Тайны древних цивилизаций. Том 1

Мудрость древних

Психологические знания в древности

Хорхе Анхель Ливрага, основатель философской школы «Новый Акрополь» (Лекция)

Сегодня мы поговорим о психологии в древние времена. По правде сказать, мы вообще не можем вести речь о психологии в современном понимании этого слова, поскольку психология, или изучение души, – это относительно новая дисциплина. Иными словами, западная цивилизация систематически занималась вопросами психологии лишь в последние 150 лет. До этого все явления, которые мы сегодня относим к области психологии, связывались непосредственно с душой и сферой религии, а с приходом в конце XVIII века материализма эпохи Просвещения их рассматривали исключительно как феномены, проистекающие из материи. Таким образом, проблемы психологии не рассматривались отдельно.

Мнение в мире подобно маятнику. На смену периодам высокой духовности, полной религиозной замкнутости приходят, наоборот, периоды открытости, или замкнутости материалистической. Другими словами, то, что утверждалось четыреста лет назад, сто лет назад отрицалось, а сегодня вновь принимается. Приведу убедительный пример, который всем нам хорошо известен: применение гипноза в медицине. Использование гипноза как медицинского средства, как элемента медицины имело место во всех цивилизациях древности, о чем свидетельствует большое число папирусов, книг, палимпсестов[1]. Тем не менее в течение 200 лет эта практика полностью отрицалась, и только начиная с исследований в Сальпетриере[2] этому вопросу была вновь возвращена значимость. Лишь во второй половине XX века гипноз был вновь признан как медицинское средство.

Как мы видим, сознание человечества, его воззрения меняются кардинально. Поэтому, говоря о психологии в древности, мы имеем в виду не современную психологию – то есть то, что сегодня понимается под словом «психология» и, как я уже сказал, имеет возраст не более двухсот лет, – а изучение плана психики, проводившееся в древности. Сегодня нам известно огромное количество культур и цивилизаций, и в ходе нашей краткой беседы было бы, очевидно, затруднительно охватить все познания древности в области психологии – крайне затруднительно, если вообще возможно. Поэтому мы обратимся лишь к некоторым культурам, где можем получить больше информации. Возьмем в качестве примера Восток и, в частности, Индию.

Не вызывает сомнений, что психология наряду с парапсихологией – модной сегодня на Западе, хотя имеющей очень глубокие корни – в самых древних цивилизациях Востока всегда рассматривалась как наиважнейшая сфера. Для древних, в отличие от современных исследователей, не существовало никакой разницы между психологией и парапсихологией. Слово «парапсихология» («то, что за пределами психологии») само по себе ни о чем не говорит. Парапсихология – это наука, которая изучает явления, выходящие за рамки общепринятой психологии. Это как если кто-нибудь из вас меня спросит: «Что за этой стеной?», и я отвечу: «То, что за стеной». Иначе говоря, словом «парапсихология» мы не выражаем абсолютно ничего.

В древности эти две формы были составной частью изучения человека, человека как целостного существа. Все цивилизации древности рассматривали физического человека как отражение человека внутреннего, или тонкого человека. Это не соответствует современным воззрениям, поскольку даже мы, идеалисты, говорим: «У меня есть душа». Когда я говорю: «У меня есть душа», где находится моя точка сознания? В душе или в теле? Очевидно, в теле, поскольку я говорю: «У меня есть душа», а не «У меня есть тело». Следовательно, мы должны признать, что в древности точка отсчета была совершенно другой.

Для древних народов, например для индийцев, не существовало души, служащей телу, а существовало тело, служащее душе. Более того, само разделение на тело и душу и, далее, на дух, душу и тело, которое проводим мы, было им абсолютно неизвестно. Их классификация была намного сложнее и богаче. Согласно тому, что мы можем почерпнуть из древнеиндийских книг, например из Вишну-пураны, Упанишад, Махабхараты и др., воззрения философов и мистиков Востока – проведших исчерпывающие исследования феномена человека не только в части физической, но и в том, что мы назвали бы частью метафизической, то есть в том, что выходит за пределы меры и веса, – предполагали семеричное деление, наличие у человека семи тел.

Прежде всего, следует отметить, что человек на Востоке никогда не воспринимался как нечто подлежащее определению. Человек в высшем понимании, человек-принцип не подпадал полностью ни под какие дефиниции. Поскольку разуму не удавалось зафиксировать его, заключить в определенные границы, поставить для него четкие рамки, – человек был чем-то абсолютно неопределимым. Человек понимался как нечто заключающее в себе таинство неопределенности, то есть то, что находится за пределами формы. На санскрите это называлось миром арупы, миром без формы, в противоположность другому таинству, миру рупы – миру формальному, который можно потрогать, ударить, но который, тем не менее, является эфемерным.

Взглянем, к примеру, на этот микрофон, который помогает мне с вами разговаривать: очевидно, что пятьдесят лет назад его не было и через пятьдесят лет его не будет. Для восточной мысли этот микрофон, в таком случае, лишен реальности, он обладает сиюминутной, минимальной реальностью, поскольку подвержен законам начала и конца. Для восточных философов единственно реальным будет то, что не подвержено законам начала и конца. И единственное, что не подчиняется этим законам, – это, очевидно, Изначальная Тайна, причина всего сущего, назовем ли мы ее Богом, Атманом или Парабрахманом.

Согласно воззрениям индийцев, человек, пребывая на Земле, состоит из семи тел. Они считали, что вся Природа действует в семи измерениях, и человек, имея семь средств выражения, не является исключением в Природе. Напротив, эти семь тел – не что иное как следы, которые оставляет человек в этих семи измерениях. Если мы представим себе эти семь измерений как семь дощечек, положенных одна на другую, и мысленно прострелим их насквозь стрелой или пулей, то обнаружим, что останется семь отверстий. Их семь не потому, что пуля или стрела изначально несут в себе некую семеричность, а потому что пуля или стрела прошли через семь плоскостей – семь планов сознания. Если бы вместо семи плоскостей было восемь, осталось бы восемь отверстий, если бы вместо семи их было пять – осталось бы пять. Иными словами, восточные мудрецы, вопреки устоявшемуся мнению, никогда не определяли внутреннюю сущность человека ни как семеричную, ни как пятеричную, ни как четверичную. Но они считали, что эта сущность погружена в тайну, тайну ничем не угнетенного разума, Тайджаси, не умещающегося ни в какие границы. Но поскольку они воспринимали Вселенную, состоящую из семи измерений, начиная с части чисто физической, или рупы, и кончая чисто метафизической, или арупой, они полагали, что человек, пребывая в этих семи измерениях, создавал семь образов, проделывал семь отверстий в этих семи измерениях и, для того чтобы выразить себя, создавал своего рода семь лодок или семь носителей, «проводников».

Согласно представлениям древних индийцев, существовали как бы две большие группы таких «проводников». Одна группа принадлежала к миру рупы, или формальному миру, миру преходящего. И три «проводника» принадлежали миру высшего, миру бессмертного, миру непреходящего. Для них существовал таинственный элемент, Атман, который неизвестно откуда приходит и неизвестно куда идет, чьим первым проявлением на наиболее духовном плане будет Атма. Атма – если попытаться перевести это слово, хотя перевести очень трудно, – обозначает Дух, Волю Постоянства в чистом смысле слова, но лишенную формы, лишенную ограничений, лежащую за пределами постижимого. Это первый «проводник» на наиболее тонком плане человеческой психологии.

Второй «проводник», называемый Буддхи или Буддх, что примерно означает «проводник Света», позднее встречается в буддизме, религии, вышедшей из брахманизма и ведизма и внесшей значительный вклад в развитие теории Пространства Света, или Буддха. Буддхи – это «проводник», благодаря которому человек обладает интуицией, может получать знания о вещах за пределами времени и пространства. У древних индийцев существовал ряд дисциплин, благодаря которым человек мог воспринимать то, что передавалось ему от Будцхи, этого «проводника», позволяющего общаться на расстоянии, понимать те или иные вещи на расстоянии или понимать их a priori. Не прибегать, к примеру, к разного рода рассуждениям и силлогизмам для того, чтобы понять идею, а просто направить сознание на эту идею и сразу ее уловить. Чтобы лучше это себе представить, скажем, что это чем-то напоминает наше эстетическое восприятие искусства. Иными словами, когда мы впервые видим Парфенон или прекрасную статую – предположим, Венеры Милосской или Ники Самофракийской, – мы не рассуждаем и не говорим: «У этого произведения такие-то размеры, такой-то вес, такие-то пропорции, оно сделано из пантелийского мрамора[3], обладает такими-то характеристиками, и поэтому оно прекрасно». Нет, оно производит на нас впечатление, потому что оно прекрасно. Затем наступит черед ряда оценок, которые частично либо полностью подтвердят то, что мы уже оценили интуитивно, инстинктивно, если слово «инстинкт» уместно на таких высоких планах.

Третий «проводник», который выделяли индийцы, – Манас, или «разум». Корень «ман» почти во всех древних языках означал и «человек», и «ум». Но это ум, не ограниченный никакими материальными рамками, – не будем забывать, что речь идет об одном из трех высших принципов. Это именно то, что дает человеку возможность улавливать альтруистические идеи, воспринимать чисто метафизические явления за пределами того, что происходит в его физическом мире. Этот Манас, идущий от корня Тайджаси, соединяется посредством мостика, или связующей нити, которую на санскрите называют Антакарана, с нижней частью, камой. Это соединение получило название кама-манас. Это также «проводник» ума, но ума желаний, того ума, который мы используем в делах, ума, который спекулирует эгоистическими целями, ума, который подсчитывает, что нужно, чтобы выжить в этом мире.

Следуя глубинной психологии индийцев, с этим последним «проводником» мы вступаем в нижнюю четверицу. Под кама-манасом находится еще один «проводник», называемый «линга шарира». Линга шарира – это как бы психическая форма, созданная из эмоций. Иными словами, комплекс наших эмоций, комплекс наших страстей, комплекс наших желаний и составляет линга шариру, которая, по мнению древних, представляет собой призрачные формы, остающиеся некоторое время после смерти человека рядом с его близкими.

Еще ниже этого «проводника» находится другой, прана шарира. «Шарира» означает «одежда», «одеяние». Прана шарира – это «проводник» жизни, жизненной энергии, которой мы можем обладать. Древние психологи говорили, что в зависимости от момента дня, от астрологических позиций этот «проводник» может изменять свою силу, свой потенциал.

И, наконец, последнее – штула шарира, или физическая часть, о которой я уже говорил, та, которую можно ударить, та, до которой можно дотронуться, которая составляет то, что мы могли бы назвать физическим телом.

Таким образом, очевидно, что древние индийцы имели более углубленное понимание психологического аспекта человека, чем мы сегодня. Они также изучали все то, что сегодня известно как комплексы, фрустрации и т. д., но не с позиций современного психоанализа, а с позиций психосинтеза – пытаясь синтезировать все психологические элементы, с тем чтобы открыть единство, фундаментальный закон, который управляет человеческой психикой. То есть это было не обособленное исследование отдельных явлений, а открытие законов, обусловливающих и направляющих психологические явления.

Представители другой восточной культуры – китайцы – придерживались дуалистической системы, основанной на Инь и Ян, двух противоположных силах, находящихся внутри нас и чередующихся в Природе. Инь и Ян изображались вписанными в круг фигурами, напоминающими запятую, в центре которых находилась точка. Получалось, что внутри «белого дракона», как они его называли, находилась черная точка, а внутри «черного дракона» – белая точка. В этом смысле китайцы всегда были практичны и, также как индусы, никогда не отделяли метафизическую часть от физической. Вспомним, кроме того, что в Индии существовало понятие Нирваны (санскр.), или Ниббаны (пали), которое означало «удалиться от мира». «Ванна» означает «лес». Таким образом, «Нирвана» означает «выйти из леса» или «отказаться от леса», оставить множественный мир, удалиться в мир единства, в мир, который лежит за пределами формы, меры и веса.

Суд Осириса.

Если продолжить наше небольшое путешествие по древнему миру, мы обнаружим, что египтян тоже очень волновала та область, которую сегодня мы называем психологией. К примеру, на папирусе Ани, который находится в Британском музее и который я изучал месяца два назад, в сцене взвешивания сердца покойного изображены семь «проводников» – так же как и у индийцев, но в иных проявлениях. Рядом с весами, на которых взвешивают сердце покойного, нарисовано семь фигур. Одна фигура – очень большая, размером с богов, изображенная многоцветием красок, – это египетский Атму, Папирус Ани, Древний Египет духовная часть, та часть, которая сопоставима с богами. Перед ней – птица, которая символизирует душу. Душа отождествлялась с птицей Бенну, или той частью души, которая может вознестись. Под птицей две женских фигуры – одна облаченная, другая обнаженная, – которые обозначали двойственность ума, что мы также видим в Индии. И впереди, еще ближе к месту суда, мы видим другие фигуры: например, изображение человека, которое является психическим двойником ка; сердце, представляющее жизненную энергию. И, наконец, прямоугольный камень с человеческой головой, хат, обозначает физическую часть. Таким образом, здесь присутствуют все семь принципов.

Египтяне обладали глубокими познаниями в области психологии и парапсихологии. Если бы мы могли осмыслить их, если бы мы смогли без предрассудков отнестись к их папирусам, мы бы поняли, что им удалось достичь в этой области невероятных высот – в такой мере, что жрецами и их учениками совершались многие врачевания, многие «чудеса», назовем их так, а знание того, что мы сейчас называем парапсихологией, было чем-то абсолютно нормальным. Правда, сегодня изучение их наследия, их трудов привело к появлению фантастических концепций: к примеру, есть гипотеза, что большие камни при строительстве пирамид и храмов они передвигали лишь при помощи силы разума. До нас не дошло никаких доказательств того, что они делали это именно так. Скорее всего, они использовали разного рода механизмы, и хотя следов этих механизмов не осталось (это будет темой другой лекции), тем не менее, это говорит о силе разума, о силе души.

Если мы обратимся к Греции, то обнаружим корни самого слова «психология» в мифе об Эроте и Психее. В этом мифе фигурируют два божества: Эрот – крылатое существо, посещающее Психею, и Психея – юная женщина, которая может жить с этим крылатым Эротом – Эротом Птеросом, символом души, – лишь тогда, когда он для нее невидим. Сюжет этого мифа очень краток. В нем говорится о том, что Психея влюбилась в невидимого бога, и этот невидимый бог посещал ее по ночам, в темноте. Это был Эрот Птерос, который запретил ей пытаться его увидеть, узнать, кто он на самом деле. Но Психея, любопытная, как все женское, то есть та часть, которая присутствует внутри каждого из нас, хотя любила его и очень боялась потерять, однажды захотела узнать, как выглядит тот бог, который приходит к ней по ночам. И когда он заснул, она зажгла лампу и поднесла к нему. Сраженная его красотой, потрясенная крыльями у него за спиной, она уронила лампу и обожгла его. Он проснулся, вновь вознесся на Небо и больше не вернулся никогда.

Это аллегория человеческой души, которая в своих метафизических исканиях пытается, и порой довольно грубо, проникнуть в высшие тайны, и расплата за такие попытки состоит как раз в том, что эта Тайна остается для нас недоступной.

Греки представляли душу в виде бабочки, поскольку, как и все народы древности, верили в реинкарнацию, и бабочка была прекрасным ее символом. Вы ведь знаете, что бабочка в коконе – это крошечный червячок, обмотанный нитью, который впоследствии расправляет крылья и летит, откладывает яйца и потом умирает и т. д., то есть совершает цикл. Символ бабочки порой также связывался с лампой: бабочка, подлетев слишком близко к зажженной лампе, опаляет свои крылья и падает.

Все народы древности без исключения, в том числе ранние христиане, придерживались теории реинкарнации. В понимании древних народов единственной жизни, единственного человеческого воплощения, в облике мужчины или женщины, недостаточно для удовлетворения потребностей души и даже для удовлетворения психологического любопытства. И это психологическое любопытство, эти потребности души будут создавать семена, причины новых возвращений в мир до тех пор, пока полностью не будет утолена жажда опыта, жажда любознательности, жажда развития. И лишь тогда может прийти освобождение от мира, то есть то, что на Востоке называют Нирваной, а греки именуют Эпоптейей, – способность уйти от материального мира.

Больших высот в вопросах изучения души, особенно в ее общественном и характерологическом аспектах, достигли римляне. Гражданин Рима, человек, по преимуществу склонный к организованности, массовости, объединению, политике, пытался рассматривать это явление как феномен скорее коллективного, нежели чисто индивидуального порядка, что несколько более отвечает современным подходам. Это можно обнаружить и у Плутарха в его «Сравнительных жизнеописаниях», и у многих авторов школы стоиков: описываемые явления, касающиеся вопросов души, рассматриваются как с позиций общих для всех людей, так и в плане индивидуальном.

Римский философ, как правило, не задерживается на описаниях Бога, но не потому, что он атеист (ни в коем случае!), а потому, что он считает, что Бог – это нечто самоочевидное, это то, что мы не в состоянии ни изменить, ни принудить, ни остановить; что наша задача в том, чтобы познать самих себя, как говорил Сократ, и, более того, овладеть собой. Тонкое различие психологической мысли Греции и Рима состоит в том, что греки делали упор на необходимость познать самого себя, а римляне – на то, чтобы овладеть самим собой и стремиться к совершенству психологических взаимоотношений с окружающим миром. Стоики как бы говорили: «Если причина того, что с тобой происходит, находится вне тебя, о чем тебе беспокоиться, коль скоро ты не можешь этого изменить? Если причина того, что с тобой происходит, внутри тебя, и ты в состоянии с этим справиться, о чем тебе беспокоиться, коль скоро ты можешь это решить?» Философия стоиков, на которую наложил отпечаток некоторый цинизм греков, также пытается представить душу в качестве некоего посредника между явлениями объективными и явлениями чисто субъективными, при этом обладающего как человеческими качествами, так и практическими функциями.

Обратившись к неоплатоникам Александрии и Пергама, мы обнаружим возврат к греческому подходу – то есть к психологическому индивидуализму, когда, по-прежнему признавая платонические архетипы, признается, прежде всего, значимость собственного «Я».

И сегодня мы, живущие в XX веке, здесь, в этом тихом саду в Лиме, задаем себе вопрос: что ценнее всего из того, что мы видели, и что ценнее всего из того, что мы можем видеть? За пределами любопытства – того любопытства, что привело к падению лампы Психеи, того любопытства, что опаляет крылья символических бабочек, – мы должны думать о том, что мы можем почерпнуть из древних времен и что мы можем почерпнуть из современности. Почему я читаю эту лекцию, а вы ее слушаете? Что в этот момент нами движет? В этот момент нас что-то объединяет, мы обсуждаем вместе одну тему. Сегодня мне суждено говорить, а вам – слушать, в другой раз, возможно, кому-то из вас предстоит говорить, а я буду слушать.

Но что же нами движет в этот момент? Что нас объединяет здесь, в этом саду среди деревьев, в этом городе? То, что нас объединяет, является старой-старой, очень старой проблемой, стоявшей перед всеми людьми во все времена: греческое tiosce te ipsum, «познай самого себя». Сегодня мы испытываем настоятельную потребность познать самих себя.

Очевидно, что окружающий нас мир – мир давящий и сводящий с ума. Ни вы, ни я не одеваемся, как нам хочется, не едим то, что хочется, не путешествуем, как захотим. Напротив, мы одеваемся, едим, путешествуем и читаем то и так, что и как навязывает нам окружающий мир посредством моды, обычаев, традиций, посредством отупляющей пропаганды, которая ложится на нас тяжким грузом. Мы беремся читать самую нашумевшую книгу, идем в кино смотреть фильм, потому что его рекламируют красивыми фотографиями в газете или потому что кто-то сказал, что он очень хорош: «Обязательно посмотрите его, не пропустите!» Так нас ведут, и так наша индивидуальность оказывается раздавленной под ногами этого огромного мамонта – современного общества. Общества, подобного машине. Общества, подобного огромному зверю, который атакует нас день за днем, и в результате у нас практически нет никакой возможности иметь собственные идеи ни в области религии, ни в области философии, ни в политике, ни в социальной сфере. В каждом уголке этого мира люди в той или иной мере страдают от разобщенности, испытывают давление на себя. Те, кто на одной стороне, говорят: «Это они под давлением», те, кто на другой стороне, говорят: «Нет, под давлением не мы, а они». Но на самом деле все мы под гнетом.

Сегодня очень полезно вновь обрести путь к тому, чтобы познать самого себя, но также очень полезно найти римский путь – «овладей самим собой», поскольку мы не только должны познать себя, как музейные экспонаты, как нечто совершенно неподвижное, статичное, но должны познать себя и начать действовать. К чему знать о том, как водить машину, если не можешь тронуться с места? К чему знать о том, как включать телевизор, если не можешь настроить разные каналы? Точно также, к чему познавать самих себя, если это знание не приведет к его практической реализации, а именно к возможности делать что-то на благо человечества и на благо нас самих?

Это именно то, что предлагает «Новый Акрополь»: познать самих себя. Мы не игнорируем современную психологию, мы знаем, что многим современным психологам мы обязаны важнейшими открытиями. Но надо также учитывать, что современные психологи жили или живут все в том же нашем веке, разобщенном и разобщающем, сумасшедшем и сводящем с ума. К примеру, Фрейд прав, утверждая, что в нашей душе существует целый ряд сексуальных символов. Но он не прав, когда практически делает вывод, что любая символика имеет в своей основе сексуальные корни. Мы также не можем принять концепцию предопределенности учеников Фрейда, например, Юнга, который говорит, что чайка, умирая в воздухе и падая на песок, в предсмертный миг рисует крыльями рисунок, который уже был задуман и исполнен на этом же самом песке с начала времен. Иными словами, мы обнаруживаем, что для всех этих психологов были характерны предельные, экстремальные оценки и выводы.

Идея «Акрополя» состоит в том, что необходимо вновь собрать, синтезировать многие ценности, ценности незапятнанные, древние, соединяя и сопрягая их с современными ценностями, чтобы возродить знание подлинной психологии. Это знание поможет нам познать самих себя, овладеть собой и окружающим миром, постичь принципы внутренней свободы и независимости, то есть той свободы и независимости, которые представляют наибольшую ценность для человека, поскольку без них остальные ценности ничего не стоят.

Наша акропольская идея состоит в том, чтобы каждый мужчина, каждая женщина могли иметь возможность – через наши курсы, наши лекции, наши библиотеки, которые в вашем распоряжении во всех странах, где есть «Новый Акрополь», – открыть то, что будет представлять ценность для них, ценность не только теоретическую, но и практическую, конкретную, здесь и сейчас. Не только для того, чтобы говорить о любви или братстве со всеми людьми в мире, но и для того, чтобы любить соседа, брата, друга. Ведь мы больны всяческими теориями, и получается, что пока мы все кричим: «любовь», «согласие», «мир», «давайте любить африканцев», «давайте любить азиатов»… мы тем временем бросаемся камнями друг в друга.

Нужно начать с того, чтобы овладеть практической психологией согласия и сосуществования, познать самих себя, познать и попытаться понять: когда эти внутренние голоса звучат в нас, какая часть нас говорит в этот момент? Разве один и тот же голос в одних случаях призывает нас помочь бедным, а в других – совершить какой-либо вредный или эгоистический поступок? Разве один и тот же голос побуждает нас есть и побуждает молиться? Разве один и тот же голос ведет нас к другу и к врагу? Очевидно, что внутренне мы не едины, не однородны. Мы едины абстрактно, но в психологическом смысле мы пребываем во внутреннем конфликте, который отражается во внешней нестабильности. Иными словами, различные грани и оттенки нашего поведения являются не чем иным, как выражением внутренней борьбы и внутренней нестабильности. Отсюда следует, что мы должны попытаться найти ту часть нас самих, которая главенствует над остальными и отвечает за внутреннюю гармонию, и управлять ею. Ту часть, что могла бы проявляться в правильном образе жизни, таком образе жизни, который не воспринимался бы как самопожертвование, как страдание, но был бы поистине правильным и достойным и понимался и ощущался бы как нечто совершенно естественное.

Я вспоминаю, как год назад был в Лиме во время той знаменитой забастовки полицейских, в результате которой произошло столько грабежей. Что же получается, люди честны лишь потому, что есть полицейские с револьвером на поясе? И значит, нам необходимо больше знать о себе и о других, чтобы мы не были добрыми и честными лишь тогда, когда есть полицейские на улице. Мы должны быть добрыми и честными не вследствие давления окружения, не из-за угрозы физической силы; мы должны быть добрыми и честными по самой природе нашей души.

Поэтому мы предлагаем мир, где нет нужды в таком давлении извне. Мы предлагаем мир, где человек сможет владеть собой, и начать создавать такой мир мы можем здесь и сейчас. «Новый Акрополь», организация, не преследующая коммерческих целей и действующая в 14[4] странах, пытается пробудить это стремление у тысяч и тысяч человек, и я приглашаю вас здесь, в Лиме, отправиться вместе с нами в это философское приключение.

Лима, 1976 г.

Символизм храма

Антон Мусулин, президент ассоциации «Новый Акрополь» на Украине

Отношение человека к трансцендентной реальности во все времена выражалось в его желании возвыситься, подняться в ту область, которая превосходит обычное физическое существование, и – с другой стороны – в его способности воздвигать храмы, склонять голову и преклонять колено перед величием того, что открывалось его внутреннему взору.

У нас нет права утверждать, что храмы какой-либо одной эпохи или культуры лучше, чем остальные. Алтари и стены, воздвигнутые десять тысяч лет назад, не менее ценны, чем возведенные сегодня. Мы также не можем утверждать, что одна религия лучше другой. Просто каждая религия является особой формой выражения религиозно-философского Эроса – интимного чувства единства со всем, что нас окружает. Религиозность – это потребность не в физическом хлебе, а в насущном хлебе духовности, это любовь к Вечности, к Тайне, с которой можно встретиться лишь в своем сердце и которая, подобно земной любви, может быть более глубокой или менее глубокой.

Интуитивное восприятие бесконечности, преломляясь через призму той или иной религии и приобретая форму и облик символического характера, превращается в храм – образ присутствия вневременного во временном, бесконечного в конечном.

Каждый народ, каждая эпоха открывали и подчеркивали одну из граней трансцендентности, одну из множества форм проявления и выражения Слова-Логоса, который во времени-пространстве символов превращается в священные предания, объясняющие происхождение макрокосмоса и микрокосмоса, и в путь, соединяющий человеческое и божественное.

В индуизме храм подчеркивает идею многообразия и пышности жизни, танцующей над водами материи; в эллинском мире он воплощает идею гармонии и соразмерности, присущих Космосу; в христианстве храм призывает к любви и смирению; в исламе он говорит о невозможности выразить беспредельность посредством форм, созданных природой; египетский храм свидетельствует о монументальности непреходящей реальности.

Храм говорит о Космосе и о пути, он – образ того и другого, их земное отображение.

Подобно тому как в платоновском мифе о пещере узники пещеры принимают тени, отбрасываемые реальными объектами на ее стены, за саму реальность, мы часто принимаем символы – знамения трансцендентности и беспредельности – за саму беспредельность, забывая, что они являются лишь отражениями, которые напоминают о существовании иного и открывают к нему дорогу.

Между символами и тем, что за ними скрывается, существует путь напряжения и роста, ведущий от образа к его причине, от мифа о солнечном герое к реальности солнечной дороги, от наблюдения неба к самому небу, от храма снаружи к храму внутри.

Дорога воспоминаний

Итак, храм говорит о том, как люди представляют божественное, и одновременно является напоминанием о нем. В древнегреческой мифологии Музы, дочери Мнемосины – богини воспоминаний, олицетворяют все то, что позволяет человеку вспомнить забытое, возобновить свои воспоминания о Вечности, о существенно важном и подлинном. Вид храма, изображения внутри него, слова молитвы и безмолвие, запах ладана – все это, как линза, фокусирует наше сознание и направляет течение наших мыслей и чувств, ведя к самоуглублению, к созерцанию того, что выходит за пределы обычного и преходящего. В душе, хотя бы на мгновение, вспыхивает искра внутреннего света; душа просыпается и отождествляет себя с иным. Из ее поля зрения исчезают образы мирских, внешних вещей, их место занимают знамения зова. Вспомнить – значит возвыситься, оживить и задействовать спящие способности души, вернуться к самому себе. Стремление ввысь и вглубь – это сущность религиозности, это основная доминанта храма, небом которого является его свод, а дорогой к небу – путь, ведущий от входа к святилищу, в святая святых, в скрытое сердце храма.

В этом аспекте храм напоминает о некой другой жизни, напоминает о небе – внешнем и внутреннем, потому что душа каждого человека имеет свое небо и свою звезду спасения на нем. Символическое пространство-время храма позволяет человеку воссоздать внутри себя пространство-время общения с божественным, встречи с сильной, возобновляющей и поддерживающей жизнь мощью.

Иное пространство

Согласно неоплатоникам, в человеческой душе присутствуют два Эроса, два типа стремлений: один ведет к удалению души от Блага и погружению в материальный мир, другой возвышает ее к Благу и очищает от всего преходящего. Соответственно, пространство-время с точки зрения религиозности может быть удаленным от Бога или близким к Богу – мирским или священным.

Мирское пространство – это «обычное», однородное и монотонное пространство горизонтальных движений, где места и сооружения не отличаются одни от других, одинаково чужие и близкие, в равной степени человеческие, земные. Мирское пространство подобно лесу, в котором легко потеряться и откуда трудно выйти. Если, идя по жизни, смотреть только под ноги, не поднимая головы к небу, то лес обыденного для нас, путешественников, становится дремучим лесом. И в этом лесу в один «прекрасный» день мы можем превратиться в неподвижных полуспящих существ, подобных растениям, в существ, которые отмеряют течение времени лишь появлением новых колец, все сильнее отделяющих внутреннее от внешнего, кору жизни от ее сердцевины; существ, у которых стремление расти в ширину преобладает над стремлением вертикализировать, облагородить свое существование.

В отличие от обычного пространства – пространства повседневных мирских забот, которым не видно начала и конца, где каждый занят своими делами, не имеющими ничего общего с идеей универсального и космического, где человек является мерой вещей, – священное пространство можно определить как сильное, заряженное смыслом. Кроме того, оно является центром эманации смысла. Роща, река, гора, храм, город и даже страна, получая статус священного места, обретают и то, что отличает их от слабого пространства: способность притягивать и объединять мысли и чувства людей вокруг сердца священного пространства – идеи присутствия иного в обыкновенном.

За порогом обыкновенного

Священное и мирское отделены друг от друга. Одно является владением Бога, другое – территорией человека; одно – пространство стремления возвыситься духовно, другое – пространство преходящих стремлений и желаний.

Идея границы присутствует в словах templum и temenos. Оба эти понятия произошли от индоевропейского корня tern («отсечь, ограничить, разделить»).

Первоначально слово templum означало ту часть неба, которую жрец очерчивал своим жезлом, изучая явления природы и полет птиц, а позже так стали называть и то священное пространство, в котором происходил ритуал наблюдения. Греческое слово temenos означает участок земли, посвященный божеству, священную рощу или какое-либо другое ограниченное священное пространство, которое нельзя осквернить.

Переступая порог храма, линию, которая и разделяет, и соединяет мирскую и священную реальности, верующий совершает переход из одной плоскости бытия в другую. Входя в храм, мы всегда входим в другое время и пространство, сбрасываем с себя груз повседневности и малых человеческих забот, ожидающих нас за порогом храма.

Вступив в храм, в вечно юное, возобновляющее и очищающее душу пространство символов, мы вступаем на внутреннюю дорогу, дорогу молитвы и созерцания. Храм не только место диалога и встречи с божественным, он место переосмысления и «взвешивания» души, узнавания своих грехов – но не искупления их: грехи искупаются в том пространстве, в котором они совершены.

Выйти из храма значит снова вернуться в «страну заката», в темное и грешное пространство. В Кирилловской церкви (в Киеве) об этом говорят сцены, изображающие грехи и соответствующие им страдания, которые душа испытывает в аду. Во Владимирском соборе это сцена Страшного суда, которая находится над дверями внутри храма. На ней доминирует фигура Черного ангела, наводящая на размышления о смерти физической и смерти духовной, о возможности исчезнуть для Вечности, которая не вмещает в себя ничего, что не обладает ее природой.

Мирское пространство, находящееся по другую сторону порога, олицетворяет Хаос, или Бездну, которая существовала, когда еще ничего не было. В начале «земля была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водами» (Быт.), и потом в течение шести дней Бог создал мир, который является его владением. В результате творческого акта внутри хаоса – «безвидного» и текущего пространства изначальных вод – появляется свет, который Бог отделяет от тьмы, твердь, разделяющая верхние и нижние воды, и суша – опора жизни. Таким образом, сотворение является одновременно разделением пустоты и полноты, возможного и осуществившегося. На человеческом уровне творческий акт самосотворения есть переход от пустой, лишенной света и опоры жизни к жизни осмысленной, созидающей новую жизнь. Мудрость порождает новую мудрость, а любовь преумножает саму себя. Лишь дух, парящий над водами преходящей жизни, может создать внутри нее первый остров стабильности, остров огня, который в египетской мифологии символизировал творца вселенной и ее метафизическую опору.

Обращаясь к божественному, человек творит во имя божественного и подражает ему. Создание храма есть создание собственного мира, отделение космоса от чужого, «пустого» пространства.

Пространство чистое и стабильное

В отличие от мирского, священное пространство, каковым является храм и прилегающая к нему территория, – это чистое пространство. Поэтому вхождение в храм всегда сопровождается обрядом очищения, который с обретением права продвижения вглубь храма становится все более строгим. Священные предметы, все то, что хранится внутри святая святых, доступно лишь жрецам – тем, кто ведет чистый образ жизни. Согласно Геродоту, египетские жрецы совершали обряд очищения четыре раза в сутки в прудах или в реке, независимо от погоды и времени года, и таким образом ежедневно подтверждали свое право войти в храм.

Осквернение храма – одно из самых страшных преступлений, которые может совершить смертный.

И с другой стороны, храм – это место, где не действуют законы, установленные человеком. Это территория, находящаяся во владении и под покровительством Бога. Быть гостем божества всегда означало находиться под его покровительством, как это и полагается согласно законам гостеприимства.

Алтарь, священные писания, статуи, иконы, изображения, символизирующие присутствие божественного, обряды очищения и жертвоприношения, форма самого храма и его ориентация – все это отделяет и ограждает храм от мирского, нестабильного пространства, делает его иным.

Будучи территорией иного порядка, пространство храма устойчиво, в определенном смысле неизменно. Хотя с течением истории его форма и некоторые внутренние элементы могут трансформироваться в зависимости от изменения второстепенных религиозных представлений и идей, в храме есть то, что остается неизменным на протяжении всей истории той или иной религии и без чего ее невозможно мыслить как таковую.

Необыкновенное

Храм трудно назвать обыкновенным местом. Он может быть построен из обычных материалов, быть большим или маленьким, находиться вне селения или в его центре, иметь или не иметь исторического значения, представлять предмет интереса для ученых и искусствоведов или же нет, – все это не определяет его важность и необыкновенность для религиозного человека.

Кааба, Мекка

Императорский трон в дворцовой капелле Ахенского собора, Германия

Индуистский храм в Пном Кулене, Камбоджа

Храм Надписей, Паленке, Мексика

Свод готического собора

На земном шаре есть места, в которых мы всегда можем чувствовать себя как дома. Есть сооружения, где двери всегда открыты и где мы, не стесняясь, открываем двери своего сердца, чтобы там, в своей душе, найти необыкновенное и встретиться с ним. Быть может, так происходит потому, что все то, что олицетворяет храм, мы изначально и всегда несем внутри себя, хотя лишь изредка заглядываем в тот уголок нашего существа, где нет богатых и бедных, рабочих и врачей, выбирающих и избранных, нет национальностей и вероисповеданий. Там нет ничего, кроме напоминания о Боге и гуманности, о зове и поиске. Там, глубоко внутри нас, живет частица Вечности, частица Бесконечности. Входя в храм, мы переступаем порог, который во внешнем и во внутреннем пространстве разделяет преходящее и трансцендентное. Мы создаем коридор, соединяющий внешнее пространство храма с внутренним жилищем Бога.

Центр мира

Человек традиционных обществ всегда стремился жить в сильном пространстве, в пространстве иерофании – присутствия священного. Оно было для него точкой отсчета, символом истоков, начала времени, местом, откуда начинаются и куда ведут все дороги.

Сакральное пространство-время связано с идеей восхождения, проникновения в центр, возвращения к истокам.

Все дороги ведут к храму, сходятся в центре – в точке, оправдывающей существование окружающего ее пространства. Подобно тому как Создатель является центром всех центров, точкой эманации света и жизни, храм эманирует сакральность и притягивает, концентрирует вокруг себя стремление людей к святости. После обычных, мирских дней во время праздников, дающих возможность внутреннего возобновления, очищения от исторического времени, потоки людей устремлялись к месту встречи преходящего и непреходящего, человеческого и божественного – к храму.

Будучи центром, храм является местом совпадения противоположностей: жизни и смерти, видимого и невидимого, слова и безмолвия, ощущения ущербности и чувства наполненности души смирением и благоговением.

Строительство храма равноценно воссозданию собственного мира – мира, в котором невозможно потеряться, ибо в нем есть ориентиры и всегда известно, куда идти и как вернуться домой. По сути, движение в освященном пространстве всегда является уходом из храма или возвращением в храм. Храм всегда находится в центре города, в самой высокой его точке.

Идея центра – это основная идея храма. В разные времена эта идея выражалась по-разному: ее могли олицетворять колона, столб, лестница, гора, дерево и, конечно, храм.

Палестина, Иерусалим, Голгофа – это страна, город и мировая гора, являющиеся центром христианского мира. Согласно мифам, под Голгофой погребен Адам, на ней был распят Христос. В этом аспекте она соединяет первородный грех и искупление, начало человеческого пути и его конец. Качества центра присущи и Иерусалиму – городу, который, согласно традиции, не был и не мог быть разрушен водами Потопа, ибо сохранение центра равноценно спасению мира.

Существует легенда, согласно которой Киев погибнет тогда, когда разрушится мозаика Софийского собора. Всякое разрушение храма является, в каком-то смысле, и разрушением, концом мира. Уничтожение храмов после 1917 года знаменовало конец сакральности. Это были времена потопа, эпоха, когда воды иррациональной и анимальной природы человека унесли не только многие жизни, но, прежде всего, чувство чести и религиозность, во все времена являющиеся опорой нравственности.

То, что не обладает центром, с точки зрения трансцендентности не существует. Оно подобно изначальному Хаосу, бесконечному морскому пространству, где все направления равноценны и все движения одинаково ведут в никуда.

Эпоха без храмов и без стремления к возвышенному рушится и дробится под своим собственным весом, ибо нет того, что могло бы собрать и соединить в единое целое разрубленное на части тело бога Осириса – тело живой духовности. Жизнь, в которой нет стремления к центру, растекается как вода, как туман, как мрак, который поглощает все и делает все одинаковым. Мрак неведения не имеет источника, во мраке все равны и все в одинаковой мере окружены темнотой. В мире без духовности, без точки отсчета, неизменной и неподвижной, как Полярная звезда, доминирует мораль личной выгоды и личной власти.

Сегодня наступили времена реставрации, переосмысления истории и искупления грехов наших предков. Мы находимся на дороге воспоминаний и возвращения к истокам. Хотелось бы, чтобы этот путь стал и возвращением к сердцу: к способности выбирать сердцем, отдавать от сердца, общаться сердцем и смотреть на мир глазами сердца, – а не переходом от одной формы материализма, агрессивной и открытой, к другой, более тонкой, растворяющей душу.

Изначальность храма

Относительно центра, символа Первопричины, все существующее является светлым или темным, сильным или слабым – близким или удаленным от центра. Таким образом, центр создает иерархию сил внутри миропорядка, определяет взаимосвязь и взаимоотношения его частей. Центр мира является центром не только с точки зрения пространственных координат – он также находится у истоков времени. Центр делает нечто более или менее древним.

В христианстве рай и Небесный Иерусалим созданы одновременно, и каждый христианский храм представляет и воплощает на земле Небесный Город. Внутреннее пространство храма олицетворяет Эдем с четырьмя реками, определяющими структуру и границы Эдемского сада, в котором Господь Бог сотворил Адама, первого человека. В Эдеме произошло падение человека, там растут древо Познания добра и зла и древо Вечной Жизни. Рай, врата которого охраняет ангел с огненным мечом, олицетворяющий тайны Божьи, – это начало пути и конец пути. Возвращаясь в храм, верующий возвращается в чистое, не знающее греха пространство-время, чтобы вкушать там плоды с древа Познания и древа Вечной Жизни, чтобы лицезреть тайны. Уходя из храма, человек повторяет падение Адама, ибо мирское пространство является пространством падений и испытаний. Человек покидает центр мира – и рай, и Иерусалим, место Тайной Вечери, место смерти и воскресения Христа. И не только, ибо храм есть тело Христово.

Согласно традиции, Кааба – главное святилище ислама, а в древности языческий храм, посвященный Венере, – была создана на небесах до начала мира. Ее земное отражение построил Адам, но во времена Потопа оно было разрушено, и затем его воссоздал Авраам. Таким образом, Кааба – первое святилище, созданное на земле до Потопа и после Потопа, в первом случае – родоначальником всего человечества, во втором – отцом арабов и евреев, основателем единобожия.

В Древнем Египте план, единый для всех храмов, своими корнями восходит к небесной модели, разработанной в начале мира Богом-Творцом. Надпись на храме в Эдфу гласит, что дом божества, владыки этого города, был построен по правилам «Книги основания храмов первой энеады», как и все другие, построенные до него. Кроме того, каждый храм имеет своих предков, предшественников, которые до него стояли на том же месте, и каждый свою генеалогию прослеживает до начала сотворения мира, к временам возникновения изначального холма. Этот холм и есть первый храм, первое жилище бога Татенена – «Поднимающейся земли», создателя и первой суши, и первого храма.

Образ мира

Если жилище души и символ ее деяний – это сердце, то жилище Бога и образ созданного им мира – это храм. Он является копией небесной модели – первого храма, первого священного пространства, и его возведение соответствует сотворению Космоса. Архитектор, мастер, создающий храм, в каком-то смысле имитирует деяния Бога, сам превращается в демиурга. Строительный материал: камень, дерево, обожженная глина – эквиваленты хаоса – под воздействием его инструментов приобретают форму, а само строительство становится актом жертвоприношения и самосотворения. И поэтому строительство храмов всегда требовало не только знания основных наук, которые изучались еще в Академии Платона – арифметики и геометрии, музыки и астрономии, – но и обладания глубоким мистическим чувством, тем, что позволяло вдохнуть душу в тело храма.

Если при строительстве мастер повторяет деяние Бога, то человек, участвующий в литургии, символически делает то же самое по-другому – он воссоздает храм внутри себя.

Храм как образ макрокосма и микрокосма, мира и человека должен существовать в трех плоскостях. Он имеет свое небо, свою землю и свой подземный мир – свои дух, душу и тело. Свод и алтарь представляют духовный мир – мир архетипов и первопричин; вечное и непреходящее начало в человеке и в природе; неизменное и необъятное пространство неба – такое же неизменное и необъятное, какой является трансцендентная, духовная реальность.

Между духовным и телесным существует мир движений и перемен, соединяющий эти две плоскости; в храме он представлен пространством, ведущим от входа к алтарю. В человеке это душа с ее радостями и страданиями, победами и падениями, а в природе – земля, горизонтальная плоскость, где существует и развивается жизнь во всем ее многообразии.

Фундамент, вход в храм, его внешний облик олицетворяют тело храма.

В этих трех мирах существует и живет не только храм, но и город. Он имеет свой Акрополь – верхний город, свою Агору – место, где происходит бытовая и политическая жизнь общества, и свой Некрополь – мир подземный. В этих мирах движется и человеческая душа – она нисходит с неба на землю и восходит с земли на небо. В течение ее земной жизни аналогом этого процесса является движение из храма в мирское пространство и обратно в храм, в центр мира и место встречи любящих друг друга Бога и Человека.

Когда мы влюбляемся, нам трудно объяснить, откуда и почему возникают эти глубокие чувства, облагораживающие душу. Мы влюблены, и, поглощенные необыкновенным, прекрасным, мы готовы преодолеть все моря и горы, чтобы встретиться, дотронуться до руки любимого человека. В этом состоянии мы забываем себя и свои маленькие желания, отрываемся от земли, испытывая и счастье, и боль.

Подобные чувства возникают у нас не только по отношению к видимой и осязаемой реальности. Даже в видимом мы любим невидимое – внутреннюю красоту, которая, открываясь нашей душе, делает и нас самих внутренне более красивыми. Как говорит Платон, любовь есть не что иное, как любовь к вечному обладанию Богом; это стремление к бессмертию, способность «забеременеть» духовностью, произвести на свет прекрасное, истинную добродетель, все те блага, которые несет в своем лоне человеческая душа. Беременный божественным человек на протяжении всей истории создавал то, что несло внутри себя воспоминание и напоминание о божественном. Такими напоминаниями являются, в первую очередь, творения, относящиеся к сфере сакрального, – все то, что воплощает идею зова и восхождения смертного к бессмертному, ущербного – к целостности и полноте, бедного светом – к исполненности сиянием света.

Инициатический театр

Делия Стейнберг Гусман, президент международной культурной ассоциации «Новый Акрополь» (Лекция)

Рождение театра произошло в тот момент, когда человек стал задумываться о причинах собственного существования, о важности своих взаимоотношений с другими людьми и с Природой, о загадках времени и обо всем, что с ним происходит. С древних времен перед человеком вставало множество вопросов, на которые он не находил ответа. Театр родился вследствие необходимости воссоздать, повторить некоторые события и ситуации, уже произошедшие в реальной жизни, для того чтобы вновь попытаться найти в них глубокий смысл.

Платон говорил, что любое искусство является отражением одной небесной, архетипальной Идеи. Каждое произведение искусства, которое мы создаем в мире материи, является попыткой уловить эту изначальную Идею, Архетип, воплотить ее в конкретной форме. Иногда нам удается приблизиться к ней, увидеть ясно и воспроизвести предельно четко. Часто Архетип остается далеким и недоступным, кажется расплывчатым и искаженным. Но если вернуться к искусству, в данном случае к театру, самой главной всегда является Идея, отражающая его суть и смысл его существования, и вытекающий из нее вопрос: в чем состоит Архетип театра, какой принцип гармонии отражается в этом творчестве? Ответ прост: театр, как и любой вид искусства, отражает законы и гармонию самой жизни.

Театр всегда пребывает в поисках глубокого смысла и законов, управляющих человеческой жизнью, пытается восстановить давно утраченные связи между земным и Небесным, человеческим и Божественным. Наряду с самыми разнообразными проблемами жизни в нем всегда присутствуют элементы возвышенного: Бог и боги, герои, Судьба. Такой подход изначально предполагает наличие гармонии, и театр призван восстановить ее. Многие писатели, историки, философы обращали наше внимание на то, что люди древности, те, кто участвовали в первых театральных представлениях, были гораздо ближе к богам, чем мы с вами. Некоторые авторы говорят, что они могли воспринимать, почитать богов и жить ими именно благодаря своей утонченности, проницательности, одаренности и чистоте. Другие утверждают, что эта близость к богам была, наоборот, лишь следствием слепой веры, неведения и страха. Кто из них прав, в данном случае не так важно. Важно то, что древние народы ощущали столь сильную близость к богам, что это чувство позволяло людям жить практически в постоянном контакте с ними. Поэтому нас не должно удивлять то, что в первых театральных представлениях – если их можно так называть, ведь тогда не было ни театров, ни сцен, ни декораций, ни освещения, – все было связано с магическим миром богов. Первые театральные представления были религиозными в самом глубоком смысле этого слова, так как связывали человека с высшей реальностью, с реальностью Божественного. В древности не было ни одного народа, который не имел бы этих исконных божественных Мистерий, этих первых священных таинств, принимавших форму театра, которые являлись попыткой воспроизвести на земле то, что когда-то давно происходило на Небе.

Как действовали боги, какую роль они играли в великой драме сотворения Вселенной и каким образом мы, люди, можем воспроизвести это, да еще в магической форме? На чем основывался древний театр, если для представлений он не нуждался ни в какой сцене и ни в каких декорациях кроме тех, которые давала сама Природа? Он основывался на воспроизведении действий, на магии действия. В каком-то смысле магия присутствует во всем, что нас окружает, и во всем, что мы делаем: в фигурах, порождаемых нашими мыслями, в образе Божества, нарисованном нами исходя из своих, человеческих мерок, в знаках имени, которое мы пишем, и в звуках произносимого вслух. Магия возникает и когда мы читаем, так как благодаря буквам, написанным или напечатанным на бумаге, в нашем уме рождаются интересные и красивые образы. Существует много форм магии, но из них люди древности отдавали предпочтение магии действия. Рисовать, читать, писать – это одно; играть – это нечто совсем другое. Воспроизводя определенное движение, актер пробуждал загадочные исконные магические силы самой Вселенной, сотворение которой также начиналось с одного первоначального движения, родившегося внутри единого великого Абсолюта. Когда к этим движениям, воспроизводимым актерами древности, добавлялась магия слова, магия звука с присущей ей силой призывания Божественного, то получались первые театральные представления, не имевшие иной сцены и иных декораций, кроме леса, луга, неба.

В театральных представлениях древних народов для разыгрывания действий использовались разные формы, в основном песнопения, к которым добавлялись танцы и игра на музыкальных инструментах. В течение многих эпох всякий раз, когда человек испытывал потребность магическим способом войти в контакт с тем Высшим, Небесным миром, присутствие которого он чувствовал, но не мог объяснить, он делал это с помощью песнопений, сопровождая их движениями и жестами. К песнопениям добавлялся танец, а к танцу – звучание музыкального инструмента. Священные танцы занимали важное место в жизни человека. Ими сопровождались все значительные события. Когда человек рождался, вокруг него танцевали; когда он достигал нужного возраста, чтобы участвовать в жизни общины, это событие также сопровождали танцами. Танцами праздновались бракосочетания, а когда человек умирал, его душу танцем сопровождали в мир иной.

Все важные изменения и вехи в человеческой жизни отмечались тем, что сегодня мы называем танцем; но в те далекие времена танец нес в себе гораздо более глубокое содержание и смысл. Им сопровождались священные действия, через него проявлялись глубокие законы Природы, управляющие также человеческим телом и его движениями. Древние жрецы с помощью танца вступали в контакт с богами. Можно даже сказать, что жрецы были первыми, самыми древними актерами в мире. Каждый раз, когда они вызывали образы богов, прося у них защиты, покровительства и благословения, каждый раз, когда они призывали немного больше света, чтобы в темноте можно было выбрать путь, по которому идти в жизни, они творили театральное действо. Это был не простой театр, а театр инициатический – он открывал таинственные двери, невидимые для обыкновенных глаз. Благодаря своей мудрости и глубокому знанию законов Природы, жрецы, переходя порог этих дверей, вступали в контакт с теми божественными персонажами, роли которых играли в театральном представлении.

Хотя зарождение театра в истории человечества, как правило, связывается с греческой цивилизацией, можно смело утверждать, что не было народа, который не имел бы своей театральной традиции, идущей из глубины веков, и везде мы наблюдаем один и тот же процесс, одни и те же этапы развития этой традиции. Вначале был театр без сцены и без стен, очень простой, естественный, магический и инициатический – в том смысле, что он давал возможность вступить в контакт с загадочными законами Природы, которые человек всегда воспринимал как часть великого Таинства существования. Во всех культурах происходила постепенная трансформация жрецов в актеров, изображающих ситуации не только божественного плана, но также и плана человеческого. От персонажей, танцев, песнопений, слов, речитативов, мимики и жестов исключительно религиозного характера происходит переход к представлениям, в которых переплетаются между собой темы, имеющие отношение и к героям, и к людям; и так из древнейшего инициатического театра рождается театр, по своему содержанию стоящий гораздо ближе к человеку и его проблемам, но несмотря на это не утративший своей изначальной функции связи с божественным миром.

В Японии испокон веков существовал религиозный театр. Согласно легендам, он появился, когда богиня солнца, поссорившись со своим братом, могущественным богом войны, бежала ото всех и спряталась в пещере, оставив человечество погруженным в глубокую тьму. Увидев это, перед пещерой собираются все боги Природы, пытаясь вернуть ее расположение. В театральной форме, с помощью песнопений, танцев и музыки, они пытаются показать богине, что нет никого красивее и лучше ее. Не выдержав, богиня выходит из пещеры посмотреть представление своих божественных собратьев, и людям, живущим во мраке, вновь возвращается свет солнца. С тех пор люди пытались подражать богам – ведь если боги играют роли, поют и танцуют, чтобы разбудить душу всего сущего и привести в движение определенные могущественные принципы и силы Природы, то почему бы и людям не делать того же? Так рождается в Японии религиозный театр. Его представления проходили в храмах, а иногда в атриумах (портиках) или под открытым небом, в зависимости от того, насколько глубоким было их содержание и какую часть священных Мистерий они отражали. Эти представления всегда носили церемониальный характер и были очень торжественными. Текст в них произносился медленно, но внятно и таким образом, чтобы вибрации каждого слова и каждого звука вступали в резонанс; символические позиции тела и жесты точно соответствовали канону; шаги и движения были замедленными и величественными. Так постепенно, играя в древнем театре, люди осмеливались говорить с богами.

Другая история рассказывает, что в Индии театр родился благодаря богу Брахме, который, имея четыре лица, обладал способностью смотреть одновременно в четырех направлениях (поэтому также говорится, что четыре Веды связаны с четырьмя лицами Брахмы). Брахма сыграл главную роль в величайшем мистическом театральном представлении, рассказывающем о сотворении бесконечной Вселенной. В свою роль он вложил всю душу и всю силу, и в результате этого представления родился наш мир. Брахма долго хранил свою тайну, но потом рассказал о ней единственному человеку – мудрому старцу по имени Бхарата. Вдохновленный этим, Бхарата начинает разрабатывать и развивать различные театральные стили, пытаясь воспроизвести те Мистерии и таинственные знания, которые были ему переданы. С тех пор в Индии существовали религиозные театральные представления, рассказывающие о сотворении мира и об определенных божественных персонажах, которые были напрямую связаны с человеком и его судьбой.

Древнегреческий театр

В Тибете всегда существовал таинственный священный театр, также связанный с богами. В нем не использовались декорации: главным было не создавать для зрителей ту или иную внешнюю иллюзию, а, наоборот, пробуждать в них внутренние образы, идеи, вспышки интуиции. Поэтому основной акцент делался на движениях актера, на его словах и на том, чтобы во время представления каждый зритель мог почувствовать что-то в своей душе.

Нельзя не упомянуть о Греции, об истоках того, что сегодня мы называем театром, о его сокровенной сути и глубоком смысле. Греческий театр начинался не с представлений в изумительно построенных зданиях, а со священных танцев, сопровождавшихся звуками магических музыкальных инструментов. Согласно легенде, когда новорожденного Зевса нужно было уберечь от гнева его отца Крона, пожиравшего своих детей, вокруг ребенка, спрятанного на острове Крит, местные жители исполняли живой, радостный танец, сопровождая его звуками трещоток и других громких инструментов, чтобы заглушить плач мальчика. Танец критян был особым видом театра. Когда в великих храмах оракулов верховный жрец предсказывал судьбу или передавал волю богов, он не делал это произвольно, никогда не отвечал на вопрос сразу. Для того чтобы ответить, ему нужно было создать особую атмосферу с целым рядом театральных и декоративных элементов, чтобы тот, для кого предназначался ответ, хотя бы на мгновение мог ощутить себя на Небе, а не на земле. Поэтому в храме всегда курился ладан; свое слово жрец произносил медленно, глубоким, но чистым драматическим голосом.

Испокон веков жрецы Греции держали в глубокой тайне все, что касалось магических религиозных представлений, и всегда внимательно следили за тем, чтобы это искусство не было доступно непосвященным, а передавалось от одного поколения жрецов к другому. Поэтому все связанное с инициатическими Мистериями тщательно скрывалось и охранялось. Только в особых случаях и в честь особых праздников к этим религиозным магическим представлениям допускались простые люди.

Общепринято мнение, что трагедия родилась в Греции. Как объяснял Аристотель, который, один из немногих, собрал много материалов на эту тему, слово «трагедия» происходит от двух греческих слов – «ода, песнопение» и «козел». Первым исполнителям песнопений, певцам хоров, тем, кто впервые участвовал в Олимпийских состязаниях, всегда в знак благодарности дарили козла как символ Диониса – божества, которому люди посвящали плоды своей души, великого бога жизни, энтузиазма, плодородия и вечного возобновления.

На самом же деле корни трагедии уходят гораздо глубже. За тысячу лет до того, как Эсхил писал свои произведения, в Египте уже существовали театральные представления. В них рассказывалось о трагедии Осириса, растерзанного на куски собственным братом, о трагедии Исиды, в отчаянии разыскивающей останки своего супруга по всему Египту, чтобы вновь соединить их и вернуть ему жизнь. Эти таинственные религиозные представления – Мистерии – происходили за закрытыми дверями храмов, в них участвовали только жрецы. Лишь раз в год двери храма открывались и в представлениях участвовал весь народ, сострадая Осирису, умирающему в муках и воскресающему к вечной жизни, и Исиде, оплакивающей своего супруга.

Недавние исследования ученых, занимающихся переводом текстов папирусов, показали, что за тысячу лет до того, как в Греции появился театр, в Египте уже существовало настоящее театральное произведение из трех действий, которое рассказывало о боге Горе, отыскивающем и побеждающем убийцу своего отца. В нем были предусмотрены даже перерывы, которые заполнялись танцами.

Но как бы то ни было, именно греческой трагедии мы благодарны за то, что она столь ярко выражала в своих произведениях глубокий смысл, который вкладывали в театр люди всех народов и всех времен. Театральное произведение всегда начиналось песнопениями и танцами вокруг алтаря Диониса – бога, который меньше, чем все остальные божества, поддавался объяснениям и описаниям, которого труднее всего было изобразить в какой-либо форме. Диониса называли богом энтузиазма. При анализе этого понятия мы получаем entheos – бога в нас самих, бога, входящего в душу всех ищущих. Поэтому сила Диониса проявлялась в том, что он мог вызвать у человека особое состояние души, благодаря которому тот чувствовал бога в себе не потому, что увидел его, услышал его голос и его имя или мысленно призвал его образ. Человек чувствовал бога в себе, потому что жил им всем своим существом, потому что ощущал себя наполненным его силой, вдохновленным его присутствием, окрыленным и вознесенным к Небу его благословением.

Дионис проникал в душу человека благодаря песнопениям, танцам, ритмам, звучанию инструментов и слов, и люди полностью покорялись магической силе его обаяния. В этом и состояло основное достоинство трагедии: предоставить возможность, хотя бы на мгновение, жить совершенно по-другому, вступить в контакт с Божественным внутри себя и вокруг себя, почувствовать себя богом. Поэтому такой театр назывался инициатическим – он учил людей прикасаться к божественным принципам.

Во многих книгах мы можем найти пространные описания тех удивительных, особых дней, когда граждане Афин собирались в театре. Приходили не только афиняне. Люди совершали целые путешествия со всех концов Греции, изо всех ее городов, чтобы участвовать в театральных представлениях.

В те времена театр представлял собой несколько иное зрелище, чем то, к которому мы привыкли. Сегодня существует много театров и огромное количество разнообразных театральных произведений, постоянно повторяющихся в репертуаре. Мы можем выбирать, в какой театр пойти, какое произведение смотреть, какому актеру выразить свою любовь и уважение. В Афинах, где родилась трагедия, театральное представление было событием уникальным. Эти представления являлись священными праздниками, которые проходили в конце января – начале февраля и в конце марта – начале апреля. Они всегда посвящались Дионису, принципу возобновления жизни и мистического ощущения Божественного присутствия. Это были периоды великого возрождения; люди посещали театр под воздействием сильного импульса, охватывавшего всех, как бывает всегда, когда рождается нечто поистине великое. Развивавшееся действие очаровывало, околдовывало зрителей. Когда уже были созданы первые сцены и первые прекрасные здания для представлений, греки посещали театр не для того, чтобы в очередной раз посмотреть, как создается мир, как спасают Зевса от гнева его отца или как продвигается священное шествие из Элевсина. Для них важнее всего было то, что они являлись не зрителями, не наблюдателями, а участниками всего происходившего, и в этом выражалось особое мистическое чувство их причастности к Божественному. Речь шла не о том, чтобы посредством театрального представления познакомиться с еще одним новым сюжетом, а о том, чтобы, принимая участие в нем, проживать вместе с персонажами все события, понимая, что все во Вселенной и в человеческой жизни происходит согласно закону цикличности. Раз в год повторялось одно и то же театральное произведение, одни и те же действия персонажей, и это давало человеку возможность приобщиться к тому, что всегда циклично повторяется в самой Природе, к великим героям, великим сущностям, великим богам.

Когда говорят о греческом театре, всегда упоминают три больших жанра: трагедию, драму и комедию. Трагедия ближе всего к тому, что мы называем инициатическим театром. В ней Судьба и боги полностью управляют событиями в мире людей. Люди кажутся куклами, влекомыми собственной слепотой и неведением, дошедшими из-за этого до самого дна пропасти, из которой не могут выбраться. Словно вихрь, их носит в разные стороны страшная сила – сила трагедии и сила Рока, а воля богов всегда берет верх над волей людей.

В драме ситуация немного смягчается: воля богов и воля людей иногда совпадают, а иногда боги и люди находят компромиссные решения, идя друг другу навстречу. Люди в драме кажутся более уверенными в себе, более готовыми стать хозяевами собственной судьбы, и им всегда предоставляется возможность искупить свои ошибки, возможность вновь и вновь пытаться, прилагать усилия и преодолевать преграды судьбы. Люди в драме страдают, но они уже не слепы.

Комедия всегда показывала жизнь как интересную и смешную игру. Люди в ней смеются, шутят друг с другом. Боги также подшучивают над людьми, но с любовью и пониманием, словно заботливые родители, которые с умилением наблюдают, как сражаются их чада в стремлении достичь того, что им дорого, и как неуклюжи бывают их действия и попытки. Судьба обходится с людьми более мягко, она не так строга и неумолима – сами люди нечасто дают ей повод гневаться, не нарушая в главном основных законов Природы. Люди в комедии словно дети, утратившие контакт с Мистериями, с Инициацией; на самом деле они не живут, а играют в жизнь. Люди смеются, а потому смеются и боги.

Самое главное в инициатическом театре то, что через все жанры – на глубоком уровне трагедии или на более легком и простом уровне комедии – он передавал определенное учение, подталкивая человека к пробуждению внутренних потенциалов и состояний души, открывая новые дали. Самыми глубокими и самыми закрытыми были Мистерии, истинный инициатический театр, в котором только жрецы полностью понимали, о чем говорилось и что происходило, и знали, каким образом и когда нужно говорить и действовать.

Вторая функция театра состояла в побуждении к размышлению и к очищению, так как все, что происходило на сцене, происходило также и в человеческой душе. Именно это заставляло зрителя задуматься. В своей жизни он проходил через страдания, но благодаря театру у него появлялся иной взгляд на них. Человек получал возможность внутреннего очищения, катарсиса, так как те попытки, решения и выходы из ситуаций, которые предлагались в театральном произведении, соответствовали шагам, в которых нуждался он сам. То же самое относится к финалу спектакля (если вообще можно сравнивать финал в жизни и в театре). Суть финала в театре состояла именно в том, чтобы человек попытался понять и применить этот принцип в своей жизни, зная, что каждое начинание и каждая ситуация имеют свое разрешение. Каким оно будет, зависит не только от богов и Судьбы, но также и от самого человека.

Рассматривая более простые, популярные и доступные людям театральные представления, можно сказать, что они также сыграли очень важную роль. Они являлись прекрасным способом в форме, близкой для души и доступной для понимания, указать людям на существование иной реальности, на которую, не будь этой формы, человек так и не обратил бы внимания. Они показывали, что за занавесом происходит много такого, что не всегда замечается в реальной жизни. Они давали понять, что после того, как опускается занавес, для зрителя настоящая работа только начинается. Ведь если человек не сможет открыть глаза, чтобы замечать в жизни то, что показывалось в театре, ему будет очень трудно уловить другие, незримые для глаз, более высокие духовные истины.

Кто является главным в инициатическом театре – автор, актер, зритель? Может ли любой человек написать произведение для театра?

Очевидно, что существует огромная разница между авторами эпохи классической греческой трагедии и теми, кто сегодня, зачастую не будучи профессионалами, берутся создавать пьесы (хотя всегда есть прекрасные исключения из правила).

Биографы Эсхила рассказывают, что писал он только тогда, когда был вдохновлен импульсом и силой Диониса; часто то, что изливалось из его души, пугало его, заставая врасплох. Эсхил был настолько погружен в Мистерии, в получаемые через них познания и мудрость, что загадочной и таинственной была не только его жизнь, но и смерть. Казалось, что в коллегиях жрецов все желали, чтобы он замолчал, перестал писать о сокровенном.

Столь сильным было его вдохновение и его способность проникать в глубокие таинства существования, что он открывал величайшие сокровенные истины, рассказывать о которых в рамках театрального действия, не искажая и не профанируя их, многие считали невозможным. В любом случае, большинство публики было не готово воспринять то глубокое содержание, которое передавалось таким способом.

Главным для автора является руководящий им принцип – вдохновение. Без вдохновения, без контакта с высшей Идеей, или Архетипом, невозможно создать не только театральное произведение, но и любое произведение искусства.

В греческом театре зрители не были простыми наблюдателями, сидящими на каменных трибунах. В эпоху, когда зарождались великие театральные представления, люди начинали смотреть пьесу на восходе солнца и заканчивали на закате (с небольшими перерывами). Но все это время зрители лишь формально оставались на своих местах – на самом деле они были на сцене, жили жизнью персонажей. Как говорил Аристотель, публику переносили в иной мир великие чувства страха и сострадания. Речь идет не об обычном ощущении страха. Это особое состояние рождалось, когда зритель проникался судьбой персонажа. Он боялся за него и одновременно за себя. Он страшился тех последствий, которые могут возникнуть, когда из-за собственного неведения, по собственной глупости человек нарушает неумолимые законы природы. Человек боялся реакции Судьбы на нарушение универсального порядка и гармонии. Именно благодаря этому чувству страха зрители более глубоко осознавали собственные ошибки, а также свои обязательства и ответственность за все, что происходит с ними и вокруг них. Они проявляли искреннее соучастие и сочувствие к великим героям, к тем, кто умеет проходить испытания с гораздо большим достоинством и благородством, чем они сами. Это было священное сострадание, благодаря которому зрители разделяли с персонажами добро и зло, радости и переживания. Они понимали, что каждое существо, начиная с богов и кончая человеком, переживает трудности и ситуации жизненного выбора, которые больше, чем всех остальных, мучают именно людей: это момент, когда приходится выбирать между человеческим и божественным. Зритель испытывал сострадание к персонажу и к самому себе, и в нем пробуждался удивительный процесс катарсиса, внутреннего очищения.

Актеры полностью жили инициатическим театром, каждый из них входил в роль так, словно она была создана для него. В течение представления актер несколько раз менял костюмы, маски, голос. Он играл разных персонажей одновременно. Роль мученика сменялась ролями женщины, старца, ребенка. Таким образом актер мог почувствовать, какими изменчивыми и относительными являются многие ситуации в жизни, как быстро они приходят и уходят, что значит родиться и что значит умереть. Он также мог почувствовать, как мало различаются между собой мужские и женские персонажи, состояние актера на сцене и зрителя перед ней.

Играя на сцене, человек жил многими жизнями на протяжении нескольких часов; за считанные минуты он проходил самые разнообразные этапы истории человечества. Если он был подлинным актером, то именно для него был создан инициатический театр.

Возвращаясь к театру нашего времени, можно сказать, что сегодня в его распоряжении находится многое из того, чего не существовало раньше, в том числе совершенные сценические и технические спецэффекты для воспроизведения перед зрителем самых разных обстоятельств и состояний. Но часто не хватает именно того древнего духа актера и духа зрителя, который позволял обоим жить тем, что происходит на сцене. Случается, что даже когда актеру удается уловить дух своего персонажа, он оказывается неспособен передать его, зажечь им зрителя.

С другой стороны, как изменилось содержание театральных представлений с тех пор! Сегодня в театре мы часто смотрим сцены из повседневной жизни с ее мелкими интересами, нам приходится наблюдать за тем, как люди ссорятся, враждуют, уничтожают друг друга – сюжеты, ничем не отличающиеся от того, что можно прочесть в любой газете. Мы все с удовольствием участвуем в этой коллективной театральной психотерапии (столкновение со стрессами, их выведение «наружу»), но таким образом мы не открываем никаких новых дверей, никаких новых далей, не учимся ничему новому. Инициатический театр, каким его создавали в древности, всегда ставил своей основной задачей научить чему-то, подтолкнуть к внутренним изменениям, трансформации. Профессор Ливрага, посвятивший одну из своих книг греческой трагедии, говорил, что инициатический театр никогда не был ни фарсом, ни чем-то искусственным. Он представлял собой живую реальность вне времени и пространства.

В своей жизни мы подвластны категориям и законам физического пространства и времени, оказывающим на нас давление, заставляющим совершать определенные, ограниченные действия за определенный временной интервал. В инициатическом театре, в этом прекрасном театре познания и ученичества, существовала абсолютная реальность, наполненная вечными ценностями, и человеку, погружавшемуся в нее, становилось совершенно не важно, какое пространство и какое время ему потребуется. Важна была та суть, которую он извлекал, то, что он узнавал и чему учился, тот живой внутренний опыт, который он уносил с собой.

Основная задача инициатического театра состояла в том, чтобы с каждого представления зрители выходили другими, немного более обогащенными в отношении человеческих качеств, понимания смысла существования. Но самое главное заключалось в том, что для этого не обязательно было испытывать «на собственной шкуре» все ситуации, события и противоречия реальной жизни.

Мы не можем говорить, что только древний инициатический театр преодолевал границы пространства и времени, так же как не можем призывать вернуться назад: категорий «назад» и «вперед» не существует. Мы можем предложить лишь вернуться к истокам инициатического театра, для того чтобы возродить его священные принципы и элементы, чтобы вновь, уже в другой форме, попытаться создать Театр жизни. Очень хочется возродить такой театр, в котором вновь стало бы возможно жить происходящим, а не просто наблюдать за ним, театр, в котором сидящие перед сценой магическим образом могли бы почувствовать себя одновременно и зрителями, и актерами, чтобы вернуться к глубинам собственной Души, к невидимой сути всего окружающего, как делали наши предки.

Откуда мы, кто мы, куда мы идем? В ответе на эти вопросы и заключается смысл инициатического театра.

Для того чтобы ответить на них, нужно, чтобы в душе каждого зрителя закрылось что-то старое и открылось нечто новое. Сегодня у нас нет инициатических театров, но несмотря на это мы также чувствуем потребность передать идеи, вечные ценности, принадлежащие человечеству всех времен и эпох. Ведь это то же самое человечество, которое живет сегодня и которое будет жить завтра.

Почему бы не помечтать о том, что среди людей, живущих в наше время, могут найтись те, кто был бы готов возродить театр, чтобы вновь научиться жить, чтобы вновь кто-то научил нас жить? Верить в это хочется хотя бы потому, что, так или иначе, желая этого или нет, каждый из нас играет определенную роль в великом Театре жизни, театре вечном, поистине инициатическом.

Мадрид, 1995 г.

Лабиринт

Делия Стейнберг Гусман, президент международной культурной ассоциации «Новый Акрополь»

Читая мифы и обращаясь к истории, мы не раз замечали, насколько они отличаются друг от друга. Как правило, под историей мы подразумеваем события, происходившие там-то и тогда-то и связанные с известными личностями, – одним словом, достоверные факты, не подлежащие сомнению, поскольку о них пишут всеми признанные и авторитетные историки. А мифами мы, наоборот, называем в основном то, что считаем фантастическими рассказами, в которых время и место действия неопределенны, факты сомнительны, а речь идет уже не о реальных исторических персонажах, а о вымышленных героях, вряд ли существовавших вообще.

Лабиринт – это настоящий Миф, это рассказ о героях и событиях, которые историческая наука не признает реальными, но рассматривает как символы.

Мы считаем, что в основе любого мифа, любого образа, любого символического повествования лежит реальность, пусть не всегда историческая. Миф точно описывает реальность психологическую: человеческие переживания, психические процессы и формы скрываются за символами, которые передавались из поколения в поколение и наконец дошли до нас, чтобы мы разгадали их, сняли с них вуаль и вновь увидели их сокровенный смысл, осознали их глубинную суть.

Миф о лабиринте – один из древнейших, и, осмелюсь сказать, он похож на мифы всех древних цивилизаций, говорящие, что лабиринт – это труднопроходимый и неясный путь, на сложных и извилистых тропах которого немудрено затеряться. Иногда в сюжет этого мифа вплетается рассказ о необыкновенном человеке, о герое или мифическом персонаже, который преодолевает лабиринт и находит ключ к решению загадки, представшей перед ним в форме пути.

Когда мы говорим о лабиринтах, то сразу же вспоминаем самый известный из них, о котором сохранилось свидетельство в греческой мифологии – в простой и доступной форме, близкой к детской сказке: лабиринт острова Крит. Я не хочу говорить о нем так же упрощенно, как это делается в известных легендах, мы откроем более глубокие его пласты и проанализируем археологические находки, сделанные на Крите, чтобы понять, чему поклонялись критяне и чем в действительности был для них лабиринт. И мы увидим, как этот рассказ приобретет сложную символическую форму, и он уже не будет казаться нам таким детским.

Итак, одним из древних символов Крита, связанных с его верховным божеством, была обоюдоострая секира, которую можно представить в виде двух пар рогов, одна из которых направлена вверх, другая вниз. Эта секира связывалась со священным быком, культ которого был широко распространен на Крите. Она получила название «лабрис» и, согласно более древней традиции, послужила орудием, с помощью которого бог, позже получивший от греков имя Арес-Дионис, прорезал Первый Лабиринт.

Вот его история. Когда Арес-Дионис, бог изначальных времен, очень древний бог, сошел на землю, ничто еще не было сотворено, ничто не обрело еще форму, существовал лишь мрак, темнота. Но, согласно легенде, с небес Аресу-Дионису было дано орудие, Лабрис, и именно этим орудием, этим оружием он сотворил мир.

Арес-Дионис начал ходить посреди мрака, описывая круг за кругом. (Это весьма любопытно, ведь современная наука открыла, что мы, оказавшись в темноте в незнакомом помещении или пытаясь выйти из какого-то просторного, но неосвещенного места, чаще всего начинаем ходить по кругу; так же происходит, когда мы теряемся или блуждаем по лесу. Мы дали такое сравнение, потому что с самого начала хотим подчеркнуть, что символизм лабиринта связан с определенными атавизмами, присущими человеку.)

И вот Арес-Дионис начал ходить по кругу, рассекая темноту и прорезая борозды своей секирой. Дорога, которую он прорезал и которая с каждым шагом становилась светлее, и называется «лабиринт», то есть «путь, прорубленный Лабрисом».

Когда Арес-Дионис, рассекая мрак, дошел до самого центра, до цели своего пути, он увидел вдруг, что у него уже нет той секиры, что была вначале. Его секира превратилась в чистый свет – он держал в своих руках пламя, огонь, факел, который ярко освещал все вокруг, ибо бог совершил двойное чудо: одним острием секиры он рассек тьму вовне, а другим – свою внутреннюю тьму. Таким же способом, как он создал свет снаружи, он создал свет в самом себе; так же как он прорезал внешний путь, он прорезал и путь внутренний. И когда Арес-Дионис дошел до центра лабиринта, он достиг конечной точки своего пути: он достиг света, достиг внутреннего совершенства.

Таков символизм критского мифа о лабиринте, самого древнего из дошедших до нас. Более поздние предания мы знаем намного лучше.

Самое известное из них – миф о загадочном лабиринте, созданном Дедалом, удивительным архитектором и изобретателем с древнего Крита, чье имя теперь уже всегда ассоциируется с лабиринтом, запутанным путем.

Имя Дедал, или Дактиль, как его иногда называют, на древнем языке греков означает «Тот, кто создает», «Тот, кто работает руками, строит». Дедал – символ строителя, но не просто создателя комплекса парков и дворцов, коим являлся лабиринт царя Миноса, а строителя в более глубоком смысле слова, возможно, сходном с символикой самого первого божества, построившего во мраке Лабиринт Света.

Лабиринт Дедала не был ни подземным сооружением, ни чем-то темным и извилистым; это был огромный комплекс домов, дворцов и парков, задуманный так, что тот, кто в него входил, не мог найти выход. Дело не в том, что лабиринт Дедала был ужасен, а в том, что из него невозможно было выйти.

Дедал построил этот лабиринт для критского царя Миноса, почти легендарного персонажа, чье имя позволяет нам познакомиться с очень древними преданиями всех народов той эпохи.

Минос жил в сказочном дворце, и у него была жена Пасифая, из-за которой разыгралась вся драма, связанная с лабиринтом.

Желая стать царем, Минос рассчитывал на помощь еще одного могущественного бога, повелителя вод и океанов Посейдона. Для того чтобы Минос чувствовал его поддержку, Посейдон совершил чудо: из вод и морской пены он создал белого быка и подарил его Миносу в знак того, что тот действительно является царем Крита.

Однако, как говорит греческий миф, случилось так, что супруга Миноса безнадежно влюбилась в белого быка, мечтала только о нем и желала лишь его. Не зная, как к нему приблизиться, она попросила Дедала, великого строителя, соорудить огромную бронзовую корову, прекрасную и привлекательную, чтобы бык ощутил влечение, в то время как Пасифая скроется внутри нее.

И вот разыгрывается подлинная трагедия: Дедал создает корову, Пасифая прячется в ней, бык подходит к корове, и от этого странного союза женщины и быка появляется наполовину бык, наполовину человек – Минотавр. Это чудовище, этот монстр поселился в центре лабиринта, который в тот же миг превратился из комплекса парков и дворцов в мрачное место, внушающее страх и печаль, в вечное напоминание о несчастье царя Крита.

Некоторые древние предания, помимо критских, сохранили менее упрощенное толкование трагедии Пасифаи и белого быка.

Например, в легендах доколумбовой Америки и Индии есть упоминания о том, что миллионы лет тому назад на определенном этапе эволюции человека люди сбились с пути и смешались с животными, и из-за этого извращения и нарушения законов Природы на земле появились настоящие чудища, гибриды, которых сложно даже описать. Они вселяли страх не только потому, что обладали, подобно Минотавру, злым нравом; на них лежала печать позора от союза, который не должен был состояться, от тайны, которая не должна была открыться до тех пор, пока все эти события не сотрутся из памяти человечества.

Итак, связь Пасифаи с быком и рождение Минотавра имеют отношение к древним расам и к тем давним событиям, которые в определенный момент стерлись из памяти людей.

С другой стороны, чудовище Минотавр – это слепая, аморфная материя без разума и цели, которая скрывается в центре лабиринта, ожидая жертв от своего благодетеля.

Проходят годы, продолжает легенда, и Минотавр в своем лабиринте действительно превращается в нечто ужасающее. Царь Крита, победив афинян в войне, облагает их страшной данью: каждые девять лет они должны направлять семь юношей и семь невинных девушек в жертву Минотавру. Когда наступает срок выплаты третьей дани, в Афинах против этого восстает герой, обладающий всеми достоинствами, – Тесей. Он дает себе обещание не принимать правление городом до тех пор, пока не освободит его от напасти, пока не убьет Минотавра.

Тесей сам записывается в число юношей, которые должны стать жертвами чудовища, отправляется на Крит, пленяет сердце Ариадны, дочери Миноса, и добивается, чтобы она дала ему клубок ниток, с помощью которого он сможет пройти через лабиринт и затем, убив Минотавра, найти из него выход. Клубок сыграл в этой истории важнейшую роль. Тесей входит в лабиринт и, проникая все дальше в его сложные и запутанные коридоры, разматывает нить. Дойдя до центра, он благодаря своей колоссальной силе и воле убивает Минотавра и находит выход.

В простых и наивных историях Тесей убивает Минотавра мечом, иногда – кинжалом. Но в самых древних повествованиях, а также на изображениях на древних аттических вазах Тесей убивает Минотавра секирой с двойным лезвием. И вновь герой, проложивший себе путь в лабиринте, дойдя до центра, совершает чудо с помощью Лабриса, двойной секиры.

Нам предстоит решить еще одну загадку: Ариадна передает Тесею не клубок, а веретено с нитками. И, проникая в глубь лабиринта, Тесей разматывает именно его. Но герой возвращается к выходу, подбирая нить и снова сматывая ее, и из лабиринта выносит уже действительно клубок – идеально круглый шар. Этот символ также нельзя назвать новым. Веретено, с которым Тесей идет в лабиринт, символизирует несовершенство его внутреннего мира, который он должен «развернуть», то есть пройти ряд испытаний. Шар, что он создает, подбирая нить, – это совершенство, которого он достиг, предав смерти Минотавра, а значит, пройдя испытания и выйдя из лабиринта.

Внутренняя поверхность краснофигурного килика с изображением подвигов Тесея. В центре – убийство Минотавра. Вверху слева направо: Тесей сражается с Киркионом; замахивается секирой на лежащего на ложе Прокруста; замахивается тазом на Скирона, тогда как морская черепаха поджидает за скалой добычу; ловит марафонского быка; сгибает сосну, к которой привязан Синид; нападает на свинью Феи. 440–430 годы до н. э. Британский музей

Лабиринтов, так же как и Тесеев, было много. Есть они и в Испании. На протяжении всего пути к Сантьяго де Компостелла и во всей Галисии есть бесконечное множество древнейших изображений лабиринтов на камне, которые зовут пилигрима ступить на путь к Сантьяго и пройти эту дорогу, а нам они прямо указывают на то, что в своем символическом и духовном значении этот путь является лабиринтом.

В Англии, в знаменитом замке Тинтагель, где, согласно легенде, родился Король Артур, тоже были свои лабиринты.

Мы встречаем их и в Индии, где они были символом размышления, сосредоточения, обращения к истинному центру.

В Древнем Египте в древнейшем, основанном почти в додинастический период городе Абидосе существовал лабиринт, представлявший собой круглый храм. В его галереях проводились церемонии, посвященные времени, эволюции, а также бесконечным дорогам, которые проходил человек, прежде чем достичь центра, что означало встречу с истинным Человеком.

Согласно истории Египта, лабиринт из Абидоса был, судя по всему, лишь очень малой частью огромного лабиринта, описанного Геродотом, который считал египетский лабиринт столь колоссальным, удивительным и невообразимым, что рядом с ним меркнет даже Великая Пирамида.

Сегодня мы уже не можем увидеть этот лабиринт, у нас есть только свидетельство Геродота. Долгие века за особенности изложения люди называли его отцом истории, Геродотом правдивым и давали еще много похожих имен, но, когда не все его описания подтвердились, мы, естественно, решили, что Геродот не всегда был уверен в своих словах. С другой стороны, современная наука подтвердила истинность стольких его описаний, что, наверное, стоит набраться терпения и подождать – вдруг археологи откроют лабиринт, о котором писал греческий историк.

Немало лабиринтов было и в готических соборах средних веков. Один из самых известных, изображения которого довольно распространены, – лабиринт, выложенный на каменном полу главного собора в Шартре. Он был создан не для того, чтобы кто-то в нем затерялся, но для того, чтобы по нему шли: это был своего рода путь инициации, путь свершения и путь достижений, который должен был преодолеть кандидат, ученик, тот, кто стремился быть принятым в Мистерии.

Действительно, потеряться в лабиринте Шартра крайне сложно: все его дороги исключительно символические, все повороты и перепутья видны. Самое главное здесь – достичь центра, квадратного камня, на котором гвоздями обозначены различные созвездия. Для человека это аллегорически означает достичь Неба и стать в один ряд с божествами.

Похоже, что все подобные мифы древности и все символические лабиринты готических соборов отражают не столько историческую реальность, сколько психологическую. А психологическая реальность лабиринта жива и поныне. Если в древности говорили об инициатическом лабиринте как о пути, проходя который человек мог реализовать себя, сегодня мы должны говорить о лабиринте материальном и психологическом.

Увидеть материальный лабиринт нетрудно: окружающий нас мир, то, с чем мы сталкиваемся в жизни, то, как мы живем и как себя проявляем, – все это часть одного лабиринта. Сложность в другом: тот, кто попадал в критские парки и дворцы, даже не подозревал, что вошел в лабиринт; так и мы в нашей повседневной жизни не осознаем, что находимся в лабиринте, который затягивает в себя человека.

С психологической точки зрения смятение Тесея, жаждавшего убить Минотавра, имеет ту же природу, что и смятение человека, который растерян и испуган.

Мы испуганы потому, что чего-то не знаем и не умеем; испуганы потому, что чего-то не понимаем и из-за этого чувствуем себя неуверенными. Наш страх обычно проявляется в том, что мы не можем выбрать, не знаем, куда идти, чему посвятить свою жизнь; он проявляется в вечной обыденности и посредственности, изнурительной и печальной: мы готовы на все, лишь бы не принимать решения и не проявлять хотя бы немного твердости.

Растерянность – еще одна болезнь, которая преследует нас в современном лабиринте на психологическом плане. Эта растерянность возникает оттого, что нам самим очень сложно решить, кто мы, откуда пришли и куда идем. Эти три вопроса – главная причина нашей растерянности, хотя они столь просты и бесхитростны, что кажутся нам детскими. Есть же какой-то смысл в нашей жизни, кроме постоянного пребывания в растерянности? Для чего мы работаем и ради чего учимся? Для чего мы живем и что такое счастье? К чему мы стремимся? Что такое страдание и как его распознать?

С психологической точки зрения мы по-прежнему блуждаем в лабиринте, и, хотя в нем нет чудовищ и узких коридорчиков, нас постоянно подстерегают ловушки.

И именно миф предлагает нам решение. Тесей не входит в лабиринт с пустыми руками, и было бы странно, если бы мы с пустыми руками искали выход из него. Тесей берет с собой два предмета: секиру (или меч – как вам больше нравится), чтобы убить чудовище, и веретено с нитками, свой клубок, чтобы найти путь обратно.

Попробуем расшифровать их символику.

Секира и меч всегда были символами воли. Как много преданий Средневековья говорят о мече в камне, извлечь который может только человек с сильной волей! Что же означает вытащить меч из камня? Это вертикальная воля, которую извлекают из горизонтальной по своей природе материи. А это значит, что один из главных видов оружия, который необходим нам, чтобы прорубить дорогу в лабиринте, – это Воля, сила воли.

Еще одно важнейшее оружие – это нить, гибкая нить, которая протягивается по всем проходам лабиринта, чтобы мы нашли дорогу назад. Нить означает постоянство; более того, она символизирует нашу память. Почему нам нужна нить в лабиринте? Потому что мы не можем запомнить, куда движемся, куда идем, с какими преградами сталкиваемся и где находится выход. И мы используем волшебную силу нити, которая укажет нам обратную дорогу. Это возможность не повторять в лабиринте одни и те же ошибки, возможность узнать те места, которые мы прошли, двигаясь по пути нашей эволюции, и понять, какие дороги нам предстоит пройти и как мы должны пройти их.

Ариадна для греков – это душа, которая дает Тесею ответ, ключ, указывает ему выход, подсказывает решение именно в тот миг, когда он теряет всякую надежду. Она переживает за нас, она подсказывает нам решение в самый нужный момент – такова Ариадна, Душа, спасительница, которая всегда появляется вовремя, чтобы помочь нам справиться с задачей.

Минотавр – это буйство материи, которая втягивает в себя и поглощает все, что встречает на пути. Необходимо уничтожить эту буйно растущую материю прежде, чем она уничтожит Тесея, вошедшего в лабиринт.

Сегодня, осознав значение лабиринта и проникнув в него, подобно герою греческой мифологии, мы должны осознать необходимость найти из него выход. Тот, кто сделает это, разрушит лабиринт.

Но важно иметь в виду, что выход из лабиринта находится не вовне – он в самом центре, в самом сердце лабиринта. Не пройдет лабиринт тот, кто, войдя в него и видя темные закоулки и перепутья, пугается и обращается в бегство; не пройдет его тот, кто убегает от центра, бесцельно блуждает в лабиринте или просто не решается войти. Мы должны действовать подобно Тесею: смело входить, продвигаться вперед, достигать самого центра. Выход из лабиринта именно в центре, а не где-то снаружи.

Мы должны обладать отвагой Тесея, чтобы встречать чудовищ лицом к лицу.

Конечно же, нам пришлось бы несладко, если бы мы встретили это доисторическое существо – полубыка, получеловека. Но у нас свои чудовища, которые нападают на нас и с которыми нам придется сражаться, если мы на это отважимся, – чудовища повседневности. Сомнения, предрассудки, злоба, страх, неуверенность живут в нас, даже не имея физического тела, и обладают таким же могуществом и влиянием, какое имел Минотавр с острова Крит. Мы должны научиться противостоять этим чудовищам, вооружившись Волей, Разумом и Памятью.

Древние говорят, что невозможно просто пройти лабиринт, и лучший способ передвижения по нему – это танец или шаги, которые описывают определенные фигуры: фигуры на поверхности, фигуры в пространстве, фигуры ритуальные и магические. В каком-то смысле по дороге жизни мы тоже должны продвигаться танцуя, определяя таким образом процесс эволюции.

Если мы добьемся того, что с каждым шагом будем перемещаться не только в горизонтальной плоскости лабиринта, но и подниматься на ступеньку выше, к более высокой цели, это будет означать, что мы уже совершаем загадочный танец Эволюции и что мы научились делать точные и ритмичные шаги – не когда и куда угодно, но действительно шаги по пути.

Всем нам еще предстоит поработать над тем, чтобы разбудить в себе Тесея, дать ему жизнь, вывести на свет. В каждом из нас существует второе начало, которое не рождается на свет физически, но в котором проявляется наш внутренний герой, вооруженный лучшим своим оружием, в лучших доспехах, обладающий силой и прекраснейшими достоинствами.

Конечно же, все мы разные, и не все одинаково смелые и отважные; более того, когда придет время проявить героизм, мы будем действовать по-разному. Кто-то станет героем в одной сфере, а кто-то – в другой. Одни посвятят себя учебе, наукам, искусству, религии, политике; другие все силы направят на размышления. Кто-то отдаст всего себя семье, любимым существам или же просто тому, чтобы сделать жизнь людей вокруг лучше.

Все это станет настоящим подвигом, если будет выражением нашей истинной, внутренней сути. Именно для этого мы выбрали в качестве примера греческого героя, который проник в лабиринт, убил чудовище и встретился со своей душой, которая помогла ему найти выход. Эта старая тема в очередной раз позволяет нам подтвердить одну истину: прошли годы, но цивилизация изменилась лишь внешне.

Задача пройти лабиринт и найти выход из него все еще стоит перед нами. Оружие Тесея может стать и нашим оружием, и герой, украшающий страницы легенд, живет в каждом из нас!

Священные горы

Габриэла Геклова

Сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая.

Исход

Как часто, глядя на горы, мы устремляемся в своих мыслях к их белоснежным вершинам, с которыми связано множество легенд, мифов, преданий… Их высочайшие пики представляются нам дворцами бессмертных небожителей, а вулканы – подземными кузницами богов огня.

В ее символическом значении гора является осью мира, местом соединения неба и земли, точкой пересечения двух пространств – человеческого и божественного.

Такая священная гора есть почти в каждой стране.

Меру

Среди горных вершин я – Меру, обиталище богов.

Бхагавадгита

Согласно древнеиндийской космологии, эта гора, обитель богов, возвышается посреди полярного рая, в самом центре мира, и над ней сияет Полярная звезда. Меру концентрическими кругами окружают, чередуясь друг с другом, семь континентов и семь океанов. На ее склонах берет начало небесная Ганга, которая потом разливается на четыре реки, текущие на четыре стороны света. Название «Меру» происходит от слова me-ri – «гора огня».

Кайлас (Тибет, 6714 м)

Эта неприступная вершина посвящена Демчоку – гневной ипостаси Будды Шакьямуни. Тибетское название Кайласа – Канг Ринпоче – переводится как «драгоценный камень снегов». Неподалеку от горы находятся два священных озера, на ее склонах берут начало четыре великих реки Азии – Сатледж, Инд, Брахмапутра и Карнали. Многие столетия Кайлас почитают последователи индуизма, буддизма, джайнизма и тибетской религии бон. Индуисты и буддисты отождествляют его с мифической горой Меру, где, согласно легенде, находится небесный трон Шивы и его супруги Парвати. В джайнизме он отождествляется с мифической горой Аштапада. В религии бон почитается как девятиярусная гора, на вершину которой основатель этой религии сошел с неба.

Фудзи (Япония, 3776 м)

Вон она – Фудзи-гора —

Тростинкой очерчена

На утреннем инее.

Мацуки Тантан

Фудзи – это не только гора. Аборигены Японии – айны называли этим именем древнюю богиню огня и связывали с ним понятие о нерушимой, вечной жизни. Наверное, поэтому гора стала символом Японии и ее почитают как священную и синтоисты, и буддисты. Вулканическая горообразовательная деятельность здесь началась около 600 тысяч лет назад, но каков возраст Фудзи, точно неизвестно. Обманчива и ее внешность: она смотрится как единое целое, на самом же деле вершина горы образована тремя отдельными сопками – Комитаке, Ко Фудзи и Син Фудзи; у подножия ее северного склона лежат пять озер. И как вишневое дерево весной усыпано чудными благоухающими цветами, так и Фудзи вся окружена храмами и святилищами. Считается, что на ней обитают ками – духи гор, ручьев, деревьев, всего, что живет.

По одной из легенд, название Фудзияма, «неумирающая», связано с легендой о лунной деве по имени Кагуя и влюбленном в нее юноше Микаро. Он так не хотел расставаться с любимой, что сумел подняться за ней с вершины этой горы, по облакам, до лунного дома Кагуи.

Арарат (Турция, 5165 м)

И перестал дождь с неба… И остановился ковчег в седьмом месяце, в семнадцатый день месяца на горах Араратских.

Бытие

Легендарный Арарат… Чего только не повидал он за долгие века! Какие только народы не жили у его подножия – турки, хетты, ассирийцы, арабы, персы, армяне, а еще греки и римляне, монголы… Потому и имен у него много. Одно из них – Agri Dadi – означает «печальная вершина», курдское название Ciyaye Agiri можно перевести как «огненная гора». Арарат – это название и горной системы, и вершины, известной прежде всего по Ветхому Завету. Это место, где после всемирного потопа, великого цикла очищения, остановился ковчег Ноя. Оно неприкосновенно: здесь последний причал, конец пути. И здесь же – начало творения нового мира: воды спадут, на небосклоне засияет солнце, появится радуга, и круг жизни начнет новое вращение.

Кайлас

(Тибет, 6714 м)

Фудзи

(Япония, 3776 м)

Арарат

(Турция, 5165 м)

Олимп

(Греция, 2917 м)

Синай

(Египет, ок. 3000 м)

Синай (Египет, ок. 3000 м)

Гора же Синай вся дымилась оттого, что Господь сошел на нее в огне.

Исход

Ее название переводится как «лунная гора»: слово sin связано с именем вавилонского бога Луны – Сина. Нельзя указать на конкретную вершину и с полной уверенностью сказать, что это и есть Синай. Чаще всего библейский Синай отождествляется с асимметричной горой Джабал Муса – «Моисеевой горой» на Синайском полуострове. Согласно Писанию, здесь Господь явился Моисею в неопалимой купине, а позднее библейский пророк получил на ней 10 заповедей. Эту гору считают священной иудеи, христиане и мусульмане.

Олимп (Греция, 2917 м)

Вершина Олимпа, как повествует миф, окутана золотыми облаками; здесь можно совершить переход в эфир – пятый элемент природы. Согласно Гесиоду, на этой горе обитают бессмертные, давшие начало людскому роду. Олимпийские небожители принимают в свой круг лишь лучших из героев – тех, кто сумел преодолеть свою смертность и стать божеством. Таков, например, Геракл, чье восхождение на Олимп началось с совершения 12 подвигов. Там он получил в жены богиню юности Гебу, символически этот брак означает, что герой достиг бессмертия.

С Олимпа Прометей принес людям искру божественного огня, добытую в горниле Гефеста.

Пламенные горы

Названия многих священных гор связаны с огнем или луной, и эта связь имеет глубокое символическое значение.

В традиционных учениях психическая сфера человека часто уподоблялась луне. Однако ее призрачного, отраженного света недостаточно, чтобы постичь истину. Для этого человек должен взойти на вершину своей лунной горы и зажечь на ней огонь солнца – огонь духа. Священная гора – это и архетип внутренней горы в человеке. Достигнув ее вершины, можно познать самого себя. Это – пятая сторона света, вертикальная ось, соединяющая наши внутренние небеса и преисподнюю, по которой мы либо устремляемся вверх – к познанию, либо падаем в бездну, теряя даже то, что знали.

Путь на гору – путь к самому себе

Восхождение на священную гору – это символическое восхождение к центру мира. А такому путешествию всегда предшествовали очистительные обряды, церемонии, помогавшие физически и психологически подготовиться к паломничеству, сосредоточиться на его цели.

Восхождению на внутреннюю гору, встрече со своим личным божеством также предшествует долгая подготовка – по укреплению моральных устоев, наполнению своей повседневной жизни любовью, самоотверженностью, милосердием.

На вершину нельзя идти обремененным: при каждом шаге вверх даже малый камешек, что мы взяли с собой, обращается в тяжеленную глыбу, и его необходимо отбросить. К вершине человек приходит в чистоте, в смирении и одиночестве, в тишине ощущая незримое божественное

Присутствие. Так достигается цель – постижение корня и причины всего сущего, постижение самого себя. Так совершается переход от профанного к священному, от смерти к жизни, от человека к Богу, от существования в коротком отрезке времени к неведомым горизонтам вечности.

Пирамиды со всего света

Дмитрий Зубов

Египетские пирамиды. Какими только эпитетами не награждали их люди: величественные, таинственные, уникальные…

Оказалось – не уникальные! Монументальные постройки нашли в Мексике, Гватемале, Гондурасе и Перу, и теперь уже ученые бьются над новыми загадками. Сходство с египетскими пирамидами указывает на существование связи между двумя континентами и позволяет исследователям поставить вопрос о едином источнике знаний древних строителей. И главное – многие открытия, связанные с пирамидами, никак не стыкуются с общепринятыми представлениями о нашем прошлом.

Находки последних лет лишь подливают масла в огонь.

Иголка в стоге сена

«Мы нашли „итальянскую Гизу“!» – воскликнули участники экспедиции, организованной чешским журналом «WM-магазин» для проверки сенсационного открытия: с помощью спутниковых съемок у деревушки Монтевеккья под Миланом были обнаружены три пирамиды.

Живописный пейзаж провинции Лекко с малыми и большими холмами, поросшими лесом и виноградниками, с севера окаймляют могучие предгорья Альп, а в южном направлении простирается кажущаяся бесконечной Ломбардская низменность.

Простому наблюдателю какие-либо пирамиды здесь разглядеть трудно: округлые холмы похожи один на другой. К тому же и их, и отдельные строения, созданные руками человека, покрывает толстый слой плодородной почвы.

И все же пирамиды здесь есть. И размеры их впечатляют: высота самой большой – 150 м, уклон стен – 42–43°, а сами сооружения ориентированы по сторонам света так же, как пирамиды в Гизе!

Профессор Ди Грегорио, под чьим руководством ведутся раскопки этого уникального памятника, утверждает, что итальянские пирамиды созданы методом обработки (моделирования) местных скал: «В окончательном виде они должны были смотреться как настоящие каменные пирамиды, возвышающиеся над зеленой долиной».

Но самое удивительное, что «итальянский архитектор» разместил пирамиды соответственно трем звездам в поясе Ориона – как тут вновь не вспомнить пирамиды на плато Гиза, ориентированные точно также!

Специалисты из Милана завизировали пирамиды в Монтевеккья с помощью спутникового навигационного прибора и подтвердили совпадение в пропорциях.

Время возникновения итальянских пирамид до сих пор точно не установлено; можно лишь с уверенностью сказать, что им больше 3000 лет. Поблизости от строений не найдено ничего, что помогло бы уточнить датировку.

Чешские исследователи не согласны с выводами итальянских ученых. «Чтобы датировать время строительства, – говорят они, – необходимо сравнить прецессионное перемещение созвездия Ориона и его положение на рассвете во время летнего солнцестояния с фактическим расположением этих пирамид на территории нынешней Италии». Это может отодвинуть время создания «новой Гизы» в глубь тысячелетий.

Три пирамиды с четкой ориентацией на восток расположены на гребне Монте-веккья – «Старой горы». Округлые холмы покрыты растительностью и похожи друг на друга. Поэтому пирамиды были обнаружены только недавно.

Схема позволяет сравнить расположение пирамид на плато Гиза и в пригороде Милана

Плато Гиза с высоты птичьего полета. Египетские пирамиды представляют точную проекцию расположения трех звезд в поясе Ориона, каким оно было примерно 12 ООО лет назад.

Творения Сынов Неба в камуфляже

Весной 1945 года, незадолго до окончания Второй мировой войны, пилот ВВС США Джеймс Гаусман получил инструкцию лететь над горами Чинлингшань юго-запад-нее города Сиань. Этому рутинному полету было суждено стать самым значительным в жизни пилота. Выполняя разворот над высокогорной долиной, он внезапно заметил… гигантскую 300-метровую пирамиду с основанием 500 м! Понимая, что никто не поверит ему без доказательств, Гаусман сфотографировал это фантастическое сооружение. Фотография, на которой была запечатлена пирамида, быстро исчезла в секретных военных архивах.

Доступ иностранцам в этот район закрыт, так что до недавних пор о китайских пирамидах было известно только по слухам. Лишь в 1997 году немецкому археологу Хартвигу Хаусдорфу и его австрийскому другу Питеру Крэссу удалось получить согласие властей Китая на посещение «закрытой территории». Там ученые выяснили, что размеры пирамиды были намного преувеличены, зато она оказалась не единственной.

«В центре сельскохозяйственных полей стояла пирамида около 200 футов (60 м) высотой. Это сооружение явно было построено тысячелетия назад, – рассказал участник экспедиции корреспонденту американского журнала «Fate». – В нескольких милях от городской черты я обнаружил великолепный симметричный памятник более 230 футов (80 м) высотой. Вскарабкавшись наверх, я был удивлен тем, что увидел. Характерный „кратер“ на плоской вершине показывал, что внутри пирамиды существовала полость, ныне разрушенная эрозией.

Китайские пирамиды в Шэньси

Пирамида Кукулькана – Пернатого Змея – в Чичен-Ице (Юкатан). Четыре лестницы по 91 ступеньке плюс верхняя площадка дают в сумме 365 – число дней солнечного года. Ориентация пирамиды такова, что в дни весеннего и осеннего равноденствий игра света и тени на северной лестнице создает полную иллюзию ползущей змеи.

Пирамида волшебника, или Дом карлика, в Ушмале (Юкатан). Согласно легенде майя, некий карлик, наделенный сверхъестественными способностями, построил эту пирамиду за одну ночь.

Расположение трех главных построекТеотиуакана (Мексика): пирамиды Луны, пирамиды Солнца и храма Пернатого Змея – удивительным образом совпадает с взаимоположением египетских пирамид.

С вершины пирамиды я смог увидеть еще 17 других. Некоторые из них стояли отдельно, некоторые – попарно или в линию. В трех или четырех милях от „города пирамид“ я нашел пирамиду по форме похожую на пирамиду Солнца в Теотиуакане. Даже высота их одинакова. Последние четыре или пять лет китайцы разводят быстрорастущие хвойные деревья на склонах. Не удивлюсь, если они делают это специально, чтобы спрятать пирамиды от любопытных».

На вопрос, почему не изучаются эти загадочные сооружения, один из ведущих археологов Китая профессор Хиа Наи ответил, что «это работа для будущих поколений». Быть может, он и другие ученые боятся, что пирамиды могут заставить их переписать историю.

Китайский археолог Вонг Шипинг считает, что пирамиды Шэньси расположены в соответствии с астрономическими аспектами и свидетельствуют о том, что древние обладали невероятными знаниями геометрии и математики.

В январе 1994 года археологи открыли несколько пирамид рядом с рекой Вэйхо. Расчеты показали, что одна из них построена в геометрическом центре античного Китая, отклонение составляет всего несколько метров!

Не все пока ясно с датировкой пирамид. Монастырские хроники, возраст которых 5000 лет, авторами грандиозных сооружений называют легендарных императоров Поднебесной, потомков Сынов Неба.

Пирамиды в океане

Японский геолог Масааки Кимура нашел на дне океана, около острова Йонагуни, в 300 км к юго-западу от Окинавы, остатки сложенной из блоков песчаника ступенчатой пирамиды наподобие вавилонских зиккуратов.

Грани блоков такие ровные, словно их нарезали алмазной пилой. Площадь основания пирамиды чуть меньше, чем у пирамиды Хеопса, а высота – около 30 м. Верхняя площадка всего метров на пять не доходит до современного уровня воды. Кимура оценил возраст сооружения примерно в 10 000 лет – именно тогда эта территория находилась выше уровня моря. Детально исследуя находку, японский геолог обнаружил у основания пирамиды, под нависающим его краем, большое количество камней со знаками, нанесенными явно рукой человека.

Древнейшее искусство: утраченное и возвращенное

Екатерина Дэвлет

История знакомства людей с ранними формами искусства – это история сомнений, удивительных открытий, это рассказ о способности по-новому взглянуть на эстетический потенциал и художественные навыки наших далеких предков, об умении поставить технику на службу не только технологическому прогрессу, но и делу познания прошлого человечества.

Практика нанесения изображений на скалы существует по крайней мере 30 тыс. лет, хотя приводятся данные (пока еще недостаточно аргументированные), что она значительно древнее – до 60 тыс. лет. От Урала до южной оконечности Иберийского полуострова насчитывается около трехсот пещер, скрывающих в своих глубинах изображения, которые относятся к древнему каменному веку, или палеолиту, – огромной по продолжительности эпохе (от 2 и более млн до 11 тыс. лет назад). Ее изучение является, возможно, наиболее романтичным разделом археологии, позволяющим соприкоснуться с детством человечества, проследить его взросление, а самая большая загадка кроется в ответе на вопрос «почему первые образцы искусства отнюдь не являются робкими и неумелыми попытками, а имеют совершенные формы?».

Трое в пещере не считая собаки

Пристальный научный и общественный интерес к наскальному искусству, в наши дни постоянно возрастающий, возник еще в позапрошлом веке. Первооткрывателем можно считать испанца дона Марселино Санс де Саутуолу. Он впервые осмотрел пещеру Альтамира в 1876 г., спустя восемь лет после того, как в привходовом отверстии чуть не застряла собака местного охотника Антонио Кубильяса, который и сообщил ему о перспективном для раскопок объекте. Но древние изображения ждали зрителя вовсе не несколько лет (хотя события разворачивались неспешно), а свыше 14 тысячелетий! Саутуола начал раскопки в Альтамире в 1879 г., но слава лежала не вполне у его ног, а находилась над головой – на стенах и сводах пещеры. Хотя Саутуола оказался подготовленным зрителем (он уже видел в Париже небольшие скульптурные произведения палеолитического искусства), но привлекла внимание к росписям его маленькая дочь Мария, которой в то время, согласно разным источникам, было от пяти до девяти лет от роду и которую, судя по всему, просто не с кем было оставить дома. Ее знаменитый возглас под сводами пещеры: «Папа, смотри – быки!» – эхом донесся до нас и до сих пор волнует воображение тех, кто пытается представить, каково это – быть первым человеком, обратившим внимание на то, что в дальнейшем станет предметом бурной дискуссии и войдет в историю культуры.

Как же готовятся открытия? Готовы ли люди безоговорочно признавать новое? Или они скорее падки на ложные сенсации? Справедливости ради надо сказать, что «Саутуола и дочь» открыли первобытные изображения лишь для науки – ведь в отличие от других археологических памятников большинство местонахождений наскального искусства не скрыты от глаз, а являются частью природно-исторических ландшафтов, местными диковинками и достопримечательностями. Так, в одной из комедий Лопе де Вега, относящейся к 1598 г., упоминаются леса Лас-Батуэкас, в которых обитают демоны и встречаются схематические изображения – эти наскальные рисунки станут известны науке лишь в 1910 г. В, казалось бы, не обойденном научным вниманием Стоунхендже до 1953 г. никто не замечал высеченных изображений кинжалов и топоров.

Представители научной общественности, как обычно, единодушно не приняли открытие Саутуолы, но разделились на скептиков и энтузиастов. Вопрос о возможности сохранения памятников древней изобразительной деятельности станет лейтмотивом на протяжении всей истории открытия и изучения наскального искусства. В наши дни научный пафос не снизился, но акцент сместился – на исходе минувшего тысячелетия наиболее дискуссионными остаются два вопроса. Первый: на каком континенте находятся древнейшие произведения изобразительной деятельности Homo sapiens – в Европе или в Австралии? Большинство исследователей придерживаются европейской версии. Другой, не менее важный, аспект: может ли наскальное искусство ледниковой эпохи сохраниться под открытым небом, то есть могут ли памятники просуществовать открытыми природному воздействию свыше 11 тыс. лет? Ведь помимо заполняющих пространство крупных залов или таящихся в узких переходах гротов и пещер петроглифы (выбитые, выгравированные или прошлифованные фигуры) и росписи (нарисованные сухим пигментом или краской) известны и на открытых скальных плоскостях или валунах.

Кто рисовал?

Поскольку в некоторых районах Австралии и Южной Африки традиция наносить фигуры на скалы существует вплоть до наших дней и ее реальное значение не утрачено, а к тому же имеются собранные в прошлом и в других регионах этнографические свидетельства, мы знаем ответ на этот вопрос. Представители культур, для которых искусство на скалах является частью традиции, не задумываясь ответили бы, что изображения рисовал дух, культурный герой или другой мифологический персонаж, имеющий облик человека, зверя, ящерицы или фантастического существа, даже если они лично видели, что рукой водил их соплеменник: представление об авторстве в таких обществах отсутствует.

Наскальные рисунки Сибири

В центре небольшого камня из пещеры Колдстрим, Южная Африка, представлен первобытный художник

Как же выглядели творцы древних изображений? Мы знакомы с бесчисленным количеством разнообразных и замечательных произведений, обладаем знаниями о навыках и приемах работы их создателей, но у нас есть лишь единичные «портреты» предполагаемых художников. Среди таких уникальнейших свидетельств – камень, обнаруженный в 1911 г. при раскопках в пещере Колдстрим, Южная Африка, на котором красным, белым и черным нарисованы три антропоморфных персонажа. Изображенный в центре в одной руке держит каменную палитру, а в другой сжимает заостренное перо – таким инструментом наносили тонкие красочные линии.

Данные этнографии и экспериментальное выполнение изображений помогут представить, как выполнялись живописные и графические фризы и фигуры. Французский исследователь Мишель Лорбланше по перенятой у традиционных австралийских художников технике выдувания, которую они используют для однородного заполнения пространства внутри абриса фигур, попытался повторить знаменитый фриз с пятнистыми лошадьми из палеолитической пещеры Пеш Мерль. Прямые и кривые линии контура фигур он выполнял просто прикрывая поверхность ладонью, а продувая краску сквозь отверстие в кожаном лоскутке, получал пятна. При такой технике весь знаменитый фриз мог быть выполнен очень быстро – всего за сутки. Выдуванием краски непосредственно изо рта или через костяную трубочку с расстояния 7-10 см выполнялись и негативные отпечатки кистей рук, так называемые «трафареты». Во всяком случае, эксперимент показал, что это не только самый простой, но и весьма экономичный способ их создания – расходовалось от 3 до 10 г сухой измельченной краски.

Уже древние образцы изобразительной деятельности свидетельствуют в пользу существования навыков специального приготовления краски. Проведенные в ряде французских пещер (Ляско, Нио) анализы показали, что краски были многокомпонентными, специально приготовленными, в них включались примеси, но не вводился связующий элемент. Компоненты краски измельчались, просеивались, смешивались с водой, иногда нагревались – при этом пигмент меняет оттенок.

Использовался материал и имеющийся вблизи пещеры, и полученный в результате обмена. Если в Австралии «собственники» территории, на которой находится ценное месторождение, могли применять пигмент и в повседневной жизни, то для общин, получавших его в результате многоэтапного обмена, краска имела исключительно сакральное значение и в наскальном искусстве использовалась лишь для создания семантически значимых образов.

Многофигурные композиции не возникали спонтанно. Часто они выполнялись согласно предварительному замыслу – набросок делался угольком (об этом свидетельствуют грубые и крупные частицы угля), а уже потом фигуры получали красочное заполнение. Очень часто для размещения персонажей, передачи их особенностей и деталей использовалась фактура и рельеф скальных выходов. Важную роль играли выступы, специфические включения, особое внимание уделялось трещинам – они могли служить своего рода «рамками» картин или разделять композиции на смысловые части.

Любой может подобрать уголек, но далеко не каждый сможет нарисовать им что-нибудь лучшее, чем простейшие знаки и схематичные фигуры. Разве можно их попытки сравнивать с тонким знанием натуры, лаконичностью и точностью линий, нанесенных уверенной рукой тех палеолитических художников, которые оставили на скалах живописные полотна и графические произведения? Супружеская пара Педро Саура и Матильда Мускис, испанские художники, в задачу которых входит скопировать все росписи из Альтамиры, считают их создателя гением и испытывают к нему глубочайшее уважение, сравнивая по мастерству с Веласкесом – а это высшая похвала, которую можно заслужить. Они полагают, что это был мужчина – об этом говорит размах линий, заполнение пространства фриза. Он не был молод, ведь лишь с годами приходит столь точное знание натуры, но не был и стар – иначе такая тяжелая работа с поднятыми вверх руками была бы ему не по плечу.

Как отличить подделку?

Для портативных произведений древнего искусства – небольших скульптурных изображений, гравированной кости – очень важна хорошая «родословная». Впрочем, в незапятнанной репутации нуждаются и произведения последующих эпох. Одна из самых раскрученных подделок – голова мужчины из Дольни Вестонице. Этот палеолитический памятник известен замечательными произведениями искусства, в том числе знаменитой Венерой. Но если дама с выраженными формами имеет вполне достойную репутацию, то этого нельзя сказать о мужчине. Из Восточной Европы эту костяную скульптуру якобы вывезли в Австралию эмигранты еще в начале XX в., но «всплыла» она значительно позже. Вообще юноша имеет «кельтский» облик, а стилистика изображения совершенно не свойственна верхнепалеолитическому искусству.

В 1990 г. в северной части Испании студент-историк Серафин Руис открыл пещеру Субиалде, в которой было 102 изображения. Первооткрыватель был удостоен денежной премии от местных баскских властей, изображения предполагалось скопировать и открыть для туристического осмотра – европейские палеолитические пещеры с изображениями охотно посещаются. Однако специалисты сразу усомнились в подлинности памятника. Сомнения возникли не только в связи со «свежим» видом, отсутствием кальцитового натека на изображениях, но и в силу нетрадиционного набора образов, а также манеры их исполнения. Среди 22 изображений животных были фигуры шерстистого носорога и мамонта, которые крайне редко встречались в ледниковый период в этой части Испании. Однако окончательно убедили приверженцев подлинности памятника в том, что они были введены в заблуждение, результаты анализов, выявивших в краске конечности современных насекомых и волокна жесткой синтетической кухонной губки, использованной для ее нанесения.

На море и на суше

Но были и настоящие открытия. В июле 1991 г. коллекция наиболее выдающихся объектов древней изобразительной деятельности пополнилась новым, уникальным. Во Франции вблизи Марселя, вне основного скопления памятников «с искусством», под водой была обнаружена пещера, получившая название по имени ее первооткрывателя Анри Коске. Этот профессиональный аквалангист преодолел скрывавший зал с росписями трудный подъем по 160-метровой наклонной галерее, ведущей в подтопленную водой полость размером 50 х 60 м. В древности, когда люди посещали эту пещеру и наносили на скальные выходы изображения, в нее можно было попасть значительно проще – уровень моря был ниже и по галерее можно было пройти. В тот же год стало известно, что в пещере представлены и росписи, и гравировки. Несмотря на труднодоступность и сравнительно краткую историю исследования, уровень изученности этого памятника значительно выше, в особенности благодаря представительной серии радиоуглеродных дат, полученных по отобранным с росписей образцам. Еще недавно казалось невозможным анализировать саму краску, но в настоящее время усовершенствованным радиоуглеродным методом датированы изображения из 14 европейских пещер. Самые ранние даты связаны с искусством из еще одной находки последних лет – пещеры Шове, динамичные композиции которой, вероятно, были созданы 30–32 тысячи лет тому назад.

История пещеры Коске необычна благодаря не только ее местоположению, но и новаторскому изучению. Как исследователям попасть в подводный мир прошлого, когда не каждому даже опытному аквалангисту по силам преодоление галереи? Их глазами и ушами стала доставленная в пещеру аудио– и видеоаппаратура. Исследовательская группа, находясь на борту судна, могла руководить работой оператора – приблизить и снять крупным планом некоторые детали, изменить ракурс съемки и установить контекст изображений, скорректировать освещенность для лучшего распознавания деталей. В результате были получены достоверные сведения о репертуаре искусства Коске и фотографии высокого качества, две из которых, любезно предоставленные руководителем исследовательского коллектива Ж. Клоттом, вы видите. Последующий анализ и датирование образцов росписей пещеры показали, что искусство относится к двум фазам.

С плоскости в пещере Шове, на которой представлены дерущиеся носороги и лошади, был отобран образец, давший самые ранние для европейского пещерного искусства даты – 30–32 тыс. лет назад

В восточной части основной плоскости пещеры Коске на высоте 5–6 м от пола расположены 45 «трафаретных» изображений кистей рук, возраст которых около 27 тыс. лет

Одна из великолепных фигур животных, выполненная углем на своде основной полости пещеры Коске, относится ко второй фазе, отстоящей от наших дней на 18,5-19 тыс. лет

Первую от наших дней отделяет около 27 тыс. лет, и она представлена трафаретными изображениями рук, часто показанными с предплечьями, но с лишенными фаланг пальцами. Кстати, причину столь большой тяги первобытных художников к изображению кистей рук без фаланг давно анализировали исследователи. Руки считались знаком, отражающим освоение пространства, а вот отсутствующие фаланги пытались интерпретировать как простейшую систему счета, предполагая, что пальцы могли быть просто подогнуты. Ныне предпочтение отдается версии о действительном отсутствии фаланг: во-первых, экспериментально доказано, что при загибании пальца краска затекает за него, что не отмечается при изучении оригиналов, во-вторых, такие недуги, как обморожение, болезнь Рейно, гангрена, могли поражать отдельные пальцы. Эту версию подтверждают вдавления в глине, выявленные во французских пещерах Гаргас и Ляско, которые, по всей вероятности, выполнены обрубками изуродованных пальцев.

Вторую фазу изобразительной традиции пещеры Коске отделяют от нас 18,5-19 тыс. лет. В ее репертуаре преобладают изображения животных – лошадей, козлов, бизонов, серн, присутствуют также уникальные фигуры морских животных и птиц, которые сначала были описаны как пингвины (что вызвало немалое замешательство), но потом было внесено уточнение: это бескрылые гагарки, которые были распространены в Атлантике и Средиземноморье, но вымерли пару столетий назад.

Вернемся из мрака пещер на свет солнца и увидим, что в некоторых регионах палеолитические изображения, вероятно, сохранились и под открытым небом, например на северо-востоке Португалии в долине р. Коа. Теплый климат этих мест, благоприятные условия для жизни вне гротов и пещер, возможно, стимулировали художественное освоение открытых плоскостей. Такие адаптированные к суровому климату животные, как мамонты, бизоны, шерстистые носороги, северные олени, не проникали в эти теплые и в далеком прошлом края, поэтому в палеолитическом искусстве Коа доминируют быки, лошади, козлы и олени. Изображения динамичны, в них чувствуется хорошее знание натуры и высокий исполнительский навык. Фигуры располагаются не только параллельно воображаемой горизонтальной поверхности, но и под различными углами, создавая иллюзию, будто животные взбираются на гору или спускаются по склону.

Изображения быков из долины реки Коа выгравированы на открытых скальных плоскостях

Особая манера размещения фигур на плоскости под различными углами имитирует движение животных вниз и вверх по склону

Особую черту в наскальном искусстве долины Коа составляют замысловатые группы, в которых фигуры животных, относящиеся к одной эпохе и предположительно сделанные одной рукой, словно наложены друг на друга. Такие группы оставляют впечатление стихийного бесконечного движения, которое противопоставляется хорошему соотношению пропорций животных, симметрии и уравновешенности некоторых композиционных решений, заставляя предполагать преднамеренность подобного заполнения плоскости, хотя причина не вполне ясна.

Примером впечатляюще строгого соотношения частей, благодаря которому изображение почти теряет двухмерность, может служить уникальная фигура козла из Кинта-да-Барко. Контур профильной фигуры столь выверен, что кажется, будто изображение выполнено одной линией, однако это не так. Благодаря оригинальной проработке – через воображаемую вертикальную ось в противоположные стороны развернуты две головы, объединенные линией рогов, – фигура утрачивает плоскостную фактуру, обретая трехмерность и иллюзию движения. Неброскими приемами мастеру удалось соединить в этом изображении несовместимое: статику и движение, двухмерность и объем. Возможно, здесь мы может увидеть истоки первобытной анимации – умножая детали, художники пытались передать движение. Так, знаменитая лошадь из Пенаскоса имеет три головы, но это не аномальный монстр: если в темноте перед ней поводить факелом, то картина оживает – лошадь приветливо закивает головой.

Встреча должна быть хорошо организована

Где же увидеть памятники наскального искусства и получить о них достоверную информацию?

В список мирового культурного наследия ЮНЕСКО входят всего 12 районов, но каждый из них уникален, включает множество ценнейших наскальных изображений и хорошо подготовлен к приему туристов. Это знаменитые пещеры с палеолитическими росписями в долине Везере во Франции и петроглифы Валкамоники на севере Италии, наскальные изображения Национального парка Какаду на севере Австралии, хорошо известное отечественному читателю благодаря книгам Анри Лота Тас-силин-Ажер (Алжир), первая в Европе пещера Альтамира (Испания), местонахождения Тадрарт Акакюс в Ливии и Альта-фьорд на севере Норвегии. Это также памятники национального парка Сьерра-де-Капивара в Бразилии, обширные местонахождения Сьерра-де-Сан-Франциско на западе Мексики, петроглифы в районе Богуслен на западе Швеции и палеолитические петроглифы под открытым небом в Фош Коа, Португалия.

Во многих странах туризму как доходной статье национальной экономики отводится важное место. Памятники наскального искусства становятся одним из объектов, предназначенных для специализированного, так называемого «культурного» туризма. Примером может служить Австралия, претерпевшая своеобразный туристический бум в конце столетия. Наскальные изображения оказались наиболее привлекательной составляющей культуры аборигенов. Хотя восприятие их сакральной сути изменилось, встреча с ними доставляет эстетическое удовольствие большой аудитории, а древний художественный язык оказался созвучен современным художественным веяниям.

Дублеры

Наскальные изображения, как и другие объекты культурного наследия, требуют заботы об их сохранении и специальной организации показа. На этом пути возможно действовать в трех направлениях. Во-первых, показывать памятники наскального искусства в природной среде, во-вторых, демонстрировать фрагменты или копии плоскостей в музеях, в-третьих, создавать объекты-дублеры. Трехмерные модели – копии, воспроизводящие древние пещеры с росписями и гравировками, – снимают туристическую нагрузку с оригиналов и позволяют посетителям получить полноценное представление об объекте. Необходимость в предназначенной для посещения копии связана с тем, что многие люди стремятся увидеть первобытное искусство – в 1973 г. Альтамиру посетило 177 тыс. человек, что, в свою очередь, не могло не сказаться на ее состоянии. В 1963 г. была закрыта для посещения французская Ляско, в 1977 г. – Альтамира. С 1982 г. Альтамиру разрешается посещать лишь 8500 посетителей в год, и визиты расписаны на четыре года вперед.

Технология изготовления и использования копий целых пещерных комплексов разработана и апробирована во Франции – были выполнены факсимиле знаменитых пещер Ляско и Нио. Знатоки пещерного искусства, может быть, и отметят особую атмосферу, проникнуться которой можно лишь при посещении подлинных местонахождений, но для менее искушенного зрителя разница остается неощутимой. По последнему слову техники создана пещера-дублер и для испанской Альтамиры. В Альтамире-2 для имитации фактуры стен, поддержания прохладного пещерного климата использовались новейшие технологии, но сами росписи создавались так же, как и 14 000 лет назад, – натуральным пигментом на водной основе. В последнее время реализуется еще один уникальный проект – изготовление копии пещеры Коске, невозможность посещения которой публикой вполне очевидна. В 1994 г. водолаз доставил оборудование для фотограмметрической и лазерной фиксации поверхности стен, по материалам которой создается трехмерная модель пространства пещеры и наскальных изображений; они воспроизводятся в цвете с передачей особенностей фактуры, и даже имитируются оживляющие стены отблески воды.

У любой сказки должен быть счастливый конец, но для истории это скорее исключение, чем правило. В рассказе о «первооткрывательнице» Альтамиры маленькой Марии де Саутуола такой финал безусловно присутствует. Она выросла, потеряла отца, кончину которого ускорила полемика с научными оппонентами, но удачно вышла замуж почти за принца – за представителя богатейшего семейства Ботин. Фонд этой семьи сегодня оплатил большую часть расходов по созданию Альтамиры-2, которая год назад открыла свои глубины для первых посетителей, которыми стали король и королева Испании.

Крепости эпохи великанов

Дмитрий Зубов

Желая произвести впечатление на слушателя и наглядно продемонстрировать мощь какой-нибудь крепости, часто говорят так: «На ее стене легко могут разъехаться две колесницы (или кареты, или машины – в зависимости от исторических пристрастий рассказчика)». Что ж, звучит весьма впечатляюще… Но как в таком случае быть с Вавилоном? Ведь ширина стен этого древнего города достигала 21 метра! Тут можно смело этап «Формулы I» проводить, и еще место для зрителей останется!

Древние цивилизации словно бы призваны поражать нас величием своих замыслов и грандиозностью построек. Например, Карфаген. Периметр этого античного города-крепости, стоявшего на северной оконечности Африки (современный Тунис), ни много ни мало – 29 километров. С суши Карфаген был окружен тройной стеной, надежно защищавшей центральную часть города – цитадель Бирсу, коммерческую и военную гавани, а также предместье – Мегару, где проживало до 700000 (!) человек. О масштабах укреплений можно судить по такому факту: в основании внутренней стены свободно умещались казармы для 24 000 солдат гарнизона крепости, конюшни на 4 ООО лошадей и стойла для 300 боевых слонов.

Не менее, чем Карфаген, впечатляет размахом крепостного строительства и его неизменный соперник – Рим. В конце III века император Аврелиан (270–275) окружил Вечный город поясом новых стен. Замкнувшись, они вобрали в себя городскую территорию площадью около 1400 гектаров. Для сравнения: это почти в 50 раз больше, чем территория Московского Кремля, который, кстати, считается самой мощной средневековой крепостью Европы.

Но даже при таком размахе крепостного строительства в странах Средиземноморья впечатление несколько бледнеет при взгляде на другую часть света – Древний Китай. В то время как в Европе и Северной Африке строились крепости-города, жители Поднебесной, со свойственным им нестандартным подходом, решили обнести стеной… целую империю. Благо сама природа им в этом помогла – с востока и юга Китай окружают моря, а с запада – высочайшие горные хребты. Остается только северная граница. Именно здесь около 214 г. до н. э. возводится стена общей протяженностью 5000 километров. Такую стену даже сравнить не с чем. Космонавты рассказывают, что, помимо египетских пирамид, это единственное рукотворное сооружение, которое невооруженным глазом видно из космоса. Под стать грандиозности постройки и исторические события, связанные с ней. Например, мало кто знает, что для защиты Великой Китайской стены впервые в мире была применена ракетная техника. А было это – не удивляйтесь! – 770 лет назад, при отражении монгольских орд.

Крепостью-гигантом с полным на то основанием называют и Смоленскую крепость. В начале XIX века французский писатель Стендаль, в один голос с австрийским послом, побывавшим в России еще в XVI веке, приравнивал ее величие к величию града Рима.

Строили эту крепость всем миром, всеми городами Московского государства. По указу царя Федора Ивановича с 1596 по 1602 г., пока шло строительство, на Руси вообще было запрещено возводить не только каменные палаты, но и церкви. Под страхом смертной казни воспрещалось класть печи, делать плиты для могил, жернова, точила, горшки, кувшины…

Но зато когда строительство закончилось… «Ожерельем всея Руси» назвал Борис Годунов смоленскую цитадель. На шесть с половиной километров протянулась великанская стена толщиной 5–6 метров. На ней-то уж точно разъедутся два экипажа, а при желании даже в футбол поиграть можно. Но не стоит, потому что с высоты 15 метров падать далеко. Внутри Смоленской крепости даже и сегодня еще помещается целый город. А охраняли его 38 башен. Одна из них – по имени Орел – летит, распахнув крылья-прясла, над приднепровскими просторами.

Руководил грандиозным строительством зодчий и градостроитель Федор Конь, который еще до постройки смоленской стены уважительно именовался «государевым мастером» Федором Савельевичем – по тем временам немалая честь для крестьянина.

«Положили мы такую красоту неизглаголенную, что подобно ей не будет во всей поднебесной!» – так отзывается летописец на это немаловажное событие.

Смоленский исполин выдержал и почти двухлетнюю осаду 22-тысячного войска Сигизмунда III, и войну 1812 года, и Великую Отечественную. Каждый век оставил свой шрам на стене города. Из 38 башен уцелело только 17. Но крепость по-прежнему стоит. Держит оборону.

Но строились эти колоссальные крепости, конечно, не для того, чтобы удивлять современных туристов. Прочные стены и высокие башни, прежде всего, оберегали самое ценное – центр города или страны, цитадель. Разными именами называли люди свою священную гору: греки – Акрополь, римляне – Капитолий, русские – Кремль, но всегда одинаково отважно при первой опасности вставали на ее защиту.

Смоленская крепость

Карфаген

Рим

Китайская стена

Крепости-великаны… Такими же великанами должны были быть и их создатели, и их защитники. Сегодня мы смотрим на старые, израненные цитадели снизу вверх – что вполне понятно. Но иногда и сверху вниз – мол, кому вы теперь нужны, ветераны! Но они и не такое видели за свою долгую жизнь и потому только тихо усмехаются в ответ…

Одна битва – два эпоса/ От «Махабхараты» к «Звездным войнам»

Елена Косолобова, Анна Кривошеина

Чтобы лучше понять историю, рассказанную в «Звездных войнах», откроем… древний индийский эпос, что существует больше 3000 лет и повествует о великой войне между двумя родами.

Итак, давным-давно в одном далеком-далеком индийском королевстве…

Действующие лица

История, рассказанная в «Махабхарате», с одной стороны, почти детективная, с другой – вполне жизненная. Эгоистичные и жадные Кауравы прогнали своих двоюродных братьев и соправителей Хастинапуры Пандавов (обладавших равным с ними правом на престол), заставили их скитаться и в конечном итоге вызвали на великую войну. Жили бы они мирно, поделили бы царство (как, кстати, и задумывалось вначале), но жадность и ненависть взяли верх: Кауравам оказалось мало половины царства – они хотели иметь все. Пандавы же готовы были довольствоваться и клочком земли, но, видя, какие беды творятся на родной земле, поняли, что война неизбежна. Зло необходимо было уничтожить. Началась великая война за справедливость, за мир, за то, чтобы государством правили истинные владыки.

Сюжет «Звездных войн», не правда ли?

Еще одно уточнение – силы противников явно неравны. Пандавов пять, Кауравов сто. Оба клана собирают огромные армии, ни одно из соседних царств не остается в стороне. В день решающей битвы на поле Курукшетра два огромных войска выстраиваются друг против друга.

Полководец Пандавов – Арджуна. Это величайший и бесстрашный воин, один из последних легендарных героев древних времен, наделенный божественной силой. В стане Кауравов двое являются наиболее яростными его противниками: старший из братьев Дурьодхана, питающий смертельную ненависть к Пандавам, – это он развязал войну, это он стремится завладеть городом («Император»); и великий воин Карна, наделенный, как и Арджуна, божественными способностями, равный ему по силе. Он единственный, кто способен одолеть Арджуну (как и Арджуна единственный, кто может победить Карну). Согласно сюжету «Махабхараты», Карна родной брат Пандавов, но он воспитывался вместе с Кауравами и, поддавшись увещеваниям, лести и посулам, на которые был щедр Дурьодхана, постепенно, сам того не заметив, перешел на «темную сторону Силы».

Есть в «Махабхарате» и наставник («учитель Йода») – великий мудрец Кришна, чья задача не просто воспитать рыцарей-Пандавов и закалить их дух, но воодушевить на битву, дать им кодекс, пробудить в их душах благородство истинных воинов света, дать глубокие знания о мире, о смысле существования, о долге, об иллюзорности всего материального.

Если отбросить родственные связи, параллели между «Махабхаратой» и «Звездными войнами» станут вполне очевидными:

«Махабхарата» – «Звездные войны»

Хастинапура – Империя / Республика Кауравы – войска Империи

Дурьодхана – Император Карна – Дарт Вейдер (Энакин Скайуокер)

царь Дхритараштра – Сенат Пандавы – войска повстанцев

Арджуна – Люк Скайуокер

Кришна – Йода + Обиван Кеноби

Похожи и цели участников двух войн. А идет ли речь о маленьком древнеиндийском царстве или о великой галактической Империи, по большому счету не так уж и важно. Потому что это лишь аллегории того поля битвы, где разыгрываются самые важные сражения, – человеческой души.

Война – внешняя или внутренняя?

Понять, что такое внутренняя битва, мы можем обратившись к зороастризму. Согласно этому учению, душа человека представляет собой поле битвы двух сил – света и тьмы. Наша жизнь – постоянный выбор между добром и злом. И никто не может уклониться от него, ибо, если ты не стал на сторону света, не выбрал добро, тебя захватит и будет использовать в своих интересах зло.

Зло вкрадывается в сердце человека незаметно, постепенно становясь руководящей силой всех его поступков. Люк понимает это, когда узнает о судьбе своего отца: «Ужасно, что тьма могла нанести удар из-за угла, сделать белое – черным, а праведное – неправедным».

Древнеиндийский эпос рассказывает о битве, происходящей в наших собственных душах. Пандавы – аллегорическое изображение добрых, сильных, позитивных качеств, творческих способностей, потенциалов. Кауравы – это теневые, негативные стороны: «живущие» в каждом комплексы, страхи, навязчивые идеи, в конце концов, элементарный эгоизм. Человек сложное существо, не белое и не черное, не доброе и не злое – всего понемногу.

Хотя правильнее было бы сказать, что по своей истинной природе он добр. Об этом писал Платон, сравнивая человека с морским богом Протеем: мы великодушны, божественны, талантливы, обладаем великими и глубокими знаниями, но – так уж устроила судьба – не помним об этом. Подобно морскому богу, спящему на дне океана, наша душа, пока мы живем, покрывается «ракушками», зарастает «водорослями», скрывается под «песком» наших проблем, ошибок, страхов, комплексов, рутины, эгоизма, так что уже трудно понять, кто мы.

Так и получается, что светлая и темная стороны вполне мирно сосуществуют в нас, находясь в состоянии хрупкого равновесия. Это может продолжаться долго, но рано или поздно возникает внутренний конфликт. Это происходит, когда что-то начинает угрожать нашей собственной Хастинапуре (Республике) – идеалам, мечтам, тому священному и дорогому, что есть у каждого; или когда мы можем упустить великие возможности, которые дает судьба.

Но и до этой решающей битвы в нас идет ежечасное, повседневное сражение.

Повседневная битва

Как говорил Люку учитель Йода, темная сторона Силы соблазнительнее, ей следовать проще. Гнев, страх и ненависть открывают путь к ней: «Страх рождает гнев. Гнев рождает ненависть. Ненависть – залог страдания». Страсть, страх и гнев нарушают душевное равновесие человека и заставляют его поступать несправедливо, говорит Кришна своему ученику Арджуне. Он объясняет основную причину ошибок и падений: бурные чувства увлекают человека, из них рождается желание и привязанность (одним из проявлений привязанности становится страх потерять то, что дорого). Привязанность и желание, в свою очередь, порождают гнев (ну еще бы – попробуйте наступить на любимую мозоль или отнять у собаки вкусную кость!), гнев приводит к заблуждению и заставляет человека совершать несправедливые поступки. А вслед за этим постепенно теряется способность отличать добро от зла…

Отец Люка Энакин Скайуокер вовсе не хотел стать Черным лордом. Наверное, предскажи ему кто-то такую судьбу, он пришел бы в ужас. Но незаметно юноша с прекрасными и благородными мечтами быть защитником слабых, освободить людей и сделать их счастливыми превратился в чудовище. Пришла пора сознательно контролировать свои желания и инстинкты – и Энакин не справился с внутренней тьмой.

Одним из самых страшных переломов в его жизни стала расправа с тусканскими рейдерами, когда, желая отомстить за мать, он уничтожил целое поселение. Мотивы понятны, но этот поступок привел его во тьму: им руководили месть и страх, неумение достойно принять неизбежное. И как следствие – он нарушил кодекс рыцарей-джедаев. «Это действительно очень важная сцена для Энакина… – говорит Лукас. – Здесь он окончательно становится на путь, ведущий к темной стороне».

Но этому решающему перелому, как оказалось, предшествовало множество маленьких, опять по-человечески понятных, не принципиальных вроде бы нарушений, которые, как оказалось, тоже были шагами во тьму: проявления самоуверенности Энакина, желание всегда быть правым, глубокое убеждение в непогрешимости своих критериев. Даже соглашаясь с кем-то, он остается при своем мнении, вовсе не пытаясь понять другого, даже учителя. Он постоянно – и сознательно – пренебрегает просьбами и советами Обивана, и о многом свидетельствуют его звучащие рефреном слова: «Я стараюсь, но не могу», особенно если помнить уроки Йоды: не пробовать – делать надо.

Испытанием для него стало и то чувство к Падме, которое могло стать любовью-благословением, а превратилось в ложь и смерть – также из-за его амбиций, в том числе и в любви. «Он… хотел иметь власть достаточную для того, чтобы контролировать и удерживать рядом всё то и всех тех, кого пожелает», – сказал Лукас в одном из интервью.

Все свои большие ошибки, неудачи, провалы человек подготавливает сам – своими повседневными выборами, повседневной битвой. «Для несправедливости не существует расстояний. Если зло немедленно не остановить, оно постепенно проглотит всех людей, не важно, сопротивлялись они ему или нет», – говорит Обиван Люку.

Сражайся, Арджуна!

Но тех, кто ведет свою внутреннюю борьбу, ждут не только неудачи. Эта повседневная битва была бы бессмысленна, если бы не помогала нам меняться и лучше узнавать самих себя. Она всего лишь часть великой метафизической битвы добра и зла в нас. Именно поэтому Йода, Кришна, Мерлин, Гэндальф учат прежде всего противостоять внутреннему злу, показывают своим ученикам, что это возможно, несмотря на то что тьма сильна. Помните слова Йоды: «Мы существа из света, а остальное роли не играет»? Главное – понять, что у каждого из нас есть своя Хастинапура, за которую стоит сражаться. И что в каждом из нас спит Арджуна – воин света, готовый вступить за нее в бой с полчищем проблем-кауравов.

А когда вдруг станет страшно и захочется отказаться от битвы, глядя на огромную армию противника, когда Арджуна опустит лук, когда Люк почувствует страх и бессилие, – раздастся голос Учителя, который объяснит, что новое означает смерть старого, что любой шаг вперед связан с риском и утратой привычного и удобного. И еще: что слишком многое из кажущегося ученику настоящим – не более чем иллюзия ума. И что самая великая армия противника и самые непреодолимые препятствия ничего не стоят перед Идеей, время которой пришло.

И не все ли равно Люку, поднимать с помощью Силы камень или космический корабль, сражаться с маленьким недостатком или великой проблемой? Ведь разница существует лишь в уме, а с точки зрения Силы нет ни тяжести, ни размера, ни препятствий. Главное – решиться… И когда Люк, сомневаясь в себе, без особой веры в удачу, скажет, что попробует, Йода ему ответит: «Нет, не пробовать. Делать. Делать. Или не делать. Не пробовать, – а потом добавит: – Если ты станешь слугой зла, галактика еще глубже погрузится в пучины ненависти и отчаяния. Но Императора и Вейдера нужно остановить! Ты слышишь? Все от тебя зависит…» Точно также почти три тысячи лет назад Кришна говорил своему ученику: «Сражайся, Арджуна… ты должен действовать ради целокупности мира».

Дальний Восток

Дзен как свобода

Татьяна Григорьева, доктор филологических наук, профессор, главный научный сотрудник Института востоковедения РАН

Ныне чем больше говорят о свободе, тем меньше ее становится, хотя пришло ее время: без свободы ничто состояться не может, ни отдельный человек, ни жизнь во Вселенной. Тем не менее именно свобода не дается человеку. Не потому ли, что ее ищут не там, не в себе, а извне, она же рождается изнутри? В чем же причина неуловимости свободы? Ответ был дан более 2000 лет назад: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8, 32). Но с тех пор человек не столько познавал Истину, сколько самоутверждался, возомнив себя истиной в последней инстанции, «мерой вещей». Сама же «мера» не есть Истина, а лишь путь к ней, если это та «мера», соблюдая которую душа пребывает в равновесии и доходит до «полноты», писал святой Августин. В своей «Исповеди» он утверждал: «Я нашел, что под моей изменчивой мыслью есть неизменная, настоящая и вечная истина». Что же мешает стремиться к вечной Истине? «Почему же истина возбуждает против себя ненависть, и человек Твой, проповедующий истину, делается врагом людей? Не потому ли, что они сначала избирают для себя любимый предмет, а потом желают, чтобы их любимый предмет был истиною… Они ненавидят истину из-за того предмета, который любят вместо истины… В наказание за это он сам не может скрыться от истины, а истина скрывается от него».

Что следует из этой всеобъемлющей мысли святого? Во-первых, что часть подменила Целое, но «всякая часть, которая не согласуется с целым, безобразна», человек же «прилепляется к одной части, к мнимому единству». В примечаниях к «Исповеди» уточняется мысль Августина: Бог «привел все к единому порядку»; этот порядок и делает из мира «единое целое» – universitas. Эту целостность человек «разрывает», предпочтя ей, из личной гордости и личных симпатий, «одну часть», «мнимое единство»; он, таким образом, ставит «часть» выше «целого»; достоинством, принадлежащим «целому» – universitati, – он облекает «часть». Во-вторых – и это никак не дается сознанию непросветленного, частичного человека, ибо недоступно проверке в опыте, – Истина не может не состояться, не быть, признает ее человек или нет, ибо задана изначально.

Истина есть Целое, значит, человек, отпавший от Истины, отпал от себя. Отпав от себя, отторгся Бытием – за ненадобностью. Освобожденный от Бытия, предоставленный самому себе человек возомнил себя свободным от всяких моральных обязательств, кроме обязательства обогащения, не замечая, что при этом из жизни ушло нечто самое ценное, что и делало его человеком.

Можно говорить о психологии «части» у подавляющего большинства (в прямом и в переносном смысле), чье видение искажено по причине незнания (буддийская авидья – помраченное сознание, которое ложное, кажущееся принимает за истинное). Но в начале XXI века это неведение, непонимание происходящего угрожает существованию людей. Можно сказать, все конфликты, войны, иррациональное насилие, религиозные распри, все абсурдное в жизни происходит из-за этой искаженной меры, или искаженного сознания, поставившего часть на место Целого. Похоже, распалась не только «связь времен», но и связь пространств, сама Основа разошлась в разные стороны, и разверзлась бездна. «Бездна призывает бездну», – сказано в Псалмах.

Человек действительно мера вещей, по мере и воздается. Дробный человек дробит действительность, низводит мир в низшие сферы вопреки человеческому предназначению одухотворять сущее, соединять земное с небесным. Отпав от Бога, человек отпал от себя, и все начало рассыпаться. Потому и заговорили о необходимости нового мышления, которое только и может спасти мир от окончательной гибели. Прошло более полувека с тех пор, как прозвучал этот призыв в известном «Манифесте» Рассела-Эйнштейна, но опасность уничтожения еще более возросла. То, что происходит в нашем безумном мире, подтвердило опасения ученых.

Сознание не изменилось, продолжает господствовать психология части. Но часть обречена на зависимость – от власти, от себя, от других, от времени. Ощущение убывающего времени, видимо, идет от греческого представления о замкнутом пространстве: «Путь вверх-вниз один и тот же», – скажет Гераклит, мудрейший из греков. Греческий ум поставил пределы Бытию, в отличие от китайского Великого Предела-Тайцзи – беспредельного. Время сжалось, уплотнилось, как дробь. Кто бы мог подумать, что вызывающий благоговение «миг» ополчится на человека? Но изменилось не время, а человек отпал от Бога, и время вслед за ним отпало от вечности, стало неуправляемым, превратилось в стихию. Всякая же стихия разрушительна. На скорости все теряет себя – «Отмирает способность мыслить, уступая способности видеть, слышать, обонять, осязать», пишет норвежский антрополог Томас Эриксен. Если отпала от ума душа, человек теряет ориентиры. Всякая односторонность – чувство или разум, – теряя связь с Целым, назови его Дао, Логосом, Духом, – саморазрушается. Время тиранит человека, потому что нынешний человек не способен сопротивляться ему. И чем больше гонится человек за временем, тем меньше его остается. Времясберегающие технологии, утверждает Эриксен, приводят к обратным результатам. Срочные дела не позволяют делать главное. Не оттого ли время восстало на человека, что и его обезличили? Не человек распоряжается временем, а время распоряжается человеком. Таков результат борьбы с собственными измышлениями.

Буддисты признают единственный вид борьбы – с невежеством, незнанием законов Бытия. Другие виды борьбы – за свободу слова, за права личности, за конституцию – необходимы, чтобы как-то сдерживать насилие и называть вещи своими именами, но они не могут дать свободы. Темное сознание превращает завоевания человечества в темную силу. Зло не уменьшилось: наш мир показывает это. Значит, что-то нужно менять в самом человеке, чтобы он, уничтожая других, не уничтожил заодно и себя уже навечно.

Неудивительно, что те, кто способен понимать происходящее, ищут ответ в мудрости древних, которые, по словам Платона, были умнее нас, ибо за множеством видели Единое. Отсюда интерес и к восточным учениям, к буддийской модели непротивостояния, недвойственности (санскритское адвайта, японское фуни). Природа Будды не знает делений, одно не противопоставляется другому: не «то или это», а «это есть то», одно в другом. Все обладает природой «как бы двойного бытия»: одновременно прерывно, точечно и непрерывно, волнообразно. На это свойство мышления обращал внимание русский буддолог Ю. Н. Рерих. Оба структурообразующих начала, «прерывное», корпускулярное, и «непрерывное», линейное, присутствуют в буддизме Махаяны. «Они комплементарны, присущи одному и тому же явлению. Сознание – это мгновенное проявление океана бессознательного, притом что в каждом моменте присутствует весь временной ряд – прошлое, настоящее, будущее». Каждое мгновение-кшана есть сжатая Вселенная и сжатая вечность. Время и пространство недуальны, присутствуют друг в друге. Если на уровне сансары время и пространство имеют относительный смысл, то в Нирване, для пробужденного сознания, пространство исчезает, становится Пустотой-Шунья, а время – отсутствием времени, или вечностью.

Противостояние – плод помраченного сознания, которое можно очистить, следуя правильному Пути. В буддизме это постепенный, «восьмеричный» Путь или мгновенный, дзенский, но суть одна – очищение сознания. Борьбу за сносные условия жизни буддисты назвали бы упая – временное средство, подспорье, которое само по себе может способствовать свободе, но не реализовать ее. Свобода не подвластна силе и не даруется свыше. Она «добытийна» и приходит, когда человек созрел для нее. «Познание Божества предполагает прохождение через катастрофу сознания, через духовное озарение, изменяющее самую природу разума. Просветленный, озаренный разум есть уже иной разум, не разум мира сего и века сего. Божество имманентно просветленному, озаренному, духовно-целостному разуму». И если бы я не прочла это в «Философии свободного духа» Бердяева, то сочла бы за высказывание дзенского мастера, притом что Бердяев не знал Дзен. Не есть ли это подтверждение действительно неизменной Истины, которая является проницательным умам, духовным людям в разное время, в разном пространстве именно потому, что она извечна?

Одни могут называть ее познанием Божества, другие – разумом Будды, но суть одна. Для буддистов это Просветление или Праджня, вселенская Мудрость. Ее оборотная сторона – вселенское Сострадание, Махакаруна. Знание – путь к Мудрости, но не сама Мудрость, которая милосердна, потому что всеобща, не избирательна. Она освобождает ум от всякой зависимости, в том числе и логической, когда предыдущее обуславливает последующее, образуя линейный причинно-следственный ряд, за который не принято заходить. Мы так привыкли к этому порядку, что не отдаем себе отчета в том, что логика – допущение ума. Она может облегчать устройство тварного мира и взаимопонимание людей, но может с таким же успехом разрушать его (как это делали фашистские лидеры). Однако горизонтальное мышление ничего не меняет по существу, лишь накапливает то, что уже есть. Качественное изменение, преображение души предполагает вертикальную связь с Богом, с Духом Святым, с Дао.

Для Дзен осознание сущего есть Озарение-Сатори. К. Г. Юнг, проникший в тайны восточного мышления, приводит описание Сатори, данное японским профессором, приверженцем школы Сото: «Освободив себя от ложного понимания „Я“, мы должны пробудить нашу внутреннюю мудрость, чистую и священную, называемую мастерами Дзен Умом Будды, или Бодхи, или Праджня. Это священный свет, внутренний рай, ключ ко всем моральным сокровищам, источник всех влияний и власти, обитель доброты, справедливости, симпатии, беспристрастной любви, человечности и милосердия, мера всех вещей. Когда эта внутренняя мудрость пробудится, мы способны осознать, что каждый из нас идентичен в духе, в сущности, в природе с универсальной жизнью или Буддой… что жизнь вовсе не океан страданий… но священный храм Будды, Чистая Земля, где каждый может наслаждаться блаженством Нирваны». Вот так последователь Дзен описывает сущность Просветления. С точки зрения Юнга, расхождения с любой христианской книгой благочестия здесь самые незначительные.

В единичном проявляет себя Единое, или множество на низшем уровне предполагает единство на высшем. Но это все тот же мир – сансара и есть Нирвана: «Одно во Всем и Все в Одном». Когда это понято в полной мере, есть место для творческого гения, уверяет Д. Т. Судзуки (1870–1966), сделавший Дзен достоянием Запада. Согласно Дзен, мир «можно уподобить кругу, центр которого везде, поскольку у него нет окружности». Потому «Дзен всегда держится непосредственного опыта, он отказывается подчиняться какой-либо системе философии».

О том, насколько органично такое восприятие мира сознанию японцев, свидетельствуют все традиционные формы искусств. Столь же органична приверженность Истине-Макото, которую с древних времен японцы отождествляли с потаенной Красотой-Би, сущностью мира. При нелинейности или сингулярности все сохраняет свою душу-кокоро, что и делает каждую вещь независимой, неповторимой, приобщая ее к единому сердцу Вселенной, иссин. Независимость не только друг от друга, от построений ума, но и от времени и пространства. То, что возникло в древности, живет в Японии поныне: поэзия танка, хокку, театры Но и Кабуки, живопись тушью по рисовой бумаге суми-е. И не случайно традиционное искусство японцев воспринимается другими народами как рожденное у себя, из одного истока.

Закон недвойственности, непротивостояния не мог не сказаться и на религиозном чувстве. Можно вспомнить японского христианина Утимура Кандзо (1861–1930), который во главу угла ставит Истину-Синри (к иероглифу син\макото добавляется иероглиф ри; китайский ли – закон Единого, явленного в единичном).

«Извечно существует потребность в Истине. В наши дни ни наука, ни философия не отражают Истину. Истина – это то, что пребывает на глубине, самая суть вещей, жизнь и свет человека. Люди честные, искренние могут увидеть ее прямо, без университетского или книжного знания. Трудно себе представить, как может сколь-нибудь долго просуществовать общество, пренебрегающее Истиной»; «Истина, как и Жизнь, труднопостижима, и оттого наш механический век усомнился и в Истине, и в Жизни, в силу их неопределенности. Истинное знание Жизни приходит через ее проживание. Скальпель и микроскоп дают представление лишь о ее механизме. Мы можем узнать Истину, пережив ее. Логика, педантизм лишь отдаляют от нее. Истина – Там, она светла и величественна, мы можем лишь пойти к Ней, Туда, от себя, а не звать ее к себе».

И в конце жизненного пути он говорит о том же: «Я ищу универсальную Истину повсюду, в своем доме, в размышлениях, в своей душе – не на конференциях, где мужчины и женщины собираются, чтобы обрести мудрость. Я ищу Истину, которая годилась бы для всех людей, высоких и низких, богатых и бедных, мудрых и немудрых. Ищу „свет, который светит каждому человеку", независимо от расы, национальности, религии. Эта Истина столь глубока, что достигает центра Бытия. Ценность человеческой жизни заключается только в ней. Эта сокровенная Истина универсума сама себя обнаруживает, и каждый человек, находя ее в самом себе, становится универсальным, поднимаясь над собой и над миром».

Но это и есть Дзен! Неудивительно, если иметь в виду, что мысль японцев обращена в прошлое, где все уже пребывает в неявленном виде, время лишь вносит свои коррективы. Чувство Неизменного в изменчивом (фуэки-рюко) предопределило их образ мышления и Путь искусства. «Без Неизменного нет Основы, без изменчивого нет обновления», – подтверждает любимый не только в Японии поэт Мацуо Басё (1644–1694). Невидимое истинно-сущее всегда присутствует в том, что создавали японцы. Дзенский поэт XV века Иккю выразил это на одном дыхании:

Как чудесен божественный

Дух человека!

Заполняет весь мир,

Входит в каждую былинку.

Это и значит видеть вещи как есть, в их Татхате, Таковости, в их изначальной природе, которая у каждого своя и у всех Одна. Реальность невидимо присутствует, доступна просветленному уму, преодолевшему привязанность к себе вторичному, к майе, иллюзиям, которые человек постоянно плетет из своих мыслей и желаний. Потому и нужно избавиться от эго, которое все переворачивает на свой лад, превращает в фикцию. Так и будет вращаться непробужденный по замкнутому кругу, пока не увидит, что причина всех бед, с которыми он ведет бессмысленную борьбу, в нем самом, в его не-свободе. Этому и учит Дзен – схватить явление в его сущности, как есть (коно-мама). Дзенские мастера пишут картины суми-е тушью по рисовой бумаге мгновенно, не задумываясь над планом. Предельное доверие духу, полная искренность, спонтанность позволяют им одним-двумя штрихами передать душу предмета. Это и есть дар свободы: истинно свободный не навязывает себя другому.

Судзуки называет чувство Таковости интуицией-праджней, а точнее, чувством в его глубинном смысле. Чувство в его полноте, которое японцы в древности назвали ёдзё.

Оно пронизывает их поэзию, позволяя переживать конечное как бесконечное и сострадать другим. По словам ученика Басё поэта Кёрай, поэтический прием сиори (гибкость) рождает жалость. «Поэт не говорит об этом прямо. Не скажешь, что хайку преисполнено чувством жалости, но трогает душу. Это трудно передать словами. Сиори глубоко скрыто, но волнует. Сиори – это ёдзё, то, что заставляет сострадать другому».

Пребывать в Татхате – значит просто жить и давать жить другому, быть равным всему, быть Срединным между Небом и Землей. Потому и называют Татхату «бездонной Пустотой», где все само себе принадлежит и потому едино со всеми. Обычным людям Татхата недоступна из-за «помраченности» их ума. Хотя, казалось бы, что проще, чем быть самим собой? Но прежде чем стать самим собой, нужно забыть себя, говорит мастер Догэн (1200–1253), основатель дзенской школы Сото в Японии: «Узнать Будду – значит узнать себя. Узнать себя – значит забыть себя. Забыть себя – значит стать единым со всеми дхармами. Стать единым со всеми дхармами – значит отбросить свой ум и свое тело, которые едины с умом и телом других».

Для нас это совершенно невозможный ход мысли: отбросить то, чем человек Запада привык дорожить превыше всего, – свои тело, мысли, свое «я». Но это потому, что мы видим что-то одно, наше малое «я» затмевает истинного, внутреннего человека. Непробужденный страшится подсознания, а не видит в нем благую весть. «Истинное „Я“ существовало еще до того, как разделились Небо и Земля, до того, как родились отец и мать», – говорит дзенский мастер Такуан Сохо (1573–1645). И это «Я» существует во мне, во всех птицах и зверях, в траве и деревьях, во всем. Это называется природой Будды.

«Узнать Будду – значит узнать себя», то есть в каждом человеке живет Будда, только не каждый это понимает.

Просветление, Хонгаку, изначально присуще каждому. «Наше сердце-разум и есть Будда» («Сокусин дзэбуцу») – называется пятый свиток «Сёбогэндзо» Догэна. Наше изначальное «Я», каким оно было до рождения, открыто всем сущностям, и нужно лишь вернуться к себе истинному, постоянно пребывающему. Для этого следует забыть себя, отказаться от никчемного эго, озабоченного лишь собой, чтобы узреть в себе внутреннего человека, который не похож на других и един со всеми. Потому и называется эго-сознание авидьей – помраченным умом, сквозь который не проникает божественный Свет. Просветленный человек начинает видеть вещи как они есть, освобождается от теней призрачного, суетного мира, преграждающего путь Свету.

Свобода рождается от духа, который не знает границ. Говоря словами Судзуки, «Дзен – это дух человека. Дзен полагается на присущую этому духу внутреннюю чистоту и праведность. Все человеческие вмешательства в деятельность духа ущемляют его целостность и спонтанность». Потому в Дзен (от слова «дхъяна» – «глубинное сосредоточение») не полагаются на слова, на письменные знаки (фурю мондзи). Истина постигается лишь в непосредственном опыте, в состоянии муга (не-я), мусин (не-умствования). Тогда и становится человек самим собой, находит свое «Я».

Может быть, действительно следует не столько «познать себя» (да это и невозможно – истинное «Я» неисчерпаемо), сколько «забыть себя», порвать цепь причин и следствий, опутавших человека, прорваться сквозь пелену иллюзорного бытия-майи, не пропускающего изначальный Свет? Потому и говорят: Дзен – прыжок в истинную природу человека, каким он был до своего рождения, в свободном состоянии, не обремененном страхом что-то потерять. Отпустить свой ум на свободу, довериться ему, ибо истинный ум безграничен и светел; держать ум в унисон с Пустотой, или Таковостью, где все пребывает в своем истинном виде. Действительно, в целостном или свободном человеке все внешние грани исчезают, остается лишь неповторимость внутренней души. Мне уже приходилось писать: «Восток и Запад есть в каждом человеке». Несовпадение Запада и Востока, двух типов мышления, вызвано высшей Необходимостью, законом Дао. На Востоке это называется взаимоуравновешенностью Инь-Ян, или Срединным Путем, предполагающим как несходство, так и глубинное единство сторон во имя целостного существования. Этим Путем следует Пробужденный, Дао-человек, в нашей традиции – Богочеловек.

Дзен требует от человека предельного волевого усилия. Пережить мгновенное озарение – значит шагнуть в бездну, без колебания, без опоры. Дзен – скачок на тот уровень сознания или сверхсознания, где исчезают прежние установки. Дзен исходит из веры в совершенную природу человека. По словам третьего патриарха чань в Китае Сэн Цаня (VI в.), «Совершенный Путь подобен бездне, где нет недостатка и нет избытка. Лишь оттого, что выбираем, теряем Путь. Не привязывайтесь ни к чему внешнему и не живите во внутренней пустоте. Когда мир покоится в единстве, двойственность сама собой исчезает» («Доверяющий разум»). Собственно, в этом едины все мистики, где бы и когда бы они ни жили. По словам Мейстера Экхарта, «подлинная непривязанность не зависит ни от чего; она не возносится и не умаляет себя перед другими творениями. Она не сознает ни своего превосходства, ни своих недостатков… Непривязанность не желает быть никем. Она оставляет вещи таковыми, каковы они есть».

Дзен отвергает все мешающее приблизиться к изначальной Реальности. Потому и называют Дзен доначальной, безусловной Свободой. В ком она пробудилась, тот не может нанести ущерб кому-то или чему-то, ощущая свою причастность Целому. Это чистая практика, чистый опыт, прямое, непосредственное переживание факта жизни. Сознание готово пройти обратный путь до самого истока, потому что исток не замутнен. Когда в мгновение ока пройден обратный путь, освобождается ум, раскупориваются каналы, соединяющие сердце человека с сердцем Вселенной.

Итак, достигший полноты свободен. Свободный не посягает на свободу другого, нет надобности. Более того, спасая себя, спасает все, ибо единосущен с миром. Это происходит само собой, от полноты души. Дзен не преследует цели даже во имя спасения, зная, что, преследуя цель, теряешь ее. Сатори приходит мгновенно, самоестественно, когда очищено сознание, натружена душа, дух предельно сосредоточен на Высшем. Приходит в той абсолютной точке, где миг встречается с вечностью и раскрывается «цветок ума». Но это зависит от самого человека, никто не поможет, как не поможешь цветку зацвести. Потому и говорят: Сатори – самое интимное и личное переживание, преображающее человека, избавляя его от привязанности к себе. Эгоцентрик не может быть свободен, находясь в рабстве у самого себя. Судзуки называет эго врагом человека, порождающим «противостояние», вечное соперничество.

Вместе с тем, все очень просто и человечно. О пережитом Сатори свидетельствует почти каждое хайку Басё.

Едва-едва я добрел,

Измученный, до ночлега…

И вдруг – глициний цветы!

Но это простота сострадательной мудрости, со-творения – не от себя и не во имя свое, а по Божьему велению.

«Может ли кто из людей запечатлеть взмахом кисти или исчерпать словами небесное искусство Творения! – восклицает Басё. – Танка Сайге, рэнга Соги, чайное искусство Рикю – их Путь одним пронизан. Это извечно Прекрасное (Фуга). Кто следует духу Творения (Дзока), становится другом четырех времен года. На что ни смотрит, во всем видит Цветок. О чем ни думает, думает о Луне. Кто не видит во всем Цветка, тот дикарь. У кого нет в сердце Цветка, тот подобен зверю. Изгони из себя дикаря, освободись от зверя, следуй духу Творения и вернешься в Него». Судзуки поясняет: «Басё жил не там, где мы, он прошел сквозь поверхностные слои сознания до его глубочайших бездн, в Бессознательное, которое глубже бессознательного, как понимают его обычно психологи… Такое интуитивное постижение Реальности невозможно, если мир Пустоты (Шуньяты) представляется по ту сторону нашего повседневного опыта. Два мира – чувственный и сверхчувственный – нераздельны, суть одно и то же».

Слова Басё о духе Творения можно сравнить с «искрой Божьей» Экхарта, которая есть в каждом, но не в каждом разгорается. «Цветок души» – это то, что в человеке от Бога («Образ человеческий, но и образ Божий» – по Бердяеву, в этом скрыты все загадки и тайны человека). И не важно, что ее по-разному называют, важно, что человек по природе своей Теург (идея, вдохновившая мастеров искусства России Серебряного века). Просты и непритязательны все виды дзенского искусства: составление композиций из цветов (икебана) или чайная церемония. Но не случайно их называют Путем, До: Кадо – Путь цветка или Тядо – Путь чая. Мастера чая говорят: не нужно следовать никаким правилам, просто вскипятить воду и пить чай. Какие могут быть правила, если Дзен – это Дао, Дао – Истина, а Истина – Свобода! Потому и возможно бессловесное общение от сердца к сердцу, встреча чувств, если одно сердце открыто другому. «Когда я пью чай в чайной комнате, – признается Судзуки, – я выпиваю с ним всю Вселенную. В тот момент, когда приближаю чашку к губам, сама вечность входит в пространство и время». Правда, знаменитый мастер чая Сэн-но Рикю (1521–1591), упростивший до предела чайный ритуал, счел возможным назвать четыре правила Пути чая: Ва-Кэй-Сэй-Дзяку. Ва – это атмосфера Гармонии, понимания без слов, когда одно сердце откликается на зов другого. Кэй – Почтительность: ни один из участников не может ставить себя выше другого, чайный дом не только обитель простоты и естественности, но и Справедливости. Сэй – чистота в абсолютном смысле: чистота обители и чувств, чистота души, никаких злокозненных мыслей. Потому и «оставляют меч у порога» – за пределами обители мира. И Дзяку – полный покой, невозмутимость (это состояние сравнивают с Нирваной – покоем и блаженством, которое испытывает «забывший себя»), Кавабата Ясунари напомнил об этих правилах в Нобелевской речи 1969 года и добавил: «Если ваби-саби (дух простоты, просветленного одиночества. – Т.Г.), столь высоко ценимое в Пути чая, который предписывает „гармонию, почтительность, чистоту и покой", олицетворяет богатство души, то крохотная, до предела простая чайная комната воплощает бескрайность пространства, беспредельность Красоты». Судзуки расширяет смысл этих понятий, называя Ва-Гармонию «мягкостью духа» (явараги – второе чтение иероглифа ва), как понимал его японский мудрец Сётоку Тайси. «Самое главное – мягкость духа: не противоречить другим» – с этих слов Сётоку начал свою «Конституцию» (604 г.). И мастер Догэн, вернувшись из Китая, на вопрос, чему он там научился, ответил: «Мягкосердечию». «Почтительность» унаследована от Конфуция (китайское ли, одно из «пяти постоянств», изначальных свойств человеческой природы: Человечность, чувство Справедливости, Почтительность, Мудрость, Искренность; одно невозможно без другого).

Судзуки поясняет: тогда искусство достигает совершенства, когда становится безыскусным, открывая сокровенную Искренность Бытия. Тогда и становится доступен смысл «почтительности» в искусстве чая. Но и это чувство может умаляться, если неблагоприятно время. «По сути „почтительность“ изначально является религиозным чувством… Это чувство затем переносится на социальные отношения, а потом вырождается в простой формализм. В нынешнюю эпоху так называемой демократии все люди равны… и нет никого, кто бы заслуживал особого почтения». Сколь глубока мысль Судзуки: формальное равенство означает унификацию, унификация – вырождение (соединение однородного, говорил греческий мудрец Эмпедокл, ведет к вражде, ненависти-нейкосу). Все, что посягает на индивидуальную природу, безбожно, враждебно миру (отсюда, кстати, неприятие глобализации, угрожающей национальной душе и свободе человека). «В Дзен каждый индивид – это абсолютная целостность; будучи таковым, он связан со всеми другими индивидами: эта цепь бесконечных взаимоотношений становится возможной в царстве Пустоты, – повторяет Судзуки, – потому что они все находят здесь себя именно такими, какие они есть, то есть индивидуальными сущностями». Дзен заставляет «слабую травинку действовать как тело Будды… и, наоборот, тело Будды действовать как слабая травинка». Он как бы удерживает весь мир в своих ладонях. Это и есть религия Дзен.

Не в том ли причина устремленности к дзенскому искусству во всем мире – к трехстишиям-хайку, к чайному ритуалу, кдзенским садам, умиротворяющим душу, что душа эта устала сражаться с измышлениями ума, отпавшего от Истины, от Любви?

Луна в облаках. Чай и дзен: история в трех чашках

Елена Нестерова, ученик чайной школы «Урасэнке»

«Вкус дзен подобен вкусу чая» (тя дзэн ити ми), – сказал когда-то мастер дзен Дайрин Сото. Эта фраза стала знаменитой, однако непросвещенному уму такая связь вряд ли покажется очевидной. Что общего между изысканным и утонченным японским искусством приготовления и пития чая и аскетично-суровой философией дзен-будцизма? Не одна статья и не одно научное исследование посвящены поиску ответа на этот вопрос. Сама же чайная традиция, как и любое другое искусство, испытавшее влияние дзен, скупа на слова и не доверяет интеллектуальным рассуждениям. В ее пространстве используется особый язык – язык вещей, которые сами привыкли рассказывать свои истории.

И, возможно, именно чайная чашка (тяван), столь часто выполнявшая важную роль посредника между мастером и учеником, хозяином и гостем, может поведать немало интересного.

Тэммоку, чашка № 1

Первые чайные чашки, как и сам чай, появились в Японии в эпоху Камакура (XII в.). Из всей утвари, привозимой дзенскими монахами после обучения на материке, в Китае, особо выделялись чашки тэммоку (от названия горы Тянъму, по-японски Тэммоку, где находился чань-ский монастырь). Прежде всего они привлекали своей удивительно правильной формой, а также необыкновенно густой черной глазурью. Ободок верхнего края чашки часто украшался золотом или серебром.

Существует несколько разновидностей тэммоку, но непревзойденной по своей красоте считалась – и считается до сих пор! – Ёхэн-тэммоку (тэммоку «Меняющиеся светила»), по гладкой поверхности которой будто бы случайно рассыпаны белые, бледно-голубые и темно-синие пятна, напоминающие звезды в ночном небе.

Постепенно чайные встречи и чайные турниры стали самыми модными и излюбленными развлечениями богатеющих самураев, и тэммоку, так же постепенно, перешла из разряда чайной утвари в предмет почитания и поклонения. Эти заморские красавицы украшали коллекции военных правителей рода Асикага, ими хвастались, их с гордостью выставляли на обозрение перед гостями, для них создавались специальные правила этикета. Да и в наше время, спустя столетия, тэммоку по-прежнему являются № 1 среди огромного количества чайной керамики высочайшего уровня. И до сих пор они пленяют ценителей и знатоков искусства своим недосягаемым совершенством.

Ваби, новое видение красоты

Необыкновенно популярный среди самураев чай одновременно являлся и неотъемлемой частью монашеской жизни. Именно там, в тиши дзенских монастырей, рождалось иное видение красоты, сформулированное по-дзенски кратко в таком важном для японской эстетики понятии, как ваби. Это новое видение открывало красоту внутреннюю, а не внешнюю и призывало к постижению «философии бедности». В бедности человек, не имея возможности обладать разнообразием вещей, учился осознавать единичность и уникальность каждого предмета и каждого явления. Открывая божественную суть окружающих его вещей, присущую всему изначально, человек познавал и свое истинное «Я», свою истинную природу, что являлось основой любой дзенской практики. Такой подход требовал особого состояния ума, который «предпочитает одиночество – большой компании, мгновенность – неизменности, природу – культуре, бедность – богатству, единичность – множеству, асимметрию – симметрии, несовершенное – совершенному».

Идо, «колодезная чаша»

«Мне безразлична луна без облаков», – однажды сказал чайный мастер Мурата Сюко (1422–1502), так поэтично и сжато определив суть новой эстетики. Совершенно очевидно, что в зарождавшуюся традицию ваби-чая не очень вписывалось космически-недосягаемое откровенное великолепие тэммоку. Куда более уместным казалось здесь скромно мерцающее очарование корейской керамики. Так на арене чайной истории появилась знаменитая чашка Идо, или «колодезная чаша». Возможно, она действительно кому-то напоминала глубокий колодец («Идо» в переводе с японского означает «колодец»), поскольку отличалась довольно крупными размерами и конической формой. Но самое важное в ней было то, что эта чашка удивительно передавала ощущение самой жизни, ее свободного движения, будто простому корейскому ремесленнику каким-то чудесным образом удалось поймать неповторимое мгновение и запечатлеть его в глине. Неяркая глазурь, сквозь которую просвечивает грубая пористая поверхность, несколько капель, случайно застывших у основания, неровные края – все говорило не о совершенстве мастерства, а о чем-то естественном, природном и непостижимом. Очень скоро чашки Идо заняли достойное место в коллекциях именитых самураев.

Ёхен-теммоку. Китай. Династия Сун

Японская чашка Хаги (XII в.) с поэтическим названием Даймё («Князь»)

Чашка Идо, получившая название Васуремидзу («Забытый ручей»)

Черная чашка Раку. Ее автор – мастер Раку в третьем поколении Дооню (1573–1656). Поэтическое имя чашки – Сэппоо («Снежная вершина»).

Красная чашка Раку – Фуюно («Зимнее поле»), также созданная Дооню

Заваривание чая

Самая знаменитая чашка Идо по имени Кидзаэмон, названная так в честь своего первого владельца, несколько столетий переходила из одного знатного дома в другой. Говорят, что эта чашка несла с собой проклятие, поскольку каждую семью, в которой она поселялась, преследовали несчастья. Так продолжалось до тех пор, пока в 1822 году чашку не передали на хранение в один из храмов монастыря Дайтокудзи. Там она заняла достойное место среди прочих храмовых сокровищ, и дурная слава наконец покинула ее.

Раку, противостояние двух лун

В конце XVI века по проекту мастера Сэн-но Рикю впервые была создана чашка специально для чайного действа. Слишком простая и непритязательная внешне, необыкновенно скромная по цвету (чашки Раку бывают только черного и приглушенно-красного цвета), она словно преображалась в руках человека, и каждый, кто прикасался к ней, чувствовал ее живое тепло. На первой чашке Сэн-но Рикю было поставлено клеймо, пожалованное военным правителем Хидэёси, с иероглифом раку, «наслаждение».

Сёгун Хидэёси был страстным почитателем чайного искусства. Он устраивал неслыханные по своим масштабам чайные собрания, по его приказу была построена золотая чайная комната. Неудивительно, что черные чашки Раку не нравились знаменитому самураю. Их почти монашеская аскетичность раздражала его, и это было всем известно, но каждый раз, когда он посещал своего личного чайного мастера Рикю, тот ставил перед ним черную

Раку, доводя вспыльчивого Хидэёси почти до бешенства. Возможно, это стало одной из причин гибели великого мастера, который по приказу своего хозяина вынужден был совершить ритуальное самоубийство. А чашки Раку живут и поныне. Мастера дома Раку уже в 15-м поколении создают свои шедевры для всех, кто следует традициям ваби-чая и наставлениям Сэн-но Рикю.

В японской чайной традиции к чашкам относятся как к живым существам. У них свои неповторимые лица, имена, истории, которые передаются из уст в уста и от сердца к сердцу. Чтобы узнать их, нужно просто взять чайную чашку в руки. Ибо, как писал знаменитый исследователь и толкователь дзен-будцизма Дайсэцу Судзуки, «каждый должен, хотя бы раз в жизни, испытать непосредственное прикосновение к духовной красоте».

Шум ветра в соснах на рисунке тушью

Елена Нестерова

Действо

…Сидя в полном молчании в саду, гости слышат, как хозяин заканчивает приготовления: подметает комнату, со звуком, похожим на шум горного водопада, доливает воду в цукубай (камень со специальным отверстием для воды). Проходя постепенное символическое очищение, и гости, и хозяин внутренне настраиваются на встречу.

…Свет едва просачивается сквозь небольшие оконца чайной комнаты. Треск углей в очаге, дыхание еще влажного котла, вкрадчивый запах благовоний и свиток в токонома – алтарной нише. На свитке – поэтическая фраза или буддийское изречение: всего несколько знаков или один знак, на котором строится все действо.

Познакомившись со свитком и очагом, гости рассаживаются. У каждого свое место, ведь роли заранее распределены. Первый гость, как первая скрипка в оркестре, ведет разговор с хозяином от лица всех присутствующих. Обменявшись приветствиями с гостями, хозяин незамедлительно подает еду: рис, суп, несколько закусок – дары моря и гор и, конечно же, сакэ (рисовое вино). Когда трапеза закончена, хозяин подкладывает угли в очаг и приносит сладости собственного изготовления, приглашая при этом всех позже пройти в сад.

И снова ожидание на скамейке перед самым напряженным, драматическим событием встречи – приготовлением чая. Несколько ударов гонга – знак для гостей: все готово. Внутри все уже преобразилось. Вместо свитка в нише – едва распустившийся цветок, незатейливо поставленный в вазу. В полной тишине гости наблюдают за плавными, уверенными движениями хозяина.

Готовый койтя – густой чай – все пьют из одной чашки, бережно передавая ее друг другу. Насладившись напитком, гости внимательно расспрашивают хозяина обо всех вещах, ведь у каждой из них свое неповторимое очарование, своя история. Когда хозяин готовит каждому гостю отдельную чашку усутя – жидкого чая, обстановка становится более непринужденной, простой – действо близится к завершению.

В заключение гости и хозяин обмениваются поклонами и теплыми словами. Гости выходят из чайной комнаты и, молча, поклонившись последний раз, медленно удаляются по узкой тропинке. Вот они уже скрылись за воротами, а хозяин все еще сидит у выхода и смотрит вдаль, на опустевший сад, будто стараясь продлить ускользающие мгновения уже состоявшейся встречи, которая никогда не повторится, потому что каждая встреча – единственная в жизни. «Ити го ити э».

Церемония

Чайная церемония – словосочетание, которое в последнее время у многих на слуху. Оно постепенно, но уверенно завораживает западный мир. Только вот если обычного японца спросить о чайной церемонии, вряд ли он даже сразу поймет, о чем речь: для японца это больше чем церемония – это, скорее, традиция или путь.

Традиция чая, которой японцы так откровенно гордятся и которую по праву считают синтезом всех своих самых древних искусств, имеет в японском языке название тяною, что в переводе означает «чайный кипяток». Так просто: чай, вода и огонь – три основных составляющих, без которых это японское «искусство жизни», по выражению Окакура Какудзо, становится практически невозможным.

Так что же такое тяною, если не церемония? Многие исследователи видели в нем и изысканную форму социального общения, и «эстетическое выражение дзена», и искусство, сродни театру.

Действительно, все это здесь присутствует. И весьма похоже на театр: есть роли, есть драматическое развитие сюжета со своей завязкой, кульминацией и развязкой. Вот только зрителей нет. Все являются соучастниками действа, в результате которого сотворяется нечто, не поддающееся простому объяснению. Может быть, поэтому чайный мастер XVI в. Сэн Сотан дал такое зыбкое, почти ускользающее в туман определение тяною:

Как сказать,

Что такое Тяною?

Шум ветра в соснах

На рисунке тушью.

В японском языке есть и еще одно название чайной традиции: садо или тядо – «путь чая», где ся (тя) – «чай», а до – «путь» или то самое знаменитое Дао, о котором Jiao цзы говорил: «Дао туманно, неуловимо… Дао глубоко и темно… Кто следует Небу, следует Дао».

Великий мастер

Впервые чай был завезен в Японию из Китая в начале IX в., но удачной оказалась только вторая попытка – уже во время династии Сунг (XII в.), когда с материка вместе с учением восходящей секты Чань (Дзен) прибыли и семена чайного куста.

К концу XV – началу XVI в. чай в Японии получил полное и безоговорочное признание. Он стал неотъемлемой частью жизни как буддийских монахов, так и молодого воинского сословия – самураев. Но именно в это время, когда мода на чайные турниры и дорогую китайскую утварь почти достигла своего апогея, такие известные мастера, как Мурата Сюко, а затем и Такэно Дзёо, начали использовать в своей чайной практике безыскусную японскую и корейскую керамику, призывая к простоте и отказу от нарочитой пышности. А вместо безукоризненных китайских пейзажей в чайных комнатах стали появляться свитки с дзенскими изречениями. Этот поворот к духовным поискам в Чае ознаменовал собой рождение такого ключевого для японской эстетики понятия, как ваби. Это «глубокое и духовное», по выражению Д. Судзуки, понятие означает поиск природной красоты вещей, их истинной сути.

Для японцев имя чайного мастера Сэн-но Рикю (1522–1591) имеет, по-видимому, ту же величину, что и имя Леонардо на Западе. Смутное время, в которое он жил, это время, с одной стороны, огромного влияния дзенбудцийской философии, а с другой – непрерывной борьбы за власть и укрепления самурайского сословия. В этот период даже занятие чаем приобретало несколько политический оттенок.

Он вдохнул ваби в чайное действо, показав, что оно может быть не только изящным времяпрепровождением, но и путем, ведущим к постижению истины. И хотя ваби-чай практиковался и до него, именно Рикю превратил его в настоящее «искусство жизни», а чайную комнату – в сакральное пространство, где все мнимые различия стирались, а время замедляло свой ход.

Считается, что Рикю же сформулировал и четыре философских принципа, или «четыре благородные истины пути чая»: Ва – гармония, Кей – уважение, Сей – чистота и Дзяку – спокойствие. Все в чайной практике пронизано этими принципами: каждое движение, каждый момент взаимоотношений человека и природы, человека и предмета, человека и человека.

Секрет рикю

В современной Японии существует много чайных школ, которые сложились гораздо позже времени Рикю. В одной из них, школе Урасэнке, есть и небольшой класс для иностранцев, ведь чай уже давно перешагнул границы Японии, как когда-то пересек границы Китая.

Первая истина, которую открывает для себя каждый иностранец, прибывающей сюда, – это уважение к учителю, поскольку на самом первом своем занятии он слышит: «Учитель – это твой мост в прошлое».

«Что самое важное нужно понять и всегда держать в памяти для проведения чайного действа?»– спросил однажды ученик Рикю.

Рикю ответил: «Приготовь вкусный чай; положи угли так, чтобы вода закипела; поставь цветы в вазу так, как они растут в поле; летом создай ощущение прохлады, а зимой тепла; делай все вовремя; будь готов к дождю, даже если его нет; будь внимателен и заботлив по отношению к гостям».

Разочарованный таким ответом ученик сказал, что это он давно знает. Тогда Рикю добавил: «Если ты сможешь провести чайное действо и сделать все правильно, как я сказал, тогда я стану твоим учеником».

Правило первое: приготовь вкусный чай

Казалось бы, что здесь сложного? Ну, купи самый дорогой чай, добавь самую чистую воду и получишь в результате самый вкусный напиток. На самом деле, многие так и поступают. Но когда каждый день делаешь чай, сидя на татами, начинаешь задумываться, что чего-то все же не хватает. Иногда приходит понимание – когда твой однокашник, который только что был твоим гостем, вдруг говорит: «Спасибо за чай. Очень вкусный и горячий». И ты принимаешь его искренность и осознаешь: что-то сработало, и сработало именно в тебе. Ведь взбивал же ты этот порошок и вчера, и позавчера, но вкусным он оказался только сегодня.

«Горячий чай» – высшая похвала. Самое ужасное услышать, что твой чай теплый – нуруи. «Теплый» значит никакой. Теплое – то, чему не отдана душа.

Правило второе: положи угли так, чтобы вода закипела

Чтобы приготовить вкусный чай, нужна вода и огонь.

Открыть секреты огня и воды, приручить эти живые силы и научиться управлять ими – дело далеко не простое. Рикю был прав. Это правило учит терпению и умению предвидеть, рассчитывать свои действия таким образом, чтобы они сработали в нужный момент. Ведь положить угли нужно так, чтобы вода была горячей как раз тогда, когда ты наливаешь ее в чашку.

Правило третье: поставь цветы в вазу так, как они растут в поле

Цветы ставят в токонома – алтарную нишу. Зачастую это всего лишь один едва приоткрытый бутон, который за три-четыре часа чайного действа успевает полностью открыться и прожить свою маленькую жизнь при свидетелях.

Жертвенность цветка, его бескорыстная красота становятся всеобщим таинством.

Если будешь стараться поставить цветок так, как он растет в поле, скорее всего ничего не выйдет. Природу нельзя сымитировать. С ней можно только слиться, стать ее частью, такой же крохотной, как полевой цветок.

Нам, детям цивилизации, это особенно трудно. И поэтому каждый раз, когда ты ставишь цветок, думая, что это лучшее твое творение за день, входит учитель и выносит приговор: «Никуда не годится», удивительно похожий на «Не верю!» Станиславского.

Правило четвертое: летом создай ощущение прохлады, а зимой – тепла

Летом в Киото невыносимая жара, а зимой холодно, поскольку в домах нет отопления. Кимоно не спасает и не защищает от капризов природы. Но чай делать надо. Чайное действо, как «единственная в жизни встреча», должно состояться при любой погоде. А если ты хозяин, тут уж необходимо проявить всю свою изобретательность, чтобы создать это ощущение или, вернее, вкус прохлады – летом, а тепла – зимой у своих гостей. Поэтому учителя советуют: зимой лучше использовать большие, плотные, слегка закрытые чашки теплых оттенков, а летом хрустальные сосуды для воды, сладости в виде кусочков льда и стихи о прохладном ветерке на свитке.

Правило пятое: делай все вовремя

Это уже касается дисциплины, суровостью которой славятся чайные школы. Прийти в чайный класс за пять минут до занятия означает, что ты опоздал. Оправдания не принимаются. В чайном действе все рассчитано по минутам. Каждый шаг имеет свое значение и свое время. Если что-то ты сделал не вовремя, все сдвигается, нарушается ход событий и вместо гармонии и красоты рождается дисгармония.

Правило шестое: будь готов к дождю, даже если его нет

«Чайный мастер должен быть гибким», – это поучение звучит в чайной школе с утра до вечера. Быть гибким – значит реагировать на малейшие изменения вовне: в природе, в окружающих людях. Без этого в Чае нельзя. В чайном мире все постоянно меняется: сезоны, предметы, цветы, свитки, сладости, еда. Или вдруг случайные гости зайдут на огонек.

Говорят, у Рикю огонь в доме поддерживался круглосуточно, вода всегда кипела в котле. Он жил с этим состоянием готовности.

Правило седьмое: будь внимателен и заботлив по отношению к гостям

Седьмое правило подводит итог и отвечает на вопрос, зачем нужны все шесть. Дело в том, что чай невозможно делать и пить самому, в одиночку. Физически это, конечно, возможно, но бессмысленно. Чай – это всегда для кого-то. Собственно, все искусство чайного действа – это искусство быть настоящим хозяином и настоящим гостем. Это о том, как делиться сокровенным и служить другому человеку, забывая «себя».

Седьмое правило – правило служения. Интересно, что в японском языке слово цукаэау означает «служить друг другу» и состоит из двух иероглифов, но те же самые иероглифы могут читаться и как сиавасэ, что означает «счастье».

Ступени мастерства

Обучение чайному мастерству состоит из постоянной практики тэмаэ. Тэмаэ – это форма, набор строгих правил приготовления чая. Три термина: Сю, Ха, Ри – описывают ступени ученика.

Сю – это изучение правил и впитывание. Это уровень начинающих.

Ха – когда правила начинают отступать.

И Ри – уровень мастера, когда правила исчезают, форма растворяется. И через нее начинает проговаривать сердце.

Давая свое определение тяною, Сэн Сотан, внук Сэн-но Рикю, выбрал известное стихотворение монаха Иккю, изменив в нем всего лишь слово. Слово «сердце» он заменил на слово «тяною». А в оригинале оно звучит так:

Как сказать,

Что такое сердце?

Шум ветра в соснах

На рисунке тушью.

* * *

Так что такое Чай? Именно Чай – с большой буквы? Церемония? Действо? Искусство? Философия?

Вероятно, каждый должен сам дать свое определение, в зависимости от того, на каком отрезке Пути он находится. Правда, Чай плохо поддается определениям. Как в поэзии, в нем всегда есть загадочная, мистическая пауза, которая говорит больше любых слов. Однажды Георгий Адамович сказал: «Все думают, что поэзия это путь туда. Нет, господа, это ветер оттуда».

А может быть, это и есть только ветер, шумящий в столетних соснах? Ветер, который можно услышать только в глубине своего сердца!

Чай: эстетика простоты

Наталья Чуличкова

В прошлом номере журнала мы рассказывали о японской чайной церемонии. Эта статья привела к новому знакомству. Сегодня наш собеседник – доцент кафедры японской филологии в Институте стран Азии и Африки при МГУ канд. филологических наук Виктор Петрович Мазурик. Чайному мастерству Виктор Петрович обучался в Японии и является членом Российского филиала чайной ассоциации «Урасэнкэ» с момента открытия его в Москве в 1989 г.

В. П. Мазурик

Виктор Петрович, диалог культур очень интересен современному человеку. Но действительно ли, знакомясь с чаем, мы открываем для себя Японию?

Установить культурный диалог пытались многие японские деятели еще с середины XIX века, когда страна была открыта для активного общения с Западом. Но наши культуры существуют как бы в двух разных измерениях, поэтому итог этого диалога получился довольно грустный: японцы за эти 150 лет взяли с Запада очень много и очень эффективно, а Запад не взял почти ничего. Если не считать каких-то экзотических понятий – гейши, самураи, сакура, – мы почти ничего не знаем об этой стране.

И вот в 80-х годах уже XX века чайный мастер Сэн Сосицу решил: а что если запустить действующую модель чайного действа через профессиональный интерес востоковедов, психологов, архитекторов (которые интересуются дзенской архитектурой). Запустим и посмотрим, как она будет работать. Сэн Сосицу был потомком чайного мастера Рикю в 15-м поколении.

Помните, что у нас тогда в стране происходило? Все рушилось, государство шаталось. Я был на встрече с ним. Он посмотрел на скептичные лица вокруг и сказал: «Я понимаю, что вы думаете: до чая ли нам, когда государство вот-вот развалится на части! Вы очень идеализируете восточную культуру. Вам кажется, что чайное действо – это плод благополучия, спокойных философских досугов. А это – один из инструментов выживания в эпоху тотальной гражданской войны». Потому что Путь Чая появился в Японии в конце XVI века, в столетнюю японскую войну. Войну с очень жестоким финалом, и не только для страны, но и для чайных мастеров. Мастер Сен-но Рикю вынужден был совершить харакири, многие его ученики тоже. Кто-то был казнен. Но именно потому, что обстановка была столь чудовищна, люди отчаянно нуждались в гармонии, чтобы было где возобновить силы.

Для воинов чайное действо было тренировкой концентрации сознания. А что такое для воина концентрация сознания перед битвой! Они не приходили на чай расслабиться. Они непосредственно перед битвой сидели и пили чай. Это тоже далеко от утонченности и от красивой философической символичности.

Но если чай как действо родился из такой конкретной жизненной необходимости, откуда такая ритуальность? Почему простые вещи превратились в церемонию?

«Чайная церемония» – это просто очень неудачный перевод. Для русского языка больше подходит выражение «чайное действо». Ритуальный аспект здесь далеко не самый главный и не в том смысле, как его понимают на Западе, а в том, как его понимают на Востоке: как некий упорядочивающий принцип, как механизм, превращающий хаос в космос. Здесь речь идет уже о сверхритуале, о ритуале, который не может быть сведен до какого-то частного аспекта – религиозного, государственного, семейного.

Чайное действо все время путают с формой бытовой культуры, доведенной до изысканности: есть английское чаепитие, есть французское, а есть – японское. Но оно совсем в этот ряд национальных чаепитий не укладывается.

Из чего же складывается чайное действо?

Из всего. Чайное действо – это модель идеального бытия, в ней ничего нельзя сократить. Сюда входят все формы бытового поведения – очищенная от всяких напластований природа, архитектура, все окружение человека, все его отношение к миру, маленькому и большому. Поэтому, например, нужен сад. Без него нельзя, потому что это хотя бы маленькая, но определенная модель большой природы.

Имеется в виду сад по японским канонам?

Да. Он может быть из дуба, березы, ели (даже лучше, если растения будут естественными для своей климатической зоны), но он должен быть сделан именно по японским канонам. Это означает, что сотворчество человека с природой не должно быть навязчивым. Нет тех крайностей, которые есть на Западе: либо «все перекроим, как хотим», либо «руки прочь от природы». Есть очень активное сотрудничество человека с природой, но по планам природы. Когда человек вот так поработал с природой, то обнаружить следы его присутствия нельзя – природное начало еще больше выявляет себя, чем до его участия.

Еще необходим чайный дом?

Чайный дом – это очень сложная конструкция. Ей обязательно сопутствует простота, может быть даже бедность, но эта простота кажущаяся. Это простота, к которой ведет очень сложный путь. И бедность, которая очень дорого стоит. Но не в том смысле, что много денег надо потратить. За деньги нельзя купить чайный дом. Как нельзя, к примеру, купить ум за деньги или тонкое эстетическое восприятие.

В чем сложность? Нет типовой архитектуры чайного домика. Он должен являться какой-то суммой пейзажа. Домик – он как растение, которое в этом ландшафте выросло. Каждый домик является уникальным произведением искусства или произведением природы и никогда не повторяется. Он должен соответствовать всем природным стандартам, всем культурным стандартам, причем самым идеальным. Он должен быть идеальным интерьером, который идеально служит для чайного действа. И вы даже не представляете себе, насколько сложно совместить эти три вещи. Это должен быть домик, в котором у человека изменяются все пространственно-временные ощущения: маленькое становится большим, краткое – длинным, долгое – мгновенным. И это не на уровне философских размышлений, а ощущаемо физически. А на самом деле это просто маленькая комнатка, в которой ничего нет.

Что значит «ничего нет»? Отсутствует мебель, но все-таки какие-то предметы используются?

Только те, которые нужны в чайном действе. Это минимальная модель бытия. Нет ничего лишнего, ни одного нефункционального предмета. Почему нам, например, кажется красивой походка пантеры? Там нет ни одного лишнего движения. Точно так же красота форм и движений в чайном действе – это не красота для красоты, это красота абсолютной функциональности.

А как ощущается эта функциональность, например, в посуде, в чашках?

Когда я сам стал эти чашки держать в руках, сам стал делать чай, для меня было большим откровением. Идеальная чашка настолько хорошо предназначена для чайного действа, что в ней чай, как в сказке, сам собой возникает. Она так хорошо лежит в ладони, что кажется продолжением руки. И когда ты подержал такую чашку, расставаться с ней – это трагедия (как с лучшим другом!). Некоторые чашки, особенно корейской традиции, действуют просто магически. Дело не в утонченности или красоте форм, красок. Эти чашки сделаны таким образом, что за внешней неказистостью стоит немыслимое совершенство. Но совершенство спрятанное.

Эстетика «ваби», эстетика простоты и кажущейся бедности, – это мастерство, которое мастер преодолел и оставил позади. Мастер поднялся до пика мастерства. Двигаться дальше некуда, только вниз. Но ваби – это не упадок. Это движение вниз, к простоте, за которой стоит воспоминание о вершине. Внешняя простота, которая доступна только тому, кто на этой вершине побывал. Чашка вроде бы простая, вроде бы мастер нарушил каноны. Но когда смотришь на эту неровную, серую, землистую, пористую чашку, чувствуешь движение, которое открыто бесконечности. И чем дольше ты смотришь, тем труднее отвести от нее взгляд.

Но не только чашки участвуют в процедуре чайного действа. Там сотни предметов: посуда для воды, котел, угли, огонь, чайники, сам чай. Даже уголь – это произведение искусства, такое же, как керамические чашки. Его очень сложно делать, существует около 12 разных видов угля.

Для каждого конкретного действа – минимальное количество предметов. А в другое время суток, в другом сезоне, по другому поводу – другие предметы.

Это неудивительно, человек всегда так живет.

Да, у него все конкретно. Только здесь предметы живут все-таки не так, не так взаимодействуют с человеком. Тут предметы «прозрачны». В нашем мире предметы сами по себе, а человек сам по себе. И если он вступает в диалог с предметами, то этот диалог неравноправный. Человек – активный субъект, предметы – пассивный объект. Он как хочет ими манипулирует, а они себе лежат. А в чайном действе все так построено, что если вы не туда поставите чашку, то она взбунтуется. И если вы попытаетесь сделать следующее движение, то споткнетесь об эту чашку и упадете, расшибете себе лоб.

Вы, наверное, утрируете?

Да, конечно. Но у вас все равно ничего не выйдет. Если вы спросите у мастера: «Куда мне поставить?», он не будет объяснять. «Да поставь куда хочешь». Дзенский принцип предполагает самому до всего доходить. Человек ставит, и вдруг на каком-то действии у него затор. Ему надо другой предмет ставить, а место уже занято. Это как в шахматной игре. Если он поставит предмет не туда, дальше не продвинется.

Все-таки это немножко непонятно. Ведь действительно можно поставить в разные места.

Нет, в разные нельзя, потому что тогда у вас будут лишние движения.

А почему нельзя сделать лишнее движение?

Потому что идеал чайного действа – ничего лишнего. Между пунктом А и пунктом Б должна быть прямая линия. Никаких «загогулин»! Речь идет о достижении идеала, о сокращении пространства, времени – всего.

Ничего лишнего в жизни вообще. Все, что сверх необходимого, – это от лукавого. Например, если человек съел больше, чем может переварить, – это превращается в токсины, отравление. Вот он хочет отдохнуть, этого требует его тело. Но если он залежался чуть-чуть дольше – это вредно для его здоровья, это снижает иммунитет, понижает тонус. Этика монаха в аскетических учениях: утром сбрасывай себя с постели презрительным броском, как будто ты какую-то грязь швырнул. Потому что, если ты задержался на секунду, ты разбил свой ритм. Это вредно для здоровья, это вредно для этики. Это разжижает волю. Это отдаляет тебя от всех твоих жизненных целей. Не только на ту лишнюю секунду, на которую ты проспал. Вообще ко всем целям, которые ты в этот день поставил, ты будешь опаздывать.

Ничего лишнего. И это не так легко, как кажется. В чайном действе ведь не только чай подают, там все блюда подают. Но как их подают! Во-первых, каждое движение – как синхронная блиц-игра. Нельзя быстро двигаться и нельзя медленно. И в том, и в другом случае ты сломаешь всю игру. Должен быть некий ансамбль, который должен течь не быстро и не медленно, а идеально. То, что тебе подают, – идеально не только и даже не столько по вкусу, потому что вкус там минимален. Вкусы утончены почти до безвкусия. Когда кто-то в первый раз ест блюда чайной кухни, родившиеся из монастырской медитационной диеты (кайсэки), происходит следующее. Как музыка японского театра Но кажется почти тишиной, точно так же ему эти блюда кажутся красивыми только внешне: глотаешь – а вкуса нет. Но только для человека с невоспитанным языком, привыкшего к грубому, вульгарному вкусу. Тот же, кто развил в себе утонченный вкус, понимает, что там только намеки вкуса, но какие!

Виктор Петрович, а кто такие чайные мастера?

В Японии среди тех, кто занимается чаем, есть несколько классов людей. Первый – те, кто становятся профессиональными тядзинами, делают это образом жизни. Это очень хлопотно. (Дело в том, что заработать на чае много нельзя. Особенно если ты не глава школы. А глав школ там всего несколько человек за несколько сотен лет.) Это великие мастера, один визит к которым стоит много сотен долларов. Это немалые деньги, но знаете, сколько стоит подготовить одно чайное действо с большим чайным мастером? Это как домашний концерт со Святославом Рихтером.

Другой род чайных мастеров – это учителя в понимании более близком к современному. Здесь у чайного главы есть так называемые гетэи, его помощники, под ними есть еще определенные слои, ученики первого ранга и т. д. Своеобразная иерархия.

И третьи – индивидуальные чайные мастера, которые существуют вне традиционной школы. Они пытаются либо работать в какой-то своей, уникальной манере, либо создавать авангардистские школы, иногда очень гротескные, с элементами суперсовременной моды и т. д.

Школы, о которых Вы упомянули (и в том числе школа Урасэнкэ), напоминают дзенские монастыри?

Нет, это не монастыри, конечно, хотя главы школ, иэмото, имеют еще и духовный сан. Но это, скорее, почетные духовные звания, чем реальные. Хотя иэмото, безусловно, связаны с тем или иным дзенским храмом. День для главы традиционной школы начинается в 4 утра, а заканчивается в полночь. В его доме сотни лет горят вечным огнем чайные очаги, все время меняются угли. Там надо трудиться 24 часа в сутки 365 дней в году. Для современного человека это подвижничество, не уступающее монашескому.

Иностранцы приезжают в такой центр познакомиться с японской культурой, традицией. А что это для самих японцев?

Хотя чайное действо родилось в средние века, для современных японцев это вовсе не экзотика. Оно требует очень большого труда, от гостя в такой же степени, как от чайного мастера. А для большинства современных японцев даже сидение на татами в странной позе сэйдза непривычно, они не умеют этого делать, а молодежь не умеет даже правильно надеть кимоно.

А в самой Японии кто приходит учиться чайному делу?

Во-первых, люди, которые интересуются историей своей культуры.

Во-вторых, те, у кого есть какие-то внутренние проблемы, комплексы, начиная от психологических и кончая физическими. Они, кстати, очень хорошо поправляют здоровье: устраняется искривление позвоночника, устанавливается правильное дыхание, вообще многие процессы уравновешиваются.

В-третьих, профессионалы, которые занимаются каким-то аспектом традиционной архитектуры, эстетики и т. д., – они просто получают профессиональные навыки.

В-четвертых, люди, которые хотят получить хорошее воспитание, особенно девушки. Чайные школы являются идеальными «школами невест». Если девушка из небедной семьи (обучение довольно дорого), имеющая достаточно свободного времени, получила диплом чайной школы, то она приобрела аристократические манеры, гармоничное поведение, начиная от тона голоса, осанки, знание всех сторон классической культуры – поэзии, прозы, архитектуры, музыки. Она человек, который идеально поддерживает беседу, великолепный кулинар, каллиграф… Поэтому девушки там составляют большую часть учащихся.

Да, еще есть редкие случаи людей, которые хотят через это смысл жизни постичь. Это уже почти религиозный подвиг. Но таких очень мало.

Это в Японии, а здесь, в России?

Практически так же. Но есть еще вот какой эффект. Когда только появился чайный класс, это был просто цирк, экзотика. На самом деле нет на свете ничего менее зрелищного, чем чайное действо. Даже какой-нибудь процесс механической штамповки на конвейере ЗИЛа более зрелищен. У нас сформировались ошибочные стереотипы об утонченной эстетике в японской культуре. Утонченность никогда не является там самоцелью. Она является побочным продуктом совершенно другого, чем у нас, культурного процесса.

В русской культуре есть аналог (но он все равно будет бесконечно далек) – это христианская литургия. Для человека светского литургия – некий музей отечественной культуры. Но литургия и чайное действо принадлежат к вечно живым и актуальным процессам, которые предельно синкретичны, там нельзя отделить одно от другого. В литургии нельзя выделить рациональное, мистическое, эмоциональное, практическое и т. д. В литургии мир личности парадоксальным образом слит с миром соборным, микрокосм с макрокосмом. Там нет «я» и нет «мы». Там есть соборное Я. Там есть сохранение полноты личности и, одновременно, она присутствует, как во вселенском хоре. Нечто отдаленно схожее есть и в чае.

В чае все основы японской культуры соединены воедино: светская, философская, религиозная, этическая, практическая и т. д. И они соединены в таком синтезе, которого в западной культуре нет уже давно. А существует только в некоторых клеточках этой культуры. Я потому и привожу в пример литургию, что она уникальна в этом смысле.

Виктор Петрович, Вы проводите довольно сложные аналогии. Не очень понятно, эти принципы работают или уже стали достоянием истории? Вы с оптимизмом смотрите в будущее или с тревогой?

В культуре всегда есть определенная техника безопасности. Есть такие технологии, которые возвращают к истокам. Чайное действо – это технология возвращения к изначальному состоянию сознания, цельному. Это не зрелище, это технология возвращения к синкретическому ощущению мира, где все со всем связано. Не символическая, а физиологически-практическая. Я это понял в чайном классе. Я понял, что нет никакой разницы между спектаклем Но, коллективным сочинением поэтических цепочек Рэнга, чайным действом, каллиграфией, воинским искусством – все это сценарии обретения цельности.

Так вот, радостно осознавать, что культура (исконная, не придуманная «из головы»), будь она в Японии, в России – всегда имеет некоторые механизмы, которые противятся искусственным манипуляциям, искусственным представлениям человека о себе и о мире. И иногда они имеют характер конкретных физических форм и действий. Чайное действо – одно из них. Даже во взрослом мире всегда жива Тайна и есть реальные Таинства.

Японский сад

Марина Магалимова

Если спросишь:

В чем душа Островов Японии?

В аромате горных вишен

На заре.

Мотоори Норинага

Любое упоминание сада рождает у нас определенный образ: яркие роскошные клумбы, подстриженные кустарники, аллеи, прямые дорожки, статуи, фонтаны, беседки. И это не только не похоже на японский сад, но даже в определенной мере противоположно ему.

Японский сад скромен и строг. Он напоминает уголок первозданной природы, и лишь небольшие постройки – домики, беседки, фонари – выдают прикосновение к нему человека.

Слово «сад» происходит от слов «создавать», «творить», «уподобляться творцу». Видимо, подход к творению у европейцев и японцев разный.

В европейских садах и парках мы видим, на что способен человек, как хорошо он умеет организовывать и преобразовывать природу. И это понятно, потому что человек привык поступать так, как ему нравится, как ему удобно, привык следовать моде. Отсюда и пышные формы, неестественно прямые дорожки, кусты в форме жирафа или, например, корабля. Конечно, это тоже искусство – попробуй «договориться» с растением и сделать из него жирафа!

Однако японцы первым автором признают природу, а садовник должен попробовать проникнуть в ее сущность

и суметь передать ее. Красота в природе не всегда лежит на поверхности, она скрыта. Сад может помочь приоткрыть эту тайну, указать на нее небольшими подсказками, вдохновляя человека на дальнейшее исследование.

Интересно, что даже восприятие природы европейцем и японцем различно. Европейцы очеловечивают природу, приписывая ей качества и поступки людей. Японцы же считают, что человек – лишь часть природы, и значит, его жизнь подобна жизни природы. Такие сравнения часто встречаются в японской поэзии.

Краса цветов так быстро отцвела!

И прелесть юности была так быстротечна!

Напрасно жизнь прошла…

Смотрю на долгий дождь

И думаю: как в мире все невечно!

Оно-но Комати

…Чувств лишены и травы, и деревья,

Но в них сокрыта истинная сущность,

Что недоступна взору…

Раскроется цветок – и всюду

Уже весна, и безмятежное небо,

И падает на разные деревья —

На ивы, груши, персики и сливы —

Сиянье солнечных лучей…

Все это

Явленье сущности единой сокровенной.

Дзентику «Басе»

Как же выглядит настоящий японский сад? Те сады, которые мы сейчас называем японскими – с каменными фонарями, источником, пагодой, павильонами, – формировались на протяжении нескольких исторических эпох.

Но есть два основных элемента построения любого японского сада. Это камень и вода. Камень – это «скелет», остов сада, его суть. Вода – «кровь», оживляющая, вдыхающая жизнь. В Китае эти два принципа называют инь и ян. Растения вовсе не обязательны в японском саду. Почему? Мы привыкли, что сад – это прежде всего растения, но в древности считалось, что сад – место встречи с природой и с ее божественными духами. У японцев носителем божественного является камень, а вода символизирует очищение и чистоту при общении с этим божественным. Растения же играют второстепенную роль, помогая «главным героям».

Эта идея сада существовала в древней Японии еще до нашей эры, вплоть до III в. до н. э., жива она и сейчас – в немного измененной форме.

Символика этих прототипов японских садов была связана с исконной религией Японии – синтоизмом, проповедующим одухотворение природы. В них существовали священные камни, служившие жилищем для духов природы. Перед камнем находилась сакральная площадка, огороженная веревкой и усыпанная галькой или песком. Это алтарь, символ присутствия божества. Именно здесь проводились различные церемонии и обряды, связанные с данным божеством. Позже стали строить амбар с зерном, в котором обитала почитаемая в Японии богиня Солнца и злаков Аматэрасу. Алтарь дошел до нас в виде огороженного двора с галькой.

Но это предыстория, а собственно история японских садов началась с приходом в Японию буддизма в VI в. н. э. Первоначально сады создавались при буддийских храмах, а потом «перебрались» поближе к дворцам императоров и особнякам богатой знати.

Буддизм – религия веротерпимая, поэтому к IX веку она слилась с древними местными традициями. Первые буддийские сады напоминали китайские. Природа там сохранялась нетронутой, как воплощение рая на земле. Планировался лишь путь движения процессий на церемониях. Главной считалась скульптура на алтаре в храме, сад же предназначался для сосредоточения, медитаций.

В X–XII вв. основой сада стало озеро с островами. На сад можно было любоваться только из окон павильона или катаясь на лодке по озеру. Согласно воззрениям дзедо – одного из ответвлений буддизма (культ Будды Амиды), сады символизировали «западный рай Будды Амиды» – нирвану, страну абсолютного успокоения и блаженства. Приобщиться к божественному можно было не просто созерцая, но и эмоционально переживая увиденное. В это время появились символические сады: в основе они имели реальный пейзаж, но форма его выражения была символической. Например, сухой сад. Вода в нем представлялась при помощи песка или гальки, которые укладывали, как воду в ручье. На них специальными граблями проводились борозды вокруг камней, изображались круги на воде или продольные полосы – «волны».

Новое рождение японские сады переживали в XII–XVI веках. Оно было связано с влиянием дзен-будцизма. Основа дзен-буддизма – учение о трех телах Будды: «Тело явления» – исторический персонаж Гаутамы, «тело блаженства» – Будда как персонификация света, «космическое тело» – вселенная, живая и целостная природа. Таким образом, сад олицетворяет «космическое тело» Будды. Он стал моделью мира, лаконичным образом мироздания. Можно сказать, что дзенский сад – формула мироздания. Путь к истине состоял в приобщении к «космическому телу» Будды, в просветлении. Этому помогало созерцание и слияние с природой, когда человек чувствовал себя ее частью, а природу воспринимал как часть своего внутреннего мира. Сад должен был помочь открыть человеку свою истинную суть, постичь непостижимое, то есть помочь творческому откровению, когда через малое познается великое, и наоборот. В связи с этим возник новый стиль пейзажного сада – абстрактный сад. Глубина понимания символики сада зависела только от зрителя, его внутренней жизни и уровня сознания. Такие сады по-другому называют философскими.

И еще одна немаловажная веха в истории японских садов – это появление в конце XVI века чайной церемонии. Сад располагается перед входом в чайный павильон; идя по саду, человек очищается, настраивается – готовится к предстоящей чайной церемонии.

Существует множество классификаций японских садов. Мне хочется остановиться на одной из них: по главенствующим компонентам сада. Я уже упоминала о сухих садах, где «главный герой» – камень или песок. Камни воспринимаются как скульптура, каждый имеет свое значение, свою символику, свое место. Можно сказать, что у каждого камня есть свое «лицо», «характер». Японцы выделяют по этим характеристикам огромное количество камней. Искусство расстановки камней – су-тэнси – главное в создании сада. Композицию сада определял главный камень с двумя меньшими. Они образовывали триаду по аналогии с триадой божеств в буддийском храме.

Сады, где основным элементом стала вода, называются садами воды. В них вода может быть представлена ручьем, прудом, водопадом. Водопад всегда был одной из самых любимых деталей сада. В руководствах по устройству садов описывается десять видов водопадов. Например, водопад «падающий нитью», водопад «скользящий по камню» или «падающий, как полотно».

Есть особый вид сада – сад мхов. Здесь сочетаются плоскости, покрытые галькой и заросшие мхами. Главное здесь – это сочетание разных фактур поверхности и разных оттенков зелени.

Существуют каноны построения японского сада; главный из них – ассиметричность: не допускалось повторения размеров, линий, параллельности композиции. Несмотря на это, садовник был свободен в своем творчестве, о чем свидетельствует разнообразие садов, известное всему миру. Но самое интересное то, что творчество заключалось не только в создании сада, но и включало в себя восприятие сада посетителями. Оно дополняло жизнь сада, давая новые горизонты для его понимания.

По горной тропинке иду.

Вдруг стало мне легко.

Фиалки в густой траве!

Мацуо Басе

Почему же, несмотря на долгую историю, японские сады сохранились до сих пор?

Оказывается, понятие сада в Японии не связано со временем создания конкретной формы из конкретного материала, а относится к подлинному, священному в саду – к его идее, символике, божественному, для которого сад стал пристанищем.

Для того, чтобы построить настоящий японский сад, нужно быть японцем, иметь его мировоззрение, его отношение к природе и к делу. У нас часто называют японским садом то, что на самом деле им не является, а просто копирует форму, но не содержит глубокого смысла. Скорее всего, мы можем использовать лишь отдельные элементы японских садов. Но тем не менее, можно попытаться проникнуть в их тайну. А для этого необходимо суметь услышать, увидеть, уловить скрытую жизнь в природе, суметь жить вместе с садом.

2-4 февраля. Сэцубун – праздник межсезонья

Светлана Обухова

Весну, лето, осень и зиму в японском календаре друг от друга отделяют четыре особенных дня – «водоразделы сезонов»: именно так переводится с японского их название – «сэцубун». В эти дни, когда лицом к лицу встречаются два времени года, японцы проводят обряды очищения.

Самый важный из четырех «сэцубунов» – канун весны, когда пробуждается природа и по японскому календарю наступает новый год, – в VIII в. некоторые аристократические фамилии начали отмечать особо. А через восемь столетий Сэцубун уже праздновали в каждой семье и во всех известных храмах Японии.

Канун весны – праздник шумный и славится своими забавными по форме обрядами. Их основная цель – прогнать злых духов (которые имеют привычку активизироваться в дни межсезонья) и обеспечить себе благополучие в следующем году.

Если вы вдруг засобирались в Страну восходящего солнца, прихватите с собой веточку османтуса (вечнозеленый кустарник – славится колючками и цветками с сильным запахом) и высушенную рыбью голову. Этот амулет защитит вас от потомков злого духа Кагуханы – больших любителей обедать зазевавшимися прохожими, – и не бойтесь, что будете выглядеть экстравагантно: во время праздника Сэцубун сушеную иваси и веточку османтуса вы увидите на двери каждого японского дома.

Но главные «герои» праздника Межсезонья – сладкие белые бобы. Их необходимо как следует обжарить на огне – в Японии с ним связаны многие обряды очищения – и затем разбросать у входа в дом, во всех комнатах, особенно в темных углах, где могут поселиться вредные духи, приговаривая: «Они ва сото – фуку ва ути» («Уйди, зло, несчастье, – приди, счастье, радость»).

Разбрасывание бобов, конечно же, связано с легендой: в стародавние времена в Киото появился злой демон. Чтобы изгнать его, семеро ученых монахов 7749 дней возносили молитвы к небу, а потом откупились от супостата бобами. Есть и другая версия предания: злого духа прогнала храбрая японская домохозяйка, принявшаяся метать в него бобы. Имя этой дамы время не сохранило, зато «историю с бобами» теперь каждый год, в день кануна весны, разыгрывают в храмах Японии. Мужчины в костюмах демонов: один, в черном, воплощение жадности, второй, в зеленом, – злобы, третий, в красном, – недовольства, выбегают из храмов и смешиваются с толпой. Переодетые монахи гонят демонов по улицам, а затем возвращаются в храм. И тогда наиболее уважаемые люди – тоси-отоко («человек года»), одетые в традиционные праздничные одежды, принимаются разбрасывать из деревянных коробочек завернутые в белую бумагу бобы, выкрикивая: «Они ва сото – фуку ва ути».

В день «водораздела сезонов» обязательно нужно съесть столько белых бобов, сколько вам лет плюс еще один, чтобы в наступившем году быть здоровым и удачливым. А еще бобы (по числу лет + один) принято заворачивать в бумагу и ночью класть сверток на дорогу. Хорошо, если кто-нибудь на него наступит, – тогда все прошлые несчастья вас точно покинут.

Во время праздника Межсезонья на улицах Японии появляются настоящие японские монахи. Они нечастые гости городов и в эти дни покидают свои монастыри, расположенные высоко в горах, специально для того, чтобы принять участие в очистительных обрядах праздника Сэ-цубун.

Самурайский меч

Михаил Гробовой

К оружию во все времена относились с уважением. Его обожествляли. Ему приписывали магические свойства. Почитали как величайшую ценность. Оно символизировало душу воина, было неотделимо от него. С оружием связано множество легенд, поверий, мифов.

Отдельную страницу в истории оружия занимает самурайский меч.

Меч значил для самурая больше, чем все земные блага. Если ему предстояло выбрать между мечом работы известного мастера и, к примеру, богатым поместьем, самурай без колебаний выбирал меч. И мог нищенствовать, нося с собой при этом в ножнах целое состояние. Меч был фамильной реликвией, его передавали из поколения в поколение как величайшее сокровище. Он являлся воплощением чести самурая, его воинской доблести, отваги, героизма. Почитался как главная священная регалия императоров, главный предмет синтоистского культа.

В завещании знаменитого сёгуна Токугава Иэясу сказано: «Каждый, кто имеет право носить длинный меч, должен помнить, что его меч должен рассматриваться как его душа, что он отделится от него лишь тогда, когда расстанется с жизнью». Известный полководец XVI века

Такэда Сигэн писал, что «истинный самурай ни на минуту не должен расставаться со своим мечом, даже тогда, когда он находится на брачном ложе».

Всю жизнь самурая сопровождал меч. Его ставили на специальной подставке у колыбели новорожденного, у изголовья раненого, клали на смертном одре рядом с воином. С пяти лет будущие воины опоясывались деревянными мечами, которые вскоре заменялись настоящими.

Высшей доблестью считалось умереть в бою, сжимая рукоять меча. Эта традиция не исчезла вместе с эпохой самураев. Во время Второй мировой войны в 1943 году был сбит самолет японского адмирала Исироку Ямамото. Когда нашли останки самолета, увидели, что обгоревшие руки мертвеца сжимали рукоять самурайского меча.

Становление японской оружейной школы проходило до VI века. Тогда японское оружие еще уступало по качеству изготовленному в соседнем Китае. К VI веку в Японии была создана непревзойденная оружейная школа. С этого времени японские клинки стали считаться лучшими на Дальнем Востоке.

Китайские мечи были прямой формы и обоюдоострыми. В Японии меч приобрел слегка изогнутую форму и заточку с одной стороны. Форма клинка, сформировавшись в VII веке, не изменилась до наших дней.

XII–XVII века – время нескончаемых феодальных войн. В этот период основное внимание уделялось боевым качествам оружия: прочности, надежности, способности разрубать твердые предметы. Декоративная отделка оружия еще не была распространена. К XII веку меч стал главным оружием самурая.

Существует несколько видов самурайских мечей. Длинный меч, катана, был основным боевым оружием. Катана имела слегка изогнутую форму клинка, длинную рукоять, за которую можно было держаться во время схватки как одной, так и двумя руками, и была заточена с одной стороны. Вместе с катаной самураи носили короткий меч, вакидзаси. Вакидзаси примерно наполовину короче катаны. Его удобно пускать в ход в стесненных условиях, например в помещении. Катану и вакидзаси самураи носили с собой. Ношение двух мечей указывало на принадлежность к сословию самураев.

С 1595 года началась новая эра в истории Японии. Эпоха кровопролитных войн ушла в прошлое. Искусство сражения на мечах постепенно стало средством духовного самосовершенствования, а не только боевым искусством. Мечи в это время все чаще начали украшать богатой декоративной отделкой, превращающей оружие в подлинное произведение искусства.

Особой художественной отделкой отличалась цуба (металлический овал, закрывающий держащую меч ладонь со стороны большого и указательного пальцев). Цубы изготовляли, как правило, особые мастера отдельно от мечей, украшая орнаментом, или сценами охоты, или мифологическими сюжетами.

С мечом было связано множество ритуалов, церемоний, за нарушение которых воин мог поплатиться жизнью. В мирное время с мечом необходимо было обращаться с величайшей почтительностью. Оскорблением считалось прикосновение к мечу без разрешения хозяина и величайшим оскорблением – прикосновение к обнаженному клинку. Бряцание цубой о ножны расценивалось как вызов на поединок. А положить меч при беседе на татами рукоятью к себе, ножнами к противнику означало выказать полное пренебрежение его умением нанести молниеносный удар, его фехтовальной подготовкой. Обнаженный клинок также говорил о враждебности.

Чтобы общение не привело к кровавой развязке, необходимо было строго соблюдать ряд правил поведения. Войдя в дом и сев напротив хозяина, гость клал меч справа от себя, чтобы указать на отсутствие враждебных намерений к хозяину. В таком положении невозможно молниеносно выхватить меч. Если хозяин клинка выказывал гостю величайшую любезность, позволяя полюбоваться своим оружием, то клинок полагалось держать направленным лезвием к себе и вынимать из ножен не более чем на половину. Любуясь таким образом чужим оружием и высказывая по такому поводу лестные слова, самурай удостаивал владельца меча величайшей похвалы.

Самурай Масатанэ рассматривает перед боем большой меч, оценивая его остроту

В доме самурая меч хранился в главном углу на специальной подставке. Ночью он находился у изголовья самурая таким образом, чтобы его можно было легко схватить и молниеносно отразить нападение.

Самурайский меч обладал огромной прочностью. Им можно было перерубить, например, другой меч, менее высокого качества. Или самурайские доспехи. Или человека от плеча до пояса. Или дуло винтовки. Такая прочность достигалась благодаря многократной проковке меча и его особому строению. Внутри помещалась более мягкая сталь, снаружи более твердая. Меч проковывался десятки тысяч раз. Получался клинок из множества накованных друг на друга слоев железа. Таких слоев могло быть несколько миллионов. По своей прочности эти мечи не уступали знаменитым дамасским клинкам.

Работа над клинком могла длиться годами. Процесс изготовления был долгим и кропотливым и походил больше на магическое действо. К работе над мечом оружейник готовился, в том числе и духовно. Соблюдал пост, воздерживался от неблаговидных поступков, от дурных мыслей. Создатель меча должен быть без пороков, в противном случае и созданное им оружие будет с дефектом. Эта вера существовала не только в Японии – во многих странах священные предметы создавали люди духовно чистые.

Если в своей работе мастер находил изъян, то меч, хотя на него было потрачено много времени и труда, безжалостно уничтожался. Честь оружейника не позволяла оставить после себя некачественно сделанный меч.

После революции Мэйдзи в 1868 году самурайское сословие было упразднено. Холодное оружие окончательно было вытеснено огнестрельным. Производство мечей пришло в упадок. Мечи стали сувенирами, которые охотно покупали иностранцы. Разумеется, по качеству такие мечи не шли ни в какое сравнение с выполненными мастерами прошлых эпох.

После Второй мировой воины возродился интерес к культуре Востока. Большим спросом начали пользоваться и самурайские мечи. Сегодня практически в любом сувенирном магазине вы увидите целые наборы макетов японского холодного оружия. Сегодня клинок, изготовленный в средние века, стоит более миллиона долларов. Такие мечи являются национальным достоянием Японии и не вывозятся из страны.

Самурайский меч соединяет в себе духовный и материальный миры, физическое и духовное начало. Он стал воплощением лучших духовных качеств воина, символом Духа, Пути, Самопознания. Пронесенные сквозь века, эти качества не утратили свое значение в наши дни, как не утратил свою притягательность и меч, эти понятия воплощающий.

Там, где восходит Солнце. Новогодние традиции Китая и Японии

Елена Нестерова

На Востоке, в Китае и Японии, издревле считалось, что накануне Нового года в жизни людей происходят глубокие изменения. Поэтому к этому празднику всегда относились с особым трепетом и тщательно к нему готовились. Празднества включали в себя несколько этапов и множество разнообразных обрядов (так называемый новогодний цикл).

Новый год в Китае

Всем известно, что традиционно Новый год в Китае отмечается по лунному календарю, в первое новолуние после вхождения Солнца в созвездие Водолея (между 21 января и 19 февраля). Но, наверное, мало кто знает, что знаменитый лунный Новый год отнюдь не всегда занимал главенствующую позицию в цикле новогодних праздников. Древние китайцы всегда отличались стремлением гармонично соединять ритмы Луны и Солнца, поэтому в их календаре находилось место праздникам, соответствующим как лунному, так и солнечному циклам. И в новогоднем цикле всегда присутствовали обряды, привязанные к зимнему солнцестоянию. Так, в I тысячелетии до н. э. в конце зимы, незадолго до лунного Нового года, повсеместно отмечался праздник «ла», связанный с зимним солнцестоянием, и именно он считался главным новогодним торжеством. А лунный Новый год обрел статус Большого Нового года только к рубежу нашей эры.

В Китае Новому году предшествовал особый период праздников, суть которых состояла в возобновлении связи с умершими предками. В эти дни совершались жертвоприношения «предкам и Небу»; считалось, что это время очищения от «дурных поветрий старого года». Тогда же приобретались так называемые «новогодние предметы».

Официальным же началом новогоднего периода считались 20-е числа 12-го лунного месяца. В эти дни происходила церемония проводов бога очага ко двору Небесного правителя, перед которым он представал с докладом о поведении вверенных ему семей. Оставшиеся «без присмотра» люди пускались в бурные увеселения. Однако это время считалось и опасным, поскольку, лишившись своего небесного покровителя, человек оставался открытым перед силами зла и хаоса, вторгавшимися в его жизнь. Поэтому мудрые китайцы на всякий случай ложились пораньше спать и старались не очень шуметь, а дом свой защищали различными оберегами: на воротах, дверях и стенах вывешивали изображения духов-стражей ворот, а перед воротами выставляли бруски древесного угля и палки-амулеты. Одновременно дом украшали и разными символами, сулящими счастье и богатство: изображениями иероглифа «счастье», узорами из бумаги, сосновыми и кипарисовыми ветвями.

В саму новогоднюю ночь совершались поклонения предкам и всем богам и происходила встреча бога очага. Поскольку этот важный момент связывался со всеми последующими событиями года, считалось необходимым «оберегать год», то есть бодрствовать в новогоднюю ночь и соблюдать все предписания.

Заключительным праздником в цикле новогодних торжеств был праздник Первой ночи, который продолжался, как это ни странно, несколько дней, с середины первого лунного месяца. С этим праздником связан знаменитый обычай зажигать по ночам множество разноцветных фонарей: их колеблющиеся огоньки напоминали о единстве всего сущего, видимого и невидимого, живого и мертвого и о вечности жизни. В это время Китай погружался в массовую феерию, шумные гулянья и карнавалы с театральными представлениями, шествиями драконов и «танцами львов». Эта традиция жива и по сей день, несмотря на то что в китайском календаре произошли очередные изменения.

В 1911 году в Китае было введено европейское летосчисление. Теперь здесь, как и в большинстве стран мира, новый год официально наступает 1 января, а традиционный Новый год по лунному календарю получил название Праздника весны (Чуньцзе). И все же именно с этим старинным праздником связаны все новогодние обычаи и традиции современных китайцев, и он по-прежнему остается для них Большим Новым годом.

Новый год в Японии

В Японии, которая перешла на европейское летосчисление еще в конце прошлого века, в эпоху Мэйдзи, все обстоит иначе. Лунный календарь, когда-то заимствованный из Китая, постепенно утратил свое значение, а вот традиции, связанные с празднованием лунного Нового года, уцелели и каким-то чудесным образом перенеслись на 1 января. Как и в древности, японцы почтительно называют этот праздник Осёгацу, что означает «первый месяц» или, в буквальном переводе, «истинный месяц».

Как и прежде, задолго до Нового года в Японии начинается праздничная суета, связанная с покупками новогодних товаров (в старину наибольшей популярностью пользовались декоративные бамбуковые грабли, которыми в новом году предполагалось с усердием загребать счастье и здоровье). Сделав необходимые покупки, японцы тщательно украшают свои дома веточками сосны, которые выставляются у входа и у ворот, как символ долголетия.

В нашем веке в Японии по-новому проявилась старая традиция посылать новогодние открытки родственникам, друзьям, знакомым и сослуживцам. В середине декабря всю страну охватывает настоящая почтовая лихорадка. Причем японцы так серьезно относятся к этой обязанности, что, отправляя поздравление, тщательно рассчитывают время: оно должно прийти ровно 1 января, ни днем раньше или позже.

Вечером, в последний день старого года, вся семья обычно собиралась за трапезой. 108 ударов колокола возвещали о наступлении нового года. Считалось, что с последним ударом уходило в прошлое все лишнее, старое, отжившее и вступали в свои права начинания, которые должны принести новое счастье. Существовало поверье, что это счастье придет наверняка, если в первый день нового года встретить восход солнца. Раньше восход легко было увидеть из собственного сада. Однако и в те времена многие выходили к морю или в горы и ждали, пока пробьется первый луч солнца, чтобы совершить особый ритуал касиваде – хлопки в ладоши.

Торжества длились почти целый месяц, и каждый день имел свое значение и свое название. Первый день нового года назывался гандзицу – «день начала», что также можно перевести как «если сбился с дороги, то лучше начать сначала». Второй день именовался котохадзимэ (кото – «вещь», хадзимэ – «начало») – это можно перевести как «впервые сделанное». Это могло относиться ко всему, что делалось в этот день: к новой песне, танцу или хайку. Если что-то было сделано хорошо, то и весь год сулил удачные дела. А в ночь на второй день первого месяца важно было увидеть во сне «хорошие вещи» (такими считались, например, гора Фудзи и сокол). Для этого под подушку клали бумажные изображения со сти-хом-заклинанием: «Как приятен звук лодки, качающейся на волнах, когда вы проснулись после глубокого сна». Но самым добрым знаком считалось увидеть во сне Семь богов счастья, плывущих в лодке.

Инь и ян. Хаос и порядок

Алексей Маслов, профессор, зав. кафедрой всеобщей истории РУДН

Концепция инь и ян – двух противоположных и взаимодополняющих начал – пронизывает все в китайской культурной традиции, от системы управления государством и отношений между людьми до правил питания и саморегуляции. Она же распространяется и на весьма сложную схему взаимоотношений Символ инь-ян между человеком и духовным миром. Изображение символа инь-ян (на самом деле он не древний и возник достаточно поздно) как темного и светлого полукругов стало едва ли не визитной карточкой всей восточноазиатской культуры, и его можно обнаружить на обложках западных книг по диетологии, здоровому образу жизни, философии и религии Китая.

Символ инь-ян

Инь-ян стали настолько тесно ассоциироваться с «китайской тематикой», что воспринимаются как изначально присущие ей начала. Концепция инь и ян как нельзя более точно передает восприятие китайцами и внешнего мира, и мира внутри себя. Однако не стоит понимать это примитивно и упрощенно.

Прежде всего, нам придется развеять устоявшийся миф о сущности инь и ян: в китайской культуре они никогда не были «закреплены» за некими парами противоположностей, как принято считать в популярных сочинениях. Это значит, что инь-ян отнюдь не равнялись темному-светло-му, мужскому-женскому, солнцу-луне и т. д., причем эта ошибка уже неоднократно критиковалась специалистами. Тем не менее, такую примитивную трактовку можно встретить и в современной китайской литературе, и на уровне обиходных представлений китайцев. Так что истинная суть инь-ян – столь, казалось бы, многократно изложенная – осталась сокрытой. Нам же представляется, что само понимание «сокровенного» в китайской культуре невозможно без правильного осознания этого принципа.

Принцип инь и ян живет на уровне восприятия духовного мира, взаимоотношений человека и общества, китайца и «варвара»-иностранца. Даже в политике Китай – одна из немногих стран, которая по всем договорам неизменно требует «дуйдэн» – паритета взаимоотношений, мер и шагов.

Концепция инь-ян означала наличие перворазделения вообще, которое знаменует собой собственно порождение всего материального и духовного мира. Несложно понять, что создание культуры для Китая это, прежде всего, упорядочивание сущностей, прекращение действия хаоса.

Восприятие мира китайцами всегда ситуативно и никогда не постоянно, т. е. мир постоянно трансформируется, поэтому ничто не существует воистину и до конца, ничто не является истинным по своей природе и изначально. Собственно, мотив истинности, которая может быть дана только как постоянная трансформация, и есть основа мистического представления инь-ян.

Сама ситуативность восприятия жизни порождает мысль о постоянном переходе противоположностей друг в друга, а потому инь-ян не равняются биному женское-мужское, а пары мужское-женское, пустое-наполненное являются лишь следствием такого бинарного типа мышления.

Первоначально инь и ян означали соответственно теневой и солнечный склоны горы (такое понимание можно, в частности, встретить в «И цзине») – и эта символика как нельзя лучше отражала суть этих двух начал. С одной стороны, они представляют лишь разные склоны одной горы, не сводимые друг к другу, но и не отличающиеся друг от друга; с другой стороны, их качественное различие обуславливается не внутренней природой самого склона, а некоей третьей силой – солнцем, которое поочередно освещает оба склона.

Для магического пространства ни инь, ни ян, равно как удача или несчастье, не бывают абсолютными – это лишь грани одного явления, и разделение их на «добрую» и «злую» части жизни происходит лишь на обыденном уровне, в сознании непосвященного человека. Даос, например, прекрасно осознает, что «лишь только в Поднебесной узнали, что красивое – красиво, тотчас появилось и уродство. Как только все узнали, что добро – это добро, тотчас появилось и зло. Ибо наличие и отсутствие порождают друг друга. Сложное и простое создают друг друга» («Дао дэ цзин»). Мистический закон «парного рождения» (шуан шэн) запускает бесконечное колесо взаимопорождений, которое можно остановить, лишь избежав перворазделения вообще. Мотив бесконечного «кольца», где все части равны друг другу, обыгрывается и в «Дао дэ цзине», где говорится, что «до» и «после» следуют друг за другом, то есть в мистическом мире нет никакого разделения на «начало» и «конец». В сущности, это есть абсолютное воплощение Дао, которое в равной степени «распростерто и влево, и вправо».

Сакральное пространство бытия в Китае находится в абсолютном бинарном равновесии инь-ян относительно друг друга, что проявляется даже на уровне бытовых поверий. Например, если в доме кто-то умер, считается, что вскоре в нем случится какое-то счастливое событие; в случае же рождения ребенка счастье и удача могут какое-то время обходить дом стороной.

Формально инь и ян считаются абсолютно равноценными друг другу, и именно так они трактуются на обиходном уровне. А вот реалии китайского оккультизма показывают, что абсолютного равенства между инь и ян не существует.

В мистической закрытой традиции инь считалось более ценным и высоким. Оно и было обобщающей метафорой всего потаенного, сокрытого, тайного, что так высоко ценилось в Китае. Начало инь, например, «изображалось» на китайских пейзажах за нарисованными горами-водами или орхидеями. Именно инь как главенствующее и всеобъемлющее, но постоянно сокрытое начало стояло за всей мощью имперского декора.

Понять столь большое значение инь несложно – по сути, сам путь-Дао был не чем иным, как воплощением инь. Дао обладает всеми чертами инь и ни одной чертой ян. Прежде всего, оно «сокрыто», «неясно», «туманно». Оно обладает и чисто женскими функциями – порождает все явления и вещи этого мира. Оно вечно ускользает, его нельзя ни ощутить, ни выразить. Дао во многих древних трактатах оказывается синонимично воде – ее податливости, отсутствию постоянной формы.

Традиция сокрытости и неупорядоченности, неоформленности инь присутствует и в концепции благодатной энергии дэ. Именно полнота дэ и отличает истинных мастеров и великих правителей, императоров от других людей. Тем не менее, все несет в себе часть благодати-дэ. Но Благодати не божественной, как манифестации Высшего Бога, но абсолютно самодостаточной и само-полной энергии. Она выступает как энергия бесконечно «потаенная» и «утонченная», из-за чего и не замечается непосвященными. Более того, всякая истинная благодатная энергия – сокрытая, и в другом качестве она даже не может существовать.

Тем не менее, «скрытая благодать», как жизненный флюид, омывает и напитывает весь мир. Это же проявляется и в концепции наполненности душами или духами всего мира. Души умерших, например, несутся в потоках воды и ожидают того момента, когда смогут соединиться с потоками крови живых существ, для того чтобы потом возродиться. Они оживают в Желтых водах – потоках талой весенней воды.

Начало инь здесь поразительным образом выступает и как сокрытое вместилище невидимых и неупорядоченных духов, представляющих мир мертвых, и одновременно как начало, дарующее жизнь и существование вообще, подобно пути-Дао.

Обратим внимание, что вода в китайской традиции, очевидно, ассоциировалась с плодородием (как и у большинства народов), а также с детородной функцией. Частично это было связано коннотациями между водой и путем-Дао. Оба этих начала не имели постоянной формы и принимали форму «того сосуда, в который были налиты». Здесь же и податливость, неуловимость, следование изменениям. Однако самое главное – Дао дает рождение мириадам существ, при этом как бы давая импульс к жизни, но далее не властвует над ними, оставляя высшую степень свободы развития: «Давать жизнь и не властвовать». Дао так же, как и вода, «занимает нижнюю позицию» по аналогии с тем, как все воды из верховий стремятся в долины. «Самка, также занимая нижнюю позицию, властвует над самцом», – говорит «Дао дэ цзин». Все эти гидравлические аллюзии о Дао-воде, встречающиеся в «Лао-цзы», есть отголоски, а иногда и цитаты из древних мистических культов, записанные в VI–V вв. до н. э., но имеющие значительно более раннее происхождение.

Казалось бы, вода должна соответствовать лишь женскому началу инь как податливому и дающему рождение. Вообще, как мы уже говорили, в древней китайской мистериологии инь всегда превалирует над ян в плане внутренней оккультной реальности, поскольку Дао скорее соответствует началу инь, нежели в равной степени символизирует их обоих. Однако вода чаще всего была символом живительного семени безотносительно мужского или женского начала – думается, эта символика возникла задолго до даосской концепции Дао-воды.

Вода вообще символизирует некий ритм жизни, в ней живут духи умерших, чтобы переродиться вновь, она наполнена, по разным легендам, либо ци, либо семенем-цзин. Например, древний трактат «Гуань-цзы», приписываемый автору VII в. до н. э. (в реальности текст написан несколько позже), советнику правителя царства Ци, говорит о воде как о детородном начале и символе «истинного» человека: «Человек подобен воде. Лишь когда мужчина и женщина оказываются вместе, его семя-цзин и ее энергия-ци объединяются, возникает проистечение вод, которые дают форму [новому] человеку».

Совсем по-иному обстоит дело в светской традиции, к которой, кстати, могли относиться и многие вещи, внешне похожие на некую «тайность». Здесь начало ян, наоборот, оценивалось выше. Иногда это объясняют патриархальной ориентацией общества, где мужчина, т. е. выразитель начала ян, играл основную роль. Известны даже ритуалы, благодаря которым женщина (т. е. инь) могла перейти на уровень мужчины (т. е. ян) и тем самым улучшить свой статус.

Небесные духи и сам высший дух древности шан-ди представлялись как высший момент упорядочивания, абсолютная гармония и порядок. Это – начало ян, и именно они помогают душе после смерти человека сохранить свою индивидуальность, за счет чего к ней могут в дальнейшем обращаться потомки. Эти черты перешли и на представителя шан-ди на земле – императора, или Сына Неба. Этому гармонизирующему и упорядочивающему воздействию противостоит и одновременно его дополняет мир начала инь, представленный духами типа гуй, знаменующими собой хаос, неструктурированную массу и энтропию, вредоносность и разрушение. Более того, сами духи и шан-ди могут представлять собой не некие мистические сущности, а лишь метафору вечного столкновения неструктурированной массы (духи гуй в том числе и в чистилище) с четкой структурой и иерархией, представленной добрыми небесными духами шэн. Такая странная структура осознания мира как чередования хаоса-порядка даже позволила некоторым исследователям говорить о наличии некой единой метафоры восприятия мира, и с этим трудно не согласиться. Представления о духах, о сложной небесной иерархии в конечном счете являлись не только объектами веры, но метафорой имперско-иерархического единства: хаос и порядок в эзотерическом мире всегда имеют свое точное отражение в мире посюстороннем.

Инь – это очевидный первозданный хаос, это обращение человека к самому истоку (точнее, до-истоку) собственного возникновения. Хаос в даосской мысли, равно как и во всех мистических школах, носит позитивно-креативный характер, поскольку символизирует нерасчлененность и единство мира. Он – знак не столько рождения мира, сколько потенциально заложенной в нем возможности рождения чего угодно без четкого определения его сути. Это возможность всего и потенция ко всему в ее абсолютной аморфности и неопределенности. Его метафорой выступают понятия «изначальный ком», «гулкая пустота пещеры», «беспредельное» (у-цзи), «прежденебесное» (сянь тянь). Это та обитель, не имеющая форм и границ, где слиты воедино знание и незнание, рождение и смерть, бытие и небытие.

Вся имперская культура – воплощенное ян – противостоит символике «изначального кома». Она призвана разделять и «раздавать имена», и непреодолимая тяга китайских древних мудрецов и современных политиков к упорядочиванию и созданию четких ценностных иерархий есть не более чем попытка воплотить принцип превалирования ян над инь. Одновременно это и принцип светской культуры – здесь ян главенствует над инь, в то время как в мистической парадигме инь является единственно возможным исходом противостояния и взаимодополнения инь и ян.

Мистические же культы, воплотившиеся в даосизме и в некоторых народных ритуалах, наоборот, отдавали приоритет инь, учитывая, что и само Дао выступает как инь, – оно податливо, невидимо, его аллегория – податливая вода, что не имеет формы, лощина, женское лоно. Таким образом, мистические учения отнюдь не ставили знака равенства между инь и ян, но, очевидно, своими концепциями «сокровенно-потаенного», «изумительно-запрятанного» стремились обратить человека к началу инь. Здесь как раз культивировался приоритет хаоса как изначального, нерасчлененного состояния над порядком как чем-то застывшим, ригидным, приближающимся к смерти. Приход к предрожденной нерасчленности проявляется, в частности, в мифе о нерожденном младенце. Так, Лао-цзы сравнивает себя с младенцем, «который еще не научился улыбаться», который «не проявляет признаков жизни». Примечательно, что это – один из редчайших пассажей, где Лао-цзы в трактате «Дао дэ цзин» говорит от первого лица, здесь слышна речь посвященного проповедника и наставника.

Расхожий тезис о мистическом «переходе инь в ян» (инь ян цзяо) имел в китайском фольклоре вполне реальное, хотя и весьма необычное преломление. Он, прежде всего, затрагивал возможность трансформации самого человека, точнее, самой характерной его черты – смены пола. В китайских магических историях нередко обсуждаются моменты перехода женщины в мужчину и наоборот. Смена пола могла выполняться различными магическими методами, например, приемом чудесных пилюль или при помощи даосов или бродячих магов.

Более того, в китайской традиции такие чудесные трансформации имели и дидактический подтекст: здесь даже волшебство использовалось с прагматической целью служения предкам. Девушка долгое время сожалела, что не родилась юношей, ибо лишь юноша может в полной мере совершать все ритуальные обряды по усопшим предкам и, прежде всего, по отцу. Мучимая тем, что не способна в полной мере воплотить идеал сыновней почтительности (сяо), однажды ночью во сне она увидела духа, который вскрыл ей живот и что-то вложил в него. Когда она пробудилась ото сна, оказалось, что она превратилась в мужчину. В общем, в подобных историях вполне мог бы черпать свое вдохновение 3. Фрейд, однако вообще мотив перевоплощения, смены пола имеет здесь не только психологический, но и религиозно-шаманистский аспект. Безусловно, китайский фольклор даже новейшего времени обнажает самые глубинные аспекты человеческой психики и демонстрирует то, что в западной традиции, освященной христианскими нормами, тщательно вымарывалось.

Таким образом, композиция инь-ян оказалась универсальной схемой чередования событий, чаще всего воспринимаемой как абсолютный порядок и абсолютный хаос, причем именно хаос и начало инь оказывались атрибутами мистической культуры Китая. Все истинное, связанное с инь, становилось поэтому запрятанным и сокрытым и представлялось в этом мире через символы, числовую и цветовую магию. И, как следствие, пришло осознание существования некоей магической схемы бытия, равной абсолютному небытию, которую и надо вычислить.

«Перемены – это неизменное»

Елена Косолобова

«И, уж если откровенно, всех пугают перемены…»

– Скажите, а как вы относитесь к переменам?

– Не знаю, что и сказать. Если все плохо, то хочется, чтобы все поскорее изменилось, ну а если наоборот…

«Все течет, все меняется», «в одну реку нельзя войти дважды» – эти слова мы помним с младенческого возраста. Но иногда попадаешь в ситуацию, когда ты «не на волне», когда происходящие события буквально выбивают из колеи. И что делать в таком положении? Как быть, если нужно на что-то решиться, и ты знаешь, что любое твое решение повлечет за собой цепь последствий?

В Китае в таком случае было принято спрашивать ответа у «И цзин», «Канона перемен». К этой древней книге все относятся по-разному. Одни считают ее шарлатанством, другие – философским учением, моделью космогонии, гадательной системой… Наверное, проблема в том, что мы не умеем правильно пользоваться этой системой. Вот представьте, вы гадаете, и вам выпадает такой текст: «Быть может, будешь пожалован парадным поясом, но до конца утреннего приема тебе трижды порвут его». И как прикажете это понимать?

Если задуматься, «И цзин» – не гадательная книга, а,

скорее, учебник стратегии и тактики, который не просто дает рецепт на каждую ситуацию (на самом деле, он не дает никаких рецептов), а учит тому, как может развиваться та или иная ситуация. Он рассказывает о законах изменений. В китайской философии на понятии изменения основано очень многое. Изменение – это жизнь, без него немыслимо существование всего живого. Представьте себе, что перестали бы сменять друг друга день и ночь или времена года, что деревья перекратили бы расти, а люди – взрослеть и меняться. Китайский философ Лао-цзы говорил: «Когда светит солнце, я грустен, потому что потом пойдет дождь. А когда идет дождь, я радуюсь, потому что потом выйдет солнце».

«И цзин» рассказывает о происхождении изменений. А возникли они раньше, чем появился человек. Основой всего существующего является Абсолют, Тайцзи (Великий Предел). В тот момент, когда он впервые разделяет себя на два великих принципа, два полюса: Инь (прерванная черта) и Ян (сплошная черта), впервые появляются противоположности (а с ними и изменения) и начинают «сражаться» друг с другом, «вызывают» друг друга. И все последующие космические силы, и все существа, родившиеся из этих двух, несут в себе частицу Инь и Ян. Так рождаются 64 гексаграммы «И цзин».

Но чтобы понять основной принцип перемен по «И цзин», нам достаточно восьми триграмм ба гуа (на рисунке они изображены в порядке Вэнь-вана). Они возникают, когда Инь и Ян делятся по два раза и образуют по четыре производные триграммы. ☰ Цянь, Отец, «Творящее», ☷ Кунь, Мать, «Воспринимающее» и их три «сына»: ☳ Чжэнь, «Возбуждающее», ☵ Кань, «Бездонное», ☶ Гэнь, «Покоящееся», и три «дочери»: ☴ Сюнь, «Мягкость», ☲ Ли, «Приникающее», ☱ Дуй, «Радостное». С помощью этих восьми гуа, или восьми сил, можно понять принципы любого изменения, эволюции любого процесса.

Восемь знаков гуа в порядке Вэнь-вана

Каждому из гуа соответствуют свои сторона света, время суток и время года.

Любой процесс начинается со старшего сына – Чжэнь, принципа весенней грозы, таинственной, изменчивой энергии, которая не проявляется, но является импульсом для рождения нового. Чжэнь соответствует раннее утро, время восхода солнца, когда мир готовится пробудиться к новому дню.

Потом приходит время Сюнь, старшей дочери. Ее символический образ – ветер, который, не применяя силы, мягко и тонко проникает во все. «Не от мягкости ли весеннего ветра тают льды, затвердевшие в зимних бурях?» Прежде чем действовать, необходимо найти момент и придать каждой вещи надлежащее значение, выбрать главное, а остальное мягко, но верно переместить на второй план. Если не сделать этого, человек будет поглощен множеством дел и напрасно потратит силы.

Но вот наступает полдень – кульминация дня, время средней дочери Ли. Ли ассоциируется с Огнем, с тем, что способно освещать. Ее задача – нести свет, давать ясность, поэтому она связывается также с интеллектом. Это время действовать. Но для того чтобы действовать правильно, мы должны знать, с чем имеем дело. В Китае знать означает созерцать, интуитивно понимать изнутри, освещать темноту светом своего сознания.

После этого наступает черед Кунь, Матери, «Воспринимающего». Она олицетворяет понятие соучастия. В современной жизни слишком много основано на соревновании и слишком мало – на соучастии. Соучастие – это создание настоящих уз, нахождение точек соприкосновения между людьми или между человеком и вещью. И без него не могут делаться великие дела.

Наступает вечерняя пора – время «сбора урожая», осень, Дуй, «Радость». Нам в жизни часто не хватает момента остановки, необходимой для подведения итогов, очищения от накопившейся за день грязи. Момент «сбора урожая» радостен, но за осенью всегда следует зима, поэтому радость несет оттенок грусти, расставания.

Следующий этап – момент перехода. Это сложное время, в традиции оно соответствует переходу от жизни к смерти. Солнце спускается в подземный мир, чтобы вернуться весной с новыми силами. В такие моменты происходит встреча с Цянь, «Творящим», Отцом, которому дается «отчет» за прошедший день. Но одновременно это отчет и перед самим собой: «Что я сделал? Что не успел? Прошел ли этот день недаром?» Прорастут ли семена собранного урожая или они попали в мертвую почву? Страж ждет ответа.

На землю опускается ночь. Наступает время двух самых загадочных гуа. Кань – средний сын, «Бездонное», Вода, принцип проникновения в любые глубины. Это особое время, когда нельзя действовать, но можно готовить почву для следующего дня. Традиционно зима была периодом, когда прекращались полевые работы и наступало время для мастерства, для создания чего-то красивого. Когда человек погружается в сон, он собирает и взращивает дневные сокровища. Если их было мало, то этот этап проходит «на поверхности», но мудрец может достичь своих сокровенных глубин и там готовить новый день.

Но вот наступает странная предрассветная пора – Гэнь, «Покоящееся». Ее символ – гора. Это таинственный момент, нашедший отражение и в сказках: герой входит в гору с тем, чтобы выйти из нее другим, как бы заново родиться.

Наверное, уже понятно, что эти восемь триграмм не просто описывают время суток или смену времен года. По сути, это модель того, как происходит и развивается любое событие; она применима и к созданию какой-либо вещи, и к процессу общения с человеком. Все имеет свои закономерные этапы, которые нельзя отрицать. Пропустишь один – и все пойдет наперекосяк. Сколько раз у нас возникали проблемы, а мы не умели правильно определить приоритеты, как советует Сюнь, и впустую тратили время! А часто ли мы делаем усилие по-настоящему узнать людей, которые рядом, и найти точки соприкосновения? Быть может, сделай мы это, и у нас было бы больше настоящих друзей и меньше иллюзий? И уж наверняка не часто встретишь человека, который периодически задумывается, а нужно ли вообще то, что он делает.

* * *

«И цзин», «Книгу перемен», называют иногда китайской Книгой Книг. Для культуры Китая она так же значима, как Библия для культуры Запада. Одно из ее ранних названий – «Чжоу и», «Канон перемен эпохи Чжоу», что уже само по себе говорит о ее глубокой древности (первый император династии Вэнь-ван жил в XI в. до н. э.). Считается, что во время династии Чжоу книга была завершена, а истоки ее восходят к мифическому императору Фу-си, жившему, как говорит традиция, в начале

III тысячелетия до н. э. Комментарии к этой книге составлялись не одно тысячелетие и насчитывают несколько томов. Одним из самых знаменитых комментаторов «И цзин» был Конфуций, который в своих трудах «Си цы чжуань» и «Шо гуа чжуань» сформировал философскую концепцию гуа.

Первоначально книга носила название «И» – «Перемены». Иероглиф т» имеет и другие значения: «легкость», «неизменное» и «изменение». Как объяснял один из древних комментаторов «И цзин», его суть в легкости, поскольку это учение без усилий проникает во все. «Если легко, то легко познается; если просто, то просто следовать» («Си цы чжуань», 1.1). Несмотря на символичность изложения, книга говорит языком, доступным сердцу каждого, и о вещах, каждому понятных.

Изменение является энергией, Ци «И цзин», поскольку, если бы не было изменений, весь мир остановился бы и жизнь прекратилась. Понятие «изменения» приходит благодаря повседневному опыту. Однажды Конфуций, стоя на берегу реки, воскликнул: «Как эта река, все течет непрестанно, день и ночь!» Не останавливает перемены и смерть, потому что жизнь и смерть – две части единого цикла. Прерывание цепи перемен приводит лишь к отрицанию жизни. Настоящие перемены могут прекратиться только в случае необратимой деградации чего-либо или застоя. Но даже из этого состояния можно вырваться. Само утверждение о том, что все меняется – не бог весть какое открытие. Интересно другое: «И цзин» объясняет, что все меняется по одним и тем же законам. А значит, если мы поймем закон, в соответствии с которым сменяют друг друга времена года или развивается дерево, мы сможем понять, как меняется человек и что происходит со Вселенной.

«Неизменное», по словам того же комментатора, «суть состояние „И цзин“», поскольку он раз и навсегда устанавливает надлежащую иерархию всего сущего. «Перемены – это неизменное», – говорит древнекитайский апокриф. Одно из значений китайского слова «неизменное» – «безопасность». Опасность – это нечто неизведанное, непредусмотренное. Безопасность – твердое знание правильного пути, знание, как будут разворачиваться события.

«Перемены соразмерны с Небом и Землей и потому могут полностью охватить Дао Неба и Земли…

Уподобляешься Небу и Земле и потому не противодействуешь…» («Си цы чжуань»).

Постоянство в переменах – одна из китайских добродетелей. Перемены можно постичь, их можно придерживаться, на них можно положиться. По представлению древних, человек, который постиг суть перемен, получает возможность управлять ими, способен влиять на ход вещей и становится властелином своей судьбы. Однако надо быть скромным, знать положенный тебе предел и не претендовать на большее. И об этом также говорит опыт древних мудрецов, собранный в «И цзин».

Кисть, легкая как ветер

Анна Сейфулина

Гляжу я на горы, и горы глядят на меня,

И долго глядим мы, друг другу не надоедая.

Ли Бо

Развернутое полотно живописного свитка. Отсутствует привычная нам рама, делающая картину законченной, замкнутой. Нашему воображению предоставлена возможность, путешествуя по изображению, продолжить свой путь вверх и вниз, вправо и влево. Не остановиться, что свойственно европейской живописи, на столь притягательном центре, а найти его там, куда упал наш взгляд. Это путешествие, это движение может быть бесконечным. Свиток никогда не висел постоянно развернутым, дабы глаз не привык к изображенному. Его разворачивали время от времени, в особые минуты. И каждый раз можно было открыть что-то новое, посмотреть на изображение новыми глазами и словно увидеть впервые.

Почти условное изображение, больше похожее на рисунок; локальное цветовое решение, чаще монохромное строение образа, своеобразие сюжета и, наконец, отличная от европейской живописи техника и материалы – все это вместе делает китайскую живопись китайской.

Искусство само по себе является прямым отражением духа народа, и у каждой культуры есть свои характерные признаки. Разумность и красота тела присутствуют в греческом искусстве. У индусов религиозный смысл перекликается с натуралистической пышностью форм. В искусстве Западной Европы преобладает акцент на человеческой индивидуальности и власти человека над материей. А в Китае?

Китайцы смотрели на жизнь, предпочитая религии искусство жить в этом мире, рационализму – поэтическое мышление, дающее простор воображению. Китайская живопись никогда не была служанкой религии. Хотя объективно в Китае до последнего времени пейзажная живопись стояла гораздо ближе к иконописи – и потому, что в ней присутствует божественное, и потому, что она должна выполнять функции очищения и просветления.

В пейзаже (дословный перевод китайского термина – «горы-и-потоки») отражен один из важных принципов мировосприятия китайцев – священное пространство. Нам это понятие знакомо, например, через Храм – специально отведенное, ограниченное пространство, переступая порог которого, мы попадаем в другой мир, наполненный божественным. Для китайца священное пространство – это весь мир. И человек в нем имеет свое маленькое, но очень конкретное место: через него осуществляется связь между божественным и земным, между Небом и Землей. В пейзаже всегда можно найти изображение человека, как правило, очень маленькое. Или хотя бы его следы: маленькую лодочку у берега или хижину, затерявшуюся в горах. Все, что окружает человека, является священным: священные горы, священные холмы, священные потоки… Искусство пейзажной живописи несло в себе и религию, и философию и, главным образом, отражало глубочайшие мысли и чувства человека, рассказывающие о тайне мироздания.

Такой взгляд на дух и материю воплощался в понятии Дао – краеугольном понятии в китайской живописи. «Когда постигаешь чудесное в мире, не знаешь, является ли искусство Дао, или Дао – искусством». Дао присутствует во всех вещах, Дао безгранично. Оно проявляется как вечный поток существования. Вместе с чередой времен года вещи рождаются и умирают. Чжуан-цзы утверждал: «Дао не может быть выражено ни словом, ни молчанием». И живопись может описывать Дао именно потому, что выражает «это состояние, в котором нет ни речи, ни молчания». Китайская живопись почиталась как лучшая форма выражения Дао. Живописные ипостаси Дао многообразны. Одно из качеств Дао (сюй или кун) – великая пустота, которая охватывает и пронизывает все. «Горы без тумана и облаков – все равно что весна без цветов и травы». Грандиозность природы передавалась не множеством предметов, а особым качеством пустоты – пустоты, которая была не просто воздушным пространством, а носителем духа ци, таинством, символом «несуществующего, в котором пребывает все сущее». Пустота должна быть живой.

Дракон – частый мотив живописных свитков – тоже является одной из форм выражения Дао и, пожалуй, самой распространенной. В течение многих веков живопись драконов представляла собой самостоятельный жанр. Дракон, то появляющийся, то исчезающий в водной стихии или облачном тумане, был воплощением единства бытия и небытия, непрекращающихся изменений вселенной. Воплощением Дао было не только изображение головы, хвоста или подвижного чешуйчатого тела дракона, но и белые, нетронутые части свитка, называемые «белый дракон» (байлун). Белое полотно без какого-либо рисунка почиталась как высшая форма воплощения образа дракона, образа Дао.

То, что Дао являло себя на земле, не позволяло китайцам изображать уродливое, отвратительное, деформированное. В китайской живописи не встретишь ничего подобного тому, что можно встретить, например, у Босха. В китайской живописи не встретишь пустынь, мрачных болот или мест, дышащих запустением. Изуродованные растения или сломанные деревья вовсе не годились для обозначения Дао на земле. Но более всего примечательно то, что китайцы в изображении картин природы смогли добиться того, чтобы мысли зрителя устремлялись к тайне, скрывающейся за реальностью окружающего нас естественного мира. Они избегали чрезмерной увлеченности живописанием природы, хотя, как ни парадоксально, в целом мире не найти художников, которые отдавали бы так много времени ее созерцанию. Художник растворялся в жизни растений, животных и насекомых в доверительном общении, порождающем в нем желание усвоить опыт других измерений бытия. То же относилось и к цветам. Художник сажал цветок, любовно растил, а рисовал его потом, после того, как тот увядал.

Китайское изображение цветка потребует нашего соучастия в жизни цветка. Возможно, по этой причине в китайских картинах не нашлось места для чего-либо похожего на наши натюрморты. Цветы должны расти или казаться растущими; фрукты, плоды, будучи инертными, должны обладать внутренней жизнью. Невозможна и полная свобода в комбинации различных предметов, что встречается в европейском натюрморте. В свитках жанра «цветы и птицы» возможно сочетание лишь тех предметов, которые связаны между собой в естественных условиях. Растениям соответствовали определенные виды птиц (к примеру, просу – перепел), животные должны были иметь надлежащее окружение, существовали строгие правила группирования водяной живности (крабы, креветки и т. д.), всякая картина изображала определенное время года.

Интересно, что стили живописи сешэн – буквально означающий «писать жизнь» и сеи – «писать идею» возникли именно в жанре «цветы и птицы». Позже эти понятия переносятся на пейзажную живопись и на живопись в целом. В китайской живописи жанр «цветы и птицы» был очень популярен. Особый раздел в этом жанре – живопись «четырех благородных цветов»: орхидеи, дикой сливы мэйхуа, бамбука и хризантемы. Изображение каждого содержит глубокий, многогранный символ. Орхидея была воплощением простоты, чистоты и скрытого благородства, поскольку этот цветок можно отличить от простой травы лишь по сильному благоуханию. Самое сложное в живописи орхидеи – научиться писать листья: первое – выявить их движение даже от самого легкого дуновения ветерка, второе – уметь выразить образ целиком, не все прорисовывая кистью. Сердцевина цветка уподоблена глазам прекрасной женщины.

Чаньский монах, художник XIV века Цзюэ-инь говорил: «Когда я радостен – пишу орхидеи, когда я печален – пишу бамбук». Бамбук – один из самых излюбленных объектов воплощения в живописи. Легендой окружено возникновение монохромной живописи бамбука тушью: одна придворная дама по имени Ли в лунную ночь увидела тень от бамбука на створке окна. Она была поражена тем, что тень выражала сущность бамбука в большей степени, чем живой, зеленый бамбук. Так появилось на свет это оригинальное искусство.

Живопись бамбука не только воплощает высшую ступень мастерства живописца, но и становится показателем тонкости интеллекта художника, так как, подобно каллиграфии, выражает все движения его души.

С популярностью бамбука может соперничать только причудливо изогнутая ветка, покрытая небольшими нежно-розовыми, белыми или желтыми цветами – ветка цветущей дикой сливы мэйхуа. Подобно бамбуку, мэйхуа символизирует благородную чистоту, стойкость, несгибаемость, так как живые соки сохраняются в деревьях и в лютый мороз. Цветы мэйхуа кажутся таящими улыбку. Ветви подобны изгибам молодого дракона, их легкие концы парят подобно фениксу. Изображение мэйхуа должно было сочетать в себе чистоту бамбука и стойкость сосны. Как и в живописи бамбука, многие элементы в рисунке мэйхуа уподоблены иероглифам. Но главное – это выразить живую идею дерева.

Хризантема – прекрасна, скромна и целомудренна, «гордая в инее», воплощение торжества осени. «Созерцание хризантемы окрыляет человека, радует даосское сердце поэта, она – воплощение простоты, простоты Дао, кругла – сродни луне, она – символ ближайшего друга поэта, вдохновляющее творческое начало».

«Прочтение» свитков живописи невозможно без знания их традиционной символики, и в этом тоже таится одна из особенностей, создающая неповторимый образ китайской живописи. В китайских представлениях о ступенях мастерства художников отображено их понимание живописи. Низший уровень совершенства соотносили с формальной красотой, а высший – с предельной глубиной постижения. Различались четыре уровня совершенства, которые в общих чертах соответствовали четырем уровням развития человека, а именно: техническое мастерство, образованность, мудрость и духовное прозрение. Простое перечисление этих уровней показывает, что китайцы видели в живописи плод всей жизни человека, и, следовательно, величие художника определяется его отношением к миру, его способностью силой воображения проникать в глубины человеческой души.

«Живопись – дело рук человеческих, и у каждого человека есть свои врожденные свойства. Работа кисти может быть изящной, а тушь – утонченной, и никто не может знать, почему это так».

«Возвышенно-древнее: лови его – не ухватишь, думай о нем – не уразумеешь; ищешь глазами, а постигаешь сердцем – то дается в руки, то ускользает…

Целомудренно-чистое: седая луна над высокой башней, прозрачный свет струится потоком; дремлешь с лютней на коленях, душистый аромат наполняет складки халата…

Непостижимо-далекое: высота гор – не в неприступных кручах, в глубине ущелий постигаешь их величие; красота дерев – не в пышной кроне, в мощи корней познаешь их совершенство…»

Вся Поднебесная – одна антикварная вещь

Анна Сейфулина

В мире бесчисленное множество вещей,

и у каждой своя истина…

Ли Кайсянь, XVI в.

В Китае всегда почиталась неразгаданно-возвышенная древность. Ее лучшим символом были вещи. Они – вестники всегда другой жизни. Каждая из них индивидуальна, неповторима в своем безмолвии, всегда обладает эстетической ценностью и имеет безошибочно узнаваемый внутренний образ. В средние века интерес образованных людей (образованный человек – это и поэт, и музыкант, и живописец, и философ) к вещам, к их значению для «изящного быта», к их эстетическим и практическим достоинствам приобрел особый смысл.

Жить «изящно» не означало загромождать свой дом редкостными вещицами и удивлять окружающих чудачествами. Вот почему пышность китайского быта (впрочем, всегда целомудренная, неназойливая), щедрость декоративной отделки даже самых заурядных предметов домашнего обихода легко уживались со знаменитым китайским практицизмом. Вещи в жизни китайцев были предназначены не столько для того, чтобы дарить чувственное наслаждение, сколько для того, чтобы в блеске «видимого и слышимого» приоткрывать нечто совсем иное – сокровенное, безмолвное, обостренное сознание присутствия недосягаемого в красоте. Чувство должно воспитывать, то есть учить знанию «пределов» вещей. «Упоение вещами, достигая предела, обязательно откроет достоинства простоты и скромности, а крайнее возбуждение духа внезапно приведет нас к чистоте и покою души» (Дун Цичан). Утонченным человеком считали только того, кто владел антикварными вещами, которые именовали буквально «древними игрушками».

Уникальная древняя вещь имела одного хозяина и была жива его милостью и заботой. Превыше всего ценились произведения каллиграфии и живописи. В знатных семьях первыми, а порой и единственными игрушками были письменные принадлежности и листки с иероглифами. Благоговение перед всем, что имело отношение к письму, сопровождало каждого китайца от рождения до смерти. Предметом особой гордости любого ученого (образованного человека) были старинные (почти двухтысячелетней давности) бронзовые сосуды для жертвоприношений. Им находили применение, используя в качестве курильниц, или держали в них цветы в зимние месяцы года. Это не единственный пример использования древних предметов по-новому: древние крючки для застежки халатов нередко прибивали к стене и вешали на них живописные свитки. Из посуды предпочтение отдавалось блестящему белому фарфору и таинственно окрашенной керамике, в особенности вазам и чашам с зеленовато-голубой глазурью, испещренной трещинками.

Но самое пристальное внимание уделялось «четырем драгоценностям кабинета ученого»: кубику туши, который растирался, тушенице, кистям и бумаге. Лучшие образцы туши и писчих кистей были настоящим произведением искусства: одна кисть изготавливалась не менее двух лет, подбиралась по волоску от священных белок, которые обитали в священных горах; в других священных горах брался камень – шероховатый, в красных точках, так называемых «птичьих глазках» – для тушеницы.

Хорошая тушь готовилась не менее трех лет. А бумага изготавливалась только в одном месте Китая, на берегу священного озера. Выбрасывать или использовать исписанную бумагу считалось кощунством, и ее с должным почтением сжигали в специальных урнах. Все стоило очень дорого. Зачастую эти вещи ставили в специальное место и никогда не использовали: зачем использовать, если это само по себе уже ценно? Тушь, тушеницы и писчие кисти хранили в коробочках черного и красного лака, нередко украшенных инкрустацией. В число предметов, предназначенных для стола ученого, входили изящные, изготовленные из ствола бамбука стопки для кистей, капельницы и чашки для промывки кистей после письма, вырезанные из нефрита или горного хрусталя подставки под влажные кисти, прессы для бумаги, печати, подлокотники для отдыха рук. Оригинальные декоративные экраны из нефрита или лазурита, часто украшенные рельефным изображением пейзажа, использовались для стряхивания на гладкую заднюю сторону лишней туши с кисти. «Предметы из яшмы и золота долго хранятся людьми, им не избежать воздействия жары и влаги Неба и Земли. На них оставит свой след череда веков и поколений. И вот стирается с них все поверхностное, и обнажается их нутро…» (Дун Цичан).

Канон «изящного» быта строго регламентировал не только материал, форму и цвет предметов, но и их количество и местоположение в доме. В вещах ценили красоту и приносимую ими пользу, их физическую прочность, намекавшую на нетленность красоты, и первозданную немоту, уникальность каждой вещи и даже «неизбежно случайный» подбор вещей. Ведь в случайном соединении разных вещей усматривалось подобие хаотическому «узору» мира. Визитной карточкой «высокой древности» для китайцев всех времен было «чистое звучание» и «тонкий аромат». Древние вещи, по представлениям китайцев, создавая бесконечное кружево ассоциаций, делают жизнь целостной, полнокровной и способны оказывать целительное воздействие: «Радость встречи с древностью способна смягчить ожесточившийся дух и укрепить размягчившееся сердце» (Дун Цичан).

1. Печать признания.

Печатью пользовались как подписью. На ней вырезалось имя владельца или его любимый афоризм. Отпечаток всегда был красного цвета.

2. Оттиск печати.

3. Современные кисти для написания больших иероглифов.

У художника или каллиграфа собиралась целая коллекция кистей: толстые – для нанесения размытого фона, тонкие – для проработки деталей.

4. Мягкая, но упругая кисть из волчьей шерсти, сделанная из лакированного дерева и инкрустированная перламутром.

5. Тушь.

Изготавливалась из смеси сосновой сажи с продуктами сгорания других растений. Делали и цветную тушь, добавляя в нее толченый жемчуг, молотую яшму и камфору.

6. Коробочка с краской для печатей.

7. Подставка для кистей и кисть ученого, XVIII в.

Поскольку вещи в китайской традиции воспринимались как вместилище «сокровенных метаморфоз» и событий, созерцание их было в полном смысле способом самообновления духа. Авторитетный теоретик искусства XVII в. Дун Цичан в своем «Рассуждении об антикварных вещах» писал: «Люди находят опору в вещах, а вещи служат опорой друг для друга. Пища поддерживается посудой, посуда поддерживается столом, стол поддерживается циновкой, циновка поддерживается землей. А чем же держится земля? Поразмысли над этим усердно и поймешь, что все сущее поддерживаемо сообщительностью между человеческим и небесным. Вся Поднебесная – одна антикварная вещь».

Врата Небесного Спокойствия

Ольга Сизова, кандидат психологических наук

Перемены то и дело входят в нашу жизнь, нарушая ее привычный порядок, и мы не всегда им рады. Но нет ничего постояннее непостоянства, говорили древние китайцы, ведь жизнь есть вечное движение, постоянные изменения. Причем происходят они не случайно, а по определенному закону. Согласно легенде, пять тысяч лет назад император Фу Си описал этот закон в «Книге Перемен» «И-цзин». В ней в виде гексаграмм (фигур, состоящих из шести черт, непрерывных либо один раз прерванных) представлены все последовательные изменения, которые вместе образуют полный цикл развития любого процесса, явления, государства, человека. Поскольку внешние изменения неразрывно связаны с внутренними причинами, вызвавшими их, – сами гексаграммы образованы двумя триграммами (фигурами из трех черт): одна относится к внешней жизни, другая – к внутренней. Верхняя линия каждой триграммы символизирует Небо, нижняя – Землю. Что же символизирует средняя?

Небо –

? –

Земля –

Посередине, между Небом и Землей, находится Человек, живущий под Небом. (Поэтому в древности китайцы дали своей стране имя Поднебесная.) Человек призван связывать земное и небесное, проводить законы Неба на Земле. Но осуществлять это может не любой человек, а совершенный, или, как говорят в Китае, благородный муж. Самый совершенный из совершенных – император, сын Солнца. Именно он гарантировал, что при всех изменениях воля Неба неизменно будет осуществляться на Земле.

Поэтому все указы императора провозглашали у Врат Принятия Небесного Мандата, Чэнтяньмэнь. Их построили в Пекине в 1417 году. Но через 40 лет в них ударила молния. Возможно, так Небо дало понять, что его не очень хорошо «слышат». Сгоревшие ворота восстановили лишь через семь лет, в 1464 году. Во времена смуты, когда пала династия Мин, их сожгли уже люди. В 1651 году при династии Цин врата вновь восстановили, и они обрели новое имя, под которым известны сейчас: Врата Небесного Спокойствия, Тяньаньмэнь. Они отделяют Запретный Город, куда не допускался ни один простой смертный, а только высшая знать, от площади, где располагался административный центр и где вершились судьбы людей и всего государства. Это самая большая площадь в мире, даже в те времена на ней могли находиться до одного миллиона человек.

Недалеко от ворот течет речка, которую называют Рекой Золотой Воды или Нефритовой Лентой. Ее берега соединены пятью белыми мраморными мостиками. Число «пять» – священное в Поднебесной: пять сторон света, пять элементов, пять движущих сил Вселенной. Гармония возникает, когда эти пять элементов сбалансированы.

Поэтому неудивительно, что Ворота открывают дорогу к императорскому дворцу – Павильону Высшей Гармонии. Там совершались все важнейшие церемонии: празднование дня рождения императора, коронование, возведение на престол, празднование Нового года, зимнего солнцестояния.

Каждый год в день зимнего солнцестояния император направлялся для принесения жертв в храм Неба, а в день летнего солнцестояния – в храм Земли. Церемониальный выезд совершался через ворота Тяньаньмэнь. Если император отправлялся в поход, то перед вратами совершали жертвоприношения и устраивали молебствия.

Ритуалы сопровождали почти все дела в Поднебесной и помогали жить в гармонии с Небом. А это было очень важным для всех китайцев, от императора до простого крестьянина. И конечно, оглашение указа императора тоже сопровождала особая церемония. Перед надвратной башней оборудовалась специальная площадка для оглашения указов. Все старшие чиновники выстраивались лицом к северу возле мостиков через канал Золотой Воды и преклоняли колени. В Китае стороны света символизировали пространство и светила. В соответствии с этим на востоке Пекина стоял храм Солнца, на западе – Луны. За южными воротами города находился храм Неба, а за северными – храм Земли. Таким образом, чиновники становились спиной к Небу и лицом к Земле. Ведь указ должен был выполняться именно на Земле. Мостики, у которых они опускались на колени, символизировали связь Неба и Земли.

Когда все были готовы, министр церемонии выносил указ императора на деревянном подносе, имевшем форму облака, ведь указы попадают на Землю прямо с Небес. Поднос ставили на паланкин, украшенный изображениями дракона. В Китае дракон – дух изменения, а следовательно, и дух самой жизни. Этот паланкин подносили к башне, поднимали наверх, и чиновник вслух зачитывал его. Затем текст указа вкладывали в клюв позолоченного деревянного феникса, символа радостных свершений и доброго предзнаменования, и птицу опускали на площадь.

Другой чиновник принимал феникса и ставил его на паланкин, который уносили в министерство церемоний. С этого момента указ принимал силу, с него снимали множество копий и рассылали по всей стране.

Таким образом, церемония обеспечивала поддержание равновесия Неба и Земли. В Поднебесной перемены встречали торжественно. Китайцы знали, что мир и гармония достигаются именно благодаря переменам. Но только тем, которые совершаются в соответствии с высшим законом. Чтобы удержать равновесие Дао в Поднебесной, они стремились двигаться вместе со всей Вселенной. Ведь, как известно, наша Земля, наша Солнечная система и Галактика даже в буквальном смысле постоянно движутся к какой-то неведомой нам цели, а вместе с ними движемся и мы.

Тайны затерянного города

Ольга Сизова

Затерянный в непроходимых джунглях Камбоджи город Ангкор, древняя столица кхмеров, хранит в себе немало тайн. Этот построенный более восьми столетий назад город своими размерами и заключенными в нем математическими пропорциями отражает законы устройства мира и космические циклы времени. На стеле в королевском дворце археологами была найдена загадочная надпись: «страна Камбу аналогична небу».

Ангкор – не совсем город, а скорее город-храм, размеры которого поражают воображение: он растянулся на 24 км с запада на восток и на 8 км с севера на юг. Он расположен в долине реки Меконг приблизительно в 240 км к северо-западу от столицы Камбоджи Пномпеня. Много столетий город хранил свои загадки и никто не подозревал о его существовании. Величественные развалины были обнаружены в джунглях французским миссионером Ш. Буйво в 1850 г. Через 10 лет по его маршруту прошел натуралист А. Муо. Начались исследования джунглей, всюду находили новые храмы и часовни с надписями на санскрите. В 1907 г. была организована целая комиссия по их охране во главе с ученым А. Маршалем, под чьим руководством было найдено более 1000 памятников этой древней цивилизации, после чего, наконец, некоторые ее тайны были приоткрыты.

Строительство этого грандиозного храмового комплекса продолжалось в течение четырех столетий. Его начал основатель Ангкорской династии принц Джайяварман II в 802 г., а последние храмовые комплексы были возведены королем Джайяварманом VII в XII в. После его смерти в 1218 г. строительство прекратилось. Строители Ангкора закончили свой многовековой проект. Интересно, что все преемники Джайявармана II следовали его принципам строительства. Каждый новый правитель достраивал город таким способом, что его ядро постоянно перемещалось: центр старого города оказывался на окраине нового. Так постепенно рос этот город-гигант. В центре каждый раз возводился пятибашенный храм, символизирующий гору Меру, центр мира. В результате Ангкор-Ват превратился в целый комплекс храмов.

Интересно, что этот загадочный город является своеобразным «памятником Времени». Главный храм комплекса, Ангкор-Ват, был воздигнут Сурьяварманом II (1113–1150 гг.). Это одно из крупнейших сооружений в мировом зодчестве. Он занимает территорию большую, чем Ватикан. Но самое удивительное здесь – дороги. Протяженность их отрезков отражает длительность четырех юг (великих мировых эпох индуистской философии и космологии) – Крита-юги, Трета-юги, Двапара-юги и Кали-юги. Их продолжительность соответственно – 1 728 000, 1 296 000, 864 000 и 432 000 лет. А в Ангкор-Вате длина основных участков дороги составляет 1728, 1296, 864 и 432 хата (кхмерский хат – единица измерения, составляющая 0,43545 м).

Если взглянуть на Ангкор сверху, будет видно, что он представляет собой своеобразную «карту звездного неба»: структура храмового комплекса воспроизводит положение звезд созвездия Дракона на рассвете в день весеннего равноденствия в 10 500 г. до н. э. Что же это за загадочная дата? Она связана с процессом прецессии, циклическим вращением небесного Северного полюса вокруг «сердца» созвездия Дракона. Дракон – тайный страж Северного полюса эклиптики, через который проходит Ось мира. В наши дни Северным полюсом мира является, как известно, Полярная звезда, но так было не всегда, и в III тыс. до н. э. Северный полюс мира находился там, где находится α-Дракона. Прецессия земной оси, как известно, вызывает видимое изменение положения звезд с периодом 25 920 лет, то есть 1 градус составляет 72 года. В 10 500 г. до н. э. в наинизшей точке траектории находилось созвездие Ориона, а в наивысшей – созвездие Дракона. Существует своего рода «маятник Ориона-Дракона». С тех пор прецессионный процесс успел повернуть небесный полюс на половину окружности относительно полюса эклиптики, и сегодня Дракон находится вблизи наинизшей точки, а Орион – наивысшей.

Итак, в наш век, как и в 10 500 г. до н. э., «часы небесного времени» готовы начать новый счет. Именно об этом напоминает нам Ангкор. Почему храмовый комплекс, построенный тысячелетиями позже, отражает небесные события такой давности – остается загадкой.

В 15 км от Ангкор-Вата Сурьяварман II построил «Великий Ангкор» – Ангкор-Тхом. Если спроецировать на землю карту звездного неба 10 500 г. до н. э., то окажется, что Ангкор-Тхом очерчивает сердце змеиного созвездия Дракона. Аналог «сердца» Дракона на земле – великая пирамида Байон, входящая в комплекс Ангкор-Тхома. Французский археолог Ж. Кодэ называет Байон «мистическим центром кхмерской империи».

На ступенчатой пирамиде-храме Пном-Бахкенг, которая входит в храмовый комплекс Ангкор, написано, что его назначение – «символизировать своими камнями движение звезд». Какие еще неразгаданные тайны хранит для нас Ангкор?

Юго-Восточная Азия

Притяжение Индии

Маргарита Альбедиль, доктор исторических наук

Индо-русский магнит

В нашем Отечестве давно сложилась специфически русская традиция особой любви к Индии. Связи России и Индии старинные, их истоки просматриваются уже на заре существования Киевской Руси.

Начиная с XV века «Гиндустан», Индия заняла прочное место как в нашей устной, так и в письменной традиции. Из нее русский человек мог почерпнуть немало любопытного о Древней Индии, ее царствах и богатствах, аскетах и мудрецах, о военном походе великого царя Александра. Не одно поколение наших предков зачитывалось сказаниями о Рахманьском острове – стране брахманов и индийском царстве, о царевиче Иоасафе, в образе которого явно угадывается Будда. Упоминание о праведной жизни «рахманов» встречается еще в Несторовой летописи со ссылкой на хронику Георгия Амартола. Сходные сведения излагаются и в сборнике старца Ки-рилло-Белозерского монастыря Ефросина, относящемся к XV веку. Правда, русский книжник по-своему расцветил легенду, сообщив, что у рахманов нет ни царей, ни вельмож, а также нет у них купли-продажи, разбоя и других пороков. А в апокрифическом «Хождении Зосимы к рахманам» они вообще показаны как образцовые христиане.

Со временем наши связи с Индией становились все богаче и разнообразнее и все большую роль играли в них духовные традиции. Впрочем, не будем утомлять читателя перечислением индийских реальностей, отраженных в русской культуре за все истекшие века. Пожалуй, эта тема представляет, скорее, антикварный интерес, да и то для узкого круга специалистов. Нам же важнее отметить другое. В многовековом влечении к Индии были задеты разные струны российской жизни: и далекоидущие геополитические устремления российской державы; и извечное томление русского человека по раю и по земле обетованной; и глубокий духовный поиск; и таящаяся где-то в сокровенных недрах культуры прапамять о своих древних корнях, родственных с индийскими.

Что же видела или, точнее, хотела увидеть Россия в Индии?

Индия – факт географический

Западный человек, одержимый ненасытным фаустовским духом, вечно жаждущий новизны и удовольствий, так привык постоянно устремляться к победе над природой и внешней, и внутренней, что, кажется, давно и прочно забыл о своей неотторжимой зависимости от нее. Между тем эта зависимость существует; ее никто, нигде и никогда не отменял, причем важна она не только для отдельного человека, но и для целого народа. Общеизвестно, что с самого своего возникновения каждый народ многообразно взаимодействует с природой, преображает ее, приспосабливает к себе, но и сам испытывает сильное ответное воздействие. Этим и объясняется давно замеченная связь национального характера и пейзажа: пейзаж был и остается способом пространственного выражения национального характера, духовных качеств народа. Без особых натяжек можно сказать, что пейзаж – зеркало народа и его исторической судьбы. И потому неслучайно, как верно подметил Георгий Гачев, в «скрижалях природы» записано, «какая именно работа задается от бытия данному народу в данной стране на его историю и какое трение преодолевать… ибо в жизнеустройстве в зависимости от склада стихий и протекает труд и цивилизация людей на данном месте природы».

Об этом много размышлял один из самых ярких мыслителей прошлого века Петр Яковлевич Чаадаев. Он писал: «Вся наша история – продукт природы того необъятного края, который достался нам в удел». И еще он говорил: «Россия – факт географический», имея в виду, что географический фактор «властно господствует над нашим историческим движением» и красной нитью проходит через всю нашу историю; что он содержит в себе и всю ее философию, проявляется во все эпохи нашей общественной жизни и определяет их характер. В значительной степени «фактом географическим» является и Индия: жизнь людей и жизнь природы соединялась в ней множеством тонких и сложных связей.

Что же записано на скрижалях индийской природы? Какая работа была задана Индии от ее природного бытия? Ответить на этот, казалось бы, нехитрый вопрос непросто, во всяком случае, однозначно это сделать невозможно. Дело в том, что природа в этой стране поразительна, многообразна, чарующа и щедра на самые невероятные проявления своей необузданной мощи, как созидательной, так и разрушительной.

Все эти яркие проявления неиссякаемой и необузданной природной мощи дали индийцам возможность, пожалуй, как нигде в другом месте на планете, почувствовать мощное дыхание космоса, ощутить неотвратимую смену его вечных ритмов и понять свою нерасторжимую связь с той земной оболочкой, которую мы называем биосферой. Пожалуй, Карл Густав Юнг в числе немногих увидел в Индии главное: «Многое отмечено там печатью вечного бытия: желтые равнины, зеленые деревья-упыри, темно-коричневые гигантские валуны, изумрудные, покрытые водой поля. И все это далеко на севере обрамлено имеющей символическое значение границей – полосой льда и скал, этим неприступным, покрытым тайной барьером. Остальное движется, как в фильме, демонстрируя невообразимое богатство цветов и форм, пребывая в постоянном изменении, длясь несколько дней или несколько веков, но всегда по желанию природы меняясь, подобно сновидению, подобно изменчивой ткани майи».

Так сама природа в Индии позаботилась о том, чтобы человек увидел и почувствовал землю со всем произрастающим на ней как живое космическое тело и понял свою космологическую дополнительность по отношению к мировому целому. Вероятно, именно потому еще в архаической древности были заложены там глубинные основы космизации миропонимания; позже эта устремленность к трансцендентности и стремление к космической гармонии прошли красной нитью сквозь философские, этические и иные установления всех индийских учений. На фоне величественной природы человеческая жизнь кажется бессмысленной и слишком суетной; она не может восприниматься иначе, чем бренная и конечная. Мир же может видеться только как одушевленный от края до края, и потому индийцы в своих духовных исканиях сосредоточились на понятии единой силы, пронизывающей все сущее. Западный же дуализм духа и материи, творца и сотворенного, одушевленного и неодушевленного остался им глубоко чужд. «Дух Индии вырастает из природы, наш же дух противостоит природе», – отметил Юнг.

Вот как передала свое переживание индийской природы Елена Петровна Блаватская: «Среди этой дивной природы, где так и тянет стряхнуть с себя земные оковы, обобщиться с нею жизнью беспреградною, и самая смерть в Индии кажется привлекательною».

Путь на небо

Не менее вдохновенно воспевал таинственное величие Гималаев Николай Константинович Рерих: «Если бы кто-нибудь задался целью исторически посмотреть всемирное устремление к Гималаям, то получилось бы необыкновенно знаменательное исследование… Можно в самом деле понять, почему Гималаи имеют прозвище „несравненных“. Сколько незапамятных знаков соединено с этой горной страной! Даже в самые темные времена Средневековья, даже удаленные страны мыслили о прекрасной Индии, которая кульминировалась в народных воображениях, конечно, сокровенно таинственными снеговыми великанами».

В самом деле, Гималаи, предмет непреходящего восхищения, всегда оказывали сильное влияние не только на климат, хозяйственную и политическую жизнь страны, что вполне очевидно, но и на религию, мифологию, искусство, литературу. Именно на этих горах индийцы поместили обитель своих богов, поклониться которым стекаются со всей Индии паломники. Священные горы – символ жизни и для народов, живущих у подножия гор, и для обитателей юга, живущих за две тысячи километров от них. Кажется, здесь мифы, легенды и реальность переплелись так тесно, что их невозможно разъединить. «Не в предании, но в яви жили риши, – писал Н. К. Рерих. – Их присутствие оживляет скалы, увенчанные ледниками, и изумрудные пастбища яков, и пещеры, и потоки гремящие. Отсюда посылались духовные зовы, о которых через все века помнит человечество».

В духовной традиции Индии не мог не возникнуть образ мировой горы. Классический ее образец – гора Меру. В мифологии и космографии с ней связан целый цикл общеизвестных мотивов, например о пахтании океана богами и асурами, жаждущими добыть напиток бессмертия. Через эту гору проходит путь на небо, в царство бога-громовержца Индры; через эту гору мифологические персонажи спускаются с небес и удаляются на небеса. Именно гора стала местом, откуда произошла земля: «Ровно раскинулась земля, и даже гора, пытавшаяся убежать, утихла. Гора осторожно уселась», – говорится в одном из ведийских текстов.

Видимо, совсем не случайно гора для индийца – связующее звено между миром небесным и миром земным. «Досье», связанное с горой в индийской культуре, столь впечатляюще, что выделяет ее как очень ценный для культуры знак, насыщенный глубокими и разнообразными смыслами. Эти смыслы были заложены еще в древнюю эпоху мифотворчества, и им была суждена нескончаемо долгая жизнь.

Нам, живущим в современном урбанистическом мире, который неумолимо отторгает нас от природы с ее извечными ритмами и устоями, пожалуй, трудно понять до конца глубину этих утверждений. Мы привыкли к тому, что нас окружает антропогенный пейзаж, и забыли, что значит жить в согласии с природой. Суть в том, что мы почти никогда не ходим по земле босиком и потому совсем забыли о ней.

В Индии же, стране по преимуществу сельской, большая часть населения или живет в деревне, или связана с ней. А для земледельца нет большей ценности, чем земля; именно о ней думают чаще всего, и именно она является главной темой повседневных бесед и разговоров. Поле, на котором работает крестьянин, – это живая, настоящая Мать-земля, которая кормит его и меняет свои зеленые сари, выбирая все новые оттенки, как рисовое поле меняет оттенки по мере роста риса. Работая на земле каждый день с 14 или 15 лет, индийцы знают свои участки так же хорошо, как лица своих родственников и соседей.

Разумеется, в подобной стране не могло развиться равнодушие к проявлениям природы в человеке. «Если ходишь босиком, как можно забыть о земле? – спрашивал Юнг. – Вся эквилибристика высшей йоги нужна для того, чтобы дать возможность человеку не оторваться от земли».

История без хронологии

В Индии не было и не могло быть своего Геродота, Сыма Цяня или какого-либо иного «отца истории», как и вообще долго не было своей историографии. Более того, Индия с непозволительной с нашей точки зрения расточительностью «забывала» своих героев и даже целые исторические эпохи и была совершенно равнодушна к тому, что мы называем ценными историческими источниками, важными историческими памятниками и интересными историческими событиями. Равнодушие индийцев к истории поразило аль-Бируни: «Индийцы не уделяют большого внимания исторической последовательности событий; они не соблюдают хронологической последовательности, описывая царствование своих правителей, и, когда у них требуют сведений по этому поводу, они теряются, не зная, что сказать, и непременно начинают рассказывать сказки».

Внимательному читателю уже понятно, почему это происходило и какие «сказки» рассказывали индийцы: человек, ощущающий свою неразрывную связь с космосом и его ритмами, будет совершенно равнодушен к истории в нашем смысле этого слова – как к последовательности событий, объединенных общей хронологической шкалой.

Мы привыкли связывать историю прежде всего с двумя модусами человеческого существования – временем и памятью. И древнее мифологическое, и современное сознание роднит общее отношение ко времени как к непостижимой тайне. Проблему времени (как, впрочем, и пространства) индийские мудрецы рассматривали в разных ракурсах. Но во всех случаях они придавали ему всесильную власть. В мифологии циклическое время воплощается в образе божества Кала, первоисточнике вселенной. Времени приписывается демиургическая роль; через него выявляется мир, то есть время выступает как синоним проявленности феноменального мира. Имя его происходит от индоевропейского корня со значением вращения. Оно, как «великий океан творений», заключает в себе все живые существа, которые из него исходят и в него же, «на круги своя», возвращаются.

Согласно специальному учению о времени калавада (то есть «времясловие»), время объемлет собой весь мир, оно – бесконечный и безначальный поток, главная причина изменчивости и бренности этого многокрасочного и быстротечного мира и главная порождающая сила, доводящая до зрелости людей и других живых существ. Но оно же – и сила, ненасытно поглощающая все во вселенной, несущая гибель и смерть. Время играет людьми и может безжалостно сжигать все, как огонь. Перед всесильной властью этого ненасытного и всепожирающего времени меркнет все, и любые усилия кажутся тщетными, бессмысленными, потому что как главный деятельный принцип время все равно превосходит силу человеческих деяний.

Можно ли «растянуть» такое время по привычной для нас хронологической шкале, располагая на ней цепь внешних событий и фактов, связанных друг с другом лишь тем, что они происходили в одно и то же или близкое время? Можно, но при этом что-то сущностно важное неизбежно пропадет.

Как же строят индийцы свою традиционную временную перспективу? Начиная с глубокой древности время отождествляется с кругом как с наиболее совершенным пространственным образом, а в качестве основного, базового цикла времени выделяется год – в соответствии с природными закономерностями. В основе мифической «хронологии» лежит сопоставление неизмеримой божественной вечности и человеческого периода времени, измеряемого видимым движением солнца. Исходным же ее пунктом можно считать приравнивание одного календарного – человеческого – года к одним божественным суткам. Тогда один месяц богов окажется равным 30 годам человека, а один год богов 360 годам человека. Из этих единиц складываются большие циклы, которые подразделяются на более мелкие периоды.

Самая «мелкая» единица, юга, делится на время «дня», «ночи» и «сумерек». Четыре юги составляют одну маха-югу, или манавантару, то есть время существования одного мира, подвластного первочеловеку Ману, причем длительность юг постепенно убывает. Каждая махаюга равна 12 000 лет. Юги обозначены терминами для игры в кости: Крита, трета, двапара и кали – и соответствуют костям в 4, 3, 2 и 1 очко. Каждая последующая юга на четверть короче предыдущей, и это ускорение времени свидетельствует об ухудшении состояния мира, приводящем в конечном итоге к его гибели.

12 000 человеческих юг составляют одну божественную югу, а тысяча божественных юг – одну кальпу, или день Брахмы, равный, по мнению индийцев, 4320 миллионам лет. Но и этот великий бог не бессмертен в абсолютном смысле этого слова. И его дни, сколь бы велики они ни были, тоже сочтены. Он живет сто лет – по своему божественному исчислению, которое не равно человеческому, а затем умирает.

Итак, бесконечная вселенная состоит из множества миров, и каждый из них имеет свое начало, расцвет и конец. Подобно тому как человек ночью спит, а днем бодрствует, в жизни вселенной также чередуются периоды покоя и деятельности. Период деятельности – день Брахмы сменяется периодом покоя – его ночью. Жизнь Брахмы – это время существования универсума, а с его смертью вселенная погружается в великий хаос, который на санскрите называется пралая, или махапралая.

Но все сущее не гибнет безвозвратно, оно лишь освобождает место следующему творению в новом цикле, в следующем «веке» нового Брахмы, – и так повторяется бесконечно: индуистская «оптика» показывает жизнь вселенной как непрерывную цепь возникающих и вновь распадающихся миров. Все наше грандиозное, необъятное и непостижимое мироздание со всем сущим в нем лишь ничтожно малое звено; космогонические же циклы бесконечны, как бесконечен сам мир.

Такой временной свод производит грандиозное впечатление всеохватной целостностью и своими сложно сплетающимися циклами, уходящими в космическую бесконечность. Складывается поистине захватывающая дух картина.

Мысль записанная есть ложь?

Что же касается второго модуса, с которым мы связываем историю, – памяти, то здесь дело обстоит ничуть не проще, чем со временем.

Мы привыкли главной формой памяти считать письменность. В нас, людях культуры «книжного типа», осознанно или, скорее, бессознательно живет непререкаемый стереотип, согласно которому письменность мы воспринимаем как явление безусловно прогрессивное, а с признаком бесписьменности обычно связываем негативное содержание, полагая, что бесписьменное общество живет в условиях постоянного информационного голода. «Без слова, без письменности и книги нет истории, нет самого понятия человечества», – писал Герман Гессе.

Между тем еще мудрый Сократ в диалоге Платона «Федр» сделал парадоксальный с нашей точки зрения вывод о бесспорных недостатках письменности и о немалом вреде, который она причиняет памяти. Письменность, по его мнению, вселяет в души забывчивость и дает «мнимую, а не истинную мудрость», так как «припоминать станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не изнутри, сами собою будут многое знать понаслышке, без обучения, и будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве невеждами… мнимомудрыми вместо мудрых».

Следуя Сократу, можно попытаться по-новому взглянуть на проблему письменности и языка. Письменность как форма памяти зависит прежде всего от того, что подлежит запоминанию, то есть в конечном итоге от структуры и ориентации культуры. Привычное для нас отношение к памяти подразумевает, что запоминанию подлежат события исключительные, экстраординарные, из ряда вон выходящие: именно они попадают в хроники, летописи, газеты.

В индийской же традиции память издревле была ориентирована иначе: она стремилась сохранить сведения о порядке, о том извечном вселенском порядке – дхарме, который в некие изначальные времена был установлен богами и завещан предками и которому нужно стараться неукоснительно следовать, а не менять все «до основанья». О таком порядке возвещают прежде всего священные тексты, которые и являются основой индийской традиции (одно не может существовать без другого и не может быть понято без другого).

Вот почему традиционная индийская культура не была – и не могла быть – ориентирована на бесконечное умножение числа текстов, как, скажем, наша позднеевропейская. Напротив, она старалась сохранять и воспроизводить ограниченное число сакральных текстов, передавая их по возможности без искажений. А это требовало совсем иного устройства коллективной памяти, прежде всего связи ее с ритуалом, что и сохраняется незыблемо в индуизме – главном стержне и основе индийской культуры, как, впрочем, и в других индийских религиях.

С такой ориентацией памяти связана ее сакрализация и необычайно длительная сохранность устной традиции. Многие культурно значимые индийские тексты, несмотря на длительную и устойчивую письменную традицию, были записаны довольно поздно и бытовали в устной передаче. Так, например, первое упоминание о рукописи «Ригведы» в Кашмире встречается у Бируни в XI веке, но и после появления рукописей текст продолжал передаваться устно, сохраняясь именно в устной традиции жреческих школ.

Чем же это было вызвано? Почему жрецы, заучивавшие ведийские гимны и иные священные тексты наизусть – а это огромные массивы! – не торопились записывать их и продолжали терзать свою память? Почему они не захотели обрести ту свободу, какую дала бы им письменность? Может быть, они не осознавали ее возможностей? Или дело здесь в том, что они по инерции отдавали дань традиции? Ответ, вероятно, должен быть таким: они не спешили записывать тексты, потому что были мудрее нас. По всей вероятности, индийские мудрецы не торопились прибегать к помощи письменной традиции потому, что понимали: текст записанный будет отличаться от устного так же, как фотография от живого оригинала. Ведь текст – это графический образ, и в нем невозможно увидеть ту сокровенную материю, которую можно только услышать и почувствовать.

Этот ответ, однако, порождает следующий вопрос: может быть, не каждый текст можно записать без потери смысла или еще каких-то важных для понимания текста вещей? (Перефразируя Тютчева, можно спросить иначе: «Мысль изреченная есть ложь?» или: «Мысль записанная есть ложь?») Вероятно, так оно и есть: между языком, речью и письмом существует сложная зависимость, и это утверждение верно не только для индийской культуры, но, скажем, и для нашей, российской, современной. Приведу пример из современного сборника научных статей: «В лекциях Мамардашвили мы постоянно имеем дело с как бы принципиально незаписываемым… Здесь разработана новая и одновременно, видимо, очень архаическая техника передачи мыслей как способа философствования. Это – устное говорение».

Видимо, подобное устное говорение как способ передачи знания и ценили древние мудрецы, прекрасно понимавшие, что обучение содержанию традиции должно охватывать всю личность человека: и интеллектуальную, и эмоциональную, и деятельностную, и поведенческую сферы. Главное содержание традиции всегда является личностно связанным, а как таковое, оно плохо приспособлено для претворения в текстовую форму. С этим связана хрупкость традиции: если цепь поколений прерывается, то полностью восстановить утраченное невозможно. Но этим же обусловлен и высочайший профессионализм и необычайно высокий уровень развитости истинного адепта традиции.

Что находится в центре мира?

Но что же такое центр мира? Для древнего мифологического мышления это – некое особое символическое место, где происходит акт творения мира, и откуда, как из невидимого источника, изливается поток жизни, зарождаются и набирают силу космические ритмы, а потому центр мира обладает максимальной, наивысшей сакральностью.

Индуизм за длительную историю своего существования «накопил» самые разные варианты воплощений сакрального пространства – от предельно конкретных природных объектов, например камня, дерева, утеса, дупла особой формы, в разных народных формах религии до не привязанного к какому-либо месту, как в откровениях Д. Кришнамурти, по мнению которого сакральное вообще атрибутов не имеет.

Однако самые распространенные варианты таких сакральных мест – алтарь и храм.

Как и в других религиях, для строительства индуистских храмов всегда выбирались особые места, отмеченные благодатью. Считалось, что образцы храмов, городов, алтарей и других сооружений создавались еще в мифические времена, а люди потом должны были воспроизвести их так, чтобы земной двойник соответствовал небесному, и потому с древности верили, что храмы следуют идеальному прототипу – мифическому образу мировой горы, который мыслится как реальный. Гора же воплощает собой важнейший образ центра мира, его середины, то есть самого лучшего, благостного пространства, а значит, и времени. Это – то священное место, где происходит встреча Неба и Земли. От мифологического образа горы и протягиваются нити в сакральную архитектуру: храмы индуизма часто находятся на горе или повторяют ее форму. Индуистский храм и в самом деле часто напоминает крутую пирамиду или гору, сложно и обильно изукрашенную скульптурами и барельефами, а его внутренние помещения с плоскими перекрытиями вызывают ассоциации с пещерами.

Первые индуистские храмы начали строить, по-видимому, в III–II веках до н. э., до нас дошли только их развалины.

Тогда же зодчие и скульпторы, не жалея сил, вырубали храмы в монолитных скалах и пещерах, украшая скульптурными фризами их открытые поверхности.

Необычайно богата храмами современная Индия. Стандартный тип современного индуистского храма существует примерно с VI века: в плане они в основном повторяют пещерные, существование которых в Индии к этому времени насчитывало сотни лет и сооружение которых прекратилось примерно к VII–VIII векам. Тогда же началось строительство наземных храмов. В Северной Индии древних индуистских храмов сохранилось сравнительно немного. Что же касается Южной Индии, цитадели индуистской ортодоксии, то она являет собой настоящий музей древнего храмового зодчества. Обилие разнообразных святилищ здесь просто поражает: каждая, даже небольшая деревенька имеет свое святилище, алтари, храм; в селениях покрупнее непременно будет не один храм; а о городах и говорить нечего. Почти с каждым храмом связана какая-нибудь легенда, и часто даже не одна.

Строительство любого храма обычно начинали с выбора места и освящения пространства; иногда для этой цели высевали семена и по всходам судили о присутствующих здесь силах плодородия. Обычно индуистский храм в плане представляет собой мандалу – символическую диаграмму мира; строительство храма, как правило, и начиналось с ее создания, так как она – предельное выражение соединения микро– и макрокосма, и именно этот ее глубинный смысл присутствует в облике индуистского храма. Мандала также воплощала пропорции будущего храма и связывала его с определенным космическим циклом. Она с самого начала задавала процессу строительства космогоническую направленность, а храму – пространственно-временную определенность. Храм воздвигался – в ритуальном смысле – так же, как некогда утверждалась земная твердь посреди изначальных вод хаоса, и символическим напоминанием об этом, как правило, служит храмовый пруд или иной водоем, где совершаются ритуальные омовения. Сходные представления воплощены и в дереве, так называемом стхала-врикша, которое обычно растет при каждом храме и является как бы живым напоминанием о древе – образе мира, зримо пронизывая все три сферы мироздания и осуществляя их сквозную связь.

Символическое значение имеют и материалы, из которых он строится. Так, обожженный кирпич, при изготовлении и закладке которого читаются мантры, связывается с важнейшими стихиями, огнем и землей, пропитанной к тому же сакральной речью. Таким образом храм в целом передает космологическую модель вселенной и природу-пракрити во всей совокупности ее элементов.

Каждый храм в конечном итоге может рассматриваться как модель мира, а храмовое пространство, отделенное от остального мира оградой, с самого начала строительства выделяется как участок идеального космоса, насыщенный особой магической силой.

Сердцем и центром всей храмовой композиции служит святилище гарбха-гриха, где находится изображение божества или его символ. Над святилищем «живущего» в храме бога надстраивается башня, которая символически повторяет мировую гору, скрывающую внутри, в пещере, божественную тайну. Известны также храмы-колесницы, называемые ратха: они выглядят и воспринимаются как колесница божества. В то же время храм ассоциируется и с возносящимся ввысь ритуальным огнем, который разожжен на алтаре-цоколе.

Святость места, зримо выраженная в святилище, предполагается столь прочной и нерушимой, что, как верят индуисты, не подвергается разрушениям даже во времена мировой катастрофы, о чем, по их мнению, неоспоримо свидетельствуют, например, мифы о потопе. Эти же мифы указывают на другое важное представление, связанное с символикой центра, находящегося в храме: связь этого центра с актом творения, который в мифологии изображен как повторяющийся процесс, а не как некое уникальное событие, имевшее место в начале времен.

Подлинная жемчужина земного круга

Ничто не воплощает мировоззрение народа и дух его национальной культуры так глубоко, всесторонне и выразительно, как жилище человека. Речь идет не о стандартных современных многоэтажных городских застройках-муравейниках, в которых мы живем и которые примерно одинаково построены и устроены во всех крупных городах мира, а о традиционных жилищах и городах, которые каждый народ строил по-своему, и потому они отражали национальные образы мира и возводились не по плану архитектора, а как слепок и схема того, что тот или иной народ видел вокруг.

Дом человека как понятие необычайно емкое и многозначительное связывал воедино разные стороны быта и разные образы мира. Первое и главное, что отражает такое жилище, – это национальные образы пространства и времени, не разделенные в древних и традиционных культурах, как в нашей современной, а объединяемые в единый хронотоп, время-пространство. Именно через них нам прежде всего дается возможность постичь бытие, и потому эти категории образуют внутренний каркас любой культуры. И неслучайно создание упорядоченного пространства-времени, хронотопа – первое действие богов во всех космогонических мифах, так же как неслучайно осмысление-постижение времени-пространства в первую очередь закладывалось в фундамент всякой культуры.

«Проживать следует в местности живописной, изобилующей зерном, населенной главным образом ариями, здоровой, приятной, имеющей покорных соседей, обеспечивающей себя средствами существования», – так сказано в древних «Законах Ману», где четко сформулировано необходимое сочетание прагматики и эстетики, целостно воплощенное в феномене индийского города.

В описаниях индийского города, не самого древнего и не самого современного, которое можно обнаружить в различных текстах, главным образом литературных, преобладает тон восхищения, любования и некоторого удивления: большие, цветущие и красивые города на фоне сказочно пышной и избыточно богатой индийской природы производили, видимо, неизгладимое впечатление прежде всего контрастом «природного» и «культурного» пространств. «Города, – писал французский философ Ален, – растут отнюдь не по воле завоевателей. Они, словно древесный мох, тянутся к воде». Индийские города и в самом деле, как живые организмы, тянутся к воде. При самом богатом воображении невозможно представить себе город в Индии, заложенный «назло надменному соседу». Выбирая место для поселения, руководствовались другими критериями, и не только целесообразности, практичности и удобства, но и приятности для глаза.

Следуя установлениям целесообразности и красоты, города органично вырастали из окружающего ландшафта; с их стен были хорошо видны и возделанные поля, и пальмовые рощи, и пасущиеся на пастбищах стада. Каждый город жил в ладу и согласии с омывающими его реками и морями, окружающими его садами и лесами, а ритм его жизни был близок природному.

Пожалуй, в таком городе с его человекосообразными масштабами действительно хотелось жить и его невозможно было не любить. Большим и знаменитым городом – а таких было немало – не просто восхищались или гордились, его обычно называли жемчужиной, сравнивали с драгоценностями и сокровищем и расценивали как источник радости и наслаждений. Нам, современным людям, более привычным к антропогенным ландшафтам, понять этот восторг трудно.

В самом деле, индийские города, лучшие из лучших, обычно сравнивали с небесным градом Индры Амаравати или с тем, что ценится на земле превыше всего. Древнеиндийская традиция насчитывала семь священных городов. Скорее всего, для современного западного городского жителя это словосочетание либо лишено всякого смысла, либо он неадекватен тому, какой вкладывали в него сами индийцы. Между тем город, как явствует из сказанного выше, был пространством не профанным, а освященным, связанным с таким основополагающим понятием, как центр мира. Наша современная западная культура отсекла это понятие, оставив только его иронически сниженные вторичные значения вроде «пупа земли», но смыслы, связанные с ним, остались подспудно существовать в нашем сознании или, скорее, в подсознании. Ведь если вдуматься глубже, то станет очевидным, что идея пространства или, точнее, пространства-времени не более чем наш образ, и вполне возможно, что он способен к нескончаемому усложнению. Возможно также, что геометрия различных пространств может открываться нам самыми неожиданными гранями, особенно если озаботиться постижением центра.

«Карма-кола»

С конца 60-х годов прошлого века в Индии начался бум, который индийская писательница Гита Мета назвала «карма-кола» – сочетание одного из ключевых индийских религиозных понятий и кока-колы. Термин «карма» в последние десятилетия прочно вошел в наш речевой обиход: к месту и не к месту многие толкуют о своих и чужих прошлых воплощениях и так далее. Корень слова «кар» означает «действие», но в индийской традиции оно имеет значение, выходящее за пределы обычной семантики. Закон кармы – главный закон человеческого существования, всеохватный и непостижимый. Упрощенно говоря, это закон возмездия-воздаяния, согласно которому человек сам отвечает за свои мысли и действия, причем совершенные не только в этой жизни, но и в прежних рождениях. Что посеешь, то и пожнешь, или каждый человек сам кузнец своего счастья.

Опьяненные «карма-колой», в Индию из многих стран Запада устремились тысячи молодых людей: они ехали и едут туда в надежде постичь эзотерические тайны, оккультизм и магию. Спрос рождает предложение, и из Индии на Запад один за другим потянулись гуру, в чьей деятельности индуистская религиозность непостижимым образом сочетается с трезвой расчетливостью и американским прагматизмом. Их внешний облик, поведение, образ жизни, как правило, совсем не те, что у традиционных индийских гуру, которых не соблазняли ни деньги, ни власть, ни рукоплескания толпы. И уж тем более они никогда не предлагали и не навязывали себя никому в качестве учителей, так как в Индии верят, что по закону кармы учитель всегда находится, когда ученик готов воспринять его учение.

На Западе стали возникать транснациональные корпорации по йоге, медитации и тантризму; традиционные индийские знания стали бойким ходовым товаром – и дорогостоящим! – на западном рынке. Религиозные и духовные учения Запада, кажется, уже давно решили проблему Бога, заключив его в несколько жестких и непогрешимых параграфов. Что же касается разного рода «ясновидящих», то они свели все непостижимое и невыразимое к нескольким образам больного или помраченного воображения. Ну а Индия, говоря словами немецкого индолога В. Хальбфасса, всегда была предметом поиска, сама же не искала никого. Она поступала иначе, отсылая к прямому опыту и к смелому духовному эксперименту.

* * *

Далекая заморская Индия в нашей отечественной традиции всегда устойчиво олицетворяла образ дальних райских земель, куда неудержимо влеклась мысль тех, кто чувствовал себя стесненным обычным жизненным коридором. Кажется, ни в какие, даже самые тяжелые периоды нашей истории не смотрела Россия на Индию недобро, исподлобья и не воспринимала ее в минорно-мрачных тонах. Напротив, ее всегда видели окрашенной в яркие и сочные неземные тона.

Индия связывалась с непостижимо далеким пределом, краем земли, где «соткнуся небо с землею». Добраться туда невыносимо трудно: «в тое землю трудно дойти человеком…»

Постепенно наше Отечество, как и весь Запад, открывая для себя уникальные индийские искусство, литературу, яркий мир необычных вещей, наконец почувствует в Индии не только сказочность и неизбывность чуда, но и безбрежную мудрость, воспримет ее как неоспоримого «Учителя человечества».

Дом божественной драмы

Елена Косолобова

В детстве нас учили, что театр – всего лишь выдумка по сравнению с реальностью, лишь копия, более или менее искаженно передающая существо оригинала. Это ложь! Театр – это Действительность, не стиснутая рамками пространства и времени. Он проникнут духом метафизики, и поэтому мы называем его Театром Мистерий…

X. А. Ливрага «Театр Мистерий»

Мы приходим в театр, чтобы приятно провести время, отдохнуть, расслабиться или посмотреть нашумевшую пьесу. Но попробуйте однажды задержаться после представления в темном опустевшем зале. А вдруг и сам театр может поведать немало интересных историй? Возможно, он посетует на то, что в его стенах ставят все больше политизированные фарсы или популярные нынче представления, удовлетворяющие патологическую страсть человека к жестокости и насилию. Или пожалуется на несуществующих гипотетических существ, которые якобы отображают нашу действительность, но в лучшем случае способны лишь вызвать смех.

А может быть, он расскажет о своем древнем благородном собрате, в который века и тысячелетия назад приходили люди, чтобы пережить настоящее духовное приключение и выйти из него совершенно иными. О том, что когда-то на подобной сцене изображались не мелкие людские страсти и проблемы, а деяния богов, великая божественная драма. И как знать, быть может, во время представления боги опускались на землю и ходили среди людей.

* * *

В Древней Индии строительство театра было столь же знаменательным событием, как воздвижение нового храма. Его местоположение определяли с помощью звезд, и само строительство начиналось в строго определенный момент времени, при свете звезды, которой он был посвящен. Участок для будущего театра обмерял сам жрец-архитектор с помощью специально подготовленной веревки. При этом существовали определенные приметы: если веревка рвалась, то все строительство приходилось начинать заново, снова ждали удобного момента, иногда не один год. Считалось, что если веревка порвалась на две части, это предвещало смерть главного архитектора, если на три – смуту в стране.

Строительство театра имело общегосударственное значение. Перед тем как новый театр начинал свою жизнь, происходила специальная церемония его освящения царем. Кстати, подобные церемонии происходили не только в момент создания театра, но и в случае угрозы войны или бедствий. Заканчивались они своеобразным «гаданием». Жрец разбивал священный кувшин. Если он разбивался легко, это сулило благоденствие царю, его государству и победу во всех делах. И если все проходило благополучно, верховный жрец-архитектор зажигал от Священного огня светильник и совершал круг по сцене, что символизировало подчинение царю всей Вселенной. С этого момента театр становился моделью мироздания.

* * *

Раньше в Индии существовал очень красивый ритуал, предваряющий театральное представление. После него происходило основное действие, которое могло длиться иногда несколько дней, где разыгрывались традиционные мифы и отрывки из эпоса. Сейчас этот ритуал отошел в прошлое, и о нем известно лишь из сохранившегося трактата о театральном искусстве. Но, наверное, ничто так не характеризует древний индийский театр, как эта небольшая прелюдия, пурваранга. Это особая религиозная церемония, основной задачей которой было, с одной стороны, почтить богов, а с другой – ввести людей в состояние сакрального «пространства-времени», чтобы они смогли особым образом воспринимать саму драму: не просто умом понимать происходящее на сцене, а впустить свершающееся таинство в душу и позволить ему преобразить себя.

Пурваранга состояла из двух частей. Первая часть происходила за занавесом, зрители не видели ее. Это было своеобразное священнодействие, жертвоприношение актеров и музыкантов, которые посредством него становились инструментами в руках высших сил.

Возможно, вы удивитесь, но нечто подобное мы наблюдаем каждый раз, когда приходим на концерт. Прежде чем начнется представление, музыканты выходят на сцену, садятся на определенные места и настраивают свои инструменты. В Индии музыканты и музыкальные инструменты находились за занавесом и представляли мир непостижимых невидимых сил, управляющих всей драмой. Музыкальные инструменты почитались подчас даже больше, чем актеры или исполнители, поскольку являлись непосредственными проводниками Божественного. Каждому инструменту отводилось свое определенное место, не только исходя из общего звучания, но в соответствии с каноном, с иерархией божеств: каждый инструмент имел своего бога-покровителя.

Настраивались инструменты, согласовывались манера исполнения и темпа. И вот, наконец, звучал барабанный бой. Сначала достаточно неровный, он постепенно становился все более ритмичным. К нему присоединялись остальные музыкальные инструменты, и заканчивалось это песнопением, посвященным всем богам, которых приглашали почтить представление своим присутствием.

После этого происходила вторая, основная часть пурваранги – собственно ритуал освящения сцены, в котором главный актер-жрец и два его помощника разыгрывали древнюю мировую драму – сотворение и разрушение богами космоса.

Кстати, освящение сцены было одним из важнейших моментов в строительстве театра; она считалась его самым священным местом. В Индии при строительстве театра, который носил название Дома Натьи или Дома Драмы, в основание сцены в соответствии с символикой сторон света закладывались драгоценные металлы и камни (точно так же священные предметы закладывались в фундаменты храмов).

В центре сцены воздвигалось мировое древо – джард-жара, легендарное копье Индры, которым тот когда-то убил асуров, пытавшихся помешать первому театральному представлению. Как повествуют легенды, Брахма написал сценарий и пригласил людей и богов сыграть пьесу. Извечные враги богов, асуры, попытались воспрепятствовать этому, но были побеждены Индрой. С тех пор установление джаджары начинало всякое театральное действо в знак победы сил гармонии над силами хаоса. Сама джаджара символически становилась мировым древом и связывала три мира: небесный мир богов, мир людей и подземный мир. С этого момента сцена становилась особым, священным пространством, где уже действовали не земные законы, а древние космические силы, – маленький островок гармонии и светлого мира в океане хаоса, пытающегося разрушить его. Постепенно учащался барабанный бой, передавая ощущение ритма, пульсации рождающегося космоса. В созданное пространство призывались боги, чтобы освятить его и сделать неуязвимым для сил хаоса и зла.

Наконец происходила кульминация действия – песнопение и молитва всем богам. Это была настоящая церемония. Считалось, что благодаря молитве в театр призывались боги, чтобы сделать успешным представление, даровать здоровье и благоденствие царю, поддержать гармонию и порядок в стране. И хотя об этом не пишут и не говорят – у тех, кто был способен слышать и понимать, появлялось чувство, будто боги действительно опускались на землю.

Заканчивалось все церемонией разрушения священного пространства. Верховный жрец вырывал мировое древо, и в этот момент созданный космос начинал разрушаться. В полной, внезапно наступившей тишине жрец обращался с молитвой к Вишну-Хранителю с просьбой защитить созданный мир; у зрителей рождалось светлое и радостное ощущение последнего проявления божественного начала, последнего мгновения жизни прекрасного, совершенного мира.

Но мгновение проходило, и на сцену врывался Шива-Разрушитель, на смену космическому свету приходила тьма хаоса. Хаотические, конвульсивные движения жреца, сопровождаемые грозным рокотом барабанов, вызывали страх, тоску и безысходность.

Сцена пустела. В результате танца Великого Разрушителя жизнь замирала, наступало временное затишье и устанавливалось равновесие между силами добра и зла. С началом нового космического цикла на свет появлялся бхарати вритти – Творческое Слово, новое состояние мира, способное пробудить новые силы мироздания и снова возродить священное пространство и божественный мир. На такой ноте заканчивалась пурваранга и начиналась основная драма.

* * *

В древнем индийском театре было три основных составляющих, «три кита», которые создавали необыкновенное магическое действие, удивляющее нас по сей день. Первый «кит» – это танец, или искусство жестов и движений. Второй – слово. И третий – музыка.

Индийский танец символически отражал древний космический танец богов. Легенды говорят, что боги танцевали, создавая мир. Следы этого древнего танца сохранились в движении звезд и планет, а те, в свою очередь, научили ему все живое. Самым древним покровителем искусства танца был Шива-Натараджа, каждое движение которого отражало процессы рождения или смерти, развития Вселенной или ее разрушения.

Танец был способом общения человека с силами природы или с божественным миром. Священные танцы были свойственны всем древним культурам, некоторые из них позднее превратились в существующие у всех народов хороводы или круговые обходы вокруг сцены или храма, символизирующие движение солнца и планет.

Вторая часть театра – музыка – олицетворяла звучание Вселенной, музыку сфер. Любой звук, любая музыкальная фраза и ритм несли очень четкую символику. Индийские певцы и музыканты иногда годами искали и учились извлекать истинные Звуки, которые не были только результатом физической вибрации, но отражали великие мировые законы. В самом сердце каждого звука, говорят индусы, есть маленькая дверца, а за ней находится божество – хранитель и закон этого звука. И мастерство музыканта заключается в том, чтобы заставить это божество проговаривать через музыку.

Темп и ритм задавали скорость всего представления и практически направляли игру актеров. Плавная и спокойная мелодия, исполненная благородства, означала торжество красоты, добра и гармонии. Если же она становилась неровной, рваной, резкой и сопровождалась барабанным боем, это свидетельствовало о происходящей борьбе добрых и злых сил.

Последний «кит» – слово. В роли слова могла выступать песня, гимн, речитатив, чтение нараспев определенных мантр или отрывков из священного писания. В театральных представлениях зачастую большую роль играл рассказчик, сказитель, который зачитывал отрывки из сказаний и священных писаний, а потом объяснял их людям, собравшимся послушать. Это был настоящий театр одного актера. Подобных рассказчиков сейчас немного, потому что большинство людей утратили способность читать на священном санскрите, и отрывки из древних эпосов приходится комментировать на обыкновенном, бытовом языке.

В любой традиции есть упоминание о первом Слове, которым был создан мир, о том, как боги наделили когда-то все существа именами, и те обрели душу и жизнь. Когда боги своим танцем сотворили космос, он был еще неживым. В тот момент, когда родилось слово, родилась и душа всего сущего. Так возникло таинство слова, таинство умения говорить и словами оживлять все окружающее. Считалось, что боги передали это искусство жрецам, которые участвовали в священном представлении, а они – древним актерам, которые силой своих слов умели заставить людей плакать и смеяться, давали возможность прожить изображаемое на сцене, побывать в роли героев. Такие люди назывались Бхаратаврити.

Жрец, участвовавший в представлении, должен был вызвать в себе определенные силы, особым образом сосредоточить свой ум, буквально стать каналом для божественных идей, суметь произнести текст с такой внутренней силой, чтобы эти идеи дошли до сердец других людей. Задачей Священного слова в любом инициатическом театре было пробуждение человеческой души. Считалось, что благодаря этому Священному слову в душе человека закладывалось зерно Божественного, которое потом, уже после представления, могло развиваться и давать определенные плоды. Побывав в настоящем инициатическом театре, человек не просто узнавал что-то новое, но выходил из него другим. В нем постепенно раскрывались какие-то новые потенциалы, и с каждым разом он все глубже понимал суть мифа, те процессы, которые происходят во Вселенной, и то, как они отражаются в его жизни.

* * *

История, рассказанная опустевшим театром… Выходя на улицу ночного города, вдруг ловишь себя на странном ощущении: на какое-то мгновение эта история кажется реальнее, чем окружающий мир. В душе просыпается светлая ностальгия… Как все-таки хочется, чтобы в театре нашей жизни поменьше было фарса… Чтобы когда-нибудь и мы смогли стать участниками подлинной Божественной драмы.

Мир без насилия Махатмы Ганди

Алексей Сухарев

Махатма Ганди заявил о своей этике ненасилия в XX веке, веке самых жестоких войн и социальных потрясений. Он заговорил о созидательной силе человека, когда многие стали всерьез утверждать, что единственно возможный исход человеческой цивилизации – самоуничтожение.

Соотечественники называли его Великой Душой – Махатмой и «Отцом нации», величайшим индийцем после Будды. Его труды издаются на десятках языков, многочисленные центры и институты изучают его опыт, выпуская книги и проводя конференции по сатьяграхе, его главному детищу. О нем написано более 8000 трудов. А в 2000 году по опросу радиостанции Би-би-си он был назван «человеком тысячелетия».

Махатма Ганди

Рассматривая старые фотографии, трудно поверить, что этот маленький худощавый человек с бритой головой и оттопыренными ушами, с бесконечно доброй, но, увы, почти беззубой улыбкой, закутанный в дхади, домотканую одежду, едва прикрывающую его наготу, бросил вызов насилию и несправедливости XX века.

В поисках самого себя

4 сентября 1888 года Мохандас Карамчанд Ганди уезжает из Бомбея в Лондон, чтобы учиться. Тогда среди индийской аристократии считалось престижным все английское: английские костюмы, английский язык, английское образование. Уже более 40 лет Индия являлась колонией Соединенного Королевства, и колониальные власти делали все возможное, чтобы не дать стране встать на ноги. Безумные налоги и ввоз иностранных товаров окончательно подорвали национальное производство, привели к массовому обнищанию населения, индийцы были сильно ограничены в правах и лишены возможности самоуправления.

Но Мохандаса все это пока мало беспокоит – к своим 19 годам он хорошо обеспечен (его отец премьер-министр в одном из княжеств Южной Индии), хорошо образован (традиционное для Индии религиозное образование в одной из индуистских школ), у него есть семья, и он мечтает о карьере адвоката. Однако судьба уже ставит Мохандаса перед первым выбором. Несмотря на то что мать благословляет его на поездку в Англию, старейшины касты, к которой он принадлежит, против этого путешествия: слишком велика вероятность, что вольная лондонская жизнь развратит молодого индуса. Ганди идет наперекор совету старейшин, и его изгоняют из общины. Положение изгоя в родной стране навсегда может поломать жизнь, однако юноша непреклонен. Перед отъездом из любви к своей матери он налагает на себя три обета – на время пребывания в Лондоне воздерживаться от вина, от мяса и от близкого общения с женщинами. И ни разу их не нарушает, оставаясь верным данному слову.

В Лондоне судьба сводит молодого адвоката со многими интересными людьми. В общении с индийскими иммигрантами и английскими общественными деятелями он гораздо больше узнает о своей родине, ее культуре и о реальном положении дел в экономике и политике. Но еще удивительнее, что именно здесь, за много тысяч километров от Индии, он впервые по-настоящему открывает для себя ее духовную традицию, священную для многих поколений его предков. Ганди читает «Бхагавадгиту», и эта книга переворачивает его мировоззрение. Он знакомится с Теософским обществом, с Еленой Петровной Блаватской и Анни Безант, которая станет его соратником в борьбе за независимость Индии, и, вероятно, по их совету начинает изучать религии других народов – читает Новый Завет, Коран – и историю восточной и европейской цивилизаций. Он мечтает о создании единой духовной культуры, способной объединить все народы Земли. Знакомится с книгами Толстого, который становится для него настоящим духовным наставником: Ганди всегда очень ценил и уважал советы и идеи Толстого, полагая, что учение о непротивлении злу насилием во многом сформировало его собственные взгляды. Ганди готов был учиться у всех и не переставал учиться даже тогда, когда к нему самому за советом приезжали многочисленные делегации со всех концов света.

В 1893 году Ганди отправляется в Южную Африку как юридический представитель одной из торговых индийских фирм. Одновременно он помогает защищать права индийской общины в южноафриканских провинциях, которая тогда насчитывала несколько сот тысяч индийцев. За первые годы работы он заслуживает доверие своих соотечественников как профессиональный адвокат и очень честный, отзывчивый человек. Но и впервые сталкивается с национальной и расовой дискриминацией. Трансвааль и Наталь – английские колонии, и индийцев здесь считают людьми третьего сорта. Ганди испытывает это на себе, хотя по безупречности манер, знанию английского языка и уровню образования превосходит многих англичан. Что ж, молодой человек не намерен сидеть сложа руки: он организует Индийский конгресс Наталя, который занимается помощью индийцам и защитой их прав. К тому времени Ганди уже остыл к юриспруденции, видя, как по-разному действует закон по отношению к белому и «цветному» населению. Однако даже его терпения не хватает, когда в августе 1906 года правительство Трансвааля принимает «черный закон». Закон предписывал всем иностранным рабочим пройти обязательную регистрацию, однако для индийцев устанавливал особые правила (хотя формально те были такими же подданными Великобритании, как и все остальные): у них должны снимать отпечатки пальцев, власти могли устраивать досмотры в их домах, даже в женской и детской половине, что очень унижало индийцев, многие из которых были мусульманами. Более того, аннулировались все браки, заключенные не по христианскому обряду. Первая реакция Ганди была очень резкой: «Лучше умереть, чем согласиться с подобным законом». Мириться с ним он не хотел, вопрос был лишь в том, с помощью каких средств выразить свой протест. Насилие Ганди исключил сразу – слишком противна была эта идея его миролюбивой натуре. Мохандасу исполнилось тогда уже 37 лет, и в его жизни начался новый этап.

Учение сатьяграхи

После долгих ночей поиска свое оружие для борьбы с несправедливостью Ганди называет сатьяграхой. С его родного гуджарати это слово, которое, кстати, придумал его сын, можно перевести как «твердость» или «упорство в истине». Такое название дал Ганди способу ненасильственного сопротивления. Традиционно считалось, что к нему прибегают только слабые, бессильные люди. Однако Ганди думал иначе.

Принцип ненасилия, ставший основой сатьяграхи как нового метода политической борьбы, имеет глубокие корни в индийской духовной традиции. Больше всего общего сатьяграха обнаруживает с принципом ахимсы, не-причинения зла всему живому. Есть у него что-то общее с европейским пацифизмом, неприятием социального зла. Но ахимса – гораздо более глубокое понятие: оно подразумевает особое отношение к миру как к единому живому организму, все «клетки» которого очень тесно взаимосвязаны, и поэтому насильственное воздействие на одну часть негативно сказывается на всем мире и прежде всего на человеке, ставшем источником насилия. Ахимса – это и трепет перед жизнью, перед бесконечным числом ее проявлений, но это и закон, определяющий взаимоотношения организмов во Вселенной.

Ганди рассуждал примерно так: любой человек, пытаясь достичь своей цели, пересекается своими интересами с интересами другого человека. И чаще всего не считается с ними, совершая насилие над тем, кто стоит у него на пути. Подобное поведение вызывает ответное ожесточение и желание отомстить. Так разворачивается конфликт, который растет и обостряется с каждым актом ответного насилия. Единственный выход – разорвать этот замкнутый круг. Кто-то должен остановиться. Зло не побеждается злом – об этом говорили все великие Учителя человечества, в том числе и Будда, и Христос. Однако считалось, что так могут поступать лишь одиночки, отдельные личности, которые обрекают себя на страдание и непонимание. Но Ганди показал, что эти принципы эффективны и в массовой борьбе за независимость.

1908 год. Ганди выдвигает ультиматум премьер-министру Трансвааля: если не будет отменен «черный закон», он объявит кампанию гражданского неповиновения и ненасильственного несотрудничества – сатьяграху. 11 января на улицу выходят десятки тысяч индусов, игнорируя закон и отказываясь проходить позорную регистрацию. Необычайное воодушевление царит среди людей: они, слабые, маленькие, вдруг нашли в себе силы отстоять свое достоинство. Тысячи индийцев, в том числе и самого Ганди, бросают в тюрьмы, но мест в тюрьмах не хватает, закон не работает, превращаясь в простой листок бумаги. Впервые за многие годы власть чувствует себя бессильной и вынуждена идти на переговоры. Переговоры проваливаются, но Ганди не сломлен: в 1913 году он продолжает сатьяграху, организуя многотысячный мирный переход из Наталя в Трансвааль, тем самым нарушая закон о перемещении индийцев между провинциями. В поддержку Ганди выступают многие общественные деятели Европы и Америки, в том числе Бернард Шоу, Альберт Эйнштейн, Бертран Рассел, Ромен Роллан. Во время перехода Ганди трижды арестовывают, но власти не могут ничего поделать и вынуждены вновь уступить.

Нет, сатьяграха – это не бессилие. Сатьяграха – это сила, нравственная сила и убежденность, внутренняя свобода без насилия. Махатма не раз повторял, что слова пассивное сопротивление неправильно передают смысл сатьяграхи. Сатьяграх в высшей степени активен, активен в утверждении любви, добра и справедливости. И Ганди не устает повторять, что, будь у него выбор между бездеятельностью и бессилием, с одной стороны, и насилием – с другой, он без колебаний выбрал бы насилие. Но ненасилие неизмеримо выше всех остальных способов достижения целей. Ганди не знает, какой будет Индия после получения независимости, но он знает, что нужно делать, чтобы Индия стала свободной. Люди должны научиться созидать, а не разрушать, научиться уважать свою собственную свободу и свободу других людей.

Вторую сатьяграху Ганди проводит уже в Индии в 1919–1922 годах в ответ на драконовский закон Роулетта, ограничивший права индийцев. Ганди в Индии уже общенациональный герой, святой, за которым народ готов пойти хоть на край света. «Сатьяграха, – обращается к индийцам Ганди, – представляет собой процесс самоочищения, борьба наша – священна, и я считаю, что нужно начать борьбу с акта самоочищения. Пусть все население Индии оставит на один день свои занятия и превратит его в день молитвы и поста». Так начинается вторая сатьяграха, с самоочищения.

Не раз люди, не понимая глубины замысла Ганди, превращали мирные шествия в погромы и бунты, провоцируя власти на насилие. Так было в Амритсаре, когда в ответ на погромы индийцев английские войска устроили настоящую бойню, расстреляв мирную демонстрацию. Ганди принес публичное покаяние, считая это своим просчетом, и прекратил сатьяграху: люди еще не готовы к мирным формам ненасильственной борьбы, они еще духовно не окрепли. А борьба за независимость не должна превращаться в кровопролитие. Чему может научиться народ, если обретет свободу таким способом? Только убийству и разрушению. Каждый будет думать, что можно достичь своих целей за счет жизни другого человека. Нет! У такой страны не будет будущего. Это противоречит гуманным принципам сатьяграхи. Почти 300 миллионов индийцев сразу последовали слову Ганди и прекратили сатьяграху. Любовь к своему Бапу, «отцу», в стране не знала границ.

Спустя год Ганди возобновляет сатьяграху, призывая людей к последовательному несотрудничеству с английскими властями. Отныне в Индии никто не покупает английских товаров, индийцы уходят из английских компаний и отказываются сотрудничать с властями. Сам Ганди возвращает властям медали, которые получил в англобурской войне в Южной Африке и которыми очень дорожил (в 1899 году Ганди участвовал в войне на стороне англичан, оказывая медицинскую помощь раненым солдатам и офицерам, вытаскивая их из-под пуль на своих плечах). Символом новой сатьяграхи становится чаркха, традиционная индийская прялка. По призыву Махатмы вся страна переходит на самообеспечение, отказываясь покупать английские товары, в том числе и дорогие ткани. Махатма сам садится за прялку и делает себе одежду и обувь. Индийцы не нарушают законов, они просто не сотрудничают с властью. Они покупают только индийские товары (пусть те хуже по качеству!), сжигают английские ткани, которые когда-то купили. Для целой нации это стало духовным прорывом, внутренним открытием. Оказывается, их политическая и экономическая зависимость от Англии – результат их сотрудничества с колонизаторами! Но можно же и не сотрудничать, можно жить своей жизнью и не замечать врагов! Сначала англичане осыпают Ганди насмешками, но вскоре начинают испытывать шок – их не замечают, их традиции не почитают, их торговые компании несут колоссальные убытки. Доходит до того, что индусы не замечают наследного принца Уэльского, который приезжает в Индию. Улицы городов вымирают, когда там показывается высокий гость, воплощение священной королевской власти.

Сатьяграха – это длинный путь, и Ганди не гонится за результатом. Последнюю сатьяграху, которая была ознаменована «соляным походом», Ганди проводит в 1930 году. А независимость Индия завоюет только в 1947 году.

Эксперименты с истиной

Жизнь Ганди и его социально-политические воззрения невозможно отделить от его философии, неутомимого стремления к истине. Истина – явление непростое, и путь к ней тоже непрост. Поэтому Ганди никогда не довольствовался готовыми ответами, полагая, что истину нельзя найти раз и навсегда. Неслучайно свою главную книгу он назвал «Автобиография, или История моих экспериментов с истиной».

Традиционно считается, что философия – умозрительная наука, заниматься которой можно в уединении, вдали от мирских забот. Ганди, наоборот, утверждает, что стремление к истине должно проявляться в служении людям. Политика не грязное дело. Грязной ее делают люди с нечистыми помыслами, заботящиеся только о своей выгоде. Для философа политика – обширное поле для служения и самопожертвования. Ганди не различает служение истине, служение религиозное и служение гражданское. В этом его цельность, его гуманизм.

Сколько раз сподвижники обвиняли его в непоследовательности! Он то проводит акцию несотрудничества по всей стране, призывая индийцев отказаться от помощи англичанам, то спустя несколько месяцев подписывает пакт о сотрудничестве с властями в обмен на уступки. Но Ганди стоял за каждым своим политическим решением, он знал цену своим поступкам и умел увлечь за собой людей. За Ганди шли не потому, что его понимали, а потому, что ему доверяли.

В 1948 году Ганди объявляет свою 16-ю, последнюю голодовку протеста. По всей стране льется кровь – в разгаре религиозные войны между индусами и мусульманами. Менее чем за два года в стране погибли более 700 тысяч индийцев. Для Махатмы это личная трагедия и боль. Свою голодовку он обращает против братского кровопролития. Народ замирает. В Дели проходят митинги в поддержку Ганди. И когда Махатма находится на пороге смерти, братоубийственная война – прекращается! Жизнь Ганди для индийцев неизмеримо выше их собственных амбиций. Нет, Ганди не блефовал, он не мог предугадать такого исхода. Просто он так верил, просто он не мог иначе.

Ганди знал цену своим победам. Врагов у него было немало. Принимая то или иное решение, Махатма часто выслушивал бесчисленные насмешки и угрозы в свой адрес. За свои убеждения он не раз мог поплатиться жизнью. Но сатьяграх любит истину больше жизни, боится унизить и обречь на страдания другого человека больше, чем пострадать самому. «Условием роста пшеницы, – говорит Ганди, – служит гибель зерна. Жизнь проистекает из смерти». Его избивали и сажали в тюрьму, запрещали читать книги и общаться с людьми, однажды даже хотели выслать из страны на необитаемые острова Океании. Но Ганди это мало беспокоило. Он любил свой народ и истину и ради этой любви готов был пройти все. Именно такой он видел сатьяграху – полной самопожертвования. До сих пор нельзя без боли вспомнить случай, который произошел во время третьей сатьяграхи в Дхаршане и который наглядно показывает, что массовые акции ненасильственного сопротивления были связаны с внутренним выбором каждого индийца. Собираясь занять английские соляные варницы, жители Дхаршана становились в колонну и по одному подходили к строениям, которые охраняли полицейские, вооруженные палками с металлическими набалдашниками. Полицейские наносили удар за ударом, избивая подходивших индийцев, которые даже не пытались защитить себя. Избитых и покалеченных людей оттаскивали, чтобы оказать медицинскую помощь. А им на смену становились другие. И так до бесконечности. Присутствовавшие там журналисты отводили глаза. Люди как будто шли на смерть, готовые заплатить такую цену за свою независимость. Мужество индийцев и бессилие англичан никогда не проявлялись с такой очевидностью.

Все люди братья

Ганди – поборник и защитник всего индийского: он почитает индуизм, религию своего народа, восхищается родной литературой, владеет национальными ремеслами. Но общечеловеческие ценности ставит всегда превыше всего. Он не устает говорить: «Если бы индуизм однажды потребовал от меня пренебречь своей совестью, то я решительно отказался бы от этой религии». Духовный авторитет Ганди непререкаем как для индусов, так и для буддистов и для мусульман. На одном из своих конгрессов мусульмане даже выбирают Ганди своим лидером.

Он доброжелателен ко всем. К Рузвельту, президенту США, в письме он обращается «Мой друг», а письмо «ко всем японцам» подписывает словами «Ваш друг и доброжелатель М. К. Ганди». В его душе умещается боль всего мира. Он равно разделяет и страдания своего народа, и страдания японцев, ставших жертвой ядерного безумия в Хиросиме и Нагасаки.

30 января 1948 года Махатма Ганди погибает от руки единоверца и соотечественника, о свободе которого он мечтал и за свободу которого сражался долгие годы.

В жизни Махатмы было много такого, что сейчас трудно понять, но понять все-таки нужно, если мы хотим остаться людьми. Ненасилие и сострадание – вечные принципы, и человеческая цивилизация обязательно будет к ним обращаться вновь и вновь. Махатма Ганди в это свято верил.

Тагор – солнце Индии

Светлана Обухова

Когда 7 мая 1861 г. в семействе Тагоров, бенгальских пирали-брахманов[5], родился 14-й ребенок, этому событию не придали особенного значения – в доме и так полно было детей и внуков. Мальчика отдали под защиту Солнца – имя Рабиндранат, которое он получил, по-бенгальски означает «Тот, кому покровительствует Солнце» – и препоручили слугам.

Рабиндранат Тагор

Кто же мог знать, что песни, которые сочинит Роби, будет петь вся Индия, а Махатма Ганди назовет его Великим Стражем индийской культуры?

Два слова «о мамонтах»

Читатель нынче капризный: ему не нравятся истории, которые начинаются до появления на сцене главного

героя – «от мамонтов», как говорят редакторы. И в самом деле, что может быть скучнее всех этих «культурно-исторических ситуаций», предшествовавших, сопутствовавших и повлиявших.

Но старшие Тагоры – случай особый. И не только потому, что родовое их имя на бенгальском означает «Святой мудрец», а индийцы, как известно, слов на ветер не бросают. Среди Тагоров были философы, поэты, художники, музыканты, композиторы, артисты, писатели, яркие общественные деятели, меценаты, предприниматели, даже математики. И почти каждый из них вошел в историю своей Родины как в чем-то первый: старший брат Рабиндраната, например, был признанным мастером философской прозы и изобретателем стенографии на бенгальском языке, одна из сестер стала первой в Бенгалии женщиной-писательницей, двое племянников – замечательными художниками, создателями нового стиля в современной индийской живописи, племянница – одаренной певицей. И все они вместе за прогрессивность своих взглядов считались, мягко говоря, не совсем нормальными брахманами.

…и еще два слова

В становлении 14-го Тагора самую важную роль сыграл отец. Махарши, «Святой», – так уважительно называли отца Рабиндраната. Он был религиозным реформатором и мистиком, создал общество «Татвабодхини Сабха», которое исповедовало индуистскую веру в Единого Бога, очищенную от догм и суеверий. Махарши много времени проводил в Гималаях, а его возвращения в Калькутту превращались для Тагоров – и взрослых и маленьких – в настоящий праздник, и каждый стремился хоть на мгновение поймать взгляд святого подвижника.

В одно из путешествий в Гималаи Махарши взял 11 – летнего Рабиндраната. Этой чести удостаивался не каждый, и мальчик был вне себя от счастья. Отец учил с ним санскрит и английский, читал отрывки из «Упанишад», мудростью которых восхищался, а вечерами под высоким гималайским небом объяснял сыну основы астрономии. Он привил Рабиндранату привычку к самодисциплине и здоровой и чистой жизни, которую вел сам, воспитал любовь к индийской культуре, научил понимать других людей и уважать их веру.

Пробуждение потока

Однажды Джоти, 14-летний племянник Рабиндраната, заявил своему восьмилетнему дяде: «Ты должен писать стихи!» Это же так просто: нужно только заполнить словами 14-строчный стихотворный размер – и все дела! Как подобная мысль (насчет сочинительства) пришла ему в голову, осталось загадкой. А последствия…

Когда Роби, написав несколько слов, заметил, что у него получился пояр[6], его робость перед таинственной дамой по имени Поэзия исчезла – и с тех пор он, по его собственному выражению, «не знал удержу». Стихи полились рекой, точнее, посыпались на головы домочадцев: не мог же юный поэт таить их в себе! А больше всех в рекламировании молодого дарования преуспел его старший брат, который очень гордился талантами Роби и «в поисках слушателей рыскал по всему дому». Вскоре поэтические опусы уже не помещались в первую тетрадь, за ней последовала вторая, третья, и еще, еще…

В те времена мальчик, обладавший поэтическим талантом, считался редким явлением природы, и к нему трепетно относились не только родные, но и многочисленные друзья семьи, и даже суровые учителя. Как тут не задрать нос?

Однако Тагор всегда был очень требовательным к себе и главным достоинством своих юношеских стихов считал то, что они… потерялись. А если и цитировал что-то «из раннего», то только чтобы повеселить окружающих.

Тагор прожил 80 лет и все это время, почти не переставая, писал: рассказы, драматические произведения и романы, критические очерки, статьи на темы, волновавшие тогда Индию. Его значение для литературы Бенгалии, наверное, так же велико, как значение Пушкина для литературы русской.

Но прежде всего Рабиндранат Тагор был вдохновенным певцом Бенгалии. К сожалению, оценить по достоинству его поэзию нам нелегко: перевод, пусть даже самый точный, способен передать лишь смысл. А ритм и мелодику, звучание бенгальской речи, шум дождя и шелест листьев, которые так любил Тагор, все то, благодаря чему стихотворение продолжает звучать и тогда, когда слова уже произнесены, благодаря чему «фраза завершается, но не затихает ее перезвон», – могут почувствовать только индийцы. И они, хотя не сразу, назвали Тагора своим национальным поэтом. Его песни исполняют на концертах и во время религиозных праздников, их пели участники освободительного движения Индии, две из них стали гимнами Индии и республики Бангладеш. Его стихами объясняются в любви.

Нобелевская премия

Переводы стихов Тагора, быть может, и не впечатлят формой, но глубина, и сила, и внутренняя красота, и стремление к гармонии, благородство, отзывчивость и вера в Человека – звучат и в переводах.

В 1912 г. накануне поездки в Англию Тагор внезапно заболел, и доктора запретили ему отправляться в путешествие до полного выздоровления. Несколько дней поэт провел на берегу своей любимой Ганги и от нечего делать переводил на английский стихи из сборника «Гитанджали» («Жертвенные песни»). Он не придавал этому занятию особенного значения, потому что не так уж хорошо знал английский. Но тетрадка с переводами однажды оказалась у английского художника Уильяма Ротенстайна, а тот показал их Йитсу[7]. Йитс долго не мог расстаться со стихами Тагора, перечитывал их где только было можно – и часто захлопывал тетрадь, чтобы кто-нибудь не увидел, как он растроган. Немного времени спустя уже вся Англия говорила о появлении нового Поэта.

28 января 1912 г. Рабиндранат Тагор перевел на английский свое первое стихотворение, а уже 13 ноября ему присудили Нобелевскую премию за выдающиеся заслуги в области литературы. Ни один поэт в Индии и на всем Востоке до Тагора не получал такого признания. Как всегда, нашлось много недовольных: разве это видано, говорили они, – присудить столь почетную премию человеку с таким смешным именем, да еще и индусу?! А Индия ликовала. Счастлив был и Тагор, для него это событие стало первым шагом на пути сближения Востока и Запада, к которому он всегда стремился.

Обитель Сарасвати

Тагор, прекрасный поэт и музыкант, знаток древней истории и литературы, нобелевский лауреат, не получил академического образования и даже аттестата об окончании обычной школы.

Сменив несколько учебных заведений, в 14 лет Рабиндра окончательно бросил школу. Муштра и зубрежка, скука и формализм не могли увлечь истинного почитателя Сарасвати – богини мудрости, искусств и наук. Он хотел служить ей по доброй воле и бунтовал против любых форм навязывания знаний.

Он много размышлял и писал о проблемах образования и 22 декабря 1901 г. – тогда ему, уже известному в Индии поэту и общественному деятелю, было 40 лет – в поместье Шантиникетон открыл небольшую экспериментальную школу, чтобы опробовать свои идеи на практике. Тагор мечтал создать школу, в которой учителя, как мудрецы древности, жили бы рядом со своими учениками и обучали их простой жизни и возвышенным размышлениям. Он мечтал заменить «фабрику образования», доставшуюся индийцам в наследство от англичан, новой, творческой системой обучения. Он мечтал о том, чтобы его соотечественники снова стали мудрецами и героями.

Знания не мертвый груз, а опыт ума и сердца, подобный сокровищу, которое находят, чтобы оно служило для всеобщей пользы, – этот принцип Тагор положил в основу новой системы обучения и старался последовательно выдерживать его в Шантиникетоне.

Занятия в школе проходили на свежем воздухе, в тени огромных мангровых деревьев. И дети приучались любить природу в любых ее проявлениях. Преподавание точных наук опиралось на наблюдение, и это развивало детское любопытство и тягу к знаниям. Но развитие интеллекта не ставилось во главу угла, столь же важным Тагор считал воспитание души, поэтому в Шантиникетоне всегда почитали искусства, особенно музыку, и юные воспитанники поэта учились заботиться друг о друге. Пристальное внимание уделялось совместным делам и начинаниям. Школа жила как единый организм и была почти самоуправляемой.

Забота о Шантиникетоне отнимала у поэта много времени и сил: Тагор сам следил за всем, что было связано со школой, сам вел уроки, составлял учебники и хрестоматии на бенгальском языке, искал средства на ее содержание (что было самым трудным, а порой и унизительным). Но именно эта маленькая индийская деревушка стала для поэта настоящим домом, тихой гаванью, в которой он набирался сил после бурь, которых было так много в истории его страны, а значит, и в его жизни.

«Если они боятся и молчат… говори один»

13 апреля 1919 г. в Амритсаре[8] английские войска расстреляли мирную демонстрацию – почти 400 человек тогда погибли и 1200 были ранены. Два месяца власти скрывали это преступление, однако о нем все-таки стало известно, как и о последовавших бомбардировках, чрезвычайно суровых приговорах, повешениях и расстрелах…

Узнав о трагедии, Тагор попробовал организовать митинг протеста, как делал это всякий раз, когда англичане жестокими репрессиями пытались подавить освободительное движение, волна которого в начале XX в. поднялась в Индии. Но никто не откликнулся на призыв поэта: все были слишком подавлены и запуганы.

«Если они боятся и молчат, сжимаются от страха, отвернувшись к стене, о ты, несчастный, не скрывай своих мыслей, говори один», – когда-то написал в одном из своих стихотворений Рабиндранат Тагор, и теперь поступил именно так. В тайне от всех он отправил письмо тогдашнему вице-королю Индии лорду Челмсфорду, в котором отказывался от титула баронета, пожалованного ему за Нобелевскую премию. Через два дня письмо появилось во всех газетах.

«Самое малое, что я могу сделать для своей страны, – писал поэт, – это навлечь на себя все последствия, дав голос протесту миллионов моих соотечественников, загнанных в безвыходную западню ужаса. Пришло время, когда знаки почестей становятся знаками стыда, бесстыдно сверкая среди всеобщего унижения. Я хочу встать, лишенный всех наград, на сторону тех из моих соотечественников, которые из-за своей так называемой незначительности становятся жертвами угнетения, недостойного человека». Английские власти не простили Тагору подобной дерзости. Но отвага, с которой он выразил гнев своего народа, вернула самоуважение, отвагу и веру всей нации. Неслучайно лидер движения гражданского неповиновения Махатма Ганди назвал Тагора совестью индийского народа – совестью, которая не молчала никогда.

Тагор не стал участником движения Махатмы Ганди (хотя эти два человека всегда с огромным почтением относились друг к другу. Это Тагор первым назвал Ганди Махатмой, а тот именовал поэта Гурудевом – «Божественным учителем»), В то время, когда Индия стремилась обрести независимость и свободу, оградиться от любого влияния Запада, Рабиндранат Тагор, словно глядя в далекое будущее, призывал к объединению с ним. И если на митинги протеста, которые устраивал поэт, собиралось множество индийцев, то подобные высказывания не находили у них сочувствия.

Мечта о едином мире

«Ты читала в книжках, что некоторые птицы в определенное время оставляют свое гнездо и улетают за океан. Вот и я такая птица. Время от времени что-то зовет меня из заморских краев, и крылья мои трепещут», – писал Рабиндранат Тагор одной маленькой девочке, своей почитательнице и доброму другу.

Он всегда любил путешествовать. Но его манила не только красота чужих краев – Тагору важно было глубоко понять западную культуру, почувствовать ее особенную вибрацию, увидеть то ценное, что она могла бы дать всему миру. А вместе с тем – он стремился открыть Западу настоящий Восток, не музейный экзотический экспонат, а живой, многоликий, хранящий древнюю мудрость и традиции.

Тагор объездил почти всю Европу, несколько раз был в США, любил Японию (и даже пробовал писать хайку), посетил СССР, Иран, Китай, Индонезию, Канаду, Бали, Яву, Перу. Он встречался со многими философами и учеными Запада, людьми искусства и политиками. Уже упоминавшиеся Йитс и Ротенстайн, Г. Уэллс, Б. Рассел, Дж. Голсуорси, Б. Шоу, Р. Эйкен[9], А. Бергсон, А. Эйнштейн, Р. Роллан, Т. Манн, Г. Гауптман, С. Лагерлеф, К. Гамсун, К. Брантинг (первый президент Лиги Наций), М. Винтернитц и В. Лесна (чешские индологи), К. Чапек, итальянский философ Б. Кроче, Дж. Фрезер, А. Безант, В. Окампа – вот лишь неполный список тех, с кем был знаком поэт.

Многие города Европы, Америки и Азии слышали его голос – Тагор никогда не упускал случая встретиться с простыми людьми и, читая лекцию либо отвечая на вопросы, поделиться своими наблюдениями, размышлениями, надеждами и тревогами. Он умел отдавать должное ценному и никогда не молчал, если что-то казалось ему недостойным или опасным. Поэта, например, покорили японцы – своей работоспособностью, жизнерадостностью, стремлением следовать духу времени. Но их подражание западным «воспитателям» в погоне за властью и наживой не могли не вызвать упрека. Похвалу любят все, а вот правду… Властей Японии мало обрадовали подобные высказывания, а интеллигенция страны по достоинству оценила смелость и прямоту Тагора. То же «разочарование» испытали и американцы: поэта восхищала энергия молодой нации, но ее склонность ко всему материальному и пренебрежение духовной жизнью очень встревожили.

Тагора упрекали, обвиняли, не понимали, и он расстраивался, переживал, но никогда не опускал рук и никогда не переставал верить в свою Мечту. 22 декабря 1918 г. он привел в свой дом весь мир: маленькая школа для маленьких детей в Шантиникетоне стала всемирным университетом Вишвабхарати[10] – исследовательским центром, средоточием индийской культуры, местом встречи Востока и Запада. «Где весь мир соединяется в одном гнезде» – этот древний санскритский стих стал девизом нового университета.

Тагор не верил, что у разных народов существуют разные истины. Он верил, что знание едино и всеобще, но каждый народ получает и осваивает его собственным путем. «На каждой нации лежит долг хранить огонь своего светильника, одного из многих, освещающих этот мир. Разбить светильник всякого народа – значит лишить его законного места на всемирном празднике», – говорил поэт. Постепенно Вишвабхарати действительно стал «гнездом мира»: в него не просто съезжались ученые из разных стран мира – в него слетались близкие по духу люди, такие же энтузиасты и идеалисты, как Тагор.

А вокруг по-прежнему чаще не понимали и осуждали, чем поддерживали. Но дело Объединения для Рабиндраната Тагора было важнее всего в жизни, и ради него поэт готов был терпеть оскорбления и насмешки.

Вечный закон Тагора

Наверное, у большинства из нас знакомство с Рабиндранатом Тагором началось с «Последней поэмы»:

Ветер ли старое имя развеял,

Нет мне дороги в мой брошенный край…

Каждый раз звуки этой песни, будто касаясь тонких струн души, пробуждают в ней воспоминания – о чем-то очень далеком, недостижимом – и самом дорогом сердцу, о том, к чему все время стремишься – и что неизменно от тебя ускользает, и ведет душу из жизни в жизнь, с отмели к отмели, к новым встречам и новым разлукам…

Смерть побеждающий вечный закон —

Это любовь моя…

Любовь была его верой, его философией. Он любил людей, любил свою Индию, любил ее воздух, ее ливни, ее деревья и рассветы, любил жизнь и смерть, и тайну, которая их соединяет, и тайну, которая оживляет каждое явление природы и каждого человека. Любовь помогла ему вместить в свою душу боль и радость всего мира и каждого человека, ощутить свою ответственность за все, что происходит на земле, чувствовать глубокую нежность ко всему живому…

И заслужить ответную любовь и нежность.

Тибетская книга мертвых – для блага живых

Людмила Волынская, кандидат социологических наук

Если бы в России в 90-х годах XX века не произошли серьезные социальные изменения, мне, скорее всего, никогда бы не довелось прочитать Тибетскую книгу мертвых. Это самое лучшее, что я узнала за последние 15 лет. Мои родители умерли, не подозревая, что на свете существует эта удивительная, ни на что не похожая книга. Будь им суждено встретиться с ней хотя бы перед смертью, я думаю, что им легче было бы умирать, а возможно, и посмертье их сложилось бы лучше. Ну а мне повезло. Это большое счастье – встретить в жизни своего автора, свою книгу, найти подтверждение и новое обоснование своим выстраданным мыслям. И потому меня не смутили ни многочисленные названия буддийских божеств, ни их запредельно страшное по земным меркам поведение, которое может вызвать защитную усмешку у слишком рационального ума: я отчетливо видела за всем этим те психологические состояния, которые мы испытываем на земле.

Тибетская книга мертвых – уникальнейшее произведение не только восточной, но и мировой культуры. Она захватывающе интересна, как будто создана для современного человека, хотя была написана тибетскими ламами в VIII веке. Традиционно считается, что Тибетская книга предназначена для умирающих и призвана облегчить им переход к другим реальностям. Но на самом деле этим ее ценность не ограничивается. Нет никакой необходимости умирать, чтобы воспользоваться ее советами. Они настолько психологичны, что ими можно и нужно руководствоваться прямо сейчас, в повседневной жизни, не дожидаясь последнего часа. И без преувеличения можно сказать, что она говорит о пути к Мудрости и Счастью. Согласно Тибетской книге, нас всех (или почти всех) ожидает в конечном счете Освобождение, правда, далеко за пределами теперешней жизни. Потребуется еще много-много существований, прежде чем мы сможем наконец освободиться от иллюзии реальности Сансары и уйти в более высокие миры. Данное учение помогает это сделать быстрее, не увязая в трясине бесконечных перерождений, сопровождающихся невежеством и непониманием причин страданий.

В буддийском учении понятие Сансары имеет очень большое значение, под ним понимается ненастоящее, временное и поэтому иллюзорное существование в противоположность Нирване – настоящей вечной реальности. С этой абсолютной, вневременной точки зрения весь наш мир вообще не существует, он есть не что иное, как сон, как игра воображения. Впечатление его реальности создают наши пять органов чувств, которые, как известно из психофизики, способны воспринимать окружающее только на ограниченных диапазонах частот. Но ведь это не значит, что в мире больше ничего нет! За пределами наших абсолютных порогов ощущений находятся ультразвуки, инфракрасное и ультрафиолетовое излучение, явления радиации и еще много чего другого. Их чувствуют некоторые животные, а также фиксируют приборы, и именно благодаря последним мы теперь располагаем достоверными знаниями о недоступных нам звуках и цветах. Со временем мы будем создавать все более совершенные инструменты, и, возможно, на каком-то этапе развития техники появятся столь совершенные приборы, что они смогут улавливать даже энергии тонкого мира. И это отнюдь не фантастика, а только дело далекой перспективы.

В Сансару попадают те, кто когда-то давным-давно, в незапамятные времена, погнался за обманчивой мишурой чувственных наслаждений и свернул с истинного пути познания Бога, или Абсолюта. Аналогичным образом мы часто ведем себя и в нашей теперешней жизни. Вместо того чтобы идти по трудному пути познания, работы и самодисциплины, то и дело отвлекаемся на разные «игры»: откладываем со дня на день неприятные дела, ленимся, даем себе поблажки, переедаем для удовольствия и предаемся другим излишествам во вред здоровью, не говоря уж о курении, алкоголе и наркотиках. Так что представить себе, что мы, обитатели Сансары, когда-то серьезно оступились, свернув на тропинку «незаконных» удовольствий, не так уж трудно. Но парадокс заключается в том, что погоня за удовольствиями приводит как раз к противоположному – к снижению самооценки и страданиям. Тем не менее изменить сформировавшиеся привычки большинству из нас очень трудно. Точно так же, только еще труднее нам теперь выбраться из призрачных миров Сансары. К ним нас притягивает привычная жажда жизни, чувственных наслаждений, стремление ощущать себя отдельной единицей.

Совершенно немыслимо понять нереальность этого мира, находясь внутри него: сейчас он нам представляется очень даже реальным. В нем действительно существуют законы, с которыми мы обязаны считаться, иначе окажемся выброшенными за борт жизни. И нам очень важно ощущать реальность повседневной жизни, особенно когда мы стремимся к достижению цели. Но иногда бывает полезно вспомнить и о ее иллюзорности: если мы переживаем крушение наших надежд и планов, понимаем их полнейшую бесперспективность, утрачиваем все самое дорогое, то ощущение нереальности этого мира делает наши переживания не такими мучительными. Подобный взгляд со стороны напоминает нам о временном характере всего происходящего, о том, что и наши сегодняшние страдания не вечны, и помогает относиться ко всему с юмором, в том числе и к самим себе. Такое восприятие жизни очень помогает в тяжелые минуты и позволяет не возгордиться от успехов.

Для всех нас судьбоносными становятся условия вхождения в мир, условия не только материальные, но и психологические. Именно они с самого начала задают направление нашей жизни и будущие задачи, во многом формируют наш характер. Эти обстоятельства у разных людей слишком разные, и не просто разные, а неравноценные, что кажется чудовищно несправедливым. Объяснить эти различия, ограничиваясь пределами только нашего мира, просто невозможно. И лишь понятие кармы все расставляет на свои места. Кармы, понимаемой как закон причин и следствий, распространяющийся не только на эту жизнь, но на всю цепочку последовательных существований. Все наши психические состояния, вытекающие из них поступки и обстоятельства жизни являются следствием предыдущих и ложатся в основу последующих. И это перетекает из одной жизни в другую и определяет нашу судьбу. Без парадигмы перерождений и кармических законов понятие справедливости теряет всякий смысл.

Потребность верить в справедливое устройство мира присуща почти всем людям. Она проявляется даже у атеистов, когда они интерпретируют земные события. По данным западных научных исследований, большинство опрошенных людей считают жертв катастроф и несчастных случаев в той или иной степени виновными в случившемся – если не прямо, то косвенно. Причем чем больше они пострадали, тем более виновными их считают и хуже к ним относятся. Плохо относятся люди и к тем, кому часто, почти хронически не везет, даже если не видна их конкретная вина (К. Муздыбаев «Психология ответственности»). Видимо, на бессознательном уровне, вопреки здравому смыслу, мы считаем, что человек всегда несет ответственность за свою судьбу. Что за этим стоит – эгоистическое желание отстраниться от чужого несчастья или глубинное знание причинно-следственных законов жизни? Однозначного ответа на этот вопрос нет, он возникает только из нашего общего мироощущения.

Тибетская книга мертвых не ставит своей целью запугать нас или что-то требовать от нас (как это часто делают религиозные источники), она стремится только помочь нам, объяснить, каким именно образом наша земная жизнь влияет на наше посмертье. Отличаются ли законы посмертного бытия от земных? С моей точки зрения, и да и нет. Да, потому что мы попадаем в новые, непривычные для нас условия – без плотного тела, на других диапазонах частот, с гораздо большими возможностями передвижения и реализации задуманного, с другим, значительно отличающимся от земного восприятием времени. Поэтому там появляются неизвестные нам законы, с земной точки зрения – «чудеса».

Но все-таки разрыв между мирами не может быть бесконечно большим, настолько большим, чтобы между ними не прослеживалось вообще никакой связи. Наш земной мир является частью других миров и поэтому должен относиться к ним, как часть относится к целому, то есть в нем должны действовать те же основные законы, что и в других мирах. Еще великий Гермес Трисмегист утверждал: «Как вверху, так и внизу». Хотя похоже, что наши земные законы являются частным случаем более общих законов, и мы здесь можем познать только небольшую их часть. «Как вверху, так и внизу» следует понимать все же не в буквальном смысле. Согласно учению Платона, видимый нами мир сотворен Создателем по высшим прообразам и является слепком с них. Все, что существует на Земле, должно стремиться походить на свой прообраз или идеал. Правда, в полной мере это невозможно, поскольку все земное – временное, имеет свое начало и свой конец. Так что здесь мы наблюдаем только проекцию высших вневременных законов. Но для нас, пока мы находимся на земле, понятие времени имеет очень большое значение, фактически это наш главный ресурс. И когда он заканчивается, мы уходим из этого мира проекций.

Чему мы здесь научились и куда уходим? Если считать, что ничему не научились и никуда не уходим, то зачем тогда было нужно жить? Что мы здесь вообще делали? Конечно, в Сансаре, в мире снов и иллюзий, нет и в принципе не может быть абсолютного смысла. Но все же относительный, индивидуальный смысл для себя можно и нужно найти. Если не стремиться к познанию высших законов хотя бы в доступном нам проективном (частичном) виде, получается, что наше существование – это полная бессмыслица. А последнее допустить трудно, потому что стремление к смыслу живет в нас как потребность высшего порядка и может стать мостиком к лучшим мирам.

В Тибетской книге даются рекомендации, как вести себя в процессе умирания и после смерти, практически так же как в психологической литературе советуют, как поступать, чтобы стать счастливым и успешным. Конечно, главным для благоприятного устройства в мире ином являются результаты прожитой жизни, но и поведение за ее пределами может несколько улучшить или, наоборот, ухудшить эти результаты. Так, в земной жизни мы иногда проваливаем почти гарантированный успех дела в самый последний момент – своими неправильными поступками или выходками. И наоборот, найдя новые возможности, изменив свое поведение, неожиданно для всех (а часто и для себя) выигрываем в, казалось бы, безнадежной ситуации.

Нечто подобное я часто наблюдаю в своей работе преподавателя, когда принимаю экзамены у студентов. Большинство из них отвечают хуже своих возможностей, то есть не дотягивают до своего же собственного уровня, не могут проявить в полной мере те знания, которые у них уже есть. Но в каждой группе находятся один-два человека, которые отвечают лучше, чем фактически знают. Они уверены в своем интеллекте и общей эрудиции, используют наводящие вопросы для того, чтобы связать то, чего они не знают, с усвоенным ранее материалом в смежных областях. И получают хотя бы на полбалла выше, чем заслуживают, если оценивать их конкретные знания.

Однако особенно обольщаться все же не стоит. И в земной жизни внезапное изменение предсказуемых результатов случается не так уж часто. Еще труднее осуществить его в посмертье, в состоянии смятения или даже паники. А как утверждает Тибетская книга, именно такого рода психические состояния достигают страшной силы у неподготовленных к смерти людей. Растерянность и страх провоцируют нас на неправильные действия в любом мире, это именно те эмоции, которые способны нас погубить. И потому ухудшить свое положение там можно легко, а вот улучшить – гораздо сложнее. А все, что сложно, удается очень редко и очень немногим. Так что, по-видимому, большинство людей, принадлежащих к культурам, которые не признают подготовку к смерти, «устраиваются» в ином мире несколько хуже, чем могли бы согласно их земным делам. В настоящее время существует очень много таких стран и культур, и наша, увы, не исключение. Именно поэтому Тибетская книга рекомендует стремиться в будущем к воплощению в тех мирах, где религия поднята на должную высоту.

Переход к иной форме бытия – особое искусство, и очень желательно хотя бы отчасти овладеть им при жизни. И хотя теперь у всех появилась возможность прочитать Тибетскую книгу мертвых, не все пока готовы к этому. Ее еще нужно суметь прочитать. Чтения ознакомительного – беглого и один раз – явно недостаточно. Многочисленные названия буддийских божеств затрудняют понимание сути, запутывают западного и российского читателя. Он легко может утонуть в экзотических описаниях образов тибетских божеств и счесть их простой фантазией, не имеющей к нему никакого отношения. Поэтому мне хочется протянуть нить от эзотерических зашифрованных образов тибетского текста к психологии нашей обыденной жизни.

Тибетская книга начинается с описания последних моментов земной жизни. «Близится время твоего ухода из этой Яви», – говорится в ней. Здесь сделаем остановку. Какие чувства вызывают у вас эти слова, если представить, что они обращены к вам? Вы вздрагиваете, вам становится страшно? Или облегченно вздыхаете: «Слава Богу, наконец-то закончится это тягостное существование»? А может быть, вы не в состоянии перенести эту ситуацию на себя, поскольку вы молоды, полны сил и совершенно не желаете думать о смерти? Все эти три психологические реакции на приближение смерти никак не помогут вам в дальнейшем, уже неземном пути.

Страх помешает целесообразному поведению как в последние мгновения земного существования, так и за его пределами. Причем при отсутствии физического тела роль эмоций возрастет во много раз. Наше новое тело будет соткано из них, фактически мы сами станем нашими эмоциональными состояниями. Поэтому то, чего мы так боимся и что невольно представляем, как раз и встанет перед нами во всей своей необыкновенной силе. Эти представления как раз и окажутся нашей новой реальностью.

Отчасти это можно наблюдать даже в земной жизни, когда вследствие эмоциональной смятенности мы совершаем неразумные действия, невольно способствуя воплощению собственных страхов. Например, человек хочет устроиться на работу, о которой давно мечтал, но боится собеседования и от страха начинает сбиваться, отвечая на вопросы интервьюера, или безудержно болтать, в результате производит плохое впечатление и получает отказ. Но в земной жизни такие закономерности проявляются не всегда, а только как тенденции, поскольку между нашими эмоциональными образами и реальностью находится наше плотное тело. Мы можем научиться владеть своей мимикой, жестами, поведением и производить впечатление уверенного в себе человека, не являясь таковым на самом деле. Ну а там этой «защиты» не будет, и все наши чувства станут видны. Кроме того, создаваемые нами эмоциональные образы будут такими же по плотности, как и наше новое тело, и поэтому превратятся для нас в самую настоящую реальность.

Если же вы надеетесь, уйдя из жизни, тем самым прекратить все тяготы существования, то обманываете сами себя. Спрятаться за смерть не удастся. Вся боль, все нерешенные проблемы перейдут вместе с вами туда, да еще усилятся. А куда же им деваться? Ведь в мире ничто не исчезает просто так. Поэтому эмоциональные проблемы теперешней жизни необходимо решать на земле, не рассчитывая, что за гробом они исчезнут сами собой. Претензии, разочарования и обиды по отношению к другим людям или жизни вообще окажутся страшными проводниками в посмертье. Они создадут тяжелый эмоциональный фон и, соответственно, утяжелят душу, которая под их бременем провалится в нижние миры.

Ну а если вы молоды и сильны, то это еще не значит, что вы неуязвимы для смерти. К ней лучше быть готовым всегда, поскольку неизвестно, когда она наступит. «Memento mori», – говорили древние, и в этом был глубочайший смысл. Если мы не формально, а действительно глубоко ощущаем ограниченность жизни, то больше ценим каждый ее миг и ничего не откладываем на потом. Ведь этого «потом» может и не быть. Конечно, вероятность умереть в молодом возрасте меньше. Но тем страшнее это событие. Древние греки даже считали смерть в молодости, в расцвете сил и смерть в старости разными видами смерти. И если последняя может восприниматься как нечто закономерное, как сознание выполненного долга, то смерть в молодом возрасте всегда обрыв, незавершенность, и она всегда трагична.

Психология страшного суда

Людмила Волынская, кандидат социологических наук

Большинство из нас в суматохе повседневных дел мало думает о том, что наша жизнь неизбежно подойдет к концу, и тогда, хотим мы того или нет, со всей остротой встанет вопрос о подведении итогов и смысле прожитого. Но все же в глубине души мы чувствуем, что нам когда-то придется отчитываться за прошедшую жизнь, ведь это непостижимое чудо было нам дано на заведомо ограниченный срок. Мы невольно страшимся этого предстоящего отчета, даже если утверждаем обратное.

Вероятно, представление о Страшном Суде – общее для всех людей архетипическое представление, глубоко спрятанное в нашей бессознательной памяти. Это то, что мы уже пережили перед тем, как родиться здесь и стать теми, кем мы сейчас являемся. Все без исключения религии утверждают, что за все наши деяния, и большие, и самые малые, мы будем держать ответ на Страшном Суде, ведь они никуда не исчезают и навсегда остаются как в глубинах нашей памяти, так и в пространстве Вселенной.

В разных религиях сцена Страшного Суда изображается с небольшими различиями, но смысл ее всегда один. Это крайне ответственный, переломный момент в нашей посмертной судьбе, который наступает приблизительно на 40-49-й день после физической смерти. После Страшного Суда заканчивается промежуточное, переходное существование души и определяется ее дальнейшая посмертная жизнь, тот мир, в который ей суждено попасть. В популярной религиозной литературе об этом чаще всего пишут с точки зрения требований жесткой морали, с позиции устрашения наказанием. Но существуют и другие подходы к этому вопросу, которые опираются не на моральное принуждение и запугивание, а на психологию, на законы функционирования нашего сознания. Конечно, Страшный Суд не станет менее страшным оттого, что мы постигнем эти законы, но для человека разумного достойнее действовать в соответствии с ними, чем просто под влиянием страха.

Одним из наиболее ценных источников информации о Страшном Суде является Тибетская книга мертвых. В самом конце промежуточного существования, рассказывает она, перед ушедшим из жизни человеком появляются добрый и злой духи и начинают раскидывать вокруг него белые и черные камушки, символизирующие его хорошие и плохие поступки. Постепенно камушки окружают умершего все более плотным кольцом, из которого невозможно выбраться. И он с ужасом ощущает, что находится в полной зависимости от решения этого Суда, что всю его дальнейшую судьбу определит то, что произойдет на нем.

Представьте, что Страшный Суд, описанный в Тибетской книге, совершается над вами. Захотелось ли вам прямо сейчас возразить этому будущему Суду, сказать, что он несправедлив, что вы заслуживаете лучшей участи? Или, может быть, вы – как честный человек – не собираетесь отрицать свои ошибки и дурные дела, но в первую очередь обеспокоены тем, чтобы найти им оправдание, объяснить, какие обстоятельства заставили вас поступить именно так? Если, представляя себе сцену посмертного суда, вы отреагировали подобным образом, – вы не одиноки: так реагирует большинство людей. Но подобные реакции совсем не убедительны и свидетельствуют об огромном страхе: оказывается, стоит нам только представить Страшный Суд, как это побуждает нас к обороне, к активизации «защитных механизмов» нашей психики.

Психологам хорошо известно, что мы, как правило, склонны переоценивать свои заслуги и недооценивать заслуги других, и даже не замечаем этого. По данным исследования, касавшегося отношений в семье, больше половины респондентов-мужчин, отвечая на вопрос о своем вкладе в ведение домашнего хозяйства, утверждали, что они делают чуть больше, чем их жены. И наоборот, жены считали, что они отдают работе по дому вдвое больше времени, чем их мужья. Такое разное восприятие своего труда и труда других людей в повседневной жизни неизбежно приводит к многочисленным недоразумениям и обидам. Мы часто требуем слишком многого от близких людей, от членов нашей семьи, не замечая того хорошего, что они делают. Этот феномен возникает слишком часто, и даже интеллект здесь ни при чем: лауреаты Нобелевской премии точно так же подвержены ему, как и простые люди.

Психологические опросы также выявили, что большинство из нас считают себя в моральном отношении более безупречными по сравнению с остальными. В одном исследовании приводятся данные опроса, как респонденты, по их мнению, исполняют десять библейских заповедей и в какой степени следуют этим же заповедям другие люди. Например, такую заповедь, как «Не завидуй богатству ближнего своего», не нарушают более 80 % опрошенных, по крайней мере, так они говорят. А вот среди их знакомых не завидующих чужому богатству наберется едва ли половина. То же и со всеми другими заповедями. Сами люди, по их мнению, гораздо больше почитают своих отца и мать, не убивают, не воруют, не прелюбодействуют в отличие от большинства их знакомых и даже тех, кого они не знают, но могут предположить, как они повели бы себя, на основе общих представлений о человеческой природе.

Таких ложных убеждений ученые зафиксировали довольно много, и связаны они с самыми разными сферами жизни. Возможно, многие люди действительно так думают, а «защитные механизмы» и другие уловки психики им помогают. Но это не значит, что глубоко в душе мы совсем не знаем правды. Скорее, не хотим ее знать и без ведома сознания вытесняем ее, скидываем в глубину бессознательного, чтобы иметь возможность думать о себе хорошо. «„Я это сделал“, – говорит моя память. „Я не мог этого сделать“, – говорит моя гордость и остается неумолимой. И память отступает» – эти слова знатока человеческой натуры Ф. Ницше остаются справедливыми для всех времен. Психическое устройство человека позволяет ему в земной жизни «играть» с самим собой в подобные игры, прятать от себя правду. И все мы в той или иной мере так делаем (дай Бог, чтобы пореже). Но после смерти это становится совершенно невозможным.

Ученые установили, что наш мозг хранит огромное количество информации, скрытой от сознания. Впервые это обнаружили нейрохирурги во время операции на человеческом мозге под местным наркозом. Они стимулировали отдельные участки мозга пациента слабыми электрическими импульсами, и больной неожиданно для всех (и для самого себя) вспомнил множество эпизодов из своего самого раннего детства, причем в мельчайших деталях, которые подтвердили его родители и другие люди. В дальнейшем в копилку науки попало много других аналогичных случаев. А эзотерическое знание утверждает, что в нашей бессознательной памяти хранятся сведения не только о последней жизни, но и обо всех предыдущих.

Микеланджело. Страшный Суд. Фрагмент алтарной росписи Сикстинской капеллы

Изображенные на этом фрагменте ангелы трубят о начале Страшного Суда. Ангел внизу справа держит книгу, в которой записаны все неправедные поступки, в руках у ангела слева – книга с записями всех добрых дел человека.

А теперь представьте – вся эта информация обрушится на нас после смерти, когда мы расстанемся с твердым телом. Даже мельчайшие, давно забытые нами проступки неожиданно оживут и превратятся в грозную реальность. Сколько же их было у каждого из нас за одну только последнюю жизнь?! От них не скрыться, не убежать, потому что они – это часть нас самих, и они предъявят на нас свои права. И там нам не оправдаться недостатком времени, как это часто бывало на земле, мы не сможем сослаться на спешку, чтобы закрыть рот голосу совести и заняться более приятными делами. Там у нас будет более чем достаточно времени, чтобы раскрутить всю нашу жизнь в мельчайших подробностях и пережить все заново, причем столько раз, сколько это окажется необходимым для свершения Страшного Суда. «Тот свет» не знает лимита времени, поскольку времени в нашем понимании там не существует, и мы сами перейдем из оков ограниченного земного времени в вечность.

Итак, что же делать нам на Страшном Суде, когда злой дух начнет кидать в нашу сторону несметное количество черных камней? Тибетская книга рекомендует не пререкаться с ним, не лгать и не оправдываться, пытаясь переложить собственную вину на других людей или на обстоятельства. Это бесполезно, так как то, что будет казаться нам злым духом, на самом деле заключено в нас самих, и эта часть нас самих знает все очень точно и судит нас беспощадно.

Все ужасные образы на Страшном Суде, описанные в Тибетской книге, не что иное, как олицетворение мучений нашей собственной ожившей Совести. Именно она наш беспристрастный судья, черпающий самую точную информацию в Зеркале Кармы, то есть в Памяти. Палачами же оказываются опять-таки наши собственные дурные дела и даже помыслы, поскольку здесь они становятся реальностью и, возвращаясь обратно к нам, нападают на нас. Ведь они уже давно попали в тонкий мир и ждали нас там. А теперь, в назначенное время, мы наконец-то пришли к ним, сравнявшись с ними по плотности.

Тибетская книга советует смириться с прошедшей жизнью и принять все, что в ней было, в том числе ее отрицательные стороны и наше собственное негативное поведение. Примирившись со своим прошлым и не требуя у судьбы никаких особых, не заслуженных нами милостей, мы существенно улучшим свое посмертное существование. Грешник, проявив смирение и раскаяние во время Страшного Суда, имеет шанс избежать ада или хотя бы попасть не в самую его низину и сократить время своего пребывания там. Другой вопрос, что тот, кто при жизни не был склонен к благородным чувствам, вряд ли сможет проникнуться ими после смерти, где в непривычных условиях и в полубессознательном состоянии запредельного страха выйдет наружу все, что в нас было, о чем мы знали лишь в самой глубине души.

Признать свои дурные поступки – это не значит в полном самоуничижении отрицать все лучшее, что в нас было, все наши высокие помыслы и дела. Это тоже будет искажением истины и тоже сработает не в нашу пользу на Страшном Суде, как, впрочем, и в земной жизни. Более того, искренне признавая свои негативные стороны, мы все-таки должны ставить акцент не на них. Ведь после смерти к нам вернутся не только наши неправедные дела, но и то хорошее, что мы успели сделать в своей жизни. Мы имеем полное моральное право соединиться со всем лучшим в нас, еще больше укрепить эту часть себя и сделать своим помощником. «Собери воедино все свои добрые дела» – говорится в Тибетской книге.

Однако если человек при жизни не привык к этому и не может даже назвать свои лучшие качества, ему вряд ли удастся призвать их в помощники на Страшном Суде. Это не значит, что добрый дух, исходящий из его Совести и Памяти, не будет кидать перед ним белые камушки. Обязательно будет, только бывший человек по своей старой привычке придаст им меньшее значение, чем черным. Даже если они будут раскиданы перед ним в равном количестве, агрессивная энергетика черных, без поддержки самого умершего, в этом случае, скорее всего, возьмет верх.

В свете сказанного становится понятно, что известная традиция говорить о покойнике только хорошее, особенно на поминках на третий день, на девятый, на сороковой, – это помощь душе умершего человека со стороны живых: ему необходимо сконцентрировать все свои праведные дела, все лучшее, что так или иначе проявилось в его земной жизни, и предъявить на Страшном Суде. Оставшиеся в живых усиливают эту концентрацию, рассказывая о самых прекрасных поступках умершего, оживляя в памяти друг друга светлые стороны его души. Только важно не выдумывать, не лгать – это ему не поможет, а просто подчеркивать то лучшее, что вы действительно знали и любили в ушедшем из жизни человеке. Ну а если он в чем-то был не прав или обидел вас, забудьте об этом, искренне простите, не усиливайте энергетику его темных сторон. На фоне смерти все наши прошлые недоразумения и обиды становятся мелкими и неважными. По крайней мере, должны стать таковыми, ведь если между вами и был конфликт, то теперь он все равно ушел в прошлое, умерший больше не сможет обидеть и унизить вас.

Многие считают, что для благоприятного определения дальнейшей судьбы души важно получить на Страшном Суде больше белых камушков, чем черных, или что если праведные и неправедные дела взвешиваются на весах, то должна перевесить белая чаша. Однако дело не только в этом. При равном соотношении наших «плюсов» и «минусов» результат может быть различным, все зависит от общего количества совершенных нами поступков – много их было или мало, хорошо ли нагружены обе чаши весов или они почти пустые.

Обилие поступков свидетельствует о яркой личности, об активной жизненной позиции человека. Даже если он часто заблуждался, поступал неправильно, терпел удары судьбы, падал и снова поднимался, исправляя свои ошибки, он достоин большего уважения, чем тот, кто получил такой же баланс добра и зла, почти ничего не совершая. И посмертная судьба первого окажется гораздо ярче, чем у второго. Само проявление энергии, активность, масштабность личности – добродетельны, поскольку отвечают замыслу Бога о Человеке. Конечно, никто не отрицает, что далеко не безразлично, на что направлены наши поступки. Но все же зачастую лучше действовать, проверяя свои сомнения и приобретая новый опыт, чем проявлять излишнюю осторожность и прозябать в бездействии, боясь ошибиться.

В любое мгновение мы должны быть готовы отчитаться за нашу жизнь, поскольку никому не дано знать, когда нам суждено уйти из этого мира. Вспомним и запишем по возможности все самые главные события в нашей жизни, которую мы уже прожили к сегодняшнему дню. Как они повлияли на нас? Постараемся восстановить самым искренним и непредвзятым образом все, что мы сделали достойного и недостойного, масштабного и мелкого. Чем мы гордимся и чего стыдимся? В чем нас мог бы обвинить на

Страшном Суде загробный прокурор – демон-мучитель? А что мог бы в ответ на его обвинения обоснованно предъявить в нашу защиту загробный адвокат – ангел-хранитель? Какие поступки мы считаем своими лучшими духовными достижениями? Например, для Высоцкого это были его песни, и он прямо говорит об этом: «Мне есть что спеть, представ перед Всевышним, мне есть чем оправдаться перед ним». Для других это может быть бескорыстная забота о близких людях, а также общее сострадательное отношение ко всему миру и людям. Это может быть и стремление к искренности и справедливости, трудолюбие и творчество – все, что было доступно человеку, лишь бы он не зарывал свои таланты в землю.

Все дело в разнице между тем, какими мы сюда пришли, и тем, какими уйдем отсюда. Если обнаружится хотя бы небольшая положительная динамика, мы уже сможем отчитаться за прожитую жизнь. Что мы здесь вообще делали, что мы поняли, какой опыт оказался для нас самым важным? Что смогли бы изменить в своем поведении сейчас, если бы нам было дано снова вернуться в прошлое? Некоторые люди с гордостью говорят, что ничего не изменили бы и повторили бы все так же, как и раньше. Вряд ли этим можно гордиться. Получается, они не приобрели в своей жизни никакого нового опыта и готовы снова повторить все свои ошибки исключительно потому, что они свои. Вот так незаметно для самого себя человек впадает в грех гордыни. В действительности повторить что-либо и невозможно, и не нужно. Земная жизнь всегда движется во времени, и увековечить в ней что-либо нам просто не дано, даже при всем желании. Кроме того, зачем нам тащить по жизни груз своих ошибок? Можно смело утверждать, что среди нас нет таких людей, которые никогда бы не ошибались. Если такие и есть, то они не приходят на нашу грешную землю, а находятся в более совершенных мирах – под стать им самим. А мы созданы, чтобы развиваться и совершенствоваться, в том числе находить новые, лучшие способы поведения.

Такой анализ, если его проводить регулярно, поможет нам лучше постигнуть свою суть и обрести гармонию с собой в этой жизни. Только через глубокое понимание себя мы сможем по-настоящему понять других людей, простить их ошибки и освободиться от груза обид. Такой самоанализ, как мы уже теперь понимаем, является одновременно подготовкой к Страшному Суду. К нему можно и нужно готовиться, чтобы не оказаться застигнутым совсем уж врасплох, чтобы хоть немного облегчить его прохождение.

Легче будет в посмертье только тем, кто хорошо знал себя еще при жизни, осознавал мотивы и результаты своих действий и умел адекватно их оценивать. Привычка к искреннему самоанализу еще раз сослужит нам добрую службу на Страшном Суде.

В поисках ламы

Вадим Карелин

25 апреля 1989 года в местечке Лхари, в Нагчу, к северу от Лхасы, в Тибете, родился Гедюн Чоки Ньима. Через шесть лет, 14 мая 1995 года, Далай-лама XIV официально провозгласил его перевоплощением Панчен-ламы X и Панчен-ламой XI Тибета. Через три дня мальчик и его родители исчезли. Где они, до сих пор не известно, хотя официальный Китай заявляет, что с ними все в порядке. Что же произошло?

Традиция

В течение столетий Тибет оставался закрытым для иностранцев. До европейцев, равно как и до жителей других частей света, доходили лишь слухи и легенды об удивительной стране в Гималаях, где живут мудрые люди и сохраняются древние традиции.

Одна из таких традиций – преемственность в духовном водительстве. Начиная с XVI века духовным и светским владыкой Тибета является Далай-лама (титул Вачирдара Далай-лама переводится как «держащий ваджру океан-учитель»), С тех пор сменились 14 носителей этого титула, но считается, что все они являются реинкарнациями первого Далай-ламы. Более того, согласно учению ламаизма, Далай-лама – это земное воплощение бодхисаттвы милосердия Авалокитешвары, верховный наставник, защитник и покровитель всех верующих. После смерти Далай-ламы не раньше чем через 49 дней, но и не позже чем через два года должен быть найден его преемник. Обычно по особым приметам отбирают нескольких кандидатов и потом по указаниям оракула выбирают одного из них. Окончательно кандидатуру нового Далай-ламы утверждает действующий Панчен-лама.

Титул Панчен-ламы (от санскритского пандита – «ученый», тибетского чен – «великий» и лама – «учитель») тоже является наследственным. Процедура выбора наследника происходит аналогичным образом, но решающее слово после предсказаний оракула принадлежит уже Далай-ламе. Два Ламы, два Учителя неразрывно связаны друг с другом и должны выполнять великую миссию сохранения духовной традиции Тибета. Такие отношения между двумя высшими иерархами тибетского буддизма основаны на учении о духовной связи, существующей между учителем и учеником: Панчен-лама является наставником Далай-ламы потому, что он воплощение Будды Амитабхи, духовного отца бодхисаттвы Авалокитешвары. Принимающие человеческий облик принципы сострадания (Далай-лама) и духовного наставничества (Панчен-лама) из века в век вели и защищали тибетский народ.

Так было до 1959 года.

Трагедия

17 ноября 1950 года после вступления в Тибет войск народно-освободительной армии Китая Далай-лама, которому исполнилось тогда всего 16 лет, был вынужден принять политические полномочия, стать главой государства и правительства. Но его попытки уладить конфликт мирным путем были сведены на нет жесткой политикой Мао Цзе-дуна. Девять лет боролся Далай-лама XIV за независимость Тибета от Китая, но в 1959 году, после подавления народного восстания, был вынужден эмигрировать в Индию, где находится до сих пор, возглавляя правительство Тибета в изгнании.

В Тибете остался беззаветно преданный своим соотечественникам Панчен-лама X. Несмотря на занимаемую им должность заместителя председателя Национального народного собрания, он постоянно находился под сильным давлением со стороны Китая. В 1962 году Панчен-лама X направил Мао Цзе-дуну петицию из 70 ООО иероглифов, в которой критиковал политику китайского правительства вообще и в отношении Тибета в частности. В 1989 году он открыто выступил перед тибетцами с осуждением китайского правления в Тибете, сказав, что оно принесло значительно больше разрушений, чем пользы. Через четыре дня после этой речи Панчен-лама X умер. Таинственность и неожиданность его смерти породили множество слухов и домыслов. В 1991 году, на третий день года Железа-Овцы, гадание показало, что духовный наследник Панчен-ламы родился в Тибете.

Самый молодой в мире политзаключенный

Начиная с 1991 года Далай-лама несколько раз обращался к китайским властям с просьбой позволить ему принять участие в поиске нового Панчен-ламы, однако не получил согласия. В частности, он писал в письме к Цзян Цземиню: «На мне лежит ответственность за сбережение и поддержание уникальной исторической связи между Далай-ламами и Панчен-ламами. Например, в моем собственном случае я многим обязан Девятому Панчен-ламе, который проявил глубокий интерес и ответственность в поиске перевоплощения Тринадцатого Далай-ламы».

В 1994 году, на 10-й день первого месяца тибетского календаря, оракул Нечунг провозгласил: «Учитель мой, Достойный почитания, продолжает искать перевоплощение. Если тибетцы с твердостью сохранят единство, скоро в Тибете будет найдено истинное перевоплощение». В тот же день это предсказание подтвердил оракул Цангпа. 30 марта 1994 года по запросу монастыря Таши-лумпо в Индии оракул Цангпа вновь предсказал: «Панчен-лама переродился в Тибете, и, поскольку Его Святейшество[11] исследует вопрос, беспокоиться не о чем».

3 декабря 1994 года вновь провели гадание, чтобы выяснить, не наступило ли время определить перевоплощение. На этот раз ответ был утвердительным. В январе 1995 года Далай-лама начал процедуру определения перевоплощения Панчен-ламы. Гадание показало, что наиболее подходящим кандидатом является Гедюн Чоки Ньима.

Мальчик родился 25 апреля 1989 года. «Он умный и сообразительный, ведет себя собранно и серьезно, а говорит искренне и прямо», – писали очевидцы. Едва научившись говорить, он произнес: «Я Панчен, мой монастырь – Таши-лумпо[12], я сижу на высоком троне». Через три дня после провозглашения его перерождением Панчен-ламы Гедюн и его семья были похищены китайскими властями. Несмотря на многократные просьбы правительства Тибета в изгнании разрешить найти Гедюна и дать ему образование в Таши-лумпо, китайские власти целый год отрицали сам факт его задержания. Лишь после продолжительного расследования, предпринятого Комитетом по правам ребенка при ООН, 28 мая 1996 года официальный Китай признал, что удерживает ребенка и его родителей. Постоянный представитель КНР при ООН в Женеве г-н By Цзянминь заявил, что мальчик якобы «…по просьбе родителей был принят под защиту правительства КНР».

В 1995 году коммунистический режим Китая совершил, по сути, подмену, избрав «своего» Панчен-ламу – мальчика по имени Гьялцен Норбу, родившегося 13 февраля 1990 года. Не так давно вместе с главой компартии и президентом Китая Ху Цзиньтао он появился на государственном телевидении накануне своего 15-летия и сказал, что внесет новый вклад в адаптацию тибетского буддизма в социалистическое общество. Однако тибетцы зовут Гьялцена Панчен-зума – «ненастоящий Панчен». «В прежние времена, когда Панчен-лама X был у власти, простой народ стекался в монастырь Таши-лумпо, чтобы почтить его, – говорит тибетец, хозяин магазина в Шигадзе. – Сейчас же, когда Панчен-лама XI приезжает в Таши-лумпо, людей заставляют идти в монастырь, иначе им грозит штраф со стороны правительства».

Время рассудит

Судьба Гедюна Чоки Ньимы сама по себе трагична, но есть еще одно очень важное обстоятельство. На первый взгляд, перед нами продолжение затянувшейся борьбы за политическое влияние в Тибете. Борьбы, случайной жертвой которой стал ребенок, уже окрещенный «самым юным политзаключенным в мире». Но это лишь видимая часть айсберга, а «под водой», незаметная для многих, остается попытка разрушить одну из самых древних традиций на Земле. По сути дела, последнюю из живых традиций – тибетскую традицию духовной преемственности. Далай-лама и Панчен-лама издревле связаны духовными узами, гарантирующими подлинную преемственность. Физическое устранение (или отстранение) одного из них может иметь самые непредсказуемые последствия для Тибета – маленького, но все же островка духовности на нашей планете. Вправе ли политические деятели разрушать то, что не ими было создано?

Прекрасно понимая, что происходит, Далай-лама XIV уже назвал это «репетицией его собственной смерти» и заявил, что «следующий Далай-лама воплотится в свободной стране».

Боробудур

Ирина Каменщикова

В начале XIX века на острове Ява был обнаружен грандиозный буддийский храм, заброшенный и заросший деревьями. Покинутый людьми, Боробудур стал похож на свой естественный прообраз – каменистый холм с пробивающейся зеленой растительностью. Лишь кое-где проступали изображения и статуи, как в пещерных храмах. Дожди, толстый слой земли и огромные деревья, проросшие прямо в стенах, не давали подступиться к памятнику. Только через сто лет, в 1911 году, была проведена его окончательная реконструкция.

Исторические хроники Индонезии ничего не говорят ни о Боробудуре (это название не встречается до XVIII века), ни о времени его постройки. Строительство Боробу-дура, по всей видимости, входит в историю государства Шайлендров, но на сегодняшний день ничего конкретного о хронологических границах правления этой династии, о территории и столице этого государства с достаточной степенью достоверности сказать нельзя. Единственный документ, который можно косвенно связать с основанием Боробудура, это указ Паньчапаны, первого правителя династии Шайлендра, датированный 773 годом и предписывающий строительство буддийского храма в центре острова. Современные ученые относят его к VIII–IX векам нашей эры.

Боробудур воплощает на земле острова Ява легендарную гору Меру из древнеиндийской мифологии, ее огромную золотую вершину, на которой покоится все мироздание. Небесная Гора – это идеальный Центр Мира. Построенный в центре острова храм освящает все пространство, придает ему сакральную значимость.

По религиозным представлениям, святилище всегда расположено в центре мира, именно это и делает его святилищем. В таком месте человек защищен от неопределенности пространства и времени, поскольку Бог является человеку «здесь» и «сейчас». Тем самым утверждается законность его существования, в земную жизнь вносится небесный порядок. И люди, находящиеся в этом упорядоченном пространстве, где четко определены стороны света и как бы установлена система координат, точка отсчета, могут чувствовать себя спокойно и уверенно, потому что стали частью единой системы, живут по законам, данным свыше. Только при этих условиях можно говорить о гармоничном существовании. Итак, строительство храма – это воспроизведение космического порядка, образа Вселенной, Универсума.

Если смотреть с высоты, то Боробудур (по одной из версий, название означает «много Будд») предстает в виде огромного геометрического и сакрального символа, в виде мандалы, то есть диаграммы мироздания, в которой объединены небо и земля.

В переводе с санскрита «мандала» – это окружность или центр, начало и происхождение всех форм и процессов. Это центр Вселенной и центр сознания человека, содержащий все потенциалы, – мы снова возвращаемся к концепции Центра.

Простейшая мандала – сочетание круга и квадрата; круг – символ вечного космоса и квадрат – символ земли и мира, созданного человеком. Формы, обрамляющие центр, могут быть самыми разными, но неизменным остается наличие центра, четырех кардинальных точек и симметрии. Это сказочный дворец с четырьмя вратами, лабиринт, по которому надо пройти, чтобы попасть в его «сердце», тронный зал, «святая святых».

В процессе обряда ориентации определяется первый квадрат, символизирующий мир Земли. В Боробудуре его представляют пять квадратных в плане террас. Над ними – три круглые верхние террасы. Кроме пути паломничества по галереям есть и четыре главные лестницы, совпадающие с основными направлениями.

В буддизме медитация на мандалу предполагает постепенный переход от одного состояния сознания к другому, более высокому, умиротворение и полное отождествление себя с Буддой – возвращение в Центр, в исходную точку пространства и времени.

Паломники медленно поднимаются по лестницам и террасам, девять раз обходя вокруг центра, чтобы достичь вершины, перейти из земной сферы в сферу духовную. От галереи к галерее, виток за витком, паломники поднимаются к вершине храма, туда, где открывается широкий простор, где много света и воздуха. А пока длится подъем, виден лишь небольшой участок дороги, стены, ступени, рельефы. Это подобие нашего жизненного пути, без ясного представления о конечной цели, о процессе в целом. Поворот – и новая перспектива, новый сюжет, новый опыт, переход на новую ступень. Трудный путь, не предполагающий возвращения, ведет к совершенству. В целом путнику нужно пройти около пяти километров поворотов и ступеней, поэтому открывающийся на вершине вид создает эффект освобождения: физическое ощущение свободы помогает постичь духовный смысл восхождения. Подняться по ступеням храма значит обрести целостность, освободиться от уз земного бытия.

Храмовый комплекс Боробудур

Французский ученый Поль Мюс считает, что первоначально храм был задуман в форме полусферы. Это соответствует классической форме буддийской ступы, в которой хранятся реликвии, связанные с Буддой. По реконструкции Мюса, Борободур совмещает в себе два вида ступ: сферическую и колоколообразную.

На верхних террасах рядами расположены колоколообразные святилища (дагобы), внутри каждого из них хранится статуя Будды. Различные положения рук фигур – мудры – соответствуют различным аспектам буддийского учения. На самой вершине Боробудура находится ступа-дагоба диаметром 15 метров, символизирующая высшую цель и центральное понятие буддизма – Нирвану.

Ступа как храм воплощает тот же принцип экстатической медитации, что и мандала. Храм становится не просто мавзолеем, а живым символом – мистическим «телом Будды», от которого исходит благодать, способствующая просветлению. Одно прикосновение к ступе может принести облегчение, изменить восприятие.

Боробудур воплощает в себе все три части мира. Это удивительная каменная книга, которую надо суметь прочитать. Тот, кто знает устные предания, встречается здесь с традиционными персонажами. Через созерцание он снова и снова переживает легенду и становится ее героем. Эта книга раскрывает свое содержание по мере того, как человек-паломник, начавший странствие по ее террасам, поднимается все выше и выше.

Подножие храма – рельефные скульптуры, целая панорама повседневной жизни людей и их будущих воплощений. Скрытое подножие Боробудура с назидательными и в то же время живо и искусно выполненными сценами – это символ «сферы желаний», самой низшей сферы бытия в буддийской космологии.

Продолжая свое восхождение по «Горе добродетелей», паломник попадает в узкие открытые галереи, что соответствует уже более высокой сфере бытия, «сфере идеальных форм». В галереях 462 статуи Будды и 14 600 рельефов. На рельефах – рассказ о жизни Будды-Гаутамы от его рождения до проповеди в Бенаресе. Само повествование разворачивается неторопливо, только на 28-м рельефе происходит рождение Будды от благороднейшей из женщин, царицы Майи, жены царя Судходаны. Это рассказ о формировании человека-философа, удаляющегося от жизни, чтобы лучше понять и осмыслить ее.

Затем идут барельефы, изображающие эпизоды из предшествующих жизней Будды, так называемые джатаки. Сцены расшифровываются с большим трудом, поскольку не найдено ни одного текста, полностью соответствующего содержанию и порядку рельефов. Подробнее других представлена история принца Судханы. Мы попадаем в мир волшебной сказки, герой которой, принц Судхана, в поисках пропавшей жены отправляется в чудесную страну. Он приходит к роднику, заросшему лотосами, откуда черпают воду девы, несущие ее в кувшинах его жене, Монохаре, которая никак не может смыть с себя человеческий облик и забыть своего мужа. Судхана запечатлен в тот момент, когда он украдкой бросает в кувшин кольцо, чтобы жена догадалась о его присутствии. Красивые, запоминающиеся образы полны символов. Принц Судхана в своем стремлении к просветлению встречается со многими боддхисаттвами и Майтреей, грядущим Буддой. На этих ступенях духовного восхождения человек освобождается от своих желаний, не отрешившись от своей телесности.

На самой вершине Боробудура находится большая колоколообразная ступа-дагоба, которая должна была, видимо, завершаться высоким шпилем с символическими буддийскими зонтами. Здесь паломник попадает в мир без форм, где стены и балюстрады голы и где для созерцания есть только небо и камень. Это вершина Боробудура – три круглые платформы, единственное украшение которых – 72 ажурные колоколообразные ступы со статуями сидящих будд. На первой круговой террасе – 32 ступы, на второй – 24, на третьей – 16. Статуи скрылись за решетчатыми каменными стенами башен. И последний шаг к исчезновению всех форм – очертание ступы-дагобы с острым навершием заканчивается тонким шпилем-зон-том, символизирующим растворение материи в пустоте.

Здесь достигается цель буддиста-паломника: возвыситься над человеческой жизнью, достигнуть состояния Абсолюта. Человек объединяется с Единым, к которому стремился.

Труден путь к вершине, но еще сложнее добиться внутреннего совершенства. Приходит на память притча о древнем таиландском храме с башней в сто ступеней, на которую должен был подняться каждый пришедший в храм. А у подножия храма жил невидимый змей, в которого был обращен ангел, разгневавший Бога еще в начале времен. По Воле Божьей змей должен был незримо сопровождать каждого паломника, поднимающегося по лестнице. Стоило ему достичь вершины три раза – и грех будет с него снят. Но подняться он мог только до того уровня, который соответствовал сознанию паломника. Прошли тысячелетия – паломники и паломники… Десять ступеней, иногда двадцать, совсем редко – двадцать пять. И только однажды змей смог подняться до последней ступени. Теперь он стал очень мудрым и понял, как мало у него надежды получить избавление.

Эта притча – еще одно свидетельство особого мировосприятия древних восточных народов, их отношения к жизни и смерти, их представления о Вечности и о Вселенной, которые несет в себе Боробудур.

А что у нас?

Загадки больших камней

Анатолий Иванов

Дольмены, менгиры, кромлехи…

Каждый, кто интересуется археологией или просто всем древним и загадочным, обязательно встречался с этими странными терминами. Это названия самых разнообразных древних сооружений из камня, разбросанных по всему свету и окутанных ореолом таинственности. Менгир – это обычно отдельно стоящий камень со следами обработки, иногда каким-то образом ориентированный или отмечающий определенное направление. Кромлех – это круг стоящих камней, разной степени сохранности и с различной ориентацией. То же значение имеет термин «хендж». Дольмен представляет собой нечто вроде каменного домика. Всех их объединяет название «мегалиты», что переводится просто как «большие камни». В этот класс попадают также длинные каменные ряды, в том числе в виде лабиринтов, трилиты – сооружения из трех камней, образующих подобие буквы «П», и так называемые жертвенные камни – неправильной формы валуны с выемками чашеобразной формы.

Такие археологические памятники распространены очень широко, буквально повсеместно: от Британских островов и наших Соловков – до Африки и Австралии, от французской Бретани – до Кореи. Время их возникновения современная наука относит, в большинстве случаев, к IV–VI тысячелетиям до н. э. Это так называемая эпоха неолита, конец каменного – начало бронзового века. Назначение сооружений – исполнение религиозных ритуалов или создание астрономической обсерватории или календаря в камне. Или все это вместе. Возводили их преимущественно первобытнообщинные племена, занятые охотой, рыболовством и примитивным сельским хозяйством – для отправления культа умерших, жертвоприношений и корректировки календаря. Такова сегодня точка зрения официальной науки.

Не все так просто

Не секрет, что официальная позиция науки вызывает много вопросов. Первый же вопрос встает при попытках воссоздания технологии строительства. Часто она оказывается столь трудоемкой, что озадачивает современного человека. Ведь во многих случаях вес отдельных элементов сооружения составлял 5-10 тонн, а место, откуда добывалась порода, располагалось на расстоянии десятков или даже сотен километров – и это притом, что пригодный материал можно было добыть гораздо ближе. Транспортировка каменных блоков по пересеченной местности, без дорог и машин – весьма трудновыполнимая задача. А если это к тому же горы, как в случае с кавказскими дольменами?

Отдельный вопрос – высокоточная и изощренная обработка поверхностей монолита и последующая установка блоков. Как можно было достичь этого, да еще в условиях «жестокой борьбы за выживание»?

Не вяжется с образом «человека с каменным топором» ни привязка тех или иных мегалитов к астрономическим событиям, ни идея каменного календаря. Ведь и то, и другое подразумевает тщательное наблюдение за природой, сопоставление и обобщение данных, которые можно было накопить иногда только за сотни лет… В отношении первобытных календарей часто употребляется определение «магический». С магией связывают и предполагаемые ритуалы. Но что сейчас означает это слово? Обряды, суеверия? Даже само название «мегалитическая культура», которое мы часто используем, отражает скорее нашу растерянность, чем понимание: ведь дословно это просто «культура больших камней». Вопросы, вопросы, вопросы…

Где искать ответы?

Что же мы на самом деле знаем про ту далекую от нас во всех отношениях эпоху? Где искать ключи к ней? Может быть, общие черты в работе с камнем говорят о существовании какой-то объединяющей буквально весь земной шар пракультуры или доисторической цивилизации? Не о том ли свидетельствует и сходство некоторых мифологических сюжетов Полинезии, Кавказа, Британии – столь удаленных друг от друга мест? В них звучит мотив связи человека с таинственным и более древним волшебным народом могущественных карликов, которым по силам любая работа, – как тут не вспомнить про сказочных гномов. Есть у разных народов много похожих легенд, описывающих строительство с помощью крика, песни, свиста. Некоторые другие мифы (какими окутано, например, создание великого Стоунхенджа) говорят о работе древних великанов.

А как быть с датировкой этих разнообразных сооружений? В большинстве случаев она основывается на радиоуглеродном методе анализа близлежащих остатков органики – например, костров, захоронений или костей животных. Но ведь это не датировка самой обработки камня!

Мегалиты найдены в Австралии и Северной Америке, Индии и Корее, Европе и Африке. Карта схематично показывает распространение мегалитов по Европе и Северной Африке. Традиционно считается, что они чаще встречаются вблизи морского побережья

Ложнопортальный корытообразный дольмен. Находится в населенном пункте – ауле Шхафит на реке Аше (вблиз пос. Лазаревское).

С противоположной стороны выточен портал и имитация торчащей пробки

Дольмен на реке Жане (Геленджик). Восстановлен археологами. Иногда его называют Дольменом гармонии. Имеет очень сложную составную конструцию

Монолитный ложнопортальный дольмен из группы на хребте Нихетх (Лазаревское) на высоте более 700 м. Хорошо видна имитация вставленной пробки

Существуют определенные аналогии «мегалитической культуры» и с более поздними цивилизациями древнего мира – Египтом, Месоамерикой. Там тоже виртуозно обращались с огромными каменными блоками, яркий тому пример – загадка возведения Великой пирамиды. Или обрабатывали валуны так, что простая стена становилась похожа на головоломку: в Саксайхуамане камень выглядит так, как будто резать его не составляло никакого труда (как, впрочем, и поднимать его и с большой точностью устанавливать). Зачастую прослеживается привязка к особым точкам на горизонте, связанным с восходами и захождениями Солнца или Луны, звезд или планет, точкам, которые отражают особенности их движения по небесной сфере.

Считается, что эпоха мегалитов предшествовала древним цивилизациям. Но и дольмены Кавказа, и Стоунхендж выглядят так, будто к моменту их строительства уже был накоплен большой опыт в создании подобных сооружений…

Не надо ехать в Стоунхендж

Кто, узнав про таинственный Стоунхендж, не загорался желанием поехать туда и «пощупать своими руками» – как будто притягивает какой-то невидимый магнит! Но, между прочим, многие памятники мегалитической культуры находятся буквально у нас под боком. Это и кавказские дольмены, и комплекс каменных плит на Куликовом поле. Найдены «чашечные» камни в Тверской, Ярославской, Калужской областях. И пусть все это пока очень мало изучено и не столь широко известно – становится ли оно от этого менее загадочным?

Словно специально для любителей древностей, в горных отрогах по причерноморскому побережью Кавказа разбросаны многочисленные (около трех тысяч!) дольмены – в районе Туапсе, Сочи, Геленджика. В большинстве своем это гранитные «домики» с круглым лазом. Интересно, что чаще всего лаз слишком узкий, чтобы в него можно было забраться. Иногда рядом с таким «домиком» можно найти своеобразную «пробку» в форме усеченного конуса, точно подходящую к отверстию. Иногда «домики» монолитные, но чаще – составные, из каменных плит. Они могут иметь своеобразные «порталы» с «навесом». Встречаются и дольмены другой формы: вместо лаза – выступ в форме полусферы. Рядом с некоторыми дольменами сохранились фрагменты кромлехов: например, к дольмену из «Кожохской группы» примыкает разомкнутый приплюснутый круг из отдельно стоящих камней.

Корытообразный дольмен из Мамедова ущелья на правом береге р. Куапсе (Лазаревское). Он высечен в огромной глыбе темно-серого песчаника. Ширина скалы более 5 м, длина 8 м. Большая часть глыбы осталась необработанной, но дольмен высечен так, что с западной стороны имеет форму пирамиды, вершина которой точно указывает точку восхода Солнца над хребтом в дни равноденствий – 22 марта и 21 сентября. Угол при его вершине точно соответствует такому же у Великой пирамиды Гизы. Вершина пирамиды дольмена срезана таким образом, что первый луч Солнца в дни равноденствий появляется на ее грани, а полный диск встает в центре. Первые лучи Солнца, пробежав по грани пирамиды, падали в середину перекрытия дольмена. К сожалению, оно не сохранилось. Неизвестно, было ли на перекрытии какое-то изображение, лунка или отверстие. Вероятнее всего, на перекрытии был выбит еще один лаз, подобный входному

Огромный дольмен на Солоницком хребте (Лазаревское).

Один из самых больших дольменов Кавказа.

В западной части огромной глыбы песчаника строители дольмена оставили острый пик высотой 1,65 м с азимутом 245°. Этот пик указывает на заход Солнца в день летнего солнцестояния. Последние лучи Солнца и тень от визира двигались по перекрытию дольмена, попадая в отверстие, выбитое на нем, не отличающееся от лаза на фасаде дольмена

Отдельные дольмены, например, корытообразный дольмен из Мамедова ущелья (на правом берегу реки Куап-се), обработаны таким образом, что указывают на точку восхода Солнца над хребтом в дни равноденствий. Другой особенностью именно этого дольмена является то, что в одном из направлений он по форме напоминает пирамиду со срезанной вершиной. Первые лучи Солнца, пробежав по грани пирамиды, падали в середину перекрытия дольмена, когда Солнце полностью поднималось над его плоской вершиной…

В средней полосе России найдено около полутысячи каменных глыб со следами обработки. Чаще всего они имеют вид лежащих каменных плит с углублениями в форме чаши, иногда со сливом, иногда с несколькими цилиндрическими углублениями или отверстиями. До недавнего времени нельзя было с уверенностью сказать, что на территории Центральной России существуют менгиры или стоящие камни. Но открытия последних лет, в частности – стоячий камень у деревни Белоозеро, неподалеку от шоссе Кимовск-Епифань, дают возможность говорить о существовании и таких памятников. Белозерский менгир вряд ли можно назвать «астрономическим инструментом» – пока не удается установить его ориентацию с необходимой точностью, хотя возможно, что когда-то он указывал направление на восход Солнца в день зимнего солнцестояния.

Составной дольмен на горе Нексис (Геленджик). Иногда его называют Лунным дольменом. Угловые блоки изогнуты в плане. Один из немногих дольменов, расположенных в безлесной зоне

Дольмен в поселке Широкая Щель (Геленджик). Фасадная плита имеет линзообразную форму

Дольмен в поселке Джубга (Туапсе). Один из самых больших плиточных дольменов на Кавказе. Прекрасно сохранился дворик, имеющий слегка эллипсовидную форму

Дольмен Хан на территории фермерского хозяйства «Дольмен» рядом с поселком Пшада (Геленджик)

Но другой подобный памятник – Монастырщинская стоячая плита – может быть назван таковым с полным на то основанием. Он находится в овраге Рыбий, неподалеку от села Монастырщина близ впадения Непрядвы в Дон. Плита имеет треугольную форму. Северная грань плиты достаточно плоская и ровная, она сориентирована по оси восток-запад, то есть указывает на восход Солнца в дни равноденствий.

Открытия продолжаются!

Кто знает, какая экспедиция откроет новые следы древних культур, кто знает, кому удастся протянуть новые связующие нити между казалось бы не связанными фактами! Кто знает, сколько еще загадок хранит наша земля, сколько загадок хранят древние камни! Ведь многие открытия – как раз в средней полосе России – были сделаны в течение нескольких последних лет. И на Кавказе продолжают находить и описывать все новые и новые дольмены… Для тех, в ком живет дух приключений и познания, мир вокруг никогда не покажется скучным и серым. Для тех, кто по настоящему ищет, всегда будет достаточно загадочного и неизведанного.

Скифы

Наталья Чуличкова

Многим интересующимся Древней Америкой В. И. Гуляев знаком как автор книг о культуре майя. Но, оказывается, за плечами у Валерия Ивановича еще и 12 лет раскопок на территории Ирака, где изучались ранние до-шумерские культуры Месопотамии VII–IV тысячелетий до н. э. Сейчас он вернулся к своей самой любимой в археологии теме – скифам.

В. И. Гуляев

Вот уже несколько лет доктор исторических наук профессор Валерий Иванович Гуляев руководит раскопками скифских курганов в Воронежской области, по среднему течению Дона.

Скифская эпоха – ярчайшая страница в истории многих племен и народов, населявших в VII–III вв. до н. э. обширные пространства Евразии – между Алтаем и Тувой на востоке и Придунавьем на западе. Однако, как свидетельствуют античные авторы, собственно скифы, или «скифы европейские», обитали в степях и лесостепи Северного Причерноморья между Доном и Дунаем.

История скифов известна нам довольно плохо. По преданию, они пришли в Северное Причерноморье в VII в. до н. э. откуда-то с востока, «из Азии», и были близки по языку и культуре кочевым иранским племенам. Скифы сумели вытеснить или подчинить себе местное население (господствующей группой среди него были киммерийцы) и почти на 500 лет утвердились в этих благодатных краях.

Конные дружины скифских воинов были постоянной угрозой для ближних и дальних соседей Скифии. В VII в. до н. э. скифы перешли Кавказские горы и неудержимым потоком хлынули на юг – в цветущие области древневосточных цивилизаций. Разгромив войска Урарту, Мидии и Ассирии, они прошли «огнем и мечом» вплоть до границ Египта. Господство скифов в Малой Азии длилось 28 лет, а затем они отхлынули назад, в свои северные степи.

Их военная мощь казалась несокрушимой. Когда Дарий I, правитель огромной персидской империи, вторгся в 512 г. до н. э. с 600-тысячной армией в скифские земли, то потерпел там полный крах и с трудом спас свою жизнь, бежав с кучкой уцелевших гвардейцев.

Но шли века. Скифское государство стало клониться к упадку. На западе сильный удар ему нанес Филипп Македонский – отец будущего великого полководца. В 339 г. до н. э. он в решающей битве разгромил армию 90-летнего скифского царя Атея и захватил большую добычу (в том числе 20 ООО породистых скакунов). Однако главная угроза надвигалась на Скифию с востока. Кочевые племена воинственных сарматов, близкие скифам по языку и культуре, в конце IV в. до н. э. перешли Дон (древний Танаис, по мнению античных географов, – граница между Европой и Азией) и двинулись на запад, постепенно подчиняя себе скифские земли. И вскоре этот мощный поток кочевых орд смел в памяти последующих поколений даже само воспоминание о скифах.

Теперь только многочисленные курганы с могилами скифских витязей, да оплывшие земляные валы некогда грозных крепостей-городищ напоминают нам об ушедшем народе. Поэтому археологические раскопки скифских древностей – основной источник наших знаний о культуре, быте и верованиях скифов.

Валерий Иванович, от скифов не осталось памятников письменности, но наверняка осталось что-то другое, что позволяет «читать» их историю?

Да, письменности скифы не имели, и все, что мы знаем о них, писали другие, как правило, враждебно настроенные к скифам народы. Но было много другого. Была развита металлургия, были мастера по обработке металла. Ремесленники в каждой кочевой орде – это прежде всего производители оружия и конной сбруи. Железо они выплавляли и обрабатывали сами. В отличие от греков, гончарного круга не было, но для культового и бытового применения керамику изготовляли очень неплохую.

Очень многое о культуре скифов мы узнаем из раскопок. И в основном это знаменитые скифские курганы. Что это за явление – курган?

Культ мертвых для скифов, как и для египтян, имел колоссальное значение. Вот представьте: умирал царь, его бальзамировали, сорок дней возили по его владениям, все выражали печаль и приносили дары и, видимо, участвовали в сооружении этих гигантских погребальных сооружений – ведь двадцатиметровый курган не сразу можно насыпать, а только в несколько приемов… Глубокие могилы, ходы, катакомбы, камеры – колоссальные физические усилия и колоссальные богатства вкладывались туда. Заупокойный культ служил выражением воззрений, религии, идеологии.

Какую роль играл у скифов царь? Он был воином, а был ли он жрецом?

Конечно. Сам царь совершал ритуалы раз в году. По легендам, первый царь Колаксай получил власть от небес в виде золотых предметов – чаши, плуга, ярма и секиры. Эти предметы олицетворяют царскую власть. Кстати, на Северном Кавказе в раннем кургане найдена золотая секира древневосточного производства. Ее изображение приведено во многих изданиях, а сама она хранится в Эрмитаже.

Надо сказать, что ни до скифов, ни после них золото никогда не клали в курганы в таких гигантских количествах.

Что же такое «золото скифов»?

Для скифов золото не только материальная ценность, мерило богатства. У них в идеологии, как у многих ираноязычных племен, золото – это небесный огонь, это власть и бессмертие, потому что золото – неуничтожимый металл. По-видимому, правильнее всего считать их культуру иранской, но дозороастрийской.

Верховную власть царей ираноязычные племена сопоставляли с сиянием солнца. Знаменитый Митра, бог солнца, всегда весь в золоте. И очень важно было мертвого вождя или царя представить в облике золотого человека, а значит, необходимо было украсить его золотом.

Золотые бляшки делались из листов фольги с помощью штампов, молоточков – либо с ушком на обороте, либо с дырочками по краям. Погребальный полог, обувь, специальная погребальная одежда и обувь – все расшивалось этими бляшками.

Такие находки есть и в Казахстане (знаменитые иссыкские находки), и в других местах – от Алтая до Дуная.

А корона скифского царя, имеет ли она какую-то особенность?

Мы знаем, как выглядел женский головной убор представительницы высшей знати – конической формы и расшитый золотыми бляшками. Для царей мы не имеем реконструкции головного убора, знаем только, что были какие-то золотые обручи, но в основном скифов изображают греки так: конический, башлыкообразный или «фригийский» колпак из войлока или кожи; наверняка он был расшит золотыми бляшками и драгоценностями.

Есть поддельная корона Сайтаферна, которая хранится в Лувре; ее очень искусно сделали одесские ювелиры в XIX в. по опубликованным шедеврам скифского искусства и продали как подлинник в Лувр, где специалисты не смогли отличить подделку. Потом наши российские ученые разоблачили эту аферу.

Есть ли какая-то иерархия в предметах, которые окружали человека?

Конечно! Это легко заметить. Но для разных эпох самые важные предметы менялись. В раннее время это были золотые чаши и секиры – прямо по легенде, приведенной Геродотом.

А позднее, в конце VI–V в. до н. э., а особенно в расцвет Скифии (конец V–IV в.), это уже другие предметы. Золотые гривны, часто с изображением животных, – чисто мужское украшение, у женщин они встречаются только у амазонок. Гривна – признак высокого положения и власти. Как правило, они изготовлены из драгоценного металла – золота, электрума, реже из бронзы. Изображения фигурок животных в основном делали сами скифы, только в царском кургане Куль-Оба в Крыму есть чудесные работы, изготовленные греческими мастерами. Там на браслетах – скифские всадники и львиные головки. А обычно это были довольно грубые изображения хищников, особенно барсов или львов. Это – первое. Второе – священные сосуды: чаша из дерева, которая обкладывалась золотым листом с фигурными изображениями по краю. Это, видимо, старая традиция. Для скифской элиты греки их делали из золота и серебра с фигурными ручками (как в Гаймановой могиле). Имели значение и ритуальные сосуды (ритоны, кувшинчики), которые играли большую роль в культовой жизни, связанной с царской властью и жречеством.

А значение оружия в чем-нибудь выражалось?

Очень значимой вещью считался боевой меч, который либо перед смертью, либо сразу перед похоронами покрывался золотой обкладкой из тонкого золотого листа с изображениями и помещался в золотых ножнах. Мы сейчас знаем до 17 таких находок с одинаковыми рукоятками от Днепра до Дона и от Азовского и Черного морей до Полтавы, Киева, Воронежа. Скорее всего, эти золотые обкладки делали греческие мастера городов Причерноморья.

У мужчин еще ценились греческие шлемы и поножи, панцири же были железные, у богатых обложены золотой фольгой, чтобы сиял на солнце и слепил врага. Панцири – на кожаную основу надевалась железная чешуя, шлемы у них тоже были кожаные с бляхами или из наборных чешуйчатых пластинок. Но особенно у рядовых воинов ценились боевые пояса – вертикальные нашивные бронзовые или железные пластины на толстой кожаной основе закрывали самое уязвимое место. Щиты делались из кожи, прутьев и дерева, тоже с металлическими бляхами, чтобы отбивать удары.

Карта-схема расселения скифов и их соседей

У женщин очень ценились височные подвески и серьги, тоже работы греческих мастеров, но такие вещи мы находим только в очень богатых курганах.

На предметах, о которых Вы говорите, постоянно встречаются изображения животных.

У них был такой особый язык, язык звериных образов, так называемый «звериный стиль». Все предметы вооружения, конской сбруи, многие предметы ритуального назначения, которые могут быть и бытовыми, – чаши, ложечки, гребни – они украшали изображениями зверей, которые имели смысловую нагрузку и магическую, и религиозную.

На вещах изображались либо травоядные копытные животные, быстроногие, которые могут быстрее ветра убежать от опасности, либо птицы, в основном хищные, и хищные животные. И очень часто они изображались не целиком, а только в каких-то деталях: когти или клювы орлов, волчьи или львиные оскаленные морды. Этим украшались бляшки сбруи, сделанные из металлов и кости, рукоятки и перекрестья мечей, ритуальные чаши, видимо, одежда.

В чем же все-таки смысл этого языка?

Как считают ученые, все эти изображения давали их владельцу те свойства, которые подразумевались на изображениях. Скифский всадник должен лететь быстрее оленя и лани на своем скакуне, его меч, его копье и стрела должны разить так же быстро и точно, как поражает орлиный коготь, орлиный клюв, с врагом он должен справиться быстро и беспощадно, как лев или волк.

Можно ли все это свести к тотемным символам?

Когда-то, в глубине веков, это было именно так, но потом, уже к VI–V вв., эти образы так распространились, что нельзя говорить, что изображение лося, или оленя, или волкоподобного хищника было лишь только тотемом. А кабан, столь популярный и в скифском степном искусстве, и в более северных лесостепных районах (считалось, что там смешалось доскифское население и скифы), – это не тотем, конечно. У североиранских племен, живших в Казахстане и Средней Азии, и у нас в Причерноморье это олицетворение бога Веретрагны, олицетворение мужской силы, воинской доблести и, кроме того, это посредник между мирами.

Скифы как индоевропейцы мир себе мыслили в тройственном измерении по вертикали: небесная сфера, мир богов, – это верхний мир; средний мир, где жили животные, птицы и люди; и хтонический подземный мир, мир смерти, мрака и загробного существования. Соответственно, там жили змеи, рыбы, иногда туда помещали и хищников.

Так вот, кабан – идеальный посредник, поскольку, с одной стороны, он питается всем, у него грозные клыки, с другой стороны, он – копытное травоядное животное.

Валерий Иванович, Вы уже много рассказали о предметах. А как выглядели сооружения, создаваемые скифами, например святилище?

По описаниям Геродота, оно было связано с богом, схожим с греческим Аресом – богом войны. Выглядело оно как холм из многих возов хвороста; на вершине располагался вертикальный меч, его окропляли кровью. Были особые гадатели – жрецы.

А очаг – священное дело, основа общества, семьи. Вокруг этого очага вся жизнь протекала, и там же совершались какие-то ритуалы. На городищах мы находим много фигурок из глины; там и животные, и какие-то антропоморфные изображения, и иногда вделанные в тесто зерна – символ плодородия. Изготовлялись из глины зерна пшеницы, бобовых и прочее. У них существовала наркотическая конопля, и даже бани делались: на раскаленные камни и пучки конопли плескалась вода, чтобы смыть с себя все греховное. Религия, конечно, была очень развитая.

Интересно, что у европейских причерноморских скифов были божества, которых греки сопоставляли со своими.

Главной клятвой была клятва огнем царского очага: кто ее нарушал, того предавали смерти. Поэтому богиня очага и огонь выступали в скифских верованиях в главной роли.

А какими были поселения? Имели ли скифы города?

Города – это громкое название, я бы назвал их укрепленными поселениями; самые большие – до 50 гектар, особенно в лесостепной зоне. Правда, Геродот упоминает один гигантский город, Гелон, но его не нашли. По предположениям ученых, это Вельское городище на Полтавщине.

Очень много укрепленных городищ-крепостей было в пограничных зонах и в стратегически важных пунктах. Как правило, это валы, рвы в несколько линий, а поверх деревянные укрепления – либо тын из дубовых бревен, либо городни. Во многом наша древнеславянская и русская традиция оборонительных сооружений повторяет скифскую.

А что представляла собой царская резиденция?

Цари, видимо, не любили жить в городах; скорее всего, было так же, как позднее у татар, то есть была царская ставка, где царь во главе отборной дружины разбивал шатры, кибитки, жил в военном лагере. Там же жили и царские мастера, ремесленники. Они изготовляли предметы вооружения, конскую упряжь, бытовые изделия из кожи, ткани, дерева и кости.

Отличалось Новое Скифское царство – Неаполь Скифский. Там уже полностью эллинизирована культура: каменные стены, каменные мавзолеи для элиты, монеты чеканили; с греками – вплоть до падения Великой Скифии – в целом были мирные отношения, в Северном Причерноморье не зафиксировано никаких войн между греками и скифами.

Сокровища скифских курганов

Валерий Иванович, Вы нарисовали такую яркую панораму жизни этого народа. Почему же скифов порой называют варварами?

Конечно, говоря об уровне развития, мы всегда сравниваем. Легко назвать их варварами в сравнении с античным миром. Но у самих скифов культура была прекрасная. Они имели налаженные торговые пути на восток – в Приуралье, в Казахстан, на Алтай, получали золото, драгоценные металлы, медь, олово… Греческие авторы пишут, что скифские караваны ходили через семь племен, с семью переводчиками, до Алтая. На поселениях археологи находят, конечно, менее богатый и выразительный материал, чем в курганах, но везде есть остатки железоделательного производства, орудия труда, из цветных металлов – украшения, стрелы, зеркала. Были очень хорошо развиты деревообработка и косторезное дело – самые священные чаши у них были из дерева с золотыми обкладками, которые многие вожди носили у пояса.

Если бы у скифов не было самых совершенных для того времени форм вооружения, и оборонительного, и наступательного, и особенно конской сбруи, если бы не было кавалерии, то вряд ли им удалось бы так победоносно пройти и на Ближний Восток, и по Причерноморью.

Несомненно, культура скифов была очень высоко развита.

Дон – река амазонок

Наталья Чуличкова

Вот уже более двадцати веков передается из поколения в поколение чудесная легенда об амазонках – прекрасных женщинах-воительницах, живших по весьма странным обычаям. До недавних пор считалось, что это просто вымысел, миф, сказка. Но новые археологические открытия на территории России и Украины постепенно превращают эту древнюю сказку в быль. Мы беседуем с профессором, доктором исторических наук В. И. Гуляевым.

Валерий Иванович, амазонок окружает целый ореол мифов и сказаний. Как, согласно этим преданиям, связаны скифы и амазонки?

В античном мире существовало множество легенд о том, что где-то в Малой Азии в незапамятные времена жило племя женщин, которые не признавали мужчин. Девочки там с детства воспитывались в спартанском духе. Правую грудь им удаляли, прижигали, чтобы не мешала пользоваться оружием (мечом, копьем, натягивать лук). Они были конными воинами, очень воинственными, почти не знали поражений и наводили ужас на своих соседей. Об этом говорит не только Геродот, но и другие источники.

Раскопки кургана под руководством В. И. Гуляева. Воронежская обл.

Геродот сообщает, что в какой-то из битв, более близкой к нам исторически (а появляются они, судя по греческим расписным вазам, скульптурам и сообщениям различных авторов, с VII в. до н. э.), греки победили амазонок и взяли много пленных (это все происходило в Малой Азии – там, где находится знаменитая река и город Териодонт). Они погрузили их на корабли и с торжеством повезли в Грецию. В дороге началась буря, греки бросились убирать паруса, амазонки воспользовались этим, освободились, перебили всех греков и дальше оказались во власти волн и течений. Управлять кораблями они не умели, они были сухопутными, всадницами, их понесло до Босфора, через все Черное море, и они вошли в Азовское море. Их прибило к берегу где-то в устье Дона, где начинались скифские владения. Амазонки поселились по берегам, стали нападать на скифские лагеря, уводить коней, грабить. Для скифов это было неожиданно: «Ну, что же это такое! Мы такие могущественные, всех держим в кулаке, а тут вдруг!..» Стали с ними воевать, как рассказывает Геродот.

После одного сражения, убив какое-то количество амазонок, скифы стали снимать с врага одежду (добыча!), и увидели, что это женщины, причем очень красивые. Об этом доложили вождям. Они сказали: «Нам такие воинственные женщины нужны. Мы не будем с ними воевать». Отобрали самых молодых и симпатичных воинов и отправили устанавливать связи. Амазонки не отказались вступить в контакт, они же совсем без мужчин не могли, надо же было и род продолжать (обычно мальчиков они делали рабами, а девочек воспитывали в воинском духе). И вот через какое-то время появились пары, которые питали друг к другу теплые чувства. Тогда скифы говорят: «У нас есть родня, есть имущество». Но амазонки ответили: «Нет, мы привыкли жить вольной жизнью, мы к вашей родне, к вашим женщинам, которые занимаются только домашним очагом, не пойдем. Вы возьмите свою долю добра, и мы уйдем из скифских владений».

Скифские вожди согласились, выделили им долю, и амазонки ушли за Дон, за пределы скифских владений. Как пишет Геродот, земли на три дня пути на восток и пятнадцать дней на север заселило племя амазонок и скифских юношей, оно стало называться савроматы. Роль женщин у них была особой. Пока девушка не убьет трех врагов – замуж выходить не может. Они с детства обучались ездить верхом, владеть всеми видами оружия.

Каково происхождение слова «амазонки»?

Есть две версии. Одни считают, что это от греческого слова «безгрудая». А другие – «не вскормленная грудью». Но самое интересное, что на греческих изображениях они нигде не показаны с одной грудью. Одна грудь обнажена, а другая под одеждой вполне выделяется.

Валерий Иванович, все-таки что из этого является красивой легендой, а что подтверждают ученые?

Сначала все это считали мифом. Но между Волгой и Уралом стали находить савроматские погребения женщин с оружием, предметами культа. Антропологи определили, что это женщины, причем молодые. Они были достаточно вольнолюбивыми и занимали в обществе высокий статус. Они были жрицами, в могилах у них находят алтарики. Часто женский курган – основа всей могильной группы. В них находят предметы культа и оружие. Предполагали даже, что у савроматов был матриархат. Правда, мы точно этого не знаем: скорее всего, правили мужчины, а женщины имели определенный социальный статус и в религии, и в общественной жизни, и в военных делах. Очевидно, это было потому, что мужчины уходили со стадами, в военные походы и т. д., и надо было кого-то оставлять на защиту. Поэтому определенные возрастные группы – молодые женщины, девушки, обученные с детства воинскому делу, – выполняли роль защитников.

То есть, фактически, речь идет об определенном социальном слое?

Да, я думаю, что «амазонками» были не все. Это социальная группа среднего и высшего слоя. Украинские коллеги и российские археологи на территории европейской Скифии нашли такие же погребения женщин с оружием. Только на Украине их найдено свыше сотни. Поэтому сейчас ученые уже говорят не только о савроматских, но и о скифских амазонках.

Изображение амазонок в греческой вазовой живописи.

Конец VI в. до н. э.

Греки, сражающиеся против амазонок. Изображение с греческой вазы.

V в. до н. э.

70-80 % женщин были молодые и не такие уж бедные – средние и более высокие социальные группы. Как правило, для обычных скифских женщин не насыпали специального кургана, не было отдельной женской могилы. Они сопровождали умершего мужчину. А здесь женщины-воительницы лежат с оружием в специальном насыпном кургане со всем пышным заупокойным ритуалом.

Они не были декоративными фигурами (как у татаро-монгол – сзади женщины на лошадях пыль поднимают – «нас миллион – ребята, сдавайтесь!»). Женщины иногда имели на скелете рубленые и колотые раны, дважды находили в коленных суставах согнутые бронзовые наконечники стрел (то есть это тяжелая рана). Но, с другой стороны, по украинским материалам не подтвердилось то, что говорил Геродот про савроматов (он про скифов не знал): что воевали только девушки до замужества. Найдена молодая женщина до 30 лет с двумя детьми: младенец и подросток 7-10 лет (вряд ли чужих детей положат). Она при полном вооружении и со следами ранений. Скифские женщины-воительницы были разного возраста. На Нижнем Дону, в устье, найдена амазонка за 40 лет. Она была с мечом, копьями, стрелами и т. д. На Украине найдена амазонка лет 45–50. Это исключения. Как правило, основной возраст – 20–25 лет.

Обратите внимание, это скифские курганы. Речь идет о скифских амазонках. Савроматы до IV в. до н. э. не переходили Дон.

Валерий Иванович, известно, что как раз благодаря вашим экспедициям были найдены первые захоронения скифских амазонок и в бассейне Дона.

На Среднем Дону – по Нижнему Дону они были известны, там они помещаются и античными источниками.

А здесь прежде не находили. Открыть амазонок и на Среднем Дону нам помогло присутствие антрополога.

Можно об этом подробнее?

У нас в экспедиции постоянно работает антрополог Мария Всеволодовна Козловская, кандидат биологических наук.

В 1995 году мы нашли погребение (дважды ограбленное в древности) – девушка двадцати с небольшим лет. У нее был полный набор вооружения: два дротика, колчан с двадцатью бронзовыми наконечниками стрел; золотые серьги греческого производства, золотые бусы, стеклянные бусы, в том числе с греческими изображениями, и бронзовое зеркало. Сначала я сказал: «Вот отчет легко написать: парное погребение, наложница, рабыня или жена вместе с воином-мужчиной. И все». А мне Мария Всеволодовна говорит: «Там двух погребений не было. Там была только одна женщина. Причем, судя по зубам, костям, – молодая, 20–25 лет». Я ей говорю: «Знаете, вы в экспедиции первый год, а даете мне такие советы». Сколько лет копаем, никто на Среднем Дону про амазонок не говорил.

Но когда мы приехали, я пошел к академику Татьяне Ивановне Алексеевой, она покровитель и руководитель всех наших молодых антропологов. Я ей говорю: «Что такое Маша мне втолковывает? Нет у нас амазонок!» Она говорит: «Хорошо, я консилиум соберу». Собрала несколько мэтров, Мария Всеволодовна все показала, доложила. Они: «Однозначно, женское погребение». Я, скрепя сердце, переписал отчет.

А на другой год мы раскопали три кургана. Следующий курган был гигантский – могила свыше 25 метров, с коридором. Сильно ограблена, но там сохранился череп – опять молодая женщина 25 лет. Молодая женщина, а курган-то для нее какой огромный! Алтарь каменный! Ну и – всё. Я стал верить в науку антропологию. У нее совершеннейшие методы. Если раньше нужен был целый скелет и череп, то сейчас только несколько костей – масса тонких анализов дает возможность определить очень многие вещи: какие были нервные стрессы у человека, какой пищевой рацион, какие нагрузки на отдельные мышцы были и, конечно, пол и возраст.

Много ли всего захоронений амазонок сейчас изучено?

Мы имеем из 40 раскопанных курганов пять «амазонских» погребений. Они все отличаются такими чертами: как и для мужчины-воина, для них насыпали отдельный курган со всем ритуалом, совершалась тризна. Из произведений искусства там – костяной гребень с изображением гепарда, с дырочкой для подвешивания (то есть, мало того что они были воинами, они были женщинами – следили за собой, расчесывали свои роскошные волосы). И всегда есть какое-то оружие – даже после ограбления встречаем несколько наконечников стрел, копья, дротики. По этим остаткам вещей ясно, что это были не бедные люди, а достаточно зажиточные.

Получается, что захоронения скифских амазонок находили и прежде, но лишь совсем недавно стали понимать, что это амазонки?

Конечно. Раньше, когда находили оружие и женские вещи, считали, что захоронены мужчина и женщина.

В России теперь скифские древности остались только на Дону. В устье Дона еще в 60-х годах находили погребения так называемых амазонок. Это особенно ценно, потому что все античные авторы, начиная с Геродота, помещают родину амазонок только на Дону и северном берегу Азовского моря и называют Дон Танаис, «амазонской рекой».

То, что скифские женщины не только участвовали в сражениях, но и погребались в полном соответствии с обычаями воинского сословия, подтверждают уже довольно многочисленные женские захоронения с оружием, для которых имеются антропологические определения. Эти захоронения, открытые совсем недавно (в 60-90-х годах XX в.), дают нам бесспорные доказательства того, что некоторые группы женщин занимали довольно высокое положение в обществе и играли немалую роль в защите родных очагов и имущества в тех случаях, когда их отцы и мужья, братья и сыновья уходили далеко от дома (военные походы, сезонные кочевания со стадами скота).

Видимо, для того, чтобы успешно выполнять эти свои воинские функции, скифские женщины с юных лет проходили специальное обучение и тренировки в умении владеть оружием дальнего боя (лук, стрелы, дротики) и верховой езде. «А женщины у скифов, – пишет Диодор Сицилийский, – подобно мужчинам, приучаются к войне и нисколько не уступают им в храбрости…»

Шаман – хранитель равновесия

Наталья Чуличкова

Доктор исторических наук М. Ф. Косарев археологом стал случайно – как-то в молодые годы он, коренной сибиряк, попал в экспедицию. После этого жизнь его изменилась. Одна часть ее проходила в Москве – диссертации, работа кабинетного ученого, библиотеки. Другая – экспедиции, долгие месяцы в глухой тайге, северной тундре, в болотах. На всю жизнь его любовью осталась Сибирь, ее история, обычаи, верования. Весь этот мир для Михаила Федоровича, которому в этом году исполнилось 70 лет, знаком и близок не в теории, а через реальный опыт соприкосновения с традициями многих народов. Михаил Федорович является знатоком всей культуры языческой Сибири, и наша встреча посвящена сибирским шаманам.

М. Ф. Косарев

Михаил Федорович, с чего лучше всего начать разговор о шаманах?

Настоящих шаманов сейчас трудно увидеть. Они живут как мудрецы. Они не агрессивны, незаметны, в обычной жизни – очень скромны. Это немножко смешные, не очень приспособленные к обыденной жизни люди.

Ведь шаман приходил к своему шаманскому статусу не по своей воле, никто добровольно на себя этот крест не взваливал. Через страдания, через шаманскую болезнь он сопротивлялся этому. Шаман уже переставал быть обычным человеком, он обязан был заботиться о роде, для себя он уже не жил. Поэтому настоящие шаманы были самыми бедными. Известно, например, что многие алтайские шаманы почти не имели скота, им некогда было охотиться и пр. Если шаман не вылечит болезнь – ему можно не платить.

Один хантыйский шаман с вечера до утра лечил ребенка, буквально изнемогал от усталости, чтобы изгнать духов, падал, некоторое время отдыхал… И когда он, совершенно обессиленный, закончил, ему за работу отсыпали полведра морошки. И это даже не для него, а для его духа.

Вы говорите о скромности шамана, а как же весь этот яркий антураж, бубен, танцы?

В том-то и дело, что шаман – это не обязательно тот, кто с бубном бегает. Есть опасность современных псевдошаманов (впрочем, она во все времена была), которые берутся за все – летать могут куда угодно, излечить от чего угодно за большие деньги. Как-то в институте этнографии собралось совещание. Иностранцев понаехало… Пригласили несколько так называемых неошаманов, в том числе московских, а на них, как на космонавтах, шлемы какие-то надеты. Это профанация. А в США есть школа шаманов, и любой, если сдаст экзамены, может туда поступить. Ему выдают шаманский диплом, которым он потом козыряет.

А если все-таки вернуться к настоящему сибирскому шаманизму – что принципиально важно для понимания этого явления?

Как это ни странно, давайте начнем с модели мироздания. Языческая структура вселенной была священной. Простому человеку не обязательно было ее знать, а вот шаман все это знал и понимал.

Сакральное пространство было всегда организовано. В любом селении была своя хорошая сторона и своя плохая сторона, нижний мир, верхний мир, святилище, культовое место. В любом доме также были плохая сторона и хорошая, женская сторона, мужская и т. д. Низ – это погреб, колодец, если он был внутри. Само жилое пространство – это мир средний и т. д. Три мира – у всех народов так. Верхний мир (несмотря на то что в нем может быть несколько ступеней – 7, 12) организован как трехчастный мир. Там есть свой верх, своя середина и свой низ. Так же и в нижнем мире. И везде есть соответственная субординация обитателей. Отдельная часть мироздания приобретает черты, свойственные мирозданию в целом.

Даже детали природы организованы так же, например река. Она – земной мир. Но она сама по себе не возникает. Там есть святилище – это верх, поселение – середина, а кладбище – нижний мир. То есть своя горизонтальная схема. Или, например, дерево. Не случайно оно называется шаманским, потому что шаман при помощи этого дерева путешествует по вселенной. Корни – это низ, ствол – средний мир, а крона ассоциируется с верхним миром.

Посмотрите любой шаманский бубен – это все карта вселенной.

Шаман разбирался во всех этих пространствах, знал всю эту субординацию, поэтому мог квалифицированно (на пользу миру, а не во вред ему) знать, куда ему в данной ситуации отправляться, к каким богам обращаться: когда вверх, когда вниз, когда к среднему миру.

А все-таки, какой смысл в путешествиях по этим уровням?

Знаете, в чем основное заблуждение многих, и даже специалистов по шаманизму? Шаман, дескать, это тот, кто в основном должен благодетельствовать какому-то коллективу, роду, помогать, лечить. В основном лечебная практика.

Но шаман – это суперличность, которая соединяет в себе способности всех культовых лиц. Скажем, что такое жрец? Это культовое лицо, которое в основном связано с верхним миром. Что такое колдун? Это культовое лицо, которое в основном связано с нижним миром. А шаман – это культовое лицо, которое завязано на все миры. И поэтому равновесное состояние среднего мира, благополучие его зависит от равновесного состояния на земле темных и светлых начал.

В язычестве, в отличие от современного христианства с его упрощенным пониманием антагонизма между добром и злом, считалось, что Земля – это мир, где добро и зло должны находиться в состоянии динамического равновесия. Основная роль шамана – курировать это равновесное состояние добра и зла. Это его основная обязанность. А все остальное в это вписывается. В это вписывается и лечение. Бывает так, что человеку не положено умереть, а он умер, потому что какие-то духи душу крадут, проказничают. Тогда шаман путешествует к хозяину нижнего мира и обращается с жалобой: «Ваш подданный совершил нехорошее действие. Я считаю, что он это сделал не по праву, человеку еще не положено умирать». Тот серьезно относится к этой жалобе и если считает, что шаман прав, то возвращает душу, а духа наказывает.

А что значит «возвращает душу»?

Человек оживает. У восточных хантов был такой прием: шаман ложился рядом с преждевременно умершим, выгонял всех во двор, чтобы ему никто не мешал. Он покрывал себя единым покрывалом с умершим и три дня путешествовал, а потом возвращался с душой умершего, и покойник оживал (полтора дня шаману нужно было, чтобы добраться до нижнего мира и полтора – чтобы возвратиться).

Таким образом, шаман был стражем жизненного круговорота, он поддерживал равновесное состояние добра и зла, жизни и смерти.

Вы говорили, что это равновесие не означает одинаковость, и оно не стационарно.

Шаман поддерживал разумное равновесие. Что такое верхний мир? Это сплошной «плюс». Нижний мир – сплошной «минус». А средний – это особый механизм движения вселенной. Это сердце вселенной, которое заставляет циркулировать этот мир.

Это, наверное, опасно для вселенной, если средний мир не выполняет свою работу по сохранению динамического равновесия, потому что, помимо всего прочего, возникала опасность их соприкосновения – абсолютного вселенского плюса и абсолютного вселенского минуса. И тогда – взрыв, хаос, что неоднократно, по языческому миропониманию, и имело место.

Шаман, конечно, может допускать перевес какой-то стороны – не все в его власти, но то, что в его власти, он пытается делать. И истребление шаманов нанесло непоправимый вред аборигенам: отсюда утрата внутренней сути, психологического склада, этнического лица. Вымирали целые роды, был сплошной алкоголизм, обращение только к минусам.

Михаил Федорович, Вы уже не раз упоминали о духах. Признаюсь, немного странно видеть столь серьезное отношение к ним со стороны ученого. Что, собственно, под этим подразумевается. Духи – это часть бытия шаманов?

Вне духов шаманов не бывает. После того, как человек (будущий шаман) переболел и пережил околосмертное состояние, его дух-покровитель (или первопредок) наделял человека духами-помощниками. Дух-покровитель – это что-то вроде духа-гида, который был у Сократа, у Юнга.

Он похож на ангела-хранителя?

В какой-то мере, если проводить аналогию, да. Но в основном считалось, что это шаман-первопредок, дух (не душа) которого опекает шамана. Шаману не все доступно. Самый нижний низ ему недоступен, и он посылает духа-помощника. Не вполне доступен ему небесный мир. Скажем, даже достаточно сильный алтайский шаман может подняться только до пятого неба. А выше – помощников посылает.

Я подозреваю, что духи-помощники – это не что иное, как вторые, третьи, четвертые субличности шамана, которые в спокойном состоянии у человека не возникают. Шаман – не обычный человек. Это начинает работать под воздействием шаманских техник, когда расщепление личности появляется где-то очень глубоко, на уровне подсознания. Все эти духи, на мой взгляд, возникают из его собственного микрокосма. Там тоже есть свой верх, низ и средний мир. И главное искусство, главная способность шамана – это извлекать из себя все это. Важно понимать, что шаман может реализоваться только в какой-то этнопсихологической среде, обстановке, на определенном фоне и в определенной экологической ситуации. Ведь он должен уметь организовать архетипическую заданность, проникать в свое подсознание, чтобы видеть вселенский смысл на уровне первобытности и архетипов.

Много сложностей у шамана из-за того, что эти духи-помощники капризны. Как люди. Раза два в год шаман собирает своих духов вместе – где-то весной, осенью. Организует для них угощение. Потому что ему самому, собственно, ничего не нужно, а духов он обязан кормить. Если он плохо угощает, они могут перестать его слушаться.

Бывало так: шаман начинает свое ритуальное действие, и вдруг духи начинают ему мешать. Он спрашивает: «В чем дело?» Соответствующий дух говорит: «У входа сидит русский, если он не уйдет, я тебе помогать не буду».

Зачастую они между собой ссорятся. Шаман начинает их мирить. Не всегда это удается. На это тратится очень большая внутренняя энергия.

Говорят, что есть белые и черные шаманы. Это тоже связано с духами?

Это колдуны и жрецы, о которых я уже говорил. Шаман может выступать в качестве колдуна, когда камлает на нижний мир, и в качестве жреца, когда на верхний. Но колдун не может выступать в качестве шамана, обратной связи нет.

Существует историческая эволюция шаманства. В преддверии возникновения шаманизма эти две стороны шамана проявлялись отдельно. Когда-то были жрецы (домашнего уровня) и колдуны. Так, например, у наиболее отсталых сибирских народов жена исполняет обязанности колдуньи, а муж в основном обращается к добрым богам. А потом две стороны соединились, плюс и минус соединились, и это было великое благо. А на каких-то поздних стадиях они опять стали разъединяться.

Бубны кельтов

Тунгусский шаман с оленьими рогами на голове (с рис. Витзена)

Тунгусские бубны

Алтайский бубен

Реконструкция одежды «шаманки» по украшениям, найденным в погребении.

Усть-Уда

Итак, настоящий шаман объединяет в себе и колдуна, и жреца, и добро, и зло – нет полярности между добром и злом?

Этот вопрос меня очень интересует. Дело вот в чем. Все традиции прошли через шаманизм. А вот сибирское язычество и восточные религиозно-философские системы имеют очень много общего в своих главных смыслах. Там и цикличность развития мира, и равноправие добра и зла, и сходная система реинкарнации и т. д. Шаманизм такой может сформироваться только по соседству. Ламаизм, азиатское язычество имеют общие генетические истоки. Если предположить, что сибирский шаманизм не был бы разрушен, то со временем он мог бы превратиться в нечто типа даосизма, ламаизма и т. д.

А как работала система передачи знаний? Вы говорили, что шаманом человек часто становился не по своей воле.

Вообще института ученичества у шаманов практически нет. Если шаман изначально не сильный, то сильным он никогда не будет, научиться этому нельзя. Самыми сильными были шаманы из того или иного шаманского древнего рода, существовали целые династии, из поколения в поколение шаманство передавалось. У человека из этого рода изначально могла быть предрасположенность к шаманству. Когда приходила пора реализовать свое предназначение, начиналась знаменитая шаманская болезнь. Духи начинали преследовать человека, два-три года, а порой и больше, он изнемогал, убегал, но они везде его находили. И он, как правило, или умирал, или становился шаманом, редко кому удавалось избежать своей судьбы. Как только он проходил посвящение и становился шаманом, шаманская болезнь прекращалась. Получается, что свои знания он как бы наследовал, а духи отныне соучаствовали во всей его дальнейшей жизни.

Как происходило само посвящение?

Акт посвящения был наиболее выражен у якутов и эвенков. Шамана отводили в лес, где была какая-то избушка, и оставляли там на несколько дней. Духи начинали приводить его в околосмертное состояние, когда сокровенное становилось очевидным. Они проводили его через смертные муки. Они снимали с костей плоть, разъединяли все части скелета. Причем шаман испытывал страдание, выступала кровь, он буквально умирал, суставы кровоточили и т. д. Ему пересчитывали кости: у обычного шамана должна была оказаться одна лишняя кость, у более сильного шамана – две, у еще более сильного – три и т. д. Это показатель силы шамана.

Его облекали новой плотью, наделяли новой душой, уже шаманской. И само уже это наделение приводило шамана к тому, что он становился другой личностью.

Основа потенциальная у шамана была, а остальное наслаивалось, нередко при участии более опытного шамана.

Михаил Федорович, ведь это все звучит на грани здравого смысла. Как Вы вообще могли об этом говорить в рамках научного подхода?

С одной стороны, надо быть как-то настроенным на восприятие всей жизни народа, в данном случае Сибири, включая этнографию, историю, мифы. А без этого – ну что такое археолог, для чего бесконечно описывать черепки, классифицировать? Надо быть настроенным на понимание существа какого-то – чем живут старики в глухой деревне, даже природу понять – то, что для нас нелепость, для них почему-то нормально. А почему? Представляете, чтобы понять людей, надо иногда там, в тайге, уйти в леса, остаться одному. Вне этого понять невозможно. Для меня важным было узнать что-то большее, чем дают черепки. Поэтому раскопки не были для меня главным. То, что я накапывал в экспедиции, конечно, заставляло что-то пересматривать, но на систему воззрений это не влияло. А влияло все вкупе. А когда я приезжал сюда после экспедиций, здесь была совершенно другая атмосфера, и мне было очень трудно адаптироваться к академической жизни, всякий раз это долгая адаптация.

А другая сторона – в институте меня, конечно, чудаком считали, и многие вещи только сейчас печатать начинают. Но мне повезло: мой научный руководитель Валерий Николаевич Чернецов был необычным человеком, его считали шаманом, и довольно сильным. Я был комсомольцем, когда попал к нему в экспедицию в первый раз, и еще не был связан с археологией. Он погружал нас в какую-то другую реальность. Все его рассказы, что с ним было, случалось, – это совершенно не вписывалось в логику миропредставления, которая у меня тогда была. Помню (и это не раз бывало), мы сидели у костра и вдруг смотрим – перед нами Валерий Николаевич неожиданно возникает. Достает что-то из карманов, в огонь бросает, потом начинает петь на мансийском языке, совершая при этом самые невероятные «шаманские» движения. Он годами жил в тайге.

То есть как? Вы же говорили, что Чернецов был вашим научным руководителем.

Он интеллигент в каком-то поколении, сын московского архитектора. Ушел из дома в юности. Бродил, ходил, жил в тайге, сам строил зимовье. Он вошел в эту атмосферу, это пространство, эту культуру настолько, что его своим считали. Стал тем, кем стал. А стал он крупнейшим западносибирским этнологом и… шаманом. Он был прекраснейший человек. Конечно, его тоже чудаком считали, но к нему и в Москве, в Институте археологии, очень хорошо относились. Даже позже академик Борис Александрович Рыбаков говорил, что Чернецов был единственный человек в институте, к которому вообще все хорошо относились. Он как-то мог вписываться в любую среду. И в тайге его необыкновенно уважали, у него даже имя было такое мансийское – Лозум-Хум. Это очень почетно, сибирским богатырям давали такие почетные имена. Хум – «человек», Лозум (или Лозьва) – «река».

Чему же он учил – науке или традициям?

Надо полагать, Валерий Николаевич передавал знания каким-то особым образом. Понимаете, к нему приходил обычный собеседник, и он говорил о чем угодно, не относящемся совершенно ни к какой науке. Но человек от него всегда уходил помудревший. То есть выплывал какой-то пустячок, и Чернецов вокруг этого пустяка развертывал целый комплекс всевозможных рассуждений. Любой пустячок – это шаг к сокровенному и главному, и может, из этого пустячка ты сам вообще ничего не взял бы… Он был мастер модели, кроме всего прочего. То есть из какой-то частицы он моделировал Вселенную.

А на вид он был довольно маленький человек, в экспедиции – босиком, красной тряпкой голова завязана, брюки латаны-перелатаны. Помню, нам нужно было на лодке через водные верховья Тагила переправиться к наскальным изображениям на другой стороне речки. А там стремнины, камни торчат отовсюду. И лодочка неустойчивая. Несколько раз я пытался на ней переплавиться – ничего не получалось, хотя молодой, крепкий был, – сразу начинало бить, крутить вниз по течению, на камни. Где-то лодку ловили, вытягивали и тащили. Ну совершенно невозможно. Валерий Николаевич после этого сам ведет нас к лодке, усаживает, берет в руки шест и закуривает. И как гондольер, не глядя вперед, стоя так полуоборотом вроде бы, перевозит нас. Это я до сих пор помню. Как ему это удавалось? Какие силы природы ему помогали?

И хотя печатных работ после него, к сожалению, мало осталось, меня не оставляет ощущение, что главное было не в тех публикациях, а в рассказах у костра, спонтанных выступлениях, в вопросах. Вообще многое уходит – я имею в виду не только Чернецова, – теряется все это. И по большей части уже ушло.

Вы что-то делаете, чтобы сохранить?

Понимаете, если глядеть глазами обычными, можно просто ничего не увидеть. Да, я стремлюсь кое-что из виденного описать в виде небольших рассказов, былей – только потому, что знаю, что этого никто не увидит. Какие-то истории, совершенно необычные с точки зрения, скажем, московского менталитета, городского. А там они обыденные. И эта обыденность такова, что это совершенно выходит за рамки какой-то привычной яви. Мне жалко, что это утратится. Вот зимовье какое-то, нужно его описать. Ну, бог ты мой, классические вещи, именно то, что является мелочами, – как надо поздороваться (с обыкновенной избушкой!), зайти, извиниться и спросить: можно я тут буду жить? А у них это все серьезно. И я поневоле, как и все, кто со мной долго ездит, перехожу на этот язык – да, спасибо сказать, а уходишь – до свидания. И прочее, и прочее. Все это тоже живое. А вот когда это воспринимаешь как неживое, то тут и получается отдельно археология, академизм, а отдельно система жизни. Я так не могу.

Бурятский лама: 75 лет за гранью смерти

Людмила Сергиенко

10 сентября 2002 года в Бурятии в местности захоронения лам под названием Хухэ-Зуран группа лам и светских лиц извлекла из-под более чем полутораметрового слоя почвы деревянный короб желтого цвета. В коробе находилось тело Даши-Доржо Этигэлова. Когда судебно-медицинский эксперт, присутствовавший при эксгумации, увидел открывшееся лицо, он отказался давать заключение, боясь, что потом ему никто не поверит. Короб был перенесен в Иволгинский дацан (монастырь), и на следующий день тело осмотрели трое экспертов. Тело было одето в оранжевый шелковый халат и зафиксировано в позе лотоса, лицо спеленуто белыми шарфами.

То, что предстало перед глазами экспертов, поражало воображение. Из акта наружного осмотра: «…кожные покровы светло-серого цвета, сухие, податливые при нажатии на них пальцами. Мягкие ткани трупа туго эластичной консистенции, подвижность в суставах сохранена. Волосяной покров на голове, ногтевые пластинки сохранены. Поза трупа при извлечении последнего из короба сохраняется без использования каких-либо поддерживающих и фиксирующих приспособлений. Каких-либо следов, свидетельствующих о ранее произведенном вскрытии полостей тела с целью возможного бальзамирования или консервации, а также повреждений, следов ранее перенесенных травм, оперативных вмешательств, заболеваний на теле трупа не обнаружено».

Участвовавший в осмотре тела заведующий отделением медицинской криминалистики РБСМЭ Игорь Вологдин позднее рассказывал: «Такого в моей практике еще не было. Недавно пришлось вскрывать массовое захоронение репрессированных в тридцатые годы под Читой. Там на поверхность выходила линза вечной мерзлоты. Триста тел все это время лежали при постоянной отрицательной температуре. Состояние отличное. Сложили их на полянке. Через пару часов они стали чернеть. Потом превратились в кашу. А тут температура колебалась от плюс сорока до минус сорока. А гнилостных изменений нет. Мягкие ткани прекрасно сохранились. Осталась и подвижность суставов. А главное – поза сохранена. Это не мумия, это не мощи. Это – неординарное событие, которое мы пока не можем объяснить».

От оборванца к ученому ламе

Даши-Доржо Этигэлов родился в 1852 году в Улзын Добо (сейчас это село Оронгой Иволгинского района Республики Бурятия). Рано осиротев, он был вынужден пасти чужих овец за пять-семь рублей в год. Уже тогда он мечтал (или знал?) о том, что станет Хамбо ламой – главой буддийской церкви России. Когда ему минуло 15 лет, в его судьбе принял участие Захарэй лама, который увез подростка в Анинский дацан, славившийся своей школой буддийской философии. За 23 года обучения он получил ученое звание габжа (аналог доктора наук) и стал известен как ученый лама. А после этого Этигэлов начинает изучать медицину, поступив простым учеником в Тамчинский дацан, и становится еще и доктором медицины. В 1898 году он возвращается в родные места и начинает преподавать буддийскую философию в Янгажинском дацане. Через шесть лет он станет его настоятелем.

Янжима Васильева, директор Института Пандидо Хамбо ламы Этигэлова: «Самая главная задача служителей дацана, как я это понимаю, – удерживать равновесие в природе, гармонизировать отношения человека с природой. В то же время они, конечно, помогают людям. У нас на рубеже веков на 20 человек был один монах. И представьте, их же всех содержали, они имели возможность совершенствоваться, и жил-то народ не бедно. Я выяснила, что самый бедный бурят до революции имел восемь дойных коров. Этого уровня сейчас в Бурятии еще мало кто достиг. А жили они так хорошо, потому что жили в гармонии с природой. Дацан – это порядка 2000 учеников, около 800 лам. Представьте себе – 800 лам одновременно садятся, проводят хурал, читают священные книги. Там такая сила!..»

Этигэлов был инициатором строительства новых дуганов (храмов), на которые пожертвовал все свои личные сбережения (15 000 рублей), лечил и просвещал людей. За свои усилия он был награжден шейной и нагрудной царскими медалями.

Весной 1911 года из числа десяти претендентов Этигэлов был избран XII Пандидо Хамбо ламой буддийского духовенства Восточной Сибири. В феврале 1913 года он во главе делегации был приглашен на празднование 300-летия дома Романовых. А в марте его принял сам император.

После начала Первой мировой войны по инициативе Этигэлова для помощи фронту было создано «Общебурятское общество». Оно собирало для фронта деньги, продукты питания, обмундирование, медицинские принадлежности, оборудовало в прифронтовой полосе лазарет. За особые труды и заслуги по оказанию помощи лицам, призванным на войну, а также семьям раненых и павших, Этигэлов в 1916 году был награжден орденом Святой Анны II степени. Но было и признание неофициальное, народное. Вернувшись с тыловых работ в 1917 году, земляки привезли сочиненную на фронте песню, посвященную Хамбо ламе Этигэлову.

А еще была духовная практика, о которой можно только догадываться по скупым, отрывочным сведениям.

Янжима Васильева: «Этигэлов был действительно тантрист очень высокого уровня. У нас осталось полицейское донесение, в котором написано, что 1 мая 1917 года, когда вернулись с Первой мировой войны фронтовики, они решили создать революционный комитет. А станичный атаман подговорил фронтовиков и разогнал этот комитет и устроил пьянку на территории Тамчинского дацана. Когда Хамбо лама Этигэлов возвращался из Верхнеудинска, узнав об этом, он проехал одно озеро (оно до сих пор есть, сейчас его почему-то Сульфатное зовут, а вообще-то оно Белое), проехал, как по мощеной дороге. Когда он добрался до западного берега, крутого берега Гусиного озера (к сожалению, сейчас там ГРЭС построили, воду подняли, уже этот крутой берег не такой крутой), он прыгнул вместе с лошадью в это озеро, и озеро разошлось в две стороны».

О том, что Этигэлов был практик высочайшего уровня, говорит и тот факт, что он написал комментарий к сочинению Цзонхавы «Хвала взаимнозависимого происхождения» (XV век), в котором провел всесторонний анализ Пустоты и изложил принципы по ее достижению. Как должно быть понятно читателю, сделать это теоретически, не руководствуясь собственным опытом, просто невозможно. Всего же за свою жизнь Хамбо лама Этигэлов по просьбе лам написал более 50 книг по буддизму и тибетской медицине.

Здесь, пожалуй, надо сделать небольшое отступление от нашего рассказа и изложить некоторые принципы философии махаяны. В махаяне, или, как ее еще называют, северном буддизме, особое место занимает понятие Пустоты. Это истинная сущность, которая находится в основании всего проявленного, основа существования. Она – единственное, что неизменно, вечно и реально, в то время как все проявленное изменяется, преходяще и нереально. Но вместе с тем все проявленное содержит в себе эту истинную сущность и благодаря этому существует. Человеческий разум может постичь ее – ив этом смысл и конечная цель человеческого существования. Прикоснувшись к осознанию Пустоты, человек открывает для себя единственную реальность и осознает всю иллюзорность проявленного мира. Тогда для него нет больше тайн, тогда его долгий путь из воплощения в воплощение закончен и жизнь в этом мире больше ничему не может его научить. Он волен уйти из Сансары (круговорота рождений, смертей и перевоплощений), чтобы погрузиться в блаженство Нирваны. Но разве может тот, чья душа полна сострадания к другим, уйти, зная, что все живущие обречены страдать? Как может он спастись один, не протянув руку помощи человечеству, пребывающему в неведении? Поэтому в махаяне жертва собственным, личным ради помощи другим становится основой всего учения.

В 1917 году по состоянию здоровья Этигэлов сложил с себя полномочия Пандидо Хамбо ламы и вернулся в Янгажинский дацан.

В 1927 году, за год до массовых арестов и расстрелов лам, Этигэлов собрал своих учеников и, в состоянии медитации, ушел в Нирвану.

Янжима Васильева: «Все, что мы знаем, это то, что 15 июня 1927 года Этигэлов собрал всех своих учеников и лам Янгажинского дацана и попросил их читать ему молитву благопожелания уходящему. Некоторые его ученики удивились: „Как мы можем читать, когда вы еще живы?“ Тогда он замолчал. А через несколько часов стал сам читать. И тогда все подхватили. По нашим воззрениям, когда много народу читает, энергия сгущается и ее воздействие очень сильное. Когда они все прочитали, его просвещенные ученики сделали то, что надо сделать. А он всем громогласно сказал, чтобы через 30 лет пришли к нему и посмотрели его тело. И добавил, что через 75 лет он к ним вернется».

Возвращение Этигэлова

Буквально через полгода начались погромы – религию как «опиум для народа» требовалось не только физически уничтожить, но и полностью искоренить из сознания. Арестовывали лам, разрушали монастыри. Анинский дацан взорвали, потом на его месте устроили скотобойню – осквернять так осквернять. Буряты прошли через такой же страшный геноцид, как и все народы. Быть буддистом стало опасно. Ламы были вынуждены работать в колхозах. Любое религиозное слово грозило ссылкой. Вся история с Хамбо ламой подзабылась. Знали, что был такой лама, который написал комментарии к Цзонхаве, знали, что где-то есть его тело… Лишь два ламы – ученики Этигэлова – до 70-х годов тайком ухаживали за телом и проводили все необходимые обряды. За все это время тело полностью извлекали дважды: в 1955 и 1973 годах. В 1955 году, как говорят, оно было теплое в районе сердца.

И два года назад его извлекли уже окончательно.

Янжима Васильева: «Меня вызвал нынешний Хамбо лама Аюшеев и дал задание. Я была призвана, потому что, во-первых, была родственницей, а во-вторых, я много работала с буддийской санкхьей (общиной). Когда я первый раз столкнулась с ламами, с их финансовым положением, я была в ужасе. Я подумала: боже мой, как они выдерживают! На грани, жилы себе рвут. Студентов надо накормить два раза в день, их надо учить, некоторые преподаватели из Индии – им надо платить деньги. Я думала: боже мой, как они выдерживают! И после этого я просто начала помогать им как могла – где-то финансами, где-то как-то иначе. Поэтому я оказалась в этих кругах, когда появился Этигэлов.

Мне было сказано: никого не зовите. Если придут, два раза откажите. На третий раз посмотрите, насколько чисты их намерения. Второй наказ был: осторожнее с западным зарубежьем. Помните, что он был главой буддийской церкви России. Он давал клятву верности, поэтому мы должны не забывать, что, если мы что-то делаем, мы должны думать об Этигэлове. Если какое-то решение принимаем, то исходя из тех решений, которые он когда-то принимал. Хамбо лама Аюшеев сказал, что в соответствии с буддийским учением в своей работе мы должны придерживаться того, как Этигэлов бы это воспринял. Мы должны относиться к нему как к личности. Именно как к личности, а не как к божеству (это, само собой, и так понятно). И третий был наказ: никаких фондов не создавать. Так мы начали работать.

Сначала всего боялись. Первые полгода мало кто спал. Я каждое утро просыпалась со страхом: что же случилось с телом? Но когда прошло полгода, мы перестали бояться. Ламы круглосуточно следили за телом. В январе тело стало давать знаки. Повысилась влажность. Ламы поняли и передали нам: „Идите, ищите то, не знаю что“. Этигэлов еще при жизни в 1920 году заложил в землю священные сосуды. Эти священные сосуды предлагаются Хозяину земли в качестве дара. И в то же время они являются катализатором положительной энергии, очищают природную среду. В них находятся 25 разновидностей трав, 5 видов металлов… У нас была информация о том, что сосудов было четыре, и мы нашли эти места. Это было от его тела в радиусе четырех километров. Но выяснилось, что он заложил не четыре священных сосуда, а пять. Нам сказала об этом бабушка, которой 90 лет. Мы бегом от бабушки на это место. А когда нашли пятый сосуд, провели обряд – мгновенно влажность пришла в нормальное состояние. Мы понимаем – как он еще нам иначе скажет?

Также в первую очередь мы начали собирать сведения о нем: ходили по людям, по родственникам. Все было непросто, потому что люди в возрасте. Для них это очень сакрально. Мы по нескольку раз приезжали, беседовали.

Также мы искали аналог такого состояния».

А аналогов известно немного. Буддисты говорят, что великий Цзонхава пребывал в таком состоянии семь дней. Потом у него начали расти ногти.

По словам кандидата филологических наук В. П. Мазурика, возможно, подобным образом ушел из жизни основатель школы Сингон японский учитель Кукай: «В соответствии с одним из преданий, Кукай не умер, а вошел в глубокую медитацию и пребывает в ней до явления в мир бодхисаттвы Майтрейи (яп. Мироку-босацу) через много миллионов лет. То же рассказывают иногда и о Догэне, основателе дзэнской школы Сото. Однако, насколько мне известно, практики эксгумации погребенных в земле тел ни в синтоизме, ни в японском буддизме нет, так что аналогов случаю с Хамбо ламой, видимо, найти не удастся».

Все же нашему западному мышлению требуется разобраться, с чем же мы имеем дело. И некоторые ученые проливают свет на это явление.

Андрей Стрелков, тибетолог, кандидат исторических наук: «Что стоит за этим фактом? Прежде всего, это – не чудо. Данный феномен находится в согласии с буддийскими представлениями о человеке и очевидно показывает их правоту…

Каковы буддийские представления о человеке, допускающие явление нетленности тела и другие феноменальные проявления, непостижимые для современной науки и медицины? Помимо „грубого“ физического тела (кости, сухожилия, плоть, кровь и т. д.), доступного обычному наблюдению, человек обладает особым, не наблюдаемым ни одним прибором, „тонким" телом… „Грубое" тело базируется на „тонком"… Достигая высшей стадии йоги, шестой по счету, – особого состояния „самадхи", йогин в состоянии полностью останавливать жизнедеятельность своего „грубого" тела. Такое тело кажется умершим, но является нетленным, так как „тонкое" тело продолжает функционировать… Явление Хамба ламой Даши-Доржо Этигэловым нетленности тела демонстрирует мощь буддийской Дхармы и является вдохновляющим примером для современных практиков буддийской йоги».

Не зря, видно, Хамбо лама XXIV Дамба Аюшеев говорит, что для лам это тело – «учебное пособие».

Зачем он это сделал?

Какие мысли посещают человека, который решается оставить свое тело беззащитным на всеобщее обозрение? По словам Андрея Стрелкова, йогин, который практиковал подобную медитацию, либо поверял тело своим ученикам, либо уединялся перед погружением в самадхи в недоступное место и выставлял магическую защиту. Но уходить так, как Этигэлов, понимая, что, вероятнее всего, некому будет следить за телом (есть сведения, что Этигэлов предвидел грядущие исторические события), представляется большим риском и проявлением мужества. Наверное, до конца понять его мотивы можно, лишь возвысив сознание до его уровня. Но, столкнувшись с этим явлением, человек испытывает шок – сознание отказывается верить в то, что воспринимают органы чувств. Это благотворный шок, ведь он позволяет человеку откинуть скепсис примитивного всезнайства и расширить свое сознание за границы познаваемого. И мир становится не таким, как мы его себе представляли, а более таинственным и глубоким, наполненным тонкими связями, которых мы до этого не видели. Так, может быть, пришло время учиться мыслить по-другому, оценивать вещи по-другому, ставить иные жизненные цели и по-иному к ним идти?

Из Завещания Хамбо Багши Даши-Доржо Этигэлова

…Во время ухода в очередной мир в одиночестве,

Все твое богатство, родные, любимые и близкие,

Оставаясь на родной стороне, не последуют за тобой.

Эти богатства, безумно собранные и накопленные,

Превратятся в особый яд и будут бесполезными,

Так учили все предыдущие Будды.

Бесстрастно изучив земную жизнь, начинайте с сегодняшнего дня

Практику Десяти Благих Деяний – незамедлительно!!!

Больше особо сказанного нет в моем окончательном послании,

Когда я пребываю в этой жизни.

Аркаим – сердце Евразии

Ольга Короткова

Сенсацией двух последних десятилетий XX века стало открытие на Южном Урале «Страны городов». Множество публикаций в научной литературе и периодической печати рассказывали о необыкновенной находке археологов в уральских степях. И хотя нас сегодня вообще трудно чем-либо удивить, все же это странное имя – Аркаим – и связанные с ним многочисленные загадки и вопросы продолжают будоражить воображение не только ученых – археологов, историков, философов, но и всех интересующихся происхождением цивилизаций и культур.

Г. Б. Зданович

Нам давно хотелось обратиться к этой теме на страницах журнала, и вот, наконец, состоялась встреча.

Наш собеседник – директор природно-ландшафтного и историко-археологического центра «Аркаим», кандидат исторических наук Геннадий Борисович Зданович, человек, чье имя неразрывно связано с Аркаимом. Геннадий Борисович – не просто официальное лицо; он – так и хочется сказать – ангел-хранитель этого места, тонко чувствующий его глубокие корни и переживающий за его судьбу.

Геннадий Борисович, Вам посчастливилось быть у истоков одного из крупнейших открытий мировой археологии. Расскажите, как это произошло.

История открытия началась 35 лет назад, когда впервые в Северном Казахстане на реке Ишим, где я начал работать после окончания УрГУ (г. Свердловск), была обнаружена серия памятников, датированных началом II тыс. до н. э.

Следующим важным этапом было открытие и исследование Синташтинского комплекса памятников, который включал укрепленное поселение, могильники и храмовое сооружение – Большой Синташтинский курган-святилище. Владимир Федорович Генинг датировал их тогда XVII–XVI вв. до н. э. и связывал с находками в шахтных гробницах Микен.

Целый ряд элементов погребального обряда оказалось возможным объяснить, опираясь на письменные источники, характеризующие культуру ранних ариев, – Ригведу и Авесту. Однако ученые продолжали скептически смотреть на феномен Синташты, считая ее одиночным, необъяснимым явлением.

Позже значительная территория синташтинского комплекса оказалась затоплена водохранилищем, но еще до этого, в 1983 году, мы – специалисты Челябинского госуниверситета – начали раскопки буквально в 1 м от предыдущих раскопанных участков и наткнулись на мощную оборонительную стену из сырца. Это было началом открытия фортификации эпохи бронзы Южного Урала.

Как был открыт Аркаим?

В 1987 году началось строительство еще одного водохранилища, в 70 км от Синташты, и мы выехали для обследования района затопления. Как и все могучие стройки коммунизма, она должна была начаться в мае, но плотина была построена уже за зиму. Когда мы весной приехали, плотина уже стояла, а в середине будущего водохранилища открылся потрясающий вид – укрепленное поселение Аркаим – в совершенно великолепной сохранности.

Такой сохранности в археологии просто не бывает! Гораздо позже, в 1999 году, у нас проводилась конференция и были приглашены западные исследователи-археологи, занимающиеся ранними цивилизациями. Когда мы показали раскопы одного из памятников аркаимского типа, западные специалисты были просто в шоке. На Западе вообще почти нет памятников, которые были бы видны вот так – на поверхности. Есть в Англии или в Европе круги, есть менгиры, но первобытный памятник, лежащий в степи, и такой сохранности, когда видны дома, видны площади и оборонительные сооружения, а иногда плотины и дороги – это огромная редкость. Такого не бывает. Это просто феномен.

Синташту затопили, а каким чудом удалось спасти Аркаим?

Когда мы увидели этот «город», трудно было поверить, что он погибнет. Но невозможно было представить и то, что такую стройку можно остановить. Сама плотина уже стояла, в земле лежали трубы. Планировалось затопить около двух тысяч гектаров… И в середине – вот этот город.

Но помните, какие это были годы, 1987–1989? Это были годы великих надежд. Нашлись какие-то силы, и удивительно, но удалось остановить строительство и ликвидировать стройку, снять линии высоковольтных передач… Это было потрясающее время. Нам бы не удалось отстоять Аркаим, если бы это было до или после этого времени. И удастся ли нам сейчас его сохранить? Но надо верить, надо верить…

Дальнейшие исследования показали, что Аркаим не одинок, что он является составной частью значительного культурного пространства конца III – начала II тысячелетия до н. э. Благодаря аэрофотосъемке и Ие Михайловне Батаниной, специалисту по дешифровке аэрофотоснимков, открыто около двадцати городков подобного типа, все вместе они получили условное название «Страна городов». Несмотря на многочисленность таких укрепленных центров Аркаим остается единственным в своем роде. Его уникальность, безусловно, в том, что он играл особую сакральную роль в религиозной жизни людей бронзового века.

В чем состоит историческая и культурная значимость Аркаима?

Уже более ста лет историки и языковеды ищут родину индоиранцев – создателей яркого и самобытного пласта индоевропейской культуры, «живого моста» между культурами Запада и Востока. Когда-то немногочисленные индоиранские племена жили вместе на небольшой территории и называли себя «арья», отсюда и пошел широко известный термин «арийские народы». Арии были создателями знаменитой религии зороастризма и оставили после себя выдающиеся памятники культуры – Ригведу и Авесту. Одна из увлекательных гипотез помещает родину древних индоиранцев к востоку от Волги, в срединной зоне степной Евразии. География глубинных пластов Ригведы и Авесты совместима с исторической географией Южного Урала рубежа III–II тыс. до н. э.

Эта цивилизация таит в себе множество загадок. Но порой кропотливый археологический поиск позволяет разгадать некоторые из них. Особенности жизнедеятельности аркаимцев удивительным образом сочетаются с мифологическими сюжетами индоиранцев, зафиксированными в Ригведе и Авесте.

Вот пример. В аркаимских домах при раскопках всегда фиксируются колодцы – в каждом доме по одному или даже по два. И в каждом доме у колодца располагались печи. Мы сначала даже не могли понять, зачем печи строились рядом с колодцем. И вдруг заметили, что печи соединены с отделом колодца специальными подземными каналами. Это оказался поддув. И все печи с таким поддувом содержали остатки металлургических сплавов! Разница в температурных режимах и влажности позволяла выплавлять медь из руды без использования специальных мехов. Это гениальное и предельно простое решение подачи воздуха в печь буквально поразило нас.

Но самое интересное открытие ждало нас на дне колодца. Здесь были найдены черепа коров, лошадей, копыта домашних животных. Все это было специально разложено вдоль стенок колодца. Безусловно, это были остатки жертвоприношений. Но кому? И черепа, и кости перед погружением в воду были тщательно обожжены.

Все это удивительным образом иллюстрирует знаменитый индоевропейский миф о рождении огня: бог огня родился не просто из воды, а из темной, таинственной воды. В соответствии с нашими археологическими свидетельствами, свидетельствами Аркаима, бог огня родился из подземных вод, вод колодца. Колодец раздувает огонь, да такой силы, что он плавит металл. Темная вода колодца рождает огонь. Значит, жертва, положенная на дно колодца, предназначена совсем не воде, а богу огня.

Открытие Аркаима и «Страны городов» что-то меняет в современных научных подходах?

Да, сегодня многие привычные представления меняются. Аркаим и «Страна городов» – примеры таких ярких, уникальных памятников, которые волнуют воображение. Для интеллектуального мира – это огромное приобретение, в котором можно увидеть альтернативу современной цивилизации в разных отношениях: письменности, информации, самой системы государственности. Мы имеем интересный, оригинальный комплекс, который очень современен, если рассматривать наш мир с точки зрения философии. Раньше мы обычно говорили о модерне, сейчас – о постмодерне, иногда его называют постиндустриальный мир. Мы живем в этом новом мире, и Аркаим представляет собой как бы мостик между современностью, далеким прошлым и будущим.

Мы привыкли к тому, что о цивилизации говорят как о государственности. Есть концепция, что вся первобытность должна, в конце концов, развиться в цивилизацию. Если этого не свершилось – это просто примитив. Но мне очень симпатично, что сейчас появляется целый ряд работ, которые говорят, что государство – не единственный путь развития человечества. Ведь сегодня мы живем в состоянии кризиса: науки, культуры, религии, всей социальной системы, и не случайно сейчас стали обращаться к древности. Так вот, оказывается, что достичь очень высокого уровня развития можно было и негосударственным путем.

Внимательный анализ греческого полиса показывает, что он не был государством. Это какой-то другой путь. И Аркаим очень напоминает греческий полис. Мы склоняемся к выводу, что была какая-то особая система – но греки ее потом в чем-то повторили, хотя создали нечто свое.

Аркаим. Реконструкция. Рис. Л. Л. Гуревича

Вообще, если образно говорить, мне кажется, что Аркаим – это вершина той культуры, которую можно было создать на уровне мифологического мышления. Величайшая суть мифологического мышления – это единство природы и человека, их неразделенность.

Что же так притягивает людей в это место?

Сегодня Аркаим посещают тысячи людей, в том числе верующих, приверженцев самых разных религий – в поисках истоков современных религиозных идей, в поисках гармонии с природой и Богом. Сюда приезжают деятели ислама, христианства, буддизма. Неоднократно были на аркаимской земле ректор Московского и проректор Волгоградского православных университетов. Это очень важные моменты становления Аркаима как духовного центра.

Игумен Иоанн говорит, что Аркаим помогает восстановить связь времен, историческую и духовную память. Потерять память для человека – это значит перестать существовать как личность. А для нации – деградировать и пропасть исторически.

В чем сегодня актуальность Аркаима?

Многие и многие мировоззренческие вопросы ставит Аркаим. Сделать культуру рубежа III–II тыс. до. н. э. достоянием людей, живущих на рубеже III тыс. н. э., – это великая задача.

Аркаим позволяет воссоздать вокруг себя многоплановые миры, соединяющие прошлое и настоящее. Совмещение времени и пространства в нашем сознании обеспечивает устойчивое существование каждой отдельной личности общества. Одним из таких миров является мир взаимоотношений природы и человека. Сегодня мы не можем похвастаться взаимопониманием культуры и окружающей среды. А как обстояло дело в начале II тысячелетия до н. э.?

Культурный слой Аркаима значительно отличается от культурных слоев первобытных поселений. Здесь нет мусорных свалок. Вообще, создается впечатление, что даже после разрушения и тысяч лет забвения здесь царят чистота и порядок. Жители древних «городов» умели очень бережно и осторожно вписывать свои города в природный ландшафт. Аркаимцы верили, что Вселенная сооружена из глины и дерева. Из этих же материалов они строили свои дома и «города» – модели Вселенной.

Люди бронзового века, возводя свои поселения, заново творили Вселенную, и строительство Аркаима – это не просто создание домов, оборонительных стен, но особый ритуал. Строители должны были заново создать космос, повторяя все этапы его становления, как было прежде, в некие мифические времена.

Это был особый мир. И в сегодняшней, критической для человечества ситуации археологическая реальность, этот мир напоминают нам о совершенно другом. Аркаим очень важен для интеллектуального общества в целом, особенно в поисках ответа на вопрос «как жить дальше?». Мы в этом мире скоро уже не сможем жить, это абсолютно точно. Может быть, осталось две сотни лет, когда мы еще можем задавать друг другу вопросы: о проблемах экологии, выживем мы или нет и т. д., то есть общаться с природой на уровне вопросов и ответов. Но всего две сотни лет. Всё. Человеческий путь будет исчерпан. Там уже невозможно будет повернуть обратно. Может быть, сегодня еще можно, а может быть, уже и нельзя…

А каковы планы изучения памятника?

Нам удалось привлечь к исследовательской работе замечательных ученых со всех концов страны (геологов, ботаников, почвоведов – специалистов в самых различных областях). И сегодня на базе музея-заповедника Аркаим создается научно-просветительский и культурно-образовательный центры. Несмотря на то, что основные исследования впереди, спектр знаний уже сейчас огромен. Он охватывает раннюю историю индоевропейских цивилизаций, ее первые шаги, без понимания которых мы никогда не сможем понять сегодняшний мир. Он охватывает проблемы становления современных мировых религий и проблемы взаимоотношений природы и человека.

Так что же, все в порядке, проблем нет?

Тогда, в 70-80-х годах, нам угрожало тоталитарное хозяйство: нужно было водохранилище, и все тут! А сейчас угрожает другая тоталитарная система – деньги. Сегодня признается только то, что дает деньги. И поскольку Аркаим не может давать нужное количество денег прямо сейчас, он якобы неперспективен. Вообще-то, с точки зрения туризма российская археология – золотое дно. Однако мы не привыкли уважать памятники своей древности и, тем более, видеть в них финансовую составляющую. Одна известная австрийская фирма провела обследование, касающееся интереса европейцев к российской археологии, в том числе к Аркаиму. Результаты опроса были столь впечатляющи, что Австрия предложила подготовить совместный российско-австрийский проект с участием Европейского банка развития. Австрия готова вкладывать в развитие аркаимского туризма половинную сумму от общей стоимости затрат. Первичные документы переданы президенту В. В. Путину от деловых кругов Австрии во время его апрельского визита в Вену.

Однако российская сторона молчит… А жаль. То же самое случилось с предложением австрийской стороны по организации международного архитектурного конкурса на значительную территорию гор. Челябинска в связи с созданием в городе научно-образовательного комплекса «Аркаим». Сегодня развитие археологического туризма – не просто выражение коммерческого интереса. Это показатель стабильности страны и стабильности ее внешних экономических связей.

Есть еще одна серьезная проблема. Она связана с идентификацией России, с ее местом в евразийском пространстве. Наличие цементирующих идей – необходимое условие существования любого человеческого сообщества и в древнем, и в современном мире. И начинаются эти идеи с поисков древних связей, с поисков древних корней, и чем глубже они, тем надежнее.

Аркаим в этом плане – блестящая точка отсчета. «Страна городов», безусловно, представляет индоевропейский пласт культуры. Однако с этим древнейшим этнокультурным горизонтом так или иначе связаны не только индоевропейские – индоиранские, но и многие современные тюркские и угорские народы, населявшие Евразию.

Аркаим: «открыть и сохранить!»

Ольга Короткова, Анна Сейфулина

Аркаим… Материал об этом загадочном древнем городе, существовавшем на территории Южного Урала во II тысячелетии до н. э., появился в предыдущем номере нашего журнала. В нем рассказывалось об истории открытия этого уникального поселения, части целой «Страны городов», относящейся к культуре индоевропейцев. Однако эта находка выходит далеко за рамки истории или археологии…

Изучение образа жизни наших далеких предков, по мысли директора музея-заповедника Г. Б. Здановича, позволяет перекинуть мост между двумя культурами – древней и современной, восстановить связь времен, нашу историческую и духовную память. Потерять память для человека – значит перестать существовать, утратить путь, направление движения. Аркаим дает пример иных ценностей, иных целей, чем те, которым служит наш современный мир: не ради наращивания экономических потенциалов, а ради гармонии с природой жили наши предки.

В июле-августе 2001 г. в Аркаим отправилась экспедиция «Нового Акрополя». Мы убедились в том, что слова о важности этого памятника для нас, живущих четыре тысячи лет спустя, – не рекламный трюк или пустая выдумка. Сегодня, продолжая тему Аркаима, мы отдаем наши страницы не описанию увиденного – мы вновь предоставляем слово Г. Б. Здановичу, его поискам, тревогам и мечтам. Наши вечерние разговоры с Геннадием Борисовичем у костра еще раз подтвердили: то, что волнует этого человека, должно вновь и вновь звучать. Это важно для всех нас. Речь идет о том, чтобы сделать археологические находки достоянием нашего и будущих поколений, но при этом не прятать их за семью замками, не зарывать в землю, а сделать доступными, открытыми для всех интересующихся ими.

Геннадий Борисович, здесь, в этой бескрайней степи, очень остро ощущаешь, что Аркаим лишь немного приоткрыл свои сокровища. Это место, где земля еще хранит огромный пласт знаний. Скорее, это не музей, а лаборатория для работы ученых…

Раньше я много лет считал, что археология никому не нужна, что мы, археологи, как будто работаем на прошлое. А сейчас у меня ощущение, что археологи работают на будущее. Потому что обращение к прошлому позволяет увидеть, как же разрозненные грани культуры соединялись испокон веков. Сегодня я уверен, что только тот, кто преодолеет междисциплинарные барьеры, способен принести маленькое-маленькое «новое». Слово «наука» – это уже другое слово.

Я все чаще прихожу к убеждению, что можно работать только на стыке дисциплин. Ведь сейчас разделяется всё: букашки, таракашки, ботаника, звезды – всё. Понимаете? Человек сегодня ничего не знает, знает только специалист. Но и специалист сегодня знает только свою область. Наука вообще отделена от человека. Для энергетиков – атомная энергетика, для археологов – археология. Да, это был необходимый этап разделения. Но такая наука, работающая сама для себя, исчерпала свои возможности. Нужна другая наука. Нужны грандиозные умы, которые бы объединили все те знания, которые сейчас накоплены.

Сейчас здесь создан заповедник, большая территория охраняется. И тем не менее, Вы считаете именно вопрос сохранения чрезвычайно острым – как для самого Ар кайма, так и для «Страны городов».

Раньше в археологии как было? Вам достаточно вскрыть лишь один фрагмент какого-то комплекса, и вы по одному дому, например, по одной усадьбе можете говорить в целом о поселении. Аркаим – это принципиально другое явление. Раскопать одно жилище – это вообще ничего не понять, раскопать участок стены – ничего не узнать. Здесь все увязано между собой. Хотя кажется, что все симметрично, стандартно. Но в этом стандарте – все оригинально. То же самое относится ко всей «Стране городов». Здесь нельзя изучать один памятник, не изучая второй. И в этом – вся грандиозность археологической работы в Аркаиме: она рассчитана на десятилетия и десятилетия, на целый ряд поколений. Не на нас. Поэтому наша функция – чуть-чуть что-то сделать, но основное – сохранить. Раскопки и охрана. Сохранить эти памятники, чтобы вокруг них была жизнь, объяснить людям, что это нужно.

Существует ли искушение закрыть эти места от посещения туристов?

Раньше у археологов была принципиальная позиция (кстати, у многих она остается до сих пор) – не давать информацию о памятниках местному населению. Мы копаем иногда месяц, иногда неделю, и если деревня рядом, мы старались людям ничего не показывать. Или, например, до сих пор на картах пещеры рисуют так, что на 50 км не совпадает, чтобы их не нашли. «Придут с лопатами и все раскурочат!» – это основная мысль советской археологии на протяжении многих десятилетий. И она мучает многих археологов до сих пор.

Но здесь перед нами встала проблема. Ведь что такое степная зона? Это активная зона хозяйственной деятельности, освоение целины… Масса памятников гибнет на глазах. И для меня стало понятно, что ничего прятать нельзя, это бесполезно. Значит, нужна открытая позиция. Напрямую сказать, где и какой памятник находится. С одной стороны, это очень опасно, потому что при нашем менталитете разрушения у людей есть желание схватить все и из этой земли выкопать. Но, с другой стороны, это единственная возможность, как мне кажется, воспитать уважение к археологическим памятникам, к нашим корням, воспитать человека.

Да, через Аркаим мы охраняем всю эту территорию. Вот здесь у нас 3500 га – это базовый музей-заповедник. И еще у нас 1000 га разбросано: памятник, и вокруг него территория – где 100, где 25 га отведено.

На протяжении тысячелетий эти памятники были мертвыми, а мы превращаем их в живые. Обязательно нужно сказать каждому учителю, каждому школьнику, каждому человеку, кто проходит по этой степи! Чуть ли не лозунги повесить: «Остановись! Здесь стоянка бронзового века!»

Туризм – это показатель истории страны, ее культуры и интеллекта. А мы себя обворовываем. 99 % туристических фирм в Челябинске работают на Запад. То же самое и в Москве. А ведь Россия – такая страна!

Аркаим уникален еще и тем, что здесь вы стараетесь сохранить или, скорее, восстановить чистоту природы. Природа и археология. И все же наверняка есть приоритеты. В чем они?

Мне кажется, что сегодня есть другая задача – научить человека жить в природе. И, как историк, думаю, что эта задача более благородная. Надо уметь все совмещать: охранять и научить жить человека в природной среде, хотя это очень сложно. Сам человек – это тоже природная среда, но сегодня любая теория, которая ставит человека выше всего, выше природы, – такая теория не годится. И поэтому наша задача – попытаться быть какой-то капелькой в этих экологических проблемах. Нам бы хотелось, чтобы основная идея «заповедника-музея» Аркаим звучала так: человек и природа, а не природа отдельно от человека.

Есть ли у человека такие силы, чтобы восстановить себя в природе, или у него нет таких сил? Аркаим – это то место, где человек учится одновременно и у природы, и у моделей жизни древнего человека. Сознательно или бессознательно. Мне все-таки кажется, что человек, в основном, живет поиском гармонии. Гармонии с природой.

Загадки Священного озера, или По следам одной сенсации

Ольга Наумова

…Много веков жили здесь лопари. Напали однажды на них шведы-разбойники и совсем было истребили их, но шаман-нойд с помощью духов сделал так, чтобы все разбойники потонули. А их начальник Куйва, который пытался спастись на озере Сейдъявр, окаменел и остался навсегда на скале. По его имени и называется теперь гора – Куйвчорр…

Мы лежим на мягком мху. Вообще-то это, кажется, лишайник. Но нам уже все равно. Позади – пять часов подъема с хорошо набитыми рюкзаками по дороге, больше похожей на каменную осыпь. Впереди – еще семь часов пути, но мы об этом, к счастью, пока не знаем. Кажется, что сил нет и никогда уже не будет… Но вот привал окончен, и вновь под ногами камни, камни, камни… Благодаря отдыху в голове вновь появились хоть какие-то мысли. Но все они крутятся вокруг одного и того же: как мы здесь оказались?..

А началось все два года назад, когда готовилась экспедиция «Нового Акрополя» на Соловки. Нам попалась книга проф. Демина «Тайны русского народа», где автор предполагал, что в районе Кольского полуострова и

Соловецкого архипелага могут быть обнаружены очаги древней цивилизации, которую греки называли Гипербореей. Аргументы приводились вполне серьезные, анализировался обширный материал из разных областей: и античные источники, и фольклор, и археологические данные, и свидетельства очевидцев… На Соловки мы съездили, увидели древние лабиринты, история которых уходит в глубь тысячелетий, и еще раз убедились в том, что Север хранит в себе еще очень много загадок. И именно поэтому без особого удивления восприняли сенсационное известие: Гиперборея открыта!

Предположив существование на Кольском полуострове остатков этой древней цивилизации, профессор Демин еще в 1997 году организовал туда экспедицию и с первого же раза нашел то, что искал. Причем в его изложении все выглядело весьма и весьма впечатляюще: циклопические руины, гигантские ступени, стены с пропилами «явно техногенного происхождения», ритуальный колодец и, наконец, обсерватория с 15-метровым желобом! А найдено все это было в самом сердце полуострова, в горах со странным названием Ловозерские тундры, на берегу Сейдъявра – по-саамски Священного озера. Вот туда-то мы и отправились – посмотреть собственными глазами.

…Еще три часа пути, на этот раз по плато. Оно представляет собой всё те же каменные россыпи, но для разнообразия относительно горизонтальные. Дорогу угадывает только наш проводник Вадим Лихачев, сотрудник Ревдинского музея, и то только по специальным знакам – палкам, торчащим из кучи камней. Время от времени мы подзываем друг друга: встречаются такие каменные груды и выкладки, которые при желании можно счесть рукотворными.

Этим камням минимум 350 миллионов лет. Они вышли на поверхность, когда на Земле возникали первые материки, появлявшиеся и вновь уходившие под воду. Но

Кольский полуостров вместе со всем Скандинавским щитом пережил все катаклизмы, в том числе, как считают авторитетные авторы, гибель Лемурии и Атлантиды…

А еще позвало в дорогу загадочное слово «Лапландия». Эта страна, о которой мы знаем в основном из сказки Андерсена «Снежная королева», оказывается, находится не «где-то там»; презрев все границы, она, в лучших сказочных традициях, лежит за Полярным кругом, захватывая и наш Кольский полуостров. А столица русской Лапландии – городок Ловозерск, в двух шагах от Сейдозера.

Собственно, Лапландия – это страна лапландцев, лопарей-саамов, которые даже среди других народов Севера слывут волшебниками и чародеями. Занимались они оленеводством, да и сейчас занимаются. Этнографы отмечают, что саамы – народ миролюбивый и добрый, но скрытный: пока не удостоверятся, что человек пришел с мирными намерениями, общаться на серьезные темы не станут. И уж тем более не расскажут ничего из легенд и преданий, которых у них множество.

В последние десятилетия многие древние верования саамы стали забывать, но точно так же, как и многие столетия назад, почитают они сейды. Что такое сейд, объяснить непросто. Буквально это слово означает «священный». Сейдом может быть любой предмет, обладающий волшебной, чудодейственной силой. Чаще всего это камни – отдельные или сложенные в пирамидки. Сегодня еще можно найти настоящие саамские сейды – священные камни и пирамидки, но, конечно, значительная их часть была разрушена в годы воинствующего атеизма, а то, что можно увидеть сейчас, – имитации, создаваемые руками туристов.

Один из самых почитаемых саамских сейдов – до сих пор! – это «Старик», Куйва. Созданная потеками воды на скале огромная 70-метровая фигура, похожая на человека с подвернутой ногой, отражается в водах Сейдъявра – Священного озера – и считается хозяином этих мест. Саамы на Сейдозере никогда не жили и к Куйве не ходили. Ходили только посвященные и по особому зову. Здесь проходили самые священные их праздники, которые проводил нойд – шаман. Ловили рыбу на озере раз в год, ритуально. Плыли медленно, не шумели и даже не разговаривали. Воду в озере старались не грязнить: Старик этого не любит. Когда требовалось набрать воды, зачерпывали чистым ковшом, а уже затем переливали в котел. Хорошо, если Старик тебя примет, – тогда будешь под его покровительством всю жизнь…

…Плато, казавшееся бесконечным, неожиданно кончилось. Это был край земли. Перед нами открылось… Нет, это было еще не озеро. Но внизу начинался совсем другой мир. Владения Старика, Куйвы.

…Очень хочется пить. Вода, припасенная в бутылках, давно кончилась. Долгожданный спуск, представлявшийся пределом мечтаний, оказался еще тяжелее, чем подъем: теперь камни из точек опоры превратились в какие-то салазки, которые в сочетании с весом рюкзаков создают эффект снежного кома. Крошечный ручеек, пересекавший нашу тропу, показался настоящим подарком судьбы. Это уже потом мы узнали, что он считается непростым, что ему приписывают чудодейственную силу. И мы поверили в это, потому что испытали на себе.

Озеро совсем рядом.

Чего мы только не начитались о нем, пока готовились к экспедиции! Книги, газетные статьи и материалы из интернета создавали поражающую воображение картину. Гиперборея – это только цветочки. Сейдозеро и окружающий его горный массив Ловозерские тундры называют «северной Шамбалой». Здесь наблюдаются странные психические феномены, в частности безотчетный страх и истерия. Здесь частенько видят странное «заросшее шерстью человекообразное существо» – в просторечии снежного человека. В самом озере водится близкий родственник лох-несского чудовища. Здесь же нашли как минимум две посадочные площадки НЛО. Здесь же обнаружили «невидимую космическую струну, облегчающую контакт с Мировым разумом». Священный Грааль пока не нашли, но ищут.

Еще в двадцатые годы сюда была послана экспедиция под руководством А. В. Варченко – человека широчайших знаний и способностей, среди которых были и пара-психологические. Экспедицию организовала ВЧК-ОГПУ с целью исследования загадочных психических явлений у народов русского Севера – мерячения, телепатии, способности впадать в транс и предсказывать будущее. У самого Варченко была и своя цель: он стремился найти здесь следы древних цивилизаций, хранителей древнего тайного Знания. О том, что нашла здесь экспедиция Варченко, известно мало: все ее участники, включая руководителя, были расстреляны в 1937-38 годах, а ее материалы засекречены до сих пор.

…Мы дошли. Было четыре часа ночи. Или утра? Светло как днем. Нам не пришлось вспоминать поверья саамов о грозном Куйве: шуметь просто не хотелось. Пошел дождь. Озеро хмурилось.

Это была встреча с чем-то большим. Не грозным, просто очень древним и мудрым. Таким мудрым, что ему не нужно быть добрым или суровым.

Весь следующий день мы отдыхали и готовились. Даже совершали тренировочные походы по окрестностям. Готовились к кульминации – подъему на гору Нинчурт, в предполагаемую Гиперборею.

Это был один день из жизни Индианы Джонса. Путь напролом через лес, через ручьи и болота, канатная переправа через реку, скалистое ущелье с языками нерастаявших снегов, подъем по вертикальному склону с помощью ломких кустов и даже «каньон в форме полумесяца»… И все это, в лучших традициях любимого киногероя, – ради весьма весомой цели огромного культурно-исторического значения.

Но Гипербореи на Нинчурте не оказалось.

То, что мы увидели, повторяло, с некоторыми вариациями, виденное нами на плато: геометрически правильные глыбы, каменные выкладки, гигантские ступени… Только там, на плато, они были очевидно естественного происхождения. Таким свойством – раскалываться на куски правильной формы – обладает минерал луяврит, из которого в основном состоят здешние горы (Луяв-рурт – Ловозерские тундры) и который по ним и был назван. А «техногенные пропилы», основной аргумент в борьбе за Гиперборею, оказались совсем свежими по сравнению с покрытыми лишайниками камнями, на которых они сделаны. (В Ревдинском музее мы потом узнали, что сделаны они были Нинчуртской геологической партией, работавшей здесь с 1935 года, и даже известно, какими именно аппаратами.)

Не было ни удивления, ни разочарования. Было… чувство облегчения и даже радости: отпала необходимость сводить всю грандиозность этого места, всю его тайну к «техногенным пропилам». Можно было (по крайней мере, для самих себя) закрыть эту тему и обратиться к самому главному. А самым главным здесь было само озеро и все, что его окружает. Уважаемый профессор его в запале, похоже, просто не заметил – слишком велико, видимо, было желание сделать эпохальное открытие, переписать историю.

…Мы сидели почти на самой вершине Нинчурта и смотрели, как Солнце заходит за горы. Как сказать о Сейд-озере, чтобы это не прозвучало ни сентиментально, ни напыщенно? Есть на Земле места, которые называют священными. То, что сотворено Природой, Божественным, гораздо более достойно восхищения и сохранения, чем созданное человеком. Это место священно не потому, что человек создал (или не создал) там святилище. Наоборот, сюда тысячелетиями стремились люди именно потому, что это место – особое, чистое, наполненное жизнью, открывающееся на каждое движение человеческой души. И, как зеркало, отражающее то, с чем приходит сюда человек, чего ждет, что ищет. Если ищет «полезные ископаемые» – найдет их в изобилии: сам академик Ферсман тому подтверждение. Если уникальные растения – найдет и их. Если «чудеса» и «аномалии» – будут ему и снежный человек, и лохнесское чудовище, и посадочные площадки НЛО… А если ищет Гиперборею – обязательно найдет и ее.

Впрочем, само по себе это «открытие» ничего страшного из себя не представляет. Напротив, свидетельствует о стремлении людей к поиску. Страшно другое. Широко разрекламированное, оно вызвало, естественно, большой интерес, если не сказать ажиотаж. Ловозерские тундры, как и соседние Хибины, и без того всегда были популярным туристическим местом. А теперь сюда повалил самый разный народ: геологи, экологи – это в лучшем случае, – экстрасенсы, уфологи, доморощенные шаманы и искатели приключений, просто любопытствующие… По подсчетам Вадима Лихачева, сейчас здесь в летний период каждый день находится не меньше 50 человек – для озера длиной 8 км и шириной 2 км это настоящее столпотворение! Тем более что приезжают теперь уже не с топорами, а с бензопилами…

Мы долго не могли поверить, все переспрашивали Вадима. Но оказалось, что это правда. Сейдозеро – место, где находятся уникальные исторические, археологические и культовые памятники саамов, где есть уникальные геолого-минералогические объекты, где растут уникальные виды растений и водятся редкие и исчезающие животные; место, которое уже многие десятилетия находится под постоянной угрозой из-за диких туристов, интенсивной геологоразведочной деятельности, неконтролируемых порубок леса, наползающих рудников и комбинатов и даже недалеких и недавних ядерных взрывов, и, наконец, несмотря ни на что и вопреки всему, место удивительной красоты, чистоты и силы, – Сейдозеро сейчас никто не охраняет. Оно беззащитно.

Не то чтобы никто о нем не думал – до недавнего времени здесь был заказник, жил егерь. Как и что он мог защитить, непонятно, но сейчас нет и его, поскольку срок вышел, а на новый денег не отпустили.

Ситуация жутковатая. Сразу вспоминаются безвозвратно загубленные уголки природы, навсегда потерянные исторические памятники, безнадежно оскверненные святыни… А Сейдозеро – это всё вместе. Если потерять – не восстановишь и за тысячу лет.

Обо всем этом говорилось не раз. В 1998 году на самом озере и в поселке Ревда проходила конференция, весьма солидная и представительная: ученые, экологи, промышленники, музейные работники, представители прессы и т. д. Конференция пришла к выводу, что оптимальным, а по сути, единственным выходом будет организация национального парка на территории Ловозерских и Хибинских тундр. Эти горы представляют собой единый массив и сходны по природе и по критичности ситуации. А почему именно национальный парк – потому что этот статус обеспечивает особое отношение, особое финансирование и особую защищенность. Между прочим, в нашей необъятной стране национальных парков много, но за Полярным кругом нет ни одного.

И, похоже, не скоро будет. Потому что национальный парк до сих пор не организован. А знаете, что стало главным камнем преткновения в этом благородном деле? Не угадаете. Название. Дело в том, что Ловозерские тундры – это Ловозерский район, а Хибины – другой. Кто здесь будет главнее? И как назвать парк? Хибинско-Ловозерский или Ловозерско-Хибинский? Или просто «Хибины» (потому что «хибины», собственно, это саамское название определенного типа гор)?

Вы скажете, что по меньшей мере неразумно спорить о таких пустяках, когда под угрозой тысячелетнее наследие, доставшееся нам? Конечно. Ну а пока что на Сейд-озеро отправляется очередная группа любителей Гипербореи и поклонников снежного человека.

Примечания

1

Рукопись на пергаменте поверх смытого или стертого текста. – Прим. ред.

2

– Известное лечебное заведение в Париже, построенное по приказу Людовика XIV, Короля-Солнце, как отделение городской лечебницы, предназначенное для парижских нищих. Впоследствии станет одной из больниц, где начались исследования и лечение заболеваний, связанных с расстройством психики.

3

Мрамор с горы Пантеликос в Афинах. – Прим. ред.

4

Сейчас «Новый Акрополь» действует более чем в 50 странах мира. – Прим. ред.

5

Так называли брахманов, потерявших кастовую «чистоту».

6

Стихотворный размер в индийской поэзии.

7

Уильям Балтер Йитс (1865–1936) – ирландский поэт и драматург, лауреат Нобелевской премии 1923 г.

8

Город на северо-западе Индии, главный религиозный центр сикхов.

9

Рудольф Эйкен (1848–1926) – немецкий философ-идеалист, последователь Фихте. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1908 г.

10

Санскритское «вишва» означает «мир, вселенная», «бхарати» – «знание, культура, мудрость»; также Бхарати – древнее название Индии.

11

Имеется в виду Далай-лама.

12

Монастырь Таши-лумпо – традиционное место воспитания Панчен-лам и их постоянная резиденция.

Content

Тайны древних цивилизаций. Том 1

Мудрость древних

Психологические знания в древности Хорхе Анхель Ливрага, основатель философской школы «Новый Акрополь» (Лекция)

Символизм храма Антон Мусулин, президент ассоциации «Новый Акрополь» на Украине

Дорога воспоминаний

Иное пространство

За порогом обыкновенного

Пространство чистое и стабильное

Необыкновенное

Центр мира

Изначальность храма

Образ мира

Инициатический театр Делия Стейнберг Гусман, президент международной культурной ассоциации «Новый Акрополь» (Лекция)

Лабиринт Делия Стейнберг Гусман, президент международной культурной ассоциации «Новый Акрополь»

Священные горы Габриэла Геклова

Меру

Кайлас (Тибет, 6714 м)

Фудзи (Япония, 3776 м)

Арарат (Турция, 5165 м)

Синай (Египет, ок. 3000 м)

Олимп (Греция, 2917 м)

Пламенные горы

Путь на гору – путь к самому себе

Пирамиды со всего света Дмитрий Зубов

Иголка в стоге сена

Творения Сынов Неба в камуфляже

Пирамиды в океане

Древнейшее искусство: утраченное и возвращенное Екатерина Дэвлет

Трое в пещере не считая собаки

Кто рисовал?

Как отличить подделку?

На море и на суше

Встреча должна быть хорошо организована

Дублеры

Крепости эпохи великанов Дмитрий Зубов

Одна битва – два эпоса/ От «Махабхараты» к «Звездным войнам» Елена Косолобова, Анна Кривошеина

Действующие лица

Война – внешняя или внутренняя?

Повседневная битва

Сражайся, Арджуна!

Дальний Восток

Дзен как свобода Татьяна Григорьева, доктор филологических наук, профессор, главный научный сотрудник Института востоковедения РАН

Луна в облаках. Чай и дзен: история в трех чашках Елена Нестерова, ученик чайной школы «Урасэнке»

Тэммоку, чашка № 1

Ваби, новое видение красоты

Идо, «колодезная чаша»

Раку, противостояние двух лун

Шум ветра в соснах на рисунке тушью Елена Нестерова

Действо

Церемония

Великий мастер

Секрет рикю

Ступени мастерства

Чай: эстетика простоты Наталья Чуличкова

Японский сад Марина Магалимова

2-4 февраля. Сэцубун – праздник межсезонья Светлана Обухова

Самурайский меч Михаил Гробовой

Там, где восходит Солнце. Новогодние традиции Китая и Японии Елена Нестерова

Новый год в Китае

Новый год в Японии

Инь и ян. Хаос и порядок Алексей Маслов, профессор, зав. кафедрой всеобщей истории РУДН

«Перемены – это неизменное» Елена Косолобова

Кисть, легкая как ветер Анна Сейфулина

Вся Поднебесная – одна антикварная вещь Анна Сейфулина

Врата Небесного Спокойствия Ольга Сизова, кандидат психологических наук

Тайны затерянного города Ольга Сизова

Юго-Восточная Азия

Притяжение Индии Маргарита Альбедиль, доктор исторических наук

Индо-русский магнит

Индия – факт географический

Путь на небо

История без хронологии

Мысль записанная есть ложь?

Что находится в центре мира?

Подлинная жемчужина земного круга

«Карма-кола»

Дом божественной драмы Елена Косолобова

Мир без насилия Махатмы Ганди Алексей Сухарев

В поисках самого себя

Учение сатьяграхи

Эксперименты с истиной

Все люди братья

Тагор – солнце Индии Светлана Обухова

Два слова «о мамонтах»

…и еще два слова

Пробуждение потока

Нобелевская премия

Обитель Сарасвати

«Если они боятся и молчат… говори один»

Мечта о едином мире

Вечный закон Тагора

Тибетская книга мертвых – для блага живых Людмила Волынская, кандидат социологических наук

Психология страшного суда Людмила Волынская, кандидат социологических наук

В поисках ламы Вадим Карелин

Традиция

Трагедия

Самый молодой в мире политзаключенный

Время рассудит

Боробудур Ирина Каменщикова

А что у нас?

Загадки больших камней Анатолий Иванов

Дольмены, менгиры, кромлехи…

Не все так просто

Где искать ответы?

Не надо ехать в Стоунхендж

Открытия продолжаются!

Скифы Наталья Чуличкова

Дон – река амазонок Наталья Чуличкова

Шаман – хранитель равновесия Наталья Чуличкова

Бурятский лама: 75 лет за гранью смерти Людмила Сергиенко

От оборванца к ученому ламе

Возвращение Этигэлова

Зачем он это сделал?

Из Завещания Хамбо Багши Даши-Доржо Этигэлова

Аркаим – сердце Евразии Ольга Короткова

Аркаим: «открыть и сохранить!» Ольга Короткова, Анна Сейфулина

Загадки Священного озера, или По следам одной сенсации Ольга Наумова

Примечания