Элис Манро

Беглянка (сборник)

© Е.С.Петрова, перевод, примечания, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Манро – одна из немногих живущих писателей, о ком я думаю, когда говорю, что моя религия – художественная литература… «Беглянка» столь хороша, что мне не хочется здесь о ней писать. Невозможно судить о книге ни по цитатам, ни по краткому содержанию. Оценить ее по достоинству можно только после прочтения. Мой совет, с которого и сам я начал, прост: читайте Манро! Читайте Манро!

Джонатан Франзен

Она пишет так, что невольно веришь каждому ее слову.

Элизабет Страут

Самый ярый из когда-либо прочтенных мною авторов, а также самый внимательный, самый честный и самый проницательный.

Джеффри Евгенидис

Элис Манро перемещает героев во времени так, как это не подвластно ни одному другому писателю.

Джулиан Барнс

Настоящий мастер словесной формы.

Салман Рушди

Изумительный писатель.

Джойс Кэрол Оутс

Когда я впервые прочла ее работы, они показались мне переворотом в литературе, и я до сих пор придерживаюсь такого же мнения.

Джумпа Лахири

Поразительно… Изумительно… Время нисколько не притупило стиль Манро. Напротив, с годами она оттачивает его еще больше.

Франсин Проуз

Элис Манро по праву считается лучшим современным автором художественной литературы в Северной Америке. «Беглянка» – настоящее чудо.

«The New York Times Book Review»

По сути, «Беглянка» не сборник рассказов, а роман в эпизодах, принадлежащий перу одного из самых проницательных исследователей человеческой души.

«USA Today»

Она переджойсила Джойса и перечехила Чехова… Каждый рассказ в «Беглянке» имеет такой насыщенный сюжет, что хватило бы на целый роман. Ее женщины – настоящие героини… Они надолго остаются в памяти читателей.

«The Boston Globe»

Как это часто происходит с рассказами Манро, вы читаете их, чтобы расширить свои горизонты, углубить внутреннее пространство. Что может быть лучше?.. Новая книга прекрасна.

«Los Angeles Times»

Великолепная Элис Манро снова доказала, что ее заслуженно считают величайшим мастером короткой формы.

«Vanity Fair»

Сборник «Беглянка» – словно большая тарелка белужьей икры, которая покоится на сверкающем ледяном ложе; такую можно вкушать только перламутровой ложкой. Не забывайте, мы едим, читаем, занимаемся любовью – чем угодно, только чтобы испытать восхищение, смешанное с наслаждением.

«The Washington Post»

Элис Манро часто называют одним из лучших авторов наших дней. Прочтите любую из восьми историй, вошедших в сборник «Беглянка», – и вы поймете причину.

«Time»

Никто из ныне живущих авторов не умеет так убедительно писать о развитии любви, как Элис Манро. Она, несомненно, один из столпов современного короткого рассказа, а ее чеховский реализм, глубокое понимание психологии и умение чувствовать эмоциональную сторону домашнего быта оставили неизгладимый след в современной литературе.

«The New York Times»

Сборник насыщен небольшими шедеврами, представляющими жизнь в ее истинном свете… По-настоящему глубокая книга.

«Seattle Post-Intelligencer»

Великая писательница двадцатого – и уже двадцать первого – века.

«Newsday»

Блестяще… Невероятно проницательно… Рассказы остроумные, великолепные и трагичные. Подобно погоде, они окутывают читателя еще много часов спустя после прочтения.

«Houston Chronicle»

В изображении внутреннего мира Элис Манро нет равных… Любой новый сборник мудрых, тонких и проницательных рассказов Манро – настоящее удовольствие.

«Entertainment Weekly»

Просто дух захватывает.

«Fort Worth Star Telegram»

Типичная Манро – на высоте, как никогда.

«Quill & Quire»

Написано удивительно красиво и реалистично… Кажется, будто герои настолько живые, что вот-вот сойдут со страниц. После каждого рассказа мне приходилось закрывать книгу и пропускать через себя все пережитое.

«Rocky Mountain News»

Манро – настоящий мастер стиля… Таких красочных рассказов еще поискать. Их отголоски никогда не затихают, как у любого качественного романа.

«The Plain Dealer»

Мурашки по коже! Это просто незабываемо!

«The New York Observer»

Даже если бы Манро, на редкость талантливый автор и знаток словесности, развития характеров и сюжета, писала лишь о сорняках или обоях, читатели все равно были бы в восторге.

«Minneapolis Star Tribune»

Памяти моих друзей

Мэри Кэри

Джин Ливермор

Мельды Бьюкенен

Беглянка

Автомобиль еще не преодолел подъем, который звался у них горкой, а Карла уже услышала. В голове у нее пронеслось: это она. Миссис Джеймисон, Сильвия, вернулась из Греции – на курорт ездила. Отступив подальше вглубь конюшни, чтобы себя не выдать, Карла не сводила глаз с дороги, по которой неизбежно должна была проехать миссис Джеймисон, жившая в полумиле от Кларка с Карлой.

Будь это нежданный гость, он бы уже притормозил. Но Карла не теряла надежды. «Хоть бы не она».

И все же она. Миссис Джеймисон только раз на миг повернула голову – ей нужно было следить за дорогой: на гравии после дождя появились рытвины и лужи, – но могла бы помахать, да только Карлу она не увидела. Карла успела заметить загорелую, обнаженную по плечо руку, выгоревшие на солнце волосы, еще светлее прежнего, даже не серебристые, а почти белые, и выражение лица: решительное, возмущенное, смеющееся над своим возмущением – только так и могла выглядеть миссис Джеймисон, преодолевая подъем. Когда она повернула голову, на лице вспыхнула не то требовательность, не то надежда, отчего Карла вся сжалась.

Вот оно.

Кларк-то, наверно, еще не знает. Если он сидит за компьютером, то спиной к окну и к дороге.

Глядишь, миссис Джеймисон сразу куда-нибудь укатит. Едет сейчас из аэропорта, а у магазина-то наверняка не остановилась: нужно ведь сперва домой заехать, посмотреть, в чем нехватка. Вот тогда, вероятно, Кларк ее и заметит. Как стемнеет, у той в доме свет зажжется, издалека видно будет. Правда, на дворе июль, темнеет поздно. Может, она с дороги так утомилась, что и свет зажигать не станет, а сразу спать ляжет.

Впрочем, до этого может и позвонить. С минуты на минуту.

Лето выдалось – дожди да ливни. С утра пораньше начинают барабанить по крыше мобильного дома. Колеса увязают в грязи, высокая трава не просыхает, с веток целые водопады обрушиваются, даже когда ливень сменяется изморосью, а облака вроде как рассеиваются. Выходя на улицу, Карла всякий раз надевала старую австралийскую фетровую шляпу, а длинную толстую косу прятала под рубаху.

Желающих прицениться к мобильному дому так и не нашлось, хотя Кларк с Карлой по всей округе расклеили объявления: в кемпингах, в кафе, на щитах в туристических центрах – везде, где только можно. Учеников приходило – раз-два и обчелся, да и те давнишние, не то что прошлый год, когда школьников из летних лагерей автобусами привозили. Впрочем, от давнишних проку было чуть: одни на лето уехали, другие вечно отпрашивались – кому охота по такой погоде на уроки таскаться. Кто звонил в последний момент, с того Кларк брал полную стоимость. Человека два обиделись и вовсе пропали.

Три лошади, взятые на содержание, пока еще приносили какой-никакой доход. Эти три да своих четыре – сейчас все были на выпасе, щипали траву под деревьями. С таким видом, будто и не замечали прекращения дождя – ближе к вечеру погода частенько прояснялась. Ровно настолько, чтобы тебя обнадежить: тучи бледнели, редели и пропускали яркий рассеянный свет, который, впрочем, никогда не перерастал в солнечные лучи, а к ужину совсем тускнел.

Карла только что вычистила конюшню. Работала она без спешки: ей нравились размеренные повседневные заботы, высокое помещение, эти запахи. Теперь она пошла к манежу – проверить, не развезло ли там грунт: вдруг да появится ученик, назначенный на пять часов.

Дождик в последнее время прыскал хоть и постоянно, но не сильно и не зависел от ветра, однако же на прошлой неделе вдруг поднялось какое-то шевеление, а вслед за тем верхушки деревьев согнуло внезапным потоком воздуха – и хлынул слепящий, почти горизонтальный ливень. Ураган бушевал четверть часа. Ломал ветви, срывал водосточные трубы. Манеж лишился изрядного куска кровли. В дальнем конце растеклась лужа, что твое озеро, и Карла уже в темноте копала канавки, чтобы отвести воду.

Залатать кровлю еще не успели. Кларк натянул проволоку, чтобы лошади не лезли в грязь, а Карла разметила круг поуже.

Сейчас Кларк выискивал по интернету, где бы прикупить кровельный пластик по сходной цене. Хоть на распродаже, хоть с рук. Ехать в город, на строительную базу к братьям Бакли, он отказывался: на нем висел нешуточный долг, да и расплевался он с владельцами. Звал их теперь не иначе как «Бакланы с Большой Дороги». Кларк умудрялся расплеваться не только с теми, кому задолжал. Сперва не разлей вода, потом склоки начинаются. В какие-то заведения даже заходить отказывался, Карлу отправлял, потому как скандал там учинил. Взять хотя бы аптеку. Однажды какая-то старуха влезла перед ним без очереди, точнее, позабыла что-то купить и вернулась, но очередь по второму разу занимать не стала и оказалась аккурат перед ним. Он – к кассиру с претензиями; кассир объясняет: «У нее эмфизема легких», а Кларк ему: «Фу– ты, ну-ты, а у меня – геморрой задницы»; ну, тут управляющий прибежал и Кларку мозги вправил. А то еще в придорожной кофейне была реклама завтраков со скидкой, а Кларку в скидке отказали: он после одиннадцати пришел – и давай права качать, а потом швырнул картонный стаканчик горячего кофе об пол и, по рассказам, едва не обварил сидевшего в коляске ребенка. Сам же Кларк твердил, что до коляски было полмили, а стаканчик он просто выронил, потому как ему не дали ободок-держатель. Очевидцы говорили: он и не просил. А Кларк отвечал, что не обязан выпрашивать то, что ему и так положено.

– Заводишься с полоборота, – пеняла ему Карла.

– Мужикам простительно.

Она не стала припоминать ему скандал с Джой Такер. Джой Такер, городская библиотекарша, привела к ним на содержание свою каурую лошадь. Кобылка была норовистая, звали ее Лиззи: когда у Джой Такер бывало благодушное настроение, она называла свою любимицу Лиззи Борден[1]. А вчера приехала покататься и совсем неблагодушно высказалась в том смысле, что навес до сих пор не починили и на Лиззи смотреть жалко – не иначе как простудилась.

На самом-то деле ничего с ее Лиззи не сделалось. Кларк – в меру своих способностей – попытался библиотекаршу успокоить. И тут завелась сама Джой Такер, стала кричать, что у них тут бардак, что Лиззи заслуживает лучшего, а Кларк ей и говорит: «Не нравится – забирайте». Вопреки опасениям Карлы, Джой кобылку не забрала (покамест). Но Кларк, успевший прикипеть к Лиззи, отказался к ней подходить. Лиззи захандрила, стала капризничать, когда ее на корде водили, брыкалась, когда ей копыта чистили, а это положено делать ежедневно, чтоб инфекции не было. Да еще и куснуть норовила.

Но хуже всего, по мнению Карлы, была пропажа Флоры, белой козочки, которая прежде не отходила от лошадей – ни в стойле, ни на выпасе. Сгинула два дня назад. Карла боялась, что ее сожрали койоты или одичавшие собаки, а то и медведь задрал.

Прошлой и позапрошлой ночью она видела Флору во сне. Вначале Флора подошла прямиком к ее кровати, с румяным яблоком во рту, а давеча козочка заметила, что к ней идет Карла, и пустилась наутек. Вроде на одну ножку припадала, но все равно умчалась. Завела Карлу в какие-то дебри колючей проволоки, словно на поле боя, а потом она – Флора – проскользнула белым угрем насквозь, даром что с больной ножкой, и пропала.

Лошади увидели, что Карла идет к манежу, и с несчастным видом, хоть и в новозеландских попонах, сгрудились у забора, чтобы она не забыла о них, когда пойдет обратно. Карла тихонько с ними заговорила, повинилась, что пришла с пустыми руками. Потрепала их по холкам, потерла носы, спросила, не знают ли они, где Флора.

Грейс и Можжевельник засопели и подняли морды, как будто узнали это имя и разделили ее тревогу, но потом между ними втерлась Лиззи и оттеснила голову Грейс от ласковой ладони Карлы. Ощутимо куснула, и Карле пришлось ее отчитать.

Года три назад Карла даже не помышляла о мобильных домах. Она и название такое не произносила. По примеру своих родителей, считала, что «мобильный дом» отдает жеманством. Некоторые живут в трейлерах – и точка. Трейлеры все одинаковы. Но когда Карла сама в такой переселилась, выбрав эту жизнь с Кларком, многое стало видеться ей иначе. Теперь она не только не гнушалась говорить «мобильный дом», но и присматривалась, как люди обустраивают передвижные жилища. У кого какие занавески, как наличники покрашены, как выглядят хитрые деревянные крылечки или терраски, как надстраиваются дополнительные помещения. Ей не терпелось самой взяться за такие усовершенствования.

Кларк до поры до времени поддерживал ее затеи. Смастерил новые ступеньки, потом долго подбирал к ним кованые перила. Не ворчал, что материя для штор и краска для кухни и ванной встали им в кругленькую сумму. Покраской Карла занималась самостоятельно, второпях – не знала еще, что с кухонных шкафов положено вначале снимать дверцы. А шторы (которые с тех пор успели выгореть) положено сажать на подкладку.

Взъерепенился он только тогда, когда она стала сдирать ковровое покрытие, которое ей более всего не терпелось заменить. Одно и то же во всех помещениях, расчерченное на коричневые квадратики, и в каждом – одинаково расположенные загогулины с какими-то еще фигурками темно-коричневого, охристого и бежевого цветов. Потом, когда у нее образовалось побольше времени – прорва времени, – чтобы как следует их разглядеть, она усмотрела там орнамент из четырех подогнанных друг к другу квадратиков, образующих одинаковые квадраты побольше. Иногда этот рисунок сам бросался в глаза, а иногда приходилось вглядываться.

Она взялась за эту работу, когда на улице шел дождь, а во всем доме тяжестью висело недовольство Кларка, уткнувшегося в компьютер. Но в такие минуты лучше всего было придумать для себя какое-нибудь дело в конюшне. Когда у нее бывало тяжело на душе, лошади даже не глядели в ее сторону, а Флора, которую никогда не привязывали, подбегала, ласкалась и смотрела на нее снизу вверх – не то чтобы с жалостью, а скорее с дружеской насмешкой в мерцающих желто-зеленых глазах.

Кларк привез Флору подрощенным козленком с фермы, куда ездил сторговать кое-что из конской амуниции. Хозяева решили отойти от сельской жизни или, во всяком случае, от скотоводства: лошадей распродали, а от коз избавиться не смогли. Кларк прослышал, что коза в конюшне создает умиротворенную, комфортную обстановку, и решил проверить это на деле. Со временем они надеялись получить от козочки потомство, но пока никаких признаков течки у нее не было.

Поначалу Флора ходила у Кларка в любимицах, не отставала от него ни на шаг, аж пританцовывала, лишь бы он обратил на нее внимание. Резвая, грациозная, игривая, как котенок, она смахивала на влюбленную девчушку и смешила их обоих до невозможности. Но с возрастом она стала как-то больше тянуться к Карле, и от этой новой привязанности вдруг сделалась гораздо умней, лишилась прежней кокетливости, а взамен приобрела нечто вроде мягкого, ироничного чувства юмора. Если к лошадям Карла относилась ласково и строго, по-матерински, то с Флорой отношения складывались по-другому: та не терпела по отношению к себе никакого превосходства.

– Про Флору ничего не слышно? – спросила Карла, стаскивая рабочие сапоги. Кларк дал в интернете объявление: «Потерялась коза».

– Пока нет, – ответил он деловитым, но не враждебным тоном. Он уже не раз намекал, что Флора отправилась искать себе козла.

О миссис Джеймисон – молчок. Карла поставила чайник. Кларк, не отрываясь от монитора, привычно напевал себе под нос.

Иногда он разговаривал с компьютером. «Фигня», – говорил он в ответ на какое-нибудь непостижимое сообщение. Или смеялся, но потом, когда она спрашивала, в чем была шутка, не мог припомнить.

– Чай будешь? – крикнула ему Карла, и, к ее удивлению, он встал с кресла и пришел в кухню.

– Готовься, – сказал он. – Уже, Карла.

– Что?

– Звонила.

– Кто?

– Ее величество. Королева Сильвия. Только что вернулась.

– Я не слышала ее машину.

– А я и не спрашиваю, слышала ты или нет.

– Что ей понадобилось?

– Хочет, чтобы ты завтра пришла помочь по хозяйству. Так и сказала. Прямо завтра.

– И что ты ей ответил?

– Ответил: будьте уверены. Только ты лучше перезвони сама, подтверди.

Карла ответила:

– Это необязательно, раз ты ей пообещал. – Она разлила по кружкам чай. – Перед ее отъездом я у ней в доме полную уборку сделала. Не понимаю, что еще нужно.

– Может, еноты пролезли в дом и нагадили, пока ее не было. Да мало ли что. Чем скорей, тем лучше.

– Я не собираюсь прямо сейчас бежать ей названивать, – сказала Карла. – Мне надо чаю выпить, надо душ принять.

– Не увиливай, Карла.

Взяв свою кружку, Карла пошла в ванную и оттуда крикнула:

– Пора нам в прачечную съездить. Полотенца хоть и сухие, а плесенью пахнут.

Выходя из душа, она думала: уж не поджидает ли он под дверью? Нет, вернулся за компьютер. Она оделась как для выезда в город: ее не покидала надежда, что стоит им только отсюда выбраться, поехать в прачечную-автомат, взять в кафе капучино на вынос – и разговор, глядишь, пойдет по-другому, хоть какая-то разрядка наступит.

– Ты мне зубы не заговаривай, Карла.

Бодрой походкой она вошла в гостиную и обняла его сзади за шею. И тут же волной накатила тоска – не иначе как под душем разморило до слез; она склонилась над ним, обмякла и расплакалась.

Он убрал руки с клавиатуры, но остался сидеть.

– Ты только на меня не злись, – выговорила она.

– Я не злюсь. Просто я терпеть не могу, когда ты так себя ведешь, вот и все.

– Я так себя веду потому, что ты злишься.

– Не вали с больной головы на здоровую. Ты меня душишь. Ступай, ужин готовь.

Этим она и занялась. Теперь стало ясно, что назначенный на пять часов ученик не придет. Карла набрала из ящика картошки и принялась чистить, но слезы застили глаза. Она вытерла лицо бумажным полотенцем, оторвала от рулона новое и вышла с ним на дождь. В конюшню идти не хотелось – без Флоры там стало скучно. Карла побрела по тропе к роще. Лошади были на другом выпасе. Сгрудившись у забора, они не сводили с нее глаз. Всем, кроме Лиззи, которая дурачилась и фыркала, хватало ума понять, что хозяйкины мысли заняты другим.

Началось все с некролога в городской газете: скончался мистер Джеймисон. Вечером в новостях показали его портрет. До поры до времени Джеймисоны были для Кларка с Карлой просто нелюдимыми соседями. Жена преподавала ботанику в каком-то колледже за сорок миль от дома и много времени проводила в дороге. Муж был поэтом.

Это знали все. Но муж, похоже, не чурался никакой работы. Для поэта, да еще такого престарелого – лет на двадцать старше миссис Джеймисон, – он был крепким и деловитым. Усовершенствовал дренажную систему на своем участке, расчистил и выложил камнями желоб. Вскопал, засеял и обнес изгородью грядки, проложил в лесу тропинки, сделал в доме ремонт. Дом этот, странного вида, треугольный, мистер Джеймисон давным-давно построил своими руками, с помощью кого-то из друзей, на фундаменте старой фермы. Люди поговаривали, что эта парочка хиппует, притом что мистер Джеймисон и перед свадьбой был для этого староват. Ходили слухи, будто они у себя в лесу выращивают марихуану, продают, а денежки складывают в стеклянные банки, укупоривают и в землю зарывают. Кларку рассказали об этом в городе. Но он сказал, что это фигня.

– Кабы так, кто-нибудь давно прибрал бы к рукам эти склянки. Уж нашел бы способ вытянуть из старика, где они зарыты.

Только из некролога Кларк с Карлой узнали, что за пять лет до смерти Леон Джеймисон стал лауреатом какой-то крупной премии. По литературе. Об этом никто никогда не заикался. Как видно, людям проще было поверить в зарытые склянки с деньгами за дурь, чем в доходы от сочинения стихов.

Вскоре после этого Кларк сказал:

– А ведь можно было бы денег стрясти.

Карла сразу поняла, о чем речь, но обратила это в шутку.

– Что уж теперь, – сказала она. – С покойника много ли возьмешь?

– Зачем с покойника? Вдова заплатит.

– Она в Грецию уехала.

– Не насовсем же.

– Она ничего не знала, – более рассудительно сказала Карла.

– А я и не говорю, что знала.

– Она до сих пор ни сном ни духом.

– Это мы легко исправим.

Карла взмолилась:

– Нет, нет.

А Кларк продолжил, будто она смолчала:

– Скажем, что в суд подадим. Люди за такие дела сплошь и рядом деньги отсуживают.

– Да как ты отсудишь? На мертвеца в суд не подать.

– Пригрозим газетчикам рассказать. Про великого поэта. Газеты такую наживку быстро заглотят. Нам только чуток надавить – вдова тут же сломается.

– Фантазируешь, – сказала Карла. – Это курам на смех.

– Нет, – бросил Кларк. – Вовсе нет.

Карла сказала, что не желает больше об этом говорить, и он ответил «ладно».

Однако же назавтра завел этот разговор снова, а потом еще и еще. У него частенько возникали завиральные идеи, на грани преступного умысла. Он загорался ими все больше и больше, а потом – неизвестно почему – резко умолкал. Хоть бы и от этой затеи отказался, как от прочих. Если бы не беспрестанные дожди, если бы на дворе стояло ясное лето, его идея, возможно, отправилась бы вслед за остальными. Но этого не произошло, и весь последний месяц он заводил все ту же песню, как будто дело наклевывалось самое простое и вместе с тем серьезное. Вопрос был лишь в одном: сколько затребовать. Если слишком мало, эта мадам от них отмахнется, решит, что они блефуют. Если слишком много – разозлится и заартачится.

Карла больше не говорила «курам на смех». Вместо этого она стала ему внушать, что ничего из такой затеи не выйдет. Убеждала, например, что от поэтов другого ждать не приходится, а значит, никому и в голову не придет откупаться, чтобы все было шито-крыто.

Он возражал: все получится, если с умом подойти. Карла должна разрыдаться и выложить миссис Джеймисон все начистоту. А там и Кларк подключится – сделает вид, будто для него это новость, будто он только что узнал. Расшумится, пригрозит рассказать всему свету. Повернет дело так, что миссис Джеймисон сама денег предложит.

– Тебе травму нанесли. Оскорбили, унизили, а значит, я тоже травмирован и оскорблен – ты ведь мне жена. Это дело принципа.

Снова и снова он твердил ей одно и то же; она пыталась противиться, но он стоял на своем.

– Обещай мне, – повторял он. – Обещай.

А все из-за ее намеков – теперь она не могла взять свои слова обратно.

Он, между прочим, мною интересуется…

Кто, старикашка?

Иногда зовет в комнату, когда ее дома нет…

Так-так.

Когда она за покупками уезжает, а его сиделка еще не пришла…

Счастливое озарение, которое сразу его взбудоражило.

И что ты тогда делаешь? Заходишь?

Она изобразила стыдливость.

Бывает.

Он зовет тебя к себе в комнату? Да? Карла? Ну, и что дальше?

Я захожу посмотреть, что ему нужно.

И что же ему нужно?

Вопросы и ответы произносились шепотом, хоть и без свидетелей, даже на небывалом островке супружеской постели. Сказка на ночь, в которой все мелочи были важны и всякий раз добавлялись заново, а для вящей убедительности – с неохотой, стыдливостью, смешками, ой как стыдно, ой как стыдно. И ведь не только он старался, а потом радовался. Она тоже. Старалась его распалить и ублажить, да и себя заодно. И радовалась, когда у нее получалось.

Причем в каком-то уголке сознания все это было правдой: она явственно видела похотливого старикашку и бугор у него под простыней; даром что дед был прикован к постели и почти лишился речи, зато преуспел в жестах и без труда объяснял свои желания, подталкивал и подтягивал ее, куда хотел, требуя всяких ухищрений и ласк. (Ее отказы подразумевались сами собой, но, как ни странно, слегка разочаровывали Кларка.)

Временами перед ней возникал образ, который срочно приходилось отгонять, чтобы он не испортил все остальное. Ей смутно вспоминалось невыдуманное, едва различимое под простыней тело, напичканное лекарствами и с каждым днем угасающее на взятой напрокат больничной койке; оно мелькнуло перед ней лишь пару раз, когда миссис Джеймисон или приходящая сиделка по недосмотру оставили дверь нараспашку. Карла никогда не видела его вблизи.

По правде говоря, к Джеймисонам она ходила с содроганием, только ради заработка, и сочувствовала миссис Джеймисон, которая, похоже, была настолько измотана и выбита из колеи, что бродила, как сомнамбула. Раз-другой Карла не выдержала и состроила дурацкую гримасу, чтобы только разрядить обстановку. Точно так же она поступала в тех случаях, когда неуклюжему, скованному новичку случалось опозориться от ужаса на уроке верховой езды. Когда-то она пробовала использовать тот же прием и против затяжной хандры Кларка. Но теперь такие номера с ним не проходили. А вот байка про мистера Джеймисона срабатывала безотказно.

У Карлы не получалось обойти стороной все лужи на тропинке, чтобы не угодить при этом в мокрую высокую траву на обочине, где к тому же разрослась и недавно зацвела дикая морковь. Но в воздухе было тепло, и Карла не замерзла, хотя и вымокла до нитки, словно от собственного пота или от слез, которые бежали по лицу вместе со струйками дождя. Рыдания постепенно утихли. Вытереть нос было нечем – бумажное полотенце давно размокло, – но она наклонилась вперед и с силой высморкалась в лужу.

Подняв голову, Карла сумела издать протяжный, переливчатый свист, которым подзывала (как, между прочим, и Кларк) Флору. Выждала пару минут, потом стала звать Флору по имени. Раз за разом: свист – кличка, свист – кличка.

Флора не отзывалась.

Впрочем, это даже приносило некое облегчение: терпеть приходилось только одну боль – потерю (возможно, даже безвозвратную) Флоры, вместо того чтобы терзаться еще и от этой заварухи с миссис Джеймисон, и от переменчивых мучений с Кларком. По крайней мере, Флора исчезла не по вине Карлы.

По возвращении Сильвия не знала, чем себя занять: разве что окна распахнуть. И предаться мыслям – с такой пылкостью, которая повергла ее в отчаяние, но не удивила – о том, когда же она наконец увидит Карлу.

Никаких примет болезни в доме не осталось. Комната, которая вначале служила супружеской спальней, а потом смертной камерой мужа, была выскоблена и прибрана, будто ничего особенного в ней никогда не происходило. В те горячечные дни между крематорием и отъездом в Грецию Карла была ей опорой. Всю одежду, которую носил Леон, и кое-что из вещей, которые он ни разу не надел, включая подарки от его сестер, вообще не распакованные, они с ней сложили на заднее сиденье машины и отвезли в благотворительный магазин. Таблетки, бритвенные принадлежности, жестянки с питательной смесью, которая поддерживала в нем последние силы, коробки некогда любимого им кунжутного печенья, пластиковые флаконы лосьона от пролежней, подкладные овечьи шкуры – все это было свалено в мешки для мусора, и Карла не задала ни единого вопроса. Ни разу не сказала: «Может, это кому-нибудь пригодится», не ткнула пальцем в непочатые коробки и жестянки. А когда у Сильвии вырвалось: «Напрасно я отвезла эту одежду в город. Надо было сунуть в мусоросжигатель», Карла не выказала никакого удивления.

Они почистили духовку, отдраили кухонные шкафы, вымыли стены и окна. Как-то раз Сильвия, устроившись в гостиной, читала письма-соболезнования, приходившие нескончаемым потоком. (Ни архива, ни записных книжек ей разбирать не пришлось, хотя после смерти писателя это обычное дело; незаконченных произведений и рукописных черновиков просто не осталось. За несколько месяцев до своей кончины муж сказал ей, что все похерил. Без малейшего сожаления.)

Южная, наклонная стена дома сплошь состояла из больших окон. Сильвия подняла глаза: ее удивил водянистый солнечный свет, пробившийся сквозь тучи; а может, ее удивило видение Карлы, которая босиком, с обнаженными руками балансировала снаружи на стремянке; ее решительное лицо венчала пушистая, как одуванчик, челка, слишком короткая при такой косе. Карла яростно брызгала аэрозолем и драила стекла. Поймав на себе взгляд Сильвии, она остановилась, вытянула вперед руки, состроила гримасу и замерла, скрючившись нелепой горгульей. Они обе расхохотались. Сильвия чувствовала, как смех игристым ручьем бежит по ее жилам. Потом Карла вернулась к уборке, а Сильвия – к почте. Все эти добрые слова, написанные хоть от души, хоть из вежливости, все эти признания и сожаления, решила Сильвия, можно отправить вслед за овечьими шкурами и сухим печеньем.

Слыша, как Карла складывает стремянку, как по настилу топают сапоги, Сильвия вдруг смутилась. Она сидела, потупившись, на прежнем месте, а Карла тем временем вошла в дом и направилась у нее за спиной в кухню, чтобы отнести ведро и тряпки в шкафчик под раковиной. Карла всегда летала как птица, она даже не замедлила шаг, но ухитрилась легонько поцеловать Сильвию в макушку. И продолжила насвистывать какой-то мотивчик себе под нос.

Тот поцелуй застрял у Сильвии в памяти. Никакого особого смысла в нем не было. Он означал: «Не надо грустить». Или: «Уже почти все». Он означал, что они с ней добрые подруги, которые сообща переделали множество скорбных дел. А может, он означал, что из-за туч выглянуло солнце. Что Карла торопится домой, к своим лошадям. Как бы то ни было, для Сильвии он стал ярким соцветием, которое расправило у нее в душе свои лепестки, полыхнув тревожным жаром, как прилив крови.

Время от времени у нее на семинаре по ботанике оказывалась незаурядная девушка-студентка, способная, увлеченная, неуклюже эгоистичная, а то и страстно влюбленная в мир природы – такая, какой она помнила себя в юности. Такие девушки благоговейно роились вокруг нее, надеясь на какое-то неведомое им – в большинстве случаев – сближение, и вскоре начинали действовать ей на нервы.

Карла не имела с ними ничего общего. Если и был кто-то на нее похож из тех, кого знавала Сильвия, так это, наверное, бывшие соученицы-старшеклассницы: умненькие, но не слишком, спортивно одаренные, но без честолюбивого упорства, пересмешницы, но не бунтарки. Счастливые от природы.

– Где я была – это такое место, маленькая деревня, совсем крошечная деревушка, я ездила с двумя старыми подругами, ну, такое местечко, куда редко заворачивают туристские автобусы, как будто оно нарочно затерялось, чтобы туристам приходилось выходить и в полном недоумении пускаться на поиски, раз их занесло неизвестно куда. Купить там абсолютно нечего.

Сильвия рассказывала о Греции. Карла сидела в нескольких футах от нее. Тревожная, с крупными ногами и руками, ослепительная девушка – наконец-то оказалась в этой гостиной, населенной ее призраками. Она слабо улыбалась и кивала невпопад.

– И вначале, – продолжала Сильвия, – в самом начале я тоже пришла в недоумение. Стояла такая жара. Но насчет света – все правда. Он – чудо. А потом я поняла, чем там можно заняться, это немногочисленные простые дела, но они заполняют день. Можно прогуляться полмили по дороге и купить оливкового масла, затем полмили в другую сторону, купить хлеба и вина, вот и утро скоротали, потом перекусить под деревьями, а после наступает такая жара, что делать ничего невозможно, остается только закрыть ставни, лечь на кровать и, возможно, почитать книжку. Вначале читаешь. Потом даже этого не хочется. Зачем читать? Потом тени становятся длиннее, встаешь, идешь купаться. Ой, – спохватилась она, – ой, совсем забыла.

Вскочив с кресла, она пошла за привезенным подарком, про который, если честно, все время помнила. Ей не хотелось сразу вручать его Карле просто так, безо всякого повода, и за время своего рассказа она наперед продумала, когда сможет упомянуть море, купание. И сказать – вот в точности как сейчас:

– Заговорила про купание – и вспомнила, потому что это миниатюрная копия, понимаешь, миниатюрная копия конской статуи, найденной на дне моря. Бронзовое литье. Подняли на поверхность после стольких лет. Ее датируют вторым веком до нашей эры.

Когда Карла, войдя в дом, стала озираться в поисках дел по хозяйству, Сильвия сказала:

– Ой, присядь на минутку, мне после приезда не с кем было словом перемолвиться. Прошу тебя.

Карла понуро устроилась на краешке стула и опустила руки между коленями. Словно нащупывая какую-то неявную вежливость, она спросила:

– Как там, в Греции?

Теперь она встала, держа в руках комок тонкой оберточной бумаги, еще не полностью раскрытый.

– Считается, – продолжила Сильвия, – что это беговая лошадь. Делающая последний рывок, последнее усилие в гонке. А наездник, совсем мальчик, видишь, он выжимает из лошади последние силы.

Она умолчала о том, что этот мальчик напомнил ей Карлу, но чем именно – она уже забыла. Ему было всего лет десять-одиннадцать. Возможно, сила и грация руки, натягивающей поводья, или наморщенный детский лоб, сосредоточенность и строгость усилия напомнили ей облик Клары, которая по весне мыла большие окна. Сильные ноги в шортах, широкие плечи, размашистые движения, а потом – эта забавная ужимка, которая звала или даже заставляла Сильвию посмеяться.

– Это понятно, – сказала Клара, добросовестно изучая бронзовую фигурку с зеленой патиной. – Большое вам спасибо.

– Не за что. Выпьем кофейку, а? Я только что сварила. В Греции кофе очень крепкий, на мой вкус даже чересчур, зато хлеб – чудо. А спелый инжир – это просто объедение. Прошу, посиди еще немного. Останови меня, если я слишком заболталась. У вас-то как дела? Что здесь происходило?

– Дождь все время льет.

– Вижу. Я это вижу, – отозвалась Сильвия из кухонного конца большой гостиной.

Наливая кофе, она решила промолчать насчет второго подарка. Он ей ничего не стоил (конная статуэтка стоила больше, чем девочка могла себе представить): это был всего-навсего нежный бело-розовый камешек, найденный ею на дороге.

«Для Карлы, – сказала она своей подруге Мэгги, шагавшей рядом. – Глупость, я понимаю. Хочется привезти ей кусочек этой земли – вот и все».

И Мэгги, и вторая подруга, Сорейя, уже были наслышаны о Карле: Сильвия рассказывала, как присутствие этой девушки становилось для нее все важнее, как между ними возникала неизъяснимая связующая нить, которая служила ей утешением в кошмарные месяцы минувшей весны.

«Просто мне было важно, чтобы в доме появлялся хоть кто-нибудь… кто-нибудь свежий, пышущий здоровьем».

Мэгги и Сорейя посмеялись – беззлобно, но как-то гадко.

«Ищите девушку», – сказала Сорейя, лениво разминая тяжелые смуглые руки, а Мэгги поддакнула: «Всех нас рано или поздно это ждет. Втюриться в девушку».

У Сильвии вызвало подспудное раздражение это старомодное словцо: «втюриться».

«Возможно, это из-за того, что у нас с Леоном не было детей, – сказала она. – Глупость, конечно. Запоздалая материнская любовь».

Подруги затараторили в один голос и выразились немного разными словами, но в том смысле, что глупость-то она, конечно, глупость, но она же тем не менее любовь.

Но девушка эта сегодня оказалась совсем не той Карлой, какую вспоминала Сильвия, совсем не той безмятежной, оживленной натурой, не тем беспечным и душевным юным созданием, что неотступно сопровождало ее в Греции.

Подарком она, похоже, не заинтересовалась. Почти угрюмо потянулась за кружкой кофе.

– Я знаю, что именно понравилось бы тебе больше всего, – энергично продолжила Сильвия. – Козочки. Они совсем маленькие, даже когда взрослые. Есть пестрые, есть беленькие, скачут себе по камням, как… горные духи тех мест. – Смех у нее получился нарочитым, но остановиться она уже не могла. – Будь у них веночки на рогах, я бы не удивилась. А твоя козочка как поживает? Не помню, как ее зовут.

– Флора, – ответила Карла. – Ее у нас больше нет.

– Что значит «нет»? Вы ее продали?

– Она пропала. Куда делась – мы не знаем.

– Как жаль! Ох как жаль. Может, еще вернется?

Ответа не было. Сильвия впервые осмелилась посмотреть на девушку в упор и заметила, что у той глаза полны слез, а лицо пошло пятнами, даже сделалось каким-то чумазым и распухло.

Карла не стала прятаться от ее взгляда. Плотно сжав губы, она закрыла глаза и начала раскачиваться вперед-назад, будто молча завыла, а потом, о ужас, и впрямь завыла в голос. Она выла, рыдала и захлебывалась, по щекам бежали слезы, из носа текло, и она стала, затравленно озираясь, искать, чем бы утереть лицо. Сильвия сорвалась с места и прибежала с комком косметических салфеток.

– Не горюй, ну же, ну, не надо, – приговаривала она, а сама думала, что лучше всего было бы ее обнять.

Однако у нее не было ни малейшего желания так поступать, и, вообще, от этого могло стать только хуже. Девушка, чего доброго, угадала бы, до какой степени Сильвии не хочется этого делать и какое смятение вызвал у нее этот шумный всплеск эмоций.

Карла что-то выдавила и еще повторила.

– Как стыдно, – бормотала она. – Как стыдно.

– Ерунда. Нам всем бывает нужно выплакаться. Все в порядке, не волнуйся.

– Ужасно.

Тут Сильвия невольно отметила, что с каждой минутой этих неприкрытых переживаний девушка становится все более заурядной, все более похожей на этих зануд у нее – у Сильвии – на семинаре. Некоторые пускали слезу из-за оценок, но это зачастую был тактический ход: краткое, малоубедительное нытье. Настоящие ручьи текли реже, обычно в связи с несчастной любовью, или с родителями, или с беременностью.

– Ты, случайно, не из-за козочки?

– Нет. Нет.

– Попей воды, – предложила Сильвия.

Выжидая, когда потечет холодная, она пыталась сообразить, что бы еще такое сделать или сказать, но, когда вернулась со стаканом воды, Карла уже и без того начала успокаиваться.

– Вот так. Вот так, – с каждым ее глотком приговаривала Сильвия. – Полегчало?

– Да.

– Значит, не из-за козочки. А из-за чего?

– Сил моих больше нет, – ответила Карла.

На что же у нее больше не было сил?

Оказалось, на мужа.

Тот постоянно на нее злился. Вел себя так, будто она ему ненавистна. Все ему не по нраву, слова не скажи. От такой жизни она сходила с ума. Иногда ей казалось, что она и впрямь не в себе. А иногда – что он.

– Он дает волю рукам, Карла?

Нет. Побоев не было. Но он ее ненавидел. Презирал. Не выносил ее слез, а она не могла не плакать, когда он так злился.

Она не знала, что ей делать.

– Думаю, ты знаешь, что тебе делать, – возразила Сильвия.

– Уйти? Нет у меня такой возможности. – Карла опять начала всхлипывать. – Я бы все отдала, чтоб уйти. А как уйдешь? Денег нету. Податься некуда.

– Ладно. Подумай хорошенько. Так ли это? – спросила Сильвия, изобразив из себя психолога. – Разве у тебя нет родителей? Ты ведь рассказывала, что выросла в Кингстоне, правда? Неужели там у тебя нет родни?

Родители перебрались в Британскую Колумбию. Кларка они ненавидели. Она для них – отрезанный ломоть.

Братья, сестры?

Один брат, на девять лет старше. Женат, в Торонто переехал. Ему до нее тоже дела нет. Кларка терпеть не может. Золовка нос воротит.

– А ты не рассматривала такой вариант, как приют для женщин?

– Туда берут только тех, кого дома избивают. Да к тому же сразу молва пойдет, а для нашего бизнеса это плохо.

Сильвия мягко улыбнулась:

– Об этом ли сейчас думать?

Тут Карла в открытую рассмеялась.

– В самом деле, – сказала она, – что-то у меня с головой.

– Послушай, – начала Сильвия. – Послушай меня. Будь у тебя достаточно денег, ты бы уехала? Куда? Чем бы стала заниматься?

– Рванула бы в Торонто, – почти не задумываясь, ответила Карла. – Только не к брату. Поселиться можно хоть в мотеле, а потом разузнать, где уроки верховой езды требуются.

– А ты потянешь?

– В то лето, когда мы с Кларком познакомились, я как раз в школе верховой езды работала. А теперь у меня опыта прибавилось. Намного.

– Ты рассуждаешь так, словно уже все просчитала, – задумчиво сказала Сильвия.

А Карла ответила:

– Только что.

– И когда бы ты уехала, будь у тебя такая возможность?

– Сегодня. Сейчас. Прямо сию минуту.

– И безденежье – это единственное, что тебя останавливает?

Карла собралась с духом.

– Единственное, – ответила она.

– Ладно, – сказала Сильвия. – Теперь выслушай мое предложение. Я считаю, мотель – это не выход. Думаю, тебе нужно доехать автобусом до Торонто и остановиться у моей подруги. Зовут ее Рут Стайлз. Дом у нее просторный, семьи нет – она возражать не станет. Поживешь у нее, пока не найдешь работу. Деньгами я тебе помогу. В окрестностях Торонто должно быть множество школ верховой езды.

– Так и есть.

– Ну, как ты на это смотришь? Хочешь, я сейчас позвоню и узнаю, когда ближайший автобус?

Карла сказала «да». Ее трясло. Она судорожно возила руками по коленям и резко дергала головой из стороны в сторону.

– Прямо не верится, – выдавила она. – Я все верну. То есть спасибо вам. Я все верну. Не знаю, что и сказать.

Сильвия, прижав трубку к уху, набирала номер автовокзала.

– Тсс, хочу расписание узнать, – шепнула она. Выслушала ответ, повесила трубку. – Я не сомневаюсь, что вернешь. Так ты согласна пожить у Рут? Я ей сообщу. Загвоздка только в одном. – Она критически осмотрела шорты и футболку Карлы. – В таком наряде ехать негоже.

– Домой мне заходить нельзя. – Карла пришла в панику. – Ничего, перебьюсь как-нибудь.

– В автобусе будет работать кондиционер. Ты замерзнешь. У меня наверняка что-нибудь найдется. Мы ведь с тобой примерно одного роста, да?

– Вы в десять раз стройнее.

– Я же не всегда такой была.

В конце концов они выбрали коричневый льняной жакет, почти не ношенный (Сильвия считала его приобретение ошибкой: слишком уж суровый стиль), сшитые на заказ бежевые брюки и кремовую шелковую блузу. А вот кроссовки Карлы ничем заменить не удалось: обувь она носила на два размера больше, чем Сильвия.

Карла отправилась принять душ (с утра ей было так тошно, что она этого не сделала), а Сильвия тем временем позвонила Рут. Вечером у той было намечено какое-то собрание, но она пообещала оставить ключ жильцам сверху – Карле нужно будет всего лишь позвонить к ним в дверь.

– От автовокзала ей придется взять такси. Надеюсь, с этим-то она справится в своем нынешнем состоянии? – сказала Рут.

Сильвия рассмеялась:

– Не волнуйся, она же не убогая. Просто попала в тяжелую ситуацию, с кем не бывает?

– Тогда хорошо. То есть хорошо, что она ищет выход.

«Совсем не убогая», – думала Сильвия, вспоминая, как Карла примеряла брюки и льняной жакет. До чего же быстро молодые приходят в себя после приступов отчаяния; до чего же хороша была эта девушка в свежей одежде.

Автобус останавливался у них в четырнадцать двадцать. Сильвия решила приготовить омлет, расстелить синюю скатерть, достать хрустальные бокалы и откупорить бутылку вина.

– Надеюсь, ты в состоянии немного подкрепиться, – сказала она, когда Карла, чистая и сияющая, предстала перед ней в позаимствованной одежде.

Нежно-веснушчатая девичья кожа порозовела, распущенные волосы потемнели от влаги, а милые завитки прильнули к голове. Карла призналась, что голодна, но дрожь в руках не позволила ей съесть ни кусочка омлета, и она опустила вилку.

– Сама не знаю, почему меня так трясет, – сказала девушка. – От волнения, не иначе. Я и не думала, что это будет так просто.

– Решение принято с места в карьер, – сказала Сильвия. – Наверное, ты еще не веришь, что это наяву.

– А знаете, верю. Я уже вижу, что это и в самом деле наяву. Не то что раньше, когда я ходила, как в тумане.

– Видимо, когда принимаешь решение, всерьез принимаешь решение, именно так и бывает. Во всяком случае, так и должно быть.

– Это если у кого друзья есть, – сказала Карла с застенчивой улыбкой и покраснела до самых волос. – Настоящие друзья. Вот, к примеру, как вы. – Опустив нож и вилку, она неловко подняла бокал обеими руками. – За дружбу. Мне, наверное, ни глоточка сейчас нельзя, но все же пригублю.

– Я тоже, – с притворной игривостью подхватила Сильвия. Она сделала глоток, но разрушила магию момента, сказав: – Ты собираешься ему позвонить? Или как? Нужно его поставить в известность. Пусть узнает, где ты находишься, хотя бы к тому часу, когда он тебя ждет.

– Звонить не надо, – встревожилась Карла. – Я не смогу. Вот если б вы…

– Нет, – отрезала Сильвия. – Нет.

– Конечно, это дурость. Сама не знаю, что говорю. Мысли скачут. Вот, наверно, что нужно сделать: нужно в почтовый ящик записку бросить. А вдруг он ее раньше времени найдет? Я даже не хочу мимо дома в город ехать. Лучше вкругаля. А если я напишу… если я записку напишу, можно будет… можно будет вас попросить на обратном пути ее в ящик бросить?

Не видя более приемлемого выхода, Сильвия согласилась.

Она принесла бумагу и ручку. Подлила еще вина. Карла ненадолго задумалась, а потом написала несколько слов.

«Я уехала. За меня небойся».

Сильвия прочла это на обратном пути, отъехав от автовокзала. Она не сомневалась, что Карла знает, как пишется «не бойся». Просто от волнения запуталась. Запуталась, видимо, так, как Сильвии не снилось. У Карлы от вина развязался язык, но ни особых переживаний, ни огорчений не прибавилось. Она рассказала про ту конюшню, куда пришла работать сразу после школы, в восемнадцать лет, и познакомилась с Кларком. Родители хотели, чтобы она училась дальше; Карла согласилась только на ветеринарный колледж. Она хотела – всю жизнь хотела – одного: жить в деревне и работать с животными. В старших классах ее считали придурочной, всячески высмеивали, но она и бровью не вела.

Кларк был лучшим инструктором по верховой езде. От клиенток у него отбоя не было: женщины требовали, чтобы с ними занимался именно он. Карла его поддразнивала, и вначале, похоже, ему это даже нравилось, но потом надоело. Она извинилась и попробовала завести разговор о своих мечтах – точнее, о планах – открыть собственную конноспортивную школу, с прокатом лошадей, где-нибудь в сельской местности. Как-то раз она зашла в конюшню, увидела, как он вешает седло, и поняла, что влюбилась.

Теперь она считала, что это было влечение. Скорее всего, просто влечение и ничего больше.

По осени ей предстояло уволиться с работы и ехать учиться в Гвельф, но она отказалась: заявила, что возьмет себе отсрочку на год.

У Кларка была светлая голова, но терпения не хватило даже на среднюю школу. Со своей родней он не общался. Считал, что родня – это отрава, которая портит кровь. Он в разное время подвизался санитаром в психиатрической лечебнице, ведущим на радиостанции в Летбридже, что в провинции Альберта, дорожным рабочим вблизи Тандер-Бей, учеником парикмахера, продавцом в магазине военного снаряжения. И это лишь те занятия, которые он упомянул.

Она дала ему прозвище «Цыган-бродяга» – так называлась песня, старая песня, которую пела ей мать. Теперь она сама распевала эту песню дома, и мать поняла, к чему идет дело.

Вчера спала в уюте, в тепле,

А нынче, укрыта дурманом,

Заснула в степи на голой земле

Рядом с бродягой-цыганом.

Мать ей говорила: «Он тебя несчастной сделает, попомни мои слова». Отчим, инженер по профессии, считал, что Кларк даже на это не способен. «Бомж, – высказался он. – Перекати-поле». Стряхнул его щелчком, словно клопа.

Тогда Карла спросила: «Разве перекати-поле может скопить денег на покупку фермы? А он, между прочим, скопил». На что отчим только и сказал: «Я с тобой пререкаться не собираюсь». Тем более ты мне не дочь, добавил он, как припечатал.

Так что Карле ничего другого не оставалось, кроме как сбежать с Кларком. Домашние так себя повели, что сами, можно сказать, ее к этому подтолкнули.

– Когда все утрясется, ты свяжешься с родными? – спросила Сильвия. – В Торонто?

Карла вздернула брови, втянула щеки и вульгарно сложила губы кружком.

– Не-а, – сказала она.

Определенно, слегка захмелев.

На обратном пути Сильвия опустила записку в почтовый ящик, а дома убрала со стола, вымыла изнутри и почистила снаружи сковородку, в которой готовился омлет, бросила синюю скатерть с салфетками в корзину для белья и распахнула окна. В ней боролись жалость и досада. Когда девушка собралась принять душ, Сильвия отнесла в ванную свежий кусок яблочного мыла, и теперь этот запах распространился по всему дому; он же висел и в машине.

Ливень поутих. Сильвии не сиделось на месте, и она пошла прогуляться по дорожке, над которой в свое время потрудился Леон. Гравий, подсыпанный им на заболоченные участки, почти полностью смыло дождем. Когда им случалось гулять здесь весной, они высматривали дикие орхидеи. Она учила его различать лесные цветы, но он тут же забывал названия – помнил только триллиум. А ее прозвал Дороти Уордсворт[2].

Минувшей весной она принесла с прогулки букетик собачьих фиалок, но Леон посмотрел на них (в точности так же, как порой смотрел на нее) с изнеможением, с неприятием.

У нее перед глазами стояла Карла – Карла, входящая в автобус. На прощание она еще раз поблагодарила Сильвию – искренне, но уже почти небрежно, а под конец чуть ли не весело помахала рукой. Уже свыклась с мыслью о спасении.

Около шести вечера Сильвия позвонила в Торонто, чтобы узнать у Рут, добралась ли до нее Карла. В трубке зазвучал автоответчик. «Рут, – начала Сильвия, – это Сильвия. Звоню насчет девочки, которую я к тебе направила. Надеюсь, она тебя не слишком обременит. Надеюсь, все будет хорошо. Тебе, вероятно, покажется, что она слишком поглощена собой. Это, наверное, молодость. Сообщи мне, как у вас дела. Договорились?»

Перед тем как лечь спать, она еще раз набрала тот же номер, но вновь попала на автоответчик, сказала: «Это опять Сильвия. Просто хотела убедиться» – и повесила трубку. Было между девятью и десятью вечера, еще даже не стемнело. Рут, видимо, пока не вернулась, а девушка не хотела подходить к телефону в чужом доме. Сильвия попыталась вспомнить, как зовут жильцов, которым Рут сдавала второй этаж. Наверняка в такое время люди еще не спали. Но вспомнить не удалось. Оно и к лучшему. Зачем нагнетать тревогу, суетиться, проявлять излишнее беспокойство.

Сильвия легла, но выдержала недолго; взяв с собой легкий плед, она перешла в гостиную и устроилась на диване, где спала последние три месяца жизни Леона. Правда, она и здесь не надеялась уснуть: на сплошных окнах не было занавесок, и по виду неба она заключила, что во мраке уже взошла скрытая от ее глаз луна.

Потом ей пригрезилось, что она едет куда-то в переполненном автобусе – неужели по Греции? – под тревожный грохот мотора. Сильвия очнулась и поняла, что это стучат в дверь.

Карла?

Карла не поднимала головы, пока автобус не выехал за пределы городка. Через тонированные стекла ее бы никто не разглядел – просто она старалась не смотреть в окно. Чтобы ненароком не увидеть Кларка. Вдруг он выйдет из магазина или остановится у перехода, еще не подозревая, что она его бросила, и думая, что день этот ничем не примечателен. Нет, не так: думая, что день этот приведет в движение их план (его план), и сгорая от нетерпения узнать, многого ли ей удалось добиться.

Только за городом она подняла голову, сделала глубокий вдох, окинула взглядом поля, окрашенные легким фиалковым цветом тонированного стекла. Участие миссис Джеймисон вселило в нее чувство какой-то удивительной защищенности и ясности, отчего побег стал казаться самым разумным поступком, какой только можно вообразить, и более того – единственным поступком, достойным уважающей себя личности, попавшей в такую передрягу. Карла ощутила в себе непривычную уверенность, даже зрелое чувство юмора: она поведала миссис Джеймисон историю своей жизни таким образом, чтобы вызвать сочувствие и вместе с тем не утратить иронию и правдивость. А затем поступила так, чтобы оправдать ожидания миссис Джеймисон… Сильвии. На самом-то деле она не исключала, что, возможно, разочарует миссис Джеймисон, но надеялась, что опасность этого все же невелика.

Если не находиться с нею рядом слишком долго.

Уже некоторое время светило солнце. Когда они сели за стол, оно заиграло в гранях бокалов. С раннего утра не упало ни капли дождя. Умеренный ветерок расправил слипшиеся придорожные травы, цветущий бурьян. По небу скользили не тучи, а летние облака. Меняясь на глазах, природа высвобождалась, тянулась к истинной яркости июля. День стремительно шел вперед, а Карла только удивлялась, как мало вокруг следов минувшего ненастья: в полях не просматривалось ни глубоких луж, указывающих, где будут проплешины в посевах, ни жалких, тощих вершков кукурузы, ни побитых стеблей пшеницы.

В голову пришло: надо будет сказать Кларку, что они, как видно, ненароком выбрали чуть ли не самый унылый и сырой край; а ведь в другом месте у них дела пошли бы на лад.

Может, еще не все потеряно?

Потом она, конечно, сообразила, что ничего Кларку не скажет. Никогда. И выбросит из головы все, что происходит с ним, и с Грейс, и с Майком, и с Можжевельником, и с Ежевикой, и с Лиззи Борден. И даже не узнает, если вдруг вернется Флора.

Уже во второй раз она порвала с прошлым. В первый раз было буквально как в старой песне «Битлз»: оставила на столе записку и выскользнула за дверь в пять утра, чтобы встретиться с Кларком на парковке у церкви, недалеко от дома. Между прочим, когда они с дребезжаньем уносились прочь, она мурлыкала себе под нос ту самую песню: «She’s leaving home, bye-bye». Теперь ей вспомнилось, как у них за спиной всходило солнце, как она разглядывала пальцы Кларка, державшие руль, темные волоски на умелых руках, как втягивала в себя запах его фургона – запах машинного масла и металла, инструментов и лошадей. Холод осеннего утра проникал в кабину сквозь проржавевшие сварные швы. Никто из ее родни не ездил на такой колымаге, да и на улицах их городка такие встречались нечасто.

В то утро Кларк был целиком поглощен дорожным движением (они выехали на сороковую автостраду), и он не знал, как поведет себя фургон; резкие ответы, прищур глаз, даже легкое раздражение от ее восторгов – все это вызывало у Карлы взволнованный трепет. Точно такой же трепет вызывала у Карлы его былая неустроенность, его одинокая жизнь, известная ей с его слов, та нежность, с которой он умел обращаться с лошадью и с ней самой. Он казался зодчим их общего будущего, где ей отводилась справедливая и упоительная роль пленницы. «Ты сама не понимаешь, чего себя лишила», – написала ей мать в единственном письме, которое получила Карла и оставила без ответа. Но в те лихорадочные мгновения предрассветного бегства она и впрямь не знала, чего себя лишила, хотя весьма смутно представляла, что будет дальше. У нее вызывали презрение родители, их дом и задний дворик, их поездки и фотоальбомы, кухонный комбайн и туалетная комнатка, стенные шкафы и подземная оросительная система. В скупой записке Карлы выделялось слово «настоящая». Меня всегда притягивала настоящая жизнь. Знаю, вам этого не понять.

Автобус сделал первую остановку в соседнем городке. Автовокзалом служила бензоколонка. Именно та, куда они с Кларком в начале совместной жизни ездили за дешевым бензином. В ту пору их мир ограничивался несколькими окрестными городками, где они подчас изображали из себя туристов, пробуя фирменные блюда в захудалых гостиничных барах. Свиные ножки, квашеную капусту, картофельные оладьи, пиво. А по пути домой орали песни, будто всю жизнь прожили в деревне.

Прошло совсем немного времени, и эти вылазки стали казаться тратой времени и денег. На такое транжирство шли только те, кто еще не узнал, что почем.

Она расплакалась; слезы подступили незаметно. Заставила себя перенестись мыслями в Торонто, продумать первые шаги. Такси, незнакомый дом, одинокая постель. А завтра – телефонный справочник, адреса конноспортивных школ, разъезды, поиски работы.

Ей трудно было это представить. Как она сядет в трамвай или в метро, как станет ухаживать за новыми лошадьми, как поведет разговор с новыми людьми, как научится жить среди орды чужаков, где не будет Кларка.

А ведь такая жизнь, такой город выбирались как раз по этому принципу: чтоб там не было Кларка.

Странный, пугающий образ ее будущего мира, каким он теперь виделся, приобрел отчетливую форму: в нем для нее не было места. Она станет бродить, раскрывать рот, чтобы произнести какие-то слова, делать одно, другое. Но на самом деле в том мире ее не будет. А самое невероятное – что она уже на это решилась, уже ехала в автобусе, надеясь открыть себя заново. Как могла бы сказать миссис Джеймисон (и с удовлетворением сказала бы сама Карла), она теперь сама распоряжалась своей жизнью. И никто больше на нее не вызверялся, не вымещал на ней свою хандру.

Вот только о чем теперь будут ее заботы? Как она поймет, что жива?

Сейчас, когда она убегала от Кларка, он все еще удерживал свое место в ее жизни. Но чем заполнить его место, когда побег закончится? Что другое – кто другой – будет так же неистово гнать ее вперед?

Кое-как уняв слезы, она почувствовала озноб. Совсем расклеилась, а ведь нужно было собраться, взять себя в руки. «Возьми себя в руки», – приказывал ей Кларк, проходя через комнату, куда она забивалась, чтобы не разреветься; в самом деле, именно это от нее сейчас и требовалось.

Автобус в очередной раз остановился. Это был третий городок, считая от того, где начался ее путь, – значит второго она даже не заметила. Наверняка они там останавливались, водитель объявлял его название, а она ничего не видела и не слышала в тумане страха. Вскоре они выедут на главную магистраль и помчатся в Торонто.

И там она исчезнет.

Она исчезнет. Какой смысл тогда брать такси, давать шоферу новый адрес, наутро вставать, чистить зубы, куда-то идти? Зачем искать работу, поддерживать в себе силы, мотаться в транспорте?

У нее возникло такое ощущение, словно ее ступни ушли далеко-далеко. На каждое колено, обтянутое незнакомой отглаженной брючиной, словно навесили по гире. Карла оседала на землю, как больная лошадь, которая больше не поднимется.

В автобусе уже появилось несколько новых пассажиров и почтовых посылок. На тротуаре стояла женщина с малышом в прогулочной коляске: они беспрестанно кому-то махали. У них за спиной находилось кафе, которым была отмечена автобусная остановка; оно тоже пришло в движение. Витрины и кирпичные стены почти расплавились и пошли волнами. Опасаясь за свою жизнь, Карла подалась вперед тяжелым туловищем, свинцовыми ногами. Споткнулась, закричала:

– Выпустите меня.

Ударив по тормозам, водитель досадливо бросил:

– Вы же до Торонто билет брали.

Пассажиры стали коситься на нее любопытными взглядами; им, похоже, было невдомек, что ее терзает боль.

– Мне нужно сойти.

– Туалет в конце салона.

– Нет. Нет. Мне нужно сойти.

– Я ждать не буду. Понятно? У вас внизу багаж есть?

– Нет. Есть. Нету.

– Точно нет багажа?

Чей-то голос сказал:

– Клаустрофобия. Сразу видно.

– Вам плохо? – спросил водитель.

– Нет. Нет. Мне надо здесь выйти.

– Дело ваше. Выходите. Мне-то что?

– Приезжай за мной. Умоляю. Приезжай, забери меня.

– Сейчас приеду.

Сильвия по рассеянности не заперла входную дверь. Не поздно было исправить это сейчас, вместо того чтобы открывать на стук, но дверь стояла незапертой.

За порогом не оказалось никого.

Она ни минуты не сомневалась, ни минуты: в дом кто-то постучался.

На этот раз она заперлась.

Из-за сплошных окон гостиной донеслось игривое, частое позвякивание. Она щелкнула выключателем, но ничего не увидела и опять погасила свет. Какой-то зверек, не иначе – может, белка? Выходившая в сад застекленная дверь между окнами тоже оставалась незапертой. И даже чуть приоткрытой, для воздуха. Сильвия взялась ее затворять, и вдруг рядом кто-то хохотнул, совсем близко, будто бы в комнате.

– Это я, – сказал незваный гость. – Напугались?

Вплотную прижавшись к стеклу, он оказался рядом.

– Это Кларк, – назвался он. – Кларк, сосед ваш.

Она не собиралась приглашать его в дом, но побоялась запираться у него перед носом. Он мог рвануть дверь на себя. Включать свет тоже было не с руки. Она спала в одной длинной футболке. Надо было хотя бы завернуться в плед, но она не успела.

– Вам нужно одеться? – спросил он. – А я как раз принес кое-что подходящее.

Он выставил перед собой пластиковый пакет. Сунул ей в руки, но входить не стал.

– Что это? – сдавленно спросила она.

– Откройте да посмотрите. Не взорвется. Держите.

Сильвия ощупью проверила пакет, но смотреть не стала. Что-то мягкое. И тут она узнала пуговицы жакета, шелк блузы, ремешок брюк.

– Решил вернуть, – сказал Кларк. – Это ваше, правда ведь?

Ей пришлось стиснуть челюсти, чтобы не стучали зубы. Во рту и в горле нестерпимо пересохло.

– Я сразу понял, что это ваше, – негромко повторил Кларк.

У Сильвии язык сделался ватным. Она с трудом выдавила:

– Где Карла?

– Которая? Моя жена Карла?

Теперь она более отчетливо разглядела его лицо. Увидела, как он забавляется.

– Моя жена Карла дома, в постели. Спит. На своем месте.

С виду этот человек был красив и глуп. Рослый, поджарый, хорошо сложенный, но с какой-то неестественной сутулостью. От него исходила точно рассчитанная, чуткая угроза. На лоб падала темная прядь волос, над губой темнели щегольские усики, в глазах читалась надежда и одновременно насмешка, мальчишеская улыбка граничила с мрачностью.

Он всегда вызывал у нее неприязнь; она даже рассказала об этом Леону, а тот сказал, что парень просто не уверен в себе и оттого слегка развязен. Его неуверенность в себе вряд ли могла сейчас внушить ей спокойствие.

– Умоталась она, – сказал Кларк. – После такого приключения. Видели бы вы себя со стороны – как вас перекосило, когда вещички свои узнали. Что вам на ум пришло? Небось подумали, что я ее прикончил?

– Нет, просто удивилась, – ответила Сильвия.

– Еще бы. Уж как вы расстарались, чтоб ее в бега отправить.

– Я помогла… – с усилием выговорила Сильвия. – Я ей помогла: по виду она была в отчаянном положении.

– В отчаянном положении, – повторил он, будто взвешивая каждое слово. – Да, не иначе. В таком отчаянном положении, что выпрыгнула из автобуса и бросилась мне звонить, чтоб я за ней приехал. Так плакала, что я не сразу разобрал, о чем она толкует.

– Она сама захотела вернуться?

– Будьте уверены. Еще как захотела вернуться. В истерике билась. Она у меня девочка возбудимая. Но вы, видать, ее не знаете так близко, как я.

– Она, судя по всему, рвалась уехать.

– Неужто? Ладно, пусть по-вашему. Я ж не спорить сюда пришел.

Сильвия промолчала.

– А пришел я затем, чтоб вас предупредить: мне не нравится, что вы лезете в наши с женой семейные дела.

– Она – личность, – сказала Сильвия, хотя понимала, что лучше придержать язык. – Помимо того, что она ваша жена.

– Батюшки мои, да неужели? Моя жена – личность? Кто бы мог подумать! Вот спасибо, что просветили. Только вы лучше не пытайтесь со мной умничать, Сильвия.

– Я и не пытаюсь умничать.

– И хорошо, что не пытаетесь. Рад за вас. Иначе я бы очень рассердился. А мне еще нужно сказать вам пару слов. Во-первых, я никогда и нипочем не позволю вам совать свой нос в нашу с женой семейную жизнь. Во-вторых, больше ноги ее здесь не будет, я об этом позабочусь. Правда, она и сама к вам не рвется. Уж поверьте. Вы очень низко пали в ее глазах. Да и вообще, в вашем возрасте пора бы научиться за собой грязь убирать. Вот так, – подытожил он. – Вот так. Усвоили?

– Вполне.

– Надеюсь. Очень на это надеюсь.

– Ясно, – сказала Сильвия.

– А знаете, что я еще думаю?

– Что?

– Сдается мне, за вами должок есть.

– Какой?

– Ну, какой… хотя бы прощения попросить.

– Ладно, – ответила Сильвия. – Если вы настаиваете. Прошу прощения.

Он шевельнулся – видимо, хотел протянуть руку, но от этого движения Сильвия резко вскрикнула.

Кларк захохотал. И облокотился на дверную коробку, чтобы перед ним не захлопнули дверь.

– Что это?!

– Где? – переспросил он, как будто она задумала какую-то уловку, да сплоховала.

Но тут его внимание привлекло отражение в окне, и он резко обернулся, чтобы посмотреть, откуда оно взялось.

От дома вниз тянулся широкий пологий откос, где в это время года нередко собирался ночной туман. Вот и сегодня без него не обошлось. Но в одной точке сейчас наметилась некая перемена. Туман сгустился, обособился и преобразился во что-то колючее и лучезарное. Сначала он покатился вперед ожившей головкой одуванчика, потом спрессовался в мифическое животное, чисто-белое, дьявольское, похожее на переростка-единорога, несущегося прямо на них.

– Господи, спаси и сохрани, – тихо, истово забормотал Кларк.

И вцепился в плечо Сильвии. Это движение совершенно ее не испугало: она заключила, что Кларк либо хочет ее защитить, либо сам ищет поддержки.

Потом видение взорвалось. Из тумана, из света, что действовал как лупа (теперь стало ясно, что это свет фар автомобиля, который ехал по проселочной дороге – вероятно, в поисках парковки), – из этого смешения возникла белая козочка. Молодая, пританцовывающая белая козочка ростом не более овчарки.

Кларк опустил руку.

– Боже мой, ты откуда? – спросил он.

– Это ваша? – догадалась Сильвия. – Ваша коза?

– Флора, – выговорил он. – Флора.

Коза остановилась на расстоянии вытянутой руки, засмущалась и потупилась.

– Флора, – повторил Кларк. – Откуда ты взялась? Напугала нас до смерти.

Нас.

Флора подступила ближе, по-прежнему пряча глаза. Она ткнулась в ноги Кларка.

– Вот глупая животина, – дрожащим голосом выдавил он. – Где тебя носило?

– Она заблудилась, – сказала Сильвия.

– Точно. Заблудилась. Я уж не чаял, что мы ее увидим.

Флора подняла голову. В ее глазах заиграл лунный свет.

– Напугала нас до смерти, – упрекнул ее Кларк. – Дружка себе искала? Перепугала нас. Понимаешь? Мы уж думали, это привидение.

– Это оптический эффект тумана, – объяснила Сильвия.

Теперь она шагнула за порог. Похоже, опасности не было.

– Ага.

– А потом еще эти фары.

– Прямо как видение, – приходя в себя, сказал Кларк. Довольный, что ввернул такое словцо.

– Да.

– Коза из космоса. Вот ты кто. Негодница-коза из космоса, – приговаривал он, гладя Флору.

Но когда Сильвия протянула руку, чтобы сделать то же самое (в другой руке она все еще сжимала пакет с одеждой, в которой уезжала Карла), Флора тут же опустила голову, словно всерьез решив пободаться.

– Коза – животное непредсказуемое, – сказал Кларк. – На вид смирная, но в руки не дается. Когда уже взрослая.

– А эта взрослая? На вид совсем маленькая.

– Больше не вырастет.

Они стояли и смотрели на козу, словно ожидая, что она подскажет им новые темы. Но разговор, похоже, иссяк. С этого момента у них не было пути ни вперед, ни назад. Сильвии померещилось, что из-за этого по лицу Кларка пробежала тень сожаления. Однако он и сам это подтвердил. Сказал:

– Поздно уже.

– Да, наверное, – ответила Сильвия, как будто это было самое обычное посещение.

– Ладно, Флора. Пора нам с тобой к дому двигаться.

– Если мне понадобится, я найду себе помощницу по хозяйству, – сказала Сильвия. – Только теперь, скорее всего, не понадобится. – И добавила почти смешливо. – Больше не буду вам досаждать.

– Понятно, – сказал он. – Ступайте-ка лучше в дом. А то замерзнете.

– Раньше было поверье, что ночной туман – это не к добру.

– Не слышал.

– Ну, спокойной ночи, – выговорила она. – Спокойной ночи, Флора.

В гостиной зазвонил телефон.

– Простите.

Он поднял руку и зашагал прочь:

– Доброй ночи.

Звонила Рут.

– М-м-м, – замялась Сильвия. – Планы изменились.

Ей не спалось: из головы не шла козочка, чье появление из тумана все более обрастало магией. Сильвия даже задумалась: уж не прислал ли ее Леон. Будь она поэтессой, описала бы подобные ощущения в стихах. Впрочем, опыт показывал, что те предметы, которые она считала достойными поэзии, были совершенно неинтересны Леону.

Карла не слышала, когда Кларк вышел из дому, но при его возвращении проснулась. Он сказал ей: мол, ходил проверить, что делается у конюшни.

– По дороге машина проехала: схожу, думаю, гляну, не занесло ли кого сюда. А то уснуть не мог, пока не посмотрел.

– Все нормально?

– Вроде да… А раз уж все равно встал, – продолжил он, – дай-ка, думаю, навещу кое-кого по соседству. Вещички отвезу.

Карла села в постели.

– Ты ее разбудил среди ночи?

– Она сама проснулась. Все путем. Потолковали малость.

– Ох.

– Все путем.

– Но ты про то не говорил?

– Не говорил.

– Это же выдумка. Честно. Поверь мне. Это все неправда.

– Ладно.

– Поверь мне.

– Уже поверил.

– Я все придумала.

– Ладно.

Он лег в постель.

– У тебя ноги холодные, – сказала она. – Как будто промокли.

– Роса выпала.

Потом он сказал:

– Иди ко мне. Когда я прочел твою записку, у меня внутри все оборвалось. Честно. Если б ты ушла, во мне бы ничего не осталось.

Ясная погода не кончалась. На улицах, в магазинах, на почте люди, здороваясь, добавляли, что наконец-то пришло лето. Травы на пастбищах и даже побитые, несчастные всходы поднимали головы. Лужи высохли, грязь превратилась в пыль. Дул теплый ветер, и у всех проснулась жажда деятельности. Опять звонил телефон. Посыпались вопросы насчет проката лошадей, уроков верховой езды. Оживились летние лагеря отдыха: экскурсии по музеям были уже не по сезону. Подъезжали микроавтобусы с непоседливыми детьми. Освобожденные от попон лошади пританцовывали у забора.

Недавно Кларк за вполне подходящую цену разжился кровельным пластиком. Весь день после Побега (так они теперь называли между собой поездку Карлы) он латал навес над манежем.

Еще пару дней, занимаясь повседневными делами, они с Карлой махали друг дружке. Когда Карла в отсутствие посторонних проходила мимо, она целовала его в плечо сквозь легкую рубашку.

– Только попробуй от меня сбежать – я с тебя шкуру спущу, – сказал он ей, а она спросила:

– Это правда?

– Что?

– Шкуру спустишь?

– Чтоб я сдох. – В приподнятом настроении он был так же неотразим, как в первую пору их знакомства.

В округе появилось множество птиц. Краснокрылые скворцы, малиновки, пара горлиц, возвещавших наступление нового дня. С озера на разведку прилетали тучи ворон и чаек, а сухой дуб, черневший у кромки леса, облюбовали толстые грифы-индейки. Поначалу они просто сидели на ветвях и сушили свои тяжелые крылья, время от времени совершали пробные вылеты и возвращались на прежнее место, чтобы позволить солнцу и теплу довершить начатую работу. А через день-другой с новыми силами взмывали ввысь, кружили и падали с неба, исчезая над лесами, чтобы потом вернуться на отдых к тому же голому дереву.

Владелица Лиззи, Джой Такер, появилась вновь, загорелая и приветливая. Очумев от дождей, библиотекарша взяла отпуск, уехала в Скалистые горы и там ходила в походы. А нынче вернулась.

– Умеете же вы подгадать, где теплее, – сказал Кларк.

Они с Джой Такер уже перешучивались как ни в чем не бывало.

– Лиззи, как я вижу, в хорошей форме, – сказала она. – А где же подружка ее? Флора, кажется?

– Исчезла, – ответил Кларк. – Не иначе как в Скалистые горы отправилась.

– Там диких коз множество. С фантастическими рогами.

– Да, слыхал.

Дня три-четыре они были так заняты, что даже не проверяли почтовый ящик. Когда Карла все же удосужилась его открыть, на дне лежали счет за телефон, рекламная листовка какого-то журнала, сулившая подписчику миллионный выигрыш, и письмо от миссис Джеймисон.

Милая моя Карла,

не перестаю думать о (драматических) событиях последних дней и невольно начинаю говорить сама с собой, а на самом деле с тобой, и это случается так часто, что я решила обратиться к тебе напрямую, хотя бы – это лучшее, что мне сейчас доступно, – в письме. Не беспокойся: ты вовсе не обязана мне отвечать.

Далее миссис Джеймисон высказывала опасение, что слишком бесцеремонно вмешалась в жизнь Карлы, ошибочно подумав, что для Карлы счастье и свобода – это одно и то же. Больше всего ей хотелось, чтобы Карла была счастлива, и теперь ей стало ясно, что свое счастье она – Карла – должна обрести в браке. Оставалось только надеяться, что побег и бурные переживания Карлы пробудили в ней подлинное чувство, а возможно, и осознание подлинного чувства мужа.

Она добавила, что нисколько не осудит Карлу, если та перестанет к ней ходить, и заверила, что всегда будет благодарна судьбе, которая в самое тяжелое время послала ей Карлу.

В этой цепочке событий самым удивительным и чудесным кажется мне возвращение Флоры. Это сродни чуду. Где она столько времени пропадала и почему выбрала для возвращения именно тот миг? Не сомневаюсь, что муж описал тебе эту сцену. Мы с ним разговаривали у двери в сад, и я, глядя за порог, первой заметила что-то белое, плывущее к нам из темноты. Конечно, причиной тому был стелющийся туман. Но это зрелище внушало ужас. По-моему, я закричала в голос. Никогда в жизни я не была так околдована. Или, честнее сказать, перепугана. Мы, двое взрослых людей, застыли на месте – и тут из тумана выходит заплутавшая малютка Флора.

Здесь определенно есть некий знак. Конечно, я понимаю: Флора – обычное домашнее животное, и убежала она потому, что ей пришла пора забеременеть. В каком-то смысле ее возвращение не связано с нашим человеческим бытием. И все-таки ее появление глубоко тронуло и твоего мужа, и меня. Когда двух людей, разделенных стеной враждебности, в одно и то же время охватывает мистическое чувство (нет, чувство страха) от появления призрака, между ними нежданно-негаданно возникает связующая нить. Их объединяет человеческое начало – только так я могу это назвать. Мы расстались друзьями. Флора добрым ангелом вошла в мою жизнь, а возможно, и в вашу с мужем жизнь тоже.

С самыми теплыми пожеланиями,

Сильвия Джеймисон.

Пробежав глазами это письмо, Карла тотчас же его скомкала. А потом сожгла в раковине. Языки пламени угрожающе рванулись вверх, и она открыла кран, после чего собрала мерзкую черную сажу и спустила в унитаз, пожалев, что не отправила туда письмо сразу.

Дел у нее с утра до вечера было невпроворот, и на другой день тоже, и на следующий. Она провела два конных похода, она без конца давала уроки верховой езды школьникам, как индивидуально, так и в группах. Ночью, когда Кларк ее обнимал (хоть он и был теперь вечно занят, но никогда не отговаривался усталостью, никогда не злился), ей не составляло труда отозваться.

Где-то в легких у нее засела смертоносная игла; если дышать с осторожностью, боли не было. Но стоило набрать полную грудь воздуха, как острие впивалось хуже прежнего.

Сильвия сняла квартиру в университетском городке, по месту преподавания. Выставлять дом на продажу не стала: во всяком случае, щит с объявлением отсутствовал. Леону Джеймисону посмертно присудили какую-то премию – об этом писали все газеты. На сей раз о денежном вознаграждении речи не было.

Когда настала сухая золотистая осенняя пора – время надежд и доходов, – Карла обнаружила, что притерпелась к беспощадной мысли, которая в ней жила. Острие саднило не так сильно и даже перестало удивлять. А к тому же в ней теперь неотступно обосновалось едва ли не греховное желание, затаенное искушение.

Достаточно было поднять взгляд, достаточно было посмотреть в нужную сторону, чтобы определить, куда ее тянет. На вечернюю прогулку после дневных трудов. На опушку леса, где грифы пируют на голых сучьях.

А в траве белеют мелкие грязные косточки. И наверное, череп с прилипшими клочками окровавленной шерсти. Череп, который уместился бы на ладони, как чашечка. Все истины в одной руке.

Или пустое это все. Ничего там нет.

Могло ведь обернуться и по-другому. Ничто ему не мешало прогнать Флору со двора. Или привязать в торце фургона, увезти подальше да выпустить. Или вернуть прежним хозяевам. Чтоб только не ходила рядом, не напоминала.

Может, она теперь свободна.

Шли дни, а Карла не приближалась к тому месту. Не поддавалась искушению.

Случай

Середина июня 1965 года; конец семестра в школе «Торранс-Хаус». Джулиет, которой так и не предложили постоянное место (учительница, которую она замещала, выздоровела), может отправляться домой. Но она, по ее собственному выражению, делает небольшой крюк. Чтобы заехать к одному знакомому, живущему на побережье.

С месяц назад они с Хуанитой, единственной ее ровесницей среди учителей и единственной подругой, ходили на снова вышедший в прокат фильм «Хиросима, любовь моя»[3]. Потом Хуанита призналась, что она, как и героиня фильма, влюблена в женатого мужчину – отца одной из учениц. Тогда и Джулиет сказала, что попала когда-то примерно в такую же историю, но не позволила событиям зайти слишком далеко из-за бедственного положения его жены. Жена его была тяжело больна; даже мозг у нее почти отказал. Хуанита заметила, что была бы только рада, если бы у жены ее возлюбленного отказал мозг, так ведь нет: та отличалась решительным, властным характером и запросто могла добиться, чтобы Хуаниту выгнали с работы.

А вскоре после этого пришло письмо, как будто вызванное теми глупыми выдумками или полувыдумками. Конверт оказался каким-то засаленным, словно его долго таскали в кармане, и адресован был просто «Джулиет (учительнице), школа „Торранс-Хаус“, Марк-стрит, 1482, Ванкувер, Британская Колумбия». Директриса вручила его Джулиет со словами:

– Полагаю, это вам. Адрес верный, но фамилия почему-то не указана. Могли бы уточнить.

Дорогая Джулиет, совершенно вылетело из головы название школы, где ты учительствуешь, но на днях ни с того ни с сего вспомнилось. Вот я и подумал: это мне знак, чтобы написать. Надеюсь, ты еще там и работа не настолько гнусная, чтобы увольняться в середине семестра, да и вообще, ты, по-моему, не из тех, кто пасует перед трудностями.

Как тебе нравится погода на западном побережье? Если покажется, что у вас в Ванкувере сплошные дожди, то умножь на два – и получишь то, что сейчас творится здесь.

Часто представляю, как ты по ногам ночам смотришь на звезды. Написал «по ногам» – время позднее, давно пора спать.

У Энн все по-прежнему. Когда я вернулся из поездки, мне показалось, что она резко сдала, но это оттого, что я разом понял, насколько ухудшилось ее состояние за последние два-три года. Когда видишь человека ежедневно, это не бросается в глаза.

По-моему, я не рассказывал, что ездил в Реджайну проведать сына, ему одиннадцать лет. Живет там с матерью. В нем тоже заметны большие перемены.

Хорошо, что я вспомнил название школы, но теперь мучаюсь, что забыл твою фамилию. Все равно сейчас заклею конверт, а фамилия, возможно, сама всплывет.

Часто думаю о тебе

Часто думаю о тебе

Часто думаю о тебе

Автобус идет от центра Ванкувера до Хорсшу-Бей и въезжает на паром. Далее по суше пересекает материковый полуостров и въезжает на другой паром, затем опять по берегу и наконец туда, где живет человек, написавший ей письмо. Поселок называется Уэйл-Бей. Насколько же быстро пейзаж меняется от городского до первозданного. Весь этот семестр она прожила среди лужаек и садов Керрисдейла, откуда в ясную погоду театральным задником виднеются горы северного побережья. Школьная территория, обнесенная каменной стеной, имеет защищенный, ухоженный вид, в любое время года там что-нибудь цветет. Территории всех окрестных домов одинаковы. Этакое аккуратное благополучие: рододендроны, остролисты, лавры, глицинии. А ближе к Хорсшу-Бей тебя обступает лес – не парк, а настоящий лес. Дальше – вода и скалы, темные деревья, свисающие лишайники. Кое-где возникает сырой, захудалый домишко, из трубы поднимается струйка дыма, во дворе поленница, доски и шины, техника и запчасти, сломанные и годные велосипеды, игрушки – весь тот хлам, что хранится под открытым небом, если у хозяев нет гаражей и подвалов.

Городки, где останавливается автобус, не отличаются продуманной планировкой. Некоторые районы сплошь застроены типовыми зданиями различных компаний, но большинство домов похожи на те, что попадались вдоль лесной дороги: с широкими захламленными дворами, будто случайно выросшие по соседству. Ни тебе асфальтированных дорог, за исключением шоссе, которое пересекает городок из конца в конец, ни тротуаров. Никаких внушительных зданий, где могли бы разместиться почта или муниципальное управление, никаких изысков в жилых кварталах и витринах. Военных мемориалов нет, питьевых фонтанчиков нет, цветущих скверов нет. Кое-где возникает гостиница, больше похожая на пивную. Кое-где школа или больница – современная, но приземистая, неприглядная, как сарай.

И в какой-то миг – определенно, на втором пароме – ее начинает точить червячок сомнения по поводу всей этой затеи.

Часто думаю о тебе

Думаю о тебе часто

Так говорят в утешение или из вялого желания удержать другого при себе. Наверняка в Уэйл-Бей есть гостиница или хотя бы кемпинг. Туда и нужно пойти. Большой чемодан она оставила в школе, его можно забрать потом. С собой у нее только дорожная сумка через плечо – никто и внимания не обратит. Это всего лишь на одну ночь. Может, позвонить ему?

И что сказать?

Что она случайно оказалась в этих краях, направляясь в гости к подруге. К подруге Хуаните, с которой они вместе работают в школе; у нее дача… где? У нее домик в лесу, она неутомимая туристка (в отличие от настоящей Хуаниты, которая вечно расхаживает на шпильках). И надо же: домик этот совсем близко, к югу от Уэйл-Бей. Вот Джулиет и решила, что, погостив у Хуаниты… решила… коль скоро оттуда рукой подать… она решила, что вполне можно…

Скалы, деревья, вода, снег. Полгода назад, в одно прекрасное утро между Рождеством и Новым годом, они, перемежаясь, составляли ландшафт, мелькавший за окном поезда. Скалы были огромные, иногда с острыми выступами, иногда гладкие, как валуны, темно-серые или почти черные. Деревья в основном вечнозеленые: сосны, ели, кедры. Ели – черные канадские ели – выглядели так, будто у них наверху примостились их миниатюрные копии, запасные елочки. А другие породы деревьев – вероятно, тополь, ольха, лиственница – щетинились голыми ветками. У некоторых стволы сделались пятнистыми. Снег, толстыми шапками накрывший скалы, прилип и к наветренной стороне деревьев. Мягким ровным покрывалом лежал на замерзших озерах, больших и маленьких. Вода не замерзла лишь там, где было сильное течение, – в нечастых речках, быстрых, темных и узких.

Джулиет держала на коленях раскрытую книгу, но не читала. Она не отрываясь смотрела в окно. На сдвоенном сиденье она расположилась в одиночестве, а сдвоенное сиденье напротив пустовало. Здесь ей постелили на ночь. Проводник сейчас хлопотал в этом спальном вагоне, складывая и убирая постельные принадлежности. Кое-где еще свисали до полу темно-зеленые саваны на молнии. В воздухе пахло этой тканью, похожей на парусину, и едва уловимо – ночным бельем и уборной. Когда в одном или другом тамбуре открывали двери, в вагон врывался свежий зимний воздух. Припозднившиеся пассажиры спешили на завтрак, иные уже возвращались.

На снегу виднелись следы, следы мелких зверушек. Вились нитками бус, исчезали.

Джулиет исполнился двадцать один год, а у нее уже были степень бакалавра и степень магистра по классической филологии. Сейчас она работала над диссертацией, но сделала перерыв и взялась преподавать латынь в ванкуверской частной школе для девочек. Педагогического образования у Джулиет не было, но школа за нее уцепилась, когда в середине семестра открылась горящая вакансия. Очевидно, никто другой на объявление не откликнулся. Ни один дипломированный педагог не согласился бы на такую ставку. Но Джулиет, которая не один год перебивалась на мизерных стипендиях, хотела немного подзаработать.

Она была высокой, белокожей, тоненькой девушкой; ее светло-каштановые волосы отказывались держать пышный начес – не помогал даже лак из баллончика. У нее был вид прилежной школьницы. Высоко поднятая голова, аккуратный округлый подбородок, большой рот с тонкими губами, вздернутый носик, смышленые глаза и легко краснеющий от напряжения или радости лоб. Университетские преподаватели в ней души не чаяли: они были счастливы, что в наше время хоть кто-то – тем более такой одаренный – изъявил желание заниматься классической филологией; но вместе с тем их не покидала тревога. Дело в том, что этим единственным желающим оказалась девушка. Реши она выйти замуж (а это совершенно не исключалось, поскольку для аспирантки, существующей на одну стипендию, она была недурна собой, очень даже недурна), все ее труды – а также их собственные – пойдут прахом; реши она не связывать себя узами брака, ее уделом наверняка будет уныние и нелюдимость, а также отставание от мужчин, которые станут обходить ее на каждом этапе карьеры (им повышение нужнее: мужчина ведь должен кормить семью). А кроме того, ей трудно будет отстоять свой нетривиальный выбор: древние языки – занятие, по расхожему мнению, бесполезное и нудное; трудно будет отмахнуться от кривотолков, как сделал бы мужчина. Нетривиальный выбор – это прерогатива мужчины: он, как правило, в любом случае находит женщину, готовую вступить с ним в брак. Но не наоборот.

Когда в университете появилось объявление о вакансии учителя, все советовали ей попробовать свои силы. Это очень полезно. Хоть ненадолго выйти в большой мир. Увидеть реалии жизни.

Джулиет не впервой было слышать такие советы, но ее огорчило, что на этот раз они исходят от тех мужчин, которые, судя по их виду и речам, не слишком близко знали реалии жизни. В городке, где она выросла, ее склад ума зачастую относили к тому же разряду, что хромоту или шестой палец, и люди не упускали случая ткнуть ее носом в довольно предсказуемые сопутствующие недостатки: она не знала, с какой стороны подойти к швейной машинке, не умела красиво упаковать подарок, не замечала, что у нее торчит комбинация. Выйдет ли толк из такой девушки – это был еще большой вопрос.

Он беспокоил даже ее родителей, хотя они ею гордились. Мать хотела, чтобы дочка пользовалась успехом, и заставляла ее учиться игре на фортепьяно и катанию на коньках. Джулиет занималась и тем и другим, но без желания и без блеска. А отец просто хотел, чтобы она была как все. Будь как все, твердил он, иначе тебя затравят. (Это противоречило тому обстоятельству, что родители Джулиет, в особенности мать, были совсем не такими, как все, но жили не зная горя. Видимо, отец подозревал, что дочери повезет меньше.)

Ладно, сказала Джулиет, когда поступила в колледж. На отделении классической филологии я такая, как все. Мне здесь очень хорошо.

И вот теперь она услышала тот же самый совет от преподавателей, которые, как ей всегда казалось, ценили в ней способности и радовались ее успехам. При всей своей доброжелательности они не могли скрыть тревогу. Выйти в большой мир, твердили они. Можно подумать, до этой поры она пребывала непонятно где.

Но несмотря ни на что, в поезде она вдруг почувствовала себя счастливой.

«Тайга», – думала она. И не знала, правильно ли так называть то, что она сейчас видит. Наверное, в глубине души она ощущала себя юной героиней русского романа, которая отправляется в незнакомый, страшный и волнующий край, где по ночам воют волки и где она встретит свою судьбу. Для нее не имело значения, что эта судьба (в русском романе) грозила оказаться тоскливой, трагической или той и другой сразу. Впрочем, личная судьба не имела особого значения. В действительности Джулиет влекло, даже зачаровывало совсем иное: вот это равнодушие, повторение, непостоянство и презрение к гармонии, отразившееся в поверхности докембрийского щита.

Краем глаза она заметила тень. Потом – приближение ноги в брючине.

– Здесь свободно?

Конечно свободно. Ну что она могла ответить?

Мокасины с бахромой, бежевые слаксы, бежевый с коричневым пиджак в темно-бордовую карандашную клетку, синяя рубашка, темно-бордовый галстук в синюю и золотую крапинку. Все новехонькое, с иголочки, и все, кроме обуви, вроде как великовато по размеру, будто после этих покупок туловище почему-то сжалось.

Лет, наверное, пятидесяти с небольшим, волосы золотисто-каштановые, зачесанные прядями с одного боку на другой. (Вряд ли крашеные; кто, в самом деле, надумает красить три волосины?) Брови домиком – более темного цвета, рыжеватые, густые. Кожа лица вся бугристая, плотная, как верхний слой простокваши.

Некрасивый? Еще какой. Да, некрасивый, но таковы же были, с ее точки зрения, очень и очень многие мужчины его возраста. По зрелом размышлении она бы не назвала его совсем уж отталкивающим.

Его брови поползли вверх, а светлые, водянистые глаза расширились, словно вознамерились изобразить веселье. Он сел напротив. И сказал:

– За окном посмотреть не на что.

– Да. – Она уставилась в книгу.

– Вот-вот, – сказал он, нисколько, похоже, не смущаясь таким началом. – А вы далеко едете?

– До Ванкувера.

– Я тоже. Через всю страну. Можно заодно и посмотреть, как она выглядит, правда?

– Мм.

Но он не унимался:

– Вы тоже сели в Торонто?

– Да.

– Это мой родной город, Торонто. Всю жизнь там живу. Вы тоже оттуда?

– Нет, – ответила Джулиет, все так же глядя в книгу и стараясь по возможности растянуть паузу.

Но что-то – воспитание, смущение, да бог его знает, что именно, может, сочувствие, – оказалось выше ее сил, и она выдала название своего родного городка, а потом уточнила координаты, сообщив расстояние до более крупных городов, расположение относительно озера Гурон и его залива Джорджия-Бей.

– У меня двоюродная сестра с семьей в Коллингвуде живет. Хорошее место. Я туда ездил пару раз к ним в гости. А вы в одиночку едете? Как и я?

Он все время похлопывал рукой об руку.

– Да. – Все, хватит, говорит она про себя. Хватит.

– Я впервые собрался в такую даль. Поездка долгая, притом в одиночку.

Джулиет промолчала.

– А я вижу, вы тут книжку читаете в одиночестве, и думаю себе: может, она без попутчиков едет, может, у нее тоже дорога дальняя, так хотя бы побеседовать по-приятельски?

От этого выражения, «побеседовать по-приятельски», Джулиет захлестнуло ледяной волной. До нее дошло, что он вовсе не собирается к ней приставать. Ее удручало, что на нее порой клюют нескладные, одинокие, непривлекательные мужчины, которые намекают, что они с ней одного поля ягоды. Но он вел себя иначе. Ему нужен был друг, а не подружка. Ему нужен был приятель.

Джулиет понимала, что многим она кажется странной и нелюдимой; отчасти так и было. Но при этом у нее давно сложилось ощущение, что окружающие посягают на ее внимание, на ее время, на ее душу. И в большинстве случаев она не противилась.

Будь отзывчивой, будь приветливой (в особенности если ты не пользуешься таким уж успехом) – эти заповеди нетрудно усвоить в маленьком городке, равно как и в женском общежитии. Будь легкой на услугу, если человек захочет выжать из тебя все соки, даже ничего толком о тебе не зная.

Она в упор, без улыбки посмотрела на своего попутчика. Тот заметил ее решимость, и его лицо тревожно дрогнуло.

– Интересная книжка? Про что?

Джулиет не собиралась объяснять, что книга эта – о Древней Греции, в частности о заметном пристрастии древних греков к иррациональному. В ее планы не входило преподавание древнегреческого языка, но ей предстояло читать курс под названием «Философские системы Древней Греции», а для этого требовалось перечитать Доддса[4] и решить, что у него позаимствовать.

– Мне, вообще говоря, хочется почитать, – сказала она. – Я, пожалуй, перейду в панорамный вагон.

Она встала и вышла, думая о том, что напрасно сказала ему, куда идет, – чего доброго, он тоже встанет и увяжется за ней, начнет извиняться и придумывать новые подходы. А также о том, что в панорамном вагоне она замерзнет. Но не возвращаться же сейчас за свитером.

Вид из панорамного вагона в самом конце поезда не произвел на нее такого впечатления, как вид из окна спального вагона. Здесь в поле зрения постоянно оказывался сам поезд, который загораживал обзор.

Вероятно, все дело было в том, что она действительно замерзла. И разнервничалась. Но не чувствовала себя виноватой. Задержись она там еще на минуту – и он бы протянул ей свою потную руку (Джулиет считала, что рука неизбежно будет либо потной, либо сухой и шершавой), после чего оставалось бы только представиться по именам – и путь к отступлению был бы для нее отрезан. Она впервые одержала победу в такой ситуации, причем над самым жалким, самым печальным соперником. У нее в ушах звенели его слова: «побеседовать по-приятельски». Извиняющиеся и наглые. Извиняться было у него в крови. А наглость родилась из какой-то надежды или решимости, что сквозила под его изголодавшимся одиночеством.

Джулиет поступила так по необходимости, но это далось ей нелегко, очень нелегко. По сути, ее победа оказалась еще более ценной оттого, что была одержана над таким жалким типом. Более ценной, чем возможная победа над каким-нибудь самоуверенным хлыщом. Но некоторое время на душе у нее было муторно.

В панорамном вагоне сидели, кроме нее, всего два человека. Две женщины в возрасте, которые расположились поодиночке. Когда Джулиет увидела матерого волка, трусившего по нетронутой заснеженной поверхности небольшого озерца, она поняла, что те пассажирки тоже его заметили. Но ни одна не нарушила молчание, и это было ей приятно. Волк не обращал никакого внимания на поезд, не мешкал и не торопился. У него была длинная шерсть серебристого цвета, переходящего в белый. Неужели он считал, что это делает его невидимкой?

Пока она разглядывала зверя, в вагон вошел еще один пассажир. Мужчина; сел через проход от нее. У него тоже была с собой книга. Следом вошла пожилая пара: она – миниатюрная, оживленная, он – крупный, неуклюжий, грозно-одышливый.

– Холодина тут, – выговорил он, когда они уселись.

– Давай я за курткой схожу?

– Не хочу тебя гонять.

– Да мне не трудно.

– Нет, не ходи.

Через минуту женщина сказала:

– Вот это вид!

Он не ответил, и она сделала вторую попытку:

– Такой обзор, во все стороны.

– Было бы на что посмотреть.

– Подожди, скоро горы начнутся. Это будет нечто! Тебе понравился завтрак?

– Яичница у них жидкая.

– Да уж, – посочувствовала женщина. – Меня так и подмывало сбегать на кухню и самой встать к плите.

– На камбуз. У них говорится «камбуз».

– Я думала, камбуз – это на корабле.

Джулиет и сидевший через проход мужчина одновременно подняли глаза от своих книг и встретились взглядами, спокойно воздерживаясь от какого бы то ни было выражения. Тотчас же или, быть может, в следующий миг поезд замедлил ход, потом сделал остановку, и они стали смотреть по сторонам.

Это был маленький лесной полустанок. По одну сторону от железнодорожного полотна стояла станционная сараюшка, выкрашенная в темно-красный цвет, по другую – несколько хибар того же цвета. Либо жилье, либо бараки для путевых рабочих. Объявили стоянку – десять минут.

Перрон был расчищен от снега, и Джулиет, посмотрев вперед, увидела, что пассажиры выходят размяться. Она была бы рада сделать то же самое, но без пальто не рискнула.

Сидевший через проход пассажир поднялся со своего места и, не оглянувшись, сбежал по ступенькам. Где-то внизу открылись двери, украдкой впустив в вагон струю холодного воздуха. Престарелый супруг спросил, что они тут забыли и что это вообще за дыра. Его жена поспешила вперед по вагону, чтобы попробовать разобрать название полустанка, но безуспешно.

Джулиет читала про культ менад[5]. Их обряды, согласно Доддсу, проходили по ночам, в зимнее время. Эти женщины поднимались на гору Парнас, и однажды, когда их отрезало метелью, за ними пришлось выслать спасательный отряд. При все своей одержимости незадачливые вакханки все же приняли помощь спасателей. Джулиет сочла это вполне современной манерой поведения, которая давала возможность посмотреть на вакхические оргии сегодняшним взглядом. Поймут ли это студенты? Вряд ли. Они, наверное, воспримут в штыки любое развлекательное отступление, любую попытку привлечь их к обсуждению – студентам это свойственно. А кому не свойственно, те не захотят этого показывать.

По трансляции объявили отправление поезда; приток свежего воздуха иссяк; поезд неохотными рывками тронулся с места. Джулиет подняла глаза, присмотрелась и увидела, как впереди паровоз исчезает за поворотом.

И вдруг все дернулось или содрогнулось, и эта дрожь как будто пробежала по всему поезду. Казалось, их вагон закачался. Потом резкая остановка.

Все ждали и ждали, что состав двинется дальше; никто не произносил ни звука. Даже недовольный супруг помалкивал. Минута шла за минутой. Хлопали двери. Слышались мужские голоса, пассажиров охватывало волнение, смешанное со страхом. В вагоне-ресторане, прямо под ними, загремел чей-то властный голос – наверное, проводника. Но слов было не разобрать.

Поднявшись со своего места, Джулиет прошла к началу вагона и посмотрела вперед поверх вагонных крыш. По снегу бежали какие-то люди.

Рядом с ней остановилась одна из тех женщин, что сидели поодиночке.

– Я сразу почувствовала неладное, – сказала она. – Как только остановку сделали. Не хотела, чтобы мы с места трогались, все думала: быть беде.

Подошла вторая женщина-одиночка и остановилась за ними.

– Может, ничего и не случилось, – сказала она. – Может, сук на рельсы упал.

– У них есть такая специальная штуковина, – сказала ей первая, – которая едет впереди паровоза, чтобы убирать с путей сучья и прочее.

– Может, он только-только упал.

Обе говорили как уроженки Северной Англии, обходясь между собой без учтивости чужих или малознакомых людей. Хорошенько рассмотрев обеих, Джулиет подумала, что они, скорее всего, сестры, хотя у одной лицо было моложе и круглее. Значит, они ехали вместе, но сидели отдельно. Возможно, повздорили.

В панорамный вагон поднимался проводник. На середине лестницы он остановился, обернулся и заговорил:

– Ничего серьезного, просим всех успокоиться – на путях, очевидно, возникла какая-то помеха. Приносим извинения за задержку и готовимся начать движение при первой же возможности, но некоторое время, наверное, придется подождать. Стюард сообщает, что через несколько минут пассажирам будет предложен бесплатный кофе.

Джулиет спустилась за ним по лестнице. Еще только поднявшись со своего места, она уже почувствовала, что у нее возникла проблема интимного свойства, которая требовала возвращения в спальный вагон, где осталась дорожная сумка, а задержался ли на прежнем месте человек, которого она отшила, – это уже не играло роли. Пробираясь по вагонам, она поняла, что другим тоже не сидится на местах. Люди глазели в окна по одну сторону от прохода или топтались в тамбурах, будто ожидая, что вот-вот распахнутся двери. Времени на расспросы у нее не оставалось, но на ходу она уловила, как пассажиры говорят, что это, наверное, медведь, или лось, или корова. Люди недоумевали: что понадобилось корове в этой чаще, почему медведь-шатун не спит в берлоге и не прикорнул ли на путях какой-нибудь пьянчужка?

В вагоне-ресторане пассажиры сидели за столиками, с которых уже были сняты белые скатерти. Все пили бесплатный кофе.

Место Джулиет оставалось незанятым, место напротив тоже. Выхватив из сумки несессер, она поспешила в дамскую уборную. Месячные были проклятием ее жизни. Случалось, они даже мешали ей сдавать трехчасовые письменные экзамены, потому что выходить из аудитории по своим делам не разрешалось.

Раскрасневшаяся, с резью в животе, с легкой тошнотой и головокружением, она опустилась на стульчак, извлекла насквозь мокрую прокладку, завернула ее в туалетную бумагу и опустила в предназначенный для этого мусоросборник. Встав, прикрепила свежую прокладку, извлеченную из несессера. Вода и моча в унитазе окрасились кровью. Уже дотронувшись до кнопки, Джулиет заметила прямо перед собой объявление, запрещающее пользоваться смывом на остановках. Разумеется, запрет относился к тем случаям, когда поезд останавливается у платформы: кому приятно видеть, что льется из-под вагона. Но здесь-то не грех было рискнуть.

Как только ее рука вновь коснулась кнопки, вблизи послышались голоса – не в поезде, а прямо за матовым окном уборной. Вероятно, мимо проходили работники пассажирской службы.

Можно было пересидеть тут, пока не тронется поезд, но сколько это займет времени? А вдруг кому-нибудь приспичит? Джулиет решила, что ей остается одно – опустить крышку и выйти.

Она вернулась на свое место. Через проход от нее теперь сидел малыш лет четырех-пяти, который чиркал цветными карандашами по раскраске. Его мать заговорила с Джулиет насчет бесплатного кофе.

– Может, и в самом деле бесплатный, но идти за ним, похоже, нужно самим, – сказала она. – Вы не присмотрите за ребенком, пока я схожу?

– Я с ней не хочу сидеть, – сказал мальчик, не поднимая головы.

– Давайте я схожу, – вызвалась Джулиет.

Но в этот миг в вагон вошел официант с кофейной тележкой.

– Ну вот. Напрасно я беспокоилась, – сказала молодая мать. – Вы слышали, что это был т-р-у-п?

Джулиет помотала головой.

– Даже без пальто. Кто-то видел, как человек сошел с поезда и двинулся вперед, но никто же не знал, что у него на уме. Наверняка специально скрылся за поворотом, чтобы машинист заметил его в самый последний момент.

Через несколько мест от молодой матери, на той же стороне от прохода, какой-то мужчина объявил: «Обратно идут», и соседи Джулиет сгрудились у окна. Малыш тоже вскочил и прижался носом к стеклу. Мать велела ему сесть.

– Раскрашивай. Старайся поаккуратней, а то все время за контуры вылезаешь. Я не могу смотреть, – обратилась она к Джулиет. – Мне от таких вещей дурно делается.

Джулиет подошла к окну. Она увидела кучку мужчин, бредущих назад, к полустанку. Некоторые сняли пальто и сложили поверх носилок, которые несли двое.

– Ничего не видно, – посетовал за спиной у Джулии какой-то пассажир, обращаясь к женщине, которая осталась сидеть. – Они его накрыли с головой.

Не все мужчины, что понуро брели к полустанку, были работниками пассажирской службы. Джулиет узнала среди них пассажира, еще совсем недавно сидевшего через проход от нее в панорамном вагоне.

Минут через десять-пятнадцать поезд тронулся. За поворотом ни с одной стороны, ни с другой не было видно следов крови. Но был затоптанный участок с набросанным лопатой снежным холмиком. У Джулиет за спиной опять заговорил тот же пассажир. Он сказал: «Вот здесь это случилось», еще немного посмотрел, выискивая что-нибудь новое, потом отвернулся и сел. Поезд не прибавил скорости, чтобы наверстать задержку, а, наоборот, плелся, казалось, еще медленнее прежнего. Не иначе как из скорби, а быть может, опасался того, что ждет впереди, за следующим поворотом. Через вагон прошел метрдотель, пригласил пассажиров первой смены к обеду, и мать с ребенком сразу направились в вагон-ресторан. Cледом потянулись другие, и Джулиет услышала, как одна пассажирка на ходу переспросила: «Неужели правда?»

Ее собеседница тихо ответила:

– Так она и сказала. Полно крови. Наверное, снизу как-то попала, когда поездом переехало…

– Не говори таких вещей.

Немного позже, когда хождения закончились и пассажиры первой смены уже обедали, мимо прошел все тот же человек – совсем недавно шагавший под снегом сосед Джулиет по панорамному вагону.

Она вскочила и поспешила за ним. В темном холодном тамбуре, когда пассажир уже собирался толкнуть тяжелую дверь, Джулиет сказала:

– Извините. Я должна у вас кое-что выяснить.

Тамбур наполнился внезапным грохотом, стуком тяжелых колес о рельсы.

– Что именно?

– Вы врач? Вы видели человека, который…

– Я не врач. В этом поезде врача нет. Но кое-какие познания в медицине имею.

– Какого он был возраста?

Мужчина посмотрел на нее с неизбывным терпением и определенным недовольством:

– Трудно сказать. Не юного.

– В синей рубашке? С крашеными золотисто-каштановыми волосами?

Он покачал головой, но это был не ответ, а отказ отвечать.

– Вы его знали? – спросил он. – Если да, нужно сообщить проводнику.

– Я его не знала.

– Тогда прошу меня извинить. – Он толчком распахнул дверь и двинулся дальше.

Естественно. Решил, что она лопается от мерзкого любопытства, как остальные.

Полно крови. Вот что, если уж на то пошло, было по-настоящему мерзко.

Она никогда не сможет никому поведать об этом недоразумении, об этой кошмарной иронии судьбы. Такой разговор все сочтут верхом непристойности и бездушия. А то, что находилось на другом конце этой истории, – изувеченное тело самоубийцы – в рассказе будет выглядеть ненамного более отталкивающим и страшным, чем ее менструальная кровь.

Никогда никому не расскажет. (На самом деле несколько лет спустя рассказала – одной женщине по имени Криста – пока еще незнакомой.)

Но очень хотелось с кем-нибудь поделиться. Она достала тетрадь в линейку и начала строчить письмо родителям.

Не успели мы доехать до границы Манитобы, как многие пассажиры начали сетовать на однообразие пейзажа, но даже они не смогут утверждать, что эта поездка лишена драматизма. Утром мы остановились на каком-то затерянном в северных лесах полустанке, выкрашенном в унылый железнодорожно-красный цвет. Сидя в Панорамном Вагоне, в хвосте поезда, я умирала от холода, потому что там экономят на отоплении (идея, видимо, в том, что живописные виды отвлекут внимание от неудобств), но возвращаться за свитером поленилась. Стоянка продолжалась минут десять-пятнадцать, затем мы продолжили путь, я наблюдала, как голова поезда скрывается за поворотом, и вдруг – какой-то жуткий Глухой Удар…

У них с отцом и матерью было заведено приносить в дом занятные истории. Для этого требовалось тщательно выверять не только факты, но и свое положение в мире. По крайней мере, к такому выводу Джулиет пришла еще школьницей. В своих рассказах она представала снисходительной, неуязвимой наблюдательницей. А теперь, когда она жила вдали от дома, эта поза сделалась привычной, почти обязательной. Но как только Джулиет вывела «Глухой Удар», она поняла, что продолжать не может. Не может продолжать в своей обычной манере.

Попробовала смотреть в окно, однако пейзаж, состоящий из прежних стихий, переменился. Они не проехали и сотни миль, а климат, похоже, стал теплее. Озера только у берегов, но не сплошь подернулись льдом. От черной воды, от черных скал под суровым небом исходил мрак. Это ей вскоре наскучило, она взялась за Доддса и открыла наугад – все равно он был уже проштудирован вдоль и поперек. Через каждые несколько страниц ее встречала вакханалия подчеркиваний. Правда, обратившись к выделенным отрывкам, она сочла те места, которые столь жадно впитывала, туманными и бессистемными.

…То, что ограниченному взору живущих видится как действие злых сил, более глубокая интуиция умерших воспринимает как аспект космической справедливости[6].

Книга выскользнула у нее из рук, веки смежились, и вот Джулиет уже зашагала с какими-то девочками (ученицами?) по ледяной глади озера. При каждом шаге под ногами появлялась пятиконечная трещина, изумительно ровная, и вскоре лед сделался похожим на кафельный пол. Девочки спросили, как называется этот рисунок, и она с уверенностью сказала: пятистопный ямб. А они засмеялись, и от их смеха трещины стали увеличиваться. Тогда она поняла свою ошибку и догадалась, что спасти их может лишь точное слово, но не сумела его вспомнить.

Проснувшись, она увидела напротив, через проход, все того же мужчину, которому досаждала своими расспросами в тамбуре.

– Вы задремали. – Он едва заметно улыбнулся. – Так мне показалось.

Спала она, по-старушечьи свесив голову; из уголка рта вытекли капли слюны. А вдобавок ей срочно нужно было в дамскую уборную – оставалось только надеяться, что на юбке нет никаких следов. Выдавив: «Прошу меня извинить» (в точности его слова), Джулиет подхватила несессер и пошла по проходу, изо всех сил стараясь не суетиться.

Когда она, умытая, причесанная и опрятная, вернулась на свое место, он был еще там.

И сразу заговорил. Сказал, что должен извиниться.

– До меня дошло, что я вам нагрубил. Когда вы спросили…

– Да, – сказала она.

– Вы все правильно поняли, – продолжил он. – Судя по тому, как вы его описали.

С его стороны это выглядело не искуплением, а откровенной и необходимой сделкой. Откажись она вести беседу, он вполне мог бы встать и уйти без особого расстройства, с чувством выполненного долга.

К стыду Джулиет, у нее брызнули слезы. Это произошло так неожиданно, что она даже не успела отвернуться.

– Не надо, – сказал он. – Не надо.

Она быстро покивала и жалко шмыгнула носом, а потом долго рылась в сумке, нашла бумажные носовые платки и высморкалась.

– Все в порядке, – выговорила она, а потом без обиняков рассказала, как было дело.

Как незнакомец наклонился и спросил, свободно ли это место, как уселся, как она стала смотреть в окно, однако долго не выдержала и взялась читать книгу (вернее, только притворилась), как он вызнал, на какой станции она села в поезд, где живет, и все время приставал с разговорами, ей стало невмоготу, и, чтобы только от него отделаться, она перешла в другой вагон.

Единственное, чего она не упомянула, – это выражение «по-приятельски». Ей казалось, она вновь расплачется, если попробует его выговорить.

– С женщинами, – сказал он, – заговаривают чаще, чем с мужчинами. Это проще.

– Да. Верно.

– Женщины считаются более приветливыми.

– Но ему просто хотелось с кем-нибудь перемолвиться словом, – возразила она, незаметно меняя позу. – И это желание было сильнее моего нежелания. Теперь я это понимаю. На мне не написана черствость. На мне не написана жестокость. Но я проявила и то и другое.

Пауза. Джулиет еще раз сдержала хлюпанье и слезы.

Он спросил:

– А прежде вас никогда не тянуло так поступить?

– Тянуло. Но я этого не допускала. Держала себя в рамках. Что на меня нашло… наверное, это из-за его безропотности. А он был одет во все новое – видимо, купил перед поездкой. У него, наверное, была хандра, вот он и решил отправиться в путешествие, побыть на людях, с кем-нибудь подружиться… Может, если бы он хоть выходил на следующей остановке… – продолжила она. – А так он сказал, что едет до Ванкувера, – сколько же мне было его терпеть… День за днем.

– Да.

– Я серьезно.

– Да.

– Ну вот.

– Не повезло, – сказал он с еле заметной улыбкой. – В кои веки набрались смелости кого-то отбрить, так он под поезд бросился.

– А если эта встреча была для него последней соломинкой? – возразила Джулиет с некоторым вызовом. – Такое вполне возможно.

– Думаю, впредь вам следует быть осмотрительней.

Джулиет поглядела на него в упор, вздернув подбородок.

– Хотите сказать, я преувеличиваю. – Тут произошло нечто столь же неожиданное и непрошеное, как ее слезы. У нее задергались губы. В ней поднимался бесстыдный смех. – Пожалуй, я перегибаю палку.

– Немножко, – ответил он.

– По-вашему, я драматизирую?

– Это естественно.

– Но вы считаете, что я ошибаюсь, – сказала она, сдерживая смех. – Вы считаете, что покаяние – это не более чем индульгенция?

– Я считаю… – начал он. – Я считаю, что это – второстепенное. В вашей жизни будут происходить события… скорее всего, в вашей жизни будут происходить события, по сравнению с которыми это покажется второстепенным. Совсем другие события, за которые вы станете себя винить.

– Разве не все так говорят? Тем, кто моложе? Все говорят: «Ох, время пройдет – ты совсем по-другому запоешь. Вот увидишь». Как будто у человека нет права на глубокие переживания. Как будто он к ним не способен.

– То – переживания, – сказал он. – А я имею в виду опыт.

– Но вы, кажется, подразумевали, что раскаяние бессмысленно. Многие так считают. Это правда?

– Лучше вы сами ответьте.

Они долго беседовали на эту тему приглушенными голосами, но так азартно, что проходившие мимо пассажиры бросали на них изумленные, а то и оскорбленные взгляды, как бывает, если люди становятся свидетелями неоправданно отвлеченной, с их точки зрения, дискуссии. Через некоторое время Джулиет поняла, что, отстаивая – причем, как ей казалось, успешно – необходимость публичного и внутреннего раскаяния, она (в данную минуту) от него избавилась. Можно даже сказать, начала получать удовольствие.

Он предложил ей перейти в салон, чтобы посидеть за чашкой кофе. Оказавшись там, Джулиет сразу почувствовала голод, но обеденное время давно миновало. Им подали только сухие крендельки и орешки. Она так на них набросилась, что вдумчивая, даже в чем-то состязательная беседа необратимо сошла на нет. Поэтому они заговорили о себе. Его звали Эрик Портеос, жил он в поселке Уэйл-Бей, к северу от Ванкувера, на западном побережье. Но сейчас он ехал не к себе, а в Реджайну, чтобы навестить каких-то людей, с которыми давно не виделся. Он был рыбаком, занимался ловлей креветок. Она спросила, каковы же его упомянутые познания в медицине, и он ответил:

– Да так, не слишком глубокие. Получил кое-какую подготовку. В лесу, в море что угодно может случиться. С твоими напарниками. Да и с тобой самим.

Он был женат, жену звали Энн.

Восемь лет назад, поведал он, Энн попала в автомобильную катастрофу. Несколько недель пролежала в коме. Потом пришла в себя, но осталась парализованной, не могла самостоятельно ходить и даже принимать пищу. Его, похоже, узнавала, и сиделку тоже (без помощи этой сиделки он бы не управился), но все попытки Энн заговорить, понять, что происходит вокруг, вскоре сошли на нет.

Они с ней были в гостях. Ее туда не тянуло, но он хотел пойти. Через некоторое время что-то ей не понравилось, и она решила отправиться домой пешком, одна.

Ее сбила пьяная компания, мчавшаяся на машине после гулянки. Молокососы.

Счастье, что у них с Энн не было детей. В самом деле счастье.

– Рассказываешь людям, а они считают себя обязанными приговаривать: какой ужас. Какая трагедия. И так далее.

– Можно ли их винить? – спросила Джулия, которая как раз собиралась произнести что-то в этом духе.

Нет, ответил он. Только дело обстояло сложнее. Ощущала ли Энн эту трагедию? Видимо, нет. А он? Человек ко всему привыкает, для него просто началась другая жизнь. Вот так-то.

Для Джулиет приятные знакомства с мужчинами были из области фантазий. Один-два киноактера, дивный тенор – не тот бессердечный мужественный герой – со старой пластинки с записью оперы «Дон Жуан». Генрих Пятый, каким его описал Шекспир и сыграл в известном фильме Лоуренс Оливье[7].

Нелепо, печально, только кому какое дело? В реальной жизни были только унижения и разочарования, которые она старалась поскорее забыть.

Ей случалось подпирать стену на школьных вечерах, возвышаясь над стайкой таких же лишних девчонок, и скучать, но неумело изображать радость на студенческих свиданиях с юношами, которые не слишком ей нравились и сами не питали к ней особых чувств. А в прошлом году ее угораздило поздно вечером отправиться на прогулку в Уиллис-парк с заезжим племянником своего научного руководителя и подвергнуться надругательству (она твердо решила не называть это изнасилованием).

На обратном пути он объяснил, что она не в его вкусе. А она от унижения не смогла ответить (и в тот момент – даже понять), что он тоже не герой ее романа.

У нее никогда не бывало фантазий, связанных с конкретными живыми мужчинами, а уж тем более с преподавателями. Мужчины постарше (в реальной жизни) виделись ей слегка отталкивающими.

Какого же возраста этот человек? Женат по крайней мере восемь лет, плюс еще два-три года, а то и больше. Значит, ему где-то тридцать пять – тридцать шесть. Волосы темные, вьющиеся, с сединой на висках, лоб широкий, обветренный, мощные, чуть сутулые плечи. Ростом примерно с нее. Широко посаженные глаза, темные, внимательные и вместе с тем настороженные. Подбородок округлый, с ямочкой, задиристый.

Она рассказала ему о своей работе, упомянула название школы – «Торранс-Хаус». (На что поспорим – ее называют «Транс»?) Призналась, что она не настоящий педагог, но там готовы были взять любого студента, занимающегося древнегреческим и латинским. За эти языки нынче мало кто берется.

– А вы почему взялись?

– Ну, наверное, чтобы выделиться.

А потом она сказала ему то, что, по своему убеждению, никогда не смогла бы открыть ни одному мужчине, ни одному юноше, чтобы их тотчас же не отпугнуть.

– И еще потому, что я это люблю. Люблю эти науки. Правда.

Ужинали они вместе (выпив по бокалу вина), а потом поднялись в неосвещенный панорамный вагон, где оказались наедине. В этот раз Джулиет не забыла свитер.

– Люди, наверное, думают, что вечером здесь не на что смотреть, – сказал он. – Но взгляните на эти звезды – они видны только в ясную погоду.

Вечер и в самом деле был ясным. В безлунной – пока еще безлунной – темноте плотными гроздьями висели звезды, слабые и одновременно яркие. Как всякий, кто живет и трудится на море, он знал карту звездного неба. Джулиет смогла распознать только Большую Медведицу.

– Это ваша исходная точка, – сказал он. – Отметьте для себя две звезды на боку ковша, против рукоятки. Нашли? Это указки. Смотрите, куда они ведут. Смотрите хорошенько – и увидите Полярную звезду.

И так далее.

Он показал ей Орион – по его словам, главное созвездие Северного полушария в зимнее время. И созвездие Сириус, и отдельно звезду Сириус, самую яркую на всем северном небе в это время года.

Джулиет радовалась, что с ней делятся знаниями, но порадовалась и тогда, когда настала ее очередь. Он знал названия, но не знал историю.

Орион, рассказала она, был ослеплен Энопионом, однако же вернул себе зрение, посмотрев на солнце.

– Его ослепили за красоту, но ему на помощь пришел Гефест. Потом он, правда, погиб от руки Артемиды и превратился в созвездие. Такое нередко случалось, когда какой-нибудь герой попадал в беду: он превращался в созвездие. Где находится Кассиопея?

Он показал ей не слишком отчетливое «W»:

– Говорят, это сидящая женщина.

– Она тоже пострадала за свою красоту, – заметила Джулиет.

– От красоты были неприятности?

– Еще какие. Кассиопея была женой эфиопского царя и матерью Андромеды. Она похвалялась своей красотой, и ее в наказание изгнали на небо. Андромеда ведь тоже существует, да?

– Это галактическая туманность. Вероятно, сегодня она будет видна. Это самый удаленный небесный объект, видимый невооруженным глазом.

Даже направляя ее внимание, показывая, куда смотреть, он ни разу ее не коснулся. Естественно. Женатый человек.

– Кем была Андромеда? – спросил он.

– Она была прикована к скале, но Персей ее спас.

Уэйл-Бей.

Длинный причал, несколько больших судов, бензоколонка и магазинчик; объявление в витрине гласит, что это еще и автобусный вокзал, и почта.

У магазина припаркован автомобиль; в окне – самодельный знак такси. Она останавливается там, где вышла из автобуса. Автобус отъезжает. Ревет клаксон. Шофер выходит и направляется к ней.

– Одна как перст, – говорит он. – Тебе куда?

Где, спрашивает она, останавливаются туристы? Вряд ли тут есть гостиница.

– Понятия не имею, сдает ли кто нынче комнаты. В магазине можно узнать. У тебя тут знакомых нету?

Ей ничего не остается, кроме как назвать имя Эрика.

– Вот и ладно, – с облегчением говорит он. – Запрыгивай, домчу с ветерком. Только бдение ты пропустила.

Сначала ей слышится «падение». Падение за борт? Она не знает, что и думать.

– Грустное время. – Шофер устраивается за рулем. – Ну, что поделаешь, на поправку она все равно бы не пошла.

Бдение. У гроба жены. Энн.

– Ну ничего, – говорит шофер. – Зато люди в доме будут. На похороны ты всяко опоздала. Вчера были. Народу пришло! А ты пораньше-то не сумела вырваться?

Джулиет отвечает:

– Нет.

– Бдение – это я неправильно выразился, да? Бдение прежде похорон устраивают, так ведь? А после – это поминки. Могу тебя отвезти – посмотришь, сколько цветов да приношений, ага?

Вдали от моря, в четверти мили от шоссе по ухабистой грунтовой дороге находится мемориальное кладбище города Уэйл-Бей. Возле ограды – свежий холмик, целиком скрытый цветами. Увядшие срезанные цветы, яркие искусственные цветы, небольшой деревянный крест с именем и датой. Ветер гоняет по кладбищенской траве бахромчатые завитые ленты. Шофер обращает ее внимание на выбоины и колеи, оставленные накануне множеством автомобилей.

– Половина людей ее в глаза не видели, но его-то они знают, вот и приехали. Эрика все знают.

Они разворачиваются и едут назад, но не по шоссе. Она хочет сказать водителю, что передумала, что больше не желает никого видеть, а просто посидит в магазине и дождется ближайшего автобуса. Может, кстати, сказать, что перепутала день, а теперь стыдится, что пропустила похороны, и решила вовсе не показываться.

Но как начать – она не знает. А он в любом случае донесет Эрику.

Путь их лежит по узким извилистым проселочным дорогам, мимо редкого жилья. Всякий раз, когда они минуют поворот к очередному дому, наступает временная передышка.

– Вот так сюрприз, – удивляется водитель, когда они наконец сворачивают на подъездную дорожку. – Куда ж они подевались? Час назад мимо проезжал – с полдюжины машин стояло. Даже грузовика его не видать. Кончилась гулянка. Извиняюсь… не то сказал.

– Если здесь никого нет, – порывисто говорит Джулиет, – поеду-ка я назад.

– Ну, кто-нибудь да есть, не волнуйся. Айло здесь. Вон ее велосипед. Ты с ней знакома? На ней – слыхала, наверно? – весь дом держался.

Он выходит и открывает для нее дверцу.

Как только Джулиет появляется из машины, навстречу ей с лаем несется здоровенный желтый пес, а с крыльца дома кричит какая-то женщина.

– Иди отсюда, Пет, – говорит шофер, опуская в карман плату за проезд, и ныряет в машину.

– Тихо. Тихо, Пет. Уймись. Он не тронет! – кричит женщина гостье. – Щенок совсем.

Может, он и щенок, думает Джулиет, но с ног собьет запросто. А тут еще подоспела маленькая рыжевато-бурая собачонка. Женщина спускается по ступенькам, крича:

– Пет, Корки! А ну пошли прочь! Ты страху не показывай, а то не отстанут.

«Прочь» у нее звучит как «прошь».

– Я и не боюсь, – говорит Джулиет, отскакивая назад, потому что желтый пес ощутимо тычет носом ей в руку.

– Заходи тогда. Да заткнитесь вы, или я вам головы снесу. Ты никак день похорон перепутала?

Джулиет покачивает головой, как будто сокрушается. Называет себя.

– Плохо. Меня Айло зовут.

Они обмениваются рукопожатием.

Айло – рослая, широкоплечая женщина, крупная, но не дряблая, с распущенными по плечам соломенно-седыми волосами. Голос у нее сильный, настойчивый, гортанный. Что это за акцент: немецкий, голландский, скандинавский?

– Проходи на кухню, садись. Не прибрано тут. Сейчас кофе подам.

Из окна в скошенном потолке на кухню льется яркий свет. Всюду громоздятся тарелки, стаканы, кастрюли. Пет и Корки послушно прибежали следом за Айло и принялись вылизывать сковороду с чем-то съестным, которую она поставила для них на пол.

За кухней – две ступеньки вверх – открывается затемненная, похожая на пещеру гостиная с набросанными на пол диванными подушками.

Айло придвигает стул:

– Вот, садись. Садись, кофе попей, перекуси.

– Это совсем необязательно, – говорит Джулиет.

– Ну как же. Кофе только-только заварен, а я за работой попью. И еды много осталось.

Вместе с кофе она ставит перед Джулиет кусок торта – ярко-зеленого, покрытого опавшими меренгами.

– С желе лайма, – уточняет она, не выказывая особого одобрения. – Может, на вкус и ничего. Или хочешь с ревенем?

– Все замечательно, – отвечает Джулиет.

– Тут еще прибираться и прибираться. После бдения порядок навела. Дальше – похороны. Теперь после похорон – снова уборка.

В ее голосе звучит неизбывная скорбь.

– Я сейчас вам помогу.

– Нет. Не надо, – говорит Айло. – Я уж тут все знаю.

Двигается она не быстро, но целенаправленно и с толком. (Такие женщины всегда отвергают твою помощь. Они тебя насквозь видят.) Вытирает тарелки, стаканы, ножи и вилки; то, что вытерто, убирает в шкафы и ящики. Чистит кастрюли и сковородки (в том числе и вылизанную собаками), погружая их в свежую мыльную воду, отскабливает столешницу, выжимает кухонные полотенца, как будто откручивает шеи курам. И разговаривает с Джулиет, которая отвечает через паузу.

– Ты подруга Энн? Давно ее знала?

– Нет.

– Нет. Я так и подумала. Молода еще. Так с чего ты надумала к ней на похороны ехать?

– Это не так, – говорит Джулиет. – Я не знала. Просто заглянула в гости. – Она пытается делать вид, что это блажь: как будто у нее масса друзей и ко всем можно заезжать когда угодно.

С завидной энергией и настырностью Айло драит кастрюлю, решив не отвечать на эту фразу. Заставляет Джулиет выждать, пока не будет начищена еще пара кастрюль, а потом изрекает:

– Приехала ты к Эрику. И дом нашла. Эрик живет здесь.

– А вы не здесь живете? – спрашивает Джулиет, как будто таким способом можно сменить тему.

– Нет. Я не здесь живу. Я под горкой живу, со своим мушшем. – Выражение «со своим мушшем» звучит весомо, гордо и укоризненно.

Не спросив, Айло наливает кофе Джулиет в чашечку, потом себе в кружку. Приносит для себя кусок торта. У этого розовый слой внизу, а сверху крем.

– Ревень свешший. Надо есть, а то испортится. Мне ни к чему, а все равно ем. Может, тебе тоже принести?

– Нет. Спасибо.

– Ну так вот. Эрика нету. Сегодня не вернется. Скорей всего. У Кристы он. Знаешь Кристу?

Джулиет слабо покачивает головой.

– Мы тут открыто живем, друг про дружку все знаем. Хорошо знаем. Я понятия не имею, как там у вас заведено. В Ванкувере? – (Джулиет кивает.) – Город большой. Совсем другое дело. Чтоб Эрик мог за женой ходить, ему помощь требовалась, понятно? Вот я и помогаю.

Джулиет неосмотрительно спрашивает:

– Но разве вам не платят?

– Чего ж не платят? Платят. Но это больше, чем работа. Это от женщины помощь, ему иначе никак. Понимаешь, о чем я толкую? Ему и другая помощь требовалась от женщины. Не от той, что с мушшем живет, я на такое не согласна, не по-людски это, только на скандалы нарываться. Сперва у Эрика Сандра была, потом она уехала, теперь у него Криста. Одно время обе были, Криста и Сандра, но они меж собой дружили, так что ничего. У Сандры дети, она хочет поближе к большим школам жить. А Криста – художница. Поделки мастерит из древесины, которую волны на берег выносят. Как она называется, такая древесина?

– Плавник, – через силу отвечает Джулиет.

Она парализована разочарованием, стыдом.

– Во-во. Отвозит в другие города и выставляет на продажу. Большие фигуры. Звери, птицы, но не реалистные. Не реалистные?

– Не реалистичные?

– Точно. Точно. Детей у нее нет и не было. Думаю, она отсюда никуда не двинется. Эрик тебе рассказывал? Кофе подлить? В кофейнике еще осталось.

– Нет. Нет, спасибо. Нет, не рассказывал.

– Ну так вот. А я рассказала. Если ты все, я чашку заберу помыть.

Она делает крюк, чтобы пнуть желтого пса, привалившегося к холодильнику.

– Вставай. Лежебока. Скоро домой… Тут автобус до Ванкувера будет, – она уже повернулась спиной и хлопочет у раковины, – в десять минут девятого. Хочешь – пойдем ко мне, мой мушш тебя ко времени отвезет. Заодно и поешь с нами. Я на велосипеде, поеду медленно, чтоб ты поспевала. Тут недалеко.

Ближайшее будущее расписано так четко, что Джулиет бездумно встает, оглядывается в поисках сумки. Потом опять садится, но уже на другой стул. Вид кухни в новом ракурсе, судя по всему, придает ей решимости.

– Я, наверно, подожду здесь, – объявляет она.

– Здесь?

– Вещей у меня не много. До автобуса пешком дойду.

– А как ты дорогу найдешь? Идти-то с милю.

– Ничего страшного.

Джулиет не уверена, что запомнила дорогу, но считает, что главное – идти под горку.

– Имей в виду, он не скоро вернется, – говорит Айло. – Уж всяко не сегодня.

– Это не важно.

Айло мощно и, похоже, презрительно пожимает плечами.

– Вставай, Пет. Подъем. – И через плечо добавляет: – Корки остается тут. Как ты хочешь: чтоб она в доме была или во дворе?

– Во дворе, наверное.

– Тогда я ее на цепь посажу, чтоб за нами не увязалась. Может, она и сама не захочет с чужими сидеть.

Джулиет молчит.

– Дверь сама захлопнется. Понятно? Если выйдешь и захочешь вернуться, вот сюда нажмешь. А когда уезжать будешь, не нажимай. Пусть запертая стоит. Понятно?

– Да.

– Мы-то не запираемся, да только нынче сюда чужие повадились.

После того как они полюбовались звездами, поезд сделал короткую остановку в Виннипеге. Они вышли на ветер, такой холодный, что невозможно было дышать, а уж разговаривать – тем более. Вернувшись в поезд, они опять наведались в салон; Эрик заказал бренди.

– Сейчас согреемся, и вы спать крепче будете, – сказал он.

Сам он спать не собирался. А собирался сидеть и ждать остановки в Реджайне, уже перед рассветом.

Когда он проводил ее в вагон, спальные места по большей части уже были застелены, а в проходах стало тесно от темно-зеленых шторок. У каждого вагона было свое имя; ее вагон звался «Мирамичи»[8].

– Пришли, – шепнула она в тамбуре, когда его рука уже готовилась распахнуть перед ней дверь.

– Тогда давай прощаться.

Он убрал руку, они нашли такое положение, в котором тряска почти не ощущалась, и он смог ее как следует поцеловать. Отпустил он ее не сразу, а прижал к себе, стал гладить по спине и покрывать лицо поцелуями.

Но она отстранилась; она горячо сказала:

– Я еще девственница.

– Конечно-конечно.

Он рассмеялся и поцеловал ее в шею, потом отпустил, распахнул дверь. Они двинулись по проходу; она нашла свою койку. Прижавшись к шторке, она обернулась и понадеялась, что он еще раз поцелует ее или погладит, но его уже и след простыл, будто они столкнулись по чистой случайности.

Какая глупость, какая несуразность. Естественно, она боялась, что его рука скользнет ниже и нащупает узел, при помощи которого прокладка крепилась к поясу. Будь Джулиет из тех девушек, кто пользуется тампонами, беспокоиться было бы не о чем.

И почему «девственница»? После тех гадостей, что она пережила в Уиллис-парке ради того, чтобы это состояние перестало быть преградой? Кажется, она лихорадочно соображала, что бы такое сказать (нельзя же признаться, что у нее месячные), если он вдруг захочет большего. Но как он мог на что-либо рассчитывать? Каким образом? Где? В ее койке, на которой и одному не повернуться? Да и соседи еще не спят. Или в шатком тамбуре, стоя, прислонившись к двери, которую в любой момент может открыть кто угодно?

Значит, он теперь пойдет рассказывать, как весь вечер слушал эту дуреху, которая бахвалилась познаниями в греческой мифологии, а под конец (когда он уже поцеловал ее на прощание, чтобы поскорей отделаться) стала вопить, что она девственница.

Он не производил впечатления человека, который так поступает, так говорит, но все равно ей это лезло в голову.

Почти всю ночь она не смыкала глаз, но во время стоянки в Реджайне уснула.

Оставшись в одиночестве, Джулиет могла бы побродить по дому. Но нет. Должно пройти еще минут двадцать, прежде чем она удостоверится, что избавилась от Айло. Нельзя сказать, что она боится, как бы Айло не вернулась с проверкой или за какой-нибудь забытой вещью. Айло не из тех, кто забывает свои вещи, даже в конце тяжелого дня. А если бы она считала, что Джулиет нечиста на руку, то попросту выставила бы ее на улицу.

Зато она из тех женщин, кто охраняет свое пространство, особенно кухонное пространство. Все, на что только падает глаз Джулиет, выдает присутствие Айло: от растений (лекарственных?) в горшках на подоконнике до колоды для рубки мяса на сверкающем линолеуме.

А когда ей удается задвинуть Айло подальше – не за порог, разумеется, но хотя бы за древний холодильник, в поле зрения возникает Криста. У Эрика есть женщина. Конечно, у него есть Криста. Она видится Джулиет как вторая Айло, только моложе и соблазнительней. Широкие бедра, сильные руки, длинные волосы (соломенные, без седины), груди, откровенно прыгающие под свободной блузой. То же агрессивное (у Кристы – сексуальное) отсутствие шика. Та же смачная манера пережевывать, а затем выплевывать слова.

Ей на ум приходят две женщины. Брисеида и Хрисеида. Спутницы Ахиллеса и Агамемнона. Каждую описывают как «исполненную чудных ланит». Когда профессор прочел это греческое слово (сейчас она не могла его вспомнить), он залился краской и, кажется, подавил смешок. С этой самой минуты Джулиет его презирала. Так что же: если Криста окажется грубоватой северной копией Брисеиды/Хрисеиды, неужели Джулиет запрезирает Эрика?

Но как она узнает, если уйдет по шоссе и сядет на автобус?

Вся штука в том, что она и не собиралась садиться на этот автобус. Так ей думается. Когда рядом не отсвечивает Айло, легче разобраться в своих намерениях. Наконец Джулиет встает, чтобы заварить еще кофе, и наливает себе полную кружку, а не ту чашечку, что подала ей Айло.

Она слишком взвинчена, чтобы ощущать голод, но разглядывает выстроившиеся на кухонной стойке бутылки, принесенные, очевидно, людьми, которые были на бдении. Шерри-бренди, персиковый шнапс, «Тиа Мария», сладкий вермут. Бутылки откупорены, но их содержимое, вероятно, не имело успеха. Для основных возлияний служили пустые ныне бутылки, расставленные Айло по ранжиру возле входной двери. Джин и виски, пиво и вино.

Джулиет подливает в кофе немного «Тиа Марии» и забирает бутылку с собой: вверх по ступенькам – и в просторную гостиную.

Сегодня – один из самых длинных дней в году. Но окрестные деревья, высокие разлапистые хвойники и красные вербы, загораживают уходящее солнце. Благодаря верхнему окну в кухне еще светло, тогда как окна в гостиной – просто длинные проемы, в которых уже понемногу собирается мрак. Пол недоделан, квадраты фанеры прикрыты вытертыми ковриками, обставлена комната странно, кое-как. Основное убранство – брошенные на пол подушки, есть пара пуфов, обтянутых лопнувшей кожей. Громоздкое кожаное кресло, в котором можно откинуться назад и положить ноги на подставку. Диван, застеленный настоящим, но истрепанным лоскутным одеялом, древний телевизор и кирпично-дощатые книжные стеллажи – где книг нет, но хранятся подшивки «Нэшнл джиогрэфик», несколько журналов по парусному спорту и разрозненные номера «Популярной механики».

Очевидно, у Айло руки не дошли до уборки в этой комнате. Там, где на коврики опрокидывались пепельницы, остались следы пепла. Повсюду крошки. Джулиет решает найти пылесос, если, конечно, он здесь имеется, но начинает подозревать, что с началом работы, чего доброго, произойдет какая-нибудь оказия: ветхий коврик, например, может рассыпаться и застрять в шланге. Так что она просто опускается в кресло и по мере опустошения кружки подливает туда «Тиа Марию».

Ничто ей не мило на этом побережье. Деревья слишком высоки и скучены, у них нет своего лица – ну, лес и лес. Горы чересчур помпезны и неправдоподобны, острова, плывущие по водам залива Джоржия, назойливо живописны. Большие помещения в этом доме, скошенные потолки, необработанная древесина – все какое-то голое и стыдливое.

Собака время от времени подает голос, но не надрывается. Вероятно, соскучилась и хочет войти. Но Джулиет никогда не держала собак: собака в доме – это свидетель, а не компаньон, от нее одна неловкость.

А может, собака лает потому, что учуяла оленя или медведя, а то и пуму. Что-то такое писали в ванкуверских газетах о том, как пума (и, кажется, в этих краях) растерзала ребенка.

Кому охота жить рядом с враждебным, кровожадным зверьем?

Kallipareos. «Исполненная чудных ланит». Наконец-то вспомнила. Гомеровское слово сверкает у нее на крючке. А дальше вдруг открывается весь ее древнегреческий словарь, который без малого полгода томился в чулане. Она сама его убрала, поскольку не преподавала греческий.

Такое случается. Уберешь вещь с глаз долой совсем ненадолго, время от времени лезешь в чулан за чем-то другим – и вспоминаешь о ней, говоришь себе: уже скоро. Потом привыкаешь к тому, что она в чулане, задвигаешь подальше, чтобы впереди и сверху поместились другие вещи, а потом и думать о ней забываешь.

О вещи, которая была твоим ярким сокровищем. Забываешь думать. Вначале не осознаешь эту потерю, а потом не можешь вспомнить.

Но даже если не убираешь с глаз долой, даже если с ее помощью день ото дня зарабатываешь себе на жизнь? Джулиет вспоминает пожилых учительниц из школы: большинству из них было совершенно все равно, что преподавать. А Хуанита, к примеру, ведет испанский только потому, что он согласуется с ее именем (вообще-то, она ирландка), и еще потому, что хочет выработать у себя беглость речи на случай поездок. Нельзя же сказать, что испанский – ее сокровище.

Мало у кого, очень мало у кого есть сокровище; если оно есть, нужно за него держаться. Нельзя попадать с ним в засаду, нельзя выпускать из рук.

С кофе «Тиа Мария» подействовала особым образом. Джулиет ощущает себя бесшабашной, но всесильной. Она уже способна полагать, что Эрик, в конце-то концов, не столь важен. С ним можно закрутить интрижку. Именно так: закрутить интрижку. Как Афродита с Анхисом. И в одно прекрасное утро потихоньку сбежать.

Когда она просыпается, за окном уже совсем светло, хотя кухонные часы показывают только двадцать минут седьмого.

Она встает, находит уборную, возвращается, ложится на диван и укрывается лоскутным одеялом, на котором от усталости не замечает ни шерсти Корки, ни запаха Корки.

У нее раскалывается голова. В ванной стоит флакончик аспирина – Джулиет принимает две таблетки, умывается, расчесывает волосы, достает из сумки зубную щетку и чистит зубы. Потом заваривает свежий кофе и съедает ломтик домашнего хлеба, не трудясь его подсушить или намазать маслом. Остается сидеть за кухонным столом. Солнечный свет, пробиваясь сквозь кроны, медными кляксами ложится на гладкие стволы верб. Корки заходится лаем и умолкает лишь в ту минуту, когда во двор сворачивает грузовик.

Джулиет слышит, как хлопает дверца, слышит, как он разговаривает с собакой, и переполняется ужасом. Ей хочется спрятаться (впоследствии она будет рассказывать: «Я готова была залезть под стол», – но, естественно, подобной глупости не делает). Все это похоже на томительное ожидание перед объявлением наград в школе. Только еще хуже, потому что никакой разумной надежды нет. И еще потому, что такой роковой случайности в ее жизни больше не будет.

Когда отворяется дверь, она не находит в себе сил поднять взгляд. Руки сплетены на коленях, пальцы стиснуты.

– Это ты, – говорит он.

И смеется с торжеством и восхищением, как будто видит неописуемую в своей дерзости и наглости сцену. Он распахивает объятия, и в дом словно врывается свежий ветер, который заставляет ее поднять глаза.

Полгода назад она и не догадывалась о существовании этого человека. Полгода назад другой человек, погибший под колесами поезда, был еще жив и, наверное, выбирал дорожную одежду.

– Это ты.

По его голосу она чувствует, что он зовет ее к себе. Она встает, онемев, и видит, что он постарел, отяжелел, стал менее сдержан, чем ей помнилось. Он наступает, и у нее такое чувство, будто ее обшаривают с головы до ног; приходит облегчение, накатывает счастье. Как поразительно. Как близко к отчаянию.

Оказывается, Эрик не столько удивлен, сколько делает вид. Айло позвонила ему вчера вечером, предупредила о появлении чужой девчонки, Джулиет, и предложила сходить удостовериться, села ли та в автобус. Он решил положиться на случай – дать возможность Джулиет так или иначе сделать свой выбор, но когда Айло позвонила вторично и сообщила, что девчонка не уехала, он сам удивился нахлынувшей радости. Но домой не торопился и Кристе ничего не сказал, хотя уже понял, что сказать придется, и очень скоро.

Все это Джулиет впитывает по капле в течение последующих недель и месяцев. Кое-какие сведения просачиваются случайно, кое-какие вытягиваются неосторожными расспросами.

Ее собственному откровению (об утрате девственности) особого значения не придается.

Криста совершенно не похожа на Айло. Ни тебе широких бедер, ни соломенных волос. Худощавая брюнетка, остроумная, временами угрюмая, вскоре она становится самой близкой подругой Джулиет на долгие годы вперед, хотя нет-нет да и подденет ее колкостью в силу привычки, из духа скрытого соперничества.

Скоро

Два профиля, обращенные друг к другу. Слева – снежно-белая телочка с умиротворенным, ласковым взглядом, справа – зеленолицый человек без возраста. Судя по фуражке – мелкий чиновник или, быть может, почтальон. У него бледные губы и сверкающие белки глаз. В нижней части картины изображена рука, принадлежащая, скорее всего, зеленому человеку; она протягивает вверх крошечное деревце или, может, пышную ветку с плодами – драгоценными каменьями.

Вдоль верхнего края плывут тучи, а под ними, на круглой поверхности земли, разбросаны хлипкие домишки с игрушечной церковкой, увенчанной таким же игрушечным крестом. Внутри этой круглой поверхности куда-то целеустремленно шагает человек (маленький, но все же крупнее домиков и церкви) с косой на плече; его дожидается женщина одного с ним роста. Только зависшая вверх ногами.

Есть в картине и другие детали. К примеру, в щеку телочки вписана девушка, которая доит корову.

Завидев эту репродукцию, Джулиет тут же решила купить ее отцу с матерью на Рождество.

– Потому что, глядя на эту картину, сразу о них вспоминаю, – объяснила она своей подруге Кристе, приехавшей с ней вместе за покупками из Уэйл-Бей.

Они прохаживались по сувенирному магазину Художественной галереи Ванкувера.

Криста рассмеялась:

– Глядя на зеленого человечка и корову? Родители будут польщены.

Первая реакция Кристы никогда не бывала серьезной: для начала ей обязательно требовалось отпустить какую-нибудь шутку. Джулиет это нисколько не докучало. Она была на третьем месяце беременности (вынашивала Пенелопу) и то ли из-за внезапного избавления от токсикоза, то ли по какой-то иной причине время от времени впадала в эйфорию. А еще она постоянно думала о еде и, заметив в вестибюле кафетерий, вначале даже отказывалась идти в сувенирный магазин.

В этой картине Джулиет понравилось все, но особенно ее восхитили крошечные фигурки и шаткие домики в верхней части композиции. Косарь и перевернутая женщина.

Она прочла название. «Я и деревня»[9].

Удивительно тонко.

– Шагал. Люблю Шагала, – заметила Криста. – А Пикассо – негодяй.

Джулиет так упивалась своей находкой, что не могла переключиться ни на что другое.

– Знаешь, как он, по некоторым сведениям, высказался? «Шагал – это для лавочниц», – не унималась Криста. – Чем ему не угодили лавочницы? Шагалу надо было ответить: «А Пикассо – это для тех, у кого физиономия набекрень».

– В смысле, я смотрю на картину и вспоминаю, как они живут, – продолжила Джулиет. – Не знаю почему, но это так.

Она уже рассказала Кристе кое-что о своих родителях, об их жизни в непонятном, но совсем не тоскливом уединении, которое, впрочем, не вязалось с авторитетом ее отца как учителя. Окружающие сторонились родителей Джулиет отчасти потому, что у Сары было больное сердце, а еще потому, что они с мужем выписывали журналы, которые никто больше не читал, и слушали по национальному радио передачи, которые никто больше не слушал. Потому, что Сара шила себе одежду – пусть не очень умело – по картинкам из журнала «Вог», а не по выкройкам издательства «Баттерик»[10]. Да хотя бы потому, что они сохраняли моложавый вид, а не расплылись и не сгорбились, как родители сверстников Джулиет. Сэм, по словам дочери, был похож на нее: длинная шея, выпуклый подбородок, мягкие светло-каштановые волосы… Сару же Джулиет описывала как хрупкую белокожую блондинку, светящуюся неуловимой, небрежной красотой.

Когда Пенелопе исполнился год и месяц, Джулиет взяла ее с собой и отправилась самолетом в Торонто, где пересела на поезд. Было это в 1969 году. Джулиет сошла с поезда примерно в двадцати милях от городка, где она выросла и где до сих пор жили Сэм и Сара. Как ей сказали, в самом городке поезд больше не останавливался.

Она расстроилась оттого, что пришлось сойти на этом незнакомом вокзале, так и не увидев, как за окном внезапно появятся старые добрые деревья и дорожки – а после, через считаные мгновения, ее родной дом под сенью пышного красного клена, дом Сэма и Сары, просторный, но скромный, наверняка покрытый все той же пузырчатой, потрескавшейся белой краской.

Здесь, в чужом городке, который никогда раньше не становился местом семейной встречи, Сэм и Сара, при всей своей улыбчивости, выглядели встревоженными, подавленными.

Сара странно, коротко вскрикнула, словно ее клюнула какая-то птица. Люди на платформе стали оборачиваться, чтобы посмотреть, в чем дело.

Но, по-видимому, Сара просто разволновалась.

– Короткая и длинная, а все равно похожи, – сказала она.

Сначала Джулиет не поняла, о чем речь. Но потом догадалась: мать пришла в черной льняной юбке до середины голени и черном жакете. Воротник и манжеты были окантованы блестящей ядовито-зеленой тканью в черный горошек. Волосы Сары прикрывал тюрбан из того же зеленого материала. Скорее всего, она сшила этот наряд сама или заказала у портнихи. Черный и зеленый цвета совсем не шли к ее коже; создавалось впечатление, будто лицо Сары припорошил тонкий слой известки.

А Джулиет приехала в черном мини-платье.

– Я-то волновалась, как бы ты не подумала: ходит летом в черном, как в трауре, – объяснила Сара. – И что я вижу: ты тоже в черном. Смотрится просто чудесно, я только за короткие платья.

– И длинные волосы, – вставил Сэм. – Точь-в-точь как у хиппи.

Он наклонился к малышке, чтобы взглянуть ей в лицо:

– Ну, здравствуй, Пенелопа.

Сара сказала:

– Куколка моя.

Она протянула руки к Пенелопе, но, когда рукава скользнули назад, стало очевидно, что эти хрупкие узловатые веточки не удержат никакую ношу. Да в этом и не было надобности, потому что девочка, которая вся сжалась при первых же звуках бабкиного голоса, теперь захныкала и отвернулась, уткнувшись личиком в шею Джулиет.

Сара засмеялась:

– Неужели я и правда такое пугало?

И вновь оказалась не властна над своим голосом: он то перерастал в пронзительный визг, привлекая внимание прохожих, то стихал до шепота. Такого Джулиет не припоминала… хотя нет, это не совсем так. Поразмыслив, она решила, что люди, скорее всего, и раньше косились на ее мать всякий раз, когда та начинала говорить или смеяться, но в старые добрые времена люди оборачивались на неожиданные, по-девичьи очаровательные всплески веселья (которые вряд ли нравились абсолютно всем; кое-кто наверняка поговаривал, что Сара всеми силами пытается привлечь к себе внимание).

Джулиет успокоила мать:

– Она просто устала.

Сэм представил дочери молодую женщину, стоявшую за спиной у него и Сары, – та держалась на почтительном расстоянии, как будто не желая, чтобы ее приняли за спутницу пожилой пары. Между прочим, Джулиет поначалу такое и в голову не пришло.

– Джулиет, это Айрин. Айрин Эйвери.

Джулиет протянула Айрин руку – ровно настолько, чтобы не выронить при этом Пенелопу и сумку для пеленок; а когда стало понятно, что новая знакомая не собирается обмениваться с ней рукопожатием (или, может, не уловила намерения Джулиет), просто ограничилась улыбкой. Айрин не улыбнулась в ответ. Она стояла неподвижно, готовая, как могло показаться, пуститься наутек.

– Здравствуйте, – поприветствовала ее Джулиет.

– Рада встрече, – отозвалась Айрин; ее голос, пусть и достаточно громкий, был совершенно лишен выражения.

– Айрин – наш ангел-хранитель, – сказала Сара; и тут лицо ее спутницы переменилось. Она слегка нахмурилась, явно сконфузившись.

Айрин недотягивала ростом до Джулиет, но была шире в плечах и бедрах, с крепкими руками и волевым подбородком. Густые пружинистые черные волосы она зачесала назад и стянула в жесткий хвостик; темные брови, тоже густые, придавали ее взгляду враждебность, а цвет лица указывал на склонность к загару. На фоне смуглой кожи неожиданно резко выделялись светлые глаза – не то голубые, не то зеленые, настолько глубоко посаженные, что заглянуть в них оказалось трудно. Трудно еще и потому, что она все время слегка наклоняла голову и отворачивалась. Такая настороженность выглядела сознательной и привычной.

– Для ангела она дьявольски трудолюбива, – пошутил Сэм, расплываясь в широкой дипломатичной улыбке. – Заявляю об этом во всеуслышание.

Тут Джулиет вспомнила, что отец писал ей о какой-то женщине, которая пришла им на помощь, когда у Сары резко пошатнулось здоровье. Но у Джулиет создалось впечатление, что та женщина гораздо старше. Между тем Айрин выглядела практически ее ровесницей.

Вместе с ней родители приехали встречать Джулиет на том же стареньком «понтиаке», который Сэм купил из вторых рук лет десять назад. Когда-то автомобиль был синим; напоминания об этом сохранились лишь в отдельных местах, но в основном краска выцвела и приобрела серый оттенок; снизу кузов обрамляла полоса ржавчины – подарок зимних дорог, посыпанных солью.

– Старая сивая кобыла, – пропыхтела Сара, которая почти совершенно выдохлась, преодолев небольшое расстояние от платформы до машины.

– Надо же, до сих пор бегает, – проговорила Джулиет. С восхищением – поскольку этого, как видно, от нее ждали.

Джулиет совсем забыла это семейное прозвище старой колымаги, хотя сама же его и придумала.

– И еще побегает, – сказала Сара, когда Айрин помогла ей устроиться на заднем сиденье. – Да и мы вместе с ней.

Джулиет села впереди, укачивая снова захныкавшую Пенелопу. В салоне было невыносимо жарко, хотя машина все это время стояла с открытыми окнами в скупой тени привокзальных тополей.

– Вообще-то, я подумываю… – начал Сэм, давая задний ход, – подумываю обменять ее на грузовичок.

– Он издевается! – взвизгнула Сара.

– Для бизнеса, – продолжил Сэм. – Больше пользы будет. Да и рекламировать товар можно за счет надписи на боку – просто-напросто разъезжая по улицам.

– Это он в пику мне, – настаивала Сара. – Как, скажи на милость, я буду разъезжать по городу в машине с надписью «Свежие овощи»? В качестве кого: тыквы или капусты?

– Тебе, женушка, лучше утихомириться, – сказал Сэм, – А то мы домой приехать не успеем, а ты уже запыхаешься.

Проработав учителем в государственных школах по всей стране почти три десятка лет (и задержавшись в последней на целое десятилетие), Сэм внезапно уволился, решив начать собственный бизнес и полностью посвятить себя зеленной торговле. Он уже давно взял дополнительный приусадебный участок и развел обширный огород, где выращивал овощи и малину, а излишки урожая продавал кому-то из горожан. Но теперь, по всей видимости, Сэм решил превратить огородничество в единственный источник заработка: поставлять овощи местным лавочникам и, возможно, когда-нибудь даже поставить у въезда собственный павильончик.

– Ты серьезно решил заняться торговлей? – тихо спросила Джулиет.

– Еще как серьезно.

– И не будешь скучать по школе?

– Ни в коем разе! Школа мне надоела. Просто до чертиков.

Дело было в том, что Сэму, несмотря на его многолетний стаж, ни разу, ни в одной из школ не предложили должность директора. Джулиет решила, что именно это ему и надоело. Превосходный педагог, энергичный и немного чудаковатый, он был из тех учителей, которых не забывают, и его уроки в шестом классе всегда оказывались самой яркой страницей школьной жизни. Тем не менее он так и остался ни с чем – возможно, в силу своего характера. Кое-кому мнилось, что он подрывает авторитет начальства. Поэтому нетрудно было представить, как мыслило Начальство: ну, не создан он для руководящей должности, пусть лучше сидит на прежнем месте, так от него меньше вреда.

Работать на свежем воздухе он любил, хорошо ладил с людьми – из него обещал получиться неплохой коммерсант.

Но вот Саре эта затея решительно не нравилась.

Да и Джулиет тоже. И все-таки она про себя решила, что примет сторону отца, если дело пойдет на принцип. В этом вопросе ей совсем не хотелось проявлять снобизм.

Но, положа руку на сердце, Джулиет втайне ставила себя – себя, Сэма и Сару, и в особенности себя и Сэма, – несколько выше окружающих. А раз так, то что плохого, если отец будет торговать овощами?

Понизив голос, Сэм заговорщическим тоном обратился к дочери:

– Как ее будут называть?

Он имел в виду девочку.

– Пенелопа. Мы нипочем не согласимся урезать ее имя до «Пенни». Только Пенелопа.

– Нет, как ее будут называть по фамилии?

– Ах вот ты о чем. Ну, вероятно, Хендерсон-Портеос. Или Портеос-Хендерсон. Длинновато, конечно, особенно в сочетании с именем Пенелопа. Мы это предвидели, но уж очень хотели назвать дочь Пенелопой. Надо привыкать.

– Так-так. Он дал ей свою фамилию, – рассуждал Сэм. – Уже кое-что. В смысле, добрый знак.

Джулиет сначала удивилась, но потом поняла.

– Разумеется, Пенелопа носит его фамилию, – сказала она. Притворяясь озадаченной и беспечной. – Она же его дочь.

– Да, разумеется. Разумеется. Но в данных обстоятельствах…

– Не знаю никаких обстоятельств, – отрезала Джулиет. – Если ты о том, что мы не женаты, так в этом нет ничего особенного. Там, где мы живем, в нашем кругу, об этом никто не думает.

– Ну, вам виднее, – сказал Сэм. – А на первой он был женат?

Из рассказов Джулиет они знали, как Эрик выхаживал жену все восемь лет, что ей суждено было прожить после автокатастрофы.

– На Энн? Да. То есть не уверена. Но, кажется, да. По-моему, да. Да.

Сара подала голос с заднего сиденья:

– Чудесно было бы куда-нибудь заехать и взять по мороженому, правда?

– Мороженое возьмем дома, из холодильника, – отозвался Сэм. И добавил вполголоса, обернувшись к Джулиет и неприятно ее поразив: – Заедешь с ней куда-нибудь перекусить, так она целый спектакль устроит.

Стекла по-прежнему были опущены, в машину залетал теплый ветерок. Стоял самый разгар лета – на западном побережье, по наблюдениям Джулиет, такого времени года не существовало. На горизонте, вдоль полей, густо росли деревья, их тени казались иссиня-черными пещерами, а перед ними простирались посевы и луга, переливающиеся золотом и зеленью в ярких лучах солнца. Сильная молодая пшеница, ячмень, кукуруза, бобы – прямо глаза слепило.

– О чем вы там совещаетесь, – спросила Сара, – на переднем сиденье? Нам тут из-за ветра ничего не слышно.

– Ни о чем, – ответил Сэм. – Я просто спрашиваю Джулиет, рыбачит ли ее парень, как прежде.

Эрик много лет зарабатывал на жизнь ловлей креветок. Но когда-то он учился на медицинском. Его исключили, когда он сделал аборт одной своей знакомой (не подруге). Операция прошла хорошо, но утаить эту историю не удалось. Джулиет собиралась рассказать об этом родителям, полагаясь на либеральность их взглядов. Может, ей хотелось дать им понять, что Эрик – образованный человек, а не простой рыбак. Но кому какое дело, особенно сейчас, если даже Сэм вознамерился стать зеленщиком? К тому же либеральность тоже имеет свои пределы.

Ассортимент товаров Сэма включал не только свежие овощи и ягоды. Джем, соки в бутылях, приправы – все это готовилось на домашней кухне. В первое утро, проснувшись в родительском доме, Джулиет стала свидетельницей заготовки малинового варенья. Руководила процессом Айрин: блуза ее промокла не то от пара, не то от пота и прилипала к спине между лопаток. Время от времени Айрин бросала быстрый взгляд на телевизор, который выкатили в коридор черного хода и поставили у дверей кухни, даром что перегородили дверь в столовую. Шла утренняя передача для детей – мультфильм про лося Бульвинкля[11]. Время от времени Айрин от души хохотала над проделками героев, и Джулиет негромко подхихикивала, вторя ей исключительно из вежливости. Айрин будто не слышала.

Им пришлось расчистить пятачок на кухонной столешнице у плиты, чтобы Джулиет смогла приготовить завтрак: сварить и размять яичко для Пенелопы и сделать кофе с гренками для себя.

– Поместитесь? – с подтекстом спросила Айрин, как будто Джулиет была незваной гостьей с непредвиденными потребностями.

На руках Айрин, от локтя до кисти, чернели тонкие волоски. И на скулах, вдоль ушей, тоже.

Она искоса наблюдала за каждым движением Джулиет, смотрела, как та щелкает выключателями плиты (не сразу вспомнив, какой из них соответствует какой конфорке), как вылавливает из кастрюльки и очищает от скорлупы яйцо (скорлупа как назло поддавалась плохо и отходила не пластинами, а буквально крупинками), как выбирает блюдечко, с которого можно покормить Пенелопу.

– Оно у ней на пол упадет, – сказала Айрин о фарфоровом блюдце. – У вас что, пластмассовой тарелки нету?

– Я буду следить, – заверила Джулиет.

Оказалось, у Айрин тоже есть дети. Трехлетний мальчик и девочка чуть младше двух лет. Тревор и Трейси. Их отец погиб прошлым летом в результате несчастного случая на птицеферме, где он работал. Айрин была на три года моложе Джулиет – ей исполнилось только двадцать два года. Джулиет узнала о детях и муже Айрин из ответов на свои вопросы, а возраст их вычислила сама из дальнейшего разговора.

Когда Джулиет сказала: «Мои соболезнования», имея в виду несчастный случай и стыдясь как грубого вторжения в личную жизнь Айрин, так и своего лицемерного сочувствия, та отозвалась:

– Ага. И аккурат на мое рожденье, когда мне двадцать один стукнуло. – (Будто из несчастий можно собирать коллекцию, как из подвесок на браслете.)

Пенелопа насытилась, Джулиет усадила ее на бедро и понесла наверх.

На полпути она внезапно вспомнила, что не вымыла блюдце.

Оставить ребенка было негде: Пенелопа еще не умела ходить, но ползала очень шустро. На кухне, где кипела вода в стерилизаторе, бурлило варенье и сверкали разделочные ножи, ее невозможно было оставить без присмотра; просить же Айрин приглядеть за девочкой было бы, по мнению Джулиет, чересчур. А сегодня утром, едва проснувшись, Пенелопа опять отвергла дружбу Сары. Поэтому Джулиет отнесла малышку по внутренней лестнице в мансарду, захлопнула дверь, усадила дочку на порог, а сама начала поиски старенького детского манежа. К счастью, Пенелопа привыкла играть на пороге.

В доме было два этажа; комнаты, хотя и с высокими потолками, теснотой напоминали коробки, – во всяком случае, так теперь казалось Джулиет. Под островерхой крышей можно было расхаживать по мансарде в полный рост. В детстве Джулиет так и делала. Прохаживалась туда-сюда и рассказывала вслух какую-нибудь историю из книжки, внося в нее собственные изменения или добавления. Танцевала – да-да, и танцевала – перед невидимой публикой. В действительности ее представления видели только неодушевленные предметы: старая мебель (сломанная или просто впавшая в немилость), пыльные сундуки, неподъемная шуба из бизоньей шкуры, скворечник (давным-давно подаренный Сэму учениками, но так и не облюбованный ни одним скворцом), немецкая каска, которую отец Сэма будто бы принес с полей Первой мировой, и любительская картина, с непредумышленной комичностью изображающая крушение лайнера «Эмпресс оф Айрленд»[12] в заливе Святого Лаврентия (с палубы сыпались за борт палочные человечки).

А среди этого хлама – прислоненная к стене репродукция картины «Я и деревня». На видном месте – ее даже не пытались спрятать. Почти не запыленная: стало быть, оказалась тут совсем недавно.

В результате недолгих поисков Джулиет нашла манеж. Тяжелый, красивый, с деревянным дном и ограждением из веретенообразных столбиков. Нашла и коляску. Сэм и Сара ничего не выбрасывали, надеясь на второго ребенка. У Сары был как минимум один выкидыш. Когда воскресным утром из родительской спальни доносился смех, Джулиет казалось, что в дом тайно прокралось нечто чуждое, постыдное, враждебное ей самой.

Коляска была раскладная, из тех, что превращаются из лежачих в сидячие. Джулиет совсем об этом забыла – а может, никогда и не знала. Вся в пыли, обливаясь потом, она возилась с этой конструкцией. Подобные задачи давались ей кровью: справиться с каким бы то ни было механизмом никогда не получалось с первой попытки. Проще было бы перетащить эту махину вниз и позвать работавшего в огороде Сэма, но ее остановила мысль об Айрин. Айрин. Пронзительные светлые глаза, оценивающие косые взгляды, расторопные руки. Настороженность, с оттенком чего-то такого… даже не сказать, что пренебрежения. Джулиет затруднялась подобрать нужное слово. Безразличие, смешанное с непримиримостью, как у кошки.

В конце концов коляска приняла нужный вид. Раза в полтора больше обычной прогулочной, она оказалась громоздкой, неповоротливой. И естественно, заскорузлой от грязи. Джулиет уже сама успела перепачкаться, а Пенелопа на пороге – тем более. Внезапно под рукой малышки блеснул предмет, который Джулиет вначале проглядела. Гвоздь. Такие вещи начинаешь замечать лишь тогда, когда у тебя появляется ребенок, который все тянет в рот – здесь нужен глаз да глаз.

А Джулиет утратила бдительность. В этом доме все отвлекало. Жара, Айрин, старые воспоминания и неожиданные перемены.

«Я и деревня».

– Ой, – ответила ей Сара. – Я надеялась, ты не заметишь. Не обижайся.

Сара теперь спала на застекленной терраске. Окна затеняли бамбуковые жалюзи, отчего в тесном, душном помещении, которое некогда было частью веранды, даже стены будто изнывали, приобретая желто-коричневатый оттенок. Тем не менее на Саре была розовая шерстяная пижама. Вчера, при встрече на вокзале, из-за подведенных карандашом бровей, малиновой помады, тюрбана и юбки с жакетом Сара походила на пожилую француженку (так подумала Джулиет, хотя нельзя сказать, что она в своей жизни видела много пожилых француженок), но теперь, когда ее жидкие седые кудельки растрепались, а глаза тревожно заблестели под почти голыми надбровьями, Сара выглядела, скорее, как ребенок со старческим личиком. Она сидела в постели среди подушек, завернувшись по пояс в несколько стеганых одеял. Когда Джулиет некоторое время назад помогала матери добраться до уборной, оказалось, что Сара, несмотря на жару, ложится в кровать прямо в носках и тапочках.

К постели был придвинут стул с прямой спинкой, до которого Саре было легче дотянуться, чем до стола. Там стояли флаконы с таблетками и микстурами, тальк, увлажняющий крем, опивки чая с молоком и стакан с засохшей пленкой тонизирующего средства – должно быть, препарата железа. Поверх одеял валялись старые журналы – «Вог» и «Ледис хоум джорнал»[13].

– Я и не обижаюсь, – отозвалась Джулиет.

– Она раньше висела на стене, честное слово. В заднем коридоре, у входа в столовую. А потом папа решил ее снять.

– Почему?

– Он не сказал. Даже не предупредил. В один прекрасный день картина просто исчезла.

– Но что на него нашло?

– Ну… Наверное, ударило что-то в голову, понимаешь…

– Что именно?

– Ну… Я думаю… знаешь, мне кажется, это из-за Айрин. Он опасался, что картина будет смущать Айрин.

– На ней же нет голых тел. Это тебе не Боттичелли.

В гостиной у Сэма и Сары действительно висела репродукция «Рождения Венеры». В свое время, много лет назад, когда они пригласили на ужин коллег Сэма, эта картина сделалась мишенью нервных шуток.

– Нет. Но это современное искусство. Думаю, папе было неловко смотреть на эту картину. Или видеть, с каким лицом смотрит на нее Айрин. Может, он боялся, что она станет… ну, как бы это сказать… нас презирать. Ну, сочтет, что мы ненормальные. Он не хотел, чтобы Айрин держала нас за чудаков.

– За чудаков, которые вешают на стены чудаковатые картины? – возмутилась Джулиет. – Хочешь сказать, ему было так важно ее мнение о наших картинах?

– Ты же знаешь папу.

– Он никогда не боялся идти наперекор другим. Разве не из-за этого у него вечно были неприятности на работе?

– Что-что? – переспросила Сара. – Ах да. Да. Идти наперекор он умеет. Но иногда деликатничает. Взять ту же Айрин. С ней он очень деликатен. Мы так ее ценим, нашу Айрин.

– Неужели он подумал, что она уволится, если заметит у нас «странную» картину?

– Милая, что до меня – пусть бы висела. Я очень дорожу всеми твоими подарками. Но папа…

Джулиет ничего не ответила. Когда она была еще ребенком, лет от девяти-десяти до четырнадцати, между нею и Сарой существовал некий уговор по поводу Сэма. «Ты же знаешь папу».

Тогда они были лучшими подругами. Испытывали средства для домашнего перманента на тонких, но упрямых волосах Джулиет, своими руками шили лучшие платья во всей округе, а вечерами, когда Сэм задерживался на собраниях в школе, готовили себе сэндвичи с арахисовым маслом, помидорами и майонезом. Снова и снова рассказывались истории о подружках и ухажерах Сары, о розыгрышах и развлечениях, относящихся к тому времени, когда она еще учительствовала и не страдала сердечной недостаточностью. А некоторые истории повествовали о еще более далеких временах, когда юная Сара, прикованная к постели ревматической лихорадкой, отправлялась на поиски приключений с Ролло и Максин, воображаемыми друзьями, которые расследовали таинственные происшествия, даже убийства, подобно персонажам известных детских книг. Байки о безумной влюбленности Сэма в Сару, о его фиаско с машиной, взятой напрокат, о его появлении в лохмотьях бродяги на пороге Сары.

Были и посиделки вдвоем, когда Сара и Джулиет, всегда неразлучные, всегда рядом, сообща готовили сливочные помадки или обшивали ленточками нижние юбки. А потом, совершенно внезапно, у Джулиет пропала охота к этим занятиям; теперь ей хотелось приходить глубокой ночью на кухню к Сэму и задавать ему вопросы о черных дырах, о ледниковом периоде, о Боге. Она терпеть не могла, когда Сара бесцеремонно вторгалась в их беседы с каким-нибудь по-детски наивным вопросом, стараясь в своей извечной манере перетянуть внимание на себя. Вот почему Сэм и Джулиет вели свои разговоры поздно вечером; вот почему между ними тоже существовал уговор, никогда не упоминавшийся вслух. «Подожди, вот избавимся от Сары». Не навсегда, конечно.

Этот уговор сопровождался напоминанием: «Будь помягче с Сарой. Она рисковала жизнью, чтобы произвести тебя на свет. Помни об этом».

– Папа не боится идти наперекор тем, кто стоит выше, – с глубоким вздохом объяснила Сара. – Но ты же знаешь, как он ведет себя с теми, кто находится ступенью ниже. Он готов на все, чтобы только показать, что они ему ровня; его хлебом не корми, дай опуститься до их уровня…

Конечно, Джулиет об этом знала. Знала, как Сэм разговаривает с парнишкой на бензоколонке, как шутит с продавцом в скобяной лавке. Но промолчала.

– …И позаискивать, – закончила Сара с внезапной переменой интонации, со слабым намеком на злость, еле слышным смешком.

Приведя в порядок коляску, Пенелопу и себя, Джулиет отправилась гулять по городу. Она придумала благовидный предлог: покупку особо мягкого бактерицидного мыла для стирки пеленок; от обычного мыла у дочки могла выступить сыпь. Но для выхода в город были и другие причины, сродни неодолимым соблазнам, и Джулиет их немного стеснялась.

Этой дорогой она из года в год ходила в школу. Даже поступив в колледж и приезжая домой на каникулы, для соседей она все равно оставалась девчонкой-школьницей.

– Не надоело ей ходить в школу? – спросил кто-то у Сэма, когда Джулиет стала призером межуниверситетского конкурса переводов с латыни; и Сэм ответил:

– К сожалению, нет.

Он и сам не раз пересказывал этот эпизод. Но не дай бог было обмолвиться о каких бы то ни было достижениях. Рекламой по большей части занималась Сара, – правда, она с легкостью могла забыть, за что же, собственно, ее дочь получила награду.

И вот теперь наконец репутация Джулиет была восстановлена. Как любая другая молодая женщина, она гуляла с ребенком. Искала, где купить мыло для пеленок. Причем девочка, с которой она гуляла, – не просто ее ребенок. А дитя любви. Наедине с Эриком Джулиет порой так и называла Пенелопу. Она шутила; Эрик и воспринимал это как шутку, потому что жили они, естественно, вместе, причем уже достаточно давно, и не собирались расставаться. По наблюдениям Джулиет, его не заботило, что они не женаты, – она и сама порой об этом забывала. Но время от времени (особенно теперь, дома) сам факт безбрачия виделся Джулиет особым достижением, от которого щеки заливал приятный румянец, а душа переполнялась беспечной радостью.

– Ну что, прогулялась по улице? – поинтересовался Сэм. (Он и раньше всегда так говорил – «по улице»? Сара и Джулиет говорили «по городу».) – Кого-нибудь знакомого встретила?

– Мне нужно было в аптеку, – ответила Джулиет. – Так что я поболтала с Чарли Литтлом.

Они беседовали на кухне, в двенадцатом часу ночи. Джулиет решила, что сейчас самое время приготовить Пенелопе рожок на утро.

– С Крошкой Чарли? – переспросил Сэм; оказалось, у него всегда была еще одна привычка, о которой Джулиет совсем забыла, – называть людей школьными прозвищами. – Он умилился при виде малышки?

– Еще бы.

– То-то же.

Сидя за столом, Сэм потягивал ржаной виски и попыхивал сигарой. Раньше он не пил виски. Отец Сары был алкоголиком: нельзя сказать, что полностью опустившимся (он даже умудрялся работать ветеринаром), но нагонявшим на домочадцев столько ужаса, что его дочь навсегда прониклась отвращением к алкоголю; потому-то Сэм никогда не позволял себе в кругу семьи даже бутылку пива, по крайней мере по сведениям Джулиет.

В аптеку Джулиет зашла потому, что мыло для пеленок можно было купить только там. Хотя аптека и принадлежала семье Чарли, она не ожидала там его встретить. Последнее, что слышала о нем Джулиет, – Чарли собирался стать инженером. При встрече она не преминула об этом напомнить, что, вероятно, прозвучало некоторой бестактностью, однако же он не обиделся, а бодро ответил, что инженера из него не вышло. Чарли отрастил брюшко, а его поредевшие волосы частично утратили волнистость и блеск. Он встретил ее очень радушно, сыпал комплиментами в адрес как матери, так и ребенка – Джулиет даже застеснялась; во время разговора с Чарли она то и дело ощущала, как ее лицо и шея краснеют и покрываются капельками пота. В школьные годы он бы не снизошел до общения с ней – разве что мог бы вежливо поздороваться, поскольку со всеми был учтив и обходителен. Встречался он только с самыми привлекательными девушками и в итоге, как сообщил Джулиет, женился на одной из них. На Джейни Пил. У них было двое детей, один – ровесник Пенелопы, другой постарше. Именно поэтому, заявил Чарли с прямотой, которая словно была реакцией на положение Джулиет, – именно поэтому он и передумал учиться на инженера.

Имея родительский опыт, Чарли без труда веселил Пенелопу, а с Джулиет, тоже имевшей этот опыт, держался на равных. Она была польщена и довольна до умопомрачения. Но среди знаков его внимания проскальзывало и нечто иное: быстрый взгляд на левую руку Джулиет, на ее палец без кольца, шутка о собственной женитьбе. И еще. Он исподволь оценивал ее как женщину, выставляющую напоказ плоды своей бурной интимной жизни. Кто бы мог подумать – Джулиет. Тихоня, зубрилка.

– Она похожа на тебя? – спросил он и присел на корточки, чтобы поближе рассмотреть Пенелопу.

– Скорее, на отца, – легко ответила Джулиет, но внутренне исполнилась гордости и почувствовала, что капельки пота проступают уже и на верхней губе.

– Правда? – удивился Чарли, а затем распрямился и со значением добавил: – Я вот что хотел сказать. Мне жаль, что…

– Он выразил сожаление, что с тобой так поступили, – сказала Джулиет Сэму.

– Да неужели? И что ты ему ответила?

– Я растерялась. Даже не сразу поняла, о чем это он. Но виду не подала.

– Ну-ну.

Она уселась рядом с ним:

– Я бы выпила чего-нибудь, только не виски.

– Так ты теперь и пьешь?

– Только домашнее вино. Мы сами его делаем. Как и все в Уэйл-Бей.

И тогда он рассказал анекдот, из тех, которые она бы раньше никогда от него не услышала. Он начинался с того, что парочка остановилась в мотеле, а кончался фразой: «Как я всегда говорю девочкам в воскресной школе: чтобы хорошо провести время, совсем не обязательно пить и курить».

Джулиет посмеялась, но залилась краской, как в разговоре с Чарли.

– Почему ты ушел с работы? – спросила она. – Тебя отстранили из-за меня?

– Не выдумывай, – рассмеялся Сэм. – На тебе свет клином не сошелся. Никто меня не отстранял. И не увольнял.

– Ладно. Ты сам ушел.

– Сам.

– Это имело хоть какое-то отношение ко мне?

– Я ушел потому, что мне стало тошно постоянно стоять с петлей на шее. Все к тому шло уже много лет.

– И я тут совершенно ни при чем?

– Ну хорошо, – сдался Сэм. – Положим, я кое с кем поссорился. Обменялся парой ласковых.

– Каких именно?

– Тебе лучше не знать… Так что не волнуйся, – добавил Сэм, с минуту помолчав. – Меня не уволили. И не могли уволить. Это было бы незаконно. Говорю же – дело и так к тому шло.

– Но ты не понимаешь, – сказала Джулиет. – Ты не понимаешь. Не понимаешь, насколько все это глупо, и в каком отвратительном месте вы живете, и как противно, когда люди говорят такие вещи, и как отреагировали бы мои знакомые: расскажи я им – не поверили бы. Подумали бы, что это шутка.

– Допустим. Но, к сожалению, мы с твоей мамой живем не там, где ты. Мы живем здесь. А этот твой парень тоже подумал бы, что это шутка? Все, мне сегодня больше не хочется разговаривать на эту тему, я пошел спать. Посмотрю, как там мама, – и в постель.

– Скорый поезд, – настойчиво, даже резко выговорила Джулиет. – Он по-прежнему прибывает на здешний вокзал. А не проскакивает без остановки. Верно? Ты просто не хотел, чтобы я сошла прямо в городе. Скажешь, нет?

Отец, уже собравшийся уходить, ничего не ответил.

На постель Джулиет падал свет уличного фонаря – самого последнего, на окраине города. Пышный, тенистый клен срубили, на его месте Сэм посадил ревень. Вчера ночью Джулиет задернула занавески, чтобы свет не мешал спать, но сегодня ей был нужен глоток свежего воздуха. Поэтому она переместила подушку в изножье кровати и уложила рядом Пенелопу, спавшую безмятежным, ангельским сном, даже когда свет фонаря бил ей прямо в лицо.

Теперь Джулиет жалела, что не глотнула виски. Она лежала, сжимаясь от бессильного гнева, и сочиняла в уме письмо Эрику. «Не знаю, зачем я здесь, не надо было сюда приезжать, хочу домой».

Домой.

На улице едва рассвело, а Джулиет уже проснулась от завываний пылесоса. Вскоре послышался голос (голос Сэма), шум умолк, и она, наверное, опять провалилась в сон. Окончательно проснувшись несколько часов спустя, Джулиет решила, что ей это приснилось. Иначе бы шум разбудил Пенелопу, а она продолжала спать.

Этим утром на кухне было прохладнее и уже не пахло кипящим вареньем. Айрин завязывала каждую банку клетчатым лоскутком и снабжала этикеткой.

– Мне показалось, вы пылесосили, – сказала Джулиет, с большим усилием изображая жизнерадостность. – Наверное, приснилось. Часов в пять утра.

Айрин немного помедлила с ответом. Надписала этикетку. Очень сосредоточенно, прикусив губу.

– Не я пылесосила, а она, – выговорила наконец Айрин, покончив с делом. – Разбудила вашего отца, пришлось ему вставать, чтоб ее в чувство привести.

Это было не похоже на Сару. Вчера она выходила из комнаты только в уборную.

– Он сам мне рассказывал, – продолжила Айрин. – Она, бывает, проснется среди ночи и порывается куда-то бежать, а он встает и укладывает ее обратно.

– Наверное, у нее внезапные приливы сил, – предположила Джулиет.

– Угу. – Айрин приступила к следующей этикетке. Надписав ее, повернулась к Джулиет. – Она для того будит вашего отца, чтоб он хоть так на нее внимание обратил, вот и все дела. Он хоть и уставши, а вылезает из постели и возится с ней.

Джулиет отвернулась. Словно опасаясь за безопасность Пенелопы, она не опускала ее на пол, а покачивала на бедре, вылавливая из кастрюльки яйцо, разбивая и снимая скорлупу и готовя завтрак – все это одной рукой.

Джулиет не проронила ни слова, пока кормила ребенка, – боялась, что, если заговорит, тон ее голоса испугает девочку и та расплачется. Но Айрин все равно кое-что поняла. Она обратилась к Джулиет более мягко – но с оттенком дерзости:

– Такие вот они становятся. Когда так болеешь, ничего с собой не поделаешь. Только и думаешь что о себе.

Сара лежала, смежив веки, но тут же распахнула глаза.

– Ой, милые мои, – сказала она, словно посмеиваясь над собой. – Моя Джулиет. Моя Пенелопа.

По-видимому, малышка начинала привыкать к бабушке. По крайней мере, этим утром она не заплакала и не отвернулась.

– Вот, – произнесла Сара, протягивая руку к одному из своих журналов. – Усади ее поудобнее и дай поиграть.

Сначала Пенелопа несколько секунд пребывала в нерешительности, но потом ухватилась за журнальную страницу и радостно ее вырвала.

– Вот и славно, – сказала Сара. – Детки обожают рвать журналы. Я помню.

На стуле у кровати стояла глубокая тарелка с манной кашей, к которой Сара едва притронулась.

– Ты даже не позавтракала? – спросила Джулиет. – Хотела что-нибудь другое?

Сара взглянула на кашу, всем видом показывая, что при всем желании никак не может сосредоточиться.

– Не помню. Может, и впрямь хотела что-нибудь другое. – Она захлебнулась нервным смехом. – Кто знает? Я подумала: а вдруг она хочет меня отравить? Шучу, – добавила Сара, переведя дыхание. – Но она страшно свирепая. Айрин. Айрин… с ней надо держать ухо востро. Ты видела, какие у нее волосатые руки?

– Как лапы у кошки, – сказала Джулиет.

– Как у скунса.

– Будем надеяться, в варенье волосы не попадут.

– Не надо… не смеши… меня…. хватит…

Пенелопа была так поглощена уничтожением журналов, что через некоторое время Джулиет решилась оставить ее в комнате Сары и унести манную кашу на кухню. А там, не сказав ни слова, принялась готовить гоголь-моголь. Айрин то заходила на кухню, то снова выходила – перетаскивала в машину коробки с банками варенья. Сэм, стоя на заднем крыльце, обдавал водой из шланга свежевыкопанную картошку. Он мурлыкал песню – сначала едва слышно. Но когда Айрин поднималась по ступеням, Сэм запел громче:

Гуд-найт, Айрин, гуд-найт, Айрин,

Гуд-найт, Айрин, гуд-найт,

Приди ко мне во сне…[14]

Айрин, уже на кухне, круто развернулась и крикнула:

– Нечего про меня песни заводить.

– Как это про тебя? – Сэм изобразил удивление. – Кто это про тебя песни заводит?

– Да вы. Только что пели.

– А, эту. Про Айрин? Про девушку по имени Айрин? Ну надо же, я и забыл, что тебя тоже так зовут.

Он запел снова – но теперь совсем тихонько, себе под нос. Айрин вслушивалась, раскрасневшись и тяжело дыша, готовая наброситься на Сэма, если различит хоть слово.

– Не смейте про меня петь. Ежели в песне мое имя, значит она про меня.

Внезапно Сэм залился громкой руладой:

Женился я субботним вечерком.

Вдвоем с женой построили мы дом.

– Прекратите. Кому сказано, прекратите! – взвизгнула Айрин, вытаращив глаза и вспыхнув. – Не замолчите – так я возьму да окачу вас из шланга.

Днем Сэму предстояло развозить джем по всевозможным бакалейным лавкам и паре сувенирных магазинов, откуда поступили заказы. Он предложил Джулиет составить ему компанию. Даже сходил в хозяйственный магазин и купил Пенелопе автомобильное креслице.

– Вот чего-чего, а этого у нас на чердаке нет, – объявил он. – Наверное, когда ты была маленькая, таких еще не придумали. Да это и не важно. У нас все равно машины не было.

– Какая прелесть, – сказала Джулиет. – Надеюсь, ты не слишком потратился.

– О, что ты, пустяки, – отозвался Сэм, наклоняясь, чтобы усадить ее в машину.

Айрин осталась в огороде – собирать малину. Эти ягоды планировалось пустить на пироги. Трогаясь с места, Сэм дважды посигналил и помахал; Айрин соизволила ответить: подняла руку, словно отгоняя мух.

– Славная девушка, – произнес Сэм. – Не знаю, что бы мы без нее делали. Но сдается мне, ты считаешь ее грубоватой.

– Я ее почти не знаю.

– И правда не знаешь. Она тебя боится до одури.

– Быть не может.

Пытаясь придумать, что бы такое сказать об Айрин, что-нибудь доброжелательное или, по крайней мере, нейтральное, Джулиет спросила у отца, как погиб на птицеферме ее муж.

– Не знаю, были у него какие-то преступные наклонности или просто ветер в голове. Короче говоря, связался он с кучкой жуликов, которые собирались наладить торговлю крадеными курами. Пошли на дело, тут, конечно, сработала сигнализация, выскочил фермер с ружьем; а уж прицельно стрелял или нет…

– О боже.

– Айрин и родственники мужа подали в суд, но фермера оправдали. Как и следовало ожидать. Только ей, наверное, трудно было с этим смириться. Притом что муж у нее, судя по всему, был не подарок.

Джулиет согласилась – да, смириться, конечно, трудно, – а потом спросила, училась ли Айрин у него в школе.

– О нет, нет, нет. Насколько я знаю, она и в школу-то почти не ходила.

Сэм объяснил, что родители Айрин были с севера, из-под Хантсвилля. Да. Откуда-то из тех краев. И в один прекрасный день появились в городе. Отец, мать, дети. Отец сказал родным, что сбегает по делам и скоро за ними вернется. Назначил место. Время. Побродили они по городу без гроша в кармане и в назначенный час стали его поджидать. А он не вернулся.

– И не собирался возвращаться. Бросил их на произвол судьбы. Жили они на пособие. В какой-то убогой хибарке за городом, где подешевле. Старшая сестра Айрин, которая кормила всю семью, – как я слышал, дети полагались на нее больше, чем на мать, – умерла от аппендицита. Ее не смогли отправить в больницу: поднялась метель, а телефона в доме не было. И тогда Айрин бросила школу, потому что сестра, как бы это сказать, защищала ее от других детей, которые их дразнили. Сейчас она, может, и выглядит толстокожей, но, мне кажется, так было не всегда. Может, и теперь это всего лишь маска… И вот, – продолжал Сэм, – мать Айрин присматривает за внуками, но тут, ты не поверишь, после стольких лет вдруг объявляется пропавший отец семейства, уговаривает жену перейти к нему жить, и, если она согласится, Айрин окажется в пиковом положении, потому что не намерена и близко подпускать детей к деду. А ребятишки у нее славные. У девочки какой-то недуг – вроде бы волчья пасть; одну операцию уже сделали, но вскоре потребуется вторая. Обещают, что все будет хорошо. Но это лишь одна проблема из многих.

Одна проблема из многих.

Что творилось с Джулиет? Она не испытывала ни капли искреннего сочувствия. Напротив, этот длинный перечень невзгод вызывал у нее внутренний протест. Это уже перебор. Когда в рассказе всплыла волчья пасть, у Джулиет в мыслях было лишь возмущение. Перебор.

Она знала, что так нельзя, но не могла отогнать эти мысли. Боялась поддерживать разговор, чтобы не выдать свое бессердечие. Боялась выпалить: «Что в ней такого особенного – невзгоды сделали из нее святую, так, что ли?» Или еще хлестче: «Надеюсь, ты не умышленно пускаешь к нам в дом таких людей».

– Говорю тебе, – продолжал как ни в чем не бывало Сэм, – к тому времени, как Айрин стала помогать нам по хозяйству, у меня просто опустились руки. Прошлой осенью с твоей мамой не стало сладу. Причем нельзя сказать, что она забросила дом. Нет. Но лучше бы забросила. Лучше бы совсем ничего не делала. А она… она бралась за какую-нибудь работу – и бросала на полпути. Снова и снова. Правда, мне это было не внове. В том смысле, что я и прежде за ней убирал, ухаживал, по дому помогал. Да и ты тоже – помнишь? Она всегда была прелестной, милой девочкой со слабым сердцем; привыкла, что ее обслуживают. А с годами мне стало приходить в голову, что ей просто-напросто недостает трудолюбия. Но в какой-то момент все резко полетело под откос, – горестно признался он. – Бывало, прихожу домой и вижу: посреди кухни стоит стиральная машина, а вокруг разбросано мокрое белье. В духовке – сгоревший дотла пирог, который она поставила печься и сожгла. Я боялся, что она и себя сожжет. Или дом спалит. Постоянно твердил ей: лежи в постели. Но она ни в какую: устроит очередную заваруху, в потом в слезы. Я пару раз нанимал домработниц, но те не могли с ней справиться. И тут появилась Айрин. Айрин, – повторил Сэм с глубоким вздохом. – Благословен будь тот день. Я серьезно. Благословен будь тот день.

А потом добавил, что все хорошее когда-нибудь кончается. Айрин собралась замуж. Присмотрела себе вдовца лет сорока-пятидесяти. Фермера. По слухам, с деньгами, и Сэм – ради Айрин – надеялся, что это правда. Потому что ничем другим жених похвастать не мог.

– Богом клянусь, ничем. Видел я его – один зуб во рту торчит. По-моему, это плохой признак. Не хочет вставную челюсть: либо слишком гордый, либо слишком жадный. Подумать только, такая симпатичная девушка.

– Когда свадьба?

– Кажется, осенью. Осенью.

Пенелопа всю дорогу спала в своем креслице; как только машина тронулась с места, у нее сами собой закрылись глазки. Стекла передних окон были опущены, и до Джулиет долетал запах сена, только что скошенного и спрессованного в брикеты – рулоны уже никто не скатывал. На лугу оставалось несколько еще не срубленных вязов, одиноких, словно не от мира сего.

Сэм остановил машину в деревушке, которая состояла всего из одной улицы, сбегавшей по узкой лощине. Из каменистых склонов выпирали куски породы – это было единственное место на много миль вокруг, где высились такие огромные скалы. Джулиет вспомнила, что когда-то здесь был парк с платным входом. А в парке – фонтан, чайная, где подавали мороженое, корзиночки с земляникой и наверняка еще много другого, что уже забылось. Пещеры носили имена гномов из мультфильма про Белоснежку. Сэм и Сара устроились на травке у фонтана и ели мороженое, а маленькая Джулиет побежала исследовать гроты. (Которые, кстати, оказались мелкими, неинтересными.) Она звала с собой родителей, но Сэм отказался:

– Ты же знаешь, мама не может лазать по камням.

– Беги, беги, – сказала Сара. – Вернешься – и нам расскажешь.

В тот раз она принарядилась и теперь расправила по траве юбку из черной тафты. Такие юбки назывались «балеринками».

Наверное, день был праздничный.

Когда Сэм вышел из магазина, Джулиет спросила у него про парк. Он даже не сразу понял, что к чему. Но потом сообразил. Назвал парк «обдираловкой». Не смог сказать, когда точно его закрыли.

Фонтан и чайная тоже исчезли без следа.

– Хранительница мира и порядка, – проговорил Сэм; до Джулиет не сразу дошло, что он вернулся к разговору об Айрин. – Не чурается никакой работы. Скосить траву, полить огород. Что бы ни делала, старается изо всех сил и держится так, словно это для нее честь. Вот что не перестает меня удивлять.

Что они в тот день отмечали в парке? День рождения, годовщину свадьбы?

Сэм вел свой рассказ настойчиво, почти торжественно, перекрикивая шум двигателя, с трудом одолевавшего крутой подъем.

– Она вернула мне веру в женский пол.

Обещая управиться за минуту, он вбегал в один магазин за другим, но возвращался намного позже и начинал оправдываться за очередную задержку. Все хотели с ним поболтать, рассказать какой-нибудь специально припасенный анекдот. Кое-кто подходил к машине вместе с Сэмом, чтобы посмотреть на его дочь и внучку.

– Так вот она – умница, которая по-латыни шпарит, – сказала одна женщина.

– Сейчас уже не так бойко, – отозвался Сэм. – Слишком занята.

– Оно и понятно, – согласилась женщина, вытягивая шею, чтобы разглядеть Пенелопу. – Только они ведь – дар свыше, правда? Дитятки.

Джулиет подумывала обсудить с Сэмом диссертацию, к которой собиралась вернуться – пока, правда, только в мечтах. Раньше такие темы всплывали в разговорах естественным образом. В разговорах с Сэмом, но не с Сарой. Та обычно говорила: «Ну-ка, расскажи мне все-все, чему тебя там учат», и Джулиет вкратце объясняла ей, чем занимается; иногда Сара спрашивала у дочери, как только она не путается во всех этих греческих терминах. А Сэм всегда смотрел в корень. Как-то в колледже Джулиет обмолвилась, что лет в двенадцать-тринадцать наткнулась на слово «тауматургия» и отец с ходу объяснил его значение. У нее спросили: «Твой отец – ученый?»

«Еще какой, – отозвалась она. – Он учит шестиклассников».

Теперь же Джулиет опасалась, что Сэм начнет ее деликатно отговаривать. А может, и совсем не деликатно. Скажет, что все это «прожекты». Или притворится, что забыл их прежние беседы, которые, в ее представлении, забыть было невозможно.

А может, и вправду забыл. У него в голове были чуланы с затемненными окнами; туда сваливалось все, что он считал бесполезным, позорным, недостойным извлечения на свет.

Джулиет обратилась к отцу более резко, чем хотела:

– А ей самой хочется под венец? Айрин?

Сэм даже вздрогнул – и от такого тона, и от неожиданности самого вопроса, да еще заданного после долгой паузы.

– Не знаю, – пробормотал он.

А потом:

– Да нет, вряд ли.

– А ты узнай, – сказала Джулиет. – Тебе, наверное, хочется, судя по твоему отношению.

Пару миль они проехали в гробовом молчании. Не иначе как ее слова прозвучали оскорблением.

– Не понимаю, о чем ты, – сказал Сэм.

– Весельчак, Ворчун, Простак, Соня, Чихун[15], – перечисляла Сара.

– Док, – подсказала Джулиет.

Док. Док. Весельчак, Чихун, Док, Ворчун, Тихоня, Чихун – нет. Чихун, Тихоня, Док, Ворчун, – Соня, Весельчак, Док, Тихоня…

Загибая пальцы, Сара озадаченно спросила:

– Вроде получается восемь?.. Мы ходили туда не раз, – вспоминала она. – Называли этот парк «Царство земляничных корзиночек» – все бы отдала, чтобы оказаться там снова.

– Его же ликвидировали, – заметила Джулиет. – Я даже не нашла то место, где раньше стояла чайная.

– Я бы обязательно нашла. Почему я не поехала с вами? Прокатиться под летним солнцем. Чтобы сесть в машину, много сил не нужно, ты согласна? Папа все время твердит, что у меня не хватит сил.

– Ты же приехала встретить меня с поезда.

– Вот именно, – подхватила Сара. – Но против папиной воли. Пришлось закатить истерику.

Она шарила руками по кровати, безуспешно пытаясь поправить подушки, и Джулиет пришлось ей помочь.

– Вот напасть, – сказала Сара. – Какая я никчемная развалина. Но думаю, принять ванну я в состоянии. Вдруг придут гости?

Джулиет спросила, кого они ждут.

– Никого. Но вдруг?

И Джулиет отвела Сару в ванную комнату; Пенелопа приползла следом. Наполнив ванну, Джулиет помогла матери сесть, и тут малышка решила, что ей тоже пора искупаться. Джулиет раздела Пенелопу, и старушка с внучкой приняли ванну вместе. Впрочем, без одежды Сара была похожа не столько на старушку, сколько на девушку, которая, скажем, пережила какую-то экзотическую, затяжную, иссушающую болезнь.

Пенелопа совершенно спокойно разделила ванну с бабушкой, но отказалась выпускать из рук свой кусочек желтого мыла в форме утенка.

Во время купания Сара наконец решилась осторожно завести разговор об Эрике.

– Я уверена, он хороший человек, – проговорила она.

– Пожалуй, да, временами, – небрежно бросила Джулиет.

– Так заботился о первой жене.

– О единственной жене, – поправила Сару дочь. – Пока единственной.

– Но я уверена, что теперь, когда ты родила от него ребенка… я хочу сказать… ты счастлива. Уверена, ты счастлива.

– Настолько, насколько можно быть счастливой, живя во грехе, – отрезала Джулиет – и без предупреждения выжала на голову матери мокрую мочалку.

– Вот и я о том же, – отозвалась Сара, пригнувшись и с радостным визгом закрывая лицо руками.

И вдруг:

– Джулиет?

– Да?

– Ты ведь знаешь, если я когда-нибудь и говорю плохо о папе, это не по злобе. Я знаю, что он меня любит. Просто ему тяжело.

Джулиет приснилось, что она вернулась в детство и живет в родительском доме, хотя он и выглядит немного по-другому. Выглянув из окошка незнакомой комнаты, она увидела в воздухе сверкающую водяную арку. Вода лилась из шланга. Отец, повернувшись к Джулиет спиной, поливал огород. А кто-то еще прохаживался среди кустов малины – в конце концов выяснилось, что это Айрин… только та Айрин, нежная и веселая, казалась более юной, чем настоящая. Она убегала от струи. Пряталась, выглядывала снова, уворачивалась – но на долю секунды, прежде чем исчезнуть, все-таки попадалась. Это была всего лишь невинная, беззаботная игра, но Джулиет, стоя у окна, наблюдала за ней с отвращением. Отец все время стоял к ней спиной, но она была уверена – почти видела, – что он держит шланг низко, прямо перед собой, и поворачивает из стороны в сторону только распылитель.

Во сне Джулиет охватил болезненный ужас. Он не терзал когтями кожу, а продирался сквозь самые тонкие кровеносные сосуды.

Ужас не покинул ее и после пробуждения. Джулиет устыдилась своего сна. Такая банальность и пошлость. Потворство ее собственным грязным наклонностям.

Во второй половине дня в парадную дверь постучали. Парадной дверью никто не пользовался – Джулиет открыла ее с некоторым усилием.

На пороге стоял мужчина в бежевых брюках и тщательно выглаженной желтой рубашке с короткими рукавами. Он выглядел на несколько лет старше Джулиет и, несмотря на высокий рост, казался щуплым из-за чуть впалой груди, но разговаривал оживленно, с постоянной улыбкой.

– Я пришел к хозяйке дома, – объявил гость.

Джулиет оставила его ждать на крыльце и направилась на террасу.

– Там какой-то человек, – сказала она матери. – Наверное, чем-нибудь торгует. Прогнать его?

Сара пыталась приподняться.

– Нет-нет, – задыхаясь, воскликнула она. – Будь добра, помоги мне прихорошиться. Я услышала его голос. Это Дон. Мой друг Дон.

Между тем посетитель уже вошел в дом и заговорил из-за двери, ведущей на террасу.

– Сара, не волнуйтесь. Это всего лишь я. Вы одеты?

Взбудораженная, радостная, Сара схватилась за щетку для волос, но не управилась, сдалась и пригладила волосы рукой. У нее весело зазвенел голос.

– Одета, – боюсь, так будет всегда. Заходите.

Переступив через порог, посетитель бросился к Саре, а та протянула к нему руки.

– От вас пахнет летом, – произнесла она. – Как это у вас получается? – Пощупала его рубашку. – Хлопок. Без единой морщинки. Как приятно.

– Сам погладил, – отозвался он. – Салли в церкви, ухаживает за цветами. Вроде бы неплохо справился?

– Чудесно, – сказала Сара. – Но вам грозило изгнание. Джулиет приняла вас за коммивояжера. Джулиет – моя дочь. Моя любимая дочь. Я ведь рассказывала, что мы ждем ее в гости? Джулиет, Дон – священник. И мой друг.

Дон распрямился и пожал Джулиет руку:

– Как хорошо, что вы приехали. Очень рад встрече. Кстати сказать, вы были недалеки от истины. В некотором роде я и правда коммивояжер.

Джулиет вежливо улыбнулась пасторской шутке.

– В каком храме вы служите?

Ее вопрос рассмешил Сару.

– Ой, вот тайное и стало явным.

– Святой Троицы, – невозмутимо улыбаясь, ответил Дон. – Что же до тайного и явного – я прекрасно знаю, что Сара и Сэм не ходят ни в одну из местных церквей. Я просто иногда наведываюсь к ним в гости, потому что ваша мама – очаровательная женщина.

Джулиет не могла вспомнить, относится храм Святой Троицы к Англиканской церкви или к Объединенной церкви Канады[16].

– Милая, подыщи, пожалуйста, Дону стул поприличнее, – попросила Сара. – А то он нависает надо мной, как аист. Дон, выпьете что-нибудь? Хотите гоголь-моголь? Джулиет готовит вкуснейший гоголь-моголь. Хотя нет. Нет, это, пожалуй, тяжеловато. Вы только что с улицы, с жары. Чаю? Тоже слишком горячо. А как насчет ситро? Или сока? Джулиет, какой у нас есть сок?

Дон остановил ее:

– Просто стакан воды. Большое спасибо.

– Вы правда не хотите чая? Точно? – Сара задыхалась. – А я не откажусь. И вам бы не помешало, хоть полчашечки. Джулиет?

Отправившись на кухню, где больше никого не было – Айрин хлопотала в саду, на сей раз окучивая бобы, – Джулиет подумала, что под предлогом заварки чая ее просто-напросто выставили из комнаты, чтобы Сара и Дон могли поговорить наедине. Поговорить, а может, и помолиться? Эта мысль была для нее нестерпима.

Ее родители никогда не ходили в церковь, хотя однажды, только приехав сюда, Сэм кому-то сказал, что они друиды. Прошел слух, что церкви, представляющей их религию, в городе нет, и репутация Сэма и Сары слегка улучшилась: теперь их уже не считали безбожниками. Джулиет недолгое время посещала воскресную школу при англиканской церкви – в основном просто за компанию с подружкой. На работе Сэм никогда не восставал против обязательного чтения Библии и утренней молитвы «Отче наш» – так же как и не протестовал против «Боже, храни королеву»[17].

– Иногда стоит возвышать голос, а иногда нет, – приговаривал он. – Не будешь в этом вопросе лезть на рожон, так, глядишь, тебе позволят рассказать детям об эволюции.

Сару одно время интересовал бахаизм[18], но, как считала Джулиет, ее энтузиазм давно угас.

Заварив большой чайник для себя, матери и гостя, Джулиет обнаружила в буфете диетическое печенье и медный поднос, который Сара обычно доставала по праздникам.

Дон согласился на чашку чая и залпом выпил воду со льдом, которую Джулиет принесла на том же подносе, но покачал головой, когда ему предложили печенье:

– Спасибо, я не буду.

Он, казалось, вкладывал в эти слова какой-то особый смысл. Как будто печенье не полагалось ему по сану.

Дон спросил у Джулиет, где она живет, какая погода обычно бывает на западном побережье, кем работает ее муж.

– Занимается ловлей креветок – но мы не женаты, – любезно сообщила Джулиет.

Дон кивнул. Ах да.

– На море часто штормит?

– Бывает.

– Уэйл-Бей. Никогда не слышал, но теперь буду знать. Какую церковь вы посещаете в Уэйл-Бей?

– Никакую. Мы не ходим в церковь.

– Разве поблизости нет храма вашей конфессии?

Джулиет улыбнулась и покачала головой:

– У нас в принципе нет никакой конфессии. Мы не верим в Бога.

Дон звякнул чашкой о блюдце. Сказал, что ему очень печально это слышать.

– В самом деле печально это слышать. И давно вы придерживаетесь подобной точки зрения?

– Даже не знаю. С тех самых пор, когда всерьез задумалась над этим вопросом.

– Ваша мама сказала мне, что у вас есть ребенок. Девочка, не так ли?

Джулиет подтвердила.

– И ее не крестили? Вы намерены растить ее во мраке язычества?

По их мнению, ответила Джулиет, Пенелопа, когда подрастет, сама сможет решить для себя этот вопрос.

– Но мы намерены воспитывать ее без вмешательства религии. Это действительно так.

– Прискорбно, – тихо проговорил Дон. – Прискорбно для вас обоих. Вы и ваш… как вы там его называете… вы отвергли Божью благодать. Что ж. Вы взрослые люди. Но лишить благодати ребенка – это все равно что отнять у него источник пропитания.

Джулиет почувствовала, что ее самообладание трещит по швам.

– Но мы не верим, – сказала она. – Мы не верим в Божью благодать. Мы не лишаем Пенелопу пропитания – мы просто не хотим ей лгать.

– Лгать. Значит, вы считаете ложью то, во что верят миллионы людей по всему миру. Вам не кажется немного самонадеянным утверждать, что существование Бога – ложь?

– Эти ваши миллионы не верят в Бога, они просто ходят в церковь, – возразила Джулиет, постепенно повышая голос. – Бездумно. Если Бог существует, значит он наделил меня разумом и хочет, чтобы я мыслила, верно? И еще, – добавила она, пытаясь успокоиться. – Есть масса других людей, которые верят во что-то свое. Например, в Будду. Так почему же то, во что верят миллионы, обязательно должно быть правдой?

– Христос жив, – без запинки отозвался Дон. – Будда – нет.

– Это просто слова. Что за ними стоит? Если уж на то пошло, не вижу никаких доказательств, что кто-то из этих двоих жив.

– Это вы не видите. Другие видят. Знаете ли вы, что Генри Форд – Генри Форд Второй[19], которому даровано все, чего только можно пожелать, – каждый вечер становится на колени и возносит молитву Господу?

– Генри Форд? – вскричала Джулиет. – Генри Форд? Да какое мне дело, чем себя тешит Генри Форд?!

Разговор постепенно скатывался в неизбежное русло всех подобных дискуссий. В голосе священника, поначалу скорбном, нежели гневном – хотя и не без оттенка железной уверенности, – теперь слышались пронзительные, крикливые нотки; а Джулиет, начав с разумного, как ей казалось, сопротивления (храни спокойствие и трезвость мысли, раздражая собеседника своей вежливостью), теперь была охвачена острой ледяной яростью. Доводы и опровержения обоих звучали так, что больше походили на оскорбления.

Сара же крошечными кусочками отщипывала диетическое печенье, не смея поднять глаза на спорщиков. Время от времени она содрогалась, словно ее жалили их слова, но Дону и Джулиет было не до нее.

Конец дискуссии положил лишь пронзительный плач Пенелопы, которая проснулась оттого, что намочила пеленки, и уже некоторое время пыталась об этом сообщить – сначала тихо, потом все громче и наконец в полный голос. Сара услышала плач первой и попыталась обратить на это внимание спорщиков.

– Пенелопа, – еле слышно прошептала она; затем попыталась снова, приложив больше сил. – Джулиет. Пенелопа.

Джулиет и Дон бросили на нее непонимающие взгляды, но через некоторое время священник сказал, резко понизив тон:

– Ваш ребенок.

Джулиет выскочила из комнаты. Ее так трясло, что она чуть не уколола малышку булавкой, когда меняла пеленки. Пенелопа умолкла – не потому, что успокоилась, а потому, что испугалась резких движений матери. Изумленный, пристальный взгляд широко распахнутых, заплаканных глаз малышки отчасти привел Джулиет в чувство; она перевела дыхание и, приговаривая ласковые слова со всей нежностью, на какую только была способна, взяла дочку на руки и прошлась взад-вперед по коридору мансарды. Пенелопа успокоилась не сразу, но через несколько минут ее мало-помалу отпустило.

Джулиет чувствовала, как то же происходит с ней самой, и, когда обе они более или менее пришли в себя, спустилась с Пенелопой по лестнице.

Священник вышел из комнаты и ждал за порогом. Возможно, он хотел взять извиняющийся тон, но почему-то заговорил испуганно:

– Милая крошка.

– Спасибо, – ответила Джулиет.

Она решила, что сейчас самое время окончательно распрощаться, но священника что-то удерживало. Он не сводил взгляда с Джулиет и не двигался с места. Поднял руку, словно собираясь ухватиться за ее плечо, но тут же опустил.

– У вас не найдется немного… – забормотал он, дернув головой.

Вместо «немного» у священника вышло что-то вроде «бебого».

– …со… га… – закончил Дон, схватился рукой за горло, а потом махнул в сторону кухни.

Джулиет решила, что он пьян. Голова его слегка раскачивалась из стороны в сторону, а глаза как будто подернулись пеленой. Он уже пришел к ним нетрезвым или принес спиртное во фляжке? Но потом Джулиет осенило. Она вспомнила одну девочку из школы, где полгода учительствовала. У той был диабет, и время от времени, если она слишком долго ничего не ела, с ней случались приступы: заплетался язык, путались мысли, не слушались ноги.

Джулиет устроила Пенелопу на бедре, взяла священника под руку и повела на кухню. Сок. Той девочке давали попить сока, – наверное, и Дону требовалось то же самое.

– Подождите чуть-чуть, совсем чуть-чуть, все будет хорошо, – повторяла Джулиет.

Опустив голову, Дон опирался на кухонную стойку.

Апельсиновый сок кончился – Джулиет точно помнила, как утром налила остатки Пенелопе, думая, что надо будет сходить и купить еще. Но нашлась бутылка виноградной газировки, которую Сэм и Айрин любили пить после огородных работ.

– Вот, – сказала Джулиет, налила священнику стакан, привычно управляясь одной рукой. – Вот.

И пока он пил газировку, добавила:

– Простите, что сока не нашлось. Но все дело в сахаре, верно? Самое главное – сахар?

Опорожнив стакан, Дон выдавил:

– Да. Сахар. Спасибо.

Его речь уже стала более членораздельной. И это тоже было знакомо Джулиет: та ученица, больная диабетом, тоже оправлялась после припадка очень быстро – это казалось чудом. Но перед тем, как окончательно прийти в чувство, окончательно стать собой, Дон исподлобья посмотрел ей в глаза. Скорее всего, ненамеренно, случайно. В его взгляде не было ни благодарности, ни прощения – в нем вообще сквозило мало человеческого; а эти глаза были глазами загнанного зверя, цепляющегося за любой шанс на спасение.

А потом, в считаные мгновения, глаза, как и все лицо, преобразились; на смену зверю пришел человек, священник, который опустил стакан и выбежал из дома, не проронив больше ни слова.

Когда Джулиет зашла к матери за подносом, та спала – а может, притворялась. У Сары границы между крепким сном, полудремой и бодрствованием теперь настолько стерлись, что различить эти состояния было крайне трудно. Как бы то ни было, когда она заговорила с дочерью, ее голос был чуть громче шепота:

– Джулиет?

Джулиет застыла в дверях.

– Ты, должно быть, считаешь Дона, как бы это сказать, недотепой, – выговорила Сара. – Но дело в том, что он болен. У него диабет. Это тяжелый недуг.

– Да, – отозвалась Джулиет.

– Ему нужна вера.

– Удобная отговорка, – отрезала Джулиет; правда, негромко, – возможно, мать даже не расслышала ее слов, потому что продолжала говорить.

– Моя вера не так проста, – произнесла Сара с дрожью в голосе (и, как показалось тогда Джулиет, намеренно патетическим тоном). – Я не могу ее описать. Могу только сказать, что она у меня есть. Есть что-то такое, такое прекрасное. Когда мне становится плохо, совсем плохо, я… знаешь, что я себе говорю? Я говорю: ничего. Я говорю: скоро. Скоро я увижу Джулиет!

О великий и ужасный (и милый) Эрик!

С чего начать? У меня все в порядке, у Пенелопы тоже. С поправкой на обстоятельства. Она уже начинает ходить: уверенно гуляет вокруг кровати Сары, но отправляться дальше без взрослых еще не решается. Стоит прекрасная летняя погода; по сравнению с западным побережьем здесь жара. Даже в дождь. Дождь – это хорошо: Сэм с головой ушел в огородничество. На днях мы с ним сели в нашу колымагу и отправились развозить ягоды, малиновое варенье (которое готовит этакая юная Ильза Кох[20], которая обретается у нас на кухне) и молодую картошку, первую в этом сезоне. Настроение у Сэма радужное. Сара целыми днями лежит в постели: спит или перелистывает старые журналы мод. Недавно к ней в гости пришел священник, и мы с ним совершенно по-идиотски разругались на какую-то больную тему, вроде существования Бога. Но в целом все идет своим чередом…

Джулиет нашла это письмо много лет спустя. Должно быть, Эрик не выбросил его по чистой случайности – оно ведь не играло особой роли ни для него, ни для Джулиет.

В родительский дом она вернулась лишь однажды, приехав на похороны Сары, через несколько месяцев после того, как написала это письмо. Айрин в пределах видимости не оказалось, и Джулиет не припоминала, чтобы сама спросила или от кого-то услышала, куда та делась. Скорее всего, вышла замуж. Через несколько лет и Сэм устроил свою жизнь. С коллегой-учительницей, доброжелательной, миловидной, здравомыслящей женщиной. Он переехал к ней, а дом, в котором жил вместе с Сарой, пустил под снос, чтобы расширить огород. Когда жена Сэма вышла на пенсию, они купили автоприцеп и завели привычку отправляться в долгие зимние путешествия. Дважды навестили Джулиет в Уэйл-Бей. Эрик покатал их на баркасе. Он быстро нашел общий язык с тестем. Друзья до гроба, как выражался Сэм.

Читая письмо, Джулиет содрогнулась, как содрогается любой, неожиданно обнаружив чудом уцелевший неприглядный отголосок прежнего, выдуманного себя. Ее поразило резкое несоответствие между этой беспечной маской и мучительными воспоминаниями о том времени. Затем Джулиет решила, что в то лето, видимо, произошла какая-то перемена, не отложившаяся у нее в памяти. Перемена в отношении к месту, где ее дом. Не к деревушке Уэйл-Бей, где она жила с Эриком, а к тому месту, где дом ее был раньше, в прежней жизни.

Поскольку все, что происходит дома, ты изо всех сил стараешься защищать до последнего.

Но она не защитила Сару. Когда та сказала: «Скоро я увижу Джулиет», она не нашлась с ответом. Неужели ничего не придумала? Неужели это оказалось настолько трудно? Просто сказать «да». Для Сары это было бы так важно, а ей самой далось бы почти без усилий. Но она отвернулась, отнесла на кухню поднос, вымыла и вытерла чашки, а с ними и стакан из-под виноградной газировки. И все расставила по местам.

Молчание

Во время короткой переправы между Бакли-Бей и островом Денман Джулиет выбралась из машины и перешла на нос парома, обдуваемый летним бризом. Ее узнала стоявшая там женщина, и они разговорились. Люди нередко обращают внимание на Джулиет, спрашивают себя, где могли ее видеть, и порой вспоминают. Она работает на региональном телевидении: берет интервью у интересных людей, ведущих необычный образ жизни, и умело направляет беседы за круглым столом в программе «На злобу дня». Сейчас у нее короткая стрижка, максимально короткая, а волосы темно-каштановые, под цвет оправы очков. Ее нередко можно увидеть в черных брюках (как, например, сегодня), кремовой шелковой блузке и, реже, в черном пиджаке. Как сказала бы ее мать, у Джулиет «неординарная внешность».

– Прошу прощения. К вам, наверное, постоянно лезут с разговорами.

– Ничего страшного, – отвечает Джулиет. – Вот если бы я шла от зубного или что-то в этом духе…

Женщина эта – примерно ровесница Джулиет. Без макияжа, волосы длинные, черные, с проседью, джинсовая юбка в пол. Она живет на Денмане, и Джулиет спрашивает, что ей известно про «Центр духовного равновесия».

– Там сейчас находится моя дочь, – объясняет Джулиет. – Уже полгода. Не знаю, как правильно это назвать: община или курсы. Впервые за шесть месяцев мы с ней договорились о встрече.

– У нас несколько подобных мест, – отвечает женщина. – Растут, как грибы, потом исчезают. Ничего предосудительного, конечно, в этом нет. Они же обычно располагаются в лесах и отрезаны от населенных пунктов. Хотя, наверное, люди для этого и уходят в общину, правда ведь?

Она предполагает, что Джулиет соскучилась по дочери, и Джулиет подтверждает: да, очень.

– Я в некотором роде избалована. Ей двадцать лет, моей дочери, – в этом месяце исполнится двадцать один, но мы почти никогда не разлучались.

Женщина сообщает, что ее сыну тоже двадцать лет, одной дочери восемнадцать, младшей пятнадцать, и порой она готова приплатить, чтобы только они удалились в какую-нибудь общину, хоть поодиночке, хоть всем скопом.

Джулиет смеется:

– Понимаю. Но у меня она одна. Хотя, конечно, не поручусь, что через пару недель мне не захочется отправить ее обратно.

Такие вот любовные, но ворчливые материнские беседы даются ей без труда (Джулиет – мастерица на жизнеутверждающие реплики), но, по правде говоря, Пенелопа редко давала ей повод для недовольства, и, положа руку на сердце, Джулиет могла бы сказать, что без общения с дочерью ей трудно выдержать даже сутки, не говоря уже о шести месяцах. Летом Пенелопа подрабатывала горничной в Банффе, откуда выбиралась в туристские поездки: на автобусе – в Мексику, автостопом – в Ньюфаундленд. Но она всегда жила с Джулиет и никогда не исчезала на полгода.

Она – моя радость, могла бы сказать Джулиет. Хотя и не принадлежит к вечным оптимисткам, излучающим солнце и счастье. Надеюсь, я воспитала ее иначе. В ней есть достоинство и сострадание, а мудрости столько, что и за восемь десятков лет не наживешь. По природе она склонна к размышлениям, не разбрасывается, в отличие от меня. Немногословна, как ее отец. А еще она – создание ангельской красоты, похожа на мою маму: такая же светленькая, но не такая хрупкая. Сильная и благородная. Изваяна, можно сказать, как кариатида. Но я, вопреки расхожему мнению, ни капли ей не завидую. Все это время, что прошло без нее (и даже без единой весточки, поскольку «Духовное равновесие» запрещает письма и звонки), – все это время я жила как в пустыне, но, когда она вышла на связь, я сразу почувствовала себя пядью потрескавшейся земли, на которую в конце концов пролился щедрый дождь.

«Надеюсь увидеть тебя в воскресенье днем. Пора».

Пора домой – так Джулиет хотела бы истолковать эти слова, но окончательное решение, безусловно, собиралась оставить за Пенелопой.

Дочка от руки начертила для нее примерный план, и перед Джулиет вскоре возникла старая церковь – то есть построенная лет семьдесят пять или восемьдесят назад, побеленная, совсем не такая старая и внушительная, как церкви в той канадской провинции, где выросла Джулиет. За церковью виднелось более современное здание с покатой крышей и множеством окошек по всему фасаду, а поодаль – простая сцена, несколько скамеек и вроде как волейбольная площадка с провисшей сеткой. Все слегка запущенное, а бывшую просеку и вовсе отвоевали тополя и кусты можжевельника.

На сцене столярничали какие-то люди (мужчины или женщины – Джулиет не поняла); другие маленькими группками сидели на скамьях. Все в обычной одежде, а не в каких-нибудь желтых балахонах. На машину никто не обращал внимания. Через несколько минут один человек, поднявшись со скамьи, неторопливо направился к Джулиет. Приземистый мужчина средних лет, в очках.

Она вышла из машины, поздоровалась и спросила, где найти Пенелопу. Коротышка не ответил (наверное, был связан обетом молчания), но кивнул, развернулся и зашел в церковь. Откуда вскоре появилась не Пенелопа, а грузная, неповоротливая женщина с седыми волосами, одетая в джинсы и мешковатый свитер.

– Какая честь, – сказала она. – Входите, не стесняйтесь. Я попросила Донни заварить нам чаю.

У нее было широкое, свежее лицо, одновременно плутоватая и ласковая улыбка и, как сказала бы Джулиет, то, что принято называть огоньком в глазах.

– Меня зовут Джоан, – представилась она.

Джулиет ожидала услышать вымышленное имя, например Гармония или что-нибудь с восточным душком, но никак не обыденное и знакомое «Джоан». Позже она, конечно, сообразила, что Джоан – это та же Иоанна, и вспомнила папессу Иоанну[21].

– Я попала туда, куда нужно? Никогда прежде не бывала на Денмане, – обезоруживающе сказала Джулиет. – Вы ведь знаете, я к Пенелопе?

– А как же. К Пенелопе. – Джоан растянула имя, придав ему некую торжественность.

Высокие окна церкви были завешены пурпурными полотнищами. Церковная утварь и скамьи отсутствовали; все помещение было разделено простыми белыми занавесками на маленькие одноместные закутки, похожие на больничные боксы. Однако в закутке, куда привели Джулиет, даже не оказалось кровати: там стоял маленький столик с парой пластмассовых стульев и небольшой стеллаж, небрежно забитый бумагами.

– К сожалению, мы еще только обживаемся, – сказала Джоан, – Джулиет. Можно вас так называть?

– Да, естественно.

– Никогда еще не встречалась со знаменитостями. – Джоан молитвенно сложила руки под подбородком. – Не знаю, можно ли говорить без церемоний.

– Какая же я знаменитость?

– О, вы знаменитость. Не спорьте. Сразу скажу: меня восхищает ваша работа. Это светлый луч в темноте. Единственная программа, которую стоит смотреть.

– Спасибо, – ответила Джулиет. – Пенелопа прислала записку…

– Знаю. Но, к сожалению, должна сказать вам, Джулиет, что я, конечно, прошу прощения… не хочется вас огорчать… но Пенелопы тут нет.

Женщина произносит эти слова – «Пенелопы тут нет» – с полной безмятежностью. Будто отсутствие Пенелопы может стать поводом для занимательной беседы, а то и взаимной радости.

Джулиет делает судорожный вдох. На миг она теряет дар речи. На нее накатывает волна ужаса. Предчувствие. Но потом, взяв себя в руки, она трезво оценивает этот факт. И начинает копаться в сумке.

– Она написала, что надеется…

– Знаю. Знаю, – отвечает Джоан. – Она собиралась тут быть, но дело в том, что она не смогла…

– Где она? Куда ушла?

– Этого я сказать не могу.

– Не можете или не хотите?

– Не могу. Я просто не знаю. Но скажу так – и это, наверное, вас успокоит. Куда бы она ни ушла, что бы для себя ни решила, это будет верный шаг. Полезный и правильный для ее духовности и роста.

Джулиет решает не заострять на этом внимание. Ее воротит от слова «духовность», которое, по-видимому, охватывает – как она часто говорит – все, начиная с молитвенных барабанов[22] и заканчивая высокой мессой[23]. Могла ли она предположить, что Пенелопа, образованная девушка, попадется в такие сети?

– Наверное, я все-таки должна знать, – говорит Джулиет. – Вдруг она захочет, чтобы я прислала ей какие-нибудь вещи.

– Вещи? – Джоан, похоже, не в силах сдержать широкую усмешку, которая все же сменяется ласковой улыбкой. – Пенелопу теперь не слишком заботят вещи.

Бывает, по ходу интервью Джулиет начинает понимать, что у собеседника есть камень за пазухой, чего она не разглядела, пока не включились камеры. Человек, которого Джулиет недооценила, сочла довольно ограниченным, в итоге может пустить в ход свое оружие – враждебность. Игривую, но беспощадную враждебность. В таких случаях главное – не показывать, что тебя застали врасплох, не отвечать озлобленностью.

– Под ростом я, конечно, подразумеваю внутренний рост, – говорит Джоан.

– Это понятно, – отвечает Джулиет, глядя ей в глаза.

– У Пенелопы всегда была возможность общения с интересными людьми – хотя ей и не требовалось знакомиться с интересными людьми, она выросла рядом с интересным человеком, вы же ее мать, – но, знаете, иногда отношениям не хватает определенного измерения, и дети, взрослея, начинают сознавать, что им недодали…

– О да. У взрослых детей бывает много претензий.

Джоан больше не собирается ходить кругами.

– В жизни Пенелопы – не могу не спросить – вообще присутствовало духовное измерение? Сдается мне, она выросла в обстановке безверия.

– Религия не была под запретом. Мы о ней беседовали.

– Наверное, дело в том, как вы о ней беседовали. В свойственной вам интеллектуальной манере, не иначе. Вы понимаете, о чем я. Вы же такая умница, – благожелательно добавляет Джоан.

– Это ваше субъективное мнение.

Джулиет понимает, что ее контроль над разговором – и над собой – слабеет и грозит ускользнуть вовсе.

– Это не мое мнение, Джулиет. Это мнение Пенелопы. Она замечательная девушка, но ее привел к нам неутоленный голод. Голод к тем сущностям, которых она была лишена в семье. Вы были рядом с нею, вели замечательную, насыщенную, успешную жизнь… но, Джулиет, вынуждена вам открыть, что ваша дочь познала одиночество. Познала несчастье.

– Разве это не суждено большинству из нас? На каком-то этапе познать одиночество и несчастье?

– Не мне судить. О, Джулиет. Вы же на редкость проницательная женщина. Я часто смотрю телевизор и гадаю: как вам удается настолько быстро дойти до сути, сохраняя при этом такую мягкость и вежливость? Не думала, что мне когда-нибудь случится побеседовать с вами лицом к лицу. И более того, что у меня будет возможность помочь вам…

– Тут вы, наверное, слегка заблуждаетесь.

– Вы обиделись. И ваша обида естественна.

– Это мое личное дело.

– Ну хорошо. Наверное, ваша дочь даст о себе знать. Когда-нибудь.

И Пенелопа дала о себе знать – через пару недель. Открытка пришла на ее – Пенелопы – собственный день рождения, девятнадцатого июня. Ей исполнился двадцать один год. Открытка была из тех, что отправляют малознакомым людям, не зная их вкусов. Не грубовато-шутливая, не остроумная, не сентиментальная. На переднем плане букетик анютиных глазок, перехваченный фиолетовой тесьмой, образующей слова «С днем рождения». Они повторяются и внутри, только там сверху – надпечатка золотыми буквами: «Поздравляю».

Подписи не было. Вначале Джулиет подумала, что кто-то прислал эту открытку Пенелопе и забыл подписаться, а она, Джулиет, вскрыла конверт по ошибке. Кто-то, у кого записаны имя и дата рождения Пенелопы. Вероятно, ее зубной врач или инструктор по вождению. Но потом она присмотрелась к почерку на конверте и удостоверилась, что никакой ошибки нет – там действительно стояло ее имя, написанное рукой Пенелопы.

Марки в наше время подсказок не дают. На всех сказано: «Почта Канады». Джулиет подумала, что, наверное, можно выяснить хотя бы, из какой провинции пришло письмо, но для этого нужно обращаться на почтамт, нести туда конверт и, скорее всего, приводить обоснования, доказывать свое право на информацию. И светиться.

Она поехала к своей старинной подруге Кристе, с которой познакомилась, когда жила в Уэйл-Бей, еще до рождения Пенелопы. Криста переселилась в Китсилано, в специализированный пансионат. У нее нашли рассеянный склероз. Ей отвели комнату на первом этаже, с небольшим единоличным двориком, и Джулиет посидела с ней у окна, глядя на освещенный солнцем край лужайки и кусты цветущей глицинии, за которыми скрывались расставленные вдоль забора мусорные баки.

Джулиет без утайки рассказала Кристе, как съездила на остров Денман. Она никому больше об этом не рассказывала и не собиралась. Каждый день по пути с работы она лелеяла надежду, что дома ее ждет Пенелопа. Или хотя бы весточка от нее. И вот она пришла – эта неприязненная открытка, – и Джулиет трясущимися руками вскрыла конверт.

– Это не просто так, – сказала Криста. – Она дает тебе знать, что жива-здорова. За этим последует что-то еще. Непременно. Имей терпение.

Джулиет желчно рассказала о Матушке Шиптон[24]. Именно так она решила ее называть, отвергнув после непродолжительных раздумий «Папессу Иоанну». Какая мерзкая изворотливость, говорила она. Какое пакостное лицемерие, спрятанное под фальшивой, приторно-религиозной личиной. Невозможно представить, что такая тварь запудрила мозги Пенелопе.

Криста предположила, что Пенелопа поехала туда для того, чтобы об этом написать. Журналистское расследование. Сбор материала. Личный взгляд – пространные доверительные материалы сейчас очень популярны.

– Расследование, затянувшееся на полгода? – усомнилась Джулиет. Пенелопа могла бы за десять минут раскусить эту Матушку Шиптон.

– И правда странно, – признала Криста.

– Ты ничего от меня не скрываешь? – спросила Джулиет. – Мне даже неприятно спрашивать. Я в полной растерянности. Чувствую себя дура дурой. Эта негодяйка того и добивалась. А я – как простушка в спектакле, которая что-нибудь ляпнет, и все отворачиваются, поскольку знают то, чего она не знает…

– Таких спектаклей уже не ставят, – перебила Криста. – В нынешних никто ничего не знает. Нет… Пенелопа со мной не откровенничала, как и с тобой. Да и с чего бы? Она же знала, что я от тебя ничего не скрываю.

Помолчав, Джулиет насупилась и пробормотала:

– Кое-что ты от меня скрывала.

– Ой, ради бога, – миролюбиво сказала Криста, – не заводи все сначала.

– Не буду, – согласилась Джулиет. – Просто настроение паршивое, вот и все.

– Терпи. Это одно из испытаний материнства. По большому счету, она тебя всегда щадила. Через год все забудется.

Джулиет не призналась, что уйти достойно не сумела. Она повернулась и с яростной мольбой закричала:

– Что она вам сказала?

И Матушка Шиптон уставилась на нее, как будто только этого и ждала. Она помотала головой, и ее поджатые губы растянулись в сальной, жалостливой ухмылке.

В течение следующего года Джулиет иногда звонили разные знакомые Пенелопы. На их вопросы она всегда отвечала одинаково. Пенелопа решила отдохнуть. Годик попутешествовать. Никакого четкого маршрута у нее нет, Джулиет не имеет представления, как с ней связаться, и почтового адреса тоже сообщить не может.

Но вот близкие друзья Пенелопы не звонили. Это, вероятно, означало, что все, кто близок с ее дочерью, прекрасно знают о ее передвижениях. Впрочем, это могло означать и другое: что они тоже отправились путешествовать, нашли работу в других провинциях и вели теперь совсем другой образ жизни, слишком суматошный, чтобы беспокоиться о прежних друзьях.

(Прежние друзья – это, на данном этапе их жизни, те, с кем ты не виделся полгода.)

Входя в квартиру, Джулиет первым делом смотрела, не мигает ли лампочка на автоответчике, – та самая лампочка, которую она раньше старалась не замечать, думая, что кто-то опять недоволен ее высказываниями в эфире. Изобретала разные дурацкие приметы: строго рассчитывала количество шагов до телефона, особым образом поднимала трубку, задерживала дыхание. Хоть бы она.

Но все впустую. Через какое-то время мир будто бы очистился от знакомых Пенелопы: от парней, которых она бросила, и от тех, которые бросили ее, от подружек, с которыми она сплетничала и, наверное, делилась своими тайнами. Она училась не в районной школе, а в частной школе-интернате для девочек «Торранс-Хаус», и ее близкие подруги – даже те, с кем она продолжала общаться и в колледже, – в большинстве своем приехали из других мест. С Аляски, из Принс-Джорджа, даже из Перу.

Письма не было и на Рождество. Но в июне пришла очередная открытка, в духе первой, без единого слова от руки. Джулиет глотнула вина, прежде чем ее вскрыть, а потом сразу выкинула. На нее порой накатывали судорожные рыдания, иногда начинался беспричинный озноб, но она выходила из этих состояний за счет мгновенных приступов ярости, расхаживая по квартире и стуча кулаком по ладони. Ярость была направлена против Матушки Шиптон, но потом образ этой женщины померк, и Джулиет в конце концов решила, что просто нашла в ее лице удобную мишень.

Все фотографии Пенелопы были изгнаны в ее спальню; за ними последовали пачки ее рисунков и набросков, сделанных еще до переезда из Уэйл-Бей, ее книги, а также европейская поршневая кофеварка на одну чашку – ее подарок Джулиет с первой летней зарплаты в «Макдоналдсе». Туда же отправились невразумительные вещицы, которые дарили ей для дома: крошечный пластмассовый вентилятор на присоске, заводной игрушечный трактор, сделанная из стеклянных бусин шторка на окно в ванной. Дверь в эту спальню теперь не открывалась, и через какое-то время мимо нее уже стало возможным проходить без содрогания.

Джулиет долго раздумывала, не выехать ли из этой квартиры, чтобы сменить обстановку. Но Кристе она сказала, что не сможет этого сделать, потому что у Пенелопы есть только этот адрес, а письма пересылают лишь в течение трех месяцев, по истечении которых дочь уже не сумеет ее разыскать.

– Тебя всегда можно найти на работе, – возразила Криста.

– Как знать, надолго ли я там задержусь? – сказала Джулиет. – Не иначе как она живет в общине, где связь с внешним миром запрещена. Там верховодит какой-нибудь гуру, который спит со всеми женщинами и отправляет их просить милостыню. Надо было мне в свое время определить ее в воскресную школу и научить молиться – тогда, наверное, такого бы не случилось. Да, в самом деле. Правда. В качестве прививки. Я пренебрегала ее духовностью. Так сказала Матушка Шиптон.

Когда Пенелопе только исполнилось тринадцать лет, школьная подружка из «Торранс-Хауса», которая собиралась с родителями в Британскую Колумбию, позвала с собой Пенелопу в национальный парк «Кутеней». Джулиет была только за. Пенелопа проучилась в «Торранс-Хаусе» всего год (ее приняли на льготных условиях, поскольку там когда-то преподавала ее мать), и Джулиет порадовалась, что дочка успела найти себе хорошую подругу и принята в ее семью. Порадовалась она и тому, что это будет поездка в кемпинг – привычное для многих детей времяпрепровождение, которого Джулиет в детстве не знала. Правда, она, рано закопавшись в книги, к этому и не стремилась, но с удовольствием отмечала, что Пенелопа растет более нормальной девочкой, чем когда-то она сама.

Эрик отнесся к их затее с подозрением. Он считал, что Пенелопа еще до этого не доросла. Ему не нравилось, что она уезжает с людьми, о которых он почти ничего не знает. Вдобавок она и без того училась в интернате, дома бывала редко, так зачем же еще более урезать семейное общение?

У Джулиет имелась и другая причина: ей попросту хотелось отправить куда-нибудь Пенелопу на первое время летних каникул, поскольку им с Эриком предстояло выяснить отношения. Добиться ясности, которой пока не было. И Джулиет не собиралась только ради дочери делать хорошую мину при плохой игре.

Эрик, со своей стороны, хотел бы замять все сложности, упрятать их подальше. На его взгляд, ровное обхождение могло загладить любой конфликт, а видимость любви позволяла выиграть время, пока, глядишь, не возродится сама любовь. И если у них пока только видимость – не беда. Эрик и этим довольствовался.

«Определенно, довольствовался», – в сердцах говорила себе Джулиет.

Ему как раз было на руку, чтобы Пенелопа оказалась дома, чтобы у них был повод прилично себя вести… чтобы у Джулиет был повод прилично себя вести – ведь это она, по его мнению, поднимала бучу.

Джулиет все выложила ему в открытую, создав тем самым новый источник взаимных обид и обвинений, потому что Эрик сильно скучал по дочери.

Их конфликт начался по банальной и старой как мир причине. Весной, в силу какой-то нелепой случайности (или, вероятно, по наивности, а то и по злому умыслу их давней соседки Айло, которая сохранила привязанность к покойной жене Эрика и недолюбливала Джулиет), Джулиет узнала, что Эрик переспал с Кристой. Криста давно стала ее близкой подругой, но еще раньше она была девушкой Эрика, его любовницей (хотя так уже никто и не говорил). Он бросил ее после того, как попросил Джулиет с ним съехаться. Насчет Кристы она была в курсе, но какие могли быть возражения, если тот роман начался, когда Джулиет с Эриком еще не были вместе. Она и не возражала. То, против чего она восстала, то, что, по словам Джулиет, ранило ее в самое сердце, случилось позже. (Но Эрик все равно повторял: сто лет назад.) Когда Пенелопе исполнился годик, Джулиет повезла ее в Онтарио. Собравшись к родителям. Навестить – она всегда на это упирала – свою умирающую мать. Пока она скучала вдалеке и любила Эрика всеми фибрами души (сейчас она уже сама в это верила), он просто вернулся к старым привычкам.

Сначала он признал один прошлый грешок (был пьян), но, когда она копнула глубже и слегка подпоила его, Эрик сказал, что, возможно, были и другие случаи.

Возможно? Даже не вспомнить? Столько, что и не перечесть?

Он вспомнил.

После этого Криста зашла к Джулиет и попыталась убедить, что у них с Эриком не было ничего серьезного. (Об этом постоянно твердил и сам Эрик.) Джулиет велела ей убираться и забыть дорогу в их дом. Криста сочла, что настало время съездить к брату в Калифорнию.

На самом-то деле Джулиет разозлилась на Кристу, скорее, для порядка. Она понимала: если муж пару раз покувыркался со старой кралей (крайне неудачный эпитет, неуклюжая попытка Эрика преуменьшить серьезность проблемы), это куда безобиднее, чем жаркие объятия с какой-нибудь новой пассией. К тому же злость на Эрика оказалась такой жгучей и безудержной, что сил винить кого-то другого почти не оставалось.

Джулиет заявляла, что он ее не любит, никогда не любил, глумился у нее за спиной на пару с Кристой. Что выставляет ее посмешищем перед всеми, например перед Айло (которая возненавидела ее с первого дня). Что он ее не ценит, растаптывает (или растоптал) ее любовь, постоянно врет. Близость для него ничего не значит, уж во всяком случае не столько, сколько значит (или значила) для нее – ему все равно с кем.

Только последнее обвинение носило сколько-нибудь правдивый характер, и когда Джулиет приходила в чувство, она это понимала. И все же одна крупица правды разрушила ее мир. Несуразность, но так уж вышло. И Эрик при всем желании не мог уяснить причину. Он не удивлялся ее протестам, скандалам, даже истерикам (хотя, например, Криста никогда бы себе такого не позволила), но почему это ее так убило, почему она сочла, что жизнь рухнула – из-за какой-то ерунды, случившейся двенадцать лет назад, – он понять не мог.

Временами ему казалось, что она притворяется, хочет что-то выгадать, но иногда его переполняло неподдельное раскаяние за причиненные ей муки. Это раскаяние возбуждало их обоих, и в постели все получалось великолепно. Всякий раз он надеялся на лучшее, думал, что все неприятности позади. И всякий раз ошибался.

В постели Джулиет с юмором рассказала ему про Пипса[25] и миссис Пипс, которые вспыхивали страстью в сходных обстоятельствах. (Почти полностью забросив классическую филологию, она читала все подряд, и теперь ей казалось, что во всех книгах говорится о супружеской измене.) Очень часто и очень страстно, приговаривал Пипс, хотя тут же добавлял, что жена частенько подумывала укокошить его во сне. Джулиет посмеялась, но через полчаса, когда Эрик пришел попрощаться, отправляясь проверить свои сети для ловли креветок, она сделала каменное лицо и ответила на его поцелуй буквально через силу, словно сейчас в бухте, под открытым небом, в дождь его ждала другая женщина.

Дождь – это оказалось не самое страшное. Когда Эрик вышел в море, на воде была лишь небольшая рябь, но позже, в середине дня, юго-восточный ветер пропорол проливы Десолейшен и Маласпина. Шторм бушевал почти до темноты (которая в последнюю неделю июня наступала не ранее одиннадцати вечера). За это время пропала яхта из Кэмпбелл-Ривер с семьей из трех взрослых и двух детей на борту. А еще – два рыбацких баркаса: на одном было двое мужчин, а на другом – один Эрик.

Следующее утро выдалось тихим и солнечным: горы, вода, берега – все лоснилось и сияло.

Оставалась, конечно, надежда, что эти люди не пропали, что они нашли убежище и ночлег в какой-нибудь из многочисленных бухточек. Такая вероятность больше относилась к рыбакам, нежели к яхтсменам – эти были не уроженцами здешних мест, а отдыхающими из Сиэтла. Поутру на поиски отправились лодки, которые обследовали берега, острова и воду.

Первыми выловили утонувших детей в спасательных жилетах, а к концу дня обнаружили тела их родителей. Деда нашли только через сутки. Двое рыбаков так и сгинули, хотя обломки их баркаса прибило к берегам бухты Рефьюдж.

Труп Эрика выбросило на берег через двое суток. Джулиет посмотреть на него не дали. Объяснили, что уже на суше над ним было совершено бесчинство (имелось в виду – каким-то зверем).

Наверное, по этой причине – потому, что тело запретили кому-либо показывать и похоронное бюро осталось не у дел, – среди друзей Эрика и приятелей-рыбаков возникла идея сжечь останки на пляже. Джулиет не спорила. Только нужно было выписать свидетельство о смерти; с этим обратились к врачу, который раз в неделю приезжал в Уэйл-Бей, и тот из своего кабинета в Пауэлл-Ривер дал Айло, которая была его помощницей и дипломированной медсестрой, полномочия это сделать.

На берегу собрали много плавника, много просоленной морем коры, которая превосходно горит. Подготовка заняла пару часов. Весть распространилась, и – уму непостижимо – женщины тут же начали приносить еду, хотя никто их не просил. Бразды правления взяла на себя Айло: скандинавская кровь, гордая осанка и струящиеся светлые волосы делали ее естественной претенденткой на роль Морской Вдовы. По бревнам прыгали ребятишки, их отгоняли от растущей груды дерева, от удивительно жалкого, завернутого в саван комочка, в который превратился Эрик. Женщины из близлежащей церкви принесли на эту полуязыческую церемонию большой сосуд кофе, а банки пива, бутылки разнообразных напитков до поры до времени скромно лежали в багажниках автомобилей и кабинах грузовиков.

Встал вопрос: кто произнесет речь и кто зажжет огонь. Сначала спросили Джулиет – может, она? И Джулиет, издерганная, занятая раздачей чашек кофе, сказала, что это обращение не по адресу: она, как вдова, должна броситься в костер. С этими словами она даже рассмеялась, и ходатаи попятились, испугавшись, что у нее начинается истерика. Рыбак, чаще других выходивший с Эриком в море, согласился поднести факел, но сказал, что речи произносить не мастак. Некоторые подумали, что оно и к лучшему, поскольку жена у него – англиканка-евангелистка и он, чего доброго, сморозит нечто такое, что Эрику бы не понравилось. В итоге эту миссию взял на себя муж Айло, низкорослый человечек, покалеченный давним пожаром на судне, ворчливый социалист и атеист; назвав Эрика «соратником», он больше его не упоминал. Распинался он на удивление долго; потом это списали на его угнетенное существование под пятой у Айло. Во время его прощальной речи толпа, как могло показаться, стала проявлять определенное нетерпение; кое-кто сетовал, что обряд лишается должной величественности, торжественности и трогательности. Но стоило только зажечь костер, как это ощущение ушло и все притихли, даже – в особенности – ребятишки, но потом кто-то из мужчин крикнул: «Детей уведите». Это произошло в тот миг, когда языки пламени добрались до тела, пробудив запоздалое понимание, что жир, сердце, почки и печень при горении способны производить взрывной или шипящий звук, неприятный слуху. Почти всех ребятишек – и упирающихся, и перепуганных – матери потащили прочь. Так и получилось, что заключительный акт погребальной церемонии стал почти исключительно мужским, в чем-то вопиющим и, возможно, даже противоправным.

Джулиет стояла с широко открытыми глазами, раскачиваясь и подставив лицо жару. Ее как будто унесло куда-то далеко. Она вспоминала, как некто – Трелони?[26] – вытащил из огня сердце Шелли. Сердцу во все века отводилась такая важная роль. Странно осознавать, что даже в те времена, не так уж давно, обычный внутренний орган виделся столь бесценным, считался средоточием смелости и любви. Но это же просто плоть, горящая плоть. Никак не связанная с Эриком.

Пенелопа не знала о том, что произошло. В ванкуверской газете появилась небольшая заметка (не о церемонии на пляже, разумеется, а об утонувших), но ни газеты, ни радиосообщения не проникли вглубь парка «Кутеней». По возвращении в Ванкувер она позвонила домой от своей подруги Хезер. Трубку взяла Криста: на церемонию она опоздала, но теперь была рядом с Джулиет и по мере возможностей ее поддерживала. Криста сказала, что Джулиет нет дома (это была ложь), и попросила передать трубку матери Хезер. Объяснила ситуацию, пообещала, что привезет Джулиет в Ванкувер – они выедут немедленно, – чтобы та сама рассказала обо всем Пенелопе.

Криста высадила Джулиет у дома, где гостила Пенелопа, и Джулиет вошла туда одна. Мать Хезер отвела ее на террасу, где ждала Пенелопа. Дочь восприняла известие с выражением испуга, а потом, когда Джулиет довольно неловко, больше по обязанности, заключила ее в объятия, испуг сменился чем-то вроде смущения. Наверное, в доме Хезер, на бело-зеленой террасе, куда доносились крики игравших в баскетбол братьев Хезер, трудно было осознать такую тяжелую весть. О сожжении разговор не заходил: в таком доме, в таком районе эту церемонию точно сочли бы дикостью, нелепицей. К тому же Джулиет, оказавшись там, вела себя на редкость живо – прямо стойкий оловянный солдатик.

Осторожно постучавшись в дверь, мать Хезер подала холодный чай. Пенелопа залпом осушила стакан и пошла к Хезер, слонявшейся по коридору.

Тогда мать Хезер заговорила с Джулиет. Она извинилась, что вмешивается с такими проблемами, но времени оставалось в обрез. Они с отцом Хезер через несколько дней на месяц уезжали к родственникам, в другой конец страны, и планировали взять с собой Хезер (мальчиков отправляли в летний лагерь). Теперь Хезер раздумала ехать и умоляла оставить ее дома с Пенелопой. Но девочек четырнадцати и тринадцати лет нельзя оставлять одних, вот она и подумала, что, может быть, Джулиет захочет отдохнуть, оправиться от пережитого. От потери, от трагедии.

Внезапно Джулиет оказалась в совершенно другом мире, в большом, безупречном, шикарно и продуманно обставленном доме, где все так называемые блага – для нее они являлись роскошью – были под рукой. Дугообразная улица была застроена такими же домами, с живыми изгородями и эффектными клумбами. Даже погода в ту пору стояла безупречная – теплая, ясная, с легким ветерком. Хезер и Пенелопа купались, играли в бадминтон на заднем дворе, ходили в кино, пекли печенье, объедались, садились на диету, старательно загорали, врубали на весь дом песни, слова которых казались Джулиет слащавыми и надоедливыми, приглашали в гости подружек, не звали мальчиков, но долго, насмешливо и бесцельно болтали с теми, которые проходили мимо или собирались у соседей. Джулиет случайно услышала, как Пенелопа сказала одной из пришедших в гости девочек:

– Ну, я его почти не знала, если честно.

Это о своем отце.

Так странно.

В отличие от Джулиет, Пенелопа не боялась выходить с ним в море, даже в непогоду. Наоборот, уламывала и часто добивалась своего. Когда она деловито шла за Эриком, надев спасательный жилет и волоча то снаряжение, которое могла унести, на лице у нее отражался самый серьезный настрой. Она умела ставить сети, ловко, быстро и беспощадно обезглавливала и паковала улов. Было время, когда она – лет с восьми до одиннадцати – говорила, что хочет стать рыбачкой, и Эрик отвечал, что девочкам сейчас открыты все пути. Джулиет не исключала для дочки такой возможности, поскольку Пенелопа росла смышленой, но не книжницей, отличалась храбростью и физической силой. Но Эрик, когда Пенелопа не слышала, выражал надежду, что она передумает, потому что такой жизни никому не пожелаешь. Он всегда так отзывался о трудностях и превратностях своего промысла, но как раз этим, по мнению Джулиет, и гордился.

А теперь его вычеркнули из памяти. Пенелопа, которая недавно покрасила фиолетовым ногти на ногах и щеголяла временной татуировкой на талии. Его, который заполнял собой ее жизнь. Вычеркнула его из памяти.

Но Джулиет сознавала, что она и сама не лучше. Конечно, ее поглотили поиски работы и жилья. Она уже выставила на торги дом в Уэйл-Бей – у нее и в мыслях не было там остаться. Грузовик Эрика кто-то купил, инструменты, оставшиеся снасти и ялик она раздала. Собаку забрал приехавший из Саскачевана взрослый сын Эрика. Джулиет подала заявления в справочно-библиографический отдел библиотеки какого-то колледжа и в публичную библиотеку; внутренний голос подсказывал, что в ту или другую ее точно возьмут. Квартиру она хотела найти в Китсилано, или в Данбаре, или в Пойнт-Грей. Чистота, порядок и удобство городской жизни не переставали ее удивлять. Вот так живут люди в тех местах, где отец семейства не вынужден уходить навстречу всем стихиям, а завершает свои дела дома. В тех местах, где погода может испортить тебе настроение, но никак не жизнь, а такие унылые материи, как изменение привычек и возможность промысла креветок и лососей, либо вызывали сугубо праздный интерес, либо вообще оставались без внимания. По сравнению с этим жизнь, которую она еще недавно вела в Уэйл-Бей, выглядела неупорядоченной, суматошной, утомительной. И сама она очистилась от горестей последних месяцев – стала оживленной, деловитой, даже похорошела.

Видел бы ее Эрик.

Она постоянно думала о нем в этом ключе. Не то чтобы она для себя не уяснила, что Эрик мертв, но времени прошло еще очень мало. Просто она постоянно взывала к нему в своих размышлениях, как будто он оставался единственным, кому не безразлично ее существование. Единственным, в чьих глазах она надеялась блистать. И поверяла ему свои доводы, открытия, напасти. Это вошло у нее в привычку и делалось настолько машинально, что его смерть на первый взгляд не составляла препятствия.

Тем более что последний их конфликт так и не разрешился. Она все еще призывала Эрика к ответу, обвиняя в измене. И если позволяла себе немножко распушить перья, то тем самым противоречила своим же принципам.

Шторм, выброшенное волнами тело, сожжение на пляже – все это выглядело действом, которое она вынуждена была посмотреть и принять на веру, хотя оно не имело никакого отношения ни к Эрику, ни к ней самой.

Она получила место в справочно-библиографическом отделе, нашла двухкомнатную квартиру, которая была ей как раз по карману, а Пенелопа вернулась в «Торранс-Хаус», но уже на правах приходящей ученицы. Они свернули все дела в Уэйл-Бей, тамошний период их жизни закончился. Даже Криста собралась оттуда уехать, чтобы поселиться в Ванкувере.

А еще до этого, в феврале, Джулиет после работы стояла на автобусной остановке в студенческом городке. Весь день лил дождь, но сейчас на западе образовалась полоска чистого неба, которая багровела в том месте, где солнце закатилось в воды пролива Джорджирд. Этот признак удлинения дней, обещавший смену времен года, оказал на Джулиет неожиданное и сокрушительное воздействие.

Она поняла, что Эрик умер.

Как будто все то время, пока она жила в Ванкувере, он где-то ее караулил, смотрел, не надумала ли она к нему вернуться. Как будто придерживал для нее место. После переезда все ее существование так или иначе замыкалось на Эрике, и она еще не до конца сознавала, что его больше нет. Совсем. Память о нем ушла из обыденности и повседневности этого мира.

Вот, значит, что такое скорбь. Это такое ощущение, как будто в тебя залили ведро бетона, который стремительно застывает. Двигаться тяжело. Войти в автобус, выйти из автобуса, пройти полквартала до дома (как ее сюда занесло?) – все равно что вскарабкаться на скалу. А теперь еще нужно скрывать это от Пенелопы.

За ужином ее затрясло, но она только крепче стиснула нож и вилку. Пенелопа обошла стол и разжала ей пальцы. Она спросила:

– Из-за папы, да?

Позже Джулиет рассказала двум-трем людям (в частности, Кристе), что в этих словах почувствовала дотоле неведомое тепло и прощение всех грехов.

Холодными ладонями Пенелопа стала растирать руки Джулиет, до самых плеч. На другой день она позвонила в библиотеку, сказала, что мама заболела, и несколько дней выхаживала ее, пропуская уроки, пока Джулиет не окрепла. Ну, или, по крайней мере, пока не миновало самое плохое.

За эти несколько дней Джулиет рассказала Пенелопе все. Криста, скандал, сожжение на пляже (до сих пор это чудом удавалось скрывать). Все.

– Напрасно я на тебя это вылила.

Пенелопа ответила:

– Да, наверное. – Но тут же стойко добавила: – Я тебя прощаю. Я не маленькая.

Джулиет вернулась к жизни. Приступы, вроде того, что она пережила в автобусе, иногда повторялись, но уже не с такой силой.

Благодаря своим библиографическим изысканиям она вышла на людей с Регионального телевидения и согласилась на работу, которую ей предложили. Проработала год, потом стала вести ток-шоу. Тут обещало пригодиться бессистемное чтение, которому она предавалась все эти годы (и которое так порицала Айло, когда они еще жили в Уэйл-Бей), – все эти обрывки и обрезки информации, случайные интересы и быстрое усвоение. Она выработала самоуничижительную, немного задиристую манеру, которая обычно производила хорошее впечатление. В кадре она чувствовала себя спокойно. Зато, придя домой, вспоминала какие-то проколы, нервозные моменты или, что еще хуже, оговорки и начинала метаться по квартире, тихонько скулить или ругаться.

Через пять лет открытки приходить перестали.

– Это ничего не значит, – сказала Криста. – Она просто давала тебе понять, что жива-здорова. Теперь она считает, что ты это уяснила. Верит, что ты не натравишь на нее сыщика. Вот и все.

– Я слишком много на нее повесила?

– Ох, Джул.

– Смерть Эрика. Потом мои отношения с другими мужчинами. Я дала ей увидеть чересчур много страданий. Моих дурацких страданий.

За семь лет, от четырнадцатилетия до совершеннолетия Пенелопы, у Джулиет было два романа, и оба раза она суматошно влюблялась, а потом этого стыдилась. Один из ее мужчин был намного старше, да к тому же состоял в прочном браке. Другой оказался значительно моложе; этого напугала ее страстность. Впоследствии Джулиет сама себе удивлялась. На самом-то деле, говорила она потом, он ей совершенно не нравился.

– Да, наверное, – ответила Криста, которая уже начала тяготиться. – Хотя не знаю.

– Ох, Крис. Я была такой дурой. Больше я на мужчин не бросаюсь. Правда?

Криста не стала уточнять, что бросаться, видимо, уже не на кого.

– Правда, Джул. Правда.

– Но вообще-то, ничего ужасного я не совершила, – приободрилась Джулиет. – Зачем я все время ною, что сама виновата? Она – загадка, вот и все. Нужно с этим смириться. – Она изобразила приговор. – Загадка. И холодная, как рыба.

– Нет, – возразила Криста.

– Нет, – подхватила Джулиет. – Нет… это неправда.

Прошел второй июнь, вестей так и не было, и Джулиет решила переехать. Первые пять лет, говорила она Кристе, ей хотелось дождаться июня и посмотреть, что же будет. Но сейчас все шло к тому, что она будет задаваться этим вопросом каждый день. И каждый день отчаиваться.

Джулиет присмотрела многоэтажку в Уэст-Энде. Поначалу она собиралась выкинуть все, что хранилось в комнате Пенелопы, но в конце концов распихала вещи по мешкам для мусора и увезла с собой. Теперь у нее была всего одна спальня, но зато с кладовкой в подвале.

Она начала бегать в Стэнли-парке. О Пенелопе она теперь даже с Кристой заговаривала редко. У нее появился бойфренд (теперь это так называлось), который никогда не слышал о ее дочери.

Криста слабела и мрачнела. В один из январей она скоропостижно умерла.

В телеэфире вечно работать не будешь. Как бы тебе ни симпатизировали зрители, наступает момент, когда им хочется увидеть кого-то другого. Джулиет предлагали сменить род деятельности – готовить предварительные материалы, озвучивать передачи о природе, – но она бодро отказывалась, заявляя, что ей нужна полная перемена обстановки. Она вернулась на кафедру классической филологии (штатный состав которой сократился донельзя) и собралась возобновить работу над докторской. Для экономии средств она перебралась из многоэтажного дома в маленькую холостяцкую квартирку.

Ее бойфренд уехал преподавать в Китай.

Квартирка располагалась в подвале, но раздвижные двери черного хода открывались на уровне первого этажа. А за ними был небольшой, мощенный кирпичом дворик, где стояли вазоны с вьющимися по шпалерам клематисами и душистым горошком, с лекарственными травами и цветами. Впервые в жизни, пусть и в очень мелком масштабе, она занялась садоводством, как некогда ее отец.

Иногда – в магазинах, в университетском автобусе – к ней обращались незнакомые люди: «Извините, но мне очень знакомо ваше лицо» или «Вы случайно не с телевидения?». Но примерно через год это закончилось. Подолгу просиживая с книгой и чашкой кофе за выставленными на тротуар столиками, Джулиет оставалась незамеченной. Она отрастила волосы. За те годы, что она красилась в рыжую, они потеряли глубину своего естественного цвета, стали русыми с проседью, тонкими, волнистыми. Почти как у ее матери, Сары. У той мягкие светлые непослушные волосы сначала подернулись серебром, а потом побелели.

У нее больше не было условий, чтобы приглашать на ужин гостей, и она потеряла интерес к кулинарии. Готовила себе что-нибудь сытное, но без разносолов. Без особого умысла перестала общаться почти со всеми знакомыми.

Ничего удивительного. Джулиет устранилась от своей прежней жизни, в которой постоянно была на виду: оживленная, неравнодушная, эрудированная. Теперь ее окружали книги, которым она уделяла бо́льшую часть суток, невольно углубляя, а то и меняя свои первоначальные суждения. Бывало, она по неделе не включала новости.

Диссертацию она забросила, переключившись на так называемых древнегреческих романистов – их творчество относилось к довольно позднему периоду античной литературы (который начался в первом веке Новой эры, как она теперь говорила, и продолжался до раннего Средневековья). Аристид, Лонг, Гелиодор, Ахилл Татий. Их произведения большей частью утрачены или сохранились в виде фрагментов, к тому же многие считаются непристойными. Но существует роман Гелиодора под названием «Эфиопика» (первоначально хранившийся в частном собрании, но изъятый при осаде Буды), который приобрел известность в Европе после выхода в свет базельского издания 1534 года.

По сюжету, царица Эфиопии рожает белого ребенка и боится обвинений в супружеской измене. Поэтому она отдает младенца (дочь) на попечение гимнософистам, то есть нагим философам – отшельникам и мистикам. Девочка, нареченная Хариклеей, в конце концов попадает в Дельфы, где становится жрицей Артемиды. Там она знакомится с благородным фессалийцем по имени Теаген, который в нее влюбляется и при пособничестве хитроумного египтянина похищает. Эфиопская царица, как выясняется, не переставала жаждать встречи с дочерью и наняла для поисков того самого египтянина. После вереницы неудач и злоключений главные герои встречаются в Мероэ, где Хариклею спасают – опять – как раз в тот миг, когда родной отец собирается принести ее в жертву.

История эта изобилует интересными темами; Джулиет, естественно, ею увлеклась. Особенно гимнософистами. Она пыталась найти как можно больше сведений об этих людях, которых обычно называли индийскими философами. Неужели в ту пору считалось, что Индия граничит с Эфиопией? Нет… Гелиодор жил достаточно поздно, чтобы не допускать таких географических ляпсусов. Тогда получается, что гимнософисты – это далеко забредшие отшельники, привлекавшие и отталкивавшие те народы, среди которых жили, своей незыблемой приверженностью чистоте жизни и мыслей, а также презрением к материальным благам, даже к одежде и еде. Воспитанную ими прекрасную деву наверняка отличала тяга к обнаженной, исступленной жизни.

У Джулиет появился новый друг по имени Ларри, преподаватель древнегреческого. Он разрешил Джулиет сложить набитые мешки в подвале своего дома. Ларри мечтал создать мюзикл по мотивам «Эфиопики». Джулиет поддерживала эту блажь, сочиняла восхитительно глупые арии, придумывала нелепые постановочные ходы. Но ее втайне тянуло переработать концовку, чтобы ввести в нее отречение и обратный поиск, во время которого девушка непременно повстречала бы лжецов и шарлатанов, самозванцев – дурные копии того, к чему она стремилась. А стремилась она к примирению с грешной, кающейся и в глубине души великодушной царицей Эфиопии.

Джулиет была почти уверена, что в Ванкувере видела Матушку Шиптон. Привезя ненужную одежду (гардероб ее становился все более практичным) в Армию спасения и поставив мешок на пол, она заметила толстую старуху в гавайском платье, вешавшую бирки на брюки. Та болтала с другими работницами. У нее был вид начальницы, добродушной, но бдительной смотрительницы – или же особы, которая берет на себя эту роль, независимо от своего статуса.

Если это действительно была Матушка Шиптон, она довольно низко пала. Но не слишком низко. Могла ли Матушка Шиптон потерпеть настоящее падение, с ее-то способностью держаться на плаву и возвышать себя?

И еще с запасом советов, пагубных советов.

Ее привел к нам неутоленный голод.

Джулиет рассказала Ларри о Пенелопе. Ей был нужен человек, который в курсе ее дел.

– Может, нужно было читать ей лекции о благородстве? – спрашивала она. – О самопожертвовании? О служении другим людям? Я об этом даже не думала. Наверное, показывала, что неплохо бы ей стать такой, как я. Может, ей от этого и стало дурно?

Ларри относился к тем мужчинам, которые не требовали от Джулиет ничего, кроме дружбы и хорошего настроения. О таких обычно говорят «старый холостяк»: асексуален, насколько она знала (правда, знала она не много), скуп на личные откровения, бесконечно забавен.

Были еще двое – те хотели близости. С одним из них она познакомилась за уличным столиком в кафе. Он недавно овдовел. Ей он понравился, но его одиночество было таким истошным, а домогательства такими отчаянными, что это ее оттолкнуло.

Вторым был брат Кристы, с которым она соприкасалась несколько раз по ходу жизни подруги. Джулиет устраивало его общество: во многом он походил на Кристу. Брак его давно распался, но он не отчаивался: Криста рассказывала, что от женщин у него отбою не было. Но, в силу своей рациональности, он выбрал Джулиет, можно сказать, по хладнокровному расчету, что казалось ей несколько унизительным.

Но почему унизительным? Она же его не любила.

Когда Джулиет еще встречалась с братом Кристы (его звали Гэри Лэмб), на одной из центральных улиц Ванкувера она столкнулась с Хезер. Джулиет с Гэри только что вышли из кинотеатра после раннего вечернего сеанса и обсуждали, куда отправиться поужинать. Теплый летний день близился к закату, в небе еще не угас свет.

От группы людей на тротуаре отделилась женщина. И зашагала прямо к Джулиет. Стройная, лет, наверное, сорока. Стильная, с мелированными темными волосами.

– Миссис Портеос. Миссис Портеос.

Джулиет узнала голос, хотя никогда бы не узнала лицо. Хезер.

– Невероятно, – сказала Хезер, – Я приехала всего на три дня, до завтра. Муж здесь на конференции. Я думала, у меня тут не осталось никого знакомых, а потом поворачиваюсь – и вижу вас.

Джулиет спросила, где она сейчас живет, и та ответила, что в Коннектикуте.

– А недели три назад я гостила у Джоша… помните моего брата Джоша?.. гостила в семье Джоша, в Эдмонтоне, и столкнулась с Пенелопой. Точно так же, на улице. Хотя нет… в торговом центре, в этом чудовищном недавно построенном торговом центре. Она была с двумя своими детьми – привезла их, чтобы заказать школьную форму. Мальчики. Мы обе потеряли дар речи. Я-то ее не узнала, это она меня окликнула. В Эдмонтон она, конечно же, прилетела на самолете. Из какого-то городка на севере. Говорит, жизнь там вполне цивилизованная. Кстати, она мне и сказала, что вы до сих пор живете здесь. Ой, меня ждут… друзья мужа… я никак не успевала вам позвонить…

Джулиет махнула рукой, как будто говоря, что, конечно, все успеть невозможно, да она и не ждала звонка.

Она спросила, сколько у Хезер детей.

– Трое. И все разбойники. Жду не дождусь, когда они вырастут. Но по сравнению с Пенелопой у меня не жизнь, а праздник. У нее пятеро.

– Да.

– Мне надо бежать, мы в кино идем. Что за фильм – понятия не имею, да и вообще, я терпеть не могу французское кино. Приятно было повидаться. Мама с папой переехали в Уайт-Рок. Раньше постоянно смотрели вашу передачу. И хвастались друзьям, что вы когда-то жили у нас доме. Говорят, вы больше там не работаете – надоело?

– В общем, да.

– Иду-иду. – Хезер обняла и поцеловала Джулиет, как сейчас повелось, и побежала к своей компании.

Так. Пенелопа живет не в Эдмонтоне – в Эдмонтон она прилетела. Прилетела. Значит, живет она, скорее всего, в Уайтхорсе или Йеллоунайфе. Где же еще, если, по ее словам, жизнь там довольно цивилизованная? Хотя не исключено, что это была ирония, не исключено, что она просто подтрунивала над Хезер.

У нее пятеро детей, и по меньшей мере двое из них мальчики. Которым нужно заказывать школьную форму. Стало быть, школа частная. Стало быть, есть деньги.

Хезер ее сначала не узнала. Значит ли это, что она постарела? Что потеряла форму после пяти беременностей, что не следит за собой? В отличие от Хезер. В отличие от Джулиет, хотя и не в такой степени. Что она принадлежит к тем, кому смешны подобные жертвы, только выдающие неуверенность в себе? А может, у нее на это просто нет времени – даже нет времени над этим задуматься.

Джулиет-то думала, что Пенелопа связалась с трансценденталистами, ударилась в мистику, ведет созерцательную жизнь. Или же, наоборот, живет исключительно скромно, по-спартански, зарабатывает тяжелым и рискованным трудом, рыбачит – наверное, с мужем, а возможно, и с крепышами-детишками – в холодных водах у побережья Британской Колумбии.

Вовсе нет. Она живет как процветающая, практичная мать семейства. Наверное, замужем за врачом или за каким-нибудь государственным служащим, работающим на севере страны в такое время, когда контроль над местным населением ослабевает – медленно, исподволь, но не без помпы. Если она ошибается, то при встрече с Пенелопой можно будет посмеяться над этой ошибкой Джулиет. Они расскажут друг другу, как столкнулись с Хезер, как причудливо все обернулось, и посмеются.

Нет. Нет. Она более чем достаточно посмеялась, когда Пенелопа была рядом. Слишком многое обернулось шуткой. И наоборот, слишком многое – личные проблемы, влюбленности, которые, наверное, выглядели, скорее, подачками, – обернулось трагедией. Ей не хватало материнской сдержанности, порядочности, самоконтроля.

Пенелопа сказала, что она, Джулиет, по-прежнему живет в Ванкувере. Она не рассказала Хезер об их разрыве. Это понятно. Будь Хезер в курсе их отношений, она бы не смогла говорить так непринужденно.

Откуда Пенелопа знала, что она все еще тут, – если только в телефонном справочнике посмотрела? А если так, что отсюда следует?

Ровным счетом ничего. И не надо усматривать здесь то, чего нет.

Она вернулась к Гэри, который тактично отошел в сторонку с началом этой сцены воссоединения.

Уайтхорс, Йеллоунайф. Больно даже знать названия этих городков, – городков, куда вполне можно слетать. Можно побродить по улицам и придумать, как бы подсмотреть хоть краем глаза.

Но она не настолько безумна. Безумствовать нельзя.

За ужином она подумала, что свалившиеся на нее известия позволят ей выйти за Гэри или поселиться с ним вместе, – это уж как он захочет. Ей больше не о чем беспокоиться, нечего ждать в истории с Пенелопой. Пенелопа – не призрак, она защищена, если это в принципе возможно, и, наверное, счастлива, если это в принципе возможно. Она дистанцировалась от Джулиет и, вероятнее всего, от воспоминаний о Джулиет, и Джулиет могла только дистанцироваться в ответ.

Но Пенелопа сообщила Хезер, что Джулиет живет в Ванкувере. Как она сказала: «Джулиет»? Или «мама»? «Моя мать»?

Джулиет объяснила Гэри, что Хезер – дочка ее старых знакомых. Они с ним никогда не говорили о Пенелопе, и он не показывал, что знает о ее существовании. Скорее всего, Криста ему рассказала, а он молчал, потому что не хотел соваться не в свое дело. Или Криста ему рассказала, а он забыл. Или Криста никогда не заговаривала о Пенелопе, даже не упоминала ее имени.

Даже если Джулиет с ним съедется, существование Пенелопы не всплывет, Пенелопа перестанет существовать.

Хотя ее уже не существовало. Та Пенелопа, к которой тянулась Джулиет, исчезла. А женщина, встреченная Хезер в Эдмонтоне, мать, заказывающая школьную форму сыновьям, причем настолько изменившаяся внешне, что Хезер ее не узнала, была Джулиет незнакома.

Сама-то она в это верила?

Даже если Гэри и заметил ее волнение, он повел себя так, будто ничего не произошло. Но, наверное, в тот вечер они поняли, что не смогут быть вместе. Будь такая возможность реальной, Джулиет, вероятно, сказала бы: «Моя дочь уехала, даже не попрощавшись, хотя, наверное, она не понимала, что покидает меня. Она не знала, что это навсегда. Но потом мало-помалу до нее дошло, что она хочет держаться от меня подальше. Только таким способом она могла выправить свою жизнь.

Наверное, ее пугает необходимость со мной объясняться. Или времени нет. Знаешь, мы всегда думаем, что есть одна причина, другая причина, все время ищем причины. И я могу много рассказывать о своих ошибках. Но мне кажется, причину обнаружить не так-то просто. Как и чистоту ее натуры. Да. Некую тонкость, и строгость, и чистоту, непоколебимую честность. Мой отец говорил про тех, кого не выносил, что он их за людей не считает. Быть может, именно так и сто́ит это понимать? Пенелопа меня за человека не считает.

Может, она не выносит даже мысли обо мне. Вполне возможно».

У Джулиет есть друзья. Не так много… но есть. Ларри, как прежде, заходит в гости и, как прежде, шутит. Она продолжает свои исследования. Хотя слово «исследования», наверное, не очень точно отражает суть ее занятий… «расследования» – это точнее.

Поскольку денег в обрез, она подрабатывает в той самой кофейне, где когда-то любила сидеть за столиком на тротуаре. Эта работа – удачный противовес ее увлечению древними греками… такой удачный, что Джулиет, наверное, не уйдет, даже если сможет себе это позволить.

У нее по-прежнему есть надежда на весточку от Пенелопы, но уже не столь трепетная. А такая надежда, какую благоразумные люди возлагают на незаслуженные блага… чудесные избавления… и тому подобные штуки.

Страсть

Не так давно Грейс отправилась в долину реки Оттава, чтобы отыскать летний дом Трэверсов. Давно ее не заносило в эти края; многое, конечно, здесь изменилось. Шоссе номер семь теперь проходило в стороне от городов и стало прямым как стрела в тех местах, где, насколько ей помнилось, раньше были сплошные зигзаги. В этой части Канадского щита много мелких озер, чьи названия даже не умещаются на обычных картах. Когда ей удалось, или показалось, что удалось, найти озеро Литтл-Сэбот, к нему сбегало несколько разных второстепенных дорог, а когда она все же выбрала одну, выяснилось, что поперек идет множество асфальтированных проездов, названий которых она даже не помнила. Вообще говоря, когда она здесь жила сорок с лишним лет назад, улочки попросту не имели названий. И никакого асфальта не было. Была лишь грунтовая проселочная дорога, ведущая прямо к озеру, и другая такая же дорога, причудливым образом петлявшая вокруг него.

Теперь тут вырос целый поселок. Вернее, пригород, потому что нигде не видно ни почты, ни хоть какого-нибудь магазинчика. Четыре-пять улиц, где шеренгами стоят домики с крошечными участками. Некоторые – явно дачи: окна уже заколочены досками, как это делается под зиму. Но кое-где виднелись признаки круглогодичного обитания – причем обитали там по большей части такие люди, которые загромождают палисадники детскими горками и качелями из пластмассы, грилями, велосипедными тренажерами, мотоциклами, а также легкими столами, за которыми в этот сентябрьский, но пока еще теплый день многие сейчас обедали или потягивали пиво. Селились здесь и люди менее открытые: студенты, вероятно, или старые одинокие хиппи, которые завешивали окна флагами или фольгой. Домики маленькие, дешевые, но в основном добротные; одни уже подготовлены к зиме, другие нет.

Грейс развернулась бы и поехала обратно, не окажись у нее на пути восьмигранный дом с резным карнизом и дверью в каждой второй стене. Дом Вудсов. Ей всегда казалось, что дверей восемь, но, похоже, их было всего четыре. Внутри она никогда не бывала и не имела представления, сколько там комнат и делится ли вообще этот дом на комнаты. У нее сложилось такое впечатление, что никто из семейства Трэверсов тоже не бывал внутри. В прежние времена дом окружала высоченная живая изгородь, а на озерном ветру шелестели блестящие тополя. Мистер и миссис Вудс были немолоды (как теперь Грейс); к ним, по всей видимости, никогда не приезжали ни друзья, ни дети. Этот причудливый, сохранившийся с прежних времен дом нынче выглядел как-то сиротливо, будто не туда попал. Его с обеих сторон подпирали соседи с огромными магнитофонами, автомобилями (или грудами запчастей), игрушками и бельем на веревках.

Та же участь постигла и дом Трэверсов – до него было примерно четверть мили по той же улице. Дорога теперь не упиралась в него, как прежде, а шла мимо, и соседские дома оказались в считаных футах от его широкой круговой веранды.

Это был первый построенный в таком стиле дом, который увидела Грейс: одноэтажный, крыша с напуском, закрывающим веранду со всех сторон. Потом, в Австралии, ей попадалось много похожих строений. Такой стиль наводит на мысли о жарком лете.

Раньше можно было сбежать с веранды на пыльную подъездную дорожку, рвануть через песчаный, заросший бурьяном и лесной земляникой пустырь (тоже принадлежавший Трэверсам) и нырнуть… нет, войти босиком в озеро. Теперь озеро загораживал внушительный дом – стандартный загородный дом, какие здесь были в меньшинстве, с гаражом на две машины, возведенный как раз на бывшем пустыре.

Что же искала Грейс, отправляясь в путь? Попадись ей на глаза то, ради чего, как ей думалось, она и затеяла свою поездку, – это, наверное, оказалось бы больней всего. Крыша с напуском, ставни на окнах, впереди озерцо, позади строй кленов, кедров и тополей. Идеальная сохранность, законсервированное прошлое (чего не скажешь о ней самой). Лучше уж, по зрелом размышлении, обнаружить на знакомом участке нечто приниженное и совершенно несообразное, каким выглядел нынче дом Трэверсов – перекрашенный в ядовито-синий цвет, да еще с прорубленными в крыше окнами.

А найдешь, паче чаянья, пустое место – что тогда делать? Кричать караул. Если спросят, что за шум, посетовать на утрату. А в то же время – гора с плеч: будто избавили тебя от старых недоразумений и обязательств.

Мистер Трэверс построил этот дом (то бишь организовал строительство) в качестве свадебного сюрприза для миссис Трэверс. К тому времени, как здесь оказалась Грейс, дом простоял, наверное, лет тридцать. У детей миссис Трэверс была значительная разница в возрасте: Гретчен тогда исполнилось лет двадцать восемь или двадцать девять, она уже сама стала женой и матерью, а Мори двадцать один – перешел на последний курс колледжа. И еще был Нил, лет, наверное, тридцати пяти. Только он не носил фамилию Трэверс. Звали его Нил Борроу. Миссис Трэверс уже была один раз замужем, но овдовела. Она зарабатывала на жизнь себе и сыну преподаванием делопроизводства на секретарских курсах. Послушать мистера Трэверса – так до знакомства с ним жизнь ее была сплошной каторгой, что с трудом удавалось компенсировать даже полным благополучием, которое он с радостью ей обеспечивал.

Впрочем, сама миссис Трэверс отзывалась о том времени совершенно иначе. Они с Нилом жили в городке Пембрук, в большом старом доходном доме у железнодорожных путей, и за обеденным столом она рассказывала о разных событиях той поры, о соседях-квартиросъемщиках, а также пародировала грубый французский и ломаный английский хозяина, франкоговорящего канадца. У некоторых ее историй даже были названия, как у рассказов Тэрбера из библиотечной «Антологии американского юмора», которой зачитывалась Грейс. (На той же полке у них в десятом классе стояли «Последний барон»[27] и «Два года на палубе»[28].)

«Как старушка Кромарти ночью вылезла на крышу». «Как почтальон ухаживал за мисс Флауэрс». «Собака, которая любила сардины».

Мистер Трэверс никаких историй не рассказывал и вообще за столом говорил мало, но если замечал, что ты, к примеру, разглядываешь облицованный бутом камин, то мог спросить: «Интересуешься камнями?» – и поведать, где он приобрел тот или иной отделочный камень и как без устали искал особый розовый гранит, потому что миссис Трэверс, однажды увидев такой в дорожном раскопе, вскрикнула от восторга. Или же мог продемонстрировать не столь уж необычные усовершенствования, которые сам добавил в интерьер: угловой кухонный шкафчик с выдвижными полками, небольшие емкости для хранения разных мелочей под сиденьями табуретов. Он был высок ростом, сутулился, разговаривал негромко и распределял жидкие волосы по всему черепу. Купался он непременно в резиновых тапках и, хотя в обычной одежде не выглядел толстяком, на пляже не мог скрыть нависавшую над плавками белую жировую складку.

Тем летом Грейс работала в гостинице городка Бейлис-Фоллс, что к северу от озера Литтл-Сэбот. В начале туристического сезона Трэверсы всем семейством заехали туда поужинать. Она приметила их не сразу: они сидели не за ее столиком, а народу было полно. Когда она готовила стол для очередных посетителей, до нее дошло, что кто-то пытается с ней заговорить.

Это был Мори. Он спросил:

– Можно будет вас куда-нибудь пригласить?

Не отрывая взгляда от столовых приборов, она бросила:

– Поспорил, что ли?

А все потому, что у него нервно срывался голос, да и сам он стоял как вкопанный, будто делал над собой усилие. Ни для кого не было секретом, что парни-дачники на спор частенько назначали свидания официанткам. Не совсем в шутку: заручившись согласием, парни действительно появлялись в назначенном месте, хотя обычно планировали только пообжиматься в машине – даже не предлагали сходить в кино или хотя бы попить кофе. Так что девушки считали зазорным соглашаться на такие свидания и приходили только за неимением лучшего.

– Ну так как? – страдальчески выдавил он, и тут Грейс остановилась, чтобы на него посмотреть.

Ей показалось, что она сразу же увидела его насквозь, увидела настоящего Мори. Робеющего, пылкого, невинного, целеустремленного.

– Ладно, – быстро ответила она.

Вполне возможно, она имела в виду: «Ладно, успокойся, вижу, что не на спор, вижу, что ты не такой». Или: «Ладно, так и быть». Она и сама точно не знала. Но он воспринял это как знак согласия и сразу же заявил, не понижая голоса и не замечая косых взглядов, что зайдет за ней после работы, прямо завтра.

Он сводил ее в кино. Тогда шел фильм «Отец невесты». Грейс он жутко не понравился. Она ненавидела таких, как героиня Элизабет Тейлор, ненавидела избалованных богатых девчонок, от которых не требуется ничего, кроме как интриговать и приказывать. Мори возразил: это же комедия, но она ответила, что дело не в этом. А в чем – толком определить не сумела. Естественно было предположить, что она, работая официанткой, не может оплачивать учебу в колледже, а если захочет для себя отдаленного подобия такой свадьбы, ей придется много лет копить и самой нести все расходы. (Так решил и Мори, который проникся к ней уважением, почти благоговейным.)

У нее не получилось объяснить, даже себе самой, что ее переполняет не зависть, а гнев. И не оттого, что ей не по карману дорогие магазины и дорогие наряды. А оттого, что девушкам положено быть именно такими. Мужчины… окружающие, все остальные… желают их видеть именно такими. Обожаемыми красотками, избалованными эгоистками с куриными мозгами. В таких влюбляются. Такие становятся матерями и пестуют своих отпрысков. Эгоизм уходит, а мозги все равно куриные. Навсегда.

Грейс распиналась на сей счет, сидя рядом с юношей, который в нее влюбился, потому что поверил – мгновенно – в чистоту и уникальность ее ума и души, а бедность, в его глазах, только добавляла ей романтического флера. (О бедности девушки он судил не только по ее профессии, но и по сильному долинному акценту, которого она до поры до времени у себя не замечала.)

Ее мнение о фильме он воспринял всерьез. Более того, слушая ее неудачные попытки объяснить свою злость, он и сам выжал из себя кое-что в ответ. Сказал, что понимает: причина не сводится к такому примитивному, такому женскому чувству, как зависть. Это понятно. Причина в том, что она не приемлет ветрености, не соглашается быть как все. Она – особенная.

Грейс запомнила, как была одета в тот вечер. Пышная синяя юбочка, белая блузка с прошивками, сквозь которые проглядывал верх груди, и широкий розовый пояс из эластичного материала. Несомненно, между ее внешностью и притязаниями наблюдалось противоречие. Но в ней не было ни грации, ни задиристости, ни лоска, диктуемых тогдашней модой. В ее облике чувствовалось нечто шероховатое, нарочито цыганское – от самых дешевых побрякушек, раскрашенных под серебро, до длинных, будто бы немного растрепанных волос, которые она убирала в сеточку, когда выходила на работу.

Особенная.

Мори рассказал о ней матери, и та велела:

– Непременно приведи эту свою Грейс к нам на ужин.

Все было ей в диковинку, все вызывало восторг. Она даже влюбилась в миссис Трэверс, как Мори влюбился в нее. Хотя, конечно, ее природа не позволяла ей проявлять свое потрясение, свое преклонение так явно, как это делал он.

Грейс воспитали дядя с тетей, точнее, двоюродная бабка и двоюродный дед. В три года она осталась без матери, а отец вскоре переехал в Саскачеван, где завел другую семью. Заменившие отца с матерью родственники ее не обижали, даже гордились ею, хотя зачастую недоумевали и больше помалкивали. Ее дядя изготавливал плетеные кресла и обучил этому ремеслу Грейс, чтобы она ему помогала, а впоследствии, когда у него совсем ослабнет зрение, смогла бы пойти по его стопам. Но она нашла работу в Бейлис-Фоллс, и хотя ему – да и тете тоже – не хотелось ее отпускать, они считали, что ей нужно узнать жизнь, а уж потом остепениться.

В свои двадцать лет Грейс только что окончила школу. Это должно было произойти годом раньше, но она сделала странный выбор. Жила она в крошечном городке (неподалеку от Пембрука, где обитала миссис Трэверс), но тем не менее там была гимназия, которая предлагала пять направлений подготовки к государственным экзаменам, дающим право на зачисление в высшее учебное заведение. Все предлагаемые предметы изучать не требовалось, и Грейс решила в конце первого года обучения (в тринадцатом классе, который должен был стать для нее выпускным) сдавать экзамены по истории, ботанике, зоологии, английскому, латыни и французскому – и получила неслыханно высокие баллы. Но вот наступил сентябрь, и она вернулась в гимназию, выбрав физику, химию, тригонометрию, геометрию и алгебру, хотя девушкам, как принято было считать, эти предметы давались особенно тяжело. К концу учебного года она планировала изучить все предлагаемые в тринадцатом классе предметы, кроме греческого, итальянского, испанского и немецкого, которые у них в средней школе было просто некому преподавать. Она достаточно хорошо сдала все три раздела математики и естественные науки, но не так блестяще, как прошлогодние экзамены. Потом у нее возникла мысль самостоятельно изучить греческий, испанский, итальянский и немецкий, чтобы сдать их через год. Но директор гимназии вызвал ее для беседы и сказал, что это ни к чему, поскольку она не сможет позволить себе учебу в колледже, да к тому же ни один колледж не требует полного набора дисциплин. Зачем же так усердствовать? У нее были особые планы?

Нет, ответила Грейс, просто хотелось выучить все, что можно выучить бесплатно. Перед тем как заняться плетением мебели.

Директор был знаком с управляющим гостиницы и пообещал замолвить за нее словечко, если она захочет летом поработать официанткой. Он тоже сказал, что ей надо узнать жизнь.

Выходило, что даже человек, ответственный за образование у них в городке, не верил, что образование так или иначе пригодится в жизни. И все, кому Грейс рассказывала о своем поступке (нужно же было объяснить, почему она так поздно окончила школу), твердили: «Вот сумасшедшая» или еще что-нибудь похлеще.

Все, кроме миссис Трэверс, которую в свое время отправили изучать делопроизводство, а не науки, чтобы она, как ей говорили, могла заниматься чем-нибудь полезным, но теперь, по ее словам, она отчаянно жалела, что вместо этого (или до этого) не набила голову чем-нибудь бесполезным.

– Хотя, конечно, человек должен зарабатывать, – говорила она. – Плетение кресел, по-моему, неплохое занятие. Поживем – увидим.

Увидим – что? Грейс не хотела далеко загадывать. Ее устраивала такая жизнь. По договоренности с одной девушкой, она сумела освободить себе первую половину воскресного дня. Из-за этого по субботам приходилось работать допоздна. Получалось, что она променяла время с Мори на время с его родными. О походах в кино, о полноценных свиданиях уже речи не было. Но он встречал ее с работы около одиннадцати часов, они ехали кататься, останавливались где-нибудь поесть мороженого или гамбургеров (Мори старательно избегал заходить с ней в бары, потому что ей не было двадцати одного), а потом где-нибудь парковались.

Что происходило во время этих стоянок, длившихся до часу или двух ночи, Грейс помнила куда менее отчетливо, чем вечера за круглым обеденным столом Трэверсов, после которых все вставали, прихватив с собой кофе или прохладительные напитки, и устраивались на темно-коричневом кожаном диване, в креслах-качалках или на плетеных стульях в другом конце столовой. (Никто не порывался мыть посуду или драить плиту – наутро приходила женщина, которую миссис Трэверс называла «мое чудо миссис Удо», и наводила порядок.)

Мори всегда устраивался на подушках, которые стаскивал на ковер. Гретчен, неизменно выходившая к ужину в джинсах или камуфляжных штанах, обычно сидела по-турецки в широком кресле. И она, и Мори были рослыми и плечистыми, оба унаследовали материнскую красоту – волнистые карамельные волосы и теплые карие глаза. А у Мори были даже ямочки на щеках. Официантки говорили про него: «Очаровашка». Тихонько присвистывали: «О-ля-ля». Что же до миссис Трэверс, ростом она не вышла и в своих просторных гавайских платьях выглядела не толстой, но крепкой и пухленькой, как еще не вытянувшийся ребенок. А блеск ее внимательных глаз, веселость, всегда готовую выплеснуться наружу, невозможно было ни перенять, ни унаследовать. Как и глубокий, почти лихорадочный румянец. Наверное, появился он в результате того, что она в любую погоду ходила пешком, не пряча лицо, и в этом, равно как в фигуре и платьях, проявлялась ее независимость.

Иногда воскресными вечерами в доме собирались не только члены семьи, но и гости. Семейная пара, а то и кто-нибудь один, обычно ровесники мистера и миссис Трэверс, подчас напоминавшие их в том смысле, что женщины были энергичны и остроумны, а мужчины более спокойны, неспешны, сдержанны. Гости рассказывали веселые истории, в которых смеялись чаще всего над собой. (Грейс уже так давно стала интересной собеседницей, что успела сама себе надоесть, и теперь ей трудно вспомнить, что же такого примечательного было в тех застольных беседах. В той среде, где она выросла, оживленные беседы обычно сводились к похабным анекдотам, до которых ее дядя с тетей, естественно, не опускались. В тех редких случаях, когда у них в доме собирались гости, за столом обычно расхваливали угощение или оправдывались за его качество, обсуждали погоду и сгорали от желания поскорее разойтись.)

После ужина у Трэверсов, если вечер оказывался прохладным, мистер Трэверс разжигал камин. Все играли, по выражению миссис Трэверс, «в дурацкие словесные игры», которые на самом деле требовали изрядных умственных способностей, хотя бы для того, чтобы придумывать глупые определения. И здесь начинали блистать те, кто за ужином сидел тихо. Из совершенно абсурдных тезисов делались шутливые выводы. Особенно преуспел в этом Уот, муж Гретчен, но по прошествии некоторого времени Грейс начала составлять ему конкуренцию, на радость миссис Трэверс и Мори (Мори то и дело выкрикивал, веселя всех, кроме Грейс: «Видите? Я же говорил. Она умница»). Ход игры направляла миссис Трэверс: она следила, чтобы дебаты не стали слишком серьезными и чтобы все игроки чувствовали себя на равных.

Лишь однажды нашелся человек, недовольный игрой, – когда на ужин пришла Мевис, жена Нила, невестка миссис Трэверс. Мевис с двумя детьми гостила у своих родителей, на другом берегу озера. В тот вечер у Трэверсов собрались только члены семьи и Грейс, поскольку все думали, что Мевис и Нил привезут с собой детишек. Но Мевис явилась одна: Нил, врач по профессии, вынужден был остаться на выходные в Оттаве. Миссис Трэверс расстроилась, но тут же взяла себя в руки, воскликнув с притворным испугом:

– Но дети-то, конечно, не в Оттаве?

– К сожалению, нет, – ответила Мевис. – Но с ними никакого сладу. Они бы тут орали весь вечер. У малыша потница, а с Майки вообще бог знает что.

Стройная, загорелая, она пришла в лиловом платье и с широкой лиловой лентой в темных волосах. Миловидная, но с тенью скуки или неодобрения в уголках рта. Она почти не притронулась к еде, объяснив, что у нее аллергия на карри.

– Ой, Мевис. Какая неприятность, – посочувствовала миссис Трэверс. – Недавно проявилась?

– Ну почему же, давно. Просто я из вежливости молчала. Но в какой-то момент мне надоело, что меня полночи выворачивает.

– Жаль, что ты не сказала… Может, принести тебе что-нибудь другое?

– Не переживайте, все нормально. У меня так или иначе аппетита нет из-за этой жары и радостей материнства.

Она закурила.

Потом они стали играть в слова, и она сцепилась с Уотом по поводу предложенного им определения, а когда словарь доказал, что оно допустимо, процедила:

– Ну извините. Наверное, я до вас еще не доросла.

Когда пришло время написать на бумажке слово для следующего раунда и передать ведущему, она улыбнулась и помотала головой:

– Я ничего не придумала.

– Мевис, постарайся, – сказала миссис Трэверс.

А мистер Трэверс добавил:

– Давай, Мевис. Сойдет любое, самое обычное слово.

– Я не придумала никакого обычного слова. Уж извините. Я сегодня дура дурой. Но вы продолжайте без меня.

Так они и поступили; все делали вид, будто ничего не произошло, а Мевис курила и улыбалась своей недвусмысленной, обиженно-милой и несчастной улыбкой. Вскоре она встала, сказав, что ужасно утомилась, что не может надолго оставлять детей на бабушку с дедушкой, что прекрасно и с пользой провела время, но теперь ей пора.

– Придется на Рождество подарить вам Оксфордский словарь, – напоследок сказала она, не обращаясь ни к кому в отдельности, и вышла с горьким смешком.

Трэверсы пользовались американским словарем; к нему же обратился и Уот.

После ухода Мевис все прятали глаза. Миссис Трэверс попросила:

– Гретчен, если у тебя хватит сил, завари нам кофейку, а?

И Гретчен пошла на кухню, бормоча:

– Вот и повеселились. Иисус прослезился.

– Ладно. Жизнь у нее не сахар, – сказала миссис Трэверс. – Двое малышей.

В рабочие дни у Грейс был перерыв – от окончания завтрака до подготовки столов к ужину, и когда об этом узнала миссис Трэверс, она начала приезжать в Бейлис-Фоллс, чтобы на это время увозить ее в дом у озера. Мори в это время был занят (в то лето он подрабатывал в дорожно-строительной бригаде: ремонтировал шоссе номер семь), Уот не мог вырваться из офиса в Оттаве, а Гретчен учила детей плавать или катала их по озеру на лодке. Обычно и сама миссис Трэверс объявляла, что ей нужно пройтись по магазинам, или приготовить ужин, или написать несколько писем, и оставляла Грейс в большой прохладной, затененной гостиной-столовой, где в ее распоряжении были просевший кожаный диван и ломившиеся от книг полки.

– Читай все, что понравится, – говорила миссис Трэверс. – А захочешь – приляг вздремнуть. Работа у тебя тяжелая, ты наверняка устаешь. Если что, я тебя разбужу, чтобы нам не опоздать.

Грейс ни разу не прилегла вздремнуть. Она читала, почти не шевелясь. Голени, не прикрытые шортами, потели и липли к коже дивана. Наверное, от напряженной радости чтения. Зачастую миссис Трэверс даже не появлялась, пока не наступала пора везти Грейс на работу.

Она не заводила никаких обсуждений, дожидаясь, чтобы Грейс вынырнула на поверхность из той книги, в которую погружалась. И только после этого могла упомянуть, что тоже ее читала, и поделиться своим мнением – причем одновременно вдумчиво и с легкостью. Например, про «Анну Каренину» она сказала так:

– Не знаю, сколько раз я ее перечитывала, но поначалу отождествляла себя с Кити, потом с Анной – вот ужас-то, с Анной, а теперь, представь, стала замечать, что сопереживаю Долли. Помнишь, Долли переезжает со всем своим выводком в деревню и должна придумать, как организовать стирку, потому что корыт не хватает… по-моему, это показывает, как с возрастом меняются наши симпатии. Корыта загораживают страсть. Но ты не бери в голову. Ты ведь на меня не оглядываешься, правда?

– Не знаю, на кого я вообще оглядываюсь. – Грейс сама удивилась такому выпаду и забеспокоилась, как бы в нем не усмотрели самодовольства или ребячества. – Но мне интересно вас послушать.

Миссис Трэверс рассмеялась:

– Мне и самой интересно себя послушать.

Примерно в это же время Мори начал заговаривать о свадьбе. До этого еще нужно было дожить, ему предстояло выучиться на инженера и приступить к работе, но он говорил об этом так, будто между ними уже все решено. «Когда мы поженимся», – говорил он, и вместо того, чтобы сомневаться или спорить, Грейс с любопытством слушала.

Когда они поженятся, у них будет домик на озере Литтл-Сэбот. Не слишком близко к его родителям, но и не слишком далеко. Летний домик. Ведь бо́льшую часть года они будут жить там, куда занесет его профессия инженера-строителя. Их ждали Перу, Ирак, Северо-Западные территории – да мало ли какие места. Ее грели мысли о таких переездах – куда сильнее, чем перспектива обзавестись, как он выражался с истовой гордостью, «своим собственным домом». Все это представлялось ей чем-то нереальным, но ведь в свое время идея пойти по дядиным стопам тоже не казалась ей реальной.

Мори постоянно спрашивал, рассказала ли она о нем дяде с тетей и когда пригласит его к себе домой, чтобы он с ними познакомился. Ее слегка коробило, что у него с такой легкостью слетает с языка это выражение: «к себе домой», хотя она и сама так говорила. И все же более уместным казалось ей сказать «к дяде с тетей».

На самом деле в своих кратких еженедельных письмах она ничего о нем не рассказывала и только вскользь упомянула, что «встречается с одним парнем, который летом тут подрабатывает». Вероятно, у них создалось впечатление, что он подрабатывает в гостинице.

Нельзя сказать, чтобы она никогда прежде не думала о замужестве. Такая возможность – полууверенность – крутилась у нее в голове, наряду с возможностью плетения мебели. Хотя ухажера у нее никогда не было, она не сомневалась, что когда-нибудь он появится, причем произойдет это именно так: мужчина примет решение мгновенно. Увидит ее (к примеру, когда принесет в починку плетеный стул), а увидев, сразу влюбится. Красивый, как Мори. Страстный, как Мори. А за этим последуют упоительные интимные ласки.

Вот этого у них пока не случилось. И у него в машине, и на траве под звездным небом она показывала ему свое желание. Мори был готов, но желания не проявлял. Он считал своим долгом ее беречь. И та легкость, с которой она предлагала ему себя, сбивала его с толку. Он, наверное, чувствовал какой-то холод. Сознательное предложение себя, которого он не мог понять, совершенно не вписывалось в его представления о ней. А она не понимала, что от нее веет холодом: ждала, когда же показная пылкость приведет к наслаждениям, которые виделись ей в одиноких мечтах, но чувствовала, что решающий ход должен сделать Мори. А он не делал.

В результате такого противостояния обоих переполняла тревога, некоторая злость или агония стыда, поэтому при расставании они долго не могли оторваться друг от друга, целовались, шептали нежные слова, и каждый хотел загладить свою вину. Вернувшись в общежитие, Грейс с облегчением забиралась в казенную койку и вычеркивала из памяти последние несколько часов. А сама думала, что Мори небось тоже с облегчением едет по шоссе, перекраивая впечатления от своей Грейс, чтобы и дальше любить ее всем сердцем.

После Дня труда большинство официанток уволились, чтобы вернуться в школу или в колледж. Но гостиница должна была работать вплоть до Дня благодарения, пусть и с неполным штатом, куда входила Грейс. Поговаривали, что в этом году гостиница может открыться в начале декабря на зимний или хотя бы на рождественский сезон, но никто из поваров и официантов не знал, стоит ли этого ждать. Грейс написала дяде с тетей, что в Рождество точно будет работать. Она вообще не упомянула о закрытии гостиницы, разве что после Нового года. Чтобы ее не ждали.

Зачем она так поступила? У нее ведь не было никаких других планов. Она сказала Мори, что собирается посвятить этот год, пока он будет заканчивать колледж, помощи дяде и, быть может, поискам человека себе на замену. Грейс даже пообещала пригласить Мори под Рождество, чтобы познакомить со своими близкими. А он ответил, что Рождество – отличный момент, чтобы официально объявить их помолвку. Из своих летних заработков он скопил на кольцо с бриллиантом.

Она тоже откладывала деньги. Чтобы в течение семестра приезжать к нему в Кингстон на автобусе.

Сама об этом заговаривала, с легкостью давала обещания. Но верила ли она, что так и будет, хотела ли этого?

– Мори – чистая душа, – говорила миссис Трэверс. – Ты и сама это видишь. Он всегда будет милым, непритязательным человеком, как и его отец. А вот Нил – совсем другой. Его брат Нил очень умен. Я не говорю, что Мори глуп – у кого в мозгах две извилины, тому инженером не стать… но Нил… Он глубокий, как океан. – Она посмеялась над собой. – О, не один сияющий алмаз скрыл океан в пучине черных вод…[29] Что я несу? Долгое время мы с Нилом могли полагаться только друг на друга. И я считаю его особенным. Я не говорю, что он чужд веселья. Но иногда самые веселые люди впадают в меланхолию, так ведь? Невольно призадумаешься. Хотя какой смысл переживать за взрослых детей? Впрочем, за Нила я немного переживаю, за Мори тоже, но совсем чуть-чуть. А за Гретчен – нисколько. Потому что в женщине всегда есть стержень, который ее поддерживает, верно? А в мужчине этого нет.

Дом на озере обычно не пустовал до Дня благодарения. С началом учебного года Гретчен с дочерьми, конечно, вернулась в Оттаву. Мори, закончив работу, вынужден был уехать в Кингстон. Мистер Трэверс приезжал только на выходные. Зато миссис Трэверс, по ее словам, задерживалась там дольше всех, иногда с гостями, иногда одна.

Но планы ее изменились. В сентябре они с мистером Трэверсом перебрались в Оттаву. Это случилось неожиданно – пришлось даже отменить воскресный ужин.

Мори объяснил, что у нее время от времени сдают нервы.

– Ей необходимо отдохнуть. Пару недель полежать в больнице, пока состояние не стабилизируется. И после этого она будет как огурчик.

Грейс ни за что бы не подумала, что его мать страдает таким недугом.

– Из-за чего?

– Врачи, по-моему, и сами не разобрались, – ответил Мори. Но через пару секунд добавил: – Не исключено, что виной всему ее муж. Ее первый муж. Отец Нила. То, что с ним приключилось, и так далее.

А приключилось с отцом Нила вот что: он лишил себя жизни.

– Наверное, был не в себе. Но, может, дело и не в этом, – продолжил он. – Может, здесь что-то другое. Возрастные изменения. Но ничего страшного – маму быстро приведут в порядок, назначат лекарства. Сейчас есть отличные лекарства. Так что переживать нечего.

Ко Дню благодарения, как и предсказывал Мори, миссис Трэверс выписалась из больницы, поправив здоровье. Праздничный ужин, как всегда, проходил на озере. И устроили его в воскресенье – тоже как обычно, чтобы в понедельник собрать вещи и закрыть дом. Тут Грейс повезло, потому что в воскресенье у нее по-прежнему был выходной.

Собраться решили в семейном кругу. Без гостей, если не считать Грейс. Нил и Мевис с детьми остановились у родителей Мевис и в понедельник праздновали у них, но воскресенье должны были провести у Трэверсов.

Когда в воскресенье утром Мори привез Грейс на озеро, в духовке уже томилась индейка. Из-за детей постановили сесть за стол пораньше, часов в пять. На кухонной стойке красовались пироги: с тыквой, с яблоками и с черникой. В кухне хозяйничала Гретчен: кулинарка из нее получилась такая же образцовая, как и спортсменка. Миссис Трэверс сидела за столом, потягивала кофе и собирала мозаичную картинку вместе с младшей дочерью Гретчен, Даной.

– О, Грейс! – Миссис Трэверс вскочила для объятий (впервые) и неловким движением руки смахнула мозаику на пол.

– Бабушка! – захныкала Дана, и ее старшая сестра, Джейни, неодобрительно следившая за происходящим, собрала квадратики.

– Сейчас сложим как было, – сказала она. – Бабушка не нарочно.

– Где у тебя клюквенный соус? – спросила Гретчен.

– В буфете, – ответила миссис Трэверс, все еще сжимая руки Грейс и не обращая внимания на разбросанную мозаику.

– Где в буфете?

– А. Клюквенный соус. Ну… Я его сама делаю. Сначала заливаю ягоды водой. Потом ставлю на медленный огонь – хотя нет, сначала замачиваю…

– Мне некогда этим заниматься, – перебила Гретчен. – То есть готового у тебя нет?

– Кажется, нет. Зачем, если я его сама делаю?

– Надо кого-нибудь отправить – пусть купят.

– Может, попросишь у миссис Вудс?

– Нет. Я с ней, считай, не разговариваю. Это будет наглостью. Кому-то придется ехать в магазин.

– Милая, сегодня День благодарения, – нежно проговорила миссис Трэверс. – Все закрыто.

– Нет, магазинчик на шоссе всегда открыт. – Гретчен повысила голос. – Где Уот?

– На лодке катается, – ответила Мевис из дальней спальни. Она добавила предостерегающую нотку, потому что пыталась уложить ребенка спать. – Он взял с собой Майки.

Мевис на своей машине привезла Майки и малыша. Нил ожидался позже – ему нужно было сделать пару звонков.

А мистер Трэверс ушел играть в гольф.

– Кому-то придется ехать в магазин, – сказала Гретчен.

Она повременила, но из спальни предложений не поступило. Тогда она взглянула на Грейс и вопросительно подняла брови:

– Ты ведь не водишь машину?

Грейс сказала, что нет.

Миссис Трэверс огляделась, нашла свой стул и с благодарным вздохом села.

– Что ж, – продолжила Гретчен, – Мори водит машину. Где Мори?

Мори в ближней спальне искал свои плавки, хоть все твердили ему, что купаться уже холодно. Он сказал, что магазин точно будет закрыт.

– Ничего подобного, – возразила Гретчен. – Там ведь бензоколонка. А если даже и будет закрыт, можно проехать чуть дальше, к Перту, ну, знаешь, где торгуют мороженым в рожках…

Мори хотел, чтобы Грейс поехала с ним, но две девочки, Джейни и Дана, уже тащили ее смотреть качели, которые дедушка подвесил для них под норвежским кленом, сбоку от дома.

Спускаясь по ступенькам, она почувствовала, как ремешок на одной сандалии лопнул. Тогда она сняла обе и с легкостью прошагала по песчаной земле, примятому подорожнику и трубочкам опавших листьев.

Вначале Грейс качала детей, потом они качали ее. Спрыгивая, она неудачно приземлилась и вскрикнула от боли.

Пострадала не лодыжка, а стопа. Боль пронзила левую пятку, рассеченную острым краем ракушки.

– Это Дана тут разбросала, – сообщила Джейни. – Она хотела сделать домик для своего слизняка.

– А слизняк сбежал, – объяснила Дана.

Гретчен, миссис Трэверс и даже Мевис стремительно выбежали из дома, подумав, что кричал кто-то из детей.

– У нее кровь из ноги течет, – сообщила Дана. – Вся земля уже в крови.

Джейни добавила:

– Она порезалась ракушками. Дана их тут разбросала – хотела построить домик для Айвена. Айвен – это ее слизняк.

Из дома принесли тазик, воду для промывания раны, полотенце; все по очереди спрашивали, сильно ли болит.

– Не очень, – отвечала Грейс, ковыляя к крыльцу, пока девочки, толкаясь, спорили, кто будет ей помогать, но в основном только мешали.

– Ой, дело плохо. – Гретчен осмотрела рану. – Но почему ты расхаживала босиком?

– У нее ремешок лопнул, – в один голос пропели Дана и Джейни, и в этот миг к дому подкатил и почти бесшумно припарковался кабриолет винного цвета.

– Вот это я понимаю – как по заказу, – сказала миссис Трэверс. – Тот, кто нам нужен. Доктор.

Это приехал Нил; Грейс видела его впервые. Он был высок ростом, худощав, стремителен в движениях.

– Чемоданчик не забудь! – задорно прокричала миссис Трэверс. – У нас для тебя есть работа.

– Неплохая тачка, – сказала Гретчен. – Новая?

– Да, накатило вдруг помрачение, – ответил Нил.

– Ну вот, ребенка разбудили. – Мевис укоризненно вздохнула, не обвиняя никого в отдельности, и ушла в дом.

– Чуть что – сразу «ребенка разбудили», – свирепо прошипела Джейни.

– А ты помолчи, – одернула ее Гретчен.

– Не говори, что ты его не захватил, – продолжала миссис Трэверс, но Нил уже достал с заднего сиденья свой чемоданчик, и она продолжила: – Так, все на месте, это хорошо, как раз пригодится.

– Ты пациентка? – спросил Нил у Даны. – Что стряслось? Проглотила жабу?

– Нет, она, – с достоинством указала Дана. – Грейс.

– Понял. Это она проглотила жабу.

– Она порезала ногу. У нее кровь течет.

– Ракушкой, – добавила Джейни.

Нил велел племянницам подвинуться, сел на ступеньку ниже Грейс, осторожно поднял ее ступню и сказал:

– Подайте мне эту тряпку или что там у вас. – А потом осторожно вытер кровь и осмотрел порез.

Он придвинулся так близко, что Грейс учуяла запах, который минувшим летом научилась распознавать в гостинице, – запах алкоголя, приглушенный мятой.

– И правда. Кровотечение сильное. Это хорошо, рану чистит. Так больно?

– Немного, – ответила Грейс.

Он изучил, хоть и бегло, ее лицо. Наверное, хотел понять, уловила ли она запах и что в связи с этим подумала.

– Еще бы. Видишь, порез глубокий. Нужно его почистить, а потом наложить пару швов. Я смажу, чтобы было не так больно.

Он покосился на Гретчен:

– Эй. Убери-ка зрителей.

Он пока ни слова не сказал своей матери, которая опять повторила, как им повезло, что он подоспел вовремя.

– Бойскаут, – ответил он. – Всегда готов.

У него были уверенные руки и ясные глаза. В нем не осталось и следа от развеселого дядюшки, какого он изображал с детьми, или от болтуна-утешителя, каким поначалу выступал перед Грейс. У него был высокий бледный лоб, увенчанный плотной копной седовато-черных завитков, блестящие серые глаза, широкий рот с тонкими губами, которые казались чуть изогнутыми, будто от сильного нетерпения, желания или боли.

Когда Нил прямо на ступеньках забинтовал порез – Гретчен ушла на кухню и забрала с собой детей, но миссис Трэверс осталась и с напряжением наблюдала, сжав губы и как будто тем самым обещая не вмешиваться, – он сказал, что надо бы отвезти Грейс в город, в больницу.

– Ввести противостолбнячную сыворотку.

– Мне уже не больно, – запротестовала Грейс.

И Нил ответил:

– Это ничего не значит.

– Я согласна, – встряла миссис Трэверс. – Столбняк… не дай бог.

– Мы быстро, – сказал Нил. – Ну-ка. Грейс? Грейс, я доведу тебя до машины.

Он взял ее под руку. Нацепив одну сандалию, она с трудом засунула пальцы ноги в другую и волокла ее по земле. Повязка – исключительно аккуратная – сидела плотно.

– Я сейчас, – сказал он, когда она устроилась в машине. – Надо извиниться.

Перед Гретчен? Перед Мевис.

Миссис Трэверс спустилась с веранды, храня выражение смутного воодушевления, которое в такой день выглядело вполне естественным, даже неудержимым.

– Как хорошо, – сказала она. – Это очень хорошо. Грейс, нам тебя бог послал. Не давай ему пить, ладно? У тебя получится.

Грейс услышала эти слова, но не придала им значения. Ее слишком тревожили перемены, произошедшие с миссис Трэверс: та сделалась какой-то грузной, одеревенела, внезапно вспыхивала неистовой благожелательностью, часто пускала растроганную слезу. А в уголках рта то и дело появлялась тонкая, будто сахарная, корочка.

От дома до больницы в Карлтон-Плейс было около трех миль пути. Виадук над железной дорогой они проскочили на такой скорости, что Грейс показалось, будто в самой высокой точке машина оторвалась от асфальта и взмыла в воздух. Шоссе было пустынным, так что она не испугалась, но, вообще говоря, что она могла поделать?

Дежурная медсестра из отделения экстренной помощи оказалась приятельницей Нила; он заполнил какой-то бланк и дал ей мимоходом взглянуть на порез («Грамотно обработал», – равнодушно проронила девушка), а потом сам взял шприц и сделал укол. («Сейчас больно не будет, а потом может немножко поболеть».) Как только дело было сделано, в боксе опять появилась медсестра, которая объявила:

– В приемной ждет парень, чтоб отвезти ее домой. – А потом повернулась к Грейс и добавила: – Говорит, жених ваш.

– Скажи ему, что она пока не готова, – ответил Нил. – Нет, постой. Скажи, что мы уехали.

– Я уже сказала, что вы тут.

– Но сейчас ты вернулась – а нас нет.

– Он говорит, ты его брат. И потом, он наверняка видел на парковке твою машину.

– Я припарковался на служебной стоянке.

– Хитро-о-о, – проговорила медсестра через плечо.

А Нил спросил у Грейс:

– Ты ведь не торопишься домой?

– Нет, – ответила Грейс, как будто увидела письмена на стене. Как будто это была проверка зрения.

Опять ее посадили в машину, опять сандалия болталась на ноге, опять она устроилась на кожаном сиденье песочного цвета. Со стоянки они выехали переулками, а затем по незнакомой дороге выбрались из города. Она знала, что с Мори они не столкнутся. Ей можно было о нем не думать. А о Мевис – тем более.

Позже, описывая эту поездку, эту перемену в своей жизни, Грейс могла бы сказать (и говорила), что у нее за спиной будто с лязгом захлопнулись ворота. Но в тот миг никакого лязга не было и в помине… сквозь нее пробежала рябь молчаливого согласия, и права тех, кто остался позади, были плавно аннулированы.

Тот день прочно и отчетливо врезался ей в память, хотя и с некоторыми вариациями отдельных эпизодов, над которыми она слишком много размышляла.

Но и в этих деталях она, как видно, ошибалась.

Сначала они ехали на запад по шоссе номер семь. В воспоминаниях Грейс дорога совершенно пуста, и они разгоняются почти так же, как при полете над виадуком. Такого быть не могло: на дороге наверняка были другие автомобилисты, спешившие в то воскресное утро домой, чтобы провести День благодарения с родными. Спешившие в церковь или из церкви. Нил, безусловно, притормаживал, когда они ехали по деревням и окраинам городов, да и когда входили в повороты, коими изобиловало старое шоссе. В ту пору у нее не было привычки ездить в кабриолете с опущенной крышей, когда ветер слепит глаза и тот же ветер куда-то тащит тебя за волосы. Потому-то у нее и возникла иллюзия постоянной скорости, идеального полета – не безумного, а чудесного, умиротворенного.

Притом что Мори, и Мевис, и остальные стерлись из ее сознания, в нем застряла какая-то частичка миссис Трэверс, трепетавшая в воздухе и шепотом, с каким-то странным, пристыженным смешком произносившая свои последние слова.

«Ты поймешь, как это делается».

Грейс и Нил, конечно, не разговаривали. Как она помнит, для этого пришлось бы кричать. Но по правде говоря, то, что она помнит, трудно отличить от ее мыслей, от ее тогдашних фантазий о том, каким должен быть секс. Случайная встреча, немые, но властные знаки, почти беззвучный полет, в котором она, по сути, оказалась пленницей. Легкая капитуляция, плоть – как сплошная река желания.

Наконец они остановились в Каладаре и пошли в гостиницу – в старую гостиницу, которая стоит там по сей день. Он взял ее за руку, их пальцы сплелись, и он замедлил ход, чтобы подстроиться под ее неровные шаги. Нил привел ее в бар. Она сразу поняла, что это бар, хотя прежде в таких местах не бывала. (У гостиницы в Бейлис-Фоллс еще не было лицензии: спиртное пили в номерах или в довольно обшарпанном заведении напротив, которое именовалось ночным клубом.) Бар вполне соответствовал ее представлениям: большой, затхлый, темный сарай, где стулья и столы кое-как расставлены после торопливой уборки, а запах дезинфекции не способен перебить запахов пива, виски, сигар, трубок, мужчин.

Посетителей в баре не было – не иначе как он работал только вечерами. Но разве день еще не клонился к вечеру? Чувство времени, похоже, у нее сбилось.

Из подсобного помещения вышел какой-то мужчина и обратился к Нилу. Он сказал только: «Здорово, док» – и занял место за стойкой.

Грейс не сомневалась, что так будет и дальше: куда бы их ни занесло, у Нила всюду найдутся знакомые.

– Воскресенье, сам понимаешь, – сурово напомнил бармен, повышая голос едва ли не до крика, будто хотел, чтобы его услышали на парковке. – По воскресеньям я ничего не продаю. А ее вообще не имею права обслуживать, ни в какой день. Ей сюда нельзя. Ты это понимаешь?

– Да, сэр. Конечно, сэр, – ответил Нил. – Полностью с вами согласен, сэр.

Пока они переговаривались, бармен достал из потайного шкафчика бутылку, плеснул в стакан немного виски и подтолкнул к Нилу.

– Пить хочешь? – спросил он у Грейс.

А сам уже открыл кока-колу. И протянул ей бутылку без стакана.

Нил положил на стойку купюру, но бармен отбросил ее в сторону:

– Я же сказал. По воскресеньям не продаю.

– А колу? – спросил Нил.

– Не могу.

Бармен убрал бутылку, и Нил быстро осушил стакан.

– Хороший ты человек. Закон уважаешь.

– Колу с собой забирайте. Чем быстрее девочка отсюда умотает, тем мне спокойнее.

– Это понятно, – согласился Нил. – Она славная девочка. Моя невестка. Будущая. Как я понял.

– Не врешь?

На шоссе номер семь они не вернулись. А вместо этого поехали на север по грунтовой, но достаточно широкой и ровной дороге. Алкоголь возымел эффект, обратный ожидаемому. Теперь Нил, можно сказать, управлял автомобилем с осторожностью, не превышая установленной скорости.

– Ты не против? – поинтересовался он.

– Не против чего? – переспросила Грейс.

– Что я тебя таскаю по злачным местам?

– Не против.

– Мне необходимо твое общество. Как нога?

– Нормально.

– Наверняка побаливает.

– Не особо. Все хорошо.

Он взял ее руку, свободную от колы, поднес ладонь к губам, лизнул и отпустил.

– Ты думала, я тебя похитил с коварным умыслом?

– Нет, – соврала Грейс, думая о том, как эти слова подошли бы его матери. Коварный умысел.

– Бывали времена, когда ты бы оказалась права, – сказал он, как будто она ответила «да». – Но сегодня не такой день. Определенно, не такой. Ты сегодня в безопасности, как в церкви.

Его изменившийся тон – глубокий, честный, задушевный – и воспоминания о том, как он прижался губами к ее ладони, а потом пробежал по ней языком, так подействовали на Грейс, что она, слыша его слова, перестала улавливать смысл. Она всем телом чувствовала сотни и сотни шажков его языка, умоляющий танец на ее коже. Но потом сосредоточилась и ответила:

– В церкви не всегда безопасно.

– Согласен. Согласен.

– И я вам не невестка.

– Будущая. Разве я не уточнил: будущая?

– И даже не будущая.

– Ага. Ну что ж. Пожалуй, я не удивлен. Нет. Не удивлен.

И тут его тон опять изменился, стал деловитым.

– Я ищу правый поворот. Тут должна быть знакомая дорога. Ты бывала в этих местах?

– Нет, не бывала.

– Но хотя бы слышала название Флауэр-Стейшн? Ммм, Поуленд? Сноу-роуд?

Она никогда о них не слышала.

– Хочу повидаться с одним человечком.

Под его неуверенное бормотание они свернули направо. Никаких указателей здесь не было. Дорога, становившая все у́же и ухабистей, привела их к однополосному деревянному мостику. Лесные деревья смыкали над ними свои ветви. В этом году листва еще не успела пожелтеть, так что эти ветви оставались зелеными, за исключением немногочисленных ярких пятен, тут и там бросавшихся в глаза. Здесь царило ощущение какой-то чистоты. Несколько миль Нил и Грейс не произносили ни звука; деревья не редели; лес не кончался. Но потом Нил нарушил тишину.

– Водить умеешь? – спросил он, и, когда Грейс ответила, что не умеет, он продолжил: – Думаю, пора научиться.

Он имел в виду – прямо сейчас. Остановив машину, Нил вышел и открыл дверцу для Грейс; ей пришлось пересесть за руль.

– Идеальное место.

– А вдруг появится встречная машина?

– Не появится. А если что – разъедемся. Не зря же я выбрал длинную прямую. Кстати, не волнуйся, работать будешь только правой ногой.

Они стояли в начале длинного тоннеля из деревьев; солнечный свет мазками ложился на землю. Нил не потрудился объяснить, как работает машина: он просто показал, куда жать ногой, и заставил потренироваться в переключении передач, а потом сказал:

– Теперь давай, делай, что я скажу.

Первый рывок ее напугал. Она дернула рычаг переключения и подумала, что урок тут же будет закончен, однако Нил только рассмеялся:

– Эй, полегче. Полегче. Продолжай.

И она продолжила.

Он не комментировал ее действия, точнее, бездействие – она совсем забыла давить на газ, а Нил только повторял:

– Главное – двигаться вперед. Езжай, держи дорогу, чтобы движок не заглох.

– Когда можно будет остановиться? – взмолилась она.

– Когда я разрешу.

Он заставил ее проехать до конца тоннеля, а потом научил тормозить. Как только машина остановилась, Грейс открыла дверцу, чтобы вернуться на свое место, но Нил сказал:

– Нет. Это только перерывчик. Скоро тебе самой понравится.

И когда они вновь двинулись с места, она начала понимать, что он, может, и прав. Внезапный прилив ее уверенности чуть не привел их в канаву. Но Нил только расхохотался, выкрутил руль и продолжил урок.

Он не давал ей передышки, пока они не проехали, как ей показалось, много миль и не прошли – малой скоростью – несколько поворотов. Потом Нил сказал, что теперь лучше поменяться местами, потому что он только за рулем понимает направление.

Когда он спросил, как она себя чувствует, Грейс, которую трясло с головы до пят, ответила, что нормально.

Он скользнул рукой от ее плеча к локтю и сказал:

– Ну ты и врушка.

Но больше он к ней не прикасался, не давал снова ощутить свой язык.

Через несколько миль чувство направления, очевидно, вернулось, потому что на перекрестке он свернул налево, деревья начали редеть, и машина взобралась по разбитой дороге на длинный пригорок, а там и въехала в деревню, или, по крайней мере, в придорожное поселение из нескольких домишек. Там стояли даже церковь и магазин; они уже не выполняли своего изначального предназначения, но в них, как видно, кто-то жил, судя по стоящим вокруг машинам и убогим занавескам на окнах. Другие дома тоже были в плачевном состоянии, а за одним из них стоял развалившийся сарай, сквозь прогнившие балки которого виднелось темное сено, похожее на взбухшие внутренности.

При виде этого места Нил издал радостный клич, но не остановился.

– Какое облегчение. Ка-а-ако-о-о-е облегчение, – протянул он. – Теперь я сориентировался. Спасибо тебе.

– Мне?

– За то, что разрешила научить тебя водить. Это меня успокоило.

– Успокоило? Правда?

– Жизнью клянусь.

Нил улыбался, но не смотрел в ее сторону. Он внимательно изучал поля, окружавшие дорогу за деревней. И приговаривал, будто сам себе:

– Вот оно. Это точно. Теперь мы знаем.

И так далее, пока не свернул на дорожку, которая шла не напрямик, а змеилась по полю, огибая валуны и заросли можжевельника. В конце дорожки стоял дом, такого же вида, как те, что были в деревне.

– А сюда, – сказал он, – сюда я тебя не возьму. Дай мне пять минут.

Его не было дольше.

Она сидела в машине, в тени дома. Входная дверь была распахнута, и жилье от улицы отгораживала только противомоскитная рама. В некоторых местах на ней были заплатки, ржавая проволока укреплена новой. Никто не вышел посмотреть на Грейс, даже собака. Теперь, когда машина остановилась, день наполнился неестественной тишиной. Неестественной потому, что такой жаркий день, казалось бы, должен полниться жужжанием, и гулом, и стрекотом насекомых в траве, в зарослях можжевельника. Даже когда их не видно, шум вроде как поднимается из земли и плывет до самого горизонта. Но осень уже набирала власть, причем так круто, что заглушала даже гогот улетающих на юг гусей. Как бы там ни было, Грейс не слышала ничего.

У нее было ощущение, что их занесло на вершину мира или хотя бы на одну из его вершин. На холме раскинулся луг, а деревьев почти не было видно – они остались в низине.

К кому же он приехал, кто обитал в этом доме? Женщина? Грейс не могла поверить, чтобы женщина, с которой он водил знакомство, жила в таком месте, но в тот день ее на каждом шагу подстерегали странности. На каждом шагу.

Первоначально дом был кирпичным, но кому-то вздумалось разобрать кирпичные стены. Дощатая обшивка оголилась, а кирпичи, долго служившие ей защитой, были сложены небрежными штабелями во дворе – не иначе как на продажу. От кирпичной кладки на стене осталась только диагональ, лесенка, и Грейс от нечего делать откинулась назад, опустилась пониже и начала считать кирпичи. Она и дурачилась, и вела счет, как бывает, когда гадаешь на ромашке, но избегала таких затасканных слов, как «любит, не любит».

Повезет. Не повезет. Повезет. Не повезет. На большее она не решалась.

Оказалось, трудно не сбиться, когда считаешь выложенные зигзагом кирпичи, особенно если учесть, что над притолокой они выстраивались в прямую линию.

До нее дошло. Конечно, что же еще? Дом контрабандиста. Она представила себе бутлегера: краснолицый, тощий старик, угрюмый и мнительный. В Хеллоуин он сидит на крыльце с дробовиком. Пересчитывает и нумерует сложенные у двери поленья, чтоб соседям неповадно было воровать. Грейс воображала, как в жару он спит у себя в запущенной, но прибранной комнате (на такой образ ее навела залатанная сетка). Как поднимается со скрипучего кресла или дивана, накрытого засаленным покрывалом, которое давным-давно сострочила для него какая-нибудь родственница, уже покойная.

Грейс отродясь не бывала у бутлегера, но в ее родном городке проводилась тонкая грань между тем пределом, до которого можно опускаться в бедности, и тем, до которого нельзя. Для нее это не составляло тайны.

Она уже не понимала, как ей в голову пришла нелепая мысль о браке с Мори. Этот шаг мог бы стать предательством. По отношению к самой себе. А вот эта поездка предательством не была, поскольку Нил знал кое-что такое, что знала и она. И с каждой минутой Грейс узнавала его все ближе.

А теперь ей померещилось, будто в дверях стоит ее дядя, сутулый, опешивший, и смотрит на нее, как будто она пропадала неизвестно где много-много лет. Как будто пообещала вернуться домой, а потом забыла, и за это время он должен был умереть, но не умер.

С трудом разжав губы, она пыталась заговорить, но он исчез. Тут Грейс начала просыпаться от тряски. Она сидела в машине с Нилом, опять в пути. Оказалось, она заснула с открытым ртом, и теперь ей хотелось пить. На мгновение Нил повернулся к ней, и она почувствовала, несмотря на обдувавший их ветер, свежий запах виски.

Значит, правда.

– Проснулась? Спала как сурок. Извини, нужно было уважить человека. У тебя мочевой пузырь не лопнул?

Эта закавыка не давала ей покоя еще во время остановки. За домом торчала уборная, но Грейс постеснялась выбраться из машины, чтобы туда забежать.

– Вот, мне кажется, подходящее место, – сказал он и затормозил.

Она вышла, прошагала по цветущим зарослям золотарника, дикой моркови и астр и присела. Нил, повернувшись спиной, стоял в таких же цветах на другой стороне дороги. В машине Грейс увидела на полу бутылку. Вроде бы початую примерно на треть.

Он проследил за ее взглядом.

– Не переживай. Я отсюда немного перелил. – Он поднял фляжку. – За рулем так удобнее.

На полу обнаружилась еще и бутылка колы. Нил подсказал, где взять открывашку.

– Холодная, – удивилась Грейс.

– Из ледника. Зимой в этих краях выпиливают блоки озерного льда и хранят в опилках. Ледник у него под домом.

– Там, в дверях, мне померещился мой дядя. Но это был сон.

– Расскажи про своего дядю. Про свой дом. Про работу. Про что угодно. Мне нравится тебя слушать.

В его голосе появилась какая-то новая сила, а лицо изменилось, но не заблестело светом безумия или опьянения. Просто возникло ощущение, что он болен – не страшно, а чуть-чуть, слегка приболел – и теперь вознамерился убедить ее, что ему лучше. Закрыв фляжку, он положил ее на пол и потянулся к руке Грейс. Сжал ее мягко, по-дружески.

– Ну, ему уже много лет, – сказала Грейс. – На самом деле он мой двоюродный дедушка. Занимается плетением стульев. На словах трудно объяснить, но если бы здесь был стул, я бы показала, как…

– Стульев не вижу.

Она рассмеялась, а потом добавила:

– Скучное занятие.

– Тогда расскажи об интересном. Что тебе интересно?

– Ты, – ответила она.

– Вот это да. И что во мне интересного? – Его рука ускользнула.

– То, что ты сейчас делаешь, – решительно ответила Грейс. – И зачем.

– Ты про то, что я пью? Зачем я пью? – Фляжка снова открылась. – Почему не спросишь прямо?

– Потому что знаю твой ответ.

– И каков же он? Как я отвечу?

– Как-нибудь так: «А чем еще заниматься?» В таком духе.

– Верно. Я бы примерно так и сказал. А ты бы начала доказывать, что я не прав.

– Нет, – сказала Грейс. – Нет. Не начала бы.

От собственных слов она похолодела. Думала, что говорит всерьез, а теперь поняла, что просто пыталась произвести на него впечатление, выставить себя такой же мудрой, как он, но внезапно осознала жестокую правду. Отсутствие надежды – полное, оправданное, вечное.

– Не стала бы? Да. Ты бы не стала. Это облегчение. Ты приносишь облегчение, Грейс.

Прошло немного времени, и он сказал:

– Знаешь, меня что-то в сон клонит. Как только найдем удобное место, я остановлюсь и подремлю. Самую малость. Ты не против?

– Нет. Тебе надо.

– Ты будешь меня охранять?

– Буду.

– Хорошо.

Место, которое его устроило, находилось в городке под названием Форчун. На окраине, в парке у реки, была покрытая гравием стоянка для машин. Опустив спинку сиденья, Нил провалился в сон. Темнота наступила примерно тогда, когда пришло время ужинать, и тем самым доказала, что лето кончилось. Совсем недавно в этом парке кто-то устраивал пикник по случаю Дня благодарения: над площадкой, отведенной для костра, до сих пор поднимался дымок, а в воздухе плыл запах гамбургеров. Этот запах не пробудил в Грейс сильного голода, – скорее, он напомнил, как ей бывало голодно в других обстоятельствах.

Стоило Нилу заснуть, как она вышла из машины. Из-за того, что во время урока вождения они постоянно трогались и останавливались, на ней осела пыль. Грейс ополоснула лицо и руки до плеч – насколько позволяла уличная колонка. Затем, оберегая пораненную ногу, медленно спустилась к берегу и увидела, что река обмелела и заросла камышами. Установленный там щит предупреждал, что ругательства, грубые выражения и нецензурная брань в этом месте запрещены и караются штрафом.

Она опробовала качели, смотревшие на запад. Раскачалась и, взмывая в вышину, засмотрелась на чистое небо – чуть зеленоватое, с тусклым золотом и отчаянно розовой полоской горизонта. В воздухе уже стало холодать.

Вначале она думала, что все дело в касаниях. Губ, языков, кожных покровов, тел, выступающих косточек. Вспышка. Страсть. Но для них двоих совсем не это было предначертано судьбой. То были детские игры в сравнении с тем, как глубоко она увидела его сейчас.

То, что ей открылось, было последней чертой. Как будто она сидела на берегу темного водоема, уходящего в бесконечность. Холодная, неподвижная вода. Глядя на эту темную, холодную, неподвижную воду, Грейс понимала, что за этой чертой больше ничего нет.

И спиртное было тут ни при чем. Эта черта, несмотря ни на что, оставалась неизменной в любое время. Алкоголь, тяга к выпивке – это лишь возможность забыться, равно как и все остальное.

Вернувшись к машине, она попыталась его разбудить. Он заворочался, но не проснулся. Тогда она решила еще походить, чтобы не замерзнуть, а заодно приноровиться ступать на больную ногу, ведь рано утром – как она могла забыть? – ей предстояло снова выйти на работу и подавать завтрак.

Она еще раз попыталась растолкать Нила, уже более настойчиво. Он отвечал невнятными заверениями – и тут же засыпал снова. Когда их окутала непроглядная тьма, Грейс сдалась. Ночной холод прояснил для нее кое-что еще. Что им нельзя оставаться здесь вечно, что мир никуда не делся. Что нужно возвращаться в Бейлис-Фоллс.

Ей не без труда удалось пересадить его на пассажирское место. Если уж от этого он не проснулся, значит к другим средствам прибегать не имело смысла. Прошло немного времени, прежде чем она сообразила, как включаются фары, а потом рывками, медленно выехала на дорогу.

Она не представляла, куда ехать, а спросить было не у кого – на улице не осталось ни души. Грейс проползла через весь город и на окраине увидела, как святыню, указатель, сообщавший, в какой стороне находится Бейлис-Фоллс. До которого всего девять миль.

На двухполосном шоссе она не разгонялась выше тридцати миль в час. Движения почти не было. Пару раз, отчаянно сигналя, ее обошли водители попутных машин; встречные тоже погудели. Первые, наверное, потому, что она еле плелась, а вторые – потому, что она не выключала дальний свет. Ну и пусть. У нее даже не было возможности остановиться, перевести дух. Она могла только двигаться вперед, как он ее учил. Двигаться вперед.

Сначала, добравшись до города непривычным для себя способом, Грейс не узнала Бейлис-Фоллс. А когда узнала, перепугалась еще сильнее, чем за все девять миль пути. Выбираться из незнакомых мест – это одно, а подрулить к своей гостинице – совсем другое.

Когда она исхитрилась въехать на гостиничную парковку, Нил проснулся. Он ничуть не удивился тому, где они очутились и что она совершила. Вообще говоря, признался Нил, его давным-давно разбудили истошные гудки, так что он только притворялся спящим, чтобы ее на напугать. Сам-то он ни о чем не беспокоился. Знал, что Грейс не подведет.

Она спросила, достаточно ли он бодр, чтобы сесть за руль.

– Бодр, как бобр. Сна ни в одном глазу.

Нил приказал ей снять сандалию, долго ощупывал стопу, а потом объявил:

– Все хорошо. Воспаления нет. Отека нет. Рука не болит? Возможно, и обойдется.

Он проводил ее до дверей и поблагодарил за компанию. Грейс до сих пор не могла поверить, что вернулась живой. И с трудом поняла, что пора прощаться.

Если честно, она до сих пор не знает, действительно он сказал эти слова или же просто поймал ее, обхватил руками и сжимал так крепко, постоянно меняя точки давления, что ей показалось, будто у него больше двух рук, будто вся она окружена им, его сильным и легким телом, одновременно требовательным и отрекающимся; будто он говорил, что нельзя списывать его со счетов, что все еще возможно, а между тем она не так уж не права: он просто хотел оставить на ней свой отпечаток и уйти.

Рано утром к ней в комнату постучался управляющий.

– По телефону звонят. Да не волнуйся, просто спрашивают, тут ли ты. Я сказал, что пойду, мол, проверю. Все в порядке.

Грейс решила, что это, наверное, Мори. Кто-то из них. Но, скорее всего, Мори. Теперь придется выяснять отношения.

Она пошла вниз – в парусиновых туфлях – подавать завтрак и в этот момент услышала про аварию. Какой-то автомобиль врезался в опору моста на полпути к озеру Литтл-Сэбот. Влетел прямо лбом, разбился вдребезги да еще загорелся. Пассажиров в нем, по-видимому, не было, другие машины не пострадали. Водителя придется опознавать по зубам. А может, уже опознали.

– Хреновая смерть, – сказал управляющий. – Лучше уж глотку себе перерезать.

– Так ведь несчастный случай, – возразил повар, оптимист по природе. – Может, человек уснул за рулем.

– Ага. Конечно.

У нее разболелась рука, словно от жестокого удара. Чтобы удержать поднос, приходилось нести его перед собой двумя руками.

Выяснять отношения с Мори лицом к лицу ей не пришлось. От него пришла записка.

«Просто скажи, что он тебя заставил. Скажи, что ты не хотела ехать».

Она ответила тремя словами: «Я сама хотела». Собиралась еще добавить «прости», но остановила себя.

К ней в гостиницу пришел мистер Трэверс. Держался он вежливо и деловито, разговаривал твердо, хладнокровно, без ожесточения. Грейс впервые увидела его в таких обстоятельствах, где он проявил характер. Взял инициативу на себя, вызвался уладить все вопросы. Сказал, что все это очень печально, что их семья скорбит, но алкоголизм – страшная штука. Когда миссис Трэверс немного оправится, он повезет ее на отдых, куда-нибудь к солнцу.

Под конец мистер Трэверс объявил, что должен идти, так как у него еще масса дел. Пожав руку Грейс, он вложил ей в ладонь конверт:

– Мы надеемся, ты найдешь этому достойное применение.

В конверте был чек на пятнадцать тысяч долларов.

Поначалу она хотела тут же отослать его назад или порвать; даже сейчас ей порой кажется, что это был бы благородный жест. Но в конечном счете у нее, разумеется, не хватило духу на такой поступок. В ту пору этой суммы было достаточно, чтобы начать жить.

Прегрешения

Они выехали из города около полуночи: Гарри – за рулем, Дельфина с ним рядом, а Лорен с Айлин – сзади. Небо было ясным, упавший с деревьев снег не таял и лежал белым ковром вокруг стволов и на скалистых уступах вдоль шоссе. Гарри притормозил у моста.

– Выходим.

– Здесь нас могут увидеть, – возразила Айлин. – Вдруг кто-нибудь остановится посмотреть, чем мы тут занимаемся?

Гарри снова завел двигатель. Они свернули на первую же проселочную дорогу, вышли из машины и двинулись вдоль берега, заросшего кружевными кедрами. Снег под ногами чуть похрустывал, хотя и лежал на сырой, размякшей земле. У Лорен под пальто была только пижама, а на ногах – ботинки, надетые по настоянию Айлин.

– Может, здесь? – спросила Айлин.

– Слишком близко к дороге, – ответил Гарри.

– Не так уж и близко.

Год назад Гарри бросил работу в общественно-публицистическом журнале – перегорел. И купил в собственность еженедельную газету в городке, что запомнился ему с детства. Когда-то у его родителей была на здешнем озерце дача, а в местной гостинице он впервые попробовал пиво. В первое же воскресенье после приезда он повез Айлин и Лорен туда поужинать.

Но бар оказался закрыт. Гарри с Айлин пришлось довольствоваться водой.

– Как же так? – удивилась Айлин.

Гарри, вопросительно подняв брови, взглянул на хозяина гостиницы и по совместительству – официанта.

– Воскресенье? – спросил он.

– Лицензии нет.

Хозяин говорил с сильным акцентом – и, как могло показаться, довольно пренебрежительно. Одет он был в рубашку с галстуком, кардиган и брюки – все какое-то рыхлое, жеваное, потрепанное, будто эта одежда, как вторая кожа, росла, увядала и старилась вместе со своим владельцем.

– Раньше такого не бывало, – заметил Гарри, но ничего не услышал в ответ и заказал всем по ростбифу.

– Сама любезность, – процедила Айлин.

– Типичная манера европейцев, – объяснил Гарри. – Они считают, что не обязаны все время улыбаться.

Он стал перечислять, что здесь осталось прежним: высокие потолки, ленивый вентилятор, даже картина на стене – мрачное изображение охотничьей собаки, несущей в зубах птицу с оперением цвета ржавчины.

В обеденный зал вошли новые посетители. Целый клан. Девчушки в лакированных туфельках и платьях с крахмальными оборками, малыш, едва научившийся ходить, помертвевший от стыда подросток в выходном костюме, многочисленные родители и родители этих родителей: тощий, рассеянного вида старик и – в инвалидном кресле – кособокая старушка с приколотым к корсажу букетиком. Разодетые в цветастые платья женщины, все как на подбор, габаритами были вчетверо больше Айлин.

– Годовщина свадьбы, – шепнул Гарри.

На пути к выходу он остановился, представился, познакомил весь клан со своими родными, сообщил, что теперь заведует местной газетой, и поздравил собравшихся. Испросил разрешения записать, кого как зовут. Широколицый, загорелый, с блестящей каштановой шевелюрой, Гарри выглядел очень моложаво. От него исходила атмосфера благополучия и доброжелательности, передавшаяся всем, кто сидел за столом, кроме разве что смущенного подростка и престарелых супругов. Гарри спросил, сколько эти двое уже вместе, и ему ответили: шестьдесят пять лет.

– Шестьдесят пять лет! – воскликнул Гарри, внутренне содрогаясь.

Он спросил, можно ли поцеловать невесту и, поскольку та отвернулась, коснулся губами отвисшей мочки уха.

– А теперь ты поцелуй жениха, – обратился он к Айлин.

С натянутой улыбкой она чмокнула старика в макушку.

– Мама не разговаривает, – сказала одна из толстух, – но я отца спрошу. Каков рецепт счастливого брака? – проорала она старику в ухо.

Его лицо скривилось в плутоватой ухмылке.

– Не пожволяй жене ш тобой шпорить.

Взрослые рассмеялись, и Гарри сказал:

– Так и запишем для газеты: по всем вопросам вы достигали обоюдного согласия.

Уже на улице Айлин заговорила:

– Как можно так растолстеть? Не понимаю. Это же надо объедаться круглые сутки.

– Уму непостижимо, – сказал Гарри.

– Фасоль подали консервированную, – возмущенно продолжала она. – И это в августе. В сезон урожая. Не здесь ли, по идее, ее должны выращивать?

– Ну просто слов нет, – весело пробормотал он.

Очень скоро в гостинице произошли перемены. В бывшем обеденном зале сделали подвесной потолок из картонных пластин, скрепленных металлическими держателями. Вместо больших круглых столов поставили маленькие квадратные, а тяжелые деревянные стулья уступили место легким металлическим, с темно-бордовыми сиденьями. Потолок, став ниже, отсек верхнюю часть окон и превратил их в горизонтальные прямоугольники. В одном из них неоном светилась вывеска: «КАФЕ ЗДЕСЬ ВАМ РАДЫ».

Вопреки этим словам, мистер Паладжян, хозяин заведения, никогда не улыбался и не произносил лишнего слова.

Тем не менее около полудня и ближе к вечеру в кафе становилось оживленно. Приходили в основном старшеклассники, но были и ребята помладше. Кафе привлекало к себе тем, что здесь не запрещалось курить. Правда, тем, кому на вид не было шестнадцати, табачные изделия не продавали. На этот счет мистер Паладжян был неумолим.

– Тебе нельзя, – монотонно повторял он гнусавым голосом. – Тебе нельзя.

Совсем недавно он нанял помощницу, и та всегда смеялась, если кто-нибудь пытался купить у нее сигареты в обход запрета.

– Кого ты хочешь обдурить, малыш?

Хотя любой, кому стукнуло шестнадцать, по просьбе младших мог купить хоть десять пачек.

Все по букве закона, говорил Гарри.

Он перестал там обедать (слишком шумно), но по-прежнему приходил на завтрак. У него была надежда, что в один прекрасный день мистер Паладжян оттает душой и поведает ему историю своей жизни. Гарри завел особую папку, где хранились наметки для книг, и неустанно выискивал новый материал. Как знать, вдруг такой вот мистер Паладжян, приговаривал он, или, к примеру, эта толстая строгая буфетчица окажутся кладезью трагических или авантюрных историй, из которых выйдет настоящий бестселлер.

Жить нужно с интересом, сказал он как-то Айлин. Смотреть на мир открытыми глазами, чтобы распознавать возможности каждого человека, чтобы в каждом видеть все человечество. Нужно быть начеку. Если он и мог чему-то ее научить, так именно этому принципу. Быть начеку.

Как обычно, Лорен приготовила себе завтрак сама: хлопья с кленовым сиропом вместо молока. Айлин сделала кофе и забрала его с собой в постель, чтобы еще понежиться. Разговаривать ей не хотелось. Она работала в редакции газеты и по утрам долго раскачивалась. Стряхнув сон – уже после того, как Лорен ушла в школу, – она встала с постели, приняла душ и облачилась в один из своих дерзких повседневных нарядов. На исходе осени он, как правило, включал объемный свитер, короткую кожаную юбку и колготки вызывающих цветов. Подобно мистеру Паладжяну, Айлин явно выделялась своей внешностью среди местных жителей, но, в отличие от него, была красива: короткие черные волосы; длинные золотые серьги, похожие на восклицательные знаки; чуть тронутые сиреневыми тенями веки. В редакции она держалась отстраненно и сухо, но в стратегически важные моменты вспыхивала ослепительной улыбкой.

Семья обосновалась в съемном доме на окраине городка. Позади двора открывались просторы, будто созданные для любителей отдыха на природе: каменистые взгорки, гранитные склоны, заросшие кедровником болотца, небольшие озера, а дальше смешанный лес – тополя, клены, лиственницы и ели. От этого пейзажа Гарри был в восторге. В один прекрасный день, говорил он, мы проснемся и увидим во дворе лося. Лорен приходила из школы поздно, на закате, когда последнее тепло осеннего дня оказывалось обманкой. В доме стоял холод, пахло вчерашним ужином, застарелой кофейной гущей и мусором, за вынос которого отвечала она. Гарри надумал сделать компост, чтобы весной развести огород. Лорен выносила ведро с объедками, очистками, огрызками, кофейной гущей на опушку того самого леса, из которого мог выбежать лось или медведь. Тополиная листва пожелтела, лиственницы рыжели бахромой на фоне вечнозеленых деревьев. Лорен опрокидывала ведро в компостную кучу, а сверху, как учил Гарри, лопатой набрасывала землю и скошенную траву.

Жизнь ее теперь была совсем не такой, как всего несколько недель назад, когда они с Гарри и Айлин в жаркие дни ездили на озера купаться. Вечерами они с Гарри ходили знакомиться с этим городком, а в это время Айлин шкурила, и красила, и клеила обои, утверждая, что в одиночку справится куда быстрее. К Гарри она обратилась с единственной просьбой – перетащить все коробки с бумагами, архивный шкафчик и письменный стол в захудалую подвальную каморку, чтобы они ей не мешали. Лорен вызвалась ему помочь.

Она подняла одну из картонных коробок, и та оказалась на удивление легкой, как будто в ней лежали не стопки бумаг, а какая-нибудь ткань или пряжа.

– А тут что? – спросила Лорен, и Гарри, увидев, что она держит эту коробку, сказал:

– Эй. – А потом еще пробормотал: – Господи.

Отняв у нее коробку, он сразу же убрал ту в архивный шкаф и с грохотом задвинул ящик.

– Господи, – повторил Гарри.

Гарри, пожалуй, впервые заговорил с ней таким грубым и раздраженным тоном. Поглядев по сторонам, будто опасаясь лишних глаз, он похлопал руками по бедрам.

– Извини, – сказал он. – Не ожидал, что ты ее возьмешь.

Облокотившись на архивный шкафчик, он спрятал лицо в ладони.

– Вот что, – начал он, – вот что, Лорен. Я мог бы придумать какую-нибудь отговорку, но скажу правду. Поскольку считаю, что детям нужно говорить правду. Во всяком случае, детям твоего возраста. Но это должно остаться между нами. Договорились?

Лорен только и сказала:

– Договорились.

А сама уже почувствовала, что лучше бы ей ничего не знать.

– Здесь хранится пепел, – сказал Гарри. Его голос странно дрогнул на слове «пепел». – Но не простой. Этот пепел остался после кремации младенца. Младенец умер еще до твоего рождения. Понимаешь? Сядь.

Она села на стопку общих тетрадей с записями Гарри. Он поднял голову и посмотрел на Лорен:

– Видишь ли… то, о чем я тебе сейчас рассказываю, причиняет страдания Айлин, поэтому она не должна знать о нашем разговоре. Именно по этой причине мы раньше тебе ничего не говорили. Она не выносит, когда ей об этом напоминают. Теперь ты понимаешь?

Лорен дала тот ответ, который от нее требовался. Да.

– Так вот… этот ребенок родился до тебя. Девочка. Когда она была совсем крошечной, Айлин забеременела. Это стало для нее ударом, потому она уже поняла, что с новорожденным ребенком очень тяжело, бессонные ночи, а тут еще по утрам ее стала мучить рвота. Не только по утрам, но и днем, и ночью, и Айлин не знала, как это пережить. Как пережить беременность. Однажды вечером, когда ей стало совсем невыносимо, она почему-то решила, что от этого надо убежать. В темную дождливую пору она взяла с собой малютку в колыбельке, разогналась на дороге и не вписалась в поворот. Ребенок вылетел из люльки, потому что не был как следует пристегнут. Айлин получила сотрясение мозга и перелом ребер, и мы больше всего боялись, как бы нам не потерять обоих детей.

Он глубоко вздохнул.

– То есть одного мы потеряли сразу. Малышка погибла при падении. Но мы сохранили ребенка, которого носила под сердцем Айлин. Потому что. Это была ты. Понимаешь? Ты.

Лорен едва заметно кивнула.

– Мы скрывали это не только из-за переживаний Айлин, но еще и потому, что ты могла почувствовать себя нежеланной. Особенно если принять во внимание начало истории. Но ты должна мне поверить, что мы тебя ждали. Ох, Лорен. Ты была нам нужна. И нужна сейчас.

Убрав локоть с архивного шкафа, Гарри подошел к ней и обнял. От него пахло потом, пахло спиртным, которое они с Айлин пили за ужином, и Лорен испытала неловкость и стыд. Ее ни капли не расстроил рассказ про пепел, хотя от него и веяло какой-то жутью. Но она поверила Гарри на слово – что Айлин и в самом деле страдала от этой истории.

– Значит, из-за этого у вас и случаются скандалы? – как бы между прочим спросила она, и Гарри тут же разжал объятия.

– Скандалы, – грустно повторил он. – Наверное, причина отчасти в этом. Причина ее истерик. Знаешь, мне по-настоящему больно, что все так произошло. Очень больно.

Иногда во время прогулок Гарри спрашивал Лорен, не бывает ли ей тревожно или грустно от всего, что она узнала из их разговора. «Нет», – с раздражением бросала Лорен, а он отвечал: «Ну и хорошо».

На каждой улице таилось что-нибудь необыкновенное: особняк в викторианском стиле (ныне – дом престарелых), кирпичная башня, оставшаяся от фабрики по производству швабр, могилы 1842 года. А еще как-то раз на пару дней приезжала осенняя ярмарка. Гарри с Лорен наблюдали за соревнованиями грузовиков, которые по очереди месили грязь и виляли из стороны в сторону, волоча за собой прицеп, опасно нагруженный бетонными плитами, пока не останавливались от перегрева двигателя, а судьи замеряли пройденное расстояние. Гарри и Лорен выбрали себе по грузовику и стали болеть каждый за свой.

Сейчас Лорен стало казаться, что те дни были насквозь пропитаны фальшью, бездумным, напускным оживлением, не имеющим ничего общего с грузом реальных будней, который придавил ее с началом учебы, выпуском газеты и наступлением холодов. Медведи, лоси виделись теперь обычными дикими животными, что рыскают в поисках корма, и мысли о возможной встрече с ними уже не вызывали радостного волнения. Теперь она не стала бы прыгать и вопить, как на той ярмарке, когда болела за свой грузовик. Ее могли застукать ребята из школы – чего доброго, подумали бы, что она придурочная.

Впрочем, они примерно так и думали.

Из-за своих знаний и житейской осведомленности, которые, как она смутно догадывалась, со стороны могли выглядеть наивностью и самодовольством, Лорен стала в школе белой вороной. То, что для ее одноклассников оставалось тайной за семью печатями, было для нее ясно как день, а скрывать свои знания она не научилась. Потому-то (ну и еще, конечно, потому, что она правильно произносила «Л’Анс-о-Медоуз»[30] и читала «Властелина колец») между нею и другими ребятами выросла стена. В пятилетнем возрасте Лорен выдула полбутылки пива, а в шесть лет затянулась марихуаной; правда, ни то ни другое ей не понравилось. За ужином ей иногда наливали немного вина, но против этого она не возражала. Ей было известно, что такое оральный секс, какие есть способы предохранения от беременности, чем занимаются гомосексуалисты. Раньше она довольно часто видела Гарри и Айлин без одежды, а как-то раз увидела голыми и их друзей, собравшихся на природе у костра. Тогда же, на каникулах, она с другими детьми подсматривала, как отцы, предварительно сговорившись, тайком заползали в палатки к чужим женам. Один мальчишка предложил ей заняться сексом, она согласилась, но он опозорился, и они разругались, а потом ее мутило от одного его вида.

Здесь все это давило на нее тяжким бременем, вызывало ощущение неловкости, даже какой-то неполноценности, ныло в душе смутной тоской. Но с этим ничего нельзя было поделать, кроме как напоминать самой себе, что Гарри и Айлин в школе следует называть мамой и папой. От этого их портреты как будто росли, но при этом становились расплывчатыми. Достаточно было произнести «мама», «папа» – и четкие контуры тут же размывались, а сами образы слегка приукрашивались. Но дома этот прием не срабатывал. Она не могла себе признаться, что так было бы спокойнее.

Кафе неодолимо притягивало к себе одноклассниц Лорен, но им не хватало смелости зайти внутрь, и девочки, пройдя через вестибюль гостиницы, направлялись в туалет. Там они минут пятнадцать, а то и полчаса делали себе и друг дружке прически, красили губы помадой, не иначе как украденной из универмага «Стедманс», нюхали запястья и шеи подруг, опрысканные всевозможными пробными духами в парфюмерном отделе аптекарского магазинчика.

Когда они позвали с собой Лорен, она заподозрила подвох, но все равно согласилась, лишь бы не возвращаться в потемках одной в дом на опушке леса.

Едва зайдя в вестибюль, две девочки потащили Лорен к конторке, за которой на высоком стуле сидела буфетчица и что-то высчитывала на калькуляторе.

Буфетчицу – Лорен знала об этом от Гарри – звали Дельфиной. У нее были длинные роскошные волосы, то ли белесые от природы, то ли просто седые, – выглядела она далеко не юной. По-видимому, волосы ей мешали: привычным жестом она то и дело отбрасывала их назад. Глаза с тяжелыми веками, на которых густо лежали фиолетовые тени, обрамляла темная оправа очков. Лицо ее, как и тело, было широким, бледным и гладким. В ее облике, впрочем, не читалось ни малейшего намека на вялость. Она подняла голову – глаза оказались ровного светло-голубого цвета – и окинула девочек взглядом, выражающим готовность к любой гнусной каверзе.

– Это она, – выпалили девочки.

Теперь буфетчица уставилась на Лорен.

– Лорен? Точно? – спросила она.

Удивленная Лорен подтвердила, что зовут ее именно так.

– Я спросила у них, нет ли в школе ученицы по имени Лорен, – объяснила Дельфина таким тоном, будто девочки уже были где-то далеко и не имели никакого отношения к разговору. – У меня тут находка есть. Видно, кто-то в кафе потерял.

Выдвинув ящик, она достала золотую цепочку. С цепочки свисали подвески в форме букв, образующих имя: ЛОРЕН.

Лорен помотала головой.

– Не твоя? – переспросила Дельфина. – Жаль. Я уж всех школьников опросила – никто не признается. Пусть лежит пока. Авось кто-нибудь и хватится.

– Можно разместить объявление в газете моего папы, – сказала Лорен.

Лишь на следующий день она поняла, что лучше было бы сказать просто «в газете»: проходя по школьному коридору мимо каких-то девчонок, она услышала ехидное «в газете моего папы».

– Можно, конечно, – сказала Дельфина, – да только сюда слетятся все кому не лень и будут доказывать, что это их цепочка. И каждая будет прикидываться, что ее зовут Лорен. Цепочка-то золотая.

– Они же не смогут ее носить, если их не так зовут, – заметила Лорен.

– Ну и что? Заполучить-то всем охота.

Девочки тем временем направились в сторону туалета.

– Эй, вы, – окликнула их Дельфина, – туда нельзя.

Они в удивлении обернулись:

– Как нельзя?

– А вот так, нельзя. Ступайте дурачиться в другое место.

– Но раньше вы нас пускали.

– То было раньше, а это сейчас.

– Разве туалет открыт не для всех?

– Нет. В городской управе – для всех. А ну, брысь отсюда.

– Я не тебе, – окликнула она Лорен, когда та зашагала вслед за девочками. – Жаль, что цепочка не твоя. Ты зайди через денек-другой. Если никто не признается, отдам ее тебе: имя-то на ней все равно твое.

Лорен пришла на следующий день. Цепочка была ей сто лет не нужна: у нее в голове не укладывалось, как можно расхаживать с собственным именем на шее. Просто ей хотелось чем-нибудь себя занять, куда-нибудь сходить. В другое время она бы заглянула в редакцию, но из-за ехидного «в газете моего папы» у нее пропало всякое желание там показываться.

Она решила не заходить в вестибюль, если увидит не Дельфину, а мистера Паладжяна. Но Дельфина была на месте и поливала жухлый цветок, стоящий на подоконнике.

– А, это ты, – сказала Дельфина. – Цепочку никто пока не спрашивал. Чувствую, в конце недели она тебе достанется. Ты заходи примерно в это время. В середине дня я в кафе не работаю. Если меня на месте не будет, позвони, я выйду.

– Хорошо, – выдавила Лорен и направилась к выходу.

– Может, задержишься на минутку? Давай я тебя чаем угощу. Ты чай пьешь? Разрешают тебе? Или чего другого хочешь?

– Можно мне шипучку из лимона и лайма?

– В стакане? Принести стакан? Лед?

– Не надо, – ответила Лорен, – спасибо.

Дельфина все равно принесла стакан со льдом.

– Мне показалось, теплая.

Она предложила Лорен сесть либо у окна, где стояли потертые кожаные кресла, либо на высокий стул у конторки. Лорен выбрала стул, и Дельфина пододвинула себе другой.

– Итак, что нового ты сегодня узнала в школе?

– Ну… – протянула Лорен.

Широкое лицо Дельфины расплылось в улыбке.

– Да я шучу. Сама в детстве терпеть не могла, когда меня про школу расспрашивали. Начать с того, что мне было не упомнить, чему нас там учили. А ко всему прочему, после уроков у меня не было никакого желания талдычить про учебу. Так что проехали.

Лорен не удивило столь явное желание этой женщины с ней подружиться. Ее воспитывали в духе равенства детей и взрослых, хотя она и замечала, что для многих взрослых такое непривычно и лучше бы на них в этом вопросе не давить. Дельфина же, судя по всему, слегка нервничала. Новая знакомая говорила без умолку, смеялась невпопад и, пытаясь скрыть неловкость, дотянулась до ящика конторки, откуда извлекла плитку шоколада.

– Угощайся. Глядишь, еще разок ко мне в гости забежишь, а?

Теперь смутилась Лорен, хотя шоколад был очень кстати. Дома ей не давали сладкое.

– Меня не надо подкупать, – сказала она. – Я в другой раз просто так приду.

– Ох ты! Это надо же. Чудо что за ребенок. А ну, давай обратно.

Дельфина потянулась за шоколадкой, и Лорен от смеха согнулась пополам, прижимая угощение к себе.

– Я же говорю: в другой раз. В другой раз меня не нужно будет подкупать.

– Значит, разок можно и подкупить. Так?

– Мне заняться нечем, – призналась Лорен, – неохота сразу после уроков домой идти.

– А к подружкам в гости не заходишь?

– У меня нет подруг. Я в этой школе только с сентября.

– Если у тебя в школе все такие, как та компашка, что тут околачивалась, то лучше уж наособицу ходить. Как тебе городок?

– Маленький. Но кое-что мне нравится.

– Да это ж помойка. Все маленькие городишки такие. Я за свою жизнь столько помоек повидала, что удивляюсь, как мне до сих пор крысы нос не отгрызли.

Буфетчица ощупала свой нос. Лак на ногтях был того же цвета, что и тени.

– На месте вроде, – с сомнением объявила она.

Помойка. Словцо было вполне в духе Дельфины. Рассуждала она без обиняков – не беседовала, а рубила сплеча, суждения выносила резкие, непредсказуемые. О себе – о своих пристрастиях, о физических состояниях – рассказывала будто о великой тайне, неповторимой в своем роде и непостижимой.

У нее была аллергия на свеклу. Всего лишь одна капля свекольного сока могла вызвать у нее отек горла, и тогда ее пришлось бы везти в больницу на срочную операцию, чтобы спасти от удушья.

– А у тебя есть на что-нибудь аллергия? Нет? Ну и славно.

Она считала, что у женщины, независимо от рода занятий, должны быть ухоженные руки. Лак она предпочитала синий или фиолетовый. А еще любила массивные звенящие серьги и носила их даже на работе. Маленькие серьги-гвоздики ей не нравились.

Она не боялась змей, но зато рядом с кошками чувствовала себя неуютно. Не иначе как из-за того, считала она, что в младенчестве ее напугала кошка, которая запрыгнула к ней в кроватку, привлеченная запахом молока.

– А ты? – обратилась она к Лорен. – У тебя есть страхи? Какой у тебя любимый цвет? Ты когда-нибудь ходила во сне? У тебя от солнца кожа загорает или краснеет? А волосы быстро растут или медленно?

Лорен не впервые приходилось встречаться с таким проявлением интереса. Гарри и Айлин (особенно Гарри) допытывались о ее мнениях, мыслях и чувствах по самым разным вопросам. Иногда подобное любопытство вызывало у нее досаду. Но раньше она и подумать не могла, что людей способно заинтересовать нечто другое, что второстепенные подробности кому-то могут показаться столь важными. И она не опасалась, как это бывало дома, что у таких вопросов есть двойное дно, что отвечать нужно с оглядкой, чтобы из тебя не вытянули душу.

Дельфина учила ее разным анекдотам. Говорила, что знает их сотни, но Лорен расскажет только приличные. Гарри не счел бы приличными анекдоты, в которых высмеивались жители Ньюфаундленда («ньюфи»), но Лорен вежливо смеялась.

Гарри с Айлин она говорила, что после школы зайдет к подруге. В каком-то смысле это было правдой. Судя по всему, они только радовались. Но из-за них она не взяла цепочку со своим именем, когда Дельфина предложила ее забрать. Лорен изобразила уверенность, что настоящая владелица все-таки найдется.

Дельфина была знакома с Гарри; она обслуживала его столик за завтраком и вполне могла рассказать ему о визитах Лорен, но, похоже, этого не сделала.

Иногда она выставляла табличку с надписью: «Звоните, вас обслужат» – и звала Лорен составить ей компанию. В гостиницу изредка наезжали постояльцы: нужно было застилать кровати, драить ванные комнаты, пылесосить ковры. Дельфина никогда не разрешала Лорен помогать.

– Просто посиди, поговори со мной, – говорила она, – а то меня уже тоска заела.

При этом больше разговаривала она сама. Рассказывала о своей жизни, даже не пытаясь выстроить последовательность событий. Действующие лица появлялись и исчезали, а Лорен должна была держать их в голове, не задавая вопросов. Мистер такой-то и миссис такая-то были добрыми хозяевами. А злые хозяева носили имена Старый Боров и Старая Лошадиная Задница (Не вздумай за мной повторять!). Дельфина работала в больницах (Медсестрой? Смеешься, что ли?!), на табачных плантациях, в приличных ресторанах и дешевых забегаловках, а еще поварихой на лесозаготовках, уборщицей в автопарке, где творились такие гадости, что и рассказать стыдно, и продавщицей в круглосуточном магазине, куда однажды ворвались налетчики, после чего она уволилась.

Тусовалась она с двумя подружками: то с Лоррейн, то с Фил. Фил вечно хватала без спросу чужую одежду и однажды пошла на танцы в блузке Дельфины, да так пропотела, что блузка под мышками истлела. Лоррейн окончила школу, но допустила огромную ошибку, выйдя замуж за одного кретина, и теперь наверняка локти кусала.

У Дельфины тоже были возможности выйти замуж. Кто-то из ее ухажеров неплохо устроился в жизни, кто-то совсем опустился, а про иных она знать ничего не знала. В свое время ей очень нравился парень по имени Тони Килбрайд, но тот был католиком.

– Ты, поди, не догадываешься, что это значит для женщины.

– Это значит, что нельзя предохраняться, – отчеканила Лорен. – Айлин была католичкой, но потом отреклась, потому что ее это не устраивало. Айлин – это моя мама.

– Мама твоя напрасно волновалась – вон как оно вышло.

Лорен не поняла этих слов. Она решила, что Дельфина имеет в виду отсутствие у Лорен братьев и сестер. Должно быть, Дельфина думала, что Гарри с Айлин и хотели бы еще детей, но Айлин не смогла больше забеременеть. По сведениям Лорен, все обстояло совсем не так.

– Они могли бы завести еще детей, только не захотели.

– А ты почем знаешь? – шутливым тоном спросила Дельфина. – Вдруг не смогли. Вдруг и тебя они удочерили.

– Нет. Не удочерили. Я точно знаю.

Она чуть не выболтала, что произошло с Айлин во время беременности, но сдержалась, ведь Гарри требовал хранить это в тайне. Лорен была суеверной и считала, что нарушать обещания не к добру, хотя давно заметила, что взрослые идут на это с большой легкостью.

– Чего нахмурилась? – Дельфина легонько пробежала по щекам Лорен ногтями цвета ежевики. – Уж и пошутить нельзя.

Сушилка в гостиничной прачечной барахлила, и Дельфине пришлось развешивать мокрое белье, а поскольку на улице шел дождь, лучшим местом для сушки оказалась бывшая конюшня. Лорен помогла отнести корзины с чистым бельем в пустую каменную постройку позади усыпанного гравием двора. Пол в конюшне забетонировали, но в помещение все равно просачивался запах – не то из-под бетона, не то из-под штукатурки каменных стен. Пахло там сырой землей, лошадьми, кожей, мочой. В конюшне было пусто, если не считать бельевых веревок, пары колченогих стульев и комодов. Шаги отдавались гулким эхом.

– Крикни свое имя, – предложила Дельфина.

– Дельфи-и-и-и-н-а-а-а! – прокричала Лорен.

– Да не мое, а твое! На что тебе мое имя?

– С ним эхо лучше получается, – ответила Лорен и снова крикнула: – Дельфи-и-и-и-н-а-а-а!

– Терпеть не могу свое имя, – сказала Дельфина. – Свое имя все терпеть не могут.

– А я свое могу.

– «Лорен» приятно звучит. Красиво. Хорошее имя они для тебя выбрали.

Дельфина скрылась за простыней, которую развешивала на веревке. Лорен бродила по конюшне и насвистывала.

– Здесь петь хорошо, – сказала Дельфина. – Спой свою любимую песню.

Но у нее не было любимых песен. Казалось, это удивило Дельфину не меньше, чем то, что Лорен не знала анекдотов.

– А у меня их куча, – сказала Дельфина и завела: – «Лунная река, в милю шириной…»[31]

Иногда эту песню запевал Гарри, и всякий раз несерьезно, будто подшучивая над словами или над самим собой. Дельфина же ее пела совсем иначе. Лорен чувствовала, как голос волнами тихой грусти притягивает ее к женщине за колышущимися простынями. И казалось, что сами простыни вокруг Дельфины – нет, вокруг нее и Дельфины – вот-вот растают, и от этого приятно щемило в груди. Пение Дельфины было похоже на широко раскрытые объятия, готовые тебя принять. Но почему-то от этого обнаженного чувства у Лорен скрутило живот, а к горлу подступила дурнота.

– «…Вот и поворот, черничный друг мой ждет…»

Чтобы только прервать эту песню, Лорен схватила стул без сиденья и начала скрести ножкой по полу.

– Я хотела у вас кое-что спросить, – решительно обратилась Лорен к Гарри с Айлин за ужином. – Может быть такое, что меня удочерили?

– С чего ты взяла? – удивленно спросила Айлин.

Гарри оторвался от еды, посмотрел на Лорен, предостерегающе вздернув брови, и попытался отшутиться:

– Надумай мы взять приемного ребенка, уж наверное, не выбрали бы такого, который вечно пристает с расспросами, как ты считаешь?

Айлин встала из-за стола, пытаясь расстегнуть неподдающуюся молнию на юбке. Юбка упала на пол, и тогда Айлин приспустила колготки и резинку трусов.

– Взгляни, – сказала она, – и все поймешь.

Ее живот, который под одеждой выглядел плоским, оказался слегка заплывшим и дряблым. На коже, еще хранившей следы загара до линии бикини, выделялись мертвенно-бледные полоски, поблескивавшие при свете кухонной лампы. Лорен видела их и раньше, но не обращала внимания: они были для нее всего лишь характерной приметой тела Айлин, как парные родинки на ключице.

– Это растяжки, – объяснила Айлин. – Ты занимала вот столько места, – продолжила она, неправдоподобно далеко вытянув руку перед животом. – Теперь убедилась?

Гарри придвинулся к Айлин и зарылся лицом в ее голый живот. Потом обернулся к Лорен и заговорил:

– Если тебе интересно, почему мы не завели еще детей, то потому, что нам нужна только ты. Ты умная, красивая девочка, с чувством юмора. Где гарантия, что другие дети будут такими же? Кроме того, наша семья отличается от других. Нам нравится кочевать с места на место. Нравится пробовать что-то неизведанное, экспериментировать. И у нас уже есть идеальный ребенок, способный приноравливаться к новому. Так зачем испытывать судьбу?

Айлин не видела выражения его лица, обращенного к Лорен, – выражения куда более серьезного, чем высказанные слова. На нем отражалось предупреждение, смешанное с разочарованием и удивлением.

Если бы не присутствие Айлин, Лорен задала бы Гарри множество вопросов. А что, если на самом деле они потеряли обоих детей, а не одного? Что, если не она, а кто-то другой был в животе у Айлин и оставил после себя белые растяжки? А может, ее взяли на замену? Если от нее уже пытались скрыть одну великую тайну, почему не может быть другой?

И хотя эти мысли ее тревожили, было в них что-то заманчивое.

Во время следующей встречи с Дельфиной у Лорен разыгрался сильный кашель.

– Пойдем наверх, – сказала Дельфина. – Есть у меня одно хорошее средство.

И как раз в тот момент, когда она устанавливала табличку «Звоните, вас обслужат», из кафе появился мистер Паладжян. На одной ноге у него был ботинок, а на другой – тапок с отрезанным мыском, откуда торчала перебинтованная ступня. На большом пальце бинт пропитался кровью.

Лорен подумала, что Дельфина при виде хозяина уберет табличку, но этого не произошло. Она всего лишь посоветовала:

– Как будет возможность – смените повязку.

Не глядя на Дельфину, мистер Паладжян кивнул.

– Я скоро вернусь, – сказала она.

Ее каморка располагалась под самой крышей, на четвертом этаже. С кашлем взбираясь по лестнице, Лорен спросила:

– А что у него с ногой?

– А что с ногой? – переспросила Дельфина. – Может, отдавил кто. Каблуком, например.

Потолок в комнате круто шел вниз по бокам от единственного окна. Из обстановки – кровать, раковина, стул и комод. На стуле переносная плитка с чайником. На комоде – армия баночек, флакончиков, расчесок, упаковка чайных пакетиков и какао-порошок в банке. Кровать застелена тонким светлым покрывалом из жатого хлопка в белую и бежевую полоску, точь-в-точь как в номерах для постояльцев.

– Не очень-то уютно, да? – сказала Дельфина. – Я сюда только спать прихожу.

Она набрала воды в чайник, включила плитку и сдернула покрывало, чтобы достать из-под него одеяло.

– Снимай куртку и хорошенько укутайся, – сказала она, трогая батарею. – Тепла тут не дождешься.

Лорен подчинилась. Дельфина достала из верхнего ящика комода пару чашек с ложками и насыпала какао.

– Я какао кипятком завариваю. А ты небось на молоке любишь. Я без молока обхожусь. Его сюда принесешь, а оно сразу киснет. Холодильника-то нет.

– Можно и с кипятком, – сказала Лорен, хотя сама ни разу так не пила какао. Ей вдруг захотелось оказаться дома и свернуться калачиком под пледом в свечении телевизора.

– Ну, что стоишь? – одернула ее Дельфина не то с досадой, не то с волнением. – Садись, устраивайся поудобнее. Чайник сейчас вскипит.

Лорен присела на краешек кровати. Внезапно Дельфина обернулась, схватила ее в охапку, вызвав новый приступ кашля, и усадила спиной к стене, так что ноги теперь нависали над полом. Затем стянула с нее ботинки и проверила носки.

Сухие.

– Я же хотела тебе лекарство от кашля дать. Ну-ка, где тут у меня сироп?

Из того же ящика комода появилась полупустая бутылка с янтарной жидкостью. Дельфина налила полную ложку.

– Открой рот. На вкус терпимо.

Лорен, проглотив снадобье, поинтересовалась:

– Это виски?

Дельфина взглянула на бутылку без этикетки:

– На бутылке ничего такого не написано. Вот, глянь. А что, маму с папой удар хватит, если они узнают, что тебя лечили от кашля ложечкой виски?

– Папа иногда готовит мне пунш.

– Неужели?

Чайник вскипел, и Дельфина разлила кипяток по чашкам. Затем она принялась быстро размешивать комки, разговаривая с ними притворно веселым голосом:

– Ну же, черти. Растворяйтесь.

В тот день Дельфина вела себя как-то странно. Она напустила на себя чрезмерную деловитость и суетливость, и за этим фасадом, похоже, таилась скрытая злость. А еще Дельфина казалась слишком большой для такой каморки и слишком ухоженной для такой убогой обстановки.

– Вот ты смотришь по сторонам, – сказала она, – и я прямо читаю твои мысли. Ну и нищета, думаешь ты. Почему у нее так мало вещей? Но я не коплю барахло. А все потому, что в жизни мне не раз приходилось срываться с места и уезжать. Только где-нибудь осядешь, как обязательно что-нибудь случится – и снова в дорогу. Но зато я деньги коплю. Сказать кому, сколько у меня на счету лежит, так не поверят.

Она протянула Лорен чашку, а сама, подложив под спину подушку, села у изголовья и закинула на кровать обтянутые капроновыми чулками ноги. Почему-то Лорен испытывала отвращение от вида ног в чулках. Не босых, не обутых, не в носках, не в надетых на чулки туфлях, а именно в чулках, особенно если эти ноги дотрагивались до какой-нибудь другой ткани. Какая-то непереносимость, равно как и необъяснимое отвращение к грибам или к плавающим в молоке хлопьям.

– Сегодня перед твоим приходом меня одолела жуткая тоска, – заговорила Дельфина. – Я вспоминала девушку, с которой дружила давным-давно, и думала, что надо бы ей написать – знать бы только куда. Звали ее Джойс. Я все прокручивала ее историю.

Под весом Дельфины матрас прогнулся, и Лорен с трудом удерживалась на месте, чтобы не скатиться в образовавшуюся ямку. Она так старалась не соприкасаться с Дельфиной, что устыдилась и потому стала вести себя особенно вежливо.

– Когда вы с ней познакомились? – спросила она. – В молодости?

Дельфина рассмеялась:

– Да. В молодости. Она тоже была совсем молоденькой, и ей пришлось уйти из дома, а потом она повстречала одного парня и залетела. Понимаешь, о чем я?

– Да. Забеременела.

– Именно. Так вот, пустила она это дело на самотек, думала, видать, что рассосется. Как фингал. Ха-ха. А у этого парня уже было двое детей от другой женщины. Официально он с ней не записывался, но она ему была вроде как жена, и он все думал к ней вернуться. Да не успел – повязали его. И ее, Джойс, тоже повязали – она ему дурь носила. Прятала в тюбики от тампонов, – знаешь, как они выглядят? Соображаешь, что такое дурь?

– Да, – ответила Лорен на оба вопроса разом, – конечно. Наркотики.

Дельфина отпила из своей чашки, издав булькающий звук.

– Ты понимаешь, что об этом надо помалкивать?

В чашке Лорен плавали комки, но она не хотела размешивать их ложкой, на которой еще оставались следы так называемого сиропа от кашля.

– Приговорили ее условно – хоть какой-то прок от ее положения был, иначе бы она так легко не отделалась. А потом она через одну религиозную общину вышла на врача, который вместе с женой принимал роды и тут же отдавал младенцев на усыновление. Все было шито-крыто, и старались они не задаром, но зато в обход социальной службы. В общем, родила она – и больше своего ребенка не видела. Знала только, что родила девочку.

Лорен оглянулась по сторонам в поисках часов. Их нигде не было видно. Наручные часы Дельфины прятались под рукавом черного свитера.

– Уехала она из тех краев, а потом чего только с ней в жизни не случалось. Про ребенка и не вспоминала. Думала, замуж выйдет, дети пойдут. Но не тут-то было. Может, оно и к лучшему, а то ее всякие обхаживали. Пару операций пришлось сделать, а там уж надеяться было не на что. Соображаешь, что это за операции?

– Аборты, – ответила Лорен. – Сколько сейчас времени?

– Все-то ты знаешь, – сказала Дельфина. – Вот именно, аборты.

Она отдернула рукав и посмотрела на часы:

– Еще пяти нет. Так вот, со временем вспомнила она про свою малютку, задумалась, что с ней стало, и отправилась на поиски. Ей повезло: нашла она тех шаромыжников. Из общины. Пригрозила им слегка, не без этого, зато в итоге кое-что выяснила. Узнала, как звали тех людей, что девочку забрали.

Лорен исхитрилась выбраться из плена кровати. Чуть не запутавшись ногами в одеяле, она поставила чашку на комод.

– Мне надо идти. – Она выглянула в окно. – На улице снег.

– Правда? Что еще нового на улице? Ты разве не хочешь послушать, что дальше было?

Лорен натягивала ботинки, изображая безразличие, чтобы не слишком привлекать к себе внимание Дельфины.

– Вызнала она, что мужчина работает в редакции одного журнала, отправилась туда, его не застала, но ей подсказали, где его искать. Она понятия не имела, как назвали ее девочку, но сумела узнать и это. Если постараться, много чего узнаешь. Ты никак сбежать от меня собралась?

– Мне надо идти. Меня тошнит. У меня простуда.

Лорен попыталась сдернуть куртку с высокого крючка на двери, куда ее повесила Дельфина. Куртка не поддавалась, и у Лорен навернулись слезы.

– Я ведь даже не знаю эту Джойс, – жалобно пробормотала она.

Дельфина опустила ноги на пол, медленно встала с кровати и тоже поставила чашку на комод.

– Если тошнит, лучше полежать. Наверное, ты какао слишком быстро выпила.

– Мне нужна моя куртка.

Дельфина сняла куртку с крючка, но держала ее по-прежнему слишком высоко. Когда Лорен ухватилась за край, Дельфина не разжала рук.

– В чем дело? У кого глаза на мокром месте? Вот уж никогда бы не подумала, что ты плакса. Ладно, держи. Я же просто игралась.

Лорен надела куртку, но не сумела застегнуть молнию. Она засунула руки в карманы.

– Порядок? – спросила Дельфина. – Теперь порядок? Мы друзья?

– Спасибо за какао.

– Иди помедленнее, чтобы живот успокоился.

Дельфина нагнулась к Лорен, но та отпрянула, боясь, как бы свисающие занавесками мягкие пряди седых волос не коснулись ее лица.

Женщинам в возрасте, успевшим поседеть, нечего отращивать длинные волосы.

– Я знаю, что ты умеешь хранить тайны, знаю, что ты никому не расскажешь о наших встречах и разговорах. Чуть позже все сама поймешь. Ты чудесная девочка. Иди ко мне.

Она поцеловала Лорен в макушку.

– И ни о чем не думай.

Крупные снежинки летели вертикально вниз, ложась на землю мягким ковром, на котором следы прохожих оставляли черные дыры, что затягивались на глазах. Автомобили двигались медленно, освещая дорогу приглушенным желтым светом фар. Лорен временами оглядывалась посмотреть, не крадется ли кто-нибудь за ней по пятам. Она почти ничего не видела – снегопад усиливался, стоял полумрак, – но решила, что вряд ли кому-то понадобится ее преследовать.

В желудке было ощущение тяжести и одновременно пустоты. Она подумала, что ей просто следует нормально поесть, и, придя домой, сразу же прошла на кухню, чтобы приготовить порцию хлопьев. Кленового сиропа в доме не осталось, зато нашелся кукурузный. Стоя в уличной одежде и ботинках на холодной кухне, она жевала и смотрела в окно на побелевший двор. От свежего снега на улице стало так светло, что даже горевшая кухонная лампа не мешала разглядеть зимний пейзаж. Лорен видела свое отражение на фоне заснеженной земли, одетых в белые шапки скал и прогнувшихся под снежной тяжестью веток.

Не успела она доесть последнюю ложку, как пришлось бежать в туалет, где ее вырвало только что съеденными хлопьями, сиропной жижей и склизкими шоколадными нитями.

Вернувшись домой, родители застали ее в куртке и ботинках на диване перед телевизором.

Айлин помогла ей раздеться, принесла плед, измерила температуру (жара не было), а потом ощупала ее живот и попросила согнуть правое колено и подтянуть его к груди, чтобы проверить, не вызовет ли это боли в правом боку. Айлин боялась аппендицита, потому что однажды загуляла на несколько дней в гостях и там одна девушка умерла от разрыва аппендикса: все вокруг были под кайфом и не заметили, когда ей стало плохо. Решив, что с аппендиксом у Лорен все в порядке, Айлин отправилась на кухню готовить ужин, а с Лорен остался Гарри.

– Сдается мне, у тебя воспаление хитрости, – сказал он. – Со мной такое бывало. Правда, когда я был маленьким, лекарства от этой болезни еще не изобрели. А знаешь, какое от нее лекарство? Валяться на диване и смотреть телевизор.

На следующее утро Лорен сказала, что ей все еще нехорошо, хотя и покривила душой. Завтракать она отказалась, но, как только Гарри с Айлин вышли из дому, схватила большую булочку с корицей и, не подогревая, съела ее перед телевизором. Потом вытерла липкие пальцы о плед и попыталась представить свое будущее. Ей хотелось навсегда остаться дома, на диване, но для этого нужно было заболеть по-настоящему.

Выпуск новостей сменился очередной серией мыльной оперы. Этот выдуманный мирок Лорен открыла для себя еще весной, когда сидела дома с бронхитом, но сейчас она уже не помнила, в чем там суть. Хотя она уже была далека от этого маленького мира, за прошедшие месяцы в нем мало что изменилось. Все те же герои, правда, уже в новых ситуациях, и ведут себя так же (благородно, жестоко, распутно, сдержанно), и по-прежнему смотрят в никуда, и прерываются на полуслове, когда заговаривают о трагедиях или тайнах. Какое-то время она с интересом наблюдала за актерами, но затем ее начала тревожить одна мысль. Во всех этих историях часто выяснялось, что как дети, так и взрослые происходили вовсе не из тех семей, которые они считали своими родными. Откуда ни возьмись появлялись незнакомцы, порой опасные и безумные, с притязаниями и переживаниями, а в результате людские судьбы переворачивались с ног на голову.

Такие повороты раньше увлекали Лорен, но теперь вызывали отторжение.

Гарри и Айлин никогда не запирали дом на ключ. Подумать только, повторял Гарри, мы живем в таком месте, где можно выйти из дому, оставив двери незапертыми. Лорен встала с дивана и заперла обе двери – парадную и черный ход. Задернула шторы во всем доме. Снег не падал, но и не таял. Вчерашний снежный ковер приобрел сероватый оттенок, как будто постарел за одну ночь.

Занавесить три стеклянные врезки входной двери было нечем. Напоминающие по форме слезинки, они выстроились на двери в диагональ. Айлин терпеть их не могла. Во время ремонта она ободрала обои и выкрасила стены дешевого дома в неожиданные цвета: бирюзовый, ежевичный, лимонно-желтый, – сняла жуткие ковровые покрытия и отциклевала полы, но так и не придумала, что делать с маленькими дверными врезками.

Гарри сказал, что ничего плохого в них нет и что в их семье на каждого приходится по врезке, причем как раз на нужной высоте. Он назвал их Медведь, Медведица и Медвежонок.

Когда мыльная опера закончилась и началась передача про комнатные растения, Лорен провалилась в полудрему. Она поняла, что забылась, только очнувшись после сна, в котором увидела какого-то зверя (не то хорька, не то облезлую лисицу), наблюдающего средь бела дня за их домом с заднего двора. Во сне кто-то сказал ей, что у зверька бешенство, раз он не боится ни дома, ни его обитателей.

Зазвонил телефон. Лорен натянула плед на голову, чтобы не слышать звонков. Она была уверена, что это Дельфина. Дельфина, которая хочет узнать, как у нее дела, почему она прячется, что думает про услышанную историю и когда зайдет к ней в гости.

На самом деле это звонила Айлин, чтобы проверить, как Лорен себя чувствует и все ли у нее в порядке с животом. Айлин выждала десять-пятнадцать гудков, а потом без пальто выбежала из редакции и помчалась на машине домой. Увидев, что дверь заперта изнутри, она забарабанила кулаком и подергала ручку. Прижавшись лицом к стеклянной вставке, она позвала Лорен. За дверью слышались звуки работающего телевизора. Айлин обежала вокруг дома и начала с криками ломиться в дверь черного хода. Укутанная с головой в плед, Лорен тем не менее все слышала, но не сразу поняла, что это стучится Айлин, а не Дельфина. И даже осознав, что ее зовет мать, Лорен недоверчиво, на цыпочках, волоча плед по полу, отправилась на кухню, поскольку все еще сомневалась, не пытаются ли ее выманить обманом.

– Господи, что с тобой? – воскликнула Айлин, обнимая Лорен. – Почему ты заперлась, почему не отвечаешь на звонки? Что за фокусы?

Еще четверть часа, пока Айлин то кидалась обниматься, то вдруг начинала кричать, Лорен держалась стойко. А потом у нее внутри что-то рухнуло, и она все рассказала. Наступило великое облегчение, но, даже сотрясаясь от плача, Лорен уже чувствовала, что променяла нечто сложное и глубоко личное на безмятежность и покой. Открыть всей правды она не могла, потому что и сама до конца в ней не разобралась. Не могла объяснить, чего добивалась и зачем.

Айлин позвонила Гарри и потребовала, чтобы он немедленно возвращался домой. Ему пришлось идти пешком, потому что она не могла бросить Лорен и приехать за ним на машине.

Она пошла отпереть дверь черного хода и заметила конверт, который бросили в прорезь для почты; на нем не было ничего, кроме надписи: «ЛОРЕН».

– Ты слышала, как нам это подбросили? – спросила она Лорен. – Ты слышала шаги у черного хода? Откуда, черт побери, это здесь взялось?

Она вскрыла конверт и вытащила из него золотую цепочку с именем.

– Про нее я забыла тебе рассказать, – тихо сказала Лорен.

– Тут какая-то записка.

– Не читай, – жалобно простонала Лорен, – не читай ее. Я не хочу ничего слышать.

– Ну что ты как маленькая, записка не кусается. Эта женщина пишет, что звонила в школу и узнала, что ты не пришла на уроки, она подумала, что ты заболела, и решила отправить тебе подарок, чтобы приободрить. Пишет, что на самом деле никто эту цепочку не терял – она была куплена для тебя. О чем это? Хотела подарить ее в марте, когда тебе исполнится одиннадцать, но передумала и решила не ждать. С чего она взяла, что у тебя день рождения в марте? Ты ведь родилась в июне.

– Сама знаю, – пробормотала Лорен детским обиженным тоном.

– Видишь, ей даже невдомек, когда ты родилась. Сумасшедшая какая-то.

– Зато она знала, как тебя зовут. Знала, где ты живешь. Откуда она это знала, если вы меня не удочеряли?

– Понятия не имею откуда, но она ошибается. Она все перевирает. Смотри. Давай взглянем на твое свидетельство о рождении. Ты родилась в Торонто, в больнице Уэлзли. Можем туда съездить, я покажу тебе ту самую палату… – Айлин снова взглянула на записку и скомкала ее в кулаке. – Вот сволочь, – ругнулась она. – Позвонила в школу. Пришла сюда. Чокнутая стерва.

– Спрячь это, – буркнула Лорен, показывая на цепочку. – Спрячь. Убери куда-нибудь. Унеси!

Гарри воспринял это происшествие спокойнее, чем Айлин.

– Всякий раз, когда я ее видел, она казалась совершенно нормальной, – сказал он. – Со мной она никогда не заговаривала на эту тему.

– Естественно, – отреагировала Айлин. – Ей нужна была именно Лорен. Ты должен пойти и с ней разобраться. Иначе пойду я. Это не шутки. Сегодня же.

Гарри сказал, что пойдет к Дельфине сам.

– Я с ней объяснюсь. Больше она нас не побеспокоит. Да, дела.

Айлин подала обед раньше обычного. Она приготовила гамбургеры с майонезом и горчицей – рецепт, который нравился как Гарри, так и Лорен. Быстро умяв свой гамбургер, Лорен поняла, что не надо было демонстрировать такой аппетит.

– Тебе уже лучше? – спросил Гарри. – Пойдешь на вторую половину дня?

– Меня еще знобит.

– Она не пойдет в школу, – заявила Айлин, – я с ней посижу.

– Не вижу в этом никакой необходимости, – попытался возразить Гарри.

– И передай ей вот это, – сказала Айлин, опуская в карман Гарри конверт. – Можешь не смотреть, что там. Дурацкий подарок для Лорен. И скажи ей, чтобы такого больше не повторялось, иначе у нее будут неприятности. Пусть так больше не делает. Никогда.

Лорен так и не пошла в школу, по крайней мере в том городке.

После обеда Айлин позвонила сестре Гарри, с которой он не общался из-за того, что муж сестры нелестно отзывался о его, Гарри, образе жизни, и расспросила про частную школу для девочек в Торонто, где золовка сама когда-то училась. Затем она сделала еще несколько звонков и договорилась о собеседовании.

– О деньгах можешь не волноваться, – сказала Айлин. – У Гарри достаточно средств. А если понадобится, он еще достанет… Дело не только в том, что произошло, – добавила она. – Ты не заслужила детства в этой вонючей дыре. Не хочется, чтобы у тебя появился провинциальный говорок. Я все время об этом думала. Откладывала переезд до тех пор, пока ты не станешь чуть постарше.

Придя домой, Гарри сказал, что все будет зависеть от желания Лорен.

– Ты хочешь отсюда уехать, Лорен? Мне казалось, тебе здесь нравится. Я думал, ты завела друзей.

– Друзей? – с негодованием переспросила Айлин. – Да у нее была только эта Дельфина. Ты вправил ей мозги? Она поняла, чего мы хотим?

– Вправил, – ответил Гарри. – Поняла.

– Ты вернул ей взятку?

– Если тебе нравится так это называть, то да.

– Она больше нас не побеспокоит? Она понимает, что к нам лучше не лезть?

Гарри включил радио, и за ужином они слушали новости. Айлин откупорила бутылку вина.

– В чем дело? – спросил Гарри, и в его голосе послышались угрожающие нотки. – У нас какой-то праздник?

Лорен уже умела распознавать знаки; она поняла, что ей предстоит пережить и какую цену придется заплатить за счастливое избавление от необходимости посещать эту школу, ходить мимо гостиницы и вообще выходить из дома в оставшиеся до рождественских каникул две недели.

Вино служило таким знаком. Иногда. А иногда и нет. Но когда Гарри брал бутылку джина и наливал себе полстакана, добавляя лишь пару кубиков льда, – а вскоре и вовсе прекращал добавлять лед, – становилось понятно, к чему все идет. И хотя со стороны атмосфера казалась веселой, это было веселье на острие ножа. Гарри обращался к Лорен, Айлин обращалась к Лорен, и оба они говорили с ней намного больше, чем обычно. Иногда они заводили диалог друг с другом и общались почти как всегда. Но в воздухе уже чувствовалось нечто, набирающее обороты, хотя и невысказанное. Тогда Лорен надеялась или пыталась надеяться, – пожалуй, она именно пыталась надеяться, – что они не позволят разразиться ссоре. И она всегда верила – все еще верила, – что предотвратить ссору хочется не ей одной. Им тоже этого хотелось. Отчасти. Потому как некой частичкой души они ее предвкушали. И от этого предвкушения им ни разу не удалось избавиться. Ни разу не случилось так, чтобы после первых искр в воздухе, после того, как ослепительный свет делал все предметы вокруг, всю мебель и кухонную утварь ярче и острее, не последовало худшее.

Раньше Лорен не могла усидеть в своей комнате и оставалась с ними, кидалась на них, кричала, плакала, пока один из них не брал ее на руки и не уносил обратно в постель, приговаривая:

– Все хорошо, все хорошо, только не вмешивайся, не вмешивайся, это наши дела, нам необходимо поговорить наедине.

«Поговорить» означало мерить комнаты тяжелыми шагами и разражаться презрительными тирадами, кричать в знак протеста, потом швыряться друг в друга пепельницами, бутылками и посудой. Как-то раз во время очередного скандала Айлин выбежала из дома и бросилась на газон, вырывая из земли клочья травы, а Гарри в это время шипел, стоя в дверях:

– Ну давай, покажи всем класс.

А в другой раз Гарри закрылся в ванной и кричал:

– Есть только один способ избавиться от этой пытки!

Оба грозились наглотаться снотворного или полоснуть себя лезвием бритвы.

– Господи, ну зачем мы так, – взмолилась однажды Айлин. – Пожалуйста, пожалуйста, давай прекратим.

На что Гарри проскулил, язвительно копируя ее голос:

– Ты все это начала, ты и прекращай.

Лорен больше не пыталась понять причины их ссор. Каждый раз находился новый повод (в этот вечер Лорен подумала, что поводом стал возможный переезд и единолично принятое Айлин решение), но при этом был и неизменный повод – нечто, что принадлежало им двоим, нечто, с чем они никак не могли расстаться.

Она давно выбросила из головы мысль о том, что у каждого из них есть свое больное место и что Гарри постоянно отшучивается, чтобы скрыть свою печаль, а Айлин ведет себя резко и пренебрежительно из-за того, что Гарри от нее как будто бы отгораживался. Не верила больше Лорен и в то, что возможны перемены к лучшему – стоит лишь помочь им понять друг друга.

На следующий день после скандала они всегда ощущали опустошенность, разбитость, стыд, но одновременно и необычное оживление.

– Людям необходимо ссориться, потому что подавлять эмоции вредно, – объяснила однажды Айлин в разговоре с Лорен. – Есть даже такая теория, что подавление злобы вызывает рак.

Гарри называл ссоры не иначе как спорами.

– Прости за вчерашний спор, – говорил он. – У Айлин очень переменчивое настроение. Одно могу сказать тебе, милая, – да, все, что я могу тебе сказать, – в жизни так бывает.

В тот вечер Лорен уснула еще до того, как разразился скандал. До того, как почувствовала, что его не миновать. На столе не успела появиться бутылка джина, а Лорен уже поспешила к себе в комнату.

Ее разбудил Гарри.

– Извини, – сказал он, – извини, малышка. Можешь спуститься к нам?

– Уже утро?

– Нет. Еще ночь. Мы с Айлин хотим с тобой поговорить. Нам надо тебе кое-что рассказать. О том, что тебе уже известно. Пойдем. Дать тебе тапочки?

– Ненавижу тапочки, – напомнила ему Лорен.

Они спустились по лестнице. Как и Гарри, Айлин была все в той же одежде, что и за ужином, и ждала их в прихожей.

– К нам пришел кто-то тебе знакомый, – сказала она Лорен.

Это была Дельфина. Она сидела на диване, одетая в зимнюю куртку поверх привычного свитера и брюк. До этого Лорен ни разу не видела ее в уличной одежде. Лицо Дельфины выглядело усталым, кожа – дряблой, и все тело будто бы придавила тяжесть поражения.

– Может, пойдем на кухню? – предложила Лорен.

Она не знала почему, но кухня казалась ей более безопасным местом. Совершенно нейтральным, где можно сесть за стол и ухватиться за него руками.

– Раз Лорен хочет на кухню, пошли на кухню, – сказал Гарри.

Когда все уселись, он заговорил:

– Лорен, я рассказал, что у нас с тобой был разговор про ребенка. Про ребенка, который родился до тебя, и про то, что с ним случилось.

Он замолчал, чтобы услышать ее реакцию, и Лорен сказала:

– Понятно.

– Могу теперь я вставить свои два слова? – спросила Айлин. – Могу я кое-что сказать Лорен?

– Ну разумеется, – ответил Гарри.

– Гарри совершенно не хотел второго ребенка, – проговорила она, опустив взгляд под столешницу, на руки, сцепленные на коленях. – Ему претила сама мысль о том, какой кавардак будет в доме. Ему надо было работать. Он хотел многого добиться, и беспорядок ему бы только мешал. Он требовал, чтобы я сделала аборт, и я сначала согласилась, потом отказалась, потом снова согласилась, но не смогла решиться на такой шаг, и мы поругались, и тогда я взяла ребенка, села в машину и поехала к подруге. Я не превышала скорость и не была пьяна. Всему виной слабое освещение и непогода.

– А кроме того, люлька не была надежно пристегнута, – вмешался Гарри. – Но не будем на этом останавливаться, – продолжил он. – Я не настаивал на аборте. Может, как-то раз и обмолвился, но никогда бы не стал тебя принуждать. Я не говорил об этом Лорен, потому что боялся ее расстроить. И теперь она наверняка расстроится.

– Да, но зато она будет знать правду, – сказала Айлин. – Лорен сможет это принять, ведь она понимает, что это была еще не она.

Неожиданно для самой себя Лорен резко сказала:

– Это была я. Кто, если не я?

– Да, но я была против аборта, – ответила Айлин.

– Ты не была целиком и полностью против, – возразил Гарри.

– Прекратите, – перебила их Лорен.

– Мы же обещали так себя не вести, – сказал Гарри, – а делаем все с точностью до наоборот. Нам следует извиниться перед Дельфиной.

Все это время Дельфина сидела, уставившись в пол, и не поднимала глаз. Когда все рассаживались на кухне, она не придвинулась к столу. Казалось, она даже не расслышала, что Гарри произнес ее имя. Но ее удерживала в неподвижности не только тяжесть поражения. Это была еще и тяжесть неприятия, даже отвращения, и этого Гарри с Айлин не замечали.

– Сегодня я разговаривал с Дельфиной. Я рассказал ей про ребенка. Это был ее ребенок. Тогда я тебе не сказал, что мы его усыновили, потому что эта деталь только усугубляла дело: во-первых, потому, что это был не наш ребенок, а во-вторых, потому, что мы его не уберегли. Мы пять лет пытались забеременеть, а потом сдались и решились на усыновление. Дельфина была матерью ребенка. Мы назвали девочку Лорен, а потом и тебя назвали Лорен, потому что это наше любимое имя, а еще, думаю, потому, что с ним мы чувствовали, будто все начинаем с чистого листа. А потом Дельфина решила разыскать свою дочь и узнала, что это мы ее взяли в семью, и вполне естественно, что она приняла тебя за нее. Она приехала сюда, чтобы встретиться с тобой. Все это очень грустно. Когда я рассказал ей правду, она потребовала доказательств, что вполне можно понять, и я попросил ее прийти к нам вечером, чтобы я ей показал документы. У нее и в мыслях не было тебя украсть или сделать еще что-нибудь в таком духе, ей просто хотелось с тобой подружиться. Она чувствовала себя одинокой и потерянной.

Дельфина дернула молнию на куртке, как будто стала задыхаться.

– И я сказал ей, что нам все еще надо…Что сначала у нас не было возможности, потом время казалось неподходящим… – И он указал рукой на картонную коробку на кухонной столешнице. – В общем, я показал ей коробку… И сегодня мы одной семьей, – продолжил он, – сегодня, когда не осталось никаких тайн, мы покончим с прошлым. Избавимся от страданий и чувства вины. Дельфина, Айлин, я – мы хотим, чтобы ты поехала с нами, если ты не против. Ты не против?

– Ты меня разбудил. Я себя плохо чувствую.

– Ты вполне в состоянии с нами поехать, – сказала Айлин.

Дельфина по-прежнему смотрела в пол. Гарри подошел к столу, взял коробку и передал ее Дельфине.

– Пожалуй, нести ее должны именно вы, – сказал он. – С вами все порядке?

– Со всеми все в порядке, – отрезала Айлин. – Пора ехать.

Дельфина стояла на снегу с коробкой в руках. Айлин спросила: «Можно?» – и с осторожностью забрала коробку. Открыла, хотела сначала передать ее Гарри, но затем передумала и протянула обратно Дельфине. Дельфина зачерпнула небольшую горсть праха, но коробку в руки брать не стала. Айлин тоже зачерпнула горсть и отдала коробку Гарри. Взяв горсть праха, он хотел передать коробку Лорен, но Айлин его остановила:

– Не надо. Она не обязана делать то же самое.

Лорен не вынула рук из карманов.

Стояла безветренная погода, и пепел попросту упал на снег там, где Гарри, Айлин и Дельфина разжали кулаки.

Айлин заговорила хриплым голосом, будто у нее болело горло:

– Отче наш, сущий на небесах…

Затем, четко проговаривая слова, вступил Гарри:

– Это Лорен, наша дочь, и мы ее очень любили… Давайте скажем это все вместе.

Он взглянул на Дельфину, на Айлин, и они хором сказали:

– Это Лорен…

Дельфина говорила тихо, почти не разжимая губ, в голосе Айлин звучала вымученная искренность, голос Гарри, звучный и серьезный, доминировал.

– Мы прощаемся с ней и предаем ее снегу…

Под конец Айлин поспешно добавила:

– Прости нам прегрешения наши. Грехи наши. Прости нам грехи наши.

Дельфина села на заднее сиденье машины вместе с Лорен. Хотя Гарри, открыв переднюю дверцу, жестом предлагал Дельфине сесть рядом с ним, она тяжелой поступью прошла мимо. Теперь, когда у нее в руках уже не было праха, она уступила место рядом с водителем Айлин. Сунув руку в карман, чтобы достать носовой платок, она случайно зацепила какую-то вещицу, и та упала на пол машины. Невольно ругнувшись, Дельфина нагнулась за выпавшей из кармана вещью, но Лорен ее опередила. Она подняла с пола одну из сережек, которые часто носила Дельфина: длинные нити радужных бусин, сверкающие из-под ее волос. Видимо, она носила их в течение дня, но потом решила, что лучше будет снять, и убрала в карман. Ощущая на ладони вес серьги, холод ярких бусин, ускользающих между пальцами, Лорен вдруг искренне пожелала, чтобы все исчезло и чтобы Дельфина снова стала такой, какой была за стойкой в гостинице, – веселой и самоуверенной.

Дельфина не проронила ни слова. Она взяла сережку, не касаясь руки Лорен. Но в этот момент впервые за весь вечер они встретились взглядами. Глаза Дельфины чуть расширились, и на какую-то долю секунды в них мелькнуло знакомое выражение, – выражение насмешки и тайного сговора. Она пожала плечами и убрала сережку в карман. И больше ни жеста – всю дорогу она смотрела перед собой, в затылок Гарри.

Остановив машину у гостиницы, Гарри обратился к Дельфине:

– Мы будем рады, если вы сможете как-нибудь в свободное от работы время прийти к нам на ужин.

– Я целыми днями работаю, – ответила Дельфина.

Выйдя из машины, она попрощалась со всеми и ни с кем в отдельности, а затем, тяжело ступая по снежной каше, прошагала по тротуару и скрылась в гостинице.

– Я так и знала, что она не согласится, – сказала по пути домой Айлин.

– Зато она, возможно, оценила, что мы ее пригласили, – ответил Гарри.

– Ей на нас плевать. Ее интересовала только Лорен, пока она думала, что это ее дочь. А теперь и Лорен ей не нужна.

– Зато она нужна нам, – сказал Гарри, и голос его зазвучал чуть громче. – Она наша… Мы любим тебя, Лорен, – продолжил он. – Я просто хочу лишний раз тебе об этом сказать.

«Ее». «Наша».

Лорен почувствовала, как что-то щиплет ее голые ноги. Она наклонилась и нащупала колючки, целые гроздья репейника, прицепившиеся к штанинам пижамы.

– Я в лесу колючки поймала. На мне сотни колючек.

– Когда приедем домой, я их с тебя сниму, – сказала Айлин. – А пока ничем не могу помочь.

Лорен принялась яростно сдирать колючки с пижамы. Но, едва отлипнув от ткани, они тут же впивались в пальцы. Лорен попыталась очистить правую руку от репейников с помощью левой, и вскоре уже все ее пальцы были облеплены колючками. Они так ее раздражали, что ей хотелось кричать, размахивая руками, но она понимала, что сейчас остается только одно – просто сидеть и ждать.

Уловки

I

– Я умру, – сказала Робин как-то вечером, много лет назад. – Я умру, если платье не будет готово.

Они сидели на веранде темно-зеленого, обшитого вагонкой дома по Айзек-стрит. Уиллард Григ, сосед, за ломберным столиком играл в рамми с сестрой Робин – Джоанной. Робин, примостившись на диване, хмуро листала журнал. В воздухе шла борьба между ароматом душистого табака и запахом кетчупа, клокотавшего на кухне одного из соседских домов.

Уиллард заметил, что Джоанна едва заметно улыбнулась и только потом переспросила:

– Что ты сказала?

– Я сказала, что умру, – напористо повторила Робин. – Я умру, если завтра не получу свое платье. Из химчистки.

– Мне так и послышалось. Ты умрешь?

В подобных случаях к Джоанне было не подкопаться. Она говорила так мягко, с таким безмятежным презрением, а улыбка ее – уже исчезнувшая – ограничивалась крошечным изгибом одного уголка губ.

– Да, умру, – с прежним вызовом подтвердила Робин. – Мне без него никак.

– Ей без него никак, она умрет, она собирается в театр, – доверительно сообщила Джоанна Уилларду.

– Ладно тебе, Джоанна, – отозвался Уиллард.

Его родители, да и он сам, дружили с родителями девочек (мысленно он до сих пор называл их «девочками»), а теперь, когда никого из родителей не осталось в живых, Уиллард взял на себя миссию следить, чтобы девочки по возможности не вцепились друг дружке в волосы.

Джоанне уже исполнилось тридцать лет, Робин – двадцать шесть. У Джоанны было детское тельце со щуплой грудью и длинное желтушное лицо, обрамленное прямыми тонкими каштановыми волосами. Зажатая на полпути между детством и женской зрелостью, она даже не пыталась скрывать, что остается глубоко несчастной. Зажатая и в каком-то смысле с детства изувеченная жестокой, неотвязной астмой. Трудно было ожидать, что личность такого внешнего вида, личность, которая не могла выходить на улицу зимой и оставаться одна по ночам, окажется столь беспощадной во всем, что касалось промахов более удачливых людей. Что у нее откуда-то возьмется неисчерпаемый запас презрения. Уиллард, сколько их знал, становился свидетелем того, как у Робин глаза наполнялись гневными слезами, а Джоанна спрашивала: «Что это с тобой?»

В этот вечер Робин достался только один укол, да и тот пустяковый. Завтра она собиралась ехать в Стратфорд[32] и чувствовала, что уже вышла из-под контроля Джоанны.

– Что завтра дают, Робин? – спросил Уиллард, чтобы только разрядить обстановку. – Шекспира?

– Да. «Как вам это понравится».

– А ты понимаешь этот язык? Шекспировский?

Робин сказала, что понимает.

– Ты уникум.

Уже пять лет Робин соблюдала эту традицию. Каждое лето – один спектакль. Началось это в Стратфорде, когда она училась на медсестру. В театр ее позвала сокурсница, которая получила пару контрамарок от тетки-костюмерши. Девушка, раздобывшая контрамарки, во время спектакля изнывала от скуки (в тот вечер давали «Короля Лира»), поэтому Робин умолчала о своих впечатлениях. Все равно их было не выразить словами. Она с радостью ушла бы из театра в одиночку и сутки ни с кем не общалась. В тот раз Робин решила, что непременно придет еще. И придет одна.

Осуществить это было несложно. Городок, где она выросла и где впоследствии устроилась на работу из-за Джоанны, находился в тридцати милях. Местные жители знали, что в Стратфорде проводится Шекспировский фестиваль, но Робин никогда не слышала, чтобы кто-нибудь ездил туда на спектакли. Такие, как Уиллард, опасались, что станут объектом насмешек театральной публики, да к тому же не сумеют понять шекспировский текст. А такие, как Джоанна, считали, что Шекспира вообще любить невозможно и что люди ходят в театр лишь для того, чтобы покрутиться среди всяких важных шишек, которые только вид делают, а на самом-то деле Шекспира терпеть не могут. Те немногие, кто привычно интересовался театральными постановками, предпочитали ездить в Торонто, в «Ройял Алекс»[33], когда туда привозили бродвейские мюзиклы.

Поскольку Робин предпочитала хорошие места, ее финансовых возможностей хватало только на субботние утренники. Она присматривала такой день, когда была свободна от дежурства в больнице. Пьесу никогда заранее не читала и не выбирала специально трагедию или комедию. Ни в театре, ни на улицах ей ни разу не попались знакомые лица, и это ее вполне устраивало. Одна из медсестер, подруга по работе, как-то сказала: «Мне бы нипочем не хватило духу пойти одной», и тогда Робин, как видно, поняла свое разительное отличие от других. Нигде ей не было так комфортно, как среди незнакомых людей. После спектакля она, по обыкновению, шла через центр города, вдоль реки, и по пути заходила в какую-нибудь недорогую закусочную, где брала сэндвич и устраивалась на высоком табурете за стойкой. А потом ехала домой на поезде в девятнадцать сорок. Вот и все. Однако же такое времяпрепровождение давало ей уверенность, что унылое и шаткое бытие, к которому она возвращалась, – это лишь временное, а потому вполне терпимое явление. А за ним, за этим бытием, за всем сущим, занималось особое сияние, о котором напоминали закатные лучи, что падали в вагонные окна. Эти лучи и длинные тени на летних полях были как отголоски пьесы, звучавшей у нее в голове.

В прошлом году она смотрела «Антония и Клеопатру». Выйдя после спектакля к реке, она впервые в жизни увидела черного лебедя, утонченного чужака, который скользил по водной глади и кормился в стороне от своих белых собратьев. Видимо, не что иное, как сверканье белых лебединых крыльев, навело ее на мысль, что надо бы в кои-то веки пообедать не за стойкой, а в хорошем ресторане. Белая скатерть, букетик свежих цветов, бокал вина и что-нибудь необычное из еды: мидии, к примеру, или курица по-корнуэльски. Она потянулась за сумочкой, чтобы проверить, сколько у нее с собой денег.

Но сумочки не было. Маленький выходной ридикюль из узорчатой ткани, на серебряной цепочке, больше не висел у нее на плече. Пройдя, считай, через весь центр города, она только теперь спохватилась. Платье, естественно, было без карманов. Она осталась без обратного билета, без помады, без гребенки, без денег. Без гроша.

Робин припомнила, что во время действия сумочка лежала у нее на коленях, а сверху – программка. Программка тоже исчезла. Быть может, и то и другое соскользнуло на пол? Нет, она помнила, что в кабинке дамской комнаты ридикюль был при ней. Она повесила его за цепочку на крючок с внутренней стороны двери. Но потом забрала. Это точно. Посмотревшись в зеркало над раковиной, она решила слегка взбить прическу и воспользовалась гребенкой. Ее темные волосы были тонкими; хотя она перед сном накручивала их на бигуди, чтобы добиться пышности, как у Жаклин Кеннеди, прическа долго не держалась. А в остальном ее вполне удовлетворило отражение в зеркале. Зеленовато-серые глаза, черные брови, загорелая (безо всяких усилий с ее стороны) кожа – и все это выгодно подчеркивалось приталенным платьем из поплина цвета авокадо, с пышной юбкой и мелкими защипами на бедрах.

Вот, значит, где. На стойке у раковины. Залюбовалась собой, стала вертеться перед зеркалом, чтобы проверить треугольный вырез на спине (она считала, что у нее красивая спина) и убедиться, что нигде не торчит бретелька от лифчика.

И на волне тщеславия или глупого самодовольства выплыла из дамской комнаты, забыв там сумочку.

Робин поднялась по берегу реки на тротуар и кратчайшим путем заспешила к театру. В этот жаркий предвечерний час мимо проносились потоки автомобилей, а укрыться в тени не было никакой возможности. Она почти бежала; сквозь подмышники платья начал проступать пот. Преодолев раскаленную стоянку, давно опустевшую, она устремилась вверх по склону. Тени не было и там; возле театра в пределах видимости не оказалось ни единой живой души.

Но дверь подалась. В пустом вестибюле Робин на секунду остановилась, чтобы глаза привыкли к сумраку после палящего солнца. Сердце колотилось, над верхней губой выступили капельки пота. Кассы уже не работали, буфет тоже. Двери, ведущие в фойе, были заперты. Робин сбежала вниз по лестнице, цокая каблучками по мраморным ступеням.

Хоть бы успеть, хоть бы успеть, хоть бы найти.

Но нет. На гладкой столешнице с прожилками – ничего, в мусорных корзинах – ничего, на крючках в кабинках – ничего.

В вестибюле уборщик драил шваброй полы. Он объяснил, что сумочку могли передать в стол находок, но это помещение стоит под замком. С видимой неохотой он отставил швабру, повел Робин по другой лестнице и отпер каморку, где обнаружились зонты, какие-то свертки, даже куртки и головные уборы, а также омерзительного вида бурая горжетка из лисы. Но никакой театральной сумочки на серебряной цепочке.

– Ну, не повезло, – сказал уборщик.

– Не лежит ли она под моим креслом? – умоляюще спросила Робин, хотя знала, что такого не может быть.

– Нет, там уже уборка сделана.

Ей оставалось только подняться по лестнице, пересечь вестибюль и выйти на тротуар.

В поисках укрытия от солнца Робин свернула в сторону, противоположную стоянке. Нетрудно было представить, как Джоанна станет талдычить, что этот тип (в таких местах уборщики – народ известный) сразу прибрал к рукам сумочку, чтобы подарить жене или дочери. Робин искала глазами скамью или невысокий парапет, чтобы присесть и обдумать положение. Но присесть было негде.

Откуда-то сзади выскочила большая поджарая собака темно-шоколадного окраса и с разбегу налетела на Робин. На собачьей морде было написано презрительное упрямство.

– Юнона, Юнона, – окликнул хозяин. – Смотри, куда бежишь… Молодая еще, ума не набралась, – объяснил он Робин. – Думает, на дороге она главная. Зато не кусается. Она вас напугала?

Робин только и сказала:

– Нет.

Ее мысли занимала потеря сумочки; в сравнении с этим нападение какой-то собаки было сущей мелочью.

– При виде добермана люди часто пугаются. Доберман считается злой собакой, но моя приучена показывать зубы только при несении службы.

Робин слабо разбиралась в породах собак. Поскольку Джоанна страдала астмой, они не держали ни собак, ни кошек.

– Да ничего страшного, – сказала она.

Вместо того чтобы поспешить к ожидавшей впереди собаке Юноне, хозяин подозвал ее к себе. У него в руках был поводок, который он тут же пристегнул к ошейнику.

– Даю ей побегать по траве. За театром. Она это любит. Но здесь, конечно, полагается брать ее на поводок. А я поленился. Вам нездоровится?

Робин даже не удивилась такому повороту в разговоре.

– Я потеряла сумочку, – ответила она. – Сама виновата. Оставила под зеркалом в дамском туалете, а когда вернулась, ее уже там не было. То есть я забыла о ней напрочь и после спектакля преспокойно ушла из театра.

– Что сегодня давали?

– «Антония и Клеопатру», – ответила она. – Я осталась и без денег, и без обратного билета.

– Вы приехали на поезде? Чтобы посмотреть «Антония и Клеопатру»?

– Да.

Только сейчас она вспомнила совет, который давала мать им с Джоанной перед поездкой по железной дороге – и вообще перед любой поездкой, куда бы то ни было. Взять с собой две банкноты, сложить и пришпилить булавкой к нижнему белью. И ни под каким видом не вступать в разговоры с посторонними мужчинами.

– Чему вы улыбаетесь? – спросил он.

– Сама не знаю.

– Улыбайтесь и дальше, – сказал он, – потому что я с радостью одолжу вам денег на обратную дорогу. Когда у вас поезд?

Она сообщила ему время, и он кивнул:

– Хорошо. Только перед этим нужно поесть. На пустой желудок поездка не принесет вам радости. Сейчас у меня в карманах пусто, потому что я не беру с собой деньги, когда вывожу Юнону на прогулку. Но отсюда недалеко до моей мастерской. Пойдемте со мной, я возьму деньги из кассы.

Погруженная в свои мысли, она только сейчас заметила у него акцент. Вот только какой? Явно не французский и не голландский – эти она умела различать, потому что у них в больнице иногда лечились иммигранты. Отметила она и кое-что другое: он упомянул радость от поездки. Никому из ее знакомых и в голову не пришло бы сказать такое взрослому человеку. А незнакомец говорил об этом как о чем-то естественном и непреложном.

На углу Дауни-стрит он сказал:

– Сворачиваем сюда. Мой дом совсем близко.

Теперь он говорил «дом», а раньше – «мастерская». Возможно, мастерская служила ему домом.

Робин ничего не заподозрила. Впоследствии она сама себе поражалась. Сперва без малейших колебаний согласилась принять его помощь, позволила себя спасти, потом не удивилась, что он выходит из дому без денег, но готов запустить руку в кассу.

Одной из причин такой ее беспечности мог стать его акцент. В больнице медсестры передразнивали – разумеется, за глаза – фермеров-голландцев и их жен. Из-за этого Робин взяла за правило опекать этих людей, как будто они страдали расстройством речи, а то и умственной отсталостью, хотя она понимала, что это чушь. Акцент, одним словом, вызывал у нее особое, благосклонно-вежливое отношение.

Кроме того, она не приглядывалась. Вначале была слишком расстроена, а потом они шли бок о бок. Рослый и длинноногий, незнакомец шагал быстро. Единственно – Робин обратила внимание, что короткий ежик его волос блестел на солнце ярким серебром. А попросту говоря, сединой. Лоб его, широкий и высокий, тоже блестел на солнце, и она решила, что это человек другого поколения, любезный, но слегка раздражительный, по-учительски строгий, ожидавший уважения и ничего более. Потом, уже в помещении, Робин отметила, что седина перемежается с рыжинкой, не вязавшейся со смуглой кожей, а движения его в четырех стенах сделались неловкими, как будто он не привык, чтобы в его жизненное пространство вторгались посторонние. По виду он был всего лет на десять старше Робин.

Значит, она поверила в него без достаточных оснований. Но не ошиблась.

Мастерская с магазинчиком и впрямь находилась в жилом доме. На торговой улице, сплошь застроенной магазинами, это узкое кирпичное здание выглядело пережитком прошлого. Входная дверь, две ступеньки, окно ничем не отличали его от самых обычных домов, но в окне были выставлены затейливые часы. Отперев дверь, он не стал переворачивать табличку «Закрыто». Юнона оттеснила их обоих, чтобы прошмыгнуть в дом первой, и ему опять пришлось извиняться.

– Хочет убедиться, что в доме нет посторонних и все вещи на месте.

Все свободные поверхности на первом этаже занимали часы. В корпусах из темного и светлого дерева, с нарисованными фигурками и золочеными крышками. Они громоздились и на стеллажах, и прямо на полу, и даже на прилавке. А за прилавком, на скамеечках, стояли разобранные часовые механизмы. Юнона ловко проскользнула между ними и затопала по невидимой лестнице.

– Интересуетесь часами?

Робин, забыв о вежливости, бросила «нет».

– Ладно, тогда и расхваливать товар не придется, – сказал он и повел ее туда, где исчезла Юнона, – мимо какой-то двери (очевидно, за ней скрывалась уборная) и вверх по крутой лесенке. Та вела в кухню, сверкавшую чистотой и порядком; Юнона, виляя хвостиком, поджидала у красной миски.

– Потерпи, – сказал хозяин. – Да. Терпи. Видишь, у нас гости.

Он сделал шаг в сторону, пропуская Робин в большую гостиную с голым дощатым полом и с жалюзи (но без занавесок) на окнах. Вдоль одной стены стояла стереосистема, у противоположной стены – диван, по всей видимости раскладной. Пара брезентовых стульев, книжный шкаф с книгами на одной полке и аккуратными стопками журналов на всех остальных. В пределах видимости – ни картин, ни диванных валиков, ни безделушек. Приют холостяка, где нет ничего лишнего, зато все продумано и дышит определенным аскетическим довольством. Совсем не похоже на единственную холостяцкую квартиру, где бывала Робин, – жилище Уилларда Грига, больше похожее на заброшенный бивуак среди мебели покойных родителей.

– Куда желаете присесть? – спросил он. – На софу? Там удобнее, чем на стульях. Я принесу вам чашку кофе, вы тут посидите, я тем временем приготовлю ужин. Что вы обычно делаете после спектакля, перед отъездом домой?

– Гуляю, – ответила Робин. – Захожу куда-нибудь перекусить.

– Значит, все как сегодня. Вам не скучно ужинать в одиночку?

– Нет, я вспоминаю спектакль.

Кофе оказался очень крепким, но она быстро привыкла к его вкусу. У нее и в мыслях не было пойти на кухню и предложить свою помощь, как она поступила бы в гостях у женщины. Поднявшись со своего места, Робин почти на цыпочках пересекла комнату и взяла первый попавшийся журнал. Но сразу поняла, что читать не сможет: все журналы, напечатанные на дешевой, грубой бумаге, были, как выяснилось, на непонятном языке, который она даже не сумела распознать.

Более того, положив журнал на колени, Робин отметила, что многие буквы ей вообще незнакомы.

Хозяин принес еще кофе.

– Что я вижу, – сказал он. – Неужели вы читаете на моем языке?

В его словах прозвучал сарказм, однако при этом мужчина отвел взгляд. Создалось впечатление, будто у себя дома он вдруг засмущался.

– Даже не представляю, что это за язык, – ответила Робин.

– Сербский. Или, как еще говорят, сербохорватский.

– По названию вашей страны?

– Моя страна – Черногория.

Робин пришла в замешательство. Она не знала, где находится Черногория. Рядом с Грецией? Да нет… там Македония.

– Черногория входит в Югославию, – сказал он. – По крайней мере, нам так внушают. Мы же сами другого мнения.

– Не думала, что из этих стран можно выезжать, – призналась она. – Из коммунистических стран. Не думала, что вы можете, как все, просто взять да и уехать на Запад.

– Ну почему, можем. – Он говорил так, словно этот вопрос его не особо интересовал или выветрился из памяти. – Можем, было бы желание. Я уехал лет пять назад. Вскоре вернусь, а потом, вероятно, уеду снова. Мне нужно на кухню, а то вы останетесь без ужина.

– Еще один вопрос, – задержала его Робин. – Не могу разобрать эти буквы – почему? Вернее, что это за буквы? Ваш алфавит?

– Это кириллица. Алфавит вроде греческого. Всё, у меня там пригорит сейчас.

Держа на коленях эти диковинные письмена, Робин подумала, что ее окружает чужой мир. Кусочек чужого мира на стратфордской Дауни-стрит. Черногория. Кириллица. От своих бесцеремонных расспросов она смутилась. Надо же, сделала из человека подопытного кролика. Она решила поумерить любопытство, хотя на языке уже вертелось множество новых вопросов.

Внизу разом забили все часы – или так показалось. Уже семь.

– А другие поезда есть, попозже? – крикнул он с кухни.

– Только один. Без пяти десять.

– Может, на нем и поедете? Домашние не будут тревожиться?

Она сказала, что нет. Джоанна будет ворчать, но тревожиться – вряд ли.

На ужин он приготовил не то рагу, не то густой суп в горшочке, а к нему подал хлеб и красное вино.

– Бефстроганов, – объяснил он. – Надеюсь, вам понравится.

– Вкуснота, – ничуть не покривив душой, сказала Робин. Насчет вина у нее не было такой уверенности: она предпочитала что-нибудь послаще. – Это ваше традиционное блюдо?

– На самом деле нет. Черногория не славится своей кухней. Мы не кулинары.

Тут грех было не спросить:

– А кто вы?

– А вы кто?

– Канадка.

– Да нет. Вы-то чем славитесь?

Робин смешалась, почувствовала себя идиоткой. Но все же рассмеялась:

– Не знаю. Наверное, ничем.

– Черногорцы – мастера кричать, вопить и драться. Они – как Юнона. Требуют дрессировки.

Он встал, чтобы включить музыку. Не стал спрашивать о ее вкусах, и Робин вздохнула с облегчением. Ей не хотелось отвечать на вопрос о любимых композиторах, поскольку на ум приходили только Моцарт и Бетховен, да и то она бы не поручилась, что отличит одного от другого. На самом деле она любила народную музыку, но побоялась, что он сочтет такой ответ банальным и снисходительным – подумает, что она хочет выказать интерес к Черногории.

Зазвучал какой-то джаз.

У Робин никогда не было возлюбленного, даже друга. Так уж сложилось… вернее, не сложилось – почему? Она не знала. Конечно, на ней была Джоанна, но ведь другие девушки как-то изворачивались, хотя многим жилось нелегко. Дело, видимо, заключалось в том, что она в свое время не проявила должной настойчивости. В ее родном городке девушки заводили серьезные романы еще в школе; некоторые даже бросали учебу и выскакивали замуж. А девушкам из семей другого круга – тем немногим, чьи родители могли оплатить их обучение в колледже, – перед отъездом полагалось расстаться со школьными дружками, чтобы подыскать для себя более перспективные варианты. Брошенные юноши были нарасхват, и девушки с замедленной реакцией рисковали остаться на бобах. За определенной возрастной чертой все прибывающие в город молодые люди оказывались женатыми.

Робин упустила свою возможность. Поехав учиться на медсестру, она могла бы начать с чистого листа. Будущие медсестры могли попытать счастья с докторами. Но и здесь Робин сплоховала. Хотя и не сразу это поняла. Она была слишком серьезной – вот в чем, видимо, ее проблема. В том, что слишком серьезно воспринимала, к примеру, «Короля Лира», но не танцы и не теннис. Бывает такая серьезность, которая способна свести на нет приятную внешность. Но Робин ни разу не позавидовала другим девушкам, которые отхватили себе мужей. Более того, она даже не представляла, кого хотела бы видеть своим мужем.

Нельзя сказать, что Робин была в принципе против замужества. Она просто выжидала, как будто ей все еще было пятнадцать лет, и лишь изредка задумывалась об истинном положении дел. Время от времени девушки с работы знакомили ее с какими-то молодыми людьми, но у нее вызывали ужас те, что считались перспективными кандидатами. А недавно ее напугал Уиллард, который в шутку сказал, что когда-нибудь переедет к ней и поможет ухаживать за Джоанной.

Знакомые теперь ее оправдывали, даже хвалили, уверовав, что она с самого начала решила посвятить себя Джоанне.

После ужина он предложил ей, прежде чем сесть в поезд, прогуляться вдоль реки. Она согласилась, но он сказал, что в таком случае должен узнать ее имя.

– Вдруг мне понадобится кому-нибудь вас представить, – объяснил он.

Она назвалась.

– Робин – это на вашем языке означает «малиновка»?

– Да, красногрудая малиновка, – не задумываясь подтвердила она, как уже не раз делала прежде. Но обмерла от стыда и перешла в наступление: – Теперь ваша очередь.

Его звали Дэниел.

– Данило. Но здесь – Дэниел.

– «Здесь» – это здесь, – сказала она все тем же разбитным тоном, еще не оправившись от «красногрудой малиновки». – А «там» – это где? У себя в Черногории вы живете в городе или в деревне?

– Я жил в горах.

Пока они сидели в гостиной над магазинчиком, между ними была дистанция, и Робин не боялась – и не надеялась, – что эта дистанция будет нарушена каким-нибудь бесцеремонным, неуклюжим или коварным движением. Пару раз такое позволяли себе другие мужчины, и ей становилось неприятно. Теперь же Робин и Дэниел волей-неволей шли рядом, довольно близко; попадись кто-нибудь им навстречу, они бы вынужденно потеснились и соприкоснулись локтями. Или же он мог бы пропустить ее вперед, и тогда его рука или грудь на мгновение коснулась бы ее спины. От таких мыслей, и еще от того, что со стороны они, вероятно, смотрелись влюбленной парочкой, у Робин зудели и напрягались плечи, равно как и ближайшая к нему рука.

Он стал расспрашивать про «Антония и Клеопатру»: понравился ли ей спектакль (да) и какая сцена понравилась больше всего. Тут ей полезли в голову смелые, реалистичные объятия, но признаться в этом вслух она не посмела.

– Сцена ближе к концу, – ответила Робин, – когда Клеопатра собирается положить себе на тело змею, – она чуть не сказала «на грудь», но спохватилась, хотя «тело» звучало ненамного лучше, – и тут входит старик с корзиной винных ягод, в которой приносит аспида, и начинает вроде как сыпать шутками. Наверное, этот эпизод понравился мне своей неожиданностью. Нет, другие сцены мне тоже понравились, мне все понравилось, но тут было нечто совсем иное.

– Да, – сказал он, – я тоже люблю эту сцену.

– Вы ходили на спектакль?

– Нет. Я сейчас коплю деньги. Но когда-то я много читал Шекспира – на курсах английского. Днем я изучал часовое дело, а вечером – английский. А вы что изучали?

– Да как вам сказать, – ответила она. – В школе – толком ничего. А потом – все, что полагается, чтобы выучиться на медсестру.

– Чтобы выучиться на медсестру, нужно много знать. Я так думаю.

Потом они заговорили о вечерней прохладе, насколько она приятна, и как заметно удлинились ночи, хотя еще только начало августа. И про Юнону – как она увязалась было за ними, но сразу одумалась, когда он дал ей команду охранять магазин. Их разговор походил на заранее оговоренную уловку, на ширму из условностей, заслонявшую то, что с каждой минутой становилось между ними все более неизбежным и необратимым.

Но при свете вокзальных огней все, что сулило надежду и тайну, мгновенно развеялось. К окошку кассы выстроилась очередь; он встал в хвост и купил для нее билет. Они вышли на перрон, где уже толпились пассажиры.

– Будьте добры, напишите на какой-нибудь бумажке свое полное имя и адрес, – попросила Робин, – и я сразу же вышлю вам деньги.

Вот оно, сейчас случится, подумалось ей. Впрочем, «оно» – это ничто. Сейчас оно и случится – ничто. До свидания. Спасибо. Я пришлю деньги. Спешки нет. Спасибо. Не за что. Все равно спасибо. До свидания.

– Давайте отойдем вот туда, – предложил он, и они двинулись вдоль платформы подальше от фонарей. – В самом деле, не беспокойтесь о деньгах. Сумма невелика и, может статься, вообще до меня не дойдет, потому что мне скоро уезжать. А почта иногда работает медленно.

– Но я непременно должна с вами расплатиться.

– Хорошо, тогда я скажу, как вы сможете это сделать. Вы меня слушаете?

– Да.

– Я буду здесь следующим летом, на том же месте. Появлюсь самое позднее к началу июня. Следующим летом. Выберите спектакль, приезжайте сюда поездом и приходите в мастерскую.

– И тогда я смогу с вами расплатиться?

– Вот именно. А я приготовлю ужин, мы выпьем вина, и я расскажу вам, что произошло за год, а вы расскажете мне. И еще одно.

– Что?

– Приезжайте в этом же самом платье. В зеленом платье. И с такой же прической.

Она рассмеялась:

– Чтобы вы меня узнали?

– Да.

На краю платформы он сказал: «Осторожно», а затем: «Порядок?» – это они спрыгнули на гравий.

– Порядок, – ответила Робин, и голос у нее дрогнул, то ли оттого, что подошвы заскользили по ненадежной поверхности гравия, то ли оттого, что сейчас новый знакомый удержал ее за плечи, а потом провел ладонями по ее голым рукам.

– Наша встреча – это очень важно, – проговорил он. – Я так считаю. А вы?

– Да, – сказала она.

– Да. Да.

Он скользнул руками ей под локти, обхватил за талию и прижал сильнее. Они целовались еще и еще.

Речь поцелуев. Тонкая, захватывающая, бесшабашная, преображающая. Когда они оторвались друг от друга, обоих била дрожь, и он не без труда совладал со своим голосом, стараясь говорить как ни в чем не бывало.

– Мы не будем писать письма, письма ни к чему. Мы просто будем вспоминать друг друга и следующим летом увидимся. Тебе не обязательно меня предупреждать: приезжай – и все. Если у тебя сохранится чувство, просто приезжай.

Стало слышно, как стучат колеса. Он помог ей подняться на платформу и больше к ней не прикасался, но бодрой походкой шел рядом, нащупывая что-то в кармане.

За миг до расставания он передал ей сложенный листок:

– Я написал это перед выходом.

В поезде она прочла его имя: «Данило Аджич». И ниже: «Белоевичи. Моя деревня».

От станции Робин шла пешком, под густыми темными деревьями. Джоанна не спала. Она раскладывала пасьянс.

– К сожалению, опоздала на предыдущий поезд, – сказала Робин. – Я поужинала. Съела бефстроганов.

– А я-то думаю: откуда так разит?

– И выпила бокал вина.

– Кто бы сомневался.

– Я, наверное, спать пойду.

– Да уж.

«В ореоле славы мы идем, – декламировала про себя Робин, поднимаясь по лестнице. – Из мест святых, где был наш дом»[34].

Какая же это глупость, какое святотатство, если верить в святотатство. Дать себя поцеловать на перроне и получить приказ вернуться через год. Узнай об этом Джоанна – что бы она сказала? Иностранец. Иностранцы подбирают девчонок, на которых никто больше не позарился.

Недели две они почти не разговаривали. Потом, убедившись, что сестре никто не звонит и не пишет, а если она выходит по вечерам, то исключительно в библиотеку, Джоанна успокоилась. Она видела какую-то перемену, но считала, что ничего серьезного не произошло. Потом стала отпускать колкости в разговорах с Уиллардом.

В присутствии Робин она сказала:

– Известно ли тебе, что наша девочка в Стратфорде пустилась во все тяжкие? Да-да. Это я тебе говорю. Явилась домой с выхлопом гуляша и спиртного. А знаешь, какое это амбре? Блевотное.

Скорее всего, она подумала, что Робин обедала в каком-нибудь сомнительном ресторане европейской кухни и взяла к обеду бокал вина, чтобы показать свою искушенность.

В библиотеке Робин искала сведения о Черногории.

«Более двух веков, – читала она, – черногорцы воевали с турками и албанцами, видя в этой борьбе едва ли не священный долг мужчины. (Отсюда их репутация гордых, воинственных, не склонных к труду; в Югославии последнее качество служит объектом постоянных насмешек.)».О каких двух веках шла речь, она так и не поняла. Она читала о правителях, епископах, войнах, покушениях, а также о самом великом поэтическом произведении, созданном на сербском языке, – эпической поэме «Горный венец», написанной владыкой Черногории. Прочитанное не удерживалось в голове. Запомнилось лишь одно реальное название – исконное название Черногории, Црна Гора, только произнести это вслух было ей не под силу.

Она рассматривала карты: найти на них это государство и то было нелегко, но при помощи лупы удалось разобрать названия крупных городов (Белоевичи среди них не числились), рек Морачи и Тары, затушеванных горных цепей, которые, казалось, заполонили все, кроме долины Зеты.

Ее тяга к таким изысканиям была трудно объяснимой, да Робин и не пыталась найти ей объяснение (хотя, конечно, ее присутствие в библиотеке и увлеченность чтением не остались без внимания). Наверное, главная ее цель – и отчасти достигнутая – заключалась в том, чтобы связать Данило с каким-нибудь реальным местом, с реальным прошлым, осознать, что все эти названия знакомы ему с детства, что историю этого края ему рассказывали в школе, что он посещал эти места ребенком или подростком. А может, и сейчас был где-то там. Трогая пальцем типографские буквы, она словно прикасалась к тому самому месту, где он находился.

Из книг и диаграмм она попыталась узнать хоть что-нибудь о часовом деле, но тут потерпела неудачу.

Он все время оставался рядом с ней. С мыслью о нем она просыпалась, думала о нем в минуты затишья на работе. Под Рождество ей пришли на ум обряды православной церкви, о которых она читала, бородатые священники в золотых рясах, свечи, ладан и скорбные песнопения на непонятном языке. Морозные дни и ледяная корка озера напоминали ей о зиме в горах. Она ощущала себя призванной для контактов с этим поразительным уголком света, призванной для иной судьбы. Такие слова она произносила только наедине с собой. Судьба. Возлюбленный. Не любовник. Возлюбленный. Иногда ей вспоминалось, с какой скупой небрежностью он говорил о возможности въезда и выезда, и она за него боялась, воображала, что его втянули в темные дела, в киношные заговоры и опасные авантюры. Хорошо, наверное, что они условились не писать писем. Ее жизнь превратилась бы в сплошную муку сочинительства и ожидания. Писать и ждать, ждать и писать. И конечно, тревожиться, когда писем нет.

Теперь у нее было что носить с собой. С ней всегда было особое сияние – оно озаряло ее тело, голос, все ее занятия. Теперь она по-другому ходила и по-другому улыбалась, а к пациентам относилась с особой нежностью. Ей доставляло удовольствие думать лишь о чем-нибудь одном зараз, и она пользовалась этим, когда выполняла неприятные обязанности или ужинала с Джоанной. Голая стена, полоски света, пробивавшиеся сквозь жалюзи. Шероховатая журнальная бумага, вместо фотографий – старомодные рисованные иллюстрации. Грубый фаянсовый горшочек с желтой каймой по краю, в котором он подал бефстроганов. Шоколадный нос и сильные ноги Юноны. Остывающий воздух улиц, аромат городских цветников, вдоль реки – фонари, у которых мельтешат и вьются мириады мелких мошек.

У нее оборвалось и замерло сердце, когда он пришел с билетом. А после этого – прогулка, размеренный шаг, спуск с платформы на гравий. Через тонкие подошвы туфель острые камешки больно впивались в ступни.

Сколько бы Робин ни прокручивала в уме эти картины, они ничуть не померкли. Воспоминания и тонкая вышивка на этих воспоминаниях только оставляли более глубокий след.

Наша встреча – это очень важно.

Да. Да.

А когда наступил июнь, она замешкалась. Не выбрала пьесу, не заказала билет. В конце концов она решила, что лучше всего ориентироваться на годовщину их знакомства – на тот же день, что и в прошлом году. В этот день давали «Как вам это понравится». Ей даже пришло в голову сразу отправиться на Дауни-стрит и не ходить в театр – все равно мысли ее из-за нетерпеливого волнения будут заняты совсем другим. Но из суеверия она побоялась нарушить ход вещей. Выкупила билет. И сдала зеленое платье в химчистку. С того самого дня она его не надевала, но хотела, чтобы оно выглядело безупречно свежим, плотным, как новое. В ту неделю гладильщица в химчистке несколько дней не выходила на работу из-за болезни ребенка. Но Робин заверили, что она вот-вот появится и к утру воскресенья платье будет готово.

– Я умру, – сказала Робин. – Я умру, если платье не будет готово к завтрашнему дню.

Ее взгляд скользнул в сторону Джоанны и Уилларда, игравших в карты. Она так часто видела их в этой позе, а теперь, может статься, не увидит их больше никогда. Как же далеки они были от напряжения и решимости, от риска, которому подвергалась ее жизнь.

Платье оказалось не готово. Ребенок все еще болел. Робин хотела взять платье домой и отгладить самостоятельно, но подумала, что в таком взвинченном состоянии только все испортит. Тем более что Джоанна непременно будет стоять над душой. Робин помчалась в центр города, в единственный подходящий магазин одежды, где ей, похоже, улыбнулась удача: она нашла зеленое платье, которое тоже сидело как влитое, тоже без рукавов, но все скроенное по прямой нитке. Вдобавок зеленый цвет был ближе к лайму, а не к авокадо. Продавщица стала доказывать, что это самый модный цвет года и что приталенный силуэт, пышные юбки и мелкие защипы отошли в прошлое.

За окном поезда начинался дождь. А у Робин даже не было зонта. Напротив оказалась знакомая женщина – пару месяцев назад ей в больнице удаляли желчный пузырь. В Стратфорде жила ее замужняя дочь. Женщина была из тех, кто думает, что два малознакомых человека, едущих в одно и то же место, непременно должны беседовать.

– Дочь меня встретит, – сказала она. – Мы вас подвезем. Льет как из ведра.

Когда они сошли в Стратфорде, дождь уже кончился, выглянуло солнце, в воздухе стало тепло. Однако же Робин ничего не оставалось, кроме как сесть в машину. На заднем сиденье она была зажата между двумя детьми, поедавшими фруктовый лед на палочке. Лишь чудом они не закапали ей платье подтаявшей апельсиновой и клубничной жижей.

Она не дождалась окончания спектакля. В зале, где работали кондиционеры, ее пробрал озноб, потому что на ней было совсем тонкое платье без рукавов. А может быть, просто от волнения. Извиняясь, она протиснулась мимо сидящих зрителей, поднялась по разнокалиберным ступенькам прохода и вышла в освещенное дневным светом фойе. На улице опять лил дождь. Оказавшись одна в дамской комнате, именно в той, где оставила сумочку, Робин попыталась хоть что-нибудь сделать с волосами. Влага загубила пышную прическу, ради которой волосы были с вечера накручены на бигуди; теперь на лицо падали клочковатые черные кудряшки. Напрасно она не захватила с собой лак для волос. Теперь оставалось только зачесать пряди назад.

Когда она вышла из театра, дождя уже не было, в лужи смотрелось ослепительное солнце. Пора. У нее подгибались ноги, как бывало в школе, когда ее вызывали к доске решать пример или читать наизусть стихи. До угла Дауни-стрит она дошла слишком быстро. Через несколько минут ее жизнь обещала круто измениться. Она не была готова к такой перемене, но и ждать больше не могла.

В двух кварталах впереди виднелся этот странный домишко, подпираемый с обеих сторон респектабельными магазинами.

Ближе, еще ближе. Перед ней зиял открытый дверной проем, как и у большинства соседних магазинов: немногие из них могли похвастаться кондиционерами. Преградой служила только раздвижная ширма от мух.

Две ступеньки вверх – и вот она у входа. Дверцу-ширму отодвигать не стала: дожидалась, когда глаза привыкнут к полумраку, чтобы не спотыкаться внутри.

Он сидел позади прилавка, у рабочего стола, освещенного голой лампочкой. Колдовал над какими-то часами, повернувшись в профиль ко входу. Она боялась увидеть в нем перемены. Она даже боялась, что плохо его запомнила. Или что на него подействовала Черногория: принудила иначе подстричься, отпустить бороду. Но нет – он остался собой. Яркий свет лампы, падавший ему на голову, освещал все тот же ежик волос, поблескивающий сединой вперемешку с рыжинкой. Мощное, чуть сутулое плечо, закатанный рукав, обнаживший мускулистую руку. Выражение сосредоточенности, увлеченности, любования механизмом и своим делом. Именно таким он ей и запомнился, хотя она ни разу не видела его за работой. Сколько раз она представляла, как он переведет на нее взгляд.

Нет. Робин решила не входить. Она хотела, чтобы он встал, подошел, сам отодвинул ширму. И она его окликнула: «Дэниел». В последний момент постеснялась произнести «Данило», чтобы не ошибиться в произношении незнакомых звуков.

Он не услышал, а возможно, не смог сразу оторваться от работы. Затем поднял взгляд, однако не на Робин: очевидно, искал что-то нужное. Но краем глаза ее заметил. Осторожно сдвинул в сторону какие-то детали, оттолкнулся от стола, нехотя поднялся ей навстречу.

И слегка кивнул.

Ее рука уже готова была взяться за ширму. Робин ждала, что он заговорит, но нет. Он еще раз кивнул. Забеспокоился. Остановился как вкопанный. Отвел глаза, оглядел магазинчик, будто ждал от него подсказки или помощи. Про повторном взгляде на ее лицо он вздрогнул и непроизвольно – а может, и нет – обнажил передние зубы. Как будто испугался ее прихода, почуял опасность.

А Робин приросла к месту, все еще надеясь, что это какая-то шутка, игра.

Теперь он снова дернулся в ее сторону, словно принял какое-то решение. Больше он на нее не смотрел, но с решимостью и, как ей показалось, с отвращением взялся за ручку открытой вовнутрь деревянной двери и захлопнул ее перед носом у Робин.

Это был шок. Робин с ужасом поняла, что произошло. Он поступил так, как было проще всего: чтобы не объясняться и не оправдываться, чтобы избавить себя от ее потрясения, от женских истерик, от обид и возможных слез.

Стыд, жгучий стыд – ничего другого она не чувствовала. Женщина более уверенная в себе, более опытная могла бы разозлиться и в ярости броситься прочь. Плевать на него. Робин слышала, как одна знакомая с работы отзывалась о человеке, который ее бросил. Все мужики сволочи. Она держалась так, будто ничуть не удивилась. Робин в глубине души тоже не удивилась и винила только себя.

Прошлым летом надо было соображать, что эти прощания и обещания на вокзале – не более чем дурачества, ненужные одолжения неприкаянной девице, которая в одиночку болталась по театрам и лишилась сумочки. Должно быть, он, еще не дойдя до дому, раскаялся, что ее обогрел, и молился, чтобы она не воспринимала это всерьез.

Не исключено, что он привез себе из Черногории жену, которую прятал в квартирке наверху, – неспроста же он так забеспокоился: его даже передернуло. Если он и вспоминал о Робин, то лишь от страха, что она поступит именно так, как поступила: поддастся своим девственным мечтам и начнет строить идиотские планы. Наверное, женщины столько раз бросались ему на шею, что он придумал, как от них избавляться. Вот и показал ей, как это делается. Лучше жестко, чем по-доброму. Без извинений, без объяснений, без посулов. Притвориться, что не узнаешь, а если не поможет, захлопнуть дверь у нее перед носом. Вызвать к себе ненависть, и чем скорей, тем лучше.

Хотя с некоторыми приходится попотеть.

Это уж точно. Вот она, к примеру, расплакалась. Пока шла по улице, ухитрялась прятать слезы, но на тропинке у реки разрыдалась. Одинокий черный лебедь; те же самые утиные семейства – выводки утят и крякающие родители; солнечные блики на воде. Не нужно спасаться бегством, лучше уж держать удар. Единожды поддашься – и еще не раз получишь ножом в грудь.

– Нынче без задержки, – отметила Джоанна. – Как спектакль?

– Я до конца не досмотрела. Только вошла в театр, как мне в глаз угодил здоровенный жук. Уж я моргала-моргала, но так от него и не избавилась. Пришлось идти в туалет и вымывать. Частично вытащила полотенцем, а после стала лицо вытирать – и в другой глаз занесла.

– То-то я смотрю, у тебя глаза красные. Ты пришла, а я себе думаю: ну, обревелась в театре, не иначе – пьеса небось печальная была. Ополосни-ка лицо соленой водой.

– Да, я как раз собиралась.

Много чего она собиралась – или не собиралась – сделать. Никогда больше не ездить в Стратфорд, никогда не бродить теми улицами, не ходить в театр. Не носить зеленых платьев – ни цвета лайма, ни цвета авокадо. Избегать любых вестей из Черногории – что, впрочем, несложно.

II

Пришла настоящая зима, озеро замерзло почти до волнореза. Лед шершавый, местами торосы. Рабочие сворачивают рождественскую иллюминацию. Зафиксированы случаи гриппа. От ходьбы против ветра у людей слезятся глаза. Многие женщины облачились в зимнюю униформу: ватные штаны и лыжные куртки.

А Робин – нет. Она сходит с эскалатора на четвертом – последнем – этаже больницы в длинном черном пальто, серой шерстяной юбке и сиреневой блузе. Ее густые прямые черные как смоль волосы спадают до плеч, в ушах – крошечные бриллиантики. (Сейчас, как и прежде, заметно, что многие самые привлекательные, самые ухоженные женщины в городе – не замужем.) Теперь она может не носить сестринский халат, поскольку работает на полставки и только на этом этаже.

Сюда можно подняться обычным порядком, на лифте, а вот спуститься труднее. Чтобы тебя выпустить, дежурная медсестра должна нажать на потайную кнопку. Это психиатрическое отделение, хотя его нечасто так называют. Окнами, как и квартирка Робин, оно выходит на озеро, за что его прозвали «Сансет-отель». А кто постарше, называют его «Ройял-Йорк». Пациенты здесь временные, хотя для некоторых временное пребывание повторяется от раза к разу. Те, чьи галлюцинации, абстиненции и депрессии принимают постоянный характер, лежат не здесь, а в доме хроников, официально говоря – в психоневрологическом интернате, расположенном в пригороде.

За сорок лет городок не столько разросся, сколько изменился. В нем появились два торговых центра, хотя и магазины на площади кое-как выживают. На отшибе построены новые корпуса (жилье для престарелых), а два больших старых здания из числа стоящих на озере переоборудованы под многоквартирные дома. Робин повезло вселиться в один из них. Дом на Айзек-стрит, где когда-то жили они с Джоанной, отделали виниловыми панно – теперь его занимает агентство недвижимости. Дом Уилларда остался более или менее в прежнем виде. Несколько лет назад Уиллард перенес инсульт, но восстановился; правда, ходит теперь с двумя тросточками. Пока он лежал в больнице, Робин постоянно его навещала. Он не уставал повторять, какими они были добрыми соседями и как славно коротали время за игрой в карты.

Джоанна умерла восемнадцать лет назад; Робин продала дом, чтобы не мучиться старыми воспоминаниями. В церковь она больше не ходит и не общается с бывшими одноклассниками и подругами юности, разве только когда кто-то из них попадает в больницу.

В преклонные годы для нее снова открылись перспективы замужества, хотя и в ограниченных пределах. В округе немало вдовцов, которые не против найти себе пару. Обычно они предпочитают женщин, имеющих опыт семейной жизни, но не обходят вниманием и тех, у кого хорошая работа. Правда, Робин всем дала понять, что замуж не собирается. Люди, знающие ее с юных лет, утверждают, что никогда и не собиралась – потому и живет старой девой. Кое-кто подозревает у нее лесбийские наклонности, которые до такой степени подавлены примитивным, косным окружением, что она и сама их не осознает.

Кого только не заносит теперь в их края – кое с кем из приезжих она сошлась накоротке. Некоторые живут парами, хотя и не женаты. Есть люди родом из Индии и Египта, с Филиппин, из Кореи.

Старый уклад, неписаные правила минувших лет в определенной мере сохраняются, но множество людей даже понаслышке не знают о таких вещах – и в ус не дуют. Продукты нынче доступны какие угодно, в погожий воскресный день можно посидеть за выставленным на тротуар столиком, заказать какой-нибудь диковинный кофе и послушать колокольный звон, не задумываясь о богослужении. На берегу теперь не увидишь железнодорожных сараев и складов – вдоль озера на целую милю тянется деревянный настил для прогулок. Созданы Хоровое общество и Театральное общество. Робин принимает активное участие в деятельности Театрального общества, хотя на сцену выходит все реже. Несколько лет назад она исполнила роль Гедды Габлер[35]. По общему мнению, пьеса была пренеприятная, но Робин принимали на ура. Особенно подкупало зрителей то, что она сыграла свою полную противоположность.

В наши дни многие стали ездить в Стратфорд. Что до Робин, она ездит на спектакли в городок Ниагара-на-Озере.

Робин замечает три койки, стоящие в ряд напротив лифта.

– Это еще что? – спрашивает она Корал, дежурную сестру.

– Это временно, – с сомнением отвечает Корал. – В порядке перевода.

Робин вешает пальто и сумочку в стенной шкаф на посту, за спиной у дежурной сестры, и Корал объясняет, что этих пациентов перевели из Перта. Там, говорит она, не хватает мест. По чьему-то недосмотру произошла накладка, местный дом хроников к приему пока не готов, а потому этих временно определили сюда.

– Поздороваться с ними, что ли?

– Как хочешь. Я подходила – они не реагировали.

У всех трех коек высокие борта подняты, больные лежат на спине. Корал была права: все погружены в дремоту. Две старушки и один старик. Робин отходит, потом возвращается. Разглядывает старика. У него беззубый рот; вставные челюсти, если таковые имеются, вынуты. Волосы еще не растерял – седые, коротко стриженные. Изможденный, щеки ввалились, но лицо у висков широкое, сохраняет некоторые следы властности и – как в день их последней встречи – смятения. На лице стянутые, бледные, почти серебристые пятна – видимо, в тех местах, где были удалены злокачественные новообразования. Туловище чахлое, ноги под одеялом едва различимы, но грудь и плечи еще сохраняют черты прежней массивности, которая ей памятна.

Она читает табличку, прикрепленную к изножью койки.

АЛЕКСАНДР АДЖИЧ

Данило. Дэниел.

Вероятно, это его второе имя. Александр. Или же он лгал – из осторожности говорил ей неправду или полуправду, с начала и, считай, до конца.

Она подходит к посту и обращается к дежурной сестре:

– У этого есть история болезни?

– А что? Твой знакомый?

– Возможно.

– Сейчас посмотрю. Можно затребовать.

– Срочности нет, – отвечает Робин. – Когда будет минутка. Я так, из любопытства. Ладно, пойду к своим.

В обязанности Робин входит дважды в неделю беседовать с несколькими пациентами и писать отчеты о том, как идет просветление сознания после галлюцинаций и депрессий, помогают ли таблетки и какова реакция на посещения родных и близких.

На этом отделении она работает давно – с семидесятых годов, когда в практику внедрили содержание психиатрических больных вблизи от дома; многие поступают сюда повторно. Робин прошла курсы переквалификации, получив право работы с подобными пациентами, но ей в любом случае это не чуждо. Ее потянуло к такой деятельности после возвращения из Стратфорда, когда она не досмотрела «Как вам это понравится». В ее жизни все же произошла некоторая перемена – хотя и не та, какой она ожидала.

Мистера Рэя она оставляет напоследок: на него обычно уходит много времени. Робин не всегда может уделить ему столько внимания, сколько он хочет, потому что должна считаться с потребностями других пациентов тоже. Сегодня, благодаря правильно подобранным медикаментам, у них заметно улучшение, и они в основном извиняются за причиненные хлопоты. И только мистер Рэй, который считает, что его вклад в открытие ДНК до сих пор не оценен и не вознагражден, рвет и мечет по поводу письма Джеймсу Уотсону[36], или, как он выражается, Джиму.

– Письмо, которое я направил Джиму, – твердит он. – Я же не сумасшедший, чтобы отослать такое письмо, не оставив себе копии. Но вчера просмотрел все папки – и что вы думаете? Нет, скажите, что вы думаете?

– Лучше вы мне скажите, – говорит Робин.

– Его там нет. Нет – и все. Похищено.

– Возможно, просто затерялось. Я поищу.

– Ничего удивительного. Нужно было давным-давно поставить на этом крест. Я сражаюсь против Больших Мальчиков, а кто побеждает в такой борьбе? Скажите мне правду. Нет, скажите. Мне лучше отступиться?

– Решение должны принять вы сами. Только вы.

Он начинает – в который раз – перечислять ей подробности своих злоключений. По профессии он не ученый, а землемер, но, по-видимому, всю жизнь интересовался достижениями научно-технического прогресса. Все сведения, которые он ей сообщает, и даже нацарапанные тупым карандашом схемы, безусловно, верны. Только история о том, как его обманули, неуклюжа, предсказуема и, скорее всего, почерпнута из фильмов и телесериалов.

Но ей нравится слушать ту часть, где он описывает, как спираль расплетается и две цепочки расходятся в стороны. Он изображает это с таким изяществом рук, так уважительно. Каждая цепочка идет собственным предначертанным путем и удваивается по своей собственной программе.

Он и сам любит эту часть, умиляется ей до слез. Робин каждый раз благодарит его за разъяснения и мечтает, чтобы на этом он и остановился, но не тут-то было.

Тем не менее она считает, что он идет на поправку. Если он начинает докапываться до причин несправедливости, зацикливается на украденном письме, это, вероятно, значит, что он идет на поправку.

При малейшем потворстве, при малейшем переключении внимания он мог бы в нее влюбиться. Подобные истории случались с ней два раза. Оба пациента были женаты. Но это не помешало ей с ними переспать – после выписки. Правда, к этому времени чувства как-то сместились. Мужчины проявили благодарность; она проявила добрую волю. Обоих мужчин преследовала запоздалая ностальгия.

Нет, она об этом не жалеет. Теперь у нее, вообще говоря, мало что вызывает сожаление. Уж не собственная интимная жизнь, это точно, – пусть неупорядоченная, скрытная, но в целом вполне удовлетворительная. Усилия, которые Робин прилагала к тому, чтобы сохранить тайну, вряд ли были остро необходимы, судя по тому, сколько всего о ней болтали; причем новые знакомые проявляли такую же въедливость и неосведомленность, как и те, с кем она зналась много лет назад.

Корал протягивает ей распечатку.

– Всего ничего, – говорит она.

Робин благодарит, складывает листок и относит его в сумочку, висящую в стенном шкафу. Ей не хочется читать это при посторонних. Но ждать нет сил. Она идет в комнату отдыха, которая раньше называлась комнатой молитвы. Там как раз никого сейчас нет.

Аджич Александр. Род. 3 июля 1924 г. в деревне Белоевичи, Югославия. Эмигрировал в Канаду 29 мая 1962 г. по приглашению брата, Данило Аджича, гражданина Канады, род. 3 июля 1924 г. в дер. Белоевичи.

Александр Аджич проживал с братом Данило вплоть до смерти последнего, наступившей 7 сентября 1995 г. Помещен в психоневрологический интернат г. Перт 25 сентября 1995 г., где проживает по настоящее время.

Александр Аджич предположительно является глухонемым от рождения или вследствие инфекционного заболевания, перенесенного в раннем детстве. Специализированное образовательное учреждение не посещал. Коэффициент умственного развития неизвестен. Получил специальность часовщика. Языком жестов не владеет. Полностью зависим от брата. Других эмоциональных привязанностей не имеет. Не контактен. Апатия, отсутствие аппетита, временами приступы агрессии, снижение общего тонуса в связи с помещением в стационар.

Невероятно.

Братья.

Близнецы.

Робин хочет показать этот листок кому-нибудь, какому-нибудь авторитетному человеку.

Это абсурд. В голове не укладывается.

И тем не менее.

Шекспир должен был ее подготовить. У Шекспира близнецы постоянно оказываются источником недоразумений и бед. Средство для достижения цели – вот что такое эти уловки. А в конце каждая загадка получает ответ, все каверзы прощаются, истинная любовь или ее подобие разгорается с новой силой, а кого околпачили, тот из приличия помалкивает.

В тот раз он, наверное, вышел по делам. Совсем ненадолго. Чтобы не оставлять брата без присмотра. Дверца-ширма, судя по всему, была закрыта на крючок – Робин ведь даже не попыталась ее толкнуть. Наверное, брат велел ему запереться на крючок и никому не открывать, а сам пошел выгуливать Юнону. Робин еще удивилась, что ей навстречу не выбежала Юнона.

Прийти бы чуть позже. Чуть раньше. Досидеть бы до конца спектакля или вовсе не ходить в театр. Нечего было прихорашиваться.

А что потом? Как бы они управлялись: он – с Александром, она – с Джоанной? Судя по тому, как повел себя Александр, он не терпел никакого вторжения, никаких перемен. И Джоанна, конечно, была бы глубоко несчастна. Не столько от постоянного присутствия в доме глухонемого Александра, сколько от брака Робин с иностранцем.

Сейчас трудно задним числом судить, как мог сложиться тот день.

Все рухнуло в одночасье, за пару минут, ведь беда, вопреки обыкновению, не подкрадывалась исподволь, мало-помалу, сквозь усилия, надежды и потери. Но если правда, что в этой жизни все рушится, то пусть уж разом – так легче, верно?

Но не все так считают – себе никто такого не пожелает. В том числе и Робин. Даже сейчас она ждет своего шанса. Она не собирается благодарить судьбу за такую уловку. Но в конце концов поблагодарит ее за этот урок. Хотя бы только за этот урок, который все оставляет в целости вплоть до момента легкомысленного вторжения. Оставляет тебе злость, но впоследствии согревает избавлением от стыда.

То был другой мир, несомненно. Все равно что мир, воссозданный на сцене. Их мимолетное соглашение, ритуал поцелуев, наивная уверенность, что жизнь поплывет под парусом задуманного. Сбейся в таком деле на дюйм в одну сторону, на дюйм в другую – и все пропало.

Кое-кто из пациентов Робин считает, что расчески и зубные щетки должны лежать в строгом порядке, что туфли должны смотреть носками в одну сторону, что на лестнице непременно нужно считать ступеньки, не то последует кара.

Если она сама и грешит тем же, то, вероятно, лишь в вопросе зеленого платья. Из-за той женщины в химчистке, из-за больного ребенка она приехала не в том зеленом платье.

Как же ей хочется кому-нибудь рассказать. Ему.

Способности

Не мучай Данте

13 марта 1927 года

Ну вот, зима нагрянула именно в тот момент, когда казалось, что весна уже совсем близко. Из-за сильных метелей встали дороги, закрыты школы. Как сообщают, некий старичок во время прогулки сбился с пути и, скорее всего, замерз. Сегодня я надела снегоступы и пошла прямо посередине мостовой – и на заснеженной дороге не было ничьих следов, кроме моих. А пока я находилась в лавке, их полностью замело снегом. Причина этой непогоды в том, что озеро, вопреки обыкновению, не замерзло и западный ветер приносит оттуда громадное количество влаги, которую обрушивает на нас в виде снега. Я отправилась в лавку, чтобы купить кофе и еще кое-какие необходимые мелочи. Меньше всего я ожидала встретить там Тессу Неттерби, с которой мы не виделись около года. Нехорошо, что я к ней так и не выбралась, тем более что после ее ухода из школы я пыталась поддерживать с ней некое подобие дружеских отношений. По-моему, я одна об этом и задумывалась, больше никто. Она куталась в большой шерстяной платок и будто сошла со страниц детской книжки. Вся какая-то куполообразная: лицо круглое, копна черных кудряшек, плечи широкие, но росточку небольшого. Улыбнулась мне – все та же Тесса. Я спросила, как у нее дела: в данном случае это не праздный вопрос, учитывая, что она долго страдала от какой-то напасти, из-за чего, собственно, и бросила школу лет в четырнадцать. Ну и вообще, с ходу ничего другого не придумаешь, тем более что Тесса живет в каком-то другом мире. Не посещает кружки, не может заниматься спортом, не ходит в нормальные компании. Нет, с какими-то людьми она все же общается, и ничего плохого тут нет, но как об этом заговорить, я просто не знаю, да и она сама, наверное, тоже.

За прилавком стоял мистер Маквильямс: он пришел помочь миссис Маквильямс, потому что продавцы не смогли пробиться через снежные заносы. Он ужасный насмешник: стал поддразнивать Тессу – мол, неужели она не ведала, что приближается снежная буря, и почему не известила город, и далее в том же духе. Миссис Маквильямс его одернула. А Тесса и бровью не повела – мне, говорит, банку сардин. Тут у меня прямо сердце сжалось: я представила, как она садится за стол, а перед ней только банка сардин. Нет, это вряд ли – что мешает ей приготовить ужин и поесть по-человечески?

Там же я услышала дурную весть: в клубе «Рыцарей Пифии» провалилась крыша. Прощай, наша сцена, – там-то мы и собирались в конце марта показывать «Гондольеров»[37]. В городской ратуше нам не развернуться, а бывший оперный театр сейчас арендует мебельная фирма «Хейз», которая хранит там гробы. Сегодня вечером у нас репетиция, но я даже не представляю, кто сможет прийти и до чего мы договоримся.

16 мар.

Постановку «Гондольеров» решили отложить на год. На репетицию (в зале воскресной школы) нас пришло всего шестеро, так что репетировать мы не стали, а отправились к Уилфу пить кофе. Уилф, между прочим, сказал, чтобы после этой постановки мы на него больше не рассчитывали, потому что его частная практика идет в гору, а значит, нам придется искать другого тенора. Это, конечно, будет ударом, поскольку никого лучше мы не найдем.

Мне до сих пор неловко называть настоящего доктора по имени, хотя ему не более тридцати. Раньше его дом принадлежал доктору Коггэну; многие до сих пор так и говорят: «у Коггэна». Дом этот строился специально для доктора – с примыкающим флигелем, где находится врачебный кабинет. Уилф сделал капитальный ремонт, снес некоторые перегородки, чтобы внутри было просторно и светло, и Сид Ральстон стал его подкалывать: мол, не готовится ли он привести туда жену. В присутствии Джинни этой щекотливой темы касаться не принято, но Сид, возможно, не в курсе. (Ей трижды делали предложения руки и сердца: сначала Уилф Рабстон, затем Томми Шаттлз и, наконец, Юэн Маккей. Первый – врач, второй – оптометрист, третий – проповедник. Она, правда, на восемь месяцев старше меня, но боюсь, мне ее не догнать. На мой взгляд, каждому из своих кавалеров она довольно долго морочит голову, хотя и говорит, что все предложения руки и сердца были полной неожиданностью. Лично я считаю, что любое ухаживание можно обратить в шутку, чтобы молодой человек понимал, что его ждет отказ, и не ставил себя в глупое положение.)

Случись мне когда-нибудь серьезно заболеть, я постараюсь уничтожить этот дневник или вымарать все нежелательные записи, чтобы умереть спокойно.

Мы разговорились на серьезные темы, уж не знаю почему, и стали обсуждать, что дала нам школа и сколько из этого мы успели забыть. Кто-то упомянул, что в городе раньше был дискуссионный клуб, но после войны это дело заглохло, потому что люди завели моду разъезжать на машинах, играть в гольф и бегать по киношкам. А ведь там поднимались важные темы. «Что сильнее влияет на формирование характера – литература или наука?» Мыслимо ли представить, чтобы сегодня кто-нибудь пошел в клуб слушать подобную дискуссию? Мы бы очень глупо себя чувствовали, если бы даже расселись как попало и начали о таком дискутировать. Потом Джинни предложила хотя бы создать клуб любителей чтения, и отсюда разговор перекинулся на знаменитые книги, до которых у нас пока не дошли руки. Из серии «Гарвардская классика»[38], что год за годом томятся за стеклянными дверцами книжного шкафа в гостиной. Тогда я и говорю: «А „Война и мир“ чем хуже?» – но Джинни заявила, что это уже читала. Поставили на голосование «Потерянный рай» и «Божественную комедию». О ней нам известно лишь то, что это не совсем комедия и что написана она по-итальянски, но мы, естественно, собирались штудировать ее в переводе. А Сид подумал, что это написано по-латыни, и сказал, что в школе, на уроках мисс Хэрт, наелся латыни на всю оставшуюся жизнь, тут мы подняли его на смех, а он сделал вид, что сам знает и просто пошутил. Ладно, раз уж «Гондольеры» все равно приостановлены, нам легче будет выкроить время для встреч, примерно раз в две недели, чтобы не останавливаться в своем развитии.

Уилф провел нас по всему дому. По одну сторону коридора столовая, по другую – гостиная, в кухне – встроенная мебель, двойная раковина и новейшая электрическая плита. У двери черного хода теперь устроен дополнительный совмещенный санузел, а рядом стенные шкафы, такие просторные, что туда можно заходить, да еще с зеркалами во всю дверь. Повсюду светлый дубовый паркет.

Прихожу домой – и вижу это убожество: на стенах темные панели, все старомодное. Утром сели завтракать, и я говорю отцу: хорошо бы к столовой пристроить застекленный солярий, чтобы у нас хотя бы одно помещение было светлым и современным. (Забыла отметить: у Уилфа солярий пристроен симметрично флигелю, с другой стороны дома, и получился удачный противовес.) А отец говорит: с какой радости? У нас, мол, и так есть две террасы, на одной тебе солярий утром, на другой вечером. Так что никаких усовершенствований я, скорее всего, не добьюсь.

1 апр.

Утром, едва проснувшись, разыграла отца. Выбежала в коридор и давай вопить, что ко мне в комнату через дымоход попала летучая мышь. Отец выскочил из ванной, подтяжки спущены, на щеках пена, и велел мне прекратить истерику и бежать за шваброй. Принесла я швабру, сама забилась на черную лестницу, якобы от ужаса, а отец вслепую, без очков, начал колотить по стенкам шваброй, чтобы вспугнуть летучую мышь. В конце концов я сжалилась и как закричу: «С первым апреля!»

Ну вот, а потом звонит Джинни и начинает причитать: «Нэнси, караул! У меня выпадают волосы, прямо клочьями, вся подушка в моих дивных локонах, а голова наполовину лысая, мне теперь из дому не выйти, срочно приезжай, – может, мы с тобой сумеем сделать парик?»

А я ей хладнокровно: «Разведи клейстер из муки с водой и прилепи свои волосы обратно. Надо же такому случиться именно первого апреля».

Дальше придется написать о том, что мне не слишком приятно вспоминать.

Не дожидаясь завтрака, я побежала к дому Уилфа, потому что он рано отправляется в больницу. Он открыл мне сам, в жилете, без пиджака. В кабинет я решила не соваться – думала, там еще закрыто. На кухне возилась старуха-экономка (даже не знаю, как ее зовут). Я считаю, открывать дверь – это ее обязанность, но Уилф просто оказался в прихожей: готовился уходить на работу. Он удивился: «Это ты, Нэнси?»

Я, ни слова не говоря, делаю страдальческую физиономию и хватаюсь за горло.

«Что с тобой, Нэнси?»

Хватаюсь за горло другой рукой, жалобно хриплю и мотаю головой: дескать, голоса нет. Бью на жалость.

«Сюда», – говорит Уилф и ведет меня боковым коридором через весь дом, а оттуда в кабинет. Я замечаю, что старуха подсматривает, но виду не подаю, разыгрываю свою роль.

«Так-так», – говорит он, усаживает меня на стул для пациентов и включает рефлектор. Шторы еще опущены, в кабинете воняет какой-то дезинфекцией. Уилф достает шпатель и такое специальное зеркальце с подсветкой для осмотра горла.

«Открой рот как можно шире».

Я так и сделала, но не успел он прижать мне язык шпателем, как я закричала: «С первым апреля!»

У него – ни тени улыбки. Отшвырнул шпатель, щелчком выключил подсветку на зеркальце и молча распахнул дверь на улицу. А потом проговорил: «Меня, между прочим, ждут больные, Нэнси. К чему это ребячество?»

Ну, я, поджав хвост, короткими перебежками – за дверь. Даже не решилась спросить: неужели ты шуток не понимаешь? Уверена, что эта любопытная старуха разнесет сплетни по всему городу – насколько он был зол, насколько я была унижена. Весь день не нахожу себе места. И надо же, какая злая ирония судьбы: я расхворалась, озноб, горло болит, сижу теперь в гостиной, укутав ноги пледом, и читаю этого несчастного Данте. Завтра вечером у нас заседание клуба любителей чтения, хочу опередить остальных. К несчастью, в голове ничего не откладывается, потому что думаю лишь о том, какую я сделала глупость; так и слышу, как он ледяным тоном говорит: «К чему это ребячество?» И время от времени невольно начинаю ему доказывать, что ничего страшного в этом нет – почему бы в кои-то веки не устроить маленький розыгрыш? У него отец был проповедником – может, поэтому такое отношение? Проповедники кочуют с места на место; их дети даже не успевают освоиться в новой компании, понять других и немного подурачиться.

Так и вижу его у распахнутой двери, в жилете и крахмальной сорочке. Длинный, тонкий, словно клинок. Аккуратный пробор, строгие усики.

Какое позорище.

Подумываю черкнуть ему записку и объяснить, что розыгрыш, с моей точки зрения, не такой уж великий грех? Или же послать чопорное письмо с извинениями?

С Джинни посоветоваться не могу – он ей сделал предложение, и это означает, что в его глазах она достойнее меня. А мне сейчас до того муторно, что я готова представить, как она втайне передо мной кичится. (Притом что сама его отвергла.)

4 апр.

Уилф не явился на заседание клуба любителей чтения, потому что какого-то старичка хватил удар. Написала записку. Повинилась, но старалась не заискивать. Как меня это терзает. Не записка, а моя выходка.

12 апр.

За всю мою глупую молодую жизнь я не испытывала такого изумления, как сегодня в полдень, когда пошла открывать дверь. Отец только-только пришел домой обедать, а на пороге – Уилф. Ответа на мою записку я так и не дождалась и решила, что он теперь меня презирает, а значит, и мне придется его избегать – другого выхода не было.

Уилф спросил, не оторвал ли меня от обеда.

Он при всем желании не мог бы этого сделать, потому что я теперь не обедаю – мне нужно сбросить пять фунтов. Когда отец и миссис Бокс садятся за стол, я просто ухожу к себе наверх и читаю Данте.

Нет, говорю, не оторвал.

А он: в таком случае не соглашусь ли я с ним прокатиться? На речку, говорит, посмотреть ледоход? Дескать, накануне почти не спал – вынужден был открыть кабинет в час ночи, а потом даже не прилег и сейчас хочет подышать свежим воздухом, чтобы взбодриться. Что помешало ему лечь спать, он не уточнил, и я решила, что его вызвали принимать роды, но он об этом помалкивает, чтобы меня не смущать.

Я сказала, что как раз приступила к своей ежедневной порции чтения.

«Хватит мучить Данте», – сказал он.

Взяла я пальто, сказала отцу, что мы уходим, и пошла садиться в машину. Мы доехали до Северного моста, где уже собрались зеваки – в основном мужчины и молодые парни, у которых был обеденный перерыв.

В этом году огромных ледяных глыб мы не увидели, потому что зима пришла поздно. Тем не менее льдины разбивались об опоры моста, слышался, как обычно, грохот и скрежет, а между торосами бежали струйки воды. Делать там особо нечего: стой, как под гипнозом, и смотри, пока ноги не отморозишь. Ну да, ледоход, но зима, похоже, уходить не собирается и до весны еще далеко. Поражаюсь, как люди могут часами стоять на мосту и глазеть. Что там интересного?

Уилфу это занятие тоже вскоре надоело. Мы вернулись к машине и не знали, о чем говорить. Тогда я взяла быка за рога и спросила: получил ли он мою записку?

Да, говорит, получил.

Я призналась, что из-за свой выходки чувствую себя полной дурой (это чистая правда, но прозвучало, по-моему, более виновато, чем хотелось бы).

А он мне: «Да ладно, нечего переживать».

Мы развернулись, поехали в город, и вдруг он сказал: «Я тут собирался сделать тебе предложение. Только не в таких условиях. Хотел как-то разговор к этому подвести. В более подходящей обстановке».

Я спрашиваю: «Как это понимать: собирался, но передумал? Или собирался и сделаешь?»

Клянусь, я его не подначивала. Просто хотела внести ясность.

«Считай, что сделал», – ответил он.

Я еще не оправилась от первого шока, но с языка само собой слетело: «Я согласна». Даже не знаю, как это объяснить. Вроде бы сказала мило, вежливо, но без особого восторга. Примерно как: «Я согласна выпить чашку чая». Даже не изобразила удивления. Вышло так, будто мне хотелось поскорее закончить этот разговор, чтобы потом расслабиться и вести себя естественно. Хотя в присутствии Уилфа мне еще не случалось расслабиться и вести себя естественно. Одно время он меня интриговал: страшил и смешил одновременно, а затем, после того злополучного первоапрельского розыгрыша, я сгорала со стыда. Надеюсь, из этого не следует, что я дала согласие, чтобы избавить себя от стыда. Помню, у меня еще мелькнула мысль, что надо бы взять свои слова назад и попросить у него время подумать, но от этого наша обоюдная неловкость стала бы просто невыносимой. Да и потом, о чем тут думать?

Мы с Уилфом обручены. Не могу поверить. Неужели у всех это случается так же?

14 апр.

Уилф поговорил с моим отцом, и я побежала к Джинни. Не стала ходить вокруг да около, а сразу призналась, что мне очень неловко об этом спрашивать, но не откажется ли она быть у меня на свадьбе подружкой невесты? Она сказала, что, конечно же, не откажется, и мы с ней обе растрогались, обнялись и даже захлюпали носами.

– Разве можно сравнивать парней и подруг? – воскликнула она.

И тут на меня нахлынула такая бесшабашность, что я сказала: это по твоей милости.

Сказала, что бедняга просто не пережил бы второго отказа.

30 мая

Давно не делала никаких записей, потому что закружилась в вихре дел. Свадьба назначена на 10 июля. Платье я заказала у мисс Корниш, которая сводит меня с ума: заставляет стоять в одном белье, чудом не вонзает в меня булавки, да еще рявкает, чтобы я не вертелась. Платье – из белого маркизета, от шлейфа я отказалась, потому что боюсь в нем запутаться. В Торонто, в «Симпсоне», уже куплено приданое: полдюжины летних ночных рубашек, и муаровое японское кимоно с лилиями, и три теплые пижамы. Возможно, пижамы не слишком подходят для приданого, но только ночные рубашки не греют, и вообще я их терпеть не могу, потому как они постоянно задираются до пояса, когда спишь. Множество комбинаций и прочего нижнего белья – исключительно персикового и телесного цветов. Джинни говорит: пока есть возможность, сделай запас, а то грянет война в Китае, и шелковые чулки сразу будут в дефиците. Она, как всегда, в курсе всех новостей. Платье у нее будет пепельно-голубое.

Вчера миссис Бокс испекла свадебный торт. Ему полагается «дозревать» шесть недель, так что мы едва-едва успеваем. Мне полагалось на счастье вымешать тесто; в нем было столько изюма и цукатов, что я думала, у меня рука отвалится. У нас гостил Олли, он меня сменял, когда миссис Бокс не видела. Будет ли от этого счастье и кому – не знаю.

Олли – двоюродный брат Уилфа, он поживет здесь пару месяцев. Поскольку родных братьев у Уилфа нет, он (Олли) будет у нас шафером. Он на семь месяцев старше меня, поэтому кажется, что мы с ним еще дети, чего не скажешь о Уилфе. (Я вообще не могу представить его ребенком.) Он (Олли) три года провел в туберкулезном санатории, пока не пошел на поправку. Там ему вызвали коллапс легкого. Я думала, после этого человек живет с одним легким, но оказалось, что нет. Легкое оставляют на время лечения в спавшемся (но не спившемся!) состоянии, чтобы «инкапсулировать» инфекцию, и она как бы спит. (Скоро я стану великим специалистом – как-никак выхожу замуж за врача!) Пока Уилф это объяснял, Олли затыкал уши. Он говорит, что предпочитает не думать о том, что с ним делали, и воображает себя полым внутри, как пластмассовый манекен. Олли – человек совершенного иного склада, нежели Уилф, но они, по-моему, прекрасно ладят.

Торт мы собираемся отвезти в пекарню, чтобы там его профессионально залили глазурью. Думаю, миссис Бокс просто не вынесла бы такой ответственности.

11 июня

Осталось меньше месяца. Мне бы сейчас не в дневнике строчить, а составлять списки свадебных подарков. Даже не верится, что у меня будет столько чудесных вещей. Уилф требует, чтобы я поскорее выбрала обои. Я-то думала, что стены во всех комнатах потому зашпаклеваны и побелены, что Уилфу так нравится, но, как оказалось, он просто оставил их в таком виде, чтобы жена могла потом выбрать обои сама. Подозреваю, что я застыла в полном обалдении, но быстро взяла себя в руки и сказала, что это очень благородно с его стороны, но я не смогу решить, чего именно мне хочется, пока не поживу в этих стенах. (Он-то, вероятно, надеялся, что к нашему возвращению из медового месяца все работы будут завершены.) Так я добилась отсрочки.

Два дня в неделю хожу на лесопилку. Я предполагала, что так будет и после замужества, но папа говорит, об этом и думать нечего. Если его послушать, то нанимать на работу замужнюю женщину даже не вполне законно, вдову – еще куда ни шло, ну, или совсем уж бедную, но я возразила, что речь идет не о найме: я же работаю у него не за деньги. Тогда он сказал то, о чем вначале заговаривать постеснялся: что после замужества у меня будут вынужденные перерывы.

«Такие периоды, когда ты не захочешь появляться на людях», – уточнил он.

«Ой, мне об этом ничего не известно», – сказала я и покраснела, как дурочка.

Так вот, он (отец) вбил себе в голову, что хорошо бы на мое место взять Олли, и надеется, что он (Олли) быстро войдет в курс дела и со временем возглавит производство.

Вероятно, он бы предпочел, чтобы я вышла за человека именно такого склада, хотя и говорит, что Уилф «красавец-мужчина». Между тем Олли пока не у дел, сообразителен, образован (уж не знаю, какое у него образование, где получено и какого уровня, но знаний у него явно поболее, чем у многих здешних парней), так что ему и карты в руки. По этой причине мне было поручено вчера привести его в контору, показать ему бухгалтерские книги и т. п., а потом отец представил его рабочим и всем, кто оказался поблизости. Похоже, все прошло гладко. Олли был предельно внимателен, в конторе напустил на себя серьезный, деловой и вместе с тем жизнерадостный вид, шутил с рабочими (но знал меру) и даже немного изменил свою манеру речи. От этого папа заметно воспрял духом, если не сказать вдохновился. Когда я зашла пожелать ему спокойной ночи, он сказал: «Это большая удача, что судьба занесла сюда такого юношу. Он ищет для себя будущее и такое место, где сможет пустить корни».

Я не стала спорить, но, с моей точки зрения, вероятность того, что Олли пустит здесь корни и возглавит лесопилку, примерно такая же, как для меня – стать танцовщицей варьете.

Он просто умеет себя подать.

Поначалу я надеялась, что Джинни избавит меня от его присутствия. Как-никак она много читает, курит и, притом что ходит в церковь, высказывает такие мнения, за которые кое-кто может назвать ее атеисткой. А кроме всего прочего, она сама мне говорила, что Олли, с ее точки зрения, недурен собой, хотя и маловат ростом. У него голубые глаза, как раз в ее вкусе, и светло-русые, волной падающие на лоб волосы, будто специально, чтобы очаровывать. Когда я их познакомила, он, конечно, был с ней очень обходителен, постоянно вызывал на разговор, а после ее ухода сказал: «Эта малышка – такая интеллектуалка, куда там».

«Малышка». Да она едва ли не выше его – меня так и тянет ему на это указать. Но я помалкиваю, потому что мужчине, который не вышел ростом, такие вещи говорить бестактно. А как отнестись к «интеллектуалке» – пока не знаю. Да, лично я считаю Джинни интеллектуалкой (вот Олли, интересно знать, читал «Войну и мир»?), но по его тону трудно было разобрать, говорит он это всерьез или в обратном смысле. Как я поняла, если она и вправду интеллектуалка, то это ему не по нутру, а если только вид делает, так это тем более ему не по нутру. Мне бы следовало срезать его какой-нибудь холодной и нелицеприятной фразой, например: «Твои высказывания для меня чересчур глубокомысленны», но с ходу такое, конечно, не придумать. И самое неприятное: когда он так высказался, у меня в глубине души, в самом потайном уголке, возникло легкое подозрение насчет Джинни; да, я ее (мысленно) защищала, но при этом, с долей некоторого вероломства, склонялась к его мнению. Не знаю, смогу ли впредь считать ее такой же умницей, как раньше.

В этом вопросе Уилф поступил совершенно правильно: он наверняка слышал всю их беседу, но промолчал. Можно было бы у него спросить, не считал ли он нужным вступиться за девушку, которую в свое время звал замуж, но я на самом деле никогда напрямую не признавалась, что мне это известно. Уилф часто слушает наши с Олли беседы, склонив вперед голову (он почти всегда принимает такую позу из-за своего высокого роста) и едва заметно улыбаясь. Я даже не уверена: это действительно улыбка или у него просто такая форма губ? По вечерам Олли с Уилфом нередко бывают у нас, и под конец папа и Уилф садятся играть в криббидж, а мы с Олли можем просто потрепаться. Или же мы – Уилф, Олли и я – играем в бридж на троих. (Отец так и не пристрастился к бриджу – считает, что это игра для снобов.) Порой Уилфу звонят коллеги из больницы или же Элси Бейнтон (его экономка, чье имя я никак не могла вспомнить, – пришлось покричать миссис Бокс и спросить). Случается, он тут же уезжает, но иногда, после карточной игры, садится к роялю и начинает играть на слух. Папа неторопливо выходит на веранду, подсаживается к нам с Олли, мы все слушаем музыку и раскачиваемся в такт. В таких случаях меня не покидает ощущение, что Уилф играет на рояле не для нас, а для себя. Ему не важно, слушаем мы его молча или переговариваемся. Бывает, мы заводим разговоры намеренно, ради отца, который от классической музыки на стенку лезет: его любимая мелодия – «В Кентукки дом родной». Нетрудно заметить, как он начинает нервничать: от такой музыки ему кажется, будто весь мир сходит с ума. А потом он (отец) и никто другой распинается перед Уилфом, как нам всем понравилась его игра, а Уилф спокойно и рассеяно говорит спасибо. Мы с Олли благоразумно молчим, поскольку знаем, что наши оценки для него ничего не значат.

Как-то раз я застукала Олли, когда тот еле слышно подтягивал Уилфу: «День улыбнулся, Пер Гюнт потянулся…»[39]

Я – шепотом: «Что-что?»

«Да ничего, – говорит Олли. – Он это играет».

Я попросила его назвать это по буквам: «П-е-р Г-ю-н-т».

Надо бы мне побольше узнать о музыке – будет у нас с Уилфом хоть что-то общее.

Внезапно наступила жара. Пионы налились, как детские попки, а с кустов спиреи снежинками осыпаются лепестки. Миссис Бокс приговаривает, что к свадьбе все выгорит, если дождя не будет.

Пока писала в дневнике, выпила три чашки кофе и даже не причесалась. Миссис Бокс говорит: «Недолго тебе осталось баклуши бить».

Это она к тому, что Элси-Шмелси сказала Уилфу, что уйдет на покой и предоставит мне вести дом.

Так что заканчиваю бить баклуши – и до свидания, мой дневник, по крайней мере на время. Мне показалось, что в моей жизни должно произойти нечто из ряда вон выходящее, потому я и решила все записать. Неужели только показалось?

Девушка в блузке-гардемарин[40]

– Даже не думай, что будешь тут прохлаждаться, – сказала Нэнси. – У меня для тебя сюрприз.

Олли фыркнул:

– Вечно у тебя сюрпризы.

Было воскресенье, и Олли собирался именно прохлаждаться. Энергичность Нэнси не всегда казалась ему положительной чертой.

Впрочем, он предполагал, что скоро эта черта ей пригодится – для ведения домашнего хозяйства, как рассчитывал основательный, заурядный Уилф.

Из церкви Уилф поехал прямиком в больницу, а Олли вернулся, чтобы отобедать с Нэнси и ее отцом. У них в доме воскресная еда обычно готовилась накануне – миссис Бокс по воскресеньям посещала свою церковь, а остаток дня отдыхала у себя в хибарке.

Олли помог Нэнси прибраться на кухне. Из столовой доносились гулкие раскаты храпа.

– Твой отец, – доложил Олли, заглянув внутрь. – Уснул в кресле-качалке с «Сатердей ивнинг пост» на коленях.

– Он даже сам себе не признается, что после воскресного обеда намерен поспать, – ответила Нэнси, – думает, что будет читать.

На Нэнси был фартучек с завязками на талии – в таких обычно не занимаются уборкой. Она сняла его, повесила на дверную ручку и взбила волосы, глядя в маленькое зеркало возле кухонной двери.

– Ну и растрепа, – капризно протянула она без тени неудовольствия.

– Это верно. Не понимаю, что Уилф в тебе нашел.

– Ох и получишь ты у меня!

Они вышли на улицу, и Нэнси повела его мимо кустов смородины, а потом под кленовым деревом, где – как она уже говорила, и не раз, – когда-то висели ее качели. Дальше – переулком до конца квартала. По воскресеньям даже лужайки никто не подстригал. И вообще дворы пустовали, а у домов был такой чопорный, гордый и покровительственный вид, будто в каждом из них жили почтенные люди, вроде отца Нэнси, мертвые для окружающего мира на время своего Честно Заслуженного Отдыха.

Впрочем, это не значило, что весь город замирал без движения. В воскресенье после обеда сельские жители съезжались на пляж в четверти мили от города, у подножия утеса. Восторженные детские крики со стороны водной горки и купальни, где можно вдоволь поплескаться, смешивались с сигналами машин и завываниями трубы мороженщика, а также с воплями парней, которые пришли себя показать, и воплями матерей, охваченных паникой. Все это сливалось в единый нечленораздельный гвалт.

В конце переулка, на другой стороне менее презентабельной, немощеной дороги, стояло пустующее здание, где, по словам Нэнси, когда-то находился ледник, а дальше – пустырь и дощатый мостик через пересохший ручей, после которого они как-то сразу оказались на узкой дороге, всего для одной машины – или, вернее, для одной конной повозки. По обе стороны стеной высились колючие кусты с ярко-зелеными листочками и сухими розовыми цветами. Кусты и не пропускали ветер, и не давали тени, упорно цепляясь ветками за рукава Олли.

– Дикие розы, – ответила Нэнси на его вопрос, что это за дьявольские побеги.

– Это и есть твой сюрприз?

– Увидишь.

Он изнемогал от жары в этом тоннеле и надеялся, что Нэнси сбавит скорость. Эта девушка, не выдающаяся ничем, кроме разве что своего непомерного эгоизма, избалованности и надменности, обожала сюрпризы. Ему даже нравилось ее подначивать. Нэнси была умнее большинства девушек ровно настолько, чтобы подначивать ее имело смысл.

Вскоре Олли разглядел вдалеке крышу дома и верхушки деревьев, отбрасывавших настоящую тень, и, раз уж из Нэнси ничего было не вытянуть, он надеялся хотя бы перевести дух в тенечке.

– Принесло кого-то, – объявила Нэнси. – Как же я не сообразила.

В конце дороги, на развороте, стоял старенький форд.

– Ну, хотя бы только одна машина, – продолжила она. – Будем надеяться, это ненадолго.

Но когда они подошли к машине, никто так и не вышел из добротного полутораэтажного дома, сложенного из кирпича, который назвали бы белым в этой части страны и желтым – там, где родился Олли. (На самом деле он был грязновато-песочным.) Живая изгородь отсутствовала: ее заменяла проволочная сетка, которая огораживала двор с запущенным газоном. А вместо бетонированной дорожки от ворот к входной двери вела грунтовая тропинка. Впрочем, за городской чертой такое зрелище никого не удивляло – мало кто из фермеров мостил дорожки или приобретал газонокосилку.

Судя по всему, раньше тут были клумбы, – по крайней мере, здесь и там из моря травы вырастали белые и золотисто-желтые цветы. Олли был уверен, что это ромашки, однако не стал спрашивать Нэнси, чтобы невзначай не нарваться на очередную язвительную отповедь.

Нэнси подвела его к пережитку более светских и размеренных дней – качелям, неокрашенным, зато, как положено, с подвесными деревянными скамьями, расположенными друг против друга. Трава вокруг не была примята – как видно, пользовались качелями нечасто. На них падала тень пары деревьев с густыми кронами. Стоило Нэнси сесть, как она тут же вскочила и, держась за спинки обеих скамеек, начала раскачивать скрипучее сооружение вперед-назад.

– Так она поймет, что мы здесь, – пояснила она.

– Кто поймет?

– Тесса.

– Твоя знакомая?

– Естественно.

– Пожилая? – вяло спросил Олли.

Не раз он видел, как Нэнси направо и налево использует, если можно так выразиться (вероятно, авторы книжек для девушек, которые она читала и принимала близко к сердцу, именно так и выражались), «обаяние собственной личности». Ему на ум сразу пришли ее безобидные подтрунивания над стариками с лесопилки.

– Нет, мы вместе в школе учились, я и Тесса. Мы с Тессой.

Это вызвало новое воспоминание – как Нэнси пыталась свести его с Джинни.

– И что в ней такого особенного?

– Увидишь. О!

На ходу спрыгнув с качелей, она подбежала к уличной водоразборной колонке неподалеку от дома. И стала налегать на рукоятку. Вода побежала не сразу. Нэнси не подавала виду, что ей тяжело, и продолжала качать дальше, пока не наполнила жестяную кружку, висевшую рядом на крючке, после чего, расплескивая, понесла ее в сторону качелей. Видя оживленное девичье лицо, Олли понадеялся, что Нэнси сперва даст напиться ему, но она поднесла кружку к губам и радостно сделала несколько жадных глотков.

– Не сравнить с городской водой, – сказала она, передавая кружку Олли. – Колодезная. Вкуснотища!

Нэнси была из тех девушек, которые, глазом не моргнув, станут пить некипяченую воду из старой жестяной кружки, висящей у колодца. (Олли же, наученный горьким опытом, осознавал всю рискованность таких поступков лучше любого другого молодого человека.) Конечно, Нэнси рисовалась. Но, безрассудная от природы, искренне верила, что застрахована от любых напастей.

Сказать того же о себе Олли не мог. Однако была у него мысль – которой он, разумеется, не мог поделиться из страха быть осмеянным, – что ему уготована судьбой особая миссия, что его существование несет в себе тайный смысл. Может, потому их и тянуло друг к другу. Разница была лишь в том, что он намеревался идти до конца, а не довольствоваться малым. Как сделала бы она – вернее, уже сделала, ведь для девушки это был предел. Подумав о том, что у него-то возможностей куда больше, чем у любой девушки, Олли внезапно расслабился и даже проникся к Нэнси сожалением; на него накатило веселье. Порой он даже не задумывался, что́ связывает его с этой девушкой, – за пикировкой время пролетало незаметно.

Вода и вправду оказалась вкусной – и божественно холодной.

– К Тессе приезжает масса народу, – сказала Нэнси, садясь напротив него. – Никогда не знаешь, удастся ли застать ее одну.

– Правда? – переспросил он.

Ему в голову пришла дикая мысль: вдруг Нэнси настолько развращена и своевольна, что водит дружбу с какой-нибудь полупроституткой, безотказной деревенской шлюшкой. Вернее, продолжает водить дружбу с девчонкой, которая пошла по рукам.

Нэнси прочла его мысли (иногда у нее прорезалась сообразительность).

– Да ты что! – воскликнула она. – Я ничего такого не имела в виду. Как вообще можно было такое подумать! Тесса бы никогда… это отвратительно. Как тебе не стыдно! Она бы никогда… о, да ты сам все увидишь, – Нэнси покраснела до корней волос.

Дверь открылась, и без обычных затяжных прощаний – по правде говоря, вообще без каких-либо слышимых прощаний – на дорожку вышли мужчина и женщина, видавшие виды, но еще крепкие (прямо как их автомобиль); они покосились в сторону качелей, на Нэнси и Олли, но ничего не сказали. Как ни странно, Нэнси тоже промолчала, даже не стала выкрикивать какое-нибудь веселое приветствие. Те двое подошли к автомобилю с разных сторон, сели на переднее сиденье и укатили.

Затем кто-то появился из тени дверного проема, и в этот раз Нэнси заговорила:

– Привет, Тесса.

Телосложением эта девушка напоминала плотно сбитого ребенка. Большая голова с россыпью темных кудрей, широкие плечи, короткие сильные ноги, которые оставлял открытыми ее странный наряд: блуза-гардемарин и юбка. Странным он был хотя бы потому, что не подходил для такого жаркого дня, а к тому же она давно вышла из школьного возраста. Скорее всего, некогда это была школьная форма, и теперь, из практических соображений, Тесса носила ее дома. Такой одежде не было сносу; по мнению Олли, она выставляла женскую фигуру в невыгодном свете. Тесса выглядела неуклюжей – и впрямь как школьница.

Нэнси подвела его к хозяйке дома, представила, и Олли сказал Тессе – тем двусмысленным тоном, который обычно допустим с девушками, – что наслышан о ней.

– Неправда, – сказала Нэнси. – Не верь ни единому его слову. Если честно, я взяла его с собой лишь потому, что не знала, чем его занять.

Глаза у Тессы были небольшие, с тяжелыми веками, но поразительно мягкого и насыщенного голубого цвета. Когда она посмотрела на Олли, в ее взгляде не было ни особой приветливости, ни враждебности, ни даже любопытства. Но была в нем такая глубина и уверенность, что Олли тут же оставил свой дурацкий вежливый треп.

– Проходите, – сказала она и вошла в дом. – Надеюсь, вы не против – я тут масло взбиваю. Когда перед вами зашли люди, я прервалась, но если не продолжить сейчас, все труды будут впустую.

– Работаешь в воскресенье, плохая девочка, – сказала Нэнси. – Смотри, Олли. Вот как делают масло. Ты, наверное, думал, что оно выходит из коровы уже готовое и расфасованное, хоть сейчас на прилавки. Продолжай, – обернулась она к Тессе. – А устанешь – я тебя сменю, если получится. Честно говоря, я зашла пригласить тебя на свадьбу.

– Что-то я такое слышала, – ответила Тесса.

– Я могла бы прислать тебе приглашение по почте, но боялась, что ты не станешь читать. Вот я и решила зайти и выкручивать тебе руки, пока ты не пообещаешь прийти.

Они прошли прямиком на кухню. Жалюзи были опущены, под потолком крутился вентилятор. В воздухе пахло стряпней, плошками отравы для мух, керосином и кухонными полотенцами. Должно быть, за долгие годы все эти запахи уже въелись в стены и пол. Но чья-то рука – без сомнения, вот этой одышливой, чуть не кряхтящей девушки за маслобойкой – не поленилась выкрасить шкафчики и двери в небесно-голубой цвет.

Пол вокруг маслобойки был застелен газетами, а из-за регулярных переходов от стола к плите иные половицы протерлись до дыр. Любой другой сельской девице Олли галантно предложил бы свою помощь, однако тут ему не хватило уверенности. Эта Тесса выглядела не замкнутой, а просто старше своих лет, да еще обезоруживала прямолинейностью и самостоятельностью. В ее присутствии даже Нэнси вскоре притихла.

Масло было готово. Нэнси вскочила посмотреть и предложила Олли сделать то же самое. Его удивило, какого бледного оно получилось цвета, совсем не желтого, но ни словом не обмолвился, боясь, что Нэнси поднимет его на смех. Затем девушки положили липкий бледный комок масла на расстеленную на столе тряпочку, прибили сверху деревянными лопатками и завернули. Тесса подняла люк погреба, и девушки снесли масло вниз по ступенькам, о существовании которых Олли ни за что бы не догадался. Чуть не оступившись, Нэнси взвизгнула. Он подумал, что Тесса куда лучше справилась бы одна, но решила потрафить Нэнси как докучливому, но очаровательному ребенку. Тесса позволила ей собрать с пола газеты, а сама взялась откупоривать принесенные из погреба бутылки лимонада. Затем достала из углового морозильника большой кусок льда, обтерла с него опилки и разбила в раковине молотком на мелкие кусочки, чтобы кинуть в стаканы. И снова Олли не предложил помочь.

– Давай, Тесса, – сказала Нэнси, отпив лимонада. – Пора. Сделай одолжение. Пожалуйста!

Тесса молча пила лимонад.

– Скажи ему, – настаивала Нэнси. – Скажи Олли, что у него в карманах! Начни с правого.

Тесса ответила, не поднимая головы:

– Ну, скорее всего бумажник.

– Что еще? – поторопила Нэнси.

– Да, верно, – сказал Олли. – Бумажник. Что ж, теперь пусть угадает, сколько в нем денег. Сразу скажу: не густо.

– Это не важно, – сказала Нэнси. – Скажи, что там еще, Тесса. В правом кармане.

– К чему ты клонишь? – спросил Олли.

– Тесса, – льстиво протянула Нэнси. – Тесса, миленькая, ты же меня знаешь. Вспомни, мы старые подруги, с первых школьных дней. Сделай это ради меня.

– Это какая-то игра? – спросил Олли. – Вы вдвоем меня разыгрываете?

Нэнси рассмеялась.

– А в чем дело? – спросила она. – Есть чего стыдиться? Там у тебя старый вонючий носок?

– Карандаш, – едва слышно выдавила Тесса. – Немного денег. Монеты. Не знаю, какого достоинства. Листок бумаги с написанным текстом? Нет, с напечатанным?

– Выворачивай карман, Олли, – потребовала Нэнси. – Выворачивай!

– Да, и пластинка жвачки, – добавила Тесса. – Кажется, пластинка жвачки. Это все.

Жевательная резинка оказалась без обертки, вся в крошках.

– Я и сам уже не помню, что там, – соврал Олли.

На свет показались огрызок карандаша, пара монет разного достоинства и сложенная, истертая на сгибах газетная вырезка.

– Это мне кто-то дал, – поспешно добавил он, когда Нэнси вырвала ее у него из рук и развернула.

– «К рассмотрению принимаются оригинальные рукописи высокого уровня, как проза, так и поэзия, – зачитала она вслух. – С особым вниманием мы подходим…»

Олли отобрал у нее вырезку:

– Это мне кто-то дал! Чтобы я сказал, можно ли верить такому объявлению.

– Брось, Олли.

– Я даже не знал, что она до сих пор у меня в кармане. Как и жвачка.

– Ты не удивлен?

– Конечно нет. Я забыл.

– Не удивлен способностями Тессы? Что она знала?

Олли через силу улыбнулся Тессе, хотя был крайне смущен. Она не виновата.

– Да у любого парня в карманах может такое найтись, – ответил он. – Монеты? Конечно. Карандаш…

– А жвачка? – настаивала Нэнси.

– Возможно.

– И бумажка с напечатанным текстом. Она же так и сказала – с напечатанным!

– Она сказала «листок бумаги». И не знала, что на нем. Ведь не знала, правда? – повернулся он к Тессе.

Она помотала головой. Посмотрела на дверь, прислушалась.

– Кажется, машина едет.

И она была права. Теперь они тоже услышали. Нэнси подошла к окну выглянуть из-за занавески, и в этот миг Тесса внезапно улыбнулась Олли. Не было в этой улыбке ничего заговорщического или виноватого, как не было и обычного девичьего кокетства. Такой улыбкой можно приветствовать, но без особого приглашения. Скорее, она просто выражала душевную теплоту и добродушие Тессы. И в то же время девушка так расслабленно повела широкими плечами, будто улыбка эта разлилась по всему ее телу.

– Вот черт, – сказала Нэнси; но ей пришлось сдержать свое возбуждение, а Олли – свой внезапный интерес и удивление.

Тесса открыла дверь как раз в тот момент, когда из машины выбрался какой-то мужчина. Он подождал у ворот, пока Нэнси и Олли пройдут по дорожке. На вид ему было около шестидесяти; крепкие плечи, серьезное лицо, светлый летний костюм и шляпа с полями. Машина – купе последней модели. Мужчина кивнул Нэнси и Олли с тем равнодушным уважением и нарочитым отсутствием интереса, с каким кивают, когда придерживают для вас дверь на выходе от врача.

Вскоре после того, как мужчина зашел в дом, на дороге показалась еще одна машина.

– Сплошной поток, – сказала Нэнси. – Воскресными вечерами всегда полно народу. По крайней мере, летом. Люди отовсюду к ней съезжаются.

– Чтобы она определила, что у них в карманах?

Нэнси пропустила его колкость мимо ушей.

– В основном спрашивают об утерянных вещах. Важных вещах. Важных для них, по крайней мере.

– Она берет плату?

– Не думаю.

– А надо бы.

– Это еще почему?

– Она же бедная.

– Но ведь не голодает.

– Может, она нечасто угадывает.

– Сомневаюсь, иначе стали бы к ней до сих пор ездить?

На обратном пути сквозь душный коридор ярких розовых кустов тон их беседы сменился. Оба тяжело утирали пот и были не в силах больше подтрунивать друг над другом.

– Я не понимаю, – сказал Олли.

– А я – тем более, – подхватила Нэнси. – Она ведь не только вещи находит. Случалось, даже трупы.

– Трупы?

– Был один мужчина – все думали, что он шел по шпалам, попал в снежную бурю и замерз насмерть, но найти его не могли, а Тесса велела посмотреть у подножия утеса, на берегу озера. И точно. На шпалах его бы долго искали. А еще однажды корова пропала, а Тесса сказала, что та утонула.

– Ну? – не унимался Олли. – Если все так и есть, почему никто не попытался это исследовать? С научной точки зрения?

– Все так и есть, до последнего слова.

– Не могу сказать, что я ей не доверяю. Но мне хочется знать, как она это делает. Ты не спрашивала?

Ответ Нэнси его удивил.

– Это было бы бессовестно, – сказала она.

Теперь, похоже, беседа надоела ей.

– Хорошо, – не отступался Олли, – а в школе она тоже так умела?

– Нет. Не знаю. По крайней мере, виду не подавала.

– Значит, она была как все?

– Не совсем. Хотя кого вообще можно назвать таким, как все? Я и себя всегда считала особенной. Джинни – себя. А Тесса просто всегда жила на отшибе и по утрам, перед школой, доила корову, чего никто из нас не делал. Я всегда старалась с ней дружить.

– Не сомневаюсь, – мягко сказал Олли.

Она продолжила, будто не услышала его слов.

– Думаю, это началось… думаю, это началось, когда она заболела. Лет в четырнадцать она заболела, даже припадки были. Она бросила школу и не вернулась, вот тогда-то и начались все эти странности.

– Припадки, – повторил Олли. – Эпилептические?

– Вот уж чего не знаю. Ох, – Нэнси отвернулась, – какая же я стерва!

Олли остановился:

– Это еще почему?

Нэнси тоже остановилась:

– Я специально тебя сюда привела – хотела показать, что у нас тут тоже есть кое-что особенное. Она. Тесса. То есть хотела показать тебе Тессу.

– Ага. И что?

– Ты ведь не думал, что здесь есть что-нибудь, достойное твоего внимания. Думал, над нами только потешаться можно. Над всеми нами. Вот я и захотела тебе ее показать. Как аномальное явление.

– Я бы не назвал ее аномальным явлением.

– Да ведь я потому и затеяла эту встречу. Мне надо надавать по голове!

– Ну уж.

– Надо вернуться и попросить прощения!

– Я бы не стал.

– Не стал бы?

– Нет.

Вечером Олли помог Нэнси подать к столу холодный ужин. Миссис Бокс оставила в холодильнике приготовленного цыпленка и пару салатов, а Нэнси в субботу испекла бисквит, который собиралась подать с клубникой. Они накрыли стол на веранде – там, куда падала вечерняя тень. После основного блюда, перед десертом, Олли понес тарелки и салатницы обратно в кухню.

Вдруг он спросил:

– Интересно, хоть один из них догадался принести ей угощение? Вроде курицы или клубники?

Нэнси была занята тем, что макала лучшие ягоды во фруктовый сахар. Через мгновение она переспросила:

– Кому?

– Той девушке. Тессе.

– А, – ответила Нэнси. – Да она кур держит, всегда может одну зарезать. Не удивлюсь, если у нее и огород есть. В деревне почти у всех огороды.

Приступ раскаяния по дороге домой пошел ей на пользу, но уже закончился.

– Дело не в том, есть в ней аномалия или нет, – продолжил Олли. – Просто сама она себя аномальным явлением не считает.

– Ну конечно.

– Ей достаточно быть собой. Глаза у нее удивительные.

Нэнси пошла спросить Уилфа, не хочет ли он сыграть на рояле, пока она будет готовить десерт.

– Мне надо взбить сливки, а в такую погоду на это уйдет целая вечность.

Уилф сказал, что им придется подождать, так как он очень устал.

Однако он все же сыграл, но позже, когда уже была вымыта посуда, а за окном начали сгущаться сумерки. Отец Нэнси не ходил на вечерние службы – думал, это уж чересчур, – но запрещал по воскресеньям карточные и настольные игры. Пока Уилф играл на рояле, он снова пролистал «Пост». Нэнси сидела на ступеньках веранды, вне поля его зрения, и курила сигарету, надеясь, что отец не учует запаха табака.

– Когда я выйду замуж… – сказала она Олли, который стоял, облокотившись на перила, – когда я выйду замуж, буду курить когда захочу.

Олли, конечно, не курил из-за проблем с легкими.

Он рассмеялся:

– Ну-ну. Ради одного этого стоит выйти замуж.

Уилф по слуху играл «Маленькую ночную серенаду»[41].

– А он хоть куда, – заметил Олли. – Пальцы быстрые. Но девчонки говорили, что слишком холодные.

Однако думал он не о Уилфе, не о Нэнси, не об их браке. Он думал о Тессе, о ее странности и спокойствии. Думал, чем она занята этим жарким вечером в конце той узкой дороги, обсаженной дикими розами. Беседует до сих пор с посетителями или хлопочет по дому? А может, вышла и села на скрипучие качели, совсем одна, в мягком свете восходящей луны?

Вскоре ему предстояло узнать, что по вечерам Тесса таскает ведрами воду от колонки к своим помидорным грядкам, окучивает фасоль и картошку, а если он хочет поболтать, то пусть помогает.

Нэнси же тем временем все больше увязала в предсвадебных приготовлениях, и ей совсем некогда было думать о Тессе или о нем, разве только жаловаться время от времени, что Олли теперь вечно не доискаться, когда он нужен.

29 апреля

Дорогой Олли,

я была уверена, что после возвращения из Квебека мы получим от тебя весточку, и удивилась, когда ничего не пришло (даже на Рождество!), но, должна сказать, теперь я знаю почему – несколько раз я начинала письмо, и каждый раз пришлось откладывать, чтобы не наговорить лишнего. Полагаю, эта твоя статья (или очерк, или как там это называется) в «Санди найт» написана хорошо, и ты по праву можешь считать публикацию в журнале алмазом в своей короне. Отцу не понравился оборот про «маленький» озерный порт, и он просит тебе напомнить, что это лучший и самый современный порт по эту сторону озера Гурон, а мне определенно не нравится слово «прозаичный». Не знаю, чем этот город более прозаичен по сравнению с другими, да и каким он, по-твоему, должен быть – поэтичным?

Однако главная проблема в том, как это затронет Тессу и изменит ее жизнь. Уж об этом ты наверняка не подумал. Не могу до нее дозвониться, а за рулем машины мне теперь удобно не устроиться (почему – оставлю твоему воображению), так что в гости тоже не съездить. В общем, поговаривают, что к ней хлынули толпы народу, а там, где она живет, сейчас самое неподходящее для машин время года – эвакуаторам то и дело приходится вытаскивать людей из грязи (за что они даже спасибо не получают, а только очередную выволочку за безобразное состояние дорог). Дорога непоправимо испорчена, вся в рытвинах. О диких розах явно можно забыть. Городской совет рвет и мечет, подсчитывая, во сколько обойдется ремонт, а местные жители в ярости: думают, что Тесса сама все подстроила и теперь купается в деньгах. Никто не верит, что она всем помогает бескорыстно, а если кто на этом и нажился, так это ты. Как сказал отец, я знаю, ты не из тех, кто гонится за наживой. Тебе эта публикация была нужна, скорее, ради славы. Прости, если мои слова прозвучали саркастично. Амбиции – это неплохо, но о других ты подумал?

Может, ты рассчитывал получить письмо с поздравлениями, но надеюсь, ты меня простишь – мне нужно было выговориться.

И вот еще что. Хочу спросить, давно ли ты задумал эту статью? Говорят, ты несколько раз ходил к Тессе один. Мне ты ничего такого не говорил и не звал составить компанию. Ни разу не обмолвился, что собираешь Материал (полагаю, именно так ты это назвал бы), и, насколько я помню, о той первой встрече ты вообще отзывался весьма язвительно. И во всей статье ни слова о том, что именно я познакомила тебя с Тессой! Ни одного намека; я уж молчу о каких-нибудь личных словах признания и благодарности! И позволь спросить, насколько откровенен ты был с Тессой по поводу своих намерений, спросил ли ее разрешения утолить – процитирую твою статью – свое «Научное Любопытство»? Объяснил, что ты с ней сделаешь? Или просто пришел и ушел, воспользовавшись местными Прозаичными Людьми, чтобы начать свою Карьеру Писателя?

Что ж, удачи, Олли; на ответ не надеюсь. (Тем более что ты нам вообще ни разу не написал.)

Твоя двоюродная невестка,

Нэнси.

Дорогая Нэнси.

Нэнси, должен сказать, ты делаешь много шума из ничего. Тессу все равно бы кто-нибудь нашел и «описал», так почему не я? Мысль написать статью зарождалась у меня постепенно во время моих встреч с Тессой. И мною в самом деле двигало Научное Любопытство, а уж за эту свою черту я извиняться не стану. Ты, похоже, думаешь, что я должен был спрашивать у тебя разрешения или докладывать обо всех своих планах и передвижениях, пока ты устраивала величайшую в истории планеты суету по поводу свадебного платья, девичника, количества подарочных серебряных тарелок и бог весть чего еще.

Что же касается Тессы, ты ошибаешься, если думаешь, будто после публикации статьи я о ней забыл или не подумал, как это скажется на ее жизни. У меня есть от нее письмо, где сказано, что все не так ужасно, как ты описываешь. В любом случае ей недолго осталось вести такую жизнь. Со мной связались люди, которых очень заинтересовала моя статья. Сейчас ведется много исследований на тему таких способностей – и здесь, и главным образом в Штатах. Думаю, за рубежом этой темой интересуются активнее, да и средств готовы потратить больше, так что я изучаю реальные возможности – для Тессы в качестве предмета изучения и для себя в качестве научного журналиста – в Бостоне, Балтиморе или, возможно, Северной Каролине.

Мне жаль, что ты так сурова по отношению ко мне. Ты не сказала – за исключением одного туманного (радостного?) заявления, – как течет твоя семейная жизнь. И ни слова об Уилфе, хотя, надо полагать, в Квебек ты взяла его с собой, и, надеюсь, вы отлично провели время. Хочу верить, он все так же процветает.

Твой

Олли.

Дорогая Тесса,

видимо, ты отключила телефон, что вполне объяснимо, учитывая, что ты сейчас купаешься в лучах славы. Я это не из зависти пишу. В последнее время вечно говорю не то, что имею в виду. Я жду ребенка – не знаю, слышала ли ты, – и стала очень обидчивой и раздражительной.

Полагаю, у тебя сейчас очень беспокойный и странный период, со всеми этими посетителями. Должно быть, тяжело продолжать нормальную жизнь. Если у тебя появится свободная минутка, буду рада встрече. Так что, если окажешься в городе, приглашаю тебя в гости (в магазине говорят, ты теперь все товары заказываешь с доставкой на дом). Ты еще не была в моем новом – то есть заново отремонтированном и новом для меня – доме. Да и в моем старом доме, кстати, тоже – обычно я сама бегала к тебе в гости. И гораздо реже, чем хотелось бы. Всегда было столько дел. Приход-расход впустую наши расточает силы[42]. Почему мы вечно так заняты, что не делаем того, что должны, или того, что хочется? Помнишь, как мы вместе прибивали масло деревянными лопатками? Было весело. В тот раз я привела с собой Олли, и надеюсь, ты об этом не жалеешь.

Тесса, надеюсь, ты не подумаешь, что я суюсь не в свое дело, но Олли упомянул в письме, что связался с какими-то людьми из Штатов, которые занимаются исследованиями или чем-то в этом роде. Думаю, он тебе об этом сообщил. Не знаю, что за исследования он имеет в виду, но, должна признаться, когда я об этом прочла, у меня прямо кровь в жилах застыла. Сердцем чувствую, не стоит тебе отсюда уезжать – если ты и впрямь об этом подумываешь – туда, где ты никого не знаешь и где никто не считает тебя нормальным человеком или другом. Я просто решила, что стоит тебе об этом сказать.

И вот еще о чем хочу сказать, хотя и не знаю как. Дело вот в чем. Олли, безусловно, неплохой человек, но он способен оказывать воздействие на людей – если подумать, не только на женщин, но и на мужчин – и, скорее всего, сам это понимает, но просто не хочет брать на себя ответственность за свои поступки. Иными словами, не могу представить худшей судьбы, чем в него влюбиться. Похоже, он решил как-то объединить ваши усилия, чтобы написать статью, или провести эксперименты, или что там еще, так что будет вести себя очень добродушно и естественно, но, пожалуйста, не думай, что за таким поведением стоит нечто большее. Пожалуйста, не сердись, что я такое тебе пишу. Жду в гости.

Целую, Нэнси.

Дорогая Нэнси,

пожалуйста, не волнуйся за меня. Олли все со мной обсудил. К тому моменту, как ты получишь это письмо, мы уже поженимся и, возможно, будем в Штатах. Жаль, что не увидела твой новый дом.

Искренне твоя, Тесса.

Дырка в голове

Холмы Центрального Мичигана покрыты дубовыми рощами. Нэнси занесло в эти места один-единственный раз, осенью шестьдесят восьмого, когда листва уже начала темнеть, но еще цеплялась за ветви. В привычных ее взгляду канадских лесах росло множество кленов, для которых осенние цвета – это красный и золотой. Более темные оттенки (ржавчины или темной вишни) дубовых листьев не поднимали ей настроение, даже в лучах солнца.

Частная клиника располагалась на совершенно лысом холме, вдалеке от городов и деревень или даже населенных ферм. Она занимала одно из тех зданий, которые в маленьких городках часто «переделывают» под больницы: раньше это была усадьба важного семейства, которое полностью вымерло или уже не могло ее содержать. Эркеры по сторонам входной двери, мансардные окна по всему периметру третьего этажа. Старый, закопченный кирпич и полное отсутствие зелени: ни кустов, ни живой изгороди, ни яблоневого садика – только подстриженный газон и посыпанная гравием стоянка.

Если кто-нибудь надумает сбежать – здесь даже спрятаться негде.

До болезни Уилфа такая мысль не пришла бы ей в голову – ну, или пришла бы не сразу.

Она припарковалась рядом с другими машинами, задаваясь вопросом, чьи они: персонала или посетителей? И много ли посетителей приезжает в такое удаленное место?

Нужно было взобраться по ступенькам к парадной двери, чтобы заметить указатель, который советовал заходить в боковую. Вблизи стало видно, что некоторые окна забраны решетками. Не эркеры (на которых тем не менее не было занавесок), а некоторые окна выше и ниже, в том числе и полуподвальные.

Дверь, в которую рекомендовалось входить, вела как раз на этот нижний уровень. Нэнси позвонила, затем постучала, снова попыталась звонить. Ей показалось, что звонок вполне исправен, но уверенности не было, поскольку внутри что-то гремело. Нэнси взялась за дверную ручку и, к своему удивлению (после решеток на окнах), смогла ее отворить. Она оказалась на пороге кухни, большой, суматошной больничной кухни, где множество работников мыли посуду и наводили порядок после обеда.

Кухонные окна стояли без занавесок. Все звуки отдавались эхом от высоких потолков; стены и шкафы были выкрашены белилами. При свете ясного осеннего дня горело несколько лампочек.

Ее, конечно, сразу заметили. Но никто, казалось, не торопился поздороваться и узнать, что ей нужно.

Кое-что еще показалось ей знакомым. Помимо того что на нее давили свет и шум, там витало то же ощущение, которое угнетало ее теперь в собственном доме, а тех, кто приходил к ней в дом, – тем более.

Ощущение некой странности, непоправимой, неизменной, от которой хочется себя защитить, насколько это возможно. Некоторые, приходя в такие места, сразу же сдаются, не зная, как себя защитить: они злятся или пугаются, таким нужно бежать.

С ней поравнялся мужчина в белом фартуке, толкавший тележку, на которой стоял мусорный бак. Нэнси не могла сказать, подошел он поздороваться или же оказался рядом случайно; как бы то ни было, он приветливо улыбнулся, так что она представилась и сообщила, по какому поводу приехала. Он выслушал, несколько раз кивнул, еще шире улыбнулся, а потом замотал головой, постукал пальцами по губам, давая понять, что лишен дара речи или связан запретом, как бывает в некоторых играх, – а потом налег на тележку и начал спускаться по пандусу в подвал.

Значит, пациент, а не работник. Наверное, пациенты, в меру их возможностей, здесь привлекаются к труду. Принято считать, что это полезно, – может, так и есть.

Наконец появился хоть кто-то из начальства: женщина, примерно ровесница Нэнси, одетая в темный костюм (на ней, в отличие от кухонного персонала, не было белого фартука), и Нэнси изложила ей суть дела. Что она получила письмо, где сообщалось, что один пациент – или, как там предпочитали говорить, проживающий – назвал ее в качестве контактного лица.

Она не ошиблась: на кухне наемных работников не было.

– Но нашим, очевидно, нравится тут работать, – сказала сестра-хозяйка. – Они даже гордятся.

Улыбкой прося больных посторониться, она провела Нэнси к себе в кабинет – помещение за пределами кухни. По ходу разговора стало ясно, что ей постоянно приходится отвлекаться, принимать решения о работе кухни и разбираться с жалобами: в дверь то и дело заглядывали люди в белых фартуках. Еще ей, судя по всему, приходилось заниматься документами, счетами и уведомлениями, которые были совсем не по-деловому развешены по стенам на крючках. И вдобавок принимать посетителей вроде Нэнси.

– Мы подняли все имеющиеся документы, нашли имена родственников…

– Я не родственница, – ответила Нэнси.

– Не важно… и разослали письма – типа того, которое пришло вам, – чтобы получить указания, как нам поступить в сложившейся ситуации. Надо сказать, почти никто не откликнулся. Спасибо, что вы приехали в такую даль.

Нэнси спросила, что значит «в сложившейся ситуации».

Женщина ответила, что у них есть люди, годами занимающие места, им не положенные.

– Поймите, я тут недавно. Но расскажу, что знаю.

По ее словам, больница эта стала приютом – буквально – для психически больных, для престарелых, для тех, кто остался, в том или ином смысле, недоразвитым, то есть для тех, чьи семьи не могут или не хотят их содержать. Таких всегда было, и до сих пор остается, множество, самых разных. А все тяжелобольные – в северном крыле, под охраной.

Со дня своего основания лечебница была частной, ею владел и управлял врач. Когда он умер, бразды правления перешли к его семье, которая навела здесь свои порядки. Новые владельцы стали больше полагаться на благотворительные фонды и заключили ряд сомнительных договоров, чтобы получать пособия на пациентов, которые не относились к категории нуждающихся. Кое-кто из них уже умер, кое-кто отрабатывал свой хлеб, и это, возможно – нет, в самом деле, – шло им только на пользу, но тем не менее действия новых владельцев были необоснованными и противозаконными.

И вот после тщательной проверки лечебницу закрывали. Здание все равно обветшало. Оно стало слишком тесным, сейчас так уже никто не работает. Тяжелобольных собирались перевести в городскую больницу во Флинте или Лансинге – пока еще не решили; кого-то ждали дома престарелых или, как теперь стало модно говорить, пансионаты; но были и такие, кто вполне мог жить у родственников.

К последней категории относилась Тесса. Ей вроде бы изначально требовалась электротерапия, но уже долгое время ей просто давали самые слабые препараты.

– Лечение электрошоком? – переспросила Нэнси.

– Скорее, шоковая терапия, – ответила сестра-хозяйка, будто усматривала здесь существенную разницу. – Но вы сказали, что она вам не родственница. Значит, вы не собираетесь ее забирать.

– У меня муж… Мой муж… он бы, наверное, мог оказаться в подобном месте, но я ухаживаю за ним дома.

– Надо же, – вздохнула сестра-хозяйка без недоверия и без сочувствия. – Проблема еще и в том, что у нее даже нет гражданства. Она и сама это понимает… Вы, наверное, не захотите с ней встречаться?

– Непременно захочу, – возразила Нэнси. – Для этого я и приехала.

– А. Ну что ж. Она тут недалеко, в пекарне. Уже несколько лет там трудится. По-моему, сначала тут работал наемный пекарь, но когда он ушел, замену искать не стали – да и незачем было, с Тессой-то. – Потом она встала и сказала: – Значит, так. Если хотите, я через какое-то время зайду и скажу, что мне нужно кое-что с вами обсудить. Чтобы вы могли уйти. Тесса довольно разумна, понимает, что к чему, и может расстроиться, если вы уедете без нее. Так что я подготовлю пути отхода.

Тесса поседела не полностью. Ее кудряшки были собраны под тугую сеточку на затылке, которая открывала совсем не морщинистый, блестящий лоб, ставший еще шире, выше и белее, чем прежде. Фигура тоже раздалась. Груди стали большими и на вид твердыми, как булыжники, а плечи, обтянутые белым пекарским халатом, несмотря на этот груз и ее позу – Тесса склонилась над столом и раскатывала большой ком теста, – казались прямыми и величавыми.

В пекарне не было никого, кроме нее и высокой худенькой симпатичной девушки – нет, женщины, – чье милое личико то и дело передергивали причудливые гримасы.

– О, Нэнси. Это ты, – сказала Тесса. Она говорила довольно естественно, хотя и с любезным придыханием, какое появляется у людей с избыточным весом и создает непроизвольное ощущение близости. – Хватит, Элинор. Не глупи. Принеси моей подруге стул.

Увидев, что Нэнси хочет ее обнять, как теперь было принято, она распереживалась:

– Ой, я вся в муке. А еще Элинор может тебя укусить. Элинор не любит, когда меня слишком обхаживают.

Элинор прибежала со стулом. Стараясь смотреть ей в лицо, Нэнси выговорила с особой любезностью:

– Большое спасибо, Элинор.

– Она не разговаривает, – объяснила Тесса. – Но помощница замечательная. Без нее я бы не справилась, верно, Элинор?

– Что ж, – проговорила Нэнси. – Удивительно, что ты меня узнала. Я поистрепалась за эти годы.

– Да. Я все думала, когда же ты придешь.

– Но ведь я за столько лет вполне могла умереть. Помнишь Джинни Росс? Ее уже нет в живых.

– Да.

Пирог – вот что пекла Тесса. Она вырезала из теста круг, швырнула его в жестяную форму и держала ее в воздухе, одной рукой умело поворачивая, а другой отрезая излишки. Все это она быстро проделала несколько раз. И спросила:

– А Уилф не умер?

– Нет, не умер. Но он немного съехал с катушек, Тесса. – Нэнси слишком поздно поняла, что это, возможно, прозвучало не слишком тактично, и попыталась загладить неловкость. – Он теперь совсем странный, бедный Волчонок.

Когда-то давно она пыталась говорить ему «Волчонок», подумав, что прозвище подходит к его выступающей челюсти, тонким усикам и ярким, жестким глазам. Но ему не понравилось, он счел это издевкой, и Нанси прекратила. Теперь он не спорил, и от одного звука этого прозвища Нэнси испытывала прилив тепла и нежности к мужу, что было не лишне в сложившихся обстоятельствах.

– Например, он возненавидел ковры, – пояснила она.

– Ковры?

– Ходит по комнате вот так, – объяснила Нэнси, рисуя в воздухе прямоугольник. – Пришлось отодвинуть мебель от стен. Кружит, кружит, кружит. – Она рассмеялась, неожиданно и как-то виновато.

– У нас тоже один такой есть, – ответила Тесса и кивнула, будто подтвердила тайное знание. – Требует, чтобы между ним и стеной ничего не было.

– И никуда меня не отпускает. Все время: «А где Нэнси?» Больше он никому не доверяет.

– Он агрессивен? – Тесса снова заговорила как профессионал, как знаток.

– Нет. Но очень мнителен. Думает, что в дом приходят какие-то злодеи, прячут вещи. Думает, что они переводят часы и даже меняют дату на газетах. Но стоит мне рассказать, что у кого-то проблемы со здоровьем, как он тут же встряхивается и выдает точный диагноз. Разум, конечно, странная вещь. – Ну вот. Вот. Еще одно удивительно тактичное замечание. – Он не в себе. Но не агрессивен.

– Это хорошо.

Тесса опустила на стол форму с пирогом и начала выкладывать начинку из большой, без фирменных знаков, банки с надписью «Черника». Начинка выглядела довольно густой и клейкой.

– Держи, Элинор, – сказала она. – Вот тебе обрезки.

Элинор стояла прямо за спиной у Нэнси, и та постоянно одергивала себя, чтобы не повернуться и не посмотреть. Но теперь девушка проскользнула за стол и, не поднимая глаз, начала скатывать обрезки теста в один комок.

– А он умер, – сказала Тесса. – Это я знаю.

– Кто «он»?

– Ну он. Твой друг.

– Олли? Олли умер?

– Ты разве не знаешь?

– Нет. Нет.

– Думала, ты знаешь. А Уилф не знал?

– Уилф не знает, – автоматически поправила ее Нэнси, защищая место мужа в мире живых.

– Я думала, знает, – ответила Тесса. – Они же родственники?

Нэнси не ответила. Конечно, она должна была понять, что Олли умер, коль скоро Тесса оказалась тут.

– Наверное, держал это при себе.

– Уилф – он такой, – сказала Нэнси. – Когда это случилось? Ты была рядом?

Тесса помотала головой, что могло значить либо «нет», либо «не знаю».

– А когда? Что тебе сказали?

– Никто мне ничего не сказал. Мне вообще ничего не говорят.

– Ох, Тесса.

– У меня была дырка в голове. Причем долгое время.

– Это когда у тебя был дар ясновидения? Помнишь, да?

– Мне давали газ.

– Кто? – серьезно спросила Нэнси. – То есть кто давал тебе газ?

– Здешние начальники. Кололи меня иголками.

– Ты же про газ говорила.

– И иголки, и газ. Чтобы вылечить голову. И стереть память. Кое-что я помню, но не могу сказать, когда это случилось. У меня же долгое время была дырка в голове.

– Олли умер еще до того, как ты сюда попала, или уже после? Ты не помнишь, как он умер?

– О, я это видела. Ему замотали голову черным плащом. И стянули на шее шнурок. Кто-то с ним такое сотворил. – На миг она плотно стиснула губы. – Кто-то должен был пойти на электрический стул.

– Может, тебе просто приснился страшный сон. Наверное, ты перепутала сон с явью.

Тесса вздернула подбородок, словно хотела поставить точку в разговоре:

– Нет. Тут я ничего не перепутала.

Шоковая терапия, подумала Нэнси. Шоковая терапия оставляет дыры в памяти? Должны быть какие-то записи в архиве. Надо еще раз поговорить с сестрой-хозяйкой.

Нэнси посмотрела, что Элинор делает с обрезками теста. Она толково лепила фигурки с головами, ушками и хвостами. Мышки из теста.

Резкими, стремительными движениями Тесса проколола в пирогах дырочки для воздуха. Мышки тоже отправились в духовку, на отдельном противне.

Потом Тесса вытянула руки и стояла, дожидаясь, пока Элинор принесет маленькое влажное полотенце, чтобы стереть прилипшее тесто и муку.

– Стул, – приглушенно сказала Тесса; Элинор принесла стул и поставила его в торце стола, чтобы Тесса могла сесть рядом с Нэнси. – Завари-ка нам чайку, – попросила Тесса. – Не волнуйся, мы присмотрим за твоей выпечкой. Присмотрим за мышатками… Давай забудем этот разговор, – обратилась она к Нэнси. – Я слышала, ты ребенка ждала? Мальчик или девочка?

– Мальчик. Но это было очень, очень давно. После этого родились еще две девочки. Теперь они уже совсем взрослые.

– Тут не замечаешь, как время летит. Может, это к лучшему, а может, и нет. Не знаю. Чем они занимаются?

– Мальчик…

– Как ты его назвала?

– Алан. Он тоже занялся медициной.

– Врач. Хорошо.

– Девочки замужем. Алан тоже остепенился.

– И как их зовут? Девочек?

– Сьюзен и Патриция. Обе – медсестры.

– Хорошие имена ты выбрала.

Подоспел чай – наверное, кипяток тут всегда был под рукой, – и Тесса разлила его по чашкам.

– Фарфор, конечно, не из лучших, – сказала она, оставляя для себя немного поколотую кружку.

– Ничего, – ответила Нэнси. – Тесса, а ты помнишь свои прежние способности? Раньше ты умела… умела многое видеть. Когда люди что-то теряли, ты могла сказать им, где искать.

– Ой, что ты. Я притворялась.

– Да не может быть.

– У меня голова отказывается это обсуждать.

– Извини.

В дверях появилась сестра-хозяйка.

– Не хочу отрывать вас от чая, – сказала она Нэнси. – Но не могли бы вы зайти ко мне в кабинет, чтобы…

Тесса даже не стала ждать окончания.

– Чтобы тебе не пришлось со мной прощаться, – объяснил она. Похоже, для нее это прозвучало избитой шуткой. – Такая у нее уловка. Всем известная. Я же понимаю, что ты меня не заберешь. На нет и суда нет.

– Дело не в тебе, Тесса. Просто у меня на руках Уилф.

– Это точно.

– Он заслуживает ухода. Всегда был хорошим мужем – в меру своих возможностей. Я дала себе клятву, что не отправлю его в лечебницу.

– Нет. Только не в лечебницу, – выговорила Тесса.

– Ох. Что за глупости я мелю.

Тесса улыбалась, и Нэнси увидела в этой улыбке то, что еще с давних времен ставило ее в тупик. Не то чтобы превосходство, но невероятную, неуместную доброжелательность.

– Ты молодец, что приехала, Нэнси. Видишь, я уберегла здоровье. Уже кое-что. А теперь лучше забеги к сестре-хозяйке.

– Не собираюсь я к ней забегать, – сказала Нэнси. – Смываться украдкой – это не по мне. Я попрощаюсь с тобой, как положено.

Теперь уже неловко было спрашивать сестру-хозяйку, что рассказывала ей Тесса, да и стоило ли спрашивать – очень уже это становилось похоже на пересуды за спиной, которые могут вызвать ответную реакцию. В таком заведении ни в чем нельзя быть уверенной.

– Но ты не уходи, пока не попробуешь мышку Элинор. Слепую мышку. Элинор этого ждет. Ты ей понравилась. И не волнуйся – я слежу, чтобы она мыла руки.

Нэнси съела мышку и похвалила. Элинор согласилась пожать Нэнси руку, а потом и Тесса сделала то же самое.

– Если он тогда еще не умер, – проговорила Тесса твердо и разумно, – почему не забрал меня отсюда? Он же обещал.

Нэнси кивнула.

– Я тебе напишу, – сказала она.

Нэнси собиралась это сделать, правда; но по возвращении домой все затмили хлопоты с Уилфом, да и вообще поездка в Мичиган осталась в ее памяти такой тревожной и в то же время призрачной, что она так и не написала.

Квадрат, круг, звезда

В один из дней уходящего лета в начале семидесятых по Ванкуверу бродила женщина; в этом городе она никогда прежде не бывала и, по собственным расчетам, видела его в первый и последний раз. Выйдя из гостиницы, расположенной в центре города, она прошла по мосту Баррард-cтрит и вскоре оказалась на Четвертой авеню. В то время на этой улице было множество лавчонок, где продавали благовония, кристаллы, огромные искусственные цветы, плакаты с изображениями Белого Кролика и репродукциями Сальвадора Дали, а также дешевую одежду из бедных, овеянных легендами стран мира – либо яркую и тонкую, либо землистую и тяжелую, как одеяло. Музыка, доносившаяся из этих лавчонок, набрасывалась на тебя и едва не сбивала с ног. Так же действовали и сладковатые, чуждые запахи, и праздное присутствие мальчишек и девчонок, точнее, юношей и девушек, которые, по сути дела, устроили себе жилье на тротуаре. Женщине доводилось слышать и читать об этой так называемой молодежной культуре, которая существовала уже несколько лет, но в последнее время, как считалось, пошла на убыль. Однако пробиваться через эту молодежную культуру, застревая в самой гуще, ей прежде не доводилось.

В свои шестьдесят семь лет женщина настолько усохла, что бедра и грудь стали почти неразличимы, но двигалась уверенной походкой, склонив голову вперед и с любопытством, если не сказать с вызовом, глазея по сторонам. Похоже, в пределах видимости находились только те люди, которые были младше ее по меньшей мере на три десятка лет.

С торжественной серьезностью, которая придавала им слегка глуповатый вид, к ней подошли парень с девушкой. У обоих волосы были перехвачены плетеной тесьмой. Женщине предложили купить крошечный бумажный свиток.

Она спросила, что в нем написано – предсказание судьбы?

– Возможно, – ответила девушка.

Парень укоризненно поправил:

– В нем мудрость.

– Ну, разве что, – сказала Нэнси и положила доллар в протянутую ей вышитую тюбетейку.

– Скажите хотя бы, как вас зовут, – добавила она, не в состоянии скрыть улыбку, которая не нашла отклика.

– Адам и Ева, – бросила девушка, пряча купюру в какую-то складку своего одеяния.

– «Адам и Ева и Щипок, – продекламировала Нэнси, – ушли к реке под вечерок…»[43]

Но парочка уже отошла, изобразив утомление и глубокую неприязнь.

Ну и ладно. Она зашагала дальше.

Я что, не имею права здесь находиться?

Ей на глаза попалась вывеска в окошке захудалого кафе. После завтрака в гостинице женщина больше ничего не ела. Часы показывали начало пятого. Она остановилась прочитать, что здесь рекламируют. «Благослови траву»[44]. На фоне этих нацарапанных от руки слов маячило неприветливое, морщинистое, какое-то слезливое существо с жидкими волосами, отдуваемыми назад со лба и щек. Волосы на вид сухие, рыжеватые. Краску для волос выбирайте на тон светлее натурального, советовал парикмахер. Ее натуральный цвет волос был темным, темно-каштановым, почти черным.

Нет, не так. Ее натуральный цвет волос был теперь белым.

Нечасто в жизни случается – по крайней мере, если ты женщина – увидеть себя вот так, без подготовки. Это видение оказалось еще кошмарнее тех снов, в которых она как ни в чем не бывало разгуливала по городу в ночной рубашке или, еще того чище, в одной пижамной куртке.

В последние десять-пятнадцать лет она, оказавшись на улице, нередко изучала свое лицо в беспощадном дневном свете, чтобы решить, какой выбрать макияж и не пора ли все же начать красить волосы. Но то, что она увидела сейчас, стало для нее ударом: она заметила не просто проблемные места, как старые, так и новые, или очередной признак увядания, с которым нужно что-то делать, но совершенно чужое лицо.

Лицо человека, которого она не знала и не хотела знать.

Безусловно, она тотчас заставила себя успокоиться, изменить выражение лица, и результат не замедлил сказаться. На сей раз она узнала в отражении саму себя. И тут же заметалась наобум в поисках нужного магазина, как будто не могла терять ни минуты. Ей требовался лак для волос, чтобы пряди не топорщились. И более яркая помада. Насыщенно-коралловая, но она сейчас стала редкостью, в отличие от почти телесной, более модной, но невыразительной розовато-коричневой. Стремление найти нужную косметику погнало ее назад (в трех-четырех кварталах она приметила аптеку), а нежелание сталкиваться с Адамом-и-Евой побудило перейти на другую сторону.

Не случись этого – не произошло бы и встречи.

По тротуару шел еще один пожилой человек. Да что там – старик, невысокий, но крепкий и осанистый, почти лысый, если не считать хохолка тонких седых волос, развевавшихся на ветру, совсем как у нее. Одет он был в джинсовую рубашку с расстегнутым воротом, старую куртку и штаны. Он не изображал из себя молодого: ни конского хвоста, ни шейного платка, ни джинсов. Но при этом он ничем не напоминал тех людей, с которыми она ежедневно сталкивалась на протяжении последних двух недель.

Она узнала его почти сразу. Это был Олли. Но она остолбенела: у нее были веские причины считать, что этого не может быть.

Олли. Живой. Олли.

И он воскликнул:

– Нэнси!

У нее на лице (когда сошел первый испуг, которого он, вероятно, не заметил) появилось, должно быть, то же выражение, что и у него. Недоверчивое, ликующее, виноватое.

В чем же он мог себя винить? В том, что они расстались отнюдь не друзьями, что все эти годы не общались? Или в том, что с каждым из них произошли перемены, которые бросались в глаза и не обещали поворота к лучшему.

У Нэнси, разумеется, было больше причин впадать в ступор. Но до поры до времени она решила помалкивать. Сперва требовалось сориентироваться.

– Я здесь с одной ночевкой, – сказала она. – В смысле, со вчерашнего вечера до сегодняшнего. Ездила в круиз на Аляску. С другими старыми вдовами. Уилф ведь умер. Считай, год, как его нет. Мне кусок в горло не лезет. Места себе не нахожу. С трудом соображаю, как сюда попала.

И по глупости добавила:

– Не знала, что ты здесь живешь.

На самом деле, она вообще не думала, что он хоть где-нибудь живет. Но в то же время и не была полностью уверена, что он умер. Она не припоминала, чтобы Уилф сообщал ей такую весть. Хотя из Уилфа мало что можно было вытянуть – под конец он заметно сдал, даже за то недолгое время, пока она ездила к Тессе в Мичиган.

Олли отвечал, что живет не в Ванкувере и что приехал сюда, как и она, совсем ненадолго. Ему нужно было пройти обследование в больнице по поводу небольшой проблемы со здоровьем. А живет он на острове Техада. Где это – даже трудно объяснить, смешался он. Достаточно сказать, что из Ванкувера туда надо добираться на трех паромах.

Он подвел ее к грязному белому пикапу «фольксваген», припаркованному в переулке, и они поехали в японский ресторан. Пикап, отметила она, пропах океаном, водорослями, рыбой и резиной. Выяснилось, что только рыбу Олли и ест – от мяса отказался. В ресторане было всего пять-шесть столиков. За прилавком паренек-японец, трогательно склонив безмятежное, как у юного священника, лицо, с невероятной скоростью нарезал сырую рыбу. Олли его окликнул: «Как дела, Пит?» – и тот, ни на миг не снижая темпа, протянул нарочито американизированным тоном: «Обал-ден-но». Нэнси обожгло мгновенной неловкостью. Не потому ли, что ее спутник назвал паренька по имени, а тот не ответил тем же? Не потому ли, что она хотела скрыть свое наблюдение? Есть люди (мужчины), которые сверх меры гордятся знакомством с продавцами и барменами.

Она даже помыслить не могла взять в рот сырую рыбу и заказала себе лапшу. Управляться с палочками она не умела – они показались ей совершенно не похожими на китайские, которые она пару раз держала в руках, но ничего другого здесь не предлагали.

Когда их обслужили, она хотела заговорить о Тессе. Но решила для приличия подождать, чтобы Олли рассказал ей сам.

Поэтому она завела разговор о круизе. Сказала, что даже под страхом смертной казни больше не отправится в такое путешествие. Не столько из-за погоды, хотя погода тоже подкачала – временами дождь и туман заслоняли все виды. Впрочем, видов там было хоть отбавляй. Гора за горой, остров за островом, и скалы, и вода, и деревья. Все приговаривали: потрясающе, правда? Красота, правда?

Красота, красота, красота. Потрясающе.

Они видели медведей. Видели тюленей, морских львов, кита. Пассажиры только успевали снимать. Потели, чертыхались, переживали, что их новенькие сверхсовременные камеры дадут сбой. Потом сошли с парохода, сели на поезд и поехали по этой знаменитой железной дороге в этот знаменитый золотодобывающий город, пофотографировали еще, там были актеры в костюмах «веселых девяностых»[45], и что, по-твоему, делали пассажиры? Стояли в очереди за мороженым.

В поезде распевали хором. На пароме пили. Некоторые начинали сразу после завтрака. Резались в карты, на деньги. Каждый вечер – танцы: десять старушек на одного старичка.

– Мы все ходили в лентах, с укладками, с блестками, расфуфыренные, как цирковые собачонки. Говорю же тебе, конкуренция была жуткая.

Олли то и дело начинал смеяться, но она перехватила его взгляд, рассеянный, тревожный, направленный не на нее, а на прилавок. Он доел суп и, видимо, думал о продолжении обеда. Наверное, он, как некоторые другие мужчины, досадовал, если блюда не подавались мгновенно.

Нэнси все время роняла лапшу.

– Боже милостивый, я постоянно думала: ну что, что я здесь делаю? Все советовали мне отправиться в какую-нибудь поездку. Уилф в последние годы был не в себе, я за ним ухаживала дома. И после его смерти все стали твердить, что мне нужно куда-нибудь выбираться, побольше бывать на людях. Вступить в книжный клуб для пожилых, в туристический клуб для пожилых, в студию акварельной живописи. Даже в Общество пожилых волонтеров, которые ходят по больницам и навязываются несчастным беззащитным пациентам. Это все было мне не по нраву, и тогда все стали говорить: уезжай, уезжай. Даже мои дети. Тебе нужно полностью отключиться. Я всячески тянула время, просто не понимала, как это – взять да уехать, и тогда кто-то подсказал: можно же отправиться в круиз. Ну, я и подумала: в круиз так в круиз.

– Любопытно, – сказал Олли. – Я, потеряв жену, даже не помышлял о том, чтобы отправиться в путешествие.

Нэнси глазом не моргнула.

– И правильно, – сказала она.

Ей хотелось услышать от него о Тессе, но ему подали рыбу, и Олли взялся за еду. Он попытался уговорить ее попробовать хоть маленький кусочек.

Нэнси наотрез отказалась. Более того, она отодвинула свою пиалу и закурила.

Она сказала, что всегда ждала, когда же он напишет что-нибудь еще после той статьи, которая произвела фурор. Этой публикацией он заявил о себе как талантливый писатель, сказала она.

Он озадаченно смотрел перед собой, будто не понимая, о чем идет речь. Потом изумленно покачал головой и сказал, что это было сто лет назад.

– Мне хотелось другого.

– Как это понимать? – спросила Нэнси. – Что ты не такой, как прежде? Да, ты изменился.

– Конечно.

– Я имею в виду базовое, физическое отличие. Ты по-другому сложен. Твои плечи… Или я что-то упустила?

Он сказал, что она попала в точку. Ему давно стало ясно, что он хочет заниматься более физическим трудом. Но, как видно, не судьба. Если по порядку, с ним произошло следующее: возвращение старого демона (она подумала, что он имеет в виду туберкулез), понимание того, что он занимается не тем делом, и полная перемена себя.

Много воды утекло с тех пор. Он был учеником корабельного мастера. Потом присоединился к рыбаку, занимавшемуся глубоководным промыслом. Обслуживал яхты одного мультимиллионера. Дело было в Орегоне. Он заработал себе на обратную дорогу и вернулся в Канаду, немного покантовался здесь, в Ванкувере, а потом, когда упали цены, купил небольшой участок в Сешелте[46], прямо у моря. Открыл свое дело: начал заниматься каяками. Сам мастерил, давал напрокат, продавал, обучал гребле. В какой-то момент он почувствовал, что в Сешелте чересчур многолюдно, и практически за бесценок уступил свою землю кому-то из знакомых. В итоге Олли оказался единственным из всех известных ему людей, кто не сколотил состояние, имея землю в Сешелте.

– Но в моей жизни деньги – не главное, – сказал он.

До него дошли слухи, что землю можно купить на острове Техада. И теперь он почти не выезжал с этого острова. Занимался то одним, то другим. Каяками, опять же. Немного рыбачил. Нанимался подручным, строителем, плотником.

– На жизнь хватает, – сказал он.

Он описал ей дом, который построил для себя своими руками: снаружи вроде как хижина, а внутри – восхитительно, по крайней мере на его вкус. Спальня – в мансарде с круглым окошком. Все под рукой, в открытом доступе, никаких шкафов. Неподалеку от дома, среди ароматических трав, в землю вкопана ванна. Он носит туда горячую воду ведрами и нежится под звездами, даже зимой.

Выращивает овощи, делится ими с оленем.

Пока он говорил, Нэнси охватывало неприятное чувство. Даже не сказать, что недоверие, хотя и была в его рассказе одна существенная неувязка. У Нэнси, скорее, нарастало недоумение, сменившееся разочарованием. Он вел свой рассказ так же, как некоторые другие мужчины. (Например, как один новый знакомый, с которым она проводила время в круизе, где вела себя вовсе не столь чопорно и замкнуто, как внушила Олли.) Зачастую мужчины ни слова не говорили о своей жизни, если не считать «где» и «когда». Но были и другие, более современные типажи, которые произносили вроде бы спонтанные, но в действительности хорошо отработанные речи о том, что жизнь – это на самом-то деле ухабистая дорога, но несчастья указывают путь к лучшему, на ошибках учатся, а утро вечера мудренее.

Когда так излагали другие, Нэнси не возражала: обычно в такие минуты она думала о своем, но когда такой же разговор завел Олли, облокотившись на шаткий столик с деревянной доской для подозрительных кусков рыбы, Нэнси затосковала.

Он изменился. Он сильно изменился.

А она сама?

Беда в том, что она сама осталась прежней. Рассказывая про круиз, она приободрилась – ей понравилось слушать себя, свои описания, которые лились свободным потоком. Нельзя сказать, что она всегда разговаривала с Олли в такой манере; скорее, ей бы хотелось рассказывать именно в такой манере, и подчас она так беседовала с ним в уме, после его отъезда. (Естественно, после того как перестала злиться.) Что-то приближалось к ней вплотную и наводило на мысль: жаль, что я не могу рассказать об этом Олли. А разговаривая в такой манере с другими, она порой заходила слишком далеко. И кожей чувствовала, как они думают: ядовитая. Или придирчивая. Или даже озлобленная. Уилф не произносил такого вслух, но про себя, возможно, говорил то же самое – его было не понять. Джинни улыбалась, но не обычной своей улыбкой. В зрелые годы, так и не выйдя замуж, она сделалась скрытной, мягкой и милосердной. (Тайное стало явным незадолго до ее смерти, когда она созналась, что приняла буддизм.)

Так что Нэнси очень не хватало Олли, но она даже не задавалась вопросом, чего именно ей не хватало. Чего-то тревожного, что горело в нем, как ровный жар, чего-то, что она не могла обойти стороной. Те качества, которые во время недолгого знакомства действовали ей на нервы, задним числом предстали в совершенно ином свете.

Теперь он заговорил всерьез. Улыбнулся ей в лицо. Она вспомнила, с какой легкостью он пускал в ход свое обаяние. Но хотела верить, что с нею он никогда на это не пойдет.

Она опасалась, что он спросит: «Я тебе не наскучил?» или «Поразительная штука – жизнь, правда?».

– Мне несказанно везло, – сказал он. – Всю жизнь везло. Нет, я понимаю, что некоторые так не считают. Кое-кто скажет: не нашел себя, не сколотил состояние. Кто-то скажет, что я потратил впустую то время, когда оказался без средств. Но это неправда… Мне был голос, – продолжил он и с полуулыбкой, адресованной себе самому, поднял брови. – Серьезно. Был голос. Он звал меня выбраться из клетки. Выбраться из клетки под названием «добейся успеха». Из клетки под названием «эго». И мне везло. Даже в том, что я заболел туберкулезом. По крайней мере, не пришлось оканчивать колледж, где я бы только забивал себе голову всякой чушью. А если бы война началась раньше, меня бы не забрали на фронт.

– Поскольку ты женился, призыв тебе в любом случае не грозил, – заметила Нэнси.

(Когда-то она в приливе цинизма поинтересовалась у Уилфа, не в этом ли крылся мотив той женитьбы. «Меня мало волнуют чужие мотивы», – сказал Уилф. И добавил, что войны все равно не будет. Ее и не было, целых десять лет.)

– Да, пожалуй, – ответил Олли. – Но на самом-то деле отношения оставались полулегальными. Я опередил свое время, Нэнси. Но я постоянно забываю, что в действительности не оформлял свой брак. Возможно, потому, что Тесса была очень глубокой и серьезной личностью. Ей или все, или ничего. Никакое легкомыслие с Тессой не проходило.

– Вот оно что, – протянула Нэнси с напускным безразличием. – Вот оно что. Ты и Тесса.

– Все планы сбил кризис, – сказал Олли.

Он тут же уточнил, что имел в виду: почти все проценты, а соответственно, и источники финансирования, иссякли. Источники финансирования исследований. Изменился способ мышления, научное сообщество отвернулось от тех предметов, где виделась несерьезность. Какие-то эксперименты еще некоторое время продолжались, но ни шатко ни валко, рассказывал он, и те ученые, которые раньше проявляли наибольшую заинтересованность и преданность идее, ученые, которые сами вышли на него (не он на них вышел, а они на него, подчеркнул Олли), те ученые дистанцировались первыми, перестали отвечать на письма, выходить на связь и в конце концов передавали через секретаря записки об отмене всех договоренностей. Как только ветер переменился, эти люди стали всячески показывать, что он и Тесса – грязь под ногами, прилипалы и конъюнктурщики.

– Теоретики, – сказал он. – После всего, что нам пришлось вынести, предоставив себя в их распоряжение. Знать их не хочу.

– Мне казалось, с вами имели дело в основном врачи.

– Врачи. Карьеристы. Теоретики.

Чтобы только вытащить его из болота старых переживаний и обид, Нэнси задала вопрос про эксперименты.

В основном использовались карты. Не игральные, а другие, предназначенные для исследования экстрасенсорики, с особыми символами. Крест, круг, звезда, волнистые линии, квадрат[47]. На стол выкладывается по одной карте каждого вида, картинкой вверх; остальная колода тасуется картинкой вниз. Тессу просили определить, который из лежащих перед ней символов соответствует верхней карте колоды. Это называлось тестом на угадывание в открытую. Тест на угадывание вслепую проводился сходным образом, только пять базовых карт лежали символами вниз. Другие тесты отличались нарастающей сложностью. В некоторых использовались фишки или монеты. В некоторых – ничего, кроме мыслительного образа. Серии мыслительных образов без каких бы то ни было записей. Испытуемый и экспериментатор могли сидеть в одной комнате или в разных, а то и за четверть мили друг от друга.

Потом число угадываний Тессы сопоставлялось со среднестатистической вероятностью чистого угадывания. Которая, по сведениям Олли, равнялась двадцати процентам.

В помещении не было ничего, кроме стола, стула и лампы. Ни дать ни взять камера для допросов. Тесса выходила оттуда выжатая как лимон. Символы преследовали ее часами, обступая со всех сторон. У нее начались головные боли.

Но результаты не носили окончательного характера. Высказывалась масса возражений – не в адрес Тессы, а по поводу достоверности тестов. Говорили, что у людей просто-напросто есть определенные предпочтения. Например, при подбросе монеты большинство загадывает орла, а не решку. Наобум. Вот и все. К этому добавлялось уже сказанное: тогдашний климат, интеллектуальный климат, задвигал такие исследования в рубрику несерьезных.

Сгущалась темнота. На дверь ресторана повесили табличку «ЗАКРЫТО». Олли не смог прочесть счет. Как оказалось, в Ванкувер его привела медицинская проблема, связанная со зрением. Нэнси со смехом забрала у него счет.

– Не спорь! Я же богатая вдова, разве не так?

Поскольку разговор был не окончен – отнюдь не окончен, как считала Нэнси, – они прошли дальше по улице, чтобы выпить кофе у «Денни».

– Может, ты хотела пойти в более шикарное заведение? – спросил Олли. – И заказать чего-нибудь покрепче?

Нэнси поспешила сказать, что достаточно выпила на пароме – ей этого хватит надолго.

– А я выпил столько, что на всю жизнь хватит, – сказал Олли. – Пятнадцать лет уже в завязке. Если точно – пятнадцать лет и девять месяцев. Старый алкоголик всегда выдает себя тем, что высчитывает месяцы.

В период экспериментаторства ученые-парапсихологи, Тесса и он сам завели ряд знакомств. Они сошлись с людьми, которые зарабатывали на жизнь своими способностями. Не наукой, а гаданием, чтением мыслей, телепатией или умственными аттракционами. Одни селились в дорогих районах, работали на дому или в специально снятом помещении первого этажа и оседали там на долгие годы. Давали советы в сердечных делах, предсказывали будущее, составляли астрологические прогнозы и понемногу занимались целительством. Другие выступали перед публикой. Например, примыкали к какому-нибудь разъездному объединению вроде «чатоквы»[48], которое предлагало лекции, чтения, сцены из шекспировских пьес, оперные арии, слайд-фильмы о путешествиях (под девизом «просвещение, а не развлечение») для всех слоев общества, не чураясь выступать даже на второразрядных ярмарках, где особым успехом пользовались канкан, гипноз и выход полуголой женщины, обвитой змеями. Разумеется, Олли и Тесса относили себя к первой категории. Просвещать, а не развлекать – именно так они видели свою миссию. Но и здесь момент оказался неудачным. На высококлассные услуги спроса больше не было. Радио предлагало теперь и музыку, и кое-какие образовательные передачи, а фильмы о путешествиях можно было посмотреть в любом приходском центре.

У них остался единственный способ заработать себе на жизнь – разъезжать с бродячими труппами, выступая в ратушах и на осенних ярмарках. Они делили сцену с гипнотизерами и укротительницами змей, с пошляками-юмористами и стриптизершами в перьях. Да и этот жанр постепенно сходил на нет; оживило его, как ни странно, приближение войны. Жизнь его искусственно продлило введение норм на бензин, из-за чего люди перестали ездить в ночные клубы и центральные кинотеатры. А телевидение еще не пришло в каждый дом, чтобы развлекать сидящих на диване зрителей волшебными трюками. Начало пятидесятых, Эд Салливан[49] и иже с ним – вот это действительно был конец.

И все же время от времени им удавалось собирать полные залы: бывало, на сцену с коротким вступительным словом выходил даже Олли, разогревая аудиторию серьезными, но увлекательными пояснениями. Вскоре он стал непременным участником всех программ, которые теперь, по сравнению с прежними выступлениями Тессы, приняли более увлекательный характер за счет добавления элементов драмы или таинственности. Тут приходилось учитывать еще одно соображение. Пока у Тессы хватало нервной и физической энергии, она держалась неплохо, но ее способности, как их ни расписывай, оказались ненадежными. Она стала допускать ошибки. Во время сеансов от нее требовалась полная сосредоточенность, к какой она была не приучена. Да и мигрени становились все тяжелее.

Большинство публики недоверчиво относится к таким сеансам, и это оправданно. В них несть числа всяким уловкам. Несть числа трюкам, обманам. Порой за ними ничего другого и нет. Но изредка у публики – у большинства – зарождается надежда, и тоже оправданная. А вдруг что-то в этом есть? И подогревают это чувство такие, как Тесса: они добросовестны, они разделяют – как никто другой – эту надежду и начинают прибегать к трюкачеству и шаблонным приемам лишь для того, чтобы оправдать ожидания зрителей. Потому что каждый вечер, от раза к разу, необходимо показывать результат.

Некоторые средства грубы, очевидны, сродни фальшивой перегородке в ящике, который распиливают вместе с находящейся внутри женщиной. Спрятанный микрофон. Чаще – использование условных сигналов, которыми обмениваются человек на сцене и его напарник в зрительном зале. Эти сигналы – целое искусство. Причем тайное: никакие записи не ведутся.

Нэнси спросила, можно ли считать искусством тот код, которым пользовались Олли и Тесса.

– У него был широкий диапазон, – ответил, просветлев, Олли. – В нем были тонкости. – После чего добавил: – На самом деле, мы ничем не брезговали. Я, к примеру, выходил в широком черном плаще, который…

– Олли. Что я слышу? Ты – и широкий черный плащ?

– Вот именно. Черный плащ. Кто-нибудь из зрителей завязывал Тессе глаза и докладывал остальным, что повязка сидит плотно, после чего я вызывал на сцену добровольца, надевал на него свой плащ и обращался к Тессе: «На ком сейчас мой плащ?» Или: «Кто надел мой плащ?» Или «накидку». Или «черное одеяние». Или: «Что тут у нас?» Или: «Кого ты видишь?», «Какого цвета волосы?», «Какой рост?» Все больше конкретики. Это шло у нас первым номером.

– Ты можешь об этом написать целую книгу.

– Была у меня такая мысль. Обнародовать разоблачение. А потом я подумал: кому это надо? Людям либо нравится, либо не нравится, когда их дурят. Доказательства никому не нужны. Была у меня и другая задумка: написать роман-загадку. Это само собой напрашивалось. Думал огрести большие деньги, чтобы мы могли бросить это занятие. Еще хотел написать сценарий. Ты смотрела этот фильм Феллини?..

Нэнси не смотрела.

– Бред полный. Не Феллини, а мои прожекты. На тот момент.

– Расскажи про Тессу.

– Я же тебе писал. Разве я тебе не писал?

– Нет.

– Значит, я Уилфу писал.

– Он бы со мной поделился.

– Ладно. Допустим, не писал. Наверное, самое паршивое время было.

– В каком году?

Олли точно не помнил. Шла война в Корее. При Гарри Трумэне[50]. Сперва они подумали, что у Тессы грипп. Но ей становилось все хуже и хуже, силы уходили, тело покрылось непонятно откуда взявшимися синяками. Оказалось, это лейкемия.

В самую жару их занесло в какое-то горное захолустье. Они собирались до наступления холодов перебраться в Калифорнию. Но не смогли доехать даже до следующего пункта своего турне. Труппа продолжила гастроли без них. Олли устроился на радиостанцию в ближайшем городке. Благодаря совместным выступлениям с Тессой у него был хорошо поставленный голос. На радио ему доверяли читать новости и многочисленные рекламные объявления. Некоторые из них он же и сочинял. Его предшественник проходил курс лечения (чуть ли не «лечения золотом») в клинике для алкоголиков[51].

Они с Тессой перебрались из гостиницы в меблированные комнаты. Кондиционера, естественно, там не оказалось, но, к счастью, имелся балкон, затененный кроной дерева. Чтобы Тесса могла дышать свежим воздухом, Олли передвинул диван поближе к балконной двери. Отдавать Тессу в больницу он не хотел: во-первых, вопрос упирался в деньги – никакой медицинской страховки у них не было, а во-вторых, он считал, что дома, где за окном ветерок шевелил листья, ей будет уютнее. Но избежать госпитализации все же не удалось, и через две недели Тесса скончалась.

– Там она и похоронена? – спросила Нэнси. – А ты не подумал, что мы могли бы помочь тебе деньгами?

– Ответ – «нет», – сказал он. – На оба вопроса. Мне даже не приходило в голову обратиться к вам с просьбой. Я считал, что должен справиться сам. А тело кремировали, после чего я вывез прах из города. Сумел доехать до побережья. По сути, это была последняя просьба Тессы: она попросила меня ее кремировать, а прах развеять по волнам Тихого океана.

Так он, по его словам, и поступил. Ему запомнился орегонский берег с узкой полоской пляжа между океаном и автострадой, туман, утренняя прохлада, запах соленой воды, печальный рокот волн. Олли разулся, закатал брюки и вошел в воду, а за ним устремились чайки, надеясь что он бросит им корм. Но ничего, кроме Тессы, у него с собой не было.

– Тесса, – начала было Нэнси, но не договорила.

– Я начал спиваться. Вначале еще кое-как выходил на сцену, но потом надолго сделался обузой для труппы. Пришлось уйти.

Он избегал смотреть на Нэнси. Молчание стало тягостным; Олли крутил в руках пепельницу.

– А потом, наверное, понял, что жизнь продолжается, – сказала Нэнси.

Он вздохнул. С укором и облегчением.

– Ты остра на язычок, Нэнси.

Он отвез ее в гостиницу. В тряском, дребезжащем пикапе переключение передач сопровождалось диким скрежетом.

Гостиница, где она жила, не отличалась ни дороговизной, ни роскошью. У дверей не стоял швейцар, пирамиды из хищного вида цветов тоже не было видно, и тем не менее Олли сказал:

– Думаю, сюда отродясь не подъезжала такая колымага.

Нэнси посмеялась, но вынуждена была согласиться.

– Тебе ведь нужно собираться на паром?

– Паром ушел без меня. Давным-давно.

– Где ты собираешься ночевать?

– У знакомых в Хорсшу-Бей. Или прямо тут, в машине, чтобы их не будить. Я здесь не раз ночевал.

В ее номере стояло две кровати. Односпальные. Она рисковала навлечь на себя осуждающие взгляды, но вполне могла это пережить. Поскольку истина выходила за пределы любых подозрений.

Она собралась с духом.

– Нет, Нэнси.

Все это время она ждала от него хотя бы одного слова правды. И сегодня, и, быть может, бо́льшую часть своей жизни. Она ждала – и наконец услышала.

Нет.

Это слово вполне могло прозвучать как отказ от ее приглашения. Высокомерный, невыносимый. Но в действительности оно прозвучало отчетливо и нежно; в тот миг она даже подумала, что никогда в жизни не находила такого понимания. Нет.

Она сознавала рискованность любой фразы, какую только могла произнести. Рискованность влечения, ибо не понимала его природы, не понимала, к чему ее влечет. Многие годы назад они не решились принять данность, а сейчас и подавно не могли дать себе волю, так как постарели, – ну, не то чтобы совсем постарели, но настолько, чтобы со стороны выглядеть отталкивающими и нелепыми. И настолько сдали, что все время своей встречи потратили на ложь.

Ведь она тоже лгала – своим молчанием. И собиралась до поры до времени лгать дальше.

– Нет, – повторил он кротко, но без смущения. – Ничего бы не вышло.

Конечно, ничего бы не вышло. И прежде всего потому, что она, приехав домой, первым делом написала в то заведение в Мичигане, дабы выяснить, что сталось с Тессой, и вернуть ее туда, откуда она родом.

Дорога не тяжела, если идешь налегке.

Скрученный листок бумаги, который продали ей Адам-и-Ева, завалялся в кармане куртки на целый год. Когда Нэнси все же вытащила его на свет, уже дома, ее озадачили и раздосадовали отштампованные на нем слова.

Дорога оказалась тяжела. Письмо из Мичигана вернулось нераспечатанным. Видимо, лечебницу уже расформировали. Но Нэнси узнала, как можно навести справки, и взялась за дело. Писала в официальные инстанции, направляла запросы во всевозможные архивы. Она не опускала руки. И отказывалась признать, что следы остыли.

А вот в том, что касалось Олли, она, вероятно, была готова это признать. Отправляя письмо на остров Техада, Нэнси так и надписала конверт: думала, этого будет достаточно, потому что жителей там – раз-два и обчелся, найти любого не составляет труда. Но письмо вернулось с единственной пометкой. Адресат выбыл.

У нее не хватило духу вскрыть конверт и перечесть то, что сама же и написала. Явно хватив через край.

Мухи на подоконнике

Она сидит у себя дома, на террасе, в старом кресле-качалке Уилфа. Спать не собирается. Стоит ясный день поздней осени, сегодня проходит финал Кубка Грея[52], и она должна была идти в гости, чтобы вместе со всей компанией посмотреть телетрансляцию игры. В последний момент она извинилась и сказала, что не придет. Знакомые уже начинают к этому привыкать; некоторые все еще повторяют, что беспокоятся о ней. Но когда она все же приходит, старые привычки и устремления дают о себе знать, и она невольно становится душой компании. После этого о ней какое-то время никто не беспокоится.

Дети выражают надежду, что она не станет с головой погружаться в прошлое.

Но сама она считает, что занимается, а точнее, хочет заняться, если успеет, кое-чем другим: не столько погрузиться в прошлое, сколько открыть его заново и рассмотреть повнимательней.

Она считает, что не спит, а просто переходит в другую комнату. Залитая солнцем веранда остается позади, сжимается до размеров темной прихожей. В замочной скважине торчит гостиничный ключ, какие, по ее убеждению, были прежде, хотя она никогда в жизни таких не видела.

Место неприглядное. Убогое пристанище для убогих путников. Верхний свет, стойка с парой проволочных вешалок, занавеска в розовый и желтый цветочек, которую можно задернуть, чтобы скрыть от глаз развешанную одежду. Цветастая материя призвана, вероятно, оживить обстановку нотками оптимизма или даже веселости, но почему-то оказывает противоположное воздействие.

На кровать падает Олли, причем так внезапно и тяжело, что пружины издают жалобный стон. Похоже, они с Тессой передвигаются на машине, и он бессменно сидит за рулем. Сегодня, в первый жаркий и пыльный весенний день, он совершенно вымотался. Тесса управлять автомобилем не умеет. Она шумно отпирает чемодан с костюмами и еще более шумно возится за тонкой перегородкой туалета. Когда она выходит, Олли притворяется спящим, но сквозь щелки век наблюдает, как она смотрится в рябое от дефектов амальгамы зеркало шифоньера. На ней длинная юбка из желтого атласа, черное болеро и черная шаль с розами и бахромой, свисающей примерно на две ладони. Костюмы придумывает она сама, не проявляя ни выдумки, ни вкуса. Щеки у нее теперь нарумянены, но остаются какими-то тусклыми. Волосы сколоты шпильками и залиты лаком, упрямые завитки превращены в черный шлем. Веки лиловые, вздернутые брови подведены черным. Два вороновых крыла. Веки тяжело опущены, словно в наказание блеклым глазам. И вся она будто бы придавлена своим нарядом, прической и гримом.

Помимо воли он издает какие-то звуки – то ли жалуется, то ли злится. Она это слышит, подходит к кровати и наклоняется, чтобы снять с него ботинки.

Он просит ее не беспокоиться.

– Мне все равно через минуту выходить, – говорит он. – Нужно их проверить.

Их – значит либо рабочих сцены, либо организаторов турне, обычно незнакомых.

Она ничего не говорит. Стоит и смотрится в зеркало, а потом, влача груз тяжелого костюма, прически (это парик) и собственной души, начинает расхаживать по комнате, как будто ей предстоят дела, но взяться за них нет сил.

Даже склонившись над кроватью, чтобы стащить с Олли ботинки, она не заглянула ему в лицо. А коль скоро он смежил веки, когда рухнул на кровать, так это, наверное, для того, говорит она себе, чтобы не видеть ее. Они стали партнерами по сцене, они спят, едят и разъезжают вместе, почти попадая в ритм дыхания друг друга. Но никогда, никогда – если того не требуют общие обязательства перед публикой – не могут посмотреть друг другу в лицо, боясь ужаснуться.

Шифоньер с потускневшим зеркалом не помещается у стены: он частично загораживает окно, ограничивая доступ света. Она бросает на него неуверенный взгляд, а потом, собравшись с силами, немного сдвигает один угол вглубь комнаты. Переводит дыхание и отдергивает грязную тюлевую занавеску. В дальнем углу подоконника, ранее скрытом занавеской и шифоньером, виднеется небольшая кучка дохлых мух.

Прежний постоялец коротал время, убивая этих мух, а потом собрал трупики и нашел для них укромное место. Они сложены аккуратной пирамидкой, которая грозит рассыпаться.

От этого зрелища она вскрикивает. Без отвращения, без испуга, а просто от удивления, можно даже сказать, от удовольствия. Ой-ой-ой. Эти мухи ее поражают, словно они способны под лупой превратиться в драгоценные камни, синие с золотом и с изумрудными вспышками, спрятанные под переливчатой кисеей крылышек. Ой, вырывается у нее, но не оттого, что на подоконнике она видит сияние. В смерти насекомые потускнели, а лупу взять неоткуда.

А оттого, что она их увидела – увидела мелкие трупики, сложенные кучкой в углу и готовые рассыпаться в прах. Увидела еще до того, как взялась за угол шифоньера, до того, как отдернула занавеску. Она знала, что они там, – точно так же, как знает много чего другого.

Вернее – как знала когда-то. Уже давно она не знала ничего и полагалась лишь на затверженные трюки и схемы. Она почти забыла, усомнилась, что когда-то было по-другому.

Она ненароком разбудила Олли, вывела его из краткого, тревожного забытья. В чем дело, спрашивает он, ты чем-то укололась? Он со стоном встает.

Нет, говорит она. И указывает на мух.

Я знала, что они там.

До него мгновенно доходит, как много это для нее значит, какое это облегчение, но сам он не может в полной мере разделить ее радость. Потому что и сам почти забыл кое о чем, – забыл, что когда-то верил в ее способности; теперь его заботит лишь одно: как бы не раскрылся их обман.

А когда ты поняла?

Когда посмотрелась в зеркало. Когда перевела взгляд на окно. Точно не знаю.

Она так счастлива. Раньше она не выказывала ни радости, ни печали в отношении того, что делала, – она просто принимала это как данность. Теперь у нее засветились глаза, словно она ополоснула их от пыли, а голос будто освежился ласковой водой.

Да-да, говорит он. Она протягивает руки, и обнимает его за шею, и прижимается головой к его груди, да так крепко, что у него во внутреннем кармане шуршат бумаги.

Бумаги – тайные, получены от некоего доктора, с которым Олли познакомился в одном из этих городков; доктор известен тем, что лечит заезжих гастролеров и порой оказывает им услуги, выходящие за рамки его прямых обязанностей. Олли рассказал доктору, что беспокоится о своей жене, которая часами лежит на кровати, сосредоточенно уставившись в потолок, а бывает, по нескольку дней не говорит ни слова, разве что на сцене, перед публикой (все это – чистая правда). Он спросил сначала себя, а потом доктора, не могло ли так быть, что ее сверхъестественные способности все же связаны с угрожающей неуравновешенностью ума и характера. В прошлом у нее случались припадки, и ему кажется, что нечто подобное может вот-вот произойти вновь. Она не злонамеренная женщина, без вредных привычек, но и не такая, как все, она уникальная личность, а жить с уникальной личностью тяжело, порой так тяжело, что нормальный мужчина не выдерживает. Доктор, человек сведущий, подсказал, куда можно отвезти ее на отдых.

Олли опасается, как бы она не спросила, что это за шорох – она же наверняка слышит. А ему не хочется говорить «бумаги», чтобы она не начала допытываться: что еще за бумаги?

Но если к ней и впрямь вернулись прежние способности (так он рассуждает сам с собой, испытывая почти забытое, изумленное уважение к ней), если она стала такой, как прежде, не может ли так случиться, что до нее само собой дойдет, о чем говорится в этих бумагах?

Она кое-что знает, но старается не знать.

Ведь если это означает возврат к тому, чем она была наделена прежде, к глубинной зоркости глаз и мгновенным откровениям языка, не лучше ли ей обойтись без этого? И если она сама может отказаться от этих способностей, а не они – от нее, это ли не отрадная перемена?

Они смогут заняться чем-нибудь другим, полагает она, смогут начать новую жизнь. Он говорит себе, что надо будет при первой же возможности избавиться от этих бумаг, отказаться от этой затеи – он ведь тоже способен к надеждам и благородству.

Да. Да. Тесса чувствует, что слабый шорох у нее под щекой более не представляет угрозы.

Весь воздух пронизывает ощущение отмены приговора. Такое отчетливое, такое сильное, что Нэнси чувствует, как известное будущее отступает под его натиском, улетает, как грязная прошлогодняя листва.

Но в глубине этой секунды таится какая-то неустойчивость, от которой Нэнси хочет отмахнуться. Бесполезно. Она уже чувствует, как некая сила отогнала, оторвала ее от этих двоих и вернула в прежнюю оболочку. Можно подумать, будто спокойный и решительный человек – наверное, Уилф? – вызвался увести ее из этой каморки с проволочными вешалками за цветастой занавеской. И мягко, неумолимо направил ее прочь от того, что начинает рассыпаться у нее за спиной, – рассыпаться, мало-помалу темнея, как сажа, как легкий пепел.

Примечания

1

Лиззи Борден (1860–1927) – пресловутая обвиняемая на американском судебном процессе 1892 г.; признана невиновной в убийстве своих родителей. В народе о ней сложили стишок: «Лиззи Борден топором / Зарубила мать с отцом. / Папу сорок раз хватила, / Маму сорок два от силы». – Здесь и далее прим. перев.

2

Дороти Уордсворт (1771–1855) – сестра поэта-романтика Уильяма Уордсворта, английская писательница, славу которой составили ее дневники, полные вдохновенных описаний природы.

3

«Хиросима, любовь моя» (1959) – первый игровой фильм французского режиссера Алена Рене; награжден рядом международных премий.

4

Доддс, Эрик Робертсон (1893–1979) – виднейший британский специалист по классической филологии, автор монографии «Греки и иррациональное» (1951).

5

Менады (вакханки) – в древнегреческой мифологии спутницы и почитательницы Диониса.

6

Доддс Э. Р. Греки и иррациональное / Пер. С. В. Пахомова. СПб.: Алетейя, 2000. С. 66.

7

Имеется в виду фильм «Генрих V» (полное название: «Хроника короля Генриха V и его битвы с французами при Азенкуре»), вышедший на экраны в 1944 г. Главную роль сыграл Лоуренс Оливье (1907–1989), выступивший также постановщиком фильма.

8

По названию реки и города в Канаде.

9

«Я и деревня» (1911) – картина известного художника-авангардиста Марка Шагала (1887–1985). Хранится в Музее современного искусства в Нью-Йорке, США.

10

Butterick Publishing Company – американское издательство, выпускающее выкройки для шитья с 1867 г.

11

Лось Бульвинкль – персонаж мультфильма «Приключения Рокки и Бульвинкля», выходившего в США с 1959 по 1964 г.

12

RMS Empress of Ireland – канадский пассажирский лайнер, потерпевший крушение в заливе Святого Лаврентия 29 мая 1914 г.

13

Ladies’ Home Journal – американский журнал, издающийся с 1883 г. Один из самых популярных модных журналов XX в.

14

«Goodnight, Irene» (тж. «Irene, Goodnight») – популярная фолк-песня; впервые записана блюзовым музыкантом Хадди Ледбеттером в 1933 г.

15

Весельчак, Ворчун, Простак, Соня, Чихун, Док, Тихоня (Happy, Grumpy, Dopey, Sleepy, Sneezy, Doc, Bashful) – имена гномов из мультипликационного фильма «Белоснежка и семь гномов», снятого студией Уолта Диснея в 1937 г.

16

Объединенная церковь Канады – Канадская протестантская церковь.

17

«Боже, храни короля/королеву!» («God Save the King/Queen») – национальный гимн Великобритании, также являющийся одним из двух национальных гимнов Новой Зеландии и королевским гимном Канады, Австралии и других стран Британского Содружества.

18

Бахаизм – возникшая в XIX в. в лоне шиитского ислама секта, фактически представляющая собой новую религию. Социально-этическая доктрина бахаизма базируется на 12 принципах; в их числе – единство человечества, индивидуальный поиск истины, гармония религии и науки, равноправие мужчины и женщины, неосуждение других людей, установление мира во всем мире, единое общедоступное образование, решение социальных проблем, распространение дополнительного, всемирного языка, учреждение всемирного трибунала.

19

Генри Форд II (1917–1987) – президент Ford Motor Company с 1945 по 1960 г. Внук основателя компании Генри Форда.

20

Ильза Кох (1906–1967) – жена Карла Коха, коменданта концлагерей Бухенвальд и Майданек. Получила прозвище Бухенвальдская Ведьма за жестокие пытки заключенных.

21

Женщина, в IX в. якобы занимавшая папский престол под именем Иоанн VIII.

22

В буддизме – цилиндр, содержащий мантры. Его принято крутить, сочетая таким образом физическую и духовную активность.

23

Центральное богослужение Римско-католической церкви. Отличается от низкой мессы тем, что молитвы не проговариваются, а пропеваются.

24

Матушка Шиптон (Урсула Саутейл, ок. 1488–1561) – британская ясновидящая, якобы предсказавшая Великую чуму 1665–1666 гг. в Лондоне, вторжение Испанской армады и Большой лондонский пожар. Сейчас считается, что большинство предсказаний приписаны ей уже после смерти.

25

Пипс, Сэмюел (1633–1703) – английский чиновник морского ведомства, автор дневника о повседневной жизни лондонцев периода Реставрации Стюартов.

26

Трелони, Эдвард Джон (1792–1881) – английский писатель-мемуарист, известный своей дружбой с лордом Байроном и поэтом Перси Биши Шелли.

27

«Последний барон» (1843) – исторический роман английского писателя Эдварда Бульвер-Литтона (1803–1873).

28

«Два года на палубе» (1840) – приключенческий роман американского политического деятеля и писателя Ричарда Генри Данымл. (1815–1882). Экранизирован в 1946 г.

29

Цитата из стихотворения Томаса Грея (1716–1771) «Элегия, написанная на сельском кладбище» (пер. С. Черфаса).

30

Л’Анс-о-Медоуз (L’Anse aux Meadows) – археологический памятник на северной оконечности острова Ньюфаундленд, древнее поселение викингов. Открыто в 1960 г.; с 1978 г. находится под охраной ЮНЕСКО. Название представляет собой искаженное франц. L’Anse aux Méduses (букв. «бухта медуз»).

31

«Moon River» – песня Генри Манчини на стихи Джонни Мерсера, исполненная Одри Хепберн в фильме «Завтрак у Тиффани» (1961) и получившая «Оскар» в номинации «Лучшая песня».

32

Стратфорд – город в провинции Онтарио, основанный в 1832 г. и названный в честь британского Стратфордана-Эйвоне, считающегося родиной У. Шекспира. С 1953 г. в городе ежегодно проводится Стратфордский шекспировский театральный фестиваль.

33

«Ройял Алекс» (официально – «Royal Alexandra Theatre», или «Королевский театр „Александра“») – крупнейший, постоянно действующий государственный театр Северной Америки, построенный в 1907 г. в Торонто и вмещающий около полутора тысяч зрителей.

34

Цитата из оды У. Вордсворта (1770–1850) «Отголоски бессмертия» (пер. Г. Кружкова).

35

Гедда Габлер – героиня одноименной пьесы норвежского драматурга Генрика Ибсена (1828–1906), яркая, волевая личность, чьи поступки выходят за рамки обыденности и пошлости окружающего мира. Эту роль исполняли Элеонора Дузе, Вера Комиссаржевская, Ингрид Бергман и другие выдающиеся актрисы.

36

Джеймс Дьюи Уотсон (р. 1928) – американский биолог, один из лауреатов Нобелевской премии 1962 г. по физиологии и медицине за открытие структуры молекулы ДНК.

37

«Гондольеры, или Король Баратарии» – комическая опера, написанная либреттистом Уильямом Гилбертом (1836–1911) и композитором Артуром Салливеном (1842–1900). Впервые поставлена в 1889 г. Пользовалась огромным успехом у английской публики.

38

«Гарвардская классика» – собрание книг (известное также как «Пятифутовая полка» – по месту, занимаемому в книжном шкафу), которое включает 418 произведений всемирной литературы, составляющих основу гуманитарного образования. Их список предложил доктор Ч. У. Элиот, ректор Гарвардского университета.

39

«День улыбнулся, Пер Гюнт потянулся, и песню придумал нам Григ» – отрывок из шуточного текста, сочиненного на музыкальную фразу из сюиты Э. Грига «Пер Гюнт».

40

Аллюзия к портрету кисти американского художника Уильяма Меррита Чейза (1849–1916) «Девочка в блузке-гардемарин» (1902), хранящемуся в Художественном музее Милуоки.

41

«Серенада № 13 соль мажор», более известная как «Маленькая ночная серенада» (нем. Eine kleine Nachtmusik), написана Вольфгангом Амадеем Моцартом в 1787 г.

42

Цитата из сонета Уильяма Вордсворта «Разные сонеты», часть первая, сонет 33: «Чрезмерен мир для нас: приход-расход / Впустую наши расточает силы» (пер. С. Сухарева).

43

Первые строки детского стишка.

44

«Благослови траву» («Bless the Grass») – от песни Мальвины Рейнольдс «God Bless the Grass», наиболее известной в исполнении фолк-певца Пита Сигера и давшей название его пластинке 1966 г.

45

«Веселые девяностые» – ностальгическое выражение, которым в Северной Америке обозначаются 1890-е г.

46

Сешелт – приморский курорт в канадской провинции Британская Колумбия.

47

Описываются так называемые карты Зенера, или зенеровские карты, предложенные в 1930-х гг. психологом Карлом Зенером для изучения паранормальных форм восприятия или способностей человека, например ясновидения.

48

«Чатоква» (по названию культурного центра, работавшего на одноименном озере) – просветительская организация, устраивающая общедоступные лекции, концерты, драматические представления.

49

Эд Салливан (Эдвард Винсент Салливан, 1901–1974) – американский телеведущий. «Шоу Эдда Салливана», в котором он открывал музыкальные таланты, транслировалось с 1948 г. до 1971 г.

50

Гарри Трумэн был президентом США с 1945 по 1953 г. Война в Корее шла с 1950 до 1953 г.

51

Инъекции хлорида золота, состав которых не разглашался, предложил американский врач Лесли Кили (1836–1900). Так называемые «Институты Кили», практиковавшие «лечение золотом», существовали во многих странах с 1880 по 1966 г. В настоящее время этот метод считается не более чем успешной мистификацией.

52

Кубок Грея – чемпионат Канады по канадскому футболу.

Content

Элис Манро
Беглянка (сборник)

Беглянка

Случай

Скоро

Молчание

Страсть

Прегрешения

Уловки

Способности

Не мучай Данте

Девушка в блузке-гардемарин

Дырка в голове

Квадрат, круг, звезда

Мухи на подоконнике

Примечания