал он, — я поеду вместе с тобой и твоей матерью в суд.

Она отрицательно покачала головой.

— Если я буду там, то смогу укоротить язык кое-кому из любителей шептаться за твоей спиной.

— Нет, я не могу разрешить тебе, — сказала она печально, но твердо. — Это будет нечестно.

— Почему?

— Я не хочу использовать твои чувства.

— Мои чувства здесь ни при чем, дорогая. Мы друзья. — Он разделил апельсин на две части и протянул ей половинку, словно подтверждая этим сказанное. — Как друг, я обязан был присутствовать там с самого начала. Без всяких условий.

Это была правда. За услугу, оказанную другу, Бад никогда не требовал награды, даже благодарности. Принцип «ты — мне, я — тебе» тут не годился.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Для друга я делаю все без всяких условий, — повторил он. — Так что попридержи свою гордость и свой кодекс чести. Кто-то должен будет поднести тебе нюхательную соль, чтобы привести в случае чего в чувство? Я буду там, хочешь ты этого или нет.

Она поднесла ко рту дольку апельсина и вдруг, к его удивлению, очаровательно улыбнулась.

6

Легкий ветерок неумолчно шумел в зарослях чапараля, на склонах трещали ветки. За год своего отсутствия Три-Вэ успел забыть этот шум. Зная, что Амелия тоже где-то здесь прогуливается верхом, он предоставил своей лошади свободу идти куда вздумается, надеясь на то, что повстречает девушку. «Наконец-то мы будем одни, — думал он, — и я смогу сказать ей, что люблю ее». Он ехал на запад, в сторону Паловерде. Он не был там почти год, и ранчо манило его к себе. Бад выкупил Паловерде, но Три-Вэ считал себя истинным хозяином гасиенды, ибо именно он был настоящим Гарсией.

На узком уступе между холмами приветливо белели глинобитные стены, а с крыши поднялась в небо стайка зябликов, словно кто-то взмахнул платком, зазывая его в дом.

Три-Вэ спешился под платаном, в тени которого пряталось парадное крыльцо. Массивные двери в zaguan[14] оказались запертыми и уже уходили в землю. Он обогнул левое крыло и увидел двух стреноженных лошадей во внутреннем дворе. Он узнал жеребца Киппера, принадлежащего Баду. Брат купил его, пока Три-Вэ учился в колледже. Рядом паслась хорошенькая кобылка с дамским седлом. Поначалу он хотел кликнуть Бада, но передумал. Бад озвереет. В конце концов у него свидание с девушкой.

С кем, интересно? С Люсеттой Вудс? С Мэри Ди Франко? Это может быть кто угодно. В городе много красавиц. Кобыла чистых кровей, красивое седло. «Значит, она из хорошей семьи, — подумал Три-Вэ. — Но разве Бад приведет сюда порядочную девушку? С порядочными девушками он никогда не дурачится. Наверняка она со стороны. Нет, она явно не из Лос-Анджелеса».

Теребя маленькие черные усики, Три-Вэ бросил взгляд на запертую дверь sala. «Они там», — подумал он. Ладони вдруг стали потными. Он не хотел знать, что это за девушка, но невольно приподнялся на цыпочках, пересекая заросший сорной травой двор. Ему вспомнилась сцена из далекого детства.

В загоне для скота Бад галопом устремился на своем коне в самую гущу угрожающе колыхавшегося стада. Три-Вэ уже тогда считал Бада взрослым, хотя ему было не больше двенадцати. Это был его брат, в его волосах переливалось солнце, волосы развевались на ветру. Он носился среди огромных животных с отчаянной удалью. Бад делал то, что безумно хотелось сделать Три-Вэ.

Он остановился, прислушиваясь. Шумел ветер, ржали лошади, но внутри было тихо. Толстые глинобитные стены не пропускали звуков. Схватившись рукой за изъеденный термитами столб коновязи, он поднялся на крыльцо. «Застану flagrante delicto[15]», — подумал он и решил не идти дальше. И тем не менее заглянул в окно, старое выпуклое стекло, которое некогда привезли из Европы. Когда человек смотрел в такое окно, казалось, что он смотрит в подзорную трубу на какую-то далекую землю.

Она лежала на спине, закинув одну руку за голову, а Бад, скрестив ноги, сидел рядом и чистил апельсин. Милая семейная сценка... Она гораздо красноречивее говорила об интимности их отношений, чем вид слившихся в одно целое двух тел. В первое мгновение, мгновение оцепенения, Три-Вэ пришла в голову только одна мысль: как они красивы.

Бронзовый загар Бада приобретал оттенок слоновой кости там, где его шея переходила в торс. Плечи были шире, чем казались под пиджаком, полоска золотистых волос делила его мускулистую грудь и впалый живот надвое.

А потом Три-Вэ видел только Амелию. До сих пор он ни разу в жизни не видел обнаженной женщины: модистка из Кембриджа всегда была в ночной рубашке. Белое тело Амелии светилось в сумрачной комнате, словно опал. Оно было необыкновенно грациозным, его изгибы мерцали, как бледные звезды... Бад коснулся рукою ложбинки меж ее грудей и поднес палец к ее губам. Он говорил что-то, но Три-Вэ ничего не слышал.

Он отшатнулся от окна и прижался щекой к толстым саманным кирпичам стены. Грубая соломинка оцарапала кожу. «Умнее и восприимчивее», — вспомнил он. И вот теперь она с Бадом! С Бадом, который никогда не слышал про Генри Джеймса! С Бадом, который за всю жизнь не прочел по своей охоте ни одной книги и считает, что книги — это для женщин. О Боже, разве можно ее теперь сравнить с литературным «женским портретом»? Нет, она обычная, потная, каждый месяц истекающая кровью, раздвигающая ноги самка. И отец прав. «Я заумный идиот. Говорил с ней о книгах, ждал, когда она подрастет, чтобы рассказать ей о любви. Баду наплевать на эти глупые условности. Бад не говорит, он действует».

«Они оба свиньи», — говорил он себе, отлично понимая, что не может винить их. Он завидовал им. Он хотел их возненавидеть, но вспомнил о пачке писем от Амелии, что лежала в верхнем ящике его стола, о самой первой ее записке из двух предложений, посланной ею ему в утешение после отцовских похорон. Ему вспомнился 15-летний Бад, оседлавший стул: он обещает защищать Три-Вэ в школе, не давать его в обиду. Бад сам вышел в люди, но защиту младшего брата считал своей обязанностью.

Как же ему возненавидеть их?

Вместо этого он решил: «Я им еще покажу!» Эта мысль пульсировала у него в голове в такт с резкими толчками крови. «Я покажу им! Я покажу им!» Очнувшись, он понял, что едет на запад, удаляясь от города. Внизу, вплоть до базальтовых скал Тихоокеанского побережья, простиралась долина реки Лос-Анджелес с ее виноградниками, полями пшеницы, темными цитрусовыми рощами, зарослями дикой желтой горчицы. Склоны холмов покрывали густые кусты чапараля, манзаниты и крушины — они ярко зеленели после дождливой зимы. Юкка выбросила высокие, в человеческий рост, кремовые цветы. Кричал перепел. Пробежал олень. «Что со мной? Почему я раньше не замечал, как прекрасен мир? — удивлялся он. — Или мне суждено видеть красоту не непосредственно, а только в книгах, музыке, картинах? Красоту в оболочке?!

«Я изгнанник! Вечный!»

Он спешился на перевале Кахуэнга, в широком разломе в горах Санта-Моника, где в 1847 году полковник Джон С. Флемонт, победитель, и генерал Андрес Пико, побежденный, подписали Кахуэнгский договор, положивший конец правлению мечтательных испанцев и начало господству американцев. Устав от долгого сидения в седле, Три-Вэ немного прошел пешком, пересчитал деньги в своем кармане. Семь долларов и тридцать центов. Меньше, чем ему выдавалось на неделю во время учебы в Гарварде. Маловато для того, чтобы начинать новую жизнь.

«Ничего не поделаешь», — подумал он, вскочив в седло, и поехал через сумрачный перевал Кахуэнга в противоположную от Лос-Анджелеса сторону.

7

В очередной раз пробили часы.

— Четверть девятого, — сказала донья Эсперанца.

— Мама, — обратился к ней Бад. — Вспомни, как часто я опаздывал. Иногда и дома не ночевал. И я был моложе, чем сейчас Три-Вэ.

— А я никогда не оставлял дела без ремня, — добавил Хендрик.

Они сидели на веранде. В прилегающей к ней столовой Мария и ее племянница, переговариваясь, убирали посуду со стола после ужина.

— Бад, ты не Три-Вэ, — сказала донья Эсперанца. Под ее красивыми глазами залегли темные морщинистые тени.

— Три-Вэ год проучился в Гарварде, — возразил Хендрик. — Теперь он уже мужчина. Дорогая, пора тебе к этому привыкнуть.

Бад встал, застегивая пиджак.

— Пойду загляну на минутку к соседям. Может, мадам Дин захочет, чтобы ее завтра сопровождали в суд.

— О, да, — сказал Хендрик. — Женщины, женщины.

— Ее дочь, этот ребенок... — не сразу произнесла донья Эсперанца. — Ты полагаешь, что Три-Вэ с этой девочкой?

— С дочерью Дина? — переспросил Хендрик. — Дорогая, ты говоришь глупости, что тебе совершенно не свойственно. Эта девочка — товар высшей пробы. Мадам Дин и старая дуэнья бдят за ней, как ястребы. Днем они, пожалуй, еще разрешат Три-Вэ перекинуться с ней парой словечек, но не больше того, не больше. Она вырастет, станет графиней, эта малышка. Вот увидишь, не пройдет и часа, как наш Три-Вэ вернется домой.

Бад сказал:

— Пойду загляну к ним, пока не ушел мистер Коппард.

Они услышали, как открылась и закрылась парадная дверь.

— Она приятная женщина. Я имею в виду мадам Дин, — заметил Хендрик.

— Девочка... — начала донья Эсперанца и замолчала.

Она никогда не сплетничала и не строила предположений в разговорах с мужем. Поэтому вопрос так и повис в воздухе. Но разве не сверкнули глаза Бада, когда Хендрик сказал, что девочка — товар высшей пробы? Словно Баду это никогда и в голову не приходило, и он осознал это только после отцовской реплики... «Бад не унаследовал отцовского вкуса, — подумала она. — Впрочем, какая разница? Что-то я совсем уже... Девочка слишком молода даже для Три-Вэ».

Донья Эсперанца прикурила от зажигалки тоненькую пахитоску. До сих пор ни Бад, ни Три-Вэ ни разу не видели мать курящей, ибо она знала, что молодые американцы осуждают приятный испанский обычай, когда женщина завершает трапезу покуривая. Она вдохнула душистый табачный дым, чутко прислушиваясь к каждому доносившемуся снаружи звуку.

Хендрик лежал на диване, набитом конским волосом, прикрывшись «Лос-Анджелес геральд». Чтение на английском так и не вошло у него в привычку. И все же каждый вечер он упрямо просматривал газеты. Сейчас он пробегал глазами колонку, целиком посвященную «делу Дина».

8

Здание суда первоначально предназначалось для крытого рынка. Во внутреннем дворике не было ни сквера, ни статуи Фемиды, единственным украшением была башня с часами с двумя курами-наседками по бокам.

Репортеры и зрители вливались в раскрытые двери. Ни одна женщина, разумеется, не переступила порог суда, но в то утро немало состоятельных матрон прогуливалось по Темпл-стрит. Бад приветственно поднял канотье перед миссис Ди Франко, которой пришлось солгать, что они с миссис Вудс собрались за покупками. Мужчины и не думали притворяться.

— Эй, Бад, сегодня здесь должно быть жарко. Хочешь, я займу тебе место?

Или:

— Значит, наконец-то забросил работу, чтобы не пропустить представления, Бад?

Коротко кивая друзьям, он все ждал, когда появится коляска Динов.

Вот она остановилась перед зданием суда, и первым из нее показался Мэйхью Коппард. Бад подбежал, и они вдвоем помогли Амелии и мадам Дин спуститься по узким ступенькам подножки.

— Привет, Амелия Дин! — сказал Бад и тут же возненавидел себя за эту фамильярность.

— Доброе утро, мистер Ван Влит, — ответила Амелия своим обычным звонким голосом и приветствовала Бада реверансом.

Мадам Дин оперлась о локоть Бада, и толпа перед ними расступилась.

— На девчонке сегодня новое платье, — сказала какая-то женщина. — Не хочет, должно быть, показаться дурнушкой перед своими сестричками.

— Думаю, обе вдовушки обменяются парочкой ласковых, — заметила другая.

Мадам Дин ни на что не обращала внимания.

— Хороший сегодня день, мистер Ван Влит, не правда ли? — обратилась она к Баду.

Сигарный дым уже затянул серой дымкой зал заседаний. Впереди о стенку плевательницы то и дело стучали желтые табачные плевки.

— Мистер Ван Влит, садитесь между мной и Амелией, — сказала мадам Дин, словно рассаживала гостей на званом ужине. За столиком адвокатов раскрывали кожаные папки Мэйхью Коппард и его помощник.

Вдруг стало шумно и оживленно.

В зал вошел главный адвокат компании «Южно-Тихоокеанская железная дорога» Лайам О'Хара, высокий рост и угловатость которого только подчеркивали тяжеловесность женщины, следующей с ним рядом. Она была дородна и затянута в тесный корсет, из-под шляпки с перьями белой цапли, низко надвинутой на глаза, выбивались волосы. Внешне она была совершенно не похожа на мадам Дин. Но траурное одеяние и прическа были грубоватыми копиями траура и прически мадам Дин. Различие заключалось в чисто парижском изяществе одной и в отсутствии его у другой. Вслед за женщиной семенили две толстые рыжие девочки. Одной было лет двенадцать, другой — четырнадцать. На обеих были одеяния из серого поплина. Старшая держалась очень прямо и выглядела грубо и неуклюже рядом с изящной Амелией.

Мадам Дин поднесла к глазам лорнет, окинув всю троицу таким взглядом, будто они относились к какому-то редкому отряду червяков. Заскрипели стальные перья. Публика делала громкие сравнения. Все в зале повернулись в сторону вошедших. Все, кроме Амелии, Она по-прежнему неподвижно смотрела на судейский стол.

Бад наклонился к ней.

— Ты очаровательно выглядишь сегодня, — шепнул он.

Она кивнула, продолжая смотреть в том же направлении.

За спиной у них раздался хриплый мужской голос:

— Дай мужику на выбор любых баб, ставлю десять против десяти, что он выберет для себя самочек одного типа.

— Да, но та несколько полнее.

Смех.

— И девочки потяжелее будут.

Бад обернулся. Это оказались репортеры. Хриплый голос принадлежал журналисту, совсем недавно приехавшему в Лос-Анджелес, сотруднику «Геральд». У него была узкая грудь и маленькая козлиная бородка, а звали его Джоржем Ни То Ни Се. Вообще-то он был неплохой парень.

— Джорж, почему бы тебе не держать свое мнение при себе? — вежливо предложил Бад.

Джорж глянул на затылок мадам Дин и буркнул:

— Разумеется, Бад.

Шериф стукнул молоточком, все встали. Показался судья Морадо. Он был невысок ростом, мантия явно скрывала изъяны его телосложения. Одно плечо у него было выше другого, при ходьбе он прихрамывал. Свою тщедушность он как бы возмещал сильным характером и волей. Со дня открытия процесса по делу Дина ему пришлось уже выдержать страшное давление со стороны политиков, своих коллег и всех тех, кого железная дорога могла подкупить или разорить. Судья Морадо был предельно, кристально честным человеком.

Он сел. Зал с шумом последовал его примеру.

— Гораздо увесистее, чем дочка Дина, — Бад вновь услышал шепоток за своей спиной.

Он опять обернулся.

— Еще одно слово, Джорж, и твоя газета больше никогда не получит рекламу от Ван Влитов: ни их хозяйственного магазина, ни бакалейной лавки. Твой босс захочет узнать в чем дело... — Бад говорил тихо, но твердо, тоном приказа.

— Бад, клянусь Богом, я вовсе не собирался...

Бад, улыбнувшись, оборвал поток извинений. Без крайней необходимости он никогда не давил на людей слишком сильно.

Лайам О'Хара поднялся с места и произнес слова, которых все ждали:

— Вызываю свидетельницу миссис Софи Бэлл Дин.

Опершись руками о стол, привстал Мэйхью Коппард и с протяжным нью-йоркским выговором вежливо произнес:

— Протестую!

— По поводу чего, мистер Коппард? — спросил судья Морадо.

— Если будет угодно высокому суду, эта женщина не является миссис Дин.

Для того чтобы принять решение по этому вопросу, понадобилось больше часа. Наконец договорились, что к свидетельнице защиты будут обращаться как к миссис Софи Бэлл Марченд.

Свидетельница вышла вперед. Пухленькая заурядная женщина, которая когда-то, вполне возможно — а может быть, и нет, — была недурна собой. Амелия, вынужденная смотреть на нее, громко сглотнула.

Бад наклонился к ней.

— Думай о чем-нибудь постороннем, — посоветовал он.

Она прикусила щеку изнутри, сделав вид, что не расслышала. Ее обтянутые перчатками руки сжались в кулачки.

Бада охватила жажда деятельности. Он представил, как целится из винчестера в ее врагов — а его друзей, — зрителей. Представил, как берет ее за маленькую ручку и уводит из зала суда. Она становится добровольной пленницей в Паловерде. «Надо что-то предпринять», — снова и снова повторял он про себя. Он ненавидел бездействие. Но, с другой стороны, он обещал ей быть здесь только в качестве друга.

Его глаза были полны бессилия и гнева.

9

В «Пико-хаус» было две столовых: одна для постояльцев отеля, другая для всех желающих. Местные бизнесмены предпочитали обедать дома, поэтому в большой зале со множеством окон сидели в перерыве между заседаниями владельцы богатых ранчо, торговцы и служащие из ближайших контор, владельцы которых, включая и Бада, ломали головы над тем, как оттяпать побольше земли у местных ранчо. У многих присутствующих жены и матери были калифорнийскими испанками, и поэтому с ними Бад через донью Эсперанцу находился в родственных отношениях. Здесь было немало и его друзей. Каждый из них здоровался с Бадом, воздерживаясь от желания бросить слишком жадный взгляд на мадам Дин и Амелию.

— Кажется, все присутствующие — ваши знакомые, мистер Ван Влит, — заметил Мэйхью Коппард, когда они наконец расселись.

— Мой предок по матери — урожденный Гарсия. Он участвовал в экспедиции Портолы, который открыл эти земли.

— Ваш предок открыл эту землю и отправился открывать дальше? — с легкой веселой улыбкой спросила Амелия. Это были ее первые за весь день слова, обращенные к нему, если не считать: «Доброе утро, мистер Ван Влит».

Он улыбнулся ей в ответ.

— Именно. Но его сын, мой прадед, вернулся сюда с diseno, картой этих мест, которые даровала ему испанская корона.

— Почему же его отправили сюда в изгнание? За какое страшное преступление?

— Амелия! — воскликнула мадам Дин. — Дорогая! Ты должна извиниться перед мистером Ван Влитом.

— Напротив, мадам Дин, это я должен извиниться за то, что недостаточно учтив.

Шепоток пробежал по всей столовой.

На красном брюссельском ковре у входа стоял Лайам О'Хара, а рядом с ним — женщина, выдававшая себя за миссис Софи Бэлл Дин. Ее дочери, вытягивая шеи, с любопытством заглядывали в столовую.

Амелия, сильно побледнев, все так же улыбалась Баду чуть дразнящей, но милой улыбкой. Он коснулся ногой ее ноги под столом. Даже сквозь ткань он почувствовал, как она дрожит.

— Прошу прощения, — сказал он и с туго накрахмаленной льняной салфеткой в руках направился между столиков к метрдотелю. — Артуро, — проговорил он, — все места заняты. — Потом повернулся к Лайаму О'Харе: — Мистер О'Хара, в отеле «Надо» прекрасная кухня.

Миссис Софи Бэлл Дин указала пальцем.

— Вон тот столик в углу! Он пустой!

— Он заказан, — ответил Бад. — Мой отец с бизнесменами из Торнверейна собираются обсудить детали предстоящего здесь банкета.

Он солгал, но Артуро утвердительно кивнул. Метрдотель знал, кто ему платит чаевые.

Бад снова повернулся к адвокату железной дороги.

— В нашу последнюю встречу, мистер О'Хара, вы заверили меня в своем желании помочь. Я понимаю, что это не может распространяться на зал заседаний суда, однако...

Лайам О'Хара кивнул головой, походившей на обтянутый кожей череп.

— Пойдемте, миссис Дин, — сказал он. — Попробуем пообедать в «Надо».

И этот чопорный, будто на похоронах, человек увлек за собой багровую от гнева протестующую женщину и двух ее дебелых дочек в холл, разделявший столовые «Пико-хаус».

Бад вернулся за столик и вновь коснулся ногой ноги Амелии. Дрожь усилилась.

— Амелия, — спросил он, — с вами все в порядке?

— Что-то нет аппетита. Я бы лучше отдохнула, — ответила она.

— Я могу проводить вас домой.

— Мама, ты позволишь?

— Милое дитя, — мягко сказал Мэйхью Коппард. — Сегодня нам понадобится ваше присутствие в зале.

— У тебя опять кружится голова, дорогая?

— Мама, прошу тебя!

В больших карих глазах мадам Дин появилось выражение обеспокоенности. Она повернулась к Баду.

— Вас это не затруднит, мистер Ван Влит?

— Нет, я вернусь в суд в половине третьего.

— Ты сразу поднимешься к себе в комнату, дорогая!

— Да, мама.

Выйдя на улицу, Бад послал швейцара через Плаза в мексиканскую кофейню за черным слугой Динов. Какая-то толстая женщина поднималась по Форт-Мур-хилл, где увитые цветущими растениями домики соединялись между собой шаткой лестницей. Женщина исчезла в зарослях герани и пурпурной бугенвиллии.

Амелия произнесла:

— Бад, я должна сесть.

Он поднял руку. Подъехал кеб. Дав кучеру адрес дома Динов на Форт-стрит, он помог Амелии подняться в экипаж и сел с ней рядом.

Она откинулась на спинку сиденья в темном углу душного кеба и закрыла глаза. Бад положил руку на ее колено и снова почувствовал, как она дрожит. Вчера, предлагая дружескую услугу без всяких условий, он говорил серьезно. Дружба раздвигает границы. У любви же никаких границ нет. Сегодня он ничем не смог помочь ей, и собственная беспомощность была ему невыносима. Фантазии, родившиеся у него в голове — похищение, взятие на «мушку» шумных зрителей в зале суда, — казались ему более реальными, нежели мысли о том, что она ребенок, а он взрослый мужчина. Он чувствовал себя сейчас таким же несчастным ребенком, как и Амелия.

— Все в порядке, милая? — тихо спросил он.

Она кивнула. Он не убирал ладони с ее колена и вынужден был сильно придавить ее, когда кеб накренился и резко остановился. На Мэйн-стрит застряла конка. Обычное дело! Новая, непривычная к делу норовистая лошадь норовила утянуть трамвай с рельсов.

Амелия открыла глаза.

— Бад, ну как они тебе показались? Девочки?

Он понял вопрос. Он знал, как нуждается Амелия в подтверждении того, что она была единственным ребенком полковника. Для нее это вопрос жизни и смерти.

— Обычные девочки, которых нарядили так, чтобы они выглядели, как ты, — ответил он.

— А их рыжие волосы?

— При чем здесь волосы? Они толстые и некрасивые, — твердо проговорил он. — Ничего общего с тобой.

— Я тоже так думаю, но все в зале сразу стали нас сравнивать. Оценивали, как лошадей на базаре.

— Амелия, — сказал он. — Компания плодит своих свидетелей, и я не могу ей в этом помешать. Но кое-что я все-таки могу. Ведь люди, собравшиеся в зале, вовсе не звери. Но я способен остановить их, даже будь они зверями.

— И тебе это уже удалось сегодня, — заметила она.

— Ты думаешь, это все, чего я хотел? Они мои друзья, а я был готов убить их всех!

Она с шумом вобрала в себя воздух.

— Не надо было позволять тебе идти туда.

Трамвай наконец вновь встал на рельсы. Раздался звонок, и он легко тронулся с места.

— Мы больше не будем встречаться в Паловерде, — сказала она.

— Что?

— Не надо еще больше усложнять положение. Прошу тебя, Бад!

— Черт возьми, но ты ведь говорила, что это единственное место, где ты чувствуешь себя спокойно!

— Именно поэтому нам обоим хорошо известно, что я буду просто использовать твои чувства ко мне.

— Это глупо! Мужчина должен платить женщине за привязанность.

— Бад, забудь обо всем.

— А ты сможешь забыть?

Она посмотрела на его ладонь, которая все еще лежала на ее колене, и горестно покачала головой.

— Значит, мы будем продолжать встречаться, — сказал он.

— Нет!

— Почему? Скажи!

— Я уже пыталась объяснить тебе.

— Я плохо понимаю намеки.

Она вздохнула.

— Встречаться с тобой означало бы использовать тебя.

Он смотрел на ее бледное лицо, пытаясь осмыслить то, что она ему говорила. «Она нуждается во мне. Знает, что без меня ей не выжить. И тем не менее отказывается использовать меня. Она могла бы преспокойно лгать мне, пообещав, что выйдет за меня замуж, а после окончания суда бросить. Но нет, моя Амелия так поступить не может. Глупышка! Какая она честная, и как я люблю ее!» Только сейчас его вдруг поразила эта мысль о том, как сильно его чувство к ней.

Несколько месяцев назад он бы всласть посмеялся, скажи ему кто-нибудь, что он будет на коленях умолять девушку выйти за него замуж. Но сейчас он сполз с кожаного сиденья и стоял на коленях в узком кебе перед Амелией. Шея у него напряглась, на щеках играли желваки.

— Знаешь, чем я занимался прошлой ночью? — сказал он. — Сидел на крыльце и смотрел на твое окно. Я ждал и ждал. Ты долго не выключала свет. Я тоже не спал, Амелия. Я никогда не копался в своей душе. Тем более в душе другого человека. Но, сидя там и глядя на твое окно, я думал о тебе. Ведь ты сама пришла ко мне с теми письмами. Кокетничала со мной. Хотела, чтобы я стал твоим другом. Ты смеялась, шутила. А когда мы занимались любовью... Милая, другие женщины ведут себя совершенно иначе. Они не получают от этого удовольствия. Может быть, ты не любишь меня... Это неважно... — «О Боже, это важно, важно!» — Но я тебе не совсем безразличен, я знаю. Ты будешь со мной счастлива. Клянусь!

Тормоза надсадно скрипели, когда они спускались под уклон к Пятой улице. Он продолжал стоять на коленях, не в силах поднять на нее глаза. Ее грудь чуть вздымалась. В то мгновение ему в голову пришла страшная мысль. Казалось, вот-вот он заплачет.

— Или все именно так, как ты говорила? Использовала? Может, ты все это время, каждую минуту просто использовала меня? Письма, Паловерде... наш смех и наши шутки... Неужели все это было притворством?

Он услышал, как она прерывисто вздохнула.

— Нет, — прошептала она. — Нет, Бад... Поговори с мамой сегодня вечером.

— Ты серьезно?

— Скажи ей, что я дала тебе слово, — словно издалека, донесся ее голос.

— Амелия, это будет означать, что ты останешься здесь!

— Скажи ей, что я дала тебе слово.

— Спасибо, любимая! Я так тебя люблю!

Он наклонился к ней и поцеловал ее грудь. Он ощутил биение ее сердца, уловил легкий аромат туалетной воды. Он поднялся с колен и сел рядом, обняв ее за плечи. Вскоре он уже успокоился, дыхание выровнялось.

Когда они проезжали мимо дома Ван Влитов с красной крышей, Бад постучал в окно.

— Остановите, — крикнул он. Щедро заплатив кучеру, он сказал: — Передайте Артуро, пусть объяснит тем, кто был со мной, что у меня неотложные дела и я не смогу вернуться. Запомните?

— Да, сэр, запомню.

— Вот видишь? — шепнул Бад Амелии. — Я уже тащу тебя в свою берлогу порока.

Этот дразнящий тон он выбрал, желая разрядить обстановку. Он ждал ее остроумного ответа. Под поникшим перечным деревом она повернулась к нему, и он сразу же вспомнил их вчерашнюю встречу. У нее было лицо ребенка, которого секли так долго и жестоко, что он перестал уже что-либо понимать.

Глава шестая

1

Сидя у себя в спальне, донья Эсперанца услышала, как хлопнула входная дверь, но даже не подняла глаз от листка бумаги. Нечесаный мальчишка-мексиканец доставил ей эту написанную карандашом записку час назад, и она уже выучила ее наизусть:

Дорогая мама.

Пишу тебе, потому что папа никогда этого не поймет. Меня тошнит от Гарварда, от Лос-Анджелеса и от того, что все считают меня ребенком. Я должен повзрослеть. А к этому мужчину может привести только одна дорога — самостоятельность.

Папа скажет, что я поступаю глупо, бросая дом, возможность получить образование и все остальное. Но что такое жизнь? Разве это кошелек, который следует наполнять, а потом с умом тратить?

В жизнь каждого человека приходит время, когда нужно поставить на карту все. Для меня это время пришло. Я собираюсь уехать на Запад. Может, буду искать золото, серебро. Пусть мое решение не огорчит тебя. Когда-нибудь ты будешь мной гордиться.

Я очень тебя люблю. Всегда твой

Винсенте (Не Три-Вэ.)

— Винсенте, — прошептала донья Эсперанца. — Почему?

Она сидела в старом кресле, сработанном плотником из Паловерде: в крепком неуклюжем кресле с сиденьем из переплетенных кожаных ремней, нарезанных из шкур скота в Паловерде. Она продолжала смотреть на письмо добровольного изгнанника, ее младшего, любимого сына. На ее лице застыло выражение недоумения. «Почему?» — вновь спросила она про себя.

2

Через час донья Эсперанца спустилась вниз, опираясь о перила, медленно сошла по лестнице. В летнюю жару у нее отекали лодыжки. Из кухни доносился ритмичный стук ножей: Мария готовила ужин. Донья Эсперанца всегда за этим надзирала, и никакие печаль и горе не могли заставить ее изменить этот порядок.

Она всегда следила, чтобы овощи подавались так, как любил Хендрик: без оливкового масла, которым щедро поливала все Мария. Наблюдала за приготовлением салатов и закуски.

Проходя мимо столовой, донья Эсперанца вдруг замерла на месте. На веранде спала молодая Дин. Она лежала на диване, набитом конским волосом, подтянув коленки к подбородку и сунув одну руку под щеку. Она была укутана пиджаком Бада. Черная траурная ленточка развязалась, и блестящие волосы рассыпались по полосатому пиджаку из шерсти альпаки. А рядом на стуле сидел Бад.

«Значит, все-таки между ними что-то есть, — подумала донья Эсперанца. — И поэтому уехал Три-Вэ».

В глазах у нее потемнело. Мягкая и робкая, она прежде никогда не испытывала приступа такой жаркой и темной ярости, ее никогда еще не охватывало такое бешеное желание мщения. Отекшие ноги ослабели. Перед глазами мелькали темные точки.

Бад поднял голову. Увидев мать, он поднес палец к губам.

«Это еще ничего не значит, — подумала донья Эсперанца, пытаясь успокоиться. — Бад всегда помогает людям. В этом его сила, и я восхищаюсь им». Из кухни по-прежнему доносился стук ножей, но более частый и беспорядочный.

Девушка шевельнулась и смущенно открыла глаза. Лицо у нее порозовело от сна, длинные волосы цвета топаза рассыпались по плечам. Донья Эсперанца и не догадывалась, что она такая хорошенькая. Она была похожа на статуэтку из севрского фарфора, которыми американцы украшают свои этажерки. Нежный, хрупкий фарфор, который боишься лишний раз протереть от пыли. Об этом думала сейчас язвительно донья Эсперанца. Пуговицы звякнули о деревянный пол, когда пиджак Бада соскользнул с Амелии на пол. Девушка потянулась за ним и тут увидела донью Эсперанцу. Смущение на ее лице сменилось страхом. Бад вскочил и подошел к Амелии. Гнев доньи Эсперанцы обратился на сына. «Она принадлежала Три-Вэ, — подумала она. — И Баду это известно!» Она не смогла удержаться и обратилась с мольбой к Господу наказать этого удачливого светловолосого молодого человека, ее сына.

Взявшись руками за спинку дивана, он обошел вокруг девушки. Донья Эсперанца не видела его лица, только плечи, которыми он закрывал Амелию, словно защищая ее.

— Это моя мать, Амелия, — произнес он, наклонившись к ней так низко, что коснулся лбом ее волос. — Все нормально, дорогая.

Чуть помедлив, девушка кивнула.

Он поднял с пола пиджак, встряхнул его и посмотрел на донью Эсперанцу. Она никогда прежде не видела на его лице этого умоляющего выражения. Даже будучи ребенком, он никогда не просил об одолжении. Он всегда был крепким и независимым мальчиком.

— Амелия почувствовала себя неважно, — сказал он. — Мама, она слишком молода для таких переживаний. Я имею в виду суд.

В кухне стало тихо. Бад в упор смотрел на мать, в его глазах была мольба. Донья Эсперанца глубоко вздохнула. Она вспомнила о младшем сыне, и боль сдавила ей грудь.

Но потом обычай гостеприимства, принятый среди калифорнийских испанцев и освященный временем, взял в ней верх, и донья Эсперанца Ван Влит Гарсия вышла на веранду.

— Хотите чаю, Амелия? — спросила она. — У нас есть китайский.

— Хорошая мысль, — сказал Бад. Голос его слегка дрожал. — Gracias, мама.

3

— В этом варварском городе, оказывается, принято жениться на детях! — воскликнула мадам Дин.

Она сидела в своей гостиной в обществе Мэйхью Коппарда. Сорок минут назад, после разговора с Бадом Ван Влитом, она послала за адвокатом. Она до сих пор была бледна и еще не оправилась от потрясения. Она любила свою дочь, как никого в этой жизни. Ей, как матери, было приятно сознавать, что у Амелии красивые волосы, прекрасный цвет лица, узкие запястья и лодыжки, что она так хорошо играет на пианино, что она умна и остроумна, что у нее великолепная осанка. Она восхищалась даже ее детским кодексом чести, который иногда вызывал у нее раздражение. «Tres gentille[16]», — думала про нее мадам Дин. И подвернись ей хороший жених — титулованный и желательно с деньгами — во Франции, она не посмотрела бы на годы Амелии. Но она не хотела отдавать дочь, самую ценную свою собственность, в руки клерка из скобяной лавки в этом захолустье на пустынном американском Западе.

— Она дитя! — добавила мадам Дин.

Мэйхью Коппард тоже считал про себя, что Амелия — очаровательный, хотя и дерзкий ребенок, цепляющийся за надушенные юбки мадам Дин. К тому же Бад был его собственным соперником. Светский опыт адвоката позволил ему сохранить невозмутимое выражение лица. Он не выказал ни потрясения, ни удивления, ни радости.

— Успокойтесь, дорогая, успокойтесь. Просто этот молодой человек слишком импульсивен. Я поговорю с ним.

— Как вы добры! Что бы мы без вас делали? — Мадам Дин утерла платочком глаза. — Я только что говорила с Амелией. Она полагает, что, дав слово мистеру Ван Влиту, теперь не может не выйти за него замуж.

— Значит, она влюблена?

Мадам Дин, шурша платьем, подошла к камину и оперлась тонкой рукой о каминную полку. Она была не очень умной женщиной, но в отношениях между полами знала толк.

— Это-то и странно, мистер Коппард. Она сама не знает.

— В таком случае, дорогая, мой совет прост. Увезите ее отсюда.

Мадам Дин и сама уже так решила.

— Вы полагаете, без этого не обойтись? — спросила она.

— В этом единственный выход.

— Амелия из рода Ламбалей, — вздохнула мадам Дин. — Она настаивает на том, что связана словом. Я ее знаю. Она никогда не уедет отсюда. Никогда, если только... — Она не договорила.

— Что?

— Если только она не узнает правду.

Хорошенькая вдова и искушенный в судебных делах адвокат молча посмотрели друг на друга. Он понял, что она имеет в виду. Как-то полковник признался жене, что вступил в связь с Софи Бэлл Марченд и стал отцом двух дочерей. Мадам Дин намекнула об этом Мэйхью Коппарду, и тот с рвением принялся за поиск улик. Его люди не нашли ни одной. Значит, рыжебородый полковник позаботился о том, чтобы замести следы. Единственными свидетелями были Софи Бэлл Марченд и ее дочери.

Наконец адвокат прервал затянувшуюся паузу.

— До сегодняшнего утра я не вполне осознавал, как преданна дочь памяти своего отца. Вы были правы, дорогая. Ее с самого начала не следовало везти в суд.

Мадам Дин вздохнула.

— Мистер Коппард, мне нелегко было принять такое решение. Очень нелегко. Но когда Амелия поймет, как она заблуждалась в отношении отца, ей станет ясно, что она еще так неопытна в житейских вопросах.

Тем самым мадам Дин хотела сказать, что дочь удастся склонить к повиновению. Она еще раз вздохнула, глубоко и искренне. Высокий дух Амелии приводил ее в восхищение.

— Она так любит своего отца, дорогая... Поверит ли?

— Поверит, если... если вы ей расскажете.

— Я? — пораженно переспросил Мэйхью Коппард. — Я ей чужой человек.

Мадам Дин закрыла лицо платком.

— Ох, как тяжело быть одной...

— Вы не одиноки, дорогая, — проговорил Мэйхью Коппард, тяжелыми шагами пересекая комнату. Он нажал кнопку звонка.

4

В дверь спальни постучали.

— Мадам Дин и мистер Коппард просят вас в гостиную, — с необычной мягкостью произнесла за дверью мадемуазель Кеслер.

— Спасибо, мадемуазель, — отозвалась Амелия. — Я буду готова через минуту.

«Они не папины дочери, — думала она. — Нет! Никогда! И вопрос на этом закрыт. Спрашивать означает изменить папе. Вопрос закрыт».

Она посмотрелась в зеркало. Поправить прическу? Она взяла гребень. Его черепаховая рукоятка была инкрустирована серебряными розочками. Она положила гребень и отошла к другому зеркалу, потом снова вернулась к туалетному столику. Взяла в руки гребень, но выронила его. Поднять? Зачем? Она опустилась на пуфик, закрыв лицо ледяными руками.

Перед ней возник Бад. Она уже давным-давно перестала обращать внимание на то, что, работая, он засучивал рукава рубашки, на его яркие клетчатые жилетки. Бад — это был Бад. Полоска светлых волос у него на груди спускалась вниз, к крепкому животу, у него была шишка на носу, которую она, бывало, теребила пальцем. У него были очень ровные зубы, если не считать переднего левого, росшего чуть криво, что придавало его улыбке привлекательность и легкость. Ему хочется побеждать в каждом споре, в каждой игре, и обычно он побеждает, относясь к этому с юмором и почти равнодушно. Он привлекателен физически. Даже его пот сильно пахнет и соленый на вкус. А когда его семя, похожее на тягучий яичный белок, выливалось ей в рот, дрожь пробегала по всему телу, а он кричал: «Милая, милая, милая!» А потом он спрашивал:

— Где ты научилась этому?

И она отвечала:

— В Паловерде научишься всему.

И они улыбались друг другу.

«Испытываю ли я к нему что-нибудь? Люблю ли? Если я не способна решить, стоит ли причесываться, как мне разобраться своих чувствах? Впрочем, какая разница? Все было решено в кебе, когда он поцеловал мое истекающее кровью, испуганное сердце. Если я откажусь от данного слова, то изменю себе. Совсем как те девочки, которые утверждают, что они папины дочки. Я буду не той, за кого стану себя выдавать».

Она взяла со столика гребень и быстро зачесала волосы назад. Стянув их новой лентой, она сильно прикусила щеку, чтобы стряхнуть головокружение.

Мадемуазель Кеслер ждала на лестнице.

5

Гувернантка села в самом дальнем конце гостиной, она не вышивала, а только делала вид. Иголка порхала над пяльцами, Мэйхью Коппард непринужденно облокотился о камин. Амелия стояла у золоченого стула и смотрела на мать.

— Дорогая, — начала мадам Дин, — пойми, мне было нелегко принять решение. Возможно, теперь мы даже проиграем из-за этого дело. Возможно, твое присутствие было в высшей степени полезно, а без него... — Она сделала паузу, посмотрев на дочь. — Ты поедешь с мадемуазель Кеслер к дяде Раулю и тете Терезе.

Это был хитрый расчет. Она знала, что Амелия нежно любит своего вдового дядю и его сестру, веселую старую деву, живших в захудалом поместье в Нормандии и на рю Сент-Оноре в Париже.

— Ты забываешь, мама, — с натянутой улыбкой проговорила Амелия, — что скоро ты станешь belle mere[17].

— Мистер Ван Влит не имеет никакого отношения к моему решению.

— Почему, мама?

Мадам Дин обратила беспомощный взгляд своих больших карих глаз на адвоката.

— Дитя мое, — заговорил Мэйхью Коппард таким голосом, словно собирался сообщить клиенту о вынесении ему смертного приговора. — Милое мое дитя, боюсь, отныне с каждым днем судебное разбирательство будет более резким. Скоро прозвучит свидетельство, от которого твоя мама хотела бы тебя уберечь. И она права.

Амелия инстинктивно ухватилась за тонкую перемычку на спинке золоченого стула.

— Поверь мне: поездка во Францию — лучший выход.

— Я... Мистер Коппард... Какое свидетельство?

— Мы с твоей мамой не хотели бы огорчать тебя неприятными известиями.

— Они не могут оказаться его дочерьми! — звонким красивым голосом с отчаянием воскликнула она.

Мадам Дин поморщилась, а пяльцы с вышивкой выпали из пухлых рук мадемуазель Кеслер.

— Он сам признался в этом своей жене, — проговорил Мэйхью Коппард.

Амелия повернулась к матери. После некоторого колебания мадам Дин утвердительно кивнула.

Глаза Амелии широко раскрылись.

— Нет! — сказала она. — Это неправда! Не может быть!

— В свидетельствах о рождении не указано, что он отец, но это правда, — продолжал Мэйхью Коппард.

— Просто им заплатило правление железной дороги! Мистер Коппард, все говорят, что им заплатила компания!

— Если бы так, милое мое дитя...

Амелия крепче сжала спинку стула. С сухим коротким треском она сломалась. Амелия раскрыла ладонь и посмотрела на резной кусочек дерева.

— Мама, прости, пожалуйста...

— Ничего, можно будет починить. Дорогая, тебе очень больно?

— Поэтому ты не хотела быть сегодня в суде?

Лицо мадам Дин приняло жесткое выражение.

— Твой отец был любовником этой женщины многие годы. Да, я не хотела быть сегодня в суде именно поэтому. Я не хочу, чтобы эта грубая невежда ухмылялась мне. Тебе нравится смотреть на ее толстых жеманных дочерей? Это сестры, которых он подарил тебе! — Для мадам Дин это тоже была тяжелая минута, поэтому она позволила себе язвительность. — Он очень любил их. Навещал всякий раз, когда был в Сан-Франциско. Уделял им много времени. Сажал на колени и рассказывал им те же сказки, что и тебе. Он покупал им такие же подарки. Он играл с ними, целовал их на ночь. Они были частью его жизни! Его любимыми детьми!

— Нет! — прошептала Амелия.

— Все это он держал в тайне от тебя. Ты никогда не догадывалась об их существовании. Теперь ты понимаешь, что еще недостаточно знаешь мужчин для того, чтобы принимать самостоятельные решения?

Амелия вертела в руках обломок спинки стула, словно не понимала, что это такое. К ней подошла дородная мадемуазель Кеслер в платье ржаво-черного цвета и отобрала деревяшку.

— Все хорошо, все хорошо, — сказала гувернантка и повернулась к мадам Дин. — Как же вы так неосторожно?

— А вы обманули мое доверие, — по-французски ответила мадам Дин. — Вы упустили из виду мою дочь. Доставите ее к барону Ламбалю и с той минуты можете считать, что вы больше у нас не служите.

— Мама, прошу тебя! Мадемуазель Кеслер ни в чем не виновата.

— Как же я могу держать гувернантку, которая не присматривает за тобой как следует, дорогая?

— Я буду ее во всем слушаться.

— В таком случае она может остаться, — сказала мадам Дин.

— Спасибо. — Амелия судорожно сглотнула.

Мадам Дин вздохнула.

— Будет лучше, если ты уедешь завтра утренним поездом.

— Бад...

— Мистер Коппард все объяснит мистеру Ван Влиту. После того, как ты уедешь.

Амелия отрицательно покачала головой.

— Кто-то должен сказать ему об этом, дорогая.

— Я, — прошептала Амелия.

— Ты?! — воскликнула пораженно мадам Дин.

— Дитя мое, — вмешался мистер Коппард. — Я буду деликатен, обещаю. И мистер Ван Влит, конечно, поймет, что ты еще слишком молода для таких сложных ситуаций.

Амелия снова покачала головой.

— Это мужской разговор, — твердо проговорила мадам Дин.

Лицо Амелии напряглось. Она подошла к дивану, на котором сидела мать.

— Отказываться от данного слова — это низко. Неужели ты хочешь, чтобы я еще и струсила?

Она произнесла это надменным тоном, который мадам Дин слышала только от людей ее круга. Она почувствовала гордость за свою дочь. Теперь она исполнилась решимости не дать Амелии пропасть.

— Хорошо, объясни ему все сама, — сказала она.

6

Бад прошел через холл за черным слугой Динов. На дворе стоял наемный экипаж, из чего Бад заключил, что за двойными дверями гостиной его ждет с возражениями и отказами Мэйхью Коппард. Он мысленно продумывал свои аргументы: «Я очень сильно люблю ее. Даже без отцовских капиталов я не беден. Она никогда ни в чем не будет нуждаться. Я знаю, что Амелия молода, но именно поэтому она нуждается в мужской защите. Я жизнь свою отдам за то, чтобы она была счастлива». Роль просителя была настолько незнакома Баду, что он даже развеселился. Но выражение его лица оставалось серьезным. Он был настроен добиться своего. Мысль о неудаче даже не приходила ему в голову. До вчерашнего вечера, когда отец назвал Амелию «товаром высшей пробы», Бад ни разу не задумывался о том, что мадам Дин может смотреть на него свысока. Предупрежден — значит вооружен. Если Мэйхью Коппард вдруг вздумает заговорить о мезальянсе, Бад парирует его удар своим родством с Гарсия. До сих пор предки матери представлялись ему всего лишь фермерами-скотоводами, притом не очень удачливыми. Но теперь словосочетание «короной дарованная земля» напомнило ему о былой славе рода. Он решил, что в случае необходимости скажет все.

Слуга обеими руками распахнул двери в гостиную. Бад был настроен по-боевому. Он вошел в комнату и увидел, что Мэйхью Коппард не один. Это было потрясением для Бада. Напротив адвоката на уютном диванчике грациозно восседала мадам Дин. Тень в дальнем углу скрывала старую тучную гувернантку. Амелия с прямой спиной сидела на вишневой оттоманке. Лицо у нее было бледное. Кивнув остальным, он подошел сразу к ней.

— Мисс Дин желает вам кое-что сказать, — произнес официальным тоном Мэйхью Коппард, и эта официальность не осталась незамеченной Бадом. «Мисс Дин».

— Я уезжаю, — бесцветным голосом проговорила Амелия. Она сказала это так, словно сама не понимала смысл сказанного.

— Куда? — спросил Бад.

— Во Францию.

— В Париж?

— К дяде и тете, — ответила она.

— Тебя отсылают к ним как посылку?

— Меня отсылают домой. — Шутка Бада осталась без ответа.

Холодок пробежал у него между лопатками.

— Амелия, в чем дело?

Она промолчала.

— Твой дом здесь, — сказал он. Ты родилась в Калифорнии!

— Я должна была тебе сама об этом сказать, — проговорила она.

— Как долго тебя не будет?

Она опустила глаза и уставилась на свои руки.

— Мисс Дин пытается объяснить, — вмешался Мэйхью Коппард, — что она не вернется.

— Это правда, Амелия?

— Да.

— А как же твое обещание?

— Раньше я никогда не отказывалась от данного слова, — сказала она.

«Все, — подумал он. — Конец?» Он не мог в это поверить.

Он и не поверил. Но в нем родился страх, и, как обычно, этот страх вылился в гнев.

— Это очень любезно с твоей стороны — начать с меня!

Она наклонила голову, и на ее лоб упали блики света от настольной лампы с красным абажуром. Ее обычно подвижное лицо окаменело. Встревожившись, Бад вновь стал нежным:

— Прости меня. — Он говорил тихо. — Я сегодня вынудил тебя дать слово. Считай, что ты ничем не связана, дорогая, так что ты ничего не нарушила.

— Мистер Ван Влит, — вновь раздался голос Мэйхью Коппарда, — Вы не должны разговаривать с мисс Дин в таком тоне.

— Амелия, что случилось? — спросил Бад.

— Завтра утром мисс Дин уезжает. — Понизив голос, адвокат обратился к Амелии. — Дитя мое, не стоит продолжать этот разговор. Все остальное я объясню мистеру Ван Влиту сам.

Амелия покорно поднялась и направилась к выходу из комнаты. Старая гувернантка, явно нервничая, раскрыла перед ней двери.

Бад быстро настиг девушку на пороге.

— Прошу тебя, не уезжай, — сказал он. — Пусть все будет, как было. Если ты этого хочешь.

— Дело не в этом, — сказала она.

— Уезжая из Лос-Анджелеса, ты бросаешь меня.

Она обошла его и вышла в холл. Он пошел следом. Он слышал, как его звали Мэйхью Коппард и мадам Дин, но ему было наплевать. Сейчас ему было на все наплевать. Когда она уже подошла к лестнице, он схватил ее за руку.

Она подняла на него глаза, которые абсолютно ничего не выражали.

Казалось, они смотрят друг на друга издалека, где-нибудь на арктическом холоде, в ослепительно пустом и мертвом пространстве. Его опять охватил гнев, и, не помня себя, он замахнулся рукой. В последнюю секунду он попытался остановиться, но все-таки ударил ее, и звук этой пощечины заполнил весь холл. Ничто не могло лучше сказать о характере их отношений. В этой пощечине было признание, разоблачение тех часов, что они провели, обнаженные, в объятиях друг друга при тусклом свете, пробивавшемся сквозь старинное окно.

Сначала ее щека сильно побелела, потом на ней появилось красное пятно от удара. Она закрыла его рукой.

При виде этого ее жеста Баду показалось, что он все понял. Так она всего-навсего смущена тем, что ей пришлось отказаться от данного слова! Всего-навсего смущена, что уезжает!

— Хорошо же, дорогая, — зло проговорил он. — Ты прекрасно справилась со своей ролью. Возвращайся в свой Париж! Или в Перу! Или куда ты там хочешь?!

Он повернулся, пересек холл и хлопнул за собой тяжелой дубовой дверью. По четырем каменным ступенькам крыльца он сбежал вниз. Сердце, недоступное его пониманию и неподвластное его воле, бешено билось в груди. Он услышал, как за ним открылась дверь. Мгновенно вспыхнула надежда. Он обернулся. Это был черный слуга.

— Вы забыли это, сэр, — сказал он, протягивая Баду шляпу.

7

Бесцельно, ни о чем не думая, Бад зашагал вверх по Форт-стрит, через Кортхаус-хилл, пересек Плаза и оказался в пользовавшемся дурной славой районе красных фонарей, который все называли Сонора-Таун. Здесь, среди нищих лачуг и хибарок, еще стояли оставшиеся от калифорнийских испанцев глинобитные дома. Теперь в них размещались бордели. Свет в их окнах мерцал в призрачном тумане, напоминая о славном прошлом этих домов, когда-то известных своим гостеприимством. Мимо Бада прохаживались голодные шлюхи, зазывая его глазами. Но в основном прохожие были просто бедняки. Здесь жило много китайцев. Из одного открытого окна тянуло сладковатым одуряющим ароматом опиума, из другого доносилось шкворчание жаркого на сковородке. В темноте у одной из дверей толкались пьяные индейцы. В этот квартал ходила донья Эсперанца ухаживать за «своими людьми».

Бад едва не наступил в темноте на маленького мальчишку-индейца. На нем была только короткая, вся в лохмотьях курточка. Он писал. С чего это вдруг мальчуган будет писать в грязи в холодную ночь? А, ясно. Рядом сидела, поджав к подбородку колени, его мать, вытянув перед собой руку, черную от въевшейся в нее грязи. Бад машинально вытащил руку из кармана и бросил в раскрытую ладонь женщины несколько серебряных монет.

Затем он покосился на мальчика.

И в эту минуту полнейшего отчаяния к нему подкралось неприятное, отвратительное воспоминание, казалось, давно позабытое. Глядя на мальчишку-индейца, он припомнил одну сцену из своего раннего детства. Ведьма Мария посадила маленького Бада к себе на теплые колени и, обдавая его винным перегаром, рассказала историю, которая показалась ему стыдной, и он больше никогда не вспоминал ее. У Дона Томаса Гарсии и доньи Гертрудис много лет не было детей, говорила Мария. И тогда они отправились вместе со служанкой-индианкой помолиться к гробнице святой девы Гваделупской в Мехико. Спустя год они вернулись с ребенком, пухленьким, черненьким и вместе с тем похожим на дона Томаса. Тот смуглый малыш был дедом Бада, доном Винсенте, тем самым, что беззаботно промотал скот и землю. Эта история, погребенная в самом дальнем закутке памяти Бада, вдруг всплыла на поверхность.

«Роза каким-то образом догадалась, увидела, — подумал Бад. — Она распознала во мне индейца, шкурника».

Он зашагал прочь от оборвыша-индейца, пересек пути Южно-Тихоокеанской железной дороги и свернул на узкую улочку, пропахшую мочой. Еще поворот — и перед ним открылся запущенный двухэтажный дом с плоской просмоленной крышей. Он никогда еще не заходил сюда, но знал, что это такое. Грешить здесь было не так уютно, как у Карлотты. За этими грязными стенами желающий мог купить на время ребенка или посмотреть на то, как женщины совокупляются с животными, удовлетворить мазохистские и иные самые тайные извращенные желания.

«Она покрывала поцелуями все мое тело, и я ее целовал», — думал Бад.

— Боже, я никогда ее больше не увижу! — громко воскликнул он.

Доска прогнулась, когда он переходил через сточную канаву. Он ударил кулаком в обшарпанную дверь, еще и еще раз. Дверь открылась. Темная шелковая занавеска поглотила его.

Он как раз заснул между двумя шлюхами, когда утренний поезд покинул Лос-Анджелес. С этим поездом уехали мадемуазель Кеслер и Амелия.

8

Снова и снова Бад возвращался в тот бордель в Сонора-Тауне.

После одного из таких загулов он пришел домой и забрался на чердак, где спала Мария. Было уже начало третьего, а он находился в таком состоянии опьянения, когда сознание сначала затуманивается, а потом вдруг становится сверхъестественно ясным. На чердаке не было газовой лампы, только керосиновая. Она освещала лишь ту часть помещения, где сидела Мария, разложив на коленях свои амулеты.

— Расскажи мне о доне Винсенте, — без всяких предисловий попросил Бад.

Казалось, она не удивилась его появлению.

— Тебе все известно о твоем деде. Он был хозяином Паловерде и правил нами. По сравнению с другими он был добрым и щедрым хозяином.

Бад нетвердо вступил в кружок света.

— Ты однажды рассказала мне кое-что о нем. — В его голосе слышались холодные требовательные нотки.

Складывая амулеты в мешочек из кроличьей шкурки, она не спускала глаз с Бада.

— Ты слишком много пьешь, — сказала она.

— Это мое дело, черт возьми! Донья Гертрудис не была его матерью? Расскажи!

— Я тоже слишком много пью.

— Что была это за служанка?

— Служанка?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Мария поднесла раковину моллюска поближе к глазам.

— Она была из племени Йанг На. Я ее помню уже старухой. А я была девочкой. Старики часто сочиняют разные истории, чтобы поразить молодых.

— Эта история и вправду поражает!

Мария поскребла морщинистым пальцем по ракушке, провела им по древнему символу, вырезанному на ней.

— Мы сидели над корытами и растирали кукурузу. Это было уже после того, как умерла твоя прабабка. Дон Винсенте много слез пролил по своей матери и зажег много свечей. Он пригласил двух людей, которые должны были украсить часовню в ее честь. Когда они прошли мимо нас, старуха сказала мне: «Он только делает вид, что она была его матерью, но ему известна правда. Донья Гертрудис отдала меня дону Томасу, чтобы я родила им ребенка. О, я была хорошенькая, со светлой, как у рыбы, кожей и молодая. Мы поехали в большой город Мехико, и я родила им сына, красивого здорового малыша, а в награду они позволили мне быть его нянькой. Они так и не рассказали ему правду, но зато я сама рассказала. Он, дон Винсенте, знает, что он один из нас».

— Этот рассказ удивил тебя? — спросил Бад.

— Я ничему не удивляюсь. Потом я слышала его и от других. Меня не удивила ни старуха, ни те, другие. А через год, весной, старуха умерла, и дон Винсенте похоронил ее в саду. Там хоронили только членов семьи. Это выглядело странно, но он объяснил это так: мол, хочет, чтобы нянька была с ним, когда он сам упокоится с миром.

Земля и сад были давным-давно проданы, еще до появления на свет Бада, останки перенесли в склеп за стеной кладбища Калвари, что на Норз-Форт-стрит. «Она лежит там?» — подумал Бад, поднимая керосиновую лампу. Тени качнулись. Он не увлекался мистикой, и слово «шкурник» было ему отвратительно, но в ту минуту ему показалось, что он и ведьма Мария движутся в каком-то калейдоскопе вне времени и цивилизации, что в них течет одна и та же кровь, кровь людей, некогда живших на этой земле, где сейчас стоит город, людей, которые не знали, что такое собственность. Он, она и город слились в единое целое. «Я напился», — подумал он.

— Мама знает об этом?

Впервые старуха выказала признаки беспокойства.

— Все это болтовня! Пустая старушечья болтовня! Сеньор Бад, вы не должны говорить об этом донье Эсперанце! Вы должны молчать!

Мария любила его мать больше всех на свете. Бад поставил лампу на прежнее место.

— Молчать? Неужели ты не видишь, в каком я состоянии? Я уже все забыл.

— Тебе не надо пить, — сказала Мария. — Ты неправильно понял девочку, но...

— Заткнись!

— ...она знает, что ты мужественный и великодушный человек, — спокойно продолжала Мария. — Ты достигнешь величия, какое не снилось никому из рода Гарсия. Она хочет именно тебя, а не Винсенте.

— Три-Вэ? — Брови Бада взлетели. Старуха, похоже, начала заговариваться. — Они просто друзья. Ничего больше. Они говорили только о книгах.

— Он уехал из-за нее.

Три-Вэ посылал письма матери из разных мест Невады. Он писал, что ищет серебро. В то время богатейшие серебряные копи Невады уже считались истощенными, но они все еще манили на запад молодых людей, стремящихся разбогатеть. Эти парни — некоторые были студентами из приличных семей, — начиная самостоятельную жизнь, наскоро схватывали самые азы геологии, учились ловить рыбу и ставить силки на мелкую дичь. Они держались вдали от городов и редко оставались на одном месте более нескольких суток. Лишь немногие из них столбили свой участок на прииске. Просто так они переживали переходный возраст и потом обычно возвращались домой, не выдержав и года, загорелые, крепкие, и покорно — если не с радостью — впрягались в любое ярмо, которое предлагала им жизнь. Родителям Ван Влита все это было известно, поэтому они хранили надежду.

— Он просто потерял голову при мысли о том, что можно намыть золото! — крикнул Бад. — Поэтому он уехал!

Мария повесила мешочек из кроличьей шкурки себе на шею.

— Еще не скоро он станет причиной трагедии в своем доме, — сказала она.

— Я пришел сюда, чтобы узнать о моем деде, а ты несешь какой-то бред про Три-Вэ, — рявкнул Бад, пнув грубо сколоченные стулья, от которых пахло сосной.

«Шкурник, — подумал он, позабыв про вторую часть их разговора. — Шкурник!»

9

Толстый конверт лежал на столе в холле вместе с другой корреспонденцией Бада. Марка и обратный адрес говорили о том, что письмо пришло из Франции, из города Онфлер. Он никогда раньше не слышал о таком. Амелия никогда не упоминала при нем этого названия. Почерк был чужой. Он отнес почту наверх, в свою комнату, и распечатал конверт. Там было несколько листочков тонкой бумаги и еще один конверт, надписанный ее остреньким изящным почерком: «Хендрику Ван Влиту Младшему». Она уехала в июне, а на дворе стоял уже сентябрь. Три месяца прошло, прежде чем она наконец выбрала для него время.

Бад!

Мама просила меня не писать без ее позволения, поэтому я вкладываю это в ее письмо, а она передаст его тебе. Не уверена, что ты захочешь услышать обо мне...

Хорошенькое начало!.. Бад прервал чтение и озадаченно посмотрел на первый конверт, чтобы убедиться, что он отправлен из Франции. Затем продолжил чтение:

Мы с мадемуазель Кеслер отплыли на «Нормандии» от нью-йоркского пирса на Мортон-стрит. Через девять дней нас в Гавре уже встречал дядя Рауль. Я тебе говорила когда-нибудь, что у меня двадцать два двоюродных братьев и сестер? И все со стороны мамы. Дядя Рауль с помощью своей покойной жены произвели на свет девятерых. Тетя Тереза, старшая сестра мамы, воспитывает их.

Мы все живем в сельском доме. Моя комната выходит окнами во двор. Ширина комнаты такая же, что и коридора, и это не случайно. Одно время она и сама была коридором. Огромное и выпуклое окно со свинцовыми переплетами ведет в сад. Когда смотришь через него на деревья, кажется, будто ты под водой. А может, это из-за дождя? Сколько мы уже здесь, столько он и льет. Я слышу, как капли шуршат по старым булыжникам.

Я, конечно, с радостью расписала бы тебе этот дом, как величественный замок. К сожалению, вотчина моих французских предков очень похожа на Паловерде, только поменьше и выглядит лишь чуть-чуть получше. В моем окне пять треснувших стекол, каминные изразцы, хоть и с отбитыми краями, все на месте. Так что сам видишь: живу в роскоши.

Мой старший кузен Жан, наследник всего этого великолепия, постоянно затевает со мной споры, чтобы я не поглупела. А моя младшая кузина Люнет любит, когда ее обнимают и читают ей. Ей всего четыре, а она уже ценит Теккерея. Мне приходится сразу переводить его на французский, так что, боюсь, мистер Теккерей едва ли узнал бы в моем изложении свою «Ярмарку тщеславия». Дядя Рауль толстый и рассеянный, всегда зовет кого-нибудь на помощь, когда теряет очки. Тетя Тереза очень на него похожа, только без усов. Она постоянно болтает с поварихой.

Ты скажешь, что они совсем не похожи на маму, правда?

О, идет мадемуазель Кеслер. Несет чашку горячего шоколада со сливками. Кормит меня насильно.

Страсбургская гусыня А.

Что ему за дело до ее комнаты?! И до того, сколько у нее кузенов и кузин! Наверно, она писала письмо какой-нибудь школьной подруге, а потом скопировала его слово в слово и отослала ему. Нет! И этот идиотский первый абзац! Она считает себя обязанной писать мне. Да пошла она к черту!

Он разорвал письмо Амелии и швырнул на пол. Затем достал из ящика бутылку виски «Бурбон», налил себе большой стакан и стал просматривать остальные письма. Изабелла (Бетти) Ботсвик приглашает его на музыкальный вечер, где будут играть на мандолине. Лос-анджелесский атлетический клуб уведомляет, что он задолжал 2 доллара 35 центов — ежемесячный взнос. Бад сам организовал этот клуб с друзьями пять лет назад. Люсетта Вудс приглашала провести с ней праздник.

«Пошла она к черту», — опять подумал он и вдруг вспомнил, что в конверте был еще какой-то листок. Он нашел его и начал читать:

Дорогой мистер Ван Влит!

Мисс Дин попросила, чтобы я переслала ее письмо к вам на проверку ее матери. Но мадам Дин сказала мне, что мисс Дин вообще не разрешается общаться с вами. Я посыпаю письмо напрямую вам, чтобы быть уверенной, что вы его получили. Поступая так, я обманываю доверие моей хозяйки и рискую потерять должность. Но за последние месяцы я поняла, что есть вещи выше доверия хозяев и риска остаться без работы.

Я, естественно, не читала того, что вам написала мисс Дин, но уверена, что она не обмолвилась о своей болезни. Когда мы ехали в поезде в Нью-Йорк, она была очень вялой, редко вставала с места, говорила еще меньше. Словом, была сама не своя. Прибыв в Нью-Йорк, я телеграфировала мадам Дин. Это очень надежный вид связи. Мадам Дин ответила, что океанский воздух пойдет дочери на пользу.

Увы, этого не произошло. Как только «Нормандия» отвалила от пирса, ей сделалось плохо. За сутки жар усилился, порой она впадала в беспамятство. Корабельный хирург решил, что это воспаление мозга, но у меня было другое мнение.

Редкая деликатность, свойственная мисс Дин, не позволяет ей взваливать свои невзгоды на плечи другого человека. Вам, впрочем, хорошо ведомо, как она скучает по полковнику. Но одного вы не знаете: суд с его жестокими разоблачениями стал крестом, который слишком тяжел для нее.

Мадам Дин, стремясь отправить дочь из Лос-Анджелеса по причинам, нам обоим хорошо известным, посчитала необходимым рассказать мисс Дин правду о полковнике и о его отношениях с той женщиной, которая также назвала себя его вдовой. Думаю, что мисс Дин — в сущности, еще дитя — не смогла перенести этих откровений.

Я отклонилась от темы. В море температура у нее не спала. На пятый день она на целые сутки потеряла сознание. Хирург опустил руки. Этот циничный человек, безбожник, вместе со мной преклонил колени, и мы стали просить Всемилостивейшего спасти ее. К концу плавания она пришла в себя. У барона Ламбаля дом неподалеку от Гавра. Туда мы и отправились.

Родственники очень полюбили ее и окружили такой заботой, что я вам и описать не могу. Но сердцем чувствую, что отнюдь не все эти усилия стали причиной ее выздоровления. Просто сам Господь не допустил бы погибели такого необыкновенного и милого создания.

Болезнь постепенно отступила, но она все еще очень слаба. В отличие от других выздоравливающих она не стала ни капризной, ни раздражительной. За последние две недели попросила только перо и бумагу, вот и все. В тот день доктор впервые разрешил ей посидеть за столом столько времени, чтобы она успела написать письмо.

Мистер Ван Влит, я не знаю, что у вас на сердце. Если вы думаете приехать сюда, то я умоляю вас не делать этого. Она должна восстановить не только физические, но и душевные силы, прежде чем принять какое бы то ни было решение. Если же, напротив, вы не желаете продолжить с ней дружеские отношения, я заклинаю вас проявить такое же милосердие, как и Господь. Она такая слабенькая. Письмо от вас, пусть короткое, взбодрит ее.

Надеюсь, что не показалась вам назойливой.

Ваша покорная слуга

Матильда Кеслер

P.S. Если вы захотите написать ей, прошу вас, не упоминайте ни о самом моем послании, ни о его содержании.

При других обстоятельствах Бад только улыбнулся бы в ответ на сентиментальное послание благочестивой старухи. Но улыбки не было на его лице. Стиснув зубы, он поднял с пола обрывки письма Амелии и соединил их на столе. То, что при первом прочтении показалось остроумием школьницы, теперь он воспринимал как мужество. Он заметил, что порой почерк был не таким ровным, у нее дрожала рука. «В ту последнюю встречу она узнала про отца, — подумал он. — Боже мой! Нет, она была не растерянна, а смертельно ранена!» Он вспомнил свои собственные слова: «Уезжай в Париж! В Перу! Куда только пожелаешь!» Ах, Амелия...

Он подошел к окну и несколько минут неподвижно смотрел на дом Динов. В комнате Амелии были задернуты шторы. Их не открывали с тех пор, как она уехала. Он вернулся к столу и стал искать чистый лист бумаги.

Милая!

Во-первых, с чего ты взяла, что меня не обрадует твое письмо? Из-за того, что в нашу последнюю встречу я ударил тебя? Считай это дружеской услугой. Я тогда подумал, что до тех пор тебя в жизни никто никогда пальцем не тронул. Так что я преподал тебе первый урок.

Судя по твоему письму, ты попала в настоящую тихую гавань. Красивые кузены и кузины, толстые и веселые тетушка и дядюшка и мадемуазель Кеслер, которая кормит тебя взбитыми сливками. Неудивительно, что ты предпочитаешь Францию Лос-Анджелесу.

Что еще сказать? Ах, да! Как я скучаю по человеку, который вертел мной по своему желанию, и... — В этом месте он отложил перо и взял карандаш. — Перо сломалось. Пытаясь быть остроумным, я излишне нажимал на него. Я никогда в жизни не писал писем. Только Три-Вэ. Все, что мне нужно для жизни, есть в Лос-Анджелесе. Кроме него и тебя.

Амелия, с тех пор, как ты уехала, я обезумел. У меня не осталось друзей. Я поссорился с Олли Грантом из-за того, что он заговорил о процессе. Он был моим лучшим другом с двухлетнего возраста, но я послал его в нокаут и получил от этого удовольствие. Я не хотел бить тебя. Напротив, милая, я хотел помочь тебе, защитить тебя. Но ты причинила мне боль. Мне нужно было дать сдачи. Я плохой человек. Ты же знаешь: мне всегда нужно победить, последнее слово должно остаться за мной. Я проиграл и так много потерял! Я потерял тебя! Ты так мне дорога. Очень дорога. Никогда не думал, что какая-нибудь женщина способна занять такое место в моей жизни. Я думаю, что это любовь. Как правило, хитростью я добиваюсь от людей того, что мне хочется. Но есть в мире два человека, над которыми я не властен. Это ты и я сам.

Помнишь, как-то я рассказывал тебе, что в старину каждый вечер вся семья, прихлебатели и индейцы выстраивались в sala в очередь, чтобы поцеловать аметистовый перстень на руке моего деда. Тогда ты целовала мой палец без всякого перстня. На дворе было холодно и ветрено, мы укрылись одеялами, Я многое помню. Маленькую родинку на твоем левом плече. Твой запах, напоминающий аромат цветущего сахарного тростника. Хрупкость и красоту твоего тела. Я помню блеск твоих глаз, когда я рассказывал тебе о старом владельце гасиенды. Я помню, чем мы занимались до и после. Но я хочу вернуть только одно мгновение. Я бы все отдал за то, чтобы вновь оказаться в Паловерде под одеялом. Сухая виноградная лоза стучит в окно, и ты целуешь мой палец...

Вот, написал письмо. Даже не перечитал его. Оно, наверно, бессвязное, но в нем именно то, что я чувствую.

Он не подписался.

10

Бад!

Сегодня пришло два письма. Одно от тебя, другое от мамы. Она разрешила нам переписываться. Но поставила условия. Каждый из нас может писать только одно письмо в неделю. Эти письма должно читать перед отправлением третье лицо. Надеюсь, ты согласишься на это, потому что, во-первых, она моя мать и, во-вторых, я очень хочу получать твои письма, очень, очень хочу!

Этим третьим лицом будет мадемуазель Кеслер. Ей нельзя было передавать мне твое письмо невскрытым, но она пошла против правил. Бад, я не стыжусь наших свиданий в Паловерде, но мы не можем обсуждать эту тему в письмах. Этим мы только поставим в неловкое положение мадемуазель Кеслер, и она будет вынуждена не передавать письмо адресату, возвратить его. Иначе она потеряет должность, и в этом буду виновата я.

Я немного приболела, и мне отрезали волосы. Теперь я похожа на мальчишку. Если ты постараешься это себе представить, возможно, твое следующее письмо будет сдержаннее.

Там было еще много страниц, а в самом конце она написала:

Не забывай, что долг обяжет мадемуазель Кеслер возвращать слишком интимные и слишком частые письма.

Глава седьмая

1

Он не ложился спать, не написав ей очередного письма.

Он писал о полевых цветах, о птичьих трелях в зарослях чапараля на склонах холмов, о пастухах, о синей пелене тумана, который медленно наплывал на город с Тихого океана, он писал обо всем, что могло мысленно вернуть ее в Паловерде. Во всех его письмах таился вопрос: вернешься ли? Однажды ночью он прямо излил все свои тревоги на бумаге. У него вошло в привычку запечатывать все письма, написанные за неделю, в один толстый конверт и относить его на почту. То письмо, где он писал о возвращении, вернули ему без комментариев.

В лучшем случае письма шли через Атлантику восемнадцать дней, но часто они запаздывали. Если за неделю он не получал от нее весточки, его охватывала чесотка, и он чесался даже во сне по ночам. Доктор Видни прописал ему серу.

Она тоже писала ему что-то вроде вечернего дневника: веселые описания Парижа и старого дома на рю Сент-Оноре, где жили зимой Ламбали, сообщала о книгах, музыкантах, художниках, которых он не знал и знать не хотел.

По ее письмам он понял, что она наконец поправилась.

Поэтому в нем уже скапливалось раздражение на нее. Почему она не может написать ему одно-единственное вдохновляющее личное письмо? Он знал, что, дав матери слово, она связана им крепче всяких пут. Но нерушимость этого слова не могла оправдать ее в его глазах. А он хотел, чтобы она думала не о данном ею слове чести, а о нем.

Они ни словом не упомянули в переписке о «деле Дина». Так называемая Софи Бэлл Дин давным-давно закончила давать показания, оставив без ответа множество щекотливых вопросов. После рождественских каникул, 3 января 1886 года, вызвали в свидетели несколько бухгалтеров компании. Раскрылось недобросовестное ведение бухгалтерских книг. Мэйхью Коппард устраивал перекрестные допросы, Лайам О'Хара протестовал, защищая своих свидетелей. Бухгалтерский учет — скучная материя! Публика потеряла интерес к процессу.

2

Дождливым февральским утром Бад прислонил мокрый зонт вместе с другими к стене в зале суда. Пожилой свидетель в очках, дававший показания, выслушивал длинный вопрос Мэйхью Коппарда. Сняв шляпу, Бад шел по боковому проходу и кивал друзьям. Он сел в первом ряду рядом с мадам Дин.

— Здравствуйте, — шепнул он.

Она чуть наклонила голову, на которой красовалась элегантная шляпка с черным пером.

— Здравствуйте, мистер Ван Влит.

При этом оба смотрели не друг на друга, а на свидетеля.

Со времени отъезда Амелии всякий раз, когда мадам Дин появлялась в суде и изящной походкой шла к своему месту, Бад на часок-другой присаживался рядом. Его присутствие сдерживало многих из тех, кто был не прочь помолоть языком. Поначалу он чувствовал себя настолько униженным, боль в душе была так сильна, что ему трудно было смотреть на мадам Дин, а после письма мадемуазель Кеслер — почти невыносимо.

Они только здоровались и прощались. Но даже при этом о них вполне могли поползти слухи, если бы Бад временами не появлялся в суде вместе с отцом. Хендрик выпячивал свой круглый живот и отвечал всякому, кто спрашивал — а иногда и тем, кто ничего у него не спрашивал, — что они с сыном просто по-мужски поддерживают соседку.

Между Лайамом О'Харой и Мэйхью Коппардом начались долгие пререкания.

Мадам Дин повернулась к Баду.

— Мистер Ван Влит, — спросила она тихо, — вы серьезно полагаете, что я напишу дочери о том, что вы сюда ходите?

— Я полагаю, что вы обо мне вообще ничего не напишете, — сказал он. — Я ей тоже ничего не пишу о суде.

— Я не понимаю. Почему же вы тогда здесь бываете?

Он ответил искренне:

— Я обещал Амелии: что бы между нами ни случилось, я буду ходить сюда и унимать говорунов.

Мадам Дин устремила на него изучающий взгляд своих больших, чуть навыкате глаз. Он подивился тому, что когда-то считал ее обворожительной.

— С самого начала, — проговорила она, — вы были единственным человеком, который предложил нам помощь и поддержку. Вы очень любезны, но это ничего не меняет. Амелии вы безразличны. — Она говорила печально, и это смутило Бада. — И она никогда не переменит своего отношения к вам.

Он самодовольно усмехнулся, но в душе чувствовал себя отнюдь не так уверенно. Откинувшись на деревянную спинку скамьи, он размышлял о том, что должен ехать в Париж. Представил себе огромную медную французскую кровать и себя на ней рядом с белым телом Амелии. «В этом решение проблемы», — подумал он. Эта мысль часто посещала его, но теперь перед ним вдруг четко возникло морщинистое лицо старой индианки. Шкурник!

«Я не могу поехать в Париж. Я должен сделать так, чтобы она приехала сюда. Но как? Как?!»

И тогда он вспомнил о письмах в жестяном ларчике.

3

Бад занимал один из угловых офисов в квартале Ван Влита. Стены были обиты сосновыми досками и покрыты лаком. В его огромном письменном столе с откидной крышкой было множество укромных ящичков и отделений. Посетителей он принимал, сидя за этим столом. Все атрибуты, которыми должен обладать удачливый, по местным понятиям, бизнесмен, были налицо: турецкий ковер, темные, писанные маслом копии известных полотен... Бад выбрал три, по его мнению, наилучших: «Вол в стойле», «Стадо переходит реку вброд» и «Кони фараона».

Спустя несколько дней после разговора с мадам Дин Бад был в своем кабинете. Солнце заглядывало в узкое стрельчатое окно, под его лучами ярко сиял серебряный, с хрусталем, шкафчик для бутылок. Бад разливал бренди. В кресле для посетителей сидел Мэйхью Коппард.

— Как продвигается дело? — поинтересовался Бад. Риторический вопрос! Он отлично знал, как оно продвигается.

— Если честно, мистер Ван Влит, то плохо. Очень плохо!

— Жаль мадам Дин.

Мэйхью Коппард поднес стакан бренди к лицу и с удовольствием потянул носом. Оба знали, что мадам Дин достойна жалости даже вдвойне. Интерес Мэйхью Коппарда к французской вдове убывал прямо пропорционально потере шансов на успешное окончание процесса. Но он продолжал тепло к ней относиться.

— Стараюсь не обременять ее плохими новостями.

— Что, если вы выступите в суде с новыми уликами?

— Новых улик не существует.

Бад открыл жестяной ларец. Он вытащил пожелтевший конверт. Адрес, написанный чернилами, от времени порыжел.

— Взгляните, — предложил он.

— Мы и так уже зачитали немало писем.

— Таких писем вы не зачитывали.

Мэйхью Коппард, держа рюмку в правой руке, левой вытащил из конверта листок бумаги и проглядел его.

— Мистер Хантингтон называет полковника Дина «другом Тадеушем». Что это доказывает?

— Что они были так же близки, как воры-подельники. — Бад взял письмо. — Послушайте. Друг Тадеуш! Я переговорил с нашими людьми здесь, в Вашингтоне. Все рвутся помочь в нашем деле, кроме одного. Виктор Кларк — он откуда-то из ваших коровьих округов — похоже, не понимает ситуацию. Подумай, как подступиться к этому упрямцу. — Бад взял следующий конверт и распечатал его. — Это письмо датировано следующим годом, когда федеральные субсидии пытались получить сразу две железнодорожные компании: Техасская и Южно-Тихоокеанская. — Все калифорнийцы в конгрессе потрудились на совесть, за исключением этого Кларка. Похоже, он считает, что в Калифорнии нужны две железные дороги. Тупой, упрямый осел! Я хочу, чтобы с ним было покончено.

— Я был бы очень рад, — ровным голосом произнес Мэйхью Коппард, — если бы представление этих писем суду помогло выиграть наше дело.

— В этом ларце двести сорок одно письмо, — сказал Бад. — В основном в них советы, как подкупить или разорить тех или иных политиков. Или, напротив, поддержать их. Приведены цены. До последнего пенни! Если человека нельзя было купить, — а таких оказалось всего несколько человек, — выделялись деньги на его разорение.

— К сожалению, у меня иная задача: доказать, что полковник не был растратчиком.

— Эти письма очень важная улика.

— Верно, но не в моем деле.

— Вы прочтите их.

— Мистер Ван Влит, — проговорил Мэйхью Коппард, ставя стакан и поднимаясь. — Позвольте вам напомнить, что вы не мой клиент.

Бад тоже поднялся из-за стола.

— Я буду вынужден передать письма моим друзьям — репортерам.

— О?

— Это будет не очень красиво выглядеть.

— Только не надо мне напоминать, что ваша семья пользуется влиянием в Лос-Анджелесе. Я и так это знаю.

— Дело не только в Лос-Анджелесе. Штат... да что там штат! Вся страна и весь мир решат, что вы находитесь на содержании у Южно-Тихоокеанской дороги.

Мэйхью Коппард оскорбленно напрягся, на красных щеках заиграли желваки.

— Мадам Дин — моя единственная клиентка!

— А все решат, что это не так!

Они смотрели друг на друга через стол. Мэйхью Коппард первым отвел глаза.

— Вы будете лгать?

— Этого не потребуется, — ответил Бад. — Если я передам письма прессе, люди и сами сделают выводы, почему вы умолчали о них на процессе.

Вдалеке послышался звон колоколов на церкви, стоявшей на Плаза. Мэйхью Коппард вновь опустился на стул. Вздохнув, он сделал еще один глоток бренди.

— А вы не такой, каким я вас себе представлял.

— Обычный лос-анджелесский деревенщина, — с улыбкой ответил Бад. — Если честно, эти письма сначала тоже не показались мне важными. Но потом Амелия заставила меня прочитать их. Она оказалась права. Все вместе производит просто убийственный эффект.

При этих словах Мэйхью Коппард снова усмехнулся. «Кто он такой и что ему надо? Смазливый молодой мужлан, который пытается произвести впечатление на девчонку?»

— Значит, вы делаете это ради мисс Дин?

Бад, складывая конверты в ларец, не ответил.

4

Пока показания давали скучные бухгалтеры, публики у судьи Морадо было мало. Во вторник, 2 марта, репортеры лениво жевали табак и рисовали рожицы в блокнотах. Они подняли головы, когда в зал вошел Бад. К этому времени в их глазах он уже стал привычной деталью этого процесса. Они вернулись к прежним занятиям.

Мэйхью Коппард поднялся со своего места.

— Если будет угодно суду, я хочу огласить некоторые письма, которыми располагаю.

— Это имеет отношение к делу, мистер Коппард?

— Имеет, ваша честь.

— Хорошо, начинайте.

Мэйхью Коппард поправил монокль.

— Дружище Тадеуш.

— Протестую! — крикнул Лайам О'Хара, вскакивая со своего места. — Протестую!

— На каком основании? — спросил судья Морадо.

— Это письмо не имеет отношения к разбираемому делу.

— Это решать суду, а не вам.

Лайам О'Хара что-то обеспокоенно шепнул на ухо своему помощнику, и молодой человек тут же убежал. Лайам О'Хара вновь повернулся к судье.

— Если будет угодно суду...

В тот день зал заседаний был набит битком. Пролетел мгновенный слух о том, что сегодня в суде грянет гром. Словесная дуэль между адвокатами сторон тянулась до трех часов пополудни, когда судья Морадо, уникум среди калифорнийских судей, которому каким-то чудом удалось избежать щупалец Южно-Тихоокеанской железной дороги, заключил, что письма имеют такое же отношение к делу, как и показания Софи Бэлл Марченд. Мораль полковника Дина против морали владельцев компании «Южно-Тихоокеанская железная дорога». Необходимо заслушать аргументы обеих сторон.

В пять минут четвертого 2 марта 1886 года, спустя шестнадцать месяцев после открытия процесса, Мэйхью Коппард приступил к оглашению первого письма.

Письма Дина явились одним из тех скандалов, что время от времени обрушивались на американскую политику, словно раскаленная лава. В течение последующих семи недель они были полностью опубликованы во всех лос-анджелесских газетах, а также в «Сан-Франциско кроникл» и в «Нью-Йорк уорлд». Отрывки из них перепечатали маленькие американские газетенки, а также и европейская пресса. Письма, предназначавшиеся для глаз только Тадеуша Дина, написанные с редкой для деловой переписки прямотой и откровенностью, стали всеобщим достоянием. Люди только и говорили, что о пороках и продажности законно избранных сенаторов, конгрессменов, судей и шерифов. Однако никто не забывал, что именно железная дорога играла на человеческих слабостях, устанавливая цену подкупа чиновника. И это снискало компании всеобщую ненависть. К тому же зерно ненависти упало в благодатную почву.

Но в конце концов прав оказался Мэйхью Коппард. Письма Дина, несмотря на их громкие разоблачения, не имели прямого отношения к делу его клиентки. Скучные бухгалтеры оказались убедительнее для судьи Морадо, когда через три месяца он вынес решение. Полковник Дин заплатил за акции украденными у компании деньгами. Мадам Дин не является совладелицей компании «Южно-Тихоокеанская железная дорога». Она потеряла два миллиона долларов и возможного нового мужа.

Для железной дороги, однако, этот вердикт явился пирровой победой. Причиненный ей вред был несравненно больше, нежели мадам Дин. Все последующие годы, когда компания пыталась протащить принятие полезных для нее законов, ее планы расстраивались, ибо мгновенно поднималась газетная шумиха вокруг писем Дина. Никто из политиков не рисковал связываться с компанией со скандальной репутацией. Могущество самой влиятельной силы на западе страны было сломлено.

Амелия победила в своей личной маленькой войне. Оглашение писем из лакированного ларца в каком-то смысле оправдало рыжебородого полковника перед всем миром.

Он вошел в историю лишь в связи с уничтожающим словосочетанием: письма Дина.

5

Прочитав выдержки из писем Дина, Три-Вэ обратил внимание на соседнюю колонку, озаглавленную «Вокруг процесса». Он прочитал: «Мисс Амелия Дин покинула Лос-Анджелес». Может, именно эта фраза пробудила его адресовать очередную открытку не только матери, но всей семье.

Он написал, что пока проживает в городке старателей Силвер-Сити в штате Нью-Мексико, и на расстоянии четырех суток езды оттуда застолбил свой участок. Ему уже встретились сопутствующие минералы, а это верный признак того, что он нападет и на первосортное серебро. По крайней мере он надеется на это. У него такое ощущение, что за последние несколько месяцев он узнал гораздо больше, чем за все годы учения, в том числе и в Гарварде. Под внешней бравадой скрывались присущая ему неуверенность и сомнения. Несколько строчек его письма дышали искренностью. Интуиция подсказывала ему, что судьба, отняв у него Амелию и отчий дом, вместе с тем открыла ему его жизненное призвание. Он начинал осознавать — и это давалось нелегко, — что свою творческую энергию ему следует направить отнюдь не на создание стихов или романов, а на разгадку сокрытых в земле тайн. Он постепенно нашел себя.

Открытка, в сущности, представляла собой фотографию Три-Вэ. Большие пальцы рук засунуты за ремень. Штаны заправлены в высокие на двойной подошве непромокаемые сапоги из воловьей кожи. Он раздался в плечах. Отрастил пышные длинные усы. Он бы выглядел как типичный молодой старатель, если бы не печальное выражение глубоко сидящих мечтательных глаз. Так смотрят скитальцы.

Донья Эсперанца вставила карточку в медную рамку и держала ее на столике у своего изголовья. Всякий раз, бросая на нее взгляд, она внутренне содрогалась и думала, что сын никогда не вернется домой.

6

Мэйхью Коппард пророкотал:

— Дружище Тадеуш...

На зал заседаний опустилась тишина, только поскрипывали перья стенографиста и репортеров. Сегодня зачитывалось последнее из двухсот сорока одного письма, после чего все они становились достоянием истории. Бад выбрался из толпы зрителей и спокойно покинул зал суда.

Снаружи к сучковатым перилам были привязаны коляски, верховые лошади, два фермерских фургона-«студебеккера», легкие двухместные экипажи и кремового цвета фаэтон. Бад свернул налево на Спринг-стрит и быстро пошел под тентами магазинов. День стоял солнечный, и на улице было много дам. Они заговаривали с Бадом. С улыбкой отвечая им, он приподнимал в знак приветствия свой котелок. «Что, если она не приедет, — думал он снова и снова. — Что тогда? Как я буду чувствовать себя без наших весенних свиданий в Паловерде? Что бы я делал, если бы она вдруг умерла? Черт, никогда раньше не задавал себе вопросов, на которые нет ответа».

«Что, если она не вернется ко мне?»

Он взбежал по деревянным ступенькам крыльца своей конторы. В вестибюле горела лампа под зеленым абажуром, и главный клерк магазина скобяных товаров Милфорд, сидя на табуретке, явно поджидал Бада.

— Бад, — сказал он, — там к тебе две женщины.

— Мистер Ван Влит! — раздался голос мадемуазель Кеслер, поднявшейся со скамьи. Этот темный, массивный силуэт, однако, показался Баду таким же нереальным, как черное облако дыма из трубы паровоза. Он пораженно уставился на нее.

— Амелия? — едва выдохнул он.

— Она у вас в кабинете.

— Но мадам Дин не говорила...

— Она знает, что мы приезжаем, но не знает, что мы уже здесь.

От пыли в вестибюле у него запершило в горле, во рту мгновенно пересохло. Он даже не смог поблагодарить добрую старую женщину.

Амелия поднялась из-за стола. Солнце сильно било в окна, и поэтому в первые секунды он не смог ее рассмотреть. Он выпустил медную дверную ручку. Дверь открылась. От легкого сквозняка на столе зашуршали листки бумаги.

Он смотрел на нее. В памяти она осталась либо обнаженной, либо в детском траурном платьице. Сейчас же перед ним стояла шикарная парижанка. На ней было белое шелковое платье, расшитое бледно-голубым узором в виде веточек. Оно плавно обтекало ее стройные формы. Юбка спускалась вниз изящными складками и доходила до узеньких белых туфелек. Даже в состоянии оцепенения в Баде заговорил отличный отцовский вкус. Это действительно был первосортный товар, который не шел ни в какое сравнение с местным.

Шляпка из итальянской соломки лежала на столе. Увидев ее, он тут же перевел глаза на волосы Амелии. Густые пряди едва прикрывали уши. Эти короткие волосы напоминали о том, что она смертна.

— Я писала, что их обрезали, — сказала она.

— ... и что ты похожа на мальчишку.

Он часто и подолгу ломал себе голову над тем, как сделать, чтобы она приехала, но ни разу не задумывался о том, как будет вести себя, когда она приедет. Много лет назад он отправился с Чо Ди Франко в горы. После того, как они одолели первую вершину, Бад долго стоял, тяжело дыша и обозревая открывшуюся взору конечную горную цепь со множеством еще более высоких пиков. Теперь у него были схожие ощущения. Перед ним вдруг возникло непреодолимое препятствие. «Она была из племени Йанг На», — вспомнились ему слова старухи Марии.

Она устремила на его лицо изучающий взгляд своих карих глаз.

— Тебе не нравятся мои волосы?

— Ты вовсе не похожа на мальчишку. Для мальчишки ты слишком красива.

Она облегченно вздохнула и улыбнулась.

— Спасибо.

— De nada.

— Тебе пришлось уговаривать мистера Коппарда обнародовать письма в суде?

Он отрицательно покачал головой.

— Я думала, у тебя будут с этим трудности.

— Он счел их полезными, — сказал Бад. У него было напряженное лицо. — Но сказал, что они не повлияют на вердикт.

— Мне все равно. Зато теперь люди знают, что из себя представляют папины обвинители.

— Это точно, — ответил он. Он захотел рассказать ей о протестах Лайама О'Хары в зале суда, но вдруг понял, что не может говорить.

Амелия осмотрелась по сторонам.

— Моя фантазия оказалась слишком бедной.

— Что?

— Я часто и по-разному представляла себе эту сцену. Но и подумать не могла, что мы будем смотреть друг на друга через письменный стол в кабинете. — Она внимательно изучала «Вола в стойле». — Бад, спасибо, что ты уговорил мистера Коппарда.

— Ты для этого вернулась в Лос-Анджелес? Чтобы сказать мне спасибо? — Бад честно, хотя и неуклюже выразил свои чувства. Ему хотелось получить от нее больше, чем просто благодарность.

— Я надеялась, что ты приедешь ко мне, — довольно холодно сказала она.

— Тогда почему же ты меня не пригласила? Ты прекрасно знала, что у меня на душе. Насколько мне известно, ты ненавидишь Лос-Анджелес и я тебе безразличен.

— Бад... — Она запнулась. — Я писала тебе.

— Ни разу!

— Каждый вечер.

— Ты писала не мне, а мадемуазель Кеслер.

— Я обещала маме...

— Ты дала обещание мне!

— Мое поведение было непростительным, — продолжала она, опершись руками о стол. — Бад, как только я села в поезд, мне захотелось написать тебе и рассказать, что произошло. Мне очень хотелось объясниться, но я дала маме слово. Напиши я тогда тебе, мама уволила бы мадемуазель Кеслер. В пульмане у нас было отдельное купе. Я писала на оконном стекле, писала твое имя. Я писала о том, что меня переполняет чувство вины. На стекле я написала свои объяснения. Мой палец писал одно предложение, а следующее — уже на другой станции. — Она бросила на него быстрый взгляд, стараясь узнать, понял ли он, что она шутит. — А когда мы пересекли Великую Пустыню — мне трудно описать это, — мои мысли вдруг окаменели, превратились в лед и перестали приходить в голову. Я не чувствовала себя ни растерянной, ни несчастной. Все куда-то ушло. Все, что произошло в Лос-Анджелесе, все то зло, которое я принесла тебе, даже самые обыденные мысли. Я больше не писала на оконном стекле. Я ела то, что мне давала мадемуазель Кеслер, смотрела на пейзажи, которые она мне указывала из окна, я раздевалась, когда она говорила, что постель готова. А на «Нормандии»... Я заболела. Ведь я писала тебе об этом? Вот только когда? — Она тряхнула головой, и блестящие волосы взметнулись.

— Да, — сказал он, — мне известно, что ты заболела в море.

Ему сильно захотелось дотронуться до ее волос.

— Наша каюта располагалась прямо над гребным колесом, и все в ней сотрясалось. Но я ничего не замечала. — Она заговорила запинаясь и покраснела. — Перед отъездом я узнала правду об отце и... той женщине. Папино отношение к людям не всегда было на высоте, но я не обращала на это внимания. Со мной он был очень добр. Я верила ему всем сердцем. После его смерти... Ты знаешь, Бад, как я преклонялась перед ним. А потом узнала, что он скрывал от меня свою вторую жизнь, лгал мне. Я не могла этого вынести. — Она пожала плечами, словно извиняясь. — Я сентиментальна? Знаю, но просто хочу, чтобы ты понял, почему я заболела. Не совладала с собой. Это получилось само собой, очень легко... — Она сделала паузу. Ресницы ее опустились. — Однажды на море было очень неспокойно. Волны захлестывали иллюминаторы. Кажется, к нам приходил доктор. Мадемуазель Кеслер плакала. Она назвала тебя по имени. Решила, что я умираю. А потом я подумала: «Я больше не увижу Бада, никогда в жизни». Почему-то это было невыносимо. — И снова она как-то болезненно улыбнулась. — Я заставила себя проснуться. Все болело. Казалось, моя голова зажата в тиски. Все кости ныли. От качки мне было дурно, Но я больше не впадала в беспамятство. Потом мадемуазель Кеслер много говорила о чудодейственной молитве. Но молитва здесь ни при чем. Просто я снова захотела тебя увидеть.

Стыд, нежность, любовь, облегчение вихрем охватили Бада. Ему захотелось сжать ее в объятиях и целовать, целовать. Она станет его женой, и позже, в постели, когда все остальное потеряет свое значение, он все расскажет ей. Обнимая ее, поведает ей историю, когда-то слышанную им от Марии. «Нет, не буду, — тут же подумал он. — Это все стариковские басни».

Он сказал тихо:

— Я бы не смог жить без тебя.

— Значит, ты чувствуешь то же, что и раньше?

— Нет.

— Нет?

— Еще сильнее.

Она улыбнулась.

— Тогда почему же ты не приехал? Каждый день я ждала, что ты постучишься в дверь дяди Рауля и перекинешь меня через плечо. Я надеялась, что ты похитишь меня. То, что ты все не приезжал и не приезжал в Париж, было ужасно, Бад. Это не похоже на тебя.

— Но я сделал так, что ты сама приехала, разве нет?

— Да, письма, — протянула она. — Когда они появились в «Фигаро», я сразу поняла — я очень надеялась на это, — что ты выполнил свое обещание. Это было по-рыцарски галантно.

— Вот именно.

— Я сказала дяде Раулю, что должна вернуться в Лос-Анджелес, а он прокашлялся и ответил, — она пыталась подражать хриплому голосу своего дядюшки: — «Ты собралась к своей матери? Я возражаю». — «Нет, дядюшка, я собралась к мистеру Ван Влиту». Тогда он заявил: «Пусть молодой человек сам явится. Девушки, которые торопятся высунуть свой нос, как правило, остаются без него». Но тут вмешалась тетушка Тереза: «Рауль, некоторым людям плевать на свою анатомию. Племянница, я оплачу твой проезд». И вот я здесь, стою от тебя через стол и отдаю себя в твои руки.

— Позволь заметить, что ты водрузила свою хорошенькую анатомию на стул, предназначенный для покупателей.

Она рассмеялась.

И тут он понял, что больше ждать не может. Он неожиданно сказал:

— Что ты будешь чувствовать ко мне, если узнаешь, что я шкурник?

— Шку... Что?

— Шкурник. То есть что в моих жилах течет индейская кровь.

Ее ноздри надменно затрепетали.

— Ты, кажется, спутал меня с той несчастной глупышкой, которая не перенесла аборта.

— Это имеет для тебя какое-то значение?

— Ты что, хочешь сказать, что в один прекрасный день твои родители нашли у себя на крыльце светловолосого индейского подкидыша? У которого был папин нос, а брови как у доньи Эсперанцы?

— Мама не знает. Она никогда не должна об этом узнать. Ее отец был наполовину индеец. Дон Винсенте, в честь которого назвали Три-Вэ!

— Это тот, у которого был аметистовый перстень?

— Да. Его мать не могла иметь детей, поэтому она воспользовалась услугами своей служанки-индианки.

— В наших семьях проблема незаконнорожденности, как видно, стоит весьма остро. — Улыбка на ее губах была печальной. — А Три-Вэ знает?

Бад отрицательно покачал головой.

— Не думаю. — Я сам слышал эту историю много лет назад и не рассказывал ее никому. Даже забыл про нее и вспомнил только после твоего отъезда. А несколько месяцев назад убедился в ее правдивости.

— Каким образом? Кто рассказал тебе?

— Мария.

— И ты ей поверил?

— Она настоящая ведьма. Думаю, что вся прислуга об этом знает. Ну и что ты скажешь?

— Эти картины... — проговорила она, глянув на живопись в богатых рамках. — Кто тебе спихнул их?

— Они мне стоили кучу денег, — защищался он и тут понял, что она не ответила на вопрос. — Я, между прочим, спросил тебя о том, что для меня крайне важно.

— А я ответила. То, что в тебе течет кровь аборигенов, меня не волнует. Даже больше чем просто не волнует. Но вот твой вкус... О Бад!

— Аборигенов?! Аборигенов?! А тебе известно, что в здешних местах иметь каплю индейской крови даже хуже, чем быть мулатом на Юге! Гораздо хуже!

— Никогда не думала, что ты фанатик.

— Ты росла в Европе, — сказал он. — А у нас все люди с испанскими фамилиями под подозрением. В школе меня постоянно задирали из-за предков по маминой линии. Три-Вэ тоже. Как-то я уж слишком осмелел, и ребятам захотелось указать мне мое место. Они набросились на меня впятером. Раздели, связали штанами, измазали жиром. «Вот теперь от тебя пахнет настоящим шкурником», — сказали они. Я потом неделю не мог отмыться от запаха свиного жира.

— О, Бад...

— Но оскорбительнее всего было то, — продолжал он, горько усмехнувшись, — что они были правы насчет шкурника.

В глазах у нее была печаль.

— И это все еще так важно для тебя? — спросила Амелия.

— Чем больше я думаю об этом, тем меньше меня это занимает. Меня волнует твое отношение к этому. В конце концов я не какой-нибудь дурацкий комок глины. Я сам строю свою жизнь. Я не хуже других.

— Ты намного лучше других! Сильнее! Великодушнее! Вокруг тебя всегда люди, которые ищут у тебя тепла и поддержки.

— Ну что ты, — проговорил он, улыбаясь от удовольствия.

— Значит, поэтому ты не поехал в Париж?

— Да.

— Как глупо! Ты никогда не спрашиваешь самого себя, не сомневаешься! Ты слишком уверен в себе. Это одно из самых ценных твоих качеств.

— Когда-то я и впрямь оценивал себя трезво. Но сама видишь, что со мной сделала любовь.

— Любовь, — эхом отозвалась она, громко вздохнув, — именно из-за нее мне придется жить здесь!

Любовь вернула ее в город, который ее мучил, в город, пригвоздивший ее отца к позорному столбу, любовь заставила ее покинуть центр мировой культуры. Она должна была считать любовь своим врагом. Первые месяцы во Франции она так и думала.

— Ты очень благородных кровей, а я незаконнорожденный, шкурник. К тому же сильный, как медведь. Мы будем ссориться, — проговорил Бад. — Но не постоянно и начнем еще не скоро. Милая, когда за мной захлопнулась дверь вашего дома, я обезумел. И только сейчас впервые обрел покой.

Ее глаза были полны слез. Это ее состояние было ему хорошо знакомо. Он услышал колокольный звон церкви на Плаза, перекрывавший металлический лязг трамвая. Старинные бронзовые колокола звонили в этот солнечный день особенно красиво.

— У тебя по-прежнему очень красивые волосы, — услышал он свой голос.

А потом в ушах поднялся шум, и он больше ничего не слышал, только этот шум. Он обошел вокруг стола и дотронулся до ее волос. Его рука дрожала.

Книга вторая

Открытие нефти вызвало в городе глубокие, хотя и радостные перемены. Вся западная сторона Лос-Анджелеса чернела буровыми вышками, а упряжки мулов со стальными подковами тянули тяжелое бурильное оборудование через некогда заботливо орошаемые зеленые сады.

Ч. К. Ван Влит («Основатели: История «Паловерде ойл»)

Нефть. 1891 год

Проезжая мимо Паловерде пять лет спустя, случайный путник не заметил бы каких-либо явных изменений. Только от внимательного взгляда не укрылось бы, что глинобитные серые стены содержатся в исправности да новая крыша более густого красного цвета, нежели прежняя. Впрочем, внешние стены всегда были чем-то вроде раковины, скрывавшей внутри себя Паловерде. Именно внутри многое изменилось. Сплошная галерея, тянувшаяся вокруг всего дома, была выложена мексиканской плиткой, сгнившую дубовую коновязь заменили на другую, из крепкой секвойи. Восточное крыло гасиенды было полностью перестроено, а быстрорастущие австралийские эвкалипты на заднем дворе скрывали водонапорную башню, позволившую провести в дом воду — неслыханная роскошь для вилл. А для процветающего, богатеющего мистера Ван Влита и его супруги Паловерде стало именно виллой. Их друзья соглашались с тем, что, сохранив очарование старинного ранчо, гасиенда Ван Влитов вполне соответствовала современному образу жизни в Лос-Анджелесе.

Глава восьмая

1

К 1891 году в Лос-Анджелесе уже отгремел Великий Бум. 19 ноября 1885 года первый локомотив дороги Атчисон — Топика — Санта-Фе, весь в цветах и флагах, въехал в город. Прежде пассажирский билет до Лос-Анджелеса из долины Миссисипи стоил 125 долларов. Южно-Тихоокеанская железная дорога уверяла, что никто не станет сбивать эту цену. Это было, по сути, объявлением войны. Обе компании стали снижать цены, и дошло до того, что 6 марта 1887 года несколько часов билет до Лос-Анджелеса стоил один доллар.

Заключив перемирие, сошлись на сорока долларах или около того. Новые поселенцы не заставили себя ждать. Их поток подхлестнул спекуляции землей, принявшие неслыханные масштабы. В поросшей сухими колючками пустыне возникали новые города. Обычно это происходило так: резали быка, пили местное вино, после чего на крышу фермерского фургона взбирался отец города и произносил речь. Видения сотен процветающих, залитых солнцем поселений появлялось на свет божий, словно кролики из цилиндра фокусника.

К 1889 году, когда разразился Великий Бум, рядом с Лос-Анджелесом появилось несколько городков: Глендейл, Ацуса, Барбэнк и другие. Они росли, расширялись и, постепенно вливаясь в Лос-Анджелес, придавали ему вид деревни без конца и края. В других местах белые столбы, которыми отмечались участки застройки, сносили, а фасады отелей, оставшихся без постояльцев, обрушивались.

Южную Калифорнию трясло. Счастливчики — такие, как Бад Ван Влит, — сумевшие точно рассчитать время, выкарабкались. Другие разорились. Были даже случаи самоубийств. Но население Лос-Анджелеса все равно утроилось и составляло пятьдесят тысяч человек. Утопающий в апельсиновых рощах и виноградниках плодородный сонный город ждал сурового натиска индустриализации.

2

Стоял прохладный, но солнечный октябрьский день 1891 года, вторник, когда Три-Вэ вышел из поезда Южно-Тихоокеанской железной дороги на станции Нью-Аркейд.

Сначала Три-Вэ искал серебро, потом стал мыть золото. За шесть с половиной лет он сильно возмужал, окреп, стал настоящим медведем. И мускулы его, внешне не производившие особенного впечатления, были сильными, как у медведя. На нем свободно висел потрепанный плисовый костюм. Кудрявая черная борода скрывала накрахмаленный стоячий воротничок. Лишь его карие глаза остались прежними. Мечтательные глаза поэта, изобретателя, святого. В них светился живой ум человека, которому не везет в жизни.

Он помог сойти с поезда женщине, закутанной в шаль. У нее было крепкое тело, и ее звали Юта Кингдон Ван Влит. Они были женаты четыре дня, а ее беременность длилась уже три месяца.

— Ничего, я не стеклянная, — сказала Юта, беспокойно оглядывая заполненную народом платформу. Свет проникал большой пыльной дугой из сводчатых окон над головой, пахло машинным маслом, нагретым металлом, паром и свежей краской. — Три-Вэ, пригляди за сумками, пока их кто-нибудь не спер.

— Я найму носильщика.

— Зачем он нам?

— Для багажа.

— До сих пор мы прекрасно обходились своими силами, разве нет? — У Юты была круглая голова с высоким валиком темных волос, полная шея, округлые плечи и большая грудь, поддерживаемая корсетом из железной проволоки. У нее был добрый, но переменчивый характер. — Сколько мы еще будем тратить впустую?

Три-Вэ извинился.

— Ты права. Я не умею обращаться с деньгами.

Это и вправду было так. Как и большинство старателей, которые сталкиваются с богатством в его природном, естественном состоянии, Три-Вэ плохо представлял себе, как следует тратить деньги. Деньги вызывали у него растерянность. В черной шахте при мигающем свете карбидной лампочки он мог увидеть наяву мерцание золотой жилы. С одной стороны, в этом не было никакого смысла, и в то же время — оно было исполнено значения. Три-Вэ понимал, что в каждое мгновение своей жизни он приносит себя в жертву, и это тянется бесконечно. Он знал, что выбрасывает жизнь на ветер ради того, чтобы самоутвердиться. «Вот я найду кучу золота и покажу им!» «Им», то есть Баду и Амелии, которые до сих пор являлись ему в том виде, в каком он видел их в последний раз: нагие в Паловерде. Эта непреходящая ревность изумляла его самого. С сексом у него, в общем-то, не было трудностей. Три-четыре раза в год он предавался отвратительному пьяному разгулу в одном из заведений мамаши Лод, раскиданных по мелким шахтерским поселениям.

Он был робок с женщинами, даже с теми замарашками, которых покупал за деньги. Юта являлась для него прибежищем и источала тепло, словно горячая печка в холодную ночь. Он познакомился с ней в дешевых меблированных комнатах, где она служила горничной. Юта была вдовой старателя, потеряла не только мужа, но и ребенка. Но не унывала. Суетилась, бегала, ворчала и пекла яблоки. А несколько месяцев назад Три-Вэ уговорил ее переехать в его хижину. Он сделал это в равной степени из-за сладкого пирога, который она пекла ему, и из-за ее большого и крепкого тела, скрытого под фланелевой ночной рубашкой.

Десять дней назад донья Эсперанца прислала сыну коробку с книгами. Между страницами Оскара Уайльда была газетная вырезка:

ВАН ВЛИТЫ ОТПРАВИЛИСЬ В ГРАНДИОЗНОЕ ТУРНЕ!

Известная в нашем городе супружеская пара, мистер и миссис Ван Влит Младшие, с удовольствием окунулась в водоворот праздничных увеселений, который увлекает их все больше по мере их приближения к Европе. Мистер и миссис Ван Влит планируют провести четыре месяца в Париже (Франция), чтобы погостить у матери миссис Ван Влит, графини Мерсье, известной нашим старожилам под именем мадам Дин. Потом супруги отправятся в Юнгфре, Флоренцию, Рим, Венецию, Лондон и Стокгольм. Bon voyage[18], счастливая парочка!

Три-Вэ задумчиво смотрел на вырезку. Его мать, интуитивно догадавшаяся о причине его побега из отчего дома, давала ему тем самым понять, что он может вернуться. «Я снова увижу родителей», — подумал он, и на него накатила волна радости. Он потушил огарок свечи и лег на широкую, встроенную в стенку койку.

— Юта, — сказал он. — Я поеду в Лос-Анджелес. Вернусь примерно через неделю, только и всего. Долго не задержусь.

Юта в ответ сообщила ему о своей беременности, добавив с вызовом:

— Я рожу нормально, как положено. Как и того...

И вот он, женатый человек, стоит на многолюдной станции, немного нервничая от присутствия такого огромного количества народа. В левой руке у него сумка, тяжелый большой саквояж балансирует на правом плече. В руках жены перевязанная веревкой стопка постельного белья. Несмотря на то, что они намеревались вернуться домой через две недели, она боялась за свое имущество.

Выйдя со станции, он остановился, щурясь на солнце, затем пошел к стоянке наемных экипажей чуть поодаль.

Юта показала на электрический трамвай с двумя сцепленными вагонами.

— А чем тебе это не нравится?

— У нас слишком много багажа, — как можно убедительнее ответил Три-Вэ.

Он так и не рассказал ей о своей семье. Несколько раз пытался, но к горлу подкатывал комок, не дававший говорить. Скажи он, что у него состоятельная семья — тем самым он напомнил бы жене о том, что в прошлом она была горничной. Даже сейчас чрезмерная деликатность не позволяла ему сказать об этом. «Юта увидит новый квартал Ван Влита, — подумал он, — и объяснять ничего не придется».

Подойдя с сумками к вознице, он сказал:

— Отвезите нас по Спринг-стрит до Темпл-стрит, а потом вниз по Форт-стрит.

— Да это у черта на рогах, — ответил старик с протяжной испанской интонацией.

— Верно, — вежливо по-испански сказал Три-Вэ. — Вам знаком дом Ван Влитов?

— Дом доньи Эсперанцы?

— Да, на Форт-стрит.

— Форт-стрит, — тихим голосом отозвался старик. — Теперь она называется Бродвеем. У нас здесь, сеньор, все начисто переменилось.

Абсолютно все!

Электрические трамваи были оснащены длинными шестами, цеплявшимися за провода. Создавалось впечатление, будто на всех улицах установили гигантские виселицы. До Кортхаус-хилл замостили все улицы. Пустых участков, где прежде среди лавок и контор паслись коровы, не было и в помине. Красивые витрины больших магазинов тянулись по обеим сторонам улиц. В западной части города, на крутом Банкер-хилл, у подножия которого прежде ютился старый склад, были выстроены большие новые дома, окруженные субтропической растительностью. На тросах, как паром, медленно полз в гору вагон фуникулера. На востоке, на другом берегу пересыхавшей осенью реки, поднялся огромный газовый завод. Вокруг него промышленные корпуса выбрасывали копоть в чистое октябрьское небо.

Прохожие, мужчины и женщины, спешили по своим делам в темных городских костюмах и платьях. Громыхали коляски, экипажи, телеги, шустрый дворник подметал катыши лошадиного навоза. От сонного полуиспанского городка не осталось и следа. Американский город с грохотом и скрежетом поглотил его.

Три-Вэ откинулся на спинку сиденья кеба. В письмах об этом не было ни слова. Он был застигнут врасплох. Лос-Анджелес изменился до неузнаваемости. Только в памяти, словно на кальке, сохранились его прежние контуры. Ему пришли на ум стихи:

И вот он там, куда давно стремился:

Моряк в свой дом вернулся с моря,

Охотник с гор крутых спустился.

— Квартал Ван Влита? — спросила Юта, выглянув в окно. — Это имеет к тебе какое-нибудь отношение?

Они проезжали по Спринг-стрит между Третьей и Четвертой улицами. Когда он уезжал, здесь еще никто не строил контор. Теперь высокие здания офисов теснили друг друга. Три-Вэ выглянул в окошко кеба, внимательно разглядывая оштукатуренные стены и выступы домов. Этот новый квартал принадлежал Баду. Скобяная лавка Ван Влитов превратилась в четырехэтажный магазин, выкрашенный в зеленый цвет. Первый этаж с зеркальными витринами занимал собственно магазин, а на трех верхних этажах размещались конторы.

— У тебя богатый дядя? — спросила Юта.

— Это мой отец, — пробормотал Три-Вэ.

— Отец?!

— Магазин принадлежит ему.

— Этого не может быть! — почти гневно воскликнула она. — Не может быть! Такой огромный магазин!

— Он стал вдвое больше. Они переехали сюда три года назад во время Великого Бума.

— Ты что меня дурачишь! — теперь в ее резком голосе послышались тревожные нотки. — Три-Вэ, скажи, что ты пошутил.

— Я не шучу, — вздохнул он.

— Почему ты до сих пор не говорил мне, что миллионер?

— Девятнадцать долларов — красная мне цена, — ответил он.

— Три-Вэ! — Она побагровела и разгорячилась так, словно пыталась поднять тяжелое ведро с водой. — Три-Вэ, пусть этот мексиканец отвезет нас в меблированные комнаты. Твоим родителям ничего не надо про меня говорить.

Под шалью на ней было крикливое ярко-красное сатиновое платье, купленное давным-давно ее первым мужем, когда ему повезло удачно ковырнуть киркой на прииске. Яркая оторочка ее шляпки смялась. Для Три-Вэ ее одежда и его собственный потрепанный рабочий костюм из плиса был вечным напоминанием о его деловой несостоятельности.

— Они не чудовища из сказки, — мягко проговорил он. — Они такие же люди, как и ты, Юта. И Бад тоже.

— Бад?

— Мой старший брат.

— Он живет с твоими родителями?

— Нет, он женат.

— Мне давно пора было догадаться, что ты джентльмен. То-то я смотрю, что ты все книжки читаешь. — Тут она взмолилась жалобным голоском: — Три-Вэ, я еще не готова к знакомству с ними. Они ничего обо мне не знают. Они даже не знают, что ты приехал. Оставь меня в меблированных комнатах и ничего не говори родителям.

Какое-то мгновение, какую-то гадкую секунду он сомневался, но потом сказал:

— Не говори глупостей, Юта. Мы с тобой муж и жена. Я пойду к ним с тобой. Не волнуйся.

— Твой брат и его жена... — она запнулась. — Мне с ними тоже придется встречаться?

— Не придется, — сказал он. — Они в Париже.

— Во Франции?!

— Да. Гостят у матери Амелии, которая там живет. Она француженка.

— Значит, и эта Амелия тоже француженка?

— Наполовину.

— Фу, — фыркнула Юта. Она была католичкой и верила не просто ревностно, но агрессивно. Религия в ее руках была орудием борьбы со всеми силами, которые священник из ее далекого детства называл греховными. Франция была именно такой силой, так как несла на себе печать греха. Поэтому беременная Юта встала в позу. Три-Вэ был не против. С беременной женщиной нужно во всем соглашаться. Ее нужно постоянно оберегать.

— Ты моя жена, и все, — сказал он и ободряюще взял ее за руку.

3

Форт-стрит — то есть Бродвей — стала шире. Пришлось пожертвовать перечными деревьями. Дом Динов лишился своего сада. Зажатый между темными зданиями в стиле новой готики, он казался одряхлевшим и слишком громоздким для занимаемого им участка. Ни кипарисов, ни пальм, ни юной девочки с волосами цвета топаза в белом летнем платьице, мелькающем меж зеленых ветвей...

Три-Вэ прикрыл глаза, прежде чем взглянуть на свой дом.

Красная крыша была свежевыкрашена. Олеандры все еще затеняли парадную веранду. Там он отдыхал в детстве, замученный зубрежкой. Три-Вэ заранее знал, что комнаты с окнами, выходящими на фасад, погружены во влажный полумрак. Подойдя к двери и подняв молоток, он обнаружил, что ему трудно дышать.

Дверь открыла Мария. Древняя старуха с коричневым худым лицом, казалось, совсем не удивилась.

— Ага, — спокойно сказала она, — пришло время действию разворачиваться.

С этими словами ее беззубый рот скривился в улыбке, и она обняла Три-Вэ, прижав его к пахнущему оливковым маслом костлявому телу.

— Миссис Ван Влит? — спросила Юта.

— Это Мария, — ответил он и стал их знакомить, переходя с английского на испанский, но вдруг осекся.

По лестнице спускалась донья Эсперанца. Разноцветные блики из витража падали так, что Три-Вэ снизу не мог как следует рассмотреть ее лицо. Но и так было видно, что сделали с ней прошедшие шесть лет. Волосы под высоким черепаховым гребнем стали совсем седыми. Медленная, грациозная походка давалась ей с трудом. Остановившись, она глянула вниз, держась одной рукой за перила, а другой теребя кружевной воротничок.

— Винсенте? — прошептала она.

— Мама, — тихо проговорил он. Он бросился к ней, перескакивая сразу через три ступеньки. На лестничной площадке у цветного витража она прижала его к своему полному телу мягкими руками, потом слегка отстранила и снова прижала.

— Ах, мой Три-Вэ, мой Винсенте! Ты вырос и стал так похож на моего отца!

Тихий протяжный голос и резкий запах калифорнийской лаванды тут же перенесли его в детство.

— Мама, мама, как славно снова увидеть тебя!

Синие и красные блики падали на них из окна. Он обнимал ее за талию, и они медленно спускались по узким ступенькам.

Внизу ждала Юта, нервно вцепившись руками в свою сатиновую юбку.

Донья Эсперанца вопросительно взглянула на сына.

— Мама, это Юта. Моя жена.

— Жена?! — прошептала донья Эсперанца, инстинктивно вцепившись Три-Вэ в плечо.

— Мы поженились в субботу, — сказал Три-Вэ.

— Юта?

— Да, мэм. Названа в честь штата Юта, — сказала Юта. — Если сейчас неудобно, миссис Ван Влит, я могу прийти потом.

Донья Эсперанца не отпустила плеча Три-Вэ, судорожно сжатого ее пальцами. Но голос у нее был теплый, приветливый.

— Это теперь твой дом, — сказала она. — Юта, дитя мое, зови меня мамой или доньей Эсперанцей, как тебе больше понравится. Амелия, моя другая дочь, зовет меня доньей Эсперанцей.

4

Они сидели за столом и ужинали. Три-Вэ и донья Эсперанца вспоминали о вырубленных перечных деревьях. Юта чистила ножом грушу. С непривычки у нее свело от напряжения руки. Ей гораздо легче было носить ведра с водой или колоть дрова.

Хендрик отрезал щедрый ломоть сыра. Обычно он ничему не удивлялся, однако, услыхав в телефонной трубке искаженный расстоянием голос сына — телефоны уже были самым обычным делом в состоятельных домах, — сначала испытал потрясение, а потом страшно обрадовался. Упрямая шишка на его носу порозовела, глаза блестели.

— Ну-ка, Три-Вэ, попробуй. Этот будет получше голландского. — Хендрик был твердо убежден в том, что с переездом в Лос-Анджелес его жизнь улучшилась во всех отношениях, даже в таких мелочах, как сыр. — Молочная ферма в Анагейме делает такой специально для Ван Влитов.

— Спасибо, папа, — ответил Три-Вэ.

— Наш кузен Франц и его сыновья держат бакалею, — пояснил своей новой невестке Хендрик.

Подняв на него глаза, она произнесла: «О!», давая понять, что на нее это произвело впечатление. Затем опять занялась грушей. Сегодня Юта говорила мало. Она все никак не могла налюбоваться великолепием дома Ван Влитов.

«А она ничего, — подумал Хендрик. — Крупное, налитое тело и круглое, как у кошки, лицо. Правда, одежда!.. Тут искушенный взгляд Хендрика споткнулся. Ярко-красное платье было так тесно, что на швах собралось в морщинки. Под напряженной правой рукой нитки даже чуть-чуть поползли. На воротничке совершенно неподходящая пуговица. Хендрик отвернулся, вспомнив Амелию. Она предпочитала бледные тона, платья свободного покроя, которые отлично сидели на ее миниатюрной, изящной фигурке, а изюминка Амелии заключалась вовсе не в украшениях, которые постоянно покупал ей Бад, а в ее глазах и смехе. И как только два родных брата могли выбрать таких разных женщин? Хендрик отогнал от себя этот вопрос. В конце концов он приличный человек и эта Юта — тоже его невестка. Вырезав клин из красной головки сыра, он положил его на ее тарелку.

— Держи, Юта, — сказал он. — Как тебе Лос-Анджелес?

— Грандиозный город! Настоящий рай!

— Три-Вэ, — сказал Хендрик, — ты слышал?

— Мы только погостить, — ответил Три-Вэ.

— Погостить? — произнес Хендрик. — Что значит «погостить»?

Донья Эсперанца спросила:

— Совсем на чуть-чуть?

— Да, что-то вроде медового месяца, мама.

— Ты уже не мальчик. Пора тебе остепениться, — проговорил Хендрик. — Пойдут дети, а детям нужна школа, постоянный дом.

Донья Эсперанца, очень робкая по душе, думала, что все такие. Увидев, как покраснела невестка при слове «дети», она решила, что Юта смутилась просто потому, что «дети» — это всегда намек на интимную близость между супругами.

— Три-Вэ должен дать тебе больше времени на медовый месяц, — сказала она, обращаясь к Юте.

— Здесь, — настаивал Хендрик, — именно здесь и нужно рожать детей! — Заметив взгляд доньи Эсперанцы, устремленный на него, он добавил: — Со временем, конечно.

Юта отложила ножик с перламутровой рукояткой, прерывисто вздохнула и с трудом произнесла:

— Время пришло. Три-Вэ и я... мы скоро сделаем вас дедом и бабкой.

Наступила тишина. Часы звонко отбили четверть часа. «Зачем? — подумал Три-Вэ. — Зачем?» Он не хотел смущать жену и говорить родителям о ее беременности. Разве что потом, когда уже будет неизбежно, отправить с ближайшей станции телеграмму: «Мама — сын (дочь). Все нормально». Но чтобы Юта сама им сказала!.. Юта, для которой грех был именно грехом, а вечный огонь — реальностью! Странно, но он никогда не видел противоречия в том, что Юта отдалась ему до брака, ибо знал, что сила ее естественного тепла сильнее веры. Но сейчас он почувствовал, как испарина выступила у него на лбу. Он вопросительно уставился на жену. Она не смотрела на него.

Донья Эсперанца выронила из рук нож для фруктов, и он с приглушенным стуком упал на старый, сотканный в Паловерде ковер. Она не нагнулась за ним.

Хендрик неосознанно сорвал салфетку с жилетки, куда она была вставлена между двумя верхними пуговицами.

— Ну что ж, Юта... хорошие новости, — проговорил он. — Это сюрприз, конечно, но хороший!

— Да, очень хороший, — эхом отозвалась донья Эсперанца. Тени под ее окруженными морщинами глазами сделались почти черными.

Хендрик проговорил:

— Вот видишь, Три-Вэ? Я оказался прав.

— Ребенок ничего не меняет, — ответил Три-Вэ.

— Нет, меняет. Ты должен остаться в Лос-Анджелесе, Три-Вэ, вот и все...

— Нет... — попытался прервать его Три-Вэ.

Хендрик говорил, не слушая сына:

— ... У мужчины, когда он становится отцом, должно появляться чувство ответственности.

Хендрик разгорячился, правильные черты его массивного лица исказились от волнения. Напыщенность, свойственная его возрасту, на минуту пропала. Из любви к Баду и доброго расположения к Амелии он никогда не позволял себе распространяться о внуках, но этот вопрос всегда жил в нем, как болтавшийся без узла конец веревки, незаконченная фраза, недосказанная история. Он приехал в эту громадную страну, мечтая основать большую семью. Сыновья — это еще недостаточно для мужчины.

— Дорогая, ты только представь, — сказал он и наклонился через стол к донье Эсперанце, улыбаясь, как ребенок, словно и не было сорока лет, прожитых здесь. — Наш первый внук!

— Да... — прошептала донья Эсперанца, которая подумала о том же. — Да.

Три-Вэ продолжал вопрошающе смотреть на Юту. Она все еще избегала встречаться с ним глазами.

5

Они остались одни в его комнате. Днем сюда втащили для Юты старую железную кровать Бада. Включив свет и ступив на коврик из телячьей шкуры, Три-Вэ вдруг вспомнил старые времена. Он сел на матрас и тут же провалился — кровать была старая, продавленная.

— Зачем ты им сказала? — спросил он в темноте.

— А зачем ты приехал? — с вызовом ответила Юта.

— Повидать родителей.

— Тебя не было дома почти семь лет.

После паузы Три-Вэ ответил:

— Брат наконец уехал.

— При чем тут брат?

— Я же говорю: он владелец квартала, который ты видела, и еще Бог знает чего. — Три-Вэ знал, что Бад владелец не «Бог знает чего», а Амелии. От этой мысли ему стало больно, и он отвернулся от жены. — Проблема в том, что я младший и всегда его догоняю.

— Ты ненавидишь его?

— Нет, я люблю его.

— Тогда просто завидуешь.

Юта сказала это с сочувствием, ибо сама неустанно боролась с этим человеческим грехом — завистью.

— Да, — признался он.

— А он тебе в чем-нибудь завидует?

— Бад? Он даже не знает такого слова. Он просто приходит и берет, что ему хочется.

— Но ты же умнее! — пылко возразила Юта. Она любила Три-Вэ покровительственно и фанатично. — Если бы ты работал в их магазине, у тебя все получалось бы лучше.

— Как бы у меня получалось — этого мы не знаем. Мы не собираемся задерживаться в Лос-Анджелесе.

— Ты же слышал, что говорил твой отец, Три-Вэ. Он хочет, чтобы ты остался. — Она говорила с жаром. — Послушай! Чего тебе беспокоиться из-за какого-то Бада? Он не такой, как ты. А здание... Возможно, он выманил его у твоего отца. И еще эта его жена-француженка. У нее еле-еле душа в теле. — Юта пролистала днем семейный альбом, лежавший на позолоченной подставке на столе в гостиной. — А еще удивляются, почему она не рожает детей.

Это известие Три-Вэ воспринял с громадным внутренним облегчением. Без ребенка Амелия казалась свободной, девственной, без клейма Бада на себе. В мыслях она оставалась его Амелией. И совсем не обязательно видеть ее рядом с Бадом.

— Юта, — твердым голосом проговорил он, — не трать попусту слов. Мы уезжаем домой на следующей неделе, и все.

— Это все из-за твоей зависти к Баду, Три-Вэ. Неужели ты не заметил, как загорелись глаза твоего отца, когда он услыхал про ребенка?! Теперь ты впереди! Ты стал первым сыном и наследником!

— Я?! Наследником?! — фыркнул Три-Вэ. — Бад построил квартал и все благополучие Ван Влитов! Было время, когда мы едва не обанкротились. Он работал днем и ночью, а ему тогда было всего пятнадцать! По воскресеньям он тоже работал. Он бросил школу... — Три-Вэ замолчал. «Как объяснить женщине, которая и года не ходила в школу, что твой брат пожертвовал своим образованием? Все относительно. Возможно, Юта и не поймет, что это была жертва». Он вздохнул и сказал: — Ты вышла замуж за старателя. Прости, если благополучие моего родительского дома расстроило тебя. Но ты вышла за меня такого, какой я есть. За человека с киркой и лопатой. Обещаю тебе, Юта, что придет день, когда у меня будет не только кирка и лопата.

По Бродвею простучала подковами конная упряжка, во тьме послышался звон колокольчиков. Юта заговорила приглушенно:

— Мы жили в Калифорнии три месяца. Мы были банкротами, денег не было даже на то, чтобы застолбить свой участок. Муж получил работу на шахте. — Три-Вэ уже слышал эту историю раньше. — Мы въехали в одну из хижин и, как только я заделала в стенах трещины, повалил снег. Ребенок заболел. Он никогда не был слабеньким, но тут у него поднялся жар. Я брала на губку снег и растирала его тельце. Это должно было сбить жар, но все было напрасно. У него вздулся животик. Такой хороший мальчик... он даже не плакал. Он лежал весь красный от лихорадки, а через три дня у него закатились глазки и были видны только белки. Может, доктор и спас бы его. Может быть... Но что гадать? Доктор находился в двадцати милях от нас. У нас не было денег, чтобы послать за ним. Остальные рабочие на шахте все поголовно были чинки[19]. А чинкам платили еще меньше, так что у них вообще ничего не было. Мой ребенок только один раз вздохнул, только один раз. И умер. Я не выпускала его из рук до тех пор, пока он не закоченел. В следующем месяце ему бы исполнилось два годика...

— Юта...

— Муж напился, поэтому я рыла могилку сама. Земля замерзла, и лопата стучала, словно по камню. Я всю жизнь буду помнить, как она стучала... Священника не было, отпевания не было. А через три недели обвалился нижний уровень шахты. Мужа засыпало. И не думай, что я его упрекаю в чем-нибудь, или...

Три-Вэ встал с постели, но споткнулся о коврик и потерял равновесие. Пружины скрипнули, когда он опять упал на кровать рядом с женой. Лежа поверх одеяла, он похлопал Юту по крепкому плечу.

— Я была замужем за старателем, — продолжала она. — От него тоже были одни обещания. Придет день! Придет день, когда в очередном горном кармане он найдет золото! Придет день, когда я буду жить во дворце, в мехах и бархате! А на деле погиб ребенок, и денег не было ни на доктора, ни на священника.

— Я обещаю, что этого больше не случится! Никогда!

— Ты моешь золото уже семь лет. Ну и много ты намыл? И на двадцать долларов не наберется, — со вздохом проговорила она. — Три-Вэ, дело ведь не только в ребенке. Сегодня впервые в жизни я проехалась в наемном экипаже, впервые в жизни держала в руках нож для фруктов. Раньше мне не приходилось бывать в таких домах даже уборщицей. Дело не только в ребенке, но и во мне.

Три-Вэ провел ладонью по изношенной, кое-где свалявшейся комками ее ночной фланелевой рубашке.

— Хорошо, Юта. Я понял.

— Что ты понял? — шепотом спросила она, прижавшись горячей влажной щекой к его шее. — В этой жизни ты никогда не был ничтожеством.

6

На следующее утро Три-Вэ и Хендрик отправились в ресторан отеля «Аркадия», что на пляже в Санта-Монике. Поезд из Лос-Анджелеса приходил прямо на территорию отеля. Поездка заняла полчаса. Хендрик хотел отметить этот день, все-таки — возвращение блудного сына. Посещение отеля «Аркадия» продлило бы этот день часа на два.

Они поехали не поездом, а в коляске Ван Влита Старшего. Хендрик держал вожжи здоровой рукой. Когда они проезжали мимо апельсиновой рощи, вместе с пылью на Них повеяло сладким ароматом. Хендрик заметил:

— Риверсайдс.

У рощи стояли предупредительные знаки, гарантировавшие пулю каждому, кто осмелился бы переступить запретную границу. Огромный дворовый пес, охранявший рощу, атаковал коляску, рявкая на колеса.

Когда заходившаяся лаем собака осталась позади, Хендрик сказал:

— Во время Великого Бума кое-кто предсказывал, что рощи повырубят. — Он, хихикнув, указал в сторону рощи. — Только представь! Говорили, что там понастроят домов и магазинов! Пророчили, что население Лос-Анджелеса составит миллион человек! Все с ума посходили...

Три-Вэ смотрел на деревья.

— Они похожи на изнеженных знатных вдовушек, увешанных драгоценностями. — Он повернулся к отцу. — Мы ночью поговорили с Ютой. Лос-Анджелес ее поразил.

— Вы собираетесь здесь жить?

— Мы остаемся на несколько месяцев, — сказал Три-Вэ понуро. Он разрывался между искренним сочувствием к Юте и тем, чего требовал от него внутренний голос. «Как я смогу жить здесь вместе с Амелией... и Бадом?!» — думал он.

— Чем станешь заниматься?

— Еще не решил.

— Для тебя найдется местечко в магазине.

— Спасибо, папа, но насчет этого я как раз все решил. Я не собираюсь заниматься бизнесом. У меня ничего не выйдет.

— Ты уже обсуждал это вопрос с женой?

— Юта... Ну, словом, она думает так же, как ты. Что мне нужно идти в магазин.

— Она хорошая, разумная девушка, а здравый смысл у жены — уж можешь мне поверить — самое ценное качество. Мы с матерью были так рады услышать о ребенке!

Глаза у Хендрика заблестели. Он бросил взгляд через рощу, через приближающееся скопление крыш Санта-Моники туда, где на горизонте темно-синей линией лежал Тихий океан. Как только Три-Вэ сказал, что остается в Лос-Анджелесе, Хендрик тут же придумал ему применение. И неважно, что у сына сейчас в голове насчет бизнеса. Он Гарсия и сам не знает, что будет для него лучше. Какую же именно должность ему дать? Стегнув лошадей, Хендрик задумался.

Отель «Аркадия» занимал большую территорию и мог одновременно разместить более двухсот гостей. На восьмиугольной обзорной башне трепетали флаги, у слуховых окон вертелись чайки, привлеченные запахом свежей краски, одетая в белое парочка играла на корте в теннис, налетавший порывами ветер доносил брызги фонтана и радугу до аллеи пальмовых деревьев. Это был недавно появившийся в этих местах курорт, один из тех курортов, что заманивали на зиму жителей восточных штатов — из числа состоятельных, — пытаясь отвлечь их от европейских минеральных вод. Хендрик окинул глазами этот уголок, его взгляд выражал одновременно и восторг, и скепсис. Ему казалось, что отель «Аркадия» воздвигнут за одну ночь сказочным джинном. И вправду, роскошное здание на кромке пляжа, выстроенное рядом с неказистым городком Санта-Моника, казалось сказочным.

Обед, который в меню назывался «вторым завтраком», состоял из шести перемен. Вдобавок Хендрик заказал грушу-авокадо en salade[20]. Струнное трио наигрывало венские вальсы. Солнечные лучи отражались от крыши купален внизу. Вода в бухте искрилась. Хендрик то и дело бросал на Три-Вэ взгляды, выражающие отцовское самодовольство. Он обдумывал будущее своего сына. А Три-Вэ чувствовал, как же все-таки сильно он соскучился по своему упрямому отцу-голландцу.

После еды они прогуливались по открытой всем ветрам обзорной веранде. Отвернувшись от ветра, Хендрик достал коробку с сигарами. Пухлая рука с недостающими тремя пальцами чиркнула серной спичкой. Вспыхнувшее маленькое пламя почти тут же погасло. Он чиркнул снова. На этот раз Три-Вэ подставил свои ладони домиком, и, прикурив, Хендрик благодарно коснулся руки сына. Они улыбнулись друг другу и продолжили прогулку. Короткий, кряжистый Хендрик в сюртуке, попыхивающий гаванской сигарой, и высокий чернобородый Три-Вэ в поношенном плисовом костюме. Такие разные. А походка одна: утиная, солидная.

— Я как раз думаю, куда бы тебя определить в магазине, — проговорил Хендрик.

— Папа, я уже сказал: магазин не для меня.

— Твоя жена хочет, чтобы ты работал в магазине, — возразил Хендрик. — И потом, куда же тебе еще идти?

— Я уже много лет живу самостоятельно. Меня такое положение больше устраивает.

— Мне это известно. На своей должности ты также будешь самостоятелен. — Хендрик выдержал паузу и торжествующе сообщил: — Ты учился в Гарварде! Ты образован! А нам как раз нужен человек, который будет вести учет.

Бухгалтер! Это было настолько нелепо, что Три-Вэ, не удержавшись, рассмеялся.

— Мне всегда требовался репетитор по арифметике, забыл? И потом, разве этим не занимается Бад?

— Его здесь нет. И вообще у него больше нет на это времени. А тебе нужна работа.

Это было чисто отцовским напоминанием сыну. Юта была права. Сама она в то время училась готовить желе из гуавы и пыталась понравиться свекрови, чтобы та поменьше думала о поспешной женитьбе сына. Три-Вэ понял, что несет ответственность за Юту и за ребенка.

Хендрик снова коснулся его руки.

— Я хочу, чтобы ты был рядом. — У него блестели глаза от соленого морского воздуха. — Ты нужен мне, Три-Вэ.

Три-Вэ никогда прежде не ощущал на себе всей силы отцовской любви. С раннего детства привязанность к нему Хендрика всегда скрывалась за фасадом легкого раздражения. Мысль о бухгалтерском учете была абсурдной. Три-Вэ обменивал золотые самородки и песок на различные суммы денег, потом он тратил их, но никогда ничего не регистрировал. Деньги в его понимании были так же мертвы и неподвижны, как камни. Живыми были только его мечты.

И все же он не мог оставить без внимания теплый блеск в глазах отца.

«Слабак я», — подумал он, взяв отца за руку.

— Я никогда не писал, как соскучился по тебе, папа, — проговорил он.

Глава девятая

1

Дверь, которая вела в магазин скобяных товаров Ван Влита, была необычной. Верхняя часть ее была из полупрозрачного стекла — на ней зеленой краской были выведены две смыкающиеся буквы В, — а нижняя — из дуба с изящной инкрустацией. Когда Три-Вэ толкнул эту величественную дверь, звякнул колокольчик, и с полдесятка клерков в зеленых пиджаках подняли головы. Часы только что пробили полдень, и всеми в магазине владела сейчас сонная дремота. Из покупателей в такой час был один столяр-краснодеревщик, грузный и крепкий. Три-Вэ осмотрелся, смущенно улыбнулся и потянул носом воздух. Сильнее всего пахло скипидаром, который был выставлен на продажу в жестяных бочонках, но также пахло и краской, лаком, ваксой. Три-Вэ без особого уважения относился к торговле, но, войдя в магазин и осмотревшись, не мог не признать, что во всем здесь чувствовался пусть и грубоватый, но несомненный коммерческий талант. Талант Бада.

Задумывая постройку нового квартала Ван Влитов, Бад разработал и проект нового здания магазина. Город в то время бурно разрастался, по старинке уже ничего нельзя было делать. Людям хотелось нового. В результате лавка Ван Влита стала самым роскошным магазином скобяных изделий на всем западе Соединенных Штатов. Тут предлагалось множество товаров. Стены были сплошь заставлены бесчисленными ящиками с гвоздями, шурупами, винтами, было здесь водопроводное оборудование, а на верхних полках лежали разнообразные инструменты и строительные материалы. Вдоль полок через равные интервалы висели шесты с крючками, с помощью которых можно было достать ведра и другие товары из тех, что полегче, с верхних полок. Три-Вэ прошел по проходу, по обеим сторонам которого были выставлены керосиновые радиаторы и печки всех видов и сортов. В Лос-Анджелесе не было печей, а камины имелись только в немногих домах, поэтому зимой эти приземистые печки пользовались повсеместной популярностью.

Три-Вэ прошел в недавно открытый необычный отдел магазина. У входа висела табличка: «Товары для дома». На полках и длинных прилавках можно было увидеть множество стальных и серебряных ножей, стекло и фаянсовую посуду, начиная с дешевых, ярко раскрашенных мексиканских чашек и заканчивая изделиями из первоклассного английского прозрачного фарфора. Идея создания этой секции принадлежала Баду. Отец был против.

— Где это видано, чтобы в скобяной лавке продавали хрупкий фарфор?! — кричал он.

Но вскоре с гордостью говорил о том, что «Товары для дома» приносят больше дохода, чем все остальные отделы.

Хендрик любил надзирать за работой магазина, который был его маленьким мирком, поэтому Бад отвел уголок за стеклянной перегородкой под отцовский кабинет. Войдя в этот закуток, Три-Вэ снял шляпу и пиджак, надел фуражку с козырьком и бухгалтерские манжеты. Он раскрыл толстый, в тканевом переплете гроссбух, на обложке которого крупным и уверенным, но детским почерком Бада было выведено: «Товары для дома». Три-Вэ с карандашом в руке принялся проверять колонку цифр, которые он выписал сегодня утром. Так и есть. Сумма оказалась на три цента больше, чем при первом подсчете.

Вздохнув, он поднял глаза и увидел миссис Ди Франко и ее дочь Мэри Ди Франко Таусенд, которые вошли в секцию «Товары для дома». Мэри была хорошенькой блондинкой. Одно время Бад был ее кавалером. Она помахала Три-Вэ рукой в перчатке, а миссис Ди Франко кивнула ему. Три-Вэ в ответ тоже приветственно помахал рукой. Кожа у него зудела, будто по ней ползали муравьи. Он сел так, чтобы не видеть магазин через стеклянную загородку. Но клерки и покупатели все равно его видели.

В третий раз пересчитав сумму, он отыскал еще два цента, которых не заметил при первом подсчете.

— Господи, целый день потратить ради пятака! — пробормотал он.

Неожиданно он сорвал с себя фуражку, манжеты и ушел из магазина. Направившись на платную конюшню «Пионер», он взял там напрокат пегого жеребца.

2

Желая поскорее выбраться из деловой части города, он поехал на запад, обогнул Банкер-хилл и выехал на Колтон-стрит, которая была в двух кварталах к северу от Уотер-авеню. Они с Ютой сняли маленький и дешевый домик на Уотер-авеню, но сейчас он ехал не домой. Ему хотелось вырваться за пределы застроенных домами улиц, побыть вдали от людей.

Неопределенное выражение лица, которое всегда было у него на публике, исчезло. Густые черные брови сдвинулись, лицо отразило работу ума. Он скакал по широкой и тихой немощеной улице и со стороны выглядел человеком, которого мучает какой-то скрытый недуг. Его рука скользнула по боковому карману. В нем лежало письмо, которое он получил на прошлой неделе от Бада. Сейчас мы в Лондоне, — писал старший брат. — Промозглый город! Под лос-анджелесское солнышко вернемся 16 мая. Нам страшно хочется поглядеть на тебя, познакомиться с Ютой и маленьким очередным Ван Влитом, которого она готова выпустить в мир.

Они приедут через два месяца, а Три-Вэ все еще будет в Лос-Анджелесе! Родители, Юта, да и ребенок, который должен был родиться в апреле, словно сговорились удержать его здесь. Через два месяца ему придется посмотреть в глаза Баду и Амелии. Он боялся предстоящего. Они навсегда запомнились ему такими, какими он увидел их тогда в Паловерде. Он чувствовал, что всегда будет думать об Амелии с вожделением, а о Баде — с завистью.

«Как я им покажусь, интересно? — думал он. — В свете моих великих свершений? Человеком, который вырывает у упрямой земли унции золота или зверем в стеклянной клетке, безуспешно пытающимся свести к балансу колонки цифр?»

Колтон-стрит вилась у подножия холмов. Он подъехал к чашеобразной лощине, где предприимчивый застройщик возвел шестнадцать домишек. На пяти из них висели таблички: ПРОДАЕТСЯ. Маленькие заплатки выжженных солнцем сорняков окружали дома, сухие листья горкой лежали на каждом крыльце, окна были серыми от пыли. У домишек был печальный вид девушек на балу, которые уже не надеются, что их пригласят на танец. Колтон-стрит заканчивалась тропинкой, на которой был установлен знак:

«Участки на продажу. Агентство «Райан риэлтерз» на Бродвее».

«Ничего они не продадут, — подумал Три-Вэ. — Здесь так воняет смолой».

Вдруг он спешился. Слева была лужа смолы примерно в фут диаметром. Он выпустил из рук повод пегого жеребца и уставился на эту лужу.

Для уроженца Южной Калифорнии не было ничего удивительного в этих запыленных черных смоляных выделениях на земле. И тем не менее Три-Вэ смотрел сейчас на эту лужу словно загипнотизированный. Толстый пузырь прорвался на поверхность, надулся и, сфокусировав в себе свет, будто линза, лопнул.

Местные индейцы называли эту смолу «чапопоте» и конопатили ею свои плетеные каноэ, на которых добирались по неспокойному океану до островов быстрее, чем белые люди на своих парусниках и пароходах. Испано-язычные калифорнийцы называли смолу «brea» и смолили ею плоские крыши своих домов, чтобы они не протекали в дождливое время года. Американцы знали, что эта смола — остатки испарившейся нефти, а нефть — это деньги. Но в Лос-Анджелесе до сих пор не нашли нефтяных залежей.

Три-Вэ был еще слишком мал в те времена, когда Ван Влиты погорели на оборудовании для добычи нефти, а вот Бад живо помнил состояние крайнего возбуждения, охватывавшего нефтяников, с которыми он вместе работал. Собственно, Три-Вэ довольно смутно представлял себе, что каждое воскресенье Бад двенадцать часов «пахал» на нефтеразработках Ньюхолла. Три-Вэ непосредственно не соприкасался с нефтью, но много читал о ней и слышал от людей. Вообще богатства земных недр приводили его в восторг. Сведения о нефти он жадно черпал из всех возможных источников: от нефтяников, из книг и журналов, которые выписывал с востока страны. Он проглатывал их заумную терминологию с таким же удовольствием, что и популярные романы. Он также читал газетные отчеты об открытии гигантских нефтяных месторождений на востоке. В геологическом отношении Южная Калифорния была молодым беспорядочным нагромождением скальных образований. Если человек начинал бурить эти камни, то он рисковал остаться без бура, без каната и без нефти или просверлить в земле сухой колодец. И Три-Вэ опять подумал: «В Лос-Анджелесе пока не забил ни один нефтяной фонтан».

Он огляделся вокруг, изучая рельеф местности. «Вон там когда-то текли ручьи, — подумал он и понял, что стоит на многослойных наносах. — Нефть здесь залегает выше скальных пород. Значит, она доступна».

У него не было сбережений, так как всю свою зарплату — щедрые сто долларов в месяц — он отдавал Юте. А самая дешевая буровая установка стоила около полутора тысяч... Но мысль Три-Вэ всегда двигалась большими, часто беспорядочными скачками, перепрыгивая через препятствия и таким образом преодолевая их.

Выдернув из земли шест, которым был отмечен ближайший участок, он ткнул им в лужу смолы. На поверхность медленно всплыл еще один пузырь. Три-Вэ смотрел на него, и мысль его шла все дальше. «Здесь есть нефть, — подумал он. — И она залегает не глубоко. Мне не нужен бур. Я вырою обычный колодец». Он швырнул на землю шест, вскочил в седло и ускакал назад в город. «Рой нефть, рой нефть, рой нефть», — стучало у него в голове в унисон топоту копыт пегого жеребца.

Хендрик еще не вернулся в свою контору. Три-Вэ, совершенно не задумываясь о ненависти отца, которую тот питал ко всему, связанному с нефтяным бизнесом, опустился на корточки перед сейфом, изготовленным фирмой «Тилдон энд Мак-Фарленд». Он отсчитал свою месячную зарплату. Потом лизнул большой палец и пересчитал снова. Одна бумажка оказалась лишней. Он кинул ее в сейф и закрыл его.

В агентстве «Райан риэлтерз» он не торговался. Он вообще никогда в жизни не торговался. Его ста долларов хватило, чтобы купить крохотный клочок земли в той ложбинке, но именно на этом участке находилась привлекшая его внимание смоляная лужа.

3

— Я что-то не поняла, — сказала Юта. — Что может мужчина?

— Воспользоваться киркой и лопатой.

— Нефть бурят, а не роют, — возразила Юта.

— Сенеки называли нефть лекарством от ревматизма, они именно рыли ее.

— Но это же индейцы, — с мягким упреком в голосе проговорила Юта. — Чего от них еще можно было ждать?

В тот зимний вечер сумерки опустились на город рано, и на кухне их домика горел свет. Юта закладывала деревянные щепки в печку «Гленвуд», которую она чистила утром. Она поддерживала безупречный порядок в доме. Каждый день она с удовольствием скребла, чистила и натирала до блеска пол в столовой, которая пока еще не была обставлена, в гостиной и в двух спальнях в задней части дома. Убираясь в маленькой спаленке и кухне, она неизменно что-то тихонько напевала. По ее мнению, это были две лучшие комнаты в доме. Никогда прежде она не жила — и не наводила чистоту — в доме с водопроводом.

Она пошевелила дрова кочергой, затем краем передника приподняла с горшка крышку. По кухне сразу же распространился запах тушеной баранины.

Юта была уже на последнем месяце беременности. Она и так-то была высокой крупной женщиной, а беременность сделала ее просто огромной. Выросший вес радовал ее — это означало, что под сердцем у нее растет здоровый большой младенец. Мальчик! Наследник Ван Влитов!

Она опять прикрыла горшок и повернулась к Три-Вэ, который сидел за столом, скрестив руки на клетчатой красной клеенке.

— Ты говорил о нефти? — спросила она.

Выражение лица у нее было мягким. Она еще не знала, что он говорил серьезно. Ее возражения были стандартными, снисходительно-материнскими. Она была старше Три-Вэ на два года и считала его едва ли не ребенком. Его энциклопедические познания казались ей чем-то вроде опасной игрушки. Иногда она думала, что Господь нарочно соединил их, чтобы она могла защищать Три-Вэ от его же собственных непрактичных помыслов.

— Я буду рыть, — сказал Три-Вэ. — Не вижу в этом ничего невозможного.

— То есть?

— Нефть залегает выше скальных образований. Я ставлю на кон свою жизнь. В том месте очень глубоки пласты мягкой земли. Там когда-то соединялись две реки, а это означает, что с гор нанесло много земли. Если встать в конце Колтон-стрит и посмотреть на рельеф, то картина совершенно ясна.

— Колтон-стрит? Это которая в двух кварталах от нас?

Он кивнул.

— Там я купил участок.

— Что ты сделал?!

— Там я купил участок с лужей brea.

— Brea?

— Co смолой. В этом вся суть. — Карие глаза Три-Вэ горели от возбуждения. — Именно эта смола навела меня на мысль, что там есть нефть.

— А чем ты расплатился за участок?

— Своим месячным заработком.

— Своим месячным заработком? — На круглых щеках Юты появились красные, будто от румян, пятна. Она оглядела свою уютную кухоньку таким взглядом, точно боялась, что она сейчас исчезнет. — Три-Вэ! — крикнула она. — Завтра мы вместе пойдем к агенту по недвижимости и скажем, что ты отказываешься от покупки.

— Мы этого не сделаем, — ответил он. Блеск в глазах его потух. — Завтра я начинаю копать.

— Когда? С самого утра? После работы?

— Я ухожу из магазина. Юта, это наш большой шанс!

Уперев руки в бока, она спросила:

— Шанс на что? На голодную смерть?

— Ну как ты не понимаешь?! Я буду работать целыми днями. Я хочу, чтобы колодец появился до того, как... — Он запнулся.

Юта, однако, знала, что он собирался сказать: до того, как они вернутся. После первого вечера в Лос-Анджелесе Три-Вэ больше не распространялся перед ней о своих чувствах к брату. Да это и было ни к чему. Всякий, кому свойственна ревность, распознает симптомы этой болезни и в других. А Юта сильно ревновала мужа к Баду и Амелии. Свекровь и свекор были очень добры к ней. Она очень сблизилась с доньей Эсперанцей, ибо, несмотря на явные различия, между ними было много общего. Обе рано овдовели, обе вышли замуж за мужчин, которые были моложе их, любили хорошую кухню и гордились своими питательными, тяжелыми блюдами, обе были набожными католичками и обе любили Три-Вэ. И все же каждый раз, когда Хендрик превозносил Бада, Юта с трудом удерживалась от того, чтобы не сказать что-нибудь вроде: «Между прочим, Три-Вэ тоже твой сын! Три-Вэ тоже не дурак! И именно благодаря ему ты станешь дедом!» Что же до Амелии, то старики в один голос отзывались о ней как о какой-то принцессе. К счастью, у Амелии был один существенный недостаток — бесплодие.

Юта сказала:

— Я понимаю, ты хочешь выдвинуться, отличиться. Честное слово, я тебя понимаю. Но зачем же делать это так бестолково? Твой единственный шанс на успех — работа в магазине.

— Я ненавижу бизнес, — проговорил Три-Вэ тихим несчастным голосом. — Я в нем профан. У меня нет к нему никакого влечения. Я сижу в магазине, как в клетке, и не вижу в этом ровно никакого смысла.

— Работать и зарабатывать себе на кусок хлеба — вот смысл!

— С тех пор как я уехал из дома, я зарабатывал на жизнь самостоятельно, — все еще спокойно ответил Три-Вэ.

— Дело не только в нас. Когда-нибудь этот парнишка... — она провела рукой по своему животу, — унаследует все от своего отца.

— Магазин принадлежит Баду, — сказал Три-Вэ. — И квартал тоже. Бад помог отцу создать все это. Нет, не просто помог. Он создал все это сам.

Каждый раз, когда она слышала это, Юту охватывала сильная тревога. Ей в такие минуты казалось неизбежным, что Бад вышвырнет Три-Вэ, если Три-Вэ к тому времени не уйдет сам. И куда им потом податься?

— Слушай, мне уже достаточно наговорили про твоего братца! О том, какой он умный и великий! Что за чудо в парижском платье эта твоя Амелия! — Страх подогревал гнев Юты. Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Три-Вэ, я не собираюсь говорить что-либо против твоего брата. Возможно, он умен. Но я знаю одно: твой отец постоянно твердит, что, стоит тебе только приобрести некоторые навыки, и ты станешь очень хорошим предпринимателем.

— Ему отлично известно, что я никогда им не стану.

— Тогда почему он так говорит?

— Отец славится тем, что всегда ставит на проигрышное дело.

— Слушай, не заводи меня! — сказала она, повышая голос. — Три-Вэ, не беси меня!

Юта ненавидела выходить из себя. После у нее всегда болела голова, и она терзалась совершенным грехом, ибо гнев, по ее мнению, был нарушением законов Господа. Блаженны кроткие... Но разве не нависла угроза над этим домом, над их с Три-Вэ домом? Ведь, если Три-Вэ сделает глупость и начнет копать свой колодец, бросит магазин, это будет означать, что ребенок останется без наследства. Она чувствовала, что в такой ситуации Бог не может требовать от нее кротости...

— Юта, — тихо проговорил Три-Вэ, вдавив ладони в клетчатую клеенку, — я уже все решил.

— Три-Вэ...

— Я уступал тебе раньше, — четким ровным голосом прервал он ее. — Я остался в Лос-Анджелесе, а это было ошибкой. Ты же видела, что эта работа мне не по душе. Так что не спорь со мной. Ты часто спрашивала меня, почему я такой кислый. Все, с этим покончено. Я купил участок. Работы невпроворот. Буду рыть колодец с утра до вечера. Так что, пожалуйста, не спорь.

— Я не спорю! — крикнула она.

— Мы разбогатеем!

Она чувствовала, как у нее внутри кипит и угрожающе нарастает гнев.

— И как же ты думаешь сделать нас богатыми? Ах да, совсем забыла! Выроешь колодец, как делали те вымершие индейцы, и это нас сразу осчастливит!

— Да.

— А пока ты будешь рыться в земле в погоне за сокровищами, скажи, чем прикажешь кормиться мне и ребенку?

— У тебя и у ребенка будет все, что нужно. Всегда! Я это уже обещал тебе.

— Ты и раньше кормил меня обещаниями!

— Я ведь никогда тебя не подводил, не так ли?

— Да мы женаты-то всего полгода, время еще есть!

— Юта, прошу тебя, не ссорься со мной. Пойми: корпеть над гроссбухами в четырех стенах — это не мое. Я пошел в маму и ее родных. Гарсия никогда не были торгашами и лавочниками. — Он поднял на нее глаза. Его бородатое лицо было мягким, взгляд выражал мольбу.

Эта мягкость была последней каплей. Во время ссор с первым мужем тот избивал Юту огромными, поросшими рыжим волосом кулаками. Но почему-то мягкость Три-Вэ всегда действовала на Юту сильнее, чем те побои. В ее сознании эта мягкость была проявлением аристократизма. Она пылко восхищалась аристократами, но с не меньшей пылкостью презирала их. Они были сверхсуществами, но вместе с тем изнеженными и никчемными созданиями. Они выбрасывали на ветер то, что доставалось им по праву рождения, и то, что по праву рождения принадлежало их детям. «Да, — подумала Юта, — он лишает сейчас состояния не только себя, но и нашего ребенка». При мысли об этом она почувствовала, как ее захлестнула громадная волна ярости.

Юта тяжело подступила к печке.

— Ты остаешься в магазине!!! — взвизгнула она. С этими словами она ухватила голыми руками тяжелый чугунный горшок, подняла его над головой и в такой позе замерла на какое-то мгновение, словно богиня мести. Три-Вэ поднялся со стула и протянул к ней руку. В ответ она с размаху грохнула горшок о крытый линолеумом пол.

Пар вырвался наружу. Из горшка вывалились баранина, бобы, морковь, картошка, лук. Густая подливка забрызгала Юте юбку. Чугунная крышка горшка — товар, которым гордился Хендрик, — покатилась колесом, потом упала.

Юта отпрянула. Она упала бы, если бы Три-Вэ не обхватил ее за плечи. Он крепко прижал жену к себе, ощущая ее набухшие груди и большой живот.

— Ты в порядке?

Она пыталась отдышаться. Кровь отхлынула от ее лица, губы побелели. Он чуть отстранил ее от себя, чтобы определить ее состояние.

— Пойдем, милая, тебе нужно прилечь. — Обняв Юту крепкой рукой за талию, он повел ее по узкому темному коридору. Их тяжелые шаги эхом отзывались на голых досках пола. Он помог ей лечь в их двуспальную кровать.

Она попыталась было встать, но он удержал ее.

— Отдыхай, — сказал он.

— Там надо убраться, — прошептала она.

— Лежи, я все сделаю.

Когда он вернулся в погруженную в полумрак спальню, Юта лежала на постели, раскинув ноги и вытянувшись. В руке у нее была влажная тряпка. Пятна подливки с синей юбки исчезли. Под туфли была подложена газета, чтобы не запачкать одеяло. Не поднимая головы с подушки, она сказала:

— Я так разозлилась, Три-Вэ, так разозлилась...

Он присел на краешек кровати.

— Мы лишились горшка с тушеной бараниной, вот и все.

— Так злиться — грех.

— Скажи лучше, у тебя все нормально? Нигде не больно?

— Только здесь, — сказала она и накрыла рукой левую грудь.

Он не так понял ее и встревоженно воскликнул:

— Ребенок?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, сердце. Просто я пыталась удержать тебя от неправильного решения. Я не хотела этого скандала. Каждый раз, когда я бешусь, я боюсь, что ты уйдешь.

— Я никогда тебя не брошу, — сказал он со вздохом. — Хочешь чаю?

— Потом. — Она взяла его за руку. Пальцы у нее были горячие. — Три-Вэ, ты ведь не уйдешь из магазина?

— Постарайся все-таки меня понять, Юта. У каждого мужчины свое предназначение. Кому-то суждено идти в море, другим взбираться на горные вершины, открывать новые земли. Одним — рисовать, другим писать. Меня тоже какой-то внутренний голос призывает открывать неизведанное. Я должен хотя бы попытаться.

Она сжала его руку.

— А если там нет никакой нефти? Тогда что?

Живой огонь погас в его глазах, широкие плечи опустились. Он промолчал.

— Не раскисай, — живо сказала Юта. — У тебя еще есть почти два месяца, чтобы найти ее.

— Два месяца?

— Надолго моих денег не хватит.

— У тебя есть какие-то сбережения?

— Я же выходила дважды замуж за старателей не с пустыми руками. Семьдесят один доллар и какая-то мелочь.

Его бородатое лицо оживилось, глаза загорелись теплом и лаской.

— Жена моя! — проговорил он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее. — Жена!

4

— Бред! — рявкнул Хендрик.

— Она там есть, отец, поверь мне. Я разбираюсь в геологии.

Они находились в офисе Хендрика, и стеклянные стены дребезжали. Хендрик расхаживал взад-вперед на своих коротких массивных ногах.

— Значит, «геология» и «бред» — синонимы!

— Отец, тебе помешал полковник Дин, но это еще не значит, что нельзя заработать состояние на нефти.

— Никто на нефти еще не разбогател, — тупо проговорил Хендрик.

— Как это никто? А Рокфеллер?

— Ты видел, чтобы господин Рокфеллер бурил нефть в Калифорнии? Но даже в восточных штатах его вот-вот постигнет неудача, попомнишь мои слова, — Хендрик затянулся. — Если бы твой брат был сейчас дома! Бад выбил бы из тебя всю дурь!

Гнев нахлынул на Три-Вэ, и его лицо ожесточилось.

— Мне доработать этот месяц, папа?

Хендрик остановился. Он сел за свой стол. Тяжелые щеки его мелко подрагивали, пока он пытался взять себя в руки.

— Я подниму тебе жалованье, — сказал он. — У тебя уже начало получаться.

— Каждый вечер ты дважды перепроверяешь меня.

— Да, с арифметикой у тебя туговато, но и только. Стоит тебе с головой подойти к делу, все получится, это я тебе говорю. Но у меня и другое на уме. Я думаю поставить тебя заведующим секции «Товары для дома». — Хендрик глянул через стекло на толпу утренних покупателей у заднего прилавка. — Мы привозим в Лос-Анджелес самый лучший товар для этого отдела, а у тебя всегда была аристократическая жилка.

— Мне душно в этой клетке!

К гневу Хендрика добавилась обида на то, что взлелеянное детище, лучший магазин скобяных товаров на западе Скалистых гор, уподобили тюрьме.

— Отлично! — рявкнул он. — Ты так и остался Гарсия! Все пускаешь по ветру! Сначала ты бросил Гарвард, а теперь бросаешь магазин! Я умываю руки!

— Мы будем часто видеться, — сказал Три-Вэ, пододвигая свой стул ближе к отцу. — Юта очень привязалась к тебе и маме. Мы хотим, чтобы вы тоже приняли участие в воспитании ребенка.

— С этой минуты не жди от меня поддержки. И от матери тоже.

За годы самостоятельности Три-Вэ не раз голодал, но никогда в письмах не просил у родителей денег.

— Мне нужно одно: чтобы ты отнесся ко мне серьезно.

— Покажи мне того, — возразил упрямо Хендрик, — кто может серьезно относиться к нефти!

5

Тем же утром Три-Вэ вышел из своего дома на Уотер-авеню и направился на купленный им участок на Колтон-стрит. В руках у него были лопата и кирка. Он проходил в миле от квартала Ван Влита. Ему были видны дома на вершине Банкер-хилл, где Бад выстроил изящный особняк в стиле эпохи королевы Анны. Для Амелии. Если бы Три-Вэ сейчас крикнул, то Юта, находившаяся в двух кварталах отсюда в их неказистом домике, услыхала бы его.

После разговора с отцом он переоделся. На нем теперь была рабочая одежда из вылинявшей грубой хлопчатобумажной ткани и поношенная рубаха из шотландки. Он подошел к луже brea и бросил лопату. Ухватившись обеими руками за кирку, он поднял ее над головой и с силой погрузил в поросшую сорняками землю.

Вынув кирку, он проговорил вслух:

— Давай работай!

Это было нечто вроде заклинания, которое произносилось всегда перед началом бурения на новом месте.

Откинув назад бородатую голову, он расхохотался. Это был радостный смех человека, который не думал в ту минуту о том, что ему в кратчайший срок, до приезда Бада и Амелии, необходимо достичь величия, выкопать глубокий колодец и достать оттуда состояние. Три-Вэ рассмеялся, потому что делал то, к чему был склонен по своей природе. Он намеревался открыть то, чего не видел еще ни один человек, открыть неизведанное. Он приступил к акту творчества.

6

Дождь-«саранча», как жители Лос-Анджелеса издавна называли теплые перемежающиеся весенние ливни, начался утром 5 апреля, в день, когда Юта родила мальчика. Она не доносила его несколько недель, но малыш весил больше восьми фунтов. Родильные муки у Юты, как и ее ярость, протекали бурно, но недолго. Она кричала, обливалась потом, рвала бархатные веревки, которые донья Эсперанца привязала в ногах кровати. Потом Юта издала еще один животный вопль, и донья Эсперанца, которая приняла в своей жизни множество новорожденных, на этот раз держала в руках своего первого внука.

У ребенка были длинные ножки и ручки, густой ежик черных волос, темные глаза и крохотные черные бровки.

— Он похож на Три-Вэ, — объявила донья Эсперанца. Ее обычно серьезное выражение лица сменилось улыбкой.

Хендрик первым делом назначил премию всем работникам магазина, а потом под дождем бросился к дощатому домику, чтобы гордым дедом постоять у колыбели новорожденного. Младенца спеленали в шесть слоев пеленок, которые бабушка и мать сшили ему из лучшей кантонской фланели. Несмотря на это, ему каким-то образом удавалось резво лягаться руками и ногами.

— Ну и сильный же он, — заметил Три-Вэ.

— Хороший парнишка, — согласился Хендрик. Он повернулся к сыну. — Теперь ты понимаешь, надеюсь, что я пытался тебе втолковать? Пора перестать делать глупости. Возвращайся к работе.

Почти каждый вечер после того, как Три-Вэ ушел из магазина, Хендрик приезжал в своей коляске на купленный сыном участок. Он скучал без Три-Вэ, но, будучи не в силах признаться в этой слабости, делал вид, что приезжает только за тем, чтобы в очередной раз выразить свое неодобрение его нефтяной авантюры.

— Папа, давай сегодня обойдемся без споров.

Хендрик протянул свою пухлую двупалую руку к ребенку.

— А как же твоя ответственность перед ним?

— Как ты думаешь, на кого он похож?

Хендрик боролся с раздражением на сына и радостью от знакомства со своим первым внуком. Радость одолела.

— Как две капли воды похож на твою мать, — сказал он, весь сияя. Он достал из кармана пиджака конверт и подал его Три-Вэ. — Сотня для мальчишки и сотня для его родителей.

— Спасибо, папа, но это слишком много.

— Пусть Юта распорядится ими. Она знает цену деньгам.

Личико новорожденного покраснело, скривилось, тельце под пеленками напряглось. В следующую секунду он издал резкий вопль, потом еще один.

Три-Вэ встревоженно спросил:

— Что это с ним?

— Твой сын напоминает, что голоден, — ответила донья Эсперанца. Она наклонилась и взяла младенца на руки.

Спустя некоторое время она показалась из комнаты Юты.

— Теперь можешь зайти, — сказала она.

Ребенок спал у Юты на руках.

— Как решили его назвать? — поинтересовался Хендрик.

— Чарли Кингдон, — ответила Юта.

Три-Вэ удивился. Они решили назвать мальчика Томасом, в честь дона Томаса Гарсия, которому беззаботный король подарил Паловерде.

Юта прижала маленькую головку в чепчике к своей большой круглой груди и подняла глаза на Три-Вэ.

— Так звали моего первенца, — проговорила она. Во взгляде ее была мольба.

Три-Вэ сказал:

— Чарли... А что, мне нравится. Хорошее мужское имя.

7

Всю первую неделю жизни Чарли донья Эсперанца спала вместе с ним в его маленькой спальне. Юта, которая была вынуждена подняться, чтобы растопить печку, уже через два часа после своих первых родов, теперь наслаждалась отдыхом и спокойно восстанавливала силы. Всю вторую неделю с малышом спала Мария.

Юта не могла привыкнуть к этой старухе с головой, похожей на обтянутый кожей череп. Она не доверяла индейцам. Мария говорила только по-испански, и от нее пахло какими-то незнакомыми травами. Она ходила по дому босиком и никогда не смотрела Юте в глаза своими слезящимися запавшими глазами. Хуже того, когда Мария приходила к ним, Юте становилось не по себе в собственном доме. У нее никогда не было прислуги. Она сама всю жизнь проходила в горничных, и поэтому требования у нее были очень высокие.

— Она все поливает оливковым маслом, — жаловалась Юта Три-Вэ, когда они сидели за кухонным столом и ели приготовленный Марией ужин. — Капусту недоваривает. Сколько раз я ей показывала, а она до сих пор не научилась как следует чистить раковину.

Три-Вэ оглянулся на Марию, которая стояла у печки, повернувшись к ним спиной. Ребенок в комнате закричал. Мария вышла из кухни.

— Куда это она? — настороженно спросила Юта.

— Посмотреть, что с малышом, куда же еще?

— Она испортит Чарли Кингдона.

— Она вынянчила нас с Бадом, — ответил Три-Вэ. — Мария славится своим умением успокаивать маленьких. Вот послушай.

Плач прекратился.

— Просто она приучила его кричать всякий раз, когда ему хочется на руки, — сказала Юта. Они покончили со свиной отбивной. — Пойду посмотрю, что она там делает.

Три-Вэ слышал ее быстрые шаги в коридоре, слышал, как открылась дверь спальни.

— Три-Вэ!!! — Дикий крик Юты эхом отозвался во всем их дощатом домике.

Он бегом бросился по узкому коридору в спальню. Юта прижимала к себе Чарли. Ребенок, завернутый в одеяло, пронзительно кричал.

— Что такое? — спросил Три-Вэ. — Что случилось?

— Она раздела его догола и пихала в него какую-то дрянь!

В комнате было сумрачно из-за задернутых штор, но Три-Вэ разглядел кроватку со сбившимися пеленками, среди которых темнели какие-то предметы. Он узнал амулеты старухи. Чуть в стороне лежало старое и помятое птичье перо.

— Ребенку неудобно в этих повивальниках, — по-испански заметила Мария. — Ему хочется свободы.

— Что ты с ним делала?

— Я предложила ему дорогу жизни и дорогу смерти. Когда-то мы всегда так делали с нашими младенцами.

Три-Вэ обнял Юту за талию. Она вся дрожала.

— Но мой сын не один из ваших младенцев.

Мария пропустила его слова мимо ушей.

— Он выбрал орла. За всю свою жизнь я не припомню другого такого случая. Крохе бывает трудно ухватиться за перо. — Она посмотрела на Три-Вэ глубоко запавшими глазами. — Выбор твоего сына просто невероятен! Перо орла означает, что ему суждено парить над землей.

— О чем она болтает? — спросила Юта.

— Ни о чем.

Юта крепче прижала к себе младенца, и тот заорал еще громче.

— Скажи этой грязной старухе, чтобы она больше даже близко не подходила к ребенку!

Мария, не говорившая по-английски, однако, поняла эту фразу.

— Я ухожу, — сказала она.

— Извини, Мария, — пробормотал Три-Вэ.

— Так или иначе, я все равно ничего не могу больше сделать, — сказала она тоном, дававшим понять, что сложный и, возможно, неблагоприятный узор будущей жизни малыша уже сплетен. «Ведьма», — подумал Три-Вэ, следя за тем, как Мария, собрав свои священные амулеты, положила их в кисет из кроличьей шкурки, а кисет повесила на шею. Мария, не проронив ни слова, вложила свою морщинистую, с проступавшими венами руку в ладонь Три-Вэ.

8

Юта стянула маленький животик, содрогавшийся от плача, широким повивальником, завернула ребенка в пеленку, надела на него рубашонку. Когда она закончила пеленать сына, то успокоилась. «Чарли Кингдон в порядке», — подумала она.

Даже в мыслях она называла сына полным двойным именем. Это имело отношение к ее греху. Она была Ютой Кингдон, вдовой старателя, когда этот малыш был зачат. Этого она не могла себе простить... и Чарли Кингдону тоже. До встречи с Три-Вэ она никогда не поддавалась чувственному влечению, и теперь, всякий раз глядя на плод своего греха, чувствовала, как на нее накатывается чувство вины, от которого мурашки пробегали по коже. Из зажмуренных глаз Чарли Кингдона выдавливались слезы, они текли по его маленькому красному личику. Она кормила его всего час назад и поэтому была уверена, что он не голоден. Просто он испугался и хочет, чтобы его обняли, вот и все. Вздувшиеся от молока груди Юты ныли от желания дать приют малышке, но она не обняла его, а вместо этого, завязав синие тесемки его рубашки, подумала: «Пусть выплачется».

Она знала, что должна быть строгой с Чарли Кингдоном. «Я не должна его баловать, — думала она. — Ради его же блага». Этот ребенок, зачатый, по ее мнению, в греховной горячке, сладострастен от рождения. И, решив не баловать его, она имела в виду то, что не будет приучать его к физической ласке.

Ребенок постепенно успокаивался и только жалобно и тихонько всхлипывал. Юта положила его обратно в колыбель и укрыла мягким расшитым одеяльцем. После этого она вышла из спальни, притворив за собой дверь.

Мария оставила сохнуть посуду после обеда. Три-Вэ снова ушел копать свой колодец. Напевая что-то себе под нос, Юта принялась за уборку кухни. Ей нравилось быть здесь хозяйкой.

Через несколько минут Чарли Кингдон окончательно затих.

Вообще он был очень живым ребенком и плохо засыпал. Ночью Три-Вэ проснулся от какого-то шевеления в кроватке, стоявшей в ногах их постели. Не желая тревожить Юту, он поднялся, взял сына на руки и на цыпочках прошел по коридору в гостиную. Комната была обставлена мебелью из Паловерде, которую им подарила донья Эсперанца. Это была старинная удобная мебель, которую Юта все хотела переставить по-другому. Три-Вэ сел в кресло, сиденье которого было сплетено из туго натянутых ремней. Малыш лежал у него на коленях. Он решил сменить ему пеленку и, памятуя слова Марии, не стал туго заворачивать. Потом прижал Чарли к своей крепкой груди. Ребенок ухватил его за бороду. Три-Вэ улыбнулся. Он сидел неподвижно до тех пор, пока малыш не заснул.

9

После нескольких месяцев, проведенных за бухгалтерскими книгами, поначалу каждый взмах киркой отдавался болью во всем его теле. Даже после шести недель непрерывной работы Три-Вэ все еще чувствовал слабость между лопатками.

Он снял рубашку и остался только в нижней, которая прилипла к телу от пота. Пот заливал и глаза. Нижнюю часть его лица, рот и нос, защищал от пыли платок. Он спустился уже на шестнадцать футов вниз. Здесь пары brea действовали уже одуряюще. Это была самая черная, рабская работа. Однако Три-Вэ, раньше не особенно любивший физический труд, испытывал какое-то странное удовольствие. Неудивительно, что Юту пугал его интеллект. Три-Вэ и сам не ждал, что его склонность к созерцательному покою будет навсегда побеждена деятельной, созидательной работой мозга.

Поставив кирку у стены колодца, он собрал пропитанную черной смолой землю в два больших ведра. Стенки шахты в четыре фута шириной и шесть футов длиной были сложены из бревен, и эта кладка также служила его лестницей. Поднимая тяжелое ведро, он крякнул от напряжения, рука задрожала. «Надо подкрепиться», — подумал он машинально. Нефтяные пары притупляли чувство голода, и он вынужден был сам себе напоминать о том, что пора принимать пищу. С ведром в руке он стал подниматься наверх. Остановившись, ухватился за ведро обеими руками, поднатужился и попытался перебросить его через край колодца.

Загорелые чистые руки крепко ухватились за грязные руки Три-Вэ. Ведро мгновенно стало невесомым, и, подняв голову, Три-Вэ встретился взглядом с голубыми глазами Бада.

Мысли у него сразу смешались. Бад? Но ведь сегодня только 1 мая! Они должны были приехать не раньше чем через две недели! Три-Вэ должен был найти нефть до их возвращения! Волосы у Бада на макушке, пожалуй, поредели. А этот костюм, конечно, сшит в Лондоне. В последний раз Три-Вэ видел брата в Паловерде, когда тот, обнаженный, сидел на одеялах и чистил апельсин.

— Отпускай, — сказал Бад.

Три-Вэ отпустил ведро. Сухожилия на руках Бада напряглись, словно проволока. Легким движением он вытянул ведро. Три-Вэ выбрался из колодца на землю.

Не обращая внимания на то, что рабочий костюм Три-Вэ был весь в смоле, Бад обнял брата. Это мужское объятие вышло несколько неуклюжим, но увлажнившиеся глаза Бада горели искренней любовью. Три-Вэ тут же забыл о своем соперничестве, забыл свою ревность, забыл про планы встретить старшего брата открытием залежей нефти. «Семь лет, — пронеслось в голове у Три-Вэ. — Семь лет!» Он тоже обнял Бада за плечи. В это мгновение встречи любовь Три-Вэ была чистой и ничем не замутненной.

— Я ждал тебя через две недели, — сказал Три-Вэ, когда они наконец разомкнули объятия.

— Мы заказали билеты на пароход, который отходил раньше. Не терпелось взглянуть на Чарли Кингдона. Хорошего мальчишку заимел!

— Хорошего, правда?

— Точно!

— Когда вы приехали?

— Утренним поездом. Со станции прямо к тебе.

— Значит, Амелия... — медленно проговорил Три-Вэ, чуть омрачившись, — сейчас с Ютой?

— И с твоим сыном. Пожалуй, уже пора обедать. Старина Чарли Кингдон заорал, и женщины уединились с ним, а я подался к тебе.

Бад перешагнул через горку черной от смолы земли и спустился в колодец. Оттуда донесся его голос:

— Ты настоящий крот, Три-Вэ! — Он поднялся наверх со вторым ведром. — Держи, — сказал он и добавил: — А тебе, случаем, не приходилось слышать о такой новой штуке, как бур?

Ироничный тон Бада тут же перенес Три-Вэ в детство. Он словно похолодел, хоть и пожалел об этом.

— До нефти осталось копать совсем немного, — сказал он.

Бад присел на сложенные одна на другую доски и раскрыл кузовок с едой, принесенный Три-Вэ на работу.

— Что там у нас, ну-ка?

— Только хлеб и сыр.

— Я люблю хлеб с сыром. Меняю на выпивку. — Бад достал из кармана серебристую фляжку и отвинтил крышку. — Скотч, — сказал он. — За Чарли Кингдона Ван Влита! — Бад сделал большой глоток и протянул фляжку Три-Вэ.

— За Чарли, — сказал Три-Вэ, взяв нагретую телом брата флягу, и влил в себя немного виски.

Бад разломил сыр и кусок побольше отдал Три-Вэ, затем положил свою долю на ломоть свежего белого хлеба, испеченного Ютой.

— С чего ты взял, малыш, что здесь есть нефть? — весело спросил Бад, но лицо у него было серьезным. Он напряженно ждал ответа.

Никто, даже Юта, не спрашивал об этом Три-Вэ.

Он задумчиво жевал свой сыр.

— За последние семь лет я узнал больше, чем за всю свою жизнь. В основном из области геологии. Ну, ты знаешь, что это такое. Геология позволяет узнать, как формировались горы и долины, рождались реки. В том числе земляные пласты. Как появились в том или ином месте залежи минералов, угля, нефти. Ты знаешь, Бад, что представляет собой нефть?

— Похоже, сейчас узнаю.

— Там, где мы сейчас с тобой стоим, раньше не было твердой земли, — сказал Три-Вэ. — Материки сформировались многие миллионы лет назад, но их очертания существенно отличались от современных. К примеру, все это, — он повел рукой вокруг, давая понять, что имеет в виду весь бассейн реки Лос-Анджелес, — было скрыто под водами Тихого океана.

— Ты просто строишь предположения? — спросил Бад. — Или знаешь наверняка? И если знаешь наверняка, то откуда?

Три-Вэ положил на газету несколько предметов с въевшейся в них пылью. Затем поднял один из них, который оказался окаменевшей раковиной.

— Сегодня я нашел вот это. Примерно в пятнадцати футах ниже уровня земли. — Он провел грязным пальцем по раковине, вдоль ее рельефных завитков. — Видишь? Это моллюск. Он жил и умер задолго до того, как человек научился ходить на двух ногах прямо. Вот из таких моллюсков и получилась нефть. Миллиарды крохотных морских существ осели на океанское дно и смешались с тиной и илом.

— Почему же в Лос-Анджелесе и вокруг него до сих пор скважины только сухие? — спросил Бад, и Три-Вэ вспомнил о том, что его прагматичный брат всегда интересовался каким-либо предметом сразу с точки зрения его возможного использования.

— Не знаю. Наверное, бурили не там, где нужно.

— Может, весь фокус в том, что нужно не бурить, а рыть голыми руками? — вновь иронично спросил Бад.

— Здесь наносы образуют очень глубокий пласт, — упрямо проговорил Три-Вэ, не желая признаваться в том, что он просто не может себе позволить буровую установку. — Нефть лежит выше образований вулканического происхождения.

— И зарядка к тому же хорошая.

Три-Вэ покраснел, усилием воли сдерживая свой гнев. Он вел себя как ребенок.

— А ты чем занимаешься? — спросил он, пытаясь скрыть свою обиду, впрочем, неудачно.

Бад улыбался.

— У меня был первый в жизни отпуск, Три-Вэ. К тому же отец писал мне ежедневно и спрашивал о том о сем, чтобы я не расслаблялся. Он возложил на меня миссию вправить тебе мозги.

— Можешь не стараться.

— Ты спросил про мои дела, не забывай. Сейчас мы говорим обо мне, а не об отце, который упустил из виду две вещи. Во-первых, мне всегда нравились азартные затеи, которые, впрочем, вряд ли можно назвать очень уж азартными, потому что я не умею проигрывать. Для меня ничего нет страшнее проигрыша. Поэтому я выигрываю. Я вынужден это делать. И во-вторых, отец позабыл про то, что нефтяной дух не выветривается из человека, а ведь я старый нефтяник.

— Это верно, я забыл. Ты работал на промыслах в Ньюхолле. — Три-Вэ смущенно покраснел. А он напыщенно втолковывал Баду, что такое нефть. Да, славно же он выглядел со стороны! — Я тут перед тобой разыграл ученого профессора. По-дурацки получилось, верно?

— А это как раз третье во мне, что отец также упустил из виду. Я люблю науку. Так что, Три-Вэ, не красней. Помнишь, когда-то я помогал отцу в его затее с буровым инструментом? Я ловил каждое слово бурильщиков. Но никогда и ни от кого не слыхал, что на этом месте когда-то был океан. Я торчал в Ньюхолле и, конечно, не мог не знать, что окаменелости указывают на наличие нефти, но никто никогда не объяснял мне связи между ними и нефтью. — Он пнул носком лакированного ботинка пропитанный смолой холмик земли. — Смола всегда была верным признаком. Так что перед тобой стоит человек, который не прочь войти в долю в твоей затее с нефтью. Давай для начала купим бурильную установку, что скажешь?

У Три-Вэ от изумления открылся рот. «Купим бурильную установку?! — подумал он ошалело. — Мы купим?!»

— Тебе нужен компаньон, — сказал Бад. — Я знаю, что тебе бур не по карману.

В первое мгновение Три-Вэ испытал настоящий триумф, он торжествовал. Бад, практичный Бад поверил в него, принял его всерьез. Не один Хендрик называл Три-Вэ безумцем. Жители ближайших домов любили гулять по Колтон-стрит, и до Три-Вэ частенько долетали их смешки. Он никак не мог привыкнуть к этому. И то, что Бад, его удачливый в бизнесе старший брат, поверил в него, вновь наполнило Три-Вэ теплым чувством к нему. Но он тут же вспомнил об Амелии. И понял, что не сможет принять предложение Бада. «Я не могу взять в напарники человека, соблазнившего девушку, которую я любил, казавшуюся мне такой юной, что я не смел заговорить с ней о своих чувствах! Как я могу взять в напарники человека, к которому испытываю жгучую ревность и над которым я должен доказать свое превосходство?»

— Спасибо за доверие, но...

— Да ладно тебе, Три-Вэ, я серьезно.

— И я тоже. Я должен сделать это сам.

Бад подобрал серебристую фляжку и долго изучающе смотрел на Три-Вэ. Потом он бросил фляжку на кузовок. Серебро звякнуло о жесть. Три-Вэ опустил глаза и увидел, что на фляжке выгравированы три буквы В.

— Я не знал, что это мне, — проговорил он. — Спасибо.

— De nada.

— Бад, ты единственный человек, поверивший в меня! Для меня это много значит.

— Мы станем компаньонами, — беззаботно сказал Бад. — Вот увидишь. — Он встал, отряхивая хлебные крошки со своего дорогого костюма. — Мой племянник, должно быть, уже покончил с обедом. Пойдем-ка в дом.

«Амелия...» — подумал Три-Вэ и судорожно сглотнул. Свидание с ней, когда бы оно ни произошло, причинит ему боль. Как он предстанет перед ней в таком виде? Весь в смоле, в грязи, неудачник, над которым все смеются?! «На следующей неделе, когда забьет нефтяной фонтан, я смогу посмотреть ей в глаза», — подумал он, но тотчас понял, что эта мысль — всего лишь смешение ребяческой надежды и попытки уйти от неизбежного.

— Мне надо возвращаться к работе, — сказал он. — До темноты осталось совсем немного.

— Довольно тебе, — тихим, не своим голосом проговорил Бад.

— Что? — не понял Три-Вэ.

— Это я у тебя должен спросить — что?! Это ты мне ответь — что?! Почему ты уперся и не идешь домой? Что, так трудно преодолеть это расстояние? Или ты так занят своей кротовьей работой, что не можешь уделить даже полчаса своего драгоценного времени, чтобы поздороваться с моей женой?

Три-Вэ поморщился. Он и представить себе не мог раньше, что эти слова Бада, сказанные тоном собственника, отзовутся в нем такой сильной болью. «Моя жена».

Бад стоял, чуть расставив ноги, согнув руки в локтях и сжав кулаки. Это была боевая стойка, которую старший брат раньше никогда не принимал перед Три-Вэ. С самого детства Три-Вэ считал Бада своим сильным и грозным защитником. Но теперь перед ним стоял не защитник, а человек, которого не стоит злить. И все же он сдался не потому, что испугался Бада. Он сдался из-за этих слов: «Моя жена». Амелия принадлежала Баду, и это было непреложным фактом. Может, это и к лучшему, что она увидит Три-Вэ в таком виде. Так по крайней мере то страстное желание, которым он томился, не будет иметь опасных последствий.

Он стал медленно натягивать полинявшую шерстяную рубашку.

Бад резво зашагал по Колтон-стрит, вдоль которой стояли дома на продажу, взбежал вверх по Паттон-стрит. Две девчушки в детских фартучках играли в орлянку. Увидев Три-Вэ, одна из них подтолкнула локотком подружку, и обе захихикали. Когда они свернули на Уотер-стрит, Бад взял младшего брата за руку.

— Повторять не буду, — сказал он тихо и жестко, — так что слушай, и слушай внимательно. Моя жена многое пережила в Лос-Анджелесе, и я обещал ей — и себе тоже, — что тот, кто ее обидит или скажет что-нибудь против нее, станет моим врагом.

«Я любил ее еще до того, как ты с ней познакомился», — захотелось сказать Три-Вэ, но язык у него словно распух, и он не мог ничего выговорить.

Парадная дверь маленького дощатого домика распахнулась. На крыльце показалась Юта с Чарли на руках.

— Мы давно вас ждем! — крикнула она возбужденно. — Я поставила кофе. Живее, Три-Вэ! Взгляни на подарки. Такая красота! Мы с Амелией очень подружились.

На ее круглом лице играла теплая и искренняя улыбка.

10

Женщины были в гостиной. На полу везде валялась оберточная бумага, а на примитивных, грубо сколоченных столах и стульях лежали раскрытые коробки.

Амелия стояла у окна. Она сняла жакет и осталась в белой английской блузке из прозрачной ткани, на которой были точно такие же изящные складочки, как и на ее детских летних платьицах, запомнившихся Три-Вэ. Она была все такая же хрупкая и утонченная, с той же горделивой осанкой. Но волосы уже не ниспадали до талии, как он помнил. Она не носила прическу валиком, популярную у местных матрон. Ее волосы цвета топаза свободно падали вниз, а несколько прядей по бокам подчеркивали ее высокий лоб. «Она все та же, — с облегчением подумал Три-Вэ. — Не огрубела. Да и что могло бы повлиять на нее? Душная атмосфера Лос-Анджелеса? Бад?»

— Три-Вэ!

— С приездом, Амелия, — отозвался он.

— Это ты! Но борода изменила тебя до неузнаваемости! — В ее глазах он не уловил выражения презрительной насмешки, только легкую радостную улыбку. — Ты стал настоящим мужчиной, Три-Вэ.

— Годы, годы... — проговорил он и замолчал, потом добавил: — Твои письма приходили ко мне тогда, когда отвечать было уже поздно. Извини.

Она писала ему до и после замужества. Донья Эсперанца переправляла ему ее письма. Но он был не в силах заставить себя ответить хотя бы на одно из них.

— Ты все такой же, — сказала она и рассмеялась. — Три-Вэ, ты краснеешь!

Бад подошел к ней.

— Я поцеловал мою новую сестру, — весело проговорил он. — Теперь твоя очередь, братец.

— Амелия не хочет, чтобы ее всю измазали смолой, — ответил Три-Вэ.

Бад устремил на него тяжелый ледяной взгляд.

Три-Вэ никогда не только не целовал Амелию, но даже не держал ее за руку. Будучи уверенным, что, исполнив приказание Бада, он только испортит всем настроение, Три-Вэ наклонился к щеке Амелии, стараясь не запачкать ее. Когда же он приник к этой нежной и теплой коже, от которой исходил аромат цветов, неуловимо и возбуждающе знакомый, он испытал потрясение. Шок. На какое-то мгновение ему показалось, что он вместо Бада лежит в sala с обнаженной девушкой, белое тело которой притягивает к себе солнечный свет. Он быстро отшатнулся от нее. Эта реакция была мгновенной.

Он услышал добрый, материнский голос Юты:

— Иди умойся, Три-Вэ.

Он намылил лицо и руки новым куском красного мыла «Лайфбой», долго и тщательно пытался выковырять грязь из-под ногтей. Потом отыскал коробочку, где у него хранились воротнички, нашел один новый и белый, надел хороший костюм из черного сукна, купленный на зарплату, полученную в магазине отца. Расчесал влажные черные волосы и бороду. Теперь он выглядел неплохо.

Из кухни разносился по дому густой аромат кофе. Все сидели за столом и весело смеялись, когда он вошел.

Амелия с улыбкой посмотрела на него.

— Три-Вэ, помнишь, ты рассказывал мне о фанданго? Мы уже два раза устраивали это в Паловерде. — Она повернулась к мужу. — Бад! Устроим третий, в честь Юты и Три-Вэ, а?

— Что такое «фанданго»? — спросила Юта.

— Это старинный испанский танцевальный вечер, — объяснила Амелия. — Сейчас все помешались на «Рамоне» и называют фанданго любые танцы, но донья Эсперанца научила меня, как это делается по-настоящему. Мы зажарим целиком быка, а Мария и другие индейцы приготовят остальные блюда. Потом мы будет разбивать cascarones[21] и танцевать старинные танцы.

Три-Вэ, прислушиваясь к увлеченному рассказу Амелии, не знал, как определить испытываемые им чувства. Он вновь ощутил присущую ей жизненную силу, которая пленила его давным-давно, но в то же время не узнавал в ней гордую девочку, которой было ненавистно все в Лос-Анджелесе.

А теперь она говорила:

— Юта, Три-Вэ уже показывал тебе Паловерде? Мы с Бадом кое-что там отремонтировали. Лучше места для устройства фанданго и не найти. Мы наденем старинные костюмы, которых полно у доньи Эсперанцы. Платья с высокой талией, костюмы с серебряными пуговицами! Я уверена, что там есть вещи, которые подойдут тебе и Три-Вэ. У доньи Эсперанцы есть красивые шали и кружевные мантильи. Мы позовем старых друзей Три-Вэ, Чо и Люсетту Ди Франко, Бейдера и Мэри Таунсенд, Ору Ли и Тима, Боствиков, одним словом, всех! Три-Вэ, Юта одним махом перезнакомится со всеми твоими друзьями.

Все эти люди, разумеется, не были его старыми друзьями. Это были друзья Бада. Но Три-Вэ понял, что это просто жест великодушия со стороны Амелии, которая хочет представить обществу Юту. Не надо покупать дорогих новых костюмов, не надо беспокоиться о всяких формальностях.

— Вы же только приехали, — неуверенно проговорил он.

— Но уже заметили, что лежит у Юты на руках, — добавил Бад, соглашаясь с сомнением Три-Вэ по поводу вечера.

— Юта, — заговорщическим шепотом обратилась Амелия к жене Три-Вэ, — теперь ты видишь, какие скучные эти братья Ван Влиты?

Юта издала короткий смешок. Женщины улыбнулись друг другу. «Они поладили», — с облегчением и радостью подумал Три-Вэ.

— Это все так грандиозно для меня, — сказала Юта. — Можно мне будет принести туда Чарли Кингдона?

— А что, по-твоему, будет у нас гвоздем всей программы? — вопросом на вопрос ответила Амелия. — Демонстрация публике нашего Чарли! Он просто прелесть! — На какую-то долю секунды печаль промелькнула у нее на лице, но она тут же снова улыбнулась. — Значит, решено. У нас будет вечер всех трех поколений рода Ван Влитов.

11

— Как я с ними со всеми буду знакомиться? Мне страшно, — призналась Юта, убирая со стола на кухне после ухода Бада и Амелии. — А знаешь, я думала, она будет смотреть на меня свысока. И он тоже. А оказалось, они так доброжелательны.

— Я же говорил тебе.

— Бад... он чертовски обаятелен, правда? Входит и сразу начинает всем командовать, всех заставляет плясать под свою дудку... в хорошем смысле, конечно. — Тарелки застучали об эмалированные стенки таза для мытья посуды, за ними туда полетели ложки и вилки из большого серебряного столового сервиза, купленного Бадом и Амелией в Лондоне для свадебного подарка Юте и Три-Вэ.

«А я так ничего и не послал им, — подумал Три-Вэ. — Даже просто привета».

— А она такая миниатюрная! Казалось бы, такие деньги, а на ней простые старые туфельки. Впрочем, когда говоришь с ней, забываешь обо всем. Она... она прямо как золотая жилка. Понимаешь, что я имею в виду? Жилка никогда вся не видна, сверкает только маленький кусочек. Вот и она не стала хвастаться своими путешествиями и красивым новым домом. Мы почти все время говорили про Чарли Кингдона. Ты видел? Она же просто влюбилась в него! — Юта повернулась к Три-Вэ. — Я заметила, что она тяжело переживает свою бездетность. Бедняжка! Они женаты уже больше шести лет, теперь уж она вряд ли родит.

Эта проявленная Ютой жалость была напускной, но в ее голосе не чувствовалось злорадства. Она вновь отвернулась к тазу с мыльной водой.

«Значит, — подумал Три-Вэ, — именно бесплодие Амелии делает возможным для Юты смириться с ее социальным статусом, ее богатством и личным обаянием. До тех пор, пока Юта сохранит свои позиции как единственный поставщик наследников для Ван Влитов, все будет хорошо». Он стал рассматривать свои черные от смолы ногти на пальцах. «А я чем лучше? Женское горе Амелии позволяет мне считать, что она на самом деле не принадлежит Баду».

— А знаешь, Три-Вэ? У меня никогда не было подруги, хотя всегда хотелось иметь ее, — с грубоватой застенчивостью проговорила Юта. — Думаю, мы с Амелией станем настоящими друзьями.

Вдруг Три-Вэ сказал:

— Бад предложил вложить деньги в мой участок.

Юта тут же обернулась к нему, рот ее изумленно искривился, она держала в мыльной руке чашку, с которой на линолеум капала вода.

— В твой участок? То есть ты хочешь сказать, что он поверил в тебя? Поверил в том, что там есть нефть? — Тон, которым она произнесла эти слова, говорил о том, что сама она до сих пор совершенно в это не верила.

— Похоже.

Это сообщение произвело на Юту большое впечатление. Брови у нее удивленно поползли вверх. Она не раз слышала от Хендрика о том, какой проницательностью в делах отличается Бад.

— Сколько? — спросила она.

— Достаточно для того, чтобы хватило на буровую установку, — ответил Три-Вэ. — Но я ему отказал.

— Правильно, — сказала Юта. — Нам не нужны его деньги.

Юта, как и он, хотела успеха как бы в противовес успеху Бада, а не благодаря ему. После этих слов Три-Вэ проникся теплым чувством к жене.

— Если все-таки надумаешь взять его в компаньоны, не давай больше десяти процентов.

— Нет, я ему уже твердо отказал.

— Ты правильно поступил.

Три-Вэ подошел к низкому шкафчику, сел на корточки и достал бутылку виски.

— Ты уже не передумаешь?

— Нет.

Он вышел с бутылкой из дома и уселся на ступеньках заднего крыльца. Наступал вечер, низкое солнце проглядывало между высокими камедными деревьями и эвкалиптами, которые фермеры завозили из Австралии для защиты посевов от ветра. Он встряхнул бутылку и сделал глоток. За годы старательства у него время от времени случались загулы. В шумных пирушках он безуспешно пытался утопить свои плотские страсти.

Он даже не думал о том, что Бад и Амелия могут любить друг друга. Бада он вообще считал не способным на такое чувство. А если предположить, что Амелия, благородная, умная, утонченная Амелия, может испытать чувство любви к человеку, которому совершенно чужды глубокие переживания... Нет, думать об этом было слишком больно.

Он попытался разобраться в чувствах, которые испытал, прикоснувшись губами к ее щеке. Они смутили и удивили его. Они с Ютой уже возобновили супружеские отношения, прерванные на время беременностью и родами. Однако он почувствовал страстное влечение к Амелии, влечение, вызванное долгим воздержанием. Его опьянили вкус и шелковистость ее кожи, которой он никогда прежде не касался и почувствовал, только поцеловав Амелию.

На город наплывал серый туман, а вместе с ним и сумерки. Три-Вэ прикончил бутылку, глядя в темноту и представляя, как занимается любовью с женой брата. Когда он наконец вернулся в дом, Юта помогла ему пройти по коридору через кухню в их спальню и уложила в постель. Вместо подушки она подложила под жесткий валик полотенце и стянула с него ботинки. Он был пьян в стельку.

Глава десятая

1

В мае на город с моря наплывает ночной туман, поэтому рассветы всегда пасмурны. В субботу 7 мая солнце, как обычно, выглянуло поздно. Но к половине третьего его жаркие лучи уже вовсю припекали открытые экипажи, которые теснились на широкой улице на северо-западной окраине города.

Бад нанял поливальную телегу, чтобы прибить поднимавшуюся столбом пыль, когда приглашенные мужчины будут верхом подъезжать к экипажам, приветствуя женщин. Гости приехали целыми семьями, и девушки, которые еще не выезжали в свет, были очень возбуждены и нервно хихикали под кружевными зонтиками от солнца. Их старшие сестры кокетничали с молодыми людьми, сидевшими верхом на лошадях. На родственниках и испаноязычных друзьях доньи Эсперанцы были их обычные черные платья. Американки же были разряжены в пух и прах: платья с узкими корсажами из набивного ситца, расшитые блузки, широкие длинные юбки с кружевной каймой по подолу, юбки а-ля Кармен, смело открывающие хорошенькие ножки. На ком-то было домотканое платье, имевшее такой вид, будто его перевезли в сундуке через весь материк. Белые платья Соноры, кринолиновые юбки, мантильи с черным кружевом, расшитые веселыми узорами шелковые шали. У многих женщин были прически валиками с воткнутыми в волосы высокими испанскими гребнями.

Мужчины были в костюмах пастухов-вакеро: короткие расшитые куртки с серебряными пуговицами, узкие бриджи для верховой езды, шляпы из шерсти викуньи с широкими полями и плоским верхом. Звенели шпоры. Слышались голоса:

— Ба, дон Бенито!

— Мое почтение, дон Энрике!

— Здравствуйте, донья Амелия! Надеемся прекрасно провести время на вашей гасиенде!

Мало у кого из приглашенных в жилах текла испанская кровь, разве что у пожилых, одетых в черное женщин. От калифорнийских испанцев происходили, пожалуй, только Ван Влиты, смуглые Боствики, Голды и еще кое-кто. Но среди них не было ни одного человека с испанской фамилией.

Мужчины подъезжали верхом к коляске Амелии и тепло приветствовали ее. Она представила им Юту, а донья Эсперанца с гордостью приподняла вверх Чарли. Женщины привстали в своих экипажах, вслух выражая восхищение темноволосым малышом и поздравляя Амелию с возвращением домой из Европы.

Три-Вэ — на нем был расшитый серебром костюм дона Винсенте — сидел на взятой напрокат кобыле и наблюдал за тем, как сердечно приветствуют Амелию окружившие ее гости. Он никак не мог себе представить, что всего семь лет назад она была жертвой всеобщей людской жестокости. Впрочем, он хорошо знал Лос-Анджелес. Отличительной особенностью этого города было то, что его население постоянно увеличивалось за счет непрекращающегося притока новых поселенцев. Здесь никто не желал оглядываться в прошлое, все жадно вглядывались в будущее. Прошлое забывалось. Большой скандал не оставлял темного пятна на личности человека, а напротив, придав известности, казалось, облагораживал его облик, как лак подчеркивает красоту портрета. То же самое случилось и с Амелией Ван Влит.

Пока шумное сборище поджидало опаздывающих, кто-то заиграл на гитаре, а две племянницы Марии стали разносить среди мужчин холодное пиво. Женщинам предлагали лимонад со льдом в звонких бокалах.

Бад в расшитом серебром костюме вакеро, с повязанным вокруг узкой талии малиновым поясом, подъехал с Чо Ди Франко к головному экипажу.

— Юта, — сказал он, — позволь представить тебе моего друга, негодяя и хулигана Чо, пардон, дона Чо Ди Франко. Видишь, Чо, кто там лежит на коленях у мамы? Это Чарли. Дон Карлос!

— Донья Эсперанца, какой у вас славный внук! — сказал Чо.

Юта так и светилась счастьем. На ней было бирюзовое шелковое платье, подаренное донье Эсперанце сорок лет назад ее первым мужем, пожилым врачом-шотландцем. Платье, расшитое черным узором, было с кринолином, из рукавов с буфами выглядывали пухлые округлые руки Юты. До сего дня Юта была представлена только давнишним подругам доньи Эсперанцы. А этот вечер был вратами в новый мир, в который она так стремилась попасть. Она знакомилась с известными в городе людьми, фамилии которых обессмертили названия кварталов Лос-Анджелеса и газетные статьи, и никто из них не смотрел на Юту свысока. Ее круглые щеки горели радостным румянцем.

Наконец подъехали два последних экипажа, которых все ждали: легкая двухместная коляска и ландо. Бад приподнял свою широкополую шляпу:

— Vamonos, сеньоры и сеньориты, — крикнул он, перекрывая общий шум. — Поехали!

Мужчины пришпорили коней, экипажи выстроились в неровную линию и, поднимая к небу клубы пыли, выехали с политой водой широкой улицы на узкую, изрезанную колеями полевую дорогу. По сторонам желтела дикая горчица. Высохшее поле кудрявилось нежно-зелеными побегами ячменя. На плантации сельдерея китайцы-рабочие наблюдали из-под своих шляп-кули за проезжающей процессией.

Впереди ехали мужчины. Три-Вэ немного приотстал от них. Остановившись, он достал свою новую серебряную флягу и сделал долгий глоток. Меньше всего сейчас он хотел двигаться в этой праздничной кавалькаде к Паловерде. Мужчины наблюдали за ним, обменивались взглядами, удивленно приподнимая брови. Три-Вэ вызывал если не всеобщий смех, то всеобщие улыбки. Он все еще не докопался до нефти, а между тем пары смолы стали настолько тяжелыми, что он перестал спускаться в колодец. Он придумал бурить заостренным на конце стволом эвкалипта. Спустившись вниз примерно наполовину, он начинал вращать бревно до тех пор, пока земля внизу не вспенивалась. Спустившись еще на пятьдесят футов, он волок наверх ведра с вязкой ядовитой землей. Он решил, что сможет пробурить колодец без специальных инструментов. И это в Лос-Анджелесе, где, как всем известно, нефти не было и в помине! Со стороны это выглядело, разумеется, забавно.

Бад приотстал от остальных и поравнялся с братом.

— Ты, малыш, кажется, что-то неправильно понял. Это не похороны, а фанданго.

— Я не люблю вечеринки, — ответил Три-Вэ. — Не забывай об этом.

— Попытаемся все-таки забыть, и может, ты нас всех удивишь и тебе понравится, — с улыбкой сказал Бад. — Ну-ка, давай обгоним остальных.

Меньше всего сейчас Три-Вэ хотелось разговаривать с братом. Однако выхода не было. Они пришпорили коней. Бад молчал до тех пор, пока смех, ржание лошадей и звуки гитары не остались далеко позади.

— Буровая установка, — сказал он наконец. — Ты об этом думаешь?

— У меня и без нее неплохо получается.

— Будет тебе, Три-Вэ. Я ведь не глухой и не слепой. Я знаю, как ты там надрываешься. Он помолчал, потом сказал:

— Ты взял кредит в банке, чтобы купить досок.

— Кто тебе рассказал?

— Исахар Клейн. Я как-то зашел к нему в банк, и он посвятил меня в твою тайну. Спросил, смогу ли я поручиться за тебя. Я, разумеется, дал гарантию.

А Три-Вэ думал, что он убедил банкира, прочитав ему лекцию по геологии! Лошадь его споткнулась, он едва не свалился с седла и поэтому вынужден был ухватиться за переднюю луку.

— Почему ты это сделал?

— Да я знаю, что ты вернешь ему долг. И потом, ты ведь мой родной брат, малыш.

— Я тебе больше не малыш! — рявкнул Три-Вэ. — Я взрослый человек и не нуждаюсь в благотворительности!

— Ну хорошо, хорошо! Как насчет прямого делового предложения? А, взрослый человек? Давай будем рыть колодец вместе?

— Зачем тебе это? — Три-Вэ понимал, что все это глупость, какой-то абсурд. Бад, тот самый Бад, в пику которому он хотел самоутвердиться, поручился за него в банке, тем самым, в сущности, именно он одолжил ему деньги. Он понимал всю ребячливость своего гнева, но не смог удержаться от того, чтобы не выкрикнуть: — Значит, ты собираешься помогать мне в моих маленьких затруднениях? И думаешь, что это даст тебе право дразнить меня?

— Остынь, Три-Вэ, остынь.

— Тогда скажи: зачем тебе это?

Бад посмотрел вдаль и нахмурился, словно пытаясь осмыслить вопрос брата или свой ответ. Потом сказал:

— Я уже говорил. Из меня не выветрился нефтяной дух. Нефть у меня в крови. Вот так.

На тропинку упала тень скалы. Три-Вэ вытер влажный лоб и достал из кармана фляжку.

— Может, все-таки подождешь до вечера? — сказал Бад.

Три-Вэ удержался от резкого ответа, но сделал долгий глоток. Скала холма окончательно отделила их от общей процессии. Вместо извинения Три-Вэ сказал через минуту:

— Спасибо тебе, Бад, что ты организовал этот вечер. Юта нарадоваться не может. И спасибо, что поручился за меня.

— Но ты все еще не хочешь видеть меня своим компаньоном?

— Просто я предпочитаю работать один, вот и все.

Они придержали коней, дожидаясь остальных. Бад молчал. Три-Вэ, скосив на брата глаза, увидел на его лице печаль. Он никогда прежде не видел Бада печальным и поэтому решил, что, наверное, ошибся, неверно понял выражение его лица.

2

В последний раз он был в Паловерде в тот далекий день, когда сбежал из дома. Он знал, что Бад превратил гасиенду в виллу, но от этого ему было еще тяжелее на душе. Они еще не доехали, а он уже осушил свою фляжку.

Над черепичной крышей ранчо курился ароматный дымок. В специальной яме всю ночь пеклась туша быка. Амелия и ее слуги — Лию-повар, его толстая жена Хуанита и горничная Бриджет — два дня украшали внутренний двор гасиенды. Карнизы были оплетены ветвями дикой сирени, которые немного завяли на солнце, плющ обвивал столбики галереи, а кроны пальм образовывали нечто вроде беседок, где в тени могли посплетничать пожилые женщины и полюбезничать юные парочки. Высокий ручной работы мексиканский канделябр, который Амелия позаимствовала у доньи Эсперанцы, был украшен весенними цветами из собственного сада Амелии.

Вдоль правой стены галереи на нитках висели pinatas, фигурки животных, сделанные из яркой цветной бумаги, в которых были спрятаны подарки. Во внутреннем дворе расстелили кусок холста, на котором позже предполагалось устроить танцы. Здесь же стояли наготове гитарист и два скрипача. На них была свободная белая одежда, такая, какая была на музыкантах в старину, во времена испанских католических миссий. Падре завлекали и соблазняли новообращенных музыкой, а потом надевали на всех индейцев эти бесформенные, грубо сшитые белые одежды.

Длинные столы на козлах были накрыты лучшими скатертями, какие нашлись у доньи Эсперанцы и Амелии. Слуги разносили красное вино и лимонад. Три-Вэ сел поближе к бутылкам с aguardiente, местным бренди. Он пил, потому что был неудачником, потому что над ним смеялись. Он пил, потому что на Амелии было белое кружевное платье, плотно облегающее ее изящную фигурку с оголенными плечами, которые, казалось, притягивали к себе свет. Он пил, потому что, представляя его незнакомым людям, она улыбалась. Он осушил одним махом стакан, потому что она положила свою руку ему на плечо, на расшитое серебром плечо костюма, которым гордился его дед. Он пил, потому что гости — как мужчины, так и женщины, — смеялись и называли его доном Винсенте, а некоторые интересовались, как продвигается у него работа. Он пил, потому что Паловерде принадлежало Балу.

И тем не менее он не был пьян. После некоторой дозы спиртного у него на глазах появлялись красные прожилки, и он хуже видел. Но он не был пьян, когда сидел рядом с Ютой на лавке и ел пропахшую дымком жареную говядину. Если бы он был пьян, то не смог бы объяснить своей жене секреты приготовленных традиционных блюд. Как бы он смог рассказать о больших блюдах с кулебякой, залитой сметаной, на поверхности которой плавится и пузырится сыр? Как сумел бы описать ей кусочки свинины в горячем наперченном соусе, запеченные в бархатном тесте и обернутые кукурузными листьями? Если бы он был пьян, то не смог бы объяснить все так складно.

Мария черпала жареные бобы огромной железной ложкой, которая, как она всем говорила, шамкая беззубым ртом, принадлежала еще ее бабке в те времена, когда Паловерде только строилось. Бад переводил на английский слова старухи, и ее испанский смешивался в голове Три-Вэ со смехом Бада. «Это какой-то фарс, — думал он. — А ведь когда-то здесь жили наши предки, его и мои».

Мария наклонилась к нему с блюдом, пахнущим чесноком и сыром.

— Бобы, дон Винсенте?

— Nada mas, gracias[22].

— Тебе являются привидения? — сказала Мария.

— Да, привидения. Я сам привидение, Мария.

— Ты такой же настоящий, как и все остальные, что присутствуют здесь. Главное, чтобы ты всегда помнил об этом. Сегодня особенно, — сказала Мария, и ее поблекшие, запавшие глаза поплыли куда-то перед его взором.

— Ты не притронулся к еде, а выпил уже достаточно, — сказала Юта.

— Сегодня праздник, между прочим, — ответил он. Он удивился тому, что не заметил, когда опустились сумерки. Уже зажгли мерцающие свечи и туманно-желтые фонари.

— Три-Вэ, ты просто напился, — сказала Юта.

Молодежь во дворе уже перестала соблюдать правила хорошего тона, придуманные взрослыми. Смеясь и толкаясь в нестройной шеренге, они выстроились у галереи, и каждый ждал, когда Амелия завяжет ему глаза, даст в руки метловище и подтолкнет вперед, а он взмахнет метловищем, норовя сбить pinata и получить свой подарок. Старшее поколение, восседая за столами, наблюдало за происходящим и снисходительно улыбалось, раскалывая миндаль и допивая свое вино.

В какой-то момент всем раздали cascarones — яичную скорлупу с начинкой из конфетти. По обычаю калифорнийских испанцев нужно разбить cascarones над головой лица противоположного пола, к которому ты неравнодушен, но так, чтобы тот ничего не заметил. Старинный робкий способ ухаживания! Три-Вэ сжал кулак, скорлупа лопнула, и конфетти посыпалось меж его черных от смолы пальцев.

К нему подошла донья Эсперанца. Он нашел свободный стул, и она тяжело опустилась на него.

— Что с тобой, Винсенте?

— Они смеются над прошлым.

— Не говори глупостей, — сказала она. — Амелия так старалась, чтобы праздник удался. Ей хочется одного: чтобы тебе и Юте понравилось. — Она помолчала и добавила (а может, ему только показалось?): — не надо так смотреть на нее, как ты смотришь.

Чувство времени было потеряно. Донья Эсперанца говорила:

— Это платье очень к лицу Юте. Цвет прекрасно ей подходит.

Среди многоцветья пестрых нарядов он отыскал пятно бирюзового шелка.

— А где Чарли? — спросил он.

— Забыл? Ты же видел, как Амелия отнесла его спать в коттедж.

К ним через стол перегнулся Чо Ди Франко.

— Три-Вэ, старик, как там твоя нефть? Когда брызнет?

— Дьявол, откуда я знаю?!

Полнощекое лицо Чо куда-то уплыло, послышался его голос:

— Да ладно, просто хотел поинтересоваться...

Три-Вэ заметил, как изящная фигурка в белом кружевном платье приблизилась к Юте. Юта отрицательно покачала головой. Амелия, смеясь, на чем-то настаивала. Даже в таком шуме Три-Вэ расслышал ее волшебный смех. Крупная, затянутая в жесткий корсет Юта прошла вместе с миниатюрной, грациозной Амелией к скамье, стоявшей у танцевальной площадки. На ней уже сидели три молодые девушки. Амелия невесомо проплыла мимо них, как раньше она проплывала под сенью сада, разбитого перед домом Динов...

Хендрик взобрался с ногами на стул и хлопал в ладоши до тех пор, пока не установилась относительная тишина.

— Леди и джентльмены! — объявил он. — Леди и джентльмены! Нашим первым танцем будет «Эль-Сон»! В старые времена фанданго всегда начинались с «Эль-Сон», потому что именно таким образом очаровательные испанские красавицы выходили в свет. Каждая сеньорита показывала свои лучшие па. Именно этим и займутся сейчас наши леди. А представлять их обществу, исполнять обязанности tecolario будет Бад!

Девушки, сидевшие на лавке, тут же раскрыли свои веера. Трое одетых в белое музыкантов ударили по струнам своих инструментов.

Бад не подошел к лавке, как все ожидали. Маленькими грациозными шажками, ритмично постукивая каблуками по земле, он пересек ярко освещенный двор, направляясь к галерее, где сидела группа пожилых, одетых в черное испанских дам. Танцуя на месте и улыбаясь, он протянул руку матери. Она отрицательно покачала головой. Но он не отходил от нее. Среди гостей раздались восклицания:

— Давайте, донья Эсперанца, покажите, как надо это делать!

Донья Эсперанца поднялась со своего места, развернула шаль, чуть наклонила седую голову, украшенную высоким гребнем, и двинулась в медленном, величественном танце вокруг Бада, отстукивая каблучками по плиточному полу галереи. Бад танцевал на месте, продолжая протягивать к ней руку. Хорошо сложенный мужчина с редеющими светлыми волосами в солнечных бликах, которому странным образом был очень к лицу черный костюм вакеро. Он был похож на своего отца-голландца, но темные брови и высокие скулы придавали ему необыкновенное сходство с этой высокой грациозной дамой, медленно поворачивающейся перед ним на полу галереи. Три-Вэ прислонился спиной к столбу и задумался. «Все он делает хорошо, мой удачливый братец. Он собственник этого места, которое по праву должно принадлежать мне, он собственник Амелии, которая должна была быть моей».

Донья Эсперанца под грохот аплодисментов села на свое место. Бад, танцуя, снова пересек двор и поклонился Юте. Та встала и энергично закружилась в быстром танце, напоминавшем польку. Снова раздались рукоплескания.

Бад протянул руку Амелии. Все подались вперед, чтобы лучше видеть.

— Лучшая танцевальная пара во всех коровьих округах, — проговорила какая-то женщина.

Волосы Амелии, отливавшие топазом, были усыпаны конфетти. Ее каблучки отбивали бешеный ритм на расстеленной для танцев холстине, Бад тоже оживился, подлаживаясь под ее темп. Они кружились, делали обороты, наклонялись, не касаясь при этом друг друга, улыбались и не спускали друг с друга глаз. В свете фонарей искрилась выступившая у них на лицах испарина.

Смысл их танца был очевиден, предельно очевиден для Три-Вэ. На лице его отразилась злоба. В приличных домах «Эль-Сон» не танцуют уже полвека. Этот танец перекочевал в бордели, где клиенты швыряют шляпы тем шлюхам, чей танцевальный номер их возбудил.

Покачнувшись, он покинул галерею и вышел в прихожую. Толкнул тяжелую дубовую дверь двумя руками и споткнулся, когда она резко раскрылась.

Снаружи было тихо. Только трещали цикады и где-то ухала сова. Еще до него доносился смех со стороны водокачки, где кучера устроили свой праздник. Где-то внизу ржали лошади. Прямо перед ним из темноты выступали очертания экипажей и колясок. Он двинулся туда, пытаясь отыскать местечко, где можно будет посидеть одному. На секунду остановившись, он глянул на туманное небо. Но, если оно в тумане, почему же луна светила, словно новенькая золотая монета?..

3

Он услышал за собой легкие шаги, но не обернулся.

— Пойдем в дом, — сказала Амелия. — Выпей кофе.

— Мне и здесь хорошо, — ответил он. — Слышишь, как тихо?

— Мы заказали кофе из Нового Орлеана.

— Веселый праздник! Просто замечательный! Юте очень нравится!

— Кофе очень черный и очень крепкий. Тебе надо взбодриться.

— Юте очень нравится, — повторил он.

— Я знаю и очень радуюсь этому. Три-Вэ, она очень симпатичная. Я еще не говорила тебе, как это здорово, что она моя невестка?

— Горничная! — проговорил он мрачно и зло. — Тебя именно это больше всего в ней привлекает как в невестке?

— Юта очень живая и добрая, и потом я далеко не сноб, — сдержанно возразила Амелия. — Прошу тебя, пойдем выпьем кофе. Тебе сейчас это необходимо.

— Я не пьян, — сказал он. — Просто удивительно, как отлично ты устроилась. Подумать только! Амелия, которая чувствует себя как дома только в Париже, нашла счастье там, где нет ни ума, ни культуры, ни музыки, в городе, в котором ее так мучили!

— Как видишь, я сбросила с себя этот крест, — сказала она. — И усвоила местные обычаи.

— Ты нюхаешь апельсиновый цвет, читаешь «Рамону» и этим счастлива?

— Да. Если откровенно, то я очень счастлива с Бадом. И поскольку ты так чуток к моему внутреннему состоянию, ты сам видишь, что я счастлива с твоим братом.

— Я вижу бриллиант среди булыжников, вот и все.

Она еще что-то сказала про кофе, но кофе Три-Вэ совсем не интересовал. В лунном свете ее лицо плыло у него перед глазами. Красивое, гордое, холодное. Он не мог вынести, когда она на него так смотрела.

— Амелия, прости, я не хотел тебя обидеть. Я... «Нет света в мире, радости, любви, покоя, веры и от боли избавленья».

— Почему ты так печален, Три-Вэ? Давай поговорим. Может, тебе станет легче? — предложила она мягко.

Они стояли у ландо. Она распахнула дверцу. Он хотел помочь ей подняться, но опоздал. Ловко и грациозно она села в ландо сама. Он подтянулся вверх и сел напротив. Руки ее были сложены на коленях, обтянутых юбкой белого кружевного платья. В полутьме поблескивало ее обручальное кольцо с изумрудом работы Тиффани. Исходивший от нее аромат духов после танца усилился.

— Помнишь, Три-Вэ, как мы, бывало, часами спорили о литературе, поэзии? Обсуждали достоинства Теккерея и Суинберна, Мэтью Арнольда и Джейн Остин, Генри Джеймса, помнишь?

— Это было самое счастливое лето в моей жизни, — проговорил он. — Что сталось с мадемуазель Кеслер?

— Бад определил ей небольшую пенсию, и она живет с сестрой в Кольмаре. Этой зимой мы навестили ее. Бедная мадемуазель Кеслер! У нее ухудшилось зрение, и она уже не может вышивать, — Амелия вздохнула. — Но, несмотря ни на что, в душе она так и осталась гувернанткой. Когда ей пришлось отпустить нас одних, без сопровождения, у нее было такое виноватое лицо...

— Это было самое счастливое лето в моей жизни! Я повторяюсь.

— Почему ты теперь несчастен?

— Все смеются надо мной. На этой вечеринке кто только не поленился подойти ко мне и спросить, как подвигается работа. — Он судорожно вздохнул. — Им прекрасно известно, как обстоят мои дела. Они считают меня дураком, который копается в земле, как крот. Просто, проявляя интерес, они хотят показать мне, что я не в себе. Вот и все. Тем самым они говорят, что я глупый неудачник. Человек, выставленный на всеобщее посмешище! — Его голос дрогнул. Он не был пьян, но почувствовал, что может разрыдаться, как пьяный.

— Мне очень жаль, Три-Вэ! Очень жаль! Мы хотели сегодня доставить тебе радость. Мы не хотели тебя обидеть!

Она подалась к нему и положила свою маленькую ручку на его руку. Он ощущал тепло ее дыхания, видел изящную ложбинку меж ее грудей над белым кружевом. Он весь напружинился от желания.

— Да еще и Бад. Бад даже больше, чем кто-либо другой, — проговорил он.

— Бад смеется над тобой? Но ведь он хочет стать твоим компаньоном...

— А зачем ему это? — перебил ее Три-Вэ. — Я никак не могу взять в толк: зачем? У него и так уже есть все, что его душе угодно. Квартал его имени, отец, деньги, Паловерде. Ему принадлежит право делать тут все, что заблагорассудится. Он может позволить себе посмеяться над прошлым, унизить всех покойных Гарсия, как только ему вздумается. Он вправе творить, что захочет. Он был вправе привезти тебя сюда и лежать с тобой обнаженным в sala... — Он запнулся. «Господи, — подумал он, — я пьян. Я пьян в стельку».

Она отшатнулась от него. Лицо ее стало каменным, она свела вниз остановившийся взгляд.

— Ты видел нас? — спросила она, судорожно, с шумом вздохнув.

— А как ты думаешь, с чего это я вдруг сбежал из родительского дома?! Почему я уходил от него много дней и ночей все дальше и дальше? Почему меня не было здесь столько лет?

— Я пойду, — сказала она, поднимаясь.

— Нет! Раз уж я напился, то позволь задать тебе несколько вопросов!

Он ухватился обеими руками за ее изящную талию и стал тянуть вниз, пока она снова не села. Он обхватил руками ее лицо. Сердце его бешено колотилось, и он подумал: «Я должен остановиться». Но мысль о том, чтобы отпустить ее сейчас, была почему-то невыносима. Кожа Юты была крепкой, а у Амелии нежной, гладкой и притягивала к себе свет, как опал.

— Я любил тебя, — сказал он. — А ты... ты была ко мне неравнодушна?

— Ты был моим другом, единственным в Лос-Анджелесе другом. — Она тщетно пыталась оторвать его большие и сильные руки от своего лица. — Три-Вэ, ты не любил меня так до тех пор, пока... не увидел меня с Бадом.

Она произнесла это ледяным тоном.

— Я любил тебя, да, любил. Так любил, что согласился ждать, пока ты подрастешь, чтобы рассказать тебе о своих чувствах.

— Пусти меня! — повелительно и надменно проговорила она.

Он вспомнил, что гордость всегда была единственным ее оружием. «Господи, она так беззащитна», — подумал он, и его возбуждение усилилось.

Он крепче сжал руками ее лицо.

— А что, если бы я, а не Бад, вышел тогда вперед на похоронах твоего отца? Что, если бы я остался с тобой в Лос-Анджелесе? Гулял бы с тобой, ходил в суд, помогал справиться с одиночеством и несчастьем?

— Когда ты пьян, ты отвратителен!

— Ответь на мой вопрос!

— Ты не вышел вперед на похоронах папы и не заговорил со мной! И в суд со мной ты тоже не пошел! Мужчиной оказался Бад! Сильным и великодушным! А ты был милым, мягким мальчиком, который делал вид, что он выше всего Лос-Анджелеса, а на самом деле боялся того, «что скажут люди»! Ты меня боялся!

Он почти не слушал. Он только видел перед собой ее лицо, и вдруг на него накатила жажда насилия, которая до сих пор была просто немыслима в Три-Вэ. Издав какой-то нечленораздельный звук, он стал целовать ее в губы, держа лицо обеими руками. Она не сопротивлялась и не отвечала на поцелуи. Она сидела неподвижно, словно окаменела, будто рассчитывала этим защититься, спастись. Опустившись на одно колено, он потянул ее к себе. Она оказалась именно такой хрупкой и изящной, как он и ожидал, но ее кожа была еще более шелковистой, чем он думал, тело более чувственным. Перед глазами у него поплыли темные круги. Он осыпал поцелуями ее лицо и шею. Его объятия становились все более хаотичными и непредсказуемыми, будто метания зверька, попавшего во враждебное окружение. Собственные действия приводили его в ужас, но он не мог остановиться. Одной рукой он полез под ее кружевной корсаж.

Все ее тело содрогнулось, и она ожила, принялась бить его кулачками по плечам и по лицу. Он перевалился на ее сиденье, и пружины скрипнули под тяжестью их упавших тел. Он оказался сверху, она снизу. Она рыдала, отбивалась руками и ногами. А он сосредоточился только на том неизбежном, что должен был сделать.

Он задрал ее юбки. Она забилась под ним сильнее. Что-то кричала, но он не слышал, колотила его кулачками, но что она могла сделать, такая маленькая и хрупкая?

А он был крепким мужчиной с мускулами, затвердевшими от работы киркой и лопатой. К тому же он был пьян. И наконец, ослеплен вожделением, которое должно было перенести их в мир, где ничто не будет их разделять, где нет таких понятий, как успех и неудача, где их тела и души соединятся, где прошлое, настоящее и будущее сольются... И он будет властелином всего.

Ее сопротивление ослабело. А он грабил сокровища земли.

4

Из ландо доносилось только его шумное дыхание.

Опьянение мгновенно испарилось. Туман перед глазами рассеялся. Он смотрел на нее сверху вниз при бледном свете луны. Глаза ее были закрыты. Изо рта тонкой струйкой текла кровь.

Он смотрел на нее и не верил своим глазам. Ему не верилось в то, что он только что сделал. Три-Вэ вытер пальцем кровь в уголке ее рта, но она продолжала лежать с закрытыми глазами. Отодвинувшись от нее, он увидел ее оголенные стройные ноги. Она не шевелилась, не пыталась прикрыть свою наготу. Вытащив платок, он вытер ее межножье и опустил юбки. Она все еще не открывала глаз. От страха у него выступил холодный пот, и он подумал, что сейчас ему станет дурно.

— Амелия, ты как? В порядке?

Он затаил дыхание. Она медленно отрицательно качнула головой.

— Я люблю тебя. Я не хотел... этого, не хотел.

— Бад отказался от собственного детства, чтобы поддержать тебя, — проговорила она, не открывая глаз. Голос у нее был бесцветный, свинцовый. — Он защищал тебя! Никогда у тебя ничего не брал. За что?

— Бад здесь ни при чем. Я всегда любил тебя.

— Ты захотел меня только потому, что тогда увидел нас с Бадом.

Он откинул с ее лба прядку. Взял ее за руку. Рука была ледяной и безжизненной, словно Амелия была без сознания.

— Амелия, милая, как мне исправить...

— Не называй меня так, — тупо отозвалась она.

— Но должен же быть выход!

— Позже тебе захочется во всем признаться. Баду будет очень больно. Он любит тебя.

— Я не скажу ему, — проговорил Три-Вэ, тут же осознав, что это самое легкомысленное обещание из всех, что ему приходилось давать в жизни.

Амелия медленно приводила себя в порядок. Ее движения были какие-то скованные. Выходя из ландо, она вынуждена была опереться на его руку, но, спустившись, тут же отошла от него. Подойдя к дому, он распахнул массивную дверь. Свет, голоса, музыка обрушились на него как удары молота. Он остался в тени. Она пересекла внутренний двор торопливым шагом, который выглядел жалкой пародией на ее обычную быструю грациозную походку.

Никто не заметил ни их отсутствия, ни возвращения. Никто. Кроме Марии. На темном лице старухи была затаенная печаль, когда она увидела входившую Амелию.

Амелия прошла в спальню, где спал Чарли, и закрыла за собой дверь.

5

Танец только что кончился. Бад провожал Мэри Ди Франко Таунсенд до ее места. Они смеялись, как в старые времена, когда между ними был флирт. Миловидная и полногрудая блондинка, Мэри превратилась в пышную матрону. Она попросила о чем-то, Бад согласно кивнул и направился к накрытому скатертью столу с закусками.

«Бад отказался от собственного детства, чтобы поддержать тебя, — сказала Амелия. — Он любит тебя».

Руки Три-Вэ сжались в кулаки. Он подошел к Баду.

— Я вот думаю по поводу твоего предложения, — тихо сказал он. — Оно еще в силе?

Бад взял из рук Хуана стакан лимонада, поблагодарил старика и только после этого обернулся к Три-Вэ.

— Разумеется!

— Пойдем куда-нибудь поговорим, а?

— Сейчас фанданго. Веселись. А в понедельник утром приходи ко мне в офис. — Он обнял Три-Вэ за плечи и с улыбкой произнес: — Я рад, что мы будем компаньонами.

6

В половине восьмого утра в понедельник Три-Вэ сидел напротив Бада и читал текст, напечатанный перед этим на машинке. Дальнозоркий Три-Вэ вынужден был держать листок на расстоянии вытянутой руки.

«Название компании — «Паловерде ойл[23]...» Характер бизнеса — разработка недр Южной Калифорнии на предмет открытия месторождений нефти. Владельцы — Винсент Ван Влит и Хендрик Ван Влит Младший... Каждому из компаньонов принадлежит доля в пятьдесят процентов (50%)».

Что по этому поводу говорила Юта? Не больше десяти процентов. Смешно. Пятьдесят процентов достаточно для выгодного помещения капитала, но все равно несправедливо. Впрочем, это давало Баду, которого Три-Вэ рассматривал как пассивного партнера, возможность равного контроля над предприятием. Три-Вэ смотрел на отпечатанный лист и чувствовал, как переполняет его чувство вины: настолько несостоятельны были его попытки этими рассуждениями искупить грех содеянного. Он взял ручку и погрузил кончик пера в вязкие чернила.

Бад быстро поставил свою подпись под контрактом и, широко улыбаясь, протянул Три-Вэ руку.

— Компаньон! — проговорил он.

Они обменялись рукопожатиям, и он разлил по стаканам виски.

— Как тебе название, а? «Паловерде ойл»?

Три-Вэ машинально кивнул. По слишком многочисленным причинам он сам никогда бы не назвал так компанию.

7

Бад, Три-Вэ и плечистый Ксавьер стояли на бурильной платформе и, надрываясь, поворачивали главный шкив привода.

Колесо было выше Три-Вэ, железной осью оно соединялось с другим шкивом. Они поднатужились, и пеньковый канат стал наматываться на ворот. Канат был перекинут через верхнюю перекладину в сорока футах над их головами и исчезал в скважине, где огромным крючком наподобие рыболовного крепился к буру, который они сейчас и тащили вверх. Когда бур завис под верхней перекладиной, Бад и Ксавьер, сын одного из «маминых людей», отошли, а Три-Вэ стал затягивать уравнительный винт, чтобы бур находился как раз над дырой колодца. Потом он отпустил зажим. С шумным шелестом железный бур рухнул вниз, увлекая за собой канат. Они стояли, прислушиваясь. На глубине в сто футов под землей раздался хорошо слышимый удар. Три-Вэ облегченно выдохнул, радуясь тому, что не услышал характерного звука, который возвещал бы о том, что бур сломался или погнулся. Этот был уже четвертый по счету, а буры — удовольствие дорогое.

И снова все трое навалились, чтобы повернуть главный шкив. Черный от смолы канат понемногу поднимался из скважины.

На этот раз Три-Вэ продолжал держать зажим. Вместо этого Ксавьер опустил в скважину черпак, чтобы захватить немного земли, а Три-Вэ и Бад, вытирая пот со лба, сели на доски: Три-Вэ, бородатый неудачник, ищущий нефть там, где, как считалось, ее не было, и Бад, его компаньон, поверивший в него старший брат с закатанными на сильных руках накрахмаленными рукавами белой рубашки. Он открыл портсигар.

— Как вы управляетесь с Ксавьером, когда меня нет?

— Больше потеем и только, — ответил Три-Вэ.

— Почему бы тебе не купить паровую машину?

— Хватит тратить деньги. Подождем, когда появится нефть.

Бад зажег спичку о ноготь большого пальца руки.

— Странно, но никогда не думал, что ты будешь рабочим.

— А что ты обо мне думал?

— Ты мне представлялся серьезным мальчиком, которого время от времени нужно было оттаскивать от книг.

Они рассмеялись. Три-Вэ откинулся назад, вдыхая исходившие от Бада запахи — помады, лавровишневого лосьона для волос и пота. Он почти физически ощущал его беззаботную, ничем не прикрытую силу.

То, что он сотворил шесть недель назад с телом Амелии, странным образом отразилось на их взаимоотношениях с братом. С раннего детства Три-Вэ сопротивлялся каждой мягкой и беспечной попытке Бада встать над ним. Сопротивлялся с тупым упрямством. Но теперь зло, которое он совершил, заставило его примириться с братом. И простая мужская близость, которая возникла между ними после этого, неожиданно очень пришлась по душе Три-Вэ.

Но других поводов для радости у него не было.

Во-первых, Амелия. Всегда Амелия. После фанданго она десять дней болела. Бад, как и Юта, и вообще все в городе, объясняли это тем, что она надорвалась, готовя ту вечеринку, на которой в общество Лос-Анджелеса была принята Юта. Поправившись, Амелия возобновила дружбу с Ютой и летом сопровождала невестку на все приемы. На людях она и с Три-Вэ всегда была веселой и милой. Но делала все для того, чтобы они больше не оставались наедине. А ему отчаянно хотелось поговорить с ней! Спросить: возненавидела ли она его, а если нет, то как это возможно? Болит ли у нее что-нибудь? Он хотел рассказать ей о власянице вины, в которую он облачился после того вечера... Ему хотелось еще раз попросить у нее прощения.

Во-вторых, Юта. После фанданго вся их жизнь складывалась из постоянных мелких ссор. Юта очень беспокоилась за свое еще непрочное положение в обществе и каждый раз, когда он поздно приходил домой после работы, настаивала на том, чтобы он пошел вместе с ней на какой-нибудь прием. Она стала обращать больше внимания на мнение своих новых знакомых и поэтому выговаривала Три-Вэ за въевшуюся в кожу его рук смолу. Еще она настойчиво требовала, чтобы они наняли прислугу, хотя в глубине души со страхом думала об этом. Ее радовала только зарплата, которую Бад положил Три-Вэ. Но она не знала, что Три-Вэ и его брату принадлежат равные доли в компании.

В-третьих, «Паловерде ойл». Радоваться было нечему. Только ежедневные приезды Бада взбадривали Три-Вэ. Он заблуждался относительно глубины насосов. Вот уже несколько дней они бурили скальные породы, твердые как сталь. Три-Вэ понимал, что, несмотря на всю его осторожность, буры будут ломаться и впредь. Больше того. Он утратил интуитивное предчувствие подземного моря нефти, которое у него было вначале, и порой уже начинал верить в то, что прав не он, а все остальные: никакой нефти там нет и в помине. Над ним — а теперь еще и над Бадом — все посмеивались. По воскресеньям после возвращения доньи Эсперанцы и Юты от утренней мессы в церкви на Плаза вся семья Ван Влитов собиралась на обед под красной крышей родительского дома на Бродвее. Хендрик метал взгляды-молнии на сыновей, которые, занявшись нефтью, превратились в его глазах в отщепенцев. Донья Эсперанца обеспокоенно поглядывала на Три-Вэ.

Лязг черпака прекратился. Канат дернулся. Этим Ксавьер давал понять, что он готов. Бад встал и потянулся.

— Ладно, еще разок — и придется возвращаться в магазин.

Он аккуратно затушил окурок сигареты носком ботинка.

Из дневника Три-Вэ:

На глубине 176 футов хлынула грунтовая вода и затопила колодец. Мы заключили его в трубу и качали трое суток. В день выкачивали много воды и два барреля неочищенной нефти. Вытащили трубу и снова принялись копать. Просела стенка колодца.

Порвался канат. Пытались выловить бур, но не смогли и через три дня сдались. В Лос-Анджелесе нет буров. Пришлось отправиться на поезде в Санта-Паулу на склад «Юнион ойл» за буром. Канат порвался 1 июля.

Из «Лос-Анджелес таймс» за 3 июля 1892 года:

Вчера видели, как Три-Вэ Ван Влит покупал пеньку. Значит ли это, что братьям не хватило длины прежних канатов?

Прочитав заметку, Бад расхохотался и купил еще несколько номеров за этот день. Три-Вэ был мечтателем, но у него недоставало чувства юмора, поэтому он был взбешен.

Каждый вечер Юта терла ему спину. Эти минуты никогда не омрачались склокой. Под ее крепкими руками, натиравшими до пены его плечи, вся неуверенность и все сомнения Три-Вэ рассеивались. Однажды он поцеловал ее намыленную красную руку.

— А это еще за что? — спросила она.

— За то, что ты надо мной не смеешься.

— А что в тебе смешного-то! — с чувством проговорила она.

Глава одиннадцатая

1

Амелия пила после завтрака кофе с молоком, а рядом, обслуживая Бада, суетился Лию с намасленной косичкой и в свободном белом балахоне. На первое он принес ему овсянку с густыми сливками, потом бифштекс с яйцом и голландской жареной картошкой. Бад еще подкрепился сдобным румяным печеньем и вазочкой лимонного мармелада и желе из гуавы по рецепту доньи Эсперанцы.

Когда часы пробили семь, Бад поднял глаза от газеты.

— О чем ты задумалась, дорогая? — спросил он. — Считаешь, что...

— Что «что»? — недоуменно спросила Амелия. После сна на щеках у нее еще играл румянец. Она задумчиво смотрела в окно и ничего в нем не видела. Для нее завтрак был продолжением супружеской ночи, и поэтому она настаивала на том, чтобы Бад садился за столом рядом с ней, бок о бок.

— Я ведь тебе уже как-то описывал признаки, — сказал он.

Она отставила чашку и посмотрела на него. До сих пор она никак не могла привыкнуть к его утренней бодрости и аппетиту, исключая сексуальный.

— Помнишь? После того, как ты заманила меня в Паловерде во второй раз, мне пришлось объяснять тебе, что за удовольствие порой приходится расплачиваться большими последствиями.

— А сколько времени у меня не было месячных?

— Это ты меня спрашиваешь, Амелия? Интересный вопрос, который женщина задает мужчине! Забавный!

«Не такой уж и забавный», — подумала она. За все годы супружеской жизни они ни разу не предохранялись, и каждый месяц Амелия пребывала в безутешном трауре. Речь шла не о смерти, но о крушении очередных надежд на жизнь. С началом каждого месячного цикла она уединялась и плакала. Но около двух лет назад поняла, что слезами горю не поможешь, и просто попыталась не замечать этого, не задумываться над тем, чего природа ее лишила. Она перестала следить за календарем, хотя все еще страстно хотела родить.

Когда Амелия думала о Баде, смириться со своим бесплодием ей было еще тяжелее. Любовь не препятствовала ей трезво оценивать мужа. Несмотря на его веселость, нарочито щегольские костюмы и чувство юмора, Бад оставался человеком патриархальных взглядов. Он должен был развиваться вместе с этой солнечной страной, он нуждался в детях. Его жизненным долгом было создание династии. Амелия, происходящая по матери из феодальной семьи, уважала взгляды мужа.

— В прошлом месяце у тебя их не было, — сказал он. — И в этом запаздывают на десять дней.

Он положил руку на ее впалый живот, провел пальцами по белому шелку платья. Она наклонилась к нему и поцеловала в губы, но отстранилась, потому что вошел Лию и принес еще горячего печенья.

— Так что же? — спросил он, когда слуга-китаец ушел.

— Мм... В последнее время у твоих завтраков более резкий запах.

— Дальше?

— Я теперь днем ложусь отдохнуть, а ты знаешь, что прежде я никогда этого не делала.

— Еще что?

— Мне надо проконсультироваться со специалистом.

— С кем? — спросил он. — С доктором Видни?

— С тобой.

— Со мной?

— А кто другой сможет лучше объяснить мне значение всех признаков и предзнаменований?

— М-да...

— Как ты заметил? — спросила она. — Бад, как?

— А никак! Амелия Ван Влит, девочка с красивыми волосами! — Он замолчал, сглотнул и спросил другим тоном: — Ты в самом деле думаешь, что...

Она утвердительно кивнула.

Они улыбнулись друг другу, и в этой улыбке была огромная разделенная радость.

На крыльце они, как всегда, поцеловались, но сегодня поцелуй длился больше обычного. А потом, как тоже было заведено, Амелия прошла через оклеенный бело-синими обоями коридор, открыла застекленные двери и вышла на широкую веранду. Она глубоко вдохнула. Легкая дурнота прошла от запаха влажной от росы зелени, росшей по склону Банкер-хилл.

Коттедж в стиле королевы Анны, принадлежавший Ван Влитам, был меньше большинства новых домов, венчавших собой вершину Банкер-хилл, но красивее. Главным украшением дома согласно замыслу архитектора была веранда, которая тянулась вокруг всего коттеджа. Для осуществления этой идеи из Вены был выписан плотник.

Амелия облокотилась о перила веранды, украшенные искусной резьбой. Внизу, на Гранд-авеню, показался Бад, который спускался по крутому склону своей энергичной, но легкой походкой. Он обернулся, как обычно, и приветственно приподнял шляпу. Она помахала ему рукой. Ни с того ни с сего он вдруг стал отплясывать джигу. Это было спонтанное проявление радости. Она присела в реверансе. Он поклонился, затем водворил своей котелок на место, вновь превратился в озабоченного бизнесмена и зашагал в простиравшийся внизу город.

Улыбка Амелии тут же погасла. Она взялась руками за живот и согнулась.

— О Боже, — прошептала она, вернулась в дом, прошла в библиотеку и закрыла за собой дверь. Камин, горевший вечером, еще не чистили: среди пепла лежали обгоревшие головешки. Она села за письменный стол.

У нее не оставалось никаких сомнений, что она беременна.

Фанданго они устроили 7 мая, а сейчас на дворе стояло 13 июля.

Кровь отхлынула от ее лица.

«Три-Вэ, — подумала она. — Три-Вэ». От страха ее лицо и все тело покрылось испариной. Ей всегда становилось страшно, когда она вспоминала про фанданго. Она была сама себе неприятна в таком состоянии. Ей казалось, что этот ее страх — вершина ее унижения. Три-Вэ, застенчивый неловкий паренек, который когда-то смотрел на нее горящими от восторга карими глазами и беседовал с ней о писателях и композиторах, поэтах... Он превратился на фанданго даже не в животное, ибо животное все-таки как-то уступило бы в ответ на ее крики и сопротивление, а в безликую жестокую силу.

На ягодицах у нее были большие синяки, на левом бедре растянута какая-то мышца. Синяки от времени стали зеленовато-желтого цвета. После фанданго она слегла, и через неделю они перестали болеть. Но страх остался. А когда она осознала, что беременна, этот страх накрыл ее с головой.

«Три-Вэ? — думала она. — Три-Вэ? Три-Вэ?»

Закрыв лицо руками, она раскачивалась из стороны в сторону.

Раздался телефонный звонок. Через секунду в дверь постучался Лию.

— Да? — проговорила она тихо.

Он вошел.

— Миссис Юта на линии. — У Лию, уроженца Лос-Анджелеса, было чисто американское произношение, которое никак не сочеталось с его внешностью: белым балахоном и косичкой.

Амелия устремила на него пустой взгляд.

Ей никогда не казалась странной ее дружба с Ютой. И хотя она обычно презирала выскочек, страстное желание Юты стать «кем-нибудь» тронуло ее. Будучи не способной к зависти, она и предполагать не могла, что дружеское расположение к ней Юты подернуто налетом этого порока.

— Миссис Ван Влит?

— Да. Я скажу, что вы сейчас не можете подойти.

Он ушел, закрыв за собой дверь, а Амелия даже не шелохнулась. Она сидела, выпрямив спину и обхватив руками свой ежедневник в переплете с серебряными уголками.

Поначалу ее рассуждения были ясными. «Я не уверена, что ребенок от Три-Вэ, — думала она, — но я также не уверена в обратном. Я просто не уверена. И все же есть подозрение, очень сильное подозрение, которое невозможно не принимать в расчет. Как я смогу делать вид, что этот ребенок от Бада, если я не уверена? Можно пойти на хитрость. В этом вопросе женщина всегда может обмануть мужчину».

Но ее представления о чести не позволяли ей даже на мгновение допустить, что она это сделает.

«Он мой муж, — подумала она. — И даже если бы я его не любила так сильно, я все же была бы обязана хранить ему верность.

Я не могу родить этого ребенка.

Как устроить, чтобы этого не произошло?»

Амелия всегда избегала подобных разговоров. Когда женщины шептались по этому поводу, вокруг них сгущалась какая-то ядовитая атмосфера. И тем не менее ей вспомнились сейчас упоминания о спицах для вышивания, крючках, стаканах с касторовым маслом. Но разве Бад не рассказывал ей однажды о той девушке? О Розе? Да, так ее звали. Роза истекла кровью во время аборта. Бад даже тогда уже хотел ребенка, но он благороден и ни разу, ни словом, ни взглядом, не упрекнул Амелию в ее бесплодии.

Амелия глубоко, прерывисто вздохнула.

Кто способен на подобную операцию? Разумеется, не доктор Видни. Он никогда этого не сделает. Доктора не убийцы.

Убийцы?..

Она закрыла глаза руками, ей очень хотелось заплакать, но слез не было. Ей пришла в голову мысль о том, что неважно, кто отец этого ребенка. Ребенок лежит в ее чреве, он часть ее самой, полностью от нее зависит. Бад или Три-Вэ? Семь лет или несколько секунд? Плод любви или насилия?

«Как же я смогу убить собственного ребенка?!»

Где-то неподалеку вверх по холму, скрипя, поднимался зеленной фургон, и она услышала крики:

— Свежие овощи, свежие овощи!

Хлопнула дверь кухни. Лию приветствовал продавца по-китайски. Они говорили на этом певучем языке, в котором Амелия понимала сейчас не больше, чем в своих мыслях.

«Что же делать?»

Вновь зазвонил телефон. Три коротких звонка. Это был их сигнал. Лию все еще торговался на улице. Хуанита, жирная, бесформенная жена Лию, боялась телефона и никогда до него не дотрагивалась. Бриджит, нахальная ирландская девчонка с вьющимися волосами, не придет до десяти. Амелия сама подошла к аппарату, установленному в закутке у входной двери. Стены были оклеены обоями в цветочек, на маленьком столике лежали блокнот и карандаш. Деревянная коробка телефона была прикреплена к стене.

— Дом Ван Влитов, — сказала она в трубку.

— И еще, — без предисловий произнес Бад на том конце провода. — Если будет девочка, мы никогда не разрешим ей ездить верхом одной.

— Бад...

— Даже не пытайся спорить со мной.

— Я...

— Только в сопровождении гувернантки! Только! — Голос его стал ласковым: — Амелия, дорогая, я уж и не надеялся... Повидаешься с доктором Видни и приходи в магазин.

— Бад...

На другом конце провода послышались гудки.

Она наконец-то разрыдалась. Выхода не было. Она не сможет убить ребенка, кто бы ни был его отцом. И не сможет признаться Баду, что с ней сотворил Три-Вэ. Братья были очень близки. В случае разоблачения схватка между ними была бы неизбежна. Бад будет беспощаден. В лучшем случае он больше не захочет видеть Три-Вэ. Но он способен и на убийство.

«Нет, я не могу рисковать».

Рыдания сотрясали ее тело. Их причина находилась где-то в подсознании. Там таилась печаль, огромное горе, которое приведет к краху. Наконец ей удалось справиться со слезами, она поднялась со стула, безвольно опустив руки и неровно дыша. Окончательно успокоившись, она стала крутить металлическую ручку аппарата и попросила телефонистку — ею была Нетта — соединить ее с 50-9. Это был телефон доктора Видни.

2

В полдень 25 июля на Спринг-стрит состоялся очередной парад в честь открытия нового городского района. Процессия медленно продвигалась по улице. Играл духовой оркестр, тяжелой поступью вышагивали три слона и грязный верблюд, ехала клетка с лежавшей в ней львицей, дурачились клоуны, а двое мужчин на ходулях несли транспарант:

«РАЙСКАЯ ДОЛИНА!

РАСПРОДАЖА ОТЛИЧНЫХ УЧАСТКОВ С АУКЦИОНА!»

Зеваки толпились на тротуарах. Амелия, отправившаяся за покупками, решила переждать столпотворение в офисе Хендрика. На столе были разложены проекты расширения магазина. Хендрик и Бад стояли над ними и разгоряченно спорили: Бад шутливо, а отец раздраженно и напористо.

Он говорил:

— Где это видано, чтобы в скобяной лавке торговали мебелью, Бад?! — Как и всегда в минуту гнева, голландский акцент в речи Хендрика становился заметнее.

— Посуду в скобяных лавках тоже не продавали. До тех пор, пока мы первые не начали.

— Это абсурд!

— Вовсе нет, — хохотнул Бад. — Не абсурд, а прямая выгода.

Хендрик хлопнул здоровой рукой по бумагам на столе.

— Впрочем, что мне еще от тебя ожидать? Твоя голова слишком забита всем этим нефтяным бредом, чтобы руководствоваться разумом!

Глаза Амелии весело блестели, когда она смотрела на отца и сына. Доктор Видни подтвердил беременность. Бад был опьянен радостью. Рядом с мужем Амелия тоже радовалась. Наедине же с собой она рыдала.

Подняв глаза на дверь, она увидела, что кто-то вошел с улицы. Это был Три-Вэ. Все его лицо было покрыто какими-то шутовскими разводами. Такая же черная грязь пропитала его голову, бороду, всю его одежду. Он шел вперед по проходу, спотыкаясь, словно человек, спасающийся от стихийного бедствия. Покупатели расступались перед ним.

Амелия инстинктивно сжала ручку своего сложенного зонтика. «Случилось что-то ужасное, — подумала она. — Юта? Чарли? Донья Эсперанца?»

Ей хотелось крикнуть, привлечь внимание Хендрика и Бада, которые продолжали препираться между собой, но язык не повиновался ей.

Три-Вэ распахнул стеклянную дверь офиса, оперся обеими черными от грязи руками о косяк и широко расставил ноги. С улицы доносились звуки духовой музыки. Три-Вэ уставился на Амелию, беззвучно шевеля губами.

— Три-Вэ!.. — прошептала она.

— Что такое? — спросил Хендрик.

— Что случилось? — проговорил Бад требовательно. — Несчастный случай?

— Чарли? — встревоженно воскликнул Хендрик.

Три-Вэ продолжал во все глаза смотреть на Амелию.

— Нефть пошла, — наконец сказал он.

На какое-то мгновение Бад весь как-то напрягся. Затем, издав вопль ликования, он бросился на своего младшего, но крепкого брата и стиснул его в объятиях.

— О Иисус! Три-Вэ! У тебя получилось, получилось!!! Все говорили, что нефти нет во всем округе Лос-Анджелес! Ни капли! А ты, ты нашел ее, хитрый негодяй! Ну и башка у тебя, а!

Три-Вэ не отвечал на объятия брата. Он продолжал смотреть на Амелию.

— Прошу тебя! — сказал он. — Прошу тебя!

Бад недоуменно обернулся на жену.

Хендрик только сейчас проговорил:

— Нефть? — При этом голос у него был почти раздраженный.

Амелия подошла к братьям, одной рукой обняв за талию Бада, другой — Три-Вэ.

— Значит, все в порядке? — спросил Три-Вэ.

— Да, — сказала она так, словно это слово вытянули из нее клещами. — Да!

И тогда все трое обнялись. Пропитанная нефтью борода Три-Вэ смешалась с красивыми волосами цвета топаза, Бад колотил кулаком по спине Три-Вэ. Когда они наконец отошли друг от друга, белая английская блузка Амелии была вся измазана черным.

Нефть оставила отметины и на летнем костюме Бада из шерсти альпаки.

Хендрик, пытаясь сохранить чувство собственного достоинства, пожал руку Три-Вэ, затем Баду.

— Это великий день для Лос-Анджелеса, — объявил он дрожащим голосом. Его неприятие нефти и всего того, что было с ней связано, боролось сейчас с чувством отцовской гордости. Второе взяло верх.

Он прошел мимо своих сыновей и невестки. Возвысив голос, он обратился ко всем присутствовавшим в ту минуту в большом магазине:

— Мой сын, Винсент Ван Влит только что обнаружил в пределах нашего города нефть! Он и другой мой сын, Хендрик Ван Влит Младший, только что открыли первый в Лос-Анджелесе нефтяной колодец! Сегодня не простой день, это великая веха в истории нашего города! В честь этого события я делаю всем вам небольшой подарок, или, как говорили в старые времена — pilon. А после мы с вашего разрешения прервем на сегодня работу.

Разукрашенные клоуны делали пируэты и кувыркались на Спринг-стрит. Дети и несколько дам в шляпках наблюдали за этим. Остальные же столпились вокруг тех, кто выходил из магазина Ван Влитов.

Нефть...

3

Бад и Три-Вэ быстрым шагом устремились через весь город в конец Колтон-стрит. За ними следовало много народу. То и дело из толпы выходил кто-то, догонял Три-Вэ, от души пожимал его черную руку и поздравлял. Три-Вэ, настрадавшийся, когда над ним смеялись, теперь не радовался своему отмщению. Когда впереди показалась их буровая установка, Бад сорвался на бег, оставив брата позади.

Заключенная в трубу нефть с шумом извергалась наружу. Очередной бур Три-Вэ пробил дыру в древней скале, и кровь земли брызнула оттуда. Мощь струи создавалась давлением природного газа. За час до этого буровая установка задрожала, ворот стал дико поворачиваться, и канат выбросило из шахты на бурильную платформу. Три-Вэ и Ксавьер отскочили. Но Три-Вэ не убежал. Он стоял на месте, подставляя себя под струю неочищенной нефти. В ту минуту по его телу прокатилась волна ликования. Столь же сильная, как и то неудержимое вожделение, которое он испытывал тогда в ландо, когда был с Амелией.

Теперь он возвращался к бьющему фонтану почти неохотно. Он уже отчетливо сознавал, что он за человек. Для него мечта была гораздо важнее ее осуществления. Достижение цели было шагом к смерти. «По крайней мере она меня простила», — думал он, медленно продираясь сквозь толпу, окружившую буровую вышку.

Здесь уже была Юта с Чарли на руках. От волнения она позабыла снять фартук и опустить рукава блузки. Ее круглые щеки горели. Этот нефтяной фонтан стал чем-то вроде осенившего ее божественного перста. Она уже представляла себе красные атласные платья, шляпы со страусиными перьями, собольи мантильи, мебель, экипажи и ливрейных кучеров, нитки жемчуга, бриллиантовые диадемы, дом в пять — нет, в десять раз больше, чем у Амелии.

Она топтала ногами почерневшие от нефти сорняки и кричала:

— У тебя получилось, Три-Вэ, получилось! — Но взгляд мужа был настолько унылым, что она переложила Чарли на другую руку и потрогала лоб мужа. — Ты в порядке? — встревоженно спросила она. — На тебя балка упала, что ли?

— Все нормально.

— Тогда хотя бы улыбнись. Ведь ты теперь герой. Открыл нефть! Ты теперь первый нефтяник во всем городе!

— Через несколько месяцев в Лос-Анджелесе будет уже тысяча колодцев.

— Что ты хочешь этим сказать? Кто-то украдет твою нефть?

— Здесь целое месторождение. Любой, кто купит права на разработку этой земли, сможет запросто пробурить свой колодец.

Счастливое выражение исчезло с ее лица. Губы сжались.

— Надо что-то делать уже сейчас, чего время терять? — сказала она.

— Рано еще. К завтрашнему дню, думаю, давление снизится настолько, что мы сможем перекрыть дыру.

Юта справедливо считала Три-Вэ профаном в финансовых вопросах. Но за технические познания она его уважала.

— Тогда иди домой и переоденься, — приказала она. Чарли Кингдон стал вырываться у нее из рук. Хлопнув малыша по попке, она сказала: — Мы придем через несколько минут.

Бад словно загипнотизированный смотрел на фонтан. Потом он сделал несколько шагов вперед и позволил струе облить себя, костюм и панаму. Острый запах нефти ударил в нос, грохот потока оглушил. Бад ликовал.

«Вот оно, — думал он. — Вот то самое, чего я так ждал! Мне всегда было плевать на магазин. Я построил его для отца, чтобы он преуспевал. Но для меня это слишком скучно. Не займись я недвижимостью, давно сошел бы с ума от скуки. А вот это по мне! Это волнение, виды на будущее... то самое, чего я так ждал! С тех самых пор, когда я впервые услышал рассказы нефтяников, заходивших в «Бурильное оборудование Ван Влита». С тех самых пор, когда я работал по воскресеньям в Ньюхолле. Вот чего я так долго ждал!»

Он скрестил руки на груди, не спуская взгляда с нефтяной струи. Он думал сейчас о своих предках. О предках, существование которых замалчивалось. О предках, которые принадлежали к племени Йанг-На, жившем некогда на этой земле. Он думал и о Гарсия, предках по матери, которые заработали и промотали эту землю — Паловерде. А теперь у них есть нефть. Она принадлежит ему и Три-Вэ, ее унаследует Чарли и тот малыш, что свернулся сейчас калачиком в нежном чреве его жены.

К маленькому участку все шли и шли люди. Подъехала коляска Хендрика, который привез Амелию и донью Эсперанцу. Амелия устремилась сквозь толпу к мужу. Бад отвел ее от фонтана, но струя уже успела окатить ее с головы до ног, запачкав свежую белую блузку, широкую юбку и шляпку с лентой.

— Это просто страшно, — проговорила она.

— Всю жизнь я ждал именно этого, — сказал он. — Понимаешь? Еще глупым пацаном я мечтал о нефти. — Он помолчал, потом сказал: — Амелия, я собираюсь крупно рисковать.

— Ты ведь уже победил.

— Нет! Я хочу вложить в это как можно больше денег. Настоящий капитал. Все, что смогу наскрести. Слушай, я кое-что знаю о бурении и необходимом оборудовании, но недостаточно. Я собираюсь привлечь к делу всех башковитых рабочих и химиков из лаборатории «Юнион ойл». Мы с Три-Вэ будем бурить новые колодцы. Мы с ним построим целую империю!

Она не спускала с него глаз и улыбалась.

— Ты смотришь на меня так, будто думаешь про себя: «Вот дураки-то!» — сказал он.

— Нет.

— Тогда почему ты улыбаешься?

— Я и раньше знала, что когда-нибудь ты скажешь мне все это. У других ведь получилось. Ты сможешь справиться с Хантингтоном, Гулдом, Рокфеллером. Ты такой же проницательный, умелый, трудолюбивый и... честолюбивый.

— И беспощадный?

— И беспощадный тоже. А меня никогда и не интересовали рохли.

— Придется посвящать этому все мое время.

— Папа Хендрик будет очень переживать, если ты уйдешь из магазина.

— Ничего, переживет. Ведь Три-Вэ непрактичен. Он упустит наш шанс. У него все пройдет мимо пальцев. Он непостоянен, его все время куда-то заносит. Нет! Если быть точным, достигнув чего-то, он сразу же устремляется к следующей цели, а то, что происходит сейчас, его не волнует. Мечтатель, верно?

Она не ответила на его вопрос.

— Амелия, если меня не будет рядом, когда...

— Ничего, женщины в подобных ситуациях справляются сами, — перебила его Амелия. Она кивнула в сторону изрыгающей нефть вышки. — А ты будешь заниматься вот этим!

Он обнял ее за еще стройную талию. Его пальцы коснулись пояска ее юбки. Он прошептал ей на ухо:

— Это будет мой принц или принцесса.

На лице Амелии появилось несчастное выражение. Бад, опять обернувшись к вышке, ничего не заметил.

Донья Эсперанца медленно шла на своих отечных ногах. Хендрик водил ее между почерневших от нефти куч земли и давал разъяснения таким тоном, будто хозяином здесь был он, будто он не противился всеми силами тому, чтобы сыновья искали нефть.

— Давление природного газа заставляет нефть устремляться вверх по узкой трубе, поэтому мощность струи так велика. Дорогая, значение этой нефти для Лос-Анджелеса равно значению железной дороги. Нефть — серьезный бизнес. Гораздо серьезнее, чем апельсины и туристы. Вот у нас и появилась настоящая индустрия. Увидишь, с этой нефтью Лос-Анджелес станет таким же по важности городом, как Сан-Франциско.

— А открыл ее мой Три-Вэ, — проговорила в ответ донья Эсперанца. — Где он, Юта?

Их невестка как раз подошла к старикам, баюкая на руках Чарли.

— Умывается, — ответила она.

— Хорошо, — сказал Хендрик. — А теперь мы все пойдем в ваш дом. Соседи захотят выразить вам свои поздравления.

— Но у меня не хватит угощения.

— Мы с мистером Ван Влитом организуем чествование, как полагается, — ответила донья Эсперанца. — Кузен Франк принес из своей лавки все, что нужно. Это старый обычай, дитя мое, лос-анджелесский обычай. Удачу мы празднуем все вместе.

4

Из «Лос-Анджелес таймс» за 26 июля 1892 года:

НЕФТЬ!

Винсент Ван Влит и его компаньон X. Ван Влит Младший вырыли колодец в конце Колтон-стрит и открыли первый в городе нефтеносный источник.

На следующее утро после того, как забил нефтяной фонтан, Бад объявил Хендрику, что уходит из магазина Ван Влитов. Грустный вышел разговор. Хендрик сидел у себя за столом, сжимая и разжимая пальцы здоровой руки. Он был слишком расстроен, чтобы сразу ответить Баду. А тот, охваченный возбуждением, не обратил внимания на отцовские переживания. Хендрик полагался на предпринимательский талант старшего сына, и доверительные отношения, установившиеся между ними за много лет, вселяли в Хендрика чувство надежности и товарищеского плеча. Хендрик нарадоваться этому не мог.

После долгого молчания он наконец проговорил:

— Безумие! Ты обезумел! Ты типичный Гарсия!

Однако в голосе его недоставало уверенности. Он весь как-то обмяк, крепкая грудь над круглым животом ввалилась. Во взгляде была почти такая же растерянность, как и тогда, много лет назад, когда для него настали черные дни.

У Бада при виде этого защемило сердце.

— Папа, я же не говорю, что совершенно устраняюсь от дел, — солгал он. — Думаешь, я ненормальный? И потом, неужели я позволю чужому человеку притронуться к нашему гроссбуху?

— Значит, ты будешь вести отчетность?

— Разумеется!

После этого плечи Хендрика чуть распрямились.

— Мне придется уменьшить тебе зарплату.

Оба прекрасно знали, что зарплата в магазине была только мизерной долей доходов Бада. Основные деньги шли от квартирной ренты в его квартале — включая и сам магазин Ван Влитов — и других его капиталовложений. Тем не менее Бад сделал смущенное лицо и проговорил:

— Как решишь, папа.

Хендрик все еще выглядел потерянным. Бад хотел ему рассказать о беременности Амелии, но промолчал. Они с женой решили подождать с этим до четвертого месяца, чтобы не сглазить.

Бад не советовался с Три-Вэ о своем решении вложить все в «Паловерде ойл». Он просто появился в тот день у колодца с купчими на восемь соседних участков.

— Еду вечерним поездом в Санта-Паулу. Попытаюсь нанять там для нас несколько бурильных бригад, — сказал он Три-Вэ.

— Лучше бы подождать до...

— До чего? — перебил Бад. — До того, как сюда сбегутся все кому не лень и начнут копать?

Три-Вэ не ответил.

То, что Бад и в этом деле вздумал верховодить, привело его в бешенство. Он был также зол на самого себя за то, что позволил Баду перехватить инициативу. Он не возражал, не спорил, ибо помнил о своей вине. Поэтому он безропотно пошел вместе с Бадом по новым участкам, поднимая комья земли, нюхал, пытаясь уловить запах нефти.

5

«Лос-Анджелес геральд» за 30 июля 1892 года:

НИКОГДА ПРЕЖДЕ НЕ БЫВАЛО ТАКОГО АЖИОТАЖА ВОКРУГ НЕФТЯНЫХ УЧАСТКОВ!

Город сошел с ума! Спекуляции с недвижимостью и всеобщий ажиотаж захватили всех и выплеснулись далеко за пределы округа Лос-Анджелес. Во многом это напоминает недавний Великий Бум, связанный с недвижимостью. Нефтеносные земли раскупаются по бешеным ценам, большой размах приняла спекуляция землей. Участки, которые прежде никто не брал за 75 долларов, идут сейчас по 1000 и выше. Люди, знающие толк в земельных делах, признаются, что никогда прежде ничего подобного не наблюдали. В Санта-Пауле говорят, что многие лосанджелесцы уже окончательно помешались на нефти.

И вправду помешались. Мужчины — да и женщины тоже, — вообще далекие от нефти, садились на корточки и нюхали землю с умным видом, а потом отдавали за крохотный участок земли все свои сбережения. Всякий, кто мог себе это позволить, рыл колодец. И земля отдавала свою черную древнюю кровь.

Однажды днем в середине августа, спустя три недели после того, как забил первый фонтан, Бад сидел на буровой платформе. Было очень жарко, за сорок, и поэтому на нем не было куртки, а рубашка пропиталась потом, от которого потемнели и красные эластичные подтяжки. Время от времени он приподнимал кожаный шлем, чтобы утереть пот со лба.

Домишки с долговязыми пальмами вокруг стояли, как и прежде. В остальном же изменения были просто поразительными, так что Колтон-стрит было совсем не узнать. Повсюду работали бригады бурильщиков. Плотники перекликались между собой, возводя скелетоподобные пирамиды нефтяных вышек. Бригадиры отдавали распоряжения рабочим. На соседней вышке у кузнечного горна стоял загорелый инструментальщик. Наковальня звенела под ударами молота. Упряжка из шести мулов с трудом тянула на холм груз досок. Хлыст возницы так и ходил по спинам животных, а железные подковы рыли землю там, где раньше был тщательно возделанный газон.

Баду нравилась рабочая суета, оглушающий шум. Физический труд на бурильной платформе приносил ему такое же удовольствие, что и работа пастуха-вакеро в загоне. А в душе он радовался тому, что «Паловерде ойл» бурила скважины быстрее других.

Он поднял голову и увидел Три-Вэ, открывающего грубо сколоченную калитку с табличкой, на которой наспех было выведено: ПАЛОВЕРДЕ ОЙЛ. Их участок был обнесен вокруг колючей проволокой. Три-Вэ осторожно придержал нагретую солнцем железную перекладину и вновь завязал канат, выполнявший роль замка.

В отличие от Бада, Три-Вэ терпеть не мог весь этот шум и гам. Он беспокоил его днем и ночью, так как звуки с рабочих площадок долетали до их дома на Уотер-авеню. Едва выпадала свободная минута, он убегал в горы Санта-Моники, и как только за очередным холмом скрывались дома и затихал городской шум, садился под дуб и клал перед собой на колени журнал. Он читал о нефти. Несмотря на то, что ему не нравилась эта бешеная активность на Колтон-стрит, он никогда еще не был так одержим нефтью, как сейчас.

Когда он взобрался на платформу, Бад крикнул:

— Ты уже ел?

— Юта распорядилась, чтобы служанка принесла мне ужин сюда, — ответил Три-Вэ.

— А мне пора в магазин, рыться в этих чертовых книгах, — сказал Бад. — Джо! — крикнул он, но не смог перекрыть своим голосом шум. Крикнул громче. Приземистый кузнец занял его место у регулировочного болта. — Пошли, Три-Вэ. Отдохнем минутку, — сказал Бад.

Недалеко стояло корыто шириной в шесть дюймов, которое все здесь называли аптечкой, потому что буровики вкладывали в него пузырьки с противоядием от змей. Бад вытащил из корыта бутылку вместимостью в одну пинту с надписью БАД на этикетке. Это было виски «Бурбон». Братья слезли с платформы и уселись рядом в тени. Бад протянул бутылку Три-Вэ.

Три-Вэ влил в себя немного теплой жидкости.

— Бензину придумали новое применение, — сказал он.

Бад, который уже поднес было бутылку ко рту, опустил ее и глянул на брата.

К сожалению, калифорнийская нефть была очень богата бензином. А бензин считался примесью. Из-за высокой степени летучести от него было очень трудно избавиться. Применение ему до сих пор придумали только одно: жидкость для чистки.

— Ну? — спросил Бад. — Выкладывай.

— Я тут прочитал о двух немцах, Готлибе Даймлере и Карле Бенце.

Губы Бада разочарованно скривились, и он, запрокинув голову, глотнул из бутылки.

— Я о них слышал, — сказал он, вытирая губы. — У них появилась сумасшедшая идея создать какой-то безлошадный экипаж.

— Они уже создали его. Двигатель работает на бензине.

— Да будет тебе, Три-Вэ! Это же бред сивой кобылы.

— Почему? — возразил Три-Вэ. — Только представь себе, какую свободу передвижения получит человек. Не надо будет запрягать, беспокоиться об отдыхе и водопое. Ты сможешь поехать, куда захочешь. Куда душе угодно. Горожанин больше не будет зависеть от трамвая, а фермер не будет привязан к своей ферме. Появление таких машин по значению равно изобретению паровоза. Особенно здесь, на Западе, где расстояния так велики.

— Отлично! Великолепно! Согласен, идея этих немцев неплоха. Но только Богу известно, когда она осуществится. По крайней мере мы не доживем, Три-Вэ. Может, в году этак 2400-м! А пока нужно придумать, как использовать всю нашу неочищенную нефть. — Бад оглянулся на рабочих. — Тебе известно какое-нибудь уже существующее устройство, которое можно было бы заправить нашей нефтью? — Бад имел в виду, конечно, не тот примитивный движок, который теперь вместо Три-Вэ поворачивал ворот. Но этот движок работал на их нефти.

Три-Вэ на минуту задумался.

— Помнишь тот танкер? «У. Л. Хардисон»?

— Еще бы, — сказал Бад. — Тот, что сгорел? Впрочем, что-то в этом есть.

— У меня дома много вырезок по этому поводу. Давай, я занесу их тебе вечерком?

— К десяти, думаю, я управлюсь с этим треклятым гроссбухом, — ответил Бад. — Заходи.

6

К вечеру зной не спал, что было редкостью для Лос-Анджелеса. Карабкаясь по Банкер-хилл, Три-Вэ обливался потом. Внизу раскинулась деловая часть города, она дремала при голубом свете семи высоких электрических фонарей. В кармане Три-Вэ лежали вырезки, которые он собрал о танкере «У. Л. Хардисон». Он хорошо помнил тот случай. В 1889 году Южно-Тихоокеанская железная дорога взвинтила цены на перевозку нефти до одного доллара за баррель. Лайман Стюарт и У. Л. Хардисон, которые позже, в 1890 году, основали компанию «Юнион ойл», разработали поистине революционную идею — перевозить нефть морем в стальных цистернах. А затем у них появилась прямо-таки необыкновенная задумка — использовать в качестве горючего для такого судна не уголь, а опять-таки нефть. «У. Л. Хардисон» сгорел, но это ничуть не обескураживало Три-Вэ. Важна идея, сама идея. Все было изложено на пожелтевшей бумаге, но для Три-Вэ она значила иное: эти вырезки были поводом повидать Амелию.

С тех пор как они помирились, у него пропала насущная потребность просить прощения. Чувство вины все еще переполняло его, но теперь он по крайней мере мог показаться ей на глаза. То, что он увидел, его встревожило. Она смеялась все так же чисто и звонко, но когда думала, что никто на нее не смотрит, под глазами у нее выступали тонкие тени и мерк свет в глазах. Она выглядела нездоровой. Хуже того. Выражение ее лица живо напомнило ему о жарком августе 1884 года, когда до самоубийства полковника оставалось всего несколько дней. Теперь она тоже попала в беду, и он отчаянно хотел помочь ей... Вот только не знал как.

Подходя к коттеджу, Три-Вэ увидел на веранде Бада. При свете газовой лампы он выпивал вместе с доктором Видни. Присутствие врача встревожило Три-Вэ. Хотя он тут же вспомнил, что Бад и Амелия очень гостеприимны и всегда рады принять у себя заглянувших на огонек соседей, а новый дом доктора Видни был всего через несколько дверей.

— Привет, Бад! — позвал он.

— Три-Вэ? — Бад поднялся со стула. — Ах да, ты говорил, что зайдешь.

«Он не сразу вспомнил. Бад никогда не отличался забывчивостью», — подумал Три-Вэ, и тревога вернулась к нему. Он быстро взбежал по ступенькам веранды и обменялся рукопожатием с врачом.

— Добрый вечер, доктор Видни. Что вас привело в этот дом?

— Добрый вечер, нефтяной магнат, — посмеиваясь, проговорил доктор Видни. — Мой профессиональный долг.

— Что случилось?! Амелия?..

— С ней все в порядке, — ответил Бад. Тем не менее в его голосе слышалась не свойственная ему неуверенность.

— Они оба в порядке, — сказал доктор и обернулся к Баду. — Пусть полежит немного. Вы же знаете, какая она неугомонная, а ей нужен отдых. По меньшей мере неделю, вы слышите?

Холодный пот прошиб Три-Вэ. Он переводил глупый взгляд с седобородого врача на Бада и обратно. Бад вновь наполнил свой стакан и протянул его Три-Вэ.

— Держи, — сказал он. — Выпей.

— За что?

— Три-Вэ, ты ведь уже не мальчик, — сказал Бад. — Надеюсь, тебе не надо еще дополнительно разжевывать?

— Амелия?

— А то кто же? Она готовится к родам.

— Нет... — прошептал Три-Вэ. — Нет!

— Да.

— Но...

— Хоть вы не волнуйтесь, — сказал доктор Видни. — Лично я, Три-Вэ, выпил бы, если бы мой брат сообщил мне такую новость.

— Но у нее все нормально? — спросил Бад.

— Я ведь уже сказал. У нее узкий таз, но это затрудняет роды, а на беременность не влияет. — Доктор Видни деликатно прокашлялся. — И потом, не забывайте о моих рекомендациях, о том, что ее нужно беречь.

Широкие плечи Бада были опущены.

— Все сделаем, как вы сказали, доктор Видни.

— Бад, такое случается со многими женщинами на третьем-четвертом месяце. Нечего волноваться.

— Вы уверены?

— Вполне. Я видел пятна и побольше. И вообще довольно вести себя так, будто ваша жена — первая в мире женщина, собирающаяся родить. — Доктор повернулся к Три-Вэ. — Вы же отец, Три-Вэ. Скажите ему, что это не такое уж испытание.

Три-Вэ не мог вымолвить ни слова. Забыв про стакан виски, про вырезки в кармане, ничего не видя перед собой, он сбежал по ступенькам веранды. «Боже, — думал он. — Боже! Так вот в чем ее недомогание!» Осознав наконец, что в руках у него стакан, он запустил его в темнеющие кусты.

Он был уверен, что ребенок от него.

7

Амелия лежала на широкой кровати из розового дерева, на их с Бадом супружеском ложе. Лампа с бахромой по краю абажура отбрасывала таинственные тени по углам просторной комнаты. Стояла жаркая ночь, и окна были открыты. Она откинула одеяло в сторону и положила руки на живот поверх ночной рубашки, словно обнимала малыша в своем чреве.

Маленькое темное пятно, обнаруженное ею этим утром на простыне, говорило об угрозе выкидыша. Оно привело ее в состояние, в котором раньше ей никогда не приходилось бывать: Амелия почувствовала себя матерью. Ее продолжал мучить, преследовать вопрос: чей ребенок? И тем не менее этот вопрос, ответ на который был ей известен, ничего не менял. Потребность дать ребенку жизнь не исчезла. У нее не было выбора. Она не смогла бы сделать аборт. Ребенок был частью ее самой, он был ее — плоть от плоти и кровь от крови. Долг перед ним возобладал, заслонив собой все остальное. Как она могла даже на миг позабыть об этом важнейшем для женщины долге? И это с ее-то кодексом чести? Она мать! А мать должна подарить ребенку нежность, любовь и жизнь.

Амелия осторожно шевельнулась, не убирая рук с живота. Она услыхала внизу мужские голоса. Слов различить не смогла, но вместе с голосами Бада и доктора Видни услыхала густой бас Три-Вэ. Она вжалась щекой в подушку. Когда Бад поднялся к ней и, сев у кровати, взял ее за руку, она все еще лежала в этой позе.

В ту неделю Бад провел рядом с женой в их спальне много часов, а как только она поднялась, вернулся к работе в «Паловерде ойл».

8

Бад хотел ребенка так много лет, что это желание укоренилось в нем, стало частью его существа, и он не ощущал его, как не чувствует человек биения своего сердца. Но теперь, когда беременность жены стала фактом, прежние инстинкты вдруг дали о себе знать. Амелия заметила это: в муже заговорил династический импульс.

Его слова о том, что ребенок будет либо принцем, либо принцессой, следовало понимать, конечно, фигурально, и тем не менее он говорил это серьезно. Ребенок был для него прежде всего наследником, а наследство ему еще предстояло создать. Давняя потребность побеждать проснулась в нем вновь с невиданной прежде силой, и он решил, что «Паловерде ойл» — ключ, с помощью которого он добьется успеха.

Он подкупил еще земли, приобрел лучшее бурильное оборудование. Сначала он тратил имевшуюся в его распоряжении наличность, потом заложил дома в квартале Ван Влита. Исахар Клейн, банкир, выдавший на них закладную, сказал Баду:

— Ты спятил! Помешался на нефти точно так же, как и весь Лос-Анджелес! Этого я от тебя никак не ожидал. Бред!

— Если я занялся этим, как же можно считать это бредом? — с улыбкой произнес Бад.

В глубине души он знал, что спятил, но был одержим нефтью.

Скоро у «Паловерде ойл» было уже шесть колодцев, каждый из которых давал по сотне баррелей за сутки. Бад купил вращающееся эксцентриковое колесо, которое приводило в действие все шесть насосов. Дорогая штука! И он снова заложил свое имущество. На сей раз землю близ недавно выстроенного университета Южной Калифорнии, владельцем которой он был.

Каждый день он заглядывал в магазин Ван Влитов, разбирался с бухгалтерией и выслушивал нотации отца насчет его, Бада, сумасшествия. Он вставал в четыре утра, но времени все равно не хватало. Поэтому Амелии пришлось сесть за письменный стол. Живот уже выделялся под ее наутюженным халатом. Она сидела прямо, не прислоняясь к кожаной спинке стула. В школе она хорошо успевала по арифметике. Бад был удивлен, как быстро она поняла, что от нее требуется.

— Если ты думал, что вместе с физической формой я потеряю и способность соображать, то глубоко заблуждался, — сказала она ему холодно.

За несколько дней до этого доктор Видни запретил им взаимное исполнение супружеского долга, и Бад покорно переехал в холл. С тех пор в их отношениях что-то разладилось. Они стали резки друг с другом. Наконец через несколько недель Амелия убедила мужа, что добрый доктор имел в виду только то, что он сказал: супружеский долг. Это не распространялось на ласки. Бад снова переехал обратно в спальню на большую постель. Он засыпал, держа руку на ее животе, чтобы чувствовать движения еще не родившегося ребенка. «В этом я не могу потерпеть неудачу, — думал он. — Не должен».

Неудача, как был убежден Бад, могла произойти не из-за недостатка нефти, а вследствие ее избытка. Теперь каждый час своего времени он проводил на том месте, что называли лос-анджелесскими нефтяными разработками. Глядя на растущий лес нефтяных вышек, он постоянно думал о том, что недалек тот день, когда на рынке образуется избыток калифорнийской нефти.

Как-то дождливым утром, перед самым Рождеством, он и Три-Вэ стояли на своем участке, огороженном колючей проволокой. То, что они встретились в «Паловерде ойл», было необычно. В последнее время Три-Вэ никогда не появлялся здесь, если поблизости был его брат. На обоих сейчас были желтые непромокаемые плащи. Они молча наблюдали за тем, как закачивают нефть из огромного деревянного чана в фургон-цистерну, запряженную четверкой лошадей.

Бад сказал:

— Цена на баррель нефти вновь упала.

— Я слышал.

— Ну и что? — спросил Бад. — Придумал ей еще какое-нибудь применение?

— Горючее. Это прежде всего приходит в голову, — избегая взгляда Бада, проговорил Три-Вэ.

«Идея, — подумал Бад, — типичная для Три-Вэ. Использование нефти в качестве горючего — это впечатляет, но нереально».

— Если это сразу же приходит в голову, — сказал он, — почему все до сих пор используют уголь?

На дальнем западе страны не было своего угля. Его привозили либо с Британских островов, либо из Австралии, загружая в качестве балласта на суда, которые шли в Калифорнию за пшеницей и древесиной секвойи. Поэтому уголь в Лос-Анджелесе стоил очень дорого.

— Ты спросил меня, я ответил, — пробормотал Три-Вэ.

Бад утер мокрое от дождя лицо.

— Люди используют нефть как масло для светильников. Думай в этом направлении.

— Если ты сам все знаешь, зачем спрашиваешь?

— Ладно, успокойся. Есть еще какие-нибудь мысли? Только не надо мне рассказывать про безлошадные экипажи и легковоспламеняющиеся суда.

— Локомотивы, — сказал Три-Вэ. Волосы и борода у него были мокрыми от дождя.

— Что?

— Мы используем нашу неочищенную нефть, чтобы привести в действие вот эту штуку. — Он махнул рукой в сторону эксцентрикового колеса. — Почему бы тем же способом не привести в действие локомотив?

— Ты же знаешь, что на колесе примитивный движок, — сказал Бад, по после паузы спросил: — Думаешь, что-нибудь из этого выйдет?

Три-Вэ пожал плечами.

— Что с тобой? — тихо спросил Бад.

— Ничего.

— Дома неладно?

— Я же сказал: ничего!

— Просто интересуюсь. Может, тебе нужно повысить зарплату?

— Ты работаешь вовсе без зарплаты. С какой стати мне повышать?

— Слушай, мне это уже надоело! Все последние месяцы ты ведешь себя со мной так, будто тебя пчела в задницу ужалила!

Кто-то крикнул. Раздался ноющий звук хлыста. Четыре лошади, поднатужившись, пытались вытащить из глубокой грязи нефтяную цистерну.

— Извини, Бад, — пробормотал Три-Вэ. — Просто заработался. Не обращай внимания на то, что я тут вспылил.

Чувство вины переполняло его. Ему нужно было поговорить с Амелией наедине, но он знал, что это невозможно. Он не мог смотреть брату в глаза.

Немного забыться ему помогал только мир идей, его мечты. Мысль о локомотиве, работающем на нефти, которая возникла у него во время лившего в тот день дождя, не отпускала его до вечера. После ужина он остался в столовой, обставленной массивной мебелью, и стал нетерпеливо дожидаться, когда служанка закончит ходить взад-вперед, убирая со стола. Наконец она постелила на стол зеленую скатерть с уродливым узором, предохранявшую полировку стола.

Весь сгорбившись, Три-Вэ стал набрасывать эскиз. Он потерял чувство времени, но вскоре в дверях появилась зевающая Юта в ночной рубашке.

— Поздно уже, — с материнской заботой в голосе проговорила она.

После того вечера каждую свободную ночь Три-Вэ сидел за столом с зеленой скатертью, набрасывая на бумаги свои идеи, и рвал один неудачный проект за другим. Он досадовал на себя за недостаток навыков в черчении и механике. Пришлось штудировать книги по этим дисциплинам, которые он брал в публичной библиотеке, расположенной в здании городского муниципалитета. Он набросал сотню проектов, и большинство из них смял и выбросил в помойное ведро. Несколько листочков бумаги он сохранил и запер в нижнем ящике своего стола. Он всегда немного стеснялся своих идей. В январе ему пришла в голову одна из них, очень простая: впрыскивать нефть в топку локомотива.

Как только Три-Вэ, приложив максимум умения, подготовил чертежи, он решил показать их Баду. Он мог бы отнести их на участок. Однако вместо этого решил пойти в дом на Банкер-хилл в тот час, когда, как ему было известно, Амелия будет одна.

Глава двенадцатая

1

Ветер Санта-Ана налетает из пустыни Сонора, словно из зева гигантской печи. Горящий и злой, он метет по каньонам и долинам, высушивая заросли чапараля на холмах и цитрусовые сады, выжигает траву до тех пор, пока не пожелтеет и не высохнет каждая былинка. Небо становится неестественно ясным, синева его нестерпима для глаз, воздух настолько прозрачен, что трудно ориентироваться на расстоянии. Ветер валит деревья, телеграфные и телефонные столбы, сметает черепицу с крыш. Обожженная земля принимает бесформенные очертания, действуя раздражающе на глаза и на нервы.

Юта называла Санта-Ану дьявольским ветром, и когда из пустыни налетал зной, она становилась очень раздражительной и такой вспыльчивой, что сама себе удивлялась.

В то январское утро Юта вышла из трамвая напротив церкви на Плаза. Для пригляда за Чарли Кингдоном она наняла служанку-хромоножку. Это позволило ей ходить к мессе почти ежедневно. Несмотря на Санта-Ану, она надела новый роскошный зимний костюм. У нее никогда еще не было такого дорогого наряда. «И потом, в конце концов разве на дворе не январь, не зима?» — подумала она. От зноя у нее побагровело лицо. Юта вступила под спасительную тень церкви, поправила шляпку и погрузила руки в купель с прохладной водой. Преклонив колени, она затем прошла вперед по проходу между скамьями в первом ряду, где обычно сидела с доньей Эсперанцей. Витражные окна церкви поглощали слепящий свет, и вой ветра снаружи доносился приглушенно. Румянец постепенно сошел со щек Юты, и она расслабилась. В руках она держала четки. Юта сидела, но не молилась. В церкви она всегда успокаивалась, и снисходивший на нее покой освобождал ее веру от воинственной оболочки. Здесь она могла думать о Чарли Кингдоне, забывая о совершенном ею плотском грехе. «Он хороший, здоровый мальчик, — думала она с доброй улыбкой на губах. — У него уже прорезалось шесть зубиков, и он может стоять».

Месса началась, и Юта внимала ей всем своим существом.

Она покинула церковь умиротворенной и благостной. Направилась вверх по Мэйн-стрит к мануфактуре Ди Франко. Ей нужно было купить льняных полотенец. Но порыв знойного ветра вновь атаковал ее, и вскоре под тугим корсетом уже побежали струйки пота. Она ясно представила себе уютную комнату и лимонад, искрящийся в стакане со льдом. «Перед магазином загляну к Амелии», — решила она и почувствовала облегчение.

С Амелией она не чувствовала той скованности, которая охватывала ее при встрече с другими молодыми женщинами этого города. Несмотря на успех Три-Вэ, на нанятую хромую служанку и новую мебель, Юта все еще чувствовала себя неуверенно. Она советовалась с Амелией по поводу каждой мелочи, свойственной светскому образу жизни. В ответ она давала советы Амелии по беременности и уходу за ребенком. Они стали друг другу как сестры. И надо отдать должное Юте, ей частенько удавалось побороть в себе разрушающую зависть. Хотя и трудно было примириться с тем, что ее богатая, известная в городе и аристократичная невестка все же сумела забеременеть.

Фуникулер поднял Юту почти под прямым углом на Банкер-хилл. Час назад по улице проехала поливальная тележка, но влага успела испариться, и песчинки уже поднимались в воздух, закручиваясь маленькими вихрями. Томясь по прохладе, Юта шла против ветра, подавшись всем телом вперед. Она миновала каменную подпорную стенку у дома доктора Видни. Отсюда уже была видна веранда дома Амелии.

Они стояли, защищенные от ветра. Три-Вэ смотрел на Амелию снизу вверх, а Амелия облокотилась о резные перила. Ее утренний с кружевными оборками капот уже не скрывал большого живота. Три-Вэ что-то говорил. Она подняла на него глаза. Три-Вэ еще что-то сказал.

Умиротворенность Юты после посещения церкви улетучилась. «Она плохо выглядит, — подумала она, останавливаясь. — И почему все называют ее хорошенькой? И что это Три-Вэ делает здесь в такое время? Почему они стоят так открыто, будто заявляя всему миру, что они любовники? Почему она так говорит с моим мужем?»

2

Амелия сказала:

— Не смей больше заговаривать об этом.

— Но об этом нужно поговорить, Амелия, и...

— Я запрещаю! Ты пришел для того, чтобы передать Баду какие-то чертежи. Считай, что ты их передал.

— Мне в кои-то веки удалось поговорить с тобой, Амелия! Никто не может наложить запрет на прошлое. А фанданго...

— Я уже простила тебя. Но при условии, что ты не будешь никогда вспоминать об этом.

— Ты никогда не боялась правды.

— Правды? Здесь нет никакой правды, Три-Вэ, а есть только твоя вина.

— Тебе известно, что мне хочется все рассказать каждый раз, когда я вижу Бада?

Она страшно побледнела.

— Разумеется, известно.

— Значит, ты поверишь, что я ему скажу?

Она уставилась на свою руку, которая вцепилась в перила.

— Я не знаю, во что верить, — прошептала она.

Три-Вэ ответил:

— Я люблю брата. Я никогда не прощу себе. И вместе с тем, я ни капельку не жалею, что... что я был с тобой. Теперь ты понимаешь, как сильно я тебя люблю?

Она положила руку на его плечо.

— Три-Вэ, это бессмысленно. Бессмысленно! Я испытываю только страх и все.

— Ты носишь моего ребенка!

Неожиданно она быстро ударила Три-Вэ по губам.

В углу его рта показалась струйка крови. Кровь побежала по его бороде прежде, чем он успел утереть ее рукой.

— Прости, — сказал он.

— Это ты прости, — ответила она. — Боже мой, Три-Вэ, прости!

Но ни он, ни она не понимали, что означают эти взаимные извинения.

3

Горячий ветер донес через весь сад до Юты обрывки фразы:

— ...носишь моего ребенка...

До Юты донесся и звук пощечины, которую Амелия залепила Три-Вэ. Потом:

— Прости...

Юта застыла на месте. Роскошная юбка полоскалась на ветру, с руки, в которой она держала шляпку, свисал ридикюль. Безвозвратно исчезла привязанность, которую она питала к Амелии. Навсегда испарилась глубокая любовь, которой она любила Три-Вэ. В тот миг Юта чувствовала только приступ ревности, настолько сильной, что перед глазами у нее поплыли красные круги. Ни разу в жизни она не падала в обморок, но тут ей показалось, что вот-вот она потеряет сознание.

Мысли в ее голове закружились в диком вихре, словно подхваченные ветром Санта-Ана. «Мужчины слабы, — подумала Юта. — Во всем виновата она, эта принцесса! Ей непременно должно принадлежать все! Деньги! Семья! Драгоценности! Мой муж! Ей во что бы то ни стало нужно было переспать с ним! Француженка! Да, иностранцы все такие. А он к тому же наполовину испанец! Они легко возбуждаются». — Все предрассудки Юты проснулись, потом они испарились, и она осталась один на один с ужасным фактом.

Ее муж — отец ребенка Амелии!

У нее не было сомнений в том, что именно это было предметом их разговора. Никаких сомнений. Юта рассуждала здраво. Несколько коротких фраз и пощечина сказали ей все. Они переспали и сделали ребенка.

Юта судорожно и шумно вобрала в себя воздух. Ревность куда-то ушла, и все ее тело свело судорогой от осознания того, что было для нее главным. Оплодотворив эту суку, ее муж разрушил привилегированное положение Юты! Этот ублюдок родится и со временем отнимет наследство у Чарли, у других ее детей. Юта дышала коротко и хрипло. Он уничтожил ее единственную надежду на будущее! Она неосознанно согнула ногу в колене. Ей захотелось пнуть Амелию в живот, бить ее до тех пор, пока плод не превратится в кровавое месиво...

Разум покинул Юту. В ту минуту она была беспощадна. Рана, нанесенная ей, была слишком неожиданной и слишком глубокой. Повернувшись, она пошла по Гранд-авеню. Круглые щеки тряслись при каждом шаге, но взгляд был неподвижен. Она больше не ощущала, как вдавливается в ее тело корсет из китового уса, не обращала внимания на знойный и злой смерч, кидавший в нее песком. Лицо у нее стало багровым. Она решительными шагами спускалась с холма.

У Юты не было никакого определенного плана до тех пор, пока она не дошла до Спринг-стрит. И тут ей пришла в голову мысль, каким образом облегчить горечь своего несчастья.

4

Она нашла Бада в его стеклянном офисе в квартале Ван Влита.

— А, Юта, дорогая, какая приятная неожиданность! — приветствовал ее Бад, поднимаясь из-за стола.

Юта вошла и закрыла за собой дверь. Под шляпкой с перьями Пурпурной царицы ветер растрепал ее прическу валиком. Два красных пятна горели на ее щеках. Она быстро, прерывисто дышала.

— Что такое? — спросил Бад, пододвинув ей стул.

Она опустилась на него.

— Спасаешься от Санта-Аны? — спросил он.

— Да, спасаюсь. Конец света на дворе.

В приоткрытой двери офиса показалась голова клерка.

— Бад, через тридцать минут отходит поезд в Санта-Паулу.

— Да, я знаю. Gracias. — Дверь закрылась. Бад с улыбкой взглянул на Юту. Тем самым он тактично давал ей понять, что у него мало времени. — Три-Вэ рассказывал тебе, что я веду переговоры с нефтехимиком в Санта-Пауле?

— Ты и ночуешь там? — спросила она, заметив чемодан из свиной кожи.

— Да, как-то уже ночевал.

Юта поджала губы.

— Ты так много пропадаешь на работе. Амелии не одиноко?

— Ни разу не жаловалась. Думаю, очень скоро мне придется больше бывать дома.

— Она ни разу не жаловалась?

— Амелия так же заинтересована в успехе «Паловерде ойл», как и все мы.

— А чем она занимается в твое отсутствие?

От порыва ветра задрожали стекла в кабинете.

— Ты прекрасно это знаешь, — сказал Бад. — Читает, играет на пианино, принимает гостей. — Он не стал говорить о работе Амелии с бухгалтерскими книгами в магазине Ван Влитов. Они решили помалкивать об этом. — Видится с мамой, с тобой, с Чарли.

— Как великодушно со стороны такой леди, как Амелия, что она не брезгует навещать своих бедных родственников, меня и Чарли Кингдона, не правда ли?

Бад глянул на нее, сузив глаза.

— Я больше не хочу ничего говорить, Юта. — Теплые нотки в его голосе пропали. — Ты ей симпатична.

— Спасибо ей за это.

— Санта-Ана плохо действует на тех, кто не родился в Лос-Анджелесе. Иди домой, прими ванну, ляг в постель. Ты почувствуешь себя лучше.

— Тебе я тоже советую пойти домой. Забудь о своей поездке. Лучше поинтересуйся, что делает у тебя в доме Три-Вэ.

Голубые глаза Бада потемнели.

— Моя жена дружила с братом еще до нашего знакомства.

— Дружила? Ха!

— Дорогая, я знаю, что ты ей завидуешь. — Бад давно почувствовал то, чего не замечала Амелия. С самого первого дня его знакомства с Ютой он понял, как велика ее зависть к жене. — Но не дай этому чувству взять верх над тобой. Лучше иди домой, пока не сказала чего-нибудь такого, о чем потом будешь жалеть.

Юта шумно дышала.

— А что мне говорить, Бад? Теперь твоя очередь. Это ты спроси свою жену, как это у нее получилось зачать ребенка после стольких лет бесплодия? Чудеса, да и только, верно? Спроси, как ей удалось проделать этот фокус? Спроси также о ее лучшем друге...

— Вон отсюда! — тихим хриплым голосом приказал Бад. Он встал из-за стола. — Пошла вон из моего кабинета! И вообще вон из этого здания! Оно принадлежит мне!

— А ребенок нет! — крикнула Юта. Словно порыв ветра налетел. — Он от Три-Вэ!

Два красных пятна на ее щеках стали багровыми, глаза дико блестели. Она резко развернулась — взметнулись пурпурные юбки — и вышла, хлопнув дверью.

Бад остался стоять, глядя в окно. Ветер полоскал флаги, гнул флагштоки. Он медленно подошел к вешалке и машинально потянулся за шляпой. Чемодан из свиной кожи он не взял.

5

Он вошел в дом. Дверь была не заперта. До позднего вечера в Лос-Анджелесе никто не закрывался, а многие оставляли двери открытыми и по ночам. Он снял шляпу и остановился, чтобы пригладить волосы. Из-за двери в гостиную доносились звуки фортепьяно. Музыка была незнакомая. Мелодия взлетала и падала печальными, несвязными аккордами. Ему она играла Виктора Гарберта, Оффенбаха и музыку к театральным представлениям, шедшим на Бродвее.

Он открыл дверь в гостиную, и музыка оборвалась. Амелия удивленно посмотрела на мужа.

— Я не слышала, как ты вошел, — сказала она.

— Три-Вэ уже ушел?

— Почти полчаса назад, — сказала она. — А как же Санта-Паула, Бад?

— Значит, он все-таки был здесь!

— Он принес наброски какого-то двигателя, работающего на нефти. Сказал, что вы с ним обсуждали эту тему. — Она опустила крышку пианино.

Бада очень угнетало то, что он не мог разделить многие ее увлечения: музыку, книги и поэзию, которые она любила. Три-Вэ все это было доступно. А что еще ему оказалось доступно? Бад сунул кулаки в карманы брюк. «Да что это со мной? Я уже приговорил ее. С чего это вдруг я сразу поверил в донос толстухи горничной на самого благородного человека в мире?»

— Юта заходила в офис, — проговорил он. — От Санта-Аны она повредилась в уме. — Он покачал головой. — Амелия, милая, она просто отвратительная женщина! Завидует тебе и всему, что у тебя есть.

Говоря это, он оглядывал комнату. В представлении Бада гостиная должна быть обставлена непременно мебелью с обивкой из темного бархата и темной парчи, а эта комната была вся в голубых и белых тонах, на стенах висели яркие пейзажи, такие комнаты он видел на юге Франции. Светлая и воздушная, она подходила Амелии, и дом ей подходил. Следов его пребывания в доме не ощущалось. А были ли они вообще в чем-нибудь? Что их связывает?

Амелия поднялась из-за пианино.

— Что сказала Юта?

— Это было так отвратительно... Боже!

— Ты не поехал в Санта-Паулу. Значит, для тебя важно то, что она сказала.

— Нет, клянусь.

— Тогда почему ты здесь, Бад? — дрожащим голосом спросила Амелия.

— Скажи мне, что я не должен ей верить! Это просто немыслимо... Ты и Три-Вэ?!.

Амелия судорожно вздохнула. Расправив плечи, она медленно подошла к окну и уставилась на растрепанные ветром кусты.

— Дорогая, я знаю, что ты говорила с ним о книгах и музыке... О тех вещах, в которых я ничего не понимаю...

— Не смей никогда думать, что у меня есть кто-то, кто мне дороже тебя, — зло проговорила она. — Бад, как ты мог поверить?!

— Значит, она солгала?

Сильный порыв ветра налетел на кусты. Окно было открыто, и в комнату ворвалась струя горячего воздуха, разметав ноты на пианино.

Амелия повернулась к мужу лицом.

— В ночь фанданго... — тихо, но отчетливо сказала она. — В ночь фанданго Три-Вэ вообразил, что он неудачник. Он рыл свой колодец и думал, что все над ним смеются. А праздник он назвал пародией на прошлое. Настроение у него было подавленное. Он ощущал свою полную беспомощность.

— Я его знаю, не забывай. Он мой брат. — Он бессознательно содрогнулся. «Спокойно, — приказал он себе мысленно. — Спокойно. Судить пока рано. Выслушай ее». Ему вдруг вспомнилась Роза и его умерщвленный ребенок. Вспомнился он сам, валяющийся ночью на влажной от росы траве за салуном в Ньюхолле, где его рвало от горя и ярости. Он поднял глаза на жену. — Продолжай, — сказал он.

— Он слишком много выпил. Вышел на улицу. Я пошла за ним. Он... я...

У Бада мгновенно перехватило дыхание. Он услышал собственный шумный вдох.

— Значит, Юта честная женщина, — произнес он и сам удивился своему громкому язвительному тону. — Ты погуляла с братцем у меня за спиной.

— Я... Это было только один раз. Прошу тебя, Бад...

— Просишь меня? Ну конечно, о чем речь, дорогая?! Я счастлив, что у меня такая верная жена, хранительница домашнего очага!

— Он был сильно пьян. Он... Я не хотела.

— Три-Вэ изнасиловал тебя?! — Бад неестественно хохотнул. — Ты хочешь сказать, что Три-Вэ изнасиловал тебя?! Три-Вэ?! Боже! Лично мне кажется, что у него были бы с этим трудности даже в идеальных условиях! За кого ты меня принимаешь? Три-Вэ ее изнасиловал! Дорогая, достаточно того, что ты сказала мне вначале, зачем приукрашивать! Скажи просто, что ты переспала с моим братцем!

От изумления она открыла рот. Губы у нее задрожали. Раньше он никогда не позволял себе говорить в ее присутствии непристойности. И сейчас он был не уверен, что она поняла это слово.

— Я не должна была тебе этого говорить, — прошептала она.

— Но ты у меня шибко честная и не смогла утаить правды!

— Я думала, если ты узнаешь об этом, то что-нибудь с ним сделаешь.

— Дорогая, будь уж честной до конца. Не надо приплетать сюда еще свое знаменитое душевное благородство, хорошо? Ты переспала с ним. Отлично! На твоем месте всякая здравомыслящая женщина держала бы свой роток на замочке. Впрочем, чего это я так огорчаюсь! Тебе просто явно недостаточно моего глупого страстного петушка!

— Бад, прошу тебя, не говори со мной в таком тоне.

— Что мне теперь остается? Только заняться подсчетами. Когда был фанданго, я помню. И примерно знаю, когда ты должна разродиться, грязная потаскуха!

Лицо ее исказилось, словно от удара хлыстом. Она была в полнейшем замешательстве.

— Дорогая, раз уж ты решила играть в эти игры, тебе пришло время усвоить и соответствующий жаргон. Ты потаскуха! Знаешь, что это значит? Или мне нужно и это разжевать? А то, что у тебя в животе — ублюдок. Впрочем, это слово тебе уже известно благодаря подвигам твоего папаши!

Амелия так побледнела, что Бад даже подумал, что она сейчас потеряет сознание, и быстро подошел к ней. Он знал, что она так и не признала вторую семью своего отца.

— Ребенок... — еле слышно прошептала она. — Я почти уверена, что он от тебя.

— Будь спокойна, дорогая, своим я его никогда не назову!

Как только у него вылетели эти слова, он понял, что так и будет. С некоторыми вещами, считал он, примириться невозможно. И в доказательство он мог продемонстрировать множество своих «боевых шрамов». Ему тут же вспомнилась Роза и те слова, которые она визгливо выплеснула ему в лицо. Она не желала иметь от него ребенка. А потом были семь лет надежд и даже молитв с Амелией, радостное ликование последних месяцев, и теперь вот это...

Амелия поднесла кулачки ко все еще дрожащим губам.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Все очень просто. У тебя в животе — ублюдок, которым тебя наградил мой братец. Или, может, твои откровения еще не закончились? Как мне называть твоего ублюдка? Племянником? Или, может, просто ребенком какого-нибудь моего друга?

— Почему бы тебе не признать его своим?

— Шансы на это, конечно, есть. Почти семь лет как-никак. Но именно поэтому шансы невелики. Так что ты скажешь? Там был только Три-Вэ или кто-то еще?

Она подняла на него ледяной взгляд.

— Спасибо хоть, что блудила внутри нашей семьи. Все-таки Три-Вэ — брат родной. Кстати, ты проделывала это с ним тогда, еще девочкой?

— Ты прекрасно знаешь, что нет.

— Откуда же мне знать? Выясняется, что я о тебе ничего не знаю, ничего! Я знаю только, что твой отец едва не разорил моего! Я знаю только, что твой отец был замешан в неблаговидных делах! — «У нее на глазах появились слезы, — подумал Бад. — Хорошо! Это хорошо». — Я знаю только то, что ты покувыркалась с моим братом! Дорогая, ты сучка не только по наследству, но и по собственному поведению. Будет лучше всего, если ты избавишься от своего ублюдка.

Она инстинктивно прикрыла живот руками, словно боялась, что он причинит физический вред ребенку, и хотела его защитить. У него в голове пронеслись те сцены, когда она засыпала у него в объятиях, и радость подступала у него к горлу, едва он чувствовал странное шевеление у нее во чреве.

— Ты можешь не верить в то, что этот ребенок твой. Но он мой, — голосом, в котором сквозило презрение, проговорила она. — Я отвечаю за него.

— Как тебе будет угодно.

— Спасибо, — холодно ответила она.

— De nada. Только держи его подальше от меня. Я не желаю видеть его рядом с собой.

Лед в ее голосе тут же растаял.

— Бад, скажи, что ты пошутил!

— Ты уже достаточно меня знаешь, дорогая. Я человек жесткий. К тому же ненавижу проигрывать. Это тебе тоже известно. Подумай сама, как ты мне удружила! И ты считаешь, что я позволю ему жить в моем доме?!

— Да, — прошептала она. — Я так думаю.

— Согласен, но на определенных условиях. Ты можешь тратить деньги на самое необходимое для него, но без излишеств. Я собираюсь за этим следить. Что касается времени, которое ты будешь ему уделять, — это твое дело. Коль скоро это не будет отражаться на твоих обязанностях по дому. — «Неужели это я, Бад Ван Влит?! Неужели я говорю все это своей любимой?!» — Дальше: пока я дома, ты к нему ни ногой. И вообще держи его от меня подальше. Со своей стороны я позволю ему жить в моем доме, буду одевать его и все такое. — Он говорил ровным чеканным голосом, словно оговаривал условия какой-то сделки. Ему хотелось удариться в слезы, на коленях попросить у нее прощения, но он продолжал говорить и намерен был каждое сказанное слово подкрепить действием. — Я ясно выражаюсь?

— Да.

— Врачи, дантисты — пожалуйста. Но никаких домашних учителей, никакого колледжа. И еще. Я не хочу ничего слышать о его проблемах, болезнях и прочем. Он будет носить мою фамилию. Все! На моем месте большинство мужчин выказали бы меньше великодушия.

— Ты хочешь наказать меня, — проговорила она ровным голосом. Но в глазах у нее застыло умоляющее выражение, как у раненого зверька. — Ты рассердился. Я тебя понимаю.

— Еще бы, рассердился! Но, Амелия, я никогда не лгал тебе. С самого начала я рассказал тебе о себе все. Я не собираюсь лгать и сейчас. Я презираю твоего ребенка и никогда не смогу скрыть своего отвращения к нему. Ты веришь в это?

— Да, Бад, верю.

Кожа ее потускнела, четче обозначились тени под вдруг запавшими глазами. Он окинул ее взглядом, маленькую женщину с раздувшимся от бремени животом. Он никогда еще не любил ее так, как сейчас. И никогда еще ему не хотелось так больно ранить ее. Его раздирали любовь и ненависть, торжество и поражение, радость и отчаяние, вера и измена. Эти противоречивые чувства сжимали его словно в тисках. От осознания утраты во всем теле разлилась слабость.

Он открыл двери гостиной.

— Люди, если они об этом узнают, подивятся моему великодушию, тому, что я вообще согласился признать этого ребенка.

— Бад, всегда помни, что я тебя люблю, — чуть слышно, будто задыхаясь, прошептала она.

— Могу тебе ответить, что сейчас я счел бы за счастье убить тебя! Так что лучше уж мне все-таки поехать на несколько дней в Санта-Паулу, переждать там, пока это желание не ослабеет.

На столе в холле лежали чертежи локомотива, работающего на нефти, которые принес Три-Вэ. Бад даже не взглянул на них. Взяв шляпу, он повернулся и увидел, что Амелия вышла в холл следом за ним. Позволив своей злобе нанести ей последний жестокий удар, он сказал:

— Для меня он всегда будет ублюдком!

Она кивнула. Казалось, она отгородилась от него, и его удары уже не достигают цели.

Желая убедиться, что она страдает не меньше его самого, он повторил:

— Для меня он всегда будет ублюдком!

6

Прошло уже несколько минут после того, как Бад ушел, а Амелия все еще стояла не двигаясь. Через веерообразное окно в холл проникал желтый солнечный свет. Налетел неожиданный заунывный порыв Санта-Аны и швырнул на крыльцо опавшую листву и сломанные ветки. Амелия покачала головой. Она медленно стала подниматься к себе в спальню. Плод был большой, он раздул хрупкое тельце, и каждый ее шаг был неуклюжим и болезненным. Она сохранила равновесие, цепляясь за перила лестницы.

Амелия вошла в спальню, закрыла за собой дверь и опустилась перед туалетным столиком. Открыла верхний ящик и вынула большой и плоский футляр с драгоценностями. Крышка была обтянута кожей, в которую была врезана маленькая золотая пластинка с выгравированной надписью: «Миссис Ван Влит Младшая». Она нажала на замочек. Крышка отскочила. В бархатных ячейках лежал ювелирный гарнитур. Великолепное колье из жемчуга с алмазной пряжкой, два золотых браслета с жемчугом и бриллиантами, пять маленьких брошек в форме полумесяца и пара серег с подвесками из мелкого жемчуга и бриллиантов. Один из алмазов застежки колье весил больше карата, камни браслетов — чуть меньше. Бад купил ей этот гарнитур в Париже, и она надевала его в Лос-Анджелесе только однажды, когда их пригласили на бал в честь тридцатилетия Люсетты Вудс. На ее драгоценности люди пялились не из-за их красоты, а из-за высокой стоимости. Впервые Амелия и сама смотрела на них оценивающе. Она взяла самую маленькую брошку. Бриллианты сверкнули на солнце. Когда Бад подарил ей этот гарнитур, он приколол именно эту брошку, самую красивую из всех, ей на грудь. Теперь ее глаза были пусты. Она положила брошь обратно в шкатулку.

«Для меня он всегда будет ублюдком».

Она закрыла лицо руками, но тут же выпрямилась.

— Хватит, — проговорила она вслух. — Плакать уже поздно.

Она тяжело подошла к своему комоду, достала три смены белья, две пары белых, ручной вязки, ажурных чулок, две ночные рубашки. Подумав, вернулась за третьей. Бросила это все на постель, рядом со светлой вязаной шалью. Потом подошла к шкафу, выбрала свободный белый капот, еще три других, шерстяную накидку кремового цвета с высоким воротником и две юбки. Медленно и неуклюже нагнулась за парой коричневых дорожных башмаков из кожи и лакированными туфлями, взяла бежевые бархатные гамаши. Она спустилась в холл, где была маленькая темная кладовка, и нашла там чемодан, которым пользовалась еще будучи девочкой. Потом вновь поднялась к себе и стала укладывать вещи. В других обстоятельствах она криво усмехнулась бы тому, что берет только самое необходимое и простое, если не считать своих дорогих украшений. Но сейчас ей было не до смеха. Она аккуратно выложила все драгоценности из шкатулки и каждую вещицу завернула отдельно в носовой платок. Сняв с руки обручальный изумрудный перстень, она посмотрела на него и, положив в шкатулку, закрыла крышку. Оставила себе лишь простое золотое колечко.

Потом она сняла батистовое, отделанное кружевом платье и надела свободную темную юбку и такой же жакет. Приколола шляпку и подошла к зеркалу поправить вуаль. Увидела в нем свое отражение, нездоровое бледное лицо...

Сев за маленький письменный стол, Амелия написала:

Бад!

Я понимаю твои сомнения и не виню тебя за то, что ты не смог принять моего ребенка. Надеюсь, что по отношению ко мне ты проявишь такое же понимание. Ребенок связан со мной пуповиной, он — часть меня. Нет на свете ничего ближе, чем отношения матери и ребенка. А может, я просто ощущаю эту связь сильнее, чем другие женщины.

Мой отец, несмотря на все его моральные грехи, нежно любил меня. И мама тоже любит по-своему.

Родители — такая же часть меня, как и ребенок.

Мое решение уехать нельзя назвать неожиданным. Все последние месяцы я напряженно думала о том, что буду делать, если ты, узнав о двусмысленности моего положения, поставишь меня перед необходимостью принять решение. Я люблю тебя всем сердцем. Ты для меня все. Но точно так же я — все для крошечного и абсолютно беззащитного создания, которое растет у меня во чреве. Я не допущу, чтобы мой ребенок рос в атмосфере насмешек и ненависти.

Перед тем как подписаться, она перечитала письмо. Ей показалось, что оно написано в слишком холодной и обвинительной манере. «Он все поймет и без него, — подумала она. — Потом он спокойно вспомнит наш разговор и поймет, почему я так поступила». Она прошла в просторную ванную и, присев на диванчик, покрытый турецким ковром, разорвала письмо в клочки и бросила в унитаз.

Вернувшись в спальню, она потянула за шнурок колокольчика. Никто не отозвался. Она вспомнила, что в середине дня дома никого не бывает. Лию и Хуанита у себя в квартире, служанка-ирландка наверняка у приятелей. Амелия подняла чемодан и, отклонившись для равновесия в другую сторону, стала спускаться вниз. При каждом медленном шаге чемодан бился о ее правую ногу. Спустившись, она вызвала по телефону кеб, чтобы тот доставил ее на станцию Аркейд.

Она не думала ни о чем, кроме того, что покидает Бада, покидает Лос-Анджелес. Она не знала, куда ехать, у нее не было в голове никакого плана. Она полагалась только на инстинкт и походила на человека, который бежит от катастрофы. В душе у нее был такой же туман, как и тогда, несколько лет назад, когда она уезжала отсюда с мадемуазель Кеслер.

Она ждала кеб на захлестываемой порывами ветра парадной веранде, беременная женщина с большим животом и белым растерянным лицом.

7

Спустя три дня, в субботу, Бад вернулся домой из Санта-Паулы утренним поездом. Он сошел на станции Аркейд другим человеком. Куда-то задевался галстук, пропал воротничок, костюм был смят и испачкан. На лице была бледная жесткая щетина. От него несло рвотой и перегаром. Выйдя со станции, он глубоко вздохнул. На востоке восходящее солнце окрасило оранжевым пик Сан-Бернардино, но только приглядевшись, он понял, что это не пожар.

Он не взял кеб, не сел в трамвай. Пошел пешком по Пятой улице, застроенной большими домами. Прошлой ночью ветер угомонился. Служанка подметала парадное крыльцо одного из домов. Он выбрал самую длинную дорогу к дому, обогнув деловой центр города и держась тихих улочек, на которых было меньше вероятности встретить какого-нибудь приятеля. Ему было плевать на то, как он выглядит, просто не хотелось сейчас ни с кем разговаривать.

Все трое суток, что он пробыл в Санта-Пауле, он просидел в разных салунах этого городка, выросшего в нефтяной долине. Каждую ночь он засыпал в новом борделе. Всякий раз, когда он вспоминал о ребенке — о ребенке Три-Вэ, — ему становилось так больно, что он не мог сдержать громкого стона. Раздувшийся живот Амелии, который еще не так давно был предметом его гордости, смотреть на который ему доставляло удовольствие, теперь преследовал его как кошмар.

Он повернул на Гранд, медленно поднялся на Банкер-хилл. Слава Богу, соседи сидели по домам и не выглядывали наружу. Когда он подошел к крыльцу своего дома, со стула на веранде кто-то поднялся. Это был Три-Вэ. Он был небрит, словно просидел здесь всю ночь. Теперь он встал и оперся руками о резные перила веранды. Братья смотрели друг на друга. Светило утреннее солнце. Слышался грохот взбиравшейся на холм телеги.

— Где Амелия? — спросил Три-Вэ. Слова его прозвучали гулко, будто он говорил, стоя в пещере.

— Вон из моего дома!

— Где она?

Бад взбежал по ступенькам веранды и, не обращая на брата внимания, распахнул парадную дверь.

— Амелия! Амелия!

Он пробежал через столовую по направлению к кухне. В коридоре показался Лию в своей бесформенной синей пижаме.

— Где моя жена?

— А она не с вами? — удивился Лию.

— Разве я звал бы ее, будь она со мной?!

— Она ушла из дома сразу после вас.

— Проклятье!

— Я слышал, как вы вернулись домой в среду днем. Мы с Хуанитой как раз собирались к себе, — растерянно бормотал Лию. — Когда пришли опять, чтобы приготовить ужин, миссис Ван Влит уже не было. Она не оставила записки. Мы решили, что она успела на тот же поезд, которым вы уехали в Санта-Паулу.

— Но вы не были уверены! Тогда почему же не телеграфировали мне? Вы же знали, что я в лаборатории «Юнион ойл»!

— Я пытался телеграфировать, — сказал Три-Вэ, входя в дом и закрывая за собой дверь. — Но ветер повалил все столбы.

Бад повернулся к брату.

— А ты-то тут при чем?! — рявкнул он.

— Юта рассказала мне, что случилось. Она заболела, Бад. Стоит ей потерять над собой контроль — она всегда потом болеет. — У Три-Вэ были красные глаза, веки подрагивали. — Она мне такое устроила! Что ты наговорил Амелии?

— Вон отсюда!

— Почему она убежала?

Бад устремился по лестнице в их спальню. Его жена, его Амелия, на восьмом месяце тяжелейшей беременности ушла из дома! «Господи, почему у нее не было выкидыша?!» — зло подумал он, распахивая бельевой шкаф. В нос ему ударил мягкий цветочный аромат ее одежды, и он отшатнулся. Не пересчитав ее платья, он захлопнул дверцу шкафа. Подошел к комоду, открыл ящики. Один из них упал на пол, и из него высыпалось ее тонкое белье. Он повернулся к туалетному столику и увидел футляр от бриллиантового гарнитура, который он подарил ей на последний день рождения. Нажав на замочек, он тупо уставился на пустое бархатное ложе шкатулки. В одной из ячеек лежал только обручальный изумрудный перстень.

В дверях спальни показался Три-Вэ. Он уперся руками о косяк.

— Что ты с ней сделал? — еле слышно проговорил он. — Она не хотела!

«Значит, она сказала мне правду», — подумал Бад. Он вынул из шкатулки перстень с небольшим, чистой воды зеленым изумрудом и швырнул его на ковер.

Он сказал:

— Убирайся из моего дома, поганый сукин сын!

— Я уйду после того, как узнаю, что ты с ней сделал.

— Что я с ней сделал? Это интересный вопрос, учитывая то, что задаешь его мне ты! Что ты с ней сделал, а?! Твоя жена задала мне несколько простых вопросов, которые я повторил Амелии. Странная штука! Вроде бы простой вопрос, а не знаешь, какая змея из-под него может выползти! Я выслушал ее. О, будь спокоен, я был терпелив! А когда она закончила, братец мой, я сказал, что приму твоего ублюдка! — Голос Бада сорвался на хрип. — Я сказал, что возьму его под свое крылышко, но предупредил, что он всегда будет для меня ублюдком!

— Ты сказал ей это?!

— А что, мне надо было послать ей поздравительную открытку?! — язвительно проговорил Бад. Но в глазах его не было усмешки. — Прошу прощения. Я сейчас сяду за стул и напишу не откладывая.

— Я всегда любил ее! Ты знаешь! Ты меня отговаривал, говорил, что она еще совсем ребенок, что она слишком молода для меня. А потом взял и женился на ней сам. Она была такая милая, такая...

— Я знаю, какая она была. Все-таки мы прожили в браке почти семь лет. Эту мелочь вы оба упустили из виду.

— Я же сказал, что она не хотела. Я напился. Господи, как же ты мог сказать Амелии... Амелии!.. Что ее ребенок — ублюдок?!

— Это твой ребенок, так что я сказал это очень просто.

— И ты полагал, что после этого она останется с тобой?! Боже, неужели ты такой толстокожий?! Ты же не мог не знать, что она не допустит, чтобы ее ребенок жил под одной крышей с человеком, который так его обозвал! Она слишком благородна, чтобы подвергать ребенка таким страданиям. Не только своего ребенка, любого! Теперь-то ты понимаешь, как много для нее значит семья?!

— Наша маленькая святая, наша хранительница семейного очага сбежала из дома, не оставив мужу даже записки!

— А какой записки ты от нее ждал?!

— Сообщила бы по крайней мере о своем местонахождении.

Три-Вэ провел руками по влажному лбу.

— У нее был такой неважный вид. Беременность! А тут еще это. Ты убил ее!

— По крайней мере, когда забирала лучшие драгоценности, купленные мной для нее, она была еще жива.

— Значит, по-твоему, женщины только для того и существуют, чтобы им что-то покупать?!

Бад оглянулся на шкатулку с надписью: «Миссис Ван Влит Младшая». Он потратил два дня в Париже на то, чтобы найти подарок, который понравился бы прежде всего ей, а не ему. Он сказал:

— Между прочим, этот гарнитур обошелся мне недешево.

Три-Вэ издал какой-то утробный рычащий звук и весь напрягся. Верхняя часть лица, не заросшая бородой, пошла пятнами. В следующую секунду он бросился на Бада.

Братья никогда не дрались между собой. Разница в годах полностью исключала обычные семейные потасовки. Бад всегда защищал Три-Вэ, и поэтому тот не знал, что такое жестокость старшего брата. Он всегда приходил Три-Вэ на помощь. А если поддразнивал его, то добродушно. Любовь Бада к младшему брату была беспечной и открытой.

Но теперь у него были все основания его ненавидеть.

Три-Вэ стиснул Бада в удушающей медвежьей хватке и едва не вышиб из него дух. Он был почти на целую голову выше, шире, тяжелее. Не такой мускулистый, как Бад, но и его мышцы закалились от долгой работы лопатой и киркой. Обычно мягкие, его карие глаза сейчас излучали бешенство.

Бад был застигнут врасплох и, падая, толкнул туалетный столик. Тонконогий французский столик полетел на пол, зеркало треснуло. Этот шум отвлек Три-Вэ, и он на секунду ослабил схватку. Сделав четкий боксерский маневр ногами, Бад восстановил равновесие. По природе он был гораздо более жестким человеком, чем Три-Вэ. Он дрался в школе, на нефтяных разработках, не раз дрался в барах, прокладывая себе дорогу в жизни кулаками. Он замахнулся, но Три-Вэ тут же заехал ему кулаком в нос. Бад решил ударить Три-Вэ правой в заросшую бородой челюсть, а левой в живот. Три-Вэ поднял руки, чтобы вновь зажать брата в своей стальной хватке. На этот раз Бад был настороже. Он уклонился, сделал ложный маневр корпусом и потом нанес два удара Три-Вэ по почкам. Он хотел уничтожить брата именно в этой комнате, из которой ушла его жена, его любовь, прихватив драгоценности и всю его душу.

Три-Вэ в драке глушил свою боль и чувство вины. Бад пытался подавить горечь утраты, величину которой еще не мог осознать. Три-Вэ сжимал брата так, словно хотел вышибить из него весь дух. Бад разил насмерть.

На пол полетели изящные стулья на тонких ножках. С одного из окон была сорвана австрийская штора. Треснуло стекло.

— Она не вернется! — тяжело дыша, хрипел Три-Вэ. — Ты ее больше никогда не увидишь! Теперь мы равны! Ты тоже никогда больше не обнимешь ее, не услышишь ее голоса!

Бад не хотел бить коленом, но оно само поднялось и ударило Три-Вэ в пах, туда, где крылась причина его горя. При этом Бад испытал чувство горького облегчения. Три-Вэ взвыл. Хватка его ослабела, он согнулся пополам и придавил спиной тряпичную куклу, лежавшую на полу у комода.

Наступила тишина. Слышалось только шумное дыхание обоих братьев.

Бад пошел в ванную, наклонился и подставил свое помятое, окровавленное лицо под кран с водой. Грязный пиджак разъехался между лопатками. Выпрямившись, он взял полотенце, осторожно утерся, потом смочил его под краном и, не выжимая, унес в разгромленную спальню. Три-Вэ лежал, привалившись к шкафу, и стонал. Бад швырнул ему полотенце.

Три-Вэ прижал влажную ткань к лицу и стал медленно возвращаться к жизни. Боль волнами прокатывалась по всему телу, и он пока был глух ко всему, кроме своих ощущений. Глаза у него были закрыты, он часто дышал, пытаясь унять боль в ноющих мышцах. Потом вдруг услышал судорожные рыдания.

Бад стоял на коленях у постели и плакал. Три-Вэ никогда еще не видел рыдающего мужчину. И меньше всего он ожидал увидеть плачущим своего сильного, язвительного брата.

— Бад... я... не надо! Прошу тебя, не надо!

Бад обратил к нему залитое слезами избитое лицо.

— В следующий раз я тебя убью, — хрипло проговорил он. — Я больше не желаю тебя видеть! Я больше не желаю видеть твою жену! Я больше не желаю видеть твоего ребенка! И других детей, которых ты, возможно, еще наплодишь с моей женой!

— Она любит тебя! Очень любит! Она мне сказала это.

— Я почтой вышлю чек на сумму твоего пая в «Паловерде ойл».

— Мне не нужно! Бери все! У тебя сейчас не хватает наличных.

— Я больше не желаю иметь с тобой ничего общего! С этой минуты у меня больше нет компаньона, у меня нет брата! И я не остановлюсь ни перед чем, чтобы навредить тебе. А теперь убирайся! Оставь меня в покое!

Бад упал лицом на шелковое покрывало постели, которую он делил с Амелией, и снова громко зарыдал.

Широко расставив ноги, Три-Вэ стал неуверенно спускаться по лестнице вниз. Он сел в холле на стул с прямой спинкой. Он раньше не думал, что его брат способен на что-то большее, чем некоторая привязанность и пыл в любовных делах. Тот брат, которого он знал до сих пор, не был способен любить. А теперь, слыша доносившиеся сверху рыдания, он понимал, как недооценивал способность брата на глубокие чувства. «Он любит ее, — подумал Три-Вэ. — Он любит ее с такой беззаветностью, которая недоступна мне. И она его любит. За несколько мгновений я сломал им жизнь».

Три-Вэ поднес ладонь ко лбу и с силой сдавил его. Ему сейчас очень хотелось раскаяться в тех нескольких мгновениях близости с Амелией, но они значили для него больше, чем вся остальная жизнь. Поэтому вместо раскаяния он позволил своему чувству вины разрастись до невероятных размеров: «У совести моей сто языков. Все разные рассказывают сказки! Но каждый подлецом меня зовет».

«Откуда это? «Ричард Третий», кажется».

Три-Вэ ждал, когда брат спустится вниз. Ему хотелось как-то помочь Баду, как Бад помог ему, протянув мокрое полотенце. Но из спальни не доносилось ни звука. Бад остался наверху. Наконец после того, как часы в холле пробили полдень, Три-Вэ поднялся и на негнущихся ногах вышел на крыльцо. На веранде он задержался. Только тогда ему пришла в голову мысль, что до сих пор никто из них не допускал и мысли о том, что ребенок мог быть не от него, а от Бада.

Глава тринадцатая

1

Смерть подкрадывалась к донье Эсперанце.

Доктор Видни без конца повторял, что ей необходимо отдохнуть. Хендрик говорил о лете, которое они проведут в отеле «Коронадо» близ Сан-Диего, как о чем-то решенном. Но донья Эсперанца разбиралась в медицине и понимала, что с ней происходит.

Весь прохладный апрель и весь май она провела в гостиной. Ноги ее были укутаны вязаным шерстяным платком. Они сильно отекли. Прежде эту комнату почти не использовали, но теперь донья Эсперанца именно ее предпочитала веранде, на которой обычно сидела рядом с Хендриком. Все время она проводила в гостиной, у портрета своего отца. Портрет висел над камином, на нем был изображен дон Винсенте верхом на белом коне. Подняв глаза к картине, она любовалась каждой подробностью, каждой деталью: темной бородой дона Винсенте, его румяным лицом, костюмом, расшитым серебром и золотом. Этот костюм обошелся ему в восемьсот акров земли. Она любовалась аметистовым перстнем, который позже отец проиграл к карты. Подолгу пристально вглядывалась донья Эсперанца в портрет, словно хотела выведать у него тайну возрождения, которая является также и тайной смерти.

«Ее люди» каким-то образом прознали о ее недомогании и пришли к ней. Босоногие, нищие старики и старухи стучались в дверь черного хода. Донья Эсперанца принимала их в любое время дня и ночи, даже когда боль не отпускала ее. На прощание каждый целовал ее большую руку с пигментными пятнами, тем самым отдавая ей последние почести.

Были и другие посетители. Дородные, одетые во все черное дамы, подруги и родня доньи Эсперанцы. Они пили вместе с ней шоколад, тихо разговаривали по-испански и клялись, что она выглядит заметно лучше и скоро совсем оправится. Каждый день Юта, опять беременная, приносила ей Чарли. По вечерам, плюнув на газеты, Хендрик подолгу беседовал с женой. Он часто вспоминал свой приезд в Лос-Анджелес. Тогда цвела дикая горчица и казалось, что городок со всех сторон окружен золотым морем.

— Это было место, о котором я мечтал. А дальнейшая жизнь, моя дорогая, превзошла самые радужные мои ожидания.

Он говорил, обратив на нее значительный взгляд своих голубых глаз, и она понимала, что он — человек, не признающий никаких комплиментов, — хочет тем самым сказать, что прожил с ней счастливую жизнь.

Каждый вечер, до половины десятого, заглядывали сыновья. Они приходили всегда порознь и никогда не встречались в родительском доме. Она подозревала, что это не случайно, но никогда ничего не обсуждала с Хендриком.

Ей очень хотелось получить весточку о своем втором внуке, ребенке Бада и Амелии. Она понимала тщетность этого желания, но ничего не могла с собой поделать. Ей страшно хотелось узнать, кто родился: мальчик или девочка? Как малыш выглядит: светленький он или темный? Ей очень хотелось хоть раз взять его на руки. Но ей только сказали, что Амелия уехала. Она хотела знать почему, но, когда вглядываясь в лицо своего старшего сына, видела морщины от злоупотребления спиртным и переутомления на работе, избороздившие его загорелую кожу, у нее просто язык не поворачивался задать свой вопрос. «Сильные переносят боль труднее», — только и думала она.

Однажды туманным вечером в конце мая Хендрик и Бад вместе ужинали. Донья Эсперанца уже не спускалась к столу, поэтому еду разносила племянница Марии, которая стала поварихой в доме. Она принесла традиционные закуски, суп, вареное мясо и к нему много разных овощей.

Хендрик дожевал последний кусок. Решительно отложив нож и вилку, звякнувшие о тарелку, он спросил:

— Сколько еще времени Амелия и ребенок будут во Франции?

— А кто тебе сказал, что они во Франции? — холодно и хрипло проговорил Бад.

Хендрик заморгал глазами, но не растерялся.

— Ты же именно во Францию ездил, чтобы присутствовать при родах!

Бад уехал из Лос-Анджелеса на следующий день после драки с Три-Вэ. Он очень надеялся найти жену во Франции, куда она однажды уже уезжала, расставшись с ним. В апартаментах на рю Сен-Лазар графиня Мерсье, однако, встретила его криком:

— Что с моей дочерью?! Почему она не с вами?! Почему вы здесь?!

Тревога в ее выпуклых глазах показалась Баду достаточно искренней, и он решил, что ей ничего не известно о местонахождении дочери.

Он нанял лучших французских сыщиков, побывал у всех знакомых Ламбалей, телеграфировал в Кольмар, но ему ответили, что мадемуазель Кеслер совсем недавно умерла. Через три дня он вернулся в апартаменты Мерсье. Тревога осталась в глазах графини, но по выражению ее все еще привлекательного лица Бад почувствовал, что со времени его последнего посещения она уже что-то узнала. «Бесчувственная сука, — подумал он. — Раньше она скрывала от меня болезнь Амелии. Она ничего мне не скажет». Он потребовал от нанятых детективов деятельнее вести поиски и первым же пароходом отправился в Штаты. В Нью-Йорке он задержался, чтобы и здесь нанять целое сыскное агентство. До сих пор ни у французов, ни у американцев не появилось ни одной зацепки. Бад продолжал оплачивать их дорогостоящие услуги.

Хендрик спросил:

— Ответь хоть: девочка или мальчик?

Бад ковырял вилкой кусок маринованного арбуза.

— Бад!

— Лично мне наплевать, существует он вообще или нет.

Хендрик с шумом вобрал в себя воздух, его двойной подбородок дрогнул.

— Ты же видишь, в каком состоянии мать, — сказал он. — Она хочет знать.

— Мама меня ни разу ни о чем не спрашивала.

— Ребенок — ее внук.

— Вот это точно! — произнес Бад и неприятно рассмеялся, приведя этим отца в замешательство.

— Амелия не может знать о том, как плоха сейчас твоя мать. Иначе она обязательно привезла бы показать малыша.

Бад оттолкнул от себя тарелку, прошел на примыкающую к столовой веранду и уставился на туманный, будто ватный закат. Девушка-служанка убрала тарелки, на круглом блюде принесли фруктовый торт.

— Бад! — позвал Хендрик. — Десерт!

— У меня нет времени, — сказал Бад. — Мы бурим новую скважину. Я там нужен.

При этих словах сына Хендрик со всей своей ненавистью к нефтяному бизнесу увидел корень всех его бед: «Паловерде ойл». До того дня, как нефть брызнула из земли, Бад и эта очаровательная девочка жили вроде бы дружно и счастливо. Бад ладил с братом. Да и с ним никогда так не обращался. «Паловерде ойл» перевернула его жизнь. Хендрик знал, что Бад не раздумывая поставил на эту нефть все, как это делали Гарсия. Вбухал всю свою наличность в этот нелепый бред, а теперь начал распродавать уже и недвижимость. Отщипывал по кусочку. Работал по восемнадцать часов в сутки, даже больше.

— Ты мой сын, — громко проговорил Хендрик, — и поэтому мой долг сказать тебе это. Бад, тобой завладело нефтяное безумие, горячка. Ты поссорился с братом. Жена убежала от тебя тоже из-за этого. Теперь ты хочешь, чтобы нефть разлучила тебя и с родителями?

Бад показался в дверях веранды.

— Папа, я просто не могу говорить о ней, только и всего. Господи, я даже не знаю, жива она или мертва!

Глаза Бада увлажнились. Покопавшись в своей памяти, Хендрик так и не припомнил случая, когда бы он видел плачущего Бада. «Разве что в младенчестве», — подумал он. Он положил руку сыну на рукав.

— Ступай, — с грубоватой нежностью проговорил он. — Пока мужчина молод, он должен много работать.

2

В июне стало жарко. Донья Эсперанца уже не вставала с высокого супружеского ложа из ореха. Хендрик повесил портрет с доном Винсенте на противоположную стену, чтобы жена могла смотреть прямо на него.

В следующее воскресенье с матерью сидел Три-Вэ. Донья Эсперанца отказывалась от морфия, который предлагал ей доктор Видни. Она только что приняла настойки чиа из толченых ягод манзаниты, приготовленной Марией. Боль мгновенно отпустила.

— Что произошло, Винсенте? — спросила она. — Ты такой невеселый.

— Порой, мама, я жалею, что не стал католиком, как ты и Юта. Какое облегчение, наверное, чувствует человек, исповедуясь.

— Все, что ты хочешь сказать, можешь сказать мне. Скоро твоя история все равно уйдет вместе со мной.

Он покачал головой.

— Это об Амелии и ребенке? — спросила донья Эсперанца.

— Разве Юта говорила...

— Я всегда чувствовала, как ты относишься к Амелии. Ты никогда не скрывал этого от меня. Вы с Бадом поссорились. А она ушла, будучи в таком положении! Никакая другая женщина не тронулась бы с места.

— Я... Мама, я думаю, что ребенок от меня. — Сказав это, Три-Вэ еще ниже опустил голову. Признание не только не принесло облегчения, но заставило его почувствовать себя еще большим преступником. — Они любили друг друга, она и Бад, но я встал между ними. Может, я убил ее.

Донья Эсперанца смотрела на человека, расставаться с которым не хотела больше всего на свете. Во взгляде у нее была нежность, хотя под запавшими глазами болезнь оставила темные тени.

— Три-Вэ, ты не должен так убиваться.

— Как я могу все поправить?

— А какой смысл казнить себя? — вопросом на вопрос ответила донья Эсперанца. — Прошлое есть прошлое, будущее же — не в нашей власти, а в руках Господа. Сегодня утром мы с Марией говорили об этом.

— С Марией? — Он поднял голову. — Значит, тебе известно, где сейчас Амелия?

На какое-то мгновение лицо доньи Эсперанцы осветила ставшая уже редкой улыбка. В ней он увидел проблеск надежды.

— Но ты ведь не веришь во все эти старушечьи языческие бредни, верно?

— Я хочу верить, — сказал он. — Я хочу знать, где она.

— Я бы все отдала за то, чтобы хоть одним глазком посмотреть на малыша, — сказала донья Эсперанца.

— И я тоже. — Он помолчал и вдруг добавил: — Может, его нет в живых.

— Винсенте, не надо. — Она взяла его за руку.

— Мама, я не должен обременять тебя сейчас своими невзгодами.

— Я сама попросила тебя рассказать, — ответила она и, взяв его за руку, прижала ее к своей щеке. Глаза ее закрылись. Снадобье Марии навевало сон.

Три-Вэ, не убирая руки, прижатой к горячей сухой коже материнского лица, посмотрел на портрет деда. Белый конь казался настоящим гигантом, художник изобразил его как-то неестественно расставившим ноги. Дону Винсенте на портрете было около тридцати. Казалось, будто он танцует, а не сидит в седле. Достоверен был, пожалуй, только его костюм. Тот самый расшитый серебром костюм, в котором Три-Вэ был на фанданго...

«В душе я такой же игрок», — подумал Три-Вэ.

Бад выслал ему почтой чек на сумму, равнявшуюся его доле в «Паловерде ойл». На эти деньги Три-Вэ купил участок земли, где, по его предположению, должна быть нефть. Юта поощряла его усилия, хоть по складу характера терпеть не могла азартных игр и риска. Ее зависть к невестке вновь смешалась с ревностью и вспыхнула с новой силой. И неважно, что Амелия покинула Лос-Анджелес. Для полного торжества Юты этого было недостаточно. А ей хотелось торжествовать полную победу. Теперь вопрос о превосходстве Юты мог разрешиться только одним способом: у кого из них будет больше денег. Ей непременно нужно было стать богаче Амелии, и нефть должна была помочь ей в этом.

— Надо найти богатый фонтан, — сказала она Три-Вэ.

Он перестал бурить в районе главных лос-анджелесских разработок, начало которым, в сущности, положил сам Там он мог столкнуться с братом. Он бурил на востоке и западе округа, вел геологическую разведку в соответствии с законом о добыче полезных ископаемых. Одна скважина рядом с выходами на поверхность нефти вдруг забила фонтаном, но Юта продала ее, сказав, что она неприбыльна.

Донья Эсперанца задышала ровнее и отпустила руку сына. Три-Вэ мягко убрал ее и прикрыл мать покрывалом. Он поцеловал ее в седую голову и на цыпочках вышел из комнаты.

Мария сидела за дверью на полу и была похожа на маленькую девочку. Точно так же она сидела когда-то в галерее Паловерде, ожидая, когда ее примут на службу. Она подняла глаза на Три-Вэ. Под туго натянутой кожей лица проглядывали все кости черепа. Жили, казалось, только глаза. «Наверно, ей далеко за восемьдесят», — подумал он.

Он опустился рядом со старухой, вдыхая исходящий от нее запах травы и оливкового масла.

— Мама сказала, что ты говорила с ней о миссис Ван Влит... об Амелии...

— Это которой нет теперь в Лос-Анджелесе?

— Где она?

Она скрипуче засмеялась.

— С чего ты взял, что мне известно больше, чем остальным?

Он вздохнул.

— Помоги мне, Мария.

Она обратила на него долгий изучающий взгляд.

— Скоро мои дела будут на земле закончены, — сказала она, — и я умру.

— Мария!

— Я не могу помочь тебе. Придет время, и ты испытаешь скорбь и чувство вины. Ты отнял у брата, брат отнимет у тебя.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я говорю о жизни и смерти, — таинственно ответила она.

Раздраженный Три-Вэ поднялся с пола и сердито молча уставился на старуху.

Покрытая шалью голова склонилась к поджатым коленям, старушечье лицо спряталось.

— Никому не пожелаешь такого дара, как у меня, — сказала Мария.

3

Знойным августовским днем дом на Бродвее с красной крышей из кровельной дранки украсился цветами. Донья Эсперанца умерла. В Лос-Анджелесе еще был жив обычай вместе горевать. В случае чьей-нибудь смерти знакомые покойного приходили выразить свои соболезнования родственникам и помочь пережить день и ночь перед похоронами, пока гроб стоит в доме. Приходили все, независимо от званий и сословий. Приходили и богатые, и бедняки. Женщины приносили еду. Обеденный стол Ван Влитов пришлось раздвинуть во всю длину. Он был накрыт тончайшей камчатной скатертью и весь заставлен яствами, среди которых были окорока, треугольники empanadas[24], картофельный салат, гуакамола, огромные вазы с нарезанными тонкими дольками апельсинами, маринады, финики из ближайшей пустыни, свежие оладьи, только что снятые со сковороды, воздушный пирог, шоколадный торт, сладкий кекс с поджаристой корочкой.

Все запахи заглушал аромат роз. Многие сады лишились утром своих самых красивых цветов, которые перекочевали в малую столовую дома Ван Влитов, где стоял лакированный деревянный гроб. Малиновые розы покрывалом устилали его крышку, а белые стояли в высоких вазах. Самые маленькие цветы помещались в ликерных бокалах, расставленных по подоконникам. Подобное цветочное изобилие было обычным для Лос-Анджелеса, где выращивание цветов не требует никаких усилий. Вокруг гроба, однако, не стояли стулья для главных плакальщиков. Это было единственным отступлением от местных традиций.

Бад и Три-Вэ встретились у гроба матери впервые после их драки. Они долго и напряженно смотрели друг на друга, потом Бад резко повернулся и ушел на веранду. Три-Вэ и Юта перешли в гостиную, где на камине, прямо под портретом дона Винсенте, стояла в рамке фотография доньи Эсперанцы. У Юты снова вырос большой живот. Она все пыталась унять Чарли Кингдона, смуглого любопытного и очень живого малыша, когда принимала соболезнования от гостей.

Весь день люди шли в дом Ван Влитов, ибо застенчивую донью Эсперанцу очень любили. Весь город разделил скорбь семьи: люди, которые осели здесь давно, как Хендрик, и недавние поселенцы, одетые в черное престарелые дамы, приходившие оплакивать покойницу, и их мужья, дети и внуки тоже плакали, ибо считалось, что умерла их родственница. Франц Ван Влит, бакалейщик, пришел, сел на стул в холле и так и не вставал с него до самого конца церемонии. Рядом сидела его дородная жена-испанка, которую он привез с севера, откуда-то из-под Монтеррея. Пришли и бурильщики из бригады, которая работала на Бада, его друзья.

Отсутствовали только те, которых все называли «мамиными людьми», ибо они уже простились с последней урожденной Гарсия. Боль их утраты была велика. У покойной было доброе сердце. Об этом сказал Хендрик. Обычно совсем не возвышенный голландец, рыдая, вопросил:

— Какой прок будет Лос-Анджелесу от двух железных дорог, трамваев, множества туристов, электричества и всей нефтяной индустрии, если перестало биться сердце благородной испанки?!

Наутро после похорон Марию нашли мертвой в ее клетушке на чердаке. В руках она сжимала мешочек из кроличьей шкурки со своими амулетами.

4

Туманным декабрьским утром Три-Вэ искал нефть вблизи Сан-Падро. Смерть матери ошеломила его, но желание найти нефть не пропало. К полудню он приблизился к крутому бурому холму. Спешившись и держа лошадь в поводу, он поднялся на его вершину, где скалы пирамидой громоздились одна на другую. Это был его ориентир. В соленом воздухе над головой у него шумели чайки. Море было затянуто сплошным туманом.

Наслаждаясь уединением, Три-Вэ достал из седельной сумки пакет с едой, которой его снабдила Юта. Она, как всегда, приготовила слишком много, поэтому, насытившись, он откинулся на спину и стал швырять хлеб чайкам, которые тут же устроили из-за него драку. Три-Вэ расслабился. Мысли текли сами по себе. Ему почудилось, что он на острове, и вспомнилась древняя легенда о Калифорнии: «Знай же, что по правую руку от Индии лежит остров Калифорния, от которого рукой подать до Земного Рая. Остров этот населен смуглыми женщинами, среди них нет ни одного мужчины, и они живут как амазонки, их сила огромна, а храбрость велика». Перед его мысленным взором возник образ матери, когда она еще была молода: высокая, статная, темноволосая... «Их остров неприступен: крутые утесы вздымаются посреди его, скалистые берега обрываются прямо в море. Оружие у тех женщин только золотое, как и сбруя диких зверей, которых они приручили и на которых ездят верхом. И, кроме золота, на всем острове нет другого металла...»

Голова Три-Вэ качнулась, словно он почувствовал чье-то приближение. Подмышки у него мгновенно вспотели. Встав на колени, он нагнулся и прижался щекой к сухой холодной земле.

— Она там, — проговорил он. И в ту же секунду ему показалось, что он почуял запах нефти, навсегда завладевший его сознанием: насыщенный нефтяной запах brea. Его темные глаза увлажнились.

Это пустынное место недалеко от Сан-Педро называлось Сигнал-хилл. Три-Вэ купил здесь по дешевке десять акров, нанял бригаду бурильщиков, и началась работа. Он всегда был неважным начальником, но рабочие попались неплохие. Бог ведает, где и как они ошиблись, но только на глубине 2061 фута они потеряли бур и не смогли его выловить. Три-Вэ купил новый бур и стальной трос, который был прочнее пеньки. Они перенесли установку в другое место и опять принялись бурить. И снова ни намека на нефть.

Глубина шестой скважины достигла уже почти трех тысяч футов, когда Юта визгливо закричала, что у них осталось меньше сотни долларов. Она уже нянчила к тому времени их второго сына, Тома, которому было три месяца. Пока Юта кормила малыша, Три-Вэ усадил Чарли, непоседливого двухлетнего мальчугана, себе на колени. Прижав к себе Чарли покрепче, Три-Вэ откинулся на спинку стула. Наступило странное расслабляющее облегчение. «Деньги кончились, — подумал он. — Наконец-то они кончились». Странно, но почему-то эта мысль притупила то чувство вины, которое не отпускало его со дня исчезновения Амелии.

— Нельзя нам жить в Лос-Анджелесе, — проговорил он.

Юта согласилась.

— Мы должны уехать. На то есть воля Господа.

В последнее время все свои решения она отождествляла с божественной волей.

Они переехали чуть севернее в Бейкерсфилд, жаркий тихий поселок в удаленной от побережья долине. Юта взяла в долг у свекра денег и сняла большой квадратный дом со множеством спален, которые она стала сдавать «порядочным леди и джентльменам». Она прослыла раздражительной хозяйкой, но зато у нее всегда была хорошая кухня и пирожки к каждому приему пищи.

Три-Вэ теперь редко спал с женой в их спальне наверху.

Он работал на «Юнион ойл», вел геологоразведку. Разъезжал по округе в рессорном фургоне, набитом современными романами, сборниками стихов и географическими картами. Была там и кирка, компас Брантона, куль сена, мера зерна, 10-галлоновый бочонок с водой, два брезентовых бурдюка с ромом и запас бекона. Ромом и беконом он делился с пастухами-басками, которые встречались ему в пути. В горах под звездным небом он жевал ломти хлеба, отрезанные пастухом от огромного круглого каравая, а пастух в это время жарил его бекон. Баски сошлись с Три-Вэ в основном потому, что испанский был для них вторым языком, как и для него. Они могли с ним потолковать о том о сем. Он отдыхал с ними на привалах. Им доставляло удовольствие рассказывать ему о необычных скальных формациях, о нефтяных выходах на поверхности земли, о местах, поросших бурой травой, что тоже было верным признаком наличия нефти.

Вдали от Лос-Анджелеса, где остались пережитые им поражения, измены, чувство вины и воспоминания, вдали от своего брата Три-Вэ чувствовал странное умиротворение.

5

Бад стоял перед особняком в стиле королевы Анны, где он когда-то жил. Вернувшись из бесполезной поездки во Францию около полутора лет назад, он занял номер на втором этаже отеля «Надо», что на углу Спринг и Ферст. С тех пор он ни разу не переступал порог дома, который выстроил для жены. У Лию теперь было свое дело, но вместе со своей женой Хуанитой он продолжал следить за домом.

Свет горел во всех окнах, отовсюду доносились голоса людей. Глубоко вздохнув, Бад взбежал по ступенькам крыльца. В столовой суетились два помощника аукционера, развешивая на мебель ярлыки с ценами. Бад был здорово пьян и поэтому весело приветствовал этих людей. Двери в гостиную были распахнуты. Сюда со всего дома снесли фарфор и белье, которое было приданым Амелии. Он взял в руки наволочку от подушки. На ней были вышиты инициалы «А. Л. Д.» Ему показалось, что сквозь пыльный запах давно не стиранной наволочки он чувствует аромат розы... Амелия всегда клала в бельевой шкаф саше с лепестками роз. Это был аромат ночей, которые они провели вместе...

К тому времени Бад был уже уверен в том, что она умерла. Ее последние слова, обращенные к нему — «Бад, всегда помни: я люблю тебя!», — не покидали его. Горе он пытался глушить в суматохе дел и в тяжелой работе, но эти слова не выходили у него из головы. Он считал, что, кроме смерти, нет другой причины, которая бы разлучила их. И тем не менее продолжал оплачивать нанятых детективов на двух континентах. Почему? Он и сам не знал. Но по той же необъяснимой причине он так долго откладывал продажу этого дома.

Финансовое положение Бада было таково, что невозможно было определить, банкротство это или богатство. «Паловерде ойл» стоила очень больших денег. Но у него совершенно не было наличных. Каждый доллар прибыли он вкладывал в разведку месторождений или в буровое оборудование. Ему постоянно не хватало денег. Он был слишком мужествен, слишком энергичен, в нем было слишком много слепого честолюбия, чтобы позволить какой-то сентиментальности встать у него на дороге. Завтра этот дом и вся обстановка уйдут с молотка. И все же...

Кивнув на кипу белья, он обратился к аукционеру:

— Отложите эти вещи. Они не продаются.

Он уже выходил из гостиной, перешагивая через коробки с книгами, как вдруг увидел валявшийся рулон бумаги с какими-то чертежами. Во взгляде у него вспыхнуло любопытство. Что это? Он поднял рулон и развернул. Это были чертежи Три-Вэ. Вот уже несколько месяцев как брат уехал из Лос-Анджелеса, и его отсутствие несколько приглушило ненависть Бада. Теперь он уже нашел в себе силы взглянуть на эти бумаги. Это был набросок устройства локомотива, работающего на нефти. Он нахмурился. В этой комнате, где все напоминало об Амелии, он не мог сосредоточиться.

— Не забудьте, — сказал он. — Белье и фарфор не продаются!

Главный аукционер тяжело спустился вниз по лестнице.

— Но вы сначала говорили только о белье...

— Белье и фарфор и... если уж на то пошло, то и пианино.

Все эти вещи пришли в дом вместе с Амелией после свадьбы.

— Но это «Бехштейн». За него много дадут, — сказал аукционер, которому причиталось двадцать процентов от сделки.

— Я же сказал! — рявкнул Бад.

Вновь скрутив чертежи в рулон и зажав его в кулаке, Бад вышел из дома и стал спускаться с холма в направлении «Надо».

Шлюха, с которой он жил на этой неделе, нежилась в его постели. Он крикнул из гостиной:

— Тебе пора, милая.

— Ладно, Бад, я остаюсь. Ты мне можешь больше не платить.

— Дорогая, деньги тут ни при чем. Просто я готов сорвать новый цветок.

Девушка — блондинка с роскошными формами — поднялась с кровати, оголив свои прелести. Бад сел за письменный стол у окна, включил лампу и развернул бумаги. Она подошла к окну и на виду у всей Спринг-стрит обняла его за шею и прижала его голову к своей полной груди. Он сунул ей пятидолларовую банкноту.

— Я занят, так что проваливай, — сказал он и добавил: — Малышка.

Обиженно поджав губы, она ушла.

В чертежах Три-Вэ было больше воображения, нежели трезвого расчета. Однако Бад успел достаточно поработать с братом, чтобы уловить суть его идеи. Форсунка будет впрыскивать нефть и пар в топку. «Пар, на мой взгляд, важная составляющая», — подписал Три-Вэ под одним из набросков. Бад насупился. В нем вызвали раздражение эти слова: «на мой взгляд». Горечь, с которой он всегда думал о Три-Вэ, не уходила.

Он внимательно принялся изучать чертежи. Время от времени добавлял какие-то детали, исправлял линии. В этом проявлялось внутреннее различие между двумя братьями. Три-Вэ был творцом идеи, но терял интерес к ней задолго до ее осуществления, Бад мыслил категориями полезности. Он не мог создать нового, но, с идеей в руках, был способен заставить ее работать.

«Да, — думал он, наливая виски. — Вот он, рынок, в котором нуждается наша калифорнийская нефть». Он выпил и вновь вернулся к чертежам. Работал всю ночь, вымарывая явно нереальные наброски. Так и не прилег. Просидел над чертежами и весь следующий день, а когда на город опустились сумерки, растянулся на незаправленной постели, которая еще хранила запах шлюхи и ее дешевого фиалкового одеколона. «Кровать, на которой я спал с Амелией, уже продана, — думал он. — Почему я не отдал им фарфор, белье и пианино? Все равно я больше не смогу смотреть на них без боли».

Он встал и вернулся к столу, уставился в чертежи. «Есть только один способ узнать, работает это или нет, — подумал он, — найти локомотив».

6

Ранним утром спустя неделю Бад ехал по булыжной мостовой Маркет-стрит в Сан-Франциско. Июльский дождь барабанил по крыше кеба. Рядом на сиденье лежал портфель из свиной кожи. В нем были свежий воротничок и светокопии чертежей. Несколько последних дней Бад провел у профессора О'Дея, который раньше работал в лаборатории «Юнион ойл», а теперь был прикреплен к «Паловерде ойл». То прикладываясь к бутылке виски, то отстраняя ее от себя, Бад смотрел через узкое профессорское плечо на появляющиеся тщательно выверенные светокопии.

Колеса скрипели и хлюпали по грязной мостовой. Кеб завернул за угол и остановился. С портфелем в руке Бад вошел в холл «Палас отеля». Швейцар взял его чемодан. Бад что-то спросил у него шепотом, тот так же шепотом ответил и получил за это щедрые чаевые. Бад пересек просторный и роскошный вестибюль и зарегистрировался. Он сам отнес портфель в свой номер. В парикмахерской он подставил лицо под горячие полотенца, мыльную пену и сверкающую бритву. Волосы ему спрыснули лавровишневым одеколоном. Вернувшись в номер, он пристегнул свежий воротничок и еще раз повторил про себя аргументы, с помощью которых надеялся пробиться сквозь заслон из многочисленных слуг, секретарей и прочих. Потом он вышел из номера и быстро зашагал по длинному, устланному ковром коридору к номеру 407. Он постучал.

Дверь открылась. Перед Бадом стоял старик, знакомый по фотографиям и злым карикатурам и известный на всю Калифорнию. Это был Коллис П. Хантингтон, президент Центрально-Тихоокеанской и Южно-Тихоокеанской железных дорог, человек, разоривший многих, в том числе Хендрика Ван Влита и полковника Тадеуша Дина. Массивные плечи Хантингтона были опущены, его аккуратно подстриженные бородка и усы были совершенно седые. На нем был обычный сюртук и круглая шапочка, прикрывавшая его куполовидную лысину. Несмотря на свои годы, он производил впечатление могущественного и авторитетного человека.

Бад заглянул в холодные, все понимающие глаза. Он удивился, что старик сам открыл дверь. У него было такое чувство, будто он бросил вызов целой армии, а теперь оробел перед огнем всего лишь одного отделения. «Я не могу проиграть, — подумал он. — Только не сейчас. От этого разговора зависит судьба «Паловерде ойл». Зависит мое будущее».

— Меня зовут Бад Ван Влит, — сказал он. — В этом портфеле лежат чертежи, которые помогут вам ежегодно экономить миллионы долларов.

— Молодой человек, а вам известно, который сейчас час? — спросил Хантингтон с упреком.

— Рабочий день еще не начался, сэр. Но лично я работаю больше и напряженнее других. И о вас я слышал то же самое.

— Так вы, выходит, прокрались ко мне чуть свет, чтобы облагодетельствовать?

— Я стараюсь прежде всего для себя, сэр. А потом уже для вас.

Хантингтон хмыкнул, что можно было расценить как веселый смешок. Он кивнул, как бы приглашая Бада войти. Они пересекли обставленную резной мебелью приемную. Старик открыл обитую бархатом дверь.

Его личный кабинет резко отличался от остальных комнат. Самая обычная медная лампа над длинным дощатым столом освещала кипу писем и контрактов. Один край стола был освобожден для работы. Обойдя стол, Коллис П. Хантингтон опустил массивный зад на простой деревянный стул. Он повернул к себе циферблатом маленькие металлические часы.

— У вас есть только пятнадцать минут, — предупредил он.

— Я из Лос-Анджелеса. Владею компанией «Паловерде ойл».

— Слышал. Маленькое, не очень прибыльное предприятие. У вас, как и у всех в Лос-Анджелесе, скоро появятся серьезные затруднения с продажей нефти. Сейчас цена уже упала до десяти центов за баррель, верно?

— Ну, это вы слишком.

— Значит, вот-вот упадет до десяти центов. И как вы собираетесь выжить вместе с вашей «Паловерде ойл»?

— Нет проблем, сэр. С моим планом нет проблем.

— И этот план, насколько я понял, имеет какое-то отношение к моим железным дорогам?

Бад глубоко вдохнул.

— У меня на руках проект локомотива, работающего на нефти.

— Да ну? — небрежно проговорил Хантингтон. — И что же он, этот ваш локомотив? Работает?

— По крайней мере других проектов еще нет.

Старик снова хмыкнул.

— Пока на моем столе других проектов, и верно, не было, но будут, будут. Вы не дурак, молодой человек. Мне это нравится. Дайте взглянуть.

Бад открыл портфель и достал четыре светокопии. Он развернул их и прижал к поверхности стола часами, медной чернильницей и пресс-папье. Хантингтон принялся изучать их одну за другой. Наблюдая за ним, Бад рассеянно прислушивался к стуку телег, трамваев и экипажей, проезжавших по улице за окном.

— А это что за трубка? — спросил Хантингтон.

— Она соединяется с форсункой, которая впрыскивает нефть в топку.

Старик кивнул. Наконец он вздохнул и сказал:

— В этом что-то есть.

— Идея заработает, вот увидите.

— Возможно, — сказал Хантингтон.

— Значит, вы разрешите «Паловерде ойл» установить нефтевпрыскиватель... за наш счет, разумеется... на одном из ваших локомотивов?

— Не разрешу.

На Маркет-стрит как раз повернул громыхающий трамвай, и Бад решил, что ослышался.

— Прошу прощения?

— Вы меня правильно поняли. Я сказал: нет.

— А почему, сэр, можно узнать?

Коллис П. Хантингтон откинулся на жесткую неудобную спинку своего дешевого стула.

— Вы не дурак, мистер Ван Влит. Но еще молоды. Природа власти вам еще неведома. Я имею в виду ту силу, которой может наделить лишь Господь, ту силу, которая позволяет человеку править другими людьми. Если этот дар дан кому, то он должен посвятить себя ему до конца. И в конце концов выходит, что не человек облечен властью, а власть управляет человеком.

— Я так и не закончил школу, сэр, так что в философии не шибко разбираюсь. Но зато я всегда был силен в арифметике. На западе нефть дешевле, намного дешевле угля. Даже для вас. Прикиньте это в долларах и центах. Как вы можете отказываться от моего предложения?

Старик смотрел на светокопии с такой жадностью, что Бад облегченно вздохнул, вспомнив о том, что не пожалел времени вместе со своим адвокатом на оформление патента.

— Я ведь уже объяснил, — проговорил Хантингтон, вытягивая свои длинные костистые пальцы. — Когда я был молод, Цетрально-Тихоокеанская и Южно-Тихоокеанская железные дороги открыли Запад, Калифорнию. Ныне же слабые и ничтожные людишки говорят, что я их ограбил. Но без меня — и без моих компаньонов, разумеется, — эта земля была бы совершенно бесполезной. Я давал, а не брал. Ибо никому из тех слабых и ничтожных людишек было не под силу построить свою железную дорогу.

— Да, сэр. И мое изобретение увеличит ваше могущество!

— Нет, мистер Ван Влит. Вот она, молодость! Придет день, и Сан-Франциско уступил пальму первенства вашему пыльному городишке, потому что у вас есть нефть. Нефть действительно станет топливом для локомотивов. Она станет горючим и для судов, вообще для всех транспортных средств. И люди, которым принадлежит нефть, приберут к рукам все наземные виды транспорта. Я подчеркиваю: нефтепромышленники, а не такие железнодорожники, как я. Они, а не я, будут править миром.

«Старик жаден, — подумал Бад. — Но с понятием». Более того, Хантингтон был способен, понимая ситуацию, действовать в соответствии с этой ситуацией. В тот момент Баду открылась простая истина: человечество идет вперед отнюдь не усилиями благородных, творческих и великодушных натур, а благодаря таким, как Кол-лис П. Хантингтон.

Выцветшие прищуренные глаза моргнули.

— Когда смотришь на человека, обладающего властью, — продолжал Хантингтон, — невольно думаешь о наезднике, который никогда не должен добровольно бросать поводья. Понимаете? Вы должны цепляться за них изо всех сил, во что бы то ни стало! Вот поэтому, мистер Ван Влит, я отказываю вам.

— Давайте предположим, что локомотивом, работающим на нефти, обзаведется и будет его успешно использовать, например, железная дорога Санта-Фе. Что вы предпримете, сэр?

— В этом случае я, разумеется, буду вынужден выпустить поводья из рук и уступить свое место в седле. — Старик на какое-то мгновение поник на своем стуле, но тут же выпрямился. — Видите ли, у меня есть кое-какие обязательства перед властью. Железные дороги все равно перейдут на нефть, но я не стану торопить этот процесс. Почему Амелия ушла от вас?

С годами во время деловых переговоров Бад научился владеть собой. Но вопрос Хантингтона прозвучал так неожиданно, так поразил его, что он не нашелся, что ответить. Услышал только собственное судорожное дыхание.

— Ладно, ладно, чему вы удивляетесь? Мне прекрасно известно, мистер Ван Влит, кто вы такой и что собой представляете. Или вы думаете, что я приму любого вторгшегося ко мне свежевыбритого и стройного молодого человека? В соседней комнате двое слуг и мой секретарь. Прислуга подбиралась по признаку физической силы. Если бы я вас не знал, то позвал бы их. Я в курсе всего. Это еще одно обязательство перед властью, мистер Ван Влит, которое вам необходимо усвоить. Вы не знаете, где она?

Бад словно лишился дара речи. Но тон, каким старик задал вопрос, указывал на то, что она жива. «Она жива! — пронеслось у Бада в голове. — Жива!» Он испытал чувство невероятного облегчения.

— В обмен на сведения о ее местонахождении, — холодно произнес Хантингтон, — вы сделаете все, о чем я вас ни попрошу, не так ли?

Бад взглянул в жадные выцветшие глаза этого человека и вспомнил о том, перед кем сидит.

— Вы могли бы поторговаться, — проговорил он, откашлявшись. — Но не станете этого делать.

— Почему же?

— Потому что мы похожи, — ответил Бад. — Мы оба владеем даром властвовать. И вы предпочли, чтобы я был на вашей стороне. Вы хотите прибрать меня к рукам. Когда мое изобретение заработает, вы захотите, чтобы я принес его вам, а не какой-нибудь другой железной дороге.

— В детстве она была просто очаровательна. Бедный Тадеуш! Он так любил ее. Скажите, почему вы так уверены в себе?

— Потому что я прав, — ответил Бад.

Хантингтон глянул на часы.

— Ваше время вышло, мистер Ван Влит. — Он поднялся из-за стола, глядя, как Бад скатывает копии чертежей. — У меня есть то, чего хотите вы, а у вас есть то, чего хочу я, — проговорил он, проводив Бада через приемную к двери. — Это обычная деловая сделка.

Бад молчал. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не начать униженно просить, умолять. Но ему были уже известны условия сделки.

В дверях Коллис П. Хантингтон протянул свою длинную, с выпуклыми венами руку и указал на портфель с чертежами.

— Когда вы добьетесь успеха, я получу это?

— Да, — тихо ответил Бад.

— Ее зовут теперь миссис де Реми, она живет в Окленде.

Дверь закрылась. Бад выронил портфель, привалился к стене и, согнувшись пополам, схватился руками за живот. И задышал судорожно и мучительно.

Глава четырнадцатая

1

Сразу после полудня дождь прекратился. Бад быстро шел по улице Окленда, которая тянулась параллельно полотну Южно-Тихоокеанской железной дороги. Несколько женщин в шалях месили башмаками грязь. Детишки, жавшиеся к матерям, были не такие загорелые, как дети в Южной Калифорнии. Адрес он получил, расспросив нескольких оклендских бакалейщиков. Это был серый, лишенный всякой привлекательности дом, который внешне напоминал деревянный ящик, обвязанный веревкой и разделенный на четыре равные части: две квартиры наверху и две внизу.

Бад свернул во двор. Он зарос сорняками и был устлан мокрой опавшей листвой. Левое крыльцо загораживала детская коляска на высоких рессорах, обитая розовым плюшем и с розовым шелковым зонтиком от солнца. В этом неприглядном дворе она смотрелась так же неуместно, как паланкин какого-нибудь индийского раджи. «Значит, ребенок жив, — подумал Бад. — Все розовое. Значит, у Амелии родилась дочь».

Он ни разу не думал об этом ребенке как о своем. Не думал и сейчас. Губы его сжались. Дорожку, ведшую к дому, давно не подметали. Он прошел по ней, обогнул коляску и надавил на кнопку потрескавшегося фарфорового звонка. Снял шляпу и принялся ждать. За спиной прогромыхал товарняк.

Дверь открылась. Перед ним возникло лицо его жены. Губы у нее тут же побелели.

За время долгой разлуки ее образ заметно поблек в памяти Бада, и ему приходилось искать фотографии, чтобы представить, как она выглядит. Но на фотографиях она выходила плохо. Очарование Амелии шло прежде всего от живости ее лица, оно заключалось в светящейся коже, искорках в глазах и в цвете ее волос. Вначале ему показалось, что лицо у нее стало более ухоженным, что она похорошела и выглядела еще более беззащитной. Она поменяла прическу. Он решил, что она причесана по-французски. На ней были блузка и юбка отличного покроя, и она выглядела элегантно. Про себя Бад вновь отметил ее французский стиль. «Она теперь окончательно утратила связь со всем калифорнийским», — подумал он.

В ее глазах он тоже изменился. Похудел лицом, и нос, доставшийся Баду от отца, выдавался еще сильнее. Голубые глаза выделялись на фоне загара, приобретенного за время работы на буровой платформе. Новые морщины избороздили лоб Бада, и мешки под глазами стали заметнее. В перламутрово-сером летнем костюме и туфлях с узкими носками он был похож на удачливого хищника. Но было заметно, что эти полтора года дались ему нелегко.

— Бад! — прошептала она.

Он заготовил речь, но от смущения позабыл ее.

— Здравствуй, — сказал он.

— Как ты меня нашел?

— Я нанял детективов в Париже и Нью-Йорке. — Сказав это, он понял, что ссылка на детективов неуместна. — Коллис П. Хантингтон сказал мне.

— Мистер Хантингтон? А он откуда узнал?

— Он знает почти все на этом свете, — ответил Бад. — Амелия, почему ты пряталась от меня?

— Бад... Это действительно ты! — проговорила она, словно хотела удостовериться в этом.

В отдалении вновь проехал поезд, а потом послышался сонный тоненький голосок:

— Мама!

Нежность, которую излучало лицо Бада, исчезла. Амелия выпрямилась.

— Уходи, — сказала она.

— Когда я смогу вернуться?

— Никогда.

— Боже, Амелия!

— Если ты уйдешь сейчас, мы найдем в себе силы забыть все. Так будет легче.

— Мне легче не будет.

— Да... Бад, ты знаешь, почему я пряталась от тебя. Прошу тебя, уходи.

— Мама!

Они взглянули друг на друга и замерли, словно время остановилось. Между ними завязалась молчаливая борьба, в которой проигрывает тот, у кого сдают нервы, кто робеет, колеблется или просто дает волю своей доброте. Бад ощущал исходивший от нее цветочный аромат, до него доносились голоса птиц с эвкалипта, скрип далекой телеги... Тепло ее тела взволновало его, и он почувствовал проснувшееся желание. Бад не отводил взгляда от ее карих глаз.

— Я совсем забыла, — проговорила Амелия. — Тебе же всегда нужно побеждать.

— Не всегда, Амелия.

— Мама! — опять позвал ребенок.

— Она спала, — сказала Амелия. — Подожди вон там, в гостиной. — С этими словами она убежала — так легко, будто улетела — по узкому темному коридору и исчезла за какой-то дверью.

Он вошел в дом и осмотрелся. Маленькая спальня с комодом из крашеного дерева, книжный шкаф, забитый потрепанными томиками. «Наверно, купила на распродаже». Дешевая железная кровать, накрытая ажурной шалью. Он исподтишка изучал ее нищету и ничего не мог с собой поделать. Ему хотелось знать о ней абсолютно все. До него донеслись приглушенные голоса из детской. В ванной на полу лежала кучка нижнего белья, и он вспомнил, что Амелия хоть и была привередлива, но иногда допускала легкий беспорядок. Они часто занимались любовью днем. Он складывал свою одежду на стул, а она просто все сбрасывала на пол. На кухне лежал недоеденный кусочек хлеба и кругляш сыра. «У нее нет прислуги». Это, на взгляд Бада, было самым убедительным и окончательным доказательством ее нищеты. Даже в те времена, когда Ван Влиты были на грани банкротства, донья Эсперанца никогда не занималась домашней работой. Бад не знал ни одной «приличной» женщины, у которой не было бы по крайней мере одной служанки.

Комнаты дальше по коридору все выходили окнами на север и оттого имели мрачный вид. И только незашторенные окна задней гостиной смотрели на северо-запад. В ней было повеселее: яркие акварели, некоторые в рамках, а некоторые и без, окрашенная в белое плетеная мебель из ротанга с разноцветными подушками. Книжный шкаф, такой же, как и виденный Бадом в первой комнате. В нем лежали поломанные игрушки. В комнате, несмотря на ее простоту, чувствовался вкус Амелии. Ей никогда не нравилась резная мебель и темные, писанные маслом картины, развешанные по обшитым деревом стенам.

Он перешагнул через тряпичную куклу и присел на накрытый шалью диван. Он слышал ее смех и детский голос. Когда они появились в комнате, его прошиб пот. Амелия была миниатюрной, и оттого девочка, которую она держала на руках, казалась большой. Баду тут же бросились в глаза черные кудряшки, розовые щечки, свисавшие пухленькие ножки в чулочках. У него сжалось горло, и он отвернулся.

Амелия, от которой не укрылась его реакция, чуть повернулась, словно заслоняя собой ребенка.

— Это Тесса, — сказала она.

— Тесса?

Малышка, услышав свое имя, вытянула шею и взглянула на него. У нее были темные глаза и овальное личико с пухлым подбородком. Глядя на девочку, Бад видел перед собой лицо младшего брата. «Враг», — промелькнуло у него в голове. И это относилось уже не к Три-Вэ, а к этой малышке.

Девочка завозилась на руках у матери, и Амелия неохотно спустила ее на пол, застланный линолеумом. Тесса замерла, расставив ножки, и принялась разглядывать Бада. Только тут он увидел, что глаза у нее вовсе не темные. Просто они затенялись густыми ресничками. Глаза у нее были голубые, как у него.

— Привет, малыш, — сказал он, чуть подаваясь к ребенку. — Меня зовут Бад.

— Ба...

— Бад, — поправила ее Амелия.

— Ба! — На этот раз девочка выговорила свою версию его имени с упрямой решительностью. Или «ба», или ничего.

«Дядя Ба?» — пришло ему в голову. Губы у него сжались, и он вновь откинулся на спинку дивана. Повернувшись к Амелии, он спросил:

— Как ты жила все это время?

Ему сейчас меньше всего хотелось говорить об этом, но он чувствовал, что не готов к общению с ребенком и к разговору с ним.

— Я ведь взяла бриллиантовый гарнитур. Ну... продала. Даю уроки игры на фортепьяно.

В ее голосе звенели гордые нотки. Эта гордость в неуютной комнате со спартанской обстановкой казалась особенно беззащитной. Но от Бада не укрылось, что ее блузка и юбка, несмотря на их простоту, стоили отнюдь не дешево. За годы брака он научился в этом разбираться. Одними уроками музыки на такую одежду не заработаешь...

— А ты? — спросила она. — Ты хорошо живешь? Я читала о «Паловерде ойл» в газетах.

— Я продаю акции, и это создает видимость богатства, — сказал он и усмехнулся. — На самом деле я по уши в долгах. Но это строго между нами.

— Поэтому ты и виделся с мистером Хантингтоном? Хотел взять у него взаймы?

— Нет. Я пытался заинтересовать его идеей локомотива, работающего на нефти, — сказал Бад и тут же умолк. Каким-то образом присутствие ребенка напомнило ему о том, что это изобретение тоже принадлежит не ему. Как и Тесса, оно также творение Три-Вэ.

Девочка протягивала ему тряпичную куклу. «Черт возьми, почему она не смеется?! — подумал Бад. — Три-Вэ всегда был угрюмым пареньком».

— Очень мила, — машинально сказал он и вновь повернулся к Амелии. — Похоже, мистер Хантингтон высокого мнения о ней...

— Додо, — сказал ребенок.

— Куклу зовут Додо, — объяснила Амелия.

Тесса все еще протягивала ему куклу без одной руки, со смятой бесформенной головой.

— Поиграешь с Додо? — спросила она.

— Додо — твоя кукла, малыш, — сказал он.

— Ладно, Тесса, — сказала Амелия. — Пойдем. Я отнесу ее к соседям, — холодно добавила она.

— К соседям? Зачем?

— Когда я ухожу давать уроки, Тесса сидит у миссис Фарнеси.

Малышка вновь протянула ему куклу, и на этот раз он ее взял.

— Спасибо, малыш.

Амелия уже стояла в дверях.

— Пойдем, Тесса. Пора идти к миссис Фарнеси.

— Мама, я играю с Ба.

— Ты поиграешь у миссис Фарнеси. Там съешь печенье.

— А Ба?

— Миссис Фарнеси хочет попробовать твоего печенья.

После этого девочка убежала на кухню, и Амелия последовала за ней. И снова Бад услышал детский голос и смех Амелии. Ревность сдавила ему грудь. Когда они вернулись, на Тессе уже были ботиночки и свободное красное пальтишко. В каждой руке у нее было по печенью.

— Пока, — застенчиво проговорила она, — Ба.

Амелия забрала у нее тряпичную куклу и унесла ребенка в коридор. Он услыхал, как открылась входная дверь и зашумели опавшие листья на крыльце. Голоса. Амелия вернулась одна.

— Я опаздываю, Бад, — крикнула она из спальни. Он прошел по коридору и, остановившись в дверях, увидел, как она прикалывает к волосам маленькую шляпку из итальянской соломки. Он вспомнил, как она распускала волосы, грациозно вытянувшись и изящным движением подняв руки к голове.

— Я пойду с тобой, — сказал он. — Провожу.

— Бад...

— Ради Бога, не заставляй меня умолять об этом!

— Я не хотела... Хорошо, — вздохнула она.

Они молча вышли из дома и пошли по улице, которая тянулась перпендикулярно полотну железной дороги и вела к бухте. По обеим сторонам улицы, среди сорной травы, стояли убогие домишки, вдали виднелась мрачная серая крыша, окруженная холмами Сан-Франциско.

Наконец она повернулась к нему.

— Невозможно, Бад, — сказала она.

— Что?

— Ты хочешь продолжать видеться со мной.

— А что тут такого?

— Не заставляй меня разрываться на части. Ничего другого ты не добьешься.

— О чем ты говоришь?

— Все время ты думал о... о том, кем мы однажды были друг для друга.

— Да, верно. Я хочу, чтобы ты вернулась.

— Я не могу разорваться надвое.

— Амелия, объясни, я что-то никак не пойму.

— Ты на нее даже смотреть не можешь, — тихо и горько сказала Амелия. — Тебе больно даже взглянуть на нее...

— Я просто не знаю, как нужно вести себя с маленькими. Я привыкну, дай срок. Только и всего.

— Ты никогда не лгал мне. Тесса так похожа на... Три-Вэ. И на донью Эсперанцу. — Она подняла свою тонкую руку в перчатке, словно намереваясь коснуться его плеча, но не сделала этого. — Бад, я прочла в газетах о твоей маме. Мне очень жаль.

— Для нее так лучше. Она много страдала, — хмуро произнес он.

Они еще с минуту шли молча, а потом Амелия сказала:

— Тесса похожа на Три-Вэ, но у нее также очень много от тебя. Например, глаза. И потом, она бесстрашная и щедрая, как ты... Впрочем, что это я? Критически рассматриваю ее в поисках... Раньше я этого никогда не делала. Только когда ты появился. Она — тайна, загадка. Впрочем, это неважно. Тесса — это Тесса. И я люблю ее. — Она закончила почти яростно.

— Ты все еще не можешь забыть, что я тебе тогда наговорил. Милая, ты же помнишь, как мне было больно. На самом деле я ничего такого не думал.

— По тому, как ты повел себя с Тессой, я поняла, что все как раз наоборот! Каждое слово было сказано тобой всерьез!

Он тоже разозлился.

— Я человек! Я больше года возился в грязи на нефтяных разработках! Ты уж извини! Не умею я играть с малышами! Не знаю, как с ними обращаться и как держать тряпичную куклу! — Он перевел дыхание. — Милая, мне было так худо!

— Мне... тоже.

— Значит, все еще любишь?

На них едва не наскочил мальчишка на велосипеде. Из-под колес, большого и маленького, плеснуло грязью. Амелия прижалась ближе к обочине в буйных зарослях дикого овса.

— А иначе зачем мне было скрываться от тебя, Бад?! Я боялась, что окажусь слабой. А теперь, когда я увидела тебя с ней, я не боюсь. Все стало ясно. Я не допущу, чтобы она жила с тобой под одной крышей!

— Мы и десяти минут не провели вместе! — возразил Бад. — Ну хорошо, верно, она напоминает мне Три-Вэ. А почему бы и нет? Он ведь ее дядя.

— Ты в это не веришь, — сказала Амелия неумолимо.

— Я пытаюсь вызвать в себе симпатию к ней.

— Тесса не щенок! — надменно воскликнула Амелия. — Ей не требуется завоевывать твое расположение!

— Не придирайся к словам. Я неверно выразился. Дай мне срок. Я привыкну к ней.

— Как?

Он уже хотел предложить, чтобы она с ребенком вернулась к нему в Лос-Анджелес, но вместо этого осторожно сказал:

— Я пока улаживаю здесь финансовые дела в связи с тем локомотивом. Всякий раз, как только выпадет свободная минутка, я буду переправляться сюда на пароме. Может, со временем я смогу оставаться с ребенком, пока ты бегаешь по своим урокам. Ну, как тебе это?

— Ты очень-очень умный и хитрый.

Он почувствовал закипающее в нем раздражение, которое могла пробудить в нем только Амелия.

— Да и ты не глупа! Прятаться в трущобах, каково?! Или ты думаешь, что бедность полезна для духовного воспитания девочки?

— Когда я увидела, как ты на нее посмотрел, я поняла, что для Тессы любая трущоба будет лучше, чем жить с тобой. Ты даже ни разу не назвал ее по имени!

Они уже шли по новому району города. Дома здесь были высокие и узкие, с одинаковыми крылечками. Она свернула к одному из них. Тонкая шея напряжена, подбородок гордо вздернут. На лице надменное выражение, что было верным признаком близких слез. Гнев Бада растаял. Он удержал ее за руку.

— То, какие чувства я испытываю по отношению к Тессе... Тут ты не права. Не было дня, чтобы я не думал об этом, не было дня, чтобы мысль об этом меня не мучила, не вызывала дурноту. И вместе с тем я не переставал искать тебя. Меня преследовали кошмары. Я видел тебя в гробу... О Господи, милая, когда я говорил, что мне пришлось тяжело, я не лгал тебе!

— Я вижу это по твоему лицу, — сказала она. Голос у нее дрожал. — Но Тесса такая славная, такая открытая. Может, это оттого, что она редко общается с людьми, а может, от рождения. Она вся нараспашку. Я не могу допустить, чтобы ее обидели. Рано или поздно это произойдет, но не по моей вине.

— Я не стану ее обижать. Ты же меня знаешь, Амелия.

— Придешь вечером на ужин? — предложила она после долгой паузы. — Или, может, лучше завтра?

— Завтра само собой, — ответил он, просто позабыв, что соврал насчет своей занятости.

— Тогда сегодня в пять, — сказала Амелия. И снова В голосе ее была дрожь. Она рисковала самым дорогим, что у нее было, — дочерью.

— Спасибо, — ответил он. Он поднес ее руку к своему лицу, расстегнул перчатку и провел большим пальцем по тонкому ручейку вены у нее на запястье. Ветер всколыхнул ее волосы цвета топаза. Он посмотрел ей в глаза. Губы у него дрожали. Ее губы разомкнулись, а глаза увлажнились.

Она оттолкнула его и побежала по тропинке к дому.

2

Всю ту неделю он прожил в «Палас отеле». Каждое утро садился на 10-часовой паром до Окленда и возвращался в седьмом часу. Тактичная Амелия ни разу не спросила о том, как он может столько времени тратить на нее, если у него дела. Он всегда приносил подарок для девочки: фарфоровую куклу с вертящимися ногами и руками и с моргающими голубыми глазами, плетеную коляску для куклы, похожую на собственную коляску Тессы, крашеную колыбельку, которая, по уверению улыбчивой продавщицы, была достаточно крепкой, чтобы выдержать настоящего младенца. Но малышка не играла новыми дорогими игрушками. Тесса сворачивала из оберточной бумаги разные пакетики и дарила их Баду.

Он оставался с ней, когда Амелия уходила на уроки. Позже, даже когда Амелия была дома, Тесса позволяла Баду увезти ее без мамы на прогулку. Иногда она просила отпустить ее руку, а когда он делал это, отбегала от него на несколько шажков на неуверенных ножках, затем поворачивалась и улыбалась ему, обнажая дырку между двумя передними зубами. Вернувшись, она доверчиво вкладывала свою ручку в его руку, словно они вместе испытали какое-то приключение.

Бад понимал, как много зависит от его отношений с ребенком. Он научился руководствоваться рассудком, а не эмоциями. Но порой эмоции были неуправляемы. «Для меня он всегда будет ублюдком!» Даже держа Тессу за руку, он думал о ней именно так. Баду было почти восемь лет, когда родился младший брат. Он ясно помнил Три-Вэ совсем крохотным. Овальное личико Тессы, ее черные кудряшки очень напоминали ему брата в детстве. У маленького Три-Вэ тоже была щель между передними зубами. Каждый раз, поглядывая на Тессу, он видел на ее месте своего брата.

И потом, он ревновал. То, что Амелия бросила его, предпочитая жить в нищете и одиночестве, доказывало, как сильно она предана дочери. Его нежность к Амелии росла день ото дня, и ребенок воспринимался им уже как соперник. Узнав о том, что в доме у Амелии только две чашки и два обеденных прибора, он с трудом удержался от того, чтобы не сходить в магазин и не купить ей сервиз «Хэвилленд» из ста предметов. При виде того, как неумело она чистит картошку, у него защемило в груди. Ему страстно хотелось забить ее протекающий холодильник редкими для этого времени года фруктами и овощами. Его возмущало то, что ребенок требует столько внимания, заставляет Амелию много работать, и еще ему хотелось — о, как ему этого хотелось! — чтобы у Тессы была нянька.

Амелия наблюдала за ним и за дочерью. А вечером в четверг, прощаясь с ним — одетую в ночную рубашечку Тессу она держала на руках, — Амелия спросила:

— Придешь завтра обедать?

3

Стола в гостиной не было. Они ели, сидя на диване. Устричный суп, салат из спаржи и филе «шатобриан» с горошком. Бад прекрасно понимал, что этот обед Амелии обошелся недешево. Он принес с собой бутылку шампанского, и они пили его из бокалов с золотым ободком, взятых по такому случаю у миссис Фарнеси. Амелия надела блузку, которую он еще ни разу не видел на ней: шелковую, полупрозрачную, с широкими рукавами и присборенным воротом.

Когда они резали мясо, горох рассыпался. Они рассмеялись. Выпили шампанского и снова рассмеялись. Впервые Бад видел перед собой прежнюю Амелию.

Когда она пошла за кофе, он сел на пол.

— Так удобнее, честное слово, — объяснил он, оперевшись о согнутую в локте руку.

Она подала ему чашку и села рядом.

— Помнишь наши пикники на воздухе? — сказал он. — Когда мы встречались в Паловерде?

«Паловерде, — подумал он. — Так много воспоминаний... И все пошло прахом в одно мгновение».

— Наверно, нужно было предложить тебе апельсины, — сказала она. — Я вообще-то неважная повариха.

— У тебя ничего не пригорело, — сказал он. — Где ты взяла эту красивую блузку? Кто тебе подарил?

— А, один из моих многочисленных поклонников. Ты, наверно, заметил их в кустах, когда шел сюда.

— Кто?

— Мама прислала мне на день рождения.

— Она не сказала мне, где ты.

— Я знаю, я сама ее об этом просила.

— А сколько их?

— Дней рождения?

— Поклонников.

— Сотни, — ответила она.

— Что, никого?

— Ага, значит, по-твоему, я не пользуюсь успехом у мужчин?

Она перегнулась и легонько чмокнула его в щеку.

Он поставил чашку с кофе и потянулся, чтобы ответить на поцелуй. Их влажные от шампанского губы встретились, и он взял ее лицо в свои руки.

— Любимая, — прошептал он, лег и притянул ее к себе.

Она водила кончиками пальцев по его щекам и шее. Он ощущал абсолютно все: трепет ее ресниц, каждый ее вздох, непередаваемую нежность касаний.

— Никогда в жизни я не хотела ничего другого, — прошептала она.

— Правда?

— Правда.

— Я тоже. Только с тобой мне хорошо.

— Я так по тебе скучала.

— Любимая...

На него нахлынуло нежное, ноющее в груди чувство, которое было намного сильнее того, что он испытывал к ней раньше. Оно переполнило его и лишило дара речи. Он прижал ее ладонь к своему сердцу и одновременно своей ладонью ощущал нежность ее груди, биение ее сердца. Любовь, в которой ему так долго было отказано, накрыла его с головой. Но ему еще хотелось вычеркнуть ужасные слова, которые он тогда наговорил ей, хотелось доказать, что она ему всего дороже. Он целовал ее глаза, лоб...

— Мама! — из-за закрытой двери в детскую донесся голосок Тессы.

Амелия напряглась.

— Бад! — прошептала она.

Он не отпускал ее.

— Она сейчас снова заснет.

— Я должна посмотреть, что с ней.

— Мама! — На этот раз девочка не Просто позвала, а крикнула.

Амелия оттолкнула Бада и поднялась с пола.

Любовное воркование, согревавшее его душу, прекратилось, и он посмотрел на себя трезво, со стороны. Взрослый человек, развалившийся на линолеуме в неотапливаемой, убогой комнате.

— Может, ты просто дашь ей выплакаться?

— Она очень редко плачет.

— Неудивительно, ты так с ней носишься.

Амелия не ответила. Она шагнула к двери и, задев подолом юбки чашку с кофе, опрокинула ее. Она этого даже не заметила. Бад отшатнулся, но теплая жидкость успела залить его пиджак.

Он услышал ее голос:

— Ну, что такое, Тесса? Приснилось что-то страшное?

Всхлипывания ребенка постепенно затихали. Потом он услышал скрип кресла-качалки и успокаивающий голос Амелии. Она рассказывала про принцессу Тессу, которой приснился плохой сон. Казалось, это длится бесконечно. «Она наказывает меня», — подумал Бад. Он прошел в ванную, чтобы попытаться свести влажной губкой пятно от кофе с пиджака.

Он сидел на плетеном стуле и смотрел в темное окно, когда она вернулась.

— Бад, — проговорила она. — Уже поздно.

— Половина десятого.

— Я устала.

— Я всего лишь сказал, что она избалована. Это что, преступление с моей стороны?

— Я не считаю ее избалованной.

— А как еще это назвать?! Она всегда добивается того, чего хочет!

— Она еще малышка. И плачет действительно редко. Она очень смелая и в то же время добрая. Она доверилась тебе полностью. В первую же минуту вашего знакомства. Или, может быть, ты так старался произвести на меня впечатление своим добрым отношением к Тессе что саму Тессу и не заметил?

Эта догадка была слишком близка к истине и потому раздражала. Бад недобро прищурился.

— Я целую неделю, изображал из себя няньку!

— Она вручила тебе свое сердце.

— А как насчет твоего? — зло спросил он.

Амелия сжала кулаки так сильно, что костяшки ее пальцев побелели.

— Совсем забыла: «Когда я дома — ты к ней ни ногой!» — очень тихо и ровно проговорила она. — Вот как это должно выглядеть?

До сих пор никто из них не вспоминал тот страшный день, когда Санта-Ана обрушил свой гнев на Лос-Анджелес.

Ему пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы сдержаться.

— Амелия, всего несколько минут назад... Неужели ты не заметила, что я без ума от тебя?

— Прости, — сказал она. — Не надо было... Это нечестно по отношению к тебе.

— Нечестно?! Это была самая счастливая минута в моей жизни! А ты, разве ты не испытала ничего подобного?

Она повернулась так, чтобы он не мог видеть ее лица.

— Бад, попытайся понять. Ты ведешь себя с Тессой так, словно постоянно оцениваешь ее. Тебе все в ней не нравится. О, ты пытаешься это скрыть, но не получается. Даже не будь она мне так дорога, я все равно никогда не смогла бы быть счастливой за ее счет. Я презирала бы себя.

— Ты хочешь сказать, что между нами все кончено?

Она повернулась к нему, и ее лицо выражало решимость.

— Да, пока ты не сможешь честно признаться, что твое отношение к Тессе изменилось.

Бад устремил на нее горящий взгляд. Его лицо исказилось яростью. Он схватил свою шляпу, пересек коридор и ушел.

Только вдохнув холодный соленый воздух моря, услыхав рядом с собой всплески весел парома в темной воде, он понял, что нормального человека не приведет в бешенство только то, что малыша, которому приснился дурной сон, потребовалось успокоить. Он устало подумал о том, что Амелия права. Ему все не нравилось в этом ребенке. Все! Девочка была для него знаком его поражения и ее измены.

Он не думал о разводе. Обхватив себя руками, он крепко сжал пальцами бицепсы и облокотился о перила. Он походил сейчас на человека в глубоком трауре.

4

Бад давно уже исчез во тьме безлунной июльской ночи, а Амелия все еще стояла на освещенном крыльце своего дома. По звуку быстрых шагов в темноте она догадалась, что он ни разу не обернулся.

Поежившись, она вошла в дом, закрыла за собой дверь и направилась в гостиную. Опустилась, не чувствуя своего тела, на корточки и стала собирать чашки. Одна из них лежала на боку, и Амелия принесла из кухни тряпку и вытерла пол. Потом отнесла чашки на кухню, чтобы вымыть утром, когда немного успокоится, чтобы не разбить их.

Самостоятельность вовсе не радовала Амелию, она была не настолько глупа, чтобы считать, что бедность облагораживает. И все же она сама себе удивилась — так мало ее волновали стесненные обстоятельства. Она скучала не по материальному благополучию, она скучала по Балу. Она так сильно скучала по нему, что не надеялась перенести разлуку.

Но жизнь сложилась так, что ей не оставалось другого выхода. Она села за стол на кухне и вспомнила, как после ужасных мук, которые тянулись, казалось, целую вечность, доктор Марш наконец дал ей подержать дочь. Крошечное личико было искажено гримасой боли, под влажными темными волосиками ясно различались кровоподтеки от хирургических щипцов.

— Вот мы и родились, — произнесла Амелия с радостью в голосе, притупленной невероятной усталостью.

«Мы» означало, что Амелия, истекающая кровью, не отделяла себя от этого крохотного, лишенного отца существа, своей дочери. «Я люблю ее, — подумала она. — И поэтому мы с ней выживем».

Неужели выражение материнской любви может навредить ребенку?

Вздохнув, Амелия поднялась и вернулась в гостиную, чтобы взбить подушки и тем самым уничтожить следы их объятий. Но те несколько минут, что сохранились в ее памяти, нельзя было ничем стереть. Ее тело отказывалось забыть наслаждение, а рассудок — нежность.

Из комнаты Тессы вновь донесся какой-то звук.

Девочка стояла в своей кроватке и плакала. Амелия взяла ее на руки и почувствовала, что она мокрая.

— Все хорошо, милая. Маленькая неприятность, вот и все.

— Мне больно, мама.

— Где?

Тесса ухватилась за ворот своей ночной рубашечки. Амелия коснулась губами круглого лобика. Он был горячий. От простого детского плача жара не бывает. Она поменяла пеленки и завернула ребенка в лоскутное одеяльце — подарок старой миссис Фарнеси. Сев в кресло-качалку, она держала Тессу на руках до тех пор, пока та не успокоилась и не заснула.

5

Под дверью своего номера в «Палас отеле» Бад нашел подсунутую желтую телеграмму и развернул ее.

НАШЕЛ ЛОКОМОТИВ 4-4-0. О'ДЕЙ.

Привычка Бада забываться в работе подействовала и сейчас. Он спустился в вестибюль и заполнил два почтовых бланка «Вестерн юнион». Одна телеграмма предназначалась Амелии:

ДОЛЖЕН ВЕРНУТЬСЯ ЛОС-АНДЖЕЛЕС. НАПИШУ. БАД.

В другой он сообщал профессору О'Дею, что встретится с ним на станции вечером следующего дня.

6

Профессор О'Дей, который редко бывал совершенно трезв, рассказал Баду, что неисправный локомотив принадлежит мелкой железнодорожной компании и стоит в паровозном депо Сан-Бернардино. Главный управляющий компании получает небольшое жалованье, но содержит дорогую любовницу.

— Мы обо всем условились. Платите деньги, и локомотив ваш, — закончил профессор О'Дей заплетающимся языком.

Бад сел на утренний поезд до Сан-Бернардино. Городок лежал в шестидесяти милях к востоку от Лос-Анджелеса, на границе пустыни Моджейв. Даже в такую рань летнее солнце здорово припекало. Но пассажиры предпочитали не открывать окон: лучше сидеть в духоте, чем давиться песком, летевшим с железнодорожного полотна, по которому никто не удосужился прогнать поливальную машину. Окно Бада было открыто. Песок и окалина сыпались ему в лицо, знойный ветер трепал редеющие волосы. Портфель из свиной кожи со светокопиями чертежей стоял у него в ногах.

Горная гряда Сан-Бернардино тянулась на семь тысяч футов на север. Когда солнце поднялось высоко, хребты посветлели, и, прежде черные, теперь они отливали розовато-коричневым. Ручьи проложили себе дорогу в песке, и эти мелкие русла — некоторые из которых достигали ширины в полмили — были усеяны гигантскими валунами. Казалось невероятным, что когда-то в этой пустыне текли реки, которым было под силу притащить сюда эти громадные камни. Иногда останавливаясь, поезд проезжал то мимо орошаемых полей, то мимо цитрусовых рощ, то минуя огромные виноградники, где среди старых узловатых лоз в тени деревьев были разбросаны дома. Они были оазисами в этой знойной пустыне и казались миражом.

В Сан-Бернардино Бад сразу направился на сортировочную станцию, где располагался офис жадного до денег главного управляющего. Раздувшийся живот чиновника походил на арбуз. Бад объяснил, кто он такой. Толстяк сунул банкноты себе в карман и повел Бада из своего кабинета в просторное полутемное паровозное депо.

Здесь, под плоской крышей, было еще жарче, чем снаружи. Градусов за пятьдесят, наверно. Деревянные стены содрогнулись, когда с ревом, в клубах дыма, проехал паровоз. Потом с таким же оглушающим ревом промчался другой.

Они пересекли депо по черной от окалины земле, перешагнули через сверкающие рельсы и обошли паровозы и вагоны, собранные здесь для ремонта. Ярко горели кузнечные горны, отбрасывая оранжевые блики на потных, закопченных до черноты рабочих. Казалось, будто попал в ад.

Паровоз 4-4-0 «Дженерал» загнали в самый угол. Бад снял пиджак и принялся его внимательно осматривать. Локомотиву было на вид по меньшей мере лет тридцать. Котел проржавел и треснул. Дымоходы были с вмятинами, а один вообще отсутствовал. Локомотиву уже никогда не было суждено покинуть это паровозное депо.

Бад утер рукой свой взмокший от пота лоб. Он испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, был зол на себя за то, что заключил такую никчемную сделку. С другой стороны, видел в этом брошенный ему вызов и был преисполнен веселого боевого задора. «Чем труднее работа, — подумал он, — тем меньше у меня будет времени думать об Амелии и ребенке».

Поставив ногу на помятую подножку, он сказал:

— Для начала мне нужны машинист и кочегар.

— Здесь все заняты и ничем не смогут вам помочь, — ответил главный управляющий.

— Значит, вы хотите расторгнуть сделку?

— Мои люди не знают, как перевести локомотив на нефть.

— Никто этого пока не знает, — усмехнулся Бад, но потом твердо сказал: — Может, мне лучше обратиться к владельцам компании?

— Нет, нет. Я найду людей.

Бад забрался в какой-то пассажирский вагон и разделся там, оставшись лишь в шелково-полотняных подштанниках до колен. Затем натянул на себя линялую рабочую одежду, которая лежала в его портфеле. Когда он вернулся, рядом с локомотивом стоял, обмахиваясь кепкой, жилистый лысый человечек.

— Мистер Ван Влит?

— Бад.

— Горас. Машинист.

Бад развернул свои чертежи прямо на земле, и они склонились над ними.

— Насколько я понимаю, — сказал Бад, — для начала нужно будет сделать масштабную модель котла и на ней произвести все расчеты.

Жующий табак Горас согласно кивнул. Они пошли к кузнице. В черном квадрате горна Бад разжег несколько щепок, набросал туда влажных кусков кокса. Он научился кузнечному ремеслу в пятнадцать лет, когда работал инструментальщиком на нефтяных разработках Ньюхолла. Куски угля постепенно разгорались. Горас, не дожидаясь, стал раздувать мехи.

Работа в кузнице была до седьмого пота, но Баду нравилось, что модель парового котла дается таким тяжким, напряженным трудом. Они остановились только для того, чтобы перекусить. Если не считать этого, он простоял у горна два дня подряд. Наконец он снял с себя старый кожаный фартук кузнеца, выпрямился, потирая поясницу, и шаткой походкой направился к тому пассажирскому вагону, где оставил свои вещи. Сел у запыленного окна и выглянул наружу. Тьма освещалась только огнем в горнах и светом желтых керосиновых фонарей. Он свернулся на лавке калачиком, подложил под запачканную сажей щеку костюм. Болели обожженные ладони, пахло жидкой мазью, которой он растер руки...

Бад уснул почти мгновенно...

Ребенок сидел на покрытом линолеумом полу, рядом лежала большая красивая кукла, на которую девочка не обращала внимания. Она сосредоточенно свертывала из валявшейся вокруг оберточной бумаги неуклюжий пакет. «Я купил тебе куклу, — сказал он. — Почему ты с ней не играешь?» Малышка, занятая своим пакетом, даже не подняла глаз. Это вызвало в нем раздражение... Бад преисполнился чувством беспомощной жалости к самому себе, которое, как правило, сопровождает подобные сны. Он заспорил с ребенком, который вдруг превратился в серьезного соперника. Наконец девочка поднялась с пола и приблизилась к нему со своим пакетом. Обычно в таких пакетах Тессы ничего не было, но теперь Бад заметил, что она что-то туда положила. «Ба», — сказала она, вновь уменьшившись в росте, и превратилась в малышку. «Ах ты, маленькое отродье! — крикнул он. — Я не желаю играть в детские игры!» Она доверчиво улыбнулась ему, показав дырку между передними зубами, и продолжала протягивать свой пакет. Он зло ударил по нему. Из оберточной бумаги что-то выпало. И тут он увидел, что это живое, бьющееся сердце! Откуда-то издалека до него донесся голос: «Она отдала тебе свое сердце». Бад перевел глаза на ребенка. Девочка распростерлась на полу у его ног. Мертвая. На губах застыла доверчивая умоляющая улыбка, маленькая вялая ручка беспомощно подогнулась.

Он проснулся в душераздирающих рыданиях.

Слезы текли у него из глаз. Он был весь в холодном поту. Бад провел рукой по глазам. В уши лез шум ночной смены, работавшей в паровозном депо. Он больше не мог уснуть. «Это просто ночной кошмар, — подумал он. — Я ничего ей не сделал! С ней все в порядке».

В голове одно за другим проносились воспоминания, связанные с Тессой. С какой доверчивостью она в отсутствие Амелии позволяла Баду помогать ей. Он вспомнил, как она сидела у него на коленях, а он неопытной рукой проводил гребенкой по ее мягким черным кудряшкам. Он читал «Трибьюн», а она сидела рядом с ним на диване и держала перед собой раскрытый рваный журнал, делая вид, что тоже читает. Те часы, которые он провел вместе с Тессой, были наполнены удивительным покоем.

Бад вдруг понял, что думает только о Тессе. Без всякой связи с Три-Вэ. Он недоумевал. Что за превращение произошло во время его кошмара, если теперь он может видеть своим мысленным взором только ребенка, без Три-Вэ? Бад повернулся на другой бок. «Я ей нравлюсь», — подумал он.

Через некоторое время он снова уснул.

После, опять работая в кузнице, он часто видел перед собой маленькие ручки, протягивающие ему неказистый пакетик. Раскаленный металл шипел, погружаясь в воду, и он слышал, как детский голосок зовет его по имени: «Ба...» Он делал какие-то поправки в чертежах и видел на бумаге эту доверчивую улыбку. «Она отдала тебе свое сердце».

Бад редко бросал начатое дело незавершенным. Проработав пять дней, они с Горасом еще не успели закончить масштабную модель дымогарных трубок. Предстояло сделать самую важную деталь — форсунку, которая будет впрыскивать нефть и пар. Но Бад знал, что ему необходимо вернуться в Окленд. После того кошмара он не копался в своей душе, не разбирался, отчего вдруг во сне он испытал страх и чувство вины. «Я хочу снова быть с ней», — просто думал он.

По дороге в Лос-Анджелес он разыскал там профессора О'Дея в относительно трезвом состоянии. Он приказал ему отправиться в Сан-Бернардино и продолжить начатую там работу.

— И не пейте, — добавил он. — Я вернусь через несколько дней.

7

На крыльце Амелии горел желтый свет.

Когда Бад свернул с улицы к дому, на крыльце он увидел какого-то мужчину, появившегося из дверей. Он был довольно грузный, со светлой бородой, в сюртуке и нес в руках обычный докторский саквояж.

— Доктор? — позвал Бад. Его охватил внезапный страх.

Мужчина приветственно поднял шляпу.

— Кто-то заболел?

— Я доктор Орелиус Марш, — сдержанно проговорил человек. — А вы кто?

— Я Бад Ван Влит. Кто заболел?

— Тесса.

— Тесса?! Что случилось? — вскричал Бад, не осознав даже, что встревожился так, будто заболела сама Амелия.

— У миссис де Реми сейчас заняты руки, — произнес доктор Марш. — Так что она сейчас все равно не сможет вам открыть. Таким образом мы можем поговорить. — Он откашлялся. — Могу я узнать, в каких вы с ней отношениях?

— Я ее муж.

— Муж?

— На самом деле ее зовут миссис Ван Влит.

Доктор Марш бросил на Бада быстрый изучающий взгляд, в котором было явно нечто большее, нежели профессиональный интерес. При тусклом свете с крыльца и Бад смог лучше приглядеться к доктору. Он был моложе, чем показался сначала, просто борода и волосы преждевременно поседели. «Он не верит мне, — подумал Бад. — Он неравнодушен к ней».

— Скажите, а при чем тут наши отношения? — холодно проговорил Бад.

— При том, — ответил доктор Марш, переложив чемоданчик в другую руку. — Я сейчас собираюсь нарушить врачебную тайну, так что не злитесь раньше времени. Перед родами мне понадобилось узнать адрес ближайших родственников миссис де Реми. Надеюсь, вы понимаете, зачем мне это понадобилось?

Бад кивнул.

— Она дала мне адрес своей матери. Я не удивился. Я привык к таким вещам. Печальные отговорки дам, которые называют себя «миссис», с золотым обручальным кольцом на пальце. Муж умер. Вы сказали, что вас зовут Бад?

— Да.

— Во время родов она звала только вас.

Бад уставился на освещенное желтым светом крыльцо. Под фонарем кружилась ночная бабочка, отбрасывая изменчивые тени.

— Она обратилась ко мне всего за три недели до родов. Ее состояние, выражаясь языком дилетантов, было близко к нервному срыву. Первые два раза я даже не осматривал ее. У нее очень хрупкое телосложение, и в эти посещения я тратил время в основном на то, чтобы ободрить ее. В третий раз я сам пришел к ней. В этот дом. Здесь было страшно холодно, а из мебели стояла только кровать. Если пациент не хочет жить, врач ничем не сможет помочь. Когда я сказал об этом миссис де Реми, в ней произошла мгновенная перемена. Она твердо заявила, что не собирается умирать. Сказала, что, кроме нее, о ребенке будет некому позаботиться. Ребенок принадлежит только ей. Такое состояние характерно для матерей-одиночек. А потом она дала мне адрес графини Мерсье и я подумал: «Ба, да ведь она женщина из общества! Тем хуже для нее! Бедняжка». Миссис де Реми пришлось вынести большие страдания. Я боялся за ее жизнь и за жизнь ребенка. Делал все, что мог, но тем, что она выжила и сохранила жизнь ребенку, миссис де Реми обязана только собственной решимости и силе воли. Она замечательная женщина.

— А у вас с ней какие отношения? — вдруг спросил Бад.

— Уверяю вас, что, если бы у меня был хоть какой-нибудь шанс, я выразил бы к ней не только профессиональный интерес. Я бы с радостью сделал миссис де Реми предложение.

— А ее ребенок?

— А что ребенок? Я с удовольствием удочерил бы Тессу. Славная девчушка. Умница. Доверчивая. Очень добрая. У них обеих был бы хороший дом. Не такой, конечно, которого достойна миссис де Реми, но гораздо лучше этого. — Он усмехнулся, словно спрашивая Бада, какой вклад он сделал в это убогое жилище.

— Нравится вам это или нет, — резко отчеканил Бад, — но она миссис Ван Влит. И у нее есть муж. Я.

Доктор отступил на шаг, внимательно изучая Бада.

— Очевидно, — проговорил он, — я ошибся в догадках. Ваша супруга проживает сейчас отнюдь не в шикарных условиях... Должна быть какая-то причина того, что она приехала сюда и решила рожать втайне. Буду с вами откровенен, мистер Ван Влит. Лично я подозреваю, что Тесса не ваш ребенок.

От гнева кровь бросилась Баду в лицо. Он сжал кулаки.

— Не следовало мне признаваться в чувствах, которые я питаю к вашей жене, — сказал доктор Марш. — Но сейчас я говорю с вами как врач. Ваша жена исключительно преданна Тессе. Ее любовь к ребенку безгранична, без всяких оговорок. Как вы относитесь к Тессе, мистер Ван Влит? Если враждебно, то вам лучше повернуться и уйти. Ей нужна только помощь.

Тревога Бада, не оставлявшая его во время разговора, вспыхнула с новой силой. Он схватил доктора за петлицу.

— Что у нее?!

— Дифтерия.

Дифтерия — кара за родительский грех! Дифтерия, косящая самых маленьких! Дифтерия-убийца! У Бада было три сестры. Та из них, что прожила дольше других, заболела дифтерией и задохнулась в пятилетнем возрасте. Баду тогда было семь.

Он бросился по тропинке к дому, молнией взлетел по ступенькам крыльца. Дверь открылась и тут же закрылась за ним. Доктор Марш еще мгновение смотрел на освещенное желтым светом унылое пустое крыльцо. Потом, пожав плечами, направился к своему экипажу.

8

На Амелии был запачканный фартук. Волосы собраны сзади в узел, и от этого ее остренькие скулы и подбородок выступали сильнее. Спина у нее была неестественно прямой. В ее осанке чувствовалась и тревога, и непомерная усталость.

— Я виделся с доктором Маршем, — сказал Бад. — Он рассказал мне.

Она кивнула. Не спрашивая о причинах его внезапного появления, она протиснулась мимо коляски, которая загораживала проход в коридоре. Бад последовал за ней. В комнате Тессы кипел чайник. В комнате пахло уксусом. На абажур был наброшен кусок ткани, затенявший свет.

Тесса лежала в своей колыбельке и тяжело дышала. Глаза у нее были закрыты, но она не спала. Бад увидел, что она непрерывно беспокойно оттягивает фланелевую повязку на горле. Он перегнулся к ней через перильца кровати.

— Привет, Тесса.

Глазки ее открылись, голубые глазки с черными ресничками, такие же, как те, что он ежедневно видел, стоя перед зеркалом. Они блестели от жара.

— Это я, — сказал он тихо. — Бад. Я пришел.

Он откинул у нее со лба прядь мягких влажных волос. Такие черные волосы были у его испаноязычных предков. У служанки из племени Йанг На, которая давным-давно умерла.

«Тесса, — подумал он. — Тесса. Почему я был уверен, что это не мой ребенок? Почему мои мысли крутились вокруг того, что она не от меня? Что со мной было? Что?» Его сознание боролось с враждебной абстракцией. Может, ему необходимо было иметь перед глазами живой символ измены, для того чтобы дать выход своему горю? И он выбрал этого ребенка как символ осквернения и утраты любви. Ему требовался объект для ненависти, и он избрал эту малышку. «Она так похожа на маму. А почему бы и нет? Она моя дочь! Моя!»

Девочка продолжала смотреть на него. Он осторожно коснулся пальцем ее нежной горячей щечки. Она схватила его палец и зевнула. Он заметил сероватый бледный налет у нее в горле и понял, что пленка уже затягивает зев.

— Она почти заснула, — прошептала Амелия. — Доктор Марш прочистил ей горло. Она заплакала и стала давиться. Совсем извелась.

Амелия говорила, бесшумно двигаясь по комнате и собирая разбросанную одежду и белье.

Она ушла, а Бад остался у детской кроватки. Носик у Тессы заострился, щечки побагровели, словно тлеющие угольки. Она продолжала стягивать с шеи компресс.

— Хочешь сесть ко мне на колени? — предложил Бад.

Она кивнула.

Он завернул ее в одеяло, прижал к себе и опустился в кресло-качалку.

— Так лучше? — спросил он.

В ответ она крепче прижалась к нему. Жар ее тела передался и ему. Он чувствовал ее прерывистое дыхание.

Баду было только семь лет, но он отчетливо помнил ту сцену. Он стоял внизу у лестницы и прислушивался к ужасным, сдавленным хрипам. Отец и доктор пробежали мимо него и устремились вверх по лестнице в комнату сестры. «Пленка! Скорее! Она задыхается». Через несколько минут там стало тихо. Доктор вскрыл сестре дыхательное горло, чтобы она могла дышать... А потом Бад услышал еще один ужасный, низкий вскрик... Это кричала от горя его мать.

Он прижался щекой к мягким и влажным кудряшкам Тессы. Амелия вернулась в комнату за эмалированной кружкой с водой. Она остановилась, взглянув на мужа и дочь. У Бада во рту пересохло от тревоги за Тессу, и он не обратил внимания на Амелию. Когда надсадное дыхание девочки стало ровнее и она заснула, он осторожно положил ее в кроватку, а рядом — тряпичную куклу. Затем вышел из комнаты, оставив дверь открытой.

В кухне на печке кипела большая кастрюля, распространяя вокруг сильный антисептический запах карболки. Амелия окунала в кастрюлю грязное белье. Она услыхала его шаги, но не повернула головы. Деревянной лопаткой она помешивала белье. Он подошел к ней сзади и стал массировать ее напряженные плечи.

— Она уснула, — сказал он.

— Да.

— Жаль, что она не в Лос-Анджелесе.

— Почему?

— Не знаю. Болеть всегда легче дома. — «А вот моя сестра умерла», — тут же подумал он, но вслух добавил: — Дома и стены помогают.

— Если бы там произошло чудо, то я бы душу дьяволу продала, чтобы только скорее очутиться в Лос-Анджелесе. Так ужасно видеть ее страдания и быть не в силах помочь. Бад, я боюсь, боюсь!

Она повернулась к нему и обняла крепко-крепко, словно утопающий, хватающийся за своего спасителя. Она обняла его за талию и потянулась к нему губами. Это был поцелуй отчаяния. Он сунул колено меж ее ног, закрытых юбкой, а ее руки переместились на его ягодицы. Она еще сильнее прижала его к себе. Он поднял ее на руки, эту хрупкую, гордую, любимую им женщину и понес в ее спальню.

Он упал с ней поперек узкой кровати. Железные пружины скрипнули. Они торопливо стали срывать с себя одежду, а потом она вся выгнулась дугой, словно приближаясь к нему на гребне огромной волны.

Любовь Амелии ни разу не давала осечки. Она была сейчас в ужасном состоянии, разрываемая ужасом и страхом за дочь. Но даже в этом состоянии она не позволила бы ему остаться в комнате Тессы, не легла бы с ним в постель, если бы не заметила произошедшей в нем перемены в отношении к дочери. Но стоило ей обнаружить эту перемену, как она раскрылась ему навстречу, и не понадобились никакие слова примирения. Понимая его отношение к измене, она никогда не упрекала его за ту горечь, которую он ей доставил.

Но его новое чувство к Тессе перечеркнуло все прошлые невзгоды. Ее ногти впились в его мускулистую спину. Рядом был Бад, скала, защита, утешение... В нем она черпала свои силы. Рядом был ее красавец, смуглый и упрямый полуголландец-полуиндеец, нежный и одновременно безжалостный Бад... В нем крылась причина того, что она не нашла в себе сил, чтобы уехать рожать в Париж. Он был ее любовью. И когда он вошел в нее, она растворилась в бурном море страсти. Вся дрожа, она снова и снова звала его по имени.

Потом он прижался своим рыдающим ртом к ее щеке.

Через несколько минут она сделала попытку встать. Он удержал ее за плечи.

— С ней все в порядке, — сказал он. — Послушай.

Они прислушались. Из соседней комнаты до них доносилось затрудненное, но глубокое дыхание спящей девочки. Амелия облегченно вздохнула.

Бад оперся о локоть.

— Мне нужно кое-что объяснить, — сказал он.

— Зачем, Бад? Я видела тебя с Тессой.

— Я должен сказать. До сих пор я был с ней жесток. Это все из-за Три-Вэ. Она ни при чем, но я сваливал всю вину на нее, как будто это она уничтожила то, что было между нами. Каждый раз, когда я смотрел на нее, я видел Три-Вэ. А потом, ремонтируя локомотив, я вспоминал то время, что провел с ней. И Три-Вэ будто исчез. Только я и она. И то, как мы с ней проводили время. Прогулки, игры... Самые обычные вещи и тем не менее невероятно милые. Такое впечатление, что она знает: мы с ней родные.

— Она с самого начала потянулась к тебе.

— Помнишь? Она протягивала мне свою куклу.

— Да, Додо.

— Ты сказала, что она отдала мне свое сердце.

— Да, верно.

— А знаешь, ведь в обмен она взяла мое.

— Милый, я видела вас сегодня вместе и сама это поняла.

— Правда?

Амелия улыбнулась.

— Я тебя хорошо знаю. — Она коснулась кончиком пальца его носа.

— Тесса моя, — проговорил Бад. — Моя дочь. На всю жизнь. Она всегда будет для меня дочерью. — Он говорил смущенно и искренне, точно так же, как произносил свои супружеские клятвы.

— Бад, тебе вовсе не обязательно...

— Нет, обязательно, Амелия! Мне так стыдно... Мне отвратительно даже думать о моем прошлом поведении... Я бы попросил прощения, но такое не прощается. — Он помолчал. — Теперь я лучше умру, чем откажусь от того, что я ее отец!

Во тьме за окном застучали лошадиные копыта. Оба оглянулись.

Бад сказал:

— Мы будем ее выхаживать вместе. Я распоряжусь, чтобы мои вещи перевезли сюда из отеля.

Амелия согласно кивнула.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты не сказала: «Спасибо».

— Бад! Милый Бад! — Она поцеловала его руку и тут увидела красные, незалеченные ожоги. — Что это?

— Я только что из Сан-Бернардино. Строю масштабную модель локомотива.

Снова поцеловав его руку, она сказала:

— Это руки нефтяного магната! — Она улыбнулась.

— Ты говорила, что у тебя нет поклонников, прячущихся перед домом в засаде, — проговорил он. — А что доктор Марш?

— Поклонник.

— Он хотел, чтобы я убедил тебя выйти за него замуж.

— Но ты, надеюсь, сообщил ему, что у меня есть муж?

— Сообщил. Тогда он сказал, что ты звала меня, когда рожала Тессу.

Они лежали, обнявшись, и ласкали друг друга с прежней нежностью, пока вдруг в комнату не ворвались, будто холодный сквозняк, носовые жалобные всхлипы. Амелия тут же подняла голову.

Бад покачал головой.

— На этот раз моя очередь, — проговорил он и поднялся, поправляя на себе одежду.

Тесса спала. Он зашел на кухню и подкинул в печь дров. Кастрюля с бельем закипела еще сильнее, он вернулся в спальню девочки и опустился в кресло-качалку. Оно скрипнуло. Малышка перевернулась на другой бок и снова всхлипнула. Бад осторожно наклонился вперед, чтобы посмотреть на Тессу. Она потерлась пунцовой щечкой о подушку и вновь затихла. В комнате слышались только ее надсадные хрипы. Неосознанно Бад подстроился под ее прерывистое дыхание, словно это могло как-то облегчить ее страдания.

Его жизнь оказалась самым тесным образом связанной с жизнью этой маленькой крошки, которая, бывало, так доверчиво смотрела на него своими голубыми глазами, которая честно делилась с ним всеми своими маленькими радостями и сокровищами. После того леденящего кровь кошмара в паровозном депо Бад даже подсознательно перестал желать ей вреда. Но он не мог забыть о том времени, когда страстно хотел, чтобы она исчезла, сгинула, умерла... И сейчас в этой комнате, наполненной запахами карболки и уксуса, эти воспоминания мучили его и вселяли ужас. Он еще раз взглянул на малышку, задыхающуюся от удушья, и подумал: «Боже правый, это я во всем виноват! Это я накаркал!»

Он тут же отогнал от себя эту мысль.

Бад был упрям и решителен. И любовь его была такой же. В его привязанностях никогда не было ничего парадоксального. Он любил эту маленькую черноволосую Гарсия. «Боже, это моя дочь!..»

Иногда бывает, что пуля пробивает голову, застревает в тканях, окружающих мозг, а рана каким-то образом сама залечивается. Такую пулю лучше не трогать. Хороший хирург никогда и не трогает. Точно так же в мозгу Бада улеглись сомнения, и он дал себе зарок не задумываться больше над тайной отцовства Тессы. Он полюбил ее. Он чувствовал, что если вспомнит о своих постыдных сомнениях, о былой враждебности к ребенку, это убьет его.

9

Амелия взяла Тессу на руки и села вместе с ней на новый стул с прямой спинкой, купленный Бадом. Девочка вырывалась.

— Нет, мама! Нет! — хныкала она. Она говорила в нос.

— Через минуту все кончится, Тесса.

— Нет, нет! — Доверчивость мгновенно исчезла с лица девочки.

За те два дня, что Бад провел здесь после своего возвращения, дифтерия достигла самой опасной формы. Слой слизи уплотнился, и теперь горло и носоглотка девочки затягивались пленкой, по виду напоминавшей белок недоваренного яйца. Амелия и Бад боялись, что пленка будет и дальше расти и утолщаться. Если болезнь не отступит, она перекроет трахею, и тогда девочка просто задохнется.

Бад с закатанными до локтей рукавами рубашки стоял у стола, заставленного пузырьками и баночками с лекарствами. Он достал из металлического судка лопаточку с ватным тампоном на конце, открыл пузырек с нитратом серебра и окунул тампон в жидкость.

Глядя на эти приготовления, Тесса еще сильнее стала вырываться. Амелия пыталась ухватить ее за мелькающие в воздухе ручки.

— Эту процедуру надо выполнять, предварительно связав ручки малыша за спиной, — проговорила появившаяся в дверях комнаты сестра Ленц. Это была крупная женщина в накрахмаленном бело-синем одеянии сестры милосердия.

Сестра Ленц получила подготовку в берлинском госпитале для инфекционных сестер. Она носила форменный чепец этот учреждения. У нее было довольно грубое красное лицо. Несмотря на свой грозный вид, она была доброй женщиной. Амелия и Бад хотели сами ухаживать за ребенком, но им требовался человек для помощи по дому. А в дом, где объявлен карантин, могла входить только медсестра. Так и появилась сестра Ленц, которой не очень-то нравилось готовить, стирать и убирать, зная, что ее высокая квалификация совершенно не востребована.

— Мы и так уже напугали ее до полусмерти, — ответил Бад. — Неужели же нам еще и руки ей связать?

— Тесса хорошая, доверчивая девочка, — проговорила сестра Ленц. Ее влажные глаза выражали печаль. С подобными случаями она сталкивалась не раз. Конец был один — смерть. Никто не выжил.

Амелии наконец удалось поймать мелькающие у нее перед глазами ручки Тессы. Она подняла глаза на Бада. Он подошел к Тессе сзади.

— Давай, — приказал он.

Амелия придавила ложечкой обложенный язык Тессы. Изо рта девочки шел неприятный гнилостный запах. Бад быстро и осторожно засунул смоченный в нитрате серебра тампон на кончике лопаточки глубоко в горло ребенка.

Тесса стала давиться и отхаркиваться. Амелия поднесла кружку к ее рту, а затем провела влажным прохладным полотенцем по маленькому разгоряченному личику. Тесса обмякла и прижалась к матери.

Бад и Амелия переглянулись.

— Йод? — тихо проговорила Амелия.

Бад вздохнул.

— Прямо сейчас? — спросила она.

— Последний раз делали больше четырех часов назад.

— Тесса, — сказала Амелия, — выпьешь лекарство и получишь мороженое.

— Нет! — Тесса снова заплакала.

Сестра Ленц пипеткой накапала йода в кружку с тепловатой водой. Бад взял кружку, посадил к себе на руки Тессу и отнес девочку к окну. День стоял серый, небо было затянуто облачностью.

— Хочешь, я расскажу тебе сказку о принцессе? — спросил он.

Она крепче обхватила его ручками за шею.

— Я знаю, милая, — сказал он. — Ты боишься. Но принцесса однажды заболела. Король и королева хотели, чтобы она поскорее выздоровела, и поэтому давали ей лекарства. Им не хотелось причинять принцессе боль, потому что она была славная, умная и очень красивая. И они любили ее. Но им приходилось идти на это, чтобы она поскорее поправилась и смогла подняться с постели. Принцесса поняла это и выпила все, что ей дали. Вот какая она была смелая. И потом, в один прекрасный день...

Тесса, уже переставшая плакать, напряженно смотрела на Бада, ожидая продолжения сказки.

— ... принцесса выздоровела. И все жители королевства собрались перед дворцом и ликовали, ибо они знали, что принцесса показала себя молодцом. И знаешь, что было смешнее всего? Все собаки стали маршировать под ее окнами, совсем как солдаты, и отдавали ей честь своим лаем, потому что они знали, что принцесса согласилась принять все лекарства.

Тесса взяла в руки кружку. Она осторожно пригубила, потом выпила залпом. Йод — еще ничего. Другие лекарства, которыми приходилось ее пичкать, были гораздо неприятнее: сульфат хинина, например, горький до жжения в горле. А от аспирина ее тошнило и долго мучили спазмы.

Амелия взяла Тессу у Бада из рук и положила ее в кроватку. Раздела ее и стала обтирать губкой.

Сестра Ленц принесла корсаж, пропитанный яичным желтком. Тесса очень плохо ела, и этот корсаж питал ее через кожу. Девочку снова одели, она съела несколько чайных ложек мороженого и почувствовала себя немного лучше. Ей захотелось, чтобы ее вынули из кроватки и дали поиграть. Игры были строго воспрещены. В этом доктор Марш был неумолим. Амелия и Бад поочередно брали девочку на руки и пели ей. Сестра Ленц принесла три больших чайника, и запах уксуса вновь наполнил комнату. Влага скапливалась на стенах и капала вниз, словно ядовитые слезы.

Наконец Тесса заснула.

Бад и Амелия вернулись в гостиную, а сестра Ленц принесла им кофе и по куску пирога. Бад с жадностью набросился на еду, а Амелия только пригубила свой кофе со сливками.

Откуда-то из-за холмов Беркли, которые были более пологими и более зелеными, чем холмы, окружавшие Лос-Анджелес, донесся удар грома. Амелия и Бад одновременно глянули в сторону детской. Из-за двери до них доносилось только затрудненное дыхание девочки. Гром ударил ближе, молния черкнула по небу, а ветер бросался сорняками и трепал эвкалипт во дворе. Дождь забарабанил в окна.

Бад беспокойно заерзал. Для него, коренного жителя Лос-Анджелеса, летний дождь был непривычен. Этот ливень казался ему зловещим предзнаменованием.

Амелия выглянула в незанавешенное окно. «Будь ты проклят!» — обругала она про себя Бога, в которого не верила. Она была очень утомлена и полна страха за дочь, но даже в таком состоянии быстро поняла, что ругаться на Господа бесполезно. Но и молиться за Тессу она не могла. Как же она может надеяться на снисхождение Бога, которого нет или — если он все-таки есть, — который так беззаботно заставляет мучиться и страдать людей, созданных им же? Она оглянулась на мужа. Он единственный пришел к ней на помощь. Вот кто ночи не спит, ухаживает за Тессой, поет ей, переодевает, кормит и сторожит. Вот на кого ей следует молиться.

«Да, — подумала она. — Я буду молиться на Бада. А если вдруг она на самом деле не его дочь, я даю обет: с этой минуты Тесса принадлежит ему. И ничто не заставит меня взять эти слова обратно».

Дождь ослабел. Смеркалось, когда девочка зашевелилась. Бад достал часы.

— Пора, — сказал он.

— Хлорат?

Вздохнув, он утвердительно кивнул.

— Она нас возненавидит.

— Доктор Марш говорит, что другого способа помешать формированию пленки нет.

— Иногда мне интересно знать, понимает ли он сам, как страшны его рецепты?

— Понимает. Я тоже понимаю, Бад. Но это наша единственная надежда. Если пленка распространится до... если...

Тесса стала вырываться, когда Амелия открыла ей рот. Резиновой трубкой Бад впрыснул хлорат калия девочке глубоко в горло. Маленькое тельце изогнулось с головы до пят. Когда Бад закончил, Тесса обмякла и, слабо давясь, заплакала.

Бад и Амелия молчали. Оба заметили, что за последние несколько часов пленка побелела. Она продолжала расти.

10

Свет занавешенной лампы отбрасывал длинные тени.

Стояла удивительная тишина, которая всегда бывает в предрассветный час. Даже сверчки и лягушки молчали. В такие часы сопротивляемость человеческого организма резко ослабевает, жизненная энергия спадает, и к человеку подкрадывается смерть.

Бад и Амелия смотрели на спящую Тессу. Маленькая грудная клетка ребенка вздымалась. Дыхание было зловонным и затрудненным. Она шевельнулась и стала во сне стягивать с горла компресс. Глазки ее открылись. В них застыл ужас. Амелия подхватила дочь на руки, расстегнула фланелевую кофточку и стала ходить с ней по комнате. Бад пошел на кухню, где благодаря стараниям сестры Ленц на печке всегда стояла кастрюля с кипятком. Он вернулся с чайником и взял ребенка у Амелии.

Вдруг по телу девочки пробежала судорога. Начался приступ. Шея Тессы выгнулась, а глаза закатились так, что виднелись только белки. Она взмахивала ручками, словно сломанными крылышками.

Бад и Амелия быстро переглянулись. Говорить было не о чем: начиналась агония. Именно такой приступ убил в детстве сестру Бада. Пленка в горле Тессы перекрыла трахею.

Амелия бросилась в гостиную, где прилегла отдохнуть сестра Ленц. Она не раздевалась. Амелия тормошила ее.

— Сестра! Сестра!

Сестра тут же вскочила.

— Началось?

— Да! Скорее за доктором Маршем!

Сестра тут же всунула ноги в башмаки, нахлобучила форменный чепец и убежала в предрассветную тьму с такой прытью, которой от этой грузной женщины никто не ждал.

Когда Амелия вернулась в детскую, Бад сидел с Тессой на коленях и делал ей искусственное дыхание. Он также пытался высосать из ее горлышка пленку.

Амелия сняла с лампы полотенце.

— Бад! Она вся синяя!

Малышка задыхалась и рвалась из рук Бада. Бад взглянул на жену.

— Доктор Марш будет здесь в лучшем случае не раньше чем через четверть часа. Бад! О Боже! Через пятнадцать минут она уже умрет!

Он понял смысл ее невысказанного вопроса. Последняя и очень рискованная возможность вырвать человека из лап дифтерии — вскрыть ему трахею. Они смотрели друг на друга. В груди Тессы уже что-то бурно клокотало. Этот звук отделил Бада и Амелию от всего прошлого и будущего. Для них существовала сейчас только данная конкретная минута, в которую необходимо было принять решение. «Моя сестра все равно умерла, — подумал он. — Но по крайней мере есть шанс. Без вскрытия дыхательного горла шансов никаких».

— Мою бритву, живо! — проговорил он ровно.

Амелия бросилась в ванную комнату. Бад отнес Тессу на кухню и положил на чисто выскобленный стол. Ему было трудно удерживать малышку, бьющуюся в конвульсиях. Тесса была похожа сейчас на малька, выброшенного из воды на берег. Она билась с отчаянной силой. Да, этого маленького человека болезнь тоже вырвала из привычной ему стихии: она не могла вобрать в себя свежего воздуха и вот-вот могла захлебнуться в слизи, заполнившей ее легкие.

Амелия подала Баду коробочку с бритвами.

— Вытащи одну, — приказал он. — И подержи лезвие в кипятке.

Она подбежала к печи и подняла крышку с чайника. Оттуда тут же вырвалось облачко пара. Она сунула лезвие в кипяток. Обжигающий пар обволакивал ее руку, которая тут же побагровела, но Амелия, казалось, даже не заметила этого.

— Довольно, — сказал Бад.

Она вытащила лезвие из воды.

Он зажмурился. В отличие от Амелии он верил в Бога. Не в разукрашенного католического Бога из церкви на Плаза, которому поклонялась его мать, а в непритязательного и делового Бога епископальной церкви, которому молился его отец. Но Бад не знал молитв. Поэтому он просто попросил Бога помочь ему сосредоточиться, собраться с силами и знаниями. Губы его сжались, на виске запульсировала жилка. Он открыл глаза и увидел перед собой искаженное ужасом личико Тессы.

Амелия подала ему бритву. Он взялся за рукоятку из слоновой кости и осмотрел вздувшуюся и выгнутую дугой шею Тессы. «Спокойно, — приказал он себе, припоминая те времена, когда он, будучи вакеро, свежевал скотину. Он почувствовал под своими пальцами узкую трубку дыхательного горла ребенка.

— Оттяни ее за подбородок, — приказал он. — Держи ее.

Он опустил лезвие бритвы. Рука его была тверда. Затем, зажав надрез пальцами, он быстро вставил в него кусок темной резиновой трубки.

Доктор Марш не успел как следует одеться. Из-под пиджака, застегнутого только на животе, виднелся край поношенной фланелевой ночной рубашки. Он стоял у кухонного стола и осматривал Тессу. Девочка лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Оцепенение, наступившее после припадка, парализовало ее.

— Вам надо бросить к черту свою нефть, Бад, и заняться хирургической практикой. Я и сам не смог бы сделать эту операцию лучше.

За последние несколько дней Бад и доктор Марш встречались несколько раз. Бад восхищался высоким профессионализмом врача. Но в данном случае этот комплимент не доставил ему удовольствия.

— Значит, с ней все будет хорошо? — спросила Амелия.

— Она жива и дышит, — сказал доктор Марш. — Мы с сестрой Ленц сменим вас. Идите, Бад, выпейте чего-нибудь.

— Мне это не требуется, — ответил Бад. Напряжение потихоньку стало отпускать. В голове появилась какая-то легкость, и в эту минуту Бад был доволен собой.

— Тогда смажьте мазью руку вашей жены. И закройте за собой дверь.

Бад отыскал баночку масла какао и ушел в гостиную. Передав баночку Амелии, он сказал:

— Отвезем ее домой при первой возможности.

Амелия согласно кивнула.

— Все получилось. Она в порядке, — сказал он.

Губы у Амелии были белые. Она ничего не ответила. Она все еще смотрела в темную пустоту смерти. Бад был уверен в том, что только что спас Амелии жизнь. И поэтому сомнения, отражавшиеся на лице Амелии, ее непреходящая тревога раздражали его.

— С ней все будет нормально, — сказал он. — Смажь себе этим руку.

— Я не могу ее открыть, — ответила она, отдавая ему баночку обратно. Она вся дрожала.

Он открутил крышку и положил толстый слой масла на ее ошпаренную руку. Амелия осторожно сжала и разжала пальцы. Только сейчас она впервые почувствовала боль.

— Хватит, Амелия, все кончилось. Тесса... — Он не договорил.

Его живот скрутила сильная судорога. Охнув, он бегом бросился в туалет. Еле успел... У ребенка было очень маленькое горлышко. А у него — никакой медицинской подготовки. «Я мог зарезать ее!» — подумал он.

Дрожа, весь в поту, будучи не в силах остановить неудержимое опорожнение кишечника, он прислонился плечом к стене. На него навалилась нечеловеческая слабость, и он уже не мог сидеть прямо.

11

Спустя шесть месяцев, ясным февральским утром 1895 года, на станции Аркейд собралась большая толпа. Выходы на перрон были украшены красными, белыми и синими лентами. На ветру трепетали флажки. Люди напряженно вглядывались вдаль в ожидании чего-то.

Лос-Анджелес вступил в вечный праздник прогресса и уже привычно радовался этому.

На платформе неровным каре стоял духовой оркестр. На длинных столах на козлах громоздились бокалы и бутылки шампанского. Вдоль платформы в три ряда стояли стулья, почти до самого железнодорожного полотна. В тот день Хендрик пришел на станцию одним из первых. Он сидел в первом ряду, грузный и торжественный, в сюртуке и кожаной шляпе. Его решительное лицо выражало отцовскую гордость всякий раз, когда к нему подходил с поздравлениями кто-нибудь из друзей.

Рядом с ним сидела маленькая девочка. Она передала Хендрику большую игрушечную собаку и робко проговорила:

— Возьми, деда...

— Спасибо, Тесса.

— De nada, — ответил ребенок.

Эту фразу она выучила от Бада, но Хендрик решил, что его внучка умеет говорить по-испански. Он с любовью посмотрел на нее. «Как она похожа на свою бабку, — подумал он. — Какая жалость, что миссис Ван Влит так ее и не увидела. Нынешняя молодежь совершенно не умеет правильно устроить свою жизнь. Не то что наше поколение. Ну да ладно. Но крайней мере они вернулись к Баду. Если бы он еще вернулся в бизнес и угомонился. Если бы он еще образумился...» Хендрик упрямо отказывался замечать, что это его пожелание прямо противоречит его гордости за успехи Бада в «Паловерде ойл».

Тесса сидела очень смирно. Узкий шрам на ее горле был почти незаметен. В отличие от других матерей, одевших своих дочерей в мягкие пастельные тона, Амелия выбрала для Тессы яркий наряд, который был ей очень к лицу. На девочке была малиновая шляпка и такое же пальтишко, которое эффектно подчеркивало ее черные кудряшки и румяные щечки.

Увечной рукой Хендрик рассеянно гладил игрушечного плюшевого пса. Он размышлял сейчас о долгом отсутствии Амелии и Тессы. Ни она, ни Бад так и не объяснили ему причин этого отсутствия. Они вообще на сей счет помалкивали. Поначалу лосанджелесцам было страшно интересно узнать, в чем тут было дело. Но потом, как это обычно бывает, любопытство иссякло и объяснение было найдено самостоятельно: Амелия уехала рожать своего первенца во Францию, в родовой замок.

Бад и Амелия поднялись и пошли встречать нового гостя. По толпе пробежали шепотки. Появился человек, которому принадлежала эта самая железнодорожная станция. Равно как и множество других в этих местах, поросших увядшей горчицей.

— Боже правый! — шепнул Чо Ди Франко своей жене Люсетте. — Да ведь это же Коллис Пи Хантингтон!

Друзья Бада — как старые, так и новые, — его деловые партнеры, его испанская родня, перемешавшаяся с гринго, семья бакалейщика Ван Влита, словом, все до единого повернулись в одну сторону и наблюдали, как хозяин и хозяйка праздника ведут Коллиса П. Хантингтона к его месту в первом ряду.

Жирные щеки Хендрика сотрясались, когда он поднялся навстречу подходившим. Несокрушимая вера голландца в демократию боролась сейчас с раболепным восторгом. Коллис П. Хантингтон! Его старый враг, олицетворение той огромной силы, которая однажды чуть было не уничтожила Хендрика, железнодорожный магнат, более могущественный, чем большинство королей! Хендрик и предположить не мог, что когда-нибудь встретится с этим человеком. И однако же вот он! Гость Бада, дружелюбно беседующий с ним! Когда они подошли к Хендрику и Бад представил отца, Хендрик протянул правую руку.

— Добро пожаловать в Лос-Анджелес, мистер Хантингтон! — проговорил он, отчеканивая слова с заметным более обычного акцентом.

Вдали раздался какой-то звук, и это взбудоражило собравшихся. Послышались крики:

— Идет!

Капельмейстер духового оркестра поднял свой жезл, и музыканты грянули «Она приедет из-за гор».

Все, включая и железнодорожного короля, смотрели на сверкающие на солнце рельсы, убегавшие со станции вдаль. Платформа задрожала, когда в поле зрения появился паровоз. Пальмовые листья и цветущие ветки апельсиновых деревьев украшали машину. На трубе трепетали флажки. На котле было выведено: ПАЛОВЕРДЕ ОЙЛ — 123.

Пассажирских вагонов не было. Бад хотел сначала добиться полной уверенности в том, что поезда могут ходить на нефти. От первых чертежей, основанных на концепции Три-Вэ, пришлось отказаться. Масштабную модель совершенствовали снова и снова. Через три месяца старый ржавый паровоз наконец отвалил со станции в Сан-Бернардино, но, проехав всего несколько миль, остановился. На обратный путь железнодорожники заправили его, как прежде, углем. Бад и его механики провели испытания новых форсунок. И вот наконец удача: плоская насадка, которая впрыскивала нефть по широкой площади.

Весь в цветах, словно движущаяся оранжерея, локомотив наконец остановился на перроне. Машинист приподнял в знак приветствия фуражку, и собравшиеся аплодисментами приветствовали первый паровоз, успешно работавший на нефти.

Бад посадил Тессу себе на плечи, чтобы ей было видно. Она ухватилась ручками за его голову, а пухленькие, в черных чулочках, ножки свободно болтались у него на груди. Вокруг Бада собрались его друзья и принялись наперебой поздравлять. Подошла и сестра Ленц, которая боялась, что ребенок может потерять равновесие.

— Я хочу быть с тобой, пап, — шепнула Тесса Баду на ухо. У нее был очень тихий и слишком низкий для ее возраста голосок. Бад опустил ее и прижал к груди.

— Я тоже хочу быть с тобой, Тесса. Пойдем поздороваемся с машинистом.

Ребенок испуганно посмотрел в сторону все еще дымившего железного бегемота.

— Не... — прошептала она.

— Ты разве не хочешь пойти со мной?

Она прижалась к нему.

— Хочу, — уже громче ответила она.

Прижав малышку к груди, Бад легко взобрался в кабину. Машинист показал девочке рычаги управления. Бад положил ее ручки на один из них и сверху накрыл своей рукой.

— Я веду поезд, — с гордостью в голосе сказала Тесса.

— Разумеется! — ответил Бад.

Глядя на Бада, показывающего дочери кабину огромного локомотива, его друзья и родня, пившие шампанское, улыбались и махали руками. Лицо же Коллиса П. Хантингтона застыло как лед. Он не улыбался. Баду надо было сначала поделиться своей радостью с почетным гостем. Он поступил неблагоразумно. Амелия знала о сделке, заключенной между Бадом и Хантингтоном. Почувствовав неудовольствие старика, она сказала:

— Видите, как мой муж ее любит?

Оглянувшись на молодую женщину, которую он помнил еще очаровательной девчушкой, Хантингтон спросил:

— Вы имеете в виду ребенка?

— У Тессы была дифтерия, — объяснила Амелия. — А потом, как ее следствие, возвратный тиф.

— Это очень печально.

— Ужасно! Мы боялись, что малышка не выживет. Когда она задыхалась, он вскрыл ей трахею и тем самым спас ей жизнь. Не всякий отец наберется мужества, чтобы самостоятельно сделать эту операцию.

— Далеко не всякий!

— Но, боюсь, самые неприятные последствия болезни скрыты от глаз. Раньше наша дочка была очень открытой и бесстрашной. А теперь она застенчива. Бад взял ее в кабину, чтобы она убедилась в том, что там нет ничего страшного. Мы хотим, чтобы она поскорее забыла о том ужасе, который испытала во время болезни.

— Ваш отец, несомненно, сделал бы для вас то же самое, — сказал Хантингтон. Он тепло улыбнулся. Полковник Дин мог бы быть лучшим другом его молодости. Письма Дина могли бы так никогда и не появиться на процессе.

Амелию поразили его слова, но она решила, что просто могущество и власть наделяют человека, кроме прочего, способностью забывать старые обиды.

— Пойдемте, Амелия. Посмотрим, удачно ли ваш сильный и решительный мистер Ван Влит женил свою нефть на моей железной дороге. — И взяв ее за руку, он подвел ее к локомотиву, которым продолжала «управлять» Тесса.

Книга третья

Впоследствии поговаривали, что киношники переселились в Лос-Анджелес, якобы спасаясь от «Эдисон-треста». Но это не так. Киностудии «Байограф», «Селиг», «Калем» и «Эссеней», входившие в трест, тоже переехали. Просто мы перебрались поближе к солнцу. В те времена у нас не было освещения для съемок в интерьере. А в Лос-Анджелесе солнце сияет все четыреста дней в году!

Автобиография Джакопо Римини

Кинематограф. 1917 год

Паловерде стало Гринвудом[25].

На плато, где таинственные предки Бада Ван Влита возносили хвалу богам за землю, полную изобилия, на месте прежней гасиенды стоял теперь один из лучших домов во всей Южной Калифорнии. Его архитектура свидетельствовала, что Бад — несмотря на его подшучивания над предками, которых он называл горе-пастухами, — в душе остался Гарсия. Гринвуд, первый образчик «миссионерского» стиля, выглядел роскошнее Паловерде. Красной черепичной кровле было сто лет. Черепицу привезли из Тампико, что в Мексике. Грубо оштукатуренные, ослепительной белизны внешние стены напоминали прежние, глинобитные. В отличие от Паловерде окна нового дома смотрели наружу. Веранды второго этажа располагались на разных уровнях, с них открывался вид на разбитый внизу сад, плавательный бассейн и теннисные корты среди темных таинственных кипарисов, платанов и буков, в которых гнездились крапивники.

Подобно Паловерде Лос-Анджелес преобразился.

Теперь в его черте проживало более 450 тысяч человек. Городской порт постоянно расширялся. Сюда заходило множество кораблей, в том числе и танкеры «Паловерде ойл», которые через недавно открытый Панамский канал везли грузы в охваченную войной Европу. В Лос-Анджелесе умели развлекаться: здесь было четырнадцать музыкальных клубов, восемь немецких певческих кружков — правда, их вскоре прикрыли — и больше сотни залов, где крутили супермодную новинку — синема. Трамвайная компания «Ред карз», принадлежавшая Генри Хантингтону, была лучшей транспортной сетью в мире на электрической тяге. Бокастые вагоны тащились через сладко пахнущие цитрусовые рощи и обширные бобовые поля, связывая пригороды с монументальными кварталами делового центра. Растущий город неудержимо ширился. Каждому жителю Южной Калифорнии хотелось иметь собственный дом с садом, где он сможет сажать герань и где будут резвиться его дети. Буйно разросшаяся темно-красная бугенвиллея, оплетавшая своими побегами стены домов, украшала даже самую убогую хижину.

Как и всякий райский уголок, Лос-Анджелес жил своей жизнью. Война казалась чем-то отдаленным и нереальным. Бад и Амелия Ван Влит и их единственная дочь Тесса старались изо всех сил помочь родственникам во Франции. Три-Вэ и Юта по-прежнему жили в Бейкерсфилде в меблированных комнатах. У них было три сына призывного возраста. Старший, Чарли Кингдон, уже записался во французский Иностранный Легион. Вражда между братьями продолжалась, поэтому в Гринвуде ничего не знали о семье Три-Вэ.

Тесса выросла в Гринвуде. Иногда, когда порывистый ветер налетал на склоны холмов, ей казалось, что она слышит шепот:

Прежде вся эта земля принадлежала роду Гарсия!..

Этот воображаемый голос не пугал ее, а усиливал ощущение причастности к этим местам.

Она не знала, что здесь обитают и другие голоса и призраки.

Глава пятнадцатая

1

Ранчо уроженца Канзаса и ярого приверженца «сухого» закона мистера Вилкокса находилось примерно в семи милях к западу от Лос-Анджелеса, среди сплошных зарослей тойона — кустарника с красными ягодами, который напоминал канзасцу вечнозеленый падуб. Задолго до появления тут переселенцев с их семьями заросли тойона вырубили, чтобы освободить место под посевы и цитрусовые рощи, но название, которое мистер Вилкокс когда-то дал своему ранчо, осталось — Голливуд[26].

Поначалу Голливуд привлекал только убежденных трезвенников. Здесь действовал строгий «сухой» закон. У отеля «Голливуд» не было даже лицензии на продажу спиртных напитков. Но потом на праведный Голливуд обрушилась беда. В местечко нагрянули нахальные торговцы, безработные комедианты, опустившиеся актеры, меховщики, портные, ковбои, старьевщики и актрисы. В те времена слово «актриса» обычно использовалось для замены более грубого — «проститутка». Эти люди носились взад и вперед по тихим улочкам на своих авто. За ними следовали грузовики, на которых операторы крутили ручки кинокамер. Дико завывая и паля из пистолетов, актеры скакали на лошадях по бурым холмам, нарушая тишину и покой. Они устанавливали свои камеры на трамвайных остановках и топтали герань в садиках местных жителей...

Обитатели Голливуда восстали. Повсюду появились знаки: СОБАКАМ И АКТЕРАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН. В лавках отказывались открывать пришельцам кредит. Их все сторонились.

Но вскоре вновь прибывшие завладели таверной «Блондо» и превратили ее в свою «студию». Это было только начало. Другие «продюсеры» арендовали окрестные сараи и конюшни, а люд помельче довольствовался дешевыми меблирашками. Окраины пока оставались свободными от захвата, поэтому их называли hors de combat[27].

Голливуд стал не просто названием определенной географической точки. Это слово превратилось в синоним кинематографа. Так называли киностудии независимо от того, в какой части Лос-Анджелеса они находились. Там, где студия, — там и Голливуд. Голливудом называли вид бизнеса, столь же соблазнительный, как и лицо греха. И столь же прибыльный. Не прошло десяти лет — наступил 1917-й, — и кинематограф как индустрия вышел на первое место в Южной Калифорнии.

2

В первый вторник мая 1917 года Тесса Ван Влит проехала вдоль ряда пыльных авто у обочины одной из улиц к югу от бульвара Голливуд и остановилась в тени апельсиновых деревьев. Она хотела защитить крышу своего «мерсерз пантасоте» от палящего солнца.

Сунув под мышку толстый конверт из плотной бумаги, она пошла по пыльной немощеной улице. На ней был красный жакет из шелковой чесучи и узкая юбка, открывавшая по меньшей мере четыре дюйма стройных, в черных чулках, ножек, обутых в лакированные туфельки ручной работы. Несмотря на свой высокий рост, Тесса, как и Амелия, была хрупкого телосложения. Но ее овальное лицо и черные волосы напоминали, что она из рода Гарсия. А темно-синие глаза явно достались ей от Ван Влитов.

Она подошла к стоявшему за забором сараю, бывшей конюшне. У ворот стоял мужчина с засученными рукавами рубашки, обнажавшими загорелые докрасна руки.

— Что надо? — спросил он.

— Я Тесса Ван Влит, — тихо сказала девушка.

— Вход воспрещен!

— Но меня ждут. — Ее тихий низкий голос звучал неуверенно. — По крайней мере мне так кажется.

— Так кажется или ждут?

— Я Тесса Ван Влит. — Она постаралась говорить громче. — Разве мистер Римини не предупредил обо мне?

— Ван Влит? — Мужчина глянул в свой журнал. — Ага, вот.

Не утруждая себя извинениями, он отпер ворота.

Войдя в сарай, Тесса огляделась.

Здесь размещалась киностудия. Большая часть кровли сарая была разобрана, вместо нее висели полотняные жалюзи. Несовершенство кинотехники и осветительных приборов затрудняло съемку в павильонах. Слишком много солнца Тоже мешало. Эти полотняные жалюзи решали проблему. Декорации — стену замка, спальню, сад — рисовали на холсте, перед ним ставили настоящую кровать или настоящее дерево. Двое актеров с потными набеленными лицами и в слишком тесных средневековых костюмах волокли куда-то напольные прожекторы. Человек в кепке, надетой задом наперед, прищурившись, смотрел в видоискатель кинокамеры. Пухленькая разодетая актриса гляделась в прибитое к стене сарая зеркало и красила темной помадой губы на набеленном лице.

Тесса улыбнулась. Актеры, декораторы и осветители готовились к съемкам 12-минутной короткометражки по ее сценарию.

Оператор оторвался от камеры и уставился на нее. Тесса торопливо направилась в противоположный конец сарая, где в ряд тянулись закутки-кабинеты, бывшие прежде стойлами. Здесь доски пола были светлее, выбеленные конской мочой. Она постучалась в фанерную дверь.

— Кто там? — раздался из-за двери мужской голос.

— Тесса Ван Влит, мистер Римини.

— Чего надо?

Ей пришлось прокричать свое имя.

— А, Тесса! Заходи!

За кухонным столом, служившим письменным, сидел человек в сапогах до колен и в твидовом пиджаке, еле сходившемся на его выпуклой груди. У него были густые темные волосы, давно не знавшие гребня, и доброе веселое лицо с румянцем во всю щеку. Вид у него был цветущий, словно у преуспевающего мясника. В Нью-Йорке Джейк Ринзберг и был мясником. Фамилия его вполне устраивала, но, занявшись кинематографом, то есть «продажей иллюзий», он стал называть себя Джакопо Римини. Эта фамилия больше подходила для нового бизнеса. Его фильмы — короткометражки в одну и две части — начинались внушительной заставкой: «Римини продакшнз».

Стены-перегородки в кабинете Римини были не выше девяти футов, а устанавливающие декорации мастера вовсю стучали молотками. Шум стоял оглушительный. Римини протянул руку за конвертом Тессы.

— Надо будет доработать, — сказала она сразу. — Я думаю...

— Думать будешь ты, а говорить — я, — произнес он, подмигивая. Глаза у него были белесые, цвета кофе с молоком.

Она протянула конверт. Он перелистал страницы, потом углубился в чтение. Наконец сказал:

— Сцена, когда он помогает ей надеть туфельку, очень хороша. На следующей неделе мне это понадобится, так что переписывай набело.

Он вернул ей черновик сценария. Тесса не спешила взять его.

— Тебя волнует цена? — спросил он.

— Цена? — не поняла девушка.

— В прошлый раз она тебя устроила, так что оставим ту же.

— Мистер Римини...

— Плюс пять долларов, — перебил он ее. — Купишь себе новые бусы.

Тесса расстегнула жакет. На ней было жемчужное ожерелье — подарок родителей к ее двадцать первому дню рождения. Римини не мог даже себе представить, что этот жемчуг настоящий. А между тем ожерелье стоило целое состояние — так крупны и красивы были жемчужины. Имя Тессы ни о чем ему не говорило. Между Лос-Анджелесом и Голливудом существовали взаимоотношения, как между блохами и собаками. Киношники, снимая свои помпезные трагедии и драмы, подобно блохам абсолютно не интересовались местом, где разворачивалось их действие. Лос-Анджелес тоже жил своей жизнью. Бад поручил специальным людям следить, чтобы фамилия Ван Влитов не появлялась в газетах и журналах. Впрочем, сведущие лосанджелесцы знали, что Ван Влит для «Паловерде ойл» все равно что Рокфеллер для «Стандард». Голливудская публика понятия не имела, кто стоит за «Паловерде ойл». Это название значилось на всех здешних бензоколонках.

Римини посмотрел на молодую женщину, стоящую в нерешительности по другую сторону стола. Он думал: «Она пишет вещички, за которые Гриффит[28] и Де Милле[29] платят хорошие денежки. Что, если она вдруг окажется чем-то большим, нежели обычной самонадеянной настырной дамочкой, на которую сейчас смахивает?»

— Еще пять долларов сверху, и ни цента больше. То есть, уже десять долларов. — Он ухмыльнулся.

— Эта вещь стоит не дороже прошлой, — сказала она.

Он удивленно и недоуменно взглянул на нее.

— Так чего же ты хочешь, не пойму?

Тесса сглотнула, на мгновение из-под воротничка ее шелковой, кремового цвета блузки показался чуть заметный бледный шрам.

— Я слышала, что вы собираетесь ставить полнометражную картину, — выпалила она.

Джакопо шумно вздохнул.

— Ты шпионишь за мной? — грубо спросил он. В кинобизнесе «секрет фирмы» был основой основ. Кто быстрее втолкует свою идею прокатчикам, тот быстрее и продаст ее. Римини вправду задумал свой первый полнометражный фильм о Самсоне и Далиле. — От кого ты об этом узнала? — настаивал он.

— От друга, мистер Римини. У меня есть один сюжет... Очень хороший... как мне кажется.

— Если я и буду снимать полнометражный фильм, то найму профессионального сценариста с бродвейским опытом.

Он швырнул ей через стол сценарий, давая понять, что разговор закончен.

Обычно робкая, Тесса иногда, однако, могла проявить присущую Ван Влитам решительность. Она изо всех сил вцепилась в золотой замочек сумочки и не двинулась с места. Стук молотков усилился.

— Ну? — буркнул Римини. — Что за сюжет?

— Один летчик во Франции...

Он поднял руку.

— Можешь не продолжать. Сочиняй свои короткометражки про благородных рыцарей. Публика пока еще на них ходит.

— Но...

— Ставить военные фильмы сейчас — пустая трата денег. Даже начни я снимать военный фильм, я никогда бы его не сделал. — Эта словесная корявость была в устах Римини, как всегда, намеренной. Утешительная шуточка после отказа.

— Мистер Римини, — торопливо начала Тесса. — Где, как не в авиации, как раз и проявляется рыцарское благородство? Вы же знаете: летчиков все считают героями. А когда они сталкиваются в воздушном бою, плоскости их аэропланов сверкают на солнце подобно доспехам. Я хочу провести эту параллель. Как это делают в своих фильмах мистер Гриффит и мистер Де Милле. Исторический эпизод сменяется современным! Участник Третьего крестового похода и мой летчик!

При упоминании имен более удачливых конкурентов круглые глазки Римини подозрительно сощурились.

— Неплохо, — сказал он. — Я поговорю с моим сценаристом.

— Но это же моя идея! — возразила Тесса. — Я разовью ее и дам вам посмотреть.

— Задаром, — уточнил он. — Но посмотреть — посмотрю.

— Спасибо, — ответила она.

— А теперь ступай. У меня солнце уходит. — Он схватил мегафон, выбежал перед ней из кабинета и заорал: — Кончай стучать! Включите эти чертовы лампы! Где Джо? Я покажу этому сукину сыну, как воровать мое рабочее время!

Римини больше не обращал внимания на Тессу. Но, отдавая распоряжения, не переставал думать о разговоре с ней. Военные фильмы не интересовали его. Но вот откуда этой девице стали известны его тайные планы? На его счету в банке «Секьюрити» уже скопилась достаточная сумма, чтобы сделать полнометражную картину. Кто же сказал ей?

3

О полнометражном фильме, задуманном Римини, Тессе сообщила Лайя Бэлл. Девушки договорились встретиться в отеле «Голливуд». Тесса должна была рассказать Лайе о том, как воспринял Римини ее предложение. Тесса ехала по бульвару Голливуд в приподнятом настроении и уже вовсю фантазировала. «Он обещал посмотреть «Летчика», — думала она, последовательно прокручивая в сознании все стадии успеха: от одобрения и покупки мистером Римини ее сценария до готового фильма. Впрочем, слава ее не интересовала. Тессе недоставало честолюбия. Просто нынешняя радость возвращала ее в детство. Она не хотела играть в детские игры, но понимала, что иначе вновь окажется в мире, который так ее тяготил.

Дифтерия сменилась перемежающимися приступами возвратного тифа, которые были для врачей загадкой. Тессе осматривали горло и уши, брали кровь на анализ, но не находили объяснения ее состоянию. Лежа на больничной койке в сумрачной комнате, Тесса придумала свой собственный мир. На ее белом шелковом покрывале расцветали целые королевства, в которых люди жили по канонам великодушия, доброты и благородства.

Ее воспитывали и приобщали к наукам гувернантки и домашние учителя, поэтому она не приобрела макиавеллевских привычек закрытых девичьих пансионов. Не было в ней толстокожести, которая является важной составляющей искусства заводить друзей. Тесса считала, что ей выпало удивительно счастливое детство. С ней были ее фантазии. У нее были ее родители. Глядя в голубые глаза отца, она будто смотрелась в зеркало. Еще совсем крошкой она любила исполнять его малейшие просьбы: подавала ему свернутую в рулон газету или зажигала спичку, когда он хотел закурить сигару.

С годами вспышки тифа стали реже. Но она оставалась дома, под родительским кровом. А с Полом Шоттом обручилась главным образом потому, что ему симпатизировал отец. Этот смышленый крепыш работал клерком в отделе перспективного планирования «Паловерде ойл». Такие нравятся женщинам. Тесса очень старалась полюбить Пола, но так и не смогла, и это усугубило состояние неловкости, в котором она пребывала. Через полгода колебаний она наконец вернула ему обручальный перстень с квадратным бриллиантом. Обиженный ее отказом Пол Шотт разыскал ее и заявил, что, во-первых, она круглая дура, а во-вторых, ему была нужна вовсе не она, а «Паловерде ойл». Все это он произнес язвительным тоном. Она пожалела его за то, что он собирался принести в жертву своему честолюбию жизнь в законном браке с круглой дурой. Но потом ее охватил ужас, презрение к себе. И как это она целые шесть месяцев не решалась отказать человеку, к которому не испытывала любви? И чуть было по собственной воле не стала его женой!

Прежде она никогда не ходила в кино, но тут начала проводить время в темных залах недавно появившихся кинотеатров. «Рождение нации», «Юдифь из Ветилуя», «Муж индианки», «Любовная история в Редвуде», «Жанна д'Арк». Фильмы захватили ее. Однажды она прочитала в «Моушн пикчерз геральд», что продюсерам нужны сюжеты для сценариев. Переход от воображаемых детских фантазий к их изложению на бумаге дался ей легко. И она познакомилась с Джакопо Римини. Друзья ее семьи смотрели на кинобизнес свысока и называли его «ублюдком, родившимся от спаривания карнавала с кинетоскопом»[30]. Но Амелия и Бад были только рады, что Тесса наконец-то начинает оправляться от истории с Полом Шоттом, и всячески поощряли ее сочинительство.

Тесса пересекла трамвайные пути и обогнула вместительный «ред кар», остановившийся, чтобы принять пассажиров. Здесь, на Вайн-стрит, начинался Голливуд. Бульвар был застроен невысокими зданиями, с которыми соседствовали пустовавшие участки земли, кафе, японская лавка, забегаловка в форме сосиски, библиотека, магазин подарков, бакалейная лавка. На пересечении бульвара Голливуд с Хайлендом тоже все уже было застроено. На северо-западном углу перекрестка в тени деревьев расположился отель «Голливуд», перед ним на вкопанном в землю деревянном шесте полоскались на ветру два флага: штата Калифорния и государственный флаг США.

В отеле «Голливуд» проживали продюсеры и режиссеры, приехавшие из Нью-Йорка. Они, словно яркие светлячки, притягивали к себе подающих надежды актеров и актрис. Те, кому не по карману были номера в гостинице, селились неподалеку в дешевых меблированных комнатах и прохаживались перед отелем, «чтобы себя показать». Группа таких молодых красавчиков как раз собралась сейчас в дальнем конце веранды, опоясывающей фасад отеля.

Тесса остановила машину в тени перечного дерева. От группы молодых людей тут же отделилась Лайя Бэлл. Она приветственно помахала Тессе рукой. На первый взгляд Лайя Бэлл казалась настоящей красавицей, сильно походившей на Мэри Пикфорд[31]. Для усиления сходства Лайя Бэлл завила волосы, чтобы они ниспадали на лицо светло-золотистыми локончиками, как у Мэри.

Она крикнула:

— Тесса! — У нее был резкий голос и характерный выговор уроженки Северной Каролины.

Улыбаясь, Тесса взбежала по ступенькам веранды.

Лайя ухватила ее за руку.

— Пойдем! Скорее! Я умираю от любопытства!

Танцы «за чаем» уже начинались. Это было традиционное дневное развлечение в отеле. Двери на веранду были распахнуты, из зала доносилась граммофонная версия «Розы ничейной земли», перемежаемая каким-то металлическим лязгом. Молодежь с веранды уже ушла в зал. Тесса и Лайя опустились в освободившиеся плетеные стулья.

— Я спросила его, — сказала Тесса.

— Не может быть!

Тесса утвердительно кивнула.

— Я подождала, пока он одобрит черновик моего сценария, а потом спросила. А он в ответ поинтересовался, от кого я узнала, что он собирается делать полнометражку...

— Неужели ты ему сказала! — обеспокоенно вскричала Лайя.

— Разумеется, нет. Сначала он разозлился, но, убедившись, что я не шпионка, выслушал меня. Лайя, я думала, у меня духу не хватит!

— А то я не знаю, дорогая! Не удивлюсь, если ты ему сказала, что умираешь от страха!

— Словом, он согласился посмотреть черновик моего сюжета. Это ничего не значит, конечно, но посмотреть он согласился. — Тут Тесса немного погрустнела. — Он сказал, что ему не нравится затея с авиацией, потому что это о войне.

— Военные фильмы — неприбыльное дело, — с видом знатока, вытянув губки, проговорила Лайя. — Тебе надо было сказать, что мистер Ласки и мистер Цукор попросили тебя написать сценарий про авиаторов для них.

— Я об этом не подумала. Мне кажется, его заинтересует, если я напишу в таком ключе, как в тех фильмах, где перемежаются исторические и современные эпизоды. Я сказала ему об этом.

— А, как у Сесиля де Милле! Неплохо. Могу поспорить, что он снимет этот фильм! Помнишь, девочка с фермы в твоем сюжете... Тебе не кажется, что она миниатюрная блондиночка?

— Кажется.

— Это хорошо.

— Но там мало сцен с ее участием, — сказала Тесса.

— Когда я стану звездой, ты будешь писать для меня сценарии. Я настаиваю на этом!

Они рассмеялись. Но в этой шутке прозвучала их обоюдная надежда. Глаза у Тессы горели, а головка Лайи покачивалась в такт музыке. Из-под нежных светлых локончиков выглядывали ее зеленые сережки.

Лайя Бэлл, урожденная Ли Белинда Слопер, была дочерью почтового клерка. У нее было мальчишеское тело, плоская грудь, отсутствовали пышные бедра, а голова была чуть великовата для такой миниатюрной фигурки. У нее были тонкие черты лица и широко расставленные большие серые глаза. За этой милой девичьей внешностью скрывалась одержимая честолюбием натура. Все ее немудреные помыслы сводились к желанию стать кинозвездой. Чтобы получить роль в короткометражной комедии Джакопо Римини, она занималась с ним любовью, сидя у него на коленях в пропахшем конюшней кабинете. Позже Римини, как и другие режиссеры до него, обнаружил, что Лайя Бэлл некиногенична. На черно-белом экране ее серые глаза становились бесцветными, а мимика ее лица — надувание губок, стрелянье глазками, улыбочки — делала ее похожей на клюющего цыпленка. Римини больше не приглашал ее сниматься. Но вообще-то ему нравилась ее любительская игра. Поэтому он и намекнул ей как-то о полнометражной картине. Лайя тут же, без всякой корысти, рассказала об этом Тессе. Она сообщила эту новость просто так, чтобы посплетничать. В ней жило только ее честолюбие, в остальном же она была вялой и праздной.

Тесса и Лайя всегда встречались в отеле «Голливуд». Тесса сидела за рулем «мерсера», ее стройные ноги обтягивали чулки из настоящего шелка. Поэтому Лайя заключила, что ее подруга из обеспеченной семьи, но насколько она богата, и не догадывалась. Да если бы и знала, это ничего не изменило бы. Лайя завидовала только деньгам, которые сопутствуют кинославе.

В зале сменили пластинку.

— Тесса! — воскликнула Лайя. — Посмотри-ка вон туда. Это что, Билли Битцер?!

Тесса увидела невысокого человека, входившего в вестибюль.

— А кто это?

— Билли Битцер работает оператором у Гриффита. — Лайя вскочила и поправила прическу. — Посмотрим, сумею ли я привлечь его внимание. — Она подмигнула и убежала в вестибюль, мелко семеня ногами.

Тесса откинулась на спинку плетеного стула и задумалась о «Летчике». Она сама не знала, почему ей хочется написать об этом, но ее желание было искренним. Она понятия не имела об авиации и войне, но два лета подряд — в 1912 и 1913 годах — провела во Франции у бабушки. Летчик представлялся ей асом, высоким французом с блестящими черными волосами и глубоко посаженными темными глазами.

— Мы знакомы? — обратился к ней высокий молодой человек с блестящими черными волосами и глубоко посаженными темными глазами.

4

Их разделяли три пустых плетеных стула.

На нем были поношенные фланелевые брюки. Левую ногу он вытянул перед собой и положил на соседний стул. Но в его позе не чувствовалось расслабленности. Он был напряжен, и это тревожило. Но в его возрасте это напряжение было даже привлекательным. Кожа туго обтягивала его лицо, бледное, как у выздоравливающего больного. Он смотрел на нее, удивленно приподняв черные брови.

Она покраснела, осознав, что все это время не отрывала от него глаз, воображая летчика, героя ее будущего сценария.

— Я... Не думаю, что мы знакомы...

— Вы так на меня смотрели, что я подумал: мы с вами старые друзья, — сказал он и улыбнулся, как ей показалось, насмешливо.

— Я уставилась на вас, простите... Это было неприлично...

— Кто сказал, что неприлично? — возразил он. — Ваш взгляд я расценил как приглашение.

Он взялся обеими руками за свою левую ногу и опустил ее со стула. Затем поднялся и, хромая, подошел к ней. Он сел на место, где прежде сидела Лайя, с какой-то сердитой осторожностью.

— Вы похожи... — Тесса умолкла, но потом закончила: — На одного человека, чей образ я рисую в своем сознании.

— Ага, вы писательница. А эта миниатюрная блондинка — актриса.

— Откуда вы знаете?

— Во мне цыганская кровь. — И снова насмешливая улыбка на красивом лице. — А еще я немного подслушал.

— О!

— У вас голубые глаза и черные волосы. Жаль, фильмы сейчас черно-белые: вы тоже могли бы стать киноактрисой.

Тесса понимала, что он ее поддразнивает, но не могла ответить ему тем же.

— Я недостаточно хорошенькая для актрисы, — тихим от смущения голосом ответила она. — И еще слишком высокая.

Взгляд его скользнул по ее узкой юбке и стройным ногам.

— А вы снимайтесь, стоя на коленях.

Музыка в зале прервалась, и пока меняли иглу и крутили ручку граммофона, оттуда доносился оживленный разговор.

— Я так не умею, — пробормотала Тесса.

Он массировал свою левую ногу. Поднял на нее глаза.

— Что?

— Просто мне не удалось парировать ваше остроумное замечание, — объяснила она.

— Не такое уж оно остроумное.

Он по-прежнему растирал свою ногу. Она подумала о его хромоте. Было видно, что это не только причиняет ему боль, но и вызывает раздражение. Травма, должно быть, недавняя. Поэтому он такой бледный? Интересно, как это случилось?

— Ну и как, удалось продать что-нибудь из ваших сюжетов? — спросил он.

— Два. Для короткометражных фильмов. Один уже снят, другой в работе.

— О чем они?

— О Ричарде Львиное Сердце... А в первом речь идет в основном о Саладине.

— А кого вы увидели во мне? Крестоносца или варвара?

— В вас?.. Никого. То есть нет...

— Почему вы постоянно поправляете себя? Вы что, такая нервная?

С близкими — в семье, с прислугой — Тесса держалась уверенней. Но, общаясь с незнакомыми людьми, становилась нерешительной, легко смущалась. А этот молодой человек с его тонкой саркастической улыбкой был к тому же слишком красив. Именно он вызывал в ней неловкость. Краска прихлынула к ее лицу, и с преувеличенной живостью она воскликнула:

— Вы летчик!

Он рассмеялся, потом закашлялся. Кашель был неприятным. Она еще больше покраснела.

— Значит, — сказал он, — вы тоже цыганка?

— Что?

— Я и вправду летал.

Не вставая, она вся подалась к нему.

— А на что это похоже? Наверно, дух захватывает? У вас не было чувства, точно вы парите над землей, как птица? А когда делали петлю, наверно, вам становилось дурно?.. Ну, как морская болезнь? А что позволяет аэроплану набирать высоту и снижаться? Держать высоту? Я в этом совершенно не разбираюсь! Где вы учились...

— Довольно!

— Прошу вас, мне нужно знать! Этот сценарий для меня очень важен! А я ничего не знаю...

— Тогда какого черта беретесь писать об авиации?! — рявкнул он уже без тени шутки. Лицо его словно окаменело.

Она вжалась в стул. Через открытые двери до них доносился скрип заезженной пластинки. Через каждые два слова раздавался какой-то щелчок.

Какая длинная дорога

ведет в обитель моих грез,

где поют соловьи...

«Ну, конечно, — подумала Тесса. — Вот откуда хромота!»

Руки у нее затряслись, и она зажала их коленями.

— Простите, — проговорила она. — Простите...

Свет луны...

Щелчок.

— В «Юниверсал» требуются статисты, — раздался высокий голосок Лайи. Подойдя, она положила руку на спинку стула, на котором сидела Тесса.

— Так кто это был? — спросил смуглый молодой человек. — Все-таки Билли Битцер?

— А, мистер Незнакомец, здравствуйте! — протянула Лайя, улыбнувшись и чуть наклонив набок голову. — А вы молодец, что заметили между ними сходство. Но это оказался не он. — Тут она снова обернулась к Тессе и страстно взмолилась: — Тесса, если я за час доберусь до «Юниверсал», то получу эту работу! Им нужен костюмированный статист! — У Лайи было три вечерних платья с блестками и накидка из белого кролика, так что она считалась «костюмированной». — Удружи, а?

— Конечно, — согласилась Тесса, поднимаясь со стула. Вдруг она ни с того ни с сего сказала смуглому молодому человеку: — Я буду здесь завтра.

Он тоже поднялся, перенеся всю тяжесть тела на правую ногу. Вежливо кивнул, но ничего не ответил.

Девушки пошли к месту стоянки «мерсера». Лайя спросила:

— Кто-то из этих?

Под «этими» подразумевалась киношная публика.

— Нет.

— А тогда откуда он знает Билли Битцера?

— Он просто подслушал наш разговор.

— Ну и что, дорогая? Ведь это не преступление. Мужчины всегда подслушивают, о чем говорят девчонки. — Лайя помолчала, о чем-то задумавшись. — В нем что-то есть, правда? Какой-то магнетизм. Смуглый, как Фэрбенкс[32].

Тесса, наклонившись, крутила ручку, чтобы завести машину. При этом она бросила взгляд на длинную тенистую веранду. Молодого человека там уже не было.

— Я даже не знаю, как его зовут. — Ее вздох заглушил шум заработавшего мотора. — И кто меня за язык тянул говорить, что я буду здесь завтра?

— Завтра, — проговорила Лайя. — Будем молиться Богу за то, чтобы завтра продолжались съемки.

— Он не придет, — сказала Тесса. — И я тоже.

5

На другой день около двух часов пополудни Тесса остановила машину напротив отеля «Голливуд». Ее руки в лайковых водительских перчатках вцепились в руль, обмякли, снова напряглись. Она сидела, настороженно выпрямившись, и наблюдала за женщиной с маленькой девочкой, которые вышли из банка на другой стороне улицы.

— Привет! — вдруг раздался его голос.

Вздрогнув, она обернулась. На нем были те же поношенные фланелевые брюки и джемпер.

— Здравствуйте, — сказала она, с удивлением почувствовав, как сильно забилось ее сердце.

Он оперся об опушенное вниз стекло машины.

— Дурацкий у меня характер, — сказал он. — Я сейчас все объясню, и вы поймете. Мать пыталась розгами выбить из меня дурь. Но ее рука оказалась недостаточно сильной. Следовательно, это она должна была бы извиняться перед вами. Но она живет в Бейкерсфилде, поэтому за нее придется извиниться мне. Прошу прощения, — с улыбкой проговорил он. — Не от моего имени, а от имени моей матери.

— Вы меня тоже простите, — сказала она. — Не нужно было приставать к вам с глупыми вопросами.

— Ваша подружка-блондинка сегодня здесь не появлялась, насколько я смог заметить.

— Она на студии «Юниверсал», там снимается бальная сцена. — Тесса прерывисто вздохнула. — Я приехала, потому что обещала вам.

Он похлопал по капоту «мерсера».

— А я вам еще кое-что скажу о себе. Я родился в Лос-Анджелесе, но родители увезли меня отсюда очень рано. Вот, приехал. Я здесь уже три дня, а кроме этого отеля, так ничего и не видел. Я блудный сын, которому требуется гид для того, чтобы показать родные места.

— Я могу отвезти вас на страусиную ферму. А хотите — поедем на побережье?

— Ваши ответы стали заметно разнообразнее по сравнению со вчерашними. Предлагаете сразу два варианта. Но страусы мне отвратительны. Эта птица не умеет летать. А вот на пляж поеду с удовольствием.

Он, прихрамывая, обошел машину. Садясь рядом с ней и неловко поджав больную ногу, он поморщился.

Тесса развернулась и объехала трамвайную остановку. Он оглянулся на отель.

— Вы нездешняя, — сказал он. — Я только три дня в городе, но уже разбираюсь в той породе людей, что называют себя лосанджелесцами. Лосанджелесец родился с привычкой постоянно быть начеку, чтобы не пропустить, когда ему подставят подножку. Общаясь с другими, он либо говорит громко, либо шепчет. Сила голоса зависит от важности собеседника. Но у вас за плечами совсем иной багаж. Это я понял еще до того, как вчера подслушал ваш разговор.

— Какой?

— Багаж скромной невинности, — ответил он.

— Вы хотели сказать: глупости. Не надо было мне приставать к вам с расспросами о полетах.

— Черт возьми, по-моему, мы с вами решили больше не касаться этой темы! Если вы надумали выяснить для себя этот вопрос, то неудачно выбрали собеседника! — зло бросил он.

К ужасу Тессы, она начала всхлипывать. Слезы текли сами собой, против ее желания.

— Остановите машину, — спокойно проговорил он.

Она повернула вправо на Хайленд, затем, сделав еще один поворот, остановилась в одном квартале к югу от бульвара Голливуд. Недавно проложенные здесь трамвайные пути привели к созданию нового района, который пока сплошь состоял из нераспроданных земельных участков. Слезы у Тессы пропали так же неожиданно, как и появились. Отвернувшись от молодого человека, она промокала лицо платком.

— Вам лучше? — спросил он.

Глядя на пустующие земельные участки, она кивнула.

— Вижу, что нет, — заметил он. — Давайте, я буду говорить до тех пор, пока вы снова не будете в состоянии вести машину.

Она шмыгнула носом.

— Ничего, все прошло, — сказала она.

— Разве вам не интересно услышать мой рассказ о себе? — спросил он. — Я открою вам всю свою душу. — Он откинул рукой волосы с бледного лба, изборожденного глубокими морщинами. Выражение его лица изменилось. — Я ушел из дома в шестнадцать лет. Шатался вблизи аэродромов. Был воздушным акробатом, выполнял разные трюки. А на жизнь зарабатывал, строя аэропланы. Можно сказать, авиация — вся моя жизнь. Была! — Он откинулся на спинку сиденья и стал легонько растирать левую ногу. — В полете трос на распорке звенит... В этом мне всегда чудилась какая-то музыка. В небе к тебе приходит чувство невероятной свободы. Ощущение счастья. Бывало, выключу двигатель и парю между небом и землей. Там, наверху, ты властелин мира. Тебе принадлежит все: деревья, кусты, трава, дома, океан... Люди приветствуют тебя, потому что знают — ты господин, повелитель. Радость настолько сильная, что понимаешь, для чего появился на этот свет. — Он на мгновение замолчал. — Вообще этим ведь далеко не всякий похвастается, верно? Словом, как вы уже, наверно, заметили, я любил летать. Я любил летать даже промозглым холодным утром. Эта любовь сильнее всех прочих человеческих ощущений. По мере того как взбираешься ввысь, воздух становится все холоднее. Руки и ноги коченеют, натяни ты хоть несколько свитеров под летный комбинезон.

Тесса повернулась, чтобы взглянуть на его лицо. Усмешка исчезла с его губ.

— В девятьсот четырнадцатом я уехал в Европу и вступил во французский Иностранный Легион. Вовсе не потому, что я обожаю французов. Просто хотелось летать. У нас было несколько скоростных «ньюпоров». «Ньюпор» — машина очень популярная. Мне сказали, что я чересчур долговяз для летчика, но я всем им утер носы, показав, на что способен. И начались боевые вылеты. — Он сделал такой жест, будто строчил из пулемета. — Мне удалось уговорить старика Вандербильта раскошелиться, и после этого мы стали называться эскадрильей «Лафайет». Боевые вылеты, как оказалось, совсем другое дело. Я так и не смог свыкнуться с мыслью, что приходится стрелять в какого-то пацана только потому, что он летит на «фоккере». Но там было так: кто кого. При опасности чувства обостряются. Когда, например, нужно поменять ленту у пулемета, надо привстать и зажать между ног руль высоты. В эти мгновения ты становишься великолепной мишенью. Ребята говорили, что у меня вообще отсутствует чувство страха. Но на самом деле оно у меня было, просто я его не показывал. Я любил летать. — Он глубоко вздохнул.

Мимо простучала копытами лошадь, впряженная в коляску. Они смотрели ей вслед, пока она не свернула на бульвар Голливуд. Потом он продолжал:

— Но все хорошее скоро кончается. На войне это происходит еще быстрее. Меня сбили. Казалось, мой горящий аэроплан падает целую вечность. В нос бил запах паленого мяса — горела моя нога. Говорили, что я чудом выжил. Хорошо чудо! Сам я не особенно рад тому, что остался в живых. Потому что теперь я боюсь. Боюсь вернуться туда! — Он поднял палец вверх.

— Ничего, это пройдет.

— Нет, — сказал он. — Если из моего рассказа вы заключили, что я герой, то это ошибка. Раньше я любил летать, а теперь мысль об этом вселяет в меня ужас.

— И сколько времени это продолжается?

— Уже три месяца, но дело не в этом. Когда в небе слышен шум мотора, я даже головы не поднимаю. Меня всего начинает трясти, и я еле сдерживаюсь, чтобы не завопить от страха. Я — впавший в отчаяние католик... Впрочем, не настолько, чтобы решиться на самоубийство. Пока. Может, позже...

— Нет, — она покачала головой.

— Почему? Я бы так сказал: пусть тело соединится с духом. А что касается геенны огненной — если такая вообще существует, — то там я уже побывал.

Она коснулась рукой его руки.

— Раньше я никому об этом не рассказывал, — хрипло произнес он, но руки не отдернул. — Так что сделайте одолжение: больше не говорите со мной об этом.

— Не буду.

— Она называла вас Тессой. Теперь, когда мы познакомились поближе, вам не кажется, что пора уже назвать свою фамилию?

— Ван Влит, — сказала она.

На его лице отразилось изумление.

— Когда я вам говорил об этом? — спросил он недоуменно.

— А как вас зовут?

— Вы только что сами сказали — Ван Влит.

Они уставились друг на друга. А потом оба одновременно рассмеялись.

— Черт возьми! Нашел девушку, перед которой можно излить душу! Это же надо! Среди всех девушек города наткнуться на свою двоюродную сестрицу! — Он поднес руку в перчатке к щеке, потом убрал.

— А как тебя зовут?

— Кингдон. И тоже Ван Влит. — Он хохотнул, откинулся на закрытую дверцу машины и устремил на нее внимательный взгляд. — А где же твои рога и копыта?

— Значит, тебе вдолбили, что у нас рога и копыта?

— Мать постоянно твердила об этом. А какого мнения о нас твои родители?

— Не знаю.

— Что, ничего о нас не говорили?

— Я вообще не знала бы о том, что у меня есть братья, если бы не дедушка Хендрик...

— А, тот толстый старик с голландским акцентом?

Она, улыбнувшись, кивнула.

— У него на руке не хватало трех пальцев, — сказал Кингдон. — Я от его клешни оторваться не мог. Она действовала на меня завораживающе. И пугала.

— Когда я была маленькая, я думала, что эта рука у него от слона.

— Она и вправду походила на бивень, — проговорил Кингдон. — Он приехал к нам сразу после того, как на свет появился мой самый младший брат, Ле Рой. Оделил меня мятными конфетами и сказал, что Господь осенил благодатью Лос-Анджелес и это его любимое место на земле.

— Дедушка Хендрик обожал Лос-Анджелес, — сказала она. — Он жил вместе с нами, пока...

— Он умер? Когда?

— В год, когда началась война. В четырнадцатом. — Она помолчала. — Он говорил мне, что я похожа на своего двоюродного брата...

— Значит, на меня, потому что Том и Ле Рой — белобрысые фламандцы.

— Мы, и верно, немного похожи, — робко заметила она. — Ваш отец Три-Вэ?

— Да, обнищавший младший брат.

— Я спрашивала дедушку, что за брат у меня? А он говорил, что это вопрос не к нему. Я была счастлива узнать, что у меня есть брат. Когда ты единственный ребенок в семье, чувствуешь себя одиноко. Мне хотелось поскорее познакомиться с моим братом. Тогда мне было... э-э... года четыре. Я тут же побежала к родителям. Когда я забросала их вопросами, папа встал и ушел в спальню. Мама посадила меня к себе на колени и сказала, что я уже большая и пришло время узнать: у меня есть дядя и тетя, а также двоюродные братья. Но предупредила, чтобы я о них больше не говорила. Особенно при папе. Папа не ладил со своим братом и при этом сильно страдал. Я представляла себе эдакого злого великана, который молотит папу кулачищами.

— Мой отец, — начал Кингдон, — никогда в жизни никого не бил. Придуманный тобой образ больше смахивает на меня, если уж на то пошло. В детстве я был настоящий сорвиголова. Или взять, к примеру, мать. Иногда она бывает форменной сукой!

Тесса почувствовала, как краска прилила к ее лицу. До сих пор никто при ней так не отзывался о своих родителях.

— Мне в это тоже было трудно поверить, — сказала она. — Мой папа сильный. Он играет в поло, ходит на охоту. В детстве он вообще казался мне бессмертным и непобедимым. — Помолчав, она продолжала: — В сущности, я пронесла это отношение к нему через всю свою жизнь. Я преклоняюсь перед отцом.

— Ну ладно, дома ты молчала. Но ведь Ван Влиты известная в городе фамилия. Наверно, ходили разные слухи. Тебе в школе никто не намекал на существование нашего родового клана?

— А я не посещала школу.

— Неудивительно. Зачем ходить в школу богатой наследнице всего Запада?

— Я много болела. — Она дотронулась до почти невидимого шрама на шее. — Кингдон, я могу себе представить, каково тебе было лежать в больнице...

— Поскольку ты упорно возвращаешься к этой теме, — произнес он, понизив голос и так едко, словно хотел ее обидеть, — я скажу, что больница — идеальное место для того, чтобы у человека ампутировали его... жизнь!

Она и не думала отводить взгляд. Его ядовитый сарказм не подействовал. Она понимала его. Но в этом было нечто большее, чем просто понимание. Известие, что перед ней двоюродный брат, изменило ее отношение к Кингдону. Она сразу же включила его в тесный круг близких ей людей. В ее круг. Поэтому за последние несколько минут она вся раскрылась ему навстречу и полностью доверилась.

Мимо прокатил «форд». Кингдон, пошарив в кармане джемпера, вытащил пачку сигарет, раскрыл и предложил ей.

— Я не курю, — сказала она.

— А мне можно?

Она кивнула.

— Ты умеешь утешать, сестричка Тесса, — сказал он, затягиваясь и выпуская колечко дыма. — Так ты покажешь мне побережье Тихого океана? Мой отец уверял меня, что большинство пляжей Южной Калифорнии когда-то принадлежали нашим предкам.

— Они были скотоводами. И действительно владели узкой песчаной косой, абсолютно бесполезной, так как она была оторвана от остального ранчо. Это мне рассказал отец.

Тесса улыбнулась. Он улыбнулся ей в ответ и вышел из машины, чтобы ручкой завести мотор.

6

Уже почти стемнело, когда она высадила его за квартал к югу от отеля «Голливуд». Здесь он снимал комнату в одном из доходных домов, окружавших так называемый «дворик» — широкое пространство, поросшее бугенвиллеей, гибискусом и страстоцветом. Как раз в сумерки они раскрывают свои большие красивые цветы.

Нос и лоб Кингдона порозовели от солнца. Днем они побывали в Венеции — на местном курорте, названном так в честь знаменитого европейского города. Они гуляли среди увеселительных заведений с куполообразными крышами в виде минаретов. Она подстраивалась под его прихрамывание, когда они не спеша переходили по арочным мостикам через многочисленные обмелевшие каналы со стоячей морской водой. Во время прогулки он ей рассказывал о знаменитых летчиках-асах: о французах Нангессере и Гинемере, о немцах Бальке и Рихтгофене. Иногда она садилась на корточки, надевала маленькие, в проволочной оправе очки и что-то записывала в свой блокнот. В такие минуты он отдыхал от ходьбы, убеждая себя, что она остановилась вовсе не из-за его увечной ноги, а для того, чтобы записать полезные для нее сведения. Он старался также убедить самого себя, что рассказывает ей все это, чтобы ей было легче написать сценарий, а вовсе не для того, чтобы дать выход собственному отчаянию.

Окна в квартире 2б миссис Коди, где он снимал комнату, были темные. Пожилая вдова и ее дочь уже поужинали. Он не стал звонить, а открыл дверь своим ключом и прошел через заставленную разной мебелью гостиную в маленькую спаленку. Чтобы включить свет, нужно было потянуть за веревку. Под потолком болталась голая лампочка. Но он не стал зажигать света. В сумрачной комнате только один предмет указывал на то, что здесь живет Кингдон: коробка из-под сигар на комоде. Он открыл ее и заглянул внутрь. Губы его скривились. В коробке лежали его награды: горстка ленточек и металла. Капитан Кингдон Ван Влит сбил одиннадцать немецких аэропланов и был отмечен почти всеми французскими боевыми наградами. Каждая из этих наград напоминала ему о предсмертной агонии немца и о его собственной беде. Он разозлился и захлопнул коробку. «Какого черта я их храню?!»

Он не мог себе этого четко объяснить, но полагал, что награды еще связывают его тесными узами с погибшими летчиками эскадрильи «Лафайет». «Я один из них», — подумал он.

Он сел на узкую кровать, пружины скрипели. Чтобы устроить поудобнее левую ногу, ему пришлось поднять ее обеими руками. Боль прошла через все его тело и исказила загоревшее за день лицо. Положив под колено подушку, он откинулся на спину, охватив руками затылок, и стал смотреть на пурпурный закат.

«Тесса, — думал он. — Тесса! Завтра утром, в половине одиннадцатого, она будет здесь. Я рад, что она моя сестра».

Мысль была какая-то расплывчатая, незавершенная. В ее обществе он не будет мучиться из-за того, что не испытывает желания. Он был католиком. Впавшим в отчаяние, как он всем говорил. Наказания, которым его подвергала Юта, укоренили в нем чувство вины, и поэтому, погружаясь в отчаяние, он чувствовал себя как в ловушке. Религия держала его, словно капкан. Тело Тессы, его двоюродной сестры, было табу. Поэтому хорошо, что он ее не хочет. Но его уже начинало пугать это состояние. За последние четыре месяца его не влекло ни к одной женщине. С тех самых пор, как его сбили, когда он стремительно падал на землю на охваченных пламенем полотняных крыльях аэроплана и с горящей левой ногой... Он не хотел ни одной женщины. Сексуальный голод, не отпускавший его с тех пор, как он едва достиг половой зрелости, вдруг исчез.

«Так что, мама, об этом можешь больше не беспокоиться».

Он не видел родителей и братьев вот уже восемь лет. Писал домой редко. Две недели назад он покинул военный госпиталь в Мэриленде, и у него возникла смутная мысль о возвращении в Бейкерсфилд. Но вместо этого он оказался в Лос-Анджелесе. Почему? «А какая разница, где я нахожусь?» По ночам он ворочался с боку на бок. Днем ходил как лунатик. Без неба его душа была мертва и темна, и он впал в отчаяние.

Он достал сигареты. Миссис Коди запрещала курить в доме. Она была домовладелицей и католичкой, как его мать. Он прикурил.

«Здесь, — подумал он, — лежит великий летчик-ас и великий любовник».

Он выпустил струю дыма. «Интересно, все ли мне сказали врачи? Может, о какой-то травме они умолчали по небрежности?»

«Капитан Ван Влит, ваша нога более или менее заживет. Но, к сожалению, должны сообщить вам о травме э-э... интимного характера. Вы стали законченным евнухом».

У него стал дергаться глаз. «Нет, я слишком нервный для законченного евнуха, — подумал он. — Но когда доходит до дела, я евнух. И даже к лучшему, что брюнетка с красивой крепкой грудью оказалась моей двоюродной сестрой. Кроме того, она, эта девственница, еще и наследница «Паловерде ойл». Как в музее: смотреть можно, а трогать нельзя».

Интересно, она и вправду еще девственница? Это, конечно, чисто абстрактное любопытство. Я не знаю. Да уж! Если я не могу отличить девушку от женщины за тридцать шагов, значит, я и впрямь стал евнухом! Воистину. Тесса... Нет, не хочу так думать о ней.

Дым от сигареты лез в глаза. Он прищурился. Солнце окончательно зашло, озарив землю последними багряными отблесками. Красное небо на закате, чистое небо на заре. Завтра будет ясно. Хорошая летная погода.

«Впрочем, мне-то все равно. По мне, так пусть завтра хоть дождь из лягушек хлынет. О Господи, почему ты не дал мне умереть тогда?! В родном небе?!»

Он погасил окурок об пол. Стиснув зубы от боли, перевернулся и уткнулся лицом в матрас, словно хотел задохнуться.

7

Конечно, не одна Юта несла ответственность за то, что Кингдон был такой противоречивой натурой. Не будь ее, он вполне мог бы скатиться на путь греха, ибо, как многие люди, выросшие в лоне церкви, стремился достичь абсолютного совершенства. Но чувство своей никчемности вложила в него именно Юта.

Чарли Кингдон рос буйным и энергичным мальчишкой. Его глубоко посаженные почти черные глаза часто злорадно поблескивали. В приходской школе Бейкерсфилда он выделялся из общей массы учеников склонностью ко всякого рода выходкам. На игровой площадке он забирался на вязы и прыгал с высоких веток. При этом дважды ломал себе что-нибудь. Он бегал всегда сломя голову, а смеялся безудержно. Благодаря буйству характера заработал высокий авторитет у одноклассников. К удивлению самих же сестер-монашек, преподававших в школе, они подчас не могли без улыбки смотреть на проделки этого трудновоспитуемого ученика. Добрые женщины называли его сорванцом. Но каждая из них видела очевидное стремление Чарли Ван Влита к самосовершенствованию и служению Богу. А недостатки лишь подчеркивали широту его души, а ведь широта души не что иное, как предпосылка святости.

Вера Юты была немыслима без карающего начала. Наблюдая за хулиганским поведением старшего сына, она полагала, что это Божье возмездие ей, матери. Чарли Кингдон был зачат во грехе, думала она. Каждый раз, когда Чарли Кингдон забирался к ней на полные колени и зарывался лицом в ее грудь, ей хотелось приласкать его, прижать к себе. Но всегда в ту же секунду ей приходила в голову мысль, что он уже и так в немилости у Бога за ее грех. «Я не вправе потакать ему», — думала она и говорила вслух:

— Слезай, Чарли Кингдон. Ты слишком тяжелый, чтобы ползать по мне.

Однажды в июле Юта на заднем дворе собирала фрукты для пирога на ужин. Вдруг она услышала детское хихиканье, доносившееся из тени за пустующей конюшней. Смех был тихий, но явно возбужденный. Дурное предчувствие охватило Юту, холодный пот выступил у нее на спине. Прижимая к себе собранные в передник спелые сливы, она направилась за конюшню. Тучная Юта шагала тяжело и шумно, но дети были так увлечены чем-то, что не услышали ее приближения.

— Чарли Кингдон, что ты там делаешь? — позвала она, заворачивая за угол конюшни. Тут она в ужасе открыла рот и замерла на месте. Сливы посыпались из передника на землю.

За конюшней ее сын и какая-то маленькая девочка, сняв с себя штанишки, рассматривали друг друга. Извечная детская сексуальная игра: «Ты мне покажи свое, а я тебе свое». Юту обуял ужас. Случилось то, чего она всегда так боялась: ее собственное вожделение передалось сыну и теперь проявилось! Вскрикнув, она бросилась вперед. Она так и не узнала девочку, которая в страхе убежала, на ходу натягивая штанишки. Юта нависла над Чарли Кингдоном. Не глядя на разъяренную мать, он застегивал ширинку.

Юта схватила его за худую ручонку и потащила через двор, а потом по ступенькам заднего крыльца в кухню. Печь была жарко натоплена, готовая принять пирожки к ужину. Юта прижала руку сына к горячему чугуну.

— Вот что бывает, когда грешишь! — кричала она. — Вечный огонь! В нем тебе и место!

Он долго молча терпел боль. Материнский приговор сносил с мальчишеской отвагой. Он заслужил эту боль. Но когда стало уже совсем невтерпеж, разрыдался. Юта, тоже всхлипывая, прижала его к своей груди.

После этого на Кингдона снизошло раскаяние, растянувшееся на годы. Он до сих пор каялся, ибо, по его мнению, с возрастом все глубже и глубже погружался в пучину греха. Греховная тьма словно пригвоздила его к земле, сделала пресмыкающимся. И тогда его героями стали люди, которым на крылатых велосипедах удавалось на несколько минут оторваться от поверхности земли. С годами грезы об авиации превратились в неодолимую юношескую страсть. Он уехал из Бейкерсфилда в шестнадцать лет. С тех пор он ни разу не был в церкви. Ощущение того, что он чего-то да стоит в этой жизни, отныне являлось к нему лишь тогда, когда он парил в небе на полотняных крыльях, натянутых на хрупкие распорки.

8

Тесса сказала, что ее родители уехали на восток, где Хендрик Ван Влит Младший организовал продажу облигаций, рассчитывая на вырученные средства расширить «Паловерде ойл».

«Дядюшка, видимо, решил скупить на корню весь мир, — думал Кингдон, — и теперь собирает наличность для этой покупки».

Каждое утро, ровно в половине одиннадцатого, Тесса заезжала за ним. Они колесили по окрестностям, поставив на заднее сиденье корзину с едой. Объезжали пыльные и тенистые рощи Сан-Фернандо Вэли от Ван Нуиса до Ланкершима. Катались по курортным местечкам: Санта-Моника, Оушен-парк, Редондо бич. Еще несколько раз были в Венеции. Уезжали на восток к миссии Сан-Габриэль и вслушивались в перезвон древних колоколов, звучавший с глинобитных колоколен. Однажды они проехали по шумной оживленной Спринг-стрит, и Тесса показала Кингдону, где стоял когда-то магазин скобяных товаров их деда. Квартал Ван Влитов снесли, на его месте воздвигли штаб-квартиру «Паловерде ойл» — просторное и современное десятиэтажное монументальное здание. Более высокие дома строить было нельзя, так как здесь случались землетрясения. Оставив машину у обочины, они заходили в магазины на Бродвее, где когда-то дом Ван Влитов, крытый красной кровельной дранкой, соседствовал с особняком Динов.

Тесса пригласила Кингдона в Гринвуд, который прежде назывался Паловерде, но он отказался. Она не настаивала.

Они провели вместе почти десять дней, но все это время Тесса не забывала про свою работу. Однажды, когда они прощались в его «дворике», она вытащила из сумочки конверт.

— Я закончила черновик «Летчика», — сказала она смущенно.

— Хочешь, чтобы я прочитал?

Кингдон сильно загорел за эти дни. Он взял конверт и пошел по обсаженной цветами тропинке к дому. Она сочла, что его хромота уже не так заметна.

Он прочитал черновик в тот же вечер. Романтическая картинка войны в воздухе. Но даже при этом рукопись была бы сносной, если убрать эпизоды с благородным крестоносцем.

Когда они встретились на следующий день, он поделился с Тессой своими впечатлениями.

— Я сказала, что вставлю эти эпизоды, еще до того, как мистер Римини согласился посмотреть мой сценарий, — возразила она.

У нее был тихий голос. Она всегда говорила как-то робко, смущенно. Он понял, каким позором было бы предать ее.

«Нежная девушка не от мира сего, — думал он, — это моя сестра».

9

Кингдон, Лайя и Тесса, усевшись на подножке «мерсера», наблюдали за пятью ковбоями, которые промчались по улице вверх и спрятались за макетом церковного фасада. Пыль, поднятая ими, осела. Римини, коренастый Римини в сапогах и пробковом шлеме, поднял руку с пистолетом и выстрелил. Ковбои тут же выскочили из-за церкви и, что-то выкрикивая и паля из пистолетов, понеслись прямо на грузовик, где была установлена камера. Римини лично руководил съемками ковбойского сериала. Тесса, не обнаружив его в сарае-студии, приехала сюда, на эту выжженную солнцем улицу, в надежде услышать его оценку «Летчика». Кингдон был здесь только потому, что уже свыкся проводить все время с кузиной. Лайя, надевшая сегодня новое желтое крепдешиновое платье, пришла «себя показать».

Ковбои спешились. Потные и пыльные, они по очереди пили из olla, не обращая никакого внимания на крики Римини. А тот орал:

— Холостые патроны стоят денег! Не тратьте их попусту! А теперь переходим к следующей сцене! Хватит прохлаждаться! Я вам не за это плачу!

Ковбои, напившись, вновь вскочили на коней и поехали к кустарнику у макета церкви.

Тесса подбежала к Римини.

— Мистер Римини, вы уже успели прочитать мою вещь?

— Неплохой сюжет, — ответил он.

— Спасибо. — Она улыбнулась. — Значит, можно приступать к работе над окончательным сценарием?

Он топнул ногой в сапоге о сухую землю, подняв целое облако пыли.

— Вчера вот на этом самом месте нашли гремучую змею. Жирную, коричневую с желтым и с кольцами на хвосте. Здесь их полно, словно объеденных кукурузных початков.

— Такая пора, — объяснила Тесса. — Не трогайте их, и они не тронут вас, мистер Римини.

— Сделай мне одолжение, вот этого не надо! Тебя они, может, и не тронут, а меня еще как! И вообще в следующий раз приходи сюда в сапогах. — Он помолчал, потом добавил: — Я обещал, что посмотрю? Я посмотрел.

— Так можно мне...

— Ты и так уже потратила достаточно времени на черновик.

— Но... — Она наморщила лоб. — Вы сказали, что вам понравилось!

— Если мне понравилось, это еще не значит, что понравится прокатчикам. Они не купят военный фильм. Отправляйся домой. Сочини что-нибудь историческое. Вставь туда своего крестоносца, если хочешь. Отрабатывай свои гонорары.

— Я напишу сценарий полнометражного фильма бесплатно, мистер Римини...

Но он уже шел к грузовику с камерой, опасливо глядя себе под ноги, нет ли змей. Тесса пошла за ним. Она видела, как два оператора отошли в сторонку, чтобы дать Римини посмотреть в видоискатель камеры. Римини демонстративно игнорировал Тессу.

Она ждала. Она не могла сдаться. Кингдон и «Летчик» были от нее неотделимы. Десять машинописных страничек черновика стали такой же частью ее самой, как, например, рука, нога или сердце.

Сзади подошла Лайя. Ее обтянутая перчаткой ладошка изящно легла на крыло грузовика. Она сказала:

— Здравствуйте, мистер Римини. Похоже, может получиться великолепный фильм. Динамичный, насыщенный внутренним действием. Просто прелесть! — Последние слова были ее «коронными».

Римини на секунду отвлекся от камеры.

— Слушай, Лайя. Сделай мне одолжение. Скажи своей подруге, чтобы она образумилась. Пусть прислушается к голосу разума.

— Народ прислушивается к вам, мистер Римини, а не к голосу разума, — ответила Лайя, стреляя в него глазками.

Тесса, Лайя и Кингдон уехали. За их спинами орали и палили в воздух ковбои, не жалея дорогих холостых патронов.

Они хранили молчание до тех пор, пока не оказались у стойки забегаловки в Кахуэнго-пасс, на которой было выведено: ЗА ПЯТЬ ЦЕНТОВ ПЕЙТЕ АПЕЛЬСИНОВОГО СОКА СКОЛЬКО ВЛЕЗЕТ.

— Ты все неправильно сделала, — объявила Лайя. Она поставила пустой стакан на клеенку стойки и глянула на хозяина с засученными рукавами, давая понять, что хочет еще.

— Я согласен, — сказал Кингдон. — Тессе надо было опрокинуть Римини на землю и держать до тех пор, пока он не согласится поставить фильм по ее сценарию. Придавить и уговаривать.

— Ой, ну не смеши, — нетерпеливо отмахнулась Лайя. — Ты что, не знаешь, что в нашем бизнесе никто слов даром не тратит? Экран-то нем!

— Теперь буду знать, — сказал Кингдон.

— Надо было подпустить побольше драматизма, — сказала Лайя и встала в вызывающую позу. — Когда я пришла на пробы для съемок в «Нетерпимости», то надела черный парик, прозрачную блузку и нацепила все свои браслеты и ожерелья. И что же? Получила роль.

— Может, Тессе не стоило описывать сражение при Марне?

Хорошенькое личико Лайи приобрело сосредоточенное выражение.

— Нужны только отдельные боевые эпизоды. Как тут у тебя? Летчика сбивают над территорией врага? И он падает прямо на дом? — Она глянула на Тессу. Тесса кивнула. — По-моему, это захватывающе. Мы гадаем: погибнет он или нет? Зрители привстают с мест. Но Римини... Его это не трогает. По одной простой причине. Он никогда не видел воздушной катастрофы.

— А я полагал, что в кино главное — это способность что-то вообразить, — заметил Кингдон.

— Чепуха! — ответила Лайя. — Римини сначала нужно увидеть это «что-то» своими глазами. И только потом он вообразит.

— Но он же никогда не видел настоящих ковбоев, которые палят из пистолетов! — возразил Кингдон.

— Сравнил тоже! — сказала Лайя, когда хозяин заведения вновь наполнил соком ее бокал. Она жадно пригубила. — Зато он видел ковбойские фильмы!

— Значит, нам нужно показать Римини настоящее сражение при Марне? Или, может, с него хватит схватки нескольких истребителей?

— Нет, это не пойдет. Нужна катастрофа! — возбужденно сказала Лайя. — Церковь есть. Оператора можно уговорить. Остается только найти пилота-трюкача, который врежется в церковь. Или это выйдет слишком дорого?

— Ты что, не знаешь, что идет война? — спросил Кингдон глухо. В нем опять закипал гнев. — Каждый аэроплан на счету! Их используют для тренировочных полетов. А все пилоты-каскадеры преподают сейчас в ВВС. Или ты этого не знала?

— Мне известно только одно, мистер Незнакомец: для того, чтобы чего-то добиться в Голливуде, надо уметь делать невозможное, — твердо ответила Лайя.

Тесса увидела, что она настроена решительно, и восхитилась подругой. «Лайя не такая уж и дура», — подумала она.

10

За рулем был Кингдон. Они высадили Лайю у ее меблированных комнат, затем проехали три квартала на запад в Чероки, где жил Кингдон.

Тормознув, он сказал:

— Гениально!

Тесса заморгала.

— Ты говоришь об идее Лайи?

— О чем же еще?

— А аэроплан?

— Как была ты не от мира сего, так и осталась!

— Ты же сам сказал, что это невозможно.

— Я сказал? Я просто объяснил, что в этом году у летчиков много других дел. — Кингдон слегка подрагивающей рукой пытался нашарить в кармане пачку сигарет. Предложение Лайи найти летчика и аэроплан задело его за живое. — Чертовка твоя подруга, а?

— Мы дружим. Она хочет мне помочь.

— Ну и что? Разве поэтому она не может быть чертовкой? — Он чиркнул спичкой. Она не загорелась. — Для тебя эта затея, конечно, неосуществима...

— Кингдон... — начала она, но замолчала. Затем собралась с духом и сказала: — Кингдон, завтра приезжают мои родители.

Спичка вспыхнула и потухла.

— Я рад за них, — сказал он.

— Приходи к нам в пятницу обедать.

Он вытащил незажженную сигарету изо рта.

— Увы, я уже приглашен в другое место.

— Пожалуйста!

— Очень сожалею.

— Но почему?

— Я вовсе не собираюсь быть голубем с оливковой ветвью в клюве. Я не миротворец.

— Я хочу, чтобы ты с ними познакомился. Для меня это важно! — Голос ее дрожал.

Невинный ребенок, Тесса... Она была искренне преданна своим родителям, и поэтому до сих пор Кингдон не касался этой темы. Но это вовсе не означало, что жгучая ненависть к Баду ослабела. Это чувство было у него врожденным, перешло по наследству от матери. Ненависть душила его.

— Так этот великий человек знает обо мне? — спросил он.

— Он узнает.

— Значит, пока что не догадывается?

— Я им о тебе еще не писала. Хотела дождаться их возвращения и уже тогда...

— Что ты предлагаешь? Объявишь мой выход, я постучу в калитку и крикну: «А вот и ваш племянничек!» Так, что ли? А может, лучше сразу рухнуть на колени — а точнее, только на правое, здоровое, — и предстать перед твоими царственными родителями в таком виде?

— Я просто хотела, чтобы ты познакомился с двумя очень хорошими людьми.

— Очень хорошие, замечательные люди!

— Это так.

Он вонзил ногти в левую ногу, радуясь боли.

— Послушай, сестричка! Я не желаю знакомиться с твоими распрекрасными родителями! Не желаю, чтобы ты им обо мне рассказывала! И заруби себе это на носу!

— Но почему? Как же я могу скрывать от них, что мы знакомы?

— Очень просто. Просто держи свой роток на замочке!

— Они понравятся тебе, Кингдон.

— Ты это серьезно? Ты всерьез полагаешь, что мне понравится твой отец? — Сигарета потухла, и он попытался вновь раскурить ее, сильно и глубоко затянувшись. — Сыну Три-Вэ понравится твой отец? Слушай, тебе известно, чем занимался мой папаша? Он начал рыть нефть прямо посреди Лос-Анджелеса. Голыми руками! Весь инструмент — кирка, лопата и два ведра. Он пролил море пота! К тому же он вовсе не толстокожий, и когда люди приходили на его участок, чтобы всласть погоготать над ним, он не мог остаться к этому равнодушным. Тебе, наверно, нетрудно представить, как он был рад этим зевакам! И в самом деле, чего ж не посмеяться до упаду, коли мужик вздумал откопать нефть голыми руками?! А когда фонтан забил, на горизонте появился твой отец. Они стали компаньонами и назвали свою компанию — то самое дело, на котором мой старик чуть костьми не лег, — «Паловерде ойл». Узнаешь? Кстати, обо всем этом я услышал не от своего папаши, а случайно прочитал в старых газетах. Твой отец, сестрица, без особого труда сделал свои миллионы долларов. Он просто-напросто украл их у своего брата!

— Мой отец в жизни не занимался воровством!

— Ой ли? Ну хорошо, вот тебе еще анекдот! В придачу к «Паловерде ойл». Я полагаю, ты знаешь, что многие паровозы используют мазут в качестве топлива? Твой великий родитель утверждает, что эта идея принадлежит ему. Но если честно, такие локомотивы — детище моего папаши. Именно он изготовил первые чертежи. А патент достался, естественно, твоему отцу!

Тесса шумно, прерывисто дышала. Кингдон подумал, что она вот-вот расплачется, как в прошлый раз, когда он был с ней груб. Но у нее только потемнели глаза, став из голубых почти черными. Она твердо посмотрела на него и сказала:

— Я не знала, что идея принадлежала твоему отцу, но о том, как она воплотилась в жизнь, знаю все. Первые чертежи оказались несовершенными. Их переделывали, улучшали снова и снова. Наконец, заработало. Но локомотив проехал только несколько миль, а вернулся с углем в топке. После этого испытания возобновились. Мой отец ухлопал на это дело все свои деньги до последнего пенса да еще и в долги залез. Он сам работал в мастерской, но по-прежнему что-то не ладилось. Теперь он частенько смеется над этим.

— Еще бы ему не смеяться! — воскликнул Кингдон. — Ухитрился заработать целое состояние на никуда не годных чертежах!

— Мой отец все отдает, он не стяжатель, — ровным голосом произнесла она. — Ему было всего пятнадцать, когда он уже содержал всю свою семью. Родственники и друзья, нуждающиеся в помощи, идут к нему. К нему! И дело не только в том, что он дает им деньги. Это было бы слишком просто. Если кому-то нужна помощь, он отдает все, что может. Он помогает и совсем незнакомым людям. Например, детям и внукам тех индейцев, которые когда-то жили в Паловерде. Когда умирал дедушка Хендрик, папа заботился о нем. Дедушка боялся смерти, его нервы были расстроены. Папа просиживал у его постели ночи напролет. На похоронах он плакал. А никого из вашей семьи там не было. Когда я болела дифтерией, он спас мне жизнь. — Она коснулась своей шеи, и Кингдон увидел маленький, еле различимый шрам, на который прежде не обращал внимания. — С чего бы это ему понадобилось обкрадывать родного брата, то есть поступать вопреки своей натуре, изменять себе?

— Откуда я знаю?! Значит, газеты наврали. Наверно, в них имелось в виду, что твой отец — Христос, вновь явившийся на землю, а я просто неверно понял. Я ничего не знаю, Тесса, не знаю, с чего это тебе вдруг вздумалось тащить к себе в дом своего бедного двоюродного брата-инвалида.

Она отшатнулась, коснувшись спиной дверцы машины, словно получила пощечину.

— Кингдон, прошу тебя...

Его врожденная ненависть к дяде все еще клокотала.

— О чем ты меня просишь? — отозвался он. — Ты унаследовала от своего отца его невероятную святость? Или тебе просто доставляет удовольствие раздавать милостыню? Или, может быть, приглашая к себе на обед, ты хочешь вытянуть из меня согласие поджарить себе задницу, выполняя тот идиотский воздушный трюк, чтобы у тебя приняли сценарий? Не в этом ли причина того, что ты якшаешься с нищими калеками?

У нее побелели губы.

— Ты должен знать, что я чувствую, — тихо проговорила она. — Пожалуйста... не говори больше ничего.

— Будь покойна! Больше нам не представится возможности поговорить. — Он распахнул дверцу машины. — Я сам виноват! Мне следовало убраться подальше в ту самую минуту, когда я узнал, кто ты!

Он захромал вверх по тропинке. Потом обернулся.

— И тебе следовало поступить точно так же. Я был бы тебе за это очень благодарен!

Он повозился с замком дома миссис Коди, открыл дверь и с грохотом захлопнул ее за собой.

Глава шестнадцатая

1

На следующее утро, в шесть часов, Кингдон ехал в трамвае, намеренно положив больную ногу так, чтобы она ныла. В такую рань на остановках народу было мало. Он проехал Шерман, Беверли-Хиллс, где к северу над полями бобов парил экзотический розовый отель «Беверли-Хиллс», миновал Соутел, Санта-Монику, Венецию. В половине седьмого он уже шагал по летному полю. От росы намокли и потемнели его фланелевые брюки.

Два аэроплана стояли перед ангаром с островерхой, как у сарая, крышей. Один был старый — собранный лет восемь назад — и походил на трехколесный велосипед. Второй аэроплан — «Дженни», судя по всему, находился в прекрасном состоянии. Внимательно осмотрев «Дженни», Кингдон довольно ухмыльнулся, но выражение его лица было саркастическим и застывшим.

Из ангара вышел высокий мужчина, на ходу подтягивая лямки рабочего комбинезона. Кингдон узнал его.

— Текс Эрджил! — крикнул он.

Мужчина поднял на Кингдона глаза, тоже признал его и расплылся в улыбке.

— Кингдон Ван Влит! Черт возьми, каким ветром тебя занесло сюда, в Калифорнию? Я слышал, что ты во Франции. Дослужился до капитана в «Лафайет»?

— Дослужился, — ответил Кингдон.

Текс больше не задавал вопросов. Оба были летчики и принадлежали к особому братству, имеющему свои представления об отваге и трусости. Но Текс заметил, что Кингдон хромает. Ему бросилась в глаза и напряженная походка Ван Влита.

— Что она тут делает? — поинтересовался Кингдон, кивнув на «Дженни». — Говорят, армия реквизировала все, что может подняться в воздух.

— Она разбилась в округе Ориндж. Ее списали как лом, а я купил и вновь собрал. Устраиваю воздушные представления над пирсом Венеции на забаву зевакам и всякой деревенщине.

— Когда-нибудь делал трюки для киношников?

— Они ко мне ни разу не обращались.

— А если бы обратились?

— Зависит от того, кто меня об этом попросит, — ответил Текс и ухмыльнулся, обнажив кривые зубы.

2

К десяти Кингдон вернулся в Голливуд. Как обычно, он сел на каменные ступеньки у входа в квартиру и принялся ждать. Подняв к глазам опавший листик бугенвиллеи, посмотрел сквозь него на солнце. Лист был тонкий, прозрачный, с красными, будто венозными, прожилками. «Как витраж в церкви», — подумал он. Он постоянно поглядывал на часы. Когда на них было пять минут двенадцатого, он зашел в дом и попросил у миссис Коди разрешения позвонить. Ей, как и другим, приходилось держать в доме два аппарата, так как в городе конкурировали между собой две телефонные компании — «Хоум» и «Сансет». Дом Ван Влитов был подключен к линии «Сансет».

На другом конце провода ответил голос с британским акцентом:

— Гринвуд.

— Попросите, пожалуйста, мисс Ван Влит.

— Как ей представить вас, сэр?

Кингдон положил трубку. Отдышавшись, он вновь набрал номер.

И снова ему ответил англичанин.

— Попросите, пожалуйста, мисс Ван Влит. Звонит капитан Кингдон.

— Одну минуту.

Кингдон ждал.

— Алло, Кингдон?

Ее голос удивил его. Он звучал даже мягче, чем прежде.

— Это я, мистер Инкогнито, — ответил он.

— Я не думала... То есть я думала, что...

— Вот опять ты сама себе противоречишь. — Помолчав, он добавил: — Может, ты сегодня приезжала чуть раньше, когда я еще не успел вернуться?

— Я не была у тебя. Ты сказал...

— Дай мне закончить. Ты, наверно, не застала меня, потому что я был на летном поле в Венеции. У меня там есть один друг, Текс Эрджил. В его распоряжении «Дженни», точнее «кертис ДжНД». Неплохой аэроплан. Возможно — пока еще ничего не решено, — Текс устроит нам этот трюк. Не знаю, сколько это будет стоить. Мы пока об этом не говорили. Но если у тебя проблемы с деньгами, займи у своего дворецкого.

— Значит, он все сделает?

— Я сказал Тексу, что мы сегодня же еще побываем у него, — ответил Кингдон.

— Спасибо, — еле слышно проговорила она.

3

Она была потрясена хрупкостью конструкции аэроплана. Узкие еловые распорки с туго натянутыми тросами, две пары полотняных крыльев, трепещущие от малейшего ветерка... Как же может человек довериться этому аэроплану? Участвовать в воздушных боях? «Какая же я была дура, когда сравнивала летчиков с рыцарями! — подумала она. — Доспехи сделаны из железа, а тут... ткань! Ничто не может защитить летчика от пули. И Кингдон еще называет себя трусом!»

Кингдон зацепил трос согнутым пальцем и потянул.

— Я несколько месяцев работал на заводе Кертиса в Хаммондс-Пойнт. Это в Нью-Йорке, — сказал он. — В мои обязанности входила проверка натяжения вот этих расчалочных тросов. — Он провел ладонью по плавному изгибу винта, смахнул пальцем налет сажи, образовавшейся после выхлопа мотора. — Аэропланы летают на касторовом масле и бензине, — сказал он. — Ты знала об этом? Иногда во Франции становилось так холодно, что перед запуском масло приходилось разогревать.

Глаза у него блестели, говорил он непривычно торопливо.

К ним неслышно подошел Текс.

— Это Текс, — сказал Кингдон. — А это Тесса.

— Здравствуйте, Текс, — она протянула ему руку.

Долговязый друг Кингдона показал ей свою черную ладонь.

— У меня руки грязные, — объяснил он. — Ну, и какое у вас сложилось мнение?

— О «Дженни»? — спросила она. — Даже не знаю. Я впервые вижу аэроплан так близко.

— Значит, Кингдона вы знаете недавно.

— Да.

— Никогда не видели его в воздухе?

Она отрицательно покачала головой.

Текс обернулся к Кингдону.

— Хочешь полетать на «Дженни» и показать своей девушке настоящий класс?

— Я ему всего лишь кузина, — быстро сказала Тесса.

— Но это не мешает вам оставаться хорошенькой девушкой, — ответил Текс. — Ну так как, Кингдон?

Ветер шумел в распорках покрытых нитролаком крыльев «Дженни». По летному полю метнулся кролик. Солнце осветило нахмуренное лицо Кингдона.

Тесса тихо произнесла:

— Не надо, Кингдон.

— Один вылет ему не повредит, — ухмыляясь, сказал Текс. — Пусть немного почистит перышки.

— Где твой летный костюм? — не своим голосом спросил Кингдон.

— В конторе, — ответил Текс.

— Нет! — резко возразила Тесса.

— Не говори мне «нет», — пробормотал Кингдон. — Не надо, Тесса. — Его лицо выражало надежду и вместе с тем страх.

Она коснулась его руки.

— Кингдон!

— Я должен попытаться, — спокойно проговорил он.

— Не беспокойтесь, Тесса. Перед вами лучший летчик в этих краях.

— Будь осторожен, — шепнула она.

Кингдон уже ковылял к ангару.

4

Стоя в крошечном кабинетике Текса, Кингдон слышал собственное шумное дыхание. В висках толчками пульсировала кровь, пока он надевал поношенный летный костюм своего друга. Кожаная куртка была на подкладке из овчины, но спина Кингдона, словно от мороза, покрылась гусиной кожей.

Он снял с пальца золотую печатку и положил ее на запыленный письменный стол. Достал из кармана четки из слоновой кости, которые всегда носил с собой, но никогда не перебирал их. Теперь ему отчаянно захотелось помолиться. «Что со мной? — подумал он. — Почему я постоянно грызу сам себя, будто зверек, попавший в железный капкан? Сперва позволяю Богу поймать меня в ловушку, а потом без конца пытаюсь перегрызть свою лапу, чтобы освободиться. Я не в силах жить на земле и не в силах подняться в небо. Не хочу влачить такое жалкое существование, но вместе с тем боюсь самоубийства». Четки со стуком упали на стол. Заметив огрызок карандаша, он открыл верхний ящик и обнаружил там блокнот.

Кингдон написал: Тессе. Потом замер, не отрывая глаз от этого имени. Вспомнилась вчерашняя размолвка, какая она была... бледная, растерянная, сидела, вжавшись в сиденье... Разве что только не говорила вслух, что любит его. «Будь я живой человек, я полюбил бы ее. Слава Богу, я импотент, — подумал он, и его губы скривились в мрачной усмешке. — Это избавляет католическую ветвь враждующего между собой рода Ван Влитов от греха кровосмешения. А епископальной ветви этого рода неведомо чувство вины».

Он написал: Если это прощание, то я хотел бы извиниться за вчерашнее и поблагодарить тебя за... Рука его замерла. Он вырвал листок из блокнота и порвал его в мелкие клочки, будто дурно составленное завещание. Взял со стола перстень и четки и сунул их в карман, затем снял с вешалки светозащитные очки Текса, его кожаный летный шлем и, выйдя из ангара, зашагал к взлетной полосе.

Мотор «Дженни» уже прогревался и стучал, словно строчащий пулемет. Винт проворачивался. В сторонке от воздушного потока стояли два механика и смотрели на приближающегося к ним хромающего Кингдона. Как всегда, он сначала обошел вокруг аэроплана. Таков был обычный ритуал в авиации. Им овладел слепой безотчетный страх. Казалось, что и «Дженни» трепещет, словно испуганная птица.

Он поставил правую ногу на металлическую подножку. Ухватился руками за края кабины и подтянулся вверх, чтобы не тревожить больную ногу. Неловко опустился на сиденье и привязался широкими кожаными ремнями. «Немец отчаянно пытался развязаться, пока его горящий «фоккер» мчался к земле, оставляя за собой черный след». Кингдон осмотрел приборы, рули направления и высоты, элероны. Сердце его колотилось так же бешено, как поршни в моторе. «Интересно, я тогда выжил? — подумал он. — А может, выжил немец, а я погиб? Или, может, мы оба лежим во влажной земле Фэр-ан-Тарденау?»

Шум мотора оглушал. «Тысяча двести, — подумал он. — Ручку от себя. Полный газ!»

Глаза его были пусты, перед мысленным взором стояла сцена боя, в котором родился его страх перед небом. Он стал разгоняться по взлетной полосе. Аэроплан, содрогаясь, подпрыгивал на кочках. Оторвался от неровной земли, но вновь ударился о нее. Впереди, на краю летного поля, стояла шеренга эвкалиптов. Кингдон крепче сжал ручку управления. Если он врежется в те деревья, то наконец смолкнет душераздирающий вопль, родившийся на другом конце света, во Франции. В сознании плыла мысль: «И упокоишься с миром... упокоишься с миром... pax vobiscum... Вперед, о христианская душа!» Но в ногах была твердость, он уверенно управлял аэропланом, и руки словно жили отдельной жизнью, двигая ручку управления...

Подпрыгивания по кочкам прекратились, он взмыл в воздух. Мышцы тут же расслабились, в животе появилась какая-то тяжесть, но тут же исчезла. Круто взбираясь в небо, он пролетел над деревьями, нажал на педаль, сделал крен и заложил вираж. Внизу на поле стояли Текс и Тесса и, задрав головы, махали ему. Потом он оказался над побережьем Венеции. Народ вглядывался вверх, прикрывая глаза от солнца руками. Крашеные купола отражали солнечный свет. Он еще набрал высоту. Под ним теперь простиралась широкая бухта, на солнце поблескивала стальная полоска трамвайных путей, к которой прилепились целые гроздья прибрежных городков, а прямо под ним пенилось белое кружево морского прибоя.

Он судорожно и шумно выдохнул. Ужас проходил. А вместе с ним уходило и отчаяние. Свобода полета всегда приносила облегчение.

Он повернул и описал круг над летным полем. Дрожь в руках прошла. Он решил показать Тессе иммельман Свечой ушел вверх, но когда нырнул к земле, страх вернулся. Душа ушла в пятки. Он вышел из пике и полетел параллельно земле. «Свобода — понятие относительное, — подумал он. — Смогу ли я когда-нибудь позабыть тот запах паленого мяса? Свой непрерывный крик о помощи, обращенный к Богу?» Он направил аэроплан под небольшим углом к земле и выключил мотор. Аппарат планировал. Ветер пел в тросах и распорках. Кингдон улыбнулся. «Это все-таки уже кое-что. А кое-что лучше чем ничего, — подумал он. — Возможно, позже я смогу восстановить и остальное». Глянув вниз, он различил малиновое пятнышко. Это была шляпка Тессы.

Он совершил безукоризненную посадку на все три точки.

Тесса бегом бросилась к «Дженни». Когда он выбрался из кабины, она сказала:

— Я так перепугалась!

Он сдвинул темные очки на лоб.

— Все это чепуха по сравнению с тем, на что я был способен раньше, — Ответил он.

— В таком случае я не хочу, чтобы ты показывал, на что был способен раньше.

Он улыбнулся. Они пошли к ангару, и он небрежно обнял ее за плечи. Тесса, смеясь, говорила, что, наверно, у летчиков из эскадрильи «Лафайет» отбою от девушек не было.

— Поскольку я поразил твое воображение этим полетом, — сказал он, — думаю, пришло время извиниться за вчерашнее.

— Я должна была и сама догадаться, как ты относишься к моему отцу.

— Я не могу с ним встречаться. Пока, во всяком случае. Может, позже. Наверно, позже. — Они подошли к ангару, и его рука упала с ее плеча. — Я скажу тебе, когда буду к этому готов, хорошо?

— Хорошо, — согласилась она и робко прибавила: — Кингдон, там, в небе, ты был... прекрасен.

5

Соединенные Штаты вступили в войну в апреле. С тех пор прошло не так уж много времени, но дыхание войны уже коснулось Лос-Анджелеса. Во Франции пока воевали немногие американцы, но каждый день на железнодорожных станциях выстраивались унылые очереди призывников, убывающих в военные учебные лагеря. Не подлежавшие призыву мужчины записывались в ополчение, получившее название Национальной стражи. Трижды в неделю, по вечерам, они присутствовали на учебных занятиях в пустующих складских помещениях. Каждое второе воскресенье занимались строевой подготовкой. Багровые от жары, обливаясь потом, они маршировали на плацу и лежали толстыми животами на стрельбище. Женщины ходили в форме медсестер Красного Креста, скатывали бинты и вязали шерстяные шлемы под новый военный головной убор — каски, чтобы у солдат не мерзла голова. Мирный город был приграничным, и жизнь здесь подогревалась ощущением опасности. Один Бог ведал, когда орды свирепых гуннов вторгнутся на север из Тигуаны. А для борьбы с вражескими шпионами внутри страны министерство юстиции выпустило особые белые мандаты, обладатели которых — из числа добровольцев — получили право шпионить за своими соседями.

Лос-Анджелес жил и дышал войной, и наконец-то потеплели его отношения с Голливудом. Никому не удалось продать больше облигаций займа «Свобода», чем Мэри Пикфорд, Дугласу Фэрбенксу и Чарли Чаплину. И все же Джакопо Римини был прав. Фильм на военную тему был обречен на неудачу. Люди не желали видеть на экране те ужасы, с которыми действительно сталкивались их сыновья на фронте. Только последний дурак мог рассчитывать на кассовый успех такого фильма, как «Летчик». Римини уже задумал после ковбойского сериала снимать картину на библейские темы.

Наступил последний день съемок сериала. Солнце немилосердно пекло бурые склоны Санта-Моники. На земле мелькали крохотные коричневые ящерицы. В зарослях чапараля жужжали насекомые. На смену утреннему пеклу пришла настоящая жара.

По грунтовой дороге на нескольких автомобилях приехали репортеры, ожидавшие брифинга по окончании съемок и дармовой выпивки. Римини вышел им навстречу. Он пригласил журналистов в тень грузовика, где вышиб пробку из бочонка с пивом. Потом провел их под импровизированный брезентовый навес, служивший костюмерной для двух женщин в кринолинах и мускулистого актера, исполнявшего главную роль в фильме.

Тесса и Лайя наблюдали за этим из «мерсера». Широкополая соломенная шляпка Лайи скрывала от посторонних блеск ее светлых глаз. Тесса то и дело беспокойно оглядывалась в сторону горной гряды, простиравшейся позади макета церкви.

— Надо было Тексу делать трюк, — проговорила она.

— Сколько можно повторять? Кингдон же сказал, что ему самому хочется полетать. И еще он сказал, что это пустяки. Надо просто сделать несколько несложных маневров и приземлиться вон на том ровном месте. — Она кивнула на луговину у церкви.

— Он всего дважды поднимался в воздух после ранения!

— Он летчик! И потом, Римини, возможно, наймет его для трюковых сцен. А может и роль дать. Летчика. Не забывай об этом. Профессия поможет ему войти в кинематограф.

Тесса поежилась.

Пиво опять разлили по кругу.

Издалека донесся слабый рокот мотора.

Лайя схватила Тессу за руку.

— Вот оно, начинается, — сказала она. — И знаешь, у меня такое чувство... Все получится! Так что не волнуйся.

Она пошла к грузовику. Оператор глянул на нее и кивнул.

Рокот усилился.

— Эй, смотрите! — крикнул кто-то из репортеров. — Аэроплан!

Аэропланы были редкостью. Все задрали головы вверх, прикрывая от солнца глаза.

«Дженни» показалась с севера, со стороны Сан-Фернандо Вэли, быстро скользя по небу над холмами, будто пытаясь уйти от погони. Над церковью аэроплан зашел на вираж, сделал петлю, покружил, проделал несколько фигур высшего пилотажа, вычерчивая невидимые узоры в ясном синем небе.

— Это демонстрационный полет, — сказал один из ковбоев.

— Какой там демонстрационный! Это летчик-истребитель, можете мне поверить. — Утверждавший это журналист смотрел вверх, закрывая от солнца рукой пухлое лицо. — Месяц назад я был на фронте. Сразу видно, что этот парень понюхал пороху. И не раз.

«Дженни» ушла вертикально вверх, перевернулась и неожиданно ринулась вниз. Тесса не сдержала испуганного крика. Зрители оцепенели в молчаливом восхищении, а аэроплан все быстрее несся к земле. В тишине слышался только рокот мотора. Скорость была так высока, что невозможно было рассмотреть голову пилота, видневшуюся из кабины.

Кто-то вскрикнул. Аэроплан падал прямо на стоящий в лесах шпиль церкви.

— О Боже!

— Ему конец!

Внезапно шум мотора смолк, и «Дженни» с ужасающим треском врезалась в шпиль. Бревна лесов полетели в разные стороны, будто зубочистки.

Тесса, приподняв юбки до колен, побежала к церкви. Она поминутно спотыкалась, но, не останавливаясь, приближалась к разрушенному макету, над которым продолжал планировать аэроплан. От нее не отставал фотограф, тащивший на плече свой аппарат на треноге. Громко жужжала кинокамера, к глазку которой прильнул помощник оператора.

«Дженни» спланировала вниз и совершила безукоризненную посадку. Лишь на левом крыле был разорван край парусины. Других повреждений не оказалось. Кингдон выбрался из кабины. По его смертельно бледному лицу блуждала улыбка.

Тесса бросилась обнимать его и сбивчиво расспрашивала, все ли у него в порядке.

— Зачем поднимать такой шум? — спросил он.

— Что случилось? — Она крепко поцеловала его. — Как тебе удалось выйти из пике? Надо было Тексу...

— Тесса, ничего неожиданного не случилось, все прошло по плану. Или я, по-твоему, посредственный актер, который взлетает и через десять футов делает посадку?

— Ты весь дрожишь.

— Ничего, — сказал он, — так и должно быть.

— Я была так напугана... Думала, что умру!

— У меня было точно такое же чувство. Но... все получилось, Тесса! Получилось! — На этот раз уже он поцеловал ее. В этих поцелуях не было ничего плотского. Просто, испытав вместе сильный страх, они почувствовали, как близки друг другу. Так, должно быть, лобызались воины в древности, празднуя общую победу.

Оправившись от ужаса, Римини смекнул, что это был трюк. Убедившись, что оператор все заснял, Римини тоже бросился к аэроплану. Лайя бежала следом. На бегу, задыхаясь, она торопилась рассказать ему, что этот летчик воевал в составе эскадрильи «Лафайет», что он военный ас и настоящий герой. Он катал на своем аэроплане ее и Тессу.

— Как его зовут? — спросил на бегу Римини.

— Кингдон... — начала Лайя, но замолчала, решив, что фамилия Ван Влит будет плохо смотреться на фасадах кинотеатров и к тому же трудна для произношения. Она придумала новую фамилию с ходу: — Кингдон Вэнс!

— Кингдон как?

— Капитан Кингдон Вэ-э-нс! — повторила она. — Настоящий герой!

Римини замедлил бег и наконец остановился, глядя на приближающихся Кингдона и Тессу. Красивая и высокая молодая пара шла по спускающейся под уклон луговине. Он прихрамывал. «Летчик, — подумал Римини. — Ну конечно».

Их окружили репортеры.

— Кто это, черт возьми? — спросил один из них.

— Перед вами мисс Тесса Ван Влит, — ответил Римини. — Из «Римини продакшнз». Мой лучший сценарист! Вот и сейчас она написала для меня одну вещь. «Летчика». Об эскадрилье «Лафайет» и — только это между нами — о своем возлюбленном. Вот он! Капитан Кингдон Вэнс!

— А сам он будет сниматься?

— Если мне удастся заполучить его. А приручить такого будет непросто. Летчики плохо поддаются этому.

6

В вечерних газетах рядом с не очень ясной фотографией обнимающихся Тессы и Кингдона было написано:

ВОЗЛЮБЛЕННАЯ АСА ИЗ ЭСКАДРИЛЬИ «ЛАФАЙЕТ» ПОЛОЖИЛА В ОСНОВУ СВОЕГО КИНОСЦЕНАРИЯ ПРАВДИВУЮ ИСТОРИЮ ЕГО ЖИЗНИ!

Мисс Тесса Ван Влит описала подвиги своего любимого в сценарии фильма «Летчик», который «Римини продакшнз» намеревается выпустить в сентябре!

Капитану Вэнсу приписывают 32 победы в воздушных боях с немцами. Он сказал, что «Летчик» — это добросовестный честный рассказ о жизни небесных героев.

Мистер Джакопо Римини из «Римини продакшнз» не исключил вероятности того, что капитан Вэнс сам будет сниматься в этой полнометражной эпической картине.

Бад по привычке покупал вечерние газеты у мальчишек на Спринг-стрит, у главного входа в здание штаб-квартиры «Паловерде ойл». Сейчас у него на коленях лежали «Геральд» и «Ивнинг ньюс». За рулем его «бентли» сидел шофер по имени Хосе. Он лавировал между легковыми автомобилями и грузовиками, фургонами и редкими кабриолетами. Движение в центре Лос-Анджелеса было весьма оживленным.

Загорелый череп Бада только с затылка и с боков окаймляла аккуратно подстриженная тонкая полоска волос. Потемневшее от загара лицо украшал здоровый румянец, голубые глаза лучились жизненной энергией, а на мускулистом теле за все эти годы не наросло ни грамма жира. Бада уже нельзя было назвать молодым человеком, скорее он производил впечатление преуспевающего предпринимателя средних лет. Он и сам осознавал, что сильно изменился и уже совсем не похож на того пятнадцатилетнего паренька, который вел дела в отцовской лавке и одновременно работал на нефтяных разработках Ньюхолла, спасая семью от банкротства. Впрочем, у них было много общего. У Бада сохранилась прежняя насущная потребность завоевывать новые горизонты, только теперь это свелось главным образом к постоянным заботам о расширении «Паловерде ойл». Компания не только вела бурение, хотя Бад сдавал в аренду нефтяные участки по всей Калифорнии, Техасу, в Оклахоме и Мексике. Под его началом работали три огромных нефтеочистительных завода, целая сеть бензоколонок, ему принадлежали портовые сооружения в Сан-Педро и большой танкерный флот. В любом крупном городе можно было найти офис «Паловерде ойл». Лоббисты, отстаивавшие интересы Бада, трудились в Сакраменто и Вашингтоне. Во время войны резко возросла потребность в нефтяном топливе. Многолетние рискованные вложения окупились. И снова Бад жонглировал всей своей наличностью в надежде встать в один ряд со «Стандард ойл» и «Ройял Датч-Шелл».

Он по-прежнему был широко известен в Лос-Анджелесе. Дружба значила для него многое. И через все эти годы он пронес неостывшее чувство к своей жене, чем не могли похвастаться его друзья.

Впрочем, в ту минуту, барабаня согнутым пальцем по фотографии в газете, он думал о второй своей любимой женщине. «Моя дочь, — думал он. — Моя Тесса».

Он почти не вспоминал о том, что первые полтора года своей жизни Тесса провела вдали от него. Это было следствием какой-то ссоры. Раньше они с Амелией часто ссорились. Ссорятся и теперь. А та ссора была самой сильной и случилась в неподходящее время. В те дни из-за занятости в «Паловерде ойл» он уделял мало внимания жене или что-то в этом роде. А она была беременна, поэтому реагировала на все очень эмоционально. И ушла. Он уже не помнил, из-за чего, собственно, разгорелась та ссора. Теперь он и представить себе не мог, что когда-то с отвращением относился к этой темноволосой девочке. Он спас ей жизнь. Он любил ее так же сильно, как и Амелию.

«Я убью того, кто позволил этому появиться в газетах!» — жестко подумал он.

В «Паловерде ойл» был учрежден новомодный отдел, штат которого состоял из шести мужчин и двух женщин. На стеклянной двери этого отдела было выведено: СВЯЗИ С ОБЩЕСТВЕННОСТЬЮ. Работники отдела должны были поддерживать благоприятный имидж компании и следить, чтобы фамилия Ван Влит не появлялась в газетах. «Не появлялась, черт возьми!» Он разглядывал фотографию своей высокой смуглой дочери, обнимающейся с еще более высоким и смуглым молодым летчиком, и чувствовал, как сильно ноет у него шея.

«Кингдон Вэнс, — подумал он, и его губы побелели от напряжения. — Чарли Кингдон Ван Влит... Тот самый, не так ли?»

Бад растирал ноющую шею, а «бентли» тем временем въехал на территорию Гринвуда и теперь мягко катился по скрипящему под колесами гравию аллеи. Предвечернее солнце оставило сад в тени, вызолотив только верхушки высоких кипарисов. Красиво. Но Бад был слишком погружен в свои мысли, ему было не до этой красоты. Он оторвался от фотографии лишь тогда, когда машина остановилась у дома.

В Гринвуде было пятьдесят пять комнат, что требовало двадцать человек прислуги. И это не считая восьми садовников, работавших полный день, и тех, кто обслуживал гараж. Самолюбие Бада тешили все эти атрибуты богатства: дом, сад, плавательный бассейн, теннисные корты. Хотя причина этой радости была ему не ясна. Гринвуд, в сущности, был современным аналогом древнего ранчо Гарсия. Холл представлял собой внутренний дворик высотой в два этажа. Здесь цвели высокие кусты, на фоне которых удобные мягкие кресла смотрелись немного неуместно, но уютно. Лестница, выложенная плиткой, вела на второй этаж, в личные покои семейства Ван Влитов. Местами крыша была стеклянной, так что сюда беспрепятственно проникали солнечные лучи и свежий воздух. Это создавало ощущение необыкновенной легкости и воздушности, на чем неизменно настаивала Амелия.

Бад с минуту постоял во внутреннем дворике, зажав свернутые в трубку газеты в кулаке. Когда они обедали дома одни, Амелия встречала его здесь с бокалом виски на подносе. В другие дни поднос относили наверх, в их гостиную, где они могли поговорить, пока Амелия принимает ванну и горничная помогает ей одеться.

Тут Бад вспомнил, что сегодня они обедают в гостях. Значит, поднос с виски наверху. Ему хотелось выпить. Он поднялся по лестнице, но почему-то пошел не в гостиную, а повернул в противоположном направлении.

Постучался в дверь к Тессе. Не получив ответа, открыл дверь и заглянул в комнату.

— Тесса!

Ее не было. Задернутые шторы не пропускали лучей яркого предвечернего солнца. В комнате царил полумрак. В воздухе ощущался легкий запах духов. Не тех цветочных легких духов, что так нравились Амелии, а более нежных, с мягким таинственным ароматом...

Тесса перевезла в свои комнаты обстановку из дома Ламбалей близ Гавра. Массивную деревенскую мебель из древесины грушевого дерева. От старости на мебели появились трещины, чернели норки, оставленные короедом. Бад про себя считал это убожеством, но уважал вкус дочери. Спинки кровати Тессы были резные: яблочки, плоды гранатового дерева. На столе стояли фотографии в рамках. Бад подошел поближе и стал их рассматривать. Его родители. Отец с маленькой Тессой на руках. Мадам Дин в свои лучшие годы. Другая фотография, где она — овдовевшая уже графиня Мерсье. «Старая сучка все еще неплохо выглядит», — подумал он. Другие Ламбали. Но ни одного снимка этого летчика. Чьим бы сыном он там ни был...

Бад прошел в кабинет дочери. Здесь все окна были открыты, и яркое солнце освещало книжные полки, занимавшие три стены. Длинный стол был завален бумагами, а на краю его стоял новенький «ремингтон». Книги лежали и на мягком кожаном диване.

Отодвинув в сторону какой-то словарь, Бад сел на диван, положил газеты на колени и осмотрелся. Большое количество книг всегда действовало на него угнетающе, но при мысли о том, что все эти книги принадлежат Тессе, ему становилось особенно грустно. С чего вдруг его родная дочь так увлекалась чтением? Мысль о том, что жадным книгочеем всегда был Три-Вэ, Бад тут же отгонял. «Ну и что? И Амелия всегда любила почитать... Кстати, она однажды сказала, что Тесса читает не глазами, а своими половыми органами». Это было очень странное замечание, и Бад никогда не пытался вникнуть в его смысл. Он был консервативен и никогда даже не задумывался над тем, что у его дочери могут быть половые органы. При этом он подозревал, что и молодые люди не видят в ней женщины. Она была привлекательна, но, кроме Пола Шотта, у нее больше ни разу не было ничего серьезного. Мужчины увивались вокруг тех девушек, которые умело распространяли вокруг себя утонченный ореол сексуальности.

Бад радовался тому, что Тесса не похожа на других. Когда она была маленькой, то всегда смотрела на него так, словно он сделан из чистого золота. Даже сейчас она иногда смотрела на него так. Но в отличие от детей друзей Бада никогда не выпрашивала у него подарки. Она не просила у отца ни авто, ни бриллиантовую заколку, ни веселую вечеринку. Она была чужда стяжательства, а вместо этого у нее была развита спокойная созерцательность. Впервые Бад подумал об этом как о недостатке. «Ее трудно понять», — решил он.

Он услышал, как кто-то вошел в соседнюю комнату и раздвинул шторы на окнах.

— Тесса, — окликнул Бад.

Она показалась на пороге. На ней было темно-синее летнее платье в кремовую полоску. Темные волосы разметались, на щеках играл яркий румянец. Она вся светилась робким, но безудержным счастьем. Взгляд Бада автоматически скользнул по ее узкой талии, полной груди... Что-то будто кольнуло его в ноющую шею. Он внезапно осознал, что дочь не просто привлекательна. «Передо мной стоит красивая женщина», — подумал он, хмурясь.

— Папа, что случилось?

Бад спросил невпопад:

— Зачем ты раздвинула шторы?

— Я ненавижу, когда они задернуты. Комната сразу становится похожей на больничную палату. Кажется, что вот-вот придут доктора и опять начнут брать у тебя кровь через маленькие резиновые трубки.

— Разве это так больно?

— Да нет, — не совсем искренне ответила она. — Впрочем, я рада, что теперь это случается не так часто. Мне противно, когда они изучают мою кровь под микроскопом. Такое ощущение, будто врачи пытаются отыскать конкретную причину, по которой я наказана...

— Дифтерией, — сказал он. — Ты была наказана дифтерией, только и всего.

— Я понимаю, что это все глупости, но ничего не могу с собой поделать, — продолжала она. — Вы сегодня обедаете в гостях? Что ты здесь делаешь? Разве тебе не надо переодеться?

— Я хотел поговорить с тобой.

До этого она стояла в дверях кабинета, но теперь вошла и опустилась на оттоманку в ногах отца.

— Кто такой Кингдон Вэнс? — спросил он.

Он застал ее врасплох, и она как-то смущенно качнула головой, но затем улыбнулась своей обычной робкой улыбкой, став от этого еще красивее.

— Я забыла тебе сказать. Вэнс — это фамилия, которую придумала Лайя. А вообще-то его зовут Кингдон Ван Влит.

Бад почувствовал, как слабость разливается по всему его телу. Давно он уже не испытывал подобного. Шея и затылок заныли еще сильнее. Сам того не замечая, в ту минуту он посмотрел на Тессу с холодной яростью.

— Я так и думал, — проговорил он. — В те годы, когда я знал его, он звался Чарли.

— Папа, ты видел его в последний раз, когда он был еще младенцем, — с некоторым упреком сказала она.

— Да, — ответил он, — верно.

— Тогда почему ты так разозлился?

— Просто ты очень удивила меня, Тесса. Видишься с ним и ничего не говоришь нам, держишь все в секрете. От меня! Я дома уже две недели, а ты и словом не обмолвилась!

— Кингдон просил меня об этом.

— Как он к тебе подошел? В укромном местечке, конечно?

— Нет. — Она подалась к нему, словно думала этим успокоить. — Мы с Лайей встретились в отеле «Голливуд». А там был он... Разговорились, еще не зная, кто мы друг другу. А когда выяснилось, что мы родственники... Это было так неожиданно... Я начала писать «Летчика», а ты знаешь, как мало я разбираюсь в авиации. А Кингдон летает уже не первый год. Он служил в эскадрилье «Лафайет».

— Об этом я прочитал в газете, — сказал Бад и протянул ей «Геральд».

Она взяла газету и стала читать. Ее загорелое лицо пошло красными пятнами.

— Я и не думала, что они напечатают это! Мы обнимались только потому, что трюк получился, — прошептала она. — О, пап, прости! Я знаю, каково вам с мамой прочитать обо мне в газете!

— Ты лучше подумай, каково мне сознавать, что ты вытворяешь за моей спиной!

— Пожалуйста, не сердись, — попросила она, взяв его за руку. — Я не прятала от тебя Кингдона. Он сам просил не рассказывать о нем. Папа, его сбили на фронте. У него серьезно повреждена нога. И душа у него травмирована. А сегодня он вновь почувствовал себя летчиком. Кингдон очень чуткий человек, и, мне кажется, что у него с детства изранена душа. Он чувствует, что еще не готов прийти сюда и познакомиться с тобой. Поэтому я и молчала.

— А как быть с утверждением газетчиков, что вы возлюбленные?

— Ну конечно же, нет! Он совершенно равнодушен ко мне. И потом, его отец — твой родной брат.

— У меня уже много лет нет родного брата! — Ноющую шею Бада свело резкой судорогой. Он поднялся с дивана и стал расхаживать взад-вперед. — Почему он не встретится со мной? Чего боится? В чем дело? Ведь я его дядя, не так ли? Или он предпочитает тайком ухаживать за молодой и очень богатой наследницей?

— Пожалуйста, не надо, — тихо произнесла Тесса. — Он тонет, а я — его соломинка. Не будь он католиком, давно бы уже покончил с собой.

— В таком случае он необычайно набожен, коли так твердо воздерживается от этого шага, — сказал он злым, саркастическим тоном, какого она от него прежде никогда не слышала.

Тесса удивленно смотрела на отца. Он отвернулся и заметил ласточку, севшую на подоконник. Он хлопнул в ладоши, и птица упорхнула. Бад видел, как она взмыла в небо над садом и улетела из Гринвуда. Снова повернувшись к Тессе, он обнаружил, что та плачет. Она вообще редко плакала. Во всяком случае, он никогда еще не доводил ее до слез. «Это из-за этого летчика, отродья Три-Вэ», — подумал он, подошел к ней и обнял за плечи.

— Он проделал сумасшедший трюк, папа. Я уверена, что он пытался разбиться насмерть. Я не знаю, что его мучает. Просто вижу, что ему больно.

— Тебе не стоит встречаться с ним, — заметил Бад.

Она оттолкнула его и стала вытирать мокрое лицо.

— Я не знаю, что произошло между тобой и твоим братом, — тихо сказала она. — Но что бы это ни было, я не понимаю, почему мы с Кингдоном не можем быть друзьями.

В голове Бада шевельнулось воспоминание, о котором он запретил себе думать и тщательно подавлял.

— Тесса, я не могу запретить тебе встречаться с ним. Но тебе известно мое отношение к этому. Решай сама. — Голос его стал суровым. — Он не хочет прийти в мой дом? Прекрасно! Тут я с ним согласен. Я не желаю, чтобы он тут появлялся. Тебе ясно? Чтобы ноги его не было в моем доме!

7

Амелия только что отпустила свою горничную. Ее волосы цвета топаза, уже посеребренные сединой, красиво обрамляли ее прекрасно сохранившееся лицо. Хрупкая, с прямой осанкой, в кремовом вечернем платье, расшитом бисером, она почти не отличалась от прежней Амелии.

— Я слышала, как ты пришел полчаса назад, — сказала она.

Бад устремил на нее неподвижный взгляд. Неужели она ничего не знает?! Фотография обошла все газеты! Впрочем, ответ был прост. Амелия просматривала только утреннюю «Лос-Анджелес таймс», вернее, только корреспонденции с фронта. Один из Ламбалей был генералом, два ее младших двоюродных брата уже лежали в земле под мраморными крестами. Кроме этой, она вообще не читала газет и говорила, что это в ней еще со времен «дела Дина».

— Бад, — поинтересовалась она, наливая ему скотч. — Что случилось?

— Я был у Тессы. — Он швырнул на стол газеты. — Взгляни-ка. Кингдон Вэнс, герой войны, воздушный ас! Мы с тобой его знали как Чарли Кингдона Ван Влита!

Амелия уставилась на газеты. Кровь отхлынула от ее лица.

Бад проговорил:

— Пацан моего братца увивается около Тессы! А больше ничего не случилось!

— Увивается? — прерывисто переспросила Амелия. Сын Три-Вэ и ее дочь... Врачи заверили ее и Бада, что они вполне способны зачать ребенка, но после рождения Тессы вновь потянулись долгие годы постоянных неудач, поэтому сомнения Амелии не рассеялись. Она поклялась себе никогда не думать о Тессе как о ребенке от Три-Вэ. Но в такие минуты подобные клятвы ничего не значат. Она взяла газету и стала читать, а перед ее мысленным взором возникло ландо, ночная тьма за окошком и поскрипывание рессор под их телами...

— Он ее целует, — произнесла она.

Бад залпом выпил виски.

— А... Просто ему удался опасный трюк. Ничего особенного.

— Но здесь написано, что они возлюбленные!

— Нет. Тесса целый час толковала о его душевных ранах! Она говорит, что просто помогает ему, вот и все.

— Ты уверен?

Бад влил себе в рот то, что оставалось на дне стакана.

— Сынишка Три-Вэ крутится возле моей дочери! Этого недостаточно, по-твоему?

— Бад, мы должны сказать ей.

— Что?

— Мы должны рассказать Тессе о ней самой.

— Она и так все знает, черт возьми!

— Я имею в виду...

— Ей прекрасно известно, что я ненавижу его папашу!

Лицо Бада раскраснелось от гнева, гримаса боли исказила рот. Бад горячо любил Тессу и уже не способен был снова задумываться над тайной ее рождения. «Или способен?» — спросила себя Амелия.

— Ты уверен, что между ними ничего нет?

— Я же говорю: ничего! Просто она вбила себе в голову, что он нуждается в ее помощи, вот и все.

«Я сама должна ей обо всем рассказать», — подумала Амелия, машинально комкая рукой юбку.

— Как она могла?! За моей спиной?! — Бад сел, положив руки на колени и опустив голову. В его взгляде сквозила растерянность. — Между нами никогда не было секретов. Раньше она ничего от нас не скрывала. Амелия, я сорвался в разговоре с ней. Прежде со мной этого не случалось. Она заплакала. Амелия, я довел ее до слез!

При этих словах глаза Бада увлажнились.

В ту минуту Амелия поняла, что к Тессе не пойдет. Ни в коем случае нельзя пробудить сомнения, от которых Бад так мучительно избавился. Как же она сможет вновь обнажить его глубокую рану? «Я не сделаю этого, — решила она. — По крайней мере пока».

Бад издал какой-то нечленораздельный звук, выразивший всю глубину его отчаяния.

— Милый, милый, — произнесла она, опустилась на колени, взяла его лицо в свои руки и заставила посмотреть на себя. Бад притянул ее к себе, и они стали осыпать друг друга жадными исступленными поцелуями. Перейдя в спальню, они упали на постель. Их бешеные ласки должны были уничтожить прошлое, о котором думала сейчас Амелия и которое Бад не хотел, не мог вспомнить.

Глава семнадцатая

1

Бывший мясник Римини освоил новую профессию благодаря умению имитировать. Дело это нехитрое, но, несомненно, способности требуются. Сцены из картин Де Милле, Гриффита, Сеннета он переносил в свои работы, с помощью едва уловимых штришков делая эти сцены его собственными, оригинальными. Когда не было времени, он копировал целые куски, не утруждая себя никакими переделками.

Наняв капитана Кингдона Вэнса, он пошел на известный риск. Словно бросил вверх монету и теперь ждал, какой стороной она упадет. За Кингдона говорило то, что он, настоящий военный летчик, служивший в эскадрилье «Лафайет», был способен обеспечить себе, а заодно и фильму, шумную рекламу. Против было то, что он понятия не имел об актерской профессии. И потом, до сих пор ни один фильм на военную тему даже не окупил себя. У Римини были деньги на съемку одной полнометражной картины. Он снова и снова просматривал пленку, запечатлевшую, как Кингдон врезается в церковь. И всякий раз его охватывало смешанное чувство опаски и восхищения.

Он подписал с Кингдоном контракт. Раздобыл пленку с фильмами Фэрбенкса, позвал Кингдона к себе домой, повесил на стене длинной и узкой столовой экран, и они стали смотреть. За дверью слышалась перебранка и болтовня миссис Римини и черной служанки, но шум проектора перекрывал ее.

«Простак», «Его фотография в газетах», «Беда не приходит одна»... Кингдон просмотрел все эти картины, сидя в одной позе: вытянув перед собой ноги, с покачивающейся во рту незажженной сигаретой. Римини запретил ему курить рядом с легковоспламеняющейся целлулоидной пленкой. Синеватые блики от экрана пробегали по напряженному красивому лицу Кингдона.

— Видишь, как он умеет, чуть приподняв бровь, показать девушке, что заинтересовался ею? — заметил Римини.

— А по-моему, дал ей понять, что он гомосексуалист.

— Да какое дело зрителям до того, что он гомосексуалист? Для них он настоящий мужчина!

— По-моему, тут есть противоречие.

— Короче, научись двигать бровями так же, как Фэрбенкс, и ни о чем больше не думай, — сказал Римини и тут же воскликнул: — Смотри, смотри! Видишь, как он управляет своим телом?

Фэрбенкс в тот момент как раз выпрыгнул из окна, ловко приземлился на обе ноги и осклабился, посылая кому-то немой вызов.

— Да, в нем что-то есть, — проговорил Кингдон.

— Не что-то, а много чего.

Тесса работала над окончательным вариантом «Летчика». Крестоносца ей пришлось выбросить. Сцены для Кингдона она писала под диктовку Римини: взлет, фигуры высшего пилотажа, посадка, взгляд из кабины аэроплана. Все! Минимум актерской игры.

Римини пригласил Тессу и Лайю присутствовать на съемках. Тессу он пригласил, потому что знал: она оказывает благотворное влияние на Кингдона и в случае чего сможет его успокоить. Лайя же получила приглашение вовсе не благодаря своим сексуальным талантам или тому, что у нее была маленькая роль в «Летчике». Просто Римини уважал в ней преданность делу. Страсть к кинематографу проявлялась у нее во всем, и порой с истинно апостольским рвением она советовала Кингдону дельные вещи. Все четверо — Лайя, Тесса, Римини и Кингдон — сидели, бывало, в столовой на стульях из палисандра, которые вместе с Римини приехали сюда из Бронкса, и Лайя говорила своим высоким голоском южанки:

— А теперь обрати внимание на этот поворот! Его надо делать очень медленно. — А во время просмотра «Хорошего плохого человека»: — Видишь, как он умеет побеждать? Если бы он сейчас упивался торжеством, зритель возненавидел бы его. Но эта улыбка... Благодаря ей в него все влюбились, верно?

Однажды вечером, когда Тесса отвозила Лайю домой, она спросила:

— Неужели никто не заметит, что Кингдон копирует Дугласа Фэрбенкса?

— Для него это лучшая школа, — ответила Лайя. — И потом, у него получится по-другому. Кингдон более неистов, проникновенен. Понимаешь? И наконец он летчик. Это будет его имидж. Летчик!

— Он так же красив, как Дуглас Фэрбенкс, — робко заметила Тесса.

— Точно, точно! И как это я раньше не замечала? У него будут миллионы поклонников!

— После одного только «Летчика»?

— Тесса, ты прямо как дитя малое! Кинозвездами не рождаются и не становятся. Людей делают кинозвездами! Только одна ваша фотография с Кингдоном как сработала, а? У Римини большие планы.

— Кингдону не понравится, что из него будут делать звезду.

— А вот теперь ты действительно говоришь глупости. Всякий мечтает о том, чтобы стать кинозвездой.

— Только не Кингдон! — твердо сказала Тесса.

Когда сценарий был готов, Римини тут же приступил к съемкам. Первый день приготовились снимать в студии-Конюшне. Лайя, стоя перед зеркалом, показывала Кингдону, как правильно наносить на лицо белила и подводить глаза.

— Боже! — протянул он пораженно. — Краситься?!

— Камера требует контрастности, — ответила Лайя.

— Господи, каким способом приходится зарабатывать себе на жизнь!

— Мистер Незнакомец, не надо притворяться. По крайней мере передо мной. Ты весь дрожишь от возбуждения.

— Я предвкушаю полет на отремонтированном «Спадже». А то, что при этом я буду выглядеть размалеванным клоуном, меня совсем не возбуждает.

После первого дня съемок она сказала ему:

— А ты не так уж плох.

— Всем этим я обязан Дугласу Фэрбенксу.

— Смой грим! Поедем вместе домой на трамвае. Тебе известно, что у комнаты, которую я снимаю, имеется отдельный вход с улицы?

— Насчет трамвая согласен, — ответил он. — А насчет двери, извини: актеры устают на работе как собаки!

— О? Ухаживаешь за своей сестричкой?

— Только не надо приплетать Тессу!

— Так, так, так, — проговорила Лайя, улыбаясь. — Разве ты не мужчина?

— Мужчина, только очень уставший.

— Она богата, не так ли?

— Я же сказал тебе...

— Не волнуйся, Тесса — моя лучшая подруга, — весело закончила Лайя.

2

Несколько дней снимали на студии, но наконец Римини назначил день полетов. Текс управлял «Дженни», на крыльях и фюзеляже которой были намалеваны немецкие кресты. Кингдон летел на «Спадже», украшенном концентрическими кругами. Они сражались над мирным небом Санта-Моники. Делали петли, пикировали, выпускали друг в друга целые обоймы холостых патронов. Один раз винт «Спаджа» заело, и Кингдону пришлось вылезти в небе из кабины, чтобы крутануть его. Оператор не пропустил этот момент.

Во второй день съемок на натуре Тесса отсутствовала. Вечером Кингдон воспользовался телефоном миссис Коди.

Англичанин-дворецкий ответил:

— Мисс Ван Влит не сможет подойти.

— Передайте ей, что это Кингдон Ван Влит.

«Хватит прятаться от дворецких и богатых дядюшек, — подумал он. — Я кинозвезда».

После паузы англичанин добавил:

— Она немного приболела, мистер Ван Влит.

Утро следующего дня было туманным. Актеры, бригада операторов и восемь статистов в рогатых немецких касках слонялись около аэропланов. Римини, задрав голову, смотрел на серое небо. Наконец в три часа дня он неохотно объявил, что съемок не будет.

Кингдон к тому времени уже подружился с веселым оператором, которого звали Максом. Он одолжил у него машину на вечер.

Сначала Кингдон заглянул в книжную лавку, затем поехал на восток к Лос-Анджелесу. Мимо, сменяя друг друга, проплывали рощи и поля. Он ехал вдоль трамвайных путей по не застроенным еще участкам. Слева возвышался темный таинственный силуэт Санта-Моники. Впереди показалась аллея буйно разросшихся кустов. За этой высокой живой изгородью был склон холма, настоящий зеленый оазис.

Кингдон остановил машину Макса и спросил себя: какого черта его несет к дому дяди? К кому он сюда приехал? К Тессе, конечно. Но почему бы ему не подождать, пока она поправится? Она как-то говорила ему, что ее периодические ,недомогания длятся, как правило, всего несколько дней. И потом, после того их разговора, она больше не звала его к себе домой.

Почему?

В самом ли деле она нездорова? А может, просто решила перестать с ним встречаться? А дворецкого попросила соврать ему. Впрочем, разве прежде она хоть раз ему солгала?

Какого черта он ломает голову над всеми этими вопросами?

Он поехал вперед по гравийной дорожке. Миновал увитую виноградом сторожку, которая обычно стоит у ворот. Но никаких ворот не было. Подъехал к развилке. Одна дорога значилась на указателе как СЛУЖЕБНЫЙ ВЪЕЗД. Он поехал по другой дороге мимо цветочных горок с тщательно ухоженными клумбами и группами подстриженных деревьев, в которых пели птицы. Перед садом он увидел плавательный бассейн с двумя вышками для прыжков с разной высоты. Частные бассейны в то время считались в Лос-Анджелесе роскошью. Рядовой лосанджелесец мог пойти на пляж или поплескаться в платном бассейне одного из многочисленных курортов. Так что на Кингдона бассейн произвел впечатление.

Поворот дороги — и он увидел дом, поразивший его еще больше. Он не знал, что Гринвуд во многом повторял Паловерде. Кингдон решил, что дом напоминает постройки старинной католической миссии Сан-Габриэль. Только гораздо больше и без колоколов.

Он вышел из машины и хлопнул в тишине дверцей. Поднялся на крыльцо и дернул стальную цепочку звонка. Дверь открыл дворецкий. «Тот самый англичанин? — промелькнуло у Кингдона в голове. — Сколько вообще у них дворецких?» Он протянул ему томик со стихами.

— Для мисс Ван Влит.

— Как мне вас...

— Скажите, что передал посыльный. — Знаменитая кинозвезда вновь ощутила себя нищим племянником.

Перед Кингдоном закрылась железная, застекленная наверху дверь, но он еще несколько минут стоял на крыльце и тяжело дышал, словно попал в безвоздушное пространство. Потом, припадая на больную ногу, спустился по ступенькам вниз. Подойдя к машине, он оглянулся.

Тесса стояла у одного из окон на фасаде дома.

На ней была широкая ночная рубашка из какой-то легкой белой ткани, без рукавов, обнажавшая красивые тонкие руки. Темные волосы свободно падали на плечи, обрамляя лицо. Издали он не мог рассмотреть ее как следует. Мешали тенистая просторная веранда и блики на оконном стекле. Это придавало ей некую загадочность, таинственность. Он поднял руку, давая понять, что увидел ее. В ответ она подняла руку с его книгой, а затем прижала ее к груди. Этот жест вызвал в нем возбуждение, на которое он уже считал себя не способным.

Он тут же забыл о доме, роскошном саде, о своей ненависти к дяде. Кингдон смотрел на неясный женский силуэт и думал: «Я страдал от своего внутреннего несовершенства, а она утешила меня. Это единственный человек из всех, встреченных мной, которому неведомо зло. Она непорочна. Вот почему она так загадочна. Мне надо было написать это на обложке книги, прежде чем передать ее. Выглядело бы достаточно витиевато. — Последняя мысль была саркастической, но этот сарказм был обращен им на самого себя и не отразился на чувстве, которое переполняло его в ту минуту. — Я люблю ее». И в следующее мгновение он ощутил, как его захлестнула страсть. Страсть жаркая, всепоглощающая, о существовании которой она даже не подозревала. Чувства переполняли его, безумное возбуждение охватило все его существо.

Нет!

«Она моя кузина, — сказал он себе, пытаясь прогнать наваждение. — Это все из-за ее ночной рубашки. Это все из-за ее груди. Ведь у меня давно не было женщины, я так давно не испытывал желания. Она моя кузина!»

Но избавиться от соблазна не было сил. Он любил Тессу и больше не мог сдерживать эту любовь, точно так же, как человек не может надолго задержать дыхание.

Она отошла от окна.

Кингдон завел машину. Он дрожал, его прошиб пот, и он мысленно ругал себя. «Соблазн, соблазн, — мысленно повторял он. — И где? Здесь, в этом ухоженном саду!» Ревнитель истинной веры боролся в нем сейчас с проснувшимся мужчиной. «Да, мама, — думал он. — Твои страхи были не напрасны. Из всех женщин на свете я возжелал дочь твоих врагов, свою собственную двоюродную сестру. Надо было усерднее колотить меня в детстве».

«Я люблю ее. Тесса — моя недостающая половина. Моя нежная, спокойная Тесса... Она любит меня, а я люблю ее». И вместе с тем он осознавал всю безнадежность этого чувства. Между ними стояло непреодолимое препятствие. Не этот огромный дом, не ее деньги, не праведная или неправедная обоюдная ненависть их родителей. Отнюдь! Беда была в том, что он с детства испытывал комплекс вины, который не поддавался истреблению. «Она навсегда останется для меня табу. Я нечист! Порочен! Было бы нечестно по отношению к ней предлагать ей себя».

«Я постараюсь забыть эти несколько мгновений», — решил он, выезжая из сада по гравийной дорожке. Потом свернул на пустой и пыльный бульвар Голливуд.

«Я выброшу их из головы!»

Но как это сделать?

3

Он подъехал к меблированным комнатам в доме на склоне холма. Здесь жила Лайя. Было почти пять часов вечера. Он спустился по тропинке, ведущей под уклон, и постучался в дверь Лайи.

Девушка лишь чуть-чуть приоткрыла дверь. На ней было кимоно с вышитым бронзовым драконом, изрыгающим пламя. Она накрутила свои светлые волосы на папильотки из газетной бумаги. Плоское хорошенькое личико лоснилось от кольдкрема.

— А, Кингдон, милый! — воскликнула она. — А я как раз собиралась ужинать.

— Я тоже.

— Да?

— «Александрия», — пояснил он. — Отель «Александрия» на углу Пятой улицы и Спринг. Там собирается важная голливудская публика.

— Думаешь, будет здорово, если мы туда заявимся?

— Но сначала...

Он толкнул дверь, и она отстранилась.

— Хозяйка у меня — просто мегера, — шепнула Лайя. — Входи, только побыстрее.

Он закрыл за собой дверь и осмотрелся. Огромное миртовое дерево затеняло захламленную вещами комнату. На дверце шкафа висели три вечерних платья с блестками. Куклы — из тех, что выдаются на аттракционах в качестве призов, — сидели на низком стульчике. Над кроватью висели фотографии в рамках: Пирл Уайт, Уильям С. Харт, Дуглас Фэрнбекс, Лилиан Гиш, Уоллас Рейд, Чарли Чаплин, Толстяк Арбакл и, конечно же, Мэри Пикфорд. Тут же на треножнике стоял киноаппарат. Бог знает, откуда он у Лайи.

— Вломился, как... — Она стянула ворот кимоно. — Ничего себе!

— Ничего себе! Ты сама меня пригласила.

— Что-то не помню.

— В первый день съемок. А прежде ты вообще меня не замечала.

Губки Лайи, похожие на лепестки розы, изогнулись в улыбке.

— Когда на человека наводят объектив, его трудно не заметить, — сказала она.

Кингдону не понравилось это признание, но он уважал ее за эти слова. Они с Лайей были похожи. У обоих жизнь была подчинена одной цели. Только Лайя видела цель в том, чтобы ее искаженное объективом камеры личико появилось на экране, а он мыслил себя только парящим в небе, меж поющими полотняными крыльями.

— У тебя вид дикаря, — произнесла она, облизывая губы острым кончиком языка. Она оглядела его. Грубого и необузданного, готового на все.

Он подошел к ней, но она увернулась и задернула шторы на окне. В комнате сразу стало сумрачно. В этом полумраке, не спуская с него глаз, она распустила поясок, скинула кимоно и замерла. Без одежды она была еще тоньше и изящнее. Маленькая грудь, узкие бедра. Талия почти отсутствовала. Из-за папильоток голова казалась непропорционально большой. Глядя на Лайю, Кингдон еще больше захотел прижать к себе свою стройную высокую кузину, согреться теплом ее полной груди. Но перед ним стояла не кузина.

«Мне это необходимо, — убеждал он себя. — Лайя не против. Кому я изменяю? Любимой...»

Он торопливо разделся до нижнего белья, стесняясь грубого шрама, тянувшегося по всей длине левого бедра.

Лайя уже лежала на постели. Тело ее трепетало от желания. Но она желала не Кингдона, а просто мужчину. Он опустился на нее сверху, и в ту секунду ему показалось, что на него глазеют кинозвезды с фотографий, куклы, даже платья Лайи. Зрители...

Зажмурившись, он вошел в нее. Она жадно вглядывалась в полумрак серыми глазами, ее тело изогнулось дугой, словно в танцевальной пантомиме.

4

Туман висел над Голливудом трое суток. Все это время Римини, в ужасе от дополнительных расходов из-за плохой погоды, носился по покрытым жнивьем холмам и орал в мегафон, призывая солнце выглянуть из-за серой пелены.

В конце недели оно наконец появилось. Поправилась и Тесса, Она стеснялась своих регулярных недомоганий, поэтому при первой встрече с Кингдоном покраснела. Поблагодарила его за звонок, за визит и за стихи.

Она снова ежедневно приезжала на съемки, оставляла машину под виргинским дубом и в любую минуту была готова по требованию Римини кое-что изменить в сценарии, но в основном была зрительницей. Кингдон избегал оставаться с ней наедине. Каждый вечер он приходил к Лайе и играл свою лживую роль перед киноаппаратом без пленки.

Как-то Лайя протянула ему номер «Моушн пикчерз уорлд». Там была статья о нем. Все чаще и чаще в светской хронике упоминалось его имя, газета писала о капитане Кингдоне Вэнсе из эскадрильи «Лафайет», раненном в бою... Часто рядом с его именем появлялось и имя Лайи. Кингдон как-то поинтересовался: уж не она ли это все устраивает? И получил утвердительный ответ.

— Один мой приятель аккредитован на «Ласки-студио».

— Остается позавидовать тому, что у тебя есть такие важные приятели, — сказал он. — Только передай ему, чтобы он больше не трогал «Лафайет». Я не хочу.

— Но ведь «Лафайет» и вправду героическая эскадрилья?

— Именно поэтому я не желаю, чтобы ее марали. «Летчик» — это ложь от начала и до конца.

— Милый, какой же ты дурачок! А из чего же, по-твоему, делают звезд?

— Из проституток, — с горечью сказал он.

Она отвернулась от него. Он лежали в ее постели. На ней не было ничего, а на нем только трусы. Увидев однажды его рану во всей красе, она больше старалась не смотреть на нее. Голливуд был ее Аваллоном[33], «островом блаженных». В Голливуде все совершенно, а шрамы легко смываются водой. Настоящий рубец вызывал у нее дурноту.

Приподнявшись на локте, она серьезно заглянула ему в глаза.

— Сейчас самое подходящее время. В такое время ты можешь достичь величия, — без всякой зависти сказала она.

— Лайя, — вздохнул он. — У меня совсем другое на уме.

— У кинозвезды сбываются все желания. Деньги, аэропланы, женщины. Можно добиться всего.

— И луну с неба достать?

— Я серьезно. Ты в душе человек очень сложный. Поэтому у тебя все получается. И именно поэтому ты не знаешь, чего хочешь. Впрочем, может, и знаешь, но даже не пытаешься взять. Каждый шаг в этой жизни ты делаешь, переступая через себя.

Той ночью он принял решение. Лайя права. Его злейший враг — он сам. Внешние и внутренние раны саднили невыносимо. Впервые в жизни он решил положить конец своему самоедству и поступить просто и без околичностей. Вознамерился взять то, чего ему больше всего хотелось. Той ночью он не заснул, думая о Тессе.

В конце сентября в студии отсняли последнюю сцену фильма. Кингдон послал за бочонком пива. Оператор Макс раздобыл бутылку виски. Все веселились, слышались шутки и тосты. Появились жены и подружки. Потом, взявшись за руки, все запели.

Было уже темно, когда Кингдон проводил Тессу к машине. Стояла безлунная ночь, сильно пахло цветущими апельсиновыми деревьями, росшими неподалеку. Их обнимала бархатная темнота, шум шагов гулко отдавался от сухой земли. С Тихого океана тянуло холодной сыростью.

— С «Летчиком» покончено, — произнес он.

Она вздохнула.

— Тебе жаль, что съемки позади? — спросил он.

— Да.

Они подошли к «мерсеру». Он взял ее за руку.

— Мне тоже. Помнишь, как мы познакомились на веранде отеля «Голливуд»? Я тогда был похож на ходячего мертвеца. Пребывал в каком-то оцепенении. Словно тело умерло, а мозг продолжал работать. Во мне не было ни чувств, ни мыслей. Стоило услышать шум аэроплана — и душа уходила в пятки. А теперь я сам выполняю трюки! Тесса, тебе известно, почему мне так жаль, что съемки закончились?

— Да.

Он положил руки ей на плечи. Видел ее лицо, но не мог различить его выражение. Ощущал тепло ее дыхания, аромат духов... сильный, таинственный...

— Потому что теперь мне нужно тебе кое-что сказать.

— Не говори ничего.

— А как же тогда ты узнаешь, о чем я думаю? — спросил он.

— Я люблю тебя.

— Ты мне уже говорила это.

— Когда?

— Ты все время думаешь об этом, — сказал он. — Когда стояла у окна и прижимала мою книгу к сердцу.

— Я... Кингдон... — Она сняла его руку со своего плеча и на мгновение легонько прижала к своей груди. Тесса сделала это как-то боязливо, робко, но это взволновало Кингдона гораздо сильнее, чем умелые ласки опытной Лайи.

Кингдон наклонился и приник к ее груди, скрытой под шелком платья. Она прижала его голову к себе, шепча его имя. Он провел руками по ее стройному телу, ощущая, что она вся дрожит от его прикосновений. У Кингдона появилось чувство неизбежности происходящего, ему почудилось, что это уже когда-то было.

— Кому принадлежит мое сердце, тому принадлежу и я, — прошептал он, прижав лицо к ее груди. — Я твой.

Подняв голову, он осыпал поцелуями ее лицо. Ее ресницы трепетали под его губами. Потом Кингдон обнял ее, крепко прижал к себе и поцеловал в губы. Ему почудилось, что этот поцелуй унес их за пределы пространства и времени, в небытие. В те мгновения ему не нужно было думать о последствиях. Ее губы разомкнулись под напором его губ, и язык Кингдона коснулся кончика языка Тессы. Чуть отстранившись, Кингдон шепнул:

— В воскресенье.

— Что?

— Я обещал сказать тебе, когда буду готов познакомиться с ними. — Он коснулся губами нежной мочки ее уха. — В воскресенье. Я приду к обеду. Самое удобное время для визита поклонника с честными намерениями.

— Мы будем на вилле, — тихо сказала она.

— Где это?

— В конце бульвара Сансет, почти на берегу. Туда ведет объездная дорога, где растет большой платан, а на нем вырезана наша фамилия.

— Ван Влит?

— Да.

— Значит, платан на дороге? Запомню. — Он снова поцеловал ее. — Но ты не настаиваешь на своем приглашении. Почему?

— Мой отец недолюбливает тебя.

— У него преимущество — он меня по крайней мере помнит. Я этим не могу похвастаться, но почему-то уверен, что и он мне не понравится.

— Кингдон...

— О, не беспокойся! Помня об уроках Дугласа Фэрбенкса, я смогу сыграть свою роль, любимая. Я покорю его.

Она потянулась губами к его губам. Поцеловав ее, он легонько провел руками по ее груди. Дрожь пробежала по его телу.

Но отрываясь от него, она прошептала:

— В машину?

Поначалу он даже не понял, но когда смысл ее приглашения дошел до него, Кингдон испытал еще более сильное чувство, чем то, что нахлынуло на него на крыльце Гринвуда. Он крепче прижал Тессу к себе.

Вдруг рядом послышались голоса. Из сарая Римини вышли люди. Они спустились с небес на землю.

— Нет, — шепнул он. — Лучше подождать, пока... Хоть я не хочу ждать ни минуты... Господи, неужели ты сама просишь меня об этом?

— Милый...

— Любимая, любимая! Заднее сиденье «мерсера». Вокруг целая орава киношников... Нет, я отнюдь не так представляю себе ту минуту, когда ты испытаешь неземное блаженство.

Он сгорал от желания, но тем не менее отстранился от нее.

5

От Голливуда до виллы Ван Влитов был час езды. Вилла стояла в каньоне, милях в двух от побережья. Из холла в спальни вел длинный переход, увитый виноградными лозами. У каждой спальни был свой вход, затянутый москитной сеткой. Все двери выходили на поле для игры в поло. Этот вид спорта не так захватывал Бада, как родео, в которых ему доводилось участвовать в молодости. Но банкиры и другие его деловые партнеры получали удовольствие от поло, и порой он даже позволял им обыгрывать себя. Эта маленькая жертва окупалась потом банковскими кредитами. Как правило, на субботу и воскресенье сюда приезжали Чо Ди Франко и его сыновья-двойняшки Тим и Джонатан, работавшие в юридическом отделе «Паловерде ойл», и все они принимали участие в игре. Но в ближайший уик-энд Бад и Амелия решили съездить в Вашингтон, поэтому никого не приглашали в гости. Впрочем, вздумай в их отсутствие кто-нибудь заглянуть на виллу, он спокойно мог бы здесь остаться, отведать жаркого.

Независимо от того, гостил ли у них кто-нибудь, каждое утро на заре Бад и Тесса седлали лошадей и совершали перед завтраком прогулку верхом. Одевались они при этом во все старое. В то утро на Баде были полинявшие джинсы и протертая на рукавах шерстяная рубашка. Тесса надела черную юбку с большим разрезом — специально для верховых прогулок — и белый свитер, который носила с шестнадцати лет. Они ехали по дну каньона. Грунтовые воды здесь почти выходили на поверхность и омывали корни дуба и сумаха. Птицы все еще распевали свои песни, приветствуя зарю.

Тесса с отсутствующим видом похлопывала лошадь по крепкой холке и задумчиво улыбалась. Она была погружена в свои мысли. Кингдон пробудил в ней чувства, о существовании которых она и не подозревала. В поцелуях Пола Шотта не было страсти, ибо молодой человек всегда помнил, что Бад его босс. Другие поклонники Тессы — а их, кроме Пола, было немного — робели не меньше ее самой и боялись даже прикоснуться к ней. Мать никогда не заговаривала с ней о чувственной стороне любви. А домашнее воспитание и природная сдержанность только усугубляли положение. О сексе она знала едва ли не намного больше, чем пятнадцатилетняя Амелия в те времена, когда начала встречаться с Бадом Ван Влитом на полуразрушенном древнем ранчо. Но после ласк Кингдона тело Тессы будто ожило, наполнилось ожиданием, едва ли не впервые она почувствовала в себе сокровенное нутро женщины.

— Что-то ты сегодня молчалива, — сказал Бад.

Тесса крепче ухватилась за поводья.

— Завтра приедет Кингдон, — вырвалось у нее.

Судорога пробежала по всему телу Бада. Его жеребец перешел на рысь. На самом дне усыпанного палой листвой оврага Бад остановился, поджидая Тессу.

— Мать сказала, что он заезжал в Гринвуд, когда ты болела.

— Значит, можно? — с надеждой в голосе спросила Тесса.

— Что можно?

— Можно, он позавтракает с нами? Ты же запретил ему показываться...

Бад пожал плечами.

— Мне-то все равно. Я еду в Вашингтон. У меня дела.

Надежда Тессы угасла. На ее лице отразилось отчаяние, но вместе с тем она упрямо сжала губы. Эти упрямо сжатые губы, по наблюдению Амелии, были общим свойством всех Ван Влитов.

— Для меня это очень важно, — тихо проговорила девушка.

— Я же показывал тебе газеты. Ты видела.

Переезжая через ручеек на дне оврага, они молчали. В тени поникшего виргинского дуба рос папоротник.

Бад вздохнул.

— Тесса, ты же знаешь, я буду рад любому другому человеку. Любому другому.

— Неужели твоя ненависть так сильна? — спросила она. Не в силах поднять глаза на отца, она проследила взглядом за потревоженной птичкой, вспорхнувшей с папоротника.

Лицо Бада было так же несчастно, как и ее лицо. И тут он вспомнил: Амелия предупреждала, что отказ только подтолкнет Тессу к двоюродному брату.

— Знаешь, — произнес он с напускным весельем, — если уж гора наконец-то решила прийти к Магомету на завтрак, думаю, Магомету придется потерпеть ее у себя пару часов.

Тесса никогда в жизни не ссорилась с отцом. Она не знала, что он никогда не проигрывает, поэтому одарила его счастливой улыбкой.

— Если хочешь знать, — сказал он, — мне даже любопытно поглядеть на своего племянничка.

— Спасибо, — прошептала Тесса.

— De nada, — ответил он.

Будь рядом Амелия, она поняла бы, что он задумал. И при других обстоятельствах остановила бы его. Но сейчас...

Они вернулись на виллу и вместе плотно позавтракали. Амелия не присоединилась к ним. Она всегда поднималась поздно и завтракала в постели. Покончив со второй чашкой кофе, Бад неожиданно объявил:

— Что-то я засиделся. Пора ехать в город. Забыл в офисе бумаги об аренде.

— Я поеду с тобой, папа.

— Нет. Не стоит. Перед встречей в Вашингтоне с ребятами из правительства я должен поговорить кое с кем, и неизвестно еще, сколько продлится наша беседа. Впрочем, за предложение спасибо. — Он улыбнулся и чмокнул ее в щеку.

6

Бад остановил свой «штутц» у начала тропинки, ведущей в невзрачный домишко. Щеки его горели. Он сам себя ненавидел за то, что собирался сделать. Жалел, что почти ничего не знает о Кингдоне.

В штате «Паловерде ойл» работали несколько детективов, наводивших справки о людях, которых Бад намеревался принять на работу. Кроме того, они проверяли законность документов об аренде нефтяных участков, прощупывали финансовые возможности клиентов. Бад вполне мог поручить им собрать досье на Чарли Кингдона. Нет ничего проще! Но он попросил узнать только его адрес. Не хотел, чтобы кто-то копался в подноготной друга его дочери и его собственного племянника. «С моей стороны это, конечно, сентиментальная глупость», — думал он, шагая по тропинке, обсаженной кустами гибискуса с трепетавшими на ветру большими цветами.

Оказавшись перед дверью квартиры Кингдона, Бад нажал на кнопку звонка и стал ждать. Потом позвонил еще раз. Наконец покачал головой и повернул обратно к машине.

— Сэр, — вдруг раздался у него за спиной мужской голос. — Миссис Коли сейчас нет, но если вы хотите оставить для нее записку... — Дверь, затянутая москитной сеткой, открылась, и на пороге появился молодой человек без галстука, с расстегнутым воротником рубашки. Рукава были закатаны до локтей и открывали его мускулистые руки. Он держал полотенце. — Простите, что не сразу услышал звонок. Я брился.

Бад видел его фотографию в газетах, но сейчас она ему была ни к чему. Глубоко посаженные карие глаза, овальное лицо, густые черные волосы, даже нос с горбинкой... Да.

Щурясь на солнце, он разглядывал своего племянника. Он был застигнут врасплох нахлынувшей волной противоречивых чувств. Не мог произнести ни слова. Ко всем членам своей семьи он всегда относился тепло, покровительственно. А членами своей семьи считал даже детей и внуков «маминых людей», что уж говорить о родном племяннике!.. Причем к молодому поколению он относился с особенным чувством. Но сейчас он вглядывался в это лицо, в лицо Три-Вэ, и в его сознании вновь оживала запретная тайна. Борясь с воспоминанием об утрате, невыносимой и невосполнимой, Бад смотрел в лицо одного из потомков Гарсия.

Кингдон прищурился.

— Вы пришли не к миссис Коди, — произнес он и добавил: — Дядя?

Бад прокашлялся.

— Да. Бад Ван Влит. А ты Чарли?

— Кингдон.

— Я хотел повидаться с тобой, Кингдон.

— Фальстарт, сэр. Разве Тесса не говорила, что я завтра собирался нанести вам визит?

Бад сделал шаг к нему навстречу.

— Лучше поговорить сегодня. Легче.

— Легче? — Кингдон взялся за ручку двери, словно желая захлопнуть ее. — Хотите отвадить меня от Тессы?

Бад глубоко вздохнул, пытаясь расслабиться и выйти из оцепенения.

— Мы... твоя тетушка и я... надеялись, что ты придешь. Ведь мы одна семья. Тессе ты приходишься двоюродным братом. Ваша дружба мне по душе.

— Забавно! А Тесса полагает, что вы меня недолюбливаете.

— Что ж мы через дверь-то разговариваем? — спохватился Бад. — Пойдем, Чарли. Чарли Кингдон. Выпьем чего-нибудь. Я приглашаю.

— Это в половине одиннадцатого?

— Мне казалось, что актеров всегда мучает жажда.

— Я летчик.

— Тогда как насчет чашечки кофе? — Бад улыбнулся.

Помедлив немного, Кингдон распахнул дверь шире.

— Лучше зайдите. Миссис Коди сейчас нет.

— Миссис... как?

— Я снимаю у нее комнату. Но она не будет возражать, если мы посидим в ее гостиной.

В комнате был беспорядок, валялось бесчисленное множество дешевых сувениров и фотографий ясного синего неба и темно-синих бухт. На атласных подушках были вышиты названия местных курортных отелей. Стояли разные гипсовые безделушки. «Господи, у него даже своего дома нет», — подумал Бад, и от этого юноша показался ему еще более беззащитным. Здесь он снова внимательно посмотрел на него. У Кингдона было меньше сходства с Три-Вэ, чем ему показалось вначале. В нем была какая-то внутренняя собранность, чего всегда недоставало Три-Вэ, крепкие мышцы, необузданность, какая Три-Вэ и не снилась... «Интересно, он уже переспал с ней?» — подумал Бад и поморщился, будто от удара плетью по лицу. Нахмурился.

— Насчет выпивки вы правы, сэр. Это нам не повредит. У меня есть немного виски. «Бурбон». Пойдет?

— Вполне.

Кингдон скрылся в маленьком коридорчике. Бад, проводив его взглядом, понял, что свободная походка дается племяннику не без труда. Тесса говорила, что у него постоянно болит нога. И душа... «Но он не вызывает жалости к себе», — подумал Бад и вдруг проникся к племяннику теплым чувством. Впрочем, предвзятость осталась, и о цели посещения он не забыл. Только сказал себе: «Ты помягче с пацаном».

Кингдон вернулся уже в полосатом галстуке, с двумя стаканчиками и пинтой «радости горца».

— Как там Три-Вэ, твой отец?

— Я не видел его почти восемь лет. Наверно, все такой же баклан.

— Баклан?

— Это такая морская птица. Китайцам удалось ее приручить. Птица-рыболов. Они перевязывают ей горло шелковой ниткой. А птица делает то, что определила ей природа. Она ныряет за рыбой, но нитка не дает ей проглотить добычу. Тогда баклан возвращается и изрыгает улов к ногам хозяина-китайца. Мой отец ищет месторождения нефти, но ему не по карману бурильное оборудование, поэтому свои нефтяные фонтаны он приносит в клюве к ногам «Юнион ойл». Он баклан и никем другим уже не станет. И знает об этом. Мать не дает ему забыть о том, что он неудачник. Вы это хотели узнать?

Бад покачал головой.

— Нет, такое не захочешь услышать даже о чужом человеке. Тем более о Три-Вэ. Говорят, со мной трудно спорить, но, насколько мне известно, Кингдон, никто никогда не упрекал меня в мстительности. Он мой младший брат, малыш... — Баду нелегко давались эти слова. — Кстати, именно так я называл его когда-то. Малыш.

Кингдон молча разлил виски. Он протянул стакан Баду, но тот поставил его на стол среди сувениров миссис Коди.

— Ну что, сэр, может быть, начнем? Я обещал Тессе, что заставлю вас отнестись ко мне с симпатией. Но пока что, похоже, не сумел втереться к вам в доверие, — сказал Кингдон.

При упоминании имени дочери Бад беспокойно заерзал. Теплое чувство к этому юноше росло в нем, несмотря на мысль: «Я не могу подпустить его к ней. Не могу!»

— Я хочу, чтобы мы были друзьями, — солгал он. — Говорят, в один прекрасный день аэропланы станут основными потребителями бензина. Я в это не верю, конечно. — Он рассмеялся. — Впрочем, когда мне говорили, что на смену экипажам и каретам придут двигатели внутреннего сгорания, я тоже не верил. В те времена бензин считали ненужной примесью. Мне нужен летчик, который введет меня в курс дела.

Кингдон не ответил. Он пристально смотрел на Бада, словно пытался научиться читать по губам, полагая, что вслух тот говорит одно, а его губы шепчут совершенно другое. Во дворе кто-то хлопнул дверью, закричал ребенок...

После долгой паузы Бад хрипло проговорил:

— Она мое единственное дитя, Кингдон. Я ее очень люблю. Хотя, кажется, совсем ее не знаю. Она не такая, как все. В ней нет жадности, зависти, гордыни... Она абсолютно лишена тщеславия. Как понять такого человека? Одним словом, я хочу сказать, что Тесса — сама невинность.

Кингдон выпил молча.

— Тогда как ты... Ты летчик, актер... Красивый молодой человек. А тут подвернулась хорошенькая девушка, открытая... Кто откажется? Только последний дурак или евнух. Но, насколько мне известно, сейчас у тебя уже есть одна.

У Кингдона нервно дернулась бровь, затем его лицо вновь окаменело.

Бад продолжал:

— Тесса была права. До сегодняшнего дня я недолюбливал тебя. Старался даже тебя возненавидеть... А теперь понимаю, что испытываю к тебе теплые чувства. Возможно, это, как раньше говорили, кровные узы. Сейчас так уже не говорят, да? Но я ощущаю эти узы, это родство. Тебе известно, что в нас есть индейская кровь? Впрочем, откуда тебе знать? Об этом до сих пор я рассказывал только жене. И вот теперь тебе. Амелия не придала этому никакого значения, но для меня... для всех коренных калифорнийцев всегда было очень важно считать себя стопроцентными испанцами. Впрочем, о чем это я? Ухожу от главного...

— А главное в том, что я должен сесть в кабину своего аэроплана, потребителя бензина, и упорхнуть на нем подальше?

— Тесса чиста, Кингдон. Сам не пойму, как она сумела до сих пор остаться невинной, но она такая. Я прошу тебя... Оставь ее. Вот так. Я открыл перед тобой свои карты.

— А я не шулер.

— Чем глубже она во всем этом увязнет, тем тяжелее ей придется.

— Так, так, продолжайте. Посмотрим, каким будет ваш следующий шаг, дядюшка. Может, вы еще попытаетесь дать мне отступного?

— Не надо корчить из себя циника и негодяя, ведь на самом деле ты не такой.

— А вы когда-нибудь допускали мысль о том, что я люблю ее?

— Это и есть мой главный козырь, — ответил Бад.

Кингдон допил остатки виски.

— Что-то я не пойму. Что же это за козырь?

— Ты католик, — сказал Бад. Теперь настала его очередь молча ждать и напряженно вглядываться в оппонента.

— Бывший, — поправил Кингдон.

— Значит, для тебя во всей этой истории нет никаких запретов?

— А с чего это я должен думать о них? — спросил Кингдон. — Религия ничем меня не связывает.

— Ничем?

— Ничем.

Повисла пауза. Затем Бад продолжил:

— Учти, я не собираюсь упоминать о разногласиях между мной и Три-Вэ. Не буду оскорблять предположением о твоем денежном интересе. Взываю только к вере. Пусть бывшей. Скажи мне, Кингдон: каково тебе будет взять в жены собственную сестру?

— Тесса не католичка.

— Это мне известно. К бракам между родственниками она относится спокойно.

— В таком случае, дядя, вы переоцениваете влияние, которое имеет на меня религия.

— Я знаю твою мать. Я знаю Юту. С раннего детства, с младенчества она вбивала в тебя чувство вины и представление о твоей греховной сущности. Это сидит в тебе, Кингдон, очень глубоко. Это как трясина: коготок увяз — всей птичке пропасть.

— Вы говорите, дядя, очень складно, но это еще не значит, что вы изрекаете истину.

— Я просто спрашиваю: честен ли ты по отношению к Тессе и к самому себе? — Бад выдержал паузу. — Нет. Я просто спрашиваю: справедлив ли ты по отношению к ней? Кингдон, она любит тебя, и ее любовь беспредельна. А что сказать о тебе? Способен ли ты открыть ей всю душу, как она того заслуживает? Или ты усиленно прячешь свои грехи и идешь напролом, потому что она тебе нужна?

Кингдон подошел к каминной полке, заставленной сувенирами миссис Коди. Рубашка натянулась у него на лопатках, мышцы свело судорогой, но потом он снова словно окаменел.

Бад чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку. Он бессильно опустился на стул. Ведь он заставил страдающего племянника заглянуть в собственную душу, что причинило ему большую боль, и вместе с тем он сам понял, что не способен ответить на простой вопрос: «Зачем я это делаю?»

— Если я в тебе ошибся, завтра в полдень приезжай к нам на виллу, — предложил он. — Тем самым ты ответишь на мой вопрос. Твой ответ меня удовлетворит.

Кингдон молчал.

Спустя минуту Бад сказал:

— Ладно, я, пожалуй, пойду.

— Всего хорошего, дядя, — сказал Кингдон, но руки на прощанье не подал.

Бад взял шляпу, вышел и осторожно прикрыл за собой дверь. Он проехал три квартала, потом остановился. Его лицо заливал пот. Во рту он чувствовал горечь. Бад положил руки на руль и уронил на них голову. По всему телу разлилась слабость поражения. Но почему? Ведь победа осталась за ним, не так ли?

7

На следующее утро после обычной прогулки верхом и завтрака с отцом Тесса приняла горячую ванну с лавандой. На вилле она никогда не делала прически, а лишь подвязывала волосы сзади малиновой лентой, которая удачно сочеталась с малиновыми розами на ее ситцевом платье. После ванны она прошла в гостиную и села с книгой на крыльце, защищенном сеткой от мошкары. Впрочем, она не читала, а наблюдала за тропинкой, ведущей от главной дороги, где конюхи выгуливали пони для поло.

В час дня Кингдона все еще не было. Наступило время ленча. На виллу заглянули Стюарты. Бад угощал их бифштексом почти до двух. Тесса ничего не ела. Когда Стюарты уехали на своем «роллс-ройсе», появилась Амелия с горничной Кэтрин. Они составляли список вещей, которые Амелия намеревалась взять с собой в Вашингтон. Бад устроился в библиотеке за большим столом, обложившись договорами об аренде нефтяных участков и картами. Тесса помогла матери составить список и вернулась на крыльцо. Села, обхватив колени руками. Теперь она уже не пыталась делать вид, что читает, а не отрываясь смотрела на дорогу.

Подняв облако пыли, появилась какая-то машина. Тесса привстала. Но это был всего лишь крытый грузовик, использовавшийся для хозяйственных целей. Бад вышел из дома, подошел к грузовику и поставил ногу на подножку. Шофер передал ему пачку газет. Бад раскрыл одну из них, а потом медленно подошел к крыльцу, где сидела дочь. Он молча подал Тессе номер «Ивнинг кларион». Она пробежала глазами заголовки.

КАПИТАН КИНГДОН ВЭНС СБЕЖАЛ ВМЕСТЕ С ЛАЙЕЙ БЭЛЛ. ГЕРОЙ ИЗ ЭСКАДРИЛЬИ «ЛАФАЙЕТ» УЛЕТЕЛ С АКТРИСОЙ В МЕКСИКУ, ЧТОБЫ ТАМ ОБВЕНЧАТЬСЯ.

Воздушный ас и его золотоволосая красавица-невеста познакомились на съемках «Летчика» («Римини продакшнз»).

— Я самый счастливый человек на земле! — объявил герой войны капитан Кингдон Вэнс сегодня утром в Тигуане (Мексика) после венчания.

Дальше Тесса не читала. Она аккуратно сложила газету и положила ее на стул. Потом перевела взгляд на поле для игры в поло. По нему уже ползли вечерние тени. Чернели борозды и ямки от лошадиных копыт.

— Тесса, милая, иди ко мне, — позвал Бад, открывая свои отцовские объятия. На его лице было несчастное выражение, и он не лукавил.

Однако Тесса будто окаменела. Она еще не осознала случившегося и, отвернувшись от Бада, зашагала по увитому виноградом переходу к себе в спальню.

В ту ночь Бад так и не смог заснуть. Накинув на плечи халат, он вышел покурить. Трещали цикады, ухала сова... И еще что-то... Какой-то странный, размеренный звук... Он медленно направился к комнате Тессы. В темноте мерцал только красный огонек его сигары.

И тут он понял, что это за странный звук. Это были приглушенные рыдания Тессы, безутешный горький плач. Бад поежился. На первый взгляд он поступил жестоко. Внутренний голос подсказывал ему, что он не имел никакого права вмешиваться. Да и сын Три-Вэ ему понравился... Зачем ему понадобилось копаться в раненой душе этого паренька, зачем было выводить Кингдона из равновесия? Какая ему, по большому счету, разница, родственники они или нет? Люди хорошие, это главное. «Что я натворил? Как я посмел так огорчить Тессу?» — спрашивал он сейчас себя.

Вместе с тем его сердце противилось самобичеванию. Прислушиваясь к плачу Тессы, он испытывал те же чувства, что и в ту далекую ночь, много лет назад, когда он вскрыл ей трахею, чтобы девочка могла свободно дышать. Он стоял сейчас у порога ее комнаты на подкашивающихся от слабости ногах, весь дрожа при мысли о содеянном и одновременно торжествуя. «Я спас мою Тессу».

Бад постучал в дверь.

— Тесса, — позвал он. — Открой, я помогу тебе.

Перестав плакать, она открыла дверь. На ней все еще было ситцевое платье, правда, измятое. Нос и глаза покраснели от слез, щеки же побледнели. Она взглянула на него и ушла в ванную, чтобы умыться. Бад прислушивался к шуму льющейся воды и понимал: в утешители он сейчас не годится. Иначе это будет похоже на затянувшийся поцелуй Иуды.

Когда дочь показалась из ванной, он сказал:

— Вчера утром я был у него.

Она взглянула на него припухшими от плача глазами.

— Зачем?

— Я напомнил ему, что вы родственники.

Тесса подошла к окну и выглянула наружу. Мутная луна освещала поле для поло. Тесса молчала.

— Тесса, между ними что-то было. Я имею в виду, между ним и Лайей Бэлл. Не вдруг же они обвенчались?

Она кивнула.

— Я уезжаю, — проговорила она.

— Куда?

— Во Францию.

— Нет.

— Я уезжаю, — твердо повторила она.

— Ты меня ненавидишь?

— Ты не имел права, — сказала она, вцепившись руками в подоконник. — Не имел никакого права!

И снова ему захотелось разрыдаться, но чувство благодарности к самому себе осталось. «Я спас ее», — снова подумал он.

Глава восемнадцатая

1

Карандаш замер в руке у Тессы. Она подняла голову и выглянула в окно, выходившее в сад. Ее мысли покинули абстрактный мир и вернулись в мир реальный, и Тессе стало очень стыдно. «Просто невероятно, — думала она. — Неужели когда-то я воспринимала все это, мой дом, как нечто само собой разумеющееся?..»

Три года работы в сиротском приюте в Руане расширили ее кругозор, и Тесса научилась испытывать чувство вины. Даже самые обычные житейские мелочи — например, сочное зеленое яблоко или махровое полотенце для рук — теперь раздражали. «Кто я такая, чтобы пользоваться таким комфортом? Чем я это заслужила? Ведь кто-то терпит лишения, чтобы у меня все это было».

Она теперь смотрела на жизнь по-новому и понимала, что отречение от богатства — отнюдь не всегда проявление святой добродетели.

Три года без одного месяца минули с той сентябрьской ночи, когда после безутешных рыданий она повзрослела. За это короткое время сильно изменилась не только Тесса, но и весь мир. Трудно было ожидать таких глубоких перемен за столь малый срок.

Мировая война взяла тайм-аут. Все, что было до войны, казалось чистым, неиспорченным, но устаревшим. Автомобили уже не считались новомодными хитроумными изобретениями, чей вид раздражает глаз и от пользования которыми бывают разные болезни. Автомобиль перестал быть прихотью богачей. В Южной Калифорнии, где сеть дорог постоянно расширялась, он превратился в предмет первой необходимости. Его покупали в рассрочку, а в дорогу всегда брали запасные покрышки. Кинематограф жил своей жизнью. Трудно было теперь найти человека, который не знал бы, что такое Голливуд. Главным законом в этих местах являлся «сухой» закон.

Новостью моды стал стиль, получивший название: «новая женщина». Длинная юбка, из-под которой выглядывает оборка нижней, корсет, блузки, застегнутые на все пуговицы — с высоким воротом — все это было выброшено и забыто. На смену им пришло невесомое шелковое белье и узкие платья, не доходившие и до колен, ярко накрашенные губы и покачивающаяся в них дымящаяся сигаретка... И все это — не стыдясь людей. Но самым смелым элементом в образе «новой женщины» была, несомненно, короткая стрижка.

Тесса тоже постриглась коротко. Еще в Руане, куда она поехала добровольно вместе с одной американкой, Агнес. Они постригли друг друга тупыми ножницами, которые нашлись в приюте. Но руководствовались при этом отнюдь не бунтарским духом, свойственным «новой женщине». Просто в войну всегда много хлопот и на уход за длинными волосами не оставалось времени. Блестящие черные локоны доходили у Тессы только до мочек ушей, стройная, словно стебель, шея была полностью открыта.

На ней было красное креповое платье с оборками на юбке, не скрывающее ее стройных ног в новых, телесного цвета чулках. Но она все равно не превратилась в девочку-модницу. Впрочем, казалось, и не повзрослела, а тем более не огрубела за эти три года. У нее был вид женщины, познавшей горе. Только в глазах не было печали. Они оставались ясными и безмятежными, разве что только краснели, когда она работала дольше обычного.

В дверь тихо постучали.

— Пора, мисс Тесса, — сказала женщина с шотландским выговором.

— А, Кэтрин, заходи.

Худая веснушчатая горничная ее матери показалась на пороге комнаты. Она прошла через кабинет и спальню в ванную и пустила воду.

Тесса потянулась, потерла затекшую шею, потом собрала на своем столе разбросанные листы бумаги. Это была очередная глава ее романа, еще без названия, в котором шла речь о жизни сирот в руанском приюте. После «Летчика» это ее первое произведение. Разница между сценарием фильма и романом была разительная. В книге она не пыталась уйти от реальных проблем в мир грез, ничего не придумывала. Лишь описывала то, чему была свидетелем. Ее мучил страх, что она не сумеет рассказать правду о молчаливых младенцах, малышах с потухшим взором, о грязных, искалеченных, покрытых вшами детях, которые поступали в приют... Их считали никому не нужными отбросами человечества.

Перекрывая шум льющейся воды, Кэтрин позвала ее.

— Иду.

— У вас сегодня свидание?

— Да. В «Амбассадоре».

— Это в том огромном новом отеле на бульваре Уилшир?

— Да.

— Что нынче творится с людьми!.. Тратят большие деньги на разные рестораны, когда могут вкуснее поесть дома!

Кэтрин показалась из гардеробной, держа в руках два длинных вечерних платья. Одно из малинового шелка, другое из синего шифона.

— Синее, пожалуй. И вообще я с большей охотой осталась бы дома.

— Сильно устали? — спросила Кэтрин. Ее лицо приняло участливо-заботливое выражение.

Два месяца назад Тесса вернулась домой с очередным приступом лихорадки, сильно похудевшая, кашляющая... Вскоре она поправилась, прибавила в весе и перестала кашлять. Родители и прислуга Гринвуда с ног сбились, чтобы поставить девушку на ноги.

— Нет, — нарочито бодро ответила Тесса. Она предпочла бы лечь сегодня пораньше и никуда не ходить. Точно так же, как она предпочла бы сама пустить воду для душа и выбрать себе платье. Но это обидело бы добрую шотландку и встревожило родителей.

Ей было уже около тридцати. Незамужней девушке в таком возрасте не следует капризничать, она обязана принимать приглашение от любого мужчины. Обязана ради своих родителей. Сегодня вечером она должна была провести вечер с начальником управления «Паловерде ойл», ведавшим всеми бензоколонками. У этого человека было очень благозвучное имя: его звали Холлис Горас.

Кэтрин ушла, оставив на постели смену шелкового белья и темно-синее платье. У кровати она поставила синие же, под цвет платья, туфли.

Тесса разделась. Она пыталась убедить себя в том, что родители правы. В самом деле, не оставаться же ей всю жизнь монашкой? «Я хочу иметь мужа, хочу иметь детей. Снова хочу ощутить животворную силу страсти...» Она старалась не думать о Кингдоне. Зачем мечтать о невозможном?

Лежа в наполненной горячей пахучей водой ванне, она упрекала себя в том, что однолюбка. «Во мне слишком много отцовского упрямства, — твердила она себе. — Любить только своего неуемного, непонятного кузена. Я не оригинальна. Его любят по меньшей мере пятьдесят миллионов женщин. Капитан Кингдон Вэнс! Летчик! Смельчак! Любовь Америки! Пойми же, дурочка, что ты пытаешься достать с неба луну! Он не будет твоим. Да, вы целовались. Как-то темной ночью вы чуть было не слились в страстном порыве. Но потом он женился на твоей подруге и славится своей преданностью жене. О «небесной парочке» ты читала во всех газетах, французских и английских. Спустись на землю. Возьми то, что само идет тебе в руки».

«Вооружившись» здравым смыслом, она спустилась по ступенькам крыльца. На шее у нее было жемчужное колье, юбка-клеш шифонового платья развевалась на ветру. Крупный, довольно упитанный Холлис Горас осторожно пожал ей руку. Люди из «Паловерде ойл» обращались с ней, словно с хрупкой фарфоровой вещицей, которую им доверил Бад, их босс. Холлис Горас назначал ей уже четвертое свидание. Он вежливо давал ей понять, что она ему нравится. А может, он просто предпочитал таких скучных женщин, как она. Как ее когда-то назвал Пол Шотт? Круглая дура?..

У Холлиса Гораса была новая модель «крайслера» с крытым кузовом. Тесса не привыкла обращать внимание на внешние атрибуты материального благополучия, но понимала, что теперь должна вести себя по-другому.

— Неплохая машина, — заметила она.

Холлис Горас весь расцвел, словно она наградила комплиментом не «крайслер», а его самого. Он открыл перед ней дверцу.

— Тот человек, который мне ее продал, как раз пригласил нас на коктейль. Вы не против?

Холлис Горас произнес это взволнованным голосом, потому что коктейли были противозаконны. Тесса чуть помедлила с ответом в силу своей природной робости. Она не любила бывать на публике, среди незнакомых людей. При других обстоятельствах она отказалась бы, но сейчас приходилось быть примерной девушкой, поэтому она сказала:

— Коктейль? Там, наверно, будет весело.

2

Кингдон пришел на коктейль к дилеру компании «Крайслер» уже навеселе. Не настолько, чтобы шататься, ничего не видеть перед собой или лезть в драку, хотя с ним и такое бывало. Сегодня он был просто подвыпившим, так как отмечал окончание съемок. После «Летчика» он снялся еще в шестнадцати фильмах, где ему постоянно отводилась роль летчика. Стоя перед камерой в разных позах и жестикулируя по указке режиссеров, он предавал самого себя. И только находясь в воздухе, вдали от кинокамер, вновь становился Кингдоном Ван Влитом и презирал «капитана Кингдона Вэнса».

Когда перед ним открылась дверь залитого светом дома, он как раз думал: «Съемкам конец, и завтра я наконец-то смогу выспаться». При этом он испытывал такое же облегчение, что и в детстве, когда учебный год в школе подходил к концу и начинались каникулы.

Лайя со звонким смехом позволила дворецкому снять с нее новую длинную накидку из горностая. Лайя была женской половиной того, что газеты называли «небесной парочкой». Достижению своей давно поставленной цели она отдавалась самоотверженно, но успеха пока почти не имела. До сих пор она могла похвастать лишь ролями в фильмах с участием Кингдона, которые он выхлопотал для нее. Но Римини ворчал даже по поводу этих маленьких эпизодов. Кинокамера по-прежнему была жестока к Лайе, но она отказывалась поверить в это. Будучи женой Кингдона, она могла рассчитывать на уважение окружающих и безбедное существование в тени мужа-кинозвезды. И хотя Кингдон уверял ее, что она заслуживает этих денег, ей хотелось зарабатывать самостоятельно. Неудачи довели ее до грани отчаяния, которое она скрывала под слоем пудры и яркой губной помады.

К тому времени Лайя уже поменяла внешность а-ля Мэри Пикфорд на имидж «девочки из джаза»: сильно подводила глаза, носила короткие волосы и делала горячую завивку. Она соблюдала строгую диету и добилась того, что у нее остро выпирали скулы, а фигура окончательно стала мальчишеской. Она чуть сутулилась — это было модно, — чтобы над ключицами обозначались глубокие выемки. У нее была плоская грудь, и остренькие соски чуть заметно выдавались под платьем из золотистого ламе, которое ниспадало вниз, до ее худых коленок, словно труба.

Лайя положила руку Кингдону на манжету. На пальце у нее поблескивал перстень.

— Дорогой, ты последи за собой, хорошо? — проворковала она. — Один стаканчик — и достаточно.

С этими словами она направилась к террасе.

— Куда это ты собралась? — окликнул ее Кингдон.

— Погулять.

— У тебя с кем-нибудь свидание?

— Господи, мы же вместе с тобой только что вошли в дом. Какое свидание?

— Просто так ты никогда не гуляешь.

Ее изогнутые подведенные брови сдвинулись.

— Что ты болтаешь? Это если на тебя взглянет какая-нибудь девчонка, ты уже готов бежать за ней. Только пятки сверкают! — Ревность у Лайи проявлялась совершенно неожиданно и ей самой была непонятна. На самом деле она не ревновала его к женщинам, только к славе кинозвезды. Она улыбнулась. — Арчер! Ты умеешь веселить народ! Стильная вечеринка!

Она обращалась к торговцу «крайслерами», который как раз подошел к ним. Он широко улыбнулся, обнажив крупные здоровые зубы. Никто не обращался к нему «мистер Арчер». Это была его фамилия, а имени его Кингдон уж и не помнил: Арчер да Арчер... «Нет, торговец авто Лайю не заинтересует, — подумал он. — Моей жене надо отдать должное: она хранит верность Голливуду».

Измены жены его больше не волновали. Он отвечал ей тем же, пользуясь преимуществами и привилегиями, которыми обладает кинозвезда. Он относился к Лайе как к человеку лучше, чем к женщине. С самого начала их связывало одно: цель в жизни. Она отдавалась кинематографу так же самозабвенно, как он отдавался небу. Лайя никогда и не скрывала своей мечты, и Кингдон уважал ее. Он жалел Лайю и по мере возможности помогал ей. Делал все, чтобы ей дали роль в каком-нибудь фильме. Но вместе с тем понимал, что из нее ничего не выйдет, и хотел раскрыть ей на это глаза.

Лайя и Арчер скрылись на террасе. Кингдон вошел в гостиную. К этому времени он уже научился скрывать свою хромоту, но боль в ноге по-прежнему не оставляла его. Стиснув зубы, он спустился на четыре ступеньки вниз. Первым делом пропустил стаканчик. У Арчера был хороший бутлегер: виски был настоящий. Кингдон облокотился о крышку пианино, за которым сидел черный музыкант.

На него оглядывались, толкая под локти соседей. Такая популярность ему не нравилась, но он уже привык, что его узнают, а в лицо бьют фотовспышки. Еще стаканчик — или это уже второй? — и он вообще перестанет обращать на них внимание.

«Красотка из Сент-Луиса с бриллиантами на пальцах...»

В холле какой-то толстяк помогал высокой и стройной девушке снять бархатную накидку. Темно-синее шифоновое платье не раздражало глаз в отличие от расшитых блестками и бисером платьев других приглашенных. На секунду Кингдон усомнился в том, что это Тесса... Он неотрывно смотрел на девушку и чувствовал, что ему становится нечем дышать.

3

Тесса вошла в гостиную и только там подняла глаза, чтобы осмотреться. Она увидела Кингдона, смертельно побледнела, но тут же залилась краской. Через несколько мгновений румянец исчез, и только на щеках у рта остались крохотные розовые пятнышки. Он стоял у пианино и смотрел прямо на нее.

«Вертит мужиком, крутит им как хочет...»

На лоб ему упала прядь волос. Откинув ее назад, он направился к девушке.

— Тесса!

Она проглотила комок в горле.

— Кингдон! — чуть слышно произнесла она.

— Давно не виделись...

Она неотрывно смотрела на него. За ее спиной кто-то негромко кашлянул, заставив ее вспомнить о приличиях.

— Кингдон, это Холлис Горас. Холлис, это Кингдон Вэнс.

Холлис наморщил лоб, пытаясь узнать Кингдона.

— А, капитан Кингдон! — произнес он.

Кингдон обменялся с ним рукопожатием и вновь повернулся к Тессе.

— Как поживает нефтяной магнат? — поинтересовался он. При этом на его лице появилось знакомое ей выражение гнева и уязвленного самолюбия.

— Нормально.

— Это платье очень идет к твоим глазам, — сказал Кингдон. — Я слышал, что он перерыл пол-Мексики.

— Тесса! — раздался голос ее кавалера. — Может быть, нам пора?

— Кингдон — мой кузен.

— Твой кузен?

— Живое доказательство того, что родственники могут быть столь непохожими, — довольно резко произнес Кингдон. — Родня со стороны Тессы — это добропорядочные, благоразумные и преуспевающие господа. В отличие от родни с моей стороны. Спросите дядю Бада... Вы уже имели счастье познакомиться с ним? Мм... Вы на него работаете, угадал?

Тон был столь же язвительным, как и слова. Тесса поняла, что с годами отношение Кингдона к ее отцу отнюдь не улучшилось. Ее собственный гнев на Бада, который тогда вмешался в их взаимоотношения, давно угас. Теперь ей было даже трудно поверить, что когда-то она злилась на отца.

— Холлис работает в «Паловерде ойл», — сказала она, но голос изменил ей и ее глаза увлажнились.

Выражение лица Кингдона изменилось. Оно стало печальным. Только сейчас сквозь слезы она заметила, что он пьян.

— Давай уединимся где-нибудь, — предложил он. — Пора восстановить прерванные родственные отношения.

Холлис Горас протестующе начал было:

— Тесса...

Но Кингдон уже взял ее за руку — рука у нее была ледяная — и быстро увел из гостиной в кабинет, закрыв за ними дверь. Они оказались одни в этой небольшой, обитой дубом комнате.

Она опустилась на гобеленовый стул и раскрыла расшитую золотом сумочку в поисках носового платка. Он уселся прямо на стол, задев при этом телефонный аппарат.

Тесса утерла слезы.

— Тебе лучше? — тихо спросил он.

— Лучше.

— Я не собирался набрасываться на тебя, — сказал он, подняв свой стакан. — Слишком много выпил.

— Раньше ты вообще не пил.

— Это было раньше. Пока я не сыграл в «Смельчаке». Тогда не было необходимости постоянно поддерживать свой имидж лихача.

— А где Лайя? — спросила она.

— Интересный вопрос!

— Она разве не здесь?

— Здесь, конечно. Вечеринки она не пропустит. В настоящий момент она наверняка уединилась наверху в приятной компании одного из киноактеров.

Тесса опустила глаза на свою сумочку.

— Я... читала в газетах, что вы счастливы.

— В Голливуде живут творческие личности, — сказал он, — а они вправе иметь собственные представления о счастье и о морали. Поначалу я разделял с ней ее счастье... Надеюсь, у тебя не осталось иллюзий относительно Лайи?

— Мм... нет.

Кингдон повертел в руках свой стакан.

— Кстати, по поводу того воскресенья. Я должен извиниться?

Она комкала в руках платок.

— Нет.

— Дядюшка говорил тебе, что накануне он ко мне заглянул?

— Да.

— И как ты отнеслась к его словам?

— Мне было жаль себя. А на него я разозлилась. — Она вновь опустила глаза. — Но потом я поняла, что просто слишком много... себе вообразила. Решила, что ты... что ты...

— Вы, самоуверенные наследницы больших состояний, всегда чересчур много воображаете. Впрочем, я действительно тогда имел в виду то, что ты себе вообразила. Даже больше.

— Вряд ли! — ответила она.

Он покачал правой ногой и легонько ударил каблуком по столу.

— Ты читала обо мне. У меня такой возможности не было. Сведения о Ван Влитах — особенно женщинах из этой семьи — никогда не просачиваются в печать, даже в светскую хронику.

— После того воскресенья я уехала во Францию. По своей воле поступила сестрой милосердия в сиротский приют в Руане.

— Руан... Так, так. Это там сожгли Жанну д'Арк?

— Да.

— Ты хотела, чтобы тебя тоже признали святой?

— Нет. Я понимаю, как это мелко с моей стороны — уехать туда не по зову сердца, а просто потому, что оставаться в Лос-Анджелесе больше не было сил...

Она вспомнила трехлетнюю девочку с простреленными ногами, которая ручками в мозолях крутила колеса своей маленькой инвалидной коляски. Вспомнила слепых детишек, родившихся от больных сифилисом матерей, вспомнила грязного оборвыша, стоявшего перед приютом с протянутой рукой. Он был еще беднее, чем воспитанники нищего сиротского дома. Она отдавала ему свой хлебный паек, но потом вдруг поняла, что сможет помочь ему по-настоящему. Она телеграфировала отцу. Прежде Тесса переписывалась только с матерью. В первый раз со времени приезда во Францию Тесса обратилась к Баду. Деньги, которые она просила, собственно, и так принадлежали ей. Но в военное время денежные переводы часто задерживались. Однако сумма, указанная ею в телеграмме, пришла на следующий же день. Дело, видимо, не обошлось без участия американского правительства. После того случая Тесса часто обращалась к отцу с просьбами. Бад присылал все, в чем нуждался приют, и скоро гнев Тессы на отца прошел.

— В приюте было очень трудно, но я отработала свой срок и уехала.

— Отработала? А что там теперь?

— Отец пожертвовал приюту крупную сумму...

— Значит, теперь сиротки стали наследниками и наследницами Паловерде? Счастливый конец у сказки! Ты еще вернешься туда?

— Нет. У меня такое чувство... будто я обманываю кого-то.

— Не принимай мои слова насчет Святой Жанны близко к сердцу. Тебе не в чем оправдываться.

— Нет, перед собой я должна кое в чем оправдаться, — ответила она. — Я не верю в благотворительность. Альтруизм всегда вызывает во мне подозрение. А два месяца назад, когда я поняла, как помогли приюту деньги моего отца и как мал был мой собственный вклад, я уехала.

— Ты всегда себя недооценивала.

— Не будем об этом, — вздохнула она.

— Ты все еще пишешь?

— Снова начала, — сказала она и тихо добавила: — Я видела почти все твои фильмы.

— Мои фильмы, — процедил он, — это не то, чем можно гордиться.

— Ты в них очень хорош.

— Тесса, ты ведь не хочешь рассказывать о работе в сиротском доме? Вот и меня уволь. Отчасти я и запил оттого, что без ума от собственной карьеры. Так что не надо!

— Ты думаешь, что я все та же мышка, которую легко напугать, повысив голос? — спросила она.

— Я надеялся на это, — признался он, удивленно приподняв брови и улыбнувшись. — Мм.. Деньги — грубая материя, но я в принципе не против денег. Помнишь наши прогулки, когда на заднем сиденье твоего «мерсера» стояла корзинка с припасами из Гринвуда?

— Конечно.

— Так вот. В те дни литр молока и несколько крекеров из этой корзины составляли весь мой суточный рацион. У меня не было ни цента, и не запихни вы с Лайей меня в «Римини продакшнз», пришлось бы выбирать между Домом для ветеранов войны в Соутелле и поисками работы.

— Господи, я и не подозревала... — Она взглянула на него. — Какая же я была тогда дура, Кингдон!

— С тех пор ты не изменилась, — ответил он. — Хороший человек всегда дурень. Я завел об этом речь, чтобы ты поняла, как нелегко мне было от тебя отступиться. Моя вера гнала меня от тебя. И потом еще гордость... Повидавшись с твоим отцом, я понял, что ты живешь во дворце, а я...

Раздался скрип открываемой двери. В проеме показался Холлис Горас. В руке у него была накидка Тессы.

— Тесса, у нас на восемь заказан ужин.

— А, Холлис, конечно. — Она встала. — Кингдон, передай, пожалуйста, Лайе: мне очень жаль, что не удалось повидаться.

Кингдон поднялся со стола.

— Лайе тоже будет очень жаль, — проговорил он, — что не удалось повидаться.

Тесса была рада, что он не предложил ей встретиться. О любовном треугольнике не могло быть и речи. Троица Лайя—Кингдон—Тесса распалась. Прошли золотые денечки. Лайя плюс Кингдон, а третий — лишний. Ее воспитание и порядочность не позволяли встречаться с женатым мужчиной. С мужем ее старой подруги. Но вместе с тем она знала, что не найдет в себе сил отказаться. Холлис помог ей надеть накидку. От холодной атласной подкладки рукам стало зябко. Она заглянула в темные задумчивые глаза Кингдона и поняла, что это ее последнее свидание с Холлисом Горасом.

4

Кингдон, ссутулившись, сидел за столом, когда дверь открылась и вошла Лайя.

— Так вот где ты прячешься, — сказала она, подходя к нему. — Мы тебя обыскались!

За ее спиной маячил высокий и такой худой мужчина, что, казалось, его пропустили через соломинку. У него было умное клинообразное лицо.

— Кингдон, ты знаком с Дэвидом Манли Фултоном?

Кингдон лично знать не знал Дэвида Манли Фултона, но слышал о нем. Этот англичанин был режиссером и ставил эпические драмы. Примерно такого же плана, что и картины Де Милле, разве что чуть поумнее.

— Не имел удовольствия.

— Капитан Вэнс! — Фултон протянул ему длинную худую руку. На среднем пальце сверкал перстень с сапфиром в виде звездочки.

Когда Лайя знакомила его со своими приятелями-киношниками, у него обычно возникало неприятное ощущение, словно кто-то изнутри скреб ногтем его голову. «Она спит с ним», — думал он всегда в таких случаях. Но сейчас он все еще был весь во власти встречи с Тессой. Потом, пожав тощую руку Фултона, решил: гомосексуалист.

— Рад познакомиться с вами, мистер Фултон. Я восхищаюсь вашими фильмами.

— Те же слова адресую вам, капитан Вэнс, — ответил Фултон с оксфордским — вероятно, наигранным — выговором. — Слышал, что вы служили в эскадрилье «Лафайет».

— Поступил туда сразу же после ее сформирования, но позволил себя сбить.

— И вы действительно воевали во Франции?

— В составе Иностранного Легиона, — ответил Кингдон. — Рекламируя это, Римини построил свою студию и мою карьеру. Но между нами, не верьте ни единому его слову.

— Мне о вас рассказывала миссис Вэнс.

— Жену тоже вряд ли можно назвать лицом беспристрастным.

— Кингдон всегда выставляет напоказ свою скромность, мистер Фултон, — сказала Лайя. — Он таким и раньше был. Но насчет геройства — это все правда. Настоящий воздушный ас с большой буквы!

— С маленькой, — поправил Кингдон.

Дэвид Манли Фултон хохотнул.

— Тем не менее посмотреть на ваши трюки занятно. Я собираюсь поставить фильм о подвигах летчиков. Так сказать, о последних рыцарях Круглого Стола.

— О крестоносцах, — уточнил Кингдон, думая о Тессе. Ему хотелось поскорее отвязаться от Дэвида Манли Фултона. В его элегантной узкой фигуре, речи — он говорил, проглатывая окончания слов, — в глазах, смотревших из-под тяжелых набрякших век, что-то раздражало Кингдона. Собственно, и его фильмы, эти декадентские штучки, раздражали.

— Вам это интересно? — спросил Фултон.

— Вы хотите получить у меня консультацию?

— Кингдон! — воскликнула Лайя. — Дэвид хочет, чтобы ты снимался в его фильме!

— Лайя! — передразнил ее взволнованный возглас Кингдона. — Я же при тебе подписывал контракт. И в присутствии адвокатов обеих сторон. Контракт — действующий юридический документ. Кто оплачивает наш бекон, выпивку и шубки из кроличьих шкурок? «Римини продакшнз».

— С мистером Римини можно было бы, наверно, договориться, чтобы он одолжил мне вас... — заговорил Фултон и деликатно умолк.

«Пошел ты, знаешь куда?» — подумал Кингдон и, похоже, взглядом выразил свою мысль.

— Мм, мне пора, — сказал англичанин.

Лайя кокетливо помахала ему ручкой.

— Что ты ему наплела? — спросил Кингдон.

— О, он такой неженка, что я просто не знала, о чем с ним говорить. Ну и рассказала ему про войну и про тебя.

— И он развесил уши, — сказал Кингдон, протягивая руку к своему стакану. — Лайя, почему бы нам не уехать на несколько дней?

— Не забывай, — с упреком в голосе напомнила она, — что завтра у нас урок мистера Хорти.

Лайя наняла Падрейка Хорти, известного нью-йоркского театрального педагога, вроде бы для них обоих, но на самом деле только для себя. Это была роскошь, но, впрочем, ни Лайя, ни Кингдон не любили экономить. Лайя оплатила переезд Хорти в Калифорнию и назначила ему приличное жалованье в надежде на то, что он сотворит с ней чудо.

Кингдон допил виски с содовой.

— Текс хочет продать «Зефир-Филд». Я думаю купить.

— Зачем?

— Для забавы.

— Где ты найдешь время, чтобы заниматься этим?

— Я перестану сниматься, — ответил он.

Она быстро глянула на него и поморщилась. Лайя никак не могла постичь, что есть люди, способные думать не только о кино. Полеты Кингдона воспринимались ею всего лишь как часть его сценического образа.

— Не валяй дурака! — взвизгнула она.

Точно таким же тоном его, бывало, упрекала мать. Он тут же и сам увидел всю глупость этой затеи. Невозможно вот так запросто взять и отказаться от атрибутов звезды — услуг лучших педагогов, бутлегеров, девочек. Он поднял пустой стакан.

— Я иду в гостиную, — объявил он.

Лайя пошла вместе с ним. Кингдон не рассказал ей о встрече с Тессой. Он не думал, что они еще увидятся, а если даже и увидятся, Лайе все равно наплевать.

Но если наплевать, почему же он не рассказал ей о Тессе?

5

Падрейк Хорти оказался крупным мужчиной с покатыми плечами и вьющейся шевелюрой седых волос. Лайя приготовила для него флигель, обновила там обстановку. Каждый день в десять часов утра в своих вязаных комнатных туфлях он огибал бассейн и входил в двери Орлиного Гнезда — так Кингдон и Лайя называли свой дом. Он оставался в доме до шести. От его табачного дыма в библиотеке висел серый туман. В этом тумане звучал его сочный, хорошо поставленный голос, когда он подыгрывал Лайе в сценах из спектаклей. Иногда они менялись ролями, и умирающую кокетку играл Падрейк Хорти, а ее возлюбленного — Лайя. Иногда вместо слов они несли какую-то тарабарщину. Или нарочно играли очень медленно, буквально разжевывая каждую сцену. Кинорежиссеры давно взяли моду приглашать к себе на студии музыкантов, чтобы те своей игрой помогали актерам войти в образ. Падрейк Хорти с этой целью частенько ставил жалостливую пластинку. Он любил хорошо пожить, но не был шарлатаном. Работал с Лайей до полного изнеможения.

В библиотеке то и дело раздавался ее тонкий голосок южанки. Она ела наспех, плохо спала. Они с Кингдоном давно уже спали и жили отдельно. Теперь же она ясно давала ему понять, что не желает, чтобы он к ней приближался. Она объяснила ему, что секс иссушает и что она намерена пока что исповедовать воздержание.

Порой он жалел, порой стеснялся ее. И старался не сравнивать жену с Тессой.

Когда начались съемки очередной картины, Кингдон стал пить больше обычного. Он играл посредственного актера, который помогал людям справиться с их бедами, поднимая их в воздух на своем аэроплане. Эта роль действовала на и без того расшатанные нервы Кингдона. Он запил сильнее. Иногда по утрам, когда с ним работал гример, он смотрел на свое отражение в зеркале и с трудом узнавал в нем себя.

Съемки закончились в начале декабря. В первое свободное от съемок утро, проснувшись, он остался в постели. Читал газету, курил, рядом на столике стояла бутылка. Через некоторое время он услышал в коридоре звук каблучков Лайи.

Она постучала в дверь.

— Заходи, — отозвался Кингдон.

Она убрала газеты и бутылку, заставила его подняться с постели и застелила ее.

— Прекращай пить! — сказала она.

— Почему?

— Я серьезно! Нельзя так накачиваться.

— Почему?

— О, Кингдон, ты и сам отлично знаешь почему.

— Не знаю.

— Потому что это уже становится заметным при съемке крупным планом.

Он рассмеялся.

— Я говорю для твоего же блага.

Он снова рассмеялся.

— Самое смешное, — сказал он, — что ты всерьез полагаешь, что крупные планы мне удаются.

— Именно! Все критики говорят об этом. — Она помолчала. — Что ты собираешься сегодня делать?

— Опробую новый самолет. Хочешь слетать со мной?

— Ты же знаешь, что меня ждет мистер Хорти, — сказала она. — Только перед вылетом выпей хотя бы чашку кофе, хорошо?

Каблучки ее туфель застучали на лестнице, ведущей на первый этаж. Он вновь лег и закурил. Не вынимая сигареты изо рта, дотянулся до телефона и поставил аппарат себе на грудь.

На другом конце провода ответил англичанин-дворецкий. «Ван Влиты верны своим слугам. Вот высокий класс! — подумал он. — Не то что Вэнсы, которые меняют их каждый месяц».

— Мисс Ван Влит, пожалуйста, — попросил он.

— Кто ее спрашивает, сэр?

Кингдон сначала хотел уйти от прямого ответа, но у него вырвалось:

— Кингдон Вэнс.

Через минуту сняли трубку другого аппарата.

— Кингдон, ты? — сказала она тихим низким голосом.

— Я. Через час буду на «Зефир-Филд».

— Нет, — ответила она.

— Это к западу от Ла Бреа Тар Питс.

— Пойми, Кингдон, я... Я не хочу встречаться с тобой.

Он не предполагал, что она откажется. Заранее представлял себе десятки ее возможных ответов, но отказ... Вот что делает с человеком разыгравшееся воображение. Он закрыл глаза и повесил трубку, вдавив ее в аппарат. «Так, — подумал он. — Я не хотел ей звонить. Я не звонил». Он поставил телефон на столик и направился в большую, выложенную черным мрамором ванную, чтобы принять душ. Такие ванные предназначались специально для кинозвезд. Он ее ненавидел.

6

Местечко Ла Бреа Тар Питс называлось так из-за нефтяных пятен на поверхности земли.

В широкой долине реки Лос-Анджелес на полпути до моря чернели лужи пахучей и вязкой жидкости, в которых миллионы лет назад увязли огромные мамонты, саблезубые тигры, кондоры, гигантские ленивцы, страшные первобытные волки и другие представители древней фауны. Их окаменевшие останки становились драгоценными трофеями для ученых. В лужах был битум, горная смола. В последние годы здесь вознеслось в небо множество нефтяных вышек. У южной оконечности Ла Бреа Тар Питс, где немощеный бульвар Уилшир пересекал грунтовую Ферфекс-авеню, находились три летных поля. Одно принадлежало кинорежиссеру Сесилю Де Милле, другое — Сиднею Чаплину, брату комика Чарли Чаплина. На третьем поле стоял каркасный ангар, на котором было крупно выведено:

ЗЕФИР-ФИЛД

ВЛАДЕЛЕЦ — ТЕКС ЭРДЖИЛ

Тесса ждала у ангара. Она сняла фетровую шляпку, и ветер трепал ее короткие черные, с блестящим отливом волосы.

Кингдон поставил свою машину рядом с ее новой «пирс-арроу».

— Почему ты отказалась? — спросил он.

Она неловко развела руками.

— Ну... ты ведь знаешь...

— Я знаю?! Ты меня удивляешь, черт возьми!

— Ты муж Лайи!

— Тогда почему ты приехала? Ведь за этот час я не перестал быть ее мужем, — ответил он.

— Я решила не видеться с тобой.

— Вот это забавно! Я принял такое же решение. — Он выплюнул сигарету и придавил ее каблуком. — Думаешь, со стороны подобный разговор выглядит нормально?

— Нет, — сказала она. — Но нас никто не подслушивает.

Он улыбнулся.

— Пойдем.

Кингдон предусмотрительно не стал брать ее под руку, хотя на поле были сплошные кочки. Перед ангаром стоял новенький «Кертис Ориол». Механик прогревал двигатель. Кингдон с удовольствием и вместе с тем придирчиво осмотрел самолет.

— Это твой аэроплан? — спросила Тесса, перекрывая шум мотора.

— Очнись! Сейчас другие времена, — ответил Кингдон. — Консервативные в языке англичане по-прежнему называют их аэропланами, но мы, неразборчивые американцы, давно уже говорим просто: самолеты. Запомни это слово. Самолет! Я только что получил эту бабочку. Мне сделали ее на заказ. — Он махнул рукой. — Видишь? Фюзеляж обшит фанерой. Он более гладкий, чем у моего «Кэнака» или у старушки «Дженни». Ну как, впечатляет? Согласись, иметь три самолета — совсем неплохо для человека, который не так давно был рад печенью из твоей корзинки? Хочешь прокатиться?

Вопросы сыпались на нее градом. Она ответила на все одним кивком головы.

Текс зарабатывал на жизнь, выполняя воздушные трюки в фильмах с участием Кингдона Вэнса. Но «Зефир-Филд» оказалась на грани банкротства. Доходы от зевак и желающих полетать были никудышные. Для отважившихся подняться в воздух в ангаре имелись запасные летные костюмы. Тесса надела ватный жилет и кожаную куртку. Кингдон подал ей летный шлем, очки и ватные перчатки. Когда она была готова, он смешно раздул щеки.

— Толстуха!

Они вышли из ангара и направились к самолету. Он показал ей, куда ставить ногу, чтобы острым каблуком не порвать крыло. Она села на пассажирское место. Он забрался следом. Механик крутанул винт, потом убрал тормозные колодки. Кингдон дал газ, они взлетели и стали взбираться в небо.

Город лежал на востоке. Со всех сторон его обступали темно-зеленые цитрусовые рощи, серебристые масличные деревья, поля фасоли, огороды. Паутина дорог вилась среди зелени пригородов и окраин: Голливуд, Соутелл, Ла Баллона, Беверли-Хиллс, — с огромным овалом гоночной трассы — Санта-Моника, Редондо-Бич. К северу, в горах Санта-Моники виднелся перевал Кахуэнга. Здесь вперемежку были раскиданы местечки с испанскими, индейскими и американскими названиями. Видимо, присутствие Тессы напомнило Кингдону о Паловерде. Вообще он редко думал об этом месте, так как ранчо принадлежало Баду.

— Паловерде! — крикнула Тесса.

Он вздрогнул, когда ветер донес до него это слово. Она что, его мысли читает?.. Тесса очертила рукой пространство, включавшее в себя город, окружавшие его фермы и дубовые рощи вдоль горной гряды. Получился силуэт гигантской кошки, уткнувшейся мордой в Тихий океан. Самолет подбросило порывом ветра, и Кингдону показалось, что он владеет раскинувшейся внизу территорией, той землей, которую когда-то испанский король пожаловал его предку Гарсия.

— Теперь будем часто летать вместе, — крикнул он. Из-за ветра она не расслышала его слов, но согласно кивнула. Очки закрывали почти все ее лицо, были видны только полные нежные губы.

«Прекрасно! Дружба между братом и сестрой! И ничего больше! — подумал он. — Так будет легче. Чисто платонические отношения».

После этого они еще полетали. Он старался не дотрагиваться до нее, даже показывая, как управляют самолетом. На «Кэнаке» была вторая приборная доска, и он как-то разрешил ей взять управление на себя. Самолет тут же провалился вниз, и земля понеслась им навстречу. После этого стало ясно, что ее удел — пассажирское место.

В пятницу утром он предложил:

— Давай слетаем в Сан-Диего? Там и позавтракаем?

Она медлила с ответом.

— Я твой должник, — сказал он. — На этот раз я приглашаю.

Глава девятнадцатая

1

Попутный ветер помог им преодолеть сто двадцать миль до Сан-Диего менее, чем за два часа. Отель «Дель Коронадо» был традиционным местом ленча. Механик удостоился чести одолжить капитану Вэнсу свой автомобиль. Они въехали на паром. Под порывами сильного ветра вспенились синие волны, чайки кружили в ясном небе, черные волосы Кингдона и Тессы развевались на ветру. Они улыбались.

На дворе стоял декабрь, и роскошный, похожий на свадебный кремовый торт курортный отель был до отказа забит приезжими из восточных и центральных штатов, спасавшимися здесь от холодной зимы. Когда машина остановилась перед отелем и Кингдон открыл дверцу Тессе, подняли головы игроки в крокет, подались вперед отдыхающие на широких верандах, дети стали толкать друг друга под локотки... Даже седые старухи повернулись в их сторону.

«Черт возьми! И как это я забыл переодеться? Капитан Кингдон Вэнс, кинозвезда при полном параде, приветствует вас!.. О, как бы это пришлось по душе Лайе!»

Но Тесса вела себя скованно, сильно робела. Походка у нее стала какой-то неуклюжей.

В отеле все было американское, даже кухня. Еще с летного поля Кингдон позвонил сюда и заранее заказал столик. В вестибюле их уже ждал управляющий.

— Капитан Вэнс, — приветствовал их он. — Для нас большая честь принимать в нашем отеле «Дель Коронадо» вас и вашу спут...

Но Кингдон перебил его:

— Нам нужен отдельный кабинет.

— Отдельный кабинет, сэр? — В голосе управляющего послышалось разочарование. Неужели не удастся продемонстрировать публике эту заезжую знаменитость, которая может сделать отелю бесплатную рекламу?

— Да, чтобы мы могли позавтракать в уединении, — ответил Кингдон, оглядывая залитый солнцем вестибюль. Мужчины в фланелевых белых костюмах и женщины в летних платьях тут же отвернулись.

— Отдельный кабинет, — повторил управляющий, сделав акцент на первом слове.

— Да. Отдельный — в отличие от общего.

— Но вы не зарезервировали отдельного кабинета, — сказал управляющий. — Все номера заняты.

— И вы рассчитываете, что я в это поверю? — У Кингдона был с собой портфель, и он посмотрел на него так, словно там лежал револьвер.

— Капитан Вэнс, позвольте на пару слов... — управляющий оттащил Кингдона в сторону. — Молодая леди не является вашей женой.

Кингдон оглянулся на одиноко стоящую Тессу в кожаной летной Куртке. Согласившись приехать с ним сюда, она выставила себя на всеобщее обозрение.

— Черт бы вас побрал! — воскликнул он. — Вы правы. Она не жена мне.

— Мм... В таком случае будет против наших правил предоставить в ваше распоряжение отдельную комнату...

— Послушайте, — громко сказал Кингдон. — Только слушайте очень внимательно. Если бы я знал, что у вас тут полно любопытных, я бы и не подумал вести сюда эту леди. Но я не знал этого, и вот мы здесь. И хотим есть. Так что поворачивайтесь поживее и делайте то, что вам говорят. Отдельную комнату!

Управляющий даже отшатнулся.

— Да, капитан. Сию минуту, капитан.

Кингдон вернулся к Тессе, красной до ушей.

— Вообрази, что нашему прадеду принадлежал и этот кусок земли. И веди себя соответственно, — посоветовал ей он. — Выше голову! А то ведь я могу сказать им всем, кто твой отец.

Она вымученно улыбнулась.

Через пять минут управляющий проводил их в просторную комнату с окнами, выходившими на залив. По синей воде проплывали белые треугольники парусов.

— Надеюсь, вам здесь понравится, капитан, — сказал управляющий и, видимо, в отместку, выразительно посмотрел сначала на Тессу, а потом бросил взгляд на открытую дверь соседней спальни.

Кингдон опустил свой портфель на пол, быстро подошел к управляющему и схватил его за петлицу. Его остановил голос Тессы:

— Спасибо за цветы, — мягко сказала она. — Они очаровательны!

Управляющий выскочил за дверь со словами:

— В знак уважения от администрации нашего отеля.

Кингдон вернулся к Тессе.

— Какие цветы?

Она показала на вазу с высокими красными розами.

Глубоко и прерывисто вздохнув, он сказал:

— В следующий раз, черт возьми, не забудь прихватить из дома корзинку с едой.

Это была шутка, но они не рассмеялись.

2

В портфеле Кингдона лежали две бутылки шампанского, которые он предусмотрительно припрятал в кабине самолета. Вино было теплое, оно забродило, и пробки вылетели пулей.

Одним махом он опрокинул высокий стакан, который отыскал в ванной. Управляющий разбередил то, что дремало в подсознании Кингдона. «Платоническая дружба, как же!» — думал он. Каждый приход официанта с тележкой раздражал его. Его раздражало и молчание Тессы. Налив себе стакан шампанского из второй бутылки, он заметил:

— За последние четверть часа ты не сказала ни слова.

— Ты тоже.

— Это все из-за грязных намеков этого негодяя. Почему ты остановила меня, когда я хотел его придушить? Меня бы оправдали.

— Надо запереть дверь.

Он метнул на нее острый взгляд. Она покраснела еще больше и крепче сжала в руке чашку кофе.

— Отлично! — воскликнул он. — Ты прямо на лету подхватываешь мысли этого гостиничного сутенера!

— Его слова были ужасны. Но справедливы. Я думала об этом всю неделю. — Ее и без того тихий низкий голос был сейчас едва слышен. — Всю неделю... ты, Кингдон, вел себя очень осторожно и ни разу даже не дотронулся до меня. Почему?

Он не хотел отвечать. Его ответ поставил бы точку на всех его переживаниях, связанных с Тессой. Полюбив ее, он не боролся со своим чувством, пока не увидел Тессу в неясном свете в окне ее спальни. До того дня его любовь сдерживали мысли о возможной импотенции после ранения. Но стоило увидеть ее в окне в тот пасмурный день, как плотина рухнула. Он возжелал запретный плод. «Даже забыв о том, как она трепетала в моих объятиях, — думал он, — я вспоминал бы о чем-нибудь другом. О случайном прикосновении к ней, невинном поцелуе в щеку. Возможно, я сумел бы понравиться дорогому дядюшке или привести ее в Орлиное Гнездо... Боже, что тут такого? Я хочу ее! Почему я не могу просто взять то, что хочу?»

Вот тут-то и замыкался круг. Он и так знал, что она девственна. И знал, что если он, женатый человек, овладеет ею, то поступит нечестно по отношению к ней, любимой.

— Ты говорил, что... что у тебя были другие девушки.

— Целая куча, я ведь женат!

— Я знаю, — сказала она, поднимая на него несчастный взгляд. — Лайя. Поэтому я и не хотела встречаться с тобой.

— Тесса, она благословит ту постель, на которую мы с тобой ляжем. Но она жена мне до гробовой доски. Лайя католичка, и мы обвенчаны. Впрочем, в сущности, это не семья... — Помолчав, он сказал: — Придет день, когда и ты выйдешь замуж.

Она отрицательно покачала головой.

— Нет.

— Не говори глупостей. Ты должна выйти замуж. Этого требует твое положение наследницы «Паловерде ойл».

— Со мной что-то не в порядке. Я могла бы уже давно выйти замуж. Охотников заполучить «Паловерде ойл» достаточно. Кому-то из них я, возможно, даже нравилась.

— Ты слишком высоко задираешь нос! Постарайся избавиться от этого.

— Я хотела иметь семью. Хотела иметь детей. Все то, что дано другим женщинам. Я могла бы иметь все это, но... я просто была не в силах выйти замуж за кого-нибудь из тех людей. И дело даже не в том, что я их не любила. Просто в их обществе мне было не по себе. — Она прямо посмотрела ему в глаза. — Странно! С тобой я спокойно разговариваю, спорю, не огорчаюсь, когда ты сердишься... Почему? Вроде бы все должно быть иначе, ведь ты умнее остальных. Красивый, смелый...

— Вот это верно! Смельчак!

— ... Значит, я должна стесняться тебя больше, чем других. Но все как раз наоборот. С тобой мне хорошо, потому что ты член моей семьи. Я воспитывалась дома, поэтому трудно схожусь с незнакомыми людьми. Мне хорошо только в семье. Ты — часть моей семьи, значит, и часть меня самой. — Она отодвинула стул и поднялась. — Если не ты, то никто.

— Мне хочется ответить тебе резко, — сказал он. — Но, Тесса... ничего не приходит в голову.

Он поцеловал ее. Обняв его за талию, она прижалась к нему. Упрекая себя, он мысленно спросил: «И как это ты опустился вровень с этим мерзавцем-управляющим, что так гадко здесь ухмылялся?» Но он не был противен самому себе. Напротив, счастлив, что впервые в жизни обнимает не нечто безликое, а любимую женщину. За окном послышался крик ребенка.

Тесса крепко прижималась к нему. От нее пахло шампанским и кофе. Стройное тело трепетало. Он прижал руку к ее левой груди и ощутил сильное биение ее сердца.

Страсть охватила Кингдона.

— Постой! — хрипло проговорил он, словно боясь, что она убежит. Он закрыл дверь и повернул в замке ключ.

Окно в спальне было открыто, белые занавески, влажные от морского ветра, трепетали.

Тесса сняла покрывало, и они упали на постель. Ему хотелось раздеть ее не спеша, но вместо этого он принялся лихорадочно расстегивать пуговицы ее блузки, резко стянул юбку, порвал тесемки шелкового белья. Ему самому хотелось раздеться донага, чтобы почувствовать прикосновение ее груди к своей коже. Но вместо этого он сбросил лишь брюки, оставшись в трусах. Вовсе не из скромности. Просто его шрам шокировал не только Лайю. Все женщины шарахались от уродливого рубца.

Испустив хриплый стон, он опустился на нее всем телом. Наткнувшись на препятствие, он не смог остановиться и с силой вошел в нее, словно в поисках убежища в спасительной гавани. Она подалась к нему навстречу, тихо вскрикнула и крепко прижала его к себе. Кингдон глубоко проникал в тело Тессы, ничего не соображая и не думая ни о какой технике. Он судорожно, грубо овладел ею, словно Тесса была его первой женщиной. Хрипел, шумно дышал.

Потом он прижался к ней, чувствуя, как успокаивается его сердце и остывает пот. Он целовал ее в шею, нежно гладил волосы, жалея, что она так сильно их укоротила.

За окном снова закричал ребенок. Он поднялся, чтобы закрыть окно, опустил темную штору, и комната погрузилась во мрак. Она лежала, чуть согнув одну ногу в колене. Его пристальный взгляд, судя по всему, не смущал ее. Но потом он увидел на простыне кровь. Она отвернулась и прикрыла темное пятно покрывалом.

— Это даст им почву для обильных пересудов, — сказал Кингдон. — Не стесняйся. Эта кровь на постели хороша уже тем, что я лично вижу такое впервые.

Она наблюдала, как он развязывает галстук, расстегивает рубашку, снимает майку. Потом Кингдон сел на край постели и стянул носки.

Он был высок и хорошо сложен: длинные ноги, широкие плечи, узкие бедра и талия. Медленно повернувшись к ней боком, он снял трусы. Шрам обручем охватывал его левую ляжку. Гладкий, безволосый, неровный, он придавал ей сходство с клешней вареного рака.

Он растянулся на постели рядом с девушкой. Она легонько притронулась к шраму кончиками пальцев. Кингдон не верил своим глазам. Ему никогда в голову не приходило, что найдется женщина, которая отнесется к его уродству с такой лаской и любовью. Неужели ей дорог этот шрам так же, как и все остальное, не искалеченное его тело? Тесса наклонилась, поцеловала его в левое бедро и вновь легла.

— Болит? — спросила она.

— Ты поцеловала это место. Как же может после поцелуя болеть? — ответил он. — Я чувствую себя увереннее.

— Почему?

— Я чувствую себя теперь увереннее с этим шрамом. Да, он болит, но это ничего. — Тут он заметил маленькую темную родинку в ложбинке на ее груди. — Забавное местечко ты нашла, чтобы спрятать такую красоту, — сказал он и потерся щекой о ее грудь, потом поцеловал мушку. — Моя? — спросил он.

— Навеки.

Они лежали, обнявшись, и целовались, он вдыхал ее запах, а она — его. Ее руки медленно блуждали по его мускулистым плечам и спине.

— У меня тоже есть кое-что, что принадлежит тебе, любимая, — прошептал он ей в ухо.

Теперь он уже не торопился и овладел ею мягко и нежно. Ему попадались опытные женщины, но никогда еще он не получал такого полного удовлетворения.

— Придется мне найти место для наших встреч, — сказал он.

— Нет!

— Как это «нет»? Этот управляющий с его похабной ухмылочкой — типичное явление. Мне очень трудно тайком встречаться с девушками в отелях. Неужели ты не заметила, Тесса? Ты же пришла сюда не с простым летчиком, а с кинозвездой.

— Я куплю дом.

— Оставишь родителей?

— Они уже привыкли жить без меня. Я три года была во Франции. — Она поцеловала его в шею. — Кингдон, я не буду им рассказывать про нас.

— Да, ты уже ученая, — не без сарказма произнес он.

— Вы с отцом не сошлись характерами, — сказала она. — Я не люблю делать что-то втайне, но...

— Никакого дома ты не купишь, — прервал он. — Ты же читала в газетах и журналах о моей счастливой семейной жизни. А известно ли тебе, что семейное счастье просто так не дается? В моем контракте записано, что мы с Лайей должны появляться на людях там, где только заблагорассудится агенту по рекламе из «Римини продакшнз». Сейчас у меня перерыв в съемках, так что есть немного свободного времени. А обычно я встаю в половине шестого утра и возвращаюсь домой в шесть вечера, но не отдыхаю, а либо учу роль, либо хожу на «нужные» вечеринки со своей верной супругой. Смогу уделять тебе лишь крохи своего времени. Я не могу на это пойти.

— Ничего, такова уж моя судьба, — твердо сказала она.

Он легонько постучал согнутым пальцем по ее лбу.

— Крепчайшая черепушка «системы Ван Влит»!

Они рассмеялись, ибо обоим была известна эта семейная шутка.

— Я буду работать над романом. Видеться с родителями. Буду жить, как обычно. — Она коснулась его щеки. — Не переживай из-за меня.

— Как же мне не переживать?

— А ты попробуй представить себе, как я сейчас счастлива.

— Ты странная девочка, — сказал он. — Робкая, застенчивая. А вместе с тем такая безмятежная и спокойная, такая уверенная в себе! — Он поцеловал родинку на ее груди. — Тогда что же ты здесь разлеглась? Делай, что тебе говорят: скорее покупай дом!

3

Бад решительно возражал против того, чтобы Тесса купила себе дом. Впрочем, деньги у нее имелись — наследство дедушки Хендрика, — и она вообще могла не спрашивать отцовского совета. Но спросила.

— Ты хотя бы приезжай посмотреть, папа! — умоляла она.

Этим приглашением Тесса хотела лишний раз показать Баду, что любит его, не хочет обижать и уже забыла о той далекой ночи на вилле. Но он помнил, поэтому все свои соображения держал при себе, когда однажды она повезла его на запад по бульвару Сансет — узкой немощеной улице, протянувшейся змеей у подножия холмов. Тесса тоже молчала. Когда дочь была молчалива, Бад всегда успокаивался. Вот и теперь он расслабился и перестал на нее сердиться.

Они приехали в Беверли-Хиллс. На шести милях этого пригорода Лос-Анджелеса проживала тысяча жителей. В основном это была богатая киношная публика. Холмы к северу от Сансета когда-то тоже были частью Паловерде, теперь же на их склонах были разбиты великолепные газоны. То и дело Баду бросалась в глаза то крыша из красной черепицы, то высокое, освещенное солнцем окно. Здесь находились дома Чарли Чаплина, Тома Микса, Гарольда Ллойда, Мэри Пикфорд и Дугласа Фэрбенкса, а также Орлиное Гнездо Лайи и Кингдона Вэнс. Бада охватило любопытство: видела ли Тесса жилище своего родного брата?

К югу простирались угодья скотоводческих ранчо и хилые посевы ячменя и бобов, слегка колыхавшихся на декабрьском ветру. Неподалеку от отеля «Беверли-Хиллс» с его бунгало и субтропической растительностью посреди полей лучами расходились пять новых улиц. Тесса свернула на Беверли-драйв. На многих участках висели объявления: ПРОДАЕТСЯ, но уже было построено несколько домов.

Она остановила машину перед небольшим домиком с верандой и черепичной крышей.

— Приехали.

— Тесновато.

— Для меня достаточно.

— Но во всем квартале больше нет ни одного дома!

— Писатели предпочитают тишину и покой, — она покраснела и упрямо поджала губы, став еще красивее.

Они прошлись по пустым, пахнущим краской комнатам. Столовая и гостиная соединялись аркой. Узкий коридорчик вел в две спальни, разделенные ванной комнатой. Подойдя на кухне к окну, Тесса указала рукой наружу.

— Вон там, за гаражом, комната прислуги и прачечная. — Она провела отца в небольшой закуток с плиточным полом. — А здесь я буду работать.

— Я подозревал, что рано или поздно ты выпорхнешь из нашего курятника, — мрачно произнес Бад. — Но полагал, что это случится после свадьбы.

— Я буду приходить домой обедать не реже, чем ты.

— Тесса, иногда я не могу понять тебя и мать. Много раз пытался преодолеть этот барьер, но ничего не вышло. — Он обвел глазами будущий кабинет дочери с серым плиточным полом. — Я знаю только одно: не следует тебе жить в этой хибаре!

— Папа, но вы же как-то жили без меня три года.

— Я тебя Богом прошу: ну выйди ты замуж за кого-нибудь из тех, кто за тобой увивается! Я построю тебе нормальный дом, где не стыдно будет создать собственную семью. Тесса, ты мой единственный ребенок. Подари нам с матерью внуков!

Она вздохнула.

— Я не из тех, что выходят замуж.

— А из каких ты?! Только не надо мне говорить, что ты из этих новомодных «деловых» женщин. — Незаметно для себя он повысил голос. — Ты же любишь детей!

Она отвернулась, но он успел заметить боль, исказившую ее лицо, словно ее кто-то ударил. Бад задумался. Уж не связано ли каким-нибудь образом твердое решение дочери остаться старой девой с тем мальчишкой, сыном Три-Вэ? «Да нет, — подумал он. — Он тут ни при чем. Еще до знакомства с ним она была помолвлена, а потом отказала жениху. С Чарли все давно покончено. Она уже забыла про него. — Впрочем, он тут же вспомнил себя: — Ведь я-то Амелию не забыл...»

— Пойдем, — он обнял дочь за талию. — Покажи мне туалет. В новом доме мужчина первым делом должен осмотреть туалет.

Он постучал по медной трубе, заглянув под чан для подогрева воды...

4

Приходя к Тессе, Кингдон становился другим человеком. Поначалу эта внутренняя перемена пугала его. У него появлялось чувство раздвоенности, точно в доме у Тессы — он один, а за его пределами — иной. И боялся он отнюдь не того, что внутри у него поселился какой-то новый человек. Он опасался, что этот новый человек вдруг исчезнет. В ее доме Кингдон делался мягче, не выпивал больше стакана, здесь его никогда не преследовали демоны вины, терзающие его сердце. Ощущение покоя, снисходившее на него в этом доме, редко посещало его даже в небе.

Тесса же оставалась прежней. Даже в дни его посещений она не изменяла своим привычкам: дважды в неделю завтракала с матерью, бывала в Гринвуде на семейных обедах.

Кингдон часто учил роль в саду, а Тесса уходила в свой кабинет, закрывая за собой узкую дверь с витражом. И до него доносился стук пишущей машинки.

Он никогда не оставался у нее на ночь, но она всячески давала ему понять, что его дом — здесь. И Кингдон это чувствовал. Кое-что в ней удивляло его. Тесса от природы была очень застенчива, и он думал, что она будет стесняться его и своей наготы, но против ожидания этого не произошло. Ей нравилось готовить, правда, повариха из нее вышла неважная. Тесса почти не читала газет. Зато покупала очень много книг и читала несколько одновременно. По всему дому валялись раскрытые томики без закладок. Тесса уделяла мало внимания наведению порядка в доме. Иногда она подолгу сидела неподвижно, уставившись в пространство, погруженная в свои мысли.

Но удивительнее всего для Кингдона было то, что их редкие встречи она считала настоящим счастьем.

Однажды вечером после ужина, когда Лупа, глухая служанка-мексиканка, ушла в свою комнату за гаражом, Кингдон спросил:

— Ну, ты чувствуешь себя счастливой?

Тесса, читавшая какую-то книгу, подняла голову.

— Я никогда еще не была так счастлива, — призналась она.

— Я тоже. Но если это мы почитаем за счастье, — он сделал ударение на слове «это», — значит, в прошлом мы оба были несчастны.

Сняв очки, Тесса задумчиво постукивала ими по книге.

— В детстве я мало общалась со сверстниками, — сказала она. — А когда мы играли вместе, то мои игры и фантазии казались им глупыми и нелепыми. С незнакомыми людьми я всегда робела и чувствовала себя не в своей тарелке. Но родители любили меня и принимали такой, какая я есть. — Она подалась к нему. — Знаешь, Кингдон, во время работы в сиротском приюте мне открылась одна любопытная вещь. Во время эпидемии испанки не всегда выживали самые крепкие и упитанные дети. Часто как раз такие малыши умирали, а гораздо более слабые, переболев, выздоравливали. Спустя время я поняла, что всех выживших объединяло одно: когда у этих детей были живы родители, они беззаветно их любили. Родители погибли, но их любовь осталась. Во время эпидемии эта любовь воздействовала как прививка. Именно она сохраняла детям жизнь. Ребенком я заболела дифтерией. Пришлось делать трахеотомию, но я выжила. Выздоровление после такой операции — вещь необычная, но я выкарабкалась. У меня было счастливое детство. И все потому, что родители любили меня.

— Значит, у тебя передо мной преимущество, — сказал он. — Отца я дома вообще редко видел, а мать есть мать. Она придумала стройную теорию о добре и зле. И я был для нее сущим наказанием! Старший сын — демон, которого необходимо постоянно осенять животворящим крестом, не то он все осквернит и испоганит.

Тесса подошла к дивану и села рядом с Кингдоном. Он прижался лицом к ее груди.

— Тебе страшно? Ты боишься меня? — негромко спросил он.

Она приникла щекой к его черным волосам.

— Ты способен причинить вред только самому себе.

На дом опустилась ночь, на ячменных полях трещали цикады, на северных холмах завыл койот, по рельсам Южно-Тихоокеанской железной дороги, свистя, простучал товарняк...

5

Спустя месяц он уже позволял себе одну ночь в неделю проводить у Тессы. Лайя давно привыкла к его отлучкам и не приставала с расспросами. Он отвечал ей тем же.

Она по-прежнему брала уроки у Падрейка Хорти. Вдобавок наняла хореографа-белоруса, который, по слухам, в свое время учил танцам покойных дочерей последнего русского царя.

Однажды они поехали на премьеру фильма в кинотеатр «Миллион долларов».

— Ну что, уже начались съемки балетных сцен для твоего фильма? — спросил Кингдон.

— Как сказать, дорогой, — ответила она загадочным тоном.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросил Кингдон.

Сделанная на заказ «ланчия» с аэропланом на радиаторе мягко затормозила. Когда они остановились, в бесцветных глазах Лайи отразились огни кинотеатра.

— Может, мне стоит с кем-нибудь переговорить? — добавил он.

— Дурачок, — ответила она. — Ничем ты мне не поможешь. И говорить тоже ни с кем не нужно.

Она накинула на худые плечи соболью накидку в ожидании, когда шофер откроет перед ней дверцу. Толпа снаружи взревела.

— Капитан Кингдон! Кингдон Вэнс! Кингдон Вэнс! Небесная парочка! Лайя и Кингдон!

Лайя позволила ему взять себя под руку. Свободной рукой Кингдон приветствовал поклонников. До сих пор Лайя еще ни разу не отказывалась от его помощи. Он не знал, что этот ее отказ не даст ему покоя.

Надо было раньше догадаться, что тут что-то не так.

6

В апреле «Римини продакшнз» приступила к съемкам фильма об американском летчике, который сражается против Панчо Вильи[34]. Съемочная группа и актеры выехали на съемки в Мексику. Кингдон страшно скучал по Тессе.

На пятый день съемок он глянул в зеркало и не узнал себя: худое, костлявое лицо с темными впадинами на месте глаз. Он вдруг осознал, что снимается уже несколько месяцев подряд, подразумевая под этим, что ни разу не напивался с того декабрьского утра, когда встретился с Тессой на летном поле «Зефир-Филд» и угнал один из самолетов компании.

К дому Тессы он подъехал около часу дня. Распахнув парадную дверь, крикнул:

— Тесса!

Никакого ответа. Убравшись утром в доме, Лупа ушла к себе. Глухая служанка не реагировала на телефонные звонки и стук в дверь. Кингдон прошелся по пустым холодным комнатам. Наверно, Тесса завтракает у матери. Он редко входил в ее кабинет, но в отсутствие Тессы именно там можно было мысленно приблизиться к ней. Он спустился по четырем узким ступенькам, ведущим в кабинет, и присел на кожаный диван. На подлокотнике лежала стопка бумаги. Он посмотрел на верхний листок: страница 324. Она ни разу не показывала ему свой роман. Чувствуя себя шпионом, он читал: «Семерых малышей из своей группы, которые видели в жизни так мало ласки, Анна любила больше других. Например, проказливую бывшую беспризорницу с тусклыми темными волосами и кокетливым прозвищем Мими. Мими было всего четыре года, но с ее губ частенько срывались такие ругательства, которые Анна в свои двадцать пять слышала впервые. Эти семеро спали в широком коридоре. Только полотняная больничная ширма отделяла Анну от ее подопечных, что, в сущности, лишало ее личной жизни. Но Анна не жаловалась. Почти каждую ночь она внезапно просыпалась и видела перед собой Мими, которая молча стояла у ее постели. Анна вставала, меняла малышке мокрое белье, а потом — хотя это строжайше воспрещалось правилами приюта — брала ребенка к себе в постель. Вскоре девчушка, согретая теплом Анны, переставала дрожать своим худеньким тельцем и засыпала. В такие минуты Анна находилась на вершине блаженства. Она думала о Руперте и представляла себе, что Мими — их с Рупертом ребенок. «Ты наша дочка, — думала Анна. — И я люблю тебя, потому что...»

На этом фраза обрывалась.

Задумчиво нахмурившись, Кингдон перечитал страницу. Затем подошел к длинному письменному столу Тессы. На нем лежали папки, отдельная для каждой главы. ГЛАВА ПЕРВАЯ, ГЛАВА ВТОРАЯ... И так вплоть до шестнадцатой.

Он с головой ушел в чтение, когда вдруг услышал, как хлопнула дверь.

Тесса, должно быть, узнала машину Текса, которую Кингдон позаимствовал, прилетев из Мексики на «Зефир-Филд». К тому же долговязый друг Кингдона был единственным гостем в этом доме. Поэтому она позвала:

— Текс?

— Это я, — откликнулся Кингдон.

Она подошла к узкой с разноцветными стеклами дверце кабинета. На ней была круглая шляпка сливового цвета, вязаное платье и нитка жемчуга на шее... В таком роскошном наряде вид у Тессы был просто неприступный. Она посмотрела на Кингдона, потом перевела взгляд на папки на столе. Наступила долгая пауза, которую она наконец прервала:

— Я думала, ты еще в Тигуане.

— Верно, — ответил он. — Но я угнал самолет и сбежал оттуда.

— А мы с мамой завтракали в клубе. Хочешь перекусить?

— Нет, спасибо. — Он взял со стола одну из папок. Двенадцатая глава. Она покраснела. — Сердишься на меня за то, что я прочитал?

Она не ответила.

— Мне нравится. Написано очень хорошо. По сравнению с «Летчиком». Я даже удивился разнице, если хочешь знать. Сразу видно, что это нечто иное. — Он помолчал, потом спросил: — Анна — это ты?

— Кое в чем, — тихо ответила она.

— А что будет в конце? Она удочерит малышку?

Тесса прикусила губу.

— Да.

— Значит, ты беременна?

— Я... я не уверена. Но похоже, уже поздно.

Он почувствовал, что покрывается испариной.

— Мы же договорились, что эту проблему ты берешь на себя. Что не допустишь этого. Ты же предохранялась. — Его слова хлестали ее, словно бичом. — Ты это нарочно подстроила!

— Неправда!

Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.

— У студии есть место, куда на пару дней ложатся актрисы, попавшие в подобную переделку.

— Ни в какую переделку я не попала.

— Но ты же сама сказала, что уже поздно?

— Ни в какую переделку я не попала! — упрямо повторила она.

«Она хочет ребенка, — подумал он, и его охватил ужас. Холодный пот выступил на лбу. Его бил озноб. — Нет! Я не позволю! Нет! Никогда! Ее надо остановить».

— Я знаю, что ты не собираешься уходить от Лайи, — прошептала она.

— Первые разумные слова от тебя за этот день! Так. Ничего, мы все устроим...

— Прошу тебя, Кингдон... Не надо...

— Как это «не надо»?! — Он отыскал на столе ручку и листок бумаги. — Так. Доктор Кеннет Грин. У него своя клиника. В Аркадии. Телефон 2-3-2. — Перо отчаянно скрипело по бумаге. — Это хороший врач. Работает чисто. Лайя пользовалась его услугами.

— Но ведь эта операция... Твоя вера ее не допускает! Не так ли? — тихо спросила Тесса.

В ушах у него стоял такой шум, что он еле ее расслышал.

— Я верю сейчас только вот в это. — Он ткнул в адрес доктора Грина.

— Я не могу...

— Да в этом нет ничего страшного, сестричка! Я отвезу тебя туда и оплачу все расходы. Тебе нужно только согласиться. — Жестокость собственных слов только усилила его страх.

— Нет, — прошептала она.

— У тебя есть другой выход? Словом, когда все закончится, я приеду к тебе. Позвони мне после операции.

На ее лице отразилась такая боль, что он не посмел приблизиться к ней. Поэтому вышел через дверь, которая вела в сад, и обогнул дом, направляясь к машине. Он с грохотом пронесся по тихой улочке и свернул у отеля «Беверли-Хиллс» на петлявшую среди холмов дорогу. Отвращение к самому себе и к случившемуся жгло его огнем, точно пламя горящего «ньюпора» в бою над Фэран-Тарденуа. Он вспомнил, как наказала его мать в детстве, застав с соседской девчонкой за конюшней. Вспомнил, как отхлестала его, узнав, что он ходил к проститутке. «Господи... Ты ловко это со мной провернул, сволочь! Заставил полюбить сестру и сделал так, что я не смогу принять плод нашей любви». Кингдон больше всего ненавидел себя. Потом Бога. Потом Тессу.

— Ноги моей больше у нее не будет! — вслух поклялся он. — До тех пор, пока она не согласится пойти на прием к Грину.

Он ударил крыло машины Текса о стену Орлиного Гнезда. Пошарив в баре, отыскал три бутылки приторно-сладкого кубинского рома.

Лайя нашла его храпевшим на массажном столе в ванной из черного мрамора.

7

Когда приехал Римини, Кингдон уже сидел в гостиной в халате с вышитыми инициалами и пил кофе, держа чашку дрожащими руками. Римини встал перед ним, широко расставив толстые ноги на восточном ковре.

— Я без предисловий, Кингдон. Из-за тебя задерживались съемки и на других картинах. Ты улетаешь порезвиться, и съемочной группе остается только резаться в мексиканский покер. Дело не только в деньгах. Дело в банкирах с восточного побережья. Они живут в Нью-Йорке, где климат прохладнее. До них доходят слухи о твоих пьянках и драках, в которые ты ввязываешься. Они ничего не понимают. И им от этого становится зябко.

— Картины с Кингдоном всегда приносили доход, ты это прекрасно знаешь, — заметила Лайя, став на минуту верной женой кинозвезды.

— Я же говорю, Лайя, дело не во мне. Дело в нью-йоркских банкирах, у которых мурашки по телу бегут не от холода, а от выходок Кингдона. Они мне позвонили. И знаешь что сказали? Они сказали: «Оливия Томас»!

Оливия Томас была удачливой кинозвездой. У двадцатилетней красавицы была слава, счастливый брак с родным братом Мэри Пикфорд Джеком. Все! Но в сентябре прошлого года, несмотря на свою молодость, красоту и счастье, Оливия Томас наложила на себя руки. У нее началась ломка, а героина под рукой не оказалось. Весть о смерти кинозвезды облетела все газеты. С тех пор вся страна со страхом и вместе с тем с надеждой ждала, когда очередная богиня или бог экрана проявят человеческую слабость. А пока что публика игнорировала фильмы с Оливией Томас.

Римини перевел взгляд с Кингдона на Лайю.

— Так что Селзнику пришлось поменять свой девиз «Селзник пикчерз» создает счастливые семьи» на другой: «Наркоманы гробят кинобизнес». — Он сказал это с лукавой ухмылкой, словно собственную остроту.

Лайя улыбнулась.

— Мистер Римини, Кингдон не наркоман.

— Рано радоваться. Пьянство тоже до добра не доведет.

Кингдон, не проронивший ни слова с самого появления Римини, уставился в свою чашку с кофе. Он думал о Тессе.

Римини ходил перед ним взад-вперед, объявляя тоном приказа:

— Больше никаких драк! Хватит разбивать машины, которые знает в Голливуде каждая собака. Никаких девочек — извини, Лайя, — по крайней мере в открытую. И никаких отлучек во время съемок в Мексике.

— В Тигуане работы осталось всего на три дня, — сказала Лайя.

— И держись подальше от бутылки, — закончил Римини, обращаясь к Кингдону. — Держись подальше от всего, кроме кинокамеры.

На следующий день Текс отвез его к месту съемок. Над грязным городишком нависли тучи, поэтому вместо трех дней пришлось остаться на целую неделю. Все это время Кингдон не получал вестей от Тессы. Каждый вечер он ложился на кровать, над которой на стене висело гипсовое распятие, и напивался до беспамятства. Здесь это законом разрешалось. Он уже отвык от пьянства, так что забыл, что такое похмелье, забыл о дрожащих по утрам руках и отвратительном настроении. Полеты в таком состоянии всегда сопровождались лукавой мыслью: «А что, если взять да и не выйти из пике?»

За эту неделю он нарушил все без исключения приказы Римини.

8

Он никогда не ездил к Тессе на «ланчии» с крошечным самолетом на радиаторе или на белом «роллс-ройсе». Он всегда приезжал инкогнито на двухместном «шевроле», который купил для слуг.

Остановив машину перед домом, Кингдон посмотрел на него через опущенное стекло. День клонился к ночи, над одиноко стоящим домиком сгущались мрачные сумерки. В Лос-Анджелес он вернулся неделю назад, значит, с Тессой не виделся уже две недели. По возвращении из Мексики Римини устроил гигантскую рекламную шумиху вокруг фильма. Тесса не могла не знать, что он вернулся. Но ни разу не позвонила. Он надеялся, ждал. Если бы мог молиться, то молился бы, чтобы услышать ее мягкий низкий голос:

— Все устроилось.

Вдруг он увидел ее в распахнутых дверях дома. Сколько времени она уже стоит там?.. С минуту они неподвижно смотрели друг на друга. Затем он вышел из «шевроле» и, прихрамывая, пошел по дорожке к дому. Она заговорила только тогда, когда он положил руку на железную калитку.

— Я не звонила твоему доктору, — сказала она.

Темные круги под глазами, ее бледное лицо уже сказали ему то, чего он не хотел слышать.

— Значит, догадка подтвердилась, — произнес он.

— Все вышло случайно, но я не жалею.

Было видно, что она с трудом удерживается от слез.

— А вот я жалею, — сказал он.

Он закрыл за собой калитку. Они снова посмотрели друг на друга. Они были похожи. Высокие, темноволосые, красивые... У обоих было несчастное выражение лица.

— Кингдон, не заставляй меня обращаться к доктору. Прошу тебя! Ты можешь настоять, но... не надо, пожалуйста!

Он ничего не обещал ей, только поцеловал. Они прошли через гостиную в спальню. Он расстегнул на ней блузку, спустил с плеч шелковые тесемки лифчика. Ее груди налились еще больше, а обычно розовые соски побледнели. Он прижался губами к маленькой родинке.

Она обняла руками его голову.

— Я боялась, что ты больше не придешь.

— Я не мог не прийти, любимая...

…Они лежали, обнявшись. Он гладил ее плечи, она целовала его пальцы.

— Я не стану принуждать тебя, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты поняла: это единственный выход.

Она отпустила его руку.

— Подумай сама, каково тебе придется, — уговаривал он ее. — Ребенок без отца! Незаконнорожденный! Подумай о себе. У тебя нет мужа. А ведь ты не какая-нибудь...

— Я уеду во Францию, — прервала Тесса.

— И вернешься месяцев через девять с младенцем на руках. Боюсь, даже дорогому дядюшке не удастся замять эту историю. Она попадет в газеты как пить дать.

— Мама тоже уезжала рожать меня в Окленд.

— Одна?

— Да.

— Почему?

— Мне так никогда и не рассказывали. Она уехала и родила меня, а потом приехал отец и спас мне жизнь. Они вернулись вместе со мной в Лос-Анджелес, и все забыли, что мама уезжала.

— Теперь не забудут.

— Я скажу, что взяла ребенка из приюта. Что-нибудь придумаю. Неважно. Мои родители примут внука.

— С чего это ты взяла?

— Примут, — повысив голос, повторила она. — Я их люблю больше всего на свете. И тебя, Кингдон, милый... Неужели мысль о ребенке, нашем ребенке, тебе так отвратительна?

Он никогда не думал об этом ребенке как о своем. Это ведь лишь крошечный нарыв, который надлежит вырезать, пока не поздно. «Наш ребенок?» Закат окрасил постель в багровые тона. Он невольно поежился.

— С этим я не могу примириться, — сказал Кингдон, ласково проведя рукой по ее бедру. — Тесса, я не стану принуждать тебя. Но и лгать тоже не буду. Две недели я только и делал, что пил... Да, мысль о ребенке мне отвратительна. — Она вздохнула. — И потом, сомневаюсь, что твои родители примут его с распростертыми объятиями как своего внука. — Он помолчал. — Помнишь, ты пригласила меня в Гринвуд? Как отнесся к этому твой отец? Как будто ты пригласила Джека Потрошителя. А что, если твои родители узнают, чей это ребенок?

— Не знаю, — несчастным голосом произнесла она.

— Доктор Грин не мясник и не палач, дорогая. Я не послал бы тебя к мяснику. Доктор Грин работает чисто. Эта операция подобна удалению миндалин, только и всего. По крайней мере мне так говорили.

— Ты же обещал, что не будешь давить на меня.

— Пойми, я это сказал...

— Кингдон, прошу тебя... не надо!

— Я просто хочу, чтобы ты поняла: то, что ты задумала, — неразумно.

— Разве неразумно родить ребенка от единственного любимого мужчины?

— От женатого мужчины, и к тому же он твой двоюродный брат.

Тут Тесса наконец заплакала. Он поцеловал ее мокрую от слез щеку. «Я не буду давить на нее, — думал он. — Этого и не потребуется». Кингдон был убежден, что она образумится. Или по крайней мере осознает, что он, сам не понимая почему, настроен враждебно к этому ребенку.

Они лежали в погруженной во мрак комнате. Он утешал ее и чувствовал, что никогда еще не был так к ней привязан.

9

На следующее утро около девяти часов Кингдон вернулся в Орлиное Гнездо. Не успел хлопнуть входной дверью, как из библиотеки показалась Лайя.

— Кингдон, — объявила она, — я должна поговорить с тобой.

— Валяй, — ответил он. — Мотор! Дубль один!

Она закрыла за собой дверь в библиотеку, но продолжала держаться за массивную медную ручку.

— Это займет немного времени. Это важно, — сказала она. — Только придется подождать, пока я закончу с мистером Хорти.

— Хорошо, я пока постараюсь сдерживать свои чувства, — ответил он.

Она поджала тонкие губы.

— Я скоро. Подожди в моей комнате.

Он не стал спорить, не спеша поднялся по лестнице и прошел в комнату жены, думая, как это похоже на Лайю. Она явно была взволнована предстоящим разговором, но предпочла сначала закончить свой урок. «Бедняжка, — подумал он. — Одержимая бедняжка». Он очень хотел подарить ей секрет успеха, благодаря которому он, а не она, стал звездой экрана.

В ее комнате сильно пахло лилиями. Этот цветок служил своего рода визитной карточкой Лайи. Лилии стояли повсюду в вазах из граненого стекла, были вышиты на салфетке на туалетном столике, на шелковых подушечках, горкой лежащих в кресле-качалке, на изумрудно-атласном покрывале супружеской постели, которую он ни разу не разделил с Лайей. После переезда сюда она сказала, что сама будет приходить к нему в спальню, но за последние полгода так ни разу и не пришла.

Через четверть часа он услышал дробный стук каблучков Лайи по винтовой лестнице. Она вошла в комнату, на миг замерев на пороге. Ее губы были только что накрашены яркой помадой. Закрыв за собой дверь, Лайя прошла к туалетному столику и облокотилась на него, повернувшись спиной к зеркалу. Она сгорбилась, отчего ее грудь стала еще более плоской, и замерла в классической позе фотомодели из журнала «Венити Фер».

Несмотря на эту театральную мизансцену, в ее бледно-серых глазах отражалось искреннее волнение.

— Кингдон, между нами всегда были интеллигентные отношения, — начала она. — Мы никогда не закатывали друг другу диких сцен. Щадили чувство собственного достоинства.

Она выжидающе посмотрела на него. Ей хотелось, чтобы он не вспоминал о первых месяцах их совместной жизни, когда она постоянно обманывала его доверие и причиняла ему боль. Она хотела, чтобы он думал сейчас только об общей цели в жизни, сблизившей их в последние годы.

«Превосходно, — подумал он. — Будем играть по ее правилам».

Но вслух ничего не сказал.

Лайя продолжала:

— Тебе никто не мешает летать. Я смирилась с тем, что небо всегда было для тебя всем... О милый, только не отрицай! Я никогда не устраивала сцен по этому поводу.

Его охватило любопытство: что у нее на уме? И тут он похолодел: «Она узнала про Тессу!»

Лайя ждала его ответа, поэтому он сказал:

— Ты молодец!

— Ты уважал и мои стремления. Помогал по мере возможности. Я это очень ценю. — Тут она повысила голос. — И я уверена, что не откажешься помочь мне и сейчас, когда представился такой великолепный шанс!

Он расслабился.

— Я рад за тебя, Лайя. Что за шанс? Кто тебе его дает?

— Дэвид Манли Фултон делает фильм о Павловой.

— А, так вот для чего эти уроки хореографии. — Он улыбнулся, искренне радуясь за жену.

Ее лицо сохраняло серьезное выражение.

— Работая с мистером Хорти, я поняла наконец, чего мне не хватает... Я не отдаюсь своему делу полностью, а оно требует абсолютной самоотдачи. — Она подошла к окну и раздвинула парчовые шторы, задумчиво глядя на сад с зеленым газоном и бассейн. — Кингдон, мне больно даже думать об этом, но я считаю, мы достаточно близки, чтобы я открыла тебе правду. Брак истощил меня. Он отнимает у меня драгоценное время. Я много думала, но, как ни крути, — выход один. Развод.

— Развод? — эхом отозвался он.

— Я знаю: мы повенчаны в церкви, — вздохнула Лайя. — Но я говорила с людьми... Знаешь, что мне сказал отец Макаду? Если супруги не хотят иметь детей, их брак, в сущности, ненастоящий.

У него нервно дрогнула бровь. В ту секунду он вновь подумал о Тессе.

— Бедный Кингдон! Не смотри на меня так! Я ведь честно все тебе рассказала, не так ли? Ведь мы с тобой и вправду не хотели настоящей семьи.

— Об этом и речи не было.

— Вот видишь! А к детям мы так равнодушны, что даже ни разу не заговаривали об этом! Пойми, дело вовсе не в тебе, Кингдон. Ты ведь все понимаешь, правда? Понимаешь, что я тебя ни за что бы не обидела? Но я должна начать сниматься, освободив сердце и рассудок от всего! — Помолчав, она продолжила: — А ты... Может, для тебя все это обернется как раз к лучшему. Ты снова запил. Необходимо остановиться. Но я не смогла помочь тебе. Может, вдали от меня ты найдешь в себе силы...

— Как называется фильм? «Умирающий лебедь»?

— Откуда ты знаешь?

— Я маг и кудесник, — ответил Кингдон. — Иди с миром, Лайя. Крути свои фуэте и арабески!

— Милый, я знала, что ты все правильно поймешь! Дэвид Манли Фултон вот-вот приступает к съемкам. Я тут думала подыскать тебе...

Она теребила в руках шнур от занавесок. Глядя на тяжелые темно-бордовые занавеси, он подумал о воздушных шторах, разбросанных по дому книгах, прохладном вине, об умиротворяющем ощущении покоя.

— Не беспокойся, — прервал он ее. — У Тессы есть дом.

— У Тессы? — На этот раз удивилась Лайя. — Это твоя двоюродная сестра?

— Она живет в одном из новеньких бунгало к югу от отеля «Беверли-Хиллс».

— Ты видишься с ней?

— Время от времени, — ответил он. — Заглядываю.

— Вот как! — В ее бесцветных глазах зажглись грозные огоньки.

— Лайя, у нас с тобой все держалось на соплях. Мы скрывали это, изображали крепкую семью, но этого не было и в помине.

— Спасибо, капитан Вэнс!

— Вини меня одного.

— А ее отец знает?! Ее мать?! По-моему, ваши отношения не очень-то обрадуют великого князя и великую княгиню Лос-Анджелесских!

— Слушай, я же освободил тебя от супружеской клятвы, — сказал он, поворачиваясь к двери.

— О, как великодушно! Ты и эта... тупая корова, твоя сестричка! Я даже не представляла, что она способна с кем-то переспать! Ведь она у нас такая сдержанная, такая возвышенная! Кстати, возможно, у нее действительно нет того, что есть у любой женщины... Возможно, в этом и состоит ее прелесть. С такой по крайней мере не надо строить из себя великого любовника, спустившегося с небес на землю!

Когда Лайя сквернословила, ей всегда хотелось выставить его кастратом. Но почему она так разозлилась? Он ведь дал ей то, что она просила...

Кингдон взялся за ручку двери.

— Ну и прекрасно! Иди, соси ее вымя!

— Заткнись! — рявкнул он. — Не трогай ее!

— Почему это? Кингдон, милый! Знаешь, как религия называет такие отношения? Кровосмешением!

Кингдон дал ей пощечину. Она прикрыла красную щеку рукой.

— Вот за это ты ответишь, — прошипела Лайя. — Ответишь!

— Ничего, — изменившимся голосом сказал он. — Мне не жалко. Все, что в доме, можешь оставить себе.

10

Пока он укладывал свои вещи в чемоданы из свиной кожи, спокойствие вернулось к нему. Он решил спросить у Лайи, как он может со своей стороны ускорить их развод, который у католиков может тянуться бесконечно.

Он поднял руку, чтобы постучаться в дверь ее комнаты, но замер. Изнутри доносился голос жены. Слов было не разобрать, но она ворковала, как голубка. «С мужиком каким-то болтает, — подумал он. — Интересно, кто это? Какой-нибудь покровитель, от которого зависит ее карьера? Может, Дэвид Манли Фултон? Нет, женщины его не интересуют. Какой-нибудь режиссеришка, продюсер или актер. Более влиятельный, чем я». Гнев его растаял. Он никогда не был злопамятным. Лайя в своих трусиках, расшитых лилиями, пытается добиться успеха. За дверью послышался смех. Жена явно пыталась соблазнить собеседника.

«Дай-то ей Бог получить роль», — подумал Кингдон.

Он спустился вниз и попросил недавно нанятого слугу отнести его чемоданы в «шевроле».

Глава двадцатая

1

Кингдон поднялся с постели. Тесса, еще не вполне проснувшись, наблюдала за ним сквозь ресницы. Контуры его фигуры расплывались, и она видела только различных оттенков пятна: черные густые волосы, загорелые руки и шея, широкие плечи и узкую спину, малиновый шрам. Он накинул синий халат и, ступая босыми ногами, вышел из комнаты. Она перекатилась на его половину постели, вдыхая его запах.

В наследство от прабабки-индианки Тесса получила не только блестящие черные волосы, но и способность жить вне времени. Тесса не подгоняла и не подстегивала события. Она чувствовала, что не такая, как все. У нее не было «внутренних часов». Вокруг все куда-то торопились. Впрочем, у Тессы было и то, что роднило ее с окружающими: она умела наслаждаться счастьем.

Она лежала сейчас, уткнувшись в подушку Кингдона, и вспоминала, как он приехал к ней пять дней назад. Незадолго до этого ушел, а через несколько часов вдруг вернулся. Вынес из машины чемоданы и весело объявил: «Меня вышвырнули из дома!»

Затем он, ничего не приукрашивая, передал ей свой разговор с Лайей. Тесса не спрашивала, каковы теперь его намерения. Он переехал к ней. Она была счастлива.

Даже та молчаливая, а порой и высказываемая вслух настойчивость, с которой он пытался склонить ее к аборту, не омрачала ее счастья. «Я подожду до тех пор, пока будет уже поздно что-то делать, — сонно подумала она. — И тогда он смирится с ребенком. Все вышло случайно. Та гадкая штука, должно быть, прохудилась».

Несмотря на то, что она понимала и чувствовала его боль как свою, Тесса не собиралась сдаваться. Она всегда хотела иметь ребенка, и теперь настал ее час.

«У меня будет малыш», — мечтала она, вдыхая запах Кингдона.

Она лежала и думала о ребенке. Тесса уже давно и подолгу думала о нем. В отличие от большинства беременных женщин она общалась с ним не только через пуповину. В своем сознании она ясно видела сына. Он будет высокий, худощавый, черноволосый. Она представляла себе, как ловко он размахивает руками, бегает, кидает мячи, пинает их... После трех лет работы в сиротском приюте она способна была смотреть на ребенка без сентиментальности. Она понимала, что ее сын вполне может оказаться эгоистом. Тессе вдруг представилось, как он стоит, широко расставив ноги, и бросает вызов Кингдону... Перекатившись на свою половину кровати, она вновь заснула.

— Тесса!

Кингдон держал в руках поднос. Она села на кровати, он опустился рядом. На подносе лежала газета, на ней желтый цветок гибискуса. Он вставил его Тессе в волосы. Потом оценивающе осмотрел ее и сказал:

— Ты слишком коротко постриглась.

Он протянул ей чашку кофе и осторожно, чтобы не расплескать дымящийся напиток из своей чашки, откинулся на спинку кровати, поджав ноги.

— На заднем дворе два перепела и лань, — сказал он. — Лань жует ветку жимолости, а перепела роются в твоих грядках.

— Ну и милости просим, — ответила она. — Как сейчас на улице?

— Тучи.

— Это хорошо, — сказала Тесса. На сегодня у Кингдона было намечено переснять некоторые сцены. — Значит, ты останешься дома.

— В мае такое часто бывает по утрам. Но тучи скоро рассеются.

— Вряд ли!

— «Посмотрите на молодую парочку, которой, кроме как о погоде, уже и говорить не о чем. Неужели ничто не может скрасить их вечер?» — процитировал он рекламу сочинений Эллиота, лукаво глядя на Тессу.

Она рассмеялась, и в ту же секунду зазвонил телефон. Оба уставились на аппарат на столике с ее стороны кровати.

— Это ассистент режиссера, — произнес Кингдон, — он решил напомнить мне, что сегодня рабочий день. Не отвечай!

Но Тесса, отставив чашку, уже сняла трубку.

— Тесса? Это я, Лайя. Мне нужно поговорить с Кингдоном. — Она крикнула: — Немедленно!

— Привет, Лайя, — тихо сказала Тесса, сильно покраснев. — Подожди минутку.

Она поставила аппарат на середину кровати.

— Да? — сказал в трубку Кингдон.

— Нам нужно увидеться!

— Пожар? Где горит?

— О, Кингдон, прошу тебя, не надо! Я в отчаянии!

— Я приеду, — сказал он.

— Я не из дома. Можно мне самой приехать? Пожалуйста!

Кингдон взглянул на Тессу. Лайя так громко кричала в трубку, что она все слышала. Тесса согласно кивнула.

— Беверли-драйв, квартал 600, — сказал Кингдон. — Тут только один дом, не ошибешься.

Он повесил трубку и с минуту молчал.

— Я так и знал. Счастье не бывает долгим.

Скинув халат, он пошел в ванную принять душ.

2

В Голливуде работали много и напряженно, но это окупалось. Нувориши из местных кутили почем зря, и порой «сор» — их любовные похождения, пристрастие к выпивке, кокаину, опиуму и так далее — выносился из дома. Самой громкой трагедией последних лет стала история с Оливией Томас, о которой упоминал Римини. Впрочем, в последнее время заголовки бульварной прессы изрядно поскучнели, ибо Голливуд и Лос-Анджелес, несмотря на кажущуюся отчужденность, умели хранить свои тайны. Скандалы были не нужны туристам, от которых здесь получали большие доходы. Скандалы могли остановить их наплыв. Поэтому и Лос-Анджелес, и Голливуд были заинтересованы в том, чтобы сохранить лицо столицы кино.

Лайя прибыла не на белом «роллс-ройсе», а на втором «шевроле» из гаража Орлиного Гнезда. Она подъехала к самому дому, чтобы даже этот незаметный автомобиль был не виден с дороги. На ней была шляпка с плотной вуалью и длинное черное пальто.

Тесса открыла заднюю дверь, чтобы пропустить в дом свою бывшую подругу. Лайя тут же юркнула вовнутрь.

— Привет, Лайя, — смущенно приветствовала ее Тесса.

За всю жизнь Тесса по своей воле не совершила ни одного поступка, за который ей было бы стыдно. Но сейчас, впуская Лайю в дом, где она жила с ее мужем, она залилась краской.

Лайя сняла шляпку с вуалью, тупо уставилась на Тессу, наконец узнала ее и кивнула.

— Где Кингдон? — резко спросила она.

— Мы завтракаем. — После этих слов Тесса покраснела еще сильнее. Она приняла шляпку и пальто Лайи. — Мы едим... Хочешь к нам присоединиться?

В небольшой столовой стол был накрыт на троих. Лайя села и дрожащими пальцами достала из сумочки золотой портсигар. Кингдон поднес зажигалку.

Тесса продолжала стоять.

— Вы тут поговорите, — сказала она.

— Нет, — крикнула Лайя. — Останься! Мне нужна помощь...

При этих словах миленькое личико Лайи искривилось.

— В чем дело? — спросил Кингдон.

В столовую, шаркая, вошла Лупа. Она принесла оладьи, от которых пахло апельсинами. Лайя подождала, пока старая мексиканка уйдет.

— Лупа почти совсем глухая, — сказала Тесса, когда за служанкой закрылась дверь. — Из кухни она точно не услышит ни слова.

— Ты уверена? — спросила Лайя.

Тесса кивнула.

— Лайя, в чем дело?

Кингдон привык к сценам, которые ему закатывала Лайя, но сейчас видел, что она всерьез напугана.

Лайя потушила сигарету, закрыла лицо руками и разрыдалась. После секундного колебания Тесса наклонилась к ней и, желая утешить, положила руки на ее сотрясающиеся плечи. Наконец Лайя успокоилась.

— Дэвид... — своим высоким, почти детским голоском произнесла она.

— Дэвид Манли Фултон? — спросил Кингдон.

— Да, Дэвид.

— Что с ним? — В Кингдоне закипал гнев. — Передумал насчет твоего участия в «Умирающем лебеде»?

— Он уже ничего не может передумать! — Глаза Лайи сверкнули. — Он мертв!

— Мертв... — эхом отозвалась Тесса.

— Дэвид Манли Фултон?! — воскликнул Кингдон. — Как же так?..

— Его застрелили!

— Может, это самоубийство? — спросил Кингдон.

— Он убит, — ответила Лайя.

Тесса снова положила свою руку ей на плечо, утешая.

— Почему об этом ничего нет в газетах? — спросил Кингдон.

— Еще никто не знает.

Кингдон бросил на жену острый взгляд.

— А тебе кто сказал?

В столовой повисла пауза. Слышалось только шумное прерывистое дыхание Лайи.

— Лайя!

— Я сама видела. — Она содрогнулась. — Он лежит поперек кровати. Лежит и смотрит в потолок. Я так испугалась, что сама чуть не умерла. Я не знала, что делать. Я не знала! Я так испугалась! И тогда позвонила тебе...

— Почему мне? Почему не в полицию? — После паузы Кингдон спросил вдруг: — А что ты вообще у него делала?

Лайя вновь закрыла лицо руками.

— Кингдон, — прошептала Тесса. — Не торопи ее.

— Наоборот! — вскричала Лайя. Ее щеки были в разводах от потекшего грима. — Каждая секунда дорога! Помнишь, я попросила у тебя развод?

— Чтобы посвятить себя искусству, — сказал Кингдон.

— Не только. Я собиралась выйти замуж.

— За Фултона?! — воскликнул Кингдон потрясенно.

— Да, за Дэвида.

— Но ведь всем известно, что он...

— В этом-то все и дело. С одной стороны, он гомик, а с другой... Словом, ему нравятся и мужчины, и женщины... Ну, ты понял, что я имею в виду. Прошлой зимой он нанял на должность секретаря одного мальчишку. А мальчишке нужны были деньги, и он пригрозил разоблачить Дэвида. У Дэвида было «это» не только с ним. Он рассказывал ему и о других своих любовниках. Порой они занимались «этим» чуть ли не в открытую! — Она говорила, все повышая и повышая голос и все менее связно. — А ты знаешь, как тут все боятся скандала. Дэвид Манли Фултон — один из самых талантливых наших режиссеров, но на это никто бы не посмотрел. Подобные разоблачения могли убить его! Для того, чтобы как-то опередить события, он и собирался жениться на мне.

— И тем самым доказал бы свою преданность искусству, — заметил Кингдон. — И твою тоже!

Лайя не обратила внимания на его язвительный тон.

— Дэвид сказал, что, если я стану его женой, он меня вознесет на Олимп!

— Что-то не пойму, — задумчиво произнес Кингдон. — Где логика? Пока что я еще твой муж. Да, мы не хотели детей и, возможно, это достаточное основание для развода. Пусть так. Но ты разве не знаешь, сколько времени занимает процесс развода по церковным канонам? Годы! Ты ведь католичка.

— Я не собиралась ждать решения церкви. Не собиралась ни исповедоваться, ни причащаться, — опустив глаза, сказала она. — Завтра мы должны были улететь в Мексику. Там я быстренько оформила бы гражданский развод. И мы бы поженились. Это показало бы всем, что его секретаришка лжет!

— Каким образом?

— Ну, тебе же известна моя репутация любовницы. В газетах написали бы, что Дэвиду Манли Фултону удалось отбить меня у тебя.

— Ловко придумано, ничего не скажешь, — сказал Кингдон.

Лайя только пожала плечами и развела руками, давая понять, что осознает свою вину. Это тронуло Кингдона. У него имелись все основания, чтобы ненавидеть и презирать Лайю, но как он мог ее ненавидеть, если она раскрыла все свои карты? Ее честность всегда выглядела в его глазах смягчающим обстоятельством.

— Слуга приходит поздно, и я выбралась с утра пораньше к Дэвиду, чтобы обсудить последние мелочи. И... нашла его мертвым. Лежит... на кровати и смотрит в потолок... — Голос у Лайи срывался.

Тесса мягко проговорила:

— Но теперь ты в безопасности.

— Нет! Какая, к черту, безопасность?!

— Тебя что, заметил сосед? — спросил Кингдон.

— Я всегда останавливаюсь в самом конце аллеи и вхожу через черный ход, переодевшись уборщицей.

— Синдром лицедея, — съязвил Кингдон. — В чем же проблема?

— У него в доме остались кое-какие мои вещи.

— Что за вещи? Оружие?

— Кингдон... — с упреком в голосе произнесла Тесса.

— Я же сказала! — пронзительно крикнула Лайя. — Он был мертв, когда я вошла в дом!

— Спокойно, Лайя, спокойно. Не надо было мне так шутить, извини. Я ни в чем тебя не обвиняю. Что это за вещи?

— Дневник и... некоторые личные вещи. Кингдон! Прошу тебя, Кингдон! Забери их оттуда!

— Полиция заинтересуется моим визитом.

— Никто еще ничего не знает! — возразила Лайя. — Слуга придет не раньше десяти, а то и позже.

— Личные вещи... что ты имеешь в виду?

— Я оставила у Дэвида кое-что из белья. Дэвиду нравилось женское белье.

— Губа не дура, — заметил Кингдон, вспомнив ее крепдешиновые трусики, тончайшие бюстгальтеры и прочее. На каждом предмете ее белья была вышита белая лилия. — Но ты, Лайя, просто идиотка!

— Если полиция доберется до моего белья, я в жизни больше не получу ни одной роли!

Он хотел было сказать, что, принимая во внимание ее нынешние успехи в кинематографе, риск будет невелик. Но промолчал.

«Мне нельзя идти туда, — подумал он. — Только не сейчас». Он припомнил все последние дни, прожитые с ощущением ничем не омраченного счастья. Тесса! Он взял блинчик и разломил его на две части. Старался не встречаться глазами с обезумевшей от отчаяния заплаканной Лайей. Лайя. Она ждала от него только согласия. Он еще ни разу не отказывал ей в помощи. Всегда поддерживал ее. В нем говорило то ли чувство вины, что женился на ней, тогда как любил Тессу, то ли сочувствие к этой одержимой кинематографом бедняжке.

И вот теперь она снова пришла к нему за помощью.

— Мне конец, — ныла она.

— Не будь меня, ты бы пошел? — тихо спросила его Тесса.

— Но ты же есть.

Лайя снова разрыдалась и принялась раскачиваться взад-вперед. Глядя, как сотрясается ее худенькое тельце, Кингдон понимал, что его шантажируют.

Тесса пристально смотрела на него.

Наконец он отодвинул стул.

— Где этот великий любовник прятал твои трусики? — поинтересовался он.

3

Кингдон выехал на бульвар Уилшир и повернул в сторону Лос-Анджелеса. Он вспомнил слова Лайи, что она всегда оставляла машину на аллее, ведущей к дому, и решил поступить так же.

Дом Дэвида был, казалось, пуст. Кингдон вышел из «шевроле» и отыскал в кармане ключ, которым его снабдила Лайя.

Он поднимался по деревянным ступенькам крыльца, когда дверь вдруг отворилась и на пороге возник полицейский в форме.

Кингдон опешил. Впрочем, полицейский, похоже, удивился не меньше.

— Что вам здесь нужно? — требовательно спросил он.

— Решил заглянуть к мистеру Фултону, — ответил Кингдон, выжимая из себя улыбку.

Вытянутое веснушчатое лицо полицейского на мгновение застыло, но тут он узнал Кингдона и расплылся в улыбке.

— Ба, да ведь вы никак капитан Кингдон Вэнс, не так ли?!

— Есть такой грех, — ответил Кингдон.

— Ваши картины — просто высший класс! Жена заставила меня посмотреть их все до единой!

— Благодарю, — проговорил Кингдон. — Тут что-то случилось?

— Заходите, капитан. Не сомневаюсь, лейтенанту захочется побеседовать с вами.

— Откуда вы знаете? Возможно, он не является моим поклонником.

Эта острота показалась фальшивой даже ему самому.

Веснушчатое лицо полицейского вновь приобрело выражение деловой озабоченности. Он открыл перед Кингдоном дверцу, затянутую москитной сеткой.

— Заходите, — повторил он свое приглашение.

Он оставил Кингдона ждать в кухне.

Кингдона тошнило, точно после хорошей пьянки. В голове роились вопросы. Знала ли Лайя, что я напорюсь на полицию? Если знала, зачем посылала? Переживания ее были искренними, но вот в чем их причина? Может быть, она сама убийца? Неужели Лайя убила Дэвида Манли Фултона? «Да нет, — подумал он, потирая занывшую ляжку. — Нет! Этот англичанин олицетворял для нее ключ к успеху. Но, может, он передумал дать ей роль в своем фильме о балете? Или подыскал себе в жены другую актрису?»

Зачем Лайя прислала его сюда? Действительно ли за своими вещами? Или подставила его полиции вместо себя? Он попытался восстановить в памяти ее искаженное страхом хорошенькое личико... Нет, у нее не было «двойного дна». У Лайи все было написано на лице.

«Она сказала правду, — решил он. — Приехала, увидела своего партнера-бисексуала мертвым, испугалась и бросилась ко мне, ведь прежде я всегда вытаскивал ее из переделок. Да, — подумал он. — На убийство она не способна. Скорее она возьмет верхнее до, нежели убьет Фултона».

Услышав приближающиеся голоса, он облокотился о край раковины и принял позу киноактера во время перекура.

В кухню вошел невысокий и очень стройный лейтенант с тонкими рыжеватыми усиками. Протянув руку, он произнес:

— Капитан Вэнс, я лейтенант Дюпре. Не могу выразить, как я люблю ваши фильмы! Я ведь помешан на авиации. Еще с 1910 года, после того, как присутствовал на авиа-шоу в Домингес-Хиллс. Наблюдая за вашими трюками, я просто цепенею! Вы их сами исполняете?

Своей улыбочкой лейтенант явно пытался втереться в доверие.

— Да. Что здесь произошло, лейтенант?

— Мистер Фултон был вашим близким другом?

— Голливуд — одна большая и веселая семья, — ответил Кингдон. — Если честно, я пришел сюда, чтобы договориться о роли. Да что, черт возьми, произошло?

Улыбка на усатом лице сменилась маской серьезности.

— Пройдемте со мной, капитан Вэнс, если вас не затруднит.

Он провел Кингдона через столовую и по коридору в спальню с черными шелковыми обоями. Приземистые кресла и круглые оттоманки тоже были обиты черным. На постели лежало черное бархатное покрывало. А на нем белел труп Фултона, резко контрастировавший с общим черным фоном.

Он лежал, вытянувшись во весь рост. На нем был белый атласный халат. На груди темнела кровавая полоска. Лицо было прикрыто белым полотенцем. Одна рука свесилась с кровати, на среднем пальце поблескивал перстень с сапфиром.

Какой-то шорох отвлек внимание Кингдона от покойника. Он обернулся и увидел полицейского, который, стоя у туалетного столика, перебирал пачку больших фотографий. Это были снимки ярко освещенных вспышкой обнаженных женщин, застывших в одной позе: женщины стояли на коленях на оттоманке, обитой черным шелком, повернув лицо так, чтобы смотреть прямо в объектив. Даже на расстоянии Кингдон узнал — точнее, ему показалось, что узнал, — несколько знакомых актрис. Неужели Лайя тоже среди них? Его затошнило сильнее. Наконец полицейский сунул пачку в плотный конверт.

— Капитан Вэнс, можете ли вы опознать труп? — спросил лейтенант Дюпре.

Кингдон потер глаза.

— Едва ли, — ответил он.

Лейтенант Дюпре убрал с лица Фултона полотенце.

На Кингдона глянуло умное клиновидное лицо англичанина. Оно уже застыло, нос заострился и походил на оставленный в пне большой топор. Во Франции Кингдон всякого навидался. Он помнил искалеченные, изуродованные, залитые кровью тела убитых солдат... Но труп Фултона, спокойно лежавший на черном бархатном покрывале, произвел на него гораздо более сильное впечатление. В комнате дурно пахло. Подлая штука смерть: расслабляются сдерживающие центры, и все дерьмо выливается наружу... Кингдон смотрел в пустые глаза и думал: «Улетай на небеса, христианская душа». Он не испытывал сейчас враждебного чувства к англичанину, который при жизни использовал свое положение как ширму для сокрытия своей сексуальной распущенности.

— Это Дэвид Манли Фултон? — спросил лейтенант Дюпре.

— Он самый, — отворачиваясь от кровати, ответил Кингдон. — Его застрелили?

— Двумя выстрелами в грудь. Ограбление как мотив отметается. — Он замолчал, словно ожидая, что заговорит Кингдон. Но Кингдон молчал, и тогда лейтенант добавил: — Перстень стоит недешево.

— Наверно.

— Зачем вы пришли?

Кингдон нахмурился. Вид трупа потряс его, и вопрос показался неуместным.

— Ваш визит был как-то связан с вашей женой?

— Я ведь сказал уже: пришел договориться о роли.

Лейтенант Дюпре позвал:

— Тед!

Полицейский, стоявший у туалетного столика, вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. Лейтенант сказал:

— Вы женаты на Лайе Бэлл.

Несмотря на то, что это прозвучало не как вопрос, Кингдон ответил:

— Да.

— В таком случае лучше я скажу. Ее имя написано на обороте одной скандальной фотографии.

Полицейский произнес это с сочувствием. Но сочувствие подобного рода опасно.

У Кингдона вдруг проснулись рефлексы. Кровь бросилась в голову. Как-то раз в детстве он услышал характерный металлический звяк и увидел гремучую змею с желтыми пятнами, свернувшуюся пружиной перед тем, как напасть. Говорят, человек цепенеет под взглядом змеи. Но Кингдон не оцепенел. Чисто инстинктивно он ухватил змею одной рукой за голову, другой за хвост и одним резким движением разодрал ее надвое. Это было жестоко, но честно.

«Не лги», — приказал он себе.

— Лайя часто гуляет на стороне. Такая уж у нее профессия, — произнес он, опускаясь в кресло. — Она надеялась, что мистер Фултон даст ей роль в будущем фильме. Надеюсь, вам известно, лейтенант, что некоторые сделки в Голливуде заключаются в постели? Словом, Лайя призналась, что была мне неверна, и сказала, что у мистера Фултона остались кое-какие ее вещи. Я пришел сюда, чтобы попытаться забрать их.

— Вы раньше здесь бывали?

— Нет. И убивать его у меня не было причин.

— Как это не было? Вы только что назвали мне одну причину, капитан Вэнс.

— Если неверность жены вы считаете поводом для убийства, то тогда пол-Голливуда должны перестрелять друг друга. — Кингдон сделал паузу. — Нельзя подходить к этому упрощенно. Она мирилась с моими загулами, я мирился с ее неверностью. Мы смирились с этим.

«Ничего я не смирился! — подумал он про себя. — Это ложь! Я всегда стремился к взаимному доверию!»

Лейтенант пощипывал свои жидкие усики.

— Мы полагаем, что мистер Фултон погиб между тремя и семью часами утра. Где вы были в это время?

«Спал, — подумал Кингдон. — Наблюдал за ланью и перепелами на заднем дворе, вставлял цветок гибискуса в черные волосы Тессы».

Он молчал. Отчасти потому, что всегда чувствовал себя защитником Тессы. Отчасти потому, что просто не хотел впутывать ее в историю с непристойными фотографиями.

— Меня здесь не было.

— Кто-нибудь может за вас поручиться?

Кингдон достал сигарету.

— Вам известно, где в это время была ваша жена?

Кингдон вцепился в золотой портсигар.

— Господи, да не убивала она его! Лайя весит всего девяносто фунтов!

— Капитан Вэнс, я мог бы показать вам матерей всего в девяносто фунтов, которые убивали своих сыновей весом в двести двадцать фунтов. Я мог бы показать вам хрупких миниатюрных женщин, которые топором приканчивали своих мускулистых муженьков. Если есть сильное желание убить, худоба — не помеха.

— Фултон собирался помочь моей жене в ее карьере. Уж кто-кто, а Лайя была кровно заинтересована в том, чтобы ни один волосок не упал с его головы!

— Прошлую ночь вы провели в одиночестве? — спросил лейтенант. После долгой паузы он сказал: — Так как?

— Я всего один раз встречался с Фултоном. На вечеринке в прошлом году у торговца автомобилями. С тех пор мы не виделись.

— Я буду с вами откровенен, капитан. То, что вы застали нас здесь, — чистая случайность. Слуга-филиппинец пришел сегодня рано утром и позвонил нам. Я уверен, что вы не имеете никакого отношения к... — Он оглянулся на труп. — Я отдал бы свое месячное жалованье, чтобы не встретить вас здесь сейчас. Но вы стоите передо мной. И я должен вас допросить. Я восхищаюсь вашими фильмами, капитан Вэнс. И в этом я неоригинален. Вы не просто кинозвезда, но еще и великий летчик, герой войны. А я... я не такой уж великий сыщик. И если не разберусь с этим делом, каждый плюнет мне вслед. Я с удовольствием отпустил бы вас. Но и вы мне помогите. Назовите имя человека, с которым вы были с трех часов ночи до семи утра. Это девушка? Я гарантирую вам конфиденциальность.

Кингдон смотрел на свои судорожно сжатые в кулаки руки, на которых от напряжения проступили вены.

В дверь постучали. Лейтенант открыл ее. Полицейский что-то шепнул ему на ухо, после чего Дюпре обернулся к Кингдону и сказал:

— Прошу прощения, я отлучусь на минутку.

Дверь за ним закрылась. Кингдон остался. Ему показалось, что комната отгорожена от внешнего мира, будто под шелковыми обоями есть ватная прослойка. Словно Дэвиду Манли Фултону хотелось темноты и покоя.

Он подумал было, что лейтенант Дюпре нарочно оставил его одного в этой воняющей мертвечиной комнате. Наедине с трупом. Чтобы Кингдон призадумался и чтобы потом из него легче было вытянуть признание... Но этот план был слишком надуман и никак не вязался с обликом низенького, потного и озабоченного полицейского.

Кингдон уставился на свисавшую с кровати костлявую руку Дэвида Манли Фултона, украшенную перстнем с сапфиром. Поблескивали ухоженные ногти. На большом пальце остались следы розовой пудры. Глупо. Ему сделали маникюр, постригли и отполировали ногти, которые скоро посинеют. Глядя на труп, Кингдон испытывал то же чувство, что и в небе во время пикирования, когда держишь руку на руле высоты и осознаешь, что смерть близка. Он поежился и закрыл лицо руками.

4

Дверь открылась, и лейтенант Дюпре объявил:

— Вы свободны, капитан Вэнс.

Кингдон поднял голову и недоуменно посмотрел на полицейского.

— Как? Вопросов больше не будет?

— Вопросы больше не нужны, — ответил лейтенант.

В коридоре толпилось несколько полицейских. Когда лейтенант пропустил Кингдона в холл, они замолчали.

В холле стояла Тесса. Ее глаза закрывали широкие поля фетровой шляпы. Она держала в руках шубу из соболей, которую Кингдон видел впервые в жизни. Глядя на женщину в такой шубе, сразу понимаешь, что перед тобой богатая наследница из очень влиятельной семьи.

— Мисс Ван Влит, — почтительно обратился к ней лейтенант Дюпре. — Мы вас больше не задерживаем. Позвольте капитану Вэнсу отвезти вас домой на его машине. А вашу отгонит мой человек.

Открывая дверцу малолитражного «шевроле», Кингдон кипел от ярости. Он был зол не потому, что она вызволила его, а потому, что была дочерью Бада Ван Влита. Он вспомнил, как Бад вмешался тогда в их жизнь, и готов был снова обвинить его, что он сует нос не в свое дело. Но он знал, что Бад и Амелия сейчас плывут по Средиземному морю на яхте их друга. Поэтому он ограничился язвительной репликой:

— Неужели мой дядюшка подкупил всю лос-анджелесскую полицию? Поэтому меня любезно освободили?

— Они хотели знать, с кем ты провел эту ночь. Я все рассказала.

Он слишком резко отпустил педаль сцепления, и машина рванулась с места.

— Я и сам мог бы рассказать им, — зло проговорил он.

— Мы родственники, — сказала она. — Я объяснила тому маленькому с усиками, что иногда ты оставался у меня на ночь, как брат у сестры.

Они обернулись на серый дом, откуда только что вышли. На лужайке перед домом уже собиралась толпа, а двое, в ком Кингдон признал репортеров, разговаривали с полицейским, стоявшим на крыльце.

— Смотри, — сказал ей Кингдон. — Стервятники!

— Что случилось?

— Слуга пришел раньше обычного. Меня уже поджидали.

— Я примерно так и подумала. Отвезла Лайю в Орлиное Гнездо, вернулась к себе и стала ждать. Но тебя все не было, и я начала волноваться... Даже усомнилась в том, что Лайя все честно рассказала. Ужасно, да?

— Я тоже засомневался. — Он коснулся ее руки, обтянутой перчаткой. — Просто не хотел, чтобы эти стервятники вились вокруг тебя, любимая.

Они молча поехали в Беверли-Хиллс, к Орлиному Гнезду.

Перед домом стоял лимузин. Шофер отдыхал, оперевшись о его крыло. Римини прохаживался по веранде. Кингдон затормозил. Римини сбежал вниз по ступенькам крыльца.

— Тесса, если хочешь иметь дело с «Римини продакшнз», купи себе что-нибудь посолиднее «шевроле», — грубовато пошутил он. Римини не видел ее четыре года. С тех самых пор, как снял «Летчика». Но теперь он уже знал — и эта новость поначалу немало смутила его, — что Тесса — единственная наследница «Паловерде ойл». А он еще заставлял ее отрабатывать жалкие гонорары! Предлагал ей купить себе новые бусы!

Он галантно открыл перед ней дверцу машины.

— Что ты здесь делаешь? — резко спросил его Кингдон.

— В департаменте полиции у меня есть приятель, — ответил Римини. — Полчаса назад он позвонил и сообщил, что Фултона застрелили, а тебя задержали у него в доме для допроса. — Он повернулся к Тессе. — А ты вызволила его, сказав, что он был у тебя? Он ведь твой брат?

— Да, — ответила Тесса. — Он действительно ночевал у меня.

Она судорожно сглотнула.

Римини нахмурился, не зная, верить ему или нет.

Кингдон протянул ему руку.

— Знакомьтесь: Чарли Кингдон Ван Влит, — представился он. — Тесса, я попрошу Майка отвезти тебя домой.

Римини взял Тессу под руку.

— Лучше уж я. Почту за честь. Мне только нужно кое-что сказать. Это займет всего несколько минут.

С этими словами он повел Тессу к дверной арке в готическом стиле.

Лайя привела себя в порядок после утренней истерики и лежала в гостиной на диване в атласном халате персикового цвета. Проникавший в окно солнечный луч мягко освещал ее светлые волосы. Она встретила их виноватой улыбкой. Страх уже прошел, словно под воздействием волшебного снадобья. Или дозы наркотиков?

Римини опустился в дубовое кресло, которое стояло сбоку от огромного камина.

— Хочу перейти к делу, — сказал он. — А дело касается тебя, Кингдон.

— Меня? С меня же сняли подозрения.

Римини пропустил эти слова мимо ушей.

— Речь идет не о кино. Ты сам всегда говорил, что кинематограф для тебя не так уж и важен. Лично я не знаю человека, который не хотел бы стать кинозвездой, но, допустим, я верю, что ты не лукавишь. Кингдон не похож на других! Допустим! Тебе плевать на кинематограф. Но не плевать на авиацию. Что скажешь?

— Летаю я неплохо, но, кроме этого, ничего больше не умею, — спокойно сказал Кингдон.

— Летаешь ты превосходно, — согласился Римини. — Я набираю в свою команду самых лучших. Но как ты живешь? Деньги текут у тебя сквозь пальцы, как вода сквозь решето. Значит, тебе не нужны деньги, чтобы хорошо летать?

— Не нужны, — ответил Кингдон.

— Я тоже транжирка, — заметила Лайя.

— Нас никак не назовешь скопидомами, — сказал Кингдон.

— Вы тратите все, что зарабатываете? — поинтересовался Римини.

— Очень много, — ответил Кингдон. — Пожалуй, да.

— В таком случае у тебя нет выбора. Если хочешь остаться в кино — или если хочешь остаться летчиком, что для тебя одно и то же, — поддерживай доверие к себе. Доверие, — со значением повторил он. — Кто захочет связываться с летчиком, которому никто не доверяет? Если тебе не доверяют, кому нужны твои воздушные трюки? Тебя никто не возьмет на работу. Впрочем, теперь я узнал, что у тебя богатые родственники.

Кингдон вскочил.

— Садись, садись. Я не собираюсь оскорблять тебя в лучших чувствах. Я так скажу: ты можешь вляпаться в скандальную историю. — Он тут же предупредительно поднял руку. — Не пойми меня превратно. Я отлично знаю, что за тип этот Фултон и вообще вся эта порода. К тебе впрямую это мало относится. Это задевает Лайю. — Он обернулся к женщине, с которой в свое время в студии-конюшне несколько раз наспех занимался любовью. — Лайя рассказывала о своих отношениях с Дэвидом Манли Фултоном. Пробелы в ее откровениях я восполнил с помощью своего воображения. Лайя, ты крепко влипла. Теперь спасение в одном: Кингдон должен находиться там, где ему положено быть по закону. То есть у твоей юбки.

После некоторого колебания Кингдон согласился:

— Хорошо.

— Это ты сейчас так легко обещаешь, — сказал Римини.

— Я сдержу обещание.

Римини поднялся. Он снова был в высоких сапогах — по давнишней привычке, оставшейся с тех дней, когда ему приходилось снимать кино на склонах кишащих змеями холмов. Ныне он редко покидал свою новую, обнесенную высокими стенами киностудию на Говер-стрит, что на восточной окраине Голливуда.

— Хорошо, — продолжал он, расхаживая по комнате. — Хорошо. Лайя не связана с нами контрактом, но она была с «Римини продакшнз» с самого начала. Участвовала в рекламных компаниях...

— Как же, как же! — с горечью произнес Кингдон. — «Небесная парочка»!

— Этот имидж вам обоим еще очень пригодится. А тебе он просто необходим. История с Оливией Томас подобна гибели «Титаника». Молодая актриса, бедняжка, угробила себя, и это поставило на уши все феминистские клубы и церковь. Они теперь следят за Голливудом налившимися кровью глазами, готовясь накинуться при первой же возможности. И вот вам пожалуйста! Дэвид Манли Фултон!

— Я виделся с ним лишь однажды, да и то минут пять, не больше, — заметил Кингдон.

— Какая разница?! Мой приятель из департамента полиции сообщил, что они в его доме нашли столько «клубнички», что хватит на творческие поминки по сотне актеров! Лайя позировала для пикантных снимков вместе с Мейбл Леонард, Лилиан Уайт...

— По крайней мере она в хорошей компании, — прервал его Кингдон, не глядя на Тессу.

— Может, я не все знаю? — спросил Римини.

— Она оставила дома у Дэвида свой дневник и кое-что из нижнего белья, украшенного ее эмблемой — вышитыми лилиями.

Римини оглянулся на Лайю. Та кивнула.

Широкое лицо режиссера помрачнело.

— Что ж, в таком случае она на самом краю пропасти. И ты тоже. Журналисты теперь будут подстерегать каждый ваш шаг. У тебя больше нет личной жизни.

— Личной жизни? — переспросил Кингдон. — Я уже давно поставил на ней крест.

— Ты еще плохо знаешь журналистов. Отныне они будут дежурить у твоей постели, сторожа твой сон. Будут следовать за тобой повсюду, даже в туалет. И не дай тебе Бог на чем-нибудь споткнуться! Выпивка, к примеру. Или девочки. Все это на следующий же день появится в заголовках всех бульварных газет! Читатели быстро позабудут, что ты герой войны, летчик-ас. Они будут знать про тебя только одно: ты покинул жену в трудную для нее минуту. Люди все еще ценят крепкую семью. Кингдон, ты не имеешь права чем-либо запачкаться. Не дай тебе Бог нарушить 18-ю поправку! И никаких девочек! Ничего, кроме извиняющейся скромной улыбки.

— И этим я спасу «Римини продакшнз»?

— Этим ты спасешь самого себя. — Римини вновь сел и уставился на носки своих сапог. — Ребята из юридического отдела вообще посоветовали мне отпустить тебя с миром, — сказал он. — Они сказали: «Плюнь на прибыль, которую принесет фильм, что ты снимаешь с ним сейчас. Плюнь на Кингдона Вэнса. Порви контракт и не приближайся до тех пор, пока все не образуется». А я им ответил, что мы вместе начинали. Я сказал, что ты по-прежнему работаешь на «Римини продакшнз». Так что отнесись к моим советам, как к советам не просто старого друга, но и твоего босса.

— Виноват, — проговорил Кингдон негромко.

— Кингдон, если не будешь соблюдать осторожность, тебе крышка. А Лайю... — Он выдержал умелую паузу. — Ее камнями до смерти забросают.

Римини достаточно хорошо знал Кингдона, чтобы понять, что последнее подействует на него сильнее.

— Моя первая «земная» роль, — потирая больную ногу, съязвил Кингдон. — Великодушный рогоносец!

Лайя улыбнулась ему.

— Спасибо, милый. Я тебя загримирую.

Римини глянул на свои часы.

— Через пять минут здесь будет Эдди Стоун. — Эдди Стоун заведовал на «Римини продакшнз» рекламой. — Бог знает, когда репортерам вздумается начать осаду. — Он повернулся к Тессе. — Когда-нибудь приходилось ездить на лимузине с шофером, девочка? Через минуту узнаешь, что это такое.

Шутка была грубовата, но в тоне Римини сквозило почтение.

— Я всегда догадывался, что он никакой не Вэнс, — сказал он, обращаясь к Тессе, и откинулся на мягкую плюшевую спинку заднего сиденья лимузина. — Если честно, в начале нашего знакомства фамилия Ван Влит мне ни о чем не говорила.

Тесса выглянула в окно.

— Наши с Кингдоном отцы — родные братья.

— Дело не только в этом. Я заметил, как ты смотрела на него и как он смотрел на тебя.

— Вы хотите повторить мне все то, что сказали Кингдону?

— Ты всегда была паинькой. Милой, невинной девочкой. И совсем не изменилась. Да, я хотел сказать тебе то же, что и Кингдону.

На ее лице отразилась крайняя усталость.

— Приказывать тебе, разумеется, я не могу. Кто я такой, чтобы учить жизни наследницу «Паловерде ойл»? Но пойми, Тесса, если его будут видеть в обществе молодой и красивой кузины, это ему повредит. Впрочем, Кингдон имеет полное право изредка навещать своего богатого дядюшку. Может, ты переедешь к отцу?

— Это... необходимо?

— Кингдон, этот дикий викинг, — мой друг. Продолжать видеться с тобой... для него это смерти подобно. Газеты устроят на него форменную охоту, будут преследовать его месяцами, начнут по-всякому обзывать, лицемером и прочее. Для них брак — дело святое. Особенно когда это чужой брак, а не их собственный. Кингдону пока придется остаться со своей сучкой. Иначе ему крышка. — Он замолчал, испытующе глядя на нее. — Одним словом, да, это необходимо.

— Спасибо... — еле слышно прошептала она.

Они приехали. Шофер открыл перед Тессой дверцу. Римини наблюдал за ней, пока она медленно шла по аллее к дому.

5

Тесса прошла через сад, примыкавший к восточной стене дома. Она остановилась, подняв голову, словно пыталась согреться на солнце, и замерла на месте. Только ветер трепал подол ее платья. Блестящая черная ворона, прилетевшая с соседнего поля, приземлилась на газон. Она заковыляла навстречу Тессе, но в последний момент тяжело взмыла в воздух и каркнула, будто предупреждая о смерти. Тесса следила за птицей, пока та не исчезла из виду. Легкий туман окутывал окрестные холмы, небо было нежно-голубое. Как и предсказывал Кингдон, тучи, появившиеся рано утром, рассеялись. Постель, на которой они провели ночь, еще хранившая их тепло, казалось, перенеслась сюда из другого измерения. «Мы словно спали на ней в другой стране, на другом материке», — подумала она.

Она вспомнила недавнюю сцену, когда Римини объяснял, как нужно Кингдону себя вести. Вспомнила выражение лица Кингдона в те минуты. Она, казалось, видела его до предела натянутые нервы, будто кожа у него стала прозрачной. Предостережения Римини насчет грозящей катастрофы его не поколебали. «Он обещал помочь Лайе, — решила Тесса, — так как очень порядочен. Внешне он пытается это скрыть под язвительными шуточками, но всегда поступает как человек чести. Внутреннее равновесие он поддерживает критическим отношением к себе. Он полон сарказма и, однако, каждый раз делает правильный выбор. Он останется с ней».

Тесса не ревновала.

Ее неуверенность, распространявшаяся на многое в жизни, не затрагивала любовь. Она была уверена, что он ее любит. И потом, ведь Кингдон даже не пытался скрывать свои чувства. Другое дело, что он боролся со своей любовью. Но никогда не скрывал ее, как не скрывал и того, что она, Тесса, ему необходима.

С полотна Южно-Тихоокеанской железной дороги донесся печальный свисток локомотива. Ветер зашуршал в саду и тронул ее соболий воротник.

«Как же я смогу бросить его?.. Уехать во Францию?»

«Для него это будет невозможно...» — вспомнились ей слова Римини. — И в то же время я не могу здесь оставаться».

Она запахнула воротник, дрожь пробежала по ее телу. Она подумала о черноволосом младенце, о своем малыше как о чем-то реальном. Она представила, как он бежит по саду, неуклюжий, как все маленькие дети. Неуемный, счастливый тем, что живет...

Тесса сделала шаг вперед, словно устремившись за ребенком. Тонкие каблуки ее туфель глубоко утонули в мокрой траве.

«Кингдон!» — пронеслось у нее в голове.

Лицо Тессы исказилось. Она быстро вошла в дом и сразу же направилась в свой кабинет. Выдвинув ящик стола, она достала листок бумаги, на котором угловатым почерком Кингдона был написан адрес...

6

Повесив трубку телефона, она сразу же собрала вещи. Взяла несколько ночных рубашек и туалетные принадлежности. Надев все ту же фетровую шляпку и шубку с меховым воротником, села в машину и проехала пятнадцать миль к востоку, нарочно держась подальше от центра. Миновав богатую Пасадену, она въехала под синюю сень старинной испанской католической миссии Сан-Габриэль.

«Ничего, переживешь, ничего, переживешь», — повторяла она про себя как заведенная.

Клиника доктора Грина когда-то была зимней дачей какого-то медного барона. В обнесенном высокими стенами саду прогуливались пациенты и вели разговоры о кино. Клиника обслуживала Голливуд: сюда поступали актеры и актрисы с расшатанными нервами, страдающие алкоголизмом, пристрастием к морфину, замужние и незамужние женщины, желающие избавиться от беременности. Аборты были «коньком» доктора Грина. Вдоль стен его кабинета, бывшей библиотеки, тянулись стеллажи, заставленные темными фолиантами трудов по медицине. Над его рабочим столом висели в рамках какие-то дипломы и лицензии. Доктор Грин поднялся из-за стола, улыбка играла на его круглом лице.

— Ну что ж, мисс Ван Влит, — произнес он, — какое счастье, что вы не одна из Смитов, а то эта семейка меня уже замучила.

Он явно пытался снять ее напряжение. Она в ответ вымученно улыбнулась.

— Вы пробудете у нас трое суток. Пациентам разрешено принимать посетителей, — сказал он.

Даже если бы ее родители и не путешествовали сейчас по Средиземноморью, она все равно ни за что не рассказала бы им об аборте. Что же до Кингдона, то после страстной речи Римини она не сможет позвать его.

— Ко мне никто не придет.

Лицо доктора Грина выразило сочувствие. Он взял карандаш и заполнил ее медицинскую карточку. Медсестра провела ее по коридору в белую палату, где ее должны были осмотреть. Внимание Тессы привлек металлический судок для стерилизации инструментов. Она надела прохладный накрахмаленный белый халат. Вошел доктор Грин. Он вымыл руки, натянул перчатки и осмотрел ее. Потом медсестра перетянула ее предплечье резиновым жгутом. Тесса смотрела, как ее кровь заполняет полость шприца, и тут же вспомнила детство. Доктора тогда часто брали у нее кровь, тщетно пытаясь отыскать причину ее периодических недомоганий.

Она спросила:

— Зачем вы это делаете?

За сестру ответил сам доктор Грин:

— Таков теперь порядок. Необходимая процедура перед любой хирургической операцией. Вы слышали что-нибудь о группах крови? Именно для определения группы вашей крови мы и берем ее на анализ. Эта процедура появилась относительно недавно. Определение группы крови меня очень занимает. Видите ли, я обучался в Венском университете, и моим учителем был профессор Карл Ландштейнер. Вам это имя, наверно, ничего не говорит, но именно он открыл, что вся человеческая кровь подразделяется на четыре группы. — Доктор Грин говорил мягко, все еще стараясь успокоить ее. — Если пациенту требуется переливание, то его организм сможет принять лишь кровь его собственной группы. В противном случае кровь свернется и закупорит сосуды. Теперь, если вдруг возникает необходимость переливания, мы обеспечиваем пациента нужной кровью.

Медсестра сняла резиновый жгут.

— Вот и все, — сказала она, помогая Тессе сесть на краешек обитого кожей стола.

— Нам предстоит очень несложная операция, — сказал доктор Грин. — Вряд ли понадобится делать переливание, но мы на всякий случай подстраховались. Видите, у нас все абсолютно безопасно.

На лице врача вновь появилась бодрая улыбка.

Тело Тессы под накрахмаленным халатом словно оледенело. «Хватит трястись, — приказывала она себе мысленно. — Ничего, переживешь, ничего, переживешь...»

На следующее утро в семь часов она лежала на высоком столе в ярко освещенной операционной. Над ней склонился доктор Грин в круглой шапочке. Лицо его было закрыто маской.

— Ничего не бойтесь, — сказал он.

Операционная сестра закрыло лицо Тессы эфирной маской. Она не сразу впала в беспамятство. Сначала ее атаковали странные вопросы. «Почему мама уезжала рожать в Окленд? Что это за четыре группы крови? Кто написал:

Уходи же, о, дитя!

В этом мире жить нельзя.

Фея добрая придет,

Тебя за руку возьмет.

Лучше в море утони,

Лучше в дебрях пропади.

Чем жить здесь,

Где будешь плакать

От зари и до зари.

Почему мама уезжала... Группа крови...»

Она очнулась в той самой большой угловой палате, где провела ночь перед операцией. Тесса услышала какой-то странно знакомый звук. Повернув голову, она увидела седовласую медсестру, которая что-то вязала. Во всем теле Тесса чувствовала тяжесть. Вместе с тем ей казалось, что из нее выпили всю кровь. Автора стихов она вспомнила. Это был Уильям Батлер Йетс, его «Похищенный ребенок». «Стихи из книги, которую мне подарил Кингдон. Я выучила их наизусть».

Увидев, что Тесса проснулась, медсестра отложила вязанье и подошла к ее постели. У нее была добрая улыбка и черные усики над верхней губой.

— Ну, как самочувствие? — спросила она.

Тесса солгала, сказав, что все в порядке.

Солнечные лучи понемногу уходили, в палате стало сумрачно. Медсестра вышла, но тут же вернулась с подносом в руках. От запаха куриного бульона и поджаренного тоста Тессе стало дурно. Она отвернулась. Небо потемнело. Медсестра задернула шторы и включила свет.

Потом у Тессы измерили пульс и температуру. Медсестра ничего не сказала, но Тесса и без того знала, что у нее жар: сильно болела голова, она чувствовала резь в животе. Медсестра торопливо ушла. Тесса прижалась щекой к подушке. Ей хотелось плакать, но слез не было.

«Господи, я и представить себе не могла, что на душе будет так пусто», — подумала она.

7

— Тесса!

Она вышла из горячечного полузабытья. Поначалу не могла понять, где находится, но потом вспомнила, что два дня назад ей сделали операцию и она провела в этой комнате уже три ночи.

Кингдон держался за спинку ее кровати.

— Что ты здесь делаешь? — изменившимся от слабости голосом спросила она.

— Ты бредила.

— Да? Откуда ты знаешь?

— Ты стонала и металась по постели.

— Сколько времени ты уже здесь?

— Полчаса. — Пододвинув к ее постели стул, он присел.

— Не надо было тебе приходить!

— Доктор Грин разрешил посещения.

— Мистер Римини...

— Он мне платит деньги, но пока что еще не стал моим хозяином, — сказал он. — Трое суток репортеры держали дом в осаде. Я звонил тебе через каждый час. Никто не отвечал. Наконец сегодня вечером народу стало поменьше. Я позволил себе выглянуть за дверь. Лупа сказала, что ты уехала. — Он протянул Тессе желтый конверт. — Вот это лежало под твоей дверью. Лупа не слышала ни моих звонков, ни звонка почтальона.

— От кого это?

— Я не читал.

— Прочти сейчас.

Он вскрыл конверт, вытащил телеграмму, повернулся к свету и прочитал вслух:

— ВОЗВРАЩАЕМСЯ 24 МАЯ ТЧК ЛЮБИМ И ЦЕЛУЕМ ТЧК МАМА И ПАПА. — Кингдон помолчал, потом спросил смущенно: — Ты рассказала им?

Она отрицательно покачала головой, которая просто раскалывалась.

— Нет.

— Почему ты скрыла от меня, что решилась на операцию?

— Тебе не следовало приезжать сюда.

— Тесса, у тебя какой-то чужой голос.

— У меня снова лихорадка.

— Я поднял доктора Грина с постели, чтобы он объяснил мне, в чем дело. Он считает, что это последствия аборта, но не в физическом смысле. Он забросал меня длинными немецкими словами. Строит из себя психиатра, они сейчас в моде.

— Он обучался в Вене. Там он занимался определением группы крови...

— Должно быть, он успел посетить несколько лекций о человеческом подсознании. Считает, что твоя болезнь следствие какой-то внутренней травмы. Тут моя вина.

— Ничего подобного.

— Мне лучше знать, — тихо произнес он. — Когда Лайя и Римини поливали грязью Фултона, мне было стыдно поднять на тебя глаза. Весь этот разговор был гадкий, и я в нем участвовал! Что подтверждает теорию матери: Кингдона неизбежно тянет ко Злу, и он губит Добро.

— Это я виновата, Кингдон, — сказала Тесса. — Я ненавижу себя.

— А что толку? Ты меня об этом спроси. Я это уже проходил.

— Мне постоянно снится один и тот же кошмар. В приюте умирает ребенок. Я с ним. В коридоре, где мы все спим. Ночь. Я в отчаянии. Обтираю его влажной губкой, даю с ложечки лекарство, но жизнь в нем все равно едва теплится. И что бы я ни делала — ничто не помогает. Ничто! Он умирает. Я рыдаю, ломаю руки. Видишь, какая я слабая? В Руане я плакала, когда умирали дети. Потом покупала им каменные плиты для могилок и снова плакала. А вернувшись в Лос-Анджелес, святая Тесса из французского приюта для сирот войны оплачивает собственный аборт — и ни одной слезинки! — Она говорила монотонно, шепотом, с совершенно не свойственным ей горьким сарказмом.

— Мне надо было догадаться, каково тебе будет, любимая, — сказал он, нежно откинув с ее лба прядь влажных волос. — Женщина, добровольно согласившаяся отработать три года в сиротском приюте, конечно же, будет тяжело переживать пребывание в клинике доктора Грина. — Он шумно втянул в себя воздух. — Лайя «подзалетала» четыре раза. И все, как она признавалась, не по моей вине. Но я вез ее сюда, а после операции она требовала шампанского. Чтобы, как она говорила, «отпраздновать».

— Это был твой ребенок!

— Зародыш! — быстро ответил он.

— Я убила ребенка! Нашего ребенка!

— Нет, нет...

— Нашего ребенка, — повторила она. — Я убила его.

В коридоре послышались легкие шаги, потом вновь стало тихо. Тусклый свет ночника отбрасывал на лицо Кингдона темные тени. Он молчал и думал о взаимоисключающих друг друга догмах его бывшей веры. Какой грех более тяжкий: аборт или незаконнорожденный ребенок от двоюродной сестры? Несколько недель назад он решил, что аборт меньший грех.

Он склонился к ее подушке.

— Нам нельзя иметь ребенка, любимая. Об этом шепчут души наших предков Гарсия, которые были католиками. Ты слышишь их голоса? Они раздаются вместе с колокольным звоном, Тесса. Я боюсь за тебя. С ума схожу! — Он обнял ее. — Любимая, это я виноват. Я должен был прийти сюда. Ты нуждаешься во мне.

— Все так отвратительно. В душе пусто.

— Хорошо, что ты решилась на это, — сказал он, рыдая.

Он прижался влажной щекой к ее горячему лицу. Они молчали. Дверь открылась, на пороге показалась медсестра. Они ее не заметили. Тогда она на цыпочках снова вышла в коридор, оставив их одних в темной комнате.

8

Машина ехала по дороге, петлявшей среди ухоженных садов. Когда впереди показался огромный, с черепичной крышей особняк, Бад улыбнулся.

— Нет ничего лучше... дома, — признался он.

— Особенно такого скромного, — лукаво заметила Амелия.

Бад нахмурился.

— Тесса не встретила нас на станции. Мне это не нравится.

— Хосе ведь объяснил, что у нее опять лихорадка, — сказала Амелия. Хосе был их шофером и внуком старого Хуана, когда-то служившего у Ван Влитов конюхом. — Немного терпения! Через минуту ты ее увидишь.

— Как ты думаешь, может быть, это как-то связано с заварухой вокруг жены Кингдона?

Бад пользовался любым поводом, чтобы в очередной раз задать этот вопрос на всем их обратном пути в Лос-Анджелес. Как только до них дошло известие об убийстве Дэвида Манли Фултона и о причастности к этому скандалу Кингдона, они решили ускорить свое возвращение домой. Добраться из Канн в Лос-Анджелес за двенадцать дней было не так-то просто, но Бад это устроил, пустив в ход весь свой арсенал: и гнев, и обаятельную улыбку, и обширные связи.

Как и предсказывал Римини, скандал подхватили все газеты. Внимание читателей привлекала не только личность ненайденного убийцы, но и многое другое. Обнаруженные в доме Фултона фотографии напечатать, конечно, было невозможно, но в бульварных газетах довольно прозрачно описывались позы, в которых любительская фотокамера Фултона запечатлела известных голливудских актрис. Публиковались всевозможные домыслы о «противоестественных пороках» Дэвида Манли Фултона. Полиция обнаружила нижнее дамское белье, которое носил режиссер-англичанин. В ящике комода лежали другие полупрозрачные вещицы, чью хозяйку можно было легко вычислить по вышитым инициалам и лилиям. Для несведущих читателей пояснялось, что «лилии — эмблема Лайи Бэлл, жены знаменитого киноактера и летчика капитана Кингдона Вэнса».

Возвращавшиеся домой в отдельном вагоне Ван Влиты посылали за газетами на каждой остановке поезда, мчавшегося на запад, в течение всех пяти суток пути. Они прочитали все, что преподносилось в прессе о трусиках Лайи Бэлл и о ее преданном муже, который не бросил ее в трудную минуту. Газеты захлебывались от обилия сенсаций. Казалось даже странным, что смерть какого-то английского режиссера вызвала такой живой интерес у читающей публики.

— Тесса снова больна, — уверенно сказала Амелия.

— Впервые после возвращения из Франции.

— Не волнуйся. Вот и она.

Тесса стояла на крыльце в простеньком льняном платье синего цвета с короткими рукавами. Радостно вскрикнув, Бад подался вперед и открыл дверцу еще до того, как «роллс» остановился. Он взбежал по широким ступенькам и раскрыл дочери свои объятия.

— Папа! — воскликнула Тесса и прижалась к нему.

— Я соскучился по тебе, — признался он, целуя ее в щеку.

— Я тоже.

Они снова обнялись и поцеловались.

— Решила остаться здесь на ночь? — спросил он.

— Я... Папа, я сдала свой дом... И переехала жить сюда.

— Правда?

Она утвердительно кивнула.

— Превосходно! — воскликнул он радостно и вновь обнял ее.

Амелия, от природы более сдержанная, чем Бад, ограничилась ласковым взглядом и короткими объятиями. Со стороны любопытно было смотреть, как маленькая, хрупкая Амелия целует высокую смуглую Тессу, затем, не отпуская ее, чуть отстраняется. Обе женщины изучающе разглядывали друг друга. Редко между матерью и дочерью бывают такие близкие отношения, как между Амелией и Тессой. Они смотрели друг на друга, и их глаза — у матери цвета лесного ореха, у дочери голубые — светились радостью. Амелия вопросительно приподняла брови.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Сегодня жара уже нет, — ответила Тесса и почему-то покраснела.

В этот момент к дому подкатил «даймлер», за рулем которого сидел помощник Хосе — тоже потомок одного из «маминых людей». На этой машине приехала Кэтрин, худая шотландка, личная горничная Амелии. Из дома показались другие слуги. Поприветствовав хозяев, они принялись выгружать из машин багаж.

Когда Ван Влиты вошли в холл с застекленной крышей, Тесса наконец сказала:

— А у нас гости.

В центре внутреннего дворика у фонтана стояли кресла. С одного из них навстречу Ван Влитам поднялся высокий молодой человек.

— С возвращением, дядя Бад. С возвращением, тетя Амелия, — подходя к ним, сказал Кингдон.

9

— Так вот ты какой, — произнесла Амелия, чувствуя, как у нее замерло сердце и закружилась голова. В ту минуту ее ощущения напоминали ей тот ужас, что она испытала много лет назад в ночь фанданго совсем близко от места, где сейчас находился их дом. «Как он похож на Три-Вэ! — подумала она. — От прошлого не убежать». Она непроизвольно вцепилась в рукав Бада. — Я знаю тебя по фильмам.

Бад, обняв Амелию за талию, представил ей племянника. Они обменялись рукопожатиями. Бад сказал:

— Что сказать об этой заварухе, Кингдон? Мы сочувствуем тебе. Если чем-нибудь сможем помочь тебе или твоей жене, не стесняйся, только скажи.

— Вот об этом как раз мы и хотели поговорить, — вместо Кингдона ответила Тесса.

— Конечно, — сказал Бад. — Но чуть позже. Твоя мать очень устала. Может, через денек-другой Кингдон заглянет к нам вечером? Поужинаем, заодно и поговорим. Согласна?

— Можно подумать, мне всего пять лет от роду, — сказала Тесса.

Бад удивленно покосился на дочь.

— Это не отнимет много времени, — встретившись с ним взглядом, сказала она.

— Я вовсе не устала, — объявила Амелия. — Давайте выпьем чаю и поговорим. Тесса, пожалуйста, распорядись, пока я переоденусь.

Морщинки стали заметнее на худом лице Амелии, но голос был твердый.

Когда они поднялись к себе, Бад спросил:

— В чем же там было дело? Я должен докопаться до того, что не попало в газеты. Я должен знать, кто именно укокошил этого голливудского извращенца. Если смогу, конечно. И вообще, что он здесь делает? Я имею в виду Кингдона. Пытается с помощью Тессы втереться ко мне в доверие? Это необходимо выяснить.

— Не надо обращаться с нашей дочерью так, будто она самое ценное достояние «Паловерде ойл».

— Ты считаешь, что я к ней так отношусь? Ты же прекрасно знаешь, что Тесса для меня важнее, чем «Паловерде ойл» со всеми своими потрохами! Просто раньше они уже были близки. Я должен все продумать, чтобы предугадать его следующий ход.

— В таком случае думай быстрее, — посоветовала Амелия.

Она вымыла руки, но забрызгала водой блузку, и пришлось переодеться. Ее пальцы нервно дергали за маленькие хрустальные пуговки. Наконец выйдя из гардеробной, она увидела, что Бад сидит у телефона.

— Ты скоро спустишься? — спросила она.

Он утвердительно кивнул.

Выйдя на площадку лестницы, она остановилась и через перила посмотрела вниз. Кингдон сидел в кресле. Тесса на низком стульчике. Они не разговаривали и сидели поодаль так, что, даже протянув руки, не смогли бы дотронуться друг до друга. Вид у них был как после похорон. Почему? Из-за того скандала? Да. Вероятно, из-за скандала.

«Кто-кто, а я отлично знаю, что испытываешь, когда по твоему следу спустили собак».

Кингдон что-то сказал. Тесса чуть заметно качнула головой, и он кивнул. У Амелии мурашки пробежали по спине. Они поняли друг друга с полуслова!.. Этот способ общения подсказал ей, что они не просто родственники и друзья, а нечто больше... Вот и печаль у них одна, общая... Неужели они любовники? Нет! Невозможно! «Я не допущу! Никогда! — Она вспомнила свою клятву забыть о прошлом и заговорить о нем только в крайнем случае. — Я больше не могу молчать, — подумала она. — Я должна все рассказать, хотя понимаю, что это очень навредит мне и им. Молчать — преступление. Страшное преступление. В данной ситуации молчание просто аморально».

Она не могла забыть о своем кодексе чести. Едва она подумала об этом, спускаясь по широкой лестнице, на ее лице появилось холодное высокомерное выражение.

Через несколько минут к ним присоединился Бад. Подали чай со свежими пирожными. Весело шумел фонтан. Со стороны могло показаться, что Бад испытывает полнейшее умиротворение. Кингдон, казалось, тоже расслабился и ел ореховый торт. Тесса была как-то подозрительно спокойна. Все трое молчали, поэтому Амелии пришлось развлекать их рассказами о приключениях во время их плавания по Средиземному морю. Слушатели, похоже, не замечали, что она вся как сжатая пружина.

— И мы прогулялись по этому очаровательному саду. Он все еще принадлежит мадам Ренуар. Она нам все показала. Как-то так вышло, что картины, которые мы купили... это очень личное... — Прервавшись, она спросила: — Еще чаю, Тесса?

— Нет, мама, спасибо. — Тесса отставила свою чашку и посмотрела на Кингдона.

И снова холодные мурашки пробежали по телу Амелии.

— Репортеры... — заговорила Тесса. — Они начали форменную осаду Орлиного Гнезда... Кингдону необходимо место, где он смог бы отдохнуть от них. Он хочет... приходить сюда.

Бад повернулся к Кингдону.

— Вместе с женой?

— О, присутствие журналистов ей нисколько не мешает. И потом, она сейчас очень занята. Завтра приезжают мои родители.

— Приезжают? — переспросил Бад.

— В «Римини продакшнз» считают, что, если рядом с Лайей будут ее родные и близкие, смягчатся даже самые каменные сердца.

— Понимаю, — произнес Бад.

— Собственно, в этом нет ничего такого. Они часто приезжают. Мама и Лайя хорошо ладят. У меня начинаются съемки новой картины, так что я тоже не буду докучать вам частыми визитами.

— Это как-то связано с вашими прежними отношениями? — спросил Бад напрямик.

— Никоим образом, сэр, — ровно ответил Кингдон.

Амелия нервно сжала руками колени.

— Кингдон, — сказала она громко, выдавая свое волнение. — Лучше бы тебе проводить время у других своих друзей.

Тесса удивленно подняла голову.

— Мама!

— Боитесь замараться, тетушка Амелия? Обещаю не устраивать из своих посещений грандиозные шоу. Просто мне нужно найти тихое местечко, где время от времени я мог бы найти покой.

— И где ты смог бы видеться с Тессой? — добавила она.

— Он же только что сказал, что это ни при чем! — воскликнул горячо Бад. Его средиземноморский загар пожелтел. — Он женат! Ему нужно найти место, где он мог бы расслабиться!

— Бад, надеюсь, ты не станешь поощрять...

— Что «поощрять»? — перебил ее Бад. — Неужели племянник не вправе навещать родного дядю?

— Бад, мы должны им все рассказать. Иначе как нам дальше жить? Это несправедливо по отношению к ним. Они имеют право знать...

Бад в искреннем недоумении уставился на жену.

— Знать?! Что знать?..

— Три-Вэ... — начала она.

— Это старая глупая вражда! — перебил ее Бад. — Я устал от нее! Меня тошнит! Я хочу снова увидеться с братом! И не надо делать из мухи слона!

Он поднялся. Его тень нависла над ней. Серебряный чайный сервиз зазвенел, когда Бад тяжело оперся рукой о стол. Рука была загорелая, покрытая веснушками, с тонкой кожей, сквозь которую, как сквозь опавший лист, просвечивали вены. «Боже, это рука старика! — подумала Амелия. Она подняла на мужа глаза и увидела, что подбородок у него уже дряблый, потерявший упругость. — Когда он успел состариться? Куда подевался светловолосый, загорелый и очень красивый молодой человек, который однажды привел меня в пыльную sala?»

Она увидела в его глазах мольбу. Ее умолял Бад, который никогда не уклонялся от драки. Бад, который боролся и побеждал смерть «на ее поле».

«Он и сам не понимает, о чем просит, — подумала она. — Не признает никакой двойственности».

Сама Амелия с ее развитым и ясным мышлением никогда не пренебрегала тонкими различиями. Бад же был упрям, для него существовало только черное и белое. Только истина и ложь. Эта прямота характера помогла ему создать «Паловерде ойл». Сначала он безжалостно отрекся от Тессы, но когда впоследствии принял ее в свое сердце, то уже без оговорок. Амелии живо припомнилась та далекая ночь в Окленде, низкий искренний голос Бада, поклявшегося, что считает Тессу своей дочерью. С тех пор он ни разу не поднимал вопрос о спорном отцовстве. Ни разу косо на нее не посмотрел. Бад неизменно относился к Тессе с любовью. Когда он узнал о Кингдоне, их сближению помешала вражда между Бадом и Три-Вэ. Бад признался, что пошел к Кингдону с целью положить конец его взаимоотношениям с Тессой. Он сделал это, как была уверена Амелия, только потому, что Кингдон был католиком.

Она давно поняла, что Бад, известный своим фамильным упрямством и решимостью, переборол в себе прошлое. Но в эту минуту, глядя в его молящие глаза, она поняла и другое: заговори она о прошлом, это будет для него сильнейшим потрясением. Если она вновь напомнит ему о нерешенных вопросах прошлого, это может убить его.

Она оглянулась на дочь, лицо которой было безмятежно. Посмотрела на скованного и напряженного — и такого ранимого — молодого человека, летчика, сына Три-Вэ.

Пришла пора принимать решение.

Амелия не хотела обманываться и прекрасно понимала, что вовсе не страх перед репортерами гонит Кингдона в этот дом. Покой и радость обретет он здесь не из-за роскошной обстановки и отсутствия журналистов, а потому, что рядом будет Тесса, ее красивое тело и тихий голос. «Как же мне смолчать? Элементарная порядочность и этика требуют, чтобы я сказала. Сейчас же».

В залитом солнцем внутреннем дворике повисла пауза. Затаив дыхание, Амелия вновь посмотрела на такую прозрачную старческую руку мужа. Она подавила в себе голос совести так быстро, что ей даже стало стыдно.

— Я не думала, что ты так близко все принимаешь к сердцу, — сказала она. — Конечно, пусть Кингдон приходит. В конце концов это Паловерде. Вотчина его предков. Родовое гнездо. — Она шумно втянула воздух. — Я приглашу Три-Вэ и Юту на обед. Тома и Ле Роя тоже.

— Неплохая мысль, — дрожащим голосом произнес Бад.

Амелии тут же вспомнилось далекое прошлое, когда Бад таким же тоном произнес именно эту фразу. Он поблагодарил донью Эсперанцу, когда она пригласила на чай испуганную пятнадцатилетнюю девочку. «Сегодняшний день посвящен воспоминаниям», — устало подумала она.

— Думаешь, твои родители не будут против? — спросила она Кингдона.

— Папа, конечно, придет. И братья. — Он оглянулся на дядю. — Вы знаете моих братьев, сэр. — Бад кивнул. — Ну и мама тоже. У нее будет возможность похвастаться перед вами целым выводком сыновей. Ведь у вас всего один ребенок, да и то — дочь.

От этой иронии Амелия поежилась. Ухватившись за край чайного столика, она поднялась со стула.

— Напиши мне адреса, Кингдон, и я завтра же пошлю приглашения. — Она посмотрела на мужа. — Ты прав, Бад. Я очень устала.

Бад и Кингдон провожали ее глазами, пока она медленно поднималась по широкой лестнице. Хрупкая, средних лет женщина, склонившая голову, словно ей за что-то было стыдно.

Глава двадцать первая

1

В первую же субботу после возвращения Бада и Амелии в Гринвуд электрический фонарь осветил вечером подъезд их дома, где ждали гостей. Братья Ван Влит не виделись почти тридцать лет.

Приглашения Амелия писала собственноручно, не доверив секретарю, и отослала их Юте и Три-Вэ, Лайе и Кингдону, Тому и Бетти Ван Влит, Ле Рою Ван Влиту и его невесте Мэри Лю Прентис. Оба младших брата Кингдона жили в Лос-Анджелесе. Том служил в юридической конторе, а Ле Рой только что поступил на работу бухгалтером. Бад давно уже познакомился со своими младшими племянниками и частенько завтракал с ними в «Калифорнийском клубе». Этим не могли похвастаться даже начальники Тома и Ле Роя.

Все приглашения были приняты. Но утром в субботу Лайю вызвали для дачи показаний по делу Фултона, и Кингдон, конечно же, пошел в суд вместе с женой. В половине пятого он позвонил и сказал, что не уверен, удастся ли им выбраться в Гринвуд.

Устраивая официальные приемы, Ван Влиты принимали гостей в большой бело-синей гостиной, где размещалась собранная Амелией коллекция произведений современного французского искусства. После возвращения из круиза по Средиземноморью здесь уже висело приобретенное ими полотно Ренуара.

Но сегодня был семейный вечер, провести его решили во внутреннем дворике у фонтана, где были расставлены кресла.

На лице Тессы горел румянец. Она выписалась из клиники доктора Грина уже три недели назад. Лихорадка спала, но время от времени температура вновь повышалась. Когда недомогание проявлялось в слабой форме, как сейчас, она скрывала это от родителей. Жар сделал ее кожу чрезвычайно чувствительной, и ей было тяжело носить даже жемчужное ожерелье. Она сидела в кресле совершенно неподвижно. К легкому недомоганию прибавилась еще и тревога. Она не виделась с Кингдоном с того самого дня, как приехали ее родители. Но сегодня он позвонил, и она уловила в его голосе злость и вместе с тем печаль. Погруженная в свои мысли, она не замечала, как необычно тихи ее родители.

Обычно за аперитивом Бад и Амелия обменивались дневными впечатлениями, обсуждали новости, дела «Паловерде ойл», друзей, предстоящие служебные поездки и планы на уик-энд. Но сегодня Амелия сидела молча, уставившись на кадку с гиацинтами. У нее было каменное выражение лица, мягкие и нежные губы сжаты. Бад побрился, и его гладкие щеки обмякли. Он нетерпеливо барабанил ногтем пальца по стеклу.

Вдруг все услышали, как по аллее проскрипела гравием подъехавшая машина. Напряжение усилилось. Синклер, дворецкий-англичанин, пошел открывать.

Во внутреннем дворике появились две молодые пары. Между Томом и Ле Роем было очень много общего. Невысокий рост, крупные носы, доставшиеся им в наследство от деда Хендрика, песочного цвета волосы. Одним словом, выглядели они довольно невзрачно. Бад прошел в застекленный холл, чтобы поздороваться с племянниками и познакомиться с их молодыми спутницами. Бетти Ван Влит оказалась очень живой невысокой девушкой с копной рыжих волос. Мэри Лю Прентис выглядела не такой модницей. Платье не скрывало ее обнаженных пухленьких рук. В племянниках и их женах чувствовалась легкая настороженность, пока они отдавали свою верхнюю одежду, перчатки и шляпы в руки Синклеру, отвечали на радушные приветствия Бада и восхищенно оглядывались вокруг.

Робкая Тесса сразу же почувствовала себя неловко. Бад провел гостей к фонтану, и она поднялась им навстречу. Но, слава Богу, ее опередила Амелия, решившая сама разрядить обстановку. Улыбаясь, она с каждым поздоровалась, назвав по имени, и с милой шуткой. Предложила, чтобы молодые люди называли ее просто тетей Амелией.

Бетти Ван Влит, жена Тома, считавшая себя современной женщиной, дерзкой и раскованной, происходила из хорошей семьи. Она была родом из Цинциннати и называла Бада и Амелию, этих нефтяных мультимиллионеров, «испаноязычными выскочками». Тряхнув рыжей гривой, она сказала:

— Тетя Амелия? А это достаточно уважительно?

От такой наглости у тех, с кем она вместе пришла в это дом, дух захватило.

Амелия непринужденно рассмеялась.

— Достаточно, Бетти, если при этом ты еще будешь приседать в глубоком реверансе.

Бад и Тесса улыбнулись, и это разрядило обстановку.

— Мы собираемся нарушить 18-ю поправку, — сообщил Бад. — Хотите присоединиться?

Когда Синклер внес поднос с хересом, у дома вновь послышался скрип автомобильных покрышек по гравию.

На этот раз открывать пошел Бад. Он подбежал к двери раньше дворецкого и широко распахнул ее.

2

Юта сильно раздобрела. Распахнутая черная меховая накидка открывала массивную грудь, на которой еле сходился корсет, и пурпурное атласное платье с блестками. На ней было сразу несколько ниток жемчуга. Она стояла перед Бадом, расставив толстые ноги. Ее поза была довольно агрессивной. Щеки у Юты стали дряблыми, а подбородок со множеством складок плавно переходил в шею. На по-прежнему румяном лице почти не было морщин.

Борода у Три-Вэ совсем поседела, посеребрились и густые черные волосы. Кочевая жизнь сделала его кожу грубой, задубевшей. Он был одет в дешевый темный костюм — остальные гости были в вечерних туалетах — с заломами на покатых плечах. Но его глаза не изменились, они остались такими же черными и блестели, словно освещенные изнутри неугасимым светом.

Он выглядел намного старше Бада.

Братья смотрели друг на друга через порог.

— Малыш, — не своим голосом хрипло произнес Бад. — Малыш...

Он сначала подал было Три-Вэ руку, но потом раскрыл ему свои широкие объятия. Они обнялись, крепко прижавшись друг к другу. Каждого в ту секунду захлестнула волна детских воспоминаний. Мечтательный смуглый младший брат, напористый ироничный старший... Тогда они жили под красной крышей родительского дома на окраине опаленного жарким солнцем маленького городишка, ужинали при свете шипящей газовой лампы. Высокая грациозная испанка, их мать... Упрямый маленький голландец, их отец... Все это пронеслось в их мозгу за несколько секунд, пока они стояли, обнявшись, на крыльце. Когда же братья оторвались друг от друга, у обоих были влажные глаза.

Бад прокашлялся.

— У тебя совсем седая борода, малыш.

— А у тебя лысина.

— Стареем, Три-Вэ. И как это мы не заметили? — Бад смахнул слезу и подошел к Юте, чтобы поцеловать ее в щеку. — Юта, здравствуй. Ты выглядишь отлично. Сохранила прекрасную фигуру. Трое сыновей! Ты по праву можешь этим гордиться.

Юта была явно польщена и улыбалась, не в силах скрыть свою радость.

Дом родственников оказался еще грандиознее, чем она себе представляла. Настоящий дворец!

— Том получил степень бакалавра права. А Ле Рой у нас бухгалтер. Они учились в колледже в Беркли.

— В колледже? Скажите, пожалуйста. Мы-то этим похвастаться не можем, — улыбнулся Бад.

Юта тут же вздернула подбородок.

— Три-Вэ, между прочим, учился в Гарварде.

— А, это точно! — Бад сделал ложный «хук» в сторону младшего брата. — Помнишь? Ты приехал домой на каникулы в перчатках в самый жаркий день года.

— Но ты задразнил меня, и пришлось их снять.

Бад глянул на освещенную аллею. Шофер отгонял белый «роллс-ройс» к гаражу.

— А где Кингдон и Лайя?

Многослойный подбородок Юты задрожал. Она поджала губы.

— Они по-прежнему у юристов, — сообщил Три-Вэ. — Кингдон только что звонил. Сказал, что Лайя валится с ног от усталости, но сам он, может, еще успеет.

— Он молодчина, — заметил Бад. — Не вешает нос в такую трудную минуту.

— Сам виноват, — сказала Юта.

К ним подошла Тесса. Бад обнял ее за плечи и притянул к себе.

— А это моя Тесса, — представил он. — Тесса, познакомься с дядей Три-Вэ и тетей Ютой.

— Здравствуйте, дядя Три-Вэ, — еле слышно прошептала Тесса и наклонилась к нему для поцелуя.

Тот словно окаменел. Лицо его стало неподвижным.

— Здравствуйте, тетя Юта, — еще тише сказала Тесса.

Юта отшатнулась от нее.

Тессе стало зябко. Она и не ждала от родителей Кингдона особой любви — все-таки Бад и Три-Вэ враждовали столько лет, — но все же до этой минуты неосознанно надеялась, что они ее по крайней мере примут. Когда Кингдон рассказывал о своих родителях, то об отце отзывался с горьким разочарованием, а над фанатичной матерью подшучивал. Но Тесса знала, что на самом деле он очень хотел, чтобы они одобрили его выбор. В глазах дяди промелькнул огонек. Он отвернулся от нее. Тетя, напротив, внимательно изучала Тессу, но от ее взгляда становилось не по себе. Тесса поняла, что не стоило подходить к ним. Своим присутствием она разрушила тонкий мостик семейного воссоединения. Девушка так оробела и смутилась, что в ее голосе пронеслась дикая мысль: «Неужели Три-Вэ и Юта догадались об аборте? — Тесса понимала, что это невозможно, но тут же подумала: — Все-таки их внук».

Она крепче прижалась к отцу, он крепко обхватил ее за плечи и мягко сказал:

— Синклер возьмет ваши вещи.

Юта передала дворецкому каракулевую накидку — подарок на Рождество от Кингдона и Лайи. Три-Вэ протянул свою поношенную шляпу.

Вчетвером они подошли к фонтану. Сидевшие там поднялись. Новых гостей приветствовала Амелия. На ней было очаровательное маленькое вечернее платье. Она держалась раскованно и с чувством собственного достоинства, за которым скрывалась тревога. Она мысленно гнала от себя опасения, что Юта что-нибудь устроит. То, что может заговорить Три-Вэ, ей даже в голову не пришло. Она сама не могла молчать, полагая, что это постыдно и унижает ее. Поэтому, когда все представления закончились, она сказала:

— Ну, вот я и познакомилась со всеми членами вашей прекрасной семьи. Кингдона мы узнали раньше.

Бетти Ван Влит, бросавшая вокруг нарочито дерзкие взгляды, никак не могла угомониться и сказала:

— По-моему, Кингдону страшно повезло, что вы его узнали раньше. Вы согласны, тетя Амелия? — Расценив молчание как согласие, Бетти задала еще вопрос: — А как вы познакомились с нашим знаменитым летчиком?

— Его привела к нам Тесса, которая знакома с ним уже несколько лет, — ответила Амелия.

— Ты познакомилась с ним еще до его женитьбы? — спросила Бетти у Тессы.

— Да. Мы с Лайей были подругами. Я писала сценарии для короткометражных фильмов, а она в них играла... — От смущения Тесса не договорила. На нее во все глаза уставилась Юта.

— Господи, «деловая женщина»! — фыркнула она. — Женщина с профессией?! Это же противоестественно! — Она демонстративно отказалась от хереса.

Бетти же взяла второй бокал.

— А по-моему, когда у женщины есть профессия и она делает карьеру — это здорово. Она зарабатывает кучу денег! Совсем как мужчина!

Они перешли в обшитую деревом столовую, где горел массивный серебряный канделябр французской работы. Гости рассаживались в тщательно продуманном порядке. Серебряные статуэтки, изображавшие пастушек, служили подставками для меню. При каждой перемене блюд Синклер и Педро поочередно наполняли бокалы гостей подходящим французским вином не от бутлегера, а прямо из погреба. Перед каждым гостем стояло шесть хрустальных и стеклянных бокалов, рюмок и стаканов.

Несколько раз Тесса порывалась обратиться к дяде или тете. Но Три-Вэ старательно смотрел в сторону. А Юта настороженно следила за Тессой, и всякий раз, когда девушка пыталась заговорить, Юта, опережая ее, спрашивала что-то своим резким голосом у Бетти или Мэри Лю.

Наконец, когда подали жаркое, Юта повернулась к Тессе.

— Пока мы ехали к вам, я все прикидывала... Тебе ведь уже почти тридцать?

— Двадцать восемь, — ответил за Тессу Бад. Юта, в качестве почетной гостьи, сидела от него по правую руку.

— Бетти двадцать два, а Мэри Лю двадцать. Понимаешь? — продолжала Юта. — По-моему, хватит привередничать, а то ведь так и старой девой немудрено остаться.

Она вся подалась к Тессе.

— Это я виноват, — весело вмешался Бад. Но глаза его были холодны. — На каждого молодого человека, который появляется вблизи нашего дома, я приказываю спустить собак. Верно, Тесса?

Тесса выдавила из себя улыбку. Голова у нее раскалывалась. Не от болезни. И не оттого, что она не понравилась родителям Кингдона. Просто во время обеда ей в голову пришла мысль, — в которой она очень быстро утвердилась, — что с Кингдоном случилось нечто ужасное. «Может быть, его даже арестовали», — подумала она. Тесса прижала ледяные руки к коленям, пытаясь не выдать себя перед присутствующими.

Принесли десерт — пирамиду из слоеного теста с кремом, обсыпанную искрящейся карамелью, — и пока Синклер разрезал этот огромный торт, в холле раздался звонок.

Это был Кингдон.

Он извинился перед Амелией за опоздание, проходя вдоль стола, задержался, чтобы поцеловать мать в щеку, обменялся рукопожатиями с мужчинами, улыбнулся женщинам. Когда он приблизился к Тессе, улыбка на его лице на мгновение померкла. Он приехал сюда из Орлиного Гнезда, где переоделся в вечерний костюм. Но причесаться не успел. Несмотря на его усталый вид, его появление словно внесло живую струю. Кингдон потешался над фотографами и толпой. Все молча слушали. Кингдону не хотелось ничего говорить, но он пересиливал себя. А когда ему приходилось перебарывать себя, на него было жалко смотреть. Мимолетное чувство облегчения, возникшее у Тессы при его появлении, тут же пропало. «Почему он так старается казаться веселым? — думала она недоуменно. — Что-то случилось?»

Голова у нее по-прежнему раскалывалась.

Она не сразу поняла, что к ней обратилась мать.

— Что, мама?

— Бетти спрашивает, вступила ли ты в Молодежную лигу?

Тесса тихо подтвердила это и опять замолчала. Она не принимала оживленного участия в застольной беседе. И на Кингдона даже взглянуть не могла, потому что за ней зорко следила Юта.

Вскоре Амелия поднялась из-за стола и предложила:

— Юта, Бетти, Мэри Лю, Тесса! Пойдемте в гостиную пить кофе.

3

Когда за женщинами закрылась дверь, Бад попросил слуг покинуть столовую. Пятеро Ван Влитов собрались у края стола, вокруг графинов со спиртным. Бад, открыв коробку, предложил гостям сигары.

— Что там у тебя случилось? — спросил он Кингдона.

— Все как обычно, — ответил тот. — Нас облили дерьмом с ног до головы и отпустили отмываться.

При слове «дерьмо», произнесенном вслух старшим братом, веснушчатые лица Тома и Ле Роя залились краской. Когда они смущались, то становились похожи, как близнецы. Они совсем недавно стали жителями Лос-Анджелеса и разделяли мнение городских обывателей, что Голливуд — это злокачественная опухоль, а киношники либо половые извращенцы, либо отбросы общества, либо шарлатаны. Под какую статью подвести Кингдона, они пока что не решили. Дома в Бейкерсфилде они держались подальше от старшего брата, сторонясь его диких выходок. Теперь они желали только, чтобы дело Дэвида Манли Фултона, не дай Бог, краем не задело их. Они не говорили об этом вслух — даже между собой, — но были благодарны Кингдону за то, что он взял псевдоним. Тем не менее, несмотря ни на что, они были вполне порядочными молодыми людьми и готовы были по мере сил помочь старшему брату.

Три-Вэ взял сигару.

— Что ты хочешь этим сказать, Кингдон? — спросил он.

— Лайя вела что-то вроде дневника. Полиция наткнулась на него в доме Фултона. Я, в общем-то, мало что слышал о нем, так как эти ребята предпочитают молчать о с трудом добытых уликах, но того, что слышал, вполне достаточно, чтобы представить мою супругу к Пулитцеровской премии по «беллетристике». Когда женщина уверяет своего любовника, что он великолепен в постели, это, по-моему, очень древняя уловка. Представляю, какая дрожь пробегала по телу этого извращенца, читавшего ее галиматью, где его называли «Хозяином вдохновенных ночей»! К сожалению, Лайя не ограничивалась только описанием телесных удовольствий. Масштабы ее откровений были более грандиозными. Она писала, что не переживет разлуки со своим властелином. А последняя запись, сделанная 2 мая, насколько помнится, такова: «Не допускаю даже мысли о том, что Дэвид может изменить наши планы. Дэвид, милый, любимый! Я так сильно его люблю! Моя жизнь потеряет без него всякий смысл! Лучше бы нам обоим переступить ту черту, откуда нет возврата!» — Голос Кингдона поднялся до исступленного фальцета. Помолчав, он продолжил своим обычным тоном: — Проклятье! Писательница из нее неважная, а вот дура — первостатейная! Она вела этот дневник только для Фултона. Он был предназначен только для его глаз. Но полиция полагает, что каждая строчка в нем — святая истина, написанная кровью.

Бад отставил рюмку с бренди.

— Ее привлекут к суду?

— Адвокаты полагают, что из-за этого дневника она вполне может попасть на скамью подсудимых.

Том, недавно закончивший курс юриспруденции, кивком подтвердил правоту этого утверждения.

— Дела ее, и верно, выглядят неважно, — сказал он.

— Жаль, — произнес Три-Вэ, беспомощно разведя руками.

Бад вновь наполнил рюмку Кингдона.

— Кто ее адвокат? Вы можете нанять Дарроу?

— Мы уговорили Джулиуса Редпата.

— Редпат. Мм... Такого же класса, что и Дарроу. Впрочем, не такой пламенный оратор.

— Не такой пламенный? — переспросил Кингдон. — По-моему, пламенности в этом деле и без него хватает.

— Как у тебя с деньгами? — спросил Бад.

— Дядя, не забывайте, что ваш племянник — знаменитая...

— Ладно, не придирайся, Чарли, — перебил его Бад. — Просто я знаю, какие гонорары у Редпата.

— Мне не нужна помощь, дядя, — сказал Кингдон. — Извините. Римини ссужает меня всем необходимым.

— Редпат еще ни разу не проигрывал дела, — сказал Бад. — И потом, здесь серьезно замешаны и другие. Он не преминет заострить на этом внимание, чтобы обелить Лайю.

— А это она убила его? — вдруг спросил Три-Вэ.

Его брат и сыновья одновременно обернулись к нему. Их лица выражали недоумение и удивление. Вопрос виновности или невиновности отнюдь не являлся предметом выяснения в этом разговоре.

Бад осклабился.

— А ты все такой же, малыш. Какая разница? Мы в любом случае вытянем ее из трясины.

А Кингдон добавил:

— Она не убивала. Отец, ты же ее знаешь. Она не способна на такое.

— Каждый способен, — тихо возразил Три-Вэ. Он вопросительно взглянул на Бада. — Где туалет?

— Вторая дверь слева, — ответил тот.

4

Выходя из уборной, Три-Вэ увидел Тессу, поднимавшуюся по лестнице. Услышав его, девушка обернулась и вздернула подбородок. После некоторого колебания, стуча каблучками шелковых туфелек, она спустилась вниз. Три-Вэ жадно смотрел на нее.

Еще до приезда в Гринвуд он был сильно взволнован. Дом Бада потряс его. Роскошный сад тонул в ночном мраке, но электрический фонарь освещал знакомое плато между холмами.

— Паловерде, — вслух прошептал Три-Вэ. — Паловерде...

Бад скопировал белые глинобитные стены, красную черепичную крышу. Второй этаж выглядел, правда, совсем по-иному. Появились и окна с внешней стороны здания. Но эти окна с узкими балкончиками и висевшими в горшках цветами, несомненно, очень украшали дом.

Потом он увидел Бада, и в его сердце вновь вспыхнуло полузабытое чувство любви к брату. И еще Амелия... Когда он обменивался с ней рукопожатием, у него захватило дух. Яркие грезы, длившиеся многие годы, превратились в ничто при виде настоящей, реальной Амелии. Он все еще любил ее.

Дело Фултона и то, что в него впутали Кингдона, было еще одним ударом для Три-Вэ. Три-Вэ взял отпуск на работе — он по-прежнему вел геологоразведку для «Юнион ойл», — чтобы больше времени уделить старшему сыну и его жене, поддержать их. И что из этого вышло? Ничего. «Все как всегда», — думал он. Бад опять взял все в свои руки. Дельные советы и предложения исходили именно от него. Он даже деньги предложил.

Но самое большое потрясение испытал Три-Вэ при виде этой холодной и красивой молодой женщины, даже и не пытавшейся скрыть, что бедные родственники наводят на нее скуку. «Моя дочь», — подумал он сейчас. Все эти годы он даже мысли не допускал, что ребенок Амелии мог быть не от него.

Он почему-то ожидал встретить очень живую и миниатюрную девушку, похожую на Амелию. Но на него смотрела не француженка, а представительница древнего рода Гарсия. И это глубоко потрясло Три-Вэ. Весь вечер он украдкой следил за Тессой. Украдкой, потому что не хотел будить в Юте ревнивого зверя.

Тесса спустилась по лестнице и подошла к нему. Он впервые смог открыто рассмотреть ее. Коротко, по моде подстриженные блестящие черные волосы, уверенное выражение овального лица, длинные, стройные ноги под карминным шелком вечернего платья. Под его изучающим взглядом она замедлила шаг, непроизвольно коснулась рукой своего жемчужного колье. Поняв, что на мгновение смутил эту высокомерную молодую женщину, Три-Вэ испытал чувство удовлетворения.

Тесса остановилась перед ним, положив тонкую руку на перила лестницы.

— Дядя! — тихо произнесла она.

— Ты, кажется, хотела сбежать, Тесса? — сказал он, изобразив дружелюбную улыбку. — Я помешал?

— Сбежать?

— Ты под каким-то предлогом захотела уйти с вечеринки, не так ли?

— Я просто собиралась подняться наверх и принять аспирин.

— От бедных родственников уже разболелась голова? — спросил он, пытаясь шутить.

Она как-то отчужденно посмотрела на него.

— Что ж, не буду тебя задерживать, — сказал он.

Она не двинулась с места.

Помолчав, он продолжил:

— Тебе, наверно, уже говорили, что ты похожа на свою бабку по отцу?

— Да. Дедушка Хендрик говорил мне... часто... — Ее голос перешел на грудной шепот. «Наверно, это модно сейчас у девушек из богатых семей», — подумал Три-Вэ.

После некоторой заминки Тесса заметила:

— Вы тоже на нее похожи... У меня есть фотографии...

— Мы Пошли в Гарсия.

Она кивнула. У нее были синие глаза, как у Бада. Но у Бада глаза были либо злые, либо веселые, а глаза Тессы, как показалось Три-Вэ, таили в себе что-то магическое, бездонное. Впрочем, решил он, это, наверно, обман зрения.

Из одного угла внутреннего дворика раздался приглушенный женский смех, из другого доносились мужские голоса. Три-Вэ скрестил руки на груди. Он чувствовал себя последним дураком, не зная, о чем говорить с этой элегантной незнакомкой, своей дочерью.

Тесса сказала:

— Что случилось, дядя?

— Где?

— В городе. — Голос у нее дрогнул, но он отнес это за счет ее любопытства.

— Очередной скандал в семье Вэнсов, — ответил он.

Хотя Кингдон с юмором описывал идиотское положение, в котором оказался, Три-Вэ не одобрял этого юмора. Он полагал, что в таких серьезных вещах шутки неуместны.

— Скандал?

— Лайя вела дневник. Полиция обнаружила его в доме Дэвида Манли Фултона.

Ее глаза сверкнули. Она подошла к стулу и взялась за его спинку. После некоторого колебания она села.

— Тесса, ты в порядке?

— Голова болит... Жар. Я болела дифтерией, и теперь у меня часто вдруг поднимается температура. Но этот приступ что-то затянулся.

Она говорила, глядя в сторону.

Он сел рядом.

Только сейчас Три-Вэ начал понимать, что вся ее неуверенность, запинки и опущенные глаза следствие ее застенчивости. Она, как и он, была интровертом. Встречи с незнакомыми людьми давались ей так же нелегко, как и ему. Возможно, даже труднее. Она рассказала ему о своей болезни. А Три-Вэ сейчас казалось, что он был с ней безжалостен — хотя в действительно этого не было, — и этим чуть было не довел ее до слез. Ему стало невыносимо стыдно, захотелось попросить прощения у своей тайной дочери, обнять, утешить ее. И в то же время он предпочел бы, чтобы их сходство было не таким очевидным. «Окажись она именно такой, какой я себе ее представлял, похожей на Амелию, может быть, мне было бы легче? Или на Ван Влитов? Светловолосая, уверенная в себе, напористая, со знаменитым носом Хендрика Старшего...»

После некоторой заминки он мягко произнес:

— Кингдон кое-что о тебе рассказывал. Например, что ты пишешь роман. О чем?

— О Франции... — Она прерывисто вздохнула, почти всхлипнула. — Не знаю только, кому это нужно.

— Но тебе это нужно?

Она кивнула.

— О Франции? О семье твоей матери?

Она отрицательно качнула головой.

— О сиротском приюте в Руане, где я работала.

— Долго работала?

— Три года...

— Во время войны?

— Да. И потом. — Помолчав, она продолжала: — Мне трудно рассказывать об этом, дядя.

— Извини, я прицепился...

— Да нет, не в этом дело. Просто я плохая рассказчица. Поэтому и взялась писать.

«Я хочу узнать о ней побольше», — подумал Три-Вэ.

Но каким образом? Стоит ему проявить к ней хоть каплю интереса, Юта такое устроит!

До них доносился ровный плеск воды в фонтане.

— Хочешь как-нибудь побывать в Сан-Педро? — спросил Три-Вэ.

Она вопросительно взглянула на него.

— Если приедешь, поможешь мне сразу убить двух зайцев. Во-первых, хочется познакомиться с тобой поближе. И во-вторых, там, на Сигнал-хилл, есть кусок земли, который принадлежит мне. Ты когда-нибудь бывала в тех местах?

Она кивнула.

— Да. С одной стороны там открывается вид на гавань и океан, а с другой — на долину реки, которая тянется до самых гор. Кажется, что стоишь на островке. — Тесса, судя по всему, успокоилась. Сцепив длинные тонкие пальцы, она подалась к нему, все еще немного робея.

— Папа там бурил нефть. Правда, очень давно. Я была маленькая, а «Паловерде ойл» еще не разрослась, как сейчас. Папа, бывало, брал меня на участки. — Она пожала плечами. — Неперспективные скважины. На Сигнал-хилл только неперспективные скважины. Он продал участки.

— Бад умен. Я начал там бурить еще до него. Не забил ни один нефтяной фонтан. Но я не продавал свою землю, потому что на ней есть пирамида из камней — геодезический знак, — на которой я люблю сиживать.

— Я взбиралась на нее.

— Когда я сижу там, мне кажется, что оживает древняя легенда о том, что Калифорния — остров, лежащий справа от Индии.

— И там живут храбрые сильные амазонки, приручившие белоголовых грифов.

— Да! Совсем близко от земного рая, — сказал он, и на его губах мелькнула робкая юношеская улыбка, спрятавшаяся в бороде. — Теперь, Тесса, ты поняла, почему Бад богач, а я неудачник.

Она изумленно взглянула на него. Он уже понял, что девушка не привыкла мыслить категориями процветания и нищеты. Три-Вэ догадался, почему у него поначалу сложилось о ней неверное впечатление. Тесса была исключительно добрым человеком. А истинная доброта встречается гораздо реже красоты, таланта или необыкновенного интеллекта. Она так редка, что обычно ее принимают за нечто иное: за глупость, слабость, браваду, отчужденность.

— Я позвоню тебе, когда выберусь туда, — сказал он. — У тебя неважный вид, милая. Может, пойдешь приляжешь?

Она отрицательно покачала головой и коснулась рукой его рукава.

— Дядя, я рада, что мы подружились, — сказала она.

Она медленно поднималась по лестнице. Дойдя до верха, обернулась и помахала ему рукой, а затем скрылась в коридоре. Три-Вэ смотрел вверх до тех пор, пока не услышал звук закрываемой двери. Душевного смятения как не бывало, и он подумал: «Общение с ней подобно отдыху в спокойной гавани».

Улыбнувшись про себя этой возвышенно-поэтической мысли, он вернулся в столовую, где все еще шел разговор о дневнике Лайи.

5

НЕУЖЕЛИ ЛАЙЯ УБИЛА ДЭВИДА?

Под давлением улик, собранных по делу об убийстве Дэвида Манли Фултона, мы, сотрудники «Геральд америкэн», убеждены, что происходит массовое сокрытие улик по этому делу. Наша газета служит общественности, а общественности отказано в праве узнать правду. К делу причастны многие «шишки» из мира кино, и лос-анджелесский департамент полиции попросту боится правды. Эту правду, как пресловутую картофелину из костра, каждый стремится перекинуть в другие руки. Нарушается 1-я поправка к Конституции Соединенных Штатов!

Мы, сотрудники «Геральд америкэн», обещаем восстановить попранную свободу печати! Выполняя данные обещания, мы начинаем публиковать дневник Лайи Бэлл, жены героя эскадрильи «Лафайет» капитана Кингдона Вэнса. Дневник мисс Бэлл был обнаружен полицией в доме убитого английского кинорежиссера Дэвида Манли Фултона.

«... О, как меняется всякий раз Дэвид, как только снимает очки! О, что он за +++! Как радостно и волнующе приходить в его постель. О, как я люблю +++ на протяжении всей вдохновенной ночи! Как он быстро восстанавливает каждый раз свои силы! Просто невероятно! Раньше я и представить себе не могла, что бывают такие мужчины, как Дэвид.

Бедняжка Кингдон! Я ни в чем не виню его.

Да и как иначе? Я обвиняю войну, которая беспощадно обманула нас. Из-за войны наш брак стал похож на пустую раковину. О, как жестоко она провела нас! Проблемы Кингдона с +++ не его вина. Я все равно люблю его как брата.

Горькая ирония судьбы заключается в том, что людям Дэвид кажется вполне заурядным, а Кингдон более мужественным, чем любой другой мужчина, настоящим +++!»

После этого отрывка была приписка от редакции, гласившая:

Все материалы по делу Дэвида Манли Фултона, включая другие записи из дневника мисс Бэлл, будут напечатаны без оглядки на кого бы то ни было.

«Геральд америкэн» так и не объяснила, как к ней попали обнаруженные полицией материалы. Просто, начиная с этого дня, целый месяц в каждом номере газеты печатался с продолжениями дневник Лайи Бэлл. Тираж газеты компании «Геральд америкэн» удвоился. Вечерние выпуски пользовались бешеным спросом.

6

На следующий день после публикации в газетах первого отрывка из дневника Лайи в «Римини продакшнз» поднялась суматоха. Пришлось даже привлечь к разбору почты несколько статистов, чтобы не утонуть в хлынувшем потоке писем. Кингдону в основном сочувствовали. И сочувствовали в большинстве женщины. Ему писали молоденькие девушки, средних лет матроны, старушки, богобоязненные почитательницы его таланта, равно как и независимо мыслящие горожанки и селянки. Ему объяснялись в святой любви и предлагали добиться излечения путем внебрачной связи. Как правило, с самими подательницами писем. Ему высылали рецепты специальных блюд, посылочки с пузырьками или пилюлями. Но почти все корреспондентки просто старались подбодрить его, восхищались его ролями. Просили выслать им фотокарточки с автографом. Секретари без устали подписывали тысячи открыток, на которых Кингдон был снят в темных очках и летном шлеме, стоящим у крыла своей «Дженни».

Репортеры постоянно караулили у «Римини продакшнз», где как раз шли съемки картины «Над облаками». Кингдон выходил к ним в перекуры между дублями. Римини и адвокат Лайи Джулиус Редпат заклинали его не комментировать записи в лживом дневнике. Джулиус говорил, что Лайя ходит по краю пропасти, и если выяснится, что она обманщица, ничто не спасет ее. Римини же повторял: публика, которая ходит на его фильмы, свято верит, что муж не должен бросать жену. Что бы ни произошло.

Но Кингдон молчал вовсе не из-за босса и дорогого адвоката жены. Причины молчания были серьезнее. Лайя как-то узнала о первых месяцах его жизни после ранения. Когда он боялся женщин и замкнулся в себе. Из этого она и состряпала свой «дневник». Ей так хотелось стать кинозвездой! Она сама ему призналась в этом, сказав, что заслуживает провалиться в яму, которую вырыла для него. Кингдон молчал из сочувствия к жене.

С сардонической улыбкой он парировал вопросы журналистов о характере полученного им ранения. А потом возвращался в гримерную и прикладывался к бутылке, купленной у бутлегера.

7

В первую пятницу памятного воссоединения семьи Ван Влитов Кингдон отказался завтракать на студии. Он сообщил режиссеру — злому, нервному и талантливому новичку, — что хочет прогуляться. Потом, укрывшись одеялом, он выехал с территории студии на машине Текса Эрджила незаметно для журналистов. Текс отвез его в Гринвуд.

Бад сидел в офисе «Паловерде ойл» на Спринг-стрит, Амелия была на концерте в лос-анджелесской филармонии, которую помогла основать за два года до этого. Тесса была дома и работала, когда к ней вошла хихикающая от волнения горничная и доложила о приезде капитана Вэнса. Вслед за ней на второй этаж поднялся и сам Кингдон. Он поблагодарил горничную, вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

Они посмотрели друг на друга так, словно единственные остались в живых после ужасной катастрофы. Они не занимались любовью с того самого дня, когда в их домишке в Беверли-Хиллс появилась заплаканная Лайя с просьбой о помощи. С тех пор многое произошло: аборт и болезнь Тессы, его публичное унижение...

— Нелегко, да? — спросил он. — Может быть, потому, что мы давно уже не проводили вместе вдохновенной... — Он трижды ткнул пальцем в пустое пространство, как бы обозначая непечатное слово.

— А зачем? — проговорила она.

— Как? Ты что же, поверила всему, что прочитала обо мне в газетах?

— О Кингдон...

— А тебе известно, как я приехал сюда? На полу машины с наброшенным на голову одеялом. — Он жестами изобразил, как ему пришлось прятаться от журналистов.

— Я вот думаю, — протянула она. — Домик никто еще не снял. Я могу снова туда переехать...

— Хочешь принять участие в шоу?

— Там было бы легче нам видеться...

Он наугад выбрал листок бумаги из тех, что лежали на ее столе, и прочитал вслух:

— «Анна тянула время». Что это значит? Каким образом можно тянуть время?

— Кингдон, я хочу жить отдельно.

— Почему? — спросил он. — У меня и так уже достаточно причин себя ненавидеть. Хочешь предоставить еще одну?

Глаза у него сверкали, рассерженное лицо нервно подергивалось.

Тесса подошла к нему и, взяв за руку, отвела в свою спальню, заперла дверь, ведущую в коридор, и вернулась к нему.

— Здесь никого нет, кроме нас, — сказала она.

— Как тебе это удалось устроить?

— Мы можем делать все что угодно. А сейчас мне хочется вот этого!

С этими словами она поцеловала его.

Они легли...

…Он смотрел на нее с улыбкой, а она задумчиво щурилась на солнце, заглядывавшее в окно.

— Тесса?

— Мм?..

— Посмотри на меня.

Она повернулась.

— Все было нормально? — спросил он.

У нее опустились ресницы.

— Прекрасно.

— Мне показалось, что сегодня все было иначе, — сказал он, целуя мочку ее уха. — Для тебя.

— Мм...

— Так как?

Она коснулась рукой его лица.

— Тесса, ответь.

— Меня смущает...

— Что?

— То, что... ты знал, что раньше у меня этого никогда не было.

— Любимая, я всегда был благодарен тебе за то, что ты не притворялась.

— А я просто не знала, как нужно притворяться.

Он рассмеялся.

— А стала бы?

— Нет. Мне всегда нравилось то, чем мы занимались. Давай не будем об этом говорить... пожалуйста.

— Тесса, я знаю, что мы здесь одни и нам никто не помешает, и все такое. И поэтому говорю тебе: я всегда считал, что ты в постели просто настоящая... — Он снова три раза ткнул пальцем в воздух.

Они рассмеялись. Лучи солнца уже переползли через кровать, когда они встали.

Они сидели на задней веранде дома, пили коктейль и молчали. Ворковали голуби, в кустах камелии гудели пчелы. Они рассеянно наблюдали за долговязым человеком в соломенной шляпе. Он взбирался по лужайке, раскинувшейся на склоне холма, то показываясь из тени огромных платанов, то снова скрываясь.

— Кто это? — спросил Кингдон.

— Не знаю, — ответила она, щурясь на солнце. — Может, кто-нибудь из садовников.

Долговязый все приближался.

— Нет, это не садовник, — сказала Тесса. — Садовник не стал бы...

— Вот именно! — перебил ее Кингдон. Теперь он хорошо рассмотрел долговязого, и хотя видел его впервые, понял, что это за человек.

Репортер!

Репортер подошел к ним, снял шляпу и, поставив ногу на нижнюю ступеньку веранды, произнес:

— Ба, капитан Вэнс!

Кингдон поднялся.

— Какого черта вам здесь нужно?

— Тобби Меллон, «Геральд америкэн», — представился долговязый, обращаясь к Тессе. — Мисс Ван Влит?

Его утробный голос исходил, казалось, из самой глубины тощего живота.

Тесса утвердительно кивнула.

— Давно дружите с капитаном Вэнсом?

Кингдон загородил собой Тессу. Его руки сжались в кулаки.

— Она к этому не имеет никакого отношения, — сказал он. — Так что проваливай отсюда!

— Мисс Ван Влит, что вы думаете о ранении капитана Вэнса? Нашим читательницам будет интересно узнать мнение женщи...

Кингдону были известны правила игры. Грубость по отношению к представителям прессы квалифицировалась как уголовное преступление. Он знал, что избиение журналиста грозит ему по меньшей мере провалом карьеры. Но Кингдон все равно заехал долговязому кулаком в живот. Тот оступился, отшатнулся и замахал руками, пытаясь удержать равновесие. Но не смог и шлепнулся прямо на спину. Соломенная шляпа слетела с его головы и укатилась к цветочной клумбе. Тесса попыталась удержать Кингдона, но он вырвался из ее рук.

— Что здесь происходит? — вдруг раздался голос Бада, который появился на пороге веранды.

Кингдон и Тесса от неожиданности вздрогнули. Они и не подозревали, что он дома.

Репортер отыскал свою шляпу и спросил:

— А вы, как я полагаю, X. Ван Влит?

— Друзья не называют меня «X», — улыбаясь, ответил Бад. — А поскольку в Гринвуде бывают лишь мои друзья, советую вам называть меня Бадом, как и все остальные. — Он спустился с веранды и протянул репортеру руку, помогая ему подняться. — А вы кто?

— Тоби Меллон из «Геральд америкэн».

Кингдон вполголоса выругался.

— Чарли! — с мягким укором произнес Бад и удивленно приподнял брови.

— Вы уже давно дружите с капитаном Вэнсом? — спросил Тоби Меллон. — Собственно, вообще дружите ли вы, сэр... э-э... Бад?

— Я уже сказал. Здесь бывают только мои друзья. — Бад обнажил зубы в своей знаменитой ослепительной улыбке. — Впрочем, Чарли... я так и не привык называть его Кингдоном... Так вот Чарли, пожалуй, не совсем друг мне.

— Значит, он друг мисс Ван Влит?

— Не знаю, как ты, Тоби, — протянул Бад, — но лично я родился в Лос-Анджелесе, а здесь живут дружелюбные, гостеприимные люди... — Тут Бад пустился в подробные разъяснения обычаев местного гостеприимства, не давая Тоби прервать себя.

Кингдон наконец сел. Увидев это, Бад продолжал:

— Так вот, по поводу вопроса, который ты задал до того, как захотел узнать о наших старых калифорнийских обычаях. По поводу Чарли. То есть Кингдона. Э-э... Народ здесь всегда рад доброму другу. Но друг гостит, а член семьи живет.

— Член семьи?

Бад изобразил на лице искреннее удивление.

— Тоби, по-моему, ты сказал, что работаешь в газете.

— Да, но...

— А мне казалось, что вашему брату все известно. Да, член семьи! Именно! Кингдон — мой племянник.

— Это новость!

— Новость?! Не знаю, Тоби, для кого это новость, но всем моим друзьям известно, что Чарли — сын моего младшего брата Три-Вэ. Ладно, дорогой. Ты лучше скажи: хочешь нарушить «сухой» закон? Тогда присоединяйся к семейству Ван Влитов, мы как раз собираемся пропустить по стаканчику.

Кингдон наблюдал за этой сценой. Бад так умело поставил в разговоре точку, что только последний дурак стал бы задавать новые вопросы.

Кингдон выпил виски, внутренне негодуя на Бада и мечтая, чтобы намерение Тессы вернуться в ее бунгало в Беверли-Хиллс осуществилось. Она так нужна ему. Но он не в силах защитить Тессу. Такое по плечу лишь доброму дяде Баду. «Плевать, что там напишут в газете люди Меллона! Я не трус, — думал он. — Так почему же я сижу здесь как оплеванный? Ведь и она никогда не скрывала, что нуждается во мне не меньше, чем я в ней».

Тесса сосредоточенно слушала разговор между отцом и репортером. Кингдон смотрел на ее затылок, пока она не обернулась.

Он беззвучно зашевелил губами.

«Выходи за меня замуж».

«Мы же родственники».

«Плевать!»

«Ты уверен?»

«Господь лично благословил меня».

«А твой комплекс вины?»

«Это отговорки. Да или нет?»

«Да. Когда?»

— Как только это закончится, — еле слышно сказал он. — Я задолжал Римини. Но это ерунда. Не будем ждать, пока я расплачусь.

Тоби Меллон повернулся к ним.

— Что? О чем это вы? — быстро спросил он.

— Я просто рассказал один старый калифорнийский анекдот, — ответил Кингдон.

В тот вечер Тоби Меллон настрочил свою лучшую корреспонденцию, озаглавив ее: «В Гринвуде в обществе капитана Кингдона Вэнса и его дядюшки, нефтяного магната X. (Бада) Ван Влита». Тоби рассчитывал попасть на первую полосу утреннего номера.

Материал вообще не опубликовали.

Бад сделал только один телефонный звонок. В Гринвуде собрались журналисты, которым подали кофе, а секретарша Амелии развлекала их. Если бы Бад был лично знаком с владельцем газеты, где работал Тоби, он поступил бы проще. Но он не был знаком с ним. Поэтому было решено, что вице-президент «Паловерде ойл» заключит с газетой договор о дополнительной рекламе, а в разговоре намекнет, что, мол, мистеру Ван Влиту очень не понравится упоминание в печати о его жене или дочери.

Глава двадцать вторая

1

Пасмурным июньским днем Три-Вэ сидел на громоздкой каменной пирамиде на вершине Сигнал-хилл. Внизу лежала гавань, серая, словно слоновья шкура. На него поглядывали квадратные глаза окон дорогих домов, построенных в местах с красивым видом на окрестности. Но сегодня эти глаза слезились, точно пораженные катарактой. Все утро лил дождь. Недавно он прекратился, но, похоже, ненадолго, так как кучевые облака вновь затянули все небо.

С вершины холма Три-Вэ был виден участок Шелла, где бурили скважину. Паровой котел изрыгал пар, на вышке трудились пятеро здоровяков в шлемах и рабочих робах. Один из них поднял бутылку и вопросительно взглянул на Три-Вэ. Тот отрицательно покачал головой. Нефтяники из бригады Шелла были его друзьями.

Он приходил сюда почти ежедневно и наблюдал за их работой. Надежда не оставляла его. Он знал, что, если Шелл наткнется на нефть, земля здесь будет стоить целое состояние. Но не только это заставляло его постоянно торчать здесь. Ему просто трудно было усидеть в темно-красной кирпичной коробке Орлиного Гнезда. Невестка Лайя напоминала ему маленькую, с остренькой мордочкой лисичку, запертую в клетку. Расследование дела об убийстве Дэвида Манли Фултона не сегодня завтра должно было закончиться. Предстоял суд присяжных. Газеты обрушивали на головы читателей нескончаемый поток скандальных публикаций, посвященных связям Фултона как с мужчинами, так и с женщинами. Каждый день полиция получала с десяток добровольных признаний, но все они после проверки оказывались ложными. Лайя могла бесконечно обсуждать каждую новую публикацию. Слушая ее пронзительный голос, ее несусветную болтовню, Три-Вэ чувствовал, что это боль отчаяния. Он несколько раз видел, как натаскивает ее Падрейк Хорти, и поэтому был склонен согласиться с Кингдоном: Лайя, при всей ее неуравновешенности, не способна на убийство. Он жалел, хотя и недолюбливал ее.

Лайя всегда встречалась с адвокатами и детективами в присутствии Кингдона. Он сопровождал ее на приемы и премьеры. Брал на себя зевак, посещая с ней танцевальные вечера в отеле «Александрия».

Но спали они по-прежнему в разных комнатах.

Над этим Три-Вэ тоже ломал голову. Кингдон путался с девчонками с четырнадцати лет, еще будучи хулиганистым подростком в Бейкерсфилде, и, если верить намекам Римини и других, не прекратил любовных подвигов и после женитьбы. Но теперь Три-Вэ не замечал, чтобы сына тянуло к женщинам. «Если он не спит с Лайей, — думал он, — может быть... в ее дневнике все правда?»

Внешне Кингдон был неизменно весел и беспечен, но иногда, украдкой поглядывая на сына, Три-Вэ замечал отрешенное выражение на его худом красивом лице. Однажды перед рассветом он услыхал из комнаты сына какие-то приглушенные звуки. Три-Вэ решил, что Кингдон плачет. Он подошел к двери и справился о причине его бессонницы. Кингдон рассмеялся и ответил:

— Я храплю, папа. Но это не для печати. Или мне уже и храпеть нельзя?

Из всей их семьи только Юта была счастлива. Ее приводило в восторг, что в Орлином Гнезде так много прислуги. Она теряла голову от своих новых платьев, большой бриллиантовой броши в виде самолета, которую ей подарил Кингдон на день рождения. Шофер возил ее к мессе в церковь Св. Екатерины. Они с Лайей приглашали в дом отца Макаду.

— Отец Макаду держится со мной так уважительно! — порой объявляла Юта.

Двое нефтяников на участке Шелла поднимали кожух — стальной цилиндр, похожий на гигантскую печную трубу. Вдруг они прервали работу и повернулись в одну сторону. На их лицах расцвели улыбки. Несмотря на грохот цепей и привода, Три-Вэ расслышал, как один из них восхищенно присвистнул.

По раскисшей от дождя тропинке на холм поднималась Тесса. Чувствуя обращенные на нее взгляды, она ускорила шаг. Подойдя к рабочим поближе, она робко помахала им рукой в перчатке в знак приветствия.

Три-Вэ так и не выполнил обещания позвонить ей.

Дважды ему передавали, что она разыскивает его по телефону. Но он не звонил ей. Три-Вэ очень хотелось снова повидать Тессу, но он с грустью осознал, что дружба между ними, пусть даже самая невинная, чревата только неприятностями. Три-Вэ был уверен, что ни Бад, ни Амелия не хотят, чтобы он разыгрывал роль доброго дядюшки. Что же до Юты... М-да, Юта...

Юта сказала, что Тесса кичится своим богатством, что она заносчива и чванлива, как все толстосумы. К тому же она старая дева, холодная как лед и высокомерная. Поначалу Три-Вэ и сам так думал о девушке, и он не мог упрекнуть Юту за эти ее замечания. Но он понимал, что злость жены направлена не столько против Тессы, сколько против него самого. Своего рода предупреждение: держись от нее подальше!

Лайя никогда не вспоминала о бывшей подруге. Кингдон тоже отмалчивался. Он вообще никогда не распространялся о своих посещениях Гринвуда.

Тесса медленно поднималась на холм.

Три-Вэ встал ей навстречу.

— Тесса! — сказал он. — Рад тебя видеть.

— Я подумала, может быть... Надеялась, что вы не будете возражать, чтобы я... пришла.

Она запиналась. Природная робость опять давала себя знать.

— Мне хотелось тебя увидеть, — сказал он.

Она серьезно посмотрела на него.

— Правда, только... — Путаясь в словах, он оглянулся в сторону бурильной платформы. Один из рабочих поднял руку и восхищенно прищелкнул пальцами. — Сама видишь... Это не место, куда прилично приглашать красивую девушку. Но я рад, что ты здесь. Садись, Тесса. Садись...

Он расстелил свой носовой платок. Она села, поставив ногу в заляпанной грязью туфельке на соседний камень. Они сидели и наблюдали за работой буровиков.

— Они еще не успели перепачкаться нефтью, — сказала Тесса. — Наверно, только что приступили к работе.

Она знала, что такое рабочая смена!..

— Верно.

— И пока еще не нашли хорошего места, — продолжала она. — Как только наткнутся на нефтеносный пласт, придется отложить роторный бур и перейти на канатное бурение.

— Ты говоришь как заправский нефтяник! — с улыбкой сказал Три-Вэ.

— Просто хотелось вам показать, что я и вправду не дилетантка. Дядя, отец говорил мне, что вы знаете о нефти больше любого геолога с высшим образованием...

— Бад так сказал?

— Да. Он говорит, что вы не только наделены знанием, но и своеобразным чутьем, шестым чувством, какое бывает у художников, например. Вы нюхом чувствуете, что там, под землей.

— Странные слова для Бада! Он не верит в сверхъестественное.

— Обычно он не говорит о таинственном, но подозревает, что нечто подобное существует, — сказала она. — Где ваш участок, дядя?

— Вон там. — Он указал на пустующую землю между участком Шелла и роскошным особняком миссии Воскресения Христова.

— Почему вы решили здесь бурить?

— Я установил, что Сигнал-хилл был частью огромной нефтеносной геологической складки, антиклинали, обращенной выпуклостью вверх. Это означает, что когда-то, очень давно, большая часть местной нефти скопилась здесь.

— Значит, ваша земля стоит огромных денег.

— Теперь уверенности в том, что здесь есть нефть, у меня поубавилось.

Она посмотрела на бурильную установку на участке Шелла.

— А они с вами не согласны.

— Почему? Я все еще верю, что она есть. Они верят. Бад, «Юнион ойл», вот теперь Шелл. Но до сих пор не забил ни один фонтан. Эта скважина тоже может оказаться непродуктивной.

— Но вы будете продолжать?

— Мы живем только на доходы от меблированных комнат. Деньгами, слава Богу, заведует у нас Юта.

— Но вы будете продолжать поиски?

Он грустно улыбнулся.

— Можешь назвать меня упрямым ослом. Да, я буду продолжать.

Она взволнованно вздохнула.

— Вчера я получила аванс за свой роман.

Его бородатое лицо озарила улыбка.

— Тесса! Это замечательно! Я горжусь тобой! Должно быть, это прекрасная книга!

— Она еще не закончена... но мне уже прислали чек. Деньги не такие уж большие... — Она судорожно вцепилась в свою черную сумку из крокодиловой кожи. — Сумма невелика...

— Да при чем здесь это?! Главное — то, что твою книгу опубликуют!

— Скажите, дядя... хватит ли полутора тысяч долларов... — Она запнулась, но потом выпалила: — Чтобы продолжать бурение?

Он не ожидал такого поворота и растерянно заморгал.

— Ты хочешь дать мне денег? — Тесса кивнула. — Зачем? Тесса, зачем? Ты меня совсем не знаешь. Я был нелюбезен с тобой...

— Дядя, — прошептала она, — ужасно, когда у тебя есть призвание, но ты не можешь его воплотить в жизнь.

Она говорила с таким гневом и печалью в голосе, что он все понял. Ее лишили чего-то очень дорогого в жизни. И теперь она хотела помочь ближнему, как узник, выпускающий птицу из клетки.

Не в силах произнести ни слова, он только горячо сжал ее руку.

— Дядя!

Ее грустное лицо заставило Три-Вэ вспомнить о странных звуках, которые донеслись однажды ночью из комнаты Кингдона. О его «храпе».

Он сильнее сжал руку девушки.

— Я так тронут, милая, так тронут... Никто еще не делал мне такого подарка...

— Значит, этого хватит?

Полторы тысячи долларов — маловато, но для начала достаточно.

— Тесса, я приму твой дар при одном условии, — сказал он. — Кингдону нужны деньги...

— Кингдону?.. — эхом отозвалась она.

— Ты удивлена? Кинозвезда с протянутой рукой? Ему нужны деньги. Он не умеет экономить, как и Лайя, а судебное разбирательство по делу Фултона — дорогое удовольствие. Он залез в долг к Римини. Я возьму твой чек и сделаю еще одну попытку. Если ты не возражаешь, чтобы я взял его к себе компаньоном.

Она наклонилась и поцеловала его в бороду.

— Дядя, вы замечательный человек!

— Да нет, куда там! — ответил он. — Вот ты, милая, и вправду самый замечательный человек на свете!

На каменной пирамиде лежала сухая веточка. Она счистила ею грязь с туфель.

— Но примет ли Кингдон помощь? Пусть даже из ваших рук? — покраснев, спросила она.

«Она неравнодушна к нему», — подумал Три-Вэ.

Вся страна была влюблена в Кингдона, толпы женщин гонялись за его туманной тенью на экране. И то, что Тесса не отличалась в этом от остальных, несколько принизило ее в глазах Три-Вэ. «Что ж, по крайней мере она лично знакома с лихим летчиком. Значит, имеет право им увлечься». Удивительно, но несмотря на всю свою проницательность, Три-Вэ никогда не предполагал, что между Тессой и Кингдоном может что-то быть. Он считал, что они слишком разные.

— Я как-нибудь сумею уговорить его, — сказал он.

Тесса раскрыла сумочку и достала оттуда сложенный вдвое чек.

— Следует что-то написать на обороте? Или на лицевой стороне?

Он рассмеялся, вспомнив, как однажды, много лет назад, обратился в банк за займом. Бад о таких вещах знал все досконально. А Тесса не умела даже чек подписать.

— На обороте. Поставь свою подпись, а чуть ниже напиши: «Выплатить предъявителю сего Винсенту Ван Влиту», — сказал он.

Она достала золотую авторучку и подписала чек. Ее глаза светились радостью.

— Вот теперь, — сказала она, — вы непременно найдете нефть.

Вечером за ужином Три-Вэ рассказал Юте, Лайе и Кингдону, что один друг решил помочь ему. Шея Юты пошла красными пятнами. Это был знак опасности. Три-Вэ заметил, что намерен заплатить Кингдону за проживание в его доме. А когда Кингдон на это ничего не ответил, Три-Вэ произнес:

— В таком случае ты станешь моим компаньоном.

— Ничего не понимаю! — воскликнула Юта. — Платить за жилье в доме собственного сына... Это ж надо такое сморозить?! Это что тебе, наши меблирашки в Бейкерсфилде?

— Спасибо, папа, — тихо сказал Кингдон. Он поднял стакан с виски. — Удачи тебе!

На деньги Тессы Три-Вэ купил леса для своей вышки и взял кредит в компании «Херрон» на Лос-Анджелес-стрит, чтобы заказать необходимое буровое оборудование.

2

Когда Кингдон решил жениться на Тессе, то просто выразил свое давнее намерение. Он уже понял, что их близкое родство гораздо менее важно для него, чем желание быть с ней, и ничто не могло помешать его решению. Теперь, думая об этом, он испытывал противоречивые чувства в связи с тайной помолвкой. С одной стороны, напряжение исчезло, и он испытывал облегчение. С другой стороны, чувствовал, что цена, которую придется ему за это заплатить, будет высокой.

И цена эта — Лайя.

С каждым днем она все больше нуждалась в нем. Постоянно спрашивала его мнения по поводу той или иной публикации в газете. Советовалась с ним, что надеть на допрос в полиции, как вести себя с адвокатом Джулиусом Редпатом.

Лайя с головой ушла в религию. Она всегда предпочитала внешние, поверхностные формы проявления веры. Исповедь. Причастие. Теперь ей вдруг почему-то взбрело в голову, что ей удастся смыть темное пятно на ее настоящей жизни ревностным отношением к вере и церкви. Они с Ютой не пропускали ни одной мессы и часами беседовали, осуждая падшие души, грех ограничения рождаемости, дарвинизм и светское образование. Причем, разговаривая об этом, обе ожесточенно жестикулировали: Юта агрессивно, а Лайя драматически. Только сейчас Кингдон обратил внимание на то, что раньше его не удивляло: Лайя оставалась католичкой. Нет, в отчаяние она не впала. Она любила театральность, а церковные ритуалы и догмы помогали ей преодолеть острую тоску по сцене.

Он давно уже стал бы хлопотать о разводе, если бы Лайя не пообещала вознаградить его за то, что в трудную минуту он ее не бросил. А какая еще может быть награда, как не ее согласие на развод?

Однажды вечером, когда его родители уже легли спать, они с Лайей сидели в библиотеке, курили и знакомились с очередными сенсационными разоблачениями в газетах о пристрастии Дэвида Манли Фултона к наркотикам.

— Когда все это в конце концов закончится, — небрежно сказал Кингдон, — ты оставишь Орлиное Гнездо себе?

Она оторвалась от статьи в «Экзаминере» и настороженно посмотрела на него.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты останешься здесь жить?

— Вспомни, во сколько он нам обошелся! Бассейн! Резные панели испанской работы! Итальянский мрамор! Мебель! Я считаю, что это наш дом.

— Только не мой!

— Если тебе здесь не нравится, дорогой, я подыщу нам другое жилье!

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю! Наш брак меня не устраивает.

И снова Лайя сделала вид, что не понимает.

— Господи, ты хочешь переехать? Давай переедем. — Она улыбнулась. — В любое время.

— Ты обещала мне развод!

— Никогда! — ответила она. — Как же я могу развестись с тобой, дорогой? Мы венчались в церкви.

— Наш брак оказался неудачным. Вспомни, что ты именно так говорила, когда хотела сниматься в «Умирающем лебеде»! Да, именно так!

— И как я только позволила бедняге Дэвиду уговорить себя? — вздохнула она. — Вот теперь приходится за все расплачиваться.

Вскочив с кресла, Кингдон крикнул:

— Ты расплачиваешься?! А обо мне подумала?! Сижу здесь, как в клетке!

— Кингдон, почему ты кричишь?

— Я не кричу! — заорал он.

— Тише, тише. Ты разбудишь родителей. Что ты несешь? Развод? Зачем? Я ведь тебе не мешаю постоянно встречаться с твоей сестричкой?

— Еще один намек, и я тебя убью!!! — крикнул он.

На шее у него вздулись жилы.

Он выбежал из библиотеки, хлопнув дверью. Перед глазами все плыло. Он бросился вверх по лестнице и остановился только на площадке.

— Сука, сука! — цедил он вполголоса. — Я должен добиться развода!

«Да, я должен! Доказательств измены Лайи достаточно. Я получу развод! Хотя бы для этого понадобилось пригласить в свидетели полсотни женщин, которые опровергнут то, что написала в дневнике Лайя!.. Я уже вижу газетные заголовки: КАПИТАН ВЭНС, ОКАЗЫВАЕТСЯ, ВОВСЕ НЕ ИМПОТЕНТ, КАК УТВЕРЖДАЮТ МНОГИЕ КИНОАКТРИСЫ.

Если я добьюсь развода, — думал он, — Лайя непременно приплетет к этому Тессу. Тессу... в эту грязь?! Хватит ли денег дяди Бада, чтобы имя его дочери не попало в газеты? РОМАН В СЕМЕЙСТВЕ ВАН-ВЛИТОВ! ЕВНУХ УХАЖИВАЕТ ЗА БОГАТОЙ НАСЛЕДНИЦЕЙ!

Сколько еще нам предстоит выстрадать? Какие чувства мы будем испытывать друг к другу, когда все закончится? Как она будет относиться ко мне?»

Он зашел в свою спальню и налил себе выпить. Подойдя к окну, Кингдон взглянул на небо. Только там он был самим собой. Он вспомнил пять суток, полных нежности, любви и покоя, которые они провели в маленьком домике в Беверли-Хиллс. Пять дней! «Повторится ли еще когда-нибудь такое счастье?»

Холодные, безучастные звезды с высоты равнодушно взирали на несчастного.

3

Для избрания состава Большого жюри[35] собрались все местные судьи. Каждый написал на листке бумаги имя предлагаемого кандидата в присяжные, потом тянули жребий. Всего надо было избрать двадцать человек. Быть присяжным считалось большой честью. Поэтому неудивительно, что среди избранных оказалось немало приятелей Бада Ван Влита. В этом году членом суда присяжных стал его самый давний и близкий друг Чо Ди Франко.

Суд собрался на предварительные слушания по делу об убийстве Дэвида Манли Фултона, в тощую грудь которого было выпущено две пули 38-го калибра. Как и полагалось по закону, каждый свидетель обязан был давать показания без присутствия в суде адвоката.

— Одна?! В суде! — ошарашенно повторяла Лайя. — Я и рта раскрыть там не смогу!

— Что? И это после уроков Падрейка Хорти? — воскликнул Кингдон. — Не волнуйся, Лайя, справишься.

— Нет, нет, нет... — дрожа всем телом, тараторила она.

Отгородившись от шофера стеклянной перегородкой, они ехали по Лос-Анджелесу в белом «роллс-ройсе», направляясь во Дворец правосудия. Ярость Кингдона трехдневной давности уже улеглась. Разве можно злиться на эту жалкую, дрожащую женщину?

На Лайе была модная черная шляпка-колокол, спускавшаяся до подведенных карандашом бровей. Черный вязаный воротник доходил ей до подбородка. Простенькое платье должно было произвести впечатление на окружающих и подчеркнуть тревогу, написанную на бледненьком личике.

— Я тоже даю показания, — сказал Кингдон. — Ну и что такого? Мы ответим на несколько вопросов, на которые отвечали уже сто раз. Только теперь не будет репортеров и фотовспышек. Это же еще не суд. Присяжным требуется проанализировать факты.

— Ты не понимаешь, — ныла она. — Они мои враги! Я останусь один на один со своими врагами!

— Твои друзья будут ждать в коридоре. Я, Джулиус Редпат, Римини, Эдди Стоун и его ребята из рекламного отдела. Мой дядя.

— Нет, я не могу!

— А ты представь, что это твой единственный шанс. Ты играешь роль страдающей красавицы южанки! Подведи глаза посильнее!

— Там их будет двадцать человек!

— Поверь мне, после толпы, которая околачивалась возле нашего дома, они покажутся тебе приятной тесной компанией!

Он улыбался, пытаясь прогнать дикий страх из ее глаз, но внутренне сам был взволнован. Он тоже боялся допроса, предчувствуя, что на него обрушатся инсинуации, намеки, что кто-то разбередит его рану, попытается унизить его мужское достоинство...

— Ты пойдешь со мной?

— Ты же знаешь, что я не могу. — Помолчав, он добавил: — Это ведь как исповедь.

Они доехали до бульвара Уилшир, где начинался бурый от грязи овал гоночной трассы. Шофер резко повернул, и машину занесло. Лайя вскрикнула. Кингдон взял ее за руку, и она до боли крепко вцепилась в него так, что он поморщился.

Страх Лайи расстраивал его планы. Конечно, назойливое внимание толпы и газетные публикации действовали ей на нервы. Она волновалась, не в силах остановиться, без конца что-то говорила. Но не теряла контроля над собой с того самого утра, когда пришла в дом Тессы. Временами казалось, что наконец-то осуществилась ее жажда звездной карьеры. В полиции и перед прессой она устраивала настоящие представления.

— Ты не бросишь меня?

— Господи, Лайя, а кто тебя всюду поддерживает, обнадеживает и преданно улыбается тебе? Но ты тоже помоги мне. Я провожу тебя до самой двери суда. Но пойми: они не впустят меня вместе с тобой! Это будет нарушением закона! — Он произнес эти слова раздельно, подчеркивая каждый слог. — Чего ты боишься? Ну хорошо, ты спала с Фултоном и записывала свои ощущения в дневнике. Ну и что? Знаешь, сколько в Голливуде таких, как ты? У многих есть все основания ненавидеть этого костлявого мерзавца. С какой стати вдруг присяжным придет в голову именно тебя объявить его убийцей?

При слове «убийца» Лайя нервно посмотрела на стеклянную перегородку, которая отделяла их от шофера. Кажется, его звали Кальвином, и он служил у них только три дня. Слуги — находка для репортеров. Порой язык у них развязывается так, что не остановить. Кингдон даже представил себе газетный заголовок: ГОВОРИТ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ВСЕГДА НАХОДИТСЯ РЯДОМ С ЛАЙЕЙ БЭЛЛ!

Вдруг Лайя часто и прерывисто задышала и произнесла:

— Это сделала я.

Кингдон пораженно уставился на нее. Ее накрашенные губы скривились.

— Что-что?

Она молчала.

У него заныла нога. Вдруг стало зябко.

— Я правильно тебя понял? — спросил он. — Я сказал, что у присяжных нет причин предъявлять тебе обвинение, а ты сказала: «Это сделала я». Верно?

Она молчала.

Кингдон стал растирать занывшую ляжку. Он ни разу серьезно не задумывался над тем, что Лайя могла убить Дэвида Манли Фултона. Зачем? Она не любила его и не испытывала к нему ненависти. Ну и что? Ненависть и любовь — не единственные причины для убийства. «Она кривляется перед камерой, — подумал он. — Страсти переполняют ее. Будь она мужчиной, я сразу решил бы, что она его убила. Мужчины убивают из честолюбия. Цезарь был честолюбив, и Лайя Бэлл такая же. Какой же я дурак! Идиот! Такого другого идиота, как я, в мире больше не найти!»

— Ты убила этого извращенца, — хрипло проговорил он, — а потом послала меня в его дом забрать твои трусики и лживый дневник?

Она и бровью не повела, словно не слышала его слов. Однажды во время войны аэроплан «Спадж» стал планировать над аэродромом, на котором он базировался. «Спадж» прост в управлении, и даже раненый летчик вполне способен посадить его. Но когда «Спадж» приземлился, из него никто не вышел. Кингдон бросился к самолету. Оба летчика были мертвы... Аэроплан сел на землю, никем не управляемый...

Глядя сейчас на Лайю, Кингдон испытал то же чувство, что овладело им тогда при виде двух мертвых летчиков, пристегнутых ремнями к сиденьям. «Она мертва, — подумал он. — По инерции продолжает двигаться, но внутри умерла».

Его злость уменьшилась.

— Как это случилось? — спросил он.

— Ты же знаешь, — каким-то бесцветным голосом ответила она. — Его застрелили.

— Ты никогда не держала в руках оружия! У тебя его отродясь не было!

— Мы с мистером Хорти отрабатывали сцены убийства. А Дэвид хранил в спальне пистолет с перламутровой рукояткой.

— Он же был твоей главной надеждой!

— Когда я пришла к нему в то утро, он сказал, что его секретарь передумал и решил не устраивать скандала. Поэтому, как он выразился, во мне отпала необходимость. Я спросила о фильме про Павлову, а он рассмеялся. Дэвид рассмеялся! Он сказал, что я похожа не на умирающего лебедя, а скорее на курицу. Сказал, что если вдруг начнет снимать комедию «Умирающая курица», то пригласит меня на роль. Он был так жесток, так жесток... Лежал на кровати и смеялся. Я не помню, как схватила пистолет и выстрелила. Помню только, как стояла над ним. Рядом висело облачко дыма. Это удивило меня. И пахло серой. Когда я позвонила тебе, облачко еще не рассеялось.

— Полиция не нашла пистолета.

— По дороге к Тессе я выбросила его в лужу нефтяной смолы.

«Орудие убийства валяется среди останков мамонтов и доисторических волков! — подумал он. — Это же надо!»

— Кингдон, помоги мне. Ты должен помочь!

— А что от меня требуется? Чудо воскрешения?

— Я буду там совсем одна. Ни одного дружеского лица! Если кто-нибудь из них на меня хоть чуть-чуть надавит, я знаю, что произойдет. Из меня все выплеснется...

На какое-то мгновение Кингдону показалось, что это наилучший выход: отделаться от Лайи с помощью электрического стула будет легче, чем получить развод. Но он тут же вздохнул, устыдившись своих мыслей. Он понял, чего боится Лайя. Вспомнил собственное состояние, которое испытывал, обходя «Дженни» перед полетом: безотчетная дрожь во всем теле, тиски неосознанного ужаса. Не будь там Тессы и не смотри она на него с такой любовью, он ни за что не сел бы в самолет. Страх поглотил бы, уничтожил его.

— Твой дядя... он всех знает. Он мог бы устроить...

— Нет, Лайя, вот как раз «это» он устроить не сможет. Он не может отвести от человека обвинения в убийстве!

— В суде присяжных заседают лишь важные шишки. Он наверняка многих из них знает лично. Мог бы попросить их не давить на меня.

— Подкуп членов суда — вот как это называется!

— Я исчезну! Разведусь с тобой, сделаю все, что ты ни попросишь!

Ярко накрашенные губы дрожали мелкой дрожью на бледном личике Лайи.

— Успокойся, — сказал он. — Мы не на съемочной площадке.

— Если твой дядя поговорит хотя бы с кем-нибудь из них... Если я увижу там хоть одно дружеское лицо, это будет уже большая поддержка.

— Лайя, ты же меня знаешь. Я не люблю ни у кого просить об одолжении. И не умею. Ты серьезно думаешь, что мне удастся уговорить Хендрика Ван Влита Младшего подкупить...

— Не подкупить! Только попросить кого-нибудь из своих друзей удержать других присяжных от предвзятого отношения ко мне, Кингдон! Милый, я так боюсь!

Кингдон отвернулся и посмотрел в окно.

— И тогда я тихо, без шума дам тебе развод, — сказала Лайя. — Даю тебе слово!

Кингдон глянул на нее.

— Ну, хорошо, — бесцветным голосом произнес он. — Поедем, а там видно будет.

4

Просторный величественный подъезд десятиэтажного здания суда был забит народом. Как мужчины, так и женщины толкались и работали локтями, чтобы пробиться в первые ряды зрителей. Это были поклонники Кингдона. Когда к крыльцу подъехал белый автомобиль, полицейские окружили его со всех сторон и, оттеснив толпу, образовали на ступенях «коридор безопасности».

Бад стоял у окна коридора на пятом этаже и с высоты смотрел на суматоху у входа. Он решил, что все это смахивает на короткометражку. «Впрочем, так оно и есть», — решил он, заметив операторов, крутивших ручки кинокамер. Толпа напирала на полицейское ограждение. Кингдона и Лайю Бад узнал по их шляпам.

Он перевел взгляд на пересечение Мэйн и Спринг-стрит, вспомнил старенькое кирпичное здание суда, которое давно снесли. Жители Лос-Анджелеса приходили к тому невзрачному дому поглазеть на высокую красивую вдову-француженку и ее миниатюрную, полную чувства собственного достоинства дочь. «На мою Амелию», — подумал Бад, барабаня пальцами по пыльному подоконнику. В те времена не было ни кинематографа, ни автомобилей, ни аэропланов, ни нефти. Лос-Анджелес был маленьким городишкой. «Тогда зевак было меньше, — подумал он. — Не то что сейчас. Вот где прогресс очевиден».

Кто-то из толпы попытался сорвать с Кингдона шляпу.

Бад нахмурился. Когда он думал о племяннике, в нем боролись два противоречивых чувства. С одной стороны, он явно симпатизировал Кингдону, восхищался его мужеством. «Не бросил жену в такой ситуации, не подвел ее, — думал Бад. — Молодец». С другой стороны, дружба Кингдона с Тессой бесила Бада. В последнее время Тесса отказывалась от всех приглашений. Из дому выходила только с родителями. Если какой-нибудь молодой человек выражал желание проводить ее, она под разными предлогами неизменно отказывалась.

— Мне надо закончить главу...

Бад говорил ей, что Кингдон женат, а она, покраснев до ушей, отвечала, что не на Луне живет и знает об этом. Отвечала с сарказмом, что было ей раньше не свойственно. Бад не мог заговорить о мужской несостоятельности Кингдона. Эта тема представлялась ему слишком деликатной. Со стороны это могло показаться старомодным, но он не понимал нынешнюю молодежь, которая откровенно обсуждала вопросы секса. Только с Амелией, — да и то лишь после долгих лет брака, — Бад мог говорить на эту тему без смущения. Вот и теперь он попросил Амелию объяснить дочери смысл ущербности Кингдона. Амелия смертельно побледнела, и он не стал настаивать.

Кингдон и Лайя наконец вошли в холл с мраморным полом, где их уже поджидала пресса. Полицейские охраняли лестницы и лифты, не допуская репортеров и любителей приключений наверх. Отойдя от окна, Бад подошел к решетчатой дверце лифта и поздоровался с лифтером в униформе.

— Сегодня большой день, мистер Ван Влит.

— Это верно, — ответил Бад.

— Я большой поклонник капитана Вэнса. Подумать только! Хороша жена, которая разбалтывает всему свету, что она вытворяет в постели!

Двери лифта открылись. Показались Кингдон и Лайя, а следом за ними Римини, Джулиус Редпат и два его помощника.

Римини встал рядом с Кингдоном, державшим Лайю за руку, как ребенка. На Джулиусе Редпате был поношенный бостоновый костюм. Вид у него был весьма значительный. Увидев Бада, Редпат подошел к нему и почтительно поздоровался.

Кингдон сказал:

— Лайя, первым делом отправляйся в дамскую комнату. Приведи себя в порядок, подкрасься и поправь шляпку.

Она молча умоляюще посмотрела на него.

— А потом мы поговорим с дядей Бадом, — сказал Кингдон, оглядываясь на дядю. — Наедине, сэр?

— Разумеется, Кингдон, — ответил Бад, испытывая в те минуты к племяннику только теплые чувства.

5

В зале суда было чисто, но почему-то сильно пахло пылью. Вокруг длинного стола из мореного дуба были расставлены крепкие жесткие стулья. Лайя привела себя в порядок, поправила шляпку. Она сидела на самом конце стола, нервно вцепившись в сумочку.

Бад и Кингдон стояли рядом. Беззаботное выражение на лице Кингдона было наигранным. То, что дядя пришел сюда, вызовет повышенный интерес к этому и без того шумному скандалу — но с его стороны это исключительно великодушно. Сознавая это, Кингдон долго не мог собраться с духом, чтобы попросить еще об одном одолжении.

— Лайя в смятении, — начал он напряженно. — Ее еще никогда не допрашивали в отсутствие адвоката.

— Ничего страшного, — сказал Бад, улыбнувшись Лайе. — От тебя потребуется только повторить все то, что ты уже говорила в полиции.

— Лайя все никак не может поверить, что Большое жюри — всего лишь собрание добропорядочных граждан, которые попытаются выяснить, что же, черт возьми, произошло, — объяснил Кингдон. — Они такие же люди, как и мы с вами.

— Двое членов суда по выходным играют со мной в поло, — сказал Бад, не подозревая о том, что этими словами загоняет себя в ловушку. — Чо... то есть Чонси Ди Франко, дорогая Лайя, мой давний друг. Как говорится в таких случаях, «на одном горшке сидели». О, если я начну рассказывать обо всех наших проделках в молодости!.. Впрочем, он давно перебесился. Как и я. Но остался при этом вот таким парнем! — Бад оперся обеими руками о стол и наклонился к Лайе. — Тебе не о чем волноваться, девочка. Присяжные отнюдь не в восторге от тех помоев, я извиняюсь, которые газеты выставили на всеобщее обозрение. У этих ребят есть голова на плечах. Мы с Чо появились на свет вон там, — Бад кивнул через окно в сторону Мэйн-стрит. — Так что не бойся. Они вытянут тебя из этой трясины.

Лайя нервно облизнула пересохшие накрашенные губки.

— Дядя, — сказал Кингдон. — Раз уж вы знаете так давно мистера Ди Франко... Раз вы с ним такие хорошие и добрые друзья... Я знаю, Лайе будет легче, если вы поговорите с ним. Она будет тогда знать, что и в суде есть человек, который отнесется к ней по-дружески...

Бад сдвинул брови. С возрастом его лицо вытянулось, как у всех представителей рода Гарсия, нос еще больше выдавался. Временами казалось, что власть для него — нечто естественное. Бад славился своим великодушием, но никогда и никому не позволял себя использовать.

— Кингдон, — все еще мягко сказал он, — я пришел сюда, отказавшись от встречи с министром, с которым мы обсуждаем вопросы аренды нефтеносных участков. Речь идет о громадных нефтяных залежах. Разве этого недостаточно, чтобы Лайя чувствовала дружеское участие? Неужели мало такого приятеля, как я?

Жилка пульсировала у Кингдона на виске. Его глубоко тронуло, что дядя, который вообще не любит журналистов и избегает толпы, пришел в суд, всем показывая тем самым, что он на их стороне. Кингдон даже собрался было выразить свои чувства вслух, но тут же вспомнил, что дядя еще и отец Тессы, тот самый, кто несколько лет тому назад запретил ему видеться с любимой. Поэтому Кингдон неожиданно для себя сказал:

— Вы пришли сюда, дядя, чтобы показать себя альтруистом в глазах Тессы.

— Я пришел бы сюда, даже если бы никто, в том числе и Тесса, не узнала об этом! Я пришел сюда потому, что ты, Кингдон, мой племянник! И именно поэтому я не донесу о нашем разговоре окружному прокурору!

Бад всерьез разозлился и не скрывал этого.

Кингдон тяжело вздохнул.

— Прошу прощения, сэр.

— Ты веришь тому, что я сказал?

Кингдон принялся растирать больную ногу. Ему снова захотелось горячо поблагодарить дядю, но просто язык не поворачивался... Но вместо этого он сказал:

— Вы хотите, чтобы я снова извинился? Или, может быть, мне надо рухнуть на колени и омыть ваши башмаки покаянными слезами?

— Прошу вас, мистер Ван Влит! — подала голос Лайя. — Я не могу войти туда, зная, что все они меня ненавидят! Я чувствую, что они не поверят ни единому моему слову!

Она умоляюще сложила руки на груди. Кингдон опустился на соседний стул, взял ее руки в свои и мягко положил их на стол.

— Все будет нормально, Лайя, — успокоил он жену. — Положись на меня. Я не подведу тебя.

Поднявшись, он взял дядю за руку и увлек его к окну.

— Она вот-вот сломается, — тихо произнес он. — Ей сейчас нужен доктор, а не суд присяжных.

— Объясни это Джулиусу Редпату. Он договорится об отсрочке слушания.

— Дело не в том, когда она начнет давать показания, — шептал Кингдон. — Лайя права. Они ненавидят ее. Она получает письма, буквально пропитанные ядом! Боже, вы даже себе представить не можете, что в них написано! Ненависть так и брызжет из этих посланий!

— Члены суда — не анонимные злопыхатели. Они дают присягу.

— А чем эти двадцать человек отличаются от остальных? Весь Лос-Анджелес называет Голливуд сточной канавой. Или присяжные придерживаются иного мнения? Дядя, поймите, ведь им доставит удовольствие разодрать Лайю на части!

И снова Бад на мгновение с теплым чувством вспомнил хрупкую, но гордую девочку.

— Они всего лишь систематизируют собранный по делу материал. Зададут ей те же самые вопросы, на какие она уже ответила в полиции.

— В полиции рядом с ней всегда был Редпат.

— Она актриса. Пусть не жалеет слез. Скажи ей. Если она разведет сопли, это смягчит их.

— Ей нужно чувствовать дружеское плечо. Иначе она такого может наговорить!..

— Господи, Кингдон, она и так уже, прости меня, в дерьме. Глубже некуда, что бы она ни наплела.

— А если она скажет правду? — тихо произнес Кингдон.

Солнечный луч проник сквозь пыльное стекло окна и отбросил причудливую морщинистую тень на лицо Бада, выражавшее удивление. После длительной паузы он наконец спросил:

— Неужели она...?

— По-моему, Лайя уже и так наказана, — ответил Кингдон, утвердительно кивнув.

— Когда ты об этом узнал?

— Она рассказала мне только что. В машине. — Помолчав, Кингдон продолжал: — Мы заключили соглашение. Если вы по моей просьбе поговорите с кем-нибудь из присяжных, она даст мне развод.

— Ты заключил дрянную сделку, Кингдон. Я уж молчу об этической стороне вопроса... Ты и без этого можешь добиться развода.

— Вы правы. Но я все равно подошел бы к вам. Лайя всегда пробуждала во мне чувство... не то чтобы симпатии, но что-то близкое к этому. Что бы она ни совершила — преступление или просто что-то аморальное, — я неизменно это чувствую. И даже в тех случаях, когда никакой моей вины нет, я чувствую себя виноватым.

— Знаешь, твоя логика мне недоступна.

— Вся суть в том, что моя жена уже прошла через все круги ада. Бог и так уже наказал ее, и я не собираюсь участвовать в ее травле.

— Кто тебе сказал, что ты обязан защищать ее?

— Обязан!

— Почему?

— Я только что попытался объяснить.

— А она когда-нибудь защищала тебя? Она даже разболтала на весь мир твою самую сокровенную тайну... — Бад осекся.

Кингдон пораженно уставился на него. Карие зрачки его глаз сузились.

Чувствуя, что краснеет, Бад все же не отвел взгляда. «Хватит играть в молчанку», — решил он.

— Во Франции тебе не повезло на всю оставшуюся жизнь, — произнес Бад.

Кингдон отвернулся и прижался лбом к пыльному стеклу. А Бад в ту секунду припомнил отвратительное, выворачивающее душу наизнанку чувство поражения, которое он испытал, когда ему удалось несколько лет назад отвадить Кингдона от Тессы. Еще тогда ему хотелось утешить парня, положить свою руку на его напряженные плечи. Теперь он это сделал.

— Ладно, Кингдон, — сказал он. — Чо вытянет Лайю. В жизни ему приходилось порой делать кое-что и похуже.

Кингдон кивнул, все еще прижимаясь лбом к оконному стеклу.

Бад подошел к длинному столу и сел на стул рядом с Лайей. Он сказал:

— Лайя, Кингдон рассказал мне, как ты нервничаешь. Ты жена моего племянника и подруга моей дочери. К тому же ты просто очень хорошенькая женщина, а у меня всегда была слабость к красавицам. — Он улыбнулся. — Я не могу равнодушно смотреть на твои муки. Поэтому решил: перекинусь-ка я парой словечек со своими друзьями из числа присяжных, о которых мы тут говорили. Особенно со стариной Чо. И когда ты войдешь в зал заседаний, знай, что там твои друзья.

— Вы правда поговорите с ними? Правда?

— Мои друзья — твои друзья.

Она взвизгнула от радости.

— О, какой вы замечательный!..

Сильно прихрамывая, к столу подошел Кингдон.

— Спасибо, дядя.

— De nada.

— Нет, есть за что, — возразил Кингдон. — Я знаю, что это для вас значит. Другие важные шишки постоянно злоупотребляют своей властью, не то что вы. — Кингдон говорил торопливо, но откровенно. Еще не оправившись от потрясения, что Бад поверил в написанное в дневнике Лайи. — Забудьте сказанное мной несколько минут назад. Вы пришли сюда, потому что вы прекрасный великодушный человек.

В коридоре раздались голоса. Присяжные сделали очередной перерыв. Бад взял со стола свой котелок и вышел из комнаты. Кингдон заметил, как он подошел к солидному седовласому мужчине и обменялся с ним рукопожатием. Дверь закрылась.

Лайя вынула из сумочки складное зеркальце в серебряной оправе, вытерла его платочком и подкрасила губы. И снова Кингдону показалось, что перед ним сидит покойник, который все еще корчится в предсмертных судорогах. «Как в классическом романе, — подумал он. — Я должен ненавидеть ее. Она не только впутала меня в убийство, не только подняла на смех перед всем миром как импотента, но именно из-за нее в конечном счете Тесса отправилась в клинику Грина одна». Он все еще с ужасом думал о том, что Тесса чуть было не родила от него ребенка. Но ему хотелось быть в клинике рядом с ней, утешить ее в минуту утраты, которая в равной степени имела отношение к ним обоим.

Но, глядя сейчас на Лайю, которая, послюнив большой и указательный пальцы, пыталась подвить свои кудряшки, он чувствовал к ней лишь жалость.

«Неудивительно, что моя логика недоступна Баду, — подумал он. — Я сам себя не понимаю».

В коридоре все стихло. Дверь открыл шериф в форменном кителе цвета хаки. Кингдон и Лайя поднялись.

— Миссис Вэнс? — спросил шериф.

— Я готова, — сказала Лайя.

— Удачи! — шепнул Кингдон.

Она вздернула подбородок, глаза ее храбро сверкнули, — этому трюку ее обучил Падрейк Хорти, — и она произнесла:

— Думаю, мне нечего опасаться.

6

Слушания в суде присяжных ни к чему не привели. Собрание именитых граждан Лос-Анджелеса не нашло достаточных оснований для того, чтобы обвинить кого-либо в убийстве Дэвида Манли Фултона.

В Голливуде думали по-другому. Но в сентябре этот скандал затмило громкое дело Толстяка Арбакла[36]. Он был обвинен в убийстве киноактрисы Вирджинии Раппе. Заголовки в различных газетах располагались в следующем порядке:

ОРГИЯ АРБАКЛА В ГОЛЛИВУДЕ, ЧУДОВИЩНОЕ ИЗНАСИЛОВАНИЕ В ГОЛЛИВУДЕ и, наконец, ГОЛЛИВУДСКИЙ ЗЛОДЕЙ ТАНЦУЕТ, ЖЕРТВА УМИРАЕТ.

После этого скандала в кино наступил кризис. Кассовые сборы заметно оскудели. Ярые конкуренты — такие, как Маркус Лоев, Уильям Фокс, Адольф Цукор, Карл Лэмль и Джакопо Римини, — объединились, объявив перемирие, и основали Ассоциацию кинопродюсеров и кинопрокатчиков Америки. Возглавить ее они попросили Уилла Хейса. Он брал взятки — наличными — от бизнесменов, которые хотели воспользоваться его политическим влиянием и пропихнуть красивого и компанейского Уоррена Г. Хардинга[37] в Белый дом. Руководителям киностудий было наплевать на аморальность политических и финансовых затей мистера Хейса. Для них было важно то, что, будучи на посту почтового министра, он ввел жестокую цензуру.

Придя в кино, Уилл Хейс торжественно поклялся, что фильмы станут «чисты, как сознание младенца, девственны и непорочны». Он и его люди просматривали каждый метр отснятой кинопленки и беспощадно вырезали полуобнаженные женские прелести и даже малейшие намеки на основную физиологическую функцию человека. Хейс самолично составил своего рода «моральный кодекс», которым с тех пор руководствовались при заключении всех контрактов в мире кинобизнеса. Он передал продюсерам «черный список» с фамилиями ста семнадцати актеров и актрис с подмоченной репутацией. От бедняг — где тайно, а где и явно — киностудии старались избавиться. Список прозвали «Книгой обреченных».

Фамилии Кингдона в нем не оказалось.

А Лайе Бэлл не повезло.

Когда она узнала о том, что ее имя попало в «Книгу обреченных», для нее это было таким ударом, с которым не смог бы сравниться никакой обвинительный приговор. Лайя обосновалась в Голливуде, не обладая ни талантом, ни манерами, ни красотой, но не признавала никаких своих недостатков. Для нее вся жизнь заключалась в рулоне целлулоидной пленки, которая крутится в проекторе. Она старалась, интриговала, пускалась во все тяжкие, залезала в постель к каждому, кто мог бы помочь ей попасть на съемочную площадку. «Книга обреченных» лишила ее всего, чем она жила и дышала, лишила ее жизнь смысла.

7

За несколько месяцев до того, как увидела свет злосчастная «Книга обреченных», произошло событие, которое гораздо более сильно повлияло на дальнейшую жизнь в Лос-Анджелесе.

Три-Вэ в каске и с закатанными рукавами рубашки, обнажавшими его загорелые волосатые руки, сидел на корточках на своей бурильной платформе на Сигнал-хилл. Он смотрел на участок Шелла. Во время обычной работы по защите от грунтовых вод бригада Шелла внезапно обнаружила, что в пробуренной скважине нефть поднялась на семьдесят футов. Слух об этом мгновенно разнесся по соседним участкам. Шелл был вынужден возвести высокий забор, чтобы зеваки не снесли его вышку. Люди осаждали этот забор, оставляя неподалеку свои машины.

Глядя на эти запыленные авто, Три-Вэ улыбался. Ему вспоминались давнишние опасения Бада, что их неочищенная лос-анджелесская нефть, столь богатая бензином, который тогда считался примесью, не найдет сбыта. А по поводу «экипажа, работающего на бензине» Бад сказал, что это вполне возможно... когда-нибудь в двадцать четвертом веке.

Три-Вэ встал и потянулся. На платформе горкой лежала вырытая земля. Он уставился на нее. Буровая установка работала сама по себе. Солнце стояло в зените. Осторожно ухватившись за нагретую рукоятку мозолистыми руками, Три-Вэ взял лопату. Он медленно погрузил ее в вырытую землю. Его бородатое лицо приняло сосредоточенное выражение. Он кинул несколько комков в кадку с водой. На ее поверхности тут же появилась масляная пленка.

Работавший рядом инструментальщик вытер потный лоб рукавом и подошел посмотреть. Он воскликнул:

— Следы нефти!

Да, что ни говори, это было хорошим предзнаменованием.

А спустя четверть часа из недр земли донесся глухой рокочущий звук, который угрожающе нарастал.

Три-Вэ понял, что это. Поняли и трое рабочих дневной смены. Они спрыгнули с платформы и бегом бросились вдоль забора Шелла вверх по склону холма, ломая ногами сухие сорняки.

Над самым верхним блоком бурильной установки Шелла в небо рванулся мощный черный гейзер. Он достигал более ста десяти футов в высоту. Рабочие бригады Шелла пустились в дикий пляс под этим черным душем, они сжимали друг друга в объятиях и радостно кричали, но крики мгновенно заглушал рев бьющей струи. Столпившиеся за забором зеваки тоже кричали, всех их, незнакомых людей, объединяло сейчас чувство благоговейного восторга, ведь они присутствовали при историческом моменте...

У Три-Вэ машинально сжимались и разжимались кулаки. Вокруг собралась вся бригада.

— Черт возьми, Три-Вэ! Ты станешь миллионером, самым богатым человеком в Лос-Анджелесе!

— Десять акров этакой землицы! О Иисус, десять акров такого богатства!..

Три-Вэ выбрался из толпы и побежал в небольшое кафе, приткнувшееся у подножия холма. Зал был пуст. Владелец, бывший моряк торгового флота, и посетители толпились сейчас у участка Шелла и ликовали вместе со всеми. Три-Вэ достал из кармана истрепанный листок бумаги с загнувшимися краями, захватанный грязными пальцами. Написанный на бумаге телефонный номер с трудом читался.

Тесса недавно провела телефон к себе в кабинет. Услышав на другом конце провода ее голос, он спросил:

— Ты помнишь эти строчки: «Как мотылек к звезде стремится, как ночь стремится к утренней заре, в печали тяга зародится к тому, что вдалеке»?

— Шелли? — догадалась она.

— Точно. Радоваться тому, что вдалеке, всегда легче, Тесса.

— Не для меня, — ответила она. — Я всегда хотела, чтобы моя счастливая звезда была рядом. Это звучит по-женски, да?

— Значит, ты уже об этом задумывалась?

— И еще как!

— Я тоже. Для меня достижение поставленной цели означает осознание своей смертности.

— Что вы хотите этим сказать, дядя? У вас пошла нефть?

— Нет, но она хлещет у Шелли. Следующим буду я.

— О дядя!..

— Да, это я, твой дядя. А кто другой, по-твоему, может, не боясь, показать свою глупость, читать стихи своему благодетелю?

Тесса молчала.

— Тесса? Ты слушаешь?

— Я плачу... Дядя, я так за вас рада...

— Голос у меня мрачный, но ты не обращай внимания. Знай: такой замечательной услуги мне в жизни еще никто не оказывал. Никогда!

Повесив трубку, Три-Вэ бросил на стойку бара монету за разговор. Больше он никому звонить не стал. Оперся обеими руками о засыпанную крошками стойку бара и замер. В тот день, когда в Лос-Анджелесе забил первый фонтан, он, весь черный от нефтяного душа, бегом бросился в город. Пробежал целую милю, даже не заметив этого. Он хорошо помнил, какой переполох вызвало его появление в магазине скобяных товаров Ван Влита. Отец запомнился ему грязным, с гордо выпрямленной спиной, в сюртуке. Он вспомнил, как смеялся тогда от радости молодой еще, светловолосый Бад. Вспомнил, как Амелия удивленно взглянула на него своими темными глазами. Три-Вэ тогда охватил страх, что она не простит его. Но удивление в ее глазах сменилось прощением. Тогда эта хрупкая очаровательная девушка, будучи женой брата, уже носила под сердцем ребенка. От него, от Три-Вэ! Только Три-Вэ узнал об этом позже.

Десятого сентября нефть пошла и на его участке. К тому времени на Сигнал-хилл уже было налажено оживленное движение грузового транспорта. Сюда везли буровое оборудование и ставили вышки: топоры стучали днем и ночью. Представители нефтяных компаний предлагали огромные суммы за нефть и бензин. Здесь получили работу те, кто до этого ни разу в жизни не бывал на нефтяных промыслах. Шлюхи уже расставили свои палатки. Проститутки поджидали клиента снаружи, снова и снова утюжа для вида одну и ту же рубашку. До тех пор, пока внутрь не входил кто-то из рабочих, закрывая за собой полог. Иногда шахты загорались, и нефтяные компании использовали для борьбы с огнем пар из паровых котлов, грязь, стофунтовые заряды динамита...

На шумном Сигнал-хилл, где он, бывало, грезил о мифическом острове, на Сигнал-хилл, где неудачи только добавляли ему упрямство, Три-Вэ стал миллионером.

8

Жарким октябрьским утром новый шофер-китаец отвез Лайю и Кингдона — мимо суматошного и шумного Сигнал-хилл, — в лос-анджелесскую гавань. Репортеры поджидали их на пирсе, где стояла «Султанша». Кингдон и Лайя поднялись на палубу и там позировали фотографам.

— Миссис Бэлл, почему вы решили отправиться в Париж?

— Я получила приглашение на съемки, — ответила Лайя.

— Кто продюсер?

— Я назову вам его имя... Но только после того, как соглашусь на эту роль. — Она очаровательно улыбнулась. — Но могу сказать уже сейчас: это будет нечто очень значительное, чего у меня еще не было.

— Капитан Вэнс, а вы едете в Париж?

— Увы, у меня много работы.

— Но вы же только что закончили вашу последнюю картину...

— А на следующей неделе я начинаю сниматься в очередном боевике, где опять буду летать. Называется «Покорители поднебесной выси».

Заверещала какая-то дамочка-репортер:

— Но путешествие через Панамский канал вполне могло бы стать вашим вторым медовым месяцем!

— Мне это уже говорили, — ответил Кингдон.

— Значит, у вас все хорошо?

— Мы все та же небесная парочка, — ответил Кингдон. — А теперь прошу простить нас...

Они ушли с палубы.

В каюте Лайи стояло пять огромных корзин с лилиями. Визитных карточек среди цветов не было, так как все они были присланы Кингдоном.

— Если тебе что-нибудь потребуется, телеграфируй, — проговорил он.

— Спасибо, милый.

— Тебе известно имя того человека в Акапулько? — спросил он, доставая из корзины бутылку шампанского.

— Сеньор Антойя, — сказала она, уходя в ванную за стаканами.

Хлопнула пробка, Кингдон разлил шампанское.

— Счастливого пути, — сказал он.

— О сеньоре Антойе, дорогой, можешь не беспокоиться.

— Я о тебе беспокоюсь, — сказал он и выпил. — Лайя, если тебе что-нибудь понадобится... Мы останемся друзьями, помни об этом.

— Ты и так уже столько сделал для меня, — сказала она. — Почему ты так старался?

— Черт его знает!

— Тебя трудно понять, — продолжала Лайя. — Может быть, поэтому тебе все и удается.

— Если что, Лайя, не стесняйся...

— Во Франции я собираюсь много работать, — ответила она, улыбнувшись дежурной улыбкой.

— Да, я знаю, — солгал он, зная, что ни один режиссер на земле уже никогда даже близко не подпустит ее к кинокамере.

— Я думаю, они не обратят внимания на эту дурацкую «Книгу обреченных», — сказала, бодрясь, Лайя. — Они там все просто помешаны на американцах.

Догадывалась ли она хотя бы смутно о том, что «Книга обреченных» — пожизненный приговор? Он надеялся, что не догадывается.

Кингдон чмокнул ее в щеку.

— Береги себя, Лайя, — сказал он.

— Мистер Незнакомец, вы лучше за собой присмотрите. Если кто из нас первым нарвется на неприятности, так это вы.

Глава двадцать третья

1

Как-то ноябрьской ночью в Орлином Гнезде во всех комнатах на первом этаже горели эвкалиптовые дрова.

В гостиной был самый большой камин, и здесь было теплее всего. Это почувствовала Юта, решившая еще раз обойти весь дом и проверить, все ли готово. Комната была обставлена массивной мебелью, что вполне устраивало Юту, но не нравилось Лайе. Юта переставила на другое место пепельницу, открыла коробку с соленым миндалем и сунула в рот один орех. Хрустнула им и удовлетворенно кивнула. Будучи хозяйкой меблированных комнат, она славилась своей первоклассной едой. Она неодобрительно покосилась в сторону бара на ножках с открытыми дверцами. Несмотря на «сухой» закон, в нем было множество бутылок. Она повернулась к зеркалу в золоченой раме.

Слегка наклонив голову, Юта принялась изучать свое отражение. Бриллиантовая брошь в форме самолета, подаренная ей на день рождения Чарли Кингдоном, сверкала на огромной левой груди, приколотая к расшитому мелким гагатом платью. На складке под подбородком покоилось бриллиантовое колье. Она перебирала согретые ее телом камни, любуясь новым перстнем с сапфиром и запонками с сапфирами и бриллиантами. Три-Вэ сказал, что ни к чему так разряжаться для семейного обеда. Когда он говорил о вкусе и манерах, Юта почти всегда прислушивалась к мнению мужа. В другой раз она согласилась бы с ним, но только не сегодня. Сегодня были приглашены Бад, Амелия и Тесса, но Юта ни за что не назвала бы предстоящую трапезу «семейным обедом». Этот день должен был стать триумфом ее семьи. Три-Вэ посоветовал ей убрать все драгоценности в сейф, оставшийся от Лайи в гардеробной. Но ведь эти бриллианты были атрибутом победы, которой Юта так долго ждала. И их спрятать?!. Нет, она не собиралась этого делать.

До нее донеслись тяжелые шаги. Кто-то спускался по лестнице.

В гостиной появился Три-Вэ. Уперев руки в бока, Юта изучающе разглядывала мужа. С трудом подавила довольную улыбку. «Великолепно смотрится, — решила она. — Сразу видно, что из хорошей семьи».

— Поправь галстук, — сказала она.

Он подошел к ней, пытаясь просунуть палец под жесткий воротник накрахмаленной рубашки.

— Пора уже привыкать к нормальной одежде, — сказала она, поправляя ему галстук.

Для Юты Три-Вэ, несмотря на его седую бороду и волосы, оставался ребенком. Его задумчивость все еще беспокоила ее. О нем она заботилась больше, чем о сыновьях. Послюнив палец, она пригладила его взлохмаченную бровь.

— Вот так-то оно лучше, — сказала она. — Три-Вэ, сегодня твой праздник!

Она подошла к бару, налила стакан скотча и подала ему.

— О! — удивленно произнес он. — Спасибо, Юта.

— Только сегодня, — сказала она, присев на красивый резной стул. — Одно им не понравится. То, что Лайя в Париже. Чарли Кингдон не бросал ее в трудную минуту. Она могла ему ответить тем же. Он должен был заставить ее приехать! — Юта сунула в рот еще один орех, разрываясь между раздражением и радостью от своего триумфа. Радость одержала верх. — У нас три прекрасных сына! А Чарли Кингдон даже знаменит! И ты теперь так же богат, как и Бад.

Три-Вэ сосредоточенно смотрел на огонь в камине.

— Не уходи в себя. Скажи что-нибудь.

— Бад очень рад за меня, — сказал Три-Вэ.

— Бад?! Ха! А чего ему радоваться, коли теперь он не первый богач в семье?

— Он еще сто раз купит и продаст меня со всеми потрохами, — сказал Три-Вэ. — Я не умею обращаться с большими деньгами.

— Ты всегда себя недооценивал! Неудивительно, что он столько раз оставлял тебя в дураках.

Три-Вэ допил свое виски.

— Юта, я всегда хотел догнать его. А он лишь защищал меня. По крайней мере до тех пор, пока... — Три-Вэ осекся и направился к бару.

— Ты уже выпил свое, — предупредила Юта.

— Ты же сказала, что сегодня мой праздник. — Он плеснул в стакан на два пальца виски. — Бад никогда не был мелочным. Мне потребовались годы, чтобы понять это. Это он настоящий Гарсия, а не я. Это он ухаживал за умирающим отцом. Все наши родственники, нуждающиеся в помощи, шли к Баду. Он позаботился о «маминых людях». До сих пор дает им работу или посылает деньги. Он построил в Лос-Анджелесе больницы, дал денег на университет, думает разбить парки...

— Он хочет быть горным королем! — перебила его Юта.

— Он строитель, работяга. Город ему многим обязан.

— А как насчет нефти? Кто первый откопал в этом городе нефть? — Выдав этот неоспоримый аргумент, Юта смягчилась. Она улыбнулась мужу и спросила: — Чарли Кингдон уже вернулся?

У Кингдона был как раз перерыв в съемках, и он целыми днями пропадал на летном поле.

— Примерно час назад.

Она взглянула на черные эмалевые часики.

— Сейчас уже почти четверть восьмого. Они приедут с минуты на минуту! Иди позови его.

Три-Вэ послушно поднялся, но в ту же секунду наверху хлопнула дверь. Кингдон, что-то насвистывая себе под нос, легко сбежал вниз по лестнице. Прядь черных волос падала ему на лоб. Он улыбался.

Чарли Кингдон был наиболее независимым сыном Юты. Своим видом он пробуждал в ее памяти воспоминания о грехе. Но и материнский инстинкт Юты был очень силен. Хорошее настроение сына явно передавалось и ей.

— Судя по всему, у тебя сегодня был хороший день?

— Прямо в точку попала, мама, — смеясь, ответил Кингдон.

Три-Вэ внимательно посмотрел на своего любимого сына. Весь год Кингдон только страдал. Так с чего это он сегодня так развеселился? Может, решил все-таки принять предложенную отцом долю в нефтяном бизнесе? Купит себе летное поле, бросит кинематограф. Три-Вэ знал, что Кингдон не любит сниматься. Но когда Три-Вэ предложил ему его долю за найденную нефть, Кингдон отказался. А деньги на оплату адвокатов Лайи, которые он задолжал Римини, Кингдон выплачивал, снимаясь у него бесплатно в двух картинах ежегодно.

Три-Вэ спросил:

— Ты сказал мистеру Римини, что отказался от своей доли доходов?

— Сказал. Он не поверил. — Кингдон встал у камина. — Папа! Мама! У меня сегодня есть потрясающая новость для вас.

— Сегодня, — резко произнесла Юта, — праздник твоего отца, не забывай об этом.

— Кингдон — мой компаньон, — возразил Три-Вэ.

— На редкость бездеятельный, — уточнил Кингдон. — Но моя новость не из сферы бизнеса.

— Что же это за новость? — требовательно спросила Юта.

— Я объясню, когда все соберутся. Но я счастлив! Обещайте отнестись к ней с пониманием.

— Я не могу раздавать обещания заранее! — уже нервно проговорила мать.

Кингдон не обратил внимания на ее тон.

— Вернувшись домой, я заглянул в столовую. Мама, ты затеяла настоящий банкет!

— Чарли Кингдон! Что же это за новость такая, коли ты не можешь сообщить ее даже своим родителям?!

Раздался звонок в дверь.

Это приехали на «форде» Том с Бетти и Ле Рой с Мэри Лю. Младший сын Три-Вэ женился на Мэри Лю в июне. Молодые люди шумно приветствовали родителей.

Три-Вэ оглядел сыновей. Старший — высок, подтянут, со смуглым лицом. Младшие — коренастые, веснушчатые, светловолосые. И две невестки в вечерних платьях.

— Юта, это ли не счастье? — спросил он, положив руку жене на плечо.

Ее круглое лицо осветила улыбка, но, посмотрев через минуту на часы, она поджала губы.

— Опаздывают, — процедила она.

— Десять минут — еще не опоздание, — ответил Кингдон.

Бетти, тряхнув своими рыжими волосами, сказала:

— Это мы явились рано. В любом случае... разве вы не знаете, что ни одна вечеринка в Лос-Анджелесе не начнется, пока не прибудут властитель Гринвуда со своей госпожой?!

Снаружи раздался скрип автомобильных покрышек у подъезда. Кингдон выбежал в окутанный туманом двор. Амелия и Бад впервые приехали в Орлиное Гнездо. Кингдон распахнул заднюю дверцу «даймлера»:

— Добро пожаловать!

Он помог выйти Амелии, обменялся рукопожатием с Бадом. Потом взял за руку Тессу и повел гостей в дом.

— Прекрасное местечко! — сказал Бад, входя в холл и оглядываясь.

Кингдон кивнул в сторону истукана в древних доспехах.

— Готическая кинозвезда, — пошутил он. — Пытаюсь продать отцу, но у него слишком хороший вкус.

Новый слуга принял верхнюю одежду гостей, и Кингдон провел Бада, Амелию и Тессу в гостиную.

Когда забила нефтью первая скважина Три-Вэ, Бад приехал на Сигнал-хилл с поздравлениями. Теперь на холме «Паловерде ойл» он сдавал в аренду участки. Сделку «обмыли» кофе, которым братья угостили друг друга в забегаловке у подножия холма.

— Сегодня большой день, малыш, — сказал Бад. — Клан Ван Влитов высоко взлетел!

Амелия не виделась с Ютой и Три-Вэ с того самого приема в Гринвуде.

— Юта, как ты, должно быть, гордишься мужем, — сказала она. Потом повернулась к Три-Вэ, чтобы пожать его большую мозолистую руку. Он покраснел. — Три-Вэ, мы так за тебя счастливы! Как бы я хотела, чтобы здесь, сейчас, вместе с нами радовалась донья Эсперанца и папа Хендрик.

Слуга внес серебряное ведерко, откуда торчали горлышки двух бутылок шампанского. За ним показалась недавно нанятая служанка с подносом, на котором позвякивали бокалы.

— Мы привыкли произносить тосты за столом! — прошипела Юта, обращаясь к Кингдону.

— Помни о нашем уговоре, — возразил Кингдон.

Юта метнула на него яростный взгляд. На Кингдона обернулись все. Бад с Амелией. Его младшие братья и невестки. Все молчали. Хлопнули пробки, шипучее шампанское разлили по бокалам, и служанка обнесла им присутствующих.

Кингдон взял бокал для Тессы и подошел к ней.

— Выпей! — сказал он, обнимая ее свободной рукой за талию.

Они стояли около камина, его огонь смягчал яркость электрического света. Когда Кингдон наклонился к Тессе, его темные волосы блеснули. Ее лицо было повернуто к нему в профиль. Они смотрели друг на друга. Он улыбался. Она была серьезна. Казалось, они грезят и не замечают никого вокруг.

Потом Кингдон поднял свой бокал.

— За мою невесту! За мою жену! — И добавил: — За мою любовь!

В коридоре затихли шаги слуг. В жарко натопленной комнате воцарилась мертвая тишина. Потом эту тишину взорвал вскрик Амелии, уронившей бокал. Он разбился о паркетный пол. Шампанское выплеснулось на ее бежевое вечернее платье, но она не обратила на это внимания.

Первым пришел в себя Том.

— Тетя Амелия, вот, возьми, — сказал он, подавая ей свою салфетку.

Ле Рой, нагнувшись, подбирал с пола хрустальные осколки.

Том, юрист, обратился к Кингдону.

— Ты уже женат!

— Вот уже несколько недель я свободный человек! Лайя получила в Акапулько развод. Там есть один хороший адвокат, Том. Сеньор Антойя.

— В таком случае поздравляем! — сказала Бетти Ван Влит.

А Мэри Лю Ван Влит прибавила:

— Это замечательно!

Снова наступило молчание. Пахло пролитым шампанским.

Губы у Юты дрожали. Казалось, она силилась что-то сказать, но язык не повиновался ей. Огромная грудь тяжело вздымалась. Амелия подняла тонкую руку к горлу, где нервно пульсировала жилка. На лице Три-Вэ застыло смешанное выражение ужаса и изумления. Бад смотрел на Тессу так, словно она наставила на него револьвер.

Радость покинула лицо Тессы.

— Папа! — тихо произнесла она.

Бад медленно отвернулся.

— Вы не можете пожениться, — хрипло, будто у него болело горло, сказал Три-Вэ.

— Почему? Сегодня утром мы слетали в Юму, — ответил Кингдон.

— Это грех! — вырвалось наконец у Юты.

Лицо Амелии исказилось.

— Мама! — спросила Тесса. — В чем дело?

— Это невозможно! — прошептала Амелия.

— Но вы должны были догадаться... как мы друг к другу относимся, что чувствуем... — неуверенно произнесла Тесса. — Браки между родственниками разрешаются...

Кингдон крепче прижал к себе Тессу и обратился к Юте:

— Лайя говорила с отцом Макаду о нашем с ней браке. Священник сказал, что он не был настоящим. Да, Тесса — моя кузина... Но, мама, разве ты не слышала, что церковь может разрешить венчание с двоюродной сестрой?

— То, что вы сделали, необходимо расторгнуть! — сказал Три-Вэ.

Амелия перевела потрясенный взгляд с Тессы на Кингдона. В ее темных глазах застыл ужас.

Том взял ее руку.

— Присядьте, тетя Амелия.

С этими словами он отвел ее к дивану. Она не сопротивлялась.

— Грех, грех... — хрипло повторяла Юта.

Кингдон посмотрел на мать и с горечью сказал:

— Я рад, что все вы так счастливы за нас!

— Тесса, — сказал Бад, избегая смотреть дочери в глаза, — неужели ты не понимаешь? Это противоестественно.

Кингдон поймал на себе взгляд отца.

— О Господи, папа, и ты туда же?! Чего вы все хотите?!

— Ты уже давно любовник Тессы, — подала голос с дивана Амелия. Выражение ее лица все еще было тревожным, но со своим голосом она уже справилась.

— М-да... — проговорила Бетти. — Такого крутого сюжета, Кингдон, пожалуй, еще не было ни в одном твоем фильме!

На Бетти никто не обратил внимания.

— Я догадывалась и не мешала вам... — сказала Амелия, обращаясь к Кингдону. — Это непростительно. Разрешение церкви на брак между двоюродными родственниками?.. Об этом даже не думай! Ваше венчание необходимо расторгнуть! Для этого есть причина!

При этих словах лицо Бада пожелтело. Он подошел к дивану, где сидела Амелия, оперся о подлокотник руками и наклонился к жене.

— Дорогая, я тут подумал... Мы хорошо знаем нашего племянника и любим его. Тесса тоже его любит. Словом... я не возражаю.

Амелия увидела, что он смертельно бледен.

— Бад, ты в своем уме?

— Прошу тебя. Да, они двоюродные брат и сестра, но в этом нет ничего ужасного! — На мгновение в его глазах загорелся огонек. Губы его сжались и побелели от внутренней боли. Потом огонь в глазах погас. — К чему весь этот шум?

Полено в камине с хрустом разломилось надвое. Три-Вэ, казалось, ждал этого звука. Он вскочил и воскликнул:

— Бад, ты это серьезно?!

— Я сказал, что не возражаю! А ты кто такой, чтобы возражать?! — рявкнул Бад.

И в эту секунду до Три-Вэ дошло, что его старший брат каким-то невероятным усилием воли полностью изгнал из своей памяти ужасное воспоминание. Он посмотрел на Амелию.

Она беззвучно шевелила губами. Три-Вэ догадался, что она шепчет: «Я все объясню им позже».

Юта ничего не замечала. Казалось, она раздувается изнутри, превращаясь в бесформенную, обвешанную драгоценностями тушу. Нахлынувшие на нее чувства были слишком бурными, чтобы их можно было определить. Ярость. Гнев. Вспыхнувшая с новой силой женская ревность. Уже много лет Юта и Три-Вэ не поддерживали супружеских отношений, но ревность к Амелии осталась... Юта по-прежнему страдала от комплекса неполноценности. «Для них я по-прежнему никто», — решила она. В следующее мгновение она возненавидела Тессу. Она поняла, что проиграла. Все ее усилия пошли прахом. Она часто наказывала Чарли Кингдона в детстве и все впустую! Его тяга к запретному плоду, которая, по ее мнению была следствием зачатия во грехе, наконец победила.

Юта взмокла от пота.

— Никакие вы не двоюродные! — рявкнула Юта.

Бад стоял, поникнув плечами.

Амелия поднялась с дивана и взяла мужа за руку.

— Юта, — холодно произнесла она, — обрати свой яд на меня, а не на них.

Три-Вэ подошел к жене.

— Ради всего святого, Юта... Детям и так уже досталось. Пусть они узнают обо всем в нормальной обстановке. Потом.

Багровое лицо Юты пылало.

— В нормальной обстановке?! Поздно!

Бад тяжело опустился на диван. Рукой он потирал грудь.

Тесса подошла к нему.

— Папа! — произнесла она своим низким тихим голосом.

— Да что с вами со всеми? — воскликнул Кингдон. — Наконец-то я женился на девушке, которую люблю, которая любит меня, а у вас всех такие лица, будто по Лос-Анджелесу маршируют войска кайзера Вильгельма! Неужели среди вас не найдется ни одного человека, который поздравил бы нас?! — Он повернулся к Юте. — Мама, мы получим благословение. Я обещаю тебе. Я вернусь в лоно церкви, и мы получим разрешение. Тогда ты не будешь возражать?

Последние слова его ухнули в сознание Юты, словно тяжелый камень в воду. Все, только что сказанное этим молодым человеком со смуглым и измученным лицом, возвращало ее к когда-то содеянному греху.

— Не смей мне задавать вопросов! — взвизгнула она. — Лучше поговори со своей ненаглядной тетушкой! Спроси ее, почему это муж вышвырнул ее из города, когда она собралась произвести на свет свою принцессу. И спроси своего папочку, почему это родной брат ненавидит его. А меня не спрашивай!

— Кажется, у меня расстройство желудка, — в тишине произнес Бад.

Эта реплика, такая неуместная, рассмешила Бетти и Мэри Лю. Они захихикали. Мужья метнули на них негодующие взгляды, и они вновь притихли.

Бад, сунув руку под пиджак, продолжал растирать грудь. На лице его застыло недоумение.

— Что случилось? — воскликнула Тесса. — Папа, тебе больно?!

— С твоим папочкой все в полном порядке! — взвизгнула Юта. — Только ты почему-то говоришь не с ним! А со своим дядей! Твой настоящий отец — Три-Вэ!

Амелия встала между мужем и Ютой, словно желая защитить Бада от этих страшных злых слов.

— Есть ли в ваших душах хоть капля страха перед Господом?! — кричала Юта, с лица которой ручьем лил пот. — Или вы уже так высоко вознеслись, стали так могущественны, что и слово Божье вам не указ?!

— Бессердечие Бог тоже не поощряет, — со вздохом сказал Три-Вэ. — Неужели ты не можешь подождать?

— Амелия! — подал голос Бад. — Мне трудно дышать. Нам лучше вернуться домой.

— Сэр, — обратился к нему Кингдон. — Прилягте, отдохните.

— Врача... — проговорила Амелия.

— Нет! — рявкнул Бад. — Дома мне станет лучше.

Его грудь напряглась, когда он попытался поглубже вздохнуть.

Амелия бросила выразительный взгляд на Кингдона. Тот выбежал в холл и приказал подогнать машину Ван Влитов к крыльцу. Тем временем Бад поднялся с дивана и на негнущихся ногах, словно встал впервые после долгой болезни, пошел к двери. Амелия поддерживала его под локоть обеими руками. Тесса шла с другой стороны. Они медленно пересекли комнату.

У самого выхода в прихожую Юта ухватила Тессу за плечо и повернула к себе лицом.

— Им, может быть, наплевать на грех! Тебе, должно быть, тоже! Но только не Чарли Кингдону! Я воспитала его достойным человеком! Богобоязненным! Поэтому ваш брак недействителен! Это не брак, а богохульство!

Тесса вырвалась и последовала за родителями. Кингдон помог тете надеть меховую накидку. Он протянул Баду его шляпу и накинул ему на плечи пальто. Тесса взяла свой плащ.

«Даймлер» подкатил ко входу. Когда они вышли, Бад несколько раз вдохнул влажный туманный воздух и сказал:

— Мне лучше.

Кингдон спросил:

— Тесса, мне поехать с вами или в своей машине?

— Со мной, — ответила она.

— Мне лучше, — повторил Бад, сделав очередной глубокий вдох. — Я не хочу, чтобы мой больной желудок испортил Три-Вэ его праздник.

— Не перекладывайте вину на себя, — возразил Кингдон. — Это я все испортил.

— Поезжайте вдвоем на вашей машине, — почти беззаботно сказал Бад. — Потом вернетесь.

2

Когда первая машина отъехала от дома, Три-Вэ повернулся к жене и сказал:

— Ты просто исчадие ада! Отвратительное дьявольское отродье!

Юта едва слышала его, так как уже была в полуобморочном состоянии. Дурнота всегда овладевала ею после того, как она выходила из себя. Она тупо перевела взгляд с бутылок из-под шампанского на осколки хрустального бокала, рассыпанные по паркету. Младшие сыновья и их жены старались не встречаться с ней глазами. Душа Юты была так опустошена, что она всхлипнула. «Почему, почему я так себя ненавижу? — думала она. — Почему не они? Не те, кто согрешил?..»

В холле появился слуга.

— Мадам, обед подан, — объявил он.

Юта изумленно уставилась на него.

3

Бад стоял в ванной на первом этаже Гринвуда. Облегчение, которое он испытал было на свежем воздухе, прошло. Грудь опять изнутри что-то распирало. Он запретил Амелии вызывать доктора Уоллвью. Она протестовала, но он послал ее на кухню за содой и теплой водой.

В отличие от его сверстников у Бада было прекрасное здоровье. Единственной проблемой было частое несварение желудка. Он считал, что и сейчас с ним случилось то же самое. Расстегнув тесные брюки, он почувствовал некоторое облегчение. Во рту он все еще чувствовал вкус соленого миндаля, который съел у Кингдона.

И вдруг перед его глазами возник отчетливый образ Юты... Она вся раздулась, словно жаба в пустыне во время дождя. Он услышал ее занудливый голос. Бад не мог точно вспомнить сказанных ею слов, только чувствовал, что они попали прямо ему в сердце. Вся его удачливая жизнь, «Паловерде ойл», богатство, благотворительность, этот дом, выстроенный на месте родового гнезда, уважение, любовь... Все это ничего не значило. Почему? Что же такое ему наговорила Юта?

На зубах у Бада до сих пор скрипела словно песок соль от миндаля. Им овладело раздражение. «Где, черт возьми, Амелия? Где ее носит? Ведь она отлично знает, что у меня снова расстройство?» Он оперся руками о край розового мраморного умывальника и только сейчас заметил, что руки совершенно мокрые. От пота размяк и его накрахмаленный воротничок. «Ничего, — подумал он. — Вот выпью соды и станет лучше».

Юта кричала что-то по поводу его давней ссоры с Амелией, после которой она уехала в Окленд. «Из-за чего же мы поссорились? Нет, мне ни за что не вспомнить! Она... Она тогда стояла в гостиной у окна. Выглядела не очень здоровой, но стояла, гордо выпрямившись... Господи, и как у меня хватило ума поссориться с ней, когда она была на последнем месяце беременности? — Он еще крепче ухватился мокрыми руками за край мраморного умывальника. — Ребенок... Да, это было как-то связано с ребенком. О Боже! Тесса!»

И в ту же секунду что-то ударило его между лопатками.

Пронизавшая его боль была такой сильной и невыносимой, что заслонила от него весь мир. Но Бад не потерял сознания. Он увидел свои руки, вцепившиеся в умывальник. Вены вздулись на них синими червяками. Он вдыхал запах собственного одеколона, чувствовал на языке привкус этого чертова миндаля. Боль согнула его пополам. Он почувствовал, что сползает вниз. Казалось, его мышцы растаяли, как лед на солнце. Кости стали жидкими, как вода. Да, он снова, как когда-то, почувствовал себя побежденным. «Тесса!» — опять пронеслось у него в голове, и он рухнул на плиточный пол бесформенной массой.

Баду показалось, что он падал целую вечность. И затылком ударился об пол не сразу, а постепенно. У него не помутилось сознание. Он лежал на спине, глядя на умывальник снизу вверх. Трубы уходили в стену. Он попытался крикнуть, но не смог произнести ни звука. Боль, будто клещами, охватила все его тело от лопаток до паха. Она была почти осязаема.

— Бад! — откуда-то издалека донесся голос Амелии. — Бад?!

Он попытался ответить. Какой-то булькающий звук вырвался из его горла. Амелия куда-то убежала.

До него донесся другой звук. Скрип автомобильных покрышек по гравию у дома. Хлопнула дверца, открылась и закрылась входная дверь. Он услышал дробный стук женских каблучков и мужские шаги. Шаги приближались и оборвались совсем близко от него.

— О Господи! — прошептал мужской голос.

— Папа... — чуть слышно проговорила женщина. Она нагнулась. Белый овал лица обрамляли черные волосы.

«Как она похожа на маму, — подумал Бад. — Да, это мама. Она уймет боль! Она хорошо лечит людей».

Он попытался объяснить характер своей боли, но опять не смог произнести ни звука. Впрочем, похоже, женщина все поняла. Развязала ему галстук, расстегнула воротник, ослабила пояс брюк.

Мужчина куда-то исчез.

— Амелия! Амелия! — кричал он.

Вскоре над ним склонилась другая женщина. У нее были чуть раскосые глаза цвета лесного ореха. Он сразу узнал ее. Соседская девчонка. Дочь полковника Дина. Но что она здесь делает?

Только тут он начал осознавать, что в голове у него туман.

— Бад! — повторяла соседка, прижимаясь к нему щекой.

Сквозь боль до него донесся аромат цветов, и он понял, что хочет ее. «Нет, нельзя, — тут же удержал себя Бад. — Ей всего пятнадцать. Она еще маленькая. Настырная. Но вместе с тем в ней столько нежности... чего нет у других».

— Бад, Бад, милый!.. Ты меня слышишь? Не уходи! Ты не можешь покинуть меня!

Покинуть ее? С чего это он вдруг захотел бы покинуть ее? Эта странная чужая девчонка касалась его лица с любовью и нежностью. Боль стала легче...

— Амелия Дин, — услышал он собственный хриплый, измученный шепот. — У тебя очень красивые волосы.

В следующее мгновение его вырвало.

4

Спустя час Кингдон и Тесса сидели в ее кабинете. Дверь была открыта. Коридор ярко освещен. В дальнем конце им была видна закрытая дверь родительской спальни. Там сейчас колдовали над Бадом три врача и две медсестры. Амелия бегала между спальней и гардеробной. Кингдон держал Тессу за руку. Его большой палец давил на платиновое колечко, которое он надел ей на руку сегодня утром в Юме. Он чувствовал, что надо как-то утешить ее. Возможно, в эту самую минуту дядя уже при смерти или даже умер. Но он не чувствовал сожаления, несмотря на всю свою любовь к Тессе. «Три-Вэ — твой настоящий отец!» Эти слова все еще звучали у него в голове, и он не мог сосредоточиться ни на чем другом. Внутренний голос убеждал его в том, что мать солгала, солгала из ненависти, но Кингдон вспомнил реакцию Бада, Амелии и отца при этих словах и понимал, что мать была близка к истине.

Из родительской спальни донесся какой-то звук, словно там двигали мебель. Тесса поднялась. Он не выпустил ее руки. Звуки прекратились. Он вновь заставил Тессу сесть на кожаный диван. Ему было стыдно, что он не может сейчас разделить ее тревогу. Но как можно думать о чем-то другом после слов матери?! «Три-Вэ — твой настоящий отец!» Прямо классика! Древнегреческая трагедия!

Дверь спальни открылась. Он весь напрягся. Спальня была залита ярким светом. Ему стало страшно. Во Франции, в госпитале, у его постели поставили темную ширму, которую убрали только тогда, когда кризис миновал. «Когда включают полный свет и видишь пустую постель — значит, кто-то скончался». Он бессознательно крепко сжал руку Тессы.

Амелия вышла из спальни, прикрыла за собой дверь и через коридор вошла в кабинет дочери. На ней был белый шелковый халат. Из-под черепаховых гребней выбивалось несколько прядей. Никогда еще Амелия не казалась Кингдону такой хрупкой и беззащитной. Она бессильно опустилась на диван, словно ее гордый прямой позвоночник рассыпался в прах.

В то мгновение Кингдон уверился в том, что дядя умер.

Тесса всем телом подалась к матери.

— Мама!

— Они дают ему кислород, — сказала Амелия.

— А боль?

— Несмотря на все старания врачей, она так сильна, что даже представить себе невозможно.

— Но он жив! — твердо и уверенно произнесла Тесса.

— Доктор Левин, добрый человек, подтвердил это, но больших надежд не питает.

— Главное, что он жив, — сказала Тесса.

Она обняла мать. В глазах у нее блеснули слезы. На какую-то минуту Амелия расслабилась, позволяя Тессе утешить себя, но потом оттолкнула ее руки. В отличие от дочери глаза у Амелии были совершенно сухими.

Тесса позвонила и попросила служанку принести что-нибудь поесть. Плачущая девушка в купальном халате внесла поднос с чаем и тонкими кусочками лимонного торта. Тесса разлила чай.

Они пили чай в гробовом молчании.

Наконец Амелия отставила свою чашку и сказала:

— Пора! Я должна вам все рассказать.

Кингдон признавал, что в Амелии бездна обаяния, но она все равно никогда ему не нравилась. С самого его рождения мать постаралась передать ему свою ненависть к ней. Впрочем, и без этого тетя казалась слишком холодной. Но в эту минуту его антипатию побороло искреннее восхищение ею. «Многие ли женщины решаются приоткрыть завесу тайны, когда вокруг витает смерть?»

— Мама! — сказала Тесса. — Не надо ничего рассказывать. Не сегодня!

— До сих пор я постоянно боролась с угрызениями совести. Потому что боялась, что с Бадом случится это... Я все откладывала. Молчание слишком затянулось.

«Три-Вэ — твой настоящий отец!»

Втроем они сидели на кожаном диване и смотрели через весь коридор на закрытую дверь спальни. Тесса устроилась между матерью и Кингдоном. Кингдон наклонился вперед, положив локти на колени, и приготовился слушать, чтобы Амелия, не смущаясь, могла рассказать то, чего он не хотел знать.

— Лос-Анджелес... — начала Амелия. — Вы должны понять главное: вся история закрутилась вокруг Лос-Анджелеса. Это была пыльная деревушка на краю света. Когда шел дождь, свиньи рылись в грязи на Мэйн-стрит. А я шесть месяцев в году жила в Париже. Я была наполовину парижанкой, выросшей в культурной среде. Можете себе представить, каково мне было жить здесь. — Она говорила ровно, безучастно. Рассказала о своей близости к отцу, о трениях между полковником и его бывшим другом Коллисом П. Хантингтоном, о Южно-Тихоокеанской железной дороге. — Тем летом мне было четырнадцать. А Три-Вэ семнадцать. О, Кингдон, он был такой наивный милый мальчик!.. Ему, такому чуткому и талантливому, выпало родиться в этом заброшенном городишке Дикого Запада. Конечно, он был очень одинок. — Она рассказала о самоубийстве полковника и решении мадам Дин судиться с Южно-Тихоокеанской железной дорогой. — Это означало то, что мы останемся здесь. — Она рассказала о скандале и о нараставшей в ней потребности отомстить за отца. — Мне казалось, что я — Электра. Я хотела оставить о нем добрую память. Как это было сделать? Тогда мне показалось, что лучший способ — опорочить правление железной дороги, ведь они обливали грязью моего отца. У меня были письма...

— «Письма Дина»? — спросил Кингдон.

— Да, — ответила Амелия.

— Странно. Никогда прежде я не связывал эти письма с вами.

— Они были написаны мистером Хантингтоном в разное время и адресованы моему отцу. Для того, чтобы привести мой план в исполнение, нужен был помощник. Мужчина. Три-Вэ учился в Гарварде. И потом, в любом случае он был мальчишка. А на похоронах моего отца Бад, единственный из всех, подошел к нам и выразил свои соболезнования. Да, Бад был мужчиной. Я уговорила его помочь мне. — Она прерывисто вобрала в себя воздух. — Мы начали встречаться здесь. В Паловерде.

— И ты влюбилась, — сказала Тесса.

Амелия отрицательно покачала головой.

— Не сразу. Бад был непохож на Три-Вэ. В Лос-Анджелесе он чувствовал себя как дома. Как же я могла влюбиться в туземца, уроженца этого отвратительного пустынного края? И в то же время у него многое было достойно восхищения. Сильный. Великодушный. Немного жесткий. Как мой отец. К тому же он был очень красив. — Она пожала плечами, глянув на запертую дверь спальни. — Я обещала выйти за него замуж, потому что была уверена, что отказать ему будет нечестно. Я не подозревала, что люблю его, до тех пор, пока мама не услала меня во Францию.

— Мама, ты можешь не...

— Нет, я должна, — сказала Амелия. — Он сдержал слово и обнародовал письма на суде. Тогда я вернулась в Лос-Анджелес, чтобы выйти за него. Она поежилась. — Три-Вэ не было на нашей свадьбе. Он убежал из дома. Никто не понял тогда почему. Мы с Бадом были мужем и женой уже семь лет, когда он вернулся. С Ютой. Паловерде тогда было нашим загородным домом, и мы решили устроить там вечеринку в честь возвращения Три-Вэ. Три-Вэ выпил лишнего и ушел от всех во двор. Я видела, как он несчастен. Поэтому пошла следом, чтобы утешить его. Она выпрямилась и продолжала: — Он был настолько пьян, что признался мне в любви. Сказал, что всегда любил меня. Сказал, что увидел меня и Бада... ну, вместе... в Паловерде и поэтому убежал из дома. — Она сцепила руки у себя на коленях. — А то, что произошло потом, было так неожиданно, что я поначалу просто не поверила своим глазам... Он был пьян, несчастен... Я испугалась, но потом начала бороться. Впрочем, за одну минуту все было кончено. — Она повернулась лицом к Тессе. — А вскоре я поняла, что беременна. — Она вздохнула. — Один миг, один-единственный миг... Как несправедливо!

— Мир несправедлив, — произнес Кингдон, пытаясь под сарказмом скрыть душевную муку. Он постарался пробудить в себе прежнюю привязанность к отцу, но обнаружил только ненависть.

— Он заплатил за содеянное чувством вины, которое будет сопровождать его до конца жизни, — сказала Амелия.

— Цена невелика, — жестко ответил Кингдон.

Амелия не обратила внимания на его тон.

— Они родные братья, — сказала она. — Невозможно определить, на кого из них Тесса похожа больше.

— У вас были другие беременности? — спросил Кингдон.

— Мы консультировались с докторами. Здесь, в Нью-Йорке, Лондоне, Париже. И все в один голос утверждали, что нам ничто не мешает завести еще детей. Но, увы, я больше так и не забеременела.

— А дяде Баду удавалось раньше зачать ребенка?

— Однажды. Он был очень молод. Девушку звали Роза. Он хотел на ней жениться, но она не собиралась рожать, и он дал ей денег на аборт. У него потом было чувство, что он заплатил за убийство собственного ребенка. — Амелия смотрела на Кингдона и поэтому не заметила, что лицо Тессы исказилось гримасой боли. — Во время операции Роза умерла. Он страшно переживал.

— Почему вы уехали из Лос-Анджелеса накануне родов? — Кингдон ненавидел себя за этот инквизиторский тон, но молчать не мог.

— Когда я была уже на восьмом месяце, Бад узнал про случившееся. Ему всегда очень хотелось иметь ребенка. Но, узнав о том вечере в Паловерде, он решил, что его снова предали. Он не поверил, что меня принудили силой. Он сказал... — Тесса, милая, прости меня! — что никогда не признает моего ребенка! Моего ребенка!

Вокруг глаз и губ Амелии легли синие тени.

— И тогда я ушла. Я очень хотела родить тебя, и поэтому ушла и не сказала Баду куда. Через полтора года он нашел нас. Ты заболела, и он спас тебе жизнь. — Она говорила очень быстро. — С тех пор его любовь к тебе была безграничной. Он никогда не вспоминал о прошлом. Поначалу я думала, что это просто тактичность с его стороны. Но позже поняла, что он похоронил в себе прошлое, оно сидело в нем, словно мина на ничейной земле. — Кулачки ее сжались, костяшки пальцев побелели. — Готовая взорваться и убить его.

— Отец любил рассказывать про Паловерде, — сказал Кингдон, — Про вотчину наших общих предков. Но об «этом» мы никогда от него не слышали.

Его лицо выражало хмурую задумчивость, знакомую поклонникам капитана Вэнса по кадрам из фильмов с его участием.

— Я хотела рассказать вам обо всем еще в тот день, когда мы вернулись из Европы. Тогда я уже знала, что вы любите друг друга. Молчать было просто нечестно. Но я надеялась, что отношения между вами не продлятся долго. Ведь ты, Кингдон, в конце концов был женат. Бад нашел в себе силы забыть о прошлом. Я боялась, что, если я вновь буду его ворошить, прошлое убьет его.

Голос у нее дрожал.

Тесса накрыла руки матери своими ладонями.

— Не говори так, мама.

— Теперь вы знаете, почему ваш брак невозможен.

Первым ответил Кингдон:

— Нет. Я не согласен.

— Как?.. Я ослышалась?

— Нет.

— Тетя Амелия, — он прерывисто вздохнул, — я в себе совсем не уверен. Во мне нет вашего врожденного кодекса чести, нет маминой уверенности в том, что все ее мысли от Бога. Я не упрямец, каковыми славится род Ван Влитов. Каждый вопрос я подвергаю тысяче сомнений. Но в этом деле я не хочу сомневаться. Я не могу себе позволить задавать вопросы. Я люблю свою кузину. Я женат на своей кузине. И да будет так до конца жизни. Тесса!

Он обернулся к ней, но в ту же секунду открылась наконец дверь спальни. К кабинету шел седовласый грузный мужчина. Амелия, Тесса и Кингдон поднялись ему навстречу. Они молча поджидали его, но когда он переступил порог, Амелия не своим голосом произнесла:

— Его больше нет...

— Нет, миссис Ван Влит. Он все еще жив, — возразил доктор, хотя его голос не был обнадеживающим. Он кивнул Тессе и Кингдону. — Я доктор Левин, — представился он и продолжал: — Иногда кислородная палатка пугает пациента. Нам кажется, что ваше присутствие, миссис Ван Влит, успокоит мистера Ван Влита. Он в сознании.

— Ему... очень... больно? — спросила Тесса.

— Боюсь, что да.

Амелия сделала шаг к двери.

— Вам нужно будет только показать ему, что вы рядом. Это займет всего минуту, — сказал доктор и осторожно добавил: — Не больше.

— Мама! — просительно произнесла Тесса.

— Конечно, — ответила Амелия. — Пойдем со мной.

Доктор Левин в дверях обратился к Амелии.

— Миссис Ван Влит, может быть, вы не совсем понимаете... Возможно, это его последние мгновения, прожитые в сознании... А у вас всего одна минута...

— Мы разделим ее с дочерью пополам, — тоном, не допускающим возражений, ответила Амелия.

Доктор посторонился.

Кингдон провожал их глазами. Широкий белый шелковый халат Амелии, словно плывущее по небу облако, обволакивал ее стройное тело. Он был потрясен широтой души Амелии. Она знала, что, возможно, простится с любимым человеком навсегда. Времени для прощания было немного. Но и его она пожелала разделить поровну с дочерью. Когда женщины скрылись в спальне, он оперся о дверной косяк кабинета.

— А вы никак Кингдон Вэнс? — раздался за спиной голос доктора Левина.

— Ван Влит, — ответил Кингдон.

5

В комнате были зажжены все лампы. Разноцветные тени от витражных окон падали на двух врачей, изучающих карту болезни. Они шепотом переговаривались между собой. Медсестра сидела у постели больного.

Изголовье кровати закрывала кислородная палатка. От введенного морфина мышцы лица Бада расслабились, но страдальческое выражение осталось. Сверху в палатке имелось слюдяное окошко, в которое можно было увидеть лицо Бада. Губы его безостановочно шевелились.

Когда Амелия наклонилась над мужем, его глаза открылись. Он узнал ее и в знак этого закрыл глаза.

— Я люблю тебя, милый, — сказала Амелия.

Он моргнул еще раз. Кончиками пальцев она коснулась своих губ и приложила пальцы к слюдяному окошку. Потом отошла.

К постели подошла Тесса.

— Папа...

Его губы шевельнулись.

В спальню вошел доктор Левин и выразительно взглянул на женщин. Они покинули комнату и перешли в гостиную. Амелия закрыла дверь, прислонилась к стене и зарыдала. Тесса дала матери выплакаться. Потом Амелия успокоилась, вытащила из кармана халата носовой платок и вытерла мокрое лицо. Тесса обняла ее за плечи, отвела к диванчику. Они сели, и Тесса обняла мать, прижав ее голову к своей груди.

— О Боже! — простонала Амелия. — Он такой сильный человек. Невыносимо видеть его в таком состоянии! Как я ненавижу эту женщину! Как она могла довести его до этого!..

— Он не умрет, мама. Спасибо, что ты меня взяла с собой. Как ты думаешь, мое присутствие... огорчило его?

— Конечно, нет!

— Я тоже так думаю. Он что-то произнес... Что?

— Он сказал: «Мама». Он спутал тебя с доньей Эсперанцей. — Амелия всхлипнула. — Кингдон очень расстроен. Иди к нему.

— Я не могу оставить тебя одну.

— Дорогая, помочь мне сейчас может только Бад.

Тесса коснулась ее маленькой ледяной руки.

— Раньше ты всегда называла его при мне «отцом». А сейчас нет. Почему?

Амелия выпрямилась. Было видно, что она борется с новым приступом слез.

— Мама, просто дядя Три-Вэ в тот вечер был очень несчастен, — сказала Тесса. — Только и всего.

— Я никогда не лгала самой себе.

— Я тоже. Просто знаю, что папа — мой настоящий отец.

— Не говори глупостей, Тесса. Откуда ты можешь это знать?

— Инстинкт. Я всегда полагаюсь на свои инстинкты.

Амелия только вздохнула.

— Я знаю, что ты думаешь, — сказала Тесса. — Что я нарочно говорю так, как заинтересованное лицо.

— Надо было обо всем рассказать тебе раньше. А так... Получается, что я принесла тебя в жертву.

— Ты уехала, чтобы родить меня... Мама, с твоей стороны это был очень смелый поступок. Я... Я не смогла бы так...

Амелия бросила на дочь пристальный взгляд своих покрасневших от слез глаз.

— Тесса, когда мы вернулись домой из круиза, ты себя плохо чувствовала и не встретила нас... Почему? Ты делала аборт?

Тесса горестно опустила голову.

— Для того чтобы родить ребенка, мне пришлось бы жить вдали от Кингдона много месяцев. Я так хотела иметь ребенка... Но как раз тогда начался скандал с Лайей. Я должна была быть рядом с Кингдоном.

— Значит, ты была беременна?! О Боже, почему я молчала столько лет?!.

— Не обвиняй себя ни в чем!

— Тесса, ты даже представить себе не можешь...

— Ламбали женились на кузинах, мама. Почему же...

Тесса не договорила, так как из спальни послышались голоса. Она подняла голову. Амелия подошла к двери, пытаясь понять, о чем говорят.

— Иди к Кингдону, — со вздохом сказала она. — Я не могу с тобой сегодня спорить об этических вопросах. Иди к нему.

6

Пиджак от вечернего костюма и черный галстук Кингдона лежали на разобранной постели, а сам он умывался в ванной. Когда пришла Тесса, он поднял на нее мокрое лицо и спросил:

— Как он?

— Я знаю, что с ним все будет хорошо.

— Возможно, — сказал Кингдон, снимая с вешалки полотенце. — Я, наверно, единственный из всех Ван Влитов, кто не цепляется за жизнь, как бульдог. Когда меня хватит удар, я сразу отдам концы.

Тесса открыла шкаф, достала халат и бросила его на спинку стула. Потом стала расстегивать на спине пуговицы своего вечернего платья. «Как только сниму платье, — подумала она, — этот вечер закончится».

Тесса не лукавила перед матерью. Она действительно была уверена в том, что именно Бад ее отец. У матери не было такой уверенности, а у Тессы была. И проистекала она из чистой интуиции, на которую Тесса полагалась всегда. Интуиция досталась ей от предков, которые много лет назад впервые увидели эти поросшие дикой горчицей просторы. Живя в своем мире, Тесса не знала сомнений. Они появлялись лишь тогда, когда она оказывалась лицом к лицу с цивилизацией, с реальной жизнью. Она была умна, но в своих решениях не руководствовалась разумом, а доверяла инстинктам.

Кингдон бросил полотенце и вышел из ванной.

— Почему из всех женщин в мире мой старик решил изнасиловать именно твою мать?

— Она же сказала, что он всегда любил ее.

— Интересный способ доказательства своих теплых чувств! Отец никогда не казался мне способным на такую дикость. Впрочем, что я, евнух, могу знать об этом?

«Ему больно, — подумала она. — Но я не могу помочь ему. Не сегодня». Ей вспомнились искаженные болью губы Бада, его белое неживое лицо. Она продолжала расстегивать на себе крепдешиновое вечернее платье.

— Итак, загадка вражды в семейке Ван Влитов перестала быть тайной, — проговорил Кингдон. — Гнев дяди Бада справедлив. Что ему было делать, когда он обо всем узнал? Бросить вызов моему папаше, достать из коробки испанские дуэльные пистолеты и стреляться с пятидесяти шагов? Или ты думаешь, что они попытались решить спор на кулаках? Отец крупнее, но дядя Бад был одержим праведным гневом и потому дрался бы за десятерых. И потом, он выглядит крепче.

— Дядя Три-Вэ не отец мне.

— Значит, ты все пропустила мимо ушей, — сказал Кингдон.

— Мама сказала, что это было у них всего лишь один раз. Этот раз ничего не значит.

— Ничего не значит? Мне показалось, что твоя мать не так в этом уверена. Да и дядя Бад, похоже, тоже кое в чем сомневался. Или, по-твоему, когда выгоняют из дома жену на восьмом месяце беременности, это ничего не значит? Лично мне кажется, что в этом можно усмотреть некоторый недостаток э-э... доверия, ты так не считаешь? — Он хмыкнул. — Как-то я рылся в старом хламе у нас на чердаке. И отыскал там ларчик с брачным свидетельством, выданным менее чем за шесть месяцев до моего появления на свет. Я спросил об этом у матери. Она устроила мне взбучку. Наверное, наказывала меня за грехи папаши. Надо же! Отец — охотник за женщинами! Что-то непохоже. Эта его вечная извиняющаяся улыбочка... Мне он всегда казался простаком. Но сегодня в его портрет внесли существенные изменения.

— Ненависть к нему ни к чему не приведет.

— Какая ненависть? Ты спутала с ненавистью мою сыновнюю привязанность.

Наконец она расстегнула последнюю пуговицу, и платье соскользнуло на пол.

— Ты этим только делаешь себе больно, — сказала она.

— Тема мужского достоинства членов семьи Ван Влитов вызвала интерес всей планеты.

— Ему даже дышать трудно. Каждый вздох дается с мучительной болью. Кингдон, он мой отец, а не дядя Три-Вэ.

— Тебе что, цыганка нагадала?

— Мне трудно объяснить. Просто я уверена.

— Магия? Кровные узы? — Он кивнул. — Впрочем, они существуют. Определенно! Иначе как бы я оказался в тот день на веранде отеля «Голливуд»? Почему я познакомился именно с тобой? В Лос-Анджелесе море девушек. Да, кровные узы — это не миф.

Она обернулась к нему. На ней была только длинная комбинация из малинового шелка.

— Кингдон, я знаю, как тебе больно. Но сегодня я не могу тебя утешать. Я думаю только об отце. Он лежит там раздавленный, словно на него наступил какой-то злой исполин.

— Ты, как всегда, права. К чему продолжать этот разговор? В древности на Гавайях короли всегда выбирали себе в жены родных сестер. То же самое и фараоны. Впрочем, я не буду апеллировать к древности. Мораль неизменна в пространстве и времени. Мы женаты и будем вместе, моя сестра, моя любимая...

— Кингдон, ты устал! Иди спать!

Он схватил ее за плечи.

— Вот именно, пойдем, — сказал он.

«Я не могу, — устало подумала она. — Сейчас не до того. Все мои мысли об отце. Как я могу заниматься любовью, когда отец так страдает? Это оскорбительно для него».

Она вся напряглась.

— Нет! Не сейчас!

— Что? А говорила: никаких сомнений!

— Дело не в этом.

— О? Именно сегодня ты даешь мне первый от ворот поворот. Будешь говорить, что это чистое совпадение?

— На его лице, Кингдон, уже лежит печать смерти. Они накачали его наркотиками. Лицо уже неживое. Но выражение страдания осталось.

— Чье лицо?

— Хватит, прошу тебя!

— Чье? — жестко переспросил он.

— Лицо моего отца и твоего дяди.

Он, прищурившись, взглянул на нее. За весь вечер он не выпил ни рюмки, но глаза у него были красные, как у пьяного. Он спросил:

— Я тебе отвратителен?

— Я люблю тебя.

— А я тебя. В этом нет никаких сомнений.

— Не надо, Кингдон. Не в сомнениях дело... Просто я всегда была так близка с отцом... Прошу тебя, не сегодня.

— Свадебный пир окончен! Пришло время брачной ночи!

Он рывком спустил с ее плеч бретельки комбинации. Они порвались. Одной рукой он крепко обнял ее за талию, другой за плечи. Голова ее запрокинулась. Он целовал ее, размыкая своими губами ее губы. Застонав, он стал осыпать поцелуями ее шею, подталкивая к постели. Они упали на покрывало. Он придавил ее своим телом. Кингдон был так же дик и неистов, как и в тот первый раз в отеле «Дель Коронадо». Она прижала его голову к своей груди. Испугавшись самой себя, она попыталась вызвать в сознании измученное, неживое лицо отца, но его образ смутно витал где-то вдалеке... Она неосознанно стала отвечать на поцелуи и ласки Кингдона. Он взял ее руку и, прижав к своему грубому шраму на ноге, прошептал:

— Я уже побывал в аду. Любимая, любимая, способна ли ты понять, как много ты для меня значишь?

— Кингдон... Я люблю тебя... Я буду всегда любить тебя... Скорее, скорее!..

7

Перед рассветом небо над стеклянной крышей внутреннего дворика затянуло перистыми серебристыми облаками. Тесса, надев клетчатую юбку и сатиновую блузку, спустилась вниз, чтобы приготовить матери кофе. Вдруг в дверь позвонили. Она пошла открывать, думая, что пришел очередной врач, медсестра или привезли какую-нибудь медицинскую аппаратуру для отца. У входа стоял Три-Вэ в вечернем костюме, сжимая в руках свою поношенную шляпу. Он так и не переодевался со вчерашнего вечера. Увидев Тессу, он встревожился.

— Почему ты не спишь? — спросил он. — Где Кингдон?

Она недоуменно посмотрела на него. Ей казалось, что в Лос-Анджелесе случилось землетрясение, что невиданная сила перевернула дома и магазины, взломала мостовые, а он ничего не заметил...

— У отца сердечный приступ, — сказал она.

Шаги Три-Вэ эхом отдавались во внутреннем дворике. Он опустился в кресло. Наступило молчание. Слышно было только, как плещется в фонтане вода. Наконец он спросил:

— Приступ серьезный?

Тесса верила в то, что Бад выживет, но повторять это постоянно казалось ей не совсем честным. Поэтому она сказала:

— Врачи не питают больших надежд. — Голос у нее задрожал. — Дядя, он очень страдает, но выкарабкается!

Три-Вэ посмотрел на ведущую наверх лестницу.

— Несгибаемый! Я всегда так о нем думал. Ничто его не берет! — Он взглянул на Тессу. Его карие глаза лучились странным светом. Он торопливо продолжал: — Всю жизнь он был таким. Мой старший брат! Удачливый старший брат! Все мои достижения не могли сравниться с его успехами! Он был для меня образцом. У тебя нет этого стремления победить во что бы то ни стало, Тесса, поэтому не знаю, сможешь ли ты понять меня. К самому Баду это не имеет отношения. Просто я хочу объяснить, какие чувства я испытываю к нему. В молодости он всем нравился. А я говорил себе: «Ничего удивительного, что он популярен в такой далекой от цивилизации пустыне, как Лос-Анджелес». Я грезил о победах над своими школьными врагами, а на деле их всегда побеждал Бад, защищая меня. В школе все ему давалось легко. И тогда я решил, что учеба в Гарварде докажет превосходство моего интеллекта. — Три-Вэ вздохнул. — Я всегда противопоставлял себя ему. Даже тогда, когда мы годами не виделись и не общались. Он не выходил у меня из головы. Каждый раз, потерпев в чем-нибудь неудачу, я говорил себе: «Слава Богу, что этого не видит Бад!» — Он покачал головой. — Вся моя жизнь прошла под знаком безуспешной борьбы с удачливым Бадом. Как же это я не догадался, что он умирает?..

— Он жив, — быстро ответила Тесса. — Дядя, мама рассказала нам о том вечере...

При этих словах Три-Вэ будто опомнился.

— Поэтому я и пришел. Кингдон здесь?

— Он наверху. Спит.

— Слава Богу! Я все ждал его, ждал. А потом стал волноваться. Он водит автомобиль так же лихо, как и самолет. А ночь была туманная. Он много пьет. И после всего, что наговорила Юта...

— С ним все в порядке, — перебила его Тесса. — Он останется в Гринвуде.

— Останется жить здесь?

— Пока папе не станет лучше. — После паузы она прибавила: — А потом мы переедем вдвоем куда-нибудь.

Три-Вэ пораженно уставился на нее. Его брови, ставшие с возрастом более густыми, оставались черными. Контраст между темными кустистыми бровями и подстриженной седой бородой придавал Три-Вэ вид библейского пророка. Тесса присела рядом с ним на оттоманку, оправив юбку.

Наконец Три-Вэ спросил:

— Амелия рассказала тебе, что перед тем, как ты родилась, я... был с ней?

— Один раз, — уточнила Тесса.

— Ровно за девять месяцев, дорогая.

— Я знаю.

— А Кингдон знает об этом?

— Да.

— Ему и так нелегко было решиться жениться на двоюродной сестре, а тут еще это... — У Три-Вэ словно комок в горле застрял. — Не знаю даже, что сказать, что предпринять. Почему за мои грехи Господь наказывает вас с Кингдоном?!

— Дядя, все в порядке. Он любит меня, несмотря ни на что.

Она покраснела, и тут Три-Вэ понял: сказав, что Кингдон спит наверху, она имела в виду... в ее постели. Он тоже смутился.

— Нет ничего страшного в том, что мы женаты, — сказала она. — Ведь мы друг другу всего лишь двоюродные брат и сестра.

— И Кингдон верит в это?

Тесса снова разгладила юбку.

— Твердой уверенности у него нет, — несчастным голосом произнесла она.

— В конце концов он поверит словам Юты, и это убьет его!

Говоря это, Три-Вэ инстинктивно сжимал и разжимал кулаки, болезненно морщась при воспоминании о том, с каким унылым видом Кингдон уговаривал мать не препятствовать их браку, обещая добиться церковного благословения. То, что он вновь женился, больше не удивляло Три-Вэ. Сравнение истеричной и честолюбивой Лайи со спокойной и даже безмятежной Тессой было не в пользу первой. Три-Вэ понимал выбор сына. Но в то же время, будучи твердо уверенным в том, что Тесса его дочь, был потрясен и напуган.

Не зная, как поведет себя Кингдон после откровений Юты, он отправился в туманную ночь на поиски сына. Тот же самый страх заставил его попытаться уговорить молодых людей расторгнуть брак. Три-Вэ знал, что, женись Кингдон на Тессе, он не будет знать покоя. Он сидел сейчас во внутреннем дворике, терзаемый и пришибленный тяжестью своей отцовской вины, и убеждал себя, что он сможет уберечь сына от верной гибели.

«Им нельзя быть вместе», — решил он.

Язвительный сарказм Кингдона всегда был барьером, за который Три-Вэ никак не удавалось проникнуть. Но лицо Тессы было совершенно открытым, незащищенным. «Она очень добрая, — сказал он себе. — Я смогу ее убедить».

Тесса подняла на него глаза.

— Дядя! — Она выкрикнула это слово таким голосом, словно намеренно хотела ранить его.

— Ты должна попытаться понять Юту. — И хотя Три-Вэ назвал Юту Исчадием ада, по здравому размышлению он взвалил основную часть вины на себя. — Для Юты существует только Господь с карающей дланью, которой он сметает грешников с лица земли. Она убеждена, что Кингдон зачат во грехе, и всегда считала своим долгом спасти его от вечных мук ада. Она верит, что сам Бог поставил ее на страже его бессмертной души. На самом деле Кингдон не нуждается в ней. Возможно, он самый религиозный из всех людей, которых я когда-либо знал. Чем дальше он удаляется от церкви, тем сильнее узы, которые связывают его с ней. Звучит противоречиво?

— Нет, мне это всегда было понятно.

— Значит, ты знаешь, что произошло с ним вчера вечером, когда он узнал правду?

— Не правду, а ложь, — поправила Тесса. Она сказала это тихо, но твердо.

Впервые Три-Вэ подметил в ней характерную черточку всех Ван Влитов — упрямство. Но даже теперь он еще не подозревал о том, что с Тессой все окажется сложнее, чем было бы с Кингдоном. Пока что он проникся к ней лишь печальным сочувствием. «Бедняжка, — думал он. — У нее не хватает мужества посмотреть в лицо правде».

Некоторое время он сидел молча, но затем чувство вины и любовь к Кингдону вновь заставили его заговорить:

— Дело не в том, правда это или ложь, дорогая. Я просто пытаюсь объяснить тебе, почему Кингдон примет все за правду.

— Тайну моего рождения невозможно доказать.

— Лично я, если бы Юта тогда сдержалась, продолжал бы делать вид, что Бад твой отец, — сказал Три-Вэ печально и смущенно.

— А он и есть мой отец, — устало проговорила Тесса. Она бросила взгляд на второй этаж, словно могла сейчас видеть Бада. — Так ужасно! Все эти годы он хранил «это» глубоко в своей душе и ни разу не вспомнил об этом периоде жизни. И все из любви ко мне. — Она всхлипнула, но подавила рыдания. — Сейчас ему дают кислород. Он меня даже не узнал.

Она опять заплакала, уже не скрывая слез.

При виде рыдающей Тессы Три-Вэ захотелось перестать ее уговаривать, так как это, как ему казалось, действовало на Тессу, словно удары тяжелого молотка. Он всегда старался уходить от стычки лоб в лоб, терпеть не мог любого противостояния. «Я всегда избегал говорить неприятные вещи в лицо, — упрекал он себя. — Предпочитал плыть по течению, трусливо прикрываясь молчанием».

— Поверь мне, я вовсе не хочу вмешиваться в твои отношения с Бадом...

— С моим отцом, — поправила она.

— Кингдон в это не верит, — мягко сказал Три-Вэ. — Тесса, вам нельзя быть вместе.

— Он очень переживает, — согласилась она. Из-за плача она говорила с придыханием. — Его гложут сомнения.

— Вот видишь...

— Но он сказал маме, что не бросит меня. А меня просил не отталкивать его. Впрочем, я и не смогла бы этого сделать. Дядя, нам нельзя разлучаться.

— Я испытываю страшное чувство вины за все, что вам приходится терпеть, — сказал Три-Вэ, всем телом подаваясь к Тессе. — Но, возможно, именно поэтому я и не могу отступить.

На этот раз, подняв глаза вверх, она посмотрела на левую половину дома, и Три-Вэ понял, что она смотрит на дверь, за которой спит Кингдон.

— Нет смысла продолжать этот разговор.

— Тесса...

— Он любит меня, хочет, чтобы я была рядом, и до тех пор, пока он этого хочет, я не смогу его оставить.

— А как же его сомнения?

— Они будут мучить его и без меня, вы же знаете, — сказала она, даже не пытаясь остановить слезы.

Заглянув в ее голубые мокрые глаза, Три-Вэ вдруг подумал о том, что слезы — неотъемлемая часть ее натуры. «Она так же упряма, как отец и Бад...» — удивленно подумал он.

Наконец Тесса вытерла слезы рукой.

— У вас есть платок? — спросила она.

Он порылся у себя в кармане и протянул ей носовой платок. Она высморкалась, Три-Вэ подивился собственной жестокости: как он мог спорить с ней сегодня, в такую тяжелую для нее минуту?..

— Сейчас не время, — произнес он. — Я не хотел обострять отношения. Я просто боюсь. Я в отчаянии. И хочу, чтобы все устроилось. Ты, наверно, ненавидишь меня.

Она отрицательно покачала головой.

— Дядя, вы так упиваетесь своей виной, как будто она больше, чем у других. Все мы виноваты. Почему вы во всем вините себя?

— Потому что я виноват больше.

— Нет. Вы любили маму, только и всего.

Эта истина, высказанная доброй девушкой, пристыдила его больше, чем любое обвинение, которое она могла бы бросить ему в лицо. Он вздохнул.

— Поговорим позже. — Он поднялся с кресла. — Твоей маме вряд ли захочется видеть меня сейчас. И Кингдону тоже. Я бы хотел знать, как пойдут дела у... твоего отца.

— Я буду звонить вам через каждые несколько часов, — пообещала она.

Тесса вышла вместе с ним в прихожую. Снаружи туман еще не рассеялся, рассветало медленно. Три-Вэ поежился. Он взглянул на ярко освещенные окна второго этажа. Туман плыл над балконами, лип к стеклам. Три-Вэ бил озноб. Втянув голову в плечи, он спустился вниз по широким ступеням.

«Бад... Кингдон...»

Он не мог бы в ту минуту сказать, за кого из них больше волнуется.

Сев в машину, он оглянулся. Тесса стояла в открытых дверях, скрестив руки на груди. Над ее головой сиял нимб света, она стояла, окутанная дымкой, и походила на ангела-хранителя, который оберегает Паловерде от зла. То есть от смерти и от него, Три-Вэ...

8

Бад лежал под кислородной палаткой. Боль пригвоздила его к постели. На него давил кошмар, от которого он безуспешно пытался избавиться. За слюдяным окошком звучал чей-то визгливый голос. Голос был приглушенным, и Бад не мог различить слов, но он знал, что это злые слова. Однажды в окошке появилась Амелия, которая попыталась защитить его от этого визга. А в другой раз с той же целью заглянула мама...

Но теперь их не было, и он снова слышал тот визгливый голос. Что он хочет ему сказать? Он чувствовал, что слова пропитаны ядом. Не нужно прислушиваться... Но это вызов ему, а когда он уклонялся от вызова? Надо разбить окошко и разобрать смысл слов. Даже если это убьет его.

Собравшись с силами, он поднял правую руку. Передохнув, ударил ею по окошку. Рука наткнулась на что-то теплое и мягкое, как нефтяная пленка. Тени исказились и надвинулись на него. Одна из стен его тюремной камеры приподнялась.

— Мистер Ван Влит, — сказал какой-то мужчина в очках. — Меня зовут доктор Левин. Меня пригласил доктор Уоллвью. Прошу вас, не волнуйтесь. Это всего лишь кислородная палатка. Мы поставили ее для того, чтобы вам стало лучше.

— Не слышу... — Силы, которые пришлось затратить Баду на то, чтобы произнести эти слова, вконец истощили его.

— Не разговаривайте. У вас в голове туман. Пусть он вас не беспокоит. Помутнение сознания вызвано успокоительными средствами. Вам нужен покой.

— Сердце?

— Да, — ответил врач. — Не разговаривайте. Кивните, если вам стало лучше.

Бад кивнул.

Лицо врача сменил овал другого лица, выражавшего большую тревогу. Он уже видел эту женщину раньше. Это не мама. Мама давно умерла. Это Тесса. Три слова, произнесенные им только что, измотали его, но он снова открыл рот, чтобы попросить дочь посидеть рядом.

— Мистер Ван Влит, — снова заговорил врач. — Прошу вас, попробуйте расслабиться. Вам необходим полный покой.

Бад посмотрел на Тессу. Его губы перестали шевелиться.

— Хочешь, я посижу? — спросила она.

Он кивнул.

— Хорошо, — сказала она твердо своим тихим низким голосом. Этот голос успокоил его. «Она не позволит докторам прогнать себя, — подумал он. — Моя Тесса им не позволит».

Он приказал себе не беспокоиться из-за тумана в голове, который был следствием действия лекарств. Судя по всему, у него был сердечный приступ. Но он остался жив и, похоже, не умрет. Слава Богу!

«Расслабься», — приказал он себе.

Лицо Тессы плыло у него перед глазами. Желая ободрить его, она нежно прикоснулась пальцем к слюдяному окошку.

Бад закрыл глаза. Злой голос куда-то исчез. «Это была галлюцинация, вызванная наркотиками, — решил он. — Все в порядке. Моя дочь рядом».

Он заснул.

Глава двадцать четвертая

1

В Гринвуде все говорили приглушенными голосами, везде постелили ковровые дорожки, чтобы ходить бесшумно, баллоны с кислородом вносили в дом осторожно. Было запрещено подъезжать на машине, как раньше, к самому входу в дом.

На имя Бада поступали сотни ободряющих телеграмм, в том числе от президента Хардинга и его жены, от министра, с которым Бад вел переговоры о нефти, от миссис Вильсон, от одиннадцати сенаторов. Сенатор Хайрам Джонсон прислал от себя лично ящик апельсинов. Джон Д.Рокфеллер, несмотря на то, что был ярым конкурентом Бада и славился своей скупостью, прислал пресс-папье из серебра в виде нефтяной вышки. Мистер и миссис Херст приходили к Амелии на чай. Заглядывал и Генри Хантингтон с супругой, на которой он женился после смерти ее первого мужа — своего дяди Коллиса П. Хантингтона. Друзья присылали в Гринвуд корзины с цветами и книги. Открытки приходили от тех жителей Лос-Анджелеса, чья жизнь хоть как-то была связана с жизнью Бада. А таких было множество. Сотрудники «Паловерде ойл» присылали подарки, а буровая бригада, работавшая на Сигнал-хилл, подарила Баду новую шахтерскую каску. Слуги Гринвуда в складчину купили Баду мягкое кресло, чтобы сидеть на веранде. Родня со стороны Гарсия пекла ему пирожки и торты с хурмой, а кузены Ван Влиты прислали коллекцию рисунков старинных католических миссий в Калифорнии. Эта графика как раз вошла в моду. Старухи, которых в семье все еще называли «мамиными людьми», присылали Баду домашнее желе из кактусов.

На Рождество Гринвуд захлестнула новая волна подарков. К тому времени Бад уже полусидел на постели, откинувшись на подушки. Амелия и Тесса по очереди вскрывали для него посылки. Несмотря на протесты врачей, Бад лично писал благодарственные письма отправителю каждого подарка. Поэтому доктор Левин считал его трудным больным.

Сердечный приступ Бада так напугал Амелию, что она не рисковала возвращаться к разговору о браке Кингдона и Тессы. Втроем они решили пока об этом помалкивать. Молчала и прислуга Гринвуда. Медсестры, дежурившие у постели Бада, видели в Кингдоне любящего племянника. Врачи и сестры ожидали каждого прихода знаменитой кинозвезды, героического летчика-аса. Но он появлялся в Гринвуде все реже и реже.

2

Кингдон сильно запил.

Он закончил один фильм, начал сниматься в другом. Объектив кинокамеры досаждал ему, как никогда раньше, поэтому во внутреннем кармане летной куртки он теперь всегда держал флягу. Каждый вечер он проводил несколько минут в комнате Бада. Глядя на то, с какой искренней привязанностью относятся друг к другу дядя и тетя, он перестал верить поговорке, согласно которой брак убивает любовь.

«У нас будет хуже, — думал он в отчаянии. — Время ничего не изменит». Через несколько минут он вставал, извинялся, спускался вниз в буфетную и прикладывался к бутылке с крепким ликером.

Он пил также всякий раз, когда думал о возвращении в лоно церкви, о том, чтобы попросить у римского папы разрешения на брак с двоюродной сестрой. С двоюродной ли?.. Этот вопрос терзал Кингдона. Впрочем, выбора не было. Он просто был не в состоянии оставить Тессу. Душа его металась между строгой Ютой и неумолимым Господом, и он чувствовал себя последним грешником.

Выпивка почти не спасала. Полеты в лучшем случае лишь немного снимали внутреннее напряжение. И только в объятиях Тессы он забывался.

Однажды во вторник в начале января, когда стояла слишком пасмурная погода для съемок, Кингдон и Тесса ушли в дальний уголок сада. Он нес в руке серебряный шейкер для коктейлей, а она — блокнот с авторучкой. Он налил себе полный стакан и поставил шейкер на мраморный пьедестал одной из статуй. Она опустилась прямо на траву и, задумавшись, написала в блокнот несколько строчек, которые предполагала позже внести в рукопись романа.

— После того, что случилось с дядей, ты совсем забросила свой роман. Сегодня впервые написала что-то, — сказал Кингдон.

— В самом деле? Я как-то не думала об этом. Впрочем, ты прав. А папа лучше выглядит, правда?

— Он как новенький, — ответил Кингдон. Он сел рядом с ней, вытянув перед собой левую больную ногу. — Ты говорила, что сегодня опять заглядывал мой старик?

— В половине четвертого.

— Почему ты замолчала? — спросил он. — Скажешь, что мне нужно с ним повидаться?

— Он терзается.

— Интересно почему? — сказал Кингдон, выпил коктейль и потянулся к шейкеру.

— Он любит тебя.

— И теперь я должен прощать его за то, что он меня любит?

— К чему избегать его?

— Он что, снова советовал тебе прогнать меня?

— Мм... Не совсем.

— Тесса, не лги.

— Да, он заговаривает на эту тему, но я его не слушаю. Кингдон, на него жалко смотреть.

— Сделай мне большое одолжение. Передай ему, чтобы он перестал мне посылать чеки за нефть. Для оплаты проживания в моем доме это слишком много, а для индульгенции слишком мало.

— Ты же его компаньон!

— А если он спросит, что ему делать с этими деньгами, передай, что он может засунуть их себе в задницу!

— Кингдон, прекрати, — воскликнула Тесса. Собственный крик смутил ее, и она тихо сказала: — Прости.

Кингдон обнял ее за плечи.

— Нет, ты прости. Это медовый месяц виноват. Знаешь, кстати, о чем я подумал?

— Нет.

— Мы оба постоянно «об этом» думаем.

— О нашем медовом месяце?

— Раньше мы не были столь активными.

Она положила голову ему на колени. Кингдон был прав. Страсть просто поглотила их. Она постоянно думала об «этом», готовая отдаться ему каждую минуту. Порой они даже не доходили до постели. Занимались любовью в ванне, на диване в ее кабинете среди разбросанных глав романа, в оранжерее среди розовых и красных азалий. Поначалу она не могла добиться удовлетворения, но постепенно училась этому, и когда наступала кульминация, в этом было что-то мистическое. Но со времени их брачной ночи оргазм длился, казалось, без перерыва.

— Я... я уже научилась.

— Я тоже. Тело само управляет нами. Это как розовый куст, который обрезают так, чтобы расцвела одна большая роза.

— Плохое сравнение. Я по-прежнему очень люблю тебя.

— А я тебя. Раньше я даже испытывал греховное чувство...

— Не надо.

— Дай мне договорить. Я хочу, желаю тебя так часто, потому что ты мой запретный плод.

— О Кингдон!..

— Не смотри на меня так печально, любимая. В этом есть и хорошая сторона. Со мной тебе нечего опасаться измены. Меня никогда не потянет к другой женщине. Зачем? Зачем грешить украдкой, когда можно заниматься этим под крышей собственного дома?

— Не надо...

— Надо, черт возьми! Надо! — Он запустил стаканом в статую. Тесса вздрогнула, когда он разбился. — Почему? Спроси у моего папаши! Ты единственное, что у меня было хорошего в жизни, а он замарал и это единственное!

— Никто нас ничем не замарал.

— Я думаю иначе, — сказал Кингдон. — Я думаю иначе, любимая.

3

Сидя в своей комнате у открытого окна, Амелия услышала звук разбитого стекла. Она подошла к окну и выглянула в сад. Кингдон сидел рядом с Тессой, уткнувшись лицом в ее плечо. В этой позе разделенной печали было что-то очень интимное. Амелия тут же отвернулась и посмотрела на свинцовое от туч небо. На коленях у нее лежала раскрытая книга. Она снова принялась читать, но сосредоточиться уже не могла и опять посмотрела на предгрозовое небо.

Она сидела, как всегда, прямо, не прислоняясь к спинке стула, но глаз заметил бы, что она слегка сутулится, словно под тяжестью непосильного груза.

— Он пьет, — прошептала она. — Он все время пьет.

Порой, заглядывая во внутренний дворик вечером, она видела Кингдона, который, сгорбившись, сидел за подносом с коктейлями. Позже Тесса помогала ему подняться в спальню.

— Это я во всем виновата, — снова прошептала Амелия.

Балу перестали давать кислород, и она немного успокоилась. Амелия чувствовала, что внутренний кодекс чести обязывает ее поговорить с племянником и с Тессой. Но дочь снова заверила ее, что не сомневается в отцовстве Бада. Кингдон же нацепил на свое смуглое, как у всех Гарсия, лицо маску циничной улыбчивости. Поэтому Амелия была потрясена и испугана, когда вдруг он заплакал. «Мужчины не плачут», — повторяла она про себя до тех пор, пока не вспомнила, что много лет назад держала его на руках еще грудным младенцем. Вспомнив об этом, она обняла его. Кингдон был стройнее, тоньше Бада и казался более беззащитным. Он осторожно высвободился из ее объятий.

— Вы мне нравитесь, тетя Амелия, — произнес Кингдон. — А вашу дочь я люблю. Нас нельзя разлучить, разъединить. Она говорит, что наш союз священен. И давайте оставим все так, как есть.

Его сарказм и слезы так подействовали на Амелию, что она не решилась снова ему возражать.

Одну из гостевых комнат в доме приспособили под кабинет Бада, поэтому из дальнего конца коридора доносился равномерный гул мужских голосов. Амелия чувствовала себя бесконечно одинокой. Она была сейчас так же несчастна, как много лет назад, тем летом, когда покончил с собой ее отец. Но тогда она была еще ребенком, ничем не могла помочь отцу и только смотрела, как он мучается и в конце концов уходит из жизни...

Она вновь выглянула в сад. Кингдон и Тесса, взявшись за руки, медленно шли к бассейну. Они уже не казались несчастными, но душа Амелии все равно была переполнена предчувствием большой беды.

«Я должна что-то предпринять, — думала она. — Но что?»

Она была все еще погружена в свои мысли, когда вдруг услышала на лестнице звук шагов Тессы. Амелия открыла дверь.

— Тесса, милая, у тебя сейчас найдется для меня минутка?

Когда дочь вошла в комнату, Амелия обратила внимание на то, что ее голубые глаза лучились каким-то внутренним светом, а лицо выражало задумчивую мечтательность. Она не знала, с чего начать.

Наконец спросила:

— Как ты думаешь, будет дождь?

— Небо затянуло тучами, — ответила Тесса.

Амелия опустилась на стул и стиснула колени.

— Мне кажется, я плохо знаю Кингдона, — сказала она. — Но он воспитанный молодой человек, и его воспитанность проявляется небрежно, как и должно быть. Он также сложный человек, Тесса. Скажи, он всегда так много пил?

Счастье в глазах дочери померкло.

— Мне кажется, в то время, когда я с ним познакомилась, он вообще не пил. Но с тех пор, как он пришел в кино... Мистер Римини говорил мне, что, став артистом, он начал пить. Я знаю об этом. Но в моем присутствии ему хватало одного коктейля или стакана вина.

— Значит, его теперешнее состояние... необычно?

— Я так волнуюсь, мама, — несчастным голосом произнесла Тесса. — Но не знаю, как на него повлиять. Читать нотации? Бесполезно. Запирать бар на ключ? Тоже не выход. В любом случае это не остановит его. Я все надеюсь, что он сам справится...

— Сам справится? Ты надеешься? Тесса, ты же прекрасно знаешь, отчего он пьет.

— После ранения ему очень хотелось вновь подняться в воздух. Но он боялся даже подойти к самолету. И что же? Поборол страх, справился с ним.

— Но это не одно и то же.

— Ему казалось, что на земле он как в ловушке.

— Тесса, настоящее положение дел куда сложнее! Он получил религиозное воспитание...

— Не надо, мама! — упрямо прошептала Тесса. — Не надо, это все равно бесполезно. Не трать попусту время. Мы с Кингдоном через такое прошли... Разлука между нами немыслима.

Сказав это, Тесса сильно побледнела.

— Прости, милая, если я тебя обидела. Я не хотела. Не понимаю, почему за грехи родителей должны расплачиваться дети. Но когда это происходит, родители всегда показывают себя не с лучшей стороны.

— Он и вправду хочет вернуться в лоно церкви. Получение согласия папы на брак много значит для него.

Амелия выглянула в сад и потом вновь обернулась к дочери.

— Где он сейчас?

— В гараже, возится с машиной. Он едет на «Зефир-Филд».

На лице Амелии отразилась тревога.

— Надеюсь, он не собирается подниматься в воздух в такую погоду?

— Нет. Просто хочет повидаться с Тексом. Когда он узнает о предстоящем визите дяди, то всякий раз под каким-нибудь предлогом уходит из дома. Дядя ни в чем не виноват, и это Кингдону известно, но в глубине души он продолжает считать его виновником и поэтому заставляет себя быть злым.

— Да, по-настоящему злому человеку легче было бы все перенести, — сказала Амелия. — Но, увы, в нашей драме нет злых персонажей.

— Мама, я хотела тебя спросить... Это важно не для меня, а для Кингдона... Можно ли каким-нибудь образом точно установить отцовство? Ты слышала что-либо об этом?

— Нет, — проговорила Амелия дрожащим голосом. — И потом... может быть, тебе не стоит так интересоваться этим... потому что правда может оказаться слишком тяжелой...

— Неужели и ты в это веришь?! — прошептала Тесса потрясенно. — Почему из-за какого-то мгновения все подняли такой шум?! Почему для всех это так важно?

— Потому что это на самом деле важно, — ответила Амелия.

Ее охватил страх, подобный тому, который охватывает человека во сне, когда кажется, что его душат. Она всем сердцем любила дочь. Еще до ее рождения готова была принести ради нее любую жертву. Она чувствовала, что готова на это и сейчас. Но на этот раз от нее никто не требовал жертв. Ей оставалось только смотреть в несчастные голубые глаза дочери — голубые глаза Бада — и не находить себе места от тревоги.

Тесса обняла мать.

Когда она ушла, Амелия попыталась забыть о страхе, вернувшись к чтению. Может, и в самом деле есть способ проверить?.. А вдруг это все изменит к лучшему?

4

За полчаса до этого в Орлином Гнезде Юта раскладывала на столе фишки для игры в маджонг. Шофер уехал за гостями — тремя женщинами, с которыми Юта познакомилась в церкви святой Екатерины.

Дверь из кабинета открылась, и на пороге появился Три-Вэ.

— Я иду к Баду, — сказал он жене. Его спокойный голос не мог не напомнить ей о том, что сама она часто вульгарно кричит.

— Ты уже неделю не появлялся на Сигнал-хилл. Думаешь, скважины сами по себе появляются? — сказала она, стараясь не повышать голоса.

— Бригадир знает свое дело.

— Три-Вэ, ты мечтатель! Тебя только и хватает, что на начало, а потом ты теряешь к делу интерес. Опять у тебя все уплывет между пальцев!

— Ты знала, Юта, выходя за меня замуж, что я не бизнесмен.

— Опять все спустишь. Уже ученые! — Юта опять вышла из себя. — Ты проворонишь свои деньги, пируя за столом у своих родственничков!

Он промолчал.

Лицо Юты сморщилось, и она стала похожа на большого толстого младенца, который вот-вот разревется.

— Они ненавидят меня, — всхлипывала она. — И ты тоже.

— Ты ошибаешься, — сказал он. — Я приду поздно.

Она вышла с ним в прихожую и подала ему котелок, ее подарок.

Три-Вэ взял свою старую помятую шляпу.

— Похоже, будет дождь, — объяснил он, — а котелок совсем новый.

— По крайней мере позволь мне съездить на участок и убедиться, что тебя не обворовывают. — Бухгалтерии Юта научилась в бытность свою хозяйкой меблированных комнат.

— У тебя же гости!

— Я попрошу шофера отвезти меня после ухода гостей.

— В этом нет необходимости!

— Ты ненавидишь меня за то, что я сказала Чарли Кингдону правду!

Три-Вэ вышел и закрыл за собой дверь.

Юта без сил опустилась в ближайшее кресло. Резной дуб затрещал под ее весом. Она вертела в руках новый котелок и вздыхала. Ей было стыдно и грустно за то, что она вышла из себя в тот вечер, но Юта ни разу не пожалела о том, что сказала правду. Она была абсолютно уверена, что именно Три-Вэ подарил Амелии и Баду то, чего они сами никогда не смогли бы иметь — ребенка.

В чем ее вина? Чарли Кингдон рано или поздно все равно узнал бы об этом...

Она положила котелок на колени и скрестила на груди свои толстые руки.

Почему она так жестоко наказана за то, что тогда не сдержалась? Чарли Кингдон же не бросил Тессу. Напротив, он перестал разговаривать с родителями и переселился жить «к ним». В этом-то Три-Вэ и винил ее. Поэтому избегал.

Он неизменно отвергал все предложения Юты помочь ему вести дела. Старая песня! Доказав, что на Сигнал-хилл есть нефть, он потерял к этому всякий интерес. Хозяин из него никудышный. Он почти не появлялся на участке. Юта была уверена, что его обкрадывают. Она любила мужа. Гордилась тем, что он джентльмен. Но больше всего ей хотелось, чтобы из многолетнего спора между братьями именно ее муж вышел победителем.

Она тяжело поднялась с кресла. Котелок скатился с ее колен и упал на паркет. Она не нагнулась за ним, решив, что слуги поднимут. В доме было четыре человека прислуги, но он почему-то всегда казался Юте пустым. Она вошла в кабинет и закрыла за собой дверь.

«Вся моя вина в том, что я выкрикнула это, а не сказала спокойно, как подобает леди, — подумала она. — За что они меня ненавидят? Почему Три-Вэ не разрешил мне даже съездить на его участок? Почему я всегда одна?»

Набор для маджонга, как сказал ей продавец, был вещью антикварной и очень ценной. В комнате было сумрачно, как всегда перед дождем. Юта с трудом различала рисунки на фишках из слоновой кости. Взяв одну фишку, она поднесла ее близко к глазам, будто надеялась на то, что изящный восточный узор сможет ответить на ее вопросы.

5

Огромные тучи приблизили сумерки, и ночью начался дождь, исхлеставший холмы и поля, барабанивший по крышам, напитавший влагой выжженные солнцем заросли чапараля. Редкие цветы, ранние тюльпаны и бледно-желтые нарциссы, не привычные к такой погоде, прибило к земле. Это был первый зимний ливень. Глинистая окаменевшая почва не пропускала влагу. За какой-нибудь час все окрестности были затоплены, а улицы, вдоль которых тянулись русла пересохших ручьев, превратились в бурные реки.

Кингдон не обращал ни малейшего внимания на непогоду. Зная о том, что в тот день в Гринвуд пожалует Три-Вэ, Кингдон уехал в «Вернон кантри-клаб». Это было злачное место, где у бутлегеров можно было достать выпивку. Здесь собиралась киношная публика.

С полдюжины пилотов-каскадеров, среди них и Текс, сидели за столиком в углу и говорили об авиации. Кингдон угощал.

Около одиннадцати он неуверенно поднялся.

— Хочешь, я отвезу тебя домой? — предложил Текс.

— Почему?

— Потому что ты не в порядке, — ответил Текс.

— Сам доберусь, — сказал Кингдон.

Он был пьян, но садиться за руль в таком состоянии ему было не впервой.

Он включил «дворники», которые заелозили из стороны в сторону по лобовому стеклу. Включенные фары освещали темную затопленную местность. Кингдону казалось, что он попал на другую планету. Дождь барабанил по крыше его «ланчии».

Он был уже на территории нового городского квартала неподалеку от Вестерн-авеню, когда его машину вдруг занесло. Организм, хоть и под воздействием алкоголя, все же был натренирован за годы полетов и не подвел его. Он машинально повернул руль в сторону заноса и отпустил педаль тормоза. Но колеса продолжали буксовать, и он вдруг почувствовал, как руль в его руках начинает проворачиваться.

Ему навстречу неслось дерево. Толстый ствол неумолимо надвигался. Он инстинктивно закрыл лицо руками, защищая глаза. Удар, и он услышал, как что-то треснуло в запястье его левой руки. В лицо брызнули осколки лобового стекла.

А потом все словно остановилось. И дождь уже не лил, а медленно падал вниз. Можно было даже различить отдельные капли. В этом гипнотическом состоянии его мозг освободился от оков, душа воспарила.

«Как легко было бы сейчас умереть».

Он часто подумывал о самоубийстве, и уже не впервые у него в воздухе дрожала рука на руле высоты. Когда он штопором несся к земле в небе над Фэр-ан-Тарденуа в горящем «ньюпоре», он отчаянно выкрикивал слова молитвы... Но сейчас его останавливал отнюдь не страх перед физической болью. Не страх перед смертью. Просто для него акт самоубийства был бы не только грехом, но и проявлением трусости.

А если он погибнет в результате несчастного случая?

«Всего-то и нужно... обычный несчастный случай, — подумал он. — Несчастный случай, авария — и конец многолетней борьбе с самим собой, конец несчастьям, которые я причиняю людям, печали, омрачившей лицо Тессы, причина которой — во мне... Несчастный случай — это не трусость».

Постепенно он пришел в себя. Левую руку саднило, правый глаз дергался. Кто-то открыл дверцу машины. Человек с накинутым на голову капюшоном плаща уставился на Кингдона.

— Слава Богу, вы живы! Вот это удар! Ваша машина неслась так стремительно, что я заподозрил худшее... Ба, да ведь вы никак капитан Вэнс, верно?

Этот человек настоял на том, чтобы доставить Кингдона домой. Тесса послала за доктором Уоллвью, который обработал изрезанное осколками стекла лицо Кингдона и распорядился приложить к глазу сырой бифштекс. Он забинтовал его левую руку, наложил шину и сказал:

— Смещения нет. Закрытый перелом.

Кингдон спал до позднего утра. Когда он проснулся, Тесса в своем кабинете говорила по телефону. Кингдон, застонав, поднялся с постели. Из-за забинтованной руки он не мог принять душ. Подойдя к зеркалу, он принялся изучать свое отражение. Белые бинты на лбу и на глазу, который выпирал из-под них, точно опухоль. Лицо бледно-желтое, как канцелярский клей. Рука сильно дрожала, так что нечего было и думать о том, чтобы побриться. «Красавчик!»

Почистив зубы, он вернулся в спальню. Тесса стояла у окна, за которым все еще накрапывал дождь.

— Ничего, со мной и не такое бывало, — сказал он, вновь забираясь в постель.

Тесса повернулась, и он увидел, что она очень бледна.

— Это был не несчастный случай! — произнесла она дрожащим голосом.

— А, ну конечно! Знаменитая кинозвезда, героический летчик нарочно разбивается на своей сделанной на заказ машине во время ливня! Ты же видела, в каком состоянии я был вчера. Пьян в стельку!

— Почему?

— Что «почему»?

— Почему ты так много пьешь?

— Потому что у нас «сухой» закон, почему же еще?

— Если... Если наш брак причиняет тебе такую боль, я... Они правы. — Ее голос обрел твердость. — Кингдон, нам не надо было жениться.

Он прищурившись смотрел на нее здоровым глазом.

— Любимая, у меня похмелье. Я сейчас не в той форме, чтобы обсуждать то, что невозможно. Мы с тобой были в разлуке три года. Ничего из этого не вышло. Ты предлагаешь попробовать еще разок? Сколько это будет продолжаться?

— Ты пьешь для того, чтобы заглушить в себе боль.

— Не давай воли своему воображению, Тесса. Твой муж пьяница — вот и все. — Он потер рукой ноющий висок. — Что ты сказала моему боссу?

— Что твою машину занесло на мокрой дороге.

— То есть врать не стала. И что он ответил?

— Сказал, чтобы ты не беспокоился. Крупные планы уже отсняли, а для остальных воздушных трюков они возьмут Текса. — Она помолчала и прибавила: — Он сказал, чтобы я прятала от тебя выпивку.

— Вот видишь? А ты дала волю своему воображению. Зачем объяснять простое сложным? Это ты во всем виновата. Если, начиная с этой минуты, ты перестанешь подпускать меня к выпивке, я не смогу разбиваться на машинах в дождливую погоду.

— Это правда был несчастный случай?

— Да, — честно ответил он. — И еще: я выплатил все свои долги. Так что Римини больше мне не указ!

— Ты перестанешь сниматься? — спросила она.

— Вот закончу этот фильм и все. Мне это уже надоело. Твой муж превратится в бедного, но честного летчика.

Она улыбнулась.

— Так-то лучше, — сказал он. — А теперь слушай. Я врезался в дерево. Только и всего. Не пытайся отыскать в этом какой-то подтекст. Я принимаю тебя такой, какая ты есть. И прошу от тебя того же. Хорошо?

Она посмотрела на него так, будто видела его насквозь. У него появилось ощущение, что она понимает его лучше, чем он сам.

— Да, — тихо произнесла она. — Это был несчастный случай.

Он откинулся на подушки.

— Когда ты в следующий раз увидишь, что я наливаю себе стопку, напомни мне об этом похмелье.

Она поцеловала его в лоб.

— Так лучше?

— Лучше.

Она позвонила, чтобы принесли кофе.

Кингдон знал, что ничто не может поколебать его любовь к ней, но ему вспомнились те несколько мгновений после столкновения с деревом, когда он почувствовал себя свободным. Ему пришло в голову, что умереть — очень просто.

6

Поначалу в Гринвуде, как и в Паловерде до него, не было ограды, которая отделяла бы поместье от поросших чапаралем холмов вверху и от долины внизу. Но с годами Лос-Анджелес сильно разросся к западу, и новые дома уже подступали к поместью. Местную детвору, которая резвилась на еще не проданных незастроенных участках, привлекали таинственные зеленые заросли и высокие деревья вокруг Гринвуда. Юные следопыты были по душе Баду и веселили Амелию, но однажды один из них чуть не захлебнулся в плавательном бассейне. Пришлось хозяевам, хотя и с неохотой, обнести свои владения оградой.

Когда Три-Вэ подъехал к Гринвуду, ворота были заперты. Он вышел из «максвелла», чтобы звонком вызвать старика-привратника из сторожки. Прошло два дня после аварии, в которую угодил Кингдон, но Три-Вэ об этом еще ничего не знал. Он приехал повидать Бада, как они и договорились.

Он уже потянулся было к кнопке электрического звонка, как вдруг увидел, что по дорожке к нему быстро идет Амелия. После ночи фанданго они виделись наедине только однажды, да и то не по ее воле, в то утро, когда на город налетел суховей Санта-Ана, разметавший их в разные стороны на долгие годы... Она махнула ему рукой. Три-Вэ удивился. Неужели она вышла для того, чтобы встретить его? Глядя на Амелию, он чувствовал, что смотрит — словно время остановилось — на соседскую девочку, его подружку, его любимую...

— Амелия! — произнес он, снимая шляпу.

— Мне надо поговорить с тобой, — сказала она, распахивая створку ворот. — Пойдем к дому.

Он вылез из машины, и они пошли рядом по гравийной дорожке. День стоял солнечный. Два садовника срезали цветущие камелии. Амелия молчала, пока они проходили мимо.

Три-Вэ было интересно, что она хочет ему сказать. Он предчувствовал что-то неприятное, но все равно был рад побыть с Амелией немного наедине. Даже не смотреть на нее, а просто вдыхать аромат ее цветочных духов... А если приблизиться еще на несколько дюймов, то можно будет ощутить исходящее от ее тела легкое тепло. Она едва доставала ему до плеча, но ему трудно было привыкнуть к этому, ибо в его душе она занимала так много места...

— Я о Кингдоне, — наконец сказала она.

Чувство страха и вины мгновенно вытеснило все другие эмоции.

— Что-то случилось?

— Два дня назад во время дождя он врезался на своей машине в дерево.

— Почему же мне никто не позвонил?! — хрипло воскликнул Три-Вэ. — Как он?

— Сломана рука, синяк на глазу... Телесные повреждения...

— Телесные повреждения?! — перебил ее Три-Вэ. — Что ты хочешь сказать? Он в беспамятстве?!

— Нет, нет, что ты! Ничего такого... Но ему повезло, что остался жив. Он был пьян, а погода была отвратительная. Он очень много пьет, Три-Вэ. И слишком быстро ездит.

— Кингдон всегда был сорвиголовой.

— Дело даже не в его необузданности и пьянстве. Он так несчастен... — сказала Амелия и после паузы добавила: — Тем летом, когда погиб мой отец, в последние дни перед его самоубийством, меня мучило такое ощущение, будто он заживо распят. Так он был внутренне напряжен... Мышцы и нервы, казалось, натянулись до предела. Его горе я чувствовала почти физически. Он весь был словно оголенный провод...

Страх промелькнул на бородатом лице Три-Вэ.

— Ты хочешь сказать, что Кингдон одержим мыслью о самоубийстве?!

— Я просто хочу сказать, что все «это»... ты понимаешь... слишком тяжким бременем легло на всех нас. Сложившееся положение я могу воспринять, так сказать, абстрактно. Но стоит только подумать, что все это происходит с нами, на самом деле, меня охватывает ужас! И у тебя такое же состояние. Я уж не говорю про Юту. А Бад... он... — Она вздохнула. — Что же до Кингдона, то его страдания вообще недоступны нашему пониманию.

— В юности он жаждал испробовать абсолютно все, словно для того, чтобы потом оставить это у себя за спиной как пройденный этап. Я даже думал, все кончится тем, что он посвятит себя служению Богу. — Три-Вэ посмотрел сверху вниз на шедшую рядом хрупкую женщину. — Ты меня знаешь. Я умею читать в душах людей, но не научился распоряжаться этим умением. Я сразу понял, сколь разрушительны могут быть для него последствия такого поведения, мне хотелось отговорить его, помочь. Но каким образом? Он избегает меня.

— Это я заметила. Мне очень жаль, Три-Вэ. И еще. Тесса... В тот вечер, когда с Бадом случился сердечный приступ, я попыталась убедить ее в том, что их только что заключенный брак должен быть немедленно расторгнут. Она ответила отказом. С тех пор я еще не раз пробовала заговорить с ней об этом, но безуспешно. С ней трудно говорить. Только не подумай, пожалуйста, что она грубит мне. Нет, Тесса по природе не может быть грубой. Просто она непреклонна. Или отмалчивается, или спрашивает: а почему, собственно, они — двоюродные брат и сестра — не могут пожениться?

— Это она так говорит: двоюродные брат и сестра! Она упрямо не желает признать, что Бад не...

— А с чего это ты вдруг так уверен в том, что он не ее настоящий отец?

В том месте дорожка делала поворот, огибая ветвистый виргинский дуб, его густая темно-зеленая листва отбрасывала на землю черную тень. В этом сумраке белело лицо Амелии. Он знал, что ее сознание подчинено законам строгой симметрии. Рассуждения ее так же логичны, как и музыка Моцарта. Поэтому Три-Вэ, сжигаемый чувством вины, решил, что она задала чисто риторический вопрос. На самом деле Амелия, разумеется, так же, как и он, убеждена в том, что зачала Тессу от него.

Впереди виднелась красная черепичная кровля дома. Амелия свернула на узкую тропинку, которая бежала в тени лимонных деревьев. Она молчала до тех пор, пока они не подошли к белой мраморной скамье. Она опустилась на нее, а Три-Вэ остановился перед ней, заложив руки за спину.

— Неужели, кроме родинок, упоминаемых во всех романах, — спросила она, — нет никакого другого способа доказать отцовство?

Будучи уверен в том, что Амелия на самом деле считает Тессу его дочерью, Три-Вэ ответил:

— Ты права. Нам необходимо во что бы то ни стало убедить ее в том, что она не дочь Бада. Тогда она наконец поймет, отчего так мучается Кингдон. — Он поднял с земли белый и гладкий, словно восковой, цветок лимонного дерева и смял его между большим и указательным пальцами. Тонкий цитрусовый аромат стал сильнее. — Год или два назад я прочитал об одной работе из области генетической серологии[38]. Ее автор — доктор Ландштейнер из Вены.

Три-Вэ хранил в голове, причем в определенном порядке, множество подобных, казавшихся бесполезными, сведений.

— Карл Ландштейнер? Это тот человек, что открыл группы крови у человека?

— Значит, ты уже слышала о нем.

— Немного. Его открытие сделало возможным переливание крови раненым во время войны.

— Он сейчас работает в Америке. В Рокфеллеровском институте.

— Три-Вэ, расскажи же, как он научился определять отцовство?

— Попробую объяснить... Существуют четыре группы крови у человека, и Ландштейнер считает, что их формирование подчиняется закону Менделя[39] о распределении в потомстве наследственных факторов. То есть та группа крови, которой нет ни у отца, ни у матери, не может появиться у их ребенка. Таким образом, возможно точно доказать, что тот или иной мужчина не является отцом того или иного ребенка. Установить же отцовство с помощью этого способа нельзя. — Боясь, что его объяснение будет выглядеть недостаточно понятно, Три-Вэ добавил: — Тут слишком много технических деталей. Лучше я напишу об этом, а ты прочтешь.

Пока он говорил, она сосредоточенно смотрела на него, а когда закончил, чуть улыбнулась, и в ее глазах сверкнули умные лукавые искорки.

— Если известны группы крови матери и ребенка, можно точно установить, какая должна быть группа у предполагаемого отца?

— Я совсем забыл, что ты все схватываешь на лету. Да, именно так. Впрочем, я не слышал о том, что Ландштейнеру удалось доказать свою теорию.

— В таком случае мы заплатим доктору Ландштейнеру, чтобы он ее доказал.

Только тут Три-Вэ осознал, что перед ним сидит очень богатая женщина, которая может себе позволить субсидировать науку.

Но вдруг Три-Вэ охватила неуверенность, что случалось с ним всегда, когда нужно было проверить теорию практикой.

— Насколько я помню, — произнес он, — отцовство может быть доказано лишь примерно в пятидесяти случаях из ста. К тому же, Амелия... что, если Тесса все равно откажется поверить в то, что я ее отец?

Амелия нахмурилась.

— Мы расскажем ей об этом только в том случае, если ответ будет — Бад.

Три-Вэ растерянно уставился на нее. Что она только что сказала? Неужели у нее могут быть хоть какие-то сомнения в том, что они неразрывно связаны друг с другом через Тессу?..

— Ты... Ты хочешь сказать, что желаешь их союза? — спросил он.

— Так или иначе, они отказываются расстаться. При чем тут мои желания?

— В таком случае какой смысл в экспертизе с Ландштейнером?

Кажется, она не расслышала вопроса. Или предпочла его не расслышать.

— Тесса часто болела. Ее кровь тщательно изучалась. У доктора Уоллвью обязательно должны сохраниться записи об этом. Нам незачем посвящать ее в наши планы. Насколько я поняла из твоих слов, для анализа понадобится ее кровь, моя и твоя. И доктор Ландштейнер.

Три-Вэ поднял глаза на красную черепицу крыши, едва различимую за листвой деревьев. Над Паловерде — про себя он никогда не называл это место Гринвудом — висело белое облако. То, что задумала Амелия, не панацея, но если молодые люди как-то прознают про эти анализы — если их вообще удастся сделать, — то результат окажется слишком жестоким ударом для Тессы, а для его сына станет настоящей Голгофой.

— Нет! — проговорил он.

— Нет?

— Не надо обращаться к доктору Ландштейнеру. Амелия, ты тоже питаешь к Кингдону теплые чувства. Сейчас ему трудно, он сомневается. Но сомнения — тоже надежда. Пока нет ясности, он может надеяться.

— Ты так уверен в том, что она твоя дочь?

— Разумеется.

— Почему?

— По одной простой причине: Бад не способен...

— Бад способен! Однажды он уже зачал ребенка!

Три-Вэ захотелось узнать об этом поподробнее: каким образом это удалось Баду и когда? Но у него не хватило духу спросить. Он принялся расхаживать возле скамьи, потом остановился.

— В той статье о группах крови не приводилось каких-либо доказательств и... — путаясь, заговорил он.

Амелия подняла на него взгляд темных глаз. Он не был ледяным, а только недоуменным.

— Я тебя не понимаю, — сказала она.

— Кингдон... Это убьет его. Я не могу этого допустить.

— Ведь для него же мы это и затеваем! Если выяснится, что они родные брат и сестра, он никогда не узнает о нашем эксперименте!

— А если узнает!

— На самом деле именно ты не хочешь этого! — прошептала она. Теперь ее взгляд стал холодным.

Мороз пробежал у него по спине.

— Помнишь, перед смертью папы я как-то спросила тебя о различных видах долговых расписок. Тогда ты не смог мне ответить. Сейчас ты об этом больше знаешь?

— Разумеется, — пробормотал он.

— Ты до сих пор мой большой должник, Три-Вэ.

Ее лицо окаменело, солнечный свет подчеркивал мертвенную бледность ее скул и подбородка. Три-Вэ неотрывно смотрел на эту гордую женщину и чувствовал: сейчас он услышит то, что боялся услышать почти три десятка лет.

Сжав руку в кулачок, она поднесла его к горлу.

— Презираю себя за то, что напоминаю тебе об этом долге, но не могу иначе. — Она медленно опустила руку, словно сказанное далось ей с трудом. — Три-Вэ, ты овладел мной против моей воли. Это было страшное унижение. Это разрушило дорогие для меня отношения с Бадом. Ты бросил тень сомнения на ребенка, которого я хотела всем сердцем! — она опустила ресницы, но тут же снова подняла на него неумолимые глаза, которые вселяли в него страх. — Ты разлучил меня с Бадом. Ты причинил нам обоим такую боль, которую даже не можешь себе представить. Не хочу опять ворошить старое, просто скажу, что то время было для меня не из легких. Потом я предпочла молчать, хотя должна была говорить. Вместо меня все сказала Юта. И тогда с Бадом случился сердечный удар. О Боже! Я думала, что это убьет его! Я думала, что он умрет!

— Амелия! — надтреснутым голосом произнес Три-Вэ. — Ты думаешь, я не казнил себя за это тысячу раз?!

— Тогда ты должен сделать то, что я скажу.

— Если Кингдон узнает о результатах анализа, это может убить его.

— Или спасти, — возразила она. — Неужели ты не хочешь попытаться спасти его?

— Тесса твой единственный ребенок! Неужели это для тебя не доказательство?

— Ты мой должник, Три-Вэ. Ты мой должник!

Она поднялась с лавки, взяла его под руку, и они пошли к дому. Когда она коснулась его, чувство самоуничижения, от которого Три-Вэ бросало то в жар, то в холод, приобрело оттенок физического удовольствия. На гордом лице Амелии было каменное выражение, появляющееся всегда, когда она была наиболее уязвима. Это была Амелия, которая много лет назад, один-единственный раз в жизни, на какую-то минуту или чуть больше, принадлежала ему. Три-Вэ чувствовал, как ее пальчики сжимают его руку через ткань рукава.

— Ты всегда завидовал Баду, — сказала она. — Завидовал, жаждал и жаждешь отнять все, что ему принадлежало и принадлежит. Его друзей, его способности, его тело. Этот дом! Меня! Тебе невыносима мысль о том, что моя дочь тоже может оказаться его дочерью!

Он потрясенно уставился на нее. Крупный, с понурыми плечами мужчина с седой бородой. Его карие глаза были полны боли. Он смотрел в лицо этой хрупкой женщине, оказавшейся таким знатоком человеческой психологии.

— Все это правда, — закончила она.

Он не ответил. В ту минуту он понял только одно: любовь для него не безликое, абстрактное понятие. У его любви имелось имя, которое отчетливо звучало в его мозгу, повторяемое на все лады — Амелия, Амелия, Амелия...

Он решил уступить. Не из-за горькой справедливости ее упреков и обвинений, а потому, что Амелия значила для него все в этой жизни.

Но желание уберечь Кингдона от беды осталось.

— Я попытаюсь связаться с Ландштейнером, — сказал он и тут же отвернулся, чтобы она не увидела его слез.

Она отпустила его руку и тихо произнесла:

— Я не хотела пенять тебе прошлым, Три-Вэ. Но мы никак не можем понять друг друга А Кингдон... Он так несчастен, и я думаю, есть шанс... — Она замолчала и после паузы добавила: — Тесса должна была узнать об этом гораздо раньше. Я постоянно виню себя за свое молчание. Он кивнул.

— Ты привезешь сюда доктора Ландштейнера?

Он кивнул еще раз.

Ее голос доносился до него будто издалека. Он изумлялся тому, что Амелии удалось пронести через годы свою гордость, свой девичий кодекс чести. Он пытался разобраться в таинственных законах вероятности, которые свели его в жизни с Амелией.

Как только я заслышал шум шагов твоей души,

Почудилось: весь облик мира изменился...

«Черт возьми, вот уж викторианская поэзия тут совершенно ни при чем», — сердясь на самого себя, подумал он.

Он не осмелился открыть рот и что-то сказать. А тем временем они дошли до последнего поворота тропинки. Наконец дом выплыл из густой тени деревьев и стал отчетливо виден. Прищурившись от резкой белизны стен, он наконец произнес:

— Ты права, Амелия. Я всегда завидовал способностям Бада, его успеху, его друзьям. Тому, что Паловерде принадлежит ему. Но он не имеет никакого отношения к моим чувствам к тебе. Я любил тебя уже тогда, когда он даже не смотрел в твою сторону. Я всегда любил тебя. И до сих пор люблю.

7

На другой день Три-Вэ спозаранку уехал в свой офис, который размещался в особняке на Сигнал-хилл. Прикрыв стеклянные двери на веранду, чтобы приглушить шум бурильных установок, Три-Вэ собрался позвонить в Рокфеллеровский институт. Этот звонок был настоящим событием. В те времена из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк звонили очень редко. Даже именитые люди, такие, как Римини и Бад, обычно посылали телеграммы. Дело было не в деньгах. Просто еще не привыкли к тому, что разговор по проводу с человеком, находящимся на противоположном краю материка, никакое не чудо, а самая обычная вещь.

Раньше в этой комнате был кабинет хозяина. Три-Вэ уселся за бывший письменный стол, расшнуровал свои рабочие башмаки, взял попавшийся под руку использованный конверт и написал на нем для себя: ПРИВЕЗТИ ЛАНДШТЕЙНЕРА.

Он обещал это Амелии в минуту высочайшего эмоционального напряжения. Теперь он должен был выполнить свое обещание.

Пододвинув к себе телефонный аппарат, он снял трубку. Ответившую ему барышню он попросил соединить себя с более далекой барышней. Та связала его с телефонной станцией. Телефонистка со станции соединила его с главной линией. В трубке слышались какие-то звонки, и вдруг раздался далекий голос. Нью-Йорк! Телефонистка главного коммутатора в Нью-Йорке соединила его с линией в Манхэттене, а оттуда его переключили на Рокфеллеровский институт. Эта длинная череда звонков, смена разных голосов знаменовала поступь прогресса, и за четверть часа, которая потребовалась Три-Вэ, чтобы связаться по телефону с доктором Ландштейнером, он успел от неуверенности перейти к состоянию настоящей экзальтации!

Голос Карла Ландштейнера звучал издалека, говорил он с австрийским акцентом. К Три-Вэ вернулись все его тревоги. Откашлявшись, он назвал себя и не очень уверенно сообщил о том, что один его «друг» интересуется работами доктора в области серологии, в частности, его гипотезой об установлении отцовства.

— Но она еще не одобрена медиками, — немного раздраженно ответил доктор Ландштейнер.

— Я прочитал опубликованную вами статью, — сказал Три-Вэ, утирая платком вдруг вспотевший лоб. — Не могли бы вы рассказать о своей теории поподробнее?

Доктор Ландштейнер пустился в пространные объяснения, при этом голос его заметно потеплел.

— Этой гипотезой я целиком обязан Менделю. Да-с, Менделю! Вы знакомы с его работами, сэр? Суть в следующем: группа крови, которая отсутствует у родителей, не может быть у их ребенка.

— Это мне понятно, — сказал Три-Вэ, шевеля пальцами в расшнурованных башмаках.

— Таким образом, если у ребенка обнаружена группа крови, которая не совпадает с группой крови родителей, остается признать, что предполагаемый отец ребенка на самом деле не является таковым. Если, к примеру, у обоих родителей первая группа крови, они не могут произвести на свет ребенка со второй группой крови. Или, если у матери вторая группа крови, а у ребенка первая, у отца не может быть ни третьей, ни четвертой группы крови. Собственно говоря, в положительном смысле установить отцовство не представляется возможным. Речь идет скорее об исключении отцовства. То есть, вы можете твердо определить, что, мол, такой-то господин точно НЕ является отцом ребенка. Так чем я могу помочь вашему другу, мистер Ван Влит?

Три-Вэ еще раз посмотрел на написанное на конверте: ПРИВЕЗТИ ЛАНДШТЕЙНЕРА. Он спросил себя: «А зачем?» Будучи твердо убежден в том, что является настоящим отцом Тессы, он боялся, что, если результаты анализа подтвердятся, это приведет к трагедии. На мгновение ему вспомнилось, как Амелия взяла его под руку.

— А если предполагаемые отцы — родные братья? Отразится ли это обстоятельство на результатах анализа?

— В какой-то степени, — ответил доктор Ландштейнер. — Но я повторяю, а вы передайте своему другу, что генетическая серология официально еще не признана.

— Но вы в нее верите?

— Моя вера опирается на сотни проведенных опытов.

Три-Вэ вновь откашлялся. Ему захотелось извиниться и положить трубку. Но он снова подумал Об Амелии, вспомнил ее гордое лицо, затравленное выражение темных глаз... Поэтому он сказал в трубку:

— Мой друг хочет быть абсолютно уверен, что он отец ребенка.

— Опыт довольно сложный. Лишь немногие умеют оценить полученные результаты.

— Он богат. Я... он готов щедро заплатить вам, если вы согласитесь приехать сюда, в Лос-Анджелес.

— В Лос-Анджелес?! — Голос доктора уже звучал холодно, и в нем слышалась только досада. — У меня здесь так много работы. Я определяю различия по антигенам между особями. Это очень важно.

— Деньги моего друга могут пригодиться вам для продолжения работ, — ответил Три-Вэ с тайной надеждой, что доктор откажется...

После молчания в трубке, прерываемого задумчивым хмыканьем, доктор Ландштейнер вновь подал голос:

— Мой ассистент, возможно, сумеет выкроить время для такой поездки. В апреле.

— Сейчас начало января. Нельзя ли пораньше?

— В таком случае в конце марта.

— Отлично, — сказал Три-Вэ, соглашаясь с компромиссом, который предложил человек, находившийся в ту минуту за три тысячи миль от Лос-Анджелеса.

Три-Вэ закончил разговор и повесил трубку. Смяв конверт, он швырнул его в корзинку для бумаг. Оперся локтями о стол и сжал руками вдруг заболевшую голову. «Бад, — думал он. — На моем месте Бад добился бы своего. Он из кожи бы вылез, но заставил бы этого доктора сесть на ближайший поезд, отбывающий в Калифорнию».

Глава двадцать пятая

1

— «Римини продакшнз», — читала вслух Тесса, — объявляет о том, что Кингдон Вэнс будет сниматься в фильме «Храбрец». Это сага о героях, сражающихся в небе над Западным фронтом. Капитан Вэнс...

— ... вновь сыграет роль летчика, которую он обречен играть до конца своих дней, — вставил Кингдон.

На дворе стояла середина февраля, и с его руки уже сняли гипс. Они сидели в кабинете Тессы. Она показала ему статью в газете.

— Сердишься на то, что я тебе не сказал об этом? — спросил он.

— Да.

— Сердишься, что я решил снова покривляться перед камерой?

— И на это тоже.

— После этого фильма я приду в хорошую форму. В смысле финансов.

— Ты же говорил, что счастлив расстаться с Римини.

— Тесса, мне не хватает денег. Точнее, нам с Тексом не хватает. Помнишь, я тебе рассказывал о пассажирском «фоккере» с закрытой кабиной? И потом, еще нам нужен новый ангар.

— Можно одолжить у отца...

— Конечно, — перебил он. — Но ты же меня знаешь. Угрюмый, трудный в общении молодой человек ни за что не станет просить в долг у своего тестя.

Она улыбнулась.

— Значит, я прощен?

— Да.

— Тогда о чем разговор?

Тесса не хотела, чтобы он снова снимался, и ей надо было настоять на своем. Но она не стала настаивать. С Кингдоном, умным и острым на язык, трудно было спорить. Впрочем, на этот раз она сдалась, потому что поняла: его ирония всего лишь маска, под которой скрывается человек, остро ощущающий свою никчемность. Пусти Тесса в ход нежность, робость или фамильное упрямство, она одержала бы верх. Но его чувство неуверенности бременем давило на нее. Не настаивая на том, чтобы отказаться от съемок «Храбреца», она просто отложила «Лос-Анджелес таймс» в сторону.

— Ладно, я буду помогать тебе гримироваться, — сказала она, целуя Кингдона.

Перед началом съемок «Римини продакшнз» выпустила пресс-релиз. В нем сообщалось о том, что Лайя Бэлл, решившая начать артистическую карьеру в Европе, оформила официальный развод с капитаном Кингдоном Вэнсом. Большого шума по этому поводу не было. Публика была захвачена делом Толстяка Арбакла. Он обвинялся в изнасиловании и убийстве, и его дело слушалось в высшей судебной инстанции Сан-Франциско.

Кингдон писал Лайе в Париж. Она ни разу не ответила. Он знал, что она жива-здорова, но насчет ее душевного состояния у него не было иллюзий. «Книга обреченных» облетела весь мир, и Лайю повсюду отлучали от софитов и съемочных площадок. Для нее это было страшнее смерти. Он продолжал писать ей, используя почту примерно так же, как иной человек прибегает к услугам медиума, чтобы войти в контакт с умершим родственником.

О второй женитьбе Кингдона студия умолчала. Пока это все еще держалось в тайне. Семья ждала окончательного выздоровления Бада.

Камера была установлена под левым крылом самолета, но Кингдон не смотрел в ту сторону, а ее жужжание тонуло в реве мотора. Потянув ручку на себя, он все выше взбирался в облака, вновь чувствуя себя наедине с небом.

Свободный полет неизменно освобождал его мысли из плена, в котором они томились на земле.

«Я словно человек, который всю свою жизнь шел по узкому глухому коридору без окон и дверей, обшитому деревянными панелями. И вдруг заметил, что в панелях есть двери. Они появляются через равные промежутки. Глаз не может их отличить от деревянной обшивки стен. Если подойти и дотронуться рукой до такой панели, то ощутишь ее непробиваемую твердость. Но если это дверь, раздастся щелчок невидимой защелки, дверь распахнется и за ней тебя ждет свобода — смерть от несчастного случая.

Почему эти мысли наполняют мою душу спасительной радостью?

Тесса...

Здесь, в небе, я не чувствую себя грешником. Здесь я думаю только о доброте Тессы, об ее абсолютной неспособности сделать что-то злое. Я думаю о Тессе и вижу ее перед собой: как она спокойна, как у нее сдвинуты брови во время чтения... Я вижу тонкий белый шрам у основания ее шеи, я ощущаю тепло ее груди, вижу маленькую мушку в ложбинке... Как она безмятежна!..

Почему же на земле все меняется? Почему в небе ангелы, а там, внизу, грешники?

Впрочем, вспомни классическое изречение своей матери: «Три-Вэ — твой настоящий отец!»

Эти слова — барьер между добром и злом, между законным разрешением на брак между двоюродными родственниками и грехом похотливого кровосмешения!

Я дотронусь до деревянных панелей, и если одна из них окажется дверью, я пройду в нее...»

Кингдон не замышлял самоубийства, он не думал играть в «русскую рулетку». Просто решил проверить себя на мужество: если его не хватит, то перед ним распахнется дверь смерти.

Он летел вперед, вокруг кабины шумел ветер. Кингдон думал о том, как долго ему суждено еще прожить на этой вертящейся, мучающей его планете.

2

К съемкам «Храбреца» приступили второго марта. Через две недели Римини пригласил Кингдона к себе. В тот день они заканчивали работу в просмотровом зале, где вдвоем просматривали еще «сырые», несмонтированные кадры вчерашнего съемочного дня.

Кингдон знал, зачем его позвали. Он появился в павильоне с темной улицы, щурясь от света голой лампочки, остановился перед фанерной дверью и, вставив сигарету в мундштук из оникса, закурил...

Съемки уже закончились, народ направился к воротам, ведущим на Гровер-стрит. Актеры еще не успели смыть с себя белый грим, и их лица в глубине полутемного павильона напоминали обреченных ночных мотыльков, летящих на свет голой лампочки, под которой в ту минуту стоял Кингдон.

По дороге к офису Римини Кингдон приветствовал знакомых, а про себя думал: «Как изменилась «Римини продакшнз»!..»

Римини обставил свой офис так, чтобы ошарашивать входящего. Ступая по персидским коврам, тянувшимся к массивному огромному столу, Кингдон отметил про себя, что тусклое освещение, оставляющее в углах тени, усиливает общее впечатление от этой комнаты. Он решил, что, пожалуй, не был бы так раскован, если бы не знал Римини еще с тех пор, когда его офис помещался в стойле бывшей конюшни с дощатым полом, выбеленном конской мочой.

Римини включил настольную лампу, осветившую его крупное лицо, которое в ту минуту выражало досаду.

— Садись, — не очень любезно пригласил он.

Кингдон остался стоять, только уперся руками в отполированную до зеркального блеска поверхность стола.

— В чем дело?

— Ты прекрасно знаешь, черт возьми, в чем дело! Все то же самое! Я только что просмотрел кадры с твоим воздушным трюком! Ты и раньше откалывал всякие безрассудные штучки, но такого еще не бывало!

— Вещь сумасшедшая, согласен, но и смотрится неплохо, не так ли?

— Нет, с меня хватит, дорогой! — сказал Римини. — Это зашло уже слишком далеко. Стало слишком опасно. Впредь на трюки мы будем приглашать каскадеров.

— Все трюки я всегда выполняю сам.

— Кроме ночных!

— Потому что ночных трюков до сегодняшнего дня вообще не было, — возразил Кингдон. — Я только что создал прецедент.

— Я тебе сказал: довольно! Я приказываю! — резко повысив голос, крикнул Римини. Прирожденный холерик, он не умел скрывать своего гнева, а в Голливуде гнев был неотделим от успеха. Только местные «небожители» могли позволить себе такие эмоциональные взрывы.

— С чего это ты вдруг так разволновался? Трюк-то рядовой!

— Рядовой? — Римини вытащил из ящика стола миллиметровку, разложил ее и провел своим толстым, словно обрубок, пальцем по начерченной на ней траектории полета. — По-твоему, это рядовой трюк? Ты дважды пикируешь и уходишь вверх свечой, а в конце камнем падаешь на сарай и отворачиваешь в самую последнюю секунду!

— Я делал такие и раньше, — возразил Кингдон.

— Раньше ты никогда не позволял себе второго пике и к тому же...

— Я всегда пикировал на какое-нибудь сооружение или другое препятствие, — сказал Кингдон, загасил сигарету в пепельнице Римини и вытащил из мундштука окурок.

— Повторяю: такого еще не было. — Толстый палец Римини пополз по линии штопора на бумаге. Траектория была отмечена крохотными символическими самолетиками. По сторонам были нарисованы дуговые прожекторы. На отметке 150 футов линия полета выравнивалась параллельно земле. — С прожекторами!

— Но это же ночной бой! — терпеливо возразил Кингдон.

— Короче, я тебе ясно сказал. Мне не надо таких трюков.

— Но ведь самолет, то исчезающий во тьме, то появляющийся в перекрестье лучей прожекторов, производит просто потрясающее впечатление на зрителей! Это зрелище ошеломляет их!

— Если хочешь кого-то ошеломить, занимайся этим в свободное от работы время. Этот трюк слишком опасен даже для дневного полета.

— Мы с Тексом репетировали его целую неделю!

Римини ткнул мясистым пальцем в какое-то место на бумаге.

— Кингдон, давай закончим этот спор. — Голос Римини был уже не злым, а только усталым. То, что он так напустился на Кингдона за этот трюк, было продиктовано не столько желанием сберечь своего самого ценного актера, главную свою собственность, сколько дружеской привязанностью к Кингдону. На Кингдоне Римини заработал целое состояние и язву в придачу, за первое он был ему благодарен, второе — простил. И считал его своим другом. — Послушайся хоть раз моего совета. Ты недавно сломал себе руку. Ты не в форме.

— Рука уже зажила. Я в прекрасной форме. И потом, ведь я бросил пить, разве ты еще не слышал?

После аварии, когда к нему пришло осознание того, что жизнь — капкан, из которого при желании можно выбраться, его бессмысленные и безрадостные пьянки прекратились. Теперь он мог смотреть прямо в лицо мучительным сомнениям, вправе ли он любить Тессу, и не прибегать к алкоголю. Кингдона продолжала терзать внутренняя боль, но теперь эта боль стала терпимой, потому что он понял: всемилостивый Господь хоть и дарует нам жизнь, но способен также послать скоропостижную смерть.

— Слышал, — ответил Римини.

— Я сам выполняю все свои трюки, — сказал Кингдон. — Это записано в моем контракте.

— Засунь ты эту бумажку знаешь куда?! Ты работаешь на меня! — Римини стукнул кулаком по диаграмме. — Я запрещаю вот это самое! Запрещаю!

— Что ж, если тебе этого так хочется...

Увидев, что Кингдон так неожиданно легко сдался, Римини подозрительно сощурился. Он пристально посмотрел ему в лицо.

— Значит, договорились? — спросил он.

— Да, только я не пойму, зачем мне теперь самолет. Скакать над самой землей я смогу и без него.

— Так, договорились. — В голосе Римини появились теплые нотки. — Завтра Эдди Стоун организует утечку информации насчет того, что дневник Лайи — сплошное вранье. Не пойму, с чего это ты вдруг стал тогда защищать эту... Зачем я тебя заставил?..

— Вовсе ты меня не заставил, — возразил Кингдон. — А Эдди передай: пусть он своими утечками занимается в туалете. Лайе и без него уже хватило неприятностей. Оставьте ее в покое.

— Ты один из немногих известных мне порядочных людей, — сказал Римини, обходя вокруг стола. — Но все уже забыли про ее басни о твоей импотенции. Сейчас публика занята Толстяком Арбаклом. Беднягу обвиняют в том, что он одной девчонке засунул бутылку, представляешь?.. Теперь к нему приковано всеобщее внимание. Так что за свои гениталии не волнуйся. Сделай мне вместо этого какой-нибудь милый простенький трюк.

— А если конкретнее?

— Выход на крыло.

Проверенный трюк с выходом летчика на крыло самолета в полете неизменно вызывал восторг у зрителей.

— Что ж, неплохая идея, — сказал Кингдон. — Только вот беда: в сценарии нет ни одной ситуации, в которой от летчика требуется выйти на крыло. Кульминация «Храбреца» — воздушный бой.

— Кульминацией будет то, что понравится мне!

— Но ведь съемки этой сцены уже намечены на завтрашний вечер.

— Пока еще я хозяин «Римини продакшнз»!

— А в контракте говорится, что мне предоставляется право планировать воздушные сцены.

— Кингдон, при съемках каждой картины у нас бывают споры о трюках, но вот это...

— Если ты хочешь расторгнуть контракт, я не возражаю, — перебил его Кингдон. — Я уйду. Все равно это мой последний фильм. Никто другой в Голливуде не пригласит меня сниматься. Но и тебе придется не сладко. Без меня ты не сможешь закончить фильм. Как ты будешь объясняться со своими банкирами из Нью-Йорка?

Бычья шея Римини побагровела. Он сверкнул на Кингдона глазами, словно бык на тореадора. Как и все другие студии, «Римини продакшнз» брала деньги для съемок в кредит, и Римини больше всего боялся вызвать какие-либо подозрения у своих кредиторов. Он понимал, что в этом случае он в тот же день пулей вылетит из Голливуда и вернется в свою мясную лавку.

Он в последний раз позволил себе разгневаться.

— Что за жизнь у тебя, черт возьми! Должен свернуть себе шею, доказывая, что ты не верблюд!

«Опять он за свое», — подумал Кингдон и улыбнулся.

— Я рад, что ты наконец-то меня понял, — проговорил он. Легкой походкой, скрывая свою хромоту, он прошел по персидским коврам до двери. Обернувшись, сказал: — В одном ты прав, Римини.

— В чем это? — рыкнул тот.

— Мы с тобой друзья.

Закрывая за собой дверь, Кингдон на мгновение увидел этого пожилого уже человека, который, хмурясь, вновь уставился в диаграмму, склонив коротко остриженную седеющую голову над широким пространством стола.

Кингдон попрощался с двумя секретаршами. Выйдя в коридор, где никого не было, он уже не старался скрывать хромоты, и она вновь стала заметной. Настоящая дружба — не облегченный вариант любви. Настоящая дружба сурово требует от людей быть до конца честными друг с другом. Кингдон стиснул зубы. Он представил себе, как, пытаясь убежать от бесчисленных прегрешений, нажимает на деревянные панели, отыскивая дверь в стене, ведущую к свободе.

3

В то утро в Лос-Анджелес прибыл на поезде ассистент Ландштейнера.

Три-Вэ договорился с ним о встрече. С Амелией он условился увидеться в четыре часа пополудни в «Пиг-эн-Уисл». Она пришла пораньше. Кафе было переполнено. Был как раз тот час дня, когда народ, отправившийся в центр города за покупками, хочет где-нибудь передохнуть и перекусить. Амелия сидела в окружении матрон, поглощавших парфе, покрытые глазурью пирожные и румяные, с поджаристой корочкой треугольные тосты. Одна за маленьким круглым столиком, Амелия пила чай.

Войдя в кафе, Три-Вэ сразу же направился к ней. Амелия показалась ему шедевром великого художника среди множества карикатур.

Их последняя встреча в саду Гринвуда, откровенность Амелии, отозвавшаяся невероятной болью в его душе, и его признание ей в любви словно прояснили все в их отношениях. По крайней мере для него. Она жена его брата. Да и у него самого семья. К тому же он уже стар для всей этой чепухи, называемой флиртом. Наконец в такое время флирт был бы просто неуместен.

Но, сев рядом с ней, сведя вместе пальцы рук и весь сияя, он невольно для себя стал расхваливать ее шляпку-колокол и элегантный костюм от Шанель. Этими комплиментами он, в сущности, хотел подчеркнуть только то, что кремовый шерстяной костюм Амелии подчеркивает ее излучающую свет кожу.

Когда официантка поставила перед ним металлический чайник, он сказал:

— Здесь ты чужая. Тебе следовало бы быть сейчас где-нибудь в «Cafe de la Paix».

— В Париже? Но ведь я родилась в Сан-Франциско.

— Для здешних мест ты недостаточно самоуверенна.

— Если ты отпустишь мне еще пару комплиментов, — сказала она, улыбаясь, — то будет похоже, что мы назначили в «Пин-эн-Уисл» любовное свидание.

После этих слов улыбки исчезли с их лиц, и они молча уставились в свои чашки.

— Что было бы, — шепотом спросил Три-Вэ, — если бы не он, а я нашел вас с Тессой в Окленде? Если бы не он, а я спас ей жизнь? Тогда ты поверила бы в то, что я ее отец?

— Мы с тобой об этом уже говорили, — серьезно сказала Амелия. — Я с самого начала не была уверена. И сейчас не уверена. — Помолчав, она сухо добавила: — Впрочем, это оттого, наверное, что я Ван Влит не по рождению, а всего лишь по мужу. Увы!

Три-Вэ удивленно воззрился на нее.

— Ты хочешь сказать, что я упрямец?

Она слегка улыбнулась, но тут же вновь стала серьезной и посмотрела на свои часики.

— Время идти. По-моему, нам пора.

— Еще пятнадцать минут. А врач поблизости, через улицу. На шестом этаже.

— Сколько времени это займет?

— Ровно столько, сколько ему потребуется для того, чтобы взять у нас кровь на анализ. Остальное берет на себя ассистент Ландштейнера.

— А когда будут готовы результаты?

— Завтра или через день. — Он провел острым ногтем по горячему чайнику. — Амелия, чуда не будет. Впрочем, если мы сообщим Тессе о результатах анализа, возможно, это...

Амелия подняла руку.

— И ты еще удивляешься, когда тебя называют упрямцем? Мы будем действовать по моему плану.

— Но...

— Три-Вэ, скажи, ты когда-нибудь испытывал судьбу? Когда-нибудь говорил себе: «Жребий брошен, и будь что будет»? Я верю в то, что все в человеке подчиняется законам генетики. Я соглашусь с любым результатом, который сообщит нам ассистент Ландштейнера.

— Я тоже.

— Нет, Три-Вэ! Не обманывай меня. Тебе нужна Тесса. Как неразрывная нить между нами, между тобой и мной. Через Тессу ты унаследуешь Паловерде. Ты не пожалел денег на то, чтобы вызвать сюда этого человека, но если он докажет, что Тесса не твоя дочь, ты не сможешь с этим примириться.

За ближайшим столиком болтали четыре женщины.

Наклонившись к Три-Вэ, Амелия шепотом, но отчетливо произнесла:

— Если выяснится, что она не от Бада, мы будем держать это в тайне. Бад ничего не узнает. Равно как и Тесса, и Кингдон. Эта тайна будет только твоей и моей. Если это окажется правдой, то... я всю свою жизнь буду считать обманом и мошенничеством.

Он отпрянул.

— Амелия, прошу тебя, не надо...

— Я буду винить себя, а не тебя. Ничто не изменит моего отношения к тебе, к Тессе и к Баду. Но это будет моя вина. — Она сильно побледнела. — Бад дал мне все. Любовь, счастье. Если Тесса его ребенок, тем самым я отблагодарю его за все. Если же нет, выходит, я обманула Бада, ничего не дав ему взамен...

Амелии с ее выдержкой не требовалось повышать голос, чтобы подчеркнуть весомость своих слов. Они говорили сами за себя. Три-Вэ понял это и тихо произнес:

— Бад — счастливейший человек.

— И снова ты ошибаешься, — без горечи, скорее участливо, сказала она. — Ты очень хороший человек, Три-Вэ. Мягкий, добрый. Но непрактичный. Твоя жизнь была полна грез, далеких от действительности. Ребенок — это реальная победа, которую мы с Бадом одержали над временем. О, как Бад не любит проигрывать! Но если выяснится, что Тесса не его дочь, это будет означать, что он проиграл свою последнюю битву. — Голос ее дрогнул. — А я сыграла в этом поражении решающую роль.

Поражение Бада обернулось бы победой Три-Вэ. Он был настолько уверен в том, что Тесса — его дочь, что, несмотря на сочувствие горю Амелии и ощущение своей вины в случившемся, какую-то секунду он торжествовал победу в многолетнем соперничестве с братом. Пытаясь утаить это от Амелии, он с сосредоточенным видом отсчитывал чаевые.

Амелия взяла со стола сумочку и перчатки.

— Забавно, сколько разных оснований появилось для проведения этого анализа, — проговорила она, пожав плечами. — А ведь поначалу я только хотела помочь Кингдону.

4

Следующее утро выдалось удивительно ясным. В такую погоду туристы решают навечно поселиться в Лос-Анджелесе. Стеклянные двери, ведущие из комнаты на веранду, были распахнуты. Бад сидел на веранде с видом на сад и завтракал. Он нарушил предписание доктора Левина оставаться в постели минимум до десяти часов утра. В нем не чувствовалось вялости, обычной у выздоравливающих, желтый вязаный пуловер подчеркивал загар, который он приобрел на балконе спальни, где обычно сидел днем. Он выглядел хорошо отдохнувшим. И моложе, чем до сердечного приступа. Стол был сервирован на четверых скорее по традиции, чем по необходимости. Амелия просыпалась поздно, и легкий завтрак подавали ей в постель. А Тесса, будучи теперь женой Кингдона, очень рано завтракала в своем кабинете вместе с мужем.

Бад очень удивился, увидев выходящего на веранду Кингдона.

— Я думал, что ты уже давно ушел.

— Сегодня, дядя, у меня вечерние съемки.

— Тогда присаживайся, — сказал Бад, а когда Кингдон занял место за столом, жестом указал ему на серебряные блюда с крышками. — Бобы. Печеные яйца. Ветчина. Тосты, к сожалению, уже остывшие. Джем. Кофе. Если хочешь, чтобы сварили яйца или сделали яичницу, я попрошу.

— Не стоит, сэр. — Кингдон положил себе на тарелку бобов.

Бад налил племяннику кофе.

— Вы с Тессой собираетесь съехать отсюда, — сказал он.

Кингдон удивленно посмотрел на него.

— Тебе интересно, как я узнал об этом? Да очень просто. Раньше ты никогда не спускался вниз, чтобы поговорить со мной наедине. Значит, сейчас ты что-то задумал. Я прав, не так ли?

После некоторого колебания Кингдон утвердительно кивнул.

— Ну, тогда я начну первым, — сказал Бад.

— Валяйте, дядя. Я буду завтракать и не стану обращать на вас внимания.

Они рассмеялись.

— Ну, во-первых, — проговорил Бад, — с твоей стороны было очень любезно, что ты все это время жил у нас.

Кингдон выразительно оглянулся на дом, потом бросил такой же взгляд на роскошный сад и ответил:

— С моей стороны это была не такая уж и жертва.

— Но ведь сейчас у тебя медовый месяц, Кингдон. Я же не слепой. — Бад положил себе на блюдечко несколько долек апельсина. — Ты знаешь, мне не очень-то была по душе мысль о том, что ты станешь моим зятем. Но ты сам мне всегда нравился. Ты мужественный парень. Я имею в виду не твои сумасшедшие полеты, а то, что ты без лишних слов защищал Лайю. Поступить иначе было бы много проще. А я сделал глупость, поверил в ее небылицы о тебе.

— Могли бы этого и не говорить.

— Словом, — произнес Бад, откинувшись на спинку стула, — считай, что я извинился за это.

Это извинение мало что значило для Кингдона, но по лицу дяди было видно, что он говорит искренне, и это очень тронуло Кингдона.

— Может, мне это привиделось, дядя, — сказал он. — Неужели это я, пытаясь понравиться тестю, ставлю себя в дурацкое положение?

— Напротив, это хорошо, Кингдон. — После паузы Бад кивнул в сторону сада. — Видишь вон то дерево?

Среди кактусов росло одинокое дерево высотой около десяти футов. Кора, покрывавшая его стройный ствол, была ярко-зеленого цвета.

— Знаешь, как оно называется? — спросил Бад. — Паловерде. В переводе с испанского — «зеленое дерево». В районе Лос-Анджелеса таких деревьев очень мало. Одно из них росло здесь, на этом плато. И мой пращур назвал свое ранчо в его честь.

— Впервые об этом слышу!

— Для паловерде родной дом — пустыня. Оно научилось выживать в песках благодаря тем же уловкам, что и кактусы. У него почти нет листвы, поэтому оно не расходует драгоценную влагу, а его кора поглощает солнечный свет. Вот почему у него кора такого сочного зеленого цвета. Впрочем, во влажную пору паловерде, похоже, вспоминает, что оно все-таки дерево, и украшает себя несколькими листочками. Но когда почва пересыхает, они опадают. Поскольку наш пращур назвал именем этого дерева свое ранчо, неудивительно, что паловерде всегда имело для меня особенное значение. — Бад посмотрел прямо в лицо Кингдону. — Гарсия не Бог весть какой плодовитый род. Все наши родственники — потомки сестры моего прадеда. Нас немного, но все крепкие и здоровые. Среди Ван Влитов нытиков тоже не бывало.

Кингдон медленно опустил вилку. Во рту появился вкус горечи. Дядя заговорил о детях. Но как же он — именно он! — может говорить об этом?! Или он, как и Тесса, руководствуется интуицией, внутренней бессознательной уверенностью? Если так, то отчего же у него случился сердечный приступ?

— Дядя, вы сами только что сказали, что у паловерде почти не бывает листьев.

— Не надо, Кингдон. Тебе прекрасно известно, как к этому относится Тесса. Ей непременно захочется иметь хотя бы одного.

Кингдон залпом выпил кофе.

— Тесса говорила, что ты подумываешь уйти от Римини? — спросил Бад.

— Это моя последняя картина. Мы с Тексом Эрджилом решили купить «Зефир-Филд».

— И сможете этим прокормиться?

— Полеты для зрителей, доставка почты, пассажирские рейсы. Текс будет продолжать сниматься в трюках. Ну и так далее... Летное поле в хорошем состоянии. Но, впрочем, больших денег ожидать не приходится.

— А вам, ребята, не приходила в голову мысль заняться авиастроением? У братьев Локхид неплохо работает их небольшой заводик. И у Глена Кертиса дела идут хорошо. Он переехал на восток, но не перестал быть нашим земляком.

— Я смотрю, вы здорово подготовились к разговору со мной.

— Если честно, мне больше понравилось бы, если бы ты заинтересовался нефтью.

— Я?! Дядя, я же не бизнесмен.

— Если «Паловерде ойл» начнет выпускать самолеты, ты станешь заправским бизнесменом!

— А знаете, дядя? Вы, пожалуй, правы.

— И потом, ты уже участвуешь в нефтяном бизнесе, хоть по-прежнему отказываешься принимать чеки от Три-Вэ.

— Это он вам сказал?

— Да, был такой разговор. Он тяжело переносит твой отказ брать деньги. — Бад сделал паузу, а потом добавил: — По-моему, довольно одной многолетней междоусобицы в нашей семье.

— Я как раз хотел позвонить отцу. Если увидите его раньше, передайте, что я непременно свяжусь с ним.

— Вот это дело, — сказал Бад с улыбкой. — Кингдон, твой отец навсегда останется для меня пацаном, за которым нужен пригляд старшего. Когда он приходит сюда и мы роняем в пивные кружки ностальгические слезы, меня вдруг начинает беспокоить, что он не на Сигнал-хилл, не вместе со всей бригадой. Как только появляется необходимость в свежей идее — лучше твоего отца не найти. Но постоянный труд не для него. Он даже не знает, сколько баррелей качает его вышка и кто покупает неочищенную нефть. Возможно, что он опять все потеряет.

— Он такой, мой папаша. Предпочитает грезы реальной действительности. Однажды потеряв все, он сможет начать все сызнова. — Кингдон вертел в руках вилку и как бы невзначай спросил: — Вы не забудете передать отцу, что я хочу его видеть?

— Не забуду.

— Так. Теперь насчет дома, — неожиданно сказал Кингдон.

— Дома?

— Я признался, что мы с Тессой собираемся отсюда уехать. Разве вы не собирались предложить нам дом?

— У вас с Тессой уже есть дом. На бобовых полях Беверли-Хиллс.

— Откуда вы знаете?

— Я не так глуп, как может показаться на первый взгляд, — ответил Бад. — А теперь выкладывай: зачем пришел?

Кингдон смутился.

— Я думал, что вы не отпустите ее на бобовые поля без борьбы. Дядя, вы замечательный человек!

— Я простой деревенщина, — хмыкнув, проговорил Бад. — И потом, Амелия всегда пресекала любые мои попытки как-то контролировать жизнь Тессы. Так что можешь передать своей жене, пусть укладывает чемоданы.

— С этим я и сам справлюсь.

Они улыбнулись друг другу. Кингдон, отодвинув стул, встал из-за стола. Бад тоже приподнялся.

— Я рад, что нам удалось поговорить, — сказал он.

— Я тоже, — ответил Кингдон. Он не сделал ни одной уступки и вообще больше молчал во время разговора, но добился того, чего хотел. Уладил свои отношения с дядей и простил отца. Когда он покинул веранду и вошел в свою комнату, им овладело удивительное чувство покоя и мира в себе, словно он принял дозу наркотика.

5

Тесса лежала в постели в той же позе, в какой Кингдон ее оставил — свернувшись калачиком. Но она уже проснулась и, когда он тихонько притворил за собой дверь, сказала:

— Доброе утро!

— Тебе тоже, — ответил он, садясь на краешек постели.

— Ты ел бобы?

— Позавтракал с твоим отцом.

Она обратила внимание на его слова «с твоим отцом», а не «с дядей», но ничего не сказала. Спросила только:

— О чем вы говорили?

— Я сказал ему, что пришло время нам обзавестись собственным домом. Не волнуйся, милая. Я сказал это осторожно. По крайней мере мне так показалось. Потому что второго сердечного приступа от моих слов не последовало.

— А о чем еще вы говорили?

— Да так. Он предложил мне работать в «Паловерде ойл». Я дал ему от ворот поворот. Тогда он пожелал купить мне какой-нибудь авиастроительный заводик. Он подробно изучил этот вопрос.

— Ты и от завода отказался?

— Нет, я решил обсудить это завтра с Тексом.

Она села на постели и взяла его за руку.

— Я хотела тебе сказать...

На ее обычно безмятежном лице появилось выражение тревоги.

— Что сказать, дорогая?

— Сегодня вечером... — еле слышно проговорила она. — Я скажу вечером.

— Вечером? Чтобы я весь день промучился? Это нечестно.

Он нежно снял пальцем пушинку с ее ресниц.

— Вечером у нас будет больше свободного времени.

— Я приду домой часов в десять.

— Так поздно? Ты куда-нибудь уезжаешь?

— Нет. Просто надо выполнить один ночной трюк. — Чтобы закончить разговор, он, наклонившись, поцеловал ее в губы. От нее пахло утром и еще чем-то неуловимо загадочным. Раньше он думал, что это духи, но теперь понял, что это ее природный запах. — Приготовишь мне ужин?

Как бы поздно Кингдон ни возвращался домой, Тесса готовила ему омлет с шампиньонами по-французски или какое-нибудь другое блюдо из тех, которые научилась делать в Руане. Они усаживались на кухне за большим выскобленным столом. Ее кулинарные навыки, конечно, не шли ни в какое сравнение с квалификацией тучного повара-француза, нанятого Амелией, но Кингдон больше любил блюда, которые готовила ему Тесса в полутемной кухне.

— Я придумаю что-нибудь необычное, — пообещала она.

— И побольше. Ты знаешь, что я бываю голодный как волк после трюковых полетов.

Кингдон встал с кровати и почувствовал, как его влечет к ней. Тесса была для него живым олицетворением уюта, благородства и покоя. Она была единственным по-настоящему добрым человеком в его жизни. В то же время он чувствовал к ней огромное физическое влечение, которое нисколько не умаляло в его глазах все остальное.

6

В одиннадцать часов утра Амелия находилась в своей гардеробной. Она рассматривала длинный ряд вечерних платьев и шеренгу тоненьких и узеньких туфелек из атласа, крепа, парчи и серебристой лайки. Когда она услышала телефонный звонок, во рту появился какой-то горький привкус. Она выпрямилась и замерла. В комнату вошла Кэтрин и спросила:

— Вы подойдете к телефону, миссис Ван Влит? Это мистер Три-Вэ.

На несколько секунд у Амелии закружилась голова, совсем как в те далекие дни, когда в суде слушалось «дело Дина» и она, приходя домой, падала в обморок. Она готовилась к этой минуте со вчерашнего дня, когда молодой врач с кустистыми, похожими на мохнатых жуков бровями взял у нее из вены кровь на анализ. Но сейчас у нее все равно было ощущение, что этот звонок застал ее врасплох. Глаза застилал туман.

— Миссис Ван Влит, вам плохо?

— Передай мистеру Ван Влиту, что я сейчас подойду, — каким-то далеким голосом сказала Амелия.

На негнущихся ногах, словно поднявшись после неловкого падения, она подошла к своему секретеру, села и сняла серебристую телефонную трубку...

— Слушаю, — только через минуту наконец смогла она произнести.

— Он только что звонил мне, — сказал на другом конце провода Три-Вэ и замолчал.

— Продолжай.

— Он звонил в Нью-Йорк Ландштейнеру, консультировался. Все три анализа показали разные группы крови.

— Дальше.

Ее сухой тон удивил его.

— У Тессы вторая группа, — произнес он и опять замолчал.

— Это я сама тебе сказала.

— У тебя первая, — быстро проговорил он и добавил: — А у меня четвертая.

Цифры кружились у нее перед глазами, кружилась голова. Она долго не могла понять простого смысла его слов.

— Амелия!

— Да.

— Если верить этой теории насчет групп крови, мое отцовство исключается.

— Значит, Бад?

— Метод еще официально не признан. Недостаточно проверенных опытами данных, и потом...

Он торопливо принялся объяснять ей, почему определение отцовства до сих пор возможно лишь на теоретическом уровне. Амелия ждала от него такой реакции в случае подтверждения отцовства Бада. Жадно глотая ртом воздух, будто она находилась на вершине горного пика, где воздух разрежен, она отняла от уха телефонную трубку.

Итак, Амелия бросила жребий и выиграла.

Для нее все возражения Три-Вэ в ту минуту были так же неуместны, как и вообще все прошлое. Наконец с нее было снято клеймо, поставленное здесь, в Паловерде, почти три десятка лет назад. Она давно простила Три-Вэ, горечь от его давнего поступка тоже прошла. Она не была злопамятной и забыла про все свои несчастья, у нее пропало ощущение, терзавшее ее много лет, что она носит в себе тайну, этакий дремлющий чумной вирус. Она попрощалась в эту минуту со всеми горестями в своей жизни, со всеми утратами. Амелия поклонялась разуму точно так же, как другие поклоняются Богу. В этом была ее сила и вместе с тем ее слабость. Законы наследственности были законами разума. Она бросила свой жребий — в отличие, может быть, от Три-Вэ — честно.

Она перебила его:

— Тесса никогда в этом не сомневалась. Я расскажу об этом Кингдону, как только он вернется домой.

7

Сидя в тесном кабинетике «Зефир-Филда», Кингдон натягивал на ноги меховые ботинки, которые он привез еще из Франции. Вообще-то в солнечном Лос-Анджелесе они были ни к чему. Но сегодня вечером было прохладно, к тому же он знал, что с каждой новой тысячей футов высоты температура воздуха будет падать на три градуса. Под летные штаны он надел кальсоны, а под кожаную летную куртку толстый свитер, в каких обычно ходят рыбаки. Захватив черные очки и шлем, он вышел на поле При свете фонарей ангара можно было увидеть стоявшие в два ряда по обеим сторонам взлетной полосы автомобили. Свет их фар должен был освещать Кингдону взлет и посадку.

Странное ощущение покоя, которое появилось у него еще утром, владело им и сейчас.

Он не испытывал страха.

Обычная боязнь, предшествовавшая раньше каждому трюку, казалась ему теперь бесполезной глупой штукой, которую он непонятно почему держал при себе, хотя сто раз мог бы выбросить. Страх пропал в нем в ту дождливую ночь, когда он попытался нащупать путь к свободе, отыскать потайную дверь в узком коридоре жизни.

По всему полю в разных местах были расставлены кинокамеры. Проходя мимо одной из них, Кингдон обратил внимание, что сверху она накрыта маленьким одеяльцем. «Словно лошадь попоной», — с улыбкой подумал он. Оператор топтался на месте и дул себе на ладони. Его дыхание мгновенно превращалось в белый пар.

— Удачи тебе, Кингдон, — пожелал он.

— Ты все настроил в своей камере? — отозвался Кингдон. — Смотри, дубль будет только один!

Смех оператора остался у Кингдона за спиной. Он обогнул дуговой прожектор, который походил на невиданного осьминога с огромным слепым глазом на макушке и щупальцами в виде толстых кабелей. Почти вся съемочная группа столпилась у стоявшего в тормозных колодках самолета. Римини, надевший по такому случаю пальто, нетерпеливо расхаживал взад-вперед. Увидев Кингдона, он устремился к нему, на ходу протягивая свою мясистую и холодную руку. Они обменялись рукопожатиями.

— А я изменил свое отношение к этому ночному полету, — сказал Римини, давая понять Кингдону, что тот может отбросить все свои вчерашние сомнения.

— Значит, я победил, — ответил Кингдон.

— Слава Богу, что ты уходишь из кино. А то скоро к моей язве добавится привычка нервно кусать ногти, а это будет уже слишком.

— Мой уход позволит тебе расслабиться и разжиреть.

Римини помолчал и сказал:

— Сажай свою «ласточку» помягче, Кингдон.

— Немного импровизации, если ты не против.

— Как раз то, что нужно!

Подошел Текс. Он сказал, как всегда, лаконично:

— До встречи!

— До встречи! — ответил Кингдон, пожав ему руку.

Дружба также многое для него значила, поэтому это рукопожатие отозвалось в нем душевной болью. Впрочем, Текс и сам был летчиком, так что Кингдону по крайней мере не нужно было отводить глаз. Оба знали поговорку: «Летай, пока летается. А судьба тебя сама найдет».

Кингдон надел шлем и очки. Кто-то передал ему меховые перчатки. Он обошел вокруг «ньюпора». Самолет был только что из ремонта. На нем стоял мотор Кертиса в девяносто лошадиных сил. Кингдон поставил правую ногу на крыло и ухватился за распорку, чтобы подтянуться вверх. Он неловко перекинул больную ногу в узкую кабину, взялся обеими руками за ее открытые края и медленно опустился на сиденье, попав в царство знакомых запахов: нитролака, бензина и касторового масла. Он пристегнулся и устроился поудобнее. Нажал на левую педаль, затем на правую, посмотрел через плечо назад, чтобы проследить, как поворачивается на хвосте руль направления. «Странно, — подумал он, — никогда не делал этого ночью». Он отжал ручку, потом взял ее на себя, отклонил влево и вправо. Ручка двигалась легко. Руль высоты и элероны были в порядке. Тросы соединения удовлетворенно поскрипывали.

— Готов! — крикнул он.

Текс подошел к пропеллеру и положил руки на верхнюю деревянную лопасть. Кингдон открыл топливный кран, Текс провернул винт на два оборота. Бензин начал поступать в цилиндры.

Текс крикнул:

— Контакт!

Повернув ключ зажигания, Кингдон отозвался:

— Есть контакт!

Текс всем телом рванул лопасть винта. «Ньюпор» ожил, зачихал, задрожал, выпустил белый выхлоп. Фары автомобилей вспыхнули, осветив полосу взлета, заросшую корявыми желтыми сорняками. Мотор, все повышая обороты, наконец завыл в полную силу. Механики отпустили подкрылки и разбежались, а Текс, Римини и остальные повернулись спиной к разгонявшемуся самолету, чтобы им в лицо не летели грязь и гравий. Самолет, подскакивая на кочках, побежал по взлетной полосе. Кингдон подал ручку чуть вперед и держал до тех пор, пока хвост не приподнялся. Тогда он взял ручку на себя, и самолет стал набирать высоту.

После взлета пришло ощущение свободы. Он взбирался все выше в бескрайнее ночное небо, держа курс на мигающие огоньки, которые были Лос-Анджелесом. Под левым крылом показалось маленькое яркое пятно — Голливуд. Ночью он еще острее чувствовал, что соприкасается с чудом, рождающимся в небе. Он висел в небесной паутине между звезд, крылатый человек, который взлетел и теперь размышлял над тем, что принадлежало и небу, и земле. Он спрашивал себя: «Что преследует меня? От чего я бегу? От Господа? Верю ли я в Бога? Или я смотрю на отражение своей истерзанной, изменчивой души и обожествляю ее? Это кредо атеиста. Но почему же, будучи не в силах решить, верую ли я, я твердо уверен в существовании греха и Зла?

Мать прижимала мою руку к раскаленной печке... Сколько мне было тогда? Лет пять? Шесть?.. А когда я захныкал, мать сказала, что, если я буду продолжать греховодничать, меня ждет вечный огонь. Как это выглядело со стороны? Малограмотная женщина, употребляющая такие выражения, как «греховодничать» и «вечный огонь», приводит в ужас мальчишку... Я молился, когда несся к земле на горящем самолете в небе над Фэр-ан-Тарденуа, значит, видимо, вера живет во мне. Как странно, думать об огне в такую холодищу!»

Он поднимался все выше, воздух становился все холоднее и уже жег легкие, проникал в его меховые ботинки и перчатки.

«Отсюда не видно бывших владений Гарсия, земли, на которой разгорелась вражда между отцом и дядей. На этой земле они любили, сгорали от желаний, едва не разорвали пополам очень стройную и очень гордую женщину.

Тесса... Тесса твердо убеждена в том, что она дочь Хендрика Ван Влита Младшего. «Он мой настоящий отец», — настаивает она. Откуда же во мне эта тупая уверенность в том, что Тесса моя родная сестра? Может, корни ее в том, что я постоянно ощущаю мою никчемность и вечную греховность? Что ж, может быть, сегодня вечером мне удастся ответить на этот вопрос».

Он заложил вираж и повернул назад к «Зефир-Филд». Прожекторы уже зажглись, золотистые лучи света прорезали тьму. Он взял ручку на себя и пролетел над ними. Кингдон выключил двигатель и планировал в полной тишине. У него появилось ощущение, что он запутался в благословенном плаще самого Господа. Кингдон перекрестился. «Дрянной из меня атеист», — подумал он. Зубами он стянул с руки перчатку, потом вторую. Выполняя трюк, он должен чувствовать свои руки. Он собирался проделать фантастический, доселе не виданный трюк. Кингдон любому делу отдавался полностью и никогда не сомневался в необходимости такого отношения. Каждый смельчак испытывает потребность проверить собственное мужество на поле брани, которое зовется жизнью, и Кингдон в этом смысле не был исключением из правила. Он прищурился, глядя прямо перед собой сквозь очки. В голове он тщательно продумывал в последний раз каждую деталь трюка.

Наконец Кингдон решительно включил мотор.

Подав ручку вперед, он вошел в пике. Ветер бил ему в лицо. Он снова подумал о Тессе. Сегодня утром дядя рассказал о дереве паловерде, которое растет в засушливых местах и поглощает солнечный свет своей ярко-зеленой корой, выпуская редкие листья... Это был довольно прозрачный намек на его, Кингдона, любовь к Тессе. Пролетев сквозь луч света первого прожектора, он вдруг понял, что именно хотела ему сказать Тесса и почему она робко отложила свою новость до вечера. Следующий прожектор ослепил его, ветер пробился под стекла очков, и на глазах у него выступили слезы. «Точно! — подумал он. — Ребенок. — Эта мысль должна была вызвать у него отвращение, как в первый раз, но этого не произошло. Напротив, его грудь распирала огромная радость. — Ребенок! Ребенок!..»

Свет надвигался, ослеплял и исчезал у него за спиной. Кингдон увидел четвертый прожектор. Над ним, по плану, он должен был начать выход из пике. Его руки крепко обхватили ручку и потянули ее на себя.

Ручка не поддавалась. Она не слушалась его рук! Ее заклинило! Изо всех сил он дергал ручку на себя. Хрупкий самолет властно притягивала к себе огромная земля.

И в этот миг Кингдон понял, что наконец-то, коснувшись деревянной панели, он обнаружил дверь. Он летел навстречу свободе, но теперь он не желал ее. Ему хотелось жить на земле вместе с людьми, думать о будущем, смотреть на Тессу, которая носит их ребенка.

«Тесса... В то утро после аварии она поняла, что я никогда не хотел покончить с собой. Она всегда понимала меня лучше, чем я сам. — Кингдон изо всех сил уперся ногами и потянул на себя ручку. Он отчаянно пытался выйти из пике. — Любимая, любимая, любимая, помоги мне!..

Я ее никогда больше не увижу!»

Ветер трепал несшийся вниз «ньюпор», который входил в штопор. Ветер, настоящий ураган, бил Кингдону в лицо. Впечатавшиеся в плоть очки вот-вот грозили сломать хрупкую переносицу. Кингдон вспотел от напряжения, продолжая попытки вытянуть заклинившую ручку. Ремни вдавились в живот, который скрутило от невероятной боли, какой он еще никогда в жизни не испытывал.

«Тесса, мне больно!»

Город быстро надвигался на него, со всех сторон окружил кабину, будто проглотил самолет и в последнее мгновение перед столкновением с землей Кингдон успел подумать: «Отче, прими свое смиренное чадо!»

Глава двадцать шестая

1

Королей не хоронят так, как хоронили Кингдона.

Спустя месяцы эти похороны смогли посмотреть люди на всех континентах. Об этом пышном погребении был снят 12-минутный фильм, который крутили под аккомпанемент — по заказу «Римини продакшнз» — исполняемого на фортепиано или органе похоронного марша из «Гибели богов» Вагнера.

В день похорон толпы народа выстроились вдоль всех недавно проложенных улиц, ведущих от церкви святой Екатерины, где отслужили заупокойную мессу под звуки реквиема, к кладбищу голливудского Мемориального парка. Римини ни за что не удалось бы организовать такой представительный и роскошный кортеж, если бы Кингдон не был Гарсия и вместе с тем Ван Влитом, летчиком из эскадрильи «Лафайет», скандальной и вызывающей всеобщее восхищение личностью, просто порядочным и смелым человеком.

В голове погребальной процессии ехали верхом потомки отцов-основателей города. Серебро уздечек и костюмов сверкало на ярком и холодном солнечном свете. За ними двигался запряженный лошадью и ничем не украшенный артиллерийский лафет, на котором стоял накрытый флагом гроб. Народ забрасывал лафет цветами, но их вдавливали в свежий конский помет колеса ехавших следом машин, которых было более пятисот.

Сразу за гробом двигался черный лимузин, который вез убитых горем родителей. Три-Вэ сидел неподвижно и смотрел прямо перед собой, а Юта, лицо которой было закрыто непроницаемой вуалью, сотрясалась от рыданий. В еще одном черном лимузине, предоставленном погребальной конторой, ехали Том с Бетти и Ле Рой с Мэри Лю. Молодые люди сидели парами друг против друга. Когда они миновали бульвар Сансет, Бетти и Мэри Лю поменялись местами, так как Мэри Лю укачивало на заднем сиденье.

Следом ехал черный «даймлер» из Гринвуда. В нем сидела одна Тесса. На похороны собрались всей семьей, но когда она с родителями медленно спускалась по ступенькам парадного подъезда Гринвуда, Бад вдруг сильно побледнел. Врачи пока еще запрещали ему покидать Гринвуд.

— Все нормально, — произнес он, тяжело опускаясь на ступеньку.

Амелия попросила Хосе позвонить доктору Левину. Она осталась с мужем дома, несмотря на то, что Бад хриплым голосом настаивал, чтобы она поехала на похороны вместе с Тессой.

Газеты узнали о втором браке Кингдона вместе с известием о его гибели. Голливудская пресса, обиженная на то, что «Паловерде ойл» всегда затыкает ей рот, теперь просто отвела душу. Кингдона и Лайю все еще продолжали называть «небесной парочкой», поэтому писакам не составляло большого труда состряпать историю о Тессе-разлучнице, похитительнице чужих мужей, богатой и никчемной родственнице, которая безудержно завидовала славе галантного летчика. Порой какой-нибудь тип из числа особо осведомленных тыкал пальцем в медленно катившийся «даймлер» и кричал:

— Вон она!

Его друзья тут же начинали выкрикивать оскорбления.

За Тессой ехали машины «бакалейных» Ван Влитов, которые знали Кингдона только по экрану, родня со стороны Гарсия, для которой покойный также был только кинозвездой. Несколько — очень немного — старинных друзей семьи присутствовали на правах родственников. Далее ехали мистер и миссис Римини. За ними следовал «кадиллак» губернатора Стивенса, который приехал на похороны из Сакраменто, так как был другом Бада. Была здесь и прислуга Орлиного Гнезда, гораздо более многочисленный штат слуг Гринвуда, в том числе и потомки «маминых людей», мэр и члены окружного совета школьных инспекторов. Военный оркестр приглушенно исполнял барабанную дробь, а за ним медленно вышагивал почетный караул голливудской организации ветеранов войны.

За ветеранами двигалась колонна машин, которая удостоилась самого восторженного приема публики, ибо в них ехали знаменитости: Теда Бара, Вилма Банки, Мэри Пикфорд, плакавшая на плече Дугласа Фэрбенкса, Рудольф Валентино, который, как считали, отныне вместо Кингдона будет играть задумчиво-печальных любовников, Элинор Глин, популярная романистка, написавшая для Кингдона два сценария. Ричард Бартельмесс, Мэйбл Норманд на своей «испано-суизе», Уилл Роджерс и сестры Гиш.

За экзотическими автомобилями кинозвезд следовали простенькие черные, с желто-медными носами «модели Т». «Римини продакшнз», как и управление «Паловерде ойл», располагавшееся на Спринг-стрит, объявила этот день нерабочим. Работники студии, провожавшие Кингдона в последний путь, были исполнены скорби. С ним не всегда было легко работать, но он был хорошим человеком, который никогда не обвинял, если у него бывали неудачи, не перекладывал вину с больной головы на здоровую, что среди остальных голливудских звезд было весьма распространено. На похоронах также присутствовали рабочие «Паловерде ойл» и нефтяники из бригады Три-Вэ, ибо и они чувствовали, пусть далекую, связь с героем.

Когда артиллерийский лафет подъехал к кладбищу, над ним пронеслась в воздухе эскадрилья самолетов, с которых посыпались розы. За штурвалами сидели Глен Мартин, Джек Нортроп, Аллан Локхид, Дональд Дуглас, Сесиль Б. Де Милле и капитан Эдди Рикенбейкер.

Похоронить Кингдона предполагалось без особого шума, но разве можно было удержать репортеров и публику, которые рвались на голливудское Мемориальное кладбище?.. Стоявшая у железных ворот молодая женщина бросилась было к лафету, но путь ей преградил какой-то авиамеханик, успевший уберечь ее от лошадиных копыт. Полиция, приглашенная Римини, оттесняла народ от дорожки, которая вела к Площадке Апостолов. Среди людей, столпившихся вокруг памятников из мрамора и оникса, были не только поклонники и зеваки. Тут собрались рядовые рабочие со студии и авиамеханики, у которых не было машин, и поэтому им не удалось присоединиться к погребальной процессии. Но эти люди любили Кингдона и приехали на трамваях на кладбище, чтобы проститься с ним.

2

Владелец похоронного бюро помог Юте выйти из лимузина. Толпа почтительно смотрела на тучную скорбящую женщину в трауре, начиная от шляпки с вуалью и заканчивая чулками, обтягивавшими толстые отекшие лодыжки. Люди подались назад и расступились, давая возможность ей и Три-Вэ, а также обступившим их с боков младшим сыновьям с женами, пройти к вырытой могиле.

Хосе, главный шофер Гринвуда, помог Тессе выйти из «Даймлера». Толпа негодующе заволновалась. Репортеры напирали на стоящих впереди. Фотографы кричали:

— Посмотрите сюда, миссис Вэнс!

И Тесса обращала к ним свое заплаканное, ничего не понимающее лицо.

Джакопо Римини продирался к ней сквозь строй журналистов. Расталкивая их локтями, он вновь превратился в Джейка Ринзберга; в ту минуту ему было наплевать на все старания, которые он прикладывал, чтобы создать у прессы свой имидж. Он добрался до Тессы, обнял ее за плечи и очень громко сказал:

— Не обращайте внимания на этих сукиных детей, Тесса.

В ее глазах было только горе и недоумение. Она посмотрела на него так, точно он произнес эти слова на каком-то незнакомом языке. Потом она повернулась туда, где стояла семья Кингдона. Быть рядом с ними ей казалось совершенно естественным. И дело не в том, что она жена Кингдона. Эти люди к тому же были ее родственниками: тетя, дядя, двоюродные братья...

Юта приподняла вуаль. Ее покрасневшее от слез лицо сморщилось какими-то странными концентрическими кругами вокруг открытого рта и походило на огромную круглую маску в древнегреческой трагедии, в каких изображалось божество, изрыгающее проклятия. При виде этого лица Тесса отшатнулась и остановилась в стороне. Другие родственники после секундного колебания встали напротив Юты и Три-Вэ. Это разделение семьи на похоронах позже широко освещалось в прессе.

Епископ Кантвелл ждал у края могилы.

— Миссис Вэнс! — крикнул какой-то фотограф, приближаясь к Тессе. Сверкнула вспышка.

— Я убью тебя! — рыкнул Римини на этого человека.

Какая-то женщина крикнула:

— Разлучница!

А другая даже толкнула Тессу.

Три-Вэ весь напрягся, приготовившись подойти к Тессе. Юта, все еще с приподнятой вуалью, угадала желание мужа и устремила на него гневный взгляд. Все время — два дня и три ночи, прошедшие с момента гибели Кингдона, — она слезно молилась вместе с отцом Макаду. Она просила Господа быть снисходительным к грешнику, который умер без исповеди. Горе в ее глазах было настоящим. Она потеряла сына, который был для нее гордостью и наказанием. Уже второго своего ребенка она предавала земле. Юта была вне себя. Именно в таком состоянии случались ее знаменитые вспышки гнева. «Она способна на все, — подумал Три-Вэ. — Может повторить сцену, которую устроила в тот вечер».

Он не осмелился отойти от нее.

Епископ Кантвелл начал говорить. Латынь его речи уносилась ветром, и ее почти никто не слышал. Тесса трепетала всем телом, слезы градом катились у нее по лицу. Фотографы, не обращая внимания на сердитые взгляды Римини и игнорируя похоронный ритуал, нацелили на нее объективы своих фотокамер. Зрители без стыда пялились на нее и перешептывались.

«Как жестоко, — думал Три-Вэ, — что именно ей, такой застенчивой и робкой с незнакомыми людьми, приходится сейчас быть в центре всеобщего внимания на этом варварском представлении». Он знал, что, скорбя, она не забывает и о почувствовавшем себя плохо отце. Он открыто смотрел на нее, желая, чтобы ей передалось его сочувствие.

И ему вспомнились другие похороны. Тогда солнце немилосердно жгло маленький пыльный городишко. Он отчаянно потел в новом шерстяном костюме и неотрывно смотрел на гордую девочку, точно так же пытаясь передать ей свои чувства. «Но не я, а Бад подошел к ней, — подумал он. — Не я, а Бад снял шляпу и сказал ей нужные слова».

Самолет, пилотируемый Тексом, резко снизился над кладбищем. С него упала одна роза. Вперед вышел военный трубач, и над могилой понеслись скорбные звуки.

Тесса обернулась, ее залитые слезами глаза встретились с глазами Три-Вэ. В ней не было гордого стоицизма, который много лет назад в аналогичной ситуации так помог ее матери. «Она более мягкая и нежная», — подумал Три-Вэ. В ее глазах было недоумение, точно она не понимала, что вокруг происходит. «Она пришла ко мне, — подумал он, — удостоила меня своей привязанностью, дала денег, что положило начало моему успеху, пыталась помирить меня с Кингдоном. А что я дал ей взамен? Сомнения, что Бад не ее отец, сомнения, которые убили моего сына, ее любовь».

Он, не таясь, смотрел на эту высокую, сломленную горем молодую женщину, и его душу переполняли чувства, печальнее любой печали и более жестокие, чем самое жестокое самоуничижение. И ему показалось, что он снова стал тем мальчишкой, каким был сорок лет назад. Он словно неожиданно обернулся и успел увидеть свой собственный призрак — несчастного, потеющего в новом костюме трусливого юнца.

«Неужели я подведу сейчас Тессу точно так же, как когда-то подвел Амелию?»

— Ну-ка, пропусти меня, сын, — шепнул он Ле Рою, который стоял слева от него.

Юта схватила его за руку.

— Ты не пойдешь к ней! — прошипела она.

— Она совсем одна!

— Ты должен быть здесь, рядом со мной.

— Юта, она совсем одна!

— Ты нужен мне! — ответила Юта. Складки ее многослойного подбородка задрожали.

— Я вернусь, — только и сказал он.

Чувствуя на себе сотни любопытных взглядов, понимая, что никогда еще так не выставлял напоказ своих чувств, Три-Вэ обошел могилу и приблизился к Тессе при последних звуках трубы. Могильщики опускали гроб в вырытую в бурой земле яму. Три-Вэ обнял Тессу за плечи, и она уткнулась лицом ему в пиджак. Они прижимались друг к другу и рыдали. И тут Три-Вэ почему-то захотелось, чтобы все узнали о том, о чем могла в сердцах сказать Юта и чего он страшно боялся еще минуту назад. Он хотел, чтобы все узнали, что Тесса его дочь.

Флаг сняли с гроба, сложили, и тут наступило мгновение замешательства... Какой же из двух женщин его отдать? Наконец солдат подошел к Тессе, отдал честь и передал ей в руки яркий звездно-полосатый треугольник.

3

Три-Вэ не мог оставить продолжавшую рыдать Тессу. К тому же он хотел убедиться в том, что с братом все в порядке. Поэтому с кладбища он поехал с Тессой на «даймлере» в Гринвуд. Понемногу Тесса успокоилась, она сидела, разглаживая флаг у себя на коленях.

— Он так любил небо! — сказала она. — То, что он лежит сейчас в земле, несправедливо. Я не могу в это поверить. Там, на кладбище, мне все казалось, что он сидит за штурвалом одного из самолетов, что пронеслись над могилой.

— Да, Тесса, жизнь била в нем ключом. Я так и не смог понять его. Он был многогранным, сложным человеком.

— Он был хорошим человеком, только и всего. Да, он считал, что не бывает людей, которых нельзя было бы приручить, но в то же время был очень добрым. Он всегда поступал как порядочный человек, а потом втайне мучил себя.

— Да. Ты права. Я и представить себе не могу, что кто-то другой смог бы остаться рядом с Лайей в те дни...

— Он все еще пишет... — Она осеклась и поправилась: — Писал ей.

— Я теперь виню себя за то, что не смог быть ему хорошим отцом.

— Он не хотел бы, чтобы вы так переживали, дядя, — сказала она. — Он собирался помириться с вами.

Бад уже говорил об этом Три-Вэ, но тот был безутешен, так как счел это явным доказательством того, что сын и не пытался выйти из рокового пике...

— Дядя, просто он выполнял рискованные трюки, — сказала Тесса, словно угадав его мысли, — он не хотел покончить с собой.

Три-Вэ отвернулся.

Они ехали мимо нефтяных разработок в черте Лос-Анджелеса. Много лет назад они были открыты Три-Вэ. Несколько вышек, стоявших среди домов, до сих пор качали нефть.

— Папе не следовало пытаться выйти сегодня из дома, — встревоженно сказала Тесса.

— С ним все будет в порядке.

Она опустила стекло. Холодный воздух трепал белые фиалки в вазе, прикрепленной внутри машины. Тесса вдруг разрыдалась.

— Ничего, Бад крепкий человек, — попытался успокоить ее Три-Вэ.

— Я о Кингдоне... Как я могла оставить его там... в могиле?

Он прижал ее к себе.

— Территория кладбища когда-то принадлежала Паловерде. Так что он похоронен в родной земле.

Она все еще тихонько плакала, когда старик-привратник отворил перед ними ворота Гринвуда. Машина въехала на аллею, ведущую к дому. Бросив случайный взгляд вперед, Три-Вэ почувствовал, как у него перехватило дыхание. Там, меж холмами, резали глаза ослепительно белые стены... Паловерде... Паловерде... Они возвращаются в лоно семьи. Как хорошо! Паловерде, вотчина Гарсия, место, где они с Бадом любили и теряли, где впоследствии то же самое испытал и Кингдон. Паловерде, некогда представлявшее необъятных размеров поле горчицы высотой в человеческий рост, а ныне город с полумиллионным населением. Паловерде, полуразвалившееся ранчо, где он однажды увидел своего светловолосого брата, угощавшего апельсином хрупкую, недоступную девочку... Паловерде, где одна хмельная минута изменила всю его дальнейшую жизнь. Паловерде, которое, как он всегда считал, должно принадлежать ему и которое на самом деле по праву наследования и по заслугам принадлежало его брату. Брат был сильнее и великодушнее его. В отличие от многих других брат сумел постичь секрет любви. Паловерде!

Они подъехали к дому. Хосе открыл заднюю дверцу. На балкон вышла Амелия и помахала Тессе рукой.

— С ним все в порядке, — сказала Тесса, повернувшись к Три-Вэ.

Войдя в ярко освещенный, застекленный сверху внутренний дворик, она сняла свою простенькую фетровую шляпу. Ее лицо осунулось, глаза опухли от слез.

— Дядя, прежде чем мы поднимемся наверх, я должна спросить вас...

— О чем, милая?

На ее лице отразилось смущение.

— Я никогда не верила... Но Кингдон сомневался. А папа... он ничего не может сказать. И мама не уверена.

«Значит, Амелия еще не рассказала ей», — решил он.

— Ты хочешь знать, верю ли я в то, что ты моя дочь?

Она кивнула.

Пытаясь выиграть время, он ослабил узел галстука. Почему она спрашивает об этом сейчас? Кингдон погиб. Какая теперь разница? Но если разницы никакой, почему бы не успокоить ее?

На лбу у Три-Вэ выступила испарина.

— Дядя! — В ее больших голубых глазах сверкали слезы.

Амелия сказала тогда: «Тебе нужна Тесса. Как неразрывная нить между нами, тобой и мной. Через Тессу ты унаследуешь Паловерде. Ты не пожалел денег на то, чтобы вызвать сюда этого человека, но если он докажет, что Тесса не твоя дочь, ты не сможешь примириться с этим».

«Амелия была права. Я не могу примириться с этим».

— Почему ты сейчас об этом спрашиваешь? — с трудом произнес он.

— Для меня это важно. Очень важно!

Ее глаза на мгновение ярко сверкнули, и он напрягся.

«Вот, пришла заветная минута. Пора! Откажись я от претензий на Амелию и Паловерде, это будет означать, что Тесса хоть что-то получит от меня взамен. За все, что она для меня сделала! Она ждет моего благословения».

Его темные брови сдвинулись. Правая рука медленно, словно нехотя, поднялась. Плечи дрогнули от напряжения. Три-Вэ коснулся волос Тессы.

— Бад твой отец, — произнес он. — Амелия тебе все объяснит! — Его голос дрожал. — Ты дочь Бада.

Она кивнула.

— Ты всегда была в этом уверена, — добавил он. — Разве мои слова имеют какое-то значение?

Она покраснела.

— Я хотела рассказать Кингдону перед тем, как он разбился... Молчала, потому что боялась. Еще даже до того, как услышала от тети... Я боялась, что он не поймет, что нам нужно... Что мы не можем...

— Ты хочешь сказать, что ждешь ребенка?

Она опустила глаза.

— Я так этого хотела, дядя!.. Но не смогла бы решиться родить, если бы... если бы вы не сказали...

Огромное горе, бременем давившее на него, исчезло, его сменила нежданная радость. Он не смог сдержать улыбки.

— Дорогая, это же прекрасно!

— Вы рады?!

— Еще как!

— Но вы же хотели разлучить нас...

— Это все фамильное упрямство, — сказал он, целуя ее в лоб. — Я так счастлив!

Она вздохнула, и он ощутил тепло ее дыхания на своей шее.

— Спасибо, дядя.

— Сегодня был страшный, но и чудесный день, — смущаясь, произнес он.

Она взяла сложенный вчетверо флаг, он обнял ее за талию, и они медленно пошли вверх по широкой лестнице в комнату, где ее ждали родители.

В Лос-Анджелесе все меняется стремительно. И хотя богатства Паловерде было кому наследовать, усадьба не могла выдержать натиска города, который неумолимо надвигался, понемногу поглощая сад и плодородное плато.

Но порой весенним утром над домами с верандами, что стоят на склонах зеленых холмов, вдруг повеет ветерок и коснется твоего лица. И если остановишься на плато, когда-то священном для индейцев, то услышишь голоса, поющие благодарственную песнь золотистым просторам горчицы у тебя под ногами.

1

Шошоны — группа североамериканских индейских племен: шошоны, команчи, юта, хопи и др. (здесь и далее прим. пер.).

2

Zanja(s) — канал(ы) (исп.).

3

Перевод М.А. Шерешевской.

4

Юка — вид карточной игры.

5

Olla — горшок (исп.).

6

Ancien regime — прежний режим, здесь: эпоха французской монархии (фр.).

7

Albondigas — фрикаделька (исп.).

8

Reata — веревка (исп.).

9

Marcador — маркировщик (исп.).

10

Dot — приданое (фр.).

11

De nada — не за что (исп.).

12

Кроты — здесь: индейское племя, питающееся по своей бедности кореньями (Сев. Калифорния).

13

Savoir-faire — умение (фр.).

14

Zaguan — прихожая (исп.).

15

Flagrante delicto — на месте преступления (лат.).

16

Tres gentille — очень мила (фр.).

17

Belle mere — здесь: теща (фр.).

18

Bon voyage! — счастливого пути (фр.).

19

Чинки — презрительная кличка китайцев в США.

20

En salade — в салате (фр.).

21

Cascarones — яичная скорлупа (исп.).

22

Nada mas, gracias — спасибо, больше не нужно (исп.).

23

Ойл — здесь: нефть (англ.).

24

Empanadas — паштеты (исп.).

25

Paloverde (исп.) и Greenwood (англ.) — зеленое дерево.

26

Hollywood — заросли падуба (англ.).

27

Над схваткой, вне боя (перен. фр.).

28

Гриффит Дэвид Уорк (1875—1948) — крупнейший режиссер американского немого кино.

29

Де Милле Сесиль (1881—1959) — кинорежиссер, один из пионеров Голливуда.

30

Кинетоскоп — аппарат для рассматривания быстро сменяющихся фотографических снимков, при этом создается впечатление движения снятых объектов; один из предшественников кинематографа.

31

Мэри Пикфорд — (псевдоним Глэдис Мэри Смит) — звезда американского немого кинематографа.

32

Фэрбенкс Дуглас (1883—1939) — прославленный киноактер, организатор и президент голливудской Академии киноискусства.

33

Аваллон — в кельтской мифологии «остров блаженных», потусторонний мир.

34

Панчо Вилья — псевдоним Доротео Аранго, также известного как Франсиско Вилья (1877—1923), руководителя крестьянского движения в период Мексиканской революции 1910— 1917 гг.

35

Большое жюри — двадцать присяжных, решающих вопрос о подсудности данного дела.

36

Арбакл Роско — крупный комедийный киноактер. Создал маску комика-толстяка, отсюда его прозвище Толстяк Арбакл.

37

Уоррен Г. Хардинг — президент США в 1921—1923 годах.

38

Серология — раздел иммунологии, изучающий кровяную сыворотку, ее свойства.

39

Мендель Грегор Иoганн (1822—1884) — австрийский естествоиспытатель, основоположник учения о наследственности.

Content

Жаклин Брискин
Обитель любви

Книга первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Книга вторая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Книга третья

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

1