Виталий Вульф, Серафима Чеботарь

Величайшие звезды Голливуда

Мэрилин Монро и Одри Хепберн

В коллаже на обложке использованы фотографии:

20th CENTURY FOX / Entertainment Pictures / ZUMAPRESS.com / Legion-Media;

Cinetext / Legion-Media

Во внутреннем оформлении использованы фотографии:

Cinetext / Legion-Media;

The Movie Company, Globe Photos, KEYSTONE Pictures USA / ZUMA Press / Legion-Media;

20th Centure Fox / Entertainment Pictures / ZUMA Press / Legion-Media;

SNAP / Rex Features / Fotodom.ru

www.chebotаr.net

Мэрилин Монро

Немеркнущая звезда

Предисловие

Прошло ровно полвека с момента ее смерти, но Мэрилин Монро — ее образ, ее волнующая красота, ее притягательность — до сих пор остается живой: ее образ остается одним из самых знаковых в массовой культуре, одним из самых узнаваемых и цитируемых. Загадка ее личности до сих пор волнует как исследователей феноменов массовой культуры, так и киноведов, как рядовых любителей кинематографа, так и простых обывателей, привыкших видеть в образе очаровательной блондинки с копной платиновых кудрей главный секс-символ ХХ века. Откуда она взялась, как сложился ее облик — такой узнаваемый и неподражаемый, — в чем секрет ее воздействия на умы и мысли зрителей? Почему актриса, снявшаяся в двух десятках весьма слабых фильмов, женщина с удивительно неустроенной, если не сказать откровенно несчастной, личной жизнью, не получившая ни систематического воспитания, ни серьезного образования, стала в сознании миллионов Идеальной Женщиной, самой знаменитой актрисой своего времени, подлинной легендой во плоти? Появившись из ниоткуда и ушедшая в никуда, родившись в омуте загадок и умерев в омуте тайн, как осталась она кристально ясной, уникальной, неповторимой, неоспоримой и незабываемой?

Все эти вопросы за прошедшие десятилетия обросли множеством ответов, но ни один из них так и не привел заинтересованных ни на шаг ближе к разгадке — да и есть ли она, разгадка этой метафизической тайны? Может быть, разложив феномен Мэрилин на составляющие, препарировав ее секрет, разделив его на атомы, мы тем самым не сорвем покров тайны, но просто уничтожим саму притягательность ее образа, привлекающую внимание не в последнюю очередь именно необъяснимостью своего влияния?

Не секрет, что в ее биографии гораздо больше темных пятен, чем точно установленных фактов: большая часть ее жизни не поддается документированию, часть официальных свидетельств противоречива, а часть — как уверены многие исследователи — просто уничтожена. В воспоминаниях тех, кто знал ее, она предстает настолько разной, будто каждый из ее знакомых общался с другой Мэрилин, — иногда кажется, что все эти Мэрилин даже не были знакомы друг с другом и каждая из них прожила свою собственную жизнь, внезапно оборвавшуюся при до сих пор окончательно не выясненных обстоятельствах в августе 1962 года. Может даже сложиться впечатление, что ее жизнь — это лишь не очень хорошо прописанный, но, безусловно, литературно написанный сценарий: столько там повторов, архетипичных мотивов, тщательно выстроенных сюжетных интриг, там есть завязка, развитие, кульминация, трагическая развязка и открытый конец, и даже рождение и смерть в нем закольцованы, связанные единством места и общей загадочностью. Сам образ Мэрилин Монро был словно придуман гениальным творцом — идеальная, цельная, всегда узнаваемая, ей было так легко подражать, но ее совершенно невозможно повторить. Она так банальна каждой деталью своего облика — крашенные в платиновый блонд волосы, пышная грудь, крутые бедра, призывная походка, красные губы, беззащитный взгляд и хрипловатый голос — и в то же время уникальна каждым своим проявлением: аурой, воздействием, долгим послевкусием от соприкосновения с нею. Недаром почти каждый из тех, кому посчастливилось с нею встречаться, оставил воспоминания; недаром о ней уже вышло более трехсот исследований, биографий и диссертаций, и каждый год выходят еще; недаром ее двойники и подражатели до сих пор во множестве водятся по всему миру. Мэрилин Монро — синоним притягательной тайны, удивительной загадки, зова плоти, обращенного напрямую к душе, вечный и непреложный символ непостижимой женственности…

Норма Джин

Говоря о Мэрилин Монро, биографы любят рассказывать о родовом проклятии, будто бы неизбежно приведшем ее к самоубийству в августе 1962 года: это одна из самых стойких легенд о Мэрилин и, как ни странно, одна из самых правдивых. Ее предки по материнской линии — об отце кинозвезды и его родственниках можно только гадать — были красивы, несчастливы в личной жизни и к тому же страдали расстройством психики. Утверждают, что дед будущей звезды под конец жизни был совершенно безумен, ее мать и бабушка провели большую часть своей жизни в различных психиатрических клиниках, а дядя покончил с собой в припадке душевной болезни. Неудивительно, что Мэрилин чувствовала себя обреченной если не на смерть в сумасшедшем доме, то уж на безумие точно. Тем удивительнее и понятнее то упорство, с которым она стремилась наверх, изо всех сил стараясь в то же время сохранить себя в целости: пусть ее личность в какой-то момент будет заменена другой — безвестную домохозяйку Норму Джин сменит кинозвезда и секс-символ Мэрилин Монро, — но никогда, ни в единый момент, она не перестанет быть собой, и только собой: свойство, несколько странное для профессиональной актрисы, но составлявшее бóльшую часть ее экранного обаяния.

Некоторые биографы высказывают предположение, что Мэрилин была потомком Джеймса Монро, пятого президента США. Впрочем, никаких реальных доказательств этому нет: кроме общей фамилии и смутных слухов, на которые ссылались некоторые родственники Мэрилин, ничто не связывало ее семейство с автором «доктрины Монро».

Исследователи ее биографии смогли докопаться лишь до прадеда Мэрилин, фермера из Миссури Тилфорда Мэриона Хогана и его жены Дженни Нэнс. Известно, что их второй ребенок, дочка Делла Мэй Хоган родилась 1 июля 1876 года в Брансуике, штат Миссури, — ей было суждено стать бабушкой будущей кинозвезды. Через тринадцать лет Хоганы развелись: по тем временам развод был делом почти неслыханным, и молодость Деллы, как и ее брата и сестры, была омрачена эхом их семейного скандала. Чтобы избежать слухов, а также в поисках лучшей жизни миссис Хоган с детьми вскоре переехала в Калифорнию, где климат был мягче, а перспектив больше. В 1898 году двадцатидвухлетняя Делла познакомилась с уроженцем Индианы Отисом Элмером Монро, на десять лет старше ее. По рассказам Деллы, у него были рыжие волосы, зеленые глаза и мечтательный характер, и шрам на левой щеке придавал его внешности романтический оттенок. Через год они поженились.

Биографы описывают Отиса как маляра с артистическими наклонностями: он мечтал поехать в Европу, чтобы учиться живописи у французских художников, картинами которых он любовался на страницах иллюстрированных журналов. Однако до славы живописца ему было далеко, а семью надо было кормить — и Отис принял предложение работы на мексиканских железных дорогах. В 1901 году Монро переехали в городок Пьедрас-Неграс на мексиканской границе (в то время он назывался в честь мексиканского президента Порфирио Диаса, однако после Мексиканской революции вернул себе прежнее название). Делла поначалу скучала по английскому языку и родным — говорят, она часто стояла на крыльце и смотрела на мост через Рио-Гранде, ведущий в Техас. Но вскоре она освоилась, подружилась с местными женщинами и даже, по словам биографов, давала им уроки «настоящего американского домоводства». В 1902 году, 27 мая, она родила дочь, которую назвала Глэдис Перл — именно ее дочери будет суждено прославиться как Мэрилин Монро. Впрочем, даже сейчас город Пьедрас-Неграс знаменит скорее тем, что там в 1943 году местный повар Игнасио Анайа изобрел начос, а не как место рождения матери будущей мировой знаменитости, а уж тогда это событие прошло и вовсе незамеченным: даже супруг молодой матери не смог присутствовать при появлении на свет своего первого ребенка, поскольку эту причину сочли недостаточно уважительной для того, чтобы уйти с работы пораньше.

Через год Монро вернулись в США — Отису предложили более высокооплачиваемую работу в Лос-Анджелесе. Он работал на знаменитую местную транспортную компанию Pacific Electric Railway, однако все никак не мог успокоиться на одном месте: за следующие шесть лет семья сменила десяток домов, и даже рождение в 1905 году сына Мариона ненадолго остановило эти постоянные переезды. Конечно, детям подобная жизнь вряд ли шла на пользу: постоянно переезжая, они не успевали обзаводиться ни друзьями, ни привязанностями и вряд ли ощущали твердую почву под ногами. К тому же Отис был не прочь выпить, а с 1907 года его стали преследовать странные провалы в памяти: сначала Делла думала, что он просто стал пить больше, чем раньше, но затем к амнезии прибавились головные боли, приступы ярости и припадки. Осенью 1908 года его, уже полупарализованного и полусумасшедшего, поместили в клинику, где врачи диагностировали нейросифилис в последней стадии. Делла часто навещала его, но потом он перестал ее узнавать, и она сочла, что ее общество нужнее ее детям, чем супругу, который даже не в состоянии вспомнить ее имя. Отис скончался летом следующего года: Делла объяснила детям, что их отец умер, допившись до безумия — хотя его сумасшествие было вызвано инфекционными причинами, и она, и ее дети были убеждены, что он страдал врожденным психическим расстройством.

После смерти мужа Делла оказалась в весьма нелегком положении: с двумя маленькими детьми на руках и почти без средств к существованию. По свидетельствам биографов, в этой ситуации она делала все возможное: работала не покладая рук, заботилась о детях и не забывала помолиться в церкви о «сохранности их рассудка». Ее собственное настроение колебалось от глубокой меланхолии до религиозного экстаза, но в конце концов ей было всего тридцать три, она была весьма привлекательна и ее детям был нужен отец — по воспоминаниям, за следующий год она несколько раз обручилась и разорвала помолвки, выбирая среди соседей лучшего потенциального супруга, пока не вышла замуж за Лайла Артура Грейвса, застенчивого и трудолюбивого мужчину тридцати девяти лет, работавшего на электрическую компанию Otis. Однако вскоре она поняла, что снова наступила на те же грабли: Лайл много пил, а напившись, буянил. Не прошло и года, как Делла сбежала от мужа и потребовала развода на том основании, что Грейвс «не мог гарантировать ей материальную поддержку, развратничал и хронически злоупотреблял спиртным».

Несколько лет Делла скиталась в поисках лучшей доли, пока в конце 1916 года не поселилась в отеле городка Венеция (как ни странно, штат Калифорния), которым владел некий Джон Ньютон Бейкер — впрочем, чаще его называли Джаспер. Бейкер нанял Деллу в помощницы, чтобы она управляла отелем, пока он развивал пляжный бизнес, а сам увлекся ее дочерью — очаровательной юной Глэдис, которая выглядела старше своих лет: это, равно как и отсутствие документов и знакомых, позволило ее матери заявить, что ей уже исполнилось восемнадцать (хотя на самом деле не было и пятнадцати). Когда в мае 1917 года Бейкер вел Глэдис под венец, та уже была беременна: если бы не лжесвидетельство Деллы, Бейкер вполне мог угодить под суд. Сын Роберт Кермит родился всего через полгода после свадьбы, а еще через два года, в июле 1919-го, на свет появилась дочь Бернис Глэдис Инес. Однако юная миссис Бейкер довольно быстро поняла, что она не готова к роли матери семейства: вспоминают, что Глэдис часто оставляла детей на соседей, чтобы без помех развлекаться, ходить на вечеринки и танцы, пока ее муж работал сутками напролет. Разумеется, это не шло на пользу семейным отношениям, к тому же Бейкер оказался весьма ревнив и даже несколько раз жестоко избивал жену. Глэдис несколько раз уходила от него к матери, но вновь возвращалась, пока наконец в июне 1921 года не подала на развод по причине «крайней жестокости и исключительного морального ущерба» — на что Бейкер выдвинул встречный иск, где были упомянуты «непристойное поведение и похоть».

Делла в это время жила с неким Чарльзом Грейнджером, обаятельным вдовцом, работавшим в нефтяной компании Shell. Хотя Делла всюду называла себя миссис Грейнджер, никаких документальных свидетельств их брака биографам найти не удалось. Возможно, Чарльз не спешил жениться на Делле, не желая брать на себя обязанности заботиться о ней и ее дочери; а может быть, он считал, что брак помешает его карьере — до того, как встретить Деллу, он работал в Бирме и надеялся на новые зарубежные контракты. Такой неопределенный семейный статус и постоянные проблемы в семье (Грейнджер, как и прежние мужья Деллы, пил и буянил) постепенно расшатывали ее и так неустойчивую психику, заставляя все глубже погружаться в черную меланхолию. Дочери она ничем помочь не могла: в ее судьбе она с ужасом видела повторение своей собственной — а кому захочется постоянно видеть перед собой свидетельство собственных ошибок? Когда Глэдис с детьми переехала к ней, Делла с трудом терпела их — и через несколько месяцев мать и дочь со скандалом разъехались.

В мае 1923 года брак Глэдис с Джаспером Бейкером был официально прекращен: по решению суда дети оставались с матерью, однако в один прекрасный день Джаспер зашел за ними, чтобы отправиться погулять, и неожиданно отвез к своей матери в Кентукки. По его мнению, Глэдис не была способна воспитать детей должным образом — возможно, в его утверждении была большая доля правды, однако увозить детей без предупреждения тоже не следовало. Глэдис едва не рехнулась, разыскивая детей, и когда она наконец нашла их, ее душевное здоровье вызывало серьезные сомнения у любого. И Джаспер, и вся его семья не просто не согласились вернуть ей детей, но даже не позволили им видеться. Глэдис поселилась недалеко от бывшего мужа, надеясь, что рано или поздно он смягчится, но все ее надежды были напрасны. В конце концов она, раздавленная и униженная, была вынуждена вернуться в Лос-Анджелес.

Сына она больше никогда не видела — он умер в 1933 году от болезни почек. С дочерью ей удалось связаться лишь в 1938 году; обменявшись несколькими письмами, встретились они лишь в 1946 году. Известно, что сводная сестра Бернис общалась с Нормой Джин, а позже с Мэрилин, — но близки они не были.

Надо отдать должное Глэдис — она не сломалась, не собралась покончить с собой, а лишь встряхнула головой и решила начать жизнь заново. В будущем это качество весьма пригодится ее дочери, которая тоже раз за разом спотыкалась на жизненной дороге, но всегда вставала и продолжала идти вперед. Умение держаться зубами до последнего тоже было одной из семейных черт женщин Монро, наряду с красотой и легкомысленностью.

Глэдис устроилась на работу в Consolidated Film Industries — ведущее предприятие по работе с кинопленкой. В обязанности Глэдис входила нарезка негативов: она работала шесть дней в неделю, часами простаивая на ногах в набитой, как улей, рабочей комнате, в белых перчатках, оберегавших пленку от прикосновений, — но никто не заботился о том, чтобы уберечь от прикосновений голливудских фантазий душу Глэдис. Вырезая из километров пленки нужные студиям фрагменты, она представляла себя вершительницей судеб киногероев, повелительницей кинобогов — не из этих ли фантазий позже появилась на свет ее дочь? В судьбе Мэрилин слишком много совпадений и повторяющихся случайностей, чтобы не увидеть божий промысел или хотя бы дьявольские козни — на выбор. Глэдис, работавшая с кинопленкой, словно впитывала сквозь белые перчатки волшебство кинематографа — но потребовалось немало времени, чтобы споры, попавшие в душу Глэдис, проросли в ее дочери.

На CFI она нашла верную подругу — Грейс Мак-Ки, женщину веселую и легкомысленную, во многом похожую на Глэдис. Грейс была на восемь лет старше своей подруги, второй раз замужем, хотя с мужем она уже давно не жила. Когда-то Грейс мечтала стать киноактрисой, но, несмотря на привлекательную улыбку и немалую целеустремленность, эти мечты так и не реализовались. Один из ее коллег по CFI вспоминал: «Эта женщина была как птица… Она была независимой, трудолюбивой и свободной от моральных принципов. Еще она была амбициозной. Но больше всего она хотела ничего не делать… Вечеринки и выпивка были для нее важнее всего, и работа просто давала ей возможность так жить». И Глэдис во всем старалась подражать старшей подруге.

Уже скоро две женщины вместе снимали жилье на Гиперион-авеню в Восточном Голливуде. Они вели жизнь настоящих флапперш — богемных представительниц поколения «новых женщин», без возраста и без забот, чья жизнь была наполнена развлечениями, поклонниками и контрабандным алкоголем. Флапперши коротко стриглись, ярко красились, курили, вели свободный образ жизни — как в социальном, так и сексуальном плане — и мечтали покорить мир парой новых туфель. Хотя вполне возможно, что Грейс и Глэдис просто подражали кинозвездам, которых ежедневно видели на пленке, — Кларе Боу, Луизе Брукс, Оливии Мур, Джоан Кроуфорд и им подобным. Глэдис даже покрасила волосы в рыжий цвет, что еще десять лет назад считалось верхом неприличия, и в то же время, надо отметить, нередко посещала службы в Церкви христианской науки, к которой примкнула ее мать. Эта смесь легкомыслия, религиозности, красоты, веселья, жизненного опыта, очарования и стойкости привлекла к Глэдис ее следующего супруга — летом 1924 года она познакомилась с Мартином Эдвардом Мортенсеном, потомком норвежских эмигрантов, служащим местной газовой компании. Солидный двадцатисемилетний мужчина, Мортенсен выглядел гораздо старше своих лет. Красивый, обеспеченный, щедрый и серьезный, он мгновенно привлек влюбчивую Глэдис, и уже 11 октября 1924 года они поженились. Правда, и этот брак продолжился недолго: уже в мае 1925 года Глэдис бросила Мортенсена. Он долго пытался вернуть ее, но все было бесполезно. Мартин оказался для нее слишком скучным, обычным и к тому же не одобрял развлечений. Официальный развод был получен в августе 1928 года.

Его дальнейшая судьба туманна: по одним данным, он разбился на мотоцикле в штате Огайо в июне 1929 года; правда, сейчас большинство исследователей считают, что это был его однофамилец, а тот Мортенсен, что был женат на Глэдис, скончался лишь в 1981 году — всю свою жизнь он прожил в Калифорнии, в нескольких километрах от Мэрилин, но никогда с ней не встречался.

Когда в конце 1925 года Глэдис поняла, что беременна, она даже самой себе не смогла сказать, кто отец будущего ребенка. Она приехала в дом матери, надеясь на поддержку — как материальную, так и моральную, — однако Делла как раз в то время собиралась вслед за Грейнджером в Юго-Восточную Азию, куда он все-таки получил назначение, и даже внебрачная беременность единственной дочери не могла ее остановить. Брошенная, оставленная всеми, на кого она могла рассчитывать, Глэдис впала в тяжелейшую депрессию — как считается, не первую и далеко не последнюю в своей жизни.

Глэдис родила дочь в 9.30 утра первого июня 1926 года в городской больнице Лос-Анджелеса: деньги за ее пребывание там собрали по подписке ее коллеги по CFI. Девочку назвали Норма Джин, и ее отцом был указан Эдвард Мортенсен. Обычно говорят, что имя девочка получила в честь двух кинозвезд — «гламурной брюнетки» Нормы Толмедж и «роковой блондинки» Джин Харлоу, однако в то время Харлоу еще звалась Харлин Карпентер: звучный псевдоним она взяла лишь в следующем году, да и писалось ее имя — Jean — не так, как было записано в метрике новорожденной: Jeane. А когда через полгода девочку окрестили в Церкви Евангелия в Хоусроне, она была записана в приходской книге как Норма Джин Бейкер.

Самым вероятным отцом Нормы Джин биографы чаще всего называют, конечно, не Мортенсена, который скорее всего не видел Глэдис больше года, а ее коллегу по CFI Чарльза Стенли Гиффорда, непосредственного начальника Глэдис, с которым у нее был роман в конце 1923 года и — вроде бы — летом 1925-го. Однако точно известно, что сама Глэдис никогда не называла его возможным отцом своей дочери и никогда не просила у него ни денег, ни какой-либо помощи. Сам он много лет — уже когда Мэрилин была звездой мирового масштаба — отказывался от встречи с нею. Лишь за пару месяцев до ее смерти Гиффорд, лежавший в больнице с сердечным приступом, попросил сообщить ей о том, что он хочет ее видеть. Но Мэрилин уже не захотела. Он пережил ее всего на пару лет…

Хотя официально Норма Джин родилась, когда ее мать состояла в браке, на деле она была незаконнорожденной: даже в те времена, когда сексуальная свобода наконец стала реальностью хотя бы для некоторых, клеймо «рожденной вне брака» гарантированно портило жизнь. Глэдис, хотя и была весьма легкомысленной особой, дочку все же любила — как могла — и предпочла дать малышке хотя бы призрачный шанс на хорошую жизнь: по совету Деллы, вернувшейся домой в середине июня, Глэдис отдала дочку в приемную семью. Ида и Альберт Болендеры были соседями Деллы: эта строгая, добрая, серьезная, набожная пара, как и многие в то время, получала дополнительный доход, воспитывая приемных детей, — государство или родители отданных на воспитание детей выплачивали таким семьям неплохое пособие. Возможно, методы воспитания, принятые в семье Болендеров, были немного суровы для таких маленьких детей: они искренне считали, что главные добродетели — это дисциплина, чистота, частые молитвы и чтение религиозной литературы, а танцы, карты, алкоголь и кинематограф суть изобретения дьявола. Но Болендеры были добрыми, порядочными людьми, искренне любили детей и считали заботу о них своим высшим долгом — раз Бог не дал им своих, они были готовы так же искренне любить приемных. У них уже был официально усыновленный сын Лестер, на пару месяцев старше Нормы Джин, а также трое или четверо «воспитанников». Очаровательная малышка тоже пришлась им по душе: они были даже готовы удочерить ее, но Глэдис не согласилась. Она периодически приходила в гости к дочке, приносила ей немудреные гостинцы и обещала, что когда-нибудь они обязательно будут вместе. Норма Джин, любившая Болендеров как настоящих родителей (а в данном случае — сильнее настоящих), каждый раз недоумевала, что нужно от нее этой яркой, нервной женщине. Заходила к внучке и Делла: правда, с конца 1926 года ее стали одолевать сердечные болезни и связанные с неудачным лечением побочные эффекты. Делла то впадала в эйфорию, то застывала в прострации, устраивала истерики — в том числе и соседям, — и однажды, когда Болендеры не пустили ее к внучке, разбила им окно локтем. Однажды она, как считается, даже пыталась удушить внучку подушкой, потому что та сильно плакала. Врачи отмечали у нее бред и галлюцинации, и хотя, как считается, они были вызваны инфекциями, поразившими, помимо сердечной мышцы, также и мозг, и неправильно подобранными лекарствами, для Глэдис это было несомненным свидетельством наследственного сумасшествия. Когда Делла 23 августа 1927 года скончалась в госпитале Норвок, в качестве причин смерти наряду с острым миокардитом был указан маниакально-депрессивный психоз.

Глэдис тяжело переживала смерть матери. Из-за депрессии она ушла с работы, но через некоторое время нашла новое место, устроившись монтажницей на студию Columbia Pictures (а по субботам подрабатывая на RКО).

В 1933 году Норма Джин заболела коклюшем, и Глэдис поселилась у Болендеров, чтобы заботиться о дочке. По ее мнению, девочка была в запущенном состоянии, ведь, занятые многочисленными детьми, Болендеры не могли уделять Норме Джин столько же внимания, сколько собственная мать. И Глэдис решилась наконец поселиться вместе с дочкой в собственном доме. Великая депрессия привела к резкому падению цен на недвижимость — и в то же время к росту кинопроизводства и посещаемости кинотеатров, так что все занятые в киноиндустрии были надежно обеспечены. Осенью 1933 года Глэдис Мортенсен смогла купить двухэтажный домик на Абол-стрит, недалеко от Голливудского бульвара, и перевезти туда дочку.

То время, что Норма Джин прожила вместе с матерью, было самым счастливым для девочки: мать, которая обожала свою новообретенную дочь, позволяла ей гораздо больше, чем обычно родители разрешают своим детям. Она часто ходила с девочкой в кинотеатры и кафе-мороженое, гуляла с ней и разучивала песни из популярных кинофильмов. Наверное, для чувствительного ребенка, какой была Норма Джин, контраст между строгим укладом четы Болендеров и образом жизни матери, обожающей развлечения и не перестававшей водить в дом ухажеров, был невероятным — и тем болезненнее оказалось для девочки внезапное крушение этого веселого и счастливого мира.

Возможно, что Глэдис оказалась не готова к тому, чтобы воспитывать дочь в одиночку: слишком большая ответственность и необходимость постоянно держать себя в руках оказались непосильным бременем для и так расшатанной психики Глэдис. К тому же стало известно, что повесился ее дед по материнской линии Тилфорд Хоган: хотя его мучили постоянные боли от неизлечимой болезни почек и к тому же он серьезно пострадал от Депрессии, Глэдис была уверена, что он покончил с собой опять-таки из-за наследственной душевной болезни. Сама Глэдис держалась, как могла, но в январе 1934 года после серьезнейшего нервного срыва ее отправили в психиатрическую клинику.

Для Нормы Джин начался тяжелый период. Позже она, рассказывая в многочисленных интервью о своих ранних годах, не раз вспоминала о тяготах, которые пережила ребенком. Правда, она мало что помнила и еще меньше знала наверняка, так что ее рассказы имели мало общего с реальностью, больше напоминая то ли сценарии голливудских мелодрам, то ли рассказы Диккенса: сирота, не знавшая матери, обижаемая жестокими приемными родителями, которые то заставляли ее работать не покладая рук, то просто издевались. Мать она обычно объявляла умершей, о ее родственниках не упоминала — и за созданный ею образ несчастной сироты за Мэрилин прочно закрепилось звание «самой одинокой девушки в Голливуде». На самом деле, как считают биографы, все было не так страшно и жестоко — но от этого не менее безрадостно и тяжело.

Официально опекуншей Нормы Джин стала Грейс Мак-Ки — единственная подруга Глэдис. Правда, так никто и не смог понять, почему Грейс согласилась взять на себя заботу о ребенке, которого она плохо знала, не любила и который к тому же явно мешал ей вести привычный ей образ жизни, полный развлечений и случайных связей. Никто не может сказать, как именно она воспитывала девочку, но можно с уверенностью утверждать, что особо ею никто не занимался. Когда летом 1935 года Грейс вышла замуж — как она утверждала, по большой любви — за молодого красавца Эрвина Годдарда по прозвищу Док, Норму Джин просто отвели в ближайший сиротский приют и оставили там на два года.

В первый месяц ее пребывания в приюте в ее личном деле была сделана запись: «Девочка здоровая и нормальная, с хорошим аппетитом. Она кажется счастливой, не жалуется и даже говорит, что ей нравится ее классная комната». Однако приют с его строгой дисциплиной и суровыми — относительно домашних — условиями жизни стал нелегким испытанием для Нормы Джин. Правда, не стоит забывать, что это было, наверное, единственное место, где ее образованию уделяли достаточно внимания: известно, что до приюта девочка едва умела читать.

Грейс навещала свою воспитанницу по субботам — они часто ходили в кино, и Норма Джин нередко развлекалась тем, что сравнивала свои руки с отпечатками, которые кинозвезды оставили в цементе перед Китайским театром — особенно часто она подходила к плите со следами ладоней своей «крестной» Джин Харлоу, любимой актрисы своей матери и Грейс. Грейс обожала Харлоу, эту первую «белокурую секс-бомбу» в истории кино: она даже стала одеваться в белое, как Харлоу, и не только сама выкрасила волосы в платиновый блонд, но и пыталась сделать то же самое с Нормой Джин — правда, в последний момент передумала, поняв, что в приюте не будут рады такому преображению десятилетней девочки. Тем не менее она нередко брала Норму Джин с собой в косметические салоны, где давала ей первые уроки макияжа и флирта. Девочка росла хорошенькой, и Грейс была убеждена, что той прямая дорога в кинематограф — тем более что он с рождения был для Нормы Джин что дом родной. В то же время в одном из фильмов — по утверждению биографов, это был «Мятеж на Баунти» — девочка увидела Кларка Гейбла, который был удивительно похож на портрет, висевший когда-то в комнате ее матери. Кто-то считает, что это была фотография Гиффорда, будто бы носившего такие же усы, другие полагают, что это действительно была фотокарточка актера, который нравился Глэдис, — но Норма Джин решила, что это был портрет ее отца.

Когда в июне 1937 года Грейс забрала ее обратно, Норма Джин была счастлива вновь оказаться в семье, пусть даже неродной. Но однажды Док Годдард, перебрав виски, попытался ее изнасиловать — или, по мнению более стыдливых биографов, силком поцеловать, — и ей снова пришлось покинуть свою опекуншу. Она переехала в дом тещи своего дяди Мариона (который незадолго до этого покончил с собой), но была вынуждена уехать оттуда после того, как к ней стал приставать ее подросток-кузен. Эта же история повторилась еще несколько раз, после чего Норма Джин окончательно убедилась в том, что она интересует мужчин исключительно как сексуальный объект, а женщин — в лучшем случае не интересует вовсе. Грейс, одержимая идеей сделать из нее кинозвезду — возможно, в угоду собственным несбывшимся мечтам об актерской карьере, — была, пожалуй, единственным исключением. Еще два года Норма Джин кочевала по родственникам (а ее мать в то же время кочевала по больницам), пока Грейс снова не приняла ее в дом.

Четырнадцатилетняя Норма Джин не отличалась образованностью и строгим нравом, но была весела, беззаботна и к тому же очень хороша собой. Ее рано оформившаяся фигурка неизменно привлекала к себе мужское внимание, и Норма Джин — не без уроков тети Грейс — умела этим пользоваться. А в шестнадцать лет Норму Джин выдали замуж за соседского парня Джеймса Эдварда Догерти: Грейс с мужем переезжали в Западную Вирджинию и взять девушку с собой не могли, так что замужество оказалось лишь более приемлемой альтернативой сиротскому приюту.

Исследователи до сих пор спорят, что связало в семейную пару двадцатиоднолетнего Джима и юную взбалмошную Норму Джин. Про Догерти известно, что он, младший из четырех детей, был серьезным и воспитанным юношей, неплохим спортсменом — даже получил за успехи в футболе спортивную стипендию, однако отказался от высшего образования, предпочтя помогать семье. Известно, что после школы он встречался с местной королевой красоты Дорис Дреннан, а их первое свидание с Нормой Джин состоялось на рождественском балу в декабре 1941 года, куда Джим пригласил свою будущую жену по просьбе Грейс. Всего через полгода он сделал Норме Джин предложение, и та не смогла отказаться.

Перед свадьбой Грейс подарила Норме книгу «Подготовка к браку»: из нее юная невеста выяснила, что настоящая любовь придет с годами, надо только часто менять меню и чище стирать рубашки. Всему остальному, по словам Грейс, Джим ее научит сам.

Впрочем, на свадебных фотографиях, сделанных 19 июня 1942 года, новобрачная выглядит счастливой: улыбчивое юное лицо, прическа из каштановых локонов, красивое длинное платье, роскошный букет… Среди немногочисленных гостей со стороны невесты были супруги Болендеры — наверное, единственные за короткую жизнь Нормы Джин Бейкер, кто искренне любил ее. Грейс с мужем на свадьбе не было.

Нет никакого сомнения, что девушка не была готова к семейной жизни — ни к одному из ее аспектов. Много лет спустя Догерти вспоминал: «Оставшись со мной наедине, она выглядела испуганной. Позже я узнал, что у Грейс Годдар она спрашивала, не может ли она, состоя в браке, быть с мужем „только друзьями“».

Норма Джин плохо знала своего мужа, не умела готовить и вообще вряд ли себе представляла, как ведут хозяйство. Но годы скитаний по приемным семьям сделали ее покорной судьбе — скорее всего, замужество было для нее лишь очередной сменой дома, с сексом и готовкой в качестве дополнительного условия. Как писал ее биограф Фред Лоуренс Гайлс: «Всю свою жизнь она легко применялась к обстоятельствам, приспосабливаясь к изменениям в жизни так, как, ей казалось, от нее ожидали». Развившаяся в приемных семьях мимикрия позже оказалась ей весьма полезна во время жизни в голливудских джунглях.

Вместо медового месяца молодожены провели уик-энд на озере Шервуд. Норма Джин бросила школу — замужние дамы традиционно не посещали учебных заведений — и вместе с Джимом принялась обустраивать семейное гнездо в домике на авеню Виста-дель-Монте. Она повесила над кроватью портрет Кларка Гейбла и писала мужу записки с объяснениями в любви вместо горячего ужина, а для «разнообразия семейного меню» перекрасила волосы из светло-каштанового в золотистый. Она, наверное, могла бы быть счастлива, но ощущение брошенности, ненужности — а отъезд Грейс Норма Джин восприняла как то, что ее оставили как ненужную вещь, — заставило ее сомневаться в себе и бояться, что и муж бросит ее при первой возможности. Джим позже вспоминал, что она просила у него деньги и покупала ему дорогие подарки, словно пытаясь купить — за его же деньги — его любовь.

Джим был общительным парнем, у него была масса друзей, он был душой любой компании, а его жена чувствовала себя вне дома крайне неловко. Ее жизненный опыт не мог дать ей ни одного примера хорошего, счастливого или просто крепкого брака, и она, полная решимости быть Джиму правильной супругой, не могла представить, как это делать. Правда, спустя годы Джеймс признался, что у Нормы «были все задатки хорошей жены».

В конце лета 1943 года Джим поступил на флот: шла война, и долгом каждого американца было служить родине. Правда, Джима, как обладающего определенными навыками и к тому же женатого, не отправили в зону военных действий: около года он занимался подготовкой призывников на острове Каталина, куда ему разрешили приехать вместе с женой. Биографы отмечают, что хотя на Каталину пара прибыла вполне счастливой, там их отношения резко ухудшились: толпы лишенных женского общества новобранцев буквально не давали прохода хорошенькой миссис Догерти, вызывая у ее мужа бешеные приступы ревности. Он обвинял ее в том, что она слишком вызывающе одевается, слишком легкомысленна и вообще ведет себя неподобающе. Наверное, Норма Джин вздохнула с облегчением, когда весной 1944 года ее муж отправился на Тихий океан, чтобы принять непосредственное участие в войне против Японии. Когда Джим уезжал, он пообещал жене, что, как только он вернется, они создадут настоящую семью — заведут детей и даже собаку. А пока Джим Догерти воевал, его жена ждала его в доме его родителей, работая на авиационном заводе — она красила фюзеляжи самолетов.

Однажды на завод забрел фотограф Дэвид Коновер, которому нужны были хорошенькие личики для армейского журнала. Золотоволосая Норма Джин мгновенно очаровала его своей свежестью и пышным бюстом; на фотографиях она с удивительной для непрофессиональной модели грациозностью и естественностью (поверьте на слово, именно естественности с наибольшим трудом добиваются фотографы от своих моделей!) демонстрирует зрителям детали самолета. Фотографии попали на стол руководству Eastman Kodak Studio, немедленно заинтересовавшемуся перспективной девушкой, и уже через месяц ее фото было в журнале Yank, а еще через месяц Норма бросила работу на заводе и устроилась в модельное агентство Blue Book.

Здесь за час позирования в купальнике ей платили больше, чем на заводе за день тяжелой работы. Улыбаясь перед объективом, Норма наконец почувствовала свою силу, поверила в то, что когда-то внушала ей Грейс Мак-Ки: она может стать звездой! Уже через год снимки роскошной блондинки появились на обложках самых престижных журналов США — Yank, Sir, Family Circle, Look, Peak, Life… Фотографии Нормы Джин неизменно привлекали внимание: на них, кроме красивого тела и задорного взгляда, было видно еще кое-что — то, что называется индивидуальностью модели. Под руководством главы Blue Book Modeling Эммелайн Снайвли и своего «персонального» фотографа Андре Де Дьенеса миссис Догерти стала приобретать известность. Недовольный растущей популярностью жены, прибывший на побывку Джеймс выдвинул ультиматум: или он, или съемки. Естественно, Норма выбрала карьеру. В июле 1946 года она потребовала развода — в Лас-Вегасе, где процедура была проще, чем в Калифорнии, — и в пятницу 13 сентября в отсутствие Джеймса Догерти их развод был официально утвержден. По решению судьи, бывшей миссис Догерти достался автомобиль, на котором Норма Джин тут же уехала в Голливуд. Она больше никогда не видела своего первого мужа.

Догерти вернулся домой только в конце 1946 года. Он поступил в полицию, женился, родил трех дочерей и написал книгу о своей знаменитой жене. Говорят, его супруга до конца их брака — они развелись в 1972 году — ревновала его к Мэрилин Монро, не разрешая ему не только смотреть фильмы с ее участием или держать в доме ее фотографии, но даже просто упоминать ее имя. Он скончался в августе 2005 года в городке Сан-Рафаэль в Калифорнии.

Мисс Монро

Как вспоминал глава актерского отдела кинокомпании 20th Century Fox Бен Лайон, 16 июля 1946 года к нему в кабинет пришла хорошенькая девушка: «Выглядела она просто потрясающе — в отлично скроенном ситцевом платье, с золотыми волосами, рассыпавшимися по плечам. Должен признаться, никого привлекательнее я не встречал». Девушка — она назвалась Нормой Джин Догерти — призналась, что хочет сниматься в кино, и Лайон тут же организовал ее первую кинопробу. Пленку посмотрел глава киностудии Дэррил Занук, и через десять дней с Нормой Джин подписали контракт. Первым делом ей посоветовали изменить имя: так 26 июля 1946 года на свет появилась Мэрилин Монро. Имя выбрал Лайон — когда-то в Нью-Йорке он был влюблен в актрису мюзиклов Мэрилин Миллер, и ему показалось, что имя подойдет бывшей миссис Догерти, — а девичью фамилию матери она предложила сама. Некоторые из знавших Мэрилин в те годы вспоминают, что она терпеть не могла это имя и даже с трудом могла его написать…

Один из тех, кто видел ее пробы, оператор Леон Шемрой, позже вспоминал: «То, чем обладала эта девушка, я не видел со времен немых картин; она выражала секс на каждом сантиметре пленки, как Джин Харлоу. Из каждого кадрика этой пленки излучался секс…»

За новорожденную Мэрилин взялись профессионалы. Ей сменили прическу, подправили цвет волос, изменили форму носа и подбородка, организовали обучение танцам, пению и актерскому мастерству. Бен Лайон вспоминал: «Она была самой добросовестной из всех молодых актеров, с которыми у студии был контракт… Классам она посвящала все свое время, чтобы при первом удобном случае быть хорошо подготовленной». Однако таких статисток — их называли старлетками — у каждой студии был не один десяток, и только единицы получали настоящую роль. Мэрилин не везло: полгода ее не брали даже в массовку, а в ее первом фильме со странным названием «Скудда Ху! Скудда Хей!» у нее была только одна фраза, да и ту начинающая актриса произнесла так ужасно, что весь эпизод вырезали при монтаже. В ленте «Опасные годы» у нее было три сцены, но ее имя даже не было указано в титрах. Через год контракт с ней продлевать отказались.

Некоторые считают, что причиной этого были не только неудачи Мэрилин на экране — честно говоря, ей дали слишком мало возможностей проявить себя в деле, — но и постановление Верховного суда от 31 декабря 1946 года, запретившего систему, по которой киноактеры были связаны эксклюзивными контрактами с киностудиями: по сути, до этого дня актеры полностью принадлежали своим студиям, вне зависимости от того, снимались они или нет. Теперь держать на постоянных контрактах десятки старлеток, используемых в основном для массовых съемок и в качестве живых украшений на приемах, стало невыгодно, и студии начали от них избавляться.

Как бы то ни было, осенью 1947 года Мэрилин Монро снова оказалась на улице, однако она не отказалась от своей мечты покорить Голливуд: она по-прежнему исправно посещала занятия в актерской студии, оплачивая их деньгами, которые удавалось заработать позированием перед фотокамерами. По некоторым сведениям, в то время у нее была связь с престарелым бабником Джо Шенком, совладельцем и первым президентом 20th Century Fox. Шенк, в прошлом уроженец Рыбинска Иосиф Шейнкер, а в то время одна из крупнейших фигур в кинобизнесе, был человеком на редкость энергичным и настолько же некрасивым. Возможно, она надеялась, что, скрашивая его дни (а возможно, и ночи — к счастью, биографы не в состоянии точно выяснить, насколько далеко простиралась нежная дружба старлетки и старика-кинобосса, ограничиваясь лишь пересказом слухов и собственными фантазиями), в награду она получит роль. Однако Шенк к этому времени уже отошел от дел и, хотя формально все еще оставался одним из воротил Голливуда, на деле давно уже ничего не решал — контракт с Монро был расторгнут без его участия. Зато он кормил Мэрилин обедами, представил ее некоторым своим друзьям и — скорее всего — поспособствовал тому, что Монро предложили контракт на Columbia Pictures. «Голливуд может быть очень безжалостным, — говорила позже Мэрилин. — Сколько мужчин там пользуются беспомощными и одинокими девушками, которые готовы на все, лишь бы сниматься в кино!.. Мне это знакомо — у меня не было ни еды, ни крыши. И я спала с продюсерами. А что? Зачем лгать, будто я того не делала?»

Работа на Columbia принесла Мэрилин одно из важнейших знакомств в ее жизни: педагога по актерской игре Наташу Ляйтес. Наташа, когда-то мечтавшая быть актрисой, обладавшая — по воспоминаниям — удивительно некрасивой внешностью и удивительно тяжелым характером, покорила Мэрилин образованностью, силой духа и красноречием. В ней Мэрилин нашла мать — строгую, заботливую, готовую вложить много сил в образование и успех своей подопечной. О чувствах самой Ляйтес можно только гадать: одни считают, что она разглядела в молодой старлетке огромный потенциал, на который никто, кроме нее, не обращал внимания, и пожелала разработать эту «золотую жилу», а другие говорят, что она обладала нетрадиционной сексуальной ориентацией и попросту влюбилась в Монро. Как бы то ни было, именно Наташа, поклонница школы Станиславского и метода Михаила Чехова, стала первой, кто по-настоящему занялся с Мэрилин актерским мастерством, а также единственной, кто действительно взял на себя заботу о юной актрисе. Наташа не только до 1955 года была постоянным педагогом Монро, но также исполняла роль ее агента, воспитательницы и любящей матери. Многие, правда, говорят, что уроки Наташи убили жившую в Мэрилин непосредственность и естественность, заменив их актерскими клише и избыточной артикуляцией, но нельзя отрицать, что в первой половине 1950-х годов именно Ляйтес оказала наибольшее влияние на личность Мэрилин и на ее судьбу. Через своих знакомых Наташа даже выбила ей ее первую крупную роль — в фильме «Хористки», который снимал Фил Карлсон. Мэрилин впервые там и пела, и танцевала. Картина провалилась в прокате, хотя о Мэрилин — впервые — благосклонно отозвалась критика: журналист Тайбор Крейк в The Motion Picture Herald написал, что сцены с Монро — «одни из лучших. Она симпатичная, обладает приятным голосом и собственным стилем». Но руководству студии игра Мэрилин не понравилась, и контракт не был продлен.

Воспоминания тех, кто знал Мэрилин в те годы, обычно рисуют ее в нерадостных тонах и — чаще всего — описывают ее как девушку в свитерах в обтяжку без нижнего белья. Актриса Энн Бакстер, которая работала с Мэрилин на двух картинах, писала: «Люди из съемочной группы, с которыми появлялась Мэрилин Монро, каждый вечер были разными, но свитер она всегда носила один и тот же. И никогда не носила лифчиков. Я особенно запомнила ее в розовом свитере из ангоры и с глубоким вырезом. Говорили, что она даже спит в нем». А известная актриса Шелли Уинтерс вспоминала: «В кафе обыкновенно сидела скромная, очень миленькая блондиночка… Звали ее Норма Джин. Как-то-там… То, что она носила, всегда было на размер меньше, чем следовало. Кроме того, она постоянно таскала с собой огромную библиотечную книгу, что-то вроде словаря или энциклопедии».

Об этих «библиотечных книгах» — как позже о «романах Пруста названиями наружу» или «толстых книгах русских писателей, которые она ставила так, чтобы их было заметно», — пишут несколько мемуаристов: видимо, Мэрилин, страдающая от своей необразованности, пыталась собственными силами наверстать пропущенное в школе. Правда, если одни вспоминают о том, с каким упорством она пыталась чему-то научиться, то другие — обычно женщины — любят намекать на то, что книга в течение долгого времени была одна и та же и открывалась в одном и том же месте. Такое же противоречие встречается и в описании ее поведения: одним она запомнилась скромной, застенчивой до болезненности, говорящей таким тихим голосом, что ее постоянно приходилось переспрашивать, а другие запомнили ее нахальной девицей в узком свитере, беззастенчиво снимающей парней ради ужина и не боящейся спорить с кинобоссами. А Джошуа Логан, режиссер «Автобусной остановки», вспоминал о ней как о «лучащейся и бесконечно желанной. Полная наивных представлений о себе и трогательная, она напоминала испуганное животное».

Сидя без работы и без денег, Мэрилин соглашалась на любой заработок — по некоторым свидетельствам, вплоть до проституции; возможно, так она надеялась найти себе очередного покровителя. Мэрилин даже приняла предложение сняться в порнофильме и за 50 долларов позировать для мужского календаря — снималась она, кстати, под псевдонимом Мона Монро и в присутствии жены фотографа. Снимки обнаженной Монро на красном бархате через несколько лет вышли в первом номере журнала Playboy, навсегда став частью легенды.

Кстати, известно, что фотограф Том Келли продал два снимка — один за 250 долларов, другой за 500. Неизвестно, сколько заплатил за них Хью Хефнер, владелец Playboy, но без всякого сомнения — заработал он на них в миллионы больше, чем получила за эту работу сама Мэрилин… Негативы той фотосессии были украдены из студии Келли, и местонахождение их неизвестно.

Со стороны могло показаться, что дни Мэрилин в Голливуде сочтены — она так долго безуспешно карабкалась наверх, что уже и сама готова была поверить в то, что у нее нет будущего в кинематографе. Но тут ей наконец повезло по-настоящему: накануне нового 1949 года она познакомилась с Джонни Хайдом, вице-президентом влиятельнейшего актерского агентства William Morris, представлявшего таких суперзвезд Голливуда, как Боб Хоуп, Рита Хейворт, Лана Тернер, Микки Руни и Мэй Уэст. Хайд — по странному совпадению тоже выходец из России, урожденный Иван Гайдабура — был старше Монро на тридцать лет и смертельно болен, но это не помешало ему бросить к ногам юной блондинки весь мир и свое сердце в придачу. Он оплатил ей несколько пластических операций и новый гардероб от Saks, поселил ее в своем доме — впрочем, ради приличий ей был снят номер в отеле Beverly Carlton, где она почти никогда не появлялась, — и несколько раз предлагал ей стать его женой. От брака с ним Монро отказалась — как она позже говорила, она любила Джонни, но не была влюблена в него. Зато Мэрилин согласилась сняться в эпизоде фильма «Счастлив в любви» вместе с одним из знаменитых братьев Маркс — Граучо Марксом. В коротком эпизоде Мэрилин томно жаловалась Граучо, игравшему частного детектива, что ее преследует какой-то мужчина. «Как, всего один?!» — восклицает тот, пожирая глазами аппетитную блондинку, уходящую вдаль. То, как она удалялась, запомнилось надолго: эффект от походки Мэрилин на экране был сродни гипнозу. Рассказывают, что ради такой походки Мэрилин специально стачивала на полдюйма один из каблуков. Граучо Маркс позже вспоминал: «Как же я желал ее!.. Она была до чертиков хороша! Глаз не оторвать…. Прекраснее ее я в жизни своей не видел».

Мэрилин заметили, и ей тут же дали следующую роль, в фильме «Асфальтовые джунгли» режиссера Джона Хьюстона: она играла любовницу адвоката Анджелу Финли — то ли ангела, то ли демона в ангельском обличье, — томно возлежа на диване и заполняя экран сексуальной энергией. Хотя критика отозвалась о Монро как об «очередном безжизненном теле со светлыми волосами, которое неумело валяется на диване, соблазняя зрителей», но эта роль была первым настоящим успехом Мэрилин. Правда, режиссер бесился от постоянного присутствия на площадке Наташи Ляйтес: после каждой реплики Мэрилин смотрела на нее, ожидая одобрения, из-за чего приходилось переснимать дубль за дублем. Затем была картина «Все о Еве» режиссера Джозефа Манкевича, где Мэрилин доверили заметную роль очаровательной мисс Кэссуэл, содержанки, мечтающей стать актрисой, — практически Мэрилин играла саму себя. Фильм получил шесть «Оскаров» и заслуженно признан одной из вершин американского кино. Благодаря Хайду Мэрилин получила еще несколько небольших ролей — в вестерне-мюзикле «Билет на Томахоук», спортивной драме «Огненный шар» и других, ныне интересных лишь тем, что в них играла Мэрилин Монро.

Хайд вложил в юную Мэрилин все силы и весь опыт, превратив ее из неизвестной статистки в успешную актрису, а из простоватой куклы — в объект мужских желаний. Именно он создал тот образ, которому Монро обязана своим восхождением на вершину славы: пухлые губы и зовущий взгляд прикрытых глаз, ореол «полудоступности» и невероятная сексуальность. Хайд же, обожавший русскую культуру и хорошую литературу, привил эту любовь и Мэрилин — благодаря ему она пристрастилась к русским классическим романам, книгам Томаса Вулфа, Марселя Пруста и братьев Манн, поэзии Райнера Марии Рильке и к работам Зигмунда Фрейда. С тех пор ее главной мечтой стало сыграть Грушеньку из «Братьев Карамазовых» — много лет она пыталась донести эту мысль до режиссеров, но над ней только смеялись…

В понедельник 18 декабря 1950 года Джонни Хайд скончался от сердечного приступа, оставив Монро в глубокой растерянности; она даже пыталась покончить с собой. В тот же день родственники Хайда выставили Мэрилин из его дома, конфисковав все ее наряды и драгоценности, — даже на похороны ей удалось попасть лишь под защитой Наташи Ляйтес, спорить с которой никто не осмеливался. Хотя Хайд не успел составить завещание в пользу своей протеже, как обещал, он все же смог обеспечить ей новый контракт с 20th Century Fox — и, взяв себя в руки, Мэрилин снова отправилась на завоевание кинематографического Олимпа.

Кстати, по условиям контракта Мэрилин, семь лет не имевшая права работать нигде, кроме как на студии Fox (или там, куда Fox пожелает ее уступить), получала 500 долларов в неделю. Наташа Ляйтес, которой по настоянию Монро также предложили контракт, но безо всяких ограничений, получала 500 долларов от студии плюс 250 от Мэрилин в качестве платы за обучение.

Надо отметить один — оказавший огромное влияние на судьбу Мэрилин — парадокс: хотя она почти не снималась, ее популярность в Америке постоянно росла. Начавшаяся с журнальных снимков «милашки» миссис Догерти, сделанных случайными фотографами, она продолжилась многостраничными фотосетами прелестной «старлетки» от самых известных мастеров фотокамер. Ее нанимали рекламировать крем для похудения, духи, парикмахерский салон и нефтяную компанию, но, как оказалось, больше всего все эти журнальные развороты и телевизионные ролики рекламировали саму Мэрилин Монро, чье очарование на фотографиях с каждым разом было все очевиднее. Оттачиваясь в многочисленных съемках, образ Мэрилин совершенствовался, раз за разом все заметнее выявляя то свечение, то волшебство, благодаря которым Монро вскоре назовут Богиней киноэкрана. Строго говоря, она, одна из величайших звезд кино в истории, прославилась не как актриса, а скорее вопреки тому, что и как ей приходилось играть, исключительно за счет своей удивительной ауры, волшебного обаяния, исходящего от ее изображений. «Вряд ли кому-либо из нас суждено узнать, какая непреодолимая сила бросала ее с экрана прямо в объятия зрительного зала, в то время как ее самым блестящим партнерам никогда не удавалось добиться ничего подобного», — восхищенно говорил позже режиссер Джошуа Логан.

В это время в американском кинематографе наступил кризис: зрители все больше предпочитали сидеть дома у телевизора, а не ходить в кино. Однако «на Монро» люди шли, и кинобоссы начинают снимать ее все больше и больше. Роли были формально разные, но Мэрилин везде играла одно и то же: глуповатая блондинка, чертовски сексуальная и невероятно красивая. Монро была не первой, кто играл подобные роли, но именно она сделала из маски «глупой сексуальной блондинки» настоящее актерское амплуа, с богатыми возможностями и неисчерпаемым потенциалом. Ее актерские данные были невелики — роль у Монро получалась, только если сценарий совпадал с ее собственным опытом, — но сексапил, обаяние, притягательность ее на экране были невероятны. До нее такое удавалось только «первой секс-бомбе» Джин Харлоу, с судьбой и внешним обликом которой у Мэрилин Монро с каждым годом становилось все больше общего, от платиновых волос до трагической смерти. Из современниц Монро конкуренцию ей могла составить лишь «богиня киносекса» Лана Тернер, но она в начале 50-х больше участвовала в скандалах, чем в съемках, и ее место можно было считать вакантным.

Конечно, Мэрилин было тяжело: рядом с нею больше не было Хайда, который искал ей роли, защищал ее и продвигал. Но он оставил ей неплохое наследство — дружбу с несколькими влиятельными людьми, начиная с кинокритиков и кончая самим президентом студии Спиросом Скурасом, которые, по выражению одного из биографов, «начали самую грандиозную рекламную кампанию со времен Джейн Рассел» — как известно, Рассел усиленно и весьма навязчиво продвигал влюбленный в нее миллионер Говард Хьюз, владелец кинокомпании RKO.

Небольшую роль Монро в ленте «Так молоды, как себя чувствуете» кинообозреватели расхвалили за «обтягивающие свитера» и «самые соблазнительные ножки со времен Харлоу». В мае Мэрилин снялась в картине «Любовное гнездышко», и хотя ее роль была откровенно декоративной, критики не преминули отметить в своих обзорах аппетитную блондинку. В частности, знаменитый Сидни Скольски писал, что во время сцены, когда она сняла платье, чтобы принять душ, «в переполненном кинозале было так тихо, что можно было заметить, как движется электрический ток». Уже в 1951 году Мэрилин получала две-три тысячи писем в неделю (больше, чем практически любой из актеров студии), и кинокомпания, заметившая ее успех, стала давать ей эпизоды почти в любой своей картине, ибо имя Монро обеспечивало внимание публики. По итогам года ее признали «самой прибыльной молодой актрисой», а журналисты наградили ее кучей почетных титулов типа «самого желанного рождественского подарка» или «девушки, способной растопить льды на Аляске».

Наташа Ляйтес, искренне желавшая сделать из Монро настоящую актрису, была в ярости от подобных вещей и осенью 1951 года привела Мэрилин в студию Михаила Чехова. Тот был в восторге от Мэрилин и ее исполнения роли Корделии в учебной постановке «Короля Лира», однако заметил, что Мэрилин лучше всего удается играть секс. «Вы — молодая женщина, источающая сексуальные флюиды, — заметил он ей. — Весь мир уже отозвался на эти флюиды. Понятно, почему ваше студийное руководство отказывается смотреть на вас как на актрису — для них вы прежде всего эротический стимулятор».

Он был прав: раз за разом Мэрилин предлагали роли легкомысленных доступных сексуальных красоток, где она, по сути, играла «саму себя» — то есть ту идеальную Мэрилин Монро, какой видели ее воротилы Голливуда. Аннабель Норрис в комедии «Мы не женаты!», проститутка в новелле «Фараон и хорал» (части фильма «Полный дом О’Генри»), сексуальная секретарша Айрис Мартин из «Истории родного города» — все они в той или иной степени отражают «идеальную Монро». Этот образ был бесконечно далек от реальной Нормы Джин Бейкер, весьма отличался он и от старлетки мисс Монро, но Мэрилин так старательно вживалась в свой образ, в роль «сексуальной блондинки», что ее сил, казалось, уже не хватало на игру во что бы то ни было еще: она могла лишь сыграть Мэрилин Монро на экране, но роль Монро, играющей кого-то другого, ей была уже недоступна. Правда, в рамках этого образа Мэрилин была — без малейшего сомнения — гениальна. Артур Миллер в своей автобиографии позже описывал весьма характерный случай: однажды Мэрилин вошла в книжный магазин, и люди, даже не видя ее, стали словно под действием огромного магнита стекаться туда, где она стояла, привлеченные ее аурой, ее необыкновенной харизмой…

Самой заметной попыткой Монро выйти за пределы навязанного ей амплуа была роль душевнобольной девушки Нелл Форбс в триллере «Можно входить без стука» режиссера Роя У. Бейкера. Хотя состояние душевной изломанности было Мэрилин прекрасно знакомо — она не раз навещала свою мать в психиатрических клиниках, — для «идеальной Мэрилин» сумасшествие в любом виде было совершенно чуждо, трагизм — противопоказан, а требующийся для роли глубокий психологизм — просто недоступен. Современные критики отмечают, что в откровенно слабой игре Монро есть немалая вина режиссера, который совершенно не умел ни работать с актерами, ни выстраивать кадр так, чтобы визуально дополнить актерскую игру, — но все соглашаются с тем, что фильм вышел откровенно неудачным.

Тем более странно, что популярность Мэрилин продолжала набирать обороты, и ее, как это уже случалось раньше, не наказывали увольнением за неудачные картины. Наоборот, почти сразу после провала «Можно входить без стука» ей дали роль Роуз Лумис в триллере «Ниагара» — картине, которая сделала Монро настоящей звездой. Эта роль — молодая женщина, убивающая своего мужа, — наконец позволила Монро продемонстрировать не только ее волшебную сексуальность, но и имевшийся у нее драматический талант. Огромный бюджет, прекрасные актеры, динамичный сюжет, великолепные натурные съемки — все это обеспечило фильму небывалый успех, сделав «Ниагару» одним из самых успешных фильмов того времени. Кстати, вышел он под слоганом: «Мэрилин Монро и Ниагара — неистовый чувственный поток, который даже природа не в состоянии удержать!» — и немедленно вызвал скандал: несколько женских организаций США потребовали запретить прокат фильма, обвинив его в непристойности — правда, это лишь подхлестнуло интерес к картине.

То время, когда снималась «Ниагара», было очень трудным для Мэрилин. Вокруг нее уже начала складываться легенда, всего через пару лет окутавшая ее плотным коконом, и этот процесс превращения легкомысленной «куколки» в прославленную «бабочку» стоил Мэрилин массу нервов. Мало того что студия заставляла ее сниматься в куче невнятных фильмов, платя копейки — хотя зарплата Монро через полгода составляла уже 750 долларов, это было заметно ниже гонораров многих гораздо менее известных и популярных актеров, к тому же после всех выплат ей оставались гроши. Мало того что ее заставляли появляться на всех приемах, фотосессиях, пресс-конференциях и прочих мероприятиях, организованных студией, — даже приступ аппендицита Мэрилин перенесла на ногах, а операцию пришлось отложить на два месяца, чтобы Монро успела сняться везде, где было запланировано. Но студия желала полностью подчинить себе жизнь своей звезды, как прошлую, так и будущую. В интервью ее учили даже, что и как говорить о своем детстве, — она представала перед журналистами прелестной сиротой, которая волшебным образом добилась успеха в Голливуде. Когда журналисты обнаружили, что мать Мэрилин жива и находится в психиатрической клинике, студия приложила немало усилий к тому, чтобы замять возможный скандал: на специально организованной пресс-конференции Мэрилин объяснила, что, с раннего детства находясь в приемных семьях, просто не знала, что ее мать жива (что было откровенной ложью, ибо все это время Мэрилин не просто оплачивала лечение матери, но и постоянно переписывалась с нею).

Другой скандал оказалось замять гораздо сложнее: в конце 1951 года в продажу поступили календари с теми самыми «обнаженными» фотографиями Мэрилин. Студия была в ужасе: в США царили пуританские нравы, и хотя Монро прославилась в образе секс-бомбы, одно дело — чувственные вздохи на экране, а другое — фото в голом виде. От Мэрилин даже потребовали, чтобы она заявила, будто это не ее снимки. Монро же спокойно заявила, что снялась, потому что ей были нужны деньги, а ее прекрасное тело — единственное и самое дорогое ее достояние. Пресса с уважением отнеслась к такой откровенности, а популярность Мэрилин Монро мгновенно достигла заоблачных высот.

Миссис Ди Маджио

В то же время — и тоже из-за фотографий, хоть и совсем других, — развивалось одно из самых важных знакомств в жизни Мэрилин. В начале февраля ее представили бейсболисту Джо Ди Маджио — одной из самых ярких спортивных легенд того времени. Сын итальянских иммигрантов-рыбаков, восьмой из девяти детей, он был фантастически успешен и так же фантастически популярен. Самый популярный игрок в самую национальную игру — для каждого американца он был сродни богам. Он уже был женат на малоизвестной актрисе Дороти Арнольд, от которой у него был сын Джо-младший. Рассказывают, что Ди Маджио попросил друзей познакомить его с Мэрилин после того, как увидел ее фото, где она позирует с бейсбольной битой в окружении двух игроков команды Chicago White Sox. Однако при личной встрече выяснилось, что Мэрилин никогда не была на бейсболе и вообще ничего не знает о спорте. Мэрилин же, которая не хотела знакомиться с Ди Маджио, потому что считала его, как и всех спортсменов, тупым и ограниченным, обнаружила, что он презирает кинематограф и никогда не ходит в кино. Казалось, актриса и бейсболист должны были мгновенно разбежаться, но после совместного ужина они расстались полностью очарованные друг другом: Ди Маджио оценил красоту, шарм и искренность Мэрилин, а та была покорена его вежливостью, внутренней силой и непреодолимым обаянием уверенности в себе. Они продолжали видеться и уже скоро стали самой знаменитой парой в стране: легендарный бейсболист, кумир миллионов, и популярнейшая кинозвезда — их словно специально свели вместе, чтобы дать пищу желтым изданиям. Со временем противоречия лишь накапливались: Ди Маджио, который из-за последствий травмы был вынужден оставить большой спорт — в сентябре 1951 года он сыграл свой последний матч, — продолжал жить прошлым, а у Монро все главные успехи были еще впереди. Джо считал, что главная цель женщины — это семья и дети, а Мэрилин мечтала о новых ролях… Но, как они говорили в многочисленных интервью, их различия только делали их интереснее друг для друга.

По некоторым данным, в октябре того же 1952 года Мэрилин Монро вышла замуж второй раз: ее избранником стал ее близкий друг, журналист Роберт Слетцер, с которым она тайком сбежала в Мексику. Брак продлился всего один уик-энд: уже в понедельник Мэрилин вызвал к себе глава киностудии Дэррил Занук и откровенно объяснил, что ее замужество неприемлемо: студия вложила слишком много в раскрутку Мэрилин, и потенциальная доступность была частью ее имиджа. Брак был недопустим, разве что с какой-нибудь настоящей звездой… Монро все поняла: брак был тут же аннулирован.

Мэрилин осознала, что она не более чем собственность компании и ее чувства никого не волнуют. Она всю жизнь пыталась против этого бунтовать, но всегда безуспешно. Возможно, что ее опоздания, которые вошли в легенду, были одним из средств бороться с этим ощущением «принадлежности другим»: вынуждая себя ждать, иногда часами, Мэрилин заставляла себя уважать, ценить свое присутствие…

Мэрилин оставалось только сниматься. Работа всегда спасала ее, и, только работая, Мэрилин была счастлива. Она приступила к съемкам комедии «Джентльмены предпочитают блондинок», где вместе с Монро снималась Джейн Рассел, уже давно признанный секс-символ Голливуда. Эта легкомысленная музыкальная комедия была снята режиссером Говардом Хоуксом по мотивам бродвейского мюзикла, созданного на основе книги знаменитой писательницы и светской львицы Аниты Люс. История двух архетипичных искательниц счастья, блондинки и брюнетки, попадающих в разные переделки и в итоге обретающих семейное счастье, была бы вполне обычной, если бы не уникальное сочетание искрящегося обаяния Мэрилин Монро, играющей легкомысленную охотницу за богатыми наследниками, и уверенной красоты Джейн Рассел — ее разумной подруги. Кстати, по условиям своего контракта Мэрилин получила за съемки всего 18 тысяч долларов, в то время как гонорар Рассел составил почти 150 тысяч.

И это притом, что к началу 1953 года популярность Монро приобрела невиданные масштабы: ее картины крутили по всему миру, и везде она была признанной звездой. Почти любой номер практически любого американского издания, так или иначе связанного с кино или культурой вообще, считал своим долгом поместить хотя бы одну ее фотографию, хотя бы одну заметку о ней. Уже скоро «миф Монро» приобрел законченные очертания, а любое упоминание ее имени вызывало массовую истерию. Журналисты с упоением писали, что новоявленная кинобогиня старается не есть мяса, бегает трусцой для поддержания формы, не носит нижнего белья и не имеет драгоценностей (хоть вся страна следом за Монро распевала: «Бриллианты — лучшие друзья девушки», сама Мэрилин предпочитала бижутерию). Известнейшая фраза о том, что на ночь Мэрилин не надевает ничего, кроме капли Chanel № 5, моментально сделали эти духи легендарными, а Монро — образцом изысканной сексуальности.

Поразительно, как из безвестной девчонки, у которой только и было, что красивое лицо и красивое тело, из статистки, каких были сотни, Мэрилин всего за два года стала воплощением мечты миллионов. Это не только результат невероятного, упорного труда; в ней была не только сексуальность, не только абсолютная женственность, но и что-то большее, о чем фотограф Берт Стерн, который не раз снимал Мэрилин, сказал: «Она была светом, и богиней, и луной. Даль и мечта, тайна и опасность. А также все остальное в придачу, включая Голливуд и девчонку из соседнего дома, на которой мечтает жениться каждый парень».

Это качество сейчас легко заметить в многочисленных статьях, воспоминаниях или очерках о Мэрилин: о ней никто ничего не мог сказать наверняка. Все, чем она казалась, было бесконечно далеко от того, чем она была на самом деле, но в то же время удивительно осязаемо и несомненно. Она вся была соткана из противоречий. Ее образ дробится, постоянно меняется — и в то же время в сознании зрителя он целостен и неизменен: Мэрилин Монро — это идеальный образ роковой блондинки, одновременно порочной и невинной, доступной и эфемерной.

На Монро посыпались награды, среди которых были приз «За самый перспективный женский дебют» от журнала Look, звание «Самая популярная актриса» от Ассоциации независимых владельцев кинотеатров и — самая громкая — присужденная в феврале 1953 года премия журнала Photoplay «Самая стремительная карьера». На церемонию вручения Мэрилин явилась в открытом обтягивающем платье из золотой парчи от голливудского дизайнера Билла Травиллы, созданного для фильма «Джентльмены предпочитают блондинок», — ее сексуальность буквально обжигала присутствующих. От возбуждения Джерри Льюис, ведущий церемонии, забрался на стол, где призывно заржал, словно молодой жеребец на случке. Скандал вышел необыкновенный — почти все, кто присутствовал на том вечере, сочли своим долгом рассказать о нем в интервью или написать в мемуарах. Особенно известно выступление Джоан Кроуфорд (имевшей в Голливуде, кстати, репутацию сексуально озабоченной бисексуалки), заявившей: «Это была самая ужасающая демонстрация дурного вкуса, какую мне приходилось видеть… Когда-нибудь ей раскроют глаза, ей скажут, что, хотя публике и нравятся возбуждающие женщины, ей все же приятно сознавать, что помимо всего эти актрисы — леди».

Рассказывают, что у Ди Маджио эта история вызвала буйную ярость. После громкого скандала и страстного примирения (ведь Мэрилин надела это платье по решению студии, а не по собственному желанию) они решили, что отныне Мэрилин будет появляться на публике в более закрытых нарядах, а Джо не будет так сильно ревновать.

В июне Мэрилин Монро и Джейн Рассел по традиции, идущей еще с 20-х годов, оставили отпечатки своих ног и ладоней на голливудской Аллее славы — когда-то маленькая Норма Джин проводила часы, прижимая свои ладошки к цементным отпечаткам звезд прошлого, а теперь она сама удостоилась чести увековечить свои конечности перед Китайским кинотеатром. К радости журналистов, Мэрилин предложила Джейн запечатлеть в цементе еще их бюсты и попы. Во всех ее выходках было удивительное сочетание риска и наивности, наглости и трогательности: раздутые бульварными газетами в события национального масштаба, они моментально становились частью легенды.

Весной 1953 года Мэрилин снялась в картине «Как выйти замуж за миллионера», где ее партнершами были самая высокооплачиваемая актриса студии 20th Century Fox Бетти Грейбл, обладательница лучших ног Голливуда (кстати, застрахованных на миллион долларов), и Лорен Бэколл, супруга Хамфри Богарта, — обе признанные красавицы и талантливейшие актрисы. Но надо отметить, что самой убедительной выглядит в картине именно Монро: возможно, ее более именитые коллеги были слишком серьезны для легкого жанра музыкальной комедии, а возможно, Мэрилин снова в какой-то степени играла саму себя, в то время как Грейбл и Бэколл играли кого-то, о ком они благодаря плохо прописанному сценарию и неуверенности режиссера не имели представления.

Пресса же усиленно раздувала слухи о мнимом соперничестве звезд на площадке: рассказывали о дележке гримуборных, спорах из-за места в титрах и прочих мелких, но таких важных для актрис деталях. На самом же деле девушки прекрасно сработались — позже Бэколл и Грейбл вспоминали трогательную старательность Мэрилин, ее дружелюбие и застенчивость вне кадра, волшебным образом преображающуюся в сексуальную притягательность, стоило лишь включить камеру.

Едва закончив съемки в этой ленте, Мэрилин вылетела в Скалистые горы, где приступила к работе над картиной «Река без возврата», режиссером которой был Отто Премингер. Этот классический вестерн о мужественном фермере и певичке из салуна был, казалось, с самого начала обречен на провал: и режиссер, и Мэрилин ненавидели этот фильм, работая на нем лишь по требованию студии, однако это обстоятельство не сблизило их, а лишь привело к взаимной ненависти: режиссер ругал Монро за постоянные опоздания, плохое знание текста, избалованность и слабую игру, а она впадала в ярость от его бесконечных придирок и того, что он подчеркнуто игнорировал ее — она была единственной, с кем он никогда не обсуждал съемки того или другого эпизода. К тому же сценарий был откровенно слаб, а условия работы были весьма тяжелыми: например, Мэрилин приходилось сниматься на плывущем по бурной реке плоту без дублера и страховки, так что она повредила ногу и неделю не могла работать — к ярости режиссера, немедленно обвинившего ее в попытке срыва съемок. Она же утверждала, что Премингер пытался ее утопить: недаром съемки трюков были назначены на начало съемочного периода, а к ней не приставили спасателей! К тому же Премингер постоянно ссорился с Ляйтес, которая вмешивалась во все подробности съемок, и Мэрилин приходилось как-то мирить их. Когда съемки наконец закончились, все вздохнули с неимоверным облегчением — вопреки всему, фильм пользовался успехом у публики. Критики хвалили горные пейзажи, оригинальный монтаж и качественные музыкальные номера, а зрители приходили полюбоваться на Мэрилин в откровенном наряде салунной певички или мокрой рубашке. Монро — и во время съемок, и после — осаждали толпы репортеров и поклонников, и она все больше задумывалась о неимоверной разнице между прибылями, которые она приносила студии, — и теми гонорарами, которые ей выплачивали…

В конце сентября скончалась Грейс Мак-Ки Годдард — официально причиной смерти была названа передозировка барбитуратов. В последние годы Грейс, к неудовольствию Мэрилин, много пила и принимала кучу разнообразных лекарств — возможно, потому, что Мэрилин, которую она сама подтолкнула к вершине, смогла-таки забраться на самый верх, но не смогла взять туда свою опекуншу. Мэрилин оплатила похороны, но на церемонию не пришла.

Судьба Грейс была близка и понятна Мэрилин: она была слишком типична и для США вообще, и для Голливуда в частности — разбитые мечты о славе, неудавшаяся личная жизнь, мужчины, которые используют и бьют жен, и жены, которые ненавидят мужей, алкоголь и тихое разрушение личности… Это был путь, пройденный ее собственной матерью, многими ее знакомыми — и, как она понимала, уготованный ей самой. Она чувствовала, что ее используют, что ею пренебрегают, что, зарабатывая деньги или просто утверждаясь за ее счет, на нее саму не обращают никакого внимания. Возможно, чтобы Мэрилин, от природы легкомысленная и жизнерадостная, смогла это понять, множество факторов должны были сойтись воедино — и вот этот момент настал. Усталость от постоянных съемок, отсутствие рядом по-настоящему близкого человека — даже Наташа Ляйтес больше требовала, чем давала, и к тому же ссорила Мэрилин со всеми, — неудовлетворенность своей работой и постоянный груз ответственности — ведь ее винили во всех неурядицах на съемках или вне площадки, даже не задумываясь, могла ли она хоть на что-то повлиять… К тому же студия навязывала ей очередную музыкальную комедию «Розовые колготки», где Мэрилин была уготована очередная «блондинистая» роль: школьная учительница, которая ради безденежного жениха из высшего общества идет танцовщицей в салун. Мэрилин пришла в ужас от сценария и всеми силами пыталась отказаться от этой роли. Она даже рассорилась с Наташей Ляйтес, которая пыталась уговорить ее сниматься, и всячески затягивала начало съемок, но студия все же настаивала на ее участии, в качестве воспитательной меры приостановив ее контракт и прекратив выплаты. От усталости и отчаяния она была на грани срыва — и спас ее Джо Ди Маджио, который отвез ее на рождественские каникулы в свой дом в Сан-Франциско, познакомил со своей семьей и снова попросил ее руки. На этот раз она согласилась.

Она по-прежнему боялась припадков ревности Джо и его буйного нрава, она прекрасно видела, что он не любит кино и не одобряет ее образ жизни, понимала, что они слишком разные, чтобы быть вместе, — но она готова была на все закрыть глаза: ведь в Джо она наконец нашла друга, защитника, союзника в борьбе с целым миром. Его друзья быстро организовали свадьбу, и 14 января 1954 года в мэрии Сан-Франциско Мэрилин Монро стала миссис Ди Маджио.

Они хотели скромную церемонию, однако Мэрилин за час до свадьбы вынуждена была сообщить о ней руководству студии. В результате сотня репортеров толклась в коридорах мэрии, и молодожены с трудом смогли пробиться к выходу сквозь толпу из полутысячи поклонников. На Мэрилин было закрытое темное платье (по одним рассказам, темно-коричневое, по другим — синее) с пушистым горностаевым воротником и золотыми пуговицами — все-таки это был уже не первый ее брак. Джо преподнес невесте норковую шубу и первую в ее жизни драгоценность — обручальное кольцо из платины с 35 мелкими бриллиантами.

Руководству студии пришлось сделать хорошую мину при плохой игре: теперь, когда Мэрилин была замужем за самым знаменитым спортсменом страны, они не посмели сказать ей и слова против. Даже когда Мэрилин намекнули, чтобы она быстрее возвращалась из медового месяца и приступала к работе в «Розовых колготках», она пожаловалась мужу, и Ди Маджио настоял на отмене съемок: его жена не будет изображать женщин легкого поведения! Студия смирилась: против Джо Ди Маджио они идти не посмели.

Первого февраля молодожены отправились в свадебное путешествие в Японию: собственно говоря, это была организованная японской газетой Yomiuri Shimbun поездка Джо Ди Маджио, который был приглашен на открытие бейсбольного сезона, а свадьба и Мэрилин были незапланированными бонусами, но никто, мягко говоря, не возражал. Наоборот, уже в Гонолулу звездную пару приветствовали так активно, что Мэрилин была вынуждена прятаться под охраной полиции, а в аэропорту Токио собравшиеся поприветствовать прилетевших знаменитостей просто не давали им выйти из самолета — пару пришлось тайком выводить через багажный отсек. Джо, который привык к разгулу фанатов, был неприятно удивлен и тем, с какой силой обезумевшие поклонники набрасывались на них, и тем, что пришли они вовсе не к нему. Та же история повторилась и у отеля, где остановились Джо и Мэрилин, и во всех местах, которые они пытались посетить. Поскольку у Джо было собственное, составленное заранее расписание, Мэрилин приняла приглашение генерала Джона Хала посетить расквартированные в Корее американские войска. Джо был в ярости и даже угрожал немедленным разводом, и лишь ее слова о патриотическом долге смогли укротить ревнивого бейсболиста. За четыре дня она десятки раз выступила перед различными частями, в госпиталях и на военных базах, исполнив песни из своих фильмов, — большинство из тех, кто в бешеном восторге приветствовал Мэрилин, никогда не видели ее в кино, ибо их призвали еще до ее триумфального взлета, но она с легкостью очаровала всех — одна, без помощников и режиссеров, без спецэффектов и даже без подготовки, Мэрилин в одиночку покорила Корею. Позже она вспоминала эти дни как самые счастливые в своей карьере, даже несмотря на то, что, выступая в легком платье перед полусотней тысяч солдат, подхватила пневмонию. Едва она поправилась, Ди Маджио увез ее обратно в США.

Джо был по-настоящему влюблен в Мэрилин, по-настоящему предан ей всю свою жизнь. Но они были слишком разными: дотошный, педантичный до маниакальности, сдержанный в проявлении чувств Джо и взбалмошная, ранимая, сексуальная Мэрилин. Он предпочитал спокойные домашние вечера в компании близких друзей или телевизора, а она любила шумные вечеринки и чтение. Он безуспешно старался заинтересовать ее бейсбольными матчами, а Мэрилин напрасно пыталась пристрастить мужа к книгам. Две знаменитости постоянно боролись за главенство в семье, и, кроме того, Джо безумно ревновал свою жену. Он следил за ней, ругался из-за нее с руководством 20th Century Fox, он даже задумал создать собственную фирму, чтобы иметь возможность контролировать ее; Мэрилин не подчинилась — она вернулась на Fox, где ей даже увеличили гонорар, и приступила к съемкам очередного мюзикла «Нет лучше бизнеса, чем шоу-бизнес». На полученные деньги она сняла дом в Беверли-Хиллз, где Джо часто оставался один, пока Мэрилин гуляла по голливудским вечеринкам. Ей необходимо было развеяться: съемки «Шоу-бизнеса» шли тяжело, а когда фильм провалился в прокате, студия снова обвинила во всем ее, хотя ее роль в картине была далеко не главной. Именно в то время она пристрастилась к барбитуратам, пытаясь хоть так подстегнуть свою память и поддержать свое уставшее тело. Вечером она принимала таблетки, чтобы заснуть, утром — чтобы проснуться, а днем — чтобы прийти в себя и достойно выглядеть на площадке. Надо сказать, что в то время постоянный прием лекарств не считался проблемой: врачи киностудий охотно выписывали рецепты на сильнодействующие препараты даже детям, не зная или не задумываясь о последствиях…

В это время главным другом Мэрилин стал фотограф Милтон Грин: они познакомились в 1949 году, когда Милтон снимал ее для журнала Look, и с тех пор Милтон сделал несколько прекрасных фотосессий Мэрилин. Она ценила его за интерес к ее душе и отсутствие сексуальной подоплеки в их общении — наоборот, Милтон был первым, кто был готов обсуждать с нею деловые аспекты ее работы. Мэрилин дружила с его женой Эми и часто бывала у них дома. Именно Грин посоветовал Мэрилин избавиться от диктата студий, основав собственную продюсерскую компанию. Чем дальше, тем больше Мэрилин загоралась этой идеей — переговоры о создании компании шли практически весь 1954 год. Мэрилин хотела немногого: чтобы ей позволили самой выбирать сценарии, одобрять режиссеров и партнеров — короче, чтобы с ней считались, а не использовали как куклу. Именно это чувство она все больше ненавидела: ей осточертело быть просто вещью, принадлежащей студии, мужчинам, режиссерам, которым нет дела до ее души. Даже любящий муж, казалось, не видел в Мэрилин живой женщины: он мечтал сделать из нее «самую прекрасную домохозяйку Америки», но забыл спросить, что думает об этом сама Мэрилин. Она же, с детства лишенная дома и нормальной семьи, всей душой мечтала о настоящем семейном очаге, но совершенно не представляла, что это такое, и к тому же не собиралась бросать работу, дающую ей хоть какую-то иллюзию собственной необходимости. Джо безумно ревновал жену — к ее славе, поклонникам, фильмам, ко всем мужчинам, кто был рядом с нею, — а ей был необходим не собственник, а защитник. Наконец, Мэрилин, чтобы успокоить мужа, позвала его на съемки своего нового фильма «Зуд седьмого года», который снимал в Нью-Йорке Билли Уайлдер. Она играла практически саму Мэрилин Монро, воплощенную мечту — Девушку Сверху, будто сотканную из несмелых фантазий временно оставшегося без жены пожилого мужчины. Это могла быть лучшая роль Мэрилин, ведь она была написана словно специально про нее и о ней — недаром два года назад режиссер Говард Хоукс объяснял Зануку, удивлявшемуся провалу некоторых картин Монро: «Нельзя создать реализм с помощью совершенно неземной девушки. Мэрилин — чистейшая выдумка, а вы стараетесь сделать реалистичное кино».

В середине сентября Джо приехал в Нью-Йорк и как раз попал на съемки знаменитейшей в карьере Монро сцены: она в белом шифоновом платье стоит над вентиляционной решеткой, и воздух раздувает ее юбку выше головы. Съемки шли на Манхэттене поздно ночью, но все окрестности были забиты зеваками, восхищенно орущими на каждом дубле. Увидев, как его жена демонстрирует свое нижнее белье десяткам фотографов и тысячам зевак, Джо в ярости сбежал в гостиницу, а вечером избил Мэрилин.

По иронии судьбы, ни один из десятков снятых в Нью-Йорке дублей в картину так и не вошел: крики толпы испортили все съемки. Собственно, Уайлдер и не ожидал ничего другого: съемки на натуре нужны были скорее для рекламы фильма, чем для самого фильма. Сцену позже пересняли в павильоне в отсутствие зрителей.

Едва вернувшись в Лос-Анджелес, Мэрилин подала на развод по причине «морального ущерба, повлекшего душевные страдания». Хотя официально было объявлено о разводе по обоюдному согласию, Ди Маджио долго не хотел смириться с их расставанием, не раз пытаясь вернуть Мэрилин. Наконец 27 октября 1954 года брак был прекращен: биографы подсчитали, что семейная жизнь Монро и Ди Маджио длилась всего 274 дня. На прощание Джо с грустью заявил журналистам: «Нет ничего радостного в браке с электрическим светом…»

Через пару недель после суда Ди Маджио, который, как оказалось, нанял частного детектива следить за бывшей женой, устроил налет на дом, где, по его мнению, Мэрилин нежилась в объятиях любовника. С помощью друзей — включая Фрэнка Синатру — он вломился в дом к некоей Флоренс Котц, которая не преминула подать на них в суд. Позже выяснилось, что Мэрилин в это время была в соседнем доме у подруги, где разучивала роль, — в прессе этот инцидент, известный как «Налет по ложному адресу», обсасывался не один день, превратив трагедию двух людей в национальный анекдот.

По странному совпадению, на следующий день, 6 ноября, в честь Мэрилин Монро был дан банкет, где присутствовали Билли Уайлдер, Хамфри Богарт, Лорен Бэколл, Клодетт Кольбер, Уильям Холден, Джеймс Стюарт, Дорис Дэй, Кларк Гейбл, Гэри Купер, Лоретта Янг и еще пара дюжин суперзвезд Голливуда, а также кинобоссы Дэрил Занук, Джек Уорнер и Сэм Голдвин: это был знак, что Мэрилин наконец сочли «своей» на Голливудских холмах, что она официально стала звездой первой величины. Продюсер Чарльз Фельдман организовал этот банкет еще и в знак поддержки Мэрилин, на которую стали сыпаться упреки в непрофессионализме: мол, она постоянно опаздывает, срывает съемки, путает текст и так далее. Фельдман ценил Монро — и за те деньги, которые она приносила студии, и за ее непреодолимое обаяние, которое он как мужчина смог оценить по достоинству.

Его поддержка была как нельзя кстати: среди простых зрителей популярность Монро стала падать — американцы именно ее сочли виновной за распад звездного брака, под ее окнами выкрикивали оскорбления спортивные фанаты. Обиженный Джо чуть ли не в открытую обвинял Мэрилин в нимфоманстве и лесбиянстве: он так и не смог понять, что женился не на сексуальной блондинке из фильмов и не на выдуманной им «самой прекрасной домохозяйке», а на обычной женщине, несчастной и одинокой. Впрочем, надо отдать должное Ди Маджио — он продолжал любить Мэрилин и всегда был готов прийти ей на помощь. Уже через несколько месяцев они помирились и продолжали встречаться — уже как хорошие друзья.

Никто, кроме Фельдмана и Милтона Грина, не встал на защиту Мэрилин. Студия даже предложила ей несколько фильмов, где планировалось обыграть ее развод, но Мэрилин последовательно отказалась от каждого. Окончательно разругавшись со студией, она уехала в Нью-Йорк. Актриса Джоан Коупленд, сестра Артура Миллера, позже писала: «Мэрилин понадобилось мужество, чтобы уйти из Голливуда, хотя, наверное, оставаться там для нее было еще труднее, и разрешить эту ситуацию она оказалась не в состоянии. С ней там дурно обращались и как с актрисой, и как с человеком».

Миссис Миллер

Седьмого января 1955 года на специальной пресс-конференции было объявлено о создании Marilyn Monroe Productions: Мэрилин была президентом и владельцем 51 % капитала, остальными 49 % владел Милтон Грин. На вечеринку в честь новоявленного президента компании Монро пришла в белом атласном платье и меховом манто от дизайнера Норманна Норелла, а среди гостей были даже Фрэнк Синатра и Марлен Дитрих. Пока юристы компании улаживали формальности с 20th Century Fox, Мэрилин обживалась в Нью-Йорке: сняла номер в гостинице, нашла психоаналитика и поступила в актерскую студию прославленного актера, режиссера и педагога Ли Страсберга — среди выпускников его школы Actors Studio значатся Пол Ньюман, Аль Пачино, Джейн Фонда, Дастин Хоффман, Роберт Де Ниро, Марлон Брандо, Микки Рурк и десятки других знаменитых актеров, но только Мэрилин была уготована особая судьба «любимой ученицы» Страсберга. Сначала она брала у него персональные уроки, а затем присоединилась — на правах вольнослушательницы — к групповым занятиям в его школе. Страсберг много сделал для прославления Монро как актрисы, раздавая многочисленные интервью, где превозносил ее талант, восприимчивость, пластичность и прочие актерские качества, но еще больше он сделал для собственной рекламы, буквально захватив Мэрилин в полное владение. Она всегда была податлива и зависима от тех, кто проявлял в ней участие, а Ли и Пола Страсберг буквально окружили ее заботой: как раньше студия и режиссеры диктовали ей, что играть и как говорить, так теперь Страсберги диктовали ей, куда идти и с кем общаться. Уже через пару месяцев Мэрилин оставила Грина ради Страсберга, едва не разрушив собственную компанию. При несомненном таланте актера и педагога, как человек Страсберг — особенно в изображении биографов Мэрилин — был далеко не таким хорошим, как хотел казаться. Деспотичный, агрессивный, Страсберг мечтал сделать из Мэрилин «свою» звезду, полностью ему подчиненную и за все благодарную. Его собственный сын Джон Страсберг позже писал: «Трагичнее всего было то, что многие, в том числе и мой отец, использовали ее. Они мешали ее особому образу жизни, уродовали ее неповторимые данные. А ведь нуждалась она только в любви. Конечно, мои родители по-своему любили ее, но любовь их причудливо сплеталась с игрой». Артур Миллер признавался: «Терпеть не могу этого человека… Мне кажется, в нем есть что-то фальшивое». А сценарист Генри Эфрон отмечал: «Ли был человеком без души». На премьере «Зуда седьмого года», когда публика чуть не разнесла кинотеатр и овациями приветствовала Мэрилин, Страсберг в пух и прах разнес и фильм, и игру Монро, так что она чуть не расплакалась прямо перед фотокамерами: но Страсберг тут же объяснил ей, что под его руководством она станет настоящей актрисой.

Кстати, «Зуд седьмого года» стал самым успешным фильмом в 1955 году, собрав в прокате более 15 миллионов долларов. Поняв, что Мэрилин по-прежнему способна привлечь зрителей, студия 20th Century Fox сделала все, чтобы примириться с нею.

Переехав из Голливуда в Нью-Йорк, Мэрилин попала в совсем другой мир: вместо соперничающих за внимание публики актрис и озабоченных режиссеров теперь ее окружали интеллектуалы всех сортов — среди ее новых друзей были писатель Труман Капоте, драматург Сидни Кингсли, композитор Ричард Роджерс, сценаристка Эльза Максвелл и великая английская актриса Констанс Кольер, преподававшая актерское мастерство таким суперзвездам, как Одри Хепберн и Вивьен Ли. Она дала Монро несколько уроков. К сожалению, их занятия были прерваны смертью Кольер. Грета Гарбо позже вспоминала, что Кольер сказала ей о Мэрилин: «Она вовсе не актриса, во всяком случае, не в традиционном смысле этого слова. То, что в ней есть — эта внешность, этот свет, эти вспышки интеллекта, — никогда не проявится на сцене. Это так хрупко и эфемерно, что может быть поймано только камерой. Поэзия. Вроде полета колибри. Но если кто подумает, что эта девочка — просто шлюшка или что-нибудь там еще, то он ненормальный. Она может стать изысканнейшей Офелией. Мне почему-то кажется, что она не состарится. Странно, но у меня есть ощущение, что она умрет молодой. Я надеюсь и молюсь, чтобы она прожила достаточно долго, чтобы освободить этот странный красивый талант, который мечется в ней, словно дух, заточенный в темницу».

Мэрилин читала Шекспира и Джойса, посещала театральные премьеры и рассказывала журналистам, как она счастлива наконец избавиться от диктата 20th Century Fox. Но Америка не поняла ее желание самоутвердиться. В представлении американцев она по-прежнему оставалась глупой блондинкой, которая может думать только о мужчинах. Пресса повсеместно осуждала Монро, «пустышку и непрофессионала», которая посмела выступить против уважаемой студии. Мэрилин страдала: видевшие ее в тот период вспоминают, что она слишком много пила, почти постоянно находилась под воздействием таблеток и иногда совершенно не соображала, где она и что с ней происходит. Занятия с психоаналитиком не помогали, а, наоборот, разрушали ее: все ее тщательно спрятанные в дальние уголки сознания страхи снова вылезли наружу, чтобы полностью овладеть ею. Мэрилин снова чувствовала себя никому не нужной, брошенной, обманутой жизнью. От ее уверенности в себе не осталось и следа, и она все больше убеждалась в том, что зря порвала с Fox. Она согласилась на новый контракт: четыре фильма за семь лет с премией в 100 тысяч долларов за каждый (не считая зарплаты 100 тысяч в год) плюс минимум один фильм, снятый ее собственной компанией, с правом на проценты с проката, а также право выбора режиссера и сценария — условия совершенно фантастические для актера того времени. Считается, что именно благодаря бунту, устроенному Мэрилин Монро против традиционных актерских контрактов, голливудские актеры получили не только свободу творчества, но и возможность зарабатывать миллионы долларов. Вскоре Мэрилин подписала контракт на съемки в фильме «Автобусная остановка» — экранизации одноименной пьесы Уильяма Инджа о несчастной певичке и неотесанном ковбое. Почти сразу же было объявлено, что потом компания Мэрилин будет снимать в Лондоне фильм по пьесе Теренса Рэттигана «Спящий принц», где режиссером и исполнителем главной роли будет сам сэр Лоуренс Оливье, ведущий актер британской сцены. На пресс-конференции у Мэрилин лопнула бретелька на платье, и все журналисты вместо того, чтобы спрашивать о фильме, жадно наблюдали за тем, упадет платье или нет. Заявление Мэрилин о том, что она хотела бы сняться в экранизации «Братьев Карамазовых», вызвало смех. Монро была в отчаянии: ее явно отказывались принимать всерьез…

Словно назло, Мэрилин начала встречаться с известнейшим писателем Артуром Миллером, символом американских интеллектуалов. Они познакомились еще в 1950 году, когда Элиа Казан пытался протолкнуть в Голливуде сценарий Миллера. Спустя пять лет они снова встретились в Нью-Йорке: самая распространенная версия гласит, что в марте оба были на премьере в театре Astor и разговорились на приеме после спектакля. Через неделю Миллер попросил у Полы Страсберг телефон Мэрилин и пригласил на свидание.

В то время Миллер был женат на Мэри-Грейс Слеттери, с которой познакомился, когда они оба учились в Мичиганском университете, у них было двое детей, — но перед Мэрилин Монро, ее обаянием и хрупкостью Миллер не устоял. Мэрилин была счастлива рядом с ним: Миллер дал ей незнакомое прежде чувство спокойствия, ощущение, что ее наконец понимают. Журналисты постоянно замечали их вместе, и хотя Миллер отрицал любые слухи об их связи, Мэри-Грейс не выдержала: в ноябре она выгнала Миллера из дома и подала на развод. Едва решение о прекращении брака вступило в силу, Миллер сделал предложение Мэрилин.

Все знавшие его признают, что он был совершенно очарован и личностью Мэрилин, и ее сексуальностью, и — в первую очередь — ее фантастической популярностью. И в то же время Миллер смог разглядеть в Мэрилин живого человека, попавшего в западню собственного имиджа. В своей книге «Наплыв времени» он много раз с грустью и нежностью писал о Мэрилин: «Разве в Америке была какая-нибудь другая женщина, за которой бы гоняли из Нью-Йорка туда-обратно вертолет ради двух фотографий? Что-то ненормальное было в том, как все в ней нуждались. Она обладала поистине магической властью! В ее популярности было что-то скрытно-параноидальное. Она была женщиной, но не могла вести семейную жизнь, играя на публике отведенную ей роль. То, что ей приходилось воспринимать себя в двух ипостасях — собственными глазами и глазами зрителей, — видимо, усиливало неизбежность нервного расстройства. Будучи порождением эпохи сороковых-пятидесятых годов, она доказала, что сексуальность не уживается в американской душе с серьезностью».

Известие об их помолвке было сродни эффекту разорвавшейся бомбы: «Самая известная блондинка американской киноиндустрии стала возлюбленной коммуниста», — орали газетные заголовки. Желтая пресса строила самые разнообразные теории насчет их отношений: например, кое-кто решил, что Мэрилин была давно влюблена в Миллера и все пять лет добивалась его развода, а брак с Ди Маджио был, мол, лишь способом заставить писателя ревновать. Все это буквально разрушало Мэрилин: она снова принимала таблетки и — видимо, от начавшихся кошмаров — стала бояться спать одна. Отныне Мэрилин постоянно приглашала друзей, чтобы они ночевали в ее доме, — эта привычка осталась у нее до последних дней.

В конце февраля 1956 года она вернулась в Голливуд, чтобы приступить к съемкам «Автобусной остановки». Режиссера фильма Джошуа Логана выбрала сама Мэрилин — с подачи Страсберга, который дружил с Логаном и ценил его за то, что тот когда-то целый год стажировался при Московском Художественном театре. Но как кинорежиссер он был откровенно слаб — до того момента он снял всего один фильм, который заметили больше из-за операторской работы и технических новшеств, чем благодаря выдающейся режиссуре. Мэрилин одобрила сценарий и пыталась — сама или с помощью Страсбергов — контролировать весь процесс, надеясь, что в итоге все увидят «новую Мэрилин», обретшую после уроков в Actors Studio то актерское мастерство, в котором ей так долго и упорно отказывали. Логан был совершенно очарован ею: «Она гениальнее любой другой актрисы, которую я когда-либо знал. Артистка на пределе артистичности. Я и не подозревал, что она обладала таким ослепительным талантом. С ней режиссура оправдывала себя. Когда она произносила текст, с ее лицом, кожей, волосами и телом творились такие потрясающие вещи, что она — не побоюсь показаться банальным — вдохновляла. Я загорался, и все мои мысли занимала только ее игра». А через год он писал Оливье, который начинал работу над «Принцем и хористкой»: «Пожалуйста, не говори ей, что нужно делать. Она куда больше разбирается в актерской игре в кино, чем кто бы то ни было».

Однако чуда не произошло: ее героиня снова была легкомысленной блондинкой, предметом мужских желаний, и лишь самые благожелательные критики смогли найти в ней какие-то отличия от прежних ролей Монро, разве что фильм был не комедией, а драмой. Сама она с горечью отметила: «Костюм на мне новый, но девушка та же самая».

В очередной попытке перестать быть «той же самой девушкой» 13 марта она официально сменила имя с Норма Джин Мортенсен на Мэрилин Монро. «Отныне, — заявила она журналистам, — я наконец действительно чувствую себя ею!» Возможно, вместе с прежним именем она отбросила некоторую часть себя. В те дни с ней постоянно пыталась связаться Наташа Ляйтес, находившаяся под угрозой увольнения со студии Fox и к тому же страдавшая от рака. Однако Страсберги настояли, чтобы Монро с ней не встречалась. Оскорбленная Наташа немедленно дала несколько гневных интервью, и на этом ее общение с Мэрилин Монро было прекращено навсегда. Почему Мэрилин не встретилась с женщиной, которая так много ей дала, в тот момент, когда та так нуждалась в помощи, — загадка, ответа на которую не знает никто.

Пока Мэрилин снималась в «Автобусной остановке», Миллер был вынужден жить в Неваде — через полтора месяца постоянного пребывания в этом штате с самой простой процедурой расторжения брака в стране он сможет получить развод. Все ж в то время он тайком пробирался в Лос-Анджелес, чтобы увидеться с Мэрилин. В письмах, которые они ежедневно писали друг другу, они называли себя мистером и миссис Лесли — псевдонимы они взяли из романа Вины Дельмар «О мистере Лесли», посвященного истории любви между женатым мужчиной и певицей из ночного клуба. Наконец 11 июня Артур Миллер получил развод в штате Невада и тут же объявил о своем предстоящем бракосочетании с Мэрилин Монро. Мэрилин приехала в Коннектикут, где в городке Роксбери жила семья Миллеров, и готовилась к свадьбе в обществе его матери, обучавшей будущую невестку премудростям еврейской кухни и особенностям жизненного уклада иудеев — Миллер был из правоверной еврейской семьи, и его родители требовали, чтобы его жена была иудейкой, так что Мэрилин готовилась сменить религию. Журналисты и тут не оставляли пару в покое — 29 июня репортеры преследовали машину Миллера и Мэрилин, но не вписались в поворот и врезались в дерево. Одна из находившихся в машине — глава нью-йоркского отдела журнала Paris-Match журналистка Мара Щербатова — погибла.

Мэрилин была в ужасе. Чтобы как-то сгладить впечатление от случившегося, вечером того же дня было объявлено о гражданской свадьбе Артура Миллера и Мэрилин Монро. Мэрилин была в простой юбке, свитере и кардигане, Артур — в вязаном жилете под твидовым пиджаком. Кольцо от Cartier, которое он заказал для свадьбы, еще не было готово, так что он надел на палец новобрачной кольцо своей матери. Религиозная церемония состоялась первого июля — на Мэрилин было платье из бежевого шифона от Джона Мура и Норманна Норелла. На свадьбе присутствовали Грины, Страсберги, родственники Миллера и Джон Мур, помогавший невесте одеться к венцу.

Пресса недоумевала, то ли завидовать Миллеру, то ли осуждать Мэрилин. Журналисты прозвали их брак «союзом интеллектуальных мозгов и сексапильного тела» и с упоением гадали, как скоро разведутся «две великие противоположности». Но это был самый долгий брак Мэрилин. Она обрела в нем понимающего, заботливого, любящего супруга, а Миллер видел в ней не только сексуальную красотку, но страдающего, талантливого ребенка, нуждающегося в защите. «Она могла быть серьезной, только когда принадлежала себе, — позже писал он. — Стоило ей попасть в фокус чьего-то внимания, она тут же начинала смеяться — этакая счастливая беззаботная блондинка. На экране ее видели веселой, а в жизни она была очень грустной женщиной. Мэрилин могла быть какой угодно, — но она никогда не была равнодушной. Сами ее мучения свидетельствовали о том, что она жила и боролась. Она была живым укором всем равнодушным».

Некоторые биографы признают, что в тот момент этот брак был необходим Миллеру больше, чем Мэрилин: в то время он находился под пристальным вниманием Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности по обвинению в коммунистической деятельности и антиамериканской пропаганде. В его пьесе «Суровое испытание», посвященной процессу над Салемскими ведьмами, члены комиссии увидели намек на себя. Миллеру угрожали крупные неприятности — вплоть до суда, тюрьмы и отстранения от профессии, — но брак с Мэрилин, как считается, вывел его из-под удара комиссии, не посмевшей трогать супруга самой знаменитой женщины в стране. Если еще весной ему было отказано в заграничном паспорте, то теперь его как «мистера Монро» моментально выпустили из страны — правда, еще не один месяц постоянно вызывали на разбирательства и слушания. Известно, что она содержала его, пока он по разным причинам не мог работать, оплачивала лечение его отца и воспитывала его детей — Мэрилин сохранила с ними нежные отношения и после развода. Она всю жизнь любила детей и только в их обществе, как вспоминали все ее друзья, могла чувствовать себя счастливой — иметь собственных детей было ее самой страстной, но так и не сбывшейся мечтой…

Через две недели после свадьбы молодожены приземлились в Лондоне: они прибыли на съемки «Принца и хористки» — такое название обрела экранизация «Спящего принца», первый и единственный проект Marilyn Monroe Productions. В Англии Монро встретили с невообразимым восторгом: в аэропорт прибыли несколько сот репортеров, а в первую ночь под окнами Монро ее поклонники пели колыбельные. Но съемки фильма проходили тяжело: Мэрилин очень переживала, видя, что Оливье не считает ее за актрису. Хотя формально именно она — как глава компании — руководила съемками, именно ее мнением интересовались в последнюю очередь. Английские актеры, представители «высокой школы», злились на Монро за то внимание, которое ей оказывали журналисты, и срывали свою зависть, доводя ее до истерики придирками и мелкими уколами. В многочисленных интервью — через много лет — они вспоминали, как Мэрилин путала слова, отвлекала на себя внимание съемочной группы или просто мешала всем работать — а ведь это она оплачивала все съемки, это она организовала этот фильм. Даже Оливье, который поначалу гордился возможностью въехать в кассовое кино за спиной Мэрилин, потихоньку возненавидел ее: он даже во всеуслышание назвал Монро «занудной сучкой». Но все же были люди, оценившие шарм и естественность Мэрилин. Сибил Торндайк, одна из крупнейших английских актрис, потом вспоминала: «Оливье ужасно с ней ссорился, и я сказала ему: „Что ты волнуешься? Она знает, как ей играть. Это актриса с врожденной интуицией. Рядом с Мэрилин никто не будет на тебя смотреть. Ее манера игры и темп восхищают. Мы в ней отчаянно нуждаемся. Она — единственная среди нас, кто на самом деле знает, как играть перед камерой!“» А оператор картины Джек Кардиф вспоминал: «Я увидел максимально безупречную, требовательную и всегда „чистую“, открытую навстречу камере актрису, которая всегда работала профессионально».

Возможно, дело было в том, что в силу обстоятельств на одной площадке оказались представители двух совершенно разных миров: английские актеры классической театральной выучки, знающие себе цену и, что скрывать, смотрящие свысока на всех, кто не имел за плечами их опыта и образования, — и американская «выскочка», на счету которой было лишь несколько кассовых фильмов и репутация «секс-бомбы». Фильм, который они вместе пытались снять — немудреную историю о престарелом принце неизвестной страны, влюбившемся в милую и искреннюю актрису кабаре, — был шаблонным для Мэрилин, но совершенно чуждым для английских актеров, привыкших играть подобные сюжеты (не будем забывать, что пьеса была английской) в совсем другом ключе и совсем другими средствами. Получилось, что Мэрилин переиграла их на их собственном поле — в Лондоне, среди англичан, она превратила английскую пьесу в типично американский фильм одним своим присутствием! Даже Оливье был вынужден это признать: «Есть редкий сорт людей, чей дар просто так рассмотреть невозможно, их чудо заключено на узком пространстве между объективом и пленкой. Совсем немного поработав с Мэрилин Монро, я научился доверять именно этому чуду. Она была лучше всех и по-настоящему волшебна».

В октябре в Англии состоялась премьера «Автобусной остановки», с восторгом принятой публикой и критикой, после которой Мэрилин была представлена королеве Елизавете Второй и даже увековечена в Музее восковых фигур мадам Тюссо. А 17 ноября официально были закончены съемки «Принца и хористки».

Этот фильм дорого обошелся многим: Оливье был на грани инфаркта, а его жена, великая Вивьен Ли, перенесла выкидыш и вместе с нерожденным ребенком похоронила надежды сохранить свой брак. Миллер был эмоционально опустошен постоянными истериками жены и продолжающимся разбирательством Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Была на грани срыва и Мэрилин: из-за постоянных конфликтов на площадке и вне ее она так нервничала, что без огромных доз таблеток не могла ни проснуться, ни заснуть. К тому же однажды она случайно увидела на столе записную книжку Миллера: «Любовь?! Все, что тебе нужно, — это чтобы тебе угождали. Тебе нужен тот, кто день и ночь крутится вокруг тебя, чтобы ты проснулась, наконец, от ступора после таблеток. Ну, так я для этого не гожусь! Оливье прав, ты просто занудная сучка…» Мэрилин была в шоке, от которого она так и не оправилась. К тому же в сентябре она потеряла ребенка, о котором страстно мечтала. Чего ей стоило закончить фильм, не знает никто.

По итогам съемок она была вынуждена признать, что затея с собственной продюсерской компанией себя не оправдала — долгов было больше, чем Мэрилин могла оплатить. В апреле следующего года она окончательно рассорилась с Милтоном Грином: на посту вице-президента его сменил Миллер. Множество финансовых и прочих вопросов бывшие друзья решали еще не один год…

Ко всеобщему удивлению, фильм «Принц и хористка», выпущенный в прокат в июне 1957 года, имел успех, в немалой степени адресованный Мэрилин. «Казалось, еще никогда Мэрилин Монро не владела собой в такой степени ни как личность, ни как актриса», — восхищался обозреватель The New York Post Арчер Уинстен, а Элтон Кук из The New York World-Telegram & Sun писал: «Обычно непредсказуемая игра Мэрилин Монро в „Принце и хористке“ достигает триумфального апогея. Как ни удивительно, благодаря Мэрилин фильм доставляет удовольствие именно как комедия… Ее веселье заразительно, ее шаловливость пленяет, любовные сцены исполнены полудетской забавы, и она легко справляется с фарсом, когда даже торжественные моменты становятся частью игры». Фильм получил пять номинаций на премию BAFTA — включая Мэрилин как «лучшую иностранную актрису». Также Монро была удостоена французской награды «Хрустальная звезда» и премии «Давид Ди Донателло» от итальянской Академии кинематографии.

Мэрилин срочно нуждалась в любви и отдыхе. Летом Миллер увез ее на курорт Амагансет в двухстах километрах от Нью-Йорка: она, казалось, была счастлива, выращивая цветы и читая книги, но внезапно почувствовала резкую боль в животе. Когда ее удалось довезти до нью-йоркской больницы, оказалось, что это внематочная беременность. Снова потеряв ребенка, Мэрилин впала в глубочайшую депрессию… Пока она лежала в больнице, Миллер решил написать сценарий специально для нее: о неприкаянной, но не сломленной женщине, окруженной непокоренными мужчинами и красивыми пейзажами. За основу он взял свой рассказ «Неприкаянные», а пока шла работа над этим сценарием, он искал для Мэрилин новую роль, которая, по его мнению, должна была помочь ей прийти в себя.

Сначала речь шла о ремейке знаменитой немецкой картины «Голубой ангел», где когда-то прославилась Марлен Дитрих, но по техническим причинам съемки были отложены на неопределенное время. Затем возникли проект комедии с Фрэнком Синатрой и экранизация одного из романов Фолкнера, однако Мэрилин отказывалась от всех предложений: казалось, она уже устала от кинематографа. Студии тоже сомневались, стоит ли с нею работать — после многомесячного простоя, долгого лечения и затяжных депрессий Мэрилин Монро казалась им уже далеко не такой привлекательной, как раньше. Но в апреле ей показали сценарий комедии под рабочим названием «Не сегодня, Джозефина» — и хотя для Мэрилин там снова предназначалась роль легкомысленной глупенькой блондинки, она согласилась. В конце апреля она подписала контракт на съемки в картине, в итоге получившей название «Некоторые любят погорячее» (в нашем прокате «В джазе только девушки»), которая заслуженно считается лучшей в ее карьере.

Режиссер Билли Уайлдер, который уже работал с Монро над «Зудом седьмого года», был поражен, снова увидев Мэрилин на съемочной площадке: она была измотана, неуверена в себе, угнетена и к тому же почти всегда либо пьяна, либо под таблетками. К тому же в начале съемок она узнала, что снова беременна, и поэтому то боялась сделать лишний шаг, чтобы не навредить ребенку, то глотала таблетки, потому что ей казалось, что у нее начинаются преждевременные схватки. Из-за ее состояния съемки этой легкомысленной комедии происходили в удивительно нервной и тяжелой атмосфере, полной ссор и скандалов, и надо отдать должное Уайлдеру, которому даже в такой обстановке удалось сделать великолепную картину, ныне признанную лучшей американской комедией всех времен.

Фильм пришлось делать черно-белым, чтобы исполнители главных ролей — Тони Кертис и Джек Леммон — больше походили на женщин, а на лице Монро не было заметно следов хронической усталости. Как позже рассказывал Кертис, Монро постоянно опаздывала на площадку, а иногда вообще не являлась, будучи не в состоянии выйти из своей гримерки. Она постоянно путала текст, и не помогали даже листочки со словами, подложенные незаметно для камеры: когда снимали сцену, где Монро, роясь в ящике стола, должна была спросить: «Где бурбон?» — она сорок дублей путала слова, произнося: «Где виски?», «Где бутылка?» и «Где бонбон?». В ящике лежала записка с текстом, но Мэрилин не могла вспомнить, в каком именно. Наконец на 59-м дубле она сказала текст правильно, но в этот момент стояла спиной к камере… Когда у Уайлдера спросили, будет ли он еще работать с Монро, он ответил: «Я обсуждал эту возможность с терапевтом и психиатром, и оба сказали мне, что я слишком стар и богат, чтобы пройти через это еще раз». Журналисты мгновенно разнесли фразу Кертиса о том, что «целоваться с Монро — это как целовать Гитлера», — и ему стоило немалых трудов доказать, что это была лишь шутка. Он даже признался, что в конце 1940-х годов у них с Мэрилин был роман — правда, она отказалась это подтвердить.

Зато точно известно, что одну из лучших сцен в фильме — когда переодетые в женщин главные герои наблюдают за Мэрилин, идущей сквозь струю пара, — придумала Монро. Она же предложила использовать в своей роли гавайскую гитару. И давайте честно признаемся, что, хотя на экране Мэрилин находится не так уж много времени, именно она помнится лучше всех.

Кстати, незадолго до премьеры она все же потеряла и этого ребенка. Ее депрессия становилась все глубже, а порции таблеток — все больше…

Когда фильм вышел, его ждал настоящий триумф: критики с восторгом описывали оригинальный сюжет и талантливую игру актеров, а зрители по нескольку раз ходили в кинотеатры, чтобы полюбоваться, как Душечка Мэрилин подмигивает им, распевая I Wanna Be Kiss By You. Фильм получил пять номинаций на «Оскар» (и статуэтку за лучшие костюмы в черно-белой картине) и три «Золотых глобуса» — за лучшую комедию, лучшую мужскую роль (Джек Леммон) и лучшую женскую — Мэрилин Монро. Это была единственная настоящая американская кинонаграда Мэрилин.

Позже Билли Уайлдер вспоминал те съемки: «Мы находились в полете, и с нами летел псих. Это был ад, но в нем стоило побывать. Мэрилин была просто невыносимой, но как комедийная актриса с ее острым чувством комического диалога она была просто гениальна. Это был дар от Бога. Поверьте мне. Она великолепно двигалась, была необыкновенно пластична. Никогда больше мне не приходилось встречать такой актрисы. Она никогда не бывала вульгарной в ролях, которые без нее вполне могли бы оказаться вульгарными. Она обладала такими достоинствами, которыми на экране не могла похвастать ни одна актриса, за исключением Греты Гарбо. Ни одна».

Неприкаянная

Следующий фильм, где снималась Мэрилин, во многом эксплуатировал успех предыдущего — он имел весьма говорящее название «Давай займемся любовью!». Режиссером поначалу согласился быть Билли Уайлдер, но студия навязала ему другой фильм, и эту картину снял известный своей тщательной работой с актерами Джордж Кьюкор. На главную роль — миллионера, которого по ошибке принимают за актера, — планировался Грегори Пек, но тот, узнав, что Артур Миллер переделал первоначальный сценарий, чтобы роль Мэрилин была заметнее, отказался от участия в фильме. Уильям Холден, Юл Бриннер и Кэрри Грант также отказались играть с Мэрилин — опасаясь, что на экране рядом с нею их просто не заметят. Тогда в картину по настоянию Монро был приглашен французский актер Ив Монтан, друг Миллера, который как раз в то время вместе со своей женой, великой Симоной Синьоре, был на гастролях в США (к тому же Симону номинировали на «Оскара» за роль в ленте «Комната наверху»), и его «настоящий французский шарм» пришелся Мэрилин по душе.

Кажется, еще никогда съемки фильма с Мэрилин Монро не шли так тяжело. И дело было не только в том, что она постоянно была на таблетках, и не в том, что члены съемочной группы не ладили друг с другом — разве что Монтан старался ни с кем не ссориться. Но Мэрилин знала, что от того, как быстро она закончит сниматься в «Давай займемся любовью!», зависит начало съемок «Неприкаянных», чей сценарий Миллер в то время доделывал в Ирландии с Джоном Хьюстоном, и это ее нервировало. Съемки затягивались — и не по вине Монро, а из-за начавшейся в марте 1960 года забастовки актеров и сценаристов. Съемочная группа «Давай займемся любовью!» была вынуждена присоединиться к забастовке, и работа временно прекратилась.

У Мэрилин внезапно оказалось свободное время подумать о себе. Она внезапно поняла, что ее жизнь потихоньку начинает разваливаться на части, что она, как загнанная лошадь, бежит из последних сил. «Я чувствую, что не могу включиться в эту бешеную американскую гонку, — писала она в незаконченной автобиографии. — Надо бежать все быстрее, без всякой разумной цели. Это хорошо, когда с тобой все кончено. Не раз я слышала, что с Мэрилин все кончено. Это как бежать по дорожке и увидеть перед собой, наконец, финишную ленту. Ты горд, потому что взял дистанцию. Но надо бежать снова. И ты снова бежишь. Но я знаю, что человек бежит до тех пор, пока он может бежать. Приятно заставлять людей мечтать, приятно мечтать самой, но… в сущности, всему есть конец, который должен приносить облегчение».

Биографы отмечают, что в то время у Мэрилин были проблемы поважнее, чем затянувшиеся съемки. Известно, что с середины 1950-х годов на «главную американскую блондинку» положили глаз мафия — близким другом которой был Фрэнк Синатра, тесно общавшийся и с Мэрилин, — и в то же время видные политики, самым известным из которых был Джон Фицджеральд Кеннеди, сенатор и кандидат в президенты от Демократической партии. Все знали, что его зять, актер Питер Лоуфорд — муж Патриции Кеннеди, — познакомил его не с одной голливудской актрисой, и никто не сомневался, что знакомства эти были вполне близкими. С Монро Лоуфорд познакомил Кеннеди, как считается, в начале осени 1954 года, и с тех пор они несколько раз встречались в особняке Лоуфорда, с которым Мэрилин дружила. В марте 1960 года, простаивая во время забастовки, Мэрилин — по предложению Фрэнка Синатры, много сделавшего для семьи Кеннеди, — согласилась занять почетную должность заместителя главы районного отделения Демократической партии в Коннектикуте во время предвыборной кампании Джона Кеннеди, и вскоре она оказалась во главе списка знаменитостей, поддерживающих Кеннеди. Она не могла и представить, куда заведут ее игры в политику…

Между тем съемки «Давай займемся любовью!» возобновились. Монтан, чья супруга покинула Голливуд, оказался один на один с голливудской кинофабрикой. Прославленный у себя на родине, здесь он должен был заново доказывать свой профессионализм: английский текст требовал от него огромного напряжения, и он часто жаловался Мэрилин на свою неуверенность или неловкость. Они беседовали о том, как тяжело быть супругами знаменитостей, объектом насмешек и презрения коллег, — впервые Монро встретила человека, который не боялся признаться ей в своих проблемах, так схожих с ее собственными. Неудивительно, что Мэрилин оказалась не в состоянии устоять перед «французским шармом», а Монтан — перед обаянием «возлюбленной Америки». Об их романе шептались по обе стороны океана — Симона даже была вынуждена бросить свои дела и срочно приехать в Голливуд. Поняв, что происходит между ее мужем и Мэрилин, она вернулась в Париж, где с горя запила. Монтан вернулся к ней, но пить она так и не перестала. От ее былой фантастической красоты быстро остались одни воспоминания… Миллер, казалось, до последнего ничего не замечал, а узнав, сделал вид, что ничего не произошло, — то ли он действительно смог простить Мэрилин, то ли ему было важнее снять «Неприкаянных», в которых он вложил так много сил, времени и надежд…

А Мэрилин снова осталась с разбитым сердцем. Всю жизнь ее преследовало одно и то же: она влюблялась в мужчину, идеализируя его, надеялась на полное слияние душ, но, столкнувшись с первым же возражением или несовершенством, мгновенно разочаровывалась. Страдание она лечила таблетками, без которых уже несколько лет не могла жить. Чувство собственной несовершенности, ощущение ненужности и того, что ее приносят в жертву чьим-то интересам, буквально съедали ее. Она была готова броситься на шею каждому, кто позовет ее, лишь бы чувствовать себя необходимой кому-то — не потому ли в июле ее застали в особняке Лоуфордов, где в обществе «девочек по вызову» и голливудских старлеток развлекался Джек Кеннеди? Об обаянии Джека говорили многие, и он, без сомнения, умел очаровывать женщин — Мэрилин была далеко не единственной голливудской звездой, попавшей в его сети, но, без сомнения, самой яркой. «Из всех женщин Джека Мэрилин в наибольшей степени соответствует ему, — заметил как-то Лоуфорд. — У них обоих было чувство юмора». По некоторым данным, в то же время Мэрилин встречалась с Синатрой и его друзьями-мафиози: многие исследователи считают, что ей приходилось оказывать определенного рода услуги им всем. Опутанная сетями политических, любовных, дружеских и прочих — невидимых, но неразрывных — связей, Мэрилин медленно шла ко дну, не в силах даже разобраться в том, что и кто ее топит…

Наконец 18 июля 1960 года были официально начаты съемки «Неприкаянных». Мэрилин играла Розалин — разведенную женщину, разочарованную в жизни и в себе, которая все же находит новую любовь и новый смысл жизни. Возможно, Миллер надеялся с помощью этой роли придать новый смысл жизни самой Мэрилин, но время показало, что этот фильм принес больше проблем, чем сбывшихся надежд.

Мэрилин снималась вместе с Монтгомери Клифтом и героем своих детских грез — Кларком Гейблом. Он на удивление хорошо ладил с Монро, и их актерский дуэт был очень удачным. Съемки проходили в Неваде, в раскаленной пустыне — температура нередко была выше 40 градусов. Съемки затягивались, настроение у всех было тяжелым. Режиссер Джон Хьюстон пил и несколько раз сбегал в казино, где проигрывал деньги съемочной группы, а Мэрилин постоянно срывалась. Миллер с грустью наблюдал за тем, как Мэрилин все дальше отходит от него, погружаясь в депрессию и барбитураты. Вместе с окончанием съемок закончился и их пятилетний брак… 11 ноября Миллер собрал свои вещи — пока Мэрилин рыдала, запершись в спальне, — и съехал. Ему досталась собака, а ей — квартира в Нью-Йорке. В феврале 1962 года Миллер женился на Инге Морат — фотографе, с которой он познакомился во время съемок «Неприкаянных».

Кларк Гейбл умер 16 ноября 1960 года после тяжелого сердечного приступа — сказалось напряжение на съемочной площадке. Он настаивал на том, чтобы лично исполнять все трюки, но тяжелые условия съемок оказались невыносимыми для его усталого сердца. Ему было пятьдесят девять, через четыре месяца его вдова Кей родила единственного сына актера, названного Джон Кларк. Мэрилин была крестной матерью ребенка — таким образом, сплетники, утверждавшие, что вдова актера винила Монро в смерти своего мужа, вынуждены были заткнуться.

Фильм, который сделали буквально потом и кровью, публика не приняла, найдя его слишком затянутым и невыразительным. Критики хвалили Гейбла, называя его роль лучшей в его карьере, но роль Монро, хоть и замечательно сыгранную, справедливо сочли непрописанной; как говорили, Монро играет неприкаянную женщину рядом с двумя мужчинами, которые совершенно не нуждаются в ее обществе. От всего пережитого у Мэрилин случился нервный срыв; ее поместили в клинику. Ошалев от страха окончательно сойти в ней с ума, Мэрилин позвонила верному Ди Маджио, и тот приложил все силы к тому, чтобы вытащить ее оттуда. Однако Мэрилин продолжала находиться под постоянным наблюдением психиатра и психоаналитика.

В этот период, когда Мэрилин была на грани полного разрушения и даже самоубийства, ее спасли друзья. Ее несколько раз навещал Фрэнк Синатра, присылал письма Марлон Брандо, и даже ее сводная сестра Бернис приехала, чтобы помочь Мэрилин справиться с собой. Верный Ди Маджио организовал отдых во Флориде, где они провели вместе несколько недель. Летом, когда Мэрилин оперировали по поводу холецистита, он был рядом с нею каждый день. Джо до сих пор не терял надежды вновь соединиться с Мэрилин, и теперь, понаблюдав за ней в самый тяжелый период ее жизни, он был готов вытерпеть все, лишь бы быть рядом с нею. Но Мэрилин имела совсем другие планы — она теперь взлетела так высоко, что была реальная опасность опалить свои прекрасные крылья.

Ее общение с Джоном Кеннеди, который только что был избран президентом США, зашло так далеко, что Монро буквально потеряла голову: она всерьез считала, что тот разведется с Жаклин и женится на ней. То, что это невозможно, — Джек, во-первых, католик, а во-вторых, разведенному не место в Белом доме, — не приходило ей в голову. «В конце концов, какие шансы были у этой выскочки выйти замуж за величайшего в мире спортсмена Джо Ди Маджио? — позже рассуждал продюсер Джин Аллен. — Но она это сделала. А могла ли она даже мечтать о величайшем в мире писателе Артуре Миллере? Но она и его добилась. Держа в уме все эти достижения, станете ли вы так уж категорично отрицать возможность того, что Мэрилин стала бы Первой леди, если бы все сложилось так, как ей хотелось?» А Мэрилин хотелось надежного мужа, который бы смог оградить ее от всех проблем, большую дружную семью, как у Кеннеди, и ребенка — после четырех выкидышей и множества абортов она все еще мечтала о детях. Известно, что Джек встречался с Мэрилин на борту своего самолета, в спецномерах отелей Beverly Hills и Carlisle, на виллах своих друзей; причем иногда к Мэрилин присоединялись ее подруги. Друзья, особенно Фрэнк Синатра, которые поначалу сделали все, чтобы она сошлась с Джеком, теперь наперебой предупреждали Монро не связываться с Кеннеди, потому что президент — это совсем не то, что сенатор. Сразу после инаугурации Джек одного за другим бросал близких ему людей, как бы сильно ни был им обязан, лишь бы они не бросили тень на его репутацию, — одним из первых пострадал Синатра, ранее лучший друг, а ныне «нежелательная персона, связанная с криминальными элементами». Но Мэрилин никого не слушала. Она была непоколебимо уверена в силе своей женской привлекательности — в сущности, это было единственное, в чем она была уверена. В качестве хозяйки Мэрилин появилась на одной из закрытых вечеринок Кеннеди, а в апреле произвела фурор своим появлением на официальном банкете Демократической партии: Мэрилин в сверкающем платье, демонстрирующем каждый изгиб ее тела, и изумрудных серьгах — подарке Синатры — затмила всех. «Об обеде забыли, музыкантов никто не слушал, — рассказывал один из гостей той вечеринки, — все смотрели только на Мэрилин». Апогеем их романа стало появление Мэрилин 19 мая 1962 года на гала-представлении в честь сорокапятилетия Джона Кеннеди.

Однако это появление дорого стоило Монро. В это время она снималась в фильме с многообещающим названием «Что-то должно случиться», играя роль потерявшейся женщины, явившейся после многолетнего отсутствия как раз в день новой свадьбы своего супруга. Режиссером был назначен Джон Кьюкор, которого Мэрилин после совместной работы над «Давай займемся любовью!» возненавидела, решив, что он специально издевается над нею. По недоснятому материалу трудно сказать, чем бы был этот фильм, если бы его смогли закончить, — известно лишь, что это была бы первая картина, где Мэрилин появляется на экране обнаженной. Видимо, просто Монро студии было недостаточно — после провала «Неприкаянных» там сочли, что зрителей привлечет в кинозалы только подобная «клубничка». Рекламные снимки нагой Монро в бассейне уже были напечатаны во всех газетах. Хотя 4 марта 1962 года ей вручили «Золотой глобус» как «лучшей актрисе в мире 1961 года», студия не была больше уверена в способностях Мэрилин привлекать внимание зрителей. Ее знаменитый «зовущий» взгляд погас; теперь в ее глазах были грусть и отчаяние. Но кинокомпания 20th Century Fox нуждалась в Монро: в то время после нескольких дорогостоящих — и провалившихся — постановок студия была на грани банкротства, а Монро все еще могла собрать нужную кассу. Было жизненно важно, чтобы эта картина принесла прибыль. Памятуя о неуравновешенном характере Мэрилин и ее постоянных срывах, в ее контракте был прописан запрет отлучаться со съемок без особого разрешения — и такого разрешения ей не дали. Наоборот — руководство студии пообещало, что ее уволят, если она покинет Голливуд.

Она запаниковала, но Роберт Кеннеди, любимый брат президента и генеральный прокурор страны, обещал все уладить. Монро все-таки приехала — простуженная, с больным горлом, напичканная таблетками, пьяная от страха. Но когда она появилась на сцене Медисон-Сквер-Гарден, зал ахнул. Она скинула белое меховое манто и осталась в знаменитом шелковом платье от Жана Луи, расшитом серебристым бисером по бежевой ткани, — в свете прожектора казалось, что блестит обнаженное тело. Кеннеди чуть не хватил удар — сначала от злости, затем от восхищения. Мэрилин пропела «С днем рождения, мистер президент!», и Кеннеди, поднявшийся к ней на сцену, сказал: «После того, как мне спели „с днем рождения“ так очаровательно и искренне, я могу уходить в отставку».

Однако в отставку ушла сама Мэрилин. Этот вечер стал последней ее встречей с президентом: Джеку надоела эта роскошная, но неуравновешенная женщина. Уже через пару дней Мэрилин обнаружила, что не может дозвониться до Джека — ее звонки просто игнорировали. К тому же студия полнилась слухами, что ее, несмотря на явное благоволение президента, все же уволят. Раздавленная, больная, опустошенная, Мэрилин отметила свой тридцать шестой день рождения на съемочной площадке тортом за 50 долларов, который ей вскладчину купила съемочная группа, и шампанским. Через три дня ее официально уволили.

Сначала планировалось, что Монро заменят на другую актрису, но ее партнер Дин Мартин заявил, что без Монро сниматься не будет, и тоже уволился. Фильм закрыли, а Мэрилин оказалась без работы. Через неделю она дала двусмысленную, но, без сомнения, отчаянную телеграмму Бобби Кеннеди: «Дорогие генеральный прокурор и миссис Роберт Кеннеди, я была счастлива принять ваше приглашение… К глубокому прискорбию, в настоящий момент я вовлечена в марш свободы и выступаю против лишения прав нескольких уцелевших земных звезд. В конце концов мы требуем лишь права мерцать».

Уже скоро стало понятно, что Бобби заменил своего брата рядом с Мэрилин, и она строит на него такие же планы, как еще недавно на Джека: в конце концов, он был симпатичнее и нежнее брата и тоже собирался в Белый дом. Она часто звонила ему, прося помощи в борьбе со студией, и в то же время раздавала многочисленные интервью, где впервые за многие годы не отказывалась отвечать даже на самые провокационные вопросы — касались они конфликтов со студией или личных отношений. Наконец Fox восстановила ее в фильме — причем на гораздо лучших условиях. Однако фильм на экраны так и не вышел…

В июле в прессе появились заметки, намекающие на связь Монро и Бобби Кеннеди; в одной из них даже делалось предположение о возможном браке. Кто-то говорил, что в конце июля Мэрилин сделала аборт — видимо, от кого-то из братьев Кеннеди. И в то же время журналисты сообщили о новой помолвке Мэрилин Монро и Джо Ди Маджио. А 5 августа 1962 года все газеты вышли с сообщениями о смерти Мэрилин Монро…

Тридцатишестилетнюю актрису нашли в ее спальне, а на столике стоял пустой флакон от нембутала. Она лежала обнаженная, лицом вниз, поперек кровати, с телефонной трубкой в руке. В квартире было необычно для безалаберной Мэрилин чисто, лишь кровать была в беспорядке. Известно, что накануне смерти она позвонила друзьям, в том числе Лоуфорду. Сонным голосом она сказала: «Попрощайся за меня с Пэт, с президентом и с самим собой, потому что ты славный парень». Согласно официальной версии, она покончила с собой.

В то же время есть масса доказательств, что все было не так, как говорят официальные отчеты. Возможно, Мэрилин умерла за четыре часа до того, как вызвали полицию, и что к ней приезжала «Скорая помощь», заставшая актрису в коме — Монро скончалась в больнице, и позже ее тело вернули в дом. Есть свидетельство, что в ее желудке не было следов нембутала — зато были следы инъекции на руке, и в таком месте, которое исключает самостоятельный укол. Вроде в ту ночь с Мэрилин были Лоуфорд и Бобби Кеннеди — их видели входящими в ее дом поздно вечером. Как считается, они искали дневник Мэрилин, о существовании которого знали многие, но который так никто и не нашел. Версию убийства кинозвезды долгие годы изучал Роберт Слетцер — тот самый, кто, возможно, был вторым мужем Мэрилин. В семидесятых годах вышло несколько книг о загадочной смерти Монро. Но обстоятельства этого дела до сих пор окончательно не ясны…

Похороны, по просьбе Бернис — единственной родственницы Мэрилин, — организовал Джо Ди Маджио, разом постаревший на двадцать лет. Артур Миллер не пришел — свое горе он переживал в одиночестве, не желая, чтобы образ умершей Мэрилин заслонил в его памяти Мэрилин живую. Всего тридцать человек провожали Мэрилин, лежащую на бледно-желтом шелке в зеленом платье от Пуччи, с букетом роз от Джо — его последним подарком. Вместе с Джо плакала вся страна.

Мэрилин умерла так внезапно, что Америка до сих пор не может поверить в ее смерть. Для миллионов своих поклонников она навеки осталась символом непреходящей красоты и молодости, воплощением женственности, продолжающей сиять сквозь время. Ее красота могла бы спасти мир — но стоила жизни ей самой…

Спустя двадцать лет Артур Миллер написал в автобиографии: «Есть люди, которые настолько неповторимы, что, кажется, не могут исчезнуть из жизни даже после своей смерти. Абсолютная правдивость, прозрачная, как свет, — на меньшее она была не согласна. Для того чтобы выжить, ей надо было стать еще более циничной — либо еще сильнее отгородиться от реальности. Она была поэтом, который, стоя на углу улицы, читает людям стихи, в то время как толпа срывает с нее одежды. Ей пришлось уступить».

Одри Хепберн

Ангел с печальными глазами

Предисловие

«Когда я была ребенком, я даже не понимала значение слова „кинозвезда“. Голландия моего детства была в миллионе миль от мира кино: я даже не знала, где находится Голливуд, и я видела очень мало фильмов, потому что я всегда отказывалась смотреть те, где были нацисты… Под игом оккупации я была предоставлена своим собственным планам, и они уводили меня в нетронутый мир музыки, далеко от тревог и ужасов вокруг меня».

Одри Хепберн

Конечно, в более чем вековой истории мирового кинематографа было немало гораздо более красивых актрис — но почему именно ее лицо стало для нас символом утонченной красоты, иконографическим изображением идеального лица? Было не меньше актрис гораздо более талантливых — но многих мы не помним теперь даже по именам, несмотря на все их награды и заслуги, а ее фильмы пересматриваем снова и снова с неослабевающим вниманием и удовольствием. История знает случаи, когда в кинематограф приходили девушки с настоящими титулами, подлинные аристократки и даже особы королевских кровей — но почему аристократичность на экране для зрителей во многом связана с чистотой, хрупкостью и изысканностью Одри Хепберн?

Нельзя сказать, что ее жизнь была цепью счастливых случайностей: слишком много жизненных катастроф пришлось ей пережить; к тому же все ее удачи были не просто делом слепого случая, а результатом тяжелой работы, помноженной на везение — вполне заслуженное, надо сказать: не зря журналисты называли Одри ангелом, подразумевая, что Бог любит ее немного больше, чем других, но и больше требует.

Она не была похожа на других кинозвезд своего времени: в ней не было ни призывной чувственности, ни обманчивой простоты «девушки с соседней улицы», ни завораживающей экзотичности — лишь свежесть, искрящаяся прелесть, изящество, непосредственность и непреодолимое обаяние. Впрочем, никакой список самых восторженных эпитетов не в состоянии передать впечатление от ее неповторимого облика…

Голландский тюльпан

По матери Одри принадлежала к древнему голландскому роду ван Хеемстра, первый представитель которого в пятнадцатом веке числился среди дворян Фризии. В 1814 году ван Хеемстра получили баронский титул и к началу ХХ века считались одной из благороднейших семей Европы, состоя в родстве с доброй половиной европейской знати, включая голландскую королевскую фамилию. Дед Одри, Арнольд ван Хеемстра, один из лучших юристов Нидерландов, сделал прекрасную карьеру, дослужившись до поста судьи города Арнем, а затем став мэром этого города. В 1920 году королева Вильгельмина назначила его губернатором голландской Ост-Индии (Суринама) — пост, который он весьма достойно занимал в течение семи лет. У него и его жены баронессы Элбриг ван Асбек было пять дочерей Вильгельмина, Джеральдина, Элла, Марианна и Арнодина и сын Вильгельм Хендрик, — которые в любви и заботе воспитывались в семейном поместье в Вельпе, неподалеку от Арнема, или в замке Дорн, который позже был приобретен для последнего германского императора Вильгельма II, жившего там в изгнании. В их жилах текла смесь голландской, французской и венгерской кровей с небольшой примесью еврейской — вполне обычная вещь для голландских аристократов, никогда не забывающих о том, как делаются деньги.

Элла, будущая мать кинозвезды, родилась 12 июня 1900 года в поместье Зайпендааль. Она росла веселой и легкомысленной девушкой, свято убежденной в том, что все в мире делается к лучшему, а прочее можно улучшить, если очень сильно захотеть. Кстати, мечтала Элла всегда по-крупному: желанием ее жизни, по воспоминаниям дочери, было «быть стройной, быть актрисой и быть англичанкой». Элла получила прекрасное, хоть и немного поверхностное образование, достойное истинной аристократки, но на самом деле ее привлекали не науки, а любительские театральные постановки. У Эллы был неплохой голос, выразительное лицо и заметный драматический талант — она мечтала стать оперной певицей, однако родители вместо оплаты консерватории купили ей билет на пароход и отправили дочь к родственникам, служившим голландской короне в Батавии (ныне Джакарта). Оказавшись среди молодых, образованных, скучающих без изысканного женского общества чиновников и их родственников, Элла расцвела — она блистала на балах, с успехом пела на камерных вечеринках, и ее остроумие и красота наверняка вскружили голову не одному поклоннику. Не прошло и пяти месяцев с момента ее приезда в Батавию, как Элла ван Хеемстра согласилась стать женой достопочтенного Хендрика Густава ван Уффорда, также принадлежащего к высшим кругам голландской аристократии. 11 марта 1920 года они обвенчались, а через девять месяцев — 5 декабря — Элла, как и полагается образцовой жене, родила мужу сына, названного Арно Роберт Александр (впрочем, все звали его просто Алекс). Второй сын, крещенный как Ян Эдгар Брюс, появился на свет 27 августа 1924 года, а уже в декабре того же года пара прибыла в Голландию, чтобы тут же подать на развод. Причины его они не указали, но все биографы сходятся в том, что благородный ван Уффорд оказался для романтичной и избалованной Эллы слишком простым и заурядным, если не сказать — занудным.

Почти сразу же ван Уффорд отплыл в США, где, по его словам, ему предложили хорошую работу. Там он вскоре женился на немецкой иммигрантке Мари Каролине Роде — как позже напишут биографы Одри, он предпочел самоустраниться из жизни своей первой жены и детей, покинув семейную лодку при первой возможности.

Как бы ни хотелось Элле независимости, но молодой разведенной женщине с двумя детьми на руках и без личных доходов деваться было некуда, и она вернулась к родителям. Возможно, те надеялись, что их дочь возьмется за ум и станет хоть немного серьезнее; может быть, она и сама этого хотела, но ее непреодолимый оптимизм заставлял ее верить, что в следующий раз будет лучше. Едва оправившись от развода, Элла снова начала флиртовать — в частности, с одним англичанином, с которым познакомилась еще в Ост-Индии, как считается, на Яве, где тот числился почетным консулом, а Элла проводила свой медовый месяц. Его звали Джозеф Виктор Энтони Растон, он был на одиннадцать лет старше Эллы — и, кажется, этим исчерпываются точные сведения о его биографии. Считается, что он родился в ноябре 1889 года в Богемии и его родителями были уроженец Лондона Виктор Джон Растон и австрийка Анна Катерина Вельс. Кажется, в жилах их сына была еще ирландская кровь, подозревают и какие-то азиатские корни, но докопаться до них не удалось еще ни одному исследователю. Фамилию Хепберн-Растон он сочинил себе сам, «для аристократичности» присовокупив к отцовской девичью фамилию своей бабушки, которая, по его словам, была потомком Джеймса Хепберна, графа Босуэлла, — третьего мужа шотландской королевы Марии Стюарт. Чем Джозеф Растон занимался, тоже не очень ясно: часто его называют банковским служащим, хотя исследователи так и не смогли найти банка, в котором бы он работал. Один из его внуков признавал: «Грустная правда в том, что он никогда не занимался никакой работой». Наиболее точно было бы назвать его авантюристом — хотя некоторые биографы видят в его не поддающейся документированию биографии доказательства его причастности к тайным службам. В Ост-Индии Джозеф женился на богатой наследнице Корнелии Вильгельмине Бишоп, на чьи деньги и пускал пыль в глаза голландским деловым кругам. Элла тоже поддалась его чарам: уже скоро он казался ей вполне подходящим потенциальным отчимом для ее сыновей и мужем для нее самой. Растон был красив — статный, с аккуратными усиками и бархатными, по выражению самой Эллы, глазами, — к тому же щедр, остроумен и по-мужски обаятелен. Растона в Элле привлекла, конечно же, не только красота, но — в основном — титул и влияние ее семьи. Титулом он был просто очарован: хотя Элле пришлось ему объяснить, что, даже став ее мужем, сам он не приобретет баронского достоинства, он все равно был счастлив хоть так приобщиться к миру высшей аристократии.

Они были под стать друг другу: оба обожали танцевать, с удовольствием посещали спортивные состязания и военные парады. Так что нет ничего удивительного в том, что Элла без особых раздумий согласилась стать миссис Хепберн-Растон, как только Джордж получит развод от своей прежней жены. Влюбленные незамедлительно отправились в Ост-Индию, где после недолгих бюрократических проволочек — Корнелия, судя по всему, сама была рада избавиться от такого сомнительного сокровища, как ее супруг, — поженились в Батавии 7 сентября 1926 года.

Первое время баронесса была счастлива, однако довольно быстро она поняла, что снова вышла замуж не за того мужчину. Джозеф оказался холодным, самолюбивым эгоистом, предпочитающим тратить деньги жены, проводя время в праздности и ворчании. К ее сыновьям он был холоден, с женой неласков, и хотя Элла была вынуждена устроиться на работу, ее супруг лишь ругал правительство и жаловался на экономический кризис. Элла держалась как могла: второй раз признать свой брак неудачным было нелегко даже для такой закоренелой оптимистки. Но в конце концов она — в весьма сдержанных выражениях — написала обо всем родителям. Через некоторое время пришел ответ: возможно, Джозеф бы преуспел, если бы завел дела с кое-кем из их английских партнеров — может быть, дела в Англии обстоят лучше и там найти работу ему будет проще?

Джозеф с радостью согласился: он вообще любил Англию, и каким бы туманным и промозглым ни был Лондон, он был всяко лучше затерянной на краю света Батавии. В конце 1928 года Джозеф, Элла и два ее сына отправились к британским островам, навсегда оставив в прошлом голландскую Ост-Индию.

Они прибыли в Лондон накануне Рождества — не самое лучшее время, по словам Джозефа, чтобы искать работу; впрочем, в январе он к поискам тоже не приступил. Зато в феврале кто-то из деловых партнеров барона ван Хеемстра предложил ему место в бельгийском отделении британской страховой компании — и через месяц Элла снова паковала вещи для очередного переезда. Она была на седьмом месяце беременности, и ее оптимизм таял на глазах…

В Брюсселе они, с помощью приехавших из Голландии родственников, сняли дом, и, пока Джозеф пытался трудиться на скучной должности младшего клерка без определенных обязанностей, Элла с волнением ожидала появления на свет своего третьего ребенка.

Девочка появилась на свет утром 4 мая 1929 года, в субботу. Через десять недель родители зарегистрировали ее в английском консульстве как Одри Кэтлин Растон — благодаря происхождению отца новорожденная Одри получила английское гражданство. В раннем детстве она постоянно путешествовала между Брюсселем, Арнемом, где часто гостила у дедушки и бабушки, и Лондоном, куда Джозеф нередко ездил по делам. У Одри с детства был талант к языкам: к концу жизни она не только свободно говорила на голландском, английском, французском и итальянском языках, но и могла изъясняться на немецком и некоторых африканских диалектах…

Маленькая Одри была пухлым, живым, любопытным ребенком. С первых дней она любила музыку и, едва научившись ходить, стала танцевать. Вспоминают, что однажды, гуляя с матерью по лондонскому парку, маленькая Одри сбежала и перепуганная Элла нашла дочь, танцующую под военный оркестр, по одобрительным аплодисментам…

О своем детстве Одри вспоминала редко — в интервью она нередко рисовала его идиллически-безоблачным, но иногда оно представлялось окутанным темным облаком скрытых конфликтов. Родители постоянно ссорились, подраставшие братья, как и положено мальчишкам, изводили свою сестренку, которой в силу возраста нечего было им ответить. Она обожала отца, однако он, видимо эмоционально холодный от природы, не обращал на девочку никакого внимания. В ответ Одри еще больше старалась обратить на себя его внимание, но по-прежнему напрасно. Матери тоже было не до нее: Элла как могла занималась воспитанием и образованием дочери, учила ее читать и писать, разбираться в классической музыке и искусстве, а главное — прививала ей любовь к упорному труду и самодисциплину, однако на простую ласку у нее не было ни времени, ни сил. Лишенная любви, маленькая Одри набрасывалась на шоколад, поедая его в невероятных количествах. Как писала потом сама Одри, «шоколад был моей единственной любовью, и он меня ни разу не предал».

От шоколада Одри, естественно, толстела; заметив это, Элла велела прятать от нее шоколад, а сама объяснила Одри: есть так много — неприлично, истинная леди не должна весить больше 46 килограммов! Одри послушалась: она всю жизнь сохраняла вес около 45 килограммов. Но достигла она этого дорогой ценой: от переживаний она просто переставала есть…

Брак родителей, громко трещавший по швам, лопнул в 1935 году — однажды ночью Элла застала мужа в постели с няней. Его вещи тут же были выкинуты на улицу; когда дети проснулись, в доме уже не было ни няни, ни Джозефа.

Одри никогда не говорила об этом. Только однажды она призналась, что в тот день, когда ушел отец, закончилось ее детство: «Я была совершенно сломлена, — вспоминала она. — Я проплакала несколько дней подряд, развод родителей был первым ударом, который я пережила в детстве… Я боготворила своего отца и очень скучала по нему с того самого дня, как он ушел. Расставание с отцом в возрасте каких-нибудь шести лет ужасно. Если бы я могла время от времени встречаться с ним, я бы чувствовала, что он любит меня. Но в той ситуации мне оставалось лишь постоянно завидовать другим, у которых были отцы, и я всегда возвращалась домой в слезах потому, что у них был папа, а у меня его не было. Мать очень любила меня, но она часто не умела показать мне эту свою любовь. И у меня не было никого, кто мог бы просто приласкать меня». Потерю отца она переживала всю жизнь.

После разрыва Элла с детьми переехала обратно в Нидерланды, снова поселившись в доме родителей, а немного позже она сняла квартиру в Арнеме. Несмотря на титул и высокое положение ее отца, у Эллы было не так много личных денег — ей даже приходилось подрабатывать, чтобы свести концы с концами. Ее подруга тех лет, Памела Эвертс, вспоминала: «Хотя Элла действительно происходила из хорошей семьи и ее отец был губернатором в колониях, не забывайте, что он имел шестерых детей, и о каждом нужно было позаботиться. И он не мог особенно роскошествовать даже на две свои пенсии — судьи и губернатора. Ведь последняя должность была скорее почетным титулом, нежели источником доходов. Деньги приходилось считать… Элле посчастливилось, что Одри оказалась таким милым, послушным ребенком, всегда готовым помочь своей маме. Одри была прилежной ученицей и получила хорошее образование. Моя дочь помнит также, что у нее был великолепный музыкальный слух».

В Голландии Одри, уже свободно владеющая английским, которому ее выучил отец, и французским, на котором говорили в Бельгии, где прошло ее детство, заговорила еще и по-голландски. Она посещала школу в Арнеме, где считалась одной из лучших учениц. Возможно, прилежной учебой Одри старалась заглушить свою сердечную боль, недостаток любви в семье. Свободное время она проводила, играя со своими собаками — скотчтерьером и силихемтерьером, которых она позже называла «своими черным и белым талисманами». Она много читала, предпочитая рассказы и сказки о животных, особенно любила «Книгу джунглей» Киплинга.

С детства любящая танцевать, она в 1939 году поступила в балетный класс Арнемской консерватории. Одри занималась страстно, самозабвенно, но ей все равно казалось, что она слишком неуклюжа… Однако благодаря постоянным занятиям ее детская полноватость исчезла, уступив место подтянутости и горделивой, типично балетной осанке. Особенно обращала на себя внимание длинная тонкая шея, которую Одри научилась держать с неповторимым изяществом.

Многие биографы пишут, что Одри несколько лет проучилась в Англии; другие, как, например, та же Памела Эвертс, отрицают этот факт — в Англии юная Одри, конечно, бывала, и нередко, однако лишь в гостях у многочисленных друзей матери, а вовсе не ради получения образования. Лето 1939 года Одри тоже проводила в гостях у знакомых баронессы, тогда Одри видела отца в последний раз. Они встретились на вокзале Ватерлоо, а после он посадил ее на самолет, улетающий в Голландию.

В Европе уже тлела разгорающаяся мировая война, и Элла решила, что в нейтральной Голландии им будет безопаснее, чем в Великобритании — несомненном противнике Германии. Уже скоро время показало, как она ошибалась…

Первое время никто в мирной Голландии не верил, что Германия осмелится напасть на них: более того, симпатии большинства голландцев были на стороне Гитлера — в нем видели сильного лидера, способного навести порядок в расшатанной кризисами Европе. Даже Элла ван Хеемстра была среди поклонниц германского фюрера — еще до развода она написала для английских изданий несколько статей о величии нацистской идеологии. Считается, что она лишь повторяла идеи своего мужа, который, по последним данным, состоял в Британском союзе фашистов и вел какие-то темные дела с немецкой национал-социалистской партией. Есть фотографии, запечатлевшие Растона на крыльце штаб-квартиры национал-социалистской партии в Мюнхене, рядом с лидером Британского союза фашистов сэром Освальдом Мосли.

Этот факт — причастность родителей к фашизму — стал самой страшной тайной Одри Хепберн, омрачившей все ее детские воспоминания. Много лет она боялась в интервью даже заговаривать о своих родителях или предвоенных годах, опасаясь, как бы любопытные журналисты не копнули глубже, чем следовало. Возможно, эта необходимость постоянно держать под жестким контролем свои воспоминания стала причиной той легкой, но весьма ощутимой отчужденности Одри, которую американские журналисты позже сочтут аристократизмом.

Первые месяцы официальной войны в Голландии, как и почти во всей Западной Европе, прошли относительно спокойно. В мае 1940 года в Арнеме даже выступала с гастролями прославленная балетная труппа Нинетт де Валуа. Ведущей танцовщицей труппы была Марго Фонтейн, тогда находящаяся еще в начале своей головокружительной балетной карьеры, но уже знаменитая своей удивительной пластикой и блестящей техникой. Одри было поручено вручить Марго цветы от имени Арнемской консерватории, она была так счастлива, что чуть не разрыдалась прямо на сцене. Фонтейн на всю жизнь останется для Одри одним из примеров для подражания, тем идеалом, к которому она всегда будет стремиться. Почти все, кто знал и Марго, и Одри, отмечали заметное сходство между ними — от полного самоконтроля и самоотдачи любимому делу до манеры говорить, держать голову и того величественного спокойствия, с которым они шли по жизни сквозь любые трудности.

На следующий день после отъезда лондонской труппы Голландию оккупировали немецкие войска. «Второе страшное воспоминание детства после исчезновения отца, — позже вспоминала Одри, — это мама, которая входит ко мне в спальню однажды утром, отдергивает шторы на окнах и говорит: „Вставай, началась война“». Это было 10 мая 1940 года — Одри было одиннадцать лет и одна неделя от роду.

Жизнь Одри, как и всех голландцев, переменилась в одно мгновение. Королева Вильгельмина со своими министрами отплыли в Англию, а их место заняло марионеточное правительство Антона Мюссерта. Дома жителей были захвачены оккупантами, золото и прочие ценности конфискованы, евреи и «неблагонадежные» согнаны в концлагеря. Одного из братьев Одри отправили в трудовой лагерь в Германии, ее дядю расстреляли, а в особняке ее деда разместился немецкий штаб. Чтобы не выглядеть «представителем враждебного государства», Одри пришлось скрывать, что ее отец англичанин, на людях она говорила только по-голландски и стала называть себя Эддой. Ее родные даже подделали ее свидетельство о рождении, дописав нужные закорючки в документы ее матери: отсюда пошла легенда о том, что Эдда Кетрин — настоящее имя Одри, а не вынужденно взятый псевдоним. Хотя девочка хорошо знала голландский, тогда она все же говорила на нем далеко не так свободно, как ее одноклассницы, и начала чувствовать свою ущербность. «Я даже не умела говорить так, как другие дети. Я вся была какая-то неестественная и застенчивая», — вспоминала она.

Чтобы не сойти с ума от страха и ужаса, Одри продолжала заниматься балетом, деньги на ее занятия Элла зарабатывала уроками бриджа. Вскоре, правда, балетный класс в консерватории закрыли, и Элла оборудовала класс для занятий в доме у своей знакомой — туда приходили несколько девочек и нанятый в складчину педагог. А позже Одри сама вела занятия у младших. «В той маленькой квартирке, которую они занимали, — вспоминала Памела Эвертс, — не было места для балетной перекладины, но я помню, как Одри просила детей класть ногу на подоконник, используя его в качестве перекладины». Иногда ей удавалось заработать немного денег, выступая перед несколькими гостями — собираться большими компаниями не разрешали законы военного времени, и зрители, чтобы не привлекать внимания патрулей, хлопали беззвучно. В основном собранные деньги шли в казну Сопротивления; для себя и своей семьи Одри брала лишь малую часть.

Среди легенд, сочиненных журналистами об Одри, особое место занимают предания о ее героическом участии в голландском Сопротивлении. Безусловно, они сильно преувеличены — Одри была еще мала, к тому же большую часть времени она проводила на занятиях танцами, — но доля правды в этих рассказах все-таки есть. Известно, что Одри помогала распространять антинацистские листовки и переписанные от руки тексты выступлений английских радиостанций, пряча листки в туфлях. А однажды она была связной между Сопротивлением и скрывавшимся в арнемских лесах английским парашютистом. На обратном пути она наткнулась на немецкий патруль. Позже Одри рассказывала, что единственное, что пришло ей в голову, — это сделать реверанс и подарить патрульному букет полевых цветов, который она зачем-то нарвала по дороге. Патрульные сочли это проявлением вежливости и покорности, а она тряслась от страха…

От постоянного голода у Одри началось малокровие, начали распухать ноги — так сильно, что про танцы пришлось забыть. «В те дни я часто говорила себе: если это когда-нибудь закончится, я никогда больше не буду ворчать и капризничать, я буду всем довольна», — вспоминала Одри. Возможно, именно отсюда, из ужасных переживаний военных дней, берет свое начало невероятное для многих звезд качество, которым так славилась Одри: ее удивительное внутреннее спокойствие, умение быть довольной тем, что есть, некапризность и неконфликтность. Одри Хепберн бывала недовольна только собой — все остальное она принимала как данность, не рассуждая и не критикуя, лишь благодаря судьбу.

В сентябре 1944 года союзники попытались высадиться у Арнема: план с треском провалился, не только приведя к огромным жертвам как среди военных, так и мирного населения, но и вызвав жестокую месть немецких властей. В одну ночь все жители Арнема — под угрозой расстрела — были выселены из города в никуда. Три тысячи человек в следующие недели погибли от голода и болезней…

Семье ван Хеемстра повезло: у деда Одри был дом в Вельпе, деревушке неподалеку от Арнема, и они укрылись там — впрочем, уже через пару дней и дом, и все окрестные строения были забиты беженцами. Не было ни еды, ни медикаментов, даже элементарных удобств… Самые отчаянные пробирались в опустевший Арнем и искали еду в брошенных домах, рискуя нарваться на патруль. Однажды Одри пришлось несколько дней просидеть в подвале, питаясь шестью яблоками и половиной буханки хлеба, после чего у девочки началась еще и желтуха. Все это, несомненно, наложило свой отпечаток на внешность будущей звезды: ее хрупкая, тонкая фигура и огромные, словно испуганные глаза — явные следы тех тяжелых лет.

Как писал в своей книге об Одри Хепберн Александр Уолкер, выжила Одри только благодаря чуду. Однажды, еще в 1942 году, ее мать смотрела кинохронику и среди заключенных увидела своего давнего знакомого Майкла Берна. Ночью она вместе с бывшей владелицей этого кинотеатра — он, как и прочее, был конфискован немцами, — пробрались в проекторскую и вырезали из пленки несколько кадров с лицом Берна. Позже по фотографии с помощью Красного Креста удалось установить, где именно содержался Берн, и, к его огромному удивлению, он получил от Эллы огромную посылку с едой. Чего стоило ей собрать столько продуктов, можно только догадываться… В конце войны его репатриировали, и он стал переписываться с Эллой. «Элла в отчаянии написала мне, — рассказывал Берн, — что ей нужно новое чудодейственное лекарство — пенициллин, но его невозможно найти в Нидерландах, разве только за огромные деньги, которых у нее, естественно, не было. Не могу ли я ей прислать несколько пачек сигарет? (Цена за которые поднялась на черном рынке невероятно высоко.) И я посылал ей сотни и тысячи сигарет». Баронесса продавала эти сигареты на черном рынке и на вырученные деньги покупала для Одри лекарства и еду. Позже Одри говорила, что у тех дней, когда Голландия стала свободной, был «запах английских сигарет».

Нидерланды были освобождены войсками союзников 5 мая 1945 года — на следующий день после того, как Одри исполнилось шестнадцать лет. «Когда война закончилась, я была благодарна Богу за то, что я еще жива, и я знала, что человеческие отношения значат больше, чем богатство, или карьера, или даже еда. Я быстро выросла, потому что, в столь юном возрасте, я уже знала о страдании и ужасе», — вспоминала она.

Много лет спустя Одри узнала, что ее отец в самом начале войны был арестован как член английского фашистского союза за «связь с представителями вражеского государства» и провел пять лет в лагерях — его освободили лишь в апреле 1945 года. Эту тайну ей тоже приходилось скрывать.

«У меня почти не было настоящей юности, — признавалась Одри журналистам много лет спустя, — очень немного друзей, совсем мало радости в том смысле, в каком ее понимают подростки, и совершенно отсутствовало ощущение собственной безопасности. Удивительно ли то, что я стала таким замкнутым человеком?.. Мне кажется, что тогда я была старше, чем сейчас».

Конечно, с приходом свободы в Нидерландах прежняя жизнь не началась в одночасье: многие города лежали в руинах, не хватало рабочих рук, денег и продовольствия. Пока Одри болела, ее мать зарабатывала как могла. Воспользовавшись своими связями, она получила работу в Амстердаме, где лечилась ее дочь: сначала закупала продукты для ресторанов, которые снова открывались один за другим, затем стала сотрудничать с иностранными фирмами, осмелившимися вернуться в полуразоренную страну. Баронесса едва сводила концы с концами, но ей удавалось оплачивать лечение Одри, а после — ее уроки балета, к которым девушка постаралась вернуться, как только смогла держаться на ногах.

После войны Одри занималась танцами в студии знаменитой танцовщицы и педагога Сони Гаскелл, соединившей в своей методике классический балет с джазовыми ритмами. Одри занималась без устали, самозабвенно, не давая себе ни секунды поблажки — так, словно в занятиях танцами для нее была дорога к счастью. Увы, довольно скоро выяснилось, что прима-балерины из Одри не выйдет — она была слишком высока для классического балета, да и танцевального гения у нее не было, — а в кордебалете Одри танцевать не хотела. «Я хотела танцевать сольные партии, — вспоминала она позднее. — Я страшно хотела исполнять эти роли потому, что они дали бы мне возможность выразить себя. А у меня не было такой возможности, когда я стояла в ряду из двенадцати других девочек и должна была синхронизировать свои движения с их движениями. А я не желала ни под кого подстраиваться. Я хотела сама добиться своей славы». Однако пока она не видела себя вне танцев — балет так долго был ее основным занятием, главной радостью и единственным смыслом ее жизни, что она просто отказывалась даже думать о чем-то другом. Когда мадам Гаскелл урезали финансирование и она была вынуждена переехать в Париж, Одри рвалась за ней, однако баронесса — возможно, впервые — решительно отказалась. Во Франции у нее не было ни друзей, ни родственников и никакой надежды на хорошую работу — по ее мнению, лучше было бы воспользоваться английским паспортом Одри и переехать в Лондон, где было много танцевальных студий. Соня Гаскелл посоветовала своей ученице школу Ballet Rambert, чья основательница Мари Рамбер в свое время столкнулась с тем же препятствием на пути к славе, что и Одри, — слишком высокий рост. Она, как никто другой, могла бы понять проблемы Одри…

Уже пакуя чемоданы в Лондон, Одри успела попробовать себя в одном совершено необычном для нее деле — снялась в кино. Авиакомпания KLM в рекламных целях спонсировала съемки документального фильма «Голландский за семь уроков»: его создателям, начинающим режиссерам Чарльзу ван дер Линдену и Хайнцу Йозефсону, требовалась на роль стюардессы молодая девушка, которая бы одинаково хорошо говорила на английском и голландском. Они пришли в балетную студию — и были покорены огромными глазами Одри, которая, впрочем, не рвалась сниматься, ссылаясь на свою неопытность. По другой версии, роль досталась Одри по знакомству — баронесса была знакома с директором KLM. Как бы то ни было, в начале 1947 года Одри была утверждена на свою первую роль. Неизвестно, как она вела себя на съемочной площадке, лишь Йозефсон позже говорил, что «она была весела, очаровательна, мила… она светила, как яркое солнышко». В титрах она была указана как Эдда Хепберн-Растон — это имя еще пока стояло в ее официальных документах. Считается, что не осталось ни одной полной копии фильма, однако фрагменты с Одри сохранились: на них можно увидеть ее — хрупкую, немного неуверенную в себе, с потрясающей улыбкой, невероятно обаятельную… С первого кадра было видно, что камера, по выражению операторов, «любит ее», — однако пока этого никто за пределами Голландии не заметил. Сама Одри смотрела на свой первый киноопыт лишь как на возможность заработать немного денег, и никто не мог себе представить, что это станет первой ступенькой к мировой известности.

Английская роза

Одри прибыла в Лондон в начале 1948 года. Ее мать из-за бюрократических проволочек смогла присоединиться к ней только через месяц. Они сняли недорогую квартиру в доме по Сайт-Одли-стрит, и пока Элла работала в цветочном магазине и экономкой в доме по соседству, ее дочь занималась балетом в знаменитой школе Мари Рамбер, из которой вышло немало прославленных танцовщиков. Одри, в Англии официально сменившая имя на Одри Хепберн — ее двойная фамилия звучала, по ее мнению, слишком громоздко для афиш, — работала буквально на износ, но в жизни многих есть обстоятельства, с которыми нельзя поспорить: она была слишком высокой — найти для нее подходящего партнера было практически невозможно. Позже мадам Рамбер говорила: «Если бы она захотела продолжить занятия балетом, она могла бы стать выдающейся балериной». Однако наверняка даже она сама понимала, что это была лишь вежливость: у Одри не было чего-то, что делало просто талантливую танцовщицу — гениальной, и Одри прекрасно осознавала, что никаким, даже самым упорным, трудом этого не достичь.

Так что ничего удивительного, что, продолжая заниматься танцами, она искала другие пути самовыражения, особенно если они позволяли еще и заработать денег: Одри подрабатывала манекенщицей, снималась для каталога в модных шляпках, работала переводчицей в юридической фирме и наконец приняла приглашение подруги вместе пойти на прослушивание в ночной клуб Ciro: там собирались ставить бродвейский мюзикл «Сапожки на застежках», и для кордебалета требовались хорошенькие девушки с танцевальной подготовкой. Поначалу Одри отнекивалась, но все же подруга смогла ее уговорить — и в декабре 1948 года Одри оказалась в числе десяти девушек, отобранных из трех тысяч претенденток на участие в постановке. Совмещать учебу и работу было тяжело. Было понятно, что рано или поздно встанет проблема выбора. Когда труппа Ballet Rambert собралась в гастрольное турне, Одри решилась: ради участия в мюзикле она оставила балетную школу, и этот выбор во многом определил ее дальнейшую судьбу.

За танцы в клубе Одри получала восемь фунтов в неделю — весьма неплохой заработок для неудавшейся балерины, как в шутку называла себя Одри много лет спустя. Часть заработка она тратила на частные уроки у прославленного ветерана английской сцены Феликса Эйлмера, занимавшегося с нею дикцией и актерским мастерством. Именно ему Одри обязана своим, как сейчас модно говорить, имиджем: ее неземной эльфийский облик балансирует на грани сентиментальной трогательности, но никогда эту хрупкую и весьма тонкую грань не пересекает. Лишенная оттенков призывной сексуальности, женской доступности и животного обаяния, Одри всегда оставалась естественной, невинной и девичьи-хрупкой. Когда она прославилась, женщины любили ее не меньше мужчин — ее привлекательность, в отличие от многих кинозвезд обоих полов, никогда не была основана на сексапильности. И тогда, когда она была всего лишь танцовщицей кордебалета в ночном клубе, у нее не было никаких романов — никто не ухаживал за ней, никто не ждал ее после представлений у служебного подъезда. Уже в ранней молодости в ней чувствовалась какая-то благородная отстраненность, державшая в отдалении даже развязных завсегдатаев ночных заведений.

Видевшие ее выступления того периода вспоминают, что она привлекала к себе внимание: хотя ее тоненькая, без единой женственной округлости фигурка не соответствовала признанным канонам красоты, от нее все равно невозможно было отвести взгляд. «Причина этого заключалась в ее индивидуальности, — вспоминал один из завсегдатаев клуба. — Ее улыбка лучилась какой-то особой теплотой. Все ее лицо выражало восторг».

Всего через несколько лет Билли Уайлдер назовет Одри «девушкой, благодаря которой роскошные женские бюсты выйдут из моды», а пока ей приходилось — по настоянию администрации — засовывать в лифчик скатанные в клубок носки, имитируя необходимый бюст.

«Сапожки на застежках» еще не сошли со сцены, когда Одри получила роль в музыкальном ревю «Соус Тартар»: «После „Соуса Тартар“ в 11.30 ночи я шла в Ciro, приходила туда к полуночи, гримировалась и участвовала в двух выходах. Оба — танцевальные, — вспоминала позже Одри. — Я совершенно одурела от этого. Я была очень честолюбивой и использовала любую возможность. Я хотела учиться, и я хотела, чтобы меня заметили». После «Тартара» ее пригласили в новогоднее ревю, где она пять недель трижды в день танцевала фею, а потом в «Пикантный соус», где даже доверили роль француженки-официантки в небольшом скетче. Одри еще совершенно не умела держаться на сцене, но о ней уже упоминали в рецензиях: например, обозреватель The Evening Standart Мильтон Шульман писал: «У нее не было слов, у нее не было роли, но своей заразительной улыбкой и шумным восторгом она производила впечатление человека, получающего огромное удовольствие от того, что делает».

Лицо Одри стало появляться в газетах: сначала снимки заказывала администрация кабаре для рекламы своих представлений, а потом Одри уже самостоятельно стали приглашать позировать для журналов — ее снимки опубликовал, например, Tatler. Уже скоро ее незабываемое лицо заметили кинорежиссеры: сначала ей досталась эпизодическая роль в комедийном фарсе «Одна ошибка юности» (сильно пострадавшая от ножниц цензора, каким-то образом увидевшего в этой легкой комедии непристойность и разврат), затем ее пригласили в фильм «Смех в раю». Роль Одри занимала на экране несколько минут, и ее не заметил ни один критик; лишь режиссер фильма Марио Дзампи предсказал: «Настанет день, и она будет звездой!» История показала, что он был абсолютно прав. Она сыграла еще с полдюжины эпизодических ролей в картинах, которые вошли в историю лишь потому, что в них снялась Одри Хепберн, и не получила роль в блокбастере «Камо грядеши», хотя за нее хлопотал Феликс Эйлмер. Позже режиссер Мервин Лерой объяснял отказ от Одри тем, что «у нее не было никакого опыта». На это Уильям Уайлер однажды заметил: «У нее его не стало больше и тогда, когда мы ее начинали снимать в „Римских каникулах“».

Одри явно не хватало мастерства, но неумение играть она заменяла естественностью поведения и непреодолимым очарованием. Все, кто видел ее на экране, не могли ее забыть. После нескольких небольших ролей об Одри заговорила пресса — и дело было не только в ее игре, но и в том, что у юной актрисы завязался роман с одним из самых видных женихов Англии — Джеймсом Хэнсоном, светским львом и будущим лордом. Они познакомились на вечеринке в Ciro; за развитием их романа следила вся Англия. В декабре 1951 года было объявлено о помолвке, однако к этому моменту Одри уже была связана контрактом на съемки в новом фильме, и со свадьбой пришлось повременить.

В картине «Мы едем в Монте-Карло» (в американском прокате «Ребенок из Монте-Карло») Одри должна была играть юную кинозвезду в платье от Диора (которое должно было стать основной частью гонорара за фильм): съемки проходили в Монако сразу на английском и французском языках, и Одри очень уставала. Но однажды, во время съемок в главном зале «Отель де Пари», ее заметила знаменитая писательница Колетт, она как раз искала исполнительницу главной роли в бродвейском спектакле по ее роману «Жижи», скороспелую девочку-женщину, невинную и порочную одновременно. Колетт безрезультатно искала свою Жижи по всему свету уже несколько месяцев — нужное ей сочетание чистоты, дерзости, красоты и актерского мастерства никак не попадалось. Увидев Одри, она немедленно послала телеграмму в Нью-Йорк: «Я нашла свою Жижи! Она великолепна!» Однако Одри заупрямилась: она пыталась объяснить Колетт, что не является актрисой и играть на сцене совершенно не умеет. Кроме того, у нее был контракт со студией и готовилась свадьба. Однако после долгих уговоров она согласилась пойти на встречу с автором инсценировки Анитой Люс — знаменитой сценаристкой и писательницей, прославившейся романом «Джентльмены предпочитают блондинок», — и ее подругой Полетт Годдар, бывшей женой Чарли Чаплина. Биографы пишут, что после просмотра фотографий Одри Полетт сказала: «С этой девушкой явно что-то не в порядке. Если бы это было не так, она бы прославилась уже в возрасте десяти лет».

Театральные пробы прошли неудачно — голос Одри, и так слабый, так дрожал от волнения, что ее было еле слышно, к тому же она постоянно запиналась, не в силах подобрать правильной интонации, — но и Колетт, и Анита Люс уже были убеждены в том, что им не нужен никто, кроме Одри Хепберн.

В то же время, когда Одри готовилась к роли Жижи, европейское бюро киностудии Paramount готовилось к съемкам картины «Римские каникулы» — своеобразной истории «золушки наоборот», которую собирался ставить режиссер Уильям Уайлер. Несколько месяцев он безуспешно пытался найти исполнительницу главной роли: «Мне нужна была девушка без американского акцента, — вспоминал Уайлер, — такая, которая не вызывала бы никаких сомнений в том, что она получила воспитание настоящей принцессы». Но, увы, несмотря на многочисленные попытки, в Голливуде свободных принцесс не нашлось. Уайлер мечтал снять Джин Симмонз, но она была занята. На роль было утвердили Элизабет Тейлор, урожденную англичанку и признанную красавицу, но ту не отпустила студия MGM, с которой у Тейлор был контракт. Тогда кто-то из европейского бюро предложил посмотреть на Хепберн: «Ей двадцать два года, ростом она 168 см, волосы темно-каштанового цвета… Несколько худовата… но очень мила. В ее артистических способностях не может быть никаких сомнений, а танцует она превосходно. Голос у нее чистый и ясный, по-девически звонкий, без каких-либо особенностей произношения. Она больше походит на европейскую девушку, чем на англичанку».

По легенде, Уайлер не смог лично присутствовать на пробах и для более объективной картины попросил оператора Торольда Дикинсона не выключать камеру после съемок нужной сцены, чтобы посмотреть на актрису в более естественной обстановке. На пленке видно, как, отыграв сцену, Одри заливается смехом. Через три дня стало известно, что руководство Paramount единодушно признало ее пробу «одной из лучших, когда-либо делавшихся в Голливуде, Нью-Йорке или Лондоне».

В благодарственной записке студии Одри написала: «Господи, помоги мне справиться со всем этим!»

Роль предложили Одри; съемки должны были начаться сразу после окончания сезона на Бродвее. Единственным условием студии было изменение ее фамилии — чтобы не вызвать претензий со стороны кинозвезды Кэтрин Хепберн. Однако Одри заупрямилась: «Если вы хотите получить меня, вам придется взять меня вместе с моим именем». И студия сдалась.

Чтобы заключить контракт с Одри, Paramount выплатила ее английской студии Assosiated British полмиллиона долларов и пообещала прибыль с проката ее фильмов. Сама Одри получила гонорар в 7 тысяч долларов: ей самой сумма показалась гигантской, но по сравнению с прибылью киностудий она получила сущие копейки. Кроме того, сразу после окончания съемок Одри должна была отправиться в гастрольное турне с «Жижи»: ее жизнь уже не принадлежала ей, но она пока не могла этого понять…

Американская принцесса

В начале лета 1951 года Одри приплыла в Нью-Йорк. К неожиданному испугу ее агентов, с корабля сошла весьма пухлая девушка — всю дорогу до Нью-Йорка Одри не стесняла себя в еде, то ли заедая жуткий стресс, который обрушился ей на голову, то ли отъедаясь за голодные военные годы. Одри тут же посадили на жесткую диету: бифштекс с соусом тартар, салаты из зелени и много-много работы. Ей предстояло сыграть главную роль на Бродвее, а она совершенно не владела театральной техникой, не умела ни двигаться, ни говорить. «В первые дни репетиций меня можно было услышать только с переднего ряда, — вспоминала она. — Но я работала день и ночь. Каждый вечер, приходя домой, я проговаривала слова текста четко и громко». Для рекламы будущего спектакля была организована фотосессия у знаменитого Ричарда Аведона. При всей своей смелости Одри всегда боялась сниматься: ее лицо на фотографиях, в отличие от киноэкрана, казалось ей тяжелым и грубым. Но Аведон объяснил Одри, как ей надо держаться перед камерой: голова повернута в три четверти и слегка наклонена, так что высокие скулы скрывают великоватую нижнюю челюсть, а немного квадратное лицо кажется изысканно-вытянутым, изящным и хрупким.

Через несколько лет знаменитый английский фотограф, сценограф и художник Сесил Битон, работавший с Одри на картине «Моя прекрасная леди», будет восхищаться ею: «Ее рот, улыбка, зубы восхитительны, выражение глаз изумительно, и все в ней заставляет умолкнуть любую мысль о каком-либо отклонении от высочайших критериев красоты». А фотограф Филипп Хальсман утверждал: «В ее лице так много различных ракурсов, такое богатство выражения и оно так быстро и часто меняется, что вы постоянно боитесь опоздать. Она всегда ускользает от камеры». Возможно, в этом и была загадка нефотогеничности Хепберн — она была слишком живой для застывшей картинки, слишком естественной для позирования. И хотя сейчас мы восхищаемся ее утонченной, неповторимой красотой, сама она очень долго считала себя некрасивой.

Бродвейская премьера «Жижи» состоялась 24 ноября 1951 года: это был безусловный успех, во многом вызванный именно игрой Одри Хепберн. The New York Times отозвался об Одри так: «Она создает живой и полнокровный образ, начиная с безыскусной неуклюжей девчонки в первом акте и до потрясающей кульминации в последней сцене. Перед нами великолепный пример настоящего сценического творчества — актерского исполнения, которое отличается непосредственностью, ясностью и особым очарованием». Другой критик писал: «Она столь обаятельна и столь точно соответствует роли, что, несомненно, является главной причиной успеха всего вечера в целом». Уже через несколько дней первоначальную афишу «„Жижи“ с участием Одри Хепберн» заменили на «Одри Хепберн в „Жижи“» — по бродвейскому этикету это был признак настоящего успеха. На следующий день она заявила в интервью: «Я на полпути к тому, чтобы стать балериной и актрисой. Мне еще нужно учиться». Говорят, журналист был так удивлен услышанным, что попросил повторить — ему показалось, что из-за английского акцента Одри он неправильно ее понял…

Ежедневные спектакли, с каким бы успехом они ни проходили, выматывали Одри — она по складу характера не была склонна к постоянным повторениям одного и того же, ей было тяжело и физически, и морально. Стенли Донен, ее режиссер в картине «Забавная мордашка», позже вспоминал: «Она считала, что должна по-настоящему пережить какое-либо чувство прежде, чем встать перед камерой. Это ей стоило такого напряжения, что она могла сыграть лишь один-единственный раз. Попытка искусственно вызывать в себе это чувство снова и снова была обречена на провал. По крайней мере, так она мне говорила». И для театральной сцены это утверждение оставалось правдой: раз за разом переживать одно и то же чувство, вызывать его в себе ежевечерне — а иногда и по два раза за день — было для Одри невыносимо тяжело. Она выматывалась, буквально выжимая из себя необходимые движения души, и скоро была уже на грани нервного истощения. К тому же на Бродвее, в отличие от лондонской сцены, где все артисты, занятые в одном ревю, чувствовали себя одной семьей, ей приходилось сражаться с трудностями в одиночку. «Поначалу я думала, какой головокружительный восторг буду испытывать, видя свое имя в огнях рекламы, — признавалась Одри. — Но это оказалось ничуть не похожим на успех в кордебалете. Остальные его участники могут помочь тебе. А когда ты в главной роли, ты можешь надеяться только на себя. И ты чувствуешь это. И еще одно, что касается звезды: тебе никогда нельзя уставать, никогда».

Спектакль выдержал более двухсот представлений и принес Одри ее первую награду — Theatre World Award, премию нью-йоркских критиков за лучший бродвейский дебют. Едва успев перевести дух после последнего представления, Одри вылетела в Рим на съемки «Римских каникул».

Партнером Одри стал знаменитый Грегори Пек — единственная настоящая звезда фильма: продюсеры рассчитывали, что его имя вывезет картину в любом случае. Его имя планировали писать в титрах крупным шрифтом до названия картины (а имя Хепберн — мелким и позже), но он, как рассказывают, сам позвонил продюсерам с требованием писать их имена одинаково — по его собственному признанию, он с первого взгляда понял, что Одри станет звездой. Тридцатишестилетний Пек — высокий, по-мужски красивый, талантливый и к тому же неревнивый к чужому успеху — стал лучшим партнером для начинающей Одри, которая даже толком не знала, что ей надо делать. Он опекал Одри, учил ее держаться перед камерой, заботился о ней — и делал это так, что вскоре поползли слухи об их романе. Одри имела неосторожность похвалить его в одном из интервью, сказав, что Пек «такой земной, по-настоящему, неподдельно простой и удивительно добр ко всем», и этого хватило, чтобы слухи немедленно перешли в уверенность, хотя на самом деле Пек в то время был увлечен журналисткой Вероникой Пассани, на которой вскоре и женился. Устав от газетных сплетен, Джеймс Хэнсон прилетел в Рим и попытался настоять на немедленной свадьбе: был даже назначен день — 30 сентября 1952 года, — но ничего не получилось. Съемки «Каникул» затягивались, Хэнсон мотался в деловых поездках между Канадой, Нью-Йорком и Римом — и вскоре пара объявила о разрыве. «Я решила, что будет несправедливо по отношению к Джимми выходить за него, сознавая, что я привязана и влюблена в свою работу. Как унизительно будет заставлять его стоять рядом, держа мое пальто, пока я раздаю автографы», — сказала она в одном из интервью. В другом она призналась, что их редкие встречи — «не лучший климат для нормальной жизни». Одри сильно переживала, к тому же съемки проходили невообразимо тяжело: в Риме стояла невыносимая жара, толпы зевак мешали съемочной группе, Одри все еще не умела играть… Для нее всю жизнь будет непонятным, почему люди восхищаются ее актерским талантом; сама она считала, что актриса она никакая.

Незадолго до выхода фильма на экраны газеты всего мира поведали своим читателям, что английская принцесса Маргарет, сестра королевы, влюблена в капитана Питера Таунсенда, бывшего шталмейстера короля Георга VI, и собирается выйти за него замуж. Правда, Таунсенд был разведен, а англиканская церковь не одобряла браков королевских особ с разведенными: Маргарет было предложено или, подождав несколько лет для верности, отречься от прав наследования и выйти за любимого замуж, или расстаться с Таунсендом. Пока она думала, путешествуя по заграничным колониям, капитана убедили покинуть Англию ради поста атташе в посольстве в Брюсселе.

Эта драматическая любовная история послужила прекрасной рекламой фильму о несостоявшейся любви принцессы и фотографа; по иронии судьбы, Маргарет все-таки расстанется с Таунсендом, чтобы через несколько лет выйти замуж за Энтони Армстронг-Джонса, который станет известным фотографом лордом Сноудоном: иногда жизнь сочиняет сюжеты гораздо более фантастические, чем самые смелые голливудские сценаристы, и к тому же прихотливо переплетает выдумку с реальностью.

Как бы то ни было, интерес к фильму был подогрет до максимума. Премьера состоялась 27 августа одновременно в Нью-Йорке и Лондоне — сама Одри в это время находилась на Венецианском фестивале: вернувшись осенью в США, она неожиданно обнаружила, что стала кинозвездой мирового уровня. И хотя сборы в Америке были меньше, чем ожидалось (в первую очередь потому, что любовная история имела несчастливый конец), феерический успех картины в Европе компенсировал все. Сама Ингрид Бергман вышла после просмотра фильма со слезами на глазах, и эти слезы немедленно показали все европейские газеты, чем сделали «Римским каникулам» дополнительную рекламу.

Свежесть, энергия, очарование и безыскусность Одри покорили зрителей. Уайлер везде называл Одри третьим, после Греты Гарбо и Ингрид Бергман, чудом киногеничности. За роль принцессы Анны Одри Хепберн — неопытная и неумелая — получила «Золотой глобус» и премию BAFTA, а в марте 1954 года ей вручили «Оскар», в битве за который она обошла Лесли Карон, Дебору Керр и саму Аву Гарднер, номинировавшуюся за роль в «Могамбо» — одну из лучших в ее карьере.

Стиль Одри в фильме, созданный костюмером Эдит Хед — темная юбка, мужская рубашка, перехваченная в талии широким ремнем (талия у Одри была всего 50 сантиметров!), носки под туфли на низком каблуке, — на несколько лет стал эталоном для модниц по всему миру. А стрижка «гамен» — «под Хепберн» — оставалась на пике популярности несколько десятилетий. Не зря режиссер Уильям Уайлер похвалялся в интервью: «Я знал, что очень скоро весь мир влюбится в нее!» И даже Джин Симмонз, которой не досталась эта роль, позвонила Одри и призналась: «Я только что посмотрела „Римские каникулы“. Раньше я готова была вас ненавидеть, но теперь хочу сказать, что никогда бы не сумела сыграть эту роль так хорошо. Вы были просто превосходны». Джин Симмонз и ее муж Стюарт Грейнджер стали первыми настоящими друзьями Одри в Голливуде.

Всего через десять дней после премьеры фильма портрет Одри в роли принцессы Анны оказался на обложке журнала The Times — случай уникальный для начинающей актрисы. Под портретом, нарисованным художником Борисом Шаляпиным (кстати, сыном великого оперного певца), красовался слоган: «За блеском фальшивых камней сияние бриллианта». И хотя на портрете Одри выглядела в полтора раза старше своих двадцати четырех лет, ее портрет поклонники, еще даже не видевшие фильма, вешали на стену рядом с классическими pin-up-картинками. В статье Одри расточались цветистые комплименты: «Среди блеска фальшивых камней фантазии „Римских каникул“ новая звезда студии „Парамаунт“ излучает сияние превосходно ограненного бриллианта. (Говорят, сама Одри лишь заметила: „Вот уж не думала, что с таким лицом, как у меня, можно появиться на страницах журнала“.) Капризность, надменность и внезапное раскаяние, радость, протест и усталость сменяют друг друга с невероятной быстротой на ее подвижном лице подростка». Другой журнал — The Life — разместил целую подборку фотографий новой звезды с комментариями: «Что является источником очарования Одри? Она не поддается никаким определениям. Она одновременно и девчонка-сорванец, и светская дама. Она обезоруживает своей простотой и дружелюбием и в то же время странной отстраненностью».

Студия усиленно вкладывала деньги в раскрутку своей новой звезды: еще до окончания съемок «Римских каникул» Одри была предложена новая роль в кинокомедии «Сабрина», где она должна была снова играть Золушку, на этот раз настоящую: дочку шофера, покорившую сердце миллионера.

Вместе с Одри снимались Хамфри Богарт, прославившийся в «Касабланке», и Уильям Холден; режиссером был Билли Уайлдер. По воспоминаниям участников, съемки напоминали кошмар: Эрнест Леман, один из авторов сценария, называл месяцы работы над картиной «самой жуткой порой в своей жизни». Сценарий переписывался накануне съемок, и актерам приходилось учить текст по дороге на съемочную площадку, что совершенно не способствовало ни спокойствию на площадке, ни качеству отснятого материала. «Билли снимал днем, — вспоминал Леман, — а писал и переписывал ночью. Это был мучительный, отчаянный труд, и подчас наше здоровье не выдерживало». К тому же Хамфри Богарт оказался совсем не таким романтическим героем, каким представал на киноэкране: желчный, раздражительный, требовательный, безжалостный и к чужим недостаткам, и к своим слабостям, — он был недоволен и тем, что его призвали играть в комедии, которые он не любил, и тем, что его кандидатура была не первой — сначала на роль планировался Кэри Грант, но тот по неясным причинам отказался. Богарт взъелся на Одри с первого дня съемок, обвиняя ее в неопытности и в том, что ей уделяется слишком много внимания, — правда, потом, по словам биографов, они помирились и заканчивали работу в полном согласии. Позже Одри признавалась: «Иногда именно так называемые „крутые парни“ на поверку оказываются самыми мягкосердечными, такими, как Богарт был со мной».

Но главным для Одри на площадке был не Богарт и не Уайлдер, относившийся к молодой актрисе с нежностью и трогательной заботой, а Уильям Холден, который играл мужчину, в которого была влюблена героиня Одри: уже через несколько недель после начала съемок всей группе стало ясно, что они не просто играют любовь. «Во время съемок „Сабрины“ у Одри и Холдена начался роман, — вспоминает Леман. — Не слишком шумный, но настоящий. Это нас удивило». Одри не выглядела девушкой, способной легкомысленно увлечься первым встречным, а Холден был грубоват и любил выпить, к тому же тогда состоял в браке с известной актрисой Брендой Маршалл и вообще был склонен заводить интрижки при любой возможности. Возможно, все эти качества напоминали Одри ее любимого отца, а может, ее просто притягивало то, что отличалось от ее собственной натуры, — кто знает. Она уже начала мечтать о свадьбе с Холденом, который увлекся всерьез и даже заговорил о разводе, но тут выяснилось, что он сделал себе вазектомию, опасаясь появления внебрачных отпрысков. Для Одри брак, обреченный на бездетность, был невозможен, как невозможны были и отношения вне брака, и они расстались. Позже Билли Уайлдер афористично подвел итог этого неудавшегося романа: «У обоих прекрасно сложилась карьера, но оба были совершенно несчастливы в личной жизни».

Помимо любовных разочарований и Билли Уайлдера, оставшегося одним из ее близких друзей, «Сабрина» принесла Одри еще одно знакомство, которое во многом определит всю ее дальнейшую жизнь, — Юбера де Живанши.

Хотя официально художником по костюмам «Сабрины» числилась Эдит Хед, на киностудии было решено, что парижские туалеты Сабрины должен делать настоящий французский кутюрье. Первоначально предполагалось обратиться к Кристобалю Баленсиаге, но тот работал над коллекцией и отказался. Тогда Одри предложила кандидатуру Живанши — с его творениями она познакомилась еще во время съемок «Мы едем в Монте-Карло». Живанши только что ушел от Эльзы Скиапарелли и основал собственное ателье.

Узнав о приходе «мисс Хепберн», Живанши ожидал увидеть Кэтрин; к слову сказать, она никогда не отличалась изысканностью в одежде. Однако на пороге ателье появилась Одри — стройная, элегантная, словно специально созданная для моделей Живанши. «Нежность в ее взгляде, ее изысканные манеры с первого же мгновения покорили меня», — позже вспоминал о том дне Живанши. Союз актрисы и кутюрье длился всю жизнь Одри; Живанши создал ее стиль, ее имидж, соединяющий сияние молодости, элегантность и изысканность. Его модели — изящные и гармоничные, как сама Одри, классически простые и вместе с тем оригинальные, с заостренными геометрическими линиями, поясами и особой формы шейным вырезом «лодочкой» — Одри предпочитала не только на съемочной площадке, но и в обычной жизни, чем, без сомнения, сильно помогла росту популярности его ателье. В честь Одри Живанши назвал одну из тканей «Сабрина», и ей же он посвятил свои знаменитые духи L’Interdit. Особая концентрация духов выпускалась лично для нее.

Кстати, Одри ничего не получала за то, что фактически являлась ходячей рекламой Дома Живанши, — даже платья после съемок ей приходилось выкупать за свои деньги. Но Одри была готова на это. Как это ни странно, она всю жизнь считала себя некрасивой, стеснялась своей худобы. А в нарядах от Живанши «гадкий утенок» расправлял крылья и чувствовал себя лебедем; Живанши дарил Одри уверенность в себе, в своих силах.

«Сабрина» имела шумный успех. Критика взахлеб хвалила Одри, ее непосредственность, необыкновенную красоту, обаяние. А она сама скорее боялась внимания прессы, чем любила: она была уверена в том, что совершенно не умеет играть, а к своей внешности относилась крайне критично. За роль в «Сабрине» Одри снова была номинирована на «Оскар» — однако из шести номинаций премию получила лишь официальный художник по костюмам картины Эдит Хед, несмотря на участие Живанши. Позже она заявляла, что не только сделала бо́льшую часть костюмов к фильму, но и переделывала те, что присылали из ателье Живанши. Что думал об этом сам кутюрье, так и осталось неизвестным.

Знавшие Одри в тот период вспоминают, что она жила очень замкнуто, предпочитая шумным тусовкам возможность побыть дома в одиночестве. «Я буду чувствовать себя совершенно счастливой, если проведу все время с субботнего вечера до утра понедельника у себя дома», — признавалась она в интервью The Life. Она много курила, ездила по окрестностям на велосипеде и часто лежала у бассейна — ни купаться, ни плавать она не любила после того, как в детстве чуть не утонула. «Когда мне было девять лет, в Голландии, купаясь в пруду, я запуталась в водорослях, — рассказывала Одри журналистам. — Тогда я совсем почти не умела плавать. Водоросли тянули меня вниз, а у меня оставалось все меньше и меньше сил. Я наглоталась воды, пытаясь выпутаться, и, пока не подоспела помощь, я думала, что утону. Даже сейчас я, проплыв совсем немного, чувствую возвращение той паники». Она ходила по улицам в завязанной на талии мужской рубашке и узких брючках, туфлях без каблука и почти без макияжа. Однако постепенно жизнь Голливуда затягивала ее — во многом потому, что это помогало ей забыть о боли расставания с Холденом. На одной из вечеринок Грегори Пек познакомил ее с Мелом Феррером: это был известный актер, на двенадцать лет старше Одри, интеллектуал и спортсмен, с которым у Одри оказалось очень много общего — от танцевального прошлого и знания иностранных языков до сильной воли и любви к собакам. Неудивительно, что Одри моментально попала под его обаяние. Он был не только красив, амбициозен и образован, но и талантлив во многом — режиссер, автор детских книг, актер, танцовщик; его неимоверная активность во всем поражала. Активен он был и в личной жизни: помимо постоянных романов, Феррер был трижды женат, причем два раза — на одной и той же женщине, скульпторше Фрэнсис Пилчард. У него было четверо детей и неимоверное количество знакомых в любом уголке земного шара. Его биограф Чарльз ван Дейзен писал о нем: «Как режиссер Мел вызывал головокружение у коллег своими акробатическими кульбитами; как актер повергал их в гнев. Его страсть к телефонным звонкам была похлеще, чем у подростка, а в ночных клубах он всегда находил какого-нибудь знакомого, которому приветственно махал рукой».

Феррер увидел в Одри не только прекрасную женщину, но и способ реализовать свои амбиции: вспыхнувшее между ними чувство он решил проверить совместной работой, предложив Одри роль в постановке пьесы французского драматурга Жана Жираду «Ундина». Одри должна была сыграть русалку, которая влюбляется в рыцаря, а потом гибнет, не вынеся его предательства. Эта роль как нельзя лучше подходила Одри с ее волшебной красотой и сказочным обаянием. Рыцаря, естественно, должен был играть сам Мел. Ради пьесы Одри переехала в Нью-Йорк и все силы отдала репетициям: она не только до мельчайших подробностей продумала свой грим — голубовато-белое лицо, позолоченные кончики ушей и волосы, усыпанные золотой пудрой, придающей актрисе неземное сияние, — но и принимала участие в разработке сценографии, трактовки образов и даже костюмов. Ее знаменитый наряд из рыболовной сети поверх телесного трико часто приписывают знаменитому нью-йоркскому модельеру Валентине (по происхождению — русской Валентине Саниной), создавшей эскизы для прочих нарядов постановки, но его придумала сама Одри, вспомнив иллюстрации к любимым в детстве сказкам Андерсена. Репетиции шли очень тяжело, и нервные перегрузки вкупе с постоянными простудами довели Одри до истощения — мало того, что она похудела на четыре килограмма (при ее-то весе), так у нее еще начались нервные срывы, едва не загубившие премьеру.

Спектакль впервые был сыгран 18 февраля 1954 года. Постановка не вызвала бурного восторга публики, но была весьма благосклонно принята критикой: «Одри оживила пьесу и вызвала в зрителях сочувствие к своей героине, — писал The Times, — каким бы безмятежным ни было озеро, фея, появляющаяся из него, обладает особыми живыми и подвижными чарами. Игра Одри Хепберн в буквальном смысле сказочна». За «Ундину» Одри Хепберн была удостоена награды нью-йоркского союза театральных критиков и премии «Тони», которую она получила всего через полтора месяца после «Оскара» за «Римские каникулы». Казалось, теперь, когда Одри Хепберн была официально признанной актрисой высшего класса, она могла бы успокоиться, но Одри была так измучена, что едва находила в себе силы выходить из дома. К тому же студия не теряла времени и настаивала на том, чтобы Одри выбрала сценарий для своего следующего фильма. «По контракту право выбора остается за нами, — заявляли на студии, — но для нас важно, чтобы и Одри была счастлива».

Ее защитой от внешнего мира был Мел Феррер: он следил за ее питанием, подарил ей двух пуделей, ограждал от переживаний, возил развлекаться и ругался с режиссером спектакля. Уже скоро Одри не делала ни одного шага, не посоветовавшись с Мелом. Светская обозревательница Луэлла Парсонс не преминула заметить в своей колонке: «У всего Нью-Йорка не сходят с языка имена Одри Хепберн и Мела Феррера, чьи отношения носят не только романтический характер, но и зиждутся на деловом фундаменте. Одри не дает интервью и не фотографируется без Мела и наоборот… Мел не отпускает ее от себя и на пять минут, а она же кажется совершенно им очарованной. Одри не первая из тех, кто не сумел устоять перед чарами Феррера. Теперь он свободен, и потому всякое может случиться». Луэлла была весьма проницательной женщиной: летом Одри согласилась стать женой Мела Феррера.

Она тогда восстанавливала силы в швейцарском городке Бургеншток, а Мел снимался в Италии. Бракосочетание было решено провести в узком семейном кругу: сначала гражданская церемония в мэрии города Буош, а 25 сентября — венчание в церкви Бургенштока. Под проливным дождем Одри, Мел и полтора десятка гостей прошли в храм, заперев двери от назойливых журналистов. Одри была в закрытом белом платье с пышной юбкой до колена от Пьера Бальмена, с венком из маленьких розочек на голове. На фотографиях она выглядит измученной и усталой, но тем не менее счастливой. После короткого приема молодожены тихо уехали, по объездной дороге вернувшись в домик, который снимала Одри. По случайности венчание состоялось в тот же день, что и американская премьера «Сабрины»: представители студии не преминули ввернуть в поздравления молодым слова о том, что они надеются на ее скорейшее возвращение к работе.

Миссис Феррер

Медовый месяц Одри и Мел провели на вилле под Римом, постоянно осаждаемой папарацци. Одри научилась готовить макароны, печь хлеб и — к своему неописуемому счастью — обнаружила, что беременна. Она купалась в своем счастье, однако беременность закончилась выкидышем. Для нее это был жестокий удар, к тому же врачи заявили ей, что при ее телосложении, учитывая перенесенные болезни, у Одри практически нет шансов стать матерью. Трудно сказать, как бы она пережила эту трагедию, если бы в этот момент им не предложили главные роли в постановке «Войны и мира»: режиссер Кинг Видор мечтал видеть Одри в роли Наташи Ростовой и прекрасно понимал, что без Мела она не согласится сниматься. Однако Феррер, от которого зависело принятие решения, не торопился соглашаться: лишь когда их агент Курт Фрингс утряс все финансовые вопросы, контракт был подписан. Согласно ему Одри внезапно стала одной из самых высокооплачиваемых актрис мира: она получала гонорар 350 тысяч долларов, 500 долларов в неделю на повседневные расходы плюс дополнительно оплачивалась работа сверх плана, на весь период съемок ей предоставлялся автомобиль, а сценарий, актерский состав, оператор и гримеры должны были получить ее одобрение. Когда Фрингс сказал об этом Одри, она не поверила своим ушам: «Я этого не стою. Это невозможно. Пожалуйста, никому не говорите!»

Хотя контракт давал Одри неограниченное поле для капризов и требований (чем другие звезды не преминули бы воспользоваться), она была весьма скромна в своих желаниях, справедливо полагая, что режиссеры лучше ее знают, что делать. Она позволяла себе лишь советовать и просить, но никогда не требовала. Она привела в картину оператора Джека Кардифа и гримеров — супругов Грацию и Альберто ди Росси. В роли Пьера Безухова она хотела видеть Питера Устинова, однако его сочли малоизвестным и не слишком мужественным. В итоге Пьера сыграл Генри Фонда, который был гораздо старше своего героя (позже он признался, что прекрасно об этом знал и согласился сниматься исключительно ради денег). Еще она хотела, чтобы Живанши занялся костюмами Наташи, но тот отказался, так как решил, что исторические костюмы «подорвут его авторитет лидера в современной моде». Однако он несколько раз как друг прилетал в Рим, чтобы оценить выбор цветов и тканей для платьев Наташи, а также поддержать Одри.

Съемки шли в очень напряженном ритме: Одри пришлось работать по десять-двенадцать часов в день. Кроме непосредственно съемок, ей приходилось заниматься верховой ездой и танцами, часами простаивать на примерках и беспрестанно репетировать. Однако фильм не получился: Видор, ограниченный необходимостью втиснуть четыре тома романа в 200 минут экранного времени, лишил фильм не только глубины и эпичности толстовского романа, но и нередко смысла и логики в поведении персонажей. Критика приняла фильм с прохладой. Одри в основном хвалили, хотя и отмечали отсутствие развития ее персонажа и некоторую однообразность ее мимики: английский критик Пол Ден прямо писал, что «ее хорошенькое личико с большими глазами московитки, одновременно вызывающее в памяти мордочку олененка и облик фавна, ничуть не меняется». Однако в большинстве своем рецензенты признавали, что игра Одри Хепберн — главное и, по сути, единственное достоинство фильма.

Сам Кинг Видор был до конца своих дней искренне убежден, что Одри — идеальная Наташа: когда он увидел русский фильм Сергея Бондарчука, он с гордостью заметил, что русские «взяли на роль Наташи актрису Людмилу Савельеву, которая в точности соответствовала типу Одри».

По собственному признанию Хепберн, работа над ролью Наташи была самой сложной в ее жизни. Желая отвлечься от напряжения, царившего на съемках этой ленты, она попросила своих агентов подобрать ей «что-нибудь легкое и современное». Оказалось, что как раз в этот момент режиссер MGM Стенли Донен искал исполнительницу главной роли в мюзикл «Смешная мордашка», который, по его замыслу, должен был сочетать в себе историю Галатеи и Пигмалиона, песни Гершвина и высокую моду. После долгих и безуспешных поисков актрисы он, казалось, нашел в Одри свой идеал — однако ту не отпускала студия. Недолго думая, Донен перенес весь проект на Paramount, и съемки начались. Правда, студии пришлось не только согласиться с тем, что часть съемок пройдет в настоящем Париже, а не в павильоне, как планировалось (на этом настаивала Одри, которой хотелось быть рядом с мужем, снимавшимся в Париже в комедии «Елена и мужчины»), но и притормозить съемки «Елены», чтобы у супругов совпали графики: случай в истории кинематографа уникальный.

Партнером Одри был Фред Астер, лучший танцор Америки: сам Жорж Баланчин, а позже Михаил Барышников считали его величайшим танцовщиком века. Танцевать рядом с Астером — это была разом и мечта, и невероятная ответственность. «Снимаясь в мюзикле вместе с Фредом Астером, я реализую мечту всей своей жизни», — признавалась Одри, но только, наверное, Феррер и она сама знали, как же она боялась. Впрочем, Астер тоже нервничал: он знал, на что способна Одри, видел, какой свежей и юной она может выглядеть на экране, и не хотел оказаться на ее фоне старой развалиной: в конце концов ему было уже под шестьдесят. Позже Одри вспоминала их первую встречу на съемочной площадке: «У меня возникло такое ощущение, как будто все мое тело налилось свинцом, а сердце ушло в пятки. И тут внезапно я почувствовала, как он обнял меня за талию и с присущим ему неподражаемым изяществом и легкостью в буквальном смысле взметнул меня вверх. И тут я испытала тот восторг, о котором хоть раз в жизни мечтает любая женщина, — восторг танца с Фредом Астером».

За пять недель были отрепетированы все танцы и записаны четырнадцать песен. Однако, как заметил Донен, «Фред был великим танцовщиком. Но некоторые, включая Джорджа Гершвина, Ирвинга Бергмена и Кола Портера, считали, что его исполнение их песен было еще лучше, чем его танцы. И я задавался вопросом: „О Боже! Будет ли Одри достойна его?“» Видимо, этот же вопрос мучил и саму Одри — причем так, что она от волнения постоянно пропускала ноты и путала слова. Ведь она, в отличие не только от Астера, но и от других своих партнеров по фильму, никогда не училась петь, а тут ей пришлось исполнять достаточно сложные вокальные партии в компании самого Фреда Астера! Она запарывала дубль за дублем, отчего нервничала еще больше, пока Фред — намеренно — не ошибся сам. По словам Донена, он «сказал: „Остановите, остановите… Я промазал. Извини, Одри“. Это была не слишком оригинальная, простоватая шуточка, и Одри, конечно же, заметила ее, и все же она попала в цель, сняла напряжение, показала, что мы все способны ошибаться, и с этого момента работа пошла более гладко».

Конечно, трудностей на съемках хватало: фильм был полон эффектных кадров — хоть сейчас на обложку модного журнала, — снимать которые было делом весьма непростым, но зритель даже не догадывается о том, чего стоили съемки самим участникам фильма. В сцене в книжном магазине фотограф Дик Эйвери в исполнении Фреда Астера катит вдоль книжных полок огромную лестницу, на вершине которой стоит перепуганная Одри: ее испуг был вполне искренний — на неустойчивой высоте у Одри начинались головокружения, и она на самом деле боялась упасть. Съемки на натуре в Париже, как когда-то в Риме, собирали толпы мешавших работе зевак, несмотря на постоянные дожди, к тому же аренда необходимых для съемок достопримечательностей обходилась в огромные суммы, так что времени на многочисленные дубли просто не было. Самый эффектный эпизод в фильме — череда проходов Одри в нарядах от кутюр, завершавшихся стоп-кадром, — тоже снимался не без сложностей. Дым от паровоза мог испортить дорогие наряды, и ассистенты из ателье Живанши готовы были выдернуть Одри из кадра при первой показавшейся им опасности, а на цветочном рынке на актрису набросились поклонники и чуть не развалили все тщательно выстроенные цветочные ряды. Когда снимали пробег Одри в роскошном алом платье с длинной вуалью по лестнице Лувра, она безумно боялась споткнуться: «Я до смерти боялась упасть с этой лестницы и сломать себе шею, — вспоминала она, — высокие каблуки, все эти ступеньки, длинное платье Живанши. Слава богу, Фред снял меня за один раз… или Аведон?.. или Стенли Донен? О, я забыла кто!» Ричард Аведон, знаменитый фотограф, был приглашен на съемки в качестве консультанта и вдохновителя. Он не только выбирал «фотокадры» для фильма и создал знаменитый снимок, ставший эмблемой фильма — пересветленный портрет Одри Хепберн, — не только учил Астера повадкам модного фотографа и обращению с фототехникой, но и в какой-то мере служил ему образцом, по которому Астер строил свой персонаж: даже имя Дика Эйвери напоминало искушенным зрителям о Ричарде Аведоне (Avedon — Avery).

Съемки самого романтичного момента фильма — танца Одри в свадебном платье и Астера в роли фотографа — вообще были больше похожи на анекдот. Эпизод снимали рядом с охотничьим домиком замка Шантильи, замаскированным под часовню, но прелесть этого идиллического местечка оказалась подмоченной в буквальном смысле слова. От постоянных дождей дерн, на котором танцевали актеры, напитался водой и под ногами просто слезал кусками: если приглядеться, на кадрах видны черные проплешины облысевшей земли. Танцоры постоянно поскальзывались и чудом не падали в своих роскошных костюмах прямо в грязь. Одри смеялась: «Я двадцать лет ждала возможности потанцевать с Фредом Астером, и что же я теперь имею? Брызги грязи в глазах!»

После первого же дубля выяснилось, что короткая пышная юбка, поднимаясь в танце, открывает розовое нижнее белье Одри: оператору не понравилось цветовое сочетание, и кто-то из съемочной группы гнал восемь километров до города, чтобы купить в первом попавшемся магазинчике белые трусики детского размера. Так что под роскошным платьем от Живанши на Одри надеты дешевые трусики, зато цветовой баланс был соблюден.

В туалетах от Живанши Одри проводит добрую половину фильма — на его кандидатуре в качестве художника по костюмам Одри пыталась настоять каждый раз, когда ее приглашали сниматься. По сути дела, это был ее единственный каприз — в ее поведении не было никаких признаков звездной болезни; все, кто сталкивался с Одри на съемочной площадке, поражались тому, с какой скромностью она держалась. Никто никогда не слышал, чтобы она повышала голос, никто не видел, чтобы она обижала кого-то. Маргарет Гарднер, ее европейский агент по связям с общественностью, утверждала: «Я никогда не слышала от нее ни одного грубого слова и не была свидетельницей того, чтобы она кого-то ругала на людях». Во время съемок «Мордашки» был только один скандал: Одри наотрез отказывалась исполнять танец в баре в белых носочках на черное трико. Носочки казались ей ужасными, они уродовали и укорачивали ее ноги; она уверяла, что из-за этих носков фильм обречен на провал. Режиссер настоял, объяснив Одри, что иначе ее ног на темном фоне вообще не будет видно. Одри с трудом подчинилась; а по улицам мира стали ходить тысячи девушек в точно таких же носочках, надетых на черные чулки… После просмотра чернового монтажа она прислала режиссеру записку: «Вы были правы относительно носков». Она всегда была готова признать свою ошибку — своя гордость для нее не значила ничего по сравнению с чужой. Через много лет Фредерик Рафаэль, автор сценария к картине «Двое в дороге», вспоминал об Одри: «Она могла менять свое мнение, признавать свои ошибки, возвращаться к исходной точке и, в конечном итоге, добиваться улучшения. Со звездами это редко случается».

«Забавная мордашка» была с восторгом принята и критикой, и публикой: в ленте удачно сочетались голливудской оптимизм, европейская утонченность, юмор, изящество, оригинальность формы и вечные ценности. Стенли Донен получил за него «Золотую пальмовую ветвь» Каннского кинофестиваля.

Всего через несколько дней после завершения съемок «Забавной мордашки» началась работа над картиной «Любовь после полудня» — киноадаптацией романа «Ариана, русская девушка» французского писателя Клода Ане. Партнерами Одри были Морис Шевалье, игравший ее отца — частного детектива, и Гэри Купер в роли миллионера Френка Фланнагана, в которого была тайно влюблена Ариана-Одри. Режиссером был назначен уже хорошо знакомый Одри Билли Уайлдер, уже однажды обращавшийся к этому роману — в 1932 году, еще живя в Германии, Уайлдер писал по нему сценарий. Одри была единственной, кого он видел в роли Арианы, и она согласилась не раздумывая — она была уверена, что он сделает все, чтобы ей было комфортно работать.

Однако далеко не все на съемках зависит от режиссера. Уже скоро оказалось, что Шевалье, которому было уже за восемьдесят и который двадцать лет не снимался в голливудских фильмах, обладал скверным характером и, хотя он явно был благодарен Уайлдеру за приглашение сниматься (по легенде, он заявил, что за роль в его фильме «отдал бы секретный рецепт буайбеса своей бабушки»), у него никак не получалось наладить рабочие отношения с остальной съемочной группой: его считали грубияном, скрягой, и к тому же на пленке был слишком заметен тот истинно мужской интерес, с которым Шевалье посматривает на Одри, которая по сценарию все-таки приходилась ему дочерью. «Было бы разумнее, — говорила позднее Одри, — если бы Гэри Купер играл моего отца, а Шевалье — моего возлюбленного». Гэри Купер был хорош, как и всегда, но ему было уже пятьдесят шесть, а выглядел он еще старше. Одри же, несмотря на весь сексуальный подтекст своей роли, была больше похожа на строгую старшеклассницу, чем на роковую женщину, соблазняющую миллионеров. Один из критиков остроумно назвал ее в этой роли «Красной Шапочкой, пожирающей волка».

Для Одри период съемок был очень нелегким: Мел работал на юге Франции и не мог опекать ее так, как она к тому привыкла. Она постоянно забывала есть, зато стала больше пить — Одри даже поссорилась с персоналом в своей гостинице, потому что они отказывались делать ей мартини той крепости, как она просила. Она стала замкнутой, проводя все свободное от работы время с йоркширским терьером по кличке Феймоус (Знаменитость), которого купил Мел. Без сомнения, те потоки любви, которые она изливала на собачку, были заменой нереализованного материнского чувства. Даже с журналистами, которых раньше всегда принимала с неожиданной для голливудских звезд теплотой и вниманием, говорила очень мало и только на рабочие темы. К тому же события на Ближнем Востоке, где разгорался Суэцкий кризис, вызвали беспорядки по всей Европе. Опасаясь того, что военные действия могут начаться и в Европе, кинокомпания ежедневно закупала билеты на самолет для всей съемочной группы, чтобы в любой момент их можно было эвакуировать. Однако к моменту окончания съемок политические страсти улеглись, Мел смог, закончив работу над фильмом, прилететь к жене, и картина была закончена в спокойной обстановке.

В Америке фильм приняли весьма прохладно: публика была поставлена в тупик стилистическим разрывом между невинностью облика Одри Хепберн и сексуальным напором ее героини, особенно заметным на фоне прожженного ловеласа Купера. Американская критика даже потребовала добавить к финалу фильма титры, поясняющие, что Ариана и Френк поженились. Зато в Европе, где картина шла под названием «Ариана», ее приняли очень тепло. А новый облик актрисы, сменившей прежнюю стрижку «гамен» на мягкое каре с пробором посередине, вызвал новую волну подражаний.

Растущая популярность Одри сильно тяготила Феррера, которому не нравилось чувствовать себя «мистером Хепберн». Он уже давно вышел из возраста, когда можно было подавать надежды, и было пора их оправдывать, однако Мел, при всех его талантах, трудолюбии и энергии, так и не смог выбиться в звезды. Он был слишком интеллектуальным для американской публики, зато ему явно недоставало мужской красоты и харизмы. Возможно, снимаясь вместе с Одри, он смог бы вернуть себе былую популярность, но продюсеры не соглашались снимать вместе супружеские пары (за редким исключением), ибо публике, по их мнению, было бы неинтересно смотреть на мужа и жену в роли влюбленных. Возможно, они были правы: в телефильме «Майерлинг», на который Одри согласилась только ради Мела, супруги в роли одержимых трагической страстью кронпринца и его возлюбленной Мари Вечеры смотрелись весьма неубедительно… «Казалось, эти любовники обречены на то, чтобы до смерти надоесть друг другу», — писал один из критиков. Даже режиссер Анатоль Литвак, не стесняясь, жаловался: «Очень трудно заставить Мела грубо с ней обращаться. Мне приходилось работать с ним, чтобы заставить его так с ней поступать». Больше Мел и Одри в одном фильме не снимались.

Устав от постоянной работы, разочаровавшись в сыгранных ролях и истосковавшись по спокойной семейной жизни, Одри решила на время отойти от кинематографа, посвятив себя мужу, который подписал контракт на роль в фильме «И восходит солнце», съемки которого должны были проходить в Испании и Мексике. Едва Одри объявила, что будет сопровождать мужа, как журналисты немедленно предположили, что Хепберн беременна. Она удивленно возражала: «Что вы, нет! Никто бы не поехал в такое место, как Мехико, чтобы рожать. До сих пор мы с Мелом много работали и проводили жизнь в гостиницах… Мы уже женаты два года, но у нас все еще нет собственного дома. Для счастливого брака необходим домашний очаг».

Собственный дом был ей необходим: она по натуре была человеком семейным, нуждающимся в любящих, заботливых родственниках и надежном доме-крепости, где можно было бы укрыться от всех проблем. Пока ее семья состояла из любимой, но всегда держащейся на расстоянии матери и мужа, который все чаще был вдали от нее, а иллюзию собственного дома она создавала, перевозя согласно скрупулезным спискам из одного гостиничного номера в другой десятки вещей, от занавесок, тарелок и ваз до постельного белья и картин.

Перерыв в работе был вызван, помимо прочего, необходимостью для Одри подумать о своем будущем. Она, любимица миллионов зрителей, кумир модных журналов по обе стороны Атлантики, обласканная критикой актриса, могла остаться без работы. Милые романтические комедии, в которых прославилась Одри, за три десятилетия их процветания на киноэкранах уже порядком надоели публике, и Голливуд в конце пятидесятых все больше обращал внимание на реалистичные, зачастую мрачные сюжеты, оставив сказки про золушек и комедии про сексуальных красавиц и миллионеров в прошлом. Одри по своему типажу — романтическая красавица, невинная и асексуальная, скорее фея, чем современная молодая женщина, — не подходила для фильмов новой волны. К тому же она органически не переносила сцен насилия, военных действий и всего того, что могло напомнить ей о пережитых в детстве ужасах. Как это часто бывало в судьбе Одри, выручил ее случай.

В то время на MGM собирались экранизировать популярный когда-то роман Уильяма Генри Хадсона «Зеленые особняки», повествующий о любви девушки-дикарки из затерянного в джунглях индейского племени и путешественника-натуралиста. Роль Раймы — загадочной девушки из лесов, воплощенного духа джунглей — по мнению продюсеров, весьма подходила Одри с ее неповторимой внешностью и индивидуальностью. Однако она поначалу отказывалась от нее, поскольку считала себя неподходящей для этой роли: в книге Райма в два раза моложе, в полтора раза ниже ростом и обладает совсем другим типом внешности, к тому же ее характер не соответствует актерским данным Хепберн. Но Мел, которому очень нравился этот роман, загорелся идеей сделать его совместным проектом: он сам будет режиссером картины, и, если фильм будет иметь успех, он сможет вернуть себе былую славу. А Одри таким образом могла перейти от амплуа современных золушек и принцесс на роли, где откровенная сказочность была заменена на экзотичность, но при этом сохранялись и чистота, и одухотворенность, так отличавшие Хепберн от традиционных голливудских сексуальных «экзотических красавиц». Поскольку Одри «задолжала» MGM один фильм — ведь «Забавная мордашка» снимался силами именно этой компании, хотя и на Paramount, — кинобоссы с радостью ухватились за это предложение. Однако подготовительный период грозил затянуться на пару лет — надо было выбрать натуру для съемок, подобрать актеров-индейцев и так далее, — так что начало съемок было отложено. Одри очень хотела сняться в этом фильме и как можно скорее: она мечтала о детях, однако Райму, по ее глубокому убеждению, могла сыграть лишь девушка, не знавшая материнства.

Пока Феррер готовился к съемкам «Зеленых особняков», Одри начала работу в фильме «История монахини». Картина была основана на одноименном романе Кэтрин Халм, повествующем о судьбе бельгийской монахини сестры Люк, посвятившей себя медицине, а во время Второй мировой войны сложившей сан, чтобы участвовать в Сопротивлении. Поначалу студия не горела желанием снимать фильм о католической монахине, в котором не будет ни любовной истории, ни приключений, и к тому же с риском навлечь на себя недовольство католической церкви, но, узнав, что Одри согласилась сыграть главную роль, немедленно приступила к работе.

Для Одри роль сестры Люк значила очень многое: это была и благодарность всем тем, кто помог выжить людям в разоренной Европе, и попытка передать свои воспоминания о пережитом, и дань уважения всем тем, для кого веления совести были сильнее догм, законов и обстоятельств.

К роли сестры Люк Одри готовилась как никогда серьезно: слишком много ответственности накладывал на нее образ монахини. К тому же большую часть фильма сестра Люк проводит в монашеском облачении, скрывающем половину лица и почти все тело, так что от актрисы требовалось минимумом выразительных средств выразить максимум чувств. Одри учила наизусть молитвы, училась носить рясу и перебирать четки, посещала больницы и сама помогала монахиням, чтобы прочувствовать, как именно те исполняют свое послушание. Она даже лично познакомилась с прототипом своей героини, бывшей монахиней Мари-Луиз Абэ — именно история ее жизни послужила основой для романа Кэтрин Халм, подружившейся с Абэ во время совместной работы в лагере для перемещенных лиц в послевоенной Германии. Чтобы точнее войти в образ, Одри и другим актрисам даже пришлось несколько дней прожить в настоящих католических монастырях, соблюдая все строгие правила тамошней жизни.

Хотя ее мысли и силы были полностью посвящены работе, о своем комфорте Одри все же не забывала: по словам биографа Александра Уолкера, на натурные съемки в Конго она выехала в сопровождении своей собаки (предоставив компании самостоятельно уладить все проблемы с требуемым законом карантином) и доктора с полным набором лекарств, а также потребовав установить в гостинице, где должна была остановиться съемочная группа, кондиционер и биде. «Вероятно, это было единственное биде на всю Центральную Африку в то время».

В Конго снимали центральные сцены фильма: сестра Люк послана на работу в колонии, где ей предстоит помогать доктору Фортунатто в исполнении Питера Финча. В книге этого почти нет, но в фильме очень заметно сексуальное притяжение, возникшее между врачом и монахиней, — которое, впрочем, заканчивается ничем. Журналисты ожидали, что сама Хепберн не устоит перед обаянием Финча, который уже успел прославиться романом с самой Вивьен Ли — он был вполне в ее вкусе, обаятельный хулиган и бабник-интеллектуал, — но она, как и ее героиня, осталась верна своим обетам. Финч позже признавался: «К Одри я питал лишь уважение. У нее не было времени на романы. У нее было призвание».

Когда натурные съемки закончились и группа вернулась в Рим, где должна была начаться работа в павильонах, Одри слегла с почечной коликой. Прекрасно понимая, чего стоит кинокомпании каждый день простоя, она вышла на площадку, еще не до конца оправившись, бледная и исхудалая, и весьма достоверно смотрелась в монашеском облачении.

Несмотря на все жертвы, принесенные членами съемочной группы на алтарь будущего фильма, боссы киностудии отозвались о готовом материале без особого энтузиазма: картина показалась им мрачной, затянутой и скучной. Однако на премьере в Нью-Йорке у кинотеатра собралась такая огромная толпа, что пришлось вызвать полицию для наведения порядка. «История монахини» стала самым кассовым фильмом Одри Хепберн, а за роль сестры Люк она была номинирована на «Оскара», но проиграла Симоне Синьоре. Всего фильм получил восемь номинаций, но не выиграл ни одной. К сожалению, в этот же год на экраны вышел фильм «Бен Гур», и все призы — одиннадцать статуэток — достались ему. Как известно, этот фильм до недавнего времени держал рекорд по количеству завоеванных «Оскаров». Одри же пришлось довольствоваться премией Британской киноакадемии, восторгами критиков и любовью зрителей.

Тем тяжелее было разочарование от полного провала «Зеленых особняков»: потратив полтора года на исследование джунглей, три миллиона долларов на воссоздание дикой природы в условиях студии (потому что в реальных джунглях, как оказалось, слишком темно для киносъемок) и кучу нервов и времени на сами съемки, Мел Феррер в итоге снял скучный, невнятный, не в меру пафосный и морально устарелый фильм, с треском провалившийся как в прокате, так и у критики. The Time писал: «Феррер из кожи вон лезет в попытках воссоздать туманную и таинственную атмосферу книги, но, к несчастью, он делает это так, словно пытается обрызгать все южноамериканские джунгли из пульверизатора». А из актеров больше всего хвалили Маленького Ипа — олененка, привезенного Мелом из Южной Америки; на долю Одри доставались лишь сдержанные отзывы на грани ворчания.

И Мел, и Одри были на грани отчаяния. Он поставил на этот фильм слишком много — возможность вернуть себе былую популярность и доверие киностудий, их совместную с Одри работу и финансовое благополучие. А Одри, которая ввязалась в эту работу только ради Мела, теперь оказалась под градом критики. Как они оба поняли, их прежнее обещание работать вместе было ошибкой…

В январе 1959 года началась работа над следующей картиной, и ее тут же одолели дурные предчувствия. Вестерн «Непрощенная», посвященный — по замыслу режиссера — проблемам расизма и дискриминации индейцев, снимался в Мексике, посреди выжженной солнцем прерии, а Одри играла индейскую девушку, воспитанную белыми поселенцами. Мало того — непосредственно перед началом съемок Одри, к своей неописуемой радости, обнаружила, что снова беременна, и ее больше занимало собственное здоровье, чем указания режиссера. Но во время съемок в январе 1959 года она, упав с лошади, сильно повредила спину: теряющую сознание от боли Одри по разбитой дороге привезли в клинику, где обнаружились переломы четырех ребер, двух позвонков и растяжение лодыжки. Относительно ребенка врачи не смогли сказать ничего определенного… Пережить боль и волнение Одри помогла Мари-Луиз Абэ — прототип сестры Люк, — специально приехавшая, чтобы поддержать актрису.

Работу над фильмом Одри пришлось заканчивать в специальном корсете. Но критики не оценили ее героизма: фильм снова провалился, и хотя в основном ругали режиссера, который так и не смог донести своих грандиозных замыслов до зрителя, доставалось и Хепберн: ее сочли слишком утонченной для необразованной девушки из мексиканских прерий.

Мел увез жену долечиваться в любимый ими обоими Бургеншток, где в мае 1959 года у нее произошел выкидыш. Она очень тяжело переживала эту потерю: впала в жестокую депрессию, заперлась в доме, ничего не ела… Феррер понял, что спасти положение сможет только новая беременность — и уже летом это случилось. Полгода Одри боялась сделать лишнее движение, и пока Мел снимался в Италии и Франции, безвылазно сидела в Бургенштоке. «Не проходит ни одного мгновения без того, чтобы я не думала о малыше. Я подобна женщине, заточенной в монастыре и считающей часы до своего освобождения», — признавалась она журналистам. Своего сына, родившегося в клинике Лозанны 17 января 1960 года прежде срока, Одри назвала Шон, что значит «Дар Божий».

Прекрасная леди

Через полгода счастливая Одри снова вернулась в кинематограф. «Мне кажется, что любая женщина, только став матерью, реализует себя. Я уверена, что для того, чтобы стать по-настоящему хорошей актрисой, способной играть самые разнообразные роли, доступные мне в моем возрасте, необходимо было пройти через опыт рождения ребенка, — признавалась она журналистам. — Раньше я этого не понимала. Теперь я это знаю». Ей предложили главную роль в экранизации романа Трумана Капоте «Завтрак у Тиффани» — на сей раз бывшей принцессе предстояло сыграть девушку легкого поведения. Хотя сама она уже давно воспринимала себя не «девушкой-эльфом», но зрелой женщиной, первая роль такого плана потребовала от актрисы не только всего мастерства, но и определенной решимости. Холли Гоулайтли была во многом полной противоположностью Одри: общительная, совершенно без комплексов и без привязанностей, легкомысленная, взбалмошная девица ни в чем не походила на замкнутую, строгую к себе Хепберн. Однако роль увлекла ее; через некоторое время Одри даже решила, что у них все же есть что-то общее: в то время, когда Одри жила в Лондоне, она вела примерно такой же образ жизни. «Она утратила жизненные основы. Была совершенно растеряна. Но продолжала притворяться с тем же упорством, что и я. И у нее была своя яркая индивидуальность, — говорила Одри в одном из интервью, — которая выражалась в полном отсутствии определенной индивидуальности».

Впрочем, не только Одри было тяжело согласиться сыграть Холли Гоулайтли: еще больше ее назначению на роль сопротивлялся автор романа, сам Труман Капоте. Он очень любил Одри и всегда восхищался ею, но Холли он писал с Мэрилин Монро — и только Мэрилин, по его мнению, могла сыграть ее на экране. Монро было согласилась, но Ли Страсберг, у которого она училась актерскому мастерству и к каждому слову которого она прислушивалась как к божьему откровению, сказал ей, что роль девушки по вызову повредит ее карьере. Так что Мэрилин предпочла сниматься в «Непрощенных» по сценарию ее мужа Артура Миллера, а на роль Холли студия пригласила Одри Хепберн. Капоте никогда не скрывал своего разочарования: «Мэрилин была бы абсолютно удивительна… Она была чертовски хороша, но Paramount… выбрал Одри. Она — мой старый друг и одна из тех, кого я люблю, но она не подходила ни для этой роли, ни для всего фильма, ставшего слащавой валентинкой».

Первая же сцена фильма, ставшая с тех пор хрестоматийной, демонстрирует зрителю определенную двойственность образа Холли: она, в роскошном черном платье, с шикарным ожерельем на шее, с высокой прической, стоит ранним утром перед витриной ювелирного магазина — и ест пончик. Одри ненавидела эти пончики, но режиссер отказался заменить их на более приемлемое для актрисы мороженое. Журналисты любили описывать, каких трудностей стоили съемочной группе съемки в центре Нью-Йорка, однако позже режиссер фильма Блейк Эдвардс рассказывал, что все прошло довольно быстро: ранним утром на Манхэттене было не очень большое движение, и удалось поймать момент, когда машин не было вовсе.

Еще один маленький шедевр, без которого фильм был бы совсем другим, — это главная музыкальная тема фильма, песня Moon River, написанная известным композитором Генри Манчини. По задумке режиссера, в одной из сцен Холли должна была исполнить песню, которая бы лучше всяких слов объяснила зрителю ее противоречивую, мятущуюся и ранимую натуру. Манчини долго не мог сочинить мелодию, которая бы полностью устраивала его. Он никак не мог уловить суть Холли, которую должен был выразить в мелодии, пока однажды ночью, по собственным словам, не напился при лунном свете — и написал необходимую песню всего за полчаса. За нее Манчини получил премию «Оскар» — первую из четырех за свою карьеру.

Без сомнения, Мэрилин в роли Холли смотрелась бы по-другому: она была бы сексуальной, взбалмошной и трогательной в своем неумении устроиться в жизни. Но Одри Хепберн смогла сделать Холли совсем другой: наивной, неиспорченной, растерянной, уязвимой и в то же время бесконечно очаровательной. За эту роль Одри снова номинировали на «Оскар» — но она опять проиграла, на этот раз Софи Лорен, потрясающе сыгравшей в «Чочаре».

Успех «Завтрака» не только подтвердил слегка пошатнувшийся статус Одри Хепберн как суперзвезды. Когда фильм вышел на экраны, весь мир увидел, что Одри перестала быть эльфом; она стала зрелой женщиной, но такой же юной в душе. Облик Холли Гоулайтли — черное платье от Живанши, нитка жемчуга, длинные перчатки и высокая прическа, — до сих пор остается одной из икон стиля, о чем свидетельствует его частое использование, например, в рекламе. Благодаря этому фильму резко пошли в гору дела и у ювелирной фирмы «Tiffany & Co».

Кстати, платье на афише — вовсе не то самое платье, которое Одри носит в фильме: высокий разрез художник добавил «для привлечения внимания». А оригинальное платье от Живанши, с асимметричной драпировкой на юбке, на студии сочли неподходящим для съемок, и Эдит Хед переделала юбку, сделав более лаконичной. Согласно опросу, проведенному в 2010 году провайдером LOVEFiLM, это черное платье было признано лучшим из всех платьев в истории кинематографа. Хелен Коули, издатель LOVEFiLM, заявила: «Одри Хепберн действительно сделала это маленькое черное платье основным элементом моды, который выдержал испытание временем, несмотря на конкуренцию самых стильных женщин».

Одри всегда стремилась избегать однотипных ролей и всегда была готова к экспериментам — правда, в рамках разумного. После изысканной и элегантной легкомысленности «Завтрака у Тиффани» она решила вернуться к серьезным драматическим ролям и приняла приглашение сняться в картине «Детский час» — экранизации пьесы Лилиан Хеллман, посвященной проблеме гомосексуальной любви, слухов и крушения репутаций. Режиссер Уильям Уайлер, уже работавший с Одри на «Римских каникулах», в тридцатых годах экранизировал эту пьесу, но тогда по цензурным соображениям основную проблему фильма пришлось изменить на банальный любовный треугольник, — теперь же Уайлер жаждал восстановить оригинальный дух пьесы. Главные роли — двух подруг-учительниц, которых их обиженная ученица обвинила в любовной связи, — играли Ширли Маклейн и Одри Хепберн. Фильм вызвал неоднозначную реакцию критиков, хваливших актрис, но ругавших ленту за сценарные провалы (во многом опять-таки вызванные вмешательством цензуры) и старомодность стиля. Для самой Одри фильм стал бы всего лишь очередной работой, если бы во время съемок она не потеряла любимую собаку: Мистера Феймоуса задавила машина. Одри так переживала потерю, что Мел немедленно купил ей в Париже второго терьера, в точности похожего на прежнего. Даже не посмотрев на то, какое имя было записано у песика в родословной, Одри немедленно окрестила его Мистером Феймоусом — Знаменитостью.

После «Детского часа» Одри снова ушла в небольшой отпуск: она уехала в любимый Бургеншток, где всецело отдалась любимой работе — быть женой и матерью. Шон стал для нее главным смыслом жизни, и перед любовью к сыну меркло все прочее. И раньше съемки в кино были для нее скорее способом заработать денег, чем высоким призванием или стремлением показать себя, а теперь она была готова отклонять сценарии просто потому, что не хотела ради работы отрываться от сына. К тому же она втайне надеялась на второго ребенка и ради этого была готова вообще отказаться от кинематографа.

Однажды в Бургеншток приехал режиссер Ричард Куайн, который планировал снять картину с названием «Искрящийся Париж» (или «Париж, когда там жара») — ремейк французской пародийной комедии «Праздник для Генриетты»: он очень хотел заполучить Одри Хепберн на роль очаровательной помощницы голливудского сценариста. Фильм планировался ярким, полным смеха, аллюзий и пародийных сцен, к тому же там в эпизодах снималось множество настоящих звезд — от Тони Кертиса до самой Марлен Дитрих. Но самым привлекательным для Одри было имя ее будущего партнера — сценариста должен был играть Уильям Холден, ее партнер по «Сабрине» и давняя любовь. Даже не посоветовавшись с Мелом, Одри дала свое согласие.

Однако съемки не задались: Холден, все еще влюбленный в Одри, уже давно растерял все свои достоинства, утопив свой талант в алкоголе. Он путал мизансцены, забывал текст, так что каждую сцену приходилось снимать десятки раз, а для Одри это было невыносимо, потому что у нее как раз лучше всего получались первые дубли. Однажды пьяного Холдена застали забирающимся по стене на третий этаж, в гримерку Одри, — его сняли и отправили в клинику. Потом он попал в аварию, из-за чего съемки пришлось заморозить… И что обиднее всего, после всех трудов фильм вышел откровенно слабым. Variety, процитировав сам фильм, назвало его «неестественным, совершенно нелепым и совершенно немотивированным», а New York Herald Tribune лаконично припечатал: «Жара в Париже — провал в Голливуде». Правда, Одри хвалили даже самые недоброжелательно настроенные критики, но она все равно была раздавлена.

Возможно, если бы в ее жизнь снова не вмешался случай, она бы в тот же момент ушла из кинематографа навсегда. Но именно тогда старый друг Одри Стенли Донен — режиссер «Забавной мордашки» — предложил ей фильм, который обещал искупить все неприятности последних картин. Поставленный по роману Питера Стоуна и Марка Бема, который сначала был сценарием, но не подошел ни одной из студий, фильм был гремучей смесью шпионской истории, остроумной комедии и романтической мелодрамы. Главную мужскую роль должен был играть неподражаемый Кэри Грант — тот самый, кого так и не смогли заманить в фильм с Одри ни Уильям Уайлер, ни Билли Уайлдер. И лишь Донен наконец смог их познакомить: «Перед началом съемок я заказал столик в итальянском ресторане в Париже — ресторана уже нет, увы! — и привел туда Одри. Мы сидели за столом, когда заметили Кэри. Он выглядел безупречно в своем желтовато-коричневом костюме. Мы оба встали в знак уважения к знаменитости — хотя Одри была ничуть не меньшей величиной, — и я сказал: „Мне нет необходимости представлять вас друг другу“. Одри заметила, что не может поверить, что обедает с Грантом, не говоря уже о съемках в одном фильме. „Я так волнуюсь, — продолжала она, — я уверена, мне не удастся завершить этот обед, а что говорить о фильме…“ И тут Одри локтем опрокинула бутылку красного вина, залив Кэри весь его безупречный желтовато-коричневый пиджак. Она пришла в неописуемый ужас, словно ребенок, совершивший что-то неприличное на торжественном вечере». Однако Грант спокойно снял пиджак — и продолжил обед, словно ничего не случилось.

Грант был в два раза старше Одри и прекрасно понимал, как они смотрятся на экране: он был слишком стар для романтической истории с нею. Поэтому он ведет свою роль на грани шутовства, оставляя зрителю самому решать, какая доля серьезности есть в их отношениях с Реджиной-Одри. По его просьбе сценаристы немного переделали текст, превратив Реджину из пассивной жертвы обстоятельств в женщину, которая старается покорить понравившегося ей мужчину, — и Одри делает это с непередаваемым шиком. Одри наслаждалась съемками, и результат получился достойный: фильм был обласкан критиками, оценившими динамичность, юмор и оригинальность картины. За фильм она получила премию BAFTA.

Кстати, из-за технической ошибки фильм вышел без указания копирайта, что автоматически сделало его частью «общественного достояния». Таким образом «Шарада» мгновенно стала одним из самых издаваемых и копируемых фильмов. Одних ремейков было выпущено четыре — не говоря уже о многочисленных заимствованиях и цитатах.

Следующим фильмом стал великолепный мюзикл «Моя прекрасная леди» по мотивам пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион». Этим фильмом восхищаются до сих пор, а роль Элизы считается одной из лучших у Одри Хепберн. Однако для нее все было не так просто. Общественное мнение прочило роль Джулии Эндрюс (известной по фильмам «Звуки музыки» и «Виктор, Виктория») — она с блеском сыграла Элизу и в бродвейской, и в лондонской постановке мюзикла. Одри страстно мечтала об этой роли, но в то же время чувствовала, что она захватила нечто, ей не принадлежащее. Однако продюсеры выбрали ее: им была необходима звезда первой величины, чтобы окупить расходы, и Одри в этом плане подходила гораздо больше, чем театральная знаменитость, как Эндрюс. Сама Джулия, впрочем, не особо расстроилась, она лишь написала Одри письмо с предупреждениями о трудных местах ее будущей роли, особенно о песнях, требующих широкого диапазона. Одри очень беспокоилась за свой вокал — и едва ее заверили, что ей разрешат исполнять песни самой, немедленно начала уроки пения. Однако уже скоро выяснилось, что все вокальные партии Элизы уже были записаны в исполнении профессиональной певицы Марни Никсон. Одри чувствовала себя обиженной, раздавленной и униженной — для нее было важно петь самой, потому что только так она могла быть полностью уверена в своей роли, в своей Элизе. Без этого у нее, по ее словам, «украли половину роли». Ее голос оставили лишь в некоторых местах композиции «Just You Wait».

Обидевшись, Одри начала отыгрываться на режиссере: раньше она всегда полностью доверялась режиссеру, справедливо полагая, что он лучше знает, что ему надо, но тут она стала демонстративно капризничать. Ей не нравился грим Элизы в первых сценах — она уверяла, что он уродует ее лицо; она категорически отказывалась пачкать руки и чуть не плакала, когда ей рисовали грязь под ногтями. Съемочный процесс сильно нервировал ее, и она требовала, чтобы на площадке не было никого из посторонних, даже во время репетиций, а в ее бунгало вход был закрыт всем, включая ее собственного мужа. К тому же они с Рексом Харрисоном, исполнителем роли профессора Хиггинса, постоянно конфликтовали на площадке: он, английский актер высшей пробы, был искренне уверен в том, что именно он звезда этого фильма, и делал все так, как считал нужным, вне зависимости от того, что по этому поводу думали другие. Так, например, он отказался заранее записывать свои музыкальные номера, объясняя, что привык их проигрывать, так что студии пришлось писать его исполнение прямо на площадке, прицепив на актера беспроводной микрофон — первый в киноиндустрии. К тому же в погоне за совершенством он требовал многочисленных дублей, чем нервировал Одри. Он даже отказался подавать ей реплики, когда снимали ее крупные планы.

Во время съемок она подружилась с Сесилом Битоном, главным художником картины. Он создал не только интерьеры, но и множество прекрасных туалетов, в которых выступали многочисленные статисты. Одри, героине которой досталась всего пара роскошных туалетов, с завистью ходила мимо вешалок с роскошными платьями, многие из которых появляются в кадре всего на несколько секунд. В конце концов Битон сделал серию фотографий Одри в нарядах из фильма — эта подборка признана одной из лучших в ее жизни. Получив фотографии, она немедленно отправила Битону благодарственное письмо: «Все время, как я себя помню, я хотела быть красивой. Глядя на эти фотоснимки вчера вечером, я поняла, что пусть ненадолго, но я стала действительно красивой — и только благодаря Вам».

Хотя критики и пожурили Одри за некоторую топорность ее героини в первой части — все-таки роль нищей бродяжки была не совсем в ее стиле, — они тем не менее хвалили и ее, и всю картину. В итоге фильм «Моя прекрасная леди» получил 12 номинаций на «Оскар» — номинировались все… кроме Одри Хепберн. Киноакадемия не смогла простить ей, что она обошла Эндрюс.

Кстати, Джулия Эндрюс как раз в том году получила «Оскар» за роль в фильме «Мери Поппинс». А Одри была приглашена вручить «Оскар» за лучшую мужскую роль, который достался Рексу Харрисону.

Однофамилица Одри, Кэтрин Хепберн, к этому моменту восемь раз выдвигавшаяся на «Оскара» (и получившая его всего один раз), прислала ей утешительную телеграмму: «Не печалься. Когда-нибудь ты получишь второго за роль, которая не стоит того». К сожалению, Кэтрин ошибалась: после «Римских каникул» Одри Хепберн номинировалась трижды (последнюю номинацию она получила за исполнение роли слепой женщины в триллере «Подожди до темноты»), но премии так и не получила. Зато сама Кэтрин выиграла еще три статуэтки, став самой «оскароносной» актрисой в истории кино.

Хотя Одри получила за фильм огромный по тем временам гонорар — один миллион долларов, — он слишком многого ей стоил, чтобы можно было просто оставить его в прошлом. Их отношения с мужем разладились — он по-прежнему носился с кучей идей и проектов, мечтая то поставить фильм о Наполеоне и Жозефине (с собой и Одри в заглавных ролях), то экранизировать «Питера Пэна», но она уже и не чувствовала интереса к ним, и не имела сил участвовать в них просто ради их семьи. Ей была необходима передышка, был нужен собственный — полностью собственный — дом, и гонорар за фильм наконец позволил ей осуществить ее давнюю мечту: она купила дом с огромным садом в швейцарской деревушке Толошеназ-сюр-Морж под Лозанной. Усадьбу Одри назвала La Paisible — «Мирная обитель». Первым делом она собственноручно посадила перед домом множество белых — другие Одри не любила — цветов, оборудовала детскую площадку для Шона и расставила мебель, которую годами возила по гостиницам всего мира. Она была счастлива — но Мел не был готов разделить ее радость. Деревушка в Швейцарии казалась ему краем света, а его тянуло туда, где много людей, постоянные встречи и все время что-то происходит. Раньше Одри была готова приносить себя в жертву его темпераменту, но теперь она поняла, что очень устала от этого… Однако сил порвать с мужем у нее не было.

Будучи не в силах обновить собственную жизнь, она обновила себя, и в этом ей с удовольствием помог ее старый друг Уильям Уайлер. В их следующем фильме «Как украсть миллион» — искрометной криминально-романтической комедии — Одри появилась в новом образе, созданном верным Живанши: новая стрижка, короткая юбка, костюм «в елочку», шляпа-шлем в виде белого шара и огромные выпуклые солнечные очки, которые после выхода фильма на экран красовались на каждом втором носу, включая знаменитый нос Софи Лорен, подруги и соседки Одри по Швейцарии. А ее партнер Питер О’Тул был моложе ее на три года — Одри рядом с ним чувствовала себя юной девочкой. Вспоминают, что сцену, с которой начали работу над фильмом — герои прячутся в тесной кладовой, — снимали несколько дней: Одри и Питер все время хихикали, портя дубль за дублем. Журналисты немедленно раздули сплетни о романе двух актеров, однако те с усмешкой традиционно отвечали, что «они лишь друзья».

Публика приняла фильм с восторгом — в нем они нашли новый образ Одри, но сама она была, как и прежде, очаровательная, искрящаяся весельем и молодостью. Рецензенты, впрочем, были неоднозначного мнения о фильме: кто-то ругал его за обилие штампов, кто-то хвалил за искренность и юмор. Показательна рецензия The Times, которая писала, что «в фильме, который полон безудержного веселья и безрассудного духа приключений, все происходит согласно давно установленным правилам с первого случайного столкновения до финального нетерпеливого поцелуя». Кстати, в мире до сих пор происходят попытки ограбления, проведенные по сценарию из этого фильма, — правда, все они заканчивались неудачей. Возможно, потому, что в них не принимала участие Одри Хепберн.

Едва закончились съемки, как Одри почувствовала, что снова беременна. Она была на седьмом небе от счастья, но и эта беременность закончилась выкидышем. Одри была раздавлена: она так надеялась, что второй ребенок укрепит ее расшатавшийся брак… Лучшим способом пережить горе, какой она знала, была работа — и Одри снова вернулась на съемочную площадку.

Ее верный и любимый режиссер Стенли Донен начинал работу над фильмом «Двое на дороге» — весьма необычным для тогдашнего кино. Банальная на первый взгляд история жизни семейной пары в сценарии Фредерика Рафаэля представала жизненной рекой, на которую можно оглянуться, но по которой нельзя проплыть против течения. Идея пришла ему во время путешествия: «Как странно было бы, подумал я, „нагнать самих себя“ — проехать по дороге мимо нас самих таких, какими мы были когда-то, оглянуться и попробовать понять, как те люди, которыми мы были тогда, могли превратиться в нас нынешних. Не успела эта мысль прийти мне в голову, как я сказал себе: „Эге, да это же сценарий фильма!“» Несколько эпизодов, происходящих с супругами в разное время в одном и том же месте, охватывают двадцать лет жизни, — и Одри с блеском справилась с непростой задачей показать на экране свою героиню изменяющейся и внешне, и внутренне.

Музыку для фильма написал Генри Манчини — ранее он уже работал с Одри на картинах «Завтрак у Тиффани» и «Шарада». И теперь, едва подписав контракт, Одри отправила ему телеграмму: «Дорогой Хэнк, пожалуйста, не напишете ли вы музыку для „Двое на дороге“ — картины Стенли Донена, где я снимаюсь с Альбертом Финни? Это лучший сценарий, который у меня когда-либо был, удивительно нежный, веселый и романтичный. Не могу представить, чтобы музыку писал кто-нибудь, кроме вас». Конечно, Манчини согласился. Песню «Двое на дороге» он потом всегда называл своей любимой.

Зато ее старейший друг, Юбер Живанши, в этой картине не участвовал. После долгих споров ей пришлось отказаться от его услуг, поскольку, по словам режиссера, его герои не принадлежали к тем слоям общества, что запросто могут позволить себе путешествовать в нарядах от кутюр. Прежние рафинированно-элегантные платья заменили платье-рубашка из металлических дисков от Пако Рабанна и купленные в обычном универмаге трикотажные блузы, пластиковая кепка и черный комбинезон. Как писал один известный журнал мод, «Одри Хепберн в фильме „Двое на дороге“ — урок всем тем девицам, которые считают, что, когда вы перешагнули тридцатилетний барьер, вам больше ничего не остается, как подобрать волосы и повязать платок пониже. Одри доказывает, что это не так».

Ее партнер Альберт Финни, выходец из семьи рабочих, был моложе ее на семь лет и к тому же оказался весьма бесцеремонным, лишенным почтения к авторитетам и склонным к дружеским розыгрышам. На обед, который устроили, чтобы познакомить его с Одри, он явился в обнимку с приятелем. «К моему удивлению, — рассказывает Донен, — он пробрался к нашему столику, подчеркнуто изящным жестом протянул руку Одри и сказал протяжным шепотом: „Мы так счастливы работать с вами“. Его друг подыгрывал ему… Он был абсолютно убедителен. Одри встретилась со мной взглядом и сделала гримасу, словно спрашивая, можно ли вообще играть любовную сцену с таким, с позволения сказать, мужчиной. Я пожал плечами: „А что я могу поделать?“ Надо отдать должное Одри, она готова была приложить усилия, чтобы отыскать что-то положительное в этой неприятной или, по крайней мере, двусмысленной ситуации». Когда через полчаса Финни не выдержал и расхохотался, Одри первая засмеялась вместе с ним.

Ей было удивительно хорошо вместе с Финни: его легкая грубость и даже вульгарность были ей понятнее и приятнее холодной вежливости многих других, а его подчеркнутое неуважение к условностям позволяло ей чувствовать себя увереннее. Ей впервые предстояло сниматься обнаженной, и она очень нервничала из-за своей худобы и стеснительности, но Финни с помощью нескольких рискованных шуток помог ей расслабиться. Уже скоро вся съемочная группа заметила, что отношения между актерами гораздо теплее, чем между просто друзьями, но, как сказал кто-то из съемочной группы, «если они с Одри и занимались любовью, они делали это незаметно». А писатель Ирвин Шоу, посетивший съемки, рассказывал: «Они вели себя так, словно были подростками, братом и сестрой. Когда появлялся Мел, Одри и Элби сразу же становились официальными и даже несколько неуклюжими, будто теперь они вынуждены были вести себя подобно взрослым».

После премьеры фильм вызвал неоднозначную реакцию — он был слишком необычным, слишком непохожим на то, что шло тогда в кинотеатрах. Однако через несколько лет он уже воспринимался классикой, и сейчас картина входит в число самых любимых американцами историй любви. The Village Voice написал: «Разница во внешности и темпераменте между худенькой, воздушной Хепберн и коренастым, приземленным Финни делает их романтические отношения еще более трогательными и одновременно более возвышающими… В их игре присутствует ощущение американской традиции звездного шарма».

Возможно, те жизненные проблемы, которые решали герои фильма «Двое на дороге», помогли Одри разобраться в себе и в очередной раз понять, что она пока не готова к разводу. Она в последний раз решила сняться в картине, которую будет продюсировать ее муж: Мел присмотрел бродвейскую пьесу «Доживем до темноты» Фредерика Нота, ранее прославившегося как автор «В случае убийства наберите М», — о слепой женщине, противостоящей банде наркоторговцев. Режиссером был назначен Теренс Янг, известный по ранним фильмам о Джеймсе Бонде, а музыку снова писал Генри Манчини. Одри не нравилась ни пьеса, ни ее героиня, но она со свойственной ей дотошностью стала готовиться к роли слепой. Она разговаривала с врачами, беседовала с людьми, которые потеряли зрение, и сама несколько дней проходила, завязав себе глаза. Она работала так напряженно, что похудела за время съемок на шесть килограммов, и ее костюм приходилось перешивать каждые несколько дней. Однако никакая самая блестящая работа актеров не смогла залатать дыры в сюжете, потрясающем своей наивностью и нелогичностью — например, зрители так и не поняли, что мешало главной героине сразу запереть дверь и выключить свет?

Несмотря на все свои недостатки, фильм пользовался успехом у зрителей, а критики наперебой хвалили Одри, продемонстрировавшую немалое драматическое мастерство. Критик Босли Кроутер хоть и назвал картину «бесстыжей мелодрамой», об Одри отозвался с огромным уважением, написав, что «добродушие, с которым мисс Хепберн играет свою непростую роль, быстрота, с которой она меняется, и умение, с которым она демонстрирует ужас, вызывают сочувствие и беспокойство за нее, и это дает ей подлинную твердость в заключительных сценах».

Весной 1967 года у Одри снова случился выкидыш. Она была полностью опустошена, и ей стало окончательно ясно, что их союз с Мелом изжил себя. Она по-прежнему не желала развода — Одри прекрасно помнила, какую боль ей самой доставил в свое время развод родителей, и не хотела такого же для Шона, — но она понимала, что сохранить их брак уже невозможно. И Одри предложила мужу расстаться. Разъехавшись, супруги больше никогда не встречались, лишь иногда переговаривались по телефону.

«Когда распался наш брак, это было ужасно, — позже признавалась она. — Более того, это было горьким разочарованием для меня. Я полагала, что брак между двумя добрыми, любящими друг друга людьми должен существовать до тех пор, пока один из них не умрет. Я не могу вам выразить, насколько я была разочарована. А я ведь много раз пыталась этому помешать. Я понимала, как тяжело быть мужем мировой знаменитости, признанной повсюду, быть всегда вторым на экране и в жизни. Как Мел страдал… Но поверьте мне, для меня карьера всегда была на втором месте».

Сеньора Дотти

Хотя последние годы их семейный союз держался на плаву исключительно стараниями Одри, она, как и многие женщины, переживающие развод, винила в случившемся только себя. Ее самобичевание привело к одной из самых тяжелых депрессий в ее жизни — друзья даже опасались за ее здоровье, как физическое, так и душевное. Все, кто знал ее, в меру своих сил старались развлечь ее, заставить хоть ненадолго отвлечься от мрачных мыслей. В июне 1968 года нефтяной магнат Поль Вейер и его супруга графиня Олимпия Торлония пригласили ее в круиз по Средиземному морю. Среди приглашенных был тридцатилетний римский аристократ Андреа Дотти, талантливый врач-психиатр. Одри нашла в нем все, в чем нуждалась: он выслушивал ее, успокаивал, давал советы и восхищался. Как он признался Одри, впервые он увидел ее, когда ему было четырнадцать, в фильме «Римские каникулы», — и влюбился на всю жизнь. Она была очарована. «Он такой жизнерадостный и энергичный человек, — говорила она, — и совершенно очевидно, что, когда я поближе с ним познакомилась, я поняла, какой он думающий и глубоко чувствующий человек». Уже скоро между ним и Одри установились те особые отношения, которые возможны только между двумя по-настоящему близкими людьми: всего через пару месяцев Одри обнаружила, что не может прожить и дня без Андреа. Во многом их отношения напоминали начало романа с Мелом Феррером, который покорил Одри, полностью взяв на себя все заботы о ней, — и сейчас Андреа опекал ее с профессионализмом врача, заботливостью отца и нежностью влюбленного мужчины. К тому же он помог ей пережить самый тяжелый для нее момент — окончательный развод с Мелом, состоявшийся в Швейцарии 20 ноября 1968 года. На Рождество того же года Андреа сделал ей предложение и подарил роскошное кольцо с рубином, и Одри — не без колебаний — согласилась.

Андреа был на девять лет моложе ее, обладал страстным темпераментом, исповедовал католическую веру и вел весьма активную светскую жизнь — словом, заметно отличался от Одри, которая больше всего на свете ценила уединение, домашний очаг и спокойствие. Она пыталась предупредить его о том, какую ответственность он возлагает на себя, беря в жены кинозвезду, и с каким количеством проблем ему придется из-за этого столкнуться, но он не желал слушать. «Я сказала ему, что некоторых людей — женщин в основном — может привлечь к нему тот факт, что он женат на мне, а это не только не принесет ему никакой пользы, но может оказаться рискованным для его профессиональной репутации», — призналась Одри в беседе с подругой. Но Андреа лишь отмахивался — ради счастья стать мужем Одри Хепберн он был готов на все.

Они поженились 18 января 1968 года в мэрии Толошеназ-сюр-Морж в присутствии трех десятков гостей; поскольку невеста была разведена, венчание в храме исключалось. На Одри был костюм из розового джерси — подарок Живанши.

«Поначалу это был просто роман, — признавалась позднее Одри, — и, помня о разнице в возрасте — он ведь на девять лет моложе меня, — я никогда и не думала, что эти отношения могут стать чем-то большим. Но, конечно, они со временем стали таковыми. Однако я решила, что мой второй брак будет и последним, и потому отодвинула в сторону мою профессиональную карьеру ради того, чтобы сохранить его». Став сеньорой Дотти, Одри наконец смогла реализовать свою мечту — стать просто женой и матерью. Она даже планировала совсем уйти из кино, посвятив себя Шону, мужу и — как она надеялась — их общим детям. Супруги Дотти поселились в Риме — городе, который когда-то прославил Одри Хепберн, — и зажили простой жизнью респектабельных горожан: Одри варила мужу спагетти, гладила рубашки, с удовольствием сопровождала мужа в ночные клубы три раза в неделю и его семью в церковь по воскресеньям. Вместо нарядов от Живанши она покупала одежду в универмагах, а присылаемые ей киносценарии складывала в угол, даже не читая. «Я живу так, как должна жить женщина», — со счастливой улыбкой рассказывала она журналистам. Вскоре она забеременела и, помня о прошлых проблемах, провела почти всю беременность в полном покое, развлекаясь чтением и рисованием, сначала на загородной вилле семейства Дотти, а затем в любимом Толошеназе. Родившегося 8 февраля 1970 года сына назвали Лука. Одри была на седьмом небе от счастья.

Пока жена готовилась к родам, Андреа оставался в Риме, лишь изредка навещая супругу. Газетчики не спускали глаз с «мистера Хепберн», и им было о чем рассказать читателям: муж самой красивой женщины планеты нередко проводил время в обществе молоденьких девушек. Однако Одри предпочитала закрывать на все глаза — то ли была искренне уверена в том, что это лишь пустые сплетни, то ли сознательно берегла свое спокойствие. В немногочисленных интервью Одри с гордостью рассказывала журналистам, что собирается посвятить жизнь «своим мужчинам»: «У меня нет абсолютно никакого желания работать». Кто-то поинтересовался, понимает ли она, что пытается забросить талант, данный ей Богом. «Это был ложный шаг с его стороны, — ответила она. — Я никогда не верила в свой „Богом данный талант“. Я обожала свою работу и делала все, что было в моих силах. Но ничего больше».

Одри была счастлива, однако о ее муже этого нельзя было сказать. Он обожал сына, очень привязался к Шону, восхищался своей знаменитой женой, но ему, взявшему в жены кинозвезду, не нравилось, что он неожиданно оказался мужем простой домохозяйки. Кроме того, он предпочитал вести свободный образ жизни — с вечеринками, поездками на курорты и так далее. Поначалу Одри с удовольствием сопровождала его повсюду, и восхищенное внимание, с которым ее встречали, согревало душу Дотти, однако сначала беременность, а затем заботы о ребенке вынудили Одри оставаться дома, предоставляя Андреа развлекаться в одиночестве. Кроме того, из-за прокатившейся по Италии волны терроризма — семейству Дотти несколько раз угрожали, была реальная опасность похищения детей ради выкупа — Одри с сыновьями вынуждена была переехать из Рима обратно в Швейцарию. В отсутствие жены Дотти гулял все больше. А Одри в отсутствие мужа решила вернуться в кино.

Сначала она — словно пробуя, не потускнели ли ее талант и слава от долгого небрежения, — приняла участие в телевизионном фильме «Мир любви», где вместе с ней снимались Барбра Стрейзанд, Ричард Бартон, Гарри Белафонте и другие звезды первой величины. Проект был благотворительный — с его помощью планировалось собрать деньги для ЮНИСЕФ, организации помощи детям в рамках ООН. А затем она решилась на настоящее кино: ей предложили сценарий фильма «Смерть Робин Гуда», который, едва узнав о согласии Одри Хепберн сниматься, переименовали в «Робин и Мэриан» — исторический фильм о встрече постаревших влюбленных, разлученных временем и судьбой. Она долго не могла решиться подписать контракт — ведь она несколько лет не появлялась в кино, как она будет выглядеть на экране, как будут без нее дети? Ричард Лестер, режиссер проекта, лично приехал в Толошеназ, чтобы добиться от актрисы окончательного согласия. «Как только мы пообещали ей снять фильм в течение летних каникул, и поэтому она может взять детей с собой в Испанию, а также заверили ее, что мы закончим съемки к началу школьного учебного года, нам больше не потребовалось никакого давления. Но ее нужно было успокаивать, говоря, что на экране она будет выглядеть великолепно. И это потребовало некоторых усилий. Ведь она не снималась целых восемь лет. Кино за это время сильно изменилось».

Условия съемки были совсем не такими, к каким привыкла Одри — испанская жара лишала ее сил, а новые технологии съемки — сразу с нескольких камер, при естественном освещении, — хоть и ускоряли съемочный процесс, все же вызывали у нее тоску по прежним временам. «Конечно, это значило, что на нее уже более не обращают того внимания, к которому она привыкла, — вспоминал Лестер, — и некоторое ее напряжение из-за этого вполне объяснимо. Более того, по окончании съемочного дня мы не просматривали отснятый материал. Он редактировался в течение съемок. Одри к этому тоже не привыкла». К тому же Одри, самой элегантной женщине в мире, пришлось весь фильм провести в облачении монахини, сшитом из грубой и жесткой ткани. Но она с честью вынесла это испытание. «Я видел, как Одри набросила его на себя, — рассказывал режиссер, — подошла к зеркалу и с надеждой, что его можно хоть немного усовершенствовать благословенными ножницами Живанши, начала приподнимать, подворачивать его так и этак. Но в конце концов она смирилась с его непослушной формой. Одри всегда была молодцом».

Партнером Одри был Шон Коннери — блестящий актер, как раз в то время искавший способ перейти на возрастные роли. Он был младше Одри на год, но выглядел лет на десять старше, и к тому же относился к ней с отцовской заботливостью. Та нежность, что светится в глазах Робина и Мэриан, была совершенно искренней — взаимопонимание актеров на съемочной площадке было удивительно полным, что позволило превратить картину об «истории любви двух зрелых людей», как ее обозначила Одри в одном из интервью, в философскую историю о мудрости, ностальгии, страдании и прощении. Роль Мэриан стала одной из лучших в кинокарьере Одри. Критики с трепетом и восторгом восприняли ее возвращение в кинематограф, не сдерживаясь в проявлении чувств. The New York Times писала: «Перед нами разыгрывается история любви без какой-либо умной болтовни и комических эффектов, и в основном благодаря великолепному лицу мисс Хепберн, которого время лишь слегка коснулось, словно только для того, чтобы показать нам, каким испытанием стали для Мэриан последние двадцать лет». На премьере в Нью-Йорке у кинотеатра ее встретила огромная толпа — актрису буквально завалили ее любимыми белыми розами, и она в слезах приветствовала своих поклонников, которые верно ждали ее столько лет.

Зато следующие ее фильмы были признаны неудачными. Сначала совершенно пустой и бессмысленный триллер «Кровные узы», снятый Теренсом Янгом по роману Сидни Шелдона, где Одри, разменявшая пятый десяток, играет двадцатипятилетнюю наследницу фармацевтической компании, — как она сама говорила, ее убедил сняться в этом фильме гонорар в один миллион долларов, но даже он не в силах оправдать эту ошибку. Вместе с ней в картине снимались Омар Шариф, Роми Шнайдер и Бен Газзара, но даже это созвездие не смогло спасти фильм, названный критиками «отвратительным, банальным, начисто лишенным юмора, неряшливо сделанным… и настолько бессвязным, что за сюжетом практически невозможно следить».

А следующий фильм просто превратился в трагедию. Картина «Все они смеялись», которую снимал Питер Богданович, обещала стать блестящей комедией положений с детективным сюжетом, любовными историями и веселой путаницей. Богданович затеял ее специально, чтобы развлечь Одри, перед которой преклонялся. «Она не возлагала слишком больших надежд на будущее, — позже объяснял он, — но ей хотелось хоть от чего-нибудь получить удовольствие. Не менее, чем в работе, она нуждалась в утешении». Вместе с Одри снова снимался Бен Газзара, ярким глазам и страстному темпераменту которого вездесущие журналисты немедленно приписали некое особое влияние на Одри Хепберн: позже он любил рассказывать о романе, который разгорелся между ними на съемках, хотя друзья Хепберн склонны считать, что она была лишь слегка увлечена. «Возможно, она была очень близка к нему в ходе съемок того первого фильма, который они делали вместе, но не на этот раз», — объяснял позже Богданович.

Съемки пошли не так с первого же дня, и в итоге получилось совсем не то, что планировалось. «Тот фильм, который мы сделали, оказался совсем не тем, который мы начинали делать, — признавался Богданович. — Это был фильм скорее об актерах, занятых в нем, чем о персонажах». А потом случилась настоящая катастрофа: фильм еще не успели до конца смонтировать, когда стало известно, что одну из актрис, двадцатилетнюю Дороти Страттен, зверски убил ее муж за то, что Дороти ушла от него к Богдановичу (эта история затем легла в основу фильма Боба Фосса «Звезда „Плейбоя“. Девушка-80»). Это событие совершенно заслонило сам фильм. «Это превратило романтическую комедию в нечто сулящее неминуемую трагедию, — рассказывал Богданович. — Теперь единственное, о чем мог думать зритель, глядя на экран, была смерть Дороти».

Все это заставило Одри начать свою жизнь заново. Оглянувшись вокруг, она поняла, что дети выросли — Шон работал ассистентом режиссера в Голливуде, Лука изучал живопись и историю искусств, — а ее муж Андреа Дотти уже давно перестал быть для нее членом семьи. В конце концов Одри нашла в себе силы признать, что ее неудачи в кино волнуют ее больше неудач в семейной жизни, и подала на развод.

Ангел в белом

Во время тяжелого периода развода — он длился больше двух лет — Одри старалась как можно больше времени проводить дома, в обществе младшего сына, матери и любимой собаки. Она выращивала цветы, много гуляла и старалась ни о чем не думать — особенно о будущем. Но однажды она была приглашена на обед, где присутствовал актер и продюсер Роберт Уолдерс, только что перенесший смерть любимой жены — актрисы Мерль Оберон, к слову, на двадцать пять лет старше его. Их неравный, хотя и безгранично счастливый брак был уникальным явлением для Голливуда, где искренние чувства давно стали музейной редкостью, сменившись рекламными трюками, связями по расчету и постановочными поцелуями. Уолдерс искренне переживал смерть жены, и Одри, оказавшаяся за столом рядом с ним, принялась утешать его — она всегда трепетно относилась к несчастьям других и была готова ради них забыть о любых своих проблемах. После недолгого разговора оказалось, что у них много общего: оба голландцы, недавно потеряли близких людей, обладали схожими характерами и темпераментами — они казались идеальной парой. Одри назвала их отношения «дружбой с первого взгляда», а Уолдерс почти сразу же влюбился в нее: ее хрупкость, готовность к самопожертвованию и красота, которой годы придали трагический оттенок, покорили его сердце. Его участие и поддержка помогли ей пережить затянувшийся бракоразводный процесс, который стоил ей огромных сил и нервов, — официально брак Одри и Андреа Дотти был прекращен лишь в 1982 году. Хотя, казалось, сама судьба свела их с Уолдерсом вместе, Одри не торопилась с новым романом — она боялась снова обжечься. Уолдерс терпеливо ждал. Они все чаще появлялись вместе, и уже все видели, насколько близкими стали их отношения. Как это ни странно, но пресса была на удивление тактична в освещении романа Хепберн и Уолдерса. Однажды Одри попросила его приехать к ней в Толошеназ, ей нужно было посоветоваться, — он приехал и остался там навсегда. «Мы с Робби нашли друг друга в ту пору, когда оба были очень несчастны, — рассказывала она в интервью. — А теперь мы оба снова безумно счастливы… Если бы я повстречала его, когда мне было восемнадцать, я бы не сумела его оценить по достоинству».

Роберт был идеальным супругом для нее: он не желал управлять ее жизнью, как Мел Феррер, не хотел тешить свое самолюбие за ее счет, как Дотти, не имел материальных или профессиональных проблем, которые мог бы решить с ее помощью. Это было настоящее родство душ, нашедших друг друга после многолетних странствий. Брак они решили не заключать — они не чувствовали в этом необходимости. «Нет никаких причин, мешающих нашему браку, — объясняла Одри позднее, — но мы очень счастливы и без него».

Наконец Одри нашло то счастье, которое так долго искала. Одри и Роберт вместе с детьми уединенно жили в Толошеназе, изредка выбираясь на кинофестивали и приемы. Они жили размеренно, как супруги с многолетним стажем: вставали в шесть утра, много гуляли, вели длинные беседы, иногда принимали гостей. У них было несколько собак, с которыми Одри обожала возиться. Она все еще курила, иногда позволяла себе немного виски и из-за худобы выглядела немного старше своих лет.

Единственное, что омрачило жизнь Одри, — смерть ее матери, скончавшейся в августе 1984 года. Последние годы она прожила в La Paisible, где Одри преданно за ней ухаживала. «Я была счастлива принять заботу о ней, — рассказывала Одри. — Так печально, когда людям приходится умирать вдали от дома». Гроб с телом матери она переправила в Голландию — по ее мнению, баронесса должна была покоиться в родной земле.

Спокойная жизнь в швейцарской глуши долгие годы была пределом мечтаний Одри, но она не могла полностью удалиться от мира: ее навещали друзья, ей до сих пор присылали приглашения и сценарии, и иногда она даже снималась — для развлечения, как в телефильме «Любовь среди воров», веселом и никчемном телекапустнике, или в память о друзьях, как это случилось с фильмом в память об Уильяме Уайлере — режиссере ее первого настоящего фильма «Римские каникулы», том самом человеке, кто открыл ей дорогу к мировой славе. А осенью 1987 года Одри согласилась принять участие в благотворительном гала-концерте в пользу ЮНИСЕФ — и по окончании концерта она задумалась о том, не может ли она сделать еще что-нибудь для этой организации. Возможно, ее собственные детские воспоминания, за много лет потеряв остроту, преобразились в желание помочь тем, кто, как и она когда-то, нуждался в помощи — еде, лекарствах, дружеском участии. Сначала она отправилась в мировое турне вместе с Всемирным филармоническим оркестром — одно ее имя привлекло на концерты тысячи зрителей, — а позже она была включена в группу послов доброй воли. Ее единственным условием было разрешение Роберту Уолдерсу сопровождать ее, причем ездил он за свой счет, а Одри, командировки которой оплачивались из фондов ЮНИСЕФ, экономила буквально на всем, с гордостью сдавая после поездок сэкономленные деньги. В качестве посла ЮНИСЕФ Одри Хепберн объездила более ста стран: она не только собирала деньги для ЮНИСЕФ, но и лично сопровождала гуманитарные грузы по самым бедным странам, зачастую в районах военных действий. Возможно, Одри делала это в память о тяжелейших временах, пережитых ею в оккупированной Голландии. Одри говорила: «Парадокс, но ведь все последние годы я сидела дома только из-за детей. А вот теперь ради детей я путешествую по всему свету». Ей очень пригодилось ее знание языков — Одри говорила на английском, итальянском, французском, немецком, голландском и немного по-испански. Роберт Уолдерс сопровождал ее повсюду, занимаясь организационными вопросами. «Очень, очень немногие кинозвезды могут соперничать с Одри в искренности, — рассказывала журналистам глава отдела ЮНИСЕФ Криста Рот, — или выполнять свои обязанности, не вызывая у вас подозрений, что все это они делают ради собственной выгоды. Но Одри делала много очень сложной работы». Забыв о том, что она не любит давать интервью, Одри теперь раздавала их сотнями; однажды в Вашингтоне, куда приехала с программой помощи Эфиопии, она дала пятнадцать интервью за день. «У меня едва хватало времени на сон и еду», — вспоминала Одри. Но она была готова на все, лишь бы это помогло собрать для нуждающихся лишнюю сотню долларов. Она подписывала тысячи открыток и благодарственных писем, принимала участие в сотнях ток-шоу и пресс-конференциях, раз за разом убеждая людей, что миллионы нуждаются в их помощи. «Спасти одного ребенка — великое благо. Спасти миллион детей — это дар Божий», — повторяла она.

Одри все еще присылали сценарии, которые она по большей части отвергала — у нее не хватало времени на съемки, кроме того, она прекрасно понимала, что постарела и ее некогда прекрасное лицо не будет хорошо выглядеть на экране. Последний фильм, в котором она снялась, — «Всегда» режиссера Стивена Спилберга, любовная драма с элементами мистики. Одри должна была сыграть ангела, который встречает на том свете душу погибшего летчика (его играл Ричард Дрейфус). Для исполнения этой эпизодической роли Спилбергу требовалась актриса, слава которой приближалась к мифу, а сама она походила бы на неземное существо. Конечно, Одри подходила идеально — никому другому роль даже не предлагалась. Одетая во все белое, с огромными глазами, Одри выглядела настоящим ангелом — вне возраста, вне времени, вне канонов. Одна из ее фраз в фильме с тех пор много раз повторялась журналистами как девиз самой Одри Хепберн: «Не растрачивай свою душу на поступки, совершаемые ради себя самого, но только на то, что делается ради других». Большую часть гонорара Одри Хепберн перевела на счет ЮНИСЕФ.

Она работала так, словно боялась не успеть. На кадрах, запечатлевших Одри среди умирающих от голода африканских малышей, она выглядит такой же истощенной, только в ее глазах вместо обреченной тоски — сдержанная сила и достоинство. Она была истощена до последней степени, но все равно отказывалась от отдыха, даже когда на этом настаивали врачи. Во время поездки в Сомали, куда она отправилась, несмотря на то что доктора категорически запретили ей, ее скрутили приступы сильнейшей боли, с которой она не смогла справиться. Наконец она согласилась на обследование в клинике Лос-Анджелеса — и у нее обнаружили опухоль в прямой кишке. После срочно проведенной операции прогнозы были благоприятными, но уже скоро стало ясно, что метастазы успели распространиться и больше ничего сделать нельзя. Одри угасала на глазах.

Поняв, что бороться с болезнью бесполезно, она вернулась в любимый Толошеназ, где в окружении самых любимых — сыновей и Роберта — проводила последние недели жизни. В это время газеты всего мира вспоминали Одри Хепберн — ее фильмы, ее роли, ее знаменитую улыбку. Это было словно преждевременный некролог, но Одри лишь улыбалась, приняв эту шумиху как попытку попрощаться с нею, пока она еще может услышать все те добрые слова, что ее поклонники хотели бы ей сказать. Американская гильдия киноактеров присудила ей премию за заслуги в области кино, а члены Американской киноакадемии присудили ей почетного «Оскара» — Гуманитарную премию имени Джина Хершолта, которую вручают за выдающийся индивидуальный вклад в дело гуманизма. Однако лично Одри эту премию получить не успела.

Она скончалась поздним вечером 20 января 1993 года. Уже утром весь двор ее усадьбы был завален цветами — белыми цветами на белом снегу.

Ее отпевали в маленькой церквушке в Толошеназе. Тысячи людей пришли попрощаться с Одри Хепберн — великой женщиной, обладавшей не только потрясающей красотой и удивительным талантом, но и сердцем, в котором хватило места для любви к миллионам нуждающихся. Гроб с телом Одри несли все, кого она любила: брат, Роберт Уолдерс, оба сына, Андреа Дотти и Юбер де Живанши. Позади вели под руки Мела Феррера. Следом несли сотни цветочных корзин и венков. На ленте одного из них была надпись: «Теперь у Господа появился еще один ангел».

Могила Одри Хепберн — простой крест из серого камня — на самом верху кладбищенского холма, словно и после смерти она продолжает наблюдать и присматривать за нами.

Content

Виталий Вульф, Серафима Чеботарь
Величайшие звезды Голливуда
Мэрилин Монро и Одри Хепберн

Мэрилин Монро Немеркнущая звезда

Предисловие

Норма Джин

Мисс Монро

Миссис Ди Маджио

Миссис Миллер

Неприкаянная

Одри Хепберн Ангел с печальными глазами

Предисловие

Голландский тюльпан

Английская роза

Американская принцесса

Миссис Феррер

Прекрасная леди

Сеньора Дотти

Ангел в белом