Сплетение песен и чувств

Антон Тарасов

Чувство первое. Любовь

– Эй, ты это чем там занимаешься? – мастер покачал рукой высокий деревянный стул, на котором сидел Артём. Василич не терпел, когда кто-то тратил время на какую-нибудь, в его понимании, ерунду, или вовсе ничего не делал.

Стул закачался. Артём вынул из левого уха наушник:

– Что?

– Спрашиваю тебя, чем ты тут занимаешься, – стараясь перекричать шум конвейера и работавших неподалеку насосов, снова повторил мастер. – Ты чего, музыку слушать сюда пришел или работать, студент? А?

– Так линия стоит, ждем, загружаемся – спокойно ответил Артём. – Я же здесь, никуда не ушел. Какие претензии?

Начальник махнул рукой и пошел дальше по цеху, по пути недовольно поглядывая на стоявшие тут и там горы картонных коробок. Артём снова сидел в наушниках, где негромко играло радио. Так было проще. Вокруг было слишком шумно. От шума болела голова. Лязганье металла, гул насосов, скрип конвейера, постукивание упаковочного автомата – все это было настолько громко, что, выходя из цеха, он невольно вздрагивал.

Наконец, мороженое прошло скороморозильный тоннель и показалось на упаковочной линии. Артём насторожился:

– Упаковщицы, давай работать – крикнул он, не вынимая наушники, от чего крик получился особенно пронзительным. – Мороженое идет!

С лестницы, ведущей на верхний ярус, соскочили две девицы в белых халатах, ярко-оранжевых рабочих перчатках и белых платках.

Упаковочный автомат громко застучал – мороженое, завернутое в глянцевую красную обертку, загрохотало по конвейеру. Девушки ловко начали укладывать его в коробки, проталкивая их по направлению к Артёму. Артём соскочил со стула, заклеил скотчем коробку и поставил ее на тележку.

Работа убивала своей монотонностью. Артём трудился уже второй месяц. Сдав сессию досрочно, он устроился на хладокомбинат разнорабочим. Нужны были деньги. Стипендии катастрофически не хватало даже на еду, не говоря уже о чем-то другом. К тому же, Артём планировал сходить в начале осени на пару концертов. И не один.

Алина, его одногруппница, с которой он встречался вот уже полгода, тоже жила в общежитии. Артём даже умудрился подработать у друзей в автомастерской, чтобы подарить ей на день рождения букет роз. На лето она уехала к родителям в Архангельск. По вечерам они обменивались короткими смс-сообщениями.

Алина писала, что хотела бы сходить куда-нибудь, так как учебой сыта уже по горло.

«Ага, сыта по горло, – думал про себя Артём. – Все преувеличиваешь. Вот я сыт этой работенкой по горло, это да. А ты совсем далеко сейчас и даже не представляешь, как здесь дует из холодильной камеры и как отвратительно воняет бракованное мороженое, которое здесь хранится просто в ведрах».

Как-то он написал ей об этом. В ответ пришло много смайликов и фраза – «Приятно, что ты делаешь это ради меня». Артём взбесился; правда, решил ничего не отвечать. Он просто лег спать, глаза закрывались сами собой. Болели ноги, ныли руки, чесались ладони от постоянного контакта с водой и клеем для этикеток, который готовился из колотых вафель и выглядел просто отвратительно.

А на следующий день после обеда он снова сидел на своем высоком деревянном стуле в ожидании того, когда же, наконец, можно будет отгрузить норму смены, пятнадцать тонн, и отправиться обратно в общежитие. Снова на Артёме были наушники. Музыка спасала, музыка лечила, музыка заставляла не думать о том, насколько странно все происходящее.

– Слушай, красавчик, отпустишь меня на перекур, присмотришь тут за девчонками? – спросила у Артёма высокая, бритая ежиком бригадирша. Из-за уха у нее торчала сигарета, ее кончик задевал край дурацкой детской панамы, – Я тебя тоже потом на десять минут до большого перерыва отпущу. А?

Артёму ничего не оставалось, как согласиться. Он продолжал заклеивать коробки, складывать их на телегу, и время от времени отвозил их, чтобы выгрузить в приемное окно холодильной камеры.

– Как ты думаешь, Жанна – лесбиянка? – спросила Артёма одна из укладчиц, Ира, когда он в очередной раз вернулся с пустой телегой и начал быстро заклеивать уже ожидавшие его коробки. – Все-таки странная она.

– Я ничего не думаю – бросил Артём.

– Я не верю – не унималась Ира. Она давно уже строила глазки Артёму. Как-то, когда они работали в дневную смену, даже уселась с ним в столовой за один столик.

– Мало ли, что ты не веришь, это ведь ее дело – Артём заклеил три коробки, и, взяв их вместе, с грохотом поставил на телегу, – А ты лучше не отвлекайся, а то снова не доложишь в коробку, а потом огребать, все вскрывать и пересчитывать.

Ира показала Артёму средний палец.

– Ты совсем не джентльмен, Тёма, – через пару минут Ира снова решила обратить на себя внимание, – Я с тобой по-хорошему, а ты начинаешь грубить.

– Вообще-то меня послала именно ты, – Артём выключил плеер и продолжал заклеивать коробки.

Неожиданно он буквально швырнул одну из них Ире. Другие упаковщицы замолчали, но уже через пару секунд продолжили свои разговоры, не обращая никакого внимания ни на Иру, ни на Артёма.

– Бери и пересчитывай, ты опять не докладываешь! – Артёму хотелось сказать что-нибудь совсем грубое, но рядом проходил мастер:

– Снова стоим, не работаем? – громко и издевательски спросил он.

– Неа, в одной коробке не хватает, пересчитывает.

Мастер вздрогнул и мгновенно забыл об Артёме.

– Ах ты, сука, а нам потом рекламации приходят!

– А материться не надо, а, – Ира начинала вскипать. Ее уже далеко не в первый раз ловили на том, что она не докладывает мороженое в коробки. Несколько раз приходили жалобы из магазинов, которые при приемке товара не поленились его пересчитать. Начальство устроило ревизию: во время одной из смен бригады Артёма за спиной стояли начальник цеха и инженер и внимательно следили за укладчицами. Двоих из них, в том числе Иру, уличили в нерасторопности и оштрафовали, правда, ненамного.

Мастер неистовствовал. Прибежала Жанна; на бегу, словно старый и не очень исправный паровоз, выдыхая табачный дым. Они с Ирой друг на друга орали.

«Бабские разборки, – подумал Артём. – Что за работа, хотя, платят не так и плохо. Еще месяц поработаю, и ноги моей здесь не будет».

Артём нащупал висящие на шее провода от наушников, включил плеер, сделал громче. Сразу и мастер, и бригадир, и Ира с ее сплетнями и приставаниями оказались где-то далеко, несмотря на то, что заклеивая коробки, Артём продолжал все это созерцать.

Смена заканчивалась. Артём почти не чувствовал ног, как будто бегал на очень длинные дистанции – и это повторялось раз за разом. Артёму было семнадцать – и еще никогда он не уставал настолько сильно. Когда он работал первые дни, ему казалось, что работа эта просто для него непосильная. Спустя почти два месяца он чувствовал усталость, но вполне с ней смирился.

«О чем думает сейчас Алинка? Чем занимается? Вспоминает ли обо мне? – Артём шел по пустырю за хладокомбинатом и размышлял. – Нет, наверняка вспоминает, как же без этого».

Он не носил с собой на работу телефон. На предприятии было полным-полно случайных людей, замки в шкафчиках были не настолько надежными, чтобы им безоговорочно доверять. А брать с собой в цех телефоны не разрешали – их звонки сильно отвлекали, к тому же были случаи, что трубки проваливались в канализационные ниши в полу или тонули в ведрах с вареньем и карамелью.

Рисковать Артём не хотел: чтобы купить, пусть и простенький, мобильный телефон, ему пришлось два дня вкалывать в автомастерской. И если обычно он подавал инструмент или помогал мыть машины, то в тот раз его попросили ассистировать мастеру, который менял покрышки. Стояла поздняя осень, неожиданно похолодало, пошел снег, и в автомастерскую выстроилась огромная очередь. Хозяином автомастерской был отец одногруппника Артёма, Паши. С одной стороны, он был благодарен ему за возможность заработать немного денег, с другой – понимал, что в чем-то все это экстремально и отчасти нелепо: к автомобилям Артём был совершенно равнодушен.

В общежитии пахло жареной картошкой и чем-то тухлым. Артём зашел в комнату – на три месяца он остался в ней совершенно один, все остальные разъехались на лето. Часы показывали полночь. За окном было совсем светло, как бывает светло-летней петербургской ночью, стоит только вспомнить ее зимний вариант. На телефоне Артёма ждало непрочитанное сообщение: «Привет! Как дела? Работаешь? А у нас в Архангельске тепло.

Я купалась сегодня. Целую, твое Солнце».

Артём уселся на стул писать ответ. Конечно, он написал, что у него все хорошо, что работает и думает о ней каждую минуту, ждет, когда они снова увидятся. Никакой реакции. «Видимо, уже спит» – подумал Артём. Спать хотелось и ему.

Душ был на этаже в конце коридора. Из-за одной из дверей раздавались стоны, за другой кто-то слушал группу «Кино», где-то громко матерились – вокруг кипела жизнь, а Артёму хотелось спать. Он плелся в душ и думал об Алине. В какой-то момент ему захотелось, чтобы так же стонала Алина, а он обнимал ее и…

Артём поморщился. Это было слишком банально, предательски банально. Разве в этом смысл отношений? Все это – обыденность, достойная лишь того, чтобы таковой являться, но не более.

В душе вода из горячего крана текла тоненькой струйкой и была едва теплой. Артём выругался, но это было совершенно бесполезно. Его никто не слышал, да и если бы услышал, ничего бы толком не изменилось.

«Хорошо, что вообще на лето горячую не отключили – думал он. – Все-таки своя котельная, и на том спасибо. Цивилизация, прогресс. Спасибо государству за наше счастливое детство. И юность. Не согнемся. Стерпим.

У нас в деревне вообще не знают, что такое горячая вода. Ее просто нет, и не ожидается».

Запах шампуня был каким-то сладковато-опьяняющим. Артёму показалось, что от него даже сильнее хочется спать. Он вывернул кран с холодной водой. Из душевой лейки с силой вырвался ледяной, безжизненный поток. Артём подставил под него голову. Так он стоял несколько минут, потом обтерся, натянул штаны и поплелся обратно в комнату.

Он хорошо помнил, как закрыл дверь, сел на кровать, налил из чайника в кружку немного холодной воды и с жадностью ее выпил.

Потом подумал об Алине, мысленно обнял ее.

Было тихо.

Артём проснулся в десять утра с чувством, что он даже не ложился. На телефоне его терпеливо дожидалось смс-сообщение: «Доброе утро! Какой-то ты странный. Устаешь или прикидываешься?». Отвечать не хотелось. С каждым днем Алина все больше задевала самолюбие Артёма, словно не доверяя тому, что он чувствовал и к чему стремился.

Холодильник лениво вздрогнул, когда Артём открыл его, чтобы взять кефир. Артём думал об Алине. Где-то у него даже была ее фотография. Искать ее? Нет, надо позавтракать. Через четыре часа Артёма снова примет в свои объятия шум хладокомбината, выбросы аммиака, пар, которым щедро обдавали оборудование, сквозняк из холодильной камеры.

Пространство жизни стремительно сокращалось. Сон, тягостное пробуждение, прогулка и мимолетные часы и минуты до обеда, пешая прогулка до хладокомбината, работа, дорога обратно, попытки сопротивляться сну.

Артём вставил в уши наушники и включил радио. Он старался не прислушиваться к песням, которые там звучали – для него они были лишь фоном. Фоном жизни, которая словно застыла на месте и не хотела двигаться дальше. Под музыку легче мечталось об Алине, о том, что у них, вполне возможно, что-нибудь получится.

В лицо ударил свежий летний воздух. Артём вышел из общежития, слегка покачиваясь в такт музыке. Рядом была железнодорожная платформа, мост, большой парке несколькими аккуратными прудиками. На берегу одного из них Артём любил подолгу сидеть, разглядывая кувшинки, ряску и парящую над ними мошкару.

На противоположном берегу на разостланном прямо на траве большом одеяле расположилась парочка. Громко смеясь и обмениваясь поцелуями, они потягивали пиво, и ничто происходившее вокруг их не интересовало. Артём крутил колесико радиоприемника в надежде набрести на что-то, похожее на хорошую музыку. Хорошую – то есть соответствующую настроению. Впрочем, Артём сам затруднялся определить свое настроение.

«Где-то, где-то посредине лета ты осталась навсегда…. Но ведь Алина со мной, я никуда от нее не уезжал, не убегал, не покидал ее, мы скоро встретимся – думал Артём. – Как меня раздражают песни, в которых все надумано, все неправда! Такого не бывает, не может быть! Ведь не оставишь любовь, если она есть. Не бросишь где-то далеко, все равно вернешься. Как можно сидеть и мечтать, когда тот человек, которого любишь, находится от тебя не так уж и далеко. Ерунда».

Артём зажмурил глаза и повернул лицо к солнцу. Оно нещадно пекло, согревало и вместе с тем обжигало. Нужно было возвращаться в общежитие обедать, чтобы далее все пошло уже по накатанному кругу, по протоптанной за два месяца тропинке бытия.

В общежитии не было почти никого: летом оно пустело, и ничто не напоминало о том кипящем муравейнике, что был здесь в течение всего года.

– Готовишь? – спросила Артёма вахтерша, баба Даша, – Это хорошо. А вот во второй комнате не пойму, чем занимаются. То орут, то трахаются. Но никто не выходит, ничего не готовит уже третий день. Как там с голоду не померли еще, прости Господи.

Артём стоял у газовой плиты и опускал в кипящую воду пельмени. В его комнате был холодильник – старенький, вечно гудящий, но холодильник. Его привезли родители соседа по комнате. Артёму в нем была выделена полка. Морозильную камеру делили на троих, прикрепляя на пакеты маленькие записочки, содержавшие фразу «Не трогать» и имя. Артёма в холодильнике всегда дожидались кефир, пельмени и замороженные овощи с рисом, гавайская смесь.

– Готовлю, баба Даша, скоро на работу – вздохнул Артём. – А Вы не волнуйтесь, там пьют, как водка закончится, так выйдут. А с голода не помрут, водка-то калорийный продукт все-таки. И вон, глядите, в туалет-то бегают, значит, живы!

Парень с четвертого курса, в майке и рваных джинсах, покачиваясь, поплелся в конец коридора и громко хлопнул дверью туалета.

– Ох, зараза, попадет мне, если проверка будет, – баба Даша погрозила вслед парню кулаком. – Мало того, что пьет, так еще и девиц притащил.

Это те, с третьего этажа, глаза бы мои на них не глядели.

– Не волнуйтесь, баба Даша, в обиду Вас не дадим, – Артём помешал пельмени вилкой и добавил огонь. – Да и кто проверит-то? Все в отпусках, нежатся где-нибудь на пляже, не до нас им.

– Дай Бог, – баба Даша вышла из кухни, но снова вернулась.

Стоя в дверях, она смотрела, как Артём неторопливо помешивает пельмени. Видимо, и для нее тишина в коридорах общежития была чем-то совершенно непривычным.

– А ты-то со своей девочкой собираешься съезжаться? – баба Даша говорила тихо, хотя подслушивать было некому. – Если меня комендант общежития спросит, я скажу, что только «за», ты парень хороший, порядочный, почему бы вас и не поселить в одной комнате.

– Спасибо, баба Даша, – Артём почувствовал, как покраснел. – Мы пока только один раз говорили с ней об этом. Не знаю, она сейчас к родителям уехала в Архангельск.

– Смотри, девка она видная, – вахтерша сложила пальцы в кулак, очевидно, желая показать, насколько же видной в ее понимании является Алина.

Но получилось совсем невпопад. За ее спиной в комнату тихо прошагал полупьяный парень с четвертого курса. Снова хлопнула дверь. За ней раздался радостный визг.

– Ишь, бестия, снова девок лапать полез, а они и довольные. Какая же тут любовь у них? Разврат сплошной! Как они вообще терпят его, грязного, немытого, вонючего. Как выходит из своей каморки, так такая амбра поднимается! А они, бедные, сидят там, с ним.

– Каждому свое, баба Даша, – Артём убрал огонь, накрыл кастрюлю крышкой, обернул полотенцем, слил воду и, улыбнувшись, направился в комнату.

Он ел не спеша, сидя перед распахнутым настежь окном. Уличная пыль играла на солнце, с улицы доносился шум шагов, разговоры. Комната была на первом этаже, но из-за цокольного этажа, в котором размещался склад, окно располагалось довольно высоко. Артёму нравилось смотреть туда, где между домов была видна оживленная улица, сновали машины и кипела жизнь. Эти редкие минуты наблюдения скрашивали его однообразные будни.

Вот идет и едва держится на ногах непонятный тип в рваных джинсах. Мелькают грузовики; посапывая, медленно проезжает цистерна. Порыв ветра поднимает пыль с обочины и несет ее внутрь двора.

«Странная штука, – понял вдруг Артём. – Вот я сейчас сижу, ем и смотрю в окно. И мне не нужен никто, настолько мне хорошо и спокойно. Но стоит только доесть и отойти от окна, как снова становится одиноко и как-то неловко от осознания собственного одиночества. Сразу вспоминаю Алину. Что-то она не пишет. Не похоже как-то это на нее».

Дорога на хладокомбинат занимала минут двадцать быстрым шагом. В хорошую погоду Артём шел напрямик, через парк. В плохую в парке было сыро, ноги вязли в грязи при подходе к промзоне. Дорога была тоже своего рода развлечением. Рядом стояла школа, на ее стадионе часто играли в футбол. Чуть далее гуляли с собаками: они бегали по пригоркам веселой поскуливающей и гавкающей стаей, и валялись в грязи. Они составляли полную противоположность тем собакам, которые охраняли хладокомбинат: злые, угрюмые, закормленные до полуобморочного состояния – они не могли не наводить ужас и заставляли отнюдь не улыбаться.

Артём бросил пропуск в коробку, которая стояла на проходной – он всегда приходил одним из последних, только-только успевая переодеться и вбежать в цех, однако никогда не опаздывал.

– Эй, Артём, здравствуй, новости у меня для тебя, – мастер Василия, бритый наголо мужчина неопределенного возраста, ждал его у линии. – С завтрашнего дня ты работаешь в ночь, слышишь?

Артём задумался.

– С чего это? – с легким сарказмом спросил он.

– С того, что там не хватает народу, – Василия говорил гнусавым, слегка писклявым голосом. – Помнишь Гию?

Артём не мог не помнить этого смешного грузинского парня, который учился на детского врача, а по ночам подрабатывал грузчиком.

– Так вот, уезжает он домой к себе, на пару недель, – на линии что-то громко скрипнуло, конвейер начал двигаться и Василия отвлекся на мгновение. – Так вот, да, а вчера он ночью тут отвальную устроил, пронес через проходную целый пакет, напоил полсмены, сам напился в сосиску, наблевал наверху в раздевалке, да и заснул в этой луже.

Конвейер снова вздрогнул, остановился и запустился.

– А утром, представляешь, начальство пришло пораньше, а он там. Лежит, блевотиной несет за километр. Елки-палки, меня вызвали и, – Василия сделал несколько возвратно-поступательных движений нижней частью туловища и присвистнул. – Думал, конец, всех оштрафуют. Да пронесло, пронесло. Так что я на тебя надеюсь, слышишь? Я сам перевожусь с завтрашнего дня в ночь, и еще на утро буду оставаться. А здесь вечером другой мастер будет работать, Юля.

– А с чего все решили, что в ночь я соглашусь работать? – Артём крутил в руках рулон липкой ленты. – Не по мне это как-то.

Василия поморщился и начал ковырять в носу.

– Да ты пойми, там же денег больше. И еще народу меньше, так как не хватает пятерых. Опять-таки, денег больше. Да и за погрузку буду тебе выписывать выработку, как раз завтра придет ночью машина из Москвы, двадцать пять тонн надо загрузить по-тихому.

– Опять за наличку мороженое цех продает? – Артём слышал краем уха о том, что хладокомбинат под покровом ночи проворачивает такие операции, но участвовать в них ему еще не приходилось.

– Не опять, а снова, – Василия явно торопился. – Так я тебя ставлю в смену, да? Завтра отдыхаешь день, а вечером приходишь к одиннадцати. И не опаздывай, студент!

– Не дождетесь!

– В смысле? – встрепенулся Василия.

– В смысле, что не опоздаю! – громко крикнул Артём.

Загрохотал упаковочный автомат – значит, ровно через пятнадцать минут батончики мороженого в блестящей обертке забарабанят по конвейеру. Двадцать тонн, не меньше. Артём взглянул на телегу. Кто-то из утренней смены запачкал ее этикеточным клеем. Целое его ведро стояло рядом, на кафельном полу. Артём огляделся, достал из кармана плеер, наушники.

«Как мне все это надоело, – ругался он про себя, прокручивая колесико настройки радио. – Этот цех, эта грязища. И Алина не написала в обед. Не мой день явно. А вот и они. Тошно, ох, как тошно».

Укладчицы дружной толпой шли по узкому проходу вдоль конвейера.

Артём прикатил на погрузчике поддон картонных коробок и не торопясь их расправлял. «Я не знаю, как начать письмо к тебе, – по радио снова передавали эту песню, но руки у Артёма были заняты и включить другую станцию или хотя бы сделать звук немного тише не получилось. – Где-то, где-то посредине лета…». Он прослушал всю песню до конца и лишь на рекламе вынул наушники.

– Привет, красавчик, – Ира стояла рядом и сияла. – А я работаю последний день, на юг уезжаю, молодой человек пригласил.

– Как замечательно, – парировал Артём и вдруг задумался. – Слушай, ты еще на днях мне говорила, что у тебя нет парня, что тебе скучно и одиноко, Жанну тут обсуждала. Нет? Или я что-то перепутал?

Ира засмеялась, зачерпнула в кармане горстку орехов, украденных на соседней линии, где ими обсыпали эскимо, и принялась с аппетитом их уплетать.

– Не было, правильно, – чем-то она была похожа на Пэрис Хилтон, только накрашенную до безобразия и немного ниже ростом. – Позавчера познакомились, он позвал меня на юг. Вот это жизнь!

Артём не был удивлен такому развитию событий. Есть такие девушки – и в цеху их работало довольно много – которые готовы отдаться первому встречному лишь только за одно обещание сводить их в ресторан, или покатать на машине с затемненными стеклами и громкой музыкой. Даже если это видавшие виды «Жигули» первой модели, купленные по цене металлолома или под видом его – женское счастье будет безгранично.

Вопреки ожиданиям Иры, Артём молчал. Она предвкушала расспросы, неприкрытую зависть, напутствия – а вышло так, что Артём был совершенно равнодушен. Да, он нравился ей, этого она отрицать не могла, но одновременно и посмеивалась над его принципиальностью, бедностью, какой-то нелепой простотой.

– А где познакомились-то? – Артем, наконец, решил как-то поддержать разговор, перекрикивая стук упаковочной машины. – Ты же вроде в клуб собиралась?

– Собиралась и собралась, а там и познакомились. Он угостил меня коктейлями, потом мы катались по городу. Все было круто, красавчик, тебе и не снилось.

– Уж точно, не снилось, – Артём хихикнул. – Как у тебя все просто: встретилась, переспала, поехала на юг. Это знаешь, получается, как в том фильме – украл, выпил, в тюрьму. Романтика!

– Ну и что? Чего мне стыдиться? – обиделась Ира и швырнула в Артёма скомканным обрывком обертки от мороженого. – Вот ты сохнешь там по какой-то ненормальной, которая укатила в отпуск на лето, а ты тут вкалываешь. А может, она там гуляет направо и налево? Ты не думал об этом?

Артём нахмурился.

– Не думал. И вообще, по себе людей не судят!

Нужно было отвозить телегу с коробками. Привычным движением руки он покачал телегу за ручку, скрипнули колеса. Ира наблюдала за этим.

– Ты собирай, а то рот разинула – вон какая гора образуется, – долговязая девица в белом поварском колпаке дернула Иру за руку.

«Простак, не могу просто послать ее», – ругал себя Артём, проталкивая коробки в узкий проход, из которого дуло нестерпимым холодом. В камере было минус тридцать четыре по Цельсию – столько показывал термометр, висевший с другой стороны, у входа. Артём забегал в камеру перед сменой в поисках пистолета для липкой ленты, который кто-то непредусмотрительно оставил с внутренней стороны, за закрывающей проход створкой.

– Тёма, да ты не обижайся, все будет в шоколаде, – от Иры деваться было некуда. Она как банный лист придвигалась к нему поближе и старалась бросить коробку с конвейера на стол так, чтобы Артём непременно поднял на нее взгляд.

– Работай, ты не в моем вкусе, дорабатывай смену и отдыхай себе на здоровье, – Артём старался успокоиться.

Посмотрев на часы, он заметил, что время за работой летит по-особенному быстро. Он и раньше подмечал это. Оставалось пять минут до большого перерыва. Основное оборудование уже остановили для перезагрузки, и на линию поступало только то, что осталось в тоннеле – длинном узком конвейере, обдуваемом ледяным воздухом. Мороженое на нем из совсем жидкой массы превращалось в твердые как камень маленькие аккуратные батончики. Потом, на другом аппарате, их обливали глазурью, снова обдували холодным воздухом – и вот они в обертке летят в руки упаковщиц, укладывающих их слоями в картонные коробки, которые Артём заклеивает, маркирует и отвозит в камеру.

Монотонность работы одновременно и раздражала, и успокаивала Артёма. Не нужно было ни о чем думать – заклеивай, налепляй этикетку и вози в камеру, не забывая подсчитывать число телег.

Перерыв он провел в раздевалке – окно было открыто, Артём сидел и смотрел на шумный проспект, по которому по неведомым, не терпящим отлагательств делам мчались грузовики, другие машины, постреливали мотоциклы, притормаживая у троллейбусной остановки и перед светофором.

Мысли об Алине согревали не хуже проходившей рядом с подоконником трубы с паром. Артёму нравилось сидеть и дышать хоть и летним, но уже прохладным воздухом. Впрочем, прохлада почти не чувствовалась, было нестерпимо душно. Когда он смотрел на небо, по которому нехотя плелись бело-серые, будто ватные, облака, ему казалось, что Алина тоже глядит на эти облака и думает о нем. Иначе, как казалось ему, и быть не могло.

Перерыв тянулся гораздо медленней, чем то время, что протекало за работой. Может, кому-то и мало было получаса для того, чтобы перекусить, попить чаю, поговорить, побыть в тишине – если то, что творилось обычно в раздевалке, можно было назвать тишиной. Пытаясь скрыться от шума, Артём делал громче музыку в наушниках. По радио передавали много нужного и не очень; того, что нравилось и того, что вызывало отвращение.

Артём взял с линии немного мороженого и медленно его поглощал.

Новости, погода, музыка, пробки, снова музыка – все это было фоном. Артём мечтал, как они с Алиной поселятся в одной комнате. Что будет тогда? Удача? Счастье? Как это можно будет назвать?

Стены слегка вздрогнули, как будто случилось землетрясение.

«Ну вот, пустили линию – подумал Артём. – Надо спускаться».

Он пожалел, что не взял с собой телефон. Написала ли Алина или снова молчит? И вообще, почему она молчит, если сама обещала, что будет писать утром и вечером?

«Кстати, обрадую ее тем, что буду трудиться в ночь, – решил он и тут же озадачился. – Интересно, как она отреагирует? Или скажет, что всех денег не заработаешь? Ага, легко ей говорить вот так!»

Дурацкая песня о неразделенной любви взбодрила Артёма.

«А ты люби меня так…», – женский голос надрывался неестественно, манерно, и верить ему совсем не хотелось.

«Да уж, про «посредине лета» рядом с таким шедевром покажется», – Артём нехотя спрыгнул с подоконника и отправился к линии. Нужно было пройти по маленькой металлической лестнице, спуститься по ней с верхнего яруса вниз. Стоя на самой середине и глядя вниз, Артём любовался открывавшимся видом – две линии вдалеке вовсю работали; линия, расположенная прямо под ним, только загружалась.

– Эй, Тёмка! – голос Иры звучал во стократ громче музыки в наушниках, спастись от него было невозможно. Впрочем, как и от нее самой. – Куда ты пропал? А я думала, что мы поболтаем, ты сбегаешь за шампусиком. Я же последний день тут с вами.

– Шампусиком? – удивился Артём. – Неужели шампусик в тебя еще лезет? Твой новый друг еще им не напоил тебя как следует?

– Да мы же немножко, за дружбу?

Артём выругался и стал спускаться. Ира стояла внизу. Очевидно, ругань слышать для нее было привычным делом, потому на Артёма она нисколько не обиделась.

– Болтаете? Работать пора! – бригадирша Жанна в своей знаменитой панаме с жирафиками и бегемотиками шла мимо и щелкала семечки.

– Ага, значит, нам семечки нельзя, а тебе можно? – подколол ее Артём. – В прошлый раз, когда из сваривающего узла еле выковыряли застрявшую семечку, ты говорила, что это мы грязнули, идиоты и разини. А сама?

– Иди на фиг, – бросила Жанна, – Не мешай мне жить.

«Какая работа, такие и люди», – сказал ей вслед Артём, но сделал это про себя, понимая, что такие намеки Жанна просто-напросто не поймет. Вот Алина бы поняла, догадалась, ответила бы что-нибудь веселое или просто бы начала смеяться, а потом полезла щекотать.

Мороженое загрохотало, вылетая с конвейера. Упаковщицы бросились укладывать его в коробки, Ира снова забыла о существовании Артёма. Снова все шло своим чередом: Артём носился с телегой и мечтал о том, как увидит совсем скоро Алину, обнимет ее и все обязательно быстро и само собой наладится; исчезнут все сомнения, и возникнет явная и очевидная цель их отношений – учиться, уживаться друг с другом, думать о семье.

Вторая часть смены прошла под музыку и эти мысли. Даже Ира куда-то пропала из поля зрения, а, может, он ее просто не замечал.

– Не забудь, ты завтра в ночь! – крикнул Артёму уже за проходной Василич и побежал догонять троллейбус.

Было начало двенадцатого. Небо было красноватое, из-за города надвигались тучи, казавшиеся неестественно темными. Артём уже подходил к общежитию – начал накрапывать дождь, зашел в комнату – за окном сверкнула молния, стекла зазвенели от раската грома, все вокруг отозвалось эхом.

Не снимая обувь, Артём прошел в комнату, взял со стола телефон и присел на кровать. «Забыл обо мне, да?» – писала Алина. Только четыре слова. И все.

– Странно, – Артём разговаривал сам с собой, представляя, что Алина непременно его слышит. – Ну скажи, как я о тебе мог забыть, а?

«Привет, не забыл я о тебе, любимая! Как ты? А меня перевели в ночную смену с завтрашнего дня. Скучаешь?» – понеслось в ответ. «Понятно. Трудись. Спокойной ночи! Ну да, типа того» – Артём несколько удивился ответу, как удивляло его в последнее время все, что связано с Алиной. Он старался не брать в голову многое из происходящего, игнорировать, пропускать мимо себя детали, которые смутили бы любого – только не того, кто влюблен, причем сильно.

Тишину комнаты и коридора с давно не крашеными стенами разрывал гром и шум воды, бьющей по подоконникам. Этот шум проникал сквозь закрытые двери, будто дождь стремился пробраться внутрь и залить все: потертый пол, старую мебель, вещи, разложенные в комнатах на стульях. Артём с полотенцем и флаконом шампуня, шаркая резиновыми тапками на босу ногу, шагал в конец коридора в душ.

Душ действовал усыпляюще.

«Как хочется спать» – думал Артём, растирая пену по нывшим от усталости ногам.

Как назло, пена никак не хотела смываться. Пришлось сделать воду погорячее – и Артём почувствовал, что сон овладевает им прямо здесь, в душе.

«Спать» – скомандовал он сам себе, быстро вытерся и почти бегом направился в комнату. Гроза за окном утихала. Едва закрыв глаза, Артём увидел перед собой Алину. Она держала в руках тот самый букет роз, что он подарил ей на день рождения, и улыбалась. Потом было что-то совсем невнятное, Артём не запомнил толком, что это было. А после – ничего. Совсем ничего. Утренний свет бил в лицо, не оставляя шансов вздремнуть.

Артём протянул руку и медленно пододвинул к себе телефон.

– Только восемь, так и знал, – почти простонал он.

Экран замигал: пришло сообщение. «Доброе утро! Хватит спать! Иди работай!». Алина определенно была какой-то странной. Они были знакомы два года, встречались гораздо меньше, но это ничего не меняло – постепенно она становилась совершенно другим человеком. Хотя Артём не замечал или не хотел замечать, что все изменилось. Он просто ждал.

«И тебе доброе. Я поспать хочу, мне в ночь сегодня». Артём набросал сообщение, отправил и снова задремал, держа телефон в руке. Проснулся он через полтора часа от того, что рука скатилась с кровати, и телефон с грохотом упал на пол. Сев, Артём нагнулся за ним.

Ответа от Алины не было. Артём решил, что она просто экономит деньги.

За завтраком – кефиром и чаем с печеньем, он продолжал думать о ней, как будто думать больше было совершенно не о чем и не о ком. Конечно, Артём где-то в глубине душе жалел и ругал себя за то, что остался на лето работать в городе и не поехал к родителям, в маленький тихий поселок под Вологдой, вдыхать аромат цветущих трав и пить по утрам парное молоко.

Но перспективы будущего счастья настолько отчетливо маячили перед взором, что Артём решил пожертвовать тем, что есть. Алина была с ним – и нужны были деньги, чтобы как-то устроиться, прикупить одежды, вещей, чтобы эти проблемы не отвлекали от самого главного. Да, он был влюблен – и искренне рад был этому обстоятельству. Алина тоже говорила ему, что любит его. Чего еще желать? К чему стремиться?

В комнате, расположенной на середине длинного коридора напротив кухни, снова бурлила страсть: смех, повизгивания, поскрипывания. На вахте дежурила не баба Даша, а неразговорчивая рябая женщина по имени Екатерина. В ее взгляде читалось полное безразличие ко всему происходящему.

В кармане у Артёма было двести рублей; за несколько месяцев это был первый день, когда никуда не надо было бежать, спешить. Он прикинул, что вернуться в общежитие нужно было около десяти вечера, чтобы успеть перекусить и переодеться.

Артём долго ждал автобуса. Свернув по Кантемировской в промзону, автобус довез его до Черной речки, дальше Артём отправился пешком. Нет места для мечтателей в Петербурге лучше, чем острова: с одной стороны это город, никуда не надо ехать, заранее планируя свой маршрут. С другой – тишина, покой прудов, реки, Финского залива, залитые солнцем дорожки, аккуратные газоны создают полную иллюзию того, что асфальт, бетон, транспортный гул остались где-то далеко, за много километров.

Вполне во вкусе Артёма было направиться сюда, если выдавались свободные несколько часов.

– Огоньку не найдется, дружище? – спросил Артёма стоявший на перекрестке потный, уставший рабочий в синем, запачканном чем-то темным комбинезоне.

Артём пожал плечами – курить его никогда не тянуло. А вот Алина время от времени покуривала в компании.

– Не ругайся, Тёма – говорила она. – Только одну сигаретку. А ну-ка улыбайся!

Артём не мог ей отказать, да и зачем было выставлять какие-то претензии?

Выйдя на набережную Невки, Артём остановился. Солнце палило нещадно. Все шедшие навстречу ели мороженое. От одного вида мороженого Артёму становилось дурно. Каких-то полгода назад он вполне серьезно полагал, что может съесть мороженого не менее десятка трубочек или стаканчиков зараз. Поработав пару месяцев на комбинате, он с удивлением понял, что заблуждался. Действительно, пару первых смен он ел мороженое не переставая. Потом пришли капризы: взять с соседней линии шоколадную крошку, насыпать в пустой вафельный стаканчик, сверху набрать мягкого мороженого и залить джемом, абрикосовым или клубничным.

Артём поморщился. Магазин был на противоположной стороне. Перебежав через дорогу, он зашел в него. Пакет чипсов, слойка, бутылка дешевого пива – Артём все это аккуратно сложил в плотный пакет, который носил с собой. Артём был уставшим, а оттого выглядел старше своих семнадцати, и проблем с покупкой пива не возникло.

Со стороны могло показаться, что Артём слишком легкомыслен, праздно шатается в разгар дня. Он же мысленно готовился к ночной смене, пытаясь отойти от шума цеха и тамошнего балагана, совершенно для него чуждого. Хотя да, наверное, со стороны Артём выглядел легкомысленно: в шлепанцах-вьетнамках, широких цветастых шортах и майке он походил бы на курортника, если бы при этом был бы хоть чуточку загорелым.

Он долго стоял на мосту через Невку, который ведет на Елагин остров – сколько раз они собирались поехать сюда с Алиной! Кормить уток, смотреть на воду, просто быть друг с другом. Мимо проносились отдыхающие на велосипедах и роликах, они громко переговаривались между собой. А Артём не слышал ничего. Держась за перила и поглядывая в сторону залива, он медленно шел по мосту.

– Алинка, как же я скучаю по тебе! – произнес он шепотом и ускорил шаг. Ему вдруг захотелось побыстрее пройти по дорожке направо, где гранитную набережную залива зорко стерегли львы. Они были не такими, как все остальные львы на набережных. Из-за их светлых спин казалось, будто бы они заядлые курортники и, как и все, пришли сюда немного отдохнуть и погреться на солнце.

Сквозь листву с вековых дубов падали на землю желуди. Артём попытался поймать один из них – он долго с шумом летел вниз откуда-то сверху, задевая листья и постукивая о ветки. Вот он уже почти у земли. Артём сложил руки и сосредоточился – желудь просвистел мимо и с глухим стуком шлепнулся в траву.

Артём поднял его – это был большой, еще совсем зеленый желудь, треснувший сбоку. Он хотел было с размаху забросить его прямо с дорожки в воду и посмотреть, как желудь поплывет по течению, но в последний момент передумал и сунул его в карман шорт. На берегу Невки сидели несколько рыбаков. Они сосредоточенно смотрели на покачивающиеся от ветра поплавки и пытались спрятаться в тени деревьев от зноя.

– Клюет? – осторожно спросил Артём у одного из рыбаков, одетого в выцветшую растянутую майку старичка, сидевшего на маленьком складном стуле. Остальные, как показалось Артёму, дремали.

– Неа, – протянул дед. – Сижу вот, видом наслаждаюсь. Дома-то духота, сидеть невозможно. А здесь благодать. Всегда сюда с моей женой приходил, царство ей небесное. Вот и теперь все равно сюда тянет. А клевать будет к вечеру, обязательно будет, куда без этого. Погода хорошая, рыба аппетит нагуляет.

«Надо же, – мелькнула мысль у Артёма. – Не мне одному, оказывается, это место кажется подходящим для свиданий. Если бы Алина была сейчас здесь. Не знаю, бросила бы все и приехала».

Нелепость этой мысли Артём осознал сразу – у Алины была возможность лететь домой в Архангельск самолетом, но она всегда выбирала поезд. И не потому, что боялась летать, нет. Просто, как она сама говорила, нужно привести мысли в порядок и заставить всех подождать.

– Удачи Вам – бросил Артём. Ему не терпелось поскорее обогнуть остров и оказаться на своем любимом месте. Старик кивнул ему головой и хотел было о чем-то сказать, но Артём был уже далеко и все равно не услышал бы: музыка в наушниках заглушала все, что могло испортить настроение, смутить или настроить на что-то похожее на негатив.

А вот и львы. Артём забрался на парапет набережной, прошелся по нему, соскочил, снова залез, погладил львов по спинам и запрокинул голову наверх – небо было кристально чистым, чайки резвились в нем, пикируя прямо к берегу.

«Как хорошо» – вздохнул Артём и почувствовал, что вот сейчас обязательно он услышит ее. Что-то подсказывало, что она снова должна прозвучать. А, может быть, Артём впервые захотел, чтобы она прозвучала. Что-то напоминало в ней ему об Алине, при мысли о которой Артём иногда зажмуривал глаза и пытался представить ее рядом с собой – в облегающих бриджах, белой просторной майке и кроссовках. Красивая, хрупкая, нежная, неповторимая, такая простая и, до недавних пор, понятная. И эти карие глаза с шоколадными точечками – в солнечном свете они были прекрасны, они сводили Артёма с ума и об этом он не стеснялся говорить Алине. Она смеялась и просила его прекратить болтать всякую ерунду. Ерунду? Это была совсем не ерунда, Артём был совершенно честен с ней, как не был честен ни с кем и никогда. Нет, вот-вот, еще песня и она прозвучит. Опять реклама? Нет, сейчас ее поставят. Хорошо, тогда через пять минут обязательно.

«Ее всегда ставят, когда я думаю об Алине» – и в этот момент действительно все случилось. Артём сделал погромче. Он сидел на траве на самом солнцепеке, подстелив на землю пакет.

«Такая старая песня; никогда бы не поверил, что она мне может нравиться» – Артём подцепил ключом крышку пивной бутылки. Пиво было еще слегка прохладным. Сделав пару глотков, Артём быстро съел слойку и взялся за чипсы – полуторачасовая прогулка разогнала его аппетит как следует. Минут за пять, не более, пусть и небольшой, но все же запас продовольствия был ликвидирован.

«Почему мне кажется, что я тоже ее пою, хотя поет-то Валерий Меладзе, а я просто слушаю? – спрашивал себя Артём. – Чем она меня так зацепила? Ведь со мной ничего подобного не было и, наверное, не будет. А может, будет, а я только начинаю это понимать?».

Я не знаю, как начать письмо к тебе,

А дальше он поет что-то про душу,

И про время, которое бежит,

И про нее, про любовь,

Он ее о чем-то просит.

Вот, теперь понятно, интрижка,

Курортный роман, море,

Он вспоминает то время,

Как уехал от нее,

Потому что нужно было возвращаться.

Где-то, где-то посредине лета

Они расстались насовсем.

Они думали, это навсегда,

Смешно, как можно быть такими наивными.

Вот, обычные сопли и сомнения,

И без романтической грусти никуда.

Написать ей?

Конечно, я бы тоже написал,

Если бы знал адрес.

Где-то, где-то посредине лета,

Такая приставучая строчка.

Может, у него и не сбудется,

А у меня все еще впереди.

Снова романтическая грусть,

Воспоминания, припоминания.

Так и знал, что про письмо

Это только для рифмы.

Народу в парке и на берегу было немного, летом на островах особое оживление начинается к вечеру. Артём разделся и остался в одних трусах. Проведя пальцем по ребрам, он пообещал себе лучше питаться: Артём действительно был довольно худ.

У берега в воде плескалась ребятня. Загорелый мужчина с огромным брюхом, очевидно, здешний завсегдатай, оставил на берегу велосипед и залез в воду прямо в шортах. Проплыв метров пять, он повернул обратно, выбрался на траву и долго прыгал то на одной, то на другой ноге, выбивая воду из ушей.

– Ох, хо-ро-шо! – прокряхтел он и плюхнулся недалеко, буквально в паре метров.

Артём даже почувствовал, как вздрогнула земля.

– Как водичка? – смущаясь, спросил он.

– А, водичка просто ска-зоч-на-я – слегка заикаясь, весело ответил толстяк. – Беги, окунись, я при-смо-трю за па-ке-том. Такая жа-ра в этом году, та-кая, что и в Аф-ри-ку ехать не надо, все ззз-десь, у нас.

– Это точно! – заметил Артём. Поддерживать беседу ему не хотелось совершенно. Здесь не было тех, кто бы знал его или следил за ним. Артёму казалось, что здесь он в одиночестве, расслаблен и предоставлен сам себе. В его понимании это был отдых, самый настоящий отдых. Артём спрятал часы и плеер с наушниками под свернутые шорты и майку и, потягиваясь и поправляя трусы, направился к воде.

Вода и впрямь была сказочной: прохладной и совсем чистой. Артём неуверенно ступил, ощутил под пяткой что-то колющее и инстинктивно одернул ногу. В песке лежал большой осколок бутылки.

– Вот дрянь – выругался Артём. – Везет же мне! Решил искупаться! Ага!

Он сделал шаг влево и снова зашел в воду. Плавать он почти не умел, а потому ступал осторожно. Зайдя чуть выше пояса, он остановился, окунулся пару раз и обрызгал себя водой. Прохлада заструилась по телу, выходить из воды совершенно не хотелось.

– Смо-три – крикнул с берега толстяк. – В та-кую жару надо по чуть-чуть. Выходил из до-ма – бы-ло трид-цать два градуса, бе-речь се-бя на-до. Окуну-лся и доста-точ-но.

На последнем слове толстяк не только споткнулся три раза, но и произнес его настолько гнусаво и противно, что Артём поморщился. Действительно, нужно было выходить из воды, иначе сразу разморит, тем более после выпитого практически на голодный желудок пива.

Артём с разбегу взобрался на берег, попрыгал на траве. После купания на берегу казалось уже не так жарко, но тело обсохло за считанные минуты: ветер с залива, несмотря на зной, дул в полную силу.

Артём расстелил на траве пакет, подложил под голову свернутую одежду и растянулся на спине.

– Как хорошо! – сказал он сам себе, распутывая провода наушников и включая плеер.

Артёму казалось, что лежит он где-то на берегу южного моря, на пляже, и наслаждается солнцем, предоставленный сам себе. Конечно, на море он никогда не был, но легко мог представить себе, каково это, наслушавшись многочисленных рассказов в общежитии. Его соседи по комнате как раз уехали на отдых с родителями – один в Турцию, другой в Крым. Где-то в глубине души он им немного завидовал, хотя понимал, что поехать куда-то один, без Алины, просто не сможет.

Он снова думал о ней: напишет или нет, отдыхает или нет, загорает или нет, вспоминает о нем или нет? На все эти вопросы он мысленно отвечал положительно, представляя, как то же самое, смеясь в полный голос и широко улыбаясь, делает Алина.

Чувство второе. Зависть

Идти вечером по промзоне было непривычно: люди шли к троллейбусной остановке или к железнодорожной станции на электричку, а Артём шел мимо серых бетонных стен по направлению к проходной. Он нисколько не опаздывал и не волновался по этому поводу. Его мысли занимало другое: от Алины не было ни строчки, и на последнее сообщение она вообще не ответила.

«Ладно, утром вернусь, она уже точно напишет, – успокаивал себя Артём. – Приду, а на столе телефон и сообщение от нее. Прочту и лягу спать, и она будет мне сниться».

В лучах заходящего солнца комбинат выглядел впечатляюще. Что-то сюрреалистическое было в красно-желтых бликах, разбросанных по оборудованию компрессорного цеха. Его трубы, по которым текли вода, соленый рассол для охлаждения и что-то еще, были не грязно-зеленого, а какого-то непонятного красноватого цвета, а само здание цеха, построенного из красного кирпича, казалось заметно выше и новее. На закате оно словно преображалось, молодилось: не были заметны трещины, сколы и проросший тут и там между кирпичей темный мох.

Еще поднимаясь по лестнице, Артём почувствовал непривычную тишину.

Не работал упаковочный автомат центральной линии, не постукивали насосы и компрессоры.

– А, пришел, молодец, – Василич стоял в дверях слесарной мастерской и, несмотря на запрет, курил.

По тому, насколько нервно он это делал, Артём понял, что что-то случилось.

– Ну, что смотришь как баран на новые ворота? – Василич выпустил большой столб дыма изо рта и поперхнулся. – Линия сломалась, не поднимается дозатор и никак не пустить конвейер в морозильном тоннеле. Да ты иди, переодевайся, сейчас в мешки и контейнеры мороженое делать будем, а дальше посмотрим.

В ночную смену работали не больше двадцати пяти человек – всего две линии. Мужская раздевалка была совершенно пуста. Шкафчик Артёма был рядом с окном. Переодеваясь, Артём смотрел на небо, чистое, слегка красноватое. Ему хотелось в ту минуту, чтобы Алина тоже стояла у окна и так же любовалась закатом у себя в Архангельске – только как узнать, так ли это или нет?

«Если спросить, то наверняка не ответит, только засмеется и придется сменить тему разговора, – Артём нервно закрывал шкафчик на ключ. – А что делать, если не напишет? Нет, не хочу об этом думать. Алиночка, Алинка моя».

Все работники с центральной линии столпились в дальнем углу цеха.

Рядом стояла целая гора пластмассовых контейнеров, белых, продолговатых, с закругленными боками. Тут же на поддоне были и крышки.

– Смотри сюда, Тёма, и ничего не перепутай, – бригадирша Жанна была в своем репертуаре. – Ставишь на весы, поворачиваешь трубу. Два с половиной килограмма набираешь, ставишь следующий. Тот контейнер закрываешь, лепишь этикетку, кладешь в коробку.

– Ясно – пробурчал Артём.

– Ты не спеши, я тебе так поспешу, все зубы пересчитаю, – Жанна славилась склонностью к насилию в извращенной форме, но к счастью, все было только на словах, до дела же никогда не доходило. – Набираешь второй контейнер и точно так же закрываешь. А потом этот второй контейнер кладешь в коробку, ее завязываешь и клеишь еще одну этикетку. Запомнил, горе ты мое?

Артём кивнул головой.

– Но смотри, сделаешь что не так, руки суну в насос, на вал намотаю, с вала соскоблю и котлет налеплю. Ты понял меня?

Вокруг смеялись от души, смех не мог скрыть даже шум работающего рядом насоса и фризера. Не над Артёмом, конечно. Но он почему-то воспринял все на свой счет.

– Все я понял – кричал он. – Вот вечно все нужно опошлить, извратить, довести до абсурда. А я не дурак, и все понимаю с первого раза. Зачем разводить всю эту демагогию и делать из меня идиота?

Жанна задумалась и притихла, но это было лишь секундное замешательство перед очередной психологической атакой.

– Не чеши языком, умный больно. Язык я у тебя тоже оторву и собакам скормлю. Иди, работай, я, что ли, буду тут с контейнерами стоять? Вперед, Тёма, к светлому будущему, твою мать!

– А Вы мою маму не трогайте – прокричал Артём вслед Жанне, когда та, выполнив, как ей казалось, важную и ответственную миссию, направилась к выходу из цеха.

«Курить» – догадался Артём.

Контейнеры были скользкими и неудобными. Они наполнялись мороженым как-то странно: сначала из раструба вылезала огромная сосиска и с грохотом падала на дно контейнера. Электронные весы показывали четыреста-пятьсот граммов, не более. Затем наступало затишье – на конце раструба накапливалась огромная масса мороженого и лениво стекала вниз. Цифры на весах бешено прыгали: килограмм, кило двести, полтора килограмма. Мороженое прибывало: еще немного, еще. Два килограмма двести граммов. Еще немного – в контейнер падало немного и снова где-то там, в раструбе готовилось что-то огромное и устрашающее. Хлюп – ровно два с половиной килограмма.

Артём с силой выдернул из-под трубы контейнер и подставил новый. Потом следующий, дальше, дальше. Он почему-то представил, как Алина пытается съесть целый контейнер пломбира. Сидит с ложкой и, улыбаясь, просит Артёма помочь.

Почувствовав, что не может без музыки, Артём ощупал карманы. «Забыл в раздевалке, – понял он, не найдя ничего, кроме ключа от шкафчика и часов, которые носил в кармане. – Жалко, в перерыв обязательно сбегаю за плеером».

– Ну, работается как? – противный голос Василича разбил все фантазии вдребезги. Артёму хотелось запустить в него мороженым или клеем, которым клеились этикетки к коробкам. – У вас еще пятьсот килограммов смеси, это на пару часов. Потом отдохнешь, а под утро машина придет. Слышишь меня?

– Слышу – отозвался Артём, пристально следя за наполнением очередного контейнера. – А сколько отдыхать-то?

– Не знаю, где-то час, может, чуть больше.

– Ясно.

– Ты привыкай, у нас ночью вообще очень спокойно, – не унимался Василия, ему явно хотелось с кем-то поговорить.

Разговоры отвлекают от нестерпимого желания прилечь где-нибудь в уголке на сложенные стопками картонные коробки, и как следует выспаться, не обращая никакого внимания на гул оборудования и крики на линии.

– Ну, ну, я заметил, как тихо – возразил Артём и кивнул на Жанну, неторопливо крутившую ручки на оборудовании и вытиравшую руки большой белой тряпкой.

– Эй, Жанка, ты, что ли, нашего парня напугала? – Василия стал серьезнее. – Смотри у меня! У нас один парень во всей смене. А то сама будешь телеги катать и коробки грузить. Парню семнадцать лет, а ты уже пристаешь. Как не стыдно тебе, а?

Жанна повесила тряпку на батарею, поправила свою панаму и показала Василичу средний палец левой руки.

– Так и знал, что твоего интеллекта хватит только на это, – вздохнул Василия. – Да пойми же, парню семнадцать, мы не то, что работать в ночь – трудиться полную смену заставить его не можем. Малолетка он, понимаешь?

– Я попрошу не обижать… – Артём обиделся.

– А я и не обижаю, – загоготал Василия. – Я просто констатирую факты. Тебе семнадцать, ты просился работать, тебе нужны деньги, мы пошли тебе навстречу, все равно народу у нас не хватает. Так что, Артём, тут давай уже без обид.

– Ладно, убедили – еле слышно ответил Артём, теребя в руках кусок картона.

Он соглашался на что угодно, лишь бы заработать денег. За первый месяц работы он получил довольно солидную сумму. Новые шорты, джинсы, футболка, наушники к плееру взамен окончательно сломавшихся – все это было заработано в буквальном смысле потом и кровью: поначалу Артём больно резал руки о кромки картонных коробок. Основную часть заработанного он, конечно, отложил. Осенью нужно было купить куртку.

Да и Алина – хотелось сходить в кино. К тому же идею о том, чтобы жить вместе, Артём не отметал. Ему лишь казалось, что нельзя торопить события, как бы этого не хотелось. Все должно идти своим чередом.

– Детский сад, – Жанна, как бригадир, часто повторяла это. – Только такие матерые и прожженные жизнью анаконды, как я, могут навести здесь какой-то порядок.

Василич, несмотря на статус начальника, побаивался Жанны. Она всегда была спокойна, но могла сказать такое, что не укладывалось ни в какие рамки. Спорить с ней было совершенно бесполезно, как и возражать или призывать к порядку.

– Ты помолчала бы – решился произнести Василич. Приходилось кричать: оборудование шумело нестерпимо, Артём довольно долго привыкал к полному отсутствию тишины в цеху.

Жанна притихла и принялась перекладывать контейнеры и крышки к ним поближе к Артёму. А Артём снова замечтался и даже не заметил, как Василич ушел, Жанна засуетилась у оборудования, а через какое-то время мороженое из раструба перестало идти в контейнер.

– Все, Тёма, приехали, смесь закончилась, – как ни в чем не бывало орала Жанна. – Сейчас помоем линию, и отдыхать пойдешь.

Артём отнесся к этой новости спокойно. У соседней линии работа продолжала кипеть: там мороженое упаковывали в огромные пластиковые мешки по десять килограммов и перевязывали веревкой. Некоторые пакеты попадались бракованные: стоило набрать в них мороженое и завязать, собираясь положить в ящик, как мешок лопался по шву. Масса мороженого почти мгновенно стекала на ноги упаковщицы, повизгивающей от негодования.

Часто случалось и другое. Пакет в ящике отправляли в морозильную камеру, а спустя несколько минут из-за деревянной дверцы, прикрывавшей приемное окно, слышалась ругань: пакет разрывало прямо в руках у грузчика. Мороженое падало на пол камеры и мгновенно к ней примерзало, образуя небольшой холмик, который приходилось отколачивать с помощью железного лома.

Для Артёма все здесь было по-новому: сама атмосфера, работа, люди, суета и одновременно спокойствие, способное навести тоску. Но наряду с этим Артём понимал и самое главное – это была свобода. Он ни от кого не зависел, действовал на свое усмотрение, думал о своем личном заработке и мало заботился о том, что делают остальные. А еще он отдыхал от учебы, монотонных дней, проводимых за занятиями и книгами.

Из трубы вместо мороженого текла вода. Артём спешно отодвинул стол, на котором лежали коробки.

– Не зевай – крикнула Жанна. – А то оболью как надо. Лучше эти коробки унеси обратно на склад, все равно не будем сегодня ничего делать на этой линии, а они только под контейнеры.

– Уже несу – ответил Артём.

Впервые за ночь ему захотелось спать.

«Прилечь бы – подумал он. – Представить, что все это уже закончилось, что рядом Алина и вокруг тихо-тихо».

Словно противясь этим мыслям, на другом конце склада загрохотало что-то металлическое – Аня, укладчица со второй линии, пыталась ручным погрузчиком сдвинуть с места поддон с коробками.

– Ну, кто так делает? – спросил Артём. Аня от неожиданности вздрогнула. Это была невысокая девчушка лет восемнадцати. На ее тонких руках виднелись темные следы и длинные царапины.

«Кошка» – догадался Артём.

– Я так делаю, ясно? – невозмутимо пропищала Аня. – Коробки-то все равно нужны, надо как-то вытащить. Может, поможешь, а? Или только языком чесать?

Артём задумался, подошел ближе, оттолкнул Аню и, кряхтя, налег на ручку подъемника. Поддон заскрипел. Артём оставил погрузчик и с трудом, но подвинул соседний поддон. Аня отошла к выходу и сложив руки на груди, молча наблюдала за происходящим. Наконец, Артём сдвинул с помощью погрузчика нужный поддон с места и откатил к выходу. Аня зааплодировала.

– Лучше толкать помоги – заметил Артём. – Я же не железный, а тут явно килограмм двести.

Коробки то и дело норовили сползти с поддона и рассыпаться по проходу, хоть и были связаны вместе липкой лентой, заменявшей веревку. Пол коридора был неровным. У входа на склад начинался скат вниз. Артём и Аня толкали погрузчик с поддоном вперед как на горку. Колеса погрузчика поскрипывали.

– Слушай, сейчас рухнет все – испугалась Аня. – Давай позовем кого-то?

– Кого? – удивился Артём. – Василия вряд ли согласится прийти и подтолкнуть.

За сложенными у стены коридора коробками что-то зашуршало.

– Чего там с вами? Надеюсь, добрым словом меня поминаете? – голос Василича звучал как будто из ведра. Наконец из-за огромной горы коробок показался и он сам, отряхивая с себя обрывки бумаги и пыль, – Вот, пересчитываю тут, пока есть время и возможность. А как затеют переучет, так совсем некогда будет. Ну что, моя сладкая парочка, помочь вам?

– Вообще-то мы обсуждали как раз именно это – заулыбалась Аня. – Вы ведь подтолкнете поддон? А я буду держать, чтобы не рухнуло все. Идет?

Василия уперся в коробки плечом.

– Как будто у меня есть выбор – прокряхтел он. – А ну, поднажми!

В конце концов, поддон с коробками поддался и вкатился на погрузчике в цех. Аня спешно собрала и втиснула обратно коробки, упавшие с горы стоявших вдоль коридора в то время, как Артём и Василия проталкивали погрузчик по узкому проходу.

– Ну что, Тёма, иди, отдыхай часик или полтора, грузовик еще не пришел, застрял где-то, – Василич покопался в кармане и достал телефон. – Так и есть, не звонили пока. Короче говоря, набирайся сил, нам предстоят великие дела!

Василич потирал руки в нетерпении. Артём ко всему этому относился скептически. Он считал, что раз линия неисправна, значит работает он в минус и в итоге не получит того, что мог бы получить.

Неожиданно в дальнем углу цеха послышалась ругань Жанны. Этому Артём уже не удивлялся, да и Василич почти не обратил внимания. Но вслед за руганью последовал визг – долгий, пронзительный и, несомненно, это был визг отчаяния. Жанна держалась руками за трубу, по которой к оборудованию поступал хладоноситель, стащив с головы неизменную панаму и закрывая ею нос. Почти сразу и Василич, и Артём поморщились от удушливого и неприятного запаха аммиака.

– Вот женщины! – кричал на бегу Василич. – Просишь их вентиль не трогать, а они все равно трогают. Теперь будем нюхать всю смену вонь эту! Чтоб ее, а!

Жанна выглядела жалко, как маленький нашкодивший котенок, которого начинало подташнивать. Она уже не ругалась, не говорила ничего – просто одной рукой, комкая панаму, закрывала нос и лицо, а другой показывала на вентиль на толстой ржавой трубе.

– Чего мычишь? Просил же не трогать вентиль, даже не прикасаться к нему! Ну, Жанка, достала ты меня со своей инициативой, слышишь? – Василич не спеша заворачивал вентиль.

Сделав пару оборотов, он отошел и стал стирать с рук налипшую грязь. Артём стоял за спиной и молча наблюдал.

– Я просто решила его помыть, – Жанна, наконец, решилась сделать глубокий вдох.

Почувствовав, что дышать стало возможно, она нацепила изрядно помятую панаму обратно и снова стала похожа на Жанну – бригадиршу, матершинницу, наводившую ужас на всех новеньких, таких, как Артём.

– Дура ты – заключил Василич, которому так и не удалось очистить руки от чего-то липкого и ржавого. – А еще пытаешься казаться умной. Там же иней намерзает, не дает вентилю раскручиваться. А ты на него, небось, горячей водой. Так?

Он посмотрел на Жанну по-доброму, но строго, от чего ей стало не по себе.

– Да можешь не отвечать, все и так понятно, – Василич взглянул на часы и ткнул в Артёма пальцем. – Ты иди, отдыхай. Можешь пройти на второй ярус, там дверь на крышу открыта. Здесь воняет и будет вонять еще долго, так что можешь побыть там. А как машина придет, я тебя свистну. Идет?

Артём кивнул и быстро побежал к выходу и лестнице наверх, в раздевалку. Находиться в цеху было действительно неприятно. Пробегая мимо двух работавших линий, он слышал, как укладчицы, не имевшие возможность отойти от конвейера, на все лады проклинали Жанну. Артём улыбнулся – вся эта история начинала его забавлять.

В шкафчике на перекладине висели шорты, в кармане которых остался плеер. «Жаль, нет телефона – подумал Артём. – А ведь Алинка наверняка написала что-нибудь». Быстро достав плеер и закрыв шкафчик, Артём снова отправился в цех, по дороге нацепляя на себя наушники.

Пройдя по коридору, там, где они с Аней везли поддон с коробками, Артём дернул тяжелую дверь справа и попал в камеру. От холодного воздуха, ледяного, неестественного, пронзительного, мгновенно стали слезиться глаза.

– Смотри, замерзнешь – весело произнес грузчик Макар, складывавший коробки с мороженым на огромную телегу. Он смахивал на полярника: в ватнике и ватных штанах, варежках, большой ушанке и в огромных черных валенках.

«Надо же, а здесь аммиаком не пахнет» – это было первое, что пришло Артёму в голову. Съежившись, он взял из стоявшей в углу коробки пару небольших картонных туб с фруктовым щербетом. Артём обожал это мороженое: за раз он мог съесть десять, а может и пятнадцать таких. Только делали их раз или два в неделю, когда слесарям удавалось привести в чувство полуразвалившийся автомат. Остатки мороженого, не вошедшие в упакованные и отправленные на склад коробки, хранились в камере сразу за дверью.

«Обязательно накормлю таким мороженым Алину, ей понравится, обязательно понравится. Она ведь у меня сластена» – не переставал мечтать Артём. Он улыбнулся Макару, закрыл за собой дверь в камеру: в коридоре ему показалось необыкновенно тепло. Под завистливые взгляды упаковщиц Артём прошмыгнул по металлической лестнице на второй ярус. Проход на крышу действительно был открыт…

Что-то есть в августовских ночах такое, чего лишены и знаменитые белые ночи, и сентябрьские, наполненные сыростью и дымкой. Артём лежал на пологой крыше пристройки, покрытой рубероидом. Внизу под ним гудел цех, а над головой поблескивали звезды, и было полнейшее спокойствие. Вкус мороженого казался Артёму каким-то особенным. Щербет, пролежав сутки в камере, не спешил таять.

Артём сделал музыку погромче. Было три часа ночи. По радио передавали сплошь спокойные, медленные треки. Артём представлял, как ведущие, зевая, нажимают ту или иную кнопку. Нарисовав своим воображением картину, Артём засмеялся, но тут же замолчал и, привстав, вынул наушник из правого уха. Ему показалось, что смеялся он слишком громко и укладчицы на линии через открытую дверь должны были его слышать.

Мороженое слегка похрустывало и было безумно холодным. Артём согревал его в руках и потихоньку ел. Изредка попадались маленькие косточки от черной смородины. Среди всех станций Артём выбрал ту, где музыка была, по крайней мере, веселее, чем на других; к песням он особо не прислушивался, но все же одна заставила его улыбнуться.

«Лишь одну преграду взять не могу, но из-за нее мы ходим по кругу. Убей мою подругу! – Артём повторил про себя слова. – Слышал уже пару раз эту песню, но чего-то и не задумывался, что они такое поют». Мороженое в тубе, которую Артём держал в руках, стало мягким, он с удовольствием набил им рот и положил пустую тубу рядом с собой.

«Интересно, как все-таки придумывают эти песни, – Артёму показалось, что звезды на небе не просто горят, а слегка подмигивают. Шея затекла, он подложил под голову руку. – Не верю, чтобы это все было из жизни, просто не верю. Как кто-то может попросить убить подругу ради того, чтоб провести ночь с кем-то, всего одну ночь? Фантазией, короче говоря, не блещут».

Через приоткрытую дверь в цех до Артёма начал доноситься запах аммиака.

«Неужели Жанна снова колдует над вентилем?», – спросил он сам у себя. Но запах почти сразу исчез и вопрос отпал сам собой.

Не каждому в жизни дается почувствовать свободу. Вернее, дается-то каждому, но сделать нужные выводы из своих ощущений может не всякий. Артём же старался оценить и запомнить каждое мгновение. Над ним не стояли сейчас родители, оставшиеся там, под Вологдой, и решавшие только им ведомые проблемы. Жанна, ворчавшая на Артёма заметно чаще других, отходила после аммиачно-воздушной ванны и слушала упреки со стороны всей смены где-то внизу, под крышей и верхним ярусом цеха. До начала эпопеи с погрузкой коробок было еще минимум полчаса. Артём вдохнул поглубже и прикрыл глаза. Сейчас он откроет глаза – и окажется на лужайке в солнечный день, а рядом будет Алина, грызть чипсы и отнимать у него плеер. А потом они вместе пойдут в кофейню, будут пить кофе с пирожными, ведь у Артёма теперь есть деньги и он может себе это позволить. Конечно, не каждый день, но пару раз точно можно. Алина любит все сладкое, а Артём любит ее за то, какая она есть. Все это называется счастье – конечно, можно подобрать и какое-нибудь другое слово, но это такое простое и понятное, что мудрить не хочется.

– Тёма, а Тёма? Ты слышишь меня? – голос Василича раздавался откуда-то сверху. Артём даже подумал: откуда взяться Василичу, если здесь только они с Алиной и больше никого. – Давай просыпайся, хватит валяться. Машина пришла, надо поработать.

Артёма как будто ударило током = он понял, что заснул и проспал около часа, так как уже начинало светать. Проведя рукой по лицу, он нехотя поднялся.

– Ух, сколько наел, – Василия показал пальцем на пустые тубы из-под щербета. – Не забудь с собой забрать, в цеху выкинешь, а то кто-нибудь узнает, что я тебя сюда пускал, и огребу как последняя крыса. Ну, проснулся?

– Ага, – пробубнил Артём, все еще потирая лицо и собираясь с мыслями.

– Идем, – скомандовал Василии, поправляя криво надетый халат, который из ослепительно белого всего за полсмены превратился в слегка коричневатый, усыпанный какими-то мелкими пятнами. – От этой вони мутит меня. Ну, Жанка, отличилась сегодня. Слушай, Тёма, перетаскать придется почти двадцать пять тонн. Тебе поможет Макар. Справитесь?

– Справимся, куда ж денемся, – не сразу ответил Артём. С Василичем они осторожно прошли по крыше к двери, оказались на втором ярусе, спустились по металлической лестнице вниз. Артём выбросил смятые упаковки от мороженого в пластиковое ведро в углу у линии; упаковщицы не обратили на него ровным счетом никакого внимания, лишь Аня подмигнула.

– Доброе утро, Тёма! – с издевкой крикнула она. Что-то было в этом приветствии, но вот что? И еще это ее внимание к нему. Нет, лучше забыть и сосредоточиться на работе.

Макар уже ждал у двери в камеру.

– Слушай, давай так – я постепенно буду свозить телеги к эстакаде со стороны улицы. Знаешь, где она?

– Я его провожу – ответил за Артёма Василия. – Только дай ему перчатки и фартук, все-таки не жарко там, да и перегружать будете в рефрижератор.

Макар замешкался и с недовольным видом побежал в комнатку за фанерной перегородкой, где грузчики пили чай и сушили ватники. Вернувшись с двумя парами новеньких перчаток и потрепанными синими фартуками, он продолжил:

– Так вот, я буду подвозить телеги, а ты, Тёма, начинай перекидывать коробки, я тоже буду помогать. Как телегу освободим, я за следующей сбегаю. Идет?

– Идет, – Артёма пугали эти приготовления.

Ему вдруг стало казаться, что он не справится. Шутка ли – двадцать пять тонн мороженого из камеры в машину? Но он сразу подумал об Алине – ради нее стоило стараться, работать изо всех сил, делать то, чего он не делал никогда и вряд ли бы сделал в какой-то другой ситуации.

С Василичем они вышли из цеха через центральную лестницу на улицу.

«А корпус на рассвете выглядит еще интереснее, чем на закате» – подумал Артём, останавливаясь на ходу и поглядывая вверх, на здание.

– Чего туда-то смотреть? – вдруг спросил Василии, прибавляя шаг и спотыкаясь о бесконечные трещины в асфальте. – Вон, гляди, машина уже ждет и нам нужно сделать все быстро, как говорится, без шума и пыли.

Действительно, за углом у эстакады стояла машина с огромным длинным прицепом. Номера на прицепе были московские. Двигатель чуть слышно работал, в прицепе что-то посвистывало. Водитель, загорелый парень в спортивном костюме, курил, прислонившись к кабине; дым дешевой сигареты показался Артёму каким-то особенно отвратительным.

– А вот и наш боец – сказал ему Василии. – А второй там, в камере, сейчас уже пригонит первый поддон. Значит, договорились. На проходной я предупредил, документы от начальника цеха тебе отдал. Там и накладные, и платежка, и все остальное. Ну, я обратно, там без меня никак. А ты моих орлов не обижай!

– Спасибо, не обидим, – голос водителя никак не соответствовал его внешности. Артём удивился его тонкому писклявому фальцету, с хрипотцой, почти срывавшемуся, будто дальнобойщик был чем-то до смерти напуган, хотя было видно, что это далеко не так. – Только я сейчас заберу пятнадцать тонн, там в накладной было отмечено. За остальным приеду завтра. Вернее, приедет напарник. А я разгружусь в Москве и на двое суток на отдых.

– Понял, отмечу у себя, – Василия почесал затылок и посмотрел на Артёма.

– Ну, видишь, всего пятнадцать тонн, так что справитесь тут с Макаром, думаю, за пару часов. И осторожен будь, студент, не поломай себе чего! Отвечать-то мне!

Василия погрозил пальцем и быстро побежал обратно в цех. При утренней заре и в свете большого фонаря, висевшего у эстакады, грязь на его халате выглядела заметнее, чем при блеклом свете цеховых ламп.

Василия, всегда называвший упаковщиц грязнулями, явно не догадывался, что за спиной уже именно про него говорили или, по крайней мере, думали сегодня то же самое.

Макар выкатил на погрузчике поддон с коробками. Артём спешно нацепил фартук, недоумевая, зачем Василия оставил ему еще и второй. Водитель открыл дверцы прицепа – изнутри пахнуло сыростью, холодом и чем-то несвежим. Коробки были настолько ледяными, что холод чувствовался даже сквозь перчатки и фартук. Артём надел сверху второй фартук и натянул поверх одних перчаток другие; мысленно он поблагодарил Василича за предусмотрительность.

– Давай, ставь коробки плотно, в угол – сказал водитель Артёму. Хотелось улыбнуться, услышав снова этот голос, или даже рассмеяться, но Артёму было не до смеха.

Едва переложив коробки с одного поддона, Артём брался за другие. В прицепе внутри лежало четыре пустых поддона – значит, четыре поддона с цеха можно было завезти в прицеп прямо на погрузчике, а пустые поддоны забрать. Это отчасти упрощало бы работу, если бы бетонная кромка эстакады не была вся в ямках и трещинах: колесики погрузчика проваливались в них, и приходилось подталкивать коробки плечом.

Вскоре Макар стал привозить коробки с мороженым не на поддонах, а на телегах.

– Там в мешках по десять килограммов – оправдывался Макар, показывая пальцем на пластиковые ящики и коробки. – Атам контейнеры, те самые, которые вы сегодня с Жанкой наделали. Мороженое еще замерзнуть не успело, мягкое. Да, и осторожней будь, сам убирать будешь, если мешок порвется. Они же «самые лучшие в мире»! Начальство заботится о нас по полной программе!

– Ясно – сухо пробурчал Артём.

Он думал об Алине. Что она сказала бы, увидев, как тяжело ему?

Наверное, посоветовала бы бросить все и попросить кого-то помочь. Да, девушек не понять, у них своя логика, свои понятия о том, что можно и чего нельзя. Им кажется, что все вокруг непременно и по первому зову будут оказывать им содействие абсолютно во всем: от перепрограммирования плеера до покупки картошки, когда тащить пятикилограммовую сетку от магазина просто несолидно.

На потолке прицепа-рефрижератора скапливался конденсат. Капли капали Артёму за шиворот. Мерзли ноги – пол был холодным и скользким. По лицу же скатывался пот. Теплый, он щекотал лоб, склеивал ресницы, был солоноватым на вкус.

«Нет, Алинка точно бы ужаснулась и покрутила пальцем – решил Артём. – А где я еще заработаю столько? Где? Только здесь, это точно».

Артём устал. Он двигался все медленнее и медленнее. Водитель все курил и изредка заглядывал в прицеп, давая советы, как и куда ставить коробки.

– Давай, не спи, еще немного совсем осталось – наконец сказал он.

Действительно, Макар прикатил две телеги и, помогая Артёму переложить коробки в прицеп, заметил:

– Все, это последние.

На улице было уже совсем светло. Фонарь над эстакадой погас, и внутри рефрижератора стало совсем темно. Поставив в самый центр последние коробки, Артём вышел и сел по-турецки прямо на асфальт.

– Что, малец, забегался? – дымя сигаретой, спросил водитель. Артём молчал. Ему не хотелось как-то выдавать свою усталость. – Держи, это тебе.

Водитель протянул Артёму две купюры по сто рублей.

– Бери – тихо сказал Макар, которому досталось столько же. – Так положено.

Артём стянул перчатки, которые от инея и конденсата стали тяжелыми и какими-то липкими. Он молча взял купюры, свернул их и сунул в карман старых джинсов, которые здесь, в цеху, носил как рабочую одежду. Все тело ныло, покалывало в пояснице. Артём медленно поплелся в цех, на ходу снимая фартуки и размахивая перчатками.

Едва поднявшись по лестнице, Артём почувствовал неладное – к ставшему уже привычным шуму оборудования добавились отчаянные крики. Василич вопил, что есть силы:

– Ну как так можно? Я не понимаю? Вы что, вконец сошли с ума? Сейчас приедет «скорая», и что я им скажу? Нет, сколько живу и работаю, никогда такого не видел!

Аня сидела на деревянной скамейке, стоявшей у мастерских перед входом в цех, и, прислонившись к стене, спокойно ела мороженое, неторопливо откусывая от вафельного стаканчика. По ее виду Артём сделал вывод о том, что эта ночь кажется полным безумием не только ему одному.

– Ты выглядишь замученным, Тёма – тихо произнесла Аня и снова откусила мороженое.

– Да, так и есть – не сразу ответил Артём. – Хотя, ты на себя-то смотрела в зеркало? Мешки под глазами вон какие. Кстати, чего там Василич кричит-то? Все воспитывает?

Аня удивленно посмотрела на Артёма.

– Как? Где ты был все время?

– На эстакаде, грузил мороженое, – Артём, пытаясь хоть что-то понять, заглянул в цех через приоткрытую стеклянную дверь, затем присел рядом с Аней, на противоположный край скамейки. – А что?

– Да ничего! – она засмеялась. – Вот, «скорую» ждем!

Артём задумался.

– Это я уже знаю! Только чего в этом смешного? Что произошло-то?

– Да, Жанка, бригадирша твоя… – начала Аня.

Артём оборвал ее, даже слегка подпрыгнул на скамейке:

– Она не моя! И никакого отношения ко мне не имеет, если ты не знаешь! Ну, и что Жанка?

– Жанка поругалась с Юлей, она оператором у нас на линии стоит уже неделю, а раньше с ней всегда работала. Жанка подошла и начала хвастаться, что, мол, линия сломалась, они остатки смеси доработали, сделали контейнеры, и раньше домой пойдут.

Аня, наконец, доела стаканчик мороженого и весело отряхнула руки. Артёму показалось, что сон и усталость куда-то вдруг улетучились. А может, он просто о них забыл, переключив внимание на то, что никак не укладывалось в его голове.

– Ну, поругались? Юля отвлеклась и куда-нибудь засунула пальцы? – спросил Артём, припоминая, что пару недель назад укладчица с его линии умудрилась запихать палец под ленту конвейера и сильно порезалась. Помощь ей оказывал Гия – тот самый, из-за отъезда которого Артёма перевели в ночную смену.

– Если бы! – Ане снова было трудно удержаться от смеха. – Юля обозвала Жанку дурой, а Жанка…

– Что Жанка? Ну, не томи! Говори!

– Прости, – вдохнув поглубже, Аня, наконец, справилась со смехом. – Короче, Жанка отошла, взяла с конвейера стаканчик с мороженым, ну, уже после закалки, твердый, и завинтила Юле между глаз.

– А Юля?

– А ей-то что было делать? Схватила швабру и врезала Жанке по шее со всего размаху! – Аня снова начала гоготать.

Посмеивались и механики в мастерской: они вдруг живо начали обсуждать произошедшее. До Артёма доносились их «представляешь», «прикинь» и «вот дают» и запах дыма дешевых сигарет, заставивший его поморщиться.

«Что за ночь? – думал про себя Артём, – Только первую ночь работаю, а уже столько всего случилось. И Алина не написала, и линия сломалась, и я непонятно как уснул, и эта погрузка. Зачем я на нее согласился? И сейчас…».

На лестнице раздался шум: немолодая женщина-врач в белом халате и синей жилетке и молоденькая полная медсестра с чемоданчиком быстро поднимались по ступенькам.

– Ну, идти-то куда? – переводя дыхание, спросила медсестра.

– Туда, в цех, – Аня показала на стеклянную дверь. – Давайте я вас провожу.

Она вскочила со скамейки, одним прыжком оказалась перед врачом и медсестрой, открыла перед ними дверь в цех. Что-то эта вся история Артёму напоминала. Он пытался вспомнить, но от этих попыток снова стало клонить в сон, постреливать в затылке и даже заныли мышцы на руках и ногах.

– Разобрались? Проводили? – на лестнице показалась дежурная с проходной. Она выглядела заспанной и помятой.

– Ага – успел ответить Артём.

Дежурная мгновенно исчезла, зато вернулась Аня.

– Ну что там? – Артёма интересовали подробности. Он, в отличие от многих, не спешил бежать туда, в цех, мешать Василичу разбираться в ситуации, а врачам оказывать помощь. Да и на это уже просто не было сил.

– Ничего, осматривают. Интересуются, что случилось. Говорят, что сообщат в милицию.

– М-да, не завидую Василичу, – Артёму действительно было его жаль. – Спрашивать-то с него будут. К нему и так начальство придирается.

– Нет, мы Василича твоего не дадим в обиду! – весело продекламировала Аня, раскачиваясь на скамейке.

Артём смутился.

– Не мой он! Что ты всех моими делаешь? И вообще, ты в курсе, что мы с тобой сейчас грохнемся с этой скамейки, и помощь оказывать будут уже нам. И вот тогда Василичу действительно попадет!

Аня притихла и прекратила раскачиваться. Они просто сидели рядом, молча. Притихли и в мастерской. Через несколько минут дверь в цех открылась и из нее быстро вышли врач и медсестра. Они посмеивались:

– Да, кому рассказать – не поверят. Бывает же такое, – врач поправила халат и направилась к лестнице.

– Что с ними? – робко спросила Аня.

– Ничего страшного, днем сами в травмпункт сходят по месту жительства. У одной гематома на шее, у другой подозреваю трещину в переносице и легкую черепно-мозговую травму – отчеканила врач. – Но, ничего, не волнуйтесь, девушка, жить они будут.

– Просто какое-то «убей мою подругу» получается, или, вообще, как в мыльной опере какой-то! – бросила на ходу медсестра. Артём не удивился – люди с ее комплекцией всегда склонны смотреть на жизнь с легкой иронией.

«Вспомнил! – осенило Артёма. – Вспомнил, что мне напоминает вся эта история! Ту песню, которую я слушал по радио сегодня там, на крыше. Я еще удивился, что такого не бывает, что все это взято не из жизни, придумано каким-то ловким словоблудом. Нет, не все так просто. Интересно, кто написал ее? Надо будет глянуть».

– Подождите, подождите, пожалуйста, доктор! – Василия пулей вылетел из цеха.

Врач уже успела спуститься вниз. Откуда-то с лестницы послышался голос медсестры:

– Что там? Снова кого-то избили мороженым?

– Нет, стойте, – Василии бежал по ступенькам, держа в руках сверток с мороженым. – Это вам! Спасибо вам большое! Угощайтесь!

– А нас с территории-то выпустят с таким угощением? – вопрос медсестры звучал как-то по-особенному издевательски.

– Выпустят, конечно! Спасибо вам большое, что приехали так быстро!

Послышался шелест оберточной бумаги – медсестра приняла угощение. Василии поднялся по лестнице наверх и присел рядом с Артёмом и Аней.

– Вова, а Вова! – крикнул Василии.

– Чего? – отозвался кто-то из мастерской.

– Угости сигареткой – попросил Василии и вздохнул.

Угрюмый механик, высокий, в измазанном чем-то черным рабочем комбинезоне вышел из мастерской, протянул Василину пачку, дал закурить от зажигалки и молча удалился, как будто его и не было.

– Год не курил – признался, затягиваясь, Василии. – Целый год. А сейчас покурю, пока начальство не пришло. Ну, что сидишь, Тёма? Собирайся домой отсыпаться. Завтра тяжелая смена будет, машина придет снова. Да и линию починят, надеюсь.

Артёму не хотелось заводить разговор. Он медленно направился по лестнице наверх, припоминая…

В эту ночь одинокие люди

Одинокими быть перестанут!

Вот это уже интересно.

Только зачем петь про любовь?

Так, это про бабские выкрутасы,

Только твоя, везде за тобой,

Как Крупская за Лениным.

Но что же мешает?

И вот это место мне нравится,

Где они про подружку поют.

И снова про одиноких,

Которые больше таковыми не будут.

К ним придет любовь.

А к ней?

Нет, она слишком гордая,

Чтобы отдать его сопернице.

Но она все хорошо продумала,

Она ему поможет,

Нужно разорвать этот порочный круг,

Бедная подружка.

«Да, сурово – подумал Артём, переодеваясь и вспоминая конфликт Жанны и Юли. Он не ходил в цех любоваться на них – вид крови и побоев страшил его. Из кармана халата выпали двести рублей. Артём бережно поднял их и, вновь свернув, переложил в джинсы. – На дороге не валяются, куплю что-нибудь вкусненькое Алине или на телефон ей положу. Интересно, что она мне там написала?».

Взяв пропуску Василича и попрощавшись, Артём вышел по территории за проходную. Хотя был не закат, а рассвет, что-то общее с происходившим накануне поздно вечером, несомненно, было. Стой лишь разницей, что вечером все шли с работы, а Артём на работу, а сейчас – рокировка.

В общежитии дежурила баба Даша. Она взглянула на Артёма и заохала:

– Бедный, уморился! Ты бы поел! И выспаться тебе надо!

– Поем и высплюсь, баба Даша – ответил Артём. – Как раз этим сейчас и займусь. У меня все под контролем, будьте спокойны.

Он быстро вошел в комнату, разделся, взял смену белья и шампунь, и помчался на другой конец коридора в душ. Артём сознательно не смотрел телефон: он был уверен, что Алина ему написала. Он предвкушал что-то доброе или даже страстное, что можно было прочесть перед сном в качестве награды за труд, за все запакованные контейнеры, загруженные в рефрижератор коробки, за запах аммиака и разбитое состояние, знакомое всем, кто хоть раз в жизни работал в ночную смену.

Теплый душ расслаблял, но Артём торопился. Переодевшись в чистое, он также бегом пересек коридор в обратном направлении. В комнате напротив кухни по-прежнему пьянствовали – было слышно, как кто-то бормочет, разговаривая с включенным телевизором.

В холодильнике у Артёма стояли три банки «Пепси», пара стаканчиков йогурта, а в самом дальнем углу томился в ожидании своего часа обрезок докторской колбасы, завернутый в полиэтиленовую пленку. Он потянулся за йогуртом, но передумал и открыл газировку. Пузырьки приятно покалывали в горле. Артём быстро осушил всю банку, поставил ее на стол, лег на кровать и взял в руку телефон. Было одно непрочитанное сообщение.

«Привет! Прости, но мы расстаемся. Я выхожу замуж и забираю документы. За ними приедет мама. Так что не увидимся. Не грусти, сникерсни. Алина».

Чувство третье. Одиночество

Артём откинулся на подушку. Слезы полились рекой. Он закрыл глаза и проснулся оттого, что подушка была вся мокрая от слез. Оказалось, что проспал он всего-навсего три часа. Телефон, видимо, скатился по одеялу и теперь лежал на полу. Артёму не хотелось за ним тянуться. Да и от кого он теперь ждал сообщения? Почему она поступила с ним так? Артёма волновало только это. Ведь никаких поводов для расставания у них не было – наоборот, все было замечательно: и радость, и поцелуи, и прогулки, и одна-единственная ночь, проведенная в ее комнате, и планы на будущее. Чего ей не хватало? Или этого, наоборот, оказалось много?

«Я выхожу замуж и забираю документы, – Артём прокручивал в голове эти слова снова и снова. – Так что не увидимся». Ответить или не отвечать? Промолчать? Проигнорировать?

Артём облокотился на стоявшую у кровати тумбочку, привстал и поднял с пола телефон. Он все еще надеялся, что вот-вот увидит сообщение от Алины, где она спрашивает как дела и пишет, что все предыдущее, ею написанное, не иначе как шутка. Просто шутка, которой не стоит верить, которую нужно забыть как можно скорее и более к ней не возвращаться.

Но никаких сообщений на телефоне не было. Артём набрал только одно слово «Почему?» и отправил. Минута ожидания, вторая, третья. Неожиданно он понял, что Алина ответила, вон оно, сообщение. Но как его открыть? Оно никак не открывается? Как? Бешено давить на все кнопки и, в конце концов, от беспомощности просто швырнуть телефон со всей силы в угол комнаты, чтобы он разлетелся, рассыпался, разбился…

Артём проснулся через три часа, сжимая в руках телефон, не лежа, а практически полусидя. От этой неудобной позы ныла шея.

– Как гнусно – произнес Артём вслух и сообразил, что рядом никого нет, а телефон цел и невредим, и на него пришло сообщение.

«Потому что мне надоела твоя беспомощность. И это не было серьезно. Прощай». Слезы снова начали заполнять глаза.

– Все кончено – сказал сам себе Артём. – Да ты успокойся, все будет хорошо, ведь сейчас уже ничего не сделать. Надо успокоиться. Она так хочет, и пускай, пускай. Раз она так решила, я не могу возражать. И не имею права, не имею…

Он лег поудобнее, поправив подушку, отложив телефон и стараясь ни о чем не думать. Уже не нужно было куда-то спешить, ради кого-то стараться, зарабатывать, переживать. Но образ Алины трудно было стереть каким-то внутренним волевым решением – он как был, так и продолжал существовать. Чувства никуда не делись, да и не могли деться. Разум выгонял Алину, а сердце не спешило, вернее, даже не собиралось.

Артём вспомнил, как хорошо им было вместе. И ту ночь у нее в комнате, страсть, тепло и конфеты, которые они уплетали за обе щеки. Шоколад таял – и оттого руки, а от них и тела, были в прямом смысле сладкими, это было совсем не преувеличение.

И все это было ложью, притворством, лишь инстинктами – и не более? Нет, этого не может быть! Все было по-настоящему. Кажется, Алина была абсолютно счастлива, если только кто-нибудь вообще способен ощутить это самое абсолютное счастье. И на что она все это променяла? На другое счастье? А, может быть, он просто богаче и ему не надо метаться в поисках денег, засыпать над учебниками, стараясь сдать сессию без троек? И не надо подрабатывать в злачных местах, в автомастерской и на хладокомбинате?

Артём задремал. Когда он проснулся, на часах было начало четвертого дня. Не одеваясь, прямо в одних трусах, он залез на подоконник. На столе щелкнул телефон – такой звук установлен был на получение сообщение.

«Разве у тебя есть деньги на будущее? А у него есть! Прости. И забудь этот номер».

Артёму было уже все равно, про деньги он уже догадался и не собирался строчить ответы, тем более что баланс счета телефона приближался к нулю. За окном привычно шагали прохожие, шумели машины, откуда-то издалека донесся даже протяжный гудок электрички от железнодорожной станции. Слезы все равно норовили прорваться – Артём глубоко вдохнул. В комнате было душно.

«Надо пойти поесть» – подумал Артём.

– Ну, поспал? А чего грустный такой? Неужели бросила? – бабу Дашу было не провести, она все понимала без слов, просто глядя в глаза и следя за реакцией. – Да ладно, не расстраивайся, другую найдешь, еще лучше! Какие твои годы!

Артём налил в кастрюльку немного воды и посолил из стоявшей на большом столе общей солонки.

– Ты бы оделся, чего в трусах ходишь? Увидит кто!

– Да нет никого, баба Даша, – Артём поставил воду на сильный огонь, и стоя рядом с плитой, рассматривал пакетик с гречей. – Кому меня в трусах тут рассматривать? Да и жарко так, в комнате вообще не продохнуть!

– Угу – согласилась баба Даша. Ей было скучно сидеть на вахте, и она рада была возможности поговорить хоть с кем-нибудь. Но Артём числился у нее в любимчиках. – Наверное, гроза снова будет сегодня. Суставы как-то жмет, прихватывает. Ох, чувствую я!

Она облокотилась на дверь.

– А почему бросила-то, сказала? – как оказалось, баба Даша искусно выжидала момент, чтобы тактично расспросить о подробностях. – Приключилось чего? Или просто надоели друг другу?

Артём молчал. Вода начала закипать. Ему вдруг показалось, что он бывает на кухне слишком часто: со вчерашнего дня к плите явно никто не прикасался. Подумать только – он так ждал Алину, пытался устроить все так, чтобы было лучше, чтобы у них был шанс на что-то большее, чем даже эти отношения. И чем все закончилось? Он в городе, безвылазно, работает в ночь, один. А она далеко и уже не с ним.

– Не знаю, баба Даша, я во всем этом так запутался!

– Ну, она-то что тебе говорит?

– Говорит, что нашла уверенного в себе и при деньгах, вот что! – у Артёма дрогнула рука, и опуская пакетик с гречей, он разбрызгал кипяток вокруг кастрюли. – Это ужасно и обидно. Стараешься – а что ей нужно в результате? Она молчит, а потом тебе сообщает, что выходит замуж. Мол, прощай.

– Она так и сказала? – немного неуверенно спросила баба Даша, и сделав шаг назад, выглянула в коридор – ей показалось, что со стороны вахты доносится какой-то шум. Но там никого не было.

– Нет, не сказала, – вздохнул Артём. – Написала. Только вот зачем было притворяться? Вселять какую-то надежду, а все для того, чтобы потом так обойтись со мной?

– Ты это, не расстраивайся, – баба Даша выбирала слова, очевидно, боясь чем-то задеть и без того беспокойного Артёма. – Значит, не судьба, значит не твоя это была половинка. Ведь ничего плохого и не случилось. Повстречались вы с ней, узнали друг друга. Не вышло, видать. Но ты не расстраивайся, ты вон какой работящий! Встретишь ты обязательно и свое счастье. Такие работящие, как ты…

– Что такие, как я? Вот что? – почти прокричал Артём, но тотчас же успокоился и присел на табурет возле плиты. – Все счастье достается сами знаете кому. Короче, радоваться нечему.

Артём показал рукой на дверь через коридор – эта комната была своего рода достопримечательностью общежития. Все возмущались, но давно смирились с тем, что там происходило.

– Да разве это дело? – возмутилась баба Даша. – Это безобразие. Никакое не счастье, даже наоборот. Ну, пьют там девахи, трахаются с этими полупьяными. И ты думаешь, им от этого лучше в жизни?

– Конечно, лучше! Они отдыхают, а я…

– А ты другой – спокойно сказала баба Даша. Артём даже не предполагал, что она может смотреть и говорить так строго.

– Обидно, что ничего не получается, а я будто не могу ничего изменить.

– Не волнуйся, будешь и ты отдыхать, но надеюсь, что совсем не так. Ладно, поболтала тут с тобой, надо на вахту, а то вдруг и вправду кто-то зайдет, а меня там нет, – засуетилась баба Даша, – Не расстраивайся. Поверь мне, все у тебя будет нормально, я не первый год на свете живу. А о ней забудь, выбрось ее из головы.

Артёму хотелось ответить, что выбросить Алину из головы, забыть о ее существовании и не вспоминать он не может. А если это и случится, то далеко не так скоро, как считает баба Даша. Но решил промолчать. К чему вступать в пустую полемику, когда ничего уже не изменить и нужно как-то жить дальше, а в данный момент – набираться сил перед очередной ночной сменой.

«И вправду, – мысли в голове Артёма возникали с бешеной скоростью. – Что толку мне сейчас убиваться? Ведь ничего не изменилось – она уже два месяца как далеко от меня. А тут стала еще дальше. Вот и все».

Греча была готова. Артём, держа кастрюлю в руках, медленно шел в комнату. Да и куда было спешить? Все, что могло случиться, уже случилось. Высыпав гречу из пакетика и положив туда припасенный в холодильнике кусок докторской колбасы, Артём удобно устроился на подоконнике. Есть, наблюдая за происходящим на улице, было одним из его самых любимых занятий.

Несмотря на ожидания, Артём не почувствовал сытости. Духота начинала казаться и впрямь невыносимой – сомнительное удовольствие сидеть на подоконнике у открытого окна и все равно обливаться потом.

Бросив грязную кастрюлю и ложку на тумбочку, Артём принялся спешно одеваться. Майка, шорты, шлепанцы – вот и вся одежда. Он вспомнил про двести рублей – нежданное приобретение минувшей ночи.

– Так кто сказал, что радоваться нечему? – спросил Артём сам у себя и, естественно, не ответил.

Все и без ответа было очевидно, било в глаза, наверное, всем, не только бабе Даше. В кармане шорт позвякивала мелочь и две сторублевые купюры прижали монеты к лежавшему там же маленькому носовому платку. Звон прекратился.

«Плеер, где он?» – Артём остановился у двери и обернулся, окидывая взглядом комнату. На спинке стула висели джинсы, из кармана которых свешивались провода. Впереди у Артёма было четыре или пять часов прогулки – пробыть это время без музыки для него означало катастрофу. Тем более, только музыка могла отвлечь от всего случившегося – могла, но не отвлекала. Еще только закрывая комнату, Артём добавил громкости, как будто шел вдоль оживленной магистрали. Ему не хотелось слышать сейчас вопросов бабы Даши и чьих-либо других, чувствовать, что он вызывает жалость или что-то в этом духе.

Баба Даша не заметила, как Артём прошел мимо. Она сидела, облокотившись на стол, где стоял старый зеленый телефон с потрескавшимся диском, и смотрела телевизор. Вообще-то на вахте делать этого не разрешалось, поэтому телевизор был ловко упрятан в небольшую тумбочку: при возникновении на горизонте начальства или проверяющих тумбочка закрывалась на ключ.

«Алина, Алиночка, за что ты меня так? Зачем? Ведь все могло бы быть совершенно по-другому, мы были бы счастливы, я же тебе это обещал! И не забирал своих слов обратно. Алиночка, как мне хочется быть с тобой! Хотя, ты же меня прогнала, и я должен гнать эти мысли подальше, больше не вспоминать о тебе. Так? Ты думаешь, это просто? Это ты прикидывалась, что любишь меня, даже когда спала со мной, прикидывалась, что-то изображала. Зачем? А я вот – я был и остаюсь честен с тобой, и с самим собой тоже. Понимаешь? И ты это не оценила.

Ну, признайся, ты с самого начала знала, что ничего у нас не получится. Правда? И зачем было все это затевать, обманывать, говорить, что любишь и все такое? Не понимаю, прости, не понимаю! Забыть тебя, как же хочется забыть тебя».

Артём шел к Неве – душным летним вечером там должно было быть прохладно, если вообще где-нибудь в городе могло дышаться легко. Полчаса быстрым шагом – и он был там, на набережной возле Финляндского вокзала. У фонтанов было не протолкнуться: их струи приманивали к себе всех – от маленьких детей, с криком «У-ля!» гонявших голубей и тянувших руки к воде, до откровенно маргинальных типов, то ли грязных, то ли загорелых до неприличия, с недельной щетиной, параллельно с мытьем рук отыскивавших на дне монетки.

Вероятно, струи фонтанов шумели – да и как они могут не шуметь. Но Артём слышал только музыку. Собственно, так он и хотел. Должна была быть какая-то песня, как нельзя лучше соответствующая его настроению и ощущению, и ее он пытался отыскать среди десятков других, среди бессмысленных слов ведущих и бесполезной рекламы.

«А как я бы повел себя на месте Алины? Если бы я был Алиной, верил в наши чувства, в отношения. А Алина, то есть я, то есть… понятно… просто взяла и предала бы меня? Интересно, почему я не подумал об этом раньше?» – Артём снова вышел на набережную. Вид на город открывался потрясающий. Он посмотрел вниз – в мутной воде плавали какие-то мелкие зеленые водоросли, на поверхности покачивались пивные бутылки, одна из них сверху была щедро сдобрена чайками.

«А впереди у нас Полина Гагарина» – слащавый голос радиоведущего вызывал у Артёма отвращение. Впрочем, отвращение мгновенно, с первых нот и слов, сменилось удивлением. Нескрываемым – хотя скрывать было уже нечего и не от кого.

Остановятся безлюдные улицы,

Как картинки из недавнего прошлого.

Все, чего мы больше всего ждем,

Не сбывается…

Она, как и я, до последнего

Берегла в сердце надежду на лучшее,

Но, когда спохватилась, оказалось,

Что надежда эта растаяла.

Кто-то у кого-то попросил прощения,

Взаимные обиды, упреки,

И помириться можно,

А я тебя не прощу никогда…

Не беги за мной следом,

Она поет, что все было ошибкой,

Что они толком не узнали друг друга.

Знакомая история.

Кто-то у кого-то попросил прощения,

Взаимные обиды, упреки,

И помириться можно,

А я тебя не прощу никогда…

«Вот и я тебя, Алинка, не прощу никогда. Слышишь? Никогда! Буду любить и все равно не прощу, как бы ни повернулись обстоятельства. Что мне осталось после тебя? Боль, воспоминания и все, больше ничего. Мне хочется тебя простить, ты в сообщении меня об этом просила. Но я не могу. Я люблю тебя. И не прощу никогда! И, наверное, если я расстроюсь, и буду грустить, я сделаю лучше только тебе. Ты сейчас с ним и представляешь, посмеиваешься, как мне тут плохо без тебя, считаешь меня полным болваном и простаком. Но я не буду грустить. Все, разговор окончен».

Артёму дико захотелось есть – пожалуй, ему всю дорогу хотелось, но сейчас он поставил в своих мыслях жирную точку и все прочее вновь сделалось актуальным.

– А я тебя не прощу никогда, – шепот Артёма смешивался с прохладным ветром с Невы и микроскопическими капельками воды, которая неизвестно каким образом, не испарившись, долетала от фонтанов до самой набережной. – Все случается, а это не сбудется, то, что утекло, не воротится больше.

В наушниках гремела музыка, уже другая и с другими смыслами, а оттого шептал Артём громко, если вообще шепот бывает громким. Редкие прохожие смотрели на него удивленно, наверное, считая, что всему виной жара, нестерпимо палящее солнце или пара выпитых стаканчиков чего-то крепкого.

– Привет, а ты чего здесь делаешь? – перед Артёмом возникла Аня. По ней нельзя было сказать, что всего через несколько часов она будет стоять у конвейера, укладывать мороженое в коробки, клеить этикетки, перебирать брак и делать прочую грязную работу, – И грустный такой почему?

– Привет, не ожидал тебя здесь увидеть, – не сразу ответил Артём. Он выключал плеер и долго пытался деть хоть куда-нибудь шнур от наушников, но он так и остался болтаться на шее.

– А где ты меня ожидал увидеть? В цеху? Но это всего лишь халтура, не больше – призналась Аня. – А ты спал вообще?

Артём провел рукой по лицу.

– Так лучше?

– Неа, – засмеялась Аня. – Тебя как будто мучил кто-то и спать не давал!

– Это тебя мучили, – Артём ткнул пальцем в плечо Ани, по которому шли царапины, уходившие куда-то за майку. – Царапали, может быть, даже пытали!

– И не говори, кот разошелся. Злой, чертенок, еще какой злой. Да, мама принесла с работы, не подумавши, пожалела котенка, а вырос вон какой, зверюга просто. Я тебя с ним познакомлю, зовут его Матроскин, вы друг другу понравитесь, я уверена в этом на сто процентов, а может и на все сто пятьдесят, если такое вообще может быть.

Аня явно пыталась хоть как-то развеселить Артёма. Он быстро вычислил ее планы. Она стояла, улыбалась ему, смотрела прямо в глаза, в какие-то моменты даже приподнимаясь для этого на цыпочки.

– А чего мы тут стоим, а? – вдруг спросила Аня.

– Почему бы и нет? – понемногу, но Артём становился живее и разговорчивее. – Во-первых, тут стоял я, и вдруг мне встретилась ты…

– Да? Вот как?

– А ты думала! А во-вторых, у тебя есть какие-то другие идеи? – к слову, Артём немного покривил душой: до того, как увидеть Аню, он пару минут стоял и соображал, где можно вкусно и недорого перекусить. В кармане у него было немногим больше двухсот рублей, а в животе предательски урчало.

– Ладно, не валяй дурака, – Аня дернула Артёма за руку, чего он никак не мог ожидать. – У нас есть еще часа три, гулять и гулять, все равно в кино не успеем.

– А у тебя были планы идти в кино? – встреча и все следовавшее за ней все больше поражало Артёма.

Алина была повсюду – перед глазами, в ушах еще звенел ее голос, руки еще хранили тепло. Даже сейчас, в процессе разыгрывания этой нелепейшей сцены на набережной. Нет, не то, чтобы Аня ему не нравилась. Только время, место и обстоятельства встречи сложились не лучшим образом. Шел он подумать, все взвесить, послушать музыку и просто помолчать – потребность в этом, так или иначе, возникает у каждого.

«А я тебя не прощу никогда» – снова выстрелила строчка из песни.

– Слушай, я как-то не настроен на общение сегодня, – Артём опустил голову и посмотрел себе под ноги, где в гранитной плите вилась неизвестно откуда взявшаяся маленькая трещина.

– Ну, не капризничай! – сказала Аня как-то совсем просто, по-детски. – По-моему, ты не только не выспавшийся, но еще и голодный. Это ведь у тебя был первый раз в ночную смену?

Артём кивнул головой, его руки тянулись к плееру. Он не мог стоять без дела – нужно было либо идти, либо сделать громче музыку в наушниках и слушать, облокотившись на гранит и глядя на Неву. Хотя бы что-то, чтобы отвлечься! А пустые разговоры без повода раздражали Артёма и раньше.

– Да, голодный, и что с того?

– Ничего, – удивилась Аня. – Почему ты на меня кричишь? Вроде я повода для этого не давала.

– Прости, я…

– Нет, с тобой однозначно что-то не так, – Аня снова дернула Артёма за руку. – Я тебя совершенно не узнаю. Что случилось? У тебя что-то случилось? Да? Случилось?

Она встала на цыпочки и заглянула ему в глаза. Стало неприятно.

– Ничего – тихо ответил Артём, нервничая и копаясь в кармане шорт.

– Не верю! – заключила Аня.

– Почему? – Артём с ужасом понял, что сдаваться она не намерена и про себя подумал: «Ну я и вляпался! Зачем сюда вообще пошел? Надо было в парк или на острова».

– Потому! У тебя на лбу написано! И вообще, слушайся меня! Итак, что у тебя случилось? С девушкой поссорился? Она бросила тебя, да?

– С чего ты взяла?

– Отвечай!

– Что отвечать?

– Тебя бросила девушка и из-за этого ты такой грустный?

Артём молчал. Казалось, этот допрос будет продолжаться вечно. Со стороны все выглядело весьма колоритно: он, высокий, в майке, периодически почесывающий шею и переминающийся с ноги на ногу, и она, невысокого роста, в похожей, непонятного цвета майке, вдруг перешедшая в атаку и не намеревавшаяся отступать.

– Ну? – настаивала Аня.

– Да, да, да – закричал Артём. – Что ты еще от меня хочешь услышать? Прицепилась и давит, давит! Что я тебя все должен рассказывать? Это мое дело! Моя жизнь!

Аня все же отступила. Она опустилась и даже сделала маленький шажочек назад.

– Прости.

– Ты меня тоже прости, – голос Артёма дрожал, – Пойдем чего-нибудь съедим.

– Или кого-нибудь, – Аня попыталась пошутить. – А куда?

Артём пожал плечами и зашагал к переходу. Машины с ревом проносились мимо, в направлении моста дорога была перекопана, и перебегать ее было бы полнейшим безумием.

Они шли рядом молча – он, погруженный в мысли об Алине и она, тщательно анализировавшая обстоятельства встречи. И он, и она рядом друг с другом чувствовали себя неуютно. Но, как ни странно, шли, не плелись друг за другом, а именно шли, изредка переглядываясь.

Одиночество – противоречивое чувство. Оно настигает нас всегда внезапно, врасплох, как внезапно захлопывается дверь, на которую поставлен замок с защелкой, и ты остаешься в том самом одиночестве, пробуя для успокоения совести открыть ту самую дверь и вернуться обратно. Но пути назад нет: даже если дверь и получится открыть, все пространство за ней будет наглухо заделано кирпичами. Сколько не скреби ногтями по только что застывшему цементу, сделать что-либо с ним не выйдет. Часами, днями, месяцами можно безуспешно пробовать проделать выход туда, где совсем недавно было обжитое пространство. И только если развернуться и осмотреться в парадной, можно найти выход. Правда, выход этот будет в другие квартиры, на улицу или вообще куда-то далеко, в другие города и страны, но все это будет выход, а не что-то другое.

Артём понимал это. Была в курсе этого и Аня, расставшаяся с парнем пару лет назад и решившая пока повременить с какими-либо отношениями, сосредоточившись на учебе, работе, подругах и ничегонеделании, когда для этого выдавались свободные минутки.

– Пойдем в кафе, вон в то! – Аня вытянула руку. – Там блинчики вкусные, и супы, если ты хочешь.

– Ага, и дети там свои дни рождения отмечают, орут так, что хочется взять и повеситься. По-моему, я в их возрасте был гораздо адекватнее.

– Вот не верю! – Аня решилась на небольшую провокацию, но Артём быстро ее пресек.

– Не верь дальше.

Через двери было видно, что в кафе народу немного – в основном это были дети с родителями. На входе стоял парень в костюме медведя и раздавал воздушные шары. Артём смутился – а Аня ловко вырвала из лап медведя два больших красных шара и вручила их ему.

– Держи, я в туалет сбегаю – шепнула Аня.

– Могла бы не афишировать – в свою очередь шепнул Артём ей вслед.

Он стоял под кондиционером, который вместо холодного воздуха гнал теплый, отдававший перегретым растительным маслом. Какой-то мальчуган, сидевший за ближайшим столиком в детском кресле, показывал на Артёма пальцем и улюлюкал; к спинке кресла был привязан такой же шарик на тонкой пестрой веревочке. Только сейчас Артём разглядел, что на шарике был нарисован плюшевый медведь.

– А вот и я! – скомандовала Аня. – Что будем есть? Но каждый платит сам за себя. Я, например, разгружаюсь, пытаюсь похудеть.

– Ты? Похудеть? Не смеши меня! Куда тебе худеть?

– Нет предела совершенству – смутилась Аня. – Давай думай, что будешь есть. Я уже придумала.

Она сделала шаг к стойке. Артём направился за ней.

– Попробуйте наши пирожки, – парень за кассой явно строил Ане глазки.

На нем была красная футболка и коричневый фартуке вышитым медведем, точно таким же, как на шарах.

– Нет, спасибо, только блинчики и морс – ответила Аня.

Она рассчиталась и выбрала столик, перенеся свой поднос туда. Артём выглядел глупо, стоя с шарами посреди кафе и разглядывая меню, вывешенное под потолком.

– Дай сюда, привяжем их тут, иди, выбирай, – Артёму показалось, что Аня его даже легонько подтолкнула, хотя, конечно, такого не было и быть не могло.

Артём взял грибной суп, два блинчика с клубничным вареньем и морс.

Столик немного покачивался. Аня пилила блинчики пластиковым ножом, Артём с едва скрываемым аппетитом ел суп. В общежитии приготовить суп не удавалось. Впрочем, он даже и не пытался, так как из всех безумных затей эта была бы самой безумной.

После довольно острого супа блинчики показались Артёму пресными, но и их он поглотил с огромным удовольствием. Они ели и молчали. Нет, Артём не думал уже об Алине: она куда-то потерялась, пропала, хотя понятно, что ненадолго.

– В следующий раз пойдем в кино, договорились? – Аня потягивала холодный морс.

– Хм, а ты уже планируешь следующий раз? – Артём перестал жевать и насторожился, облокотившись на столик, от чего он качнулся особенно сильно. – Как-то все у тебя не по-людски. Вообще-то это я парень и мне решать, куда мы пойдем, когда встретимся, да и встретимся ли вообще.

– Ты типичный самец! – это было своего рода ругательство от Ани, так как ругаться она не умела вовсе.

– Ну да, уж какой есть.

– Ах, да, я забыла, тебя же девушка бросила! – Аня перестала улыбаться, – Извини, если обидела тебя. А почему? Из-за чего? Вроде ты как-то говорил, я точно слышала это, что она уехала куда-то к родителям.

Артём припомнил: Ира незадолго до своего увольнения допытывалась, есть ли у него девушка.

– Из-за денег, из-за того, что их у меня, считай, нет совсем, а она подцепила какого-то богатенького и возвращаться не собирается. Даже документы из техникума приедет забирать ее мама. Такая вот история, а ты допытываешься, – Артём снова приналег на блинчик.

– А у вас было все серьезно?

Артём утвердительно качнул головой.

– Собирались жить вместе?

Артём снова кивнул.

– Спали? Прости, можешь не отвечать, – заулыбалась Аня и сделала вид, будто бы этот вопрос задала не она, а кто-то сидевший за одним из соседних столиков.

Но, как назло, вокруг не было никого – заняты были столики у входа и у дальней стены.

– Слушай, ну ты и… – Артём с трудом подбирал слова, на пару секунд он вскипел, но быстро остыл. – Да, спали! Довольна?

– Прости, не знала, что для тебя это такая больная тема.

– Больная? – нахмурился Артём. – А ты спала со своим парнем?

– Когда мы встречались, то да, было несколько раз. В отличие от тебя мне стесняться нечего.

Артём задумался.

– А он тоже бросил тебя?

– Не знаю, кто кого бросил, просто надоели друг другу и перестали встречаться. Хотя мне казалось, что он встречался еще и с моей подругой. Но копаться в этом не хотелось. Согласись, противно.

– Так что, ты одна? Тоже одна?

– Представь себе, – Аня почти допила свой морс. – Да, вот все ждем лета, а как оно наступает, стонем от жары. Так что, идем в следующий раз в кино? Там, где-нибудь поближе. А?

– Может быть, я подумаю, – на самом деле Артёму не хотелось думать об этом. Ему вновь вспомнилась Алина, рухнувшие планы и надежды. Были ли в них смысл? Стоило ли планировать и надеяться на что-то?

Прохладный морс немного привел Артёма в чувство. Аня смотрела на него, но уже не пристально, как там, на набережной, и без укора. Просто смотрела – и все. Если сначала в кафе не хотелось идти, то теперь было лень из него выходить. И не оттого, что снаружи была жара, а внутри в меру своих возможностей надрывался кондиционер. И не потому, что на сытый желудок путешествия – плохая идея. Просто не хотелось – и все. Все незаметно для Артёма и Ани стало проще. К чему бы это?

– Идем, прогуляемся обратно, туда, где ты обитаешь – сказала Аня и встала со стула. – Шарики не забудь!

– Не забуду – простонал Артём; сам он искренне полагал, что Аня уже о них забыла.

Несмотря на опасения Артёма, на улице стало немного прохладнее. Дорога обратно лежала через сквер, мимо больницы и дальше по проспекту, никуда не сворачивая. Быстрым шагом он одолел бы ее минут за двадцать пять, не больше. Но время шло как-то странно – то быстро, то медленно. В тот момент оно как раз замедлилось – конечно, не во вселенском масштабе, а в одном отдельно взятом сознании Артёма.

– Слушай, а ты ведь живешь совсем в другой стороне – вдруг спохватился Артём. – Сейчас меня проводишь, а потом как вернешься обратно? Или попросишь проводить?

Аня остановилась и осмотрелась вокруг.

– С чего ты взял, что я живу в другой стороне? В какой другой? Я живу недалеко от твоей общаги, мы с мамой живем в бабушкиной квартире в старом доме у метро. А бабушка переехала жить на дачу.

– А мне казалось, что ты живешь там, за железной дорогой, – Артём указал рукой в противоположную сторону.

– Ошибаешься! Я просто садилась на троллейбус и ехала в училище, я в медицинском учусь, на сестру.

– Ммм, сестричка, такая – в коротком халатике и чулках в сеточку? – парировал Артём. – Подлечи меня, крошка, сделай мне укольчик.

– Да клизму тебе, скотина! Сейчас же прекрати издеваться! Да, медсестра. И что? Когда будешь старый, без зубов, с артритом и с выпадающей кишкой вместо заднего прохода, то кто тебе манной кашки принесет? Кто судно подаст? – Аня болезненно реагировала на все остроты по поводу ее будущей специальности. – А ты кто будешь? На пищевых производствах за гастарбайтерами следить, чтобы их между шестеренками не размолотило? Тараканов закатывать в булочки вместо изюма? Тоже мне, нашел, чем гордиться. Так что не выступай тут у меня!

С Артёмом случился легкий шок. Он никак не ожидал услышать от нее такое. С ума сойти! Что за день! Вернее, что за ночь и что за день!

Сначала сумасшедший дом в цеху, сломанная линия, вонючка-Жанна со своим аммиаком, сон на теплом рубероиде, мучительная погрузка мороженого в автоприцеп и свалившиеся на голову двести рублей, драка в цеху. Затем, утром, эта смс-ка и слезы, уход Алины.

А теперь вот, получите – тихоня Аня выстрелила чем-то суровым в ответ на его шутку. Если не мир сходил с ума, то Артём точно. «Я тебя не прощу никогда» – он бы тоже никогда не бросил такого, пусть и мысленно, в адрес той, которую любил безумно и всерьез, просто у него мысли бы так не повернулись. А теперь эта строчка не выходила из головы, как будто была написана не кем-то, а самим Артёмом.

Их нагнал двадцатый трамвай, совершенно пустой. В других обстоятельствах Артём бы догнал его и проехал оставшиеся несколько остановок. Но сейчас этого делать не хотелось. Он на ходу посмотрел на Аню, она шла рядом и думала о чем-то своем.

– Обижаешься? – спросил Артём.

– Нет – ответила она. – С чего ты взял? Просто подумала, что можно было бы проехать на трамвае.

– Знаешь, я тоже об этом подумал. Но куда нам спешить, скажи? Дойдем и пешком. А то еще и за проезд платить – произнес Артём и замолчал.

Тема денег, оплаты, расходов была для него болезненной. Была – и перестала быть таковой с момента, как Алина исчезла из его жизни. Вернее, она еще не исчезла, потому что по-настоящему влюбленный или уже серьезно любящий человек никогда так сразу не поверит, что все кончено.

– Ты любишь ее?

– Кого? – Артём не сразу понял вопрос.

– Свою девушку – ответила Аня и тут же поправила. – Ну, бывшую.

– Да.

– Но она же бросила тебя!

– И что? – Артём пожал плечами. – Это не меняет ничего для меня.

– Дурак ты. Она тебя обманула, кинула, а ты все равно заявляешь, что любишь ее.

Довод был неоспоримый. Артём провел рукой по лицу и от отчаяния дернул шарики за веревки – они гулко ударились о плечо Ани.

– Давай не будем об этом – наконец, тихо попросил он. – Мне тяжело, я не хочу об этом вспоминать, мне надо все взвесить. Да и в любом случае это касается только меня и ее, слышишь?

Разговор не получался. Темы возникали и уходили, сводились к тому, что Алина бросила Артёма. Это раздражало и Аню, потому что ей было любопытно, и Артёма, потому что спокойным он был только внешне.

Внутри же все болело и кипело.

Подходя к перекрестку с подземным переходом, Артём остановился.

– Ну, давай, до вечера!

Аня в ответ лишь заулыбалась. Артём привязал веревочки с шариками ей на левую руку, чуть выше кисти.

– Вот твой кот будет рад! Раз-раз и готово!

– Хочешь, возьми один себе – предложила Аня. – Смотри, какие прикольные мишки тут нарисованы.

– Да куда мне – вздохнул Артём. – Тем более тебе они так нравятся, так и забирай, смотри, радуйся. Или просто отдай коту на растерзание.

– Не дождется! Ну возьми! А?

Она неожиданно снова встала на цыпочки и поцеловала Артёма в нос. Что это было? Будто бы они нравятся друг другу, встречаются – но ни то, ни другое не имело места быть. Артём промолчал, зашагал в сторону общежития, и лишь перейдя дорогу, оглянулся назад, пытаясь найти в толпе ее. Алину. То есть Аню.

Баба Даша дремала на вахте и встрепенулась, когда Артём громко откашлялся и пожелал ей доброго утра.

– Да какое утро, милок? Уже вечер на дворе. Что-то ты мне совсем не нравишься – выглядишь уставшим, вечер с утром путаешь.

– Не поверите, баба Даша, – Артём облокотился на стену коридора. – Я сам себе не нравлюсь в последнее время. Как-то все слишком в жизни сложно устроено.

В коридоре послышались женские крики, хлопнула дверь – один раз, второй.

– Вон, слышал, – стараясь не выдать себя, шептала баба Даша. – Там все гуляют. Он девах голых в коридор выгоняет, а они рвутся назад, к нему, окаянному. А он сам не понимает, чего творит. Такой малой, а уже в запое. Что делается!

– Да оставьте вы его в покое, баба Даша, все равно ничего не сделаете. Человек живет в свое удовольствие! Его ж в пример надо ставить – ни забот у него, ни хлопот. А мне скоро в ночную смену собираться. Надо бы поесть чего-нибудь.

– Поешь, поешь, конечно, тебе надо есть – вздохнула баба Даша.

В комнате было душно и прохладно одновременно. Так, по крайней мере, показалось Артёму. «Вот оно, одиночество – подумал он. – Уже даже не могу решить, разобраться, хорошо мне или плохо, холодно или жарко, хочу есть или нет».

В холодильнике терпеливо дожидались йогурт и остатки пельменей. Греча закончилась. Макарон не было. Колбаса была съедена еще утром.

– Нет, так дело не пойдет – строго сказал Артём сам себе. – Я совсем из-за Алины не думал о себе, совершенно. И что вышло из этого всего? Как она могла так поступить со мной, вот как? В голове не укладывается! Снова пельмени. Вот доем эти и хватит. Надо сделать паузу, а то они мне уже снятся. Сколько можно?

Он снова, стоя на кухне, варил пельмени и снова медленно их ел, растянувшись на подоконнике и приоткрыв окно. С того момента, как Артём прочел сообщение от Алины, перевернувшее все и вся, прошло двенадцать часов. А он уже чувствовал одиночество, щемящее, колющее, заставляющее расплакаться. А что будет дальше? Он ругал себя за фразу, которая постоянно, неотступно крутилась в голове. Я тебя не прощу никогда.

«Так нельзя, надо простить, обязательно простить, но как? Как я могу простить ее? Столько волнений! И я думал, я вправду думал, что все будет по-настоящему, а она, она…».

По щекам покатились слезы. Пельмени сразу стали какими-то слишком солеными. Артём быстро доел оставшиеся и вдохнул поглубже воздух с улицы, высунувшись в окно. Впереди снова была смена, шум цеха, коробки, сквозняк, погрузки и разгрузки – все, на что Артём решился исключительно ради Алины. Он не уехал домой, не подыскал себе какое-нибудь более спокойное местечко. Он просто взял и направился туда, где предлагали большие деньги, не озадачивая себя размышлениями о том, что нужно будет делать для того, чтобы их заработать. Именно заработать, а не получить.

Артём вспомнил про телефон. Никто не звонил и не писал. Эта ситуация его совсем не удивляла. Напротив, он пожал плечами и немного порадовался тому, что хоть в чем-то у него наблюдается стабильность: он никому, абсолютно никому не нужен. Ну, может быть, родители звонили раз в неделю – и все, больше никому. Когда с ним была Алина, он забыл о тех, с кем дружил и общался – и эти люди пропали, растворились в толпе. Для них Артём просто перестал существовать. Как вернуть все обратно?

Никак. Просто потому, что это никому не нужно. Совсем никому.

Дорога на работу Артёма не вдохновляла так, как это было накануне. Он старался подумать о чем-нибудь хорошем, приятном, но кроме Алины и воспоминаниях о ней сосредоточиться не мог больше ни на чем. Корпус цеха показался Артёму ужасно страшным, закат блеклым и невнятным. Хотелось закрыть глаза и не видеть того, что происходит вокруг.

Из-за приоткрытой двери цеха слышалось поскрипывание конвейера, лязганье металла об металл, шорох фольги, стук упаковочного автомата – линия работала так, словно никаких происшествий предыдущей ночью не было и в помине.

– Ну, здравствуй! – Василии крикнул вслед Артёму, поднимающемуся по лестнице на верхний ярус, в раздевалку. – Сегодня все как обычно, до перерыва мотаешься с коробками, потом идешь загружать машину вместе с Макаром.

– Хорошо – машинально ответил Артём.

– Что? – переспросил Василии.

От постоянного шума у всех работавших в цеху немного притуплялся слух; приходилось кричать очень громко, одновременно удивляясь, как это голосовые связки могут все это выдержать.

– Говорю, что понял все! – выпалил Артём.

– Выглядишь не очень, – Василии рассматривал его издалека, но у Артёма было ощущение, что его как подопытную инфузорию-туфельку посадили под микроскоп. – Ты хотя бы спал?

– Мое дело – спокойно ответил Артём и добавил. – Конечно, спал, куда я денусь?

То, что сказал Василии, Артём не расслышал. Он просто развернулся и стал подниматься по лестнице. В конце концов, нужно было переодеваться и идти на линию. Там работа уже кипела – однообразная, скучная, тяжелая, выматывающая. Аня не подавала виду, что рада его видеть. Впрочем, возможно, она просто не хотела смущать Артёма своим вниманием. Заметив, что он на нее поглядывает исподлобья, Аня подмигнула и демонстративно отвернулась, словно этого небольшого знака внимания, неосторожно брошенного взгляда ей совершенно предостаточно.

Время для Артёма больше не бежало, оно мучительно тянулось. Если раньше он был воодушевлен тем, что, отработав смену, вернется в общежитие и прочтет сообщение от Алины, что-то теплое и нежное, то теперь ждать было нечего. Устав от шума оборудования, Артём порылся в кармане и достал плеер.

Песни по радио передавали совершенно разные – веселые и грустные, ритмичные и спокойные, медленные и очень быстрые, старые и поновее.

Их пели сильными и слабыми, мужскими и женскими голосами. Пели и на русском, и на английском, и на французском, и еще на каких-то языках, о происхождении которых Артёму задумываться не хотелось. Но во всех песнях в самых неожиданных местах ему слышалась одна и та же фраза.

Фраза-копье, фраза-огонь, фраза-молния, не оставляющая после себя ничего живого. «Я тебя не прощу никогда».

Жанна, вечно подкалывавшая Артёма и не способная обходиться без колкостей, пошлостей и мата, была на редкость невозмутима. Иногда она снимала свою детскую панаму, чтобы пальцами с изгрызенными ногтями осторожно почесать стриженную ежиком голову.

«А она и вправду похожа на лесбиянку – подумал Артём. – Вообще какая-то странная. Хотя какое мне до этого есть дело? Пускай себе будет на здоровье, лишь бы на меня не орала и вонь не устраивала. У меня других проблем хватает, их полно».

Заклеивая коробки с мороженым и водружая их на телегу, Артём повторял: «Никогда». Ровно сутки назад это «Никогда» было «Всегда», и как все изменилось, не заметил даже он сам. Все, измерявшееся ранее чувствами и днями до встречи, стало измеряться лишь временем, оставшимся до конца смены, тоннами, коробками, телегами.

Во время перерыва Артём незаметно проскользнул по верхнему ярусу на крышу. Он сел по-турецки и принялся есть мороженое. Какой-то особый шик есть в том, чтобы приготовить мороженое самому: стащить со склада вафельных рожков, налить в них сгущенного молока, сверху немного мороженого и посыпать все это шоколадом. Или нугой, когда ее крошат на маленькие кусочки под строгим взором Василича. Василич контролировал процесс самолично после того, как месяц назад одну работницу поймали на проходной стремя килограммами нуги.

«Зачем ей столько? – недоумевал Артём – Когда хватит и маленького кусочка. А три килограмма, что с них толку? Наесться на всю жизнь, чтобы покрыться мелкими красными прыщиками и нуги больше в жизни не захотелось? Нет уж, это точно не для меня».

– Ну, как ты? – сзади послышался вкрадчивый голос Ани. – Не знала, что ты проводишь перерыв здесь. А я тебя в раздевалке искала.

– Зачем? – спросил Артём, спешно проглотив остаток сахарного рожка и отряхнув от крошек руки. – Я вообще-то отдыхаю тут от таких, как Жанна. Даже музыку слушать не хочется.

– Она снова на тебя кричала? – Аня осторожно прошла по крыше и села рядом с Артёмом. От нее пахло абрикосами – работавшие в ночную смену потихоньку таскали абрикосовый наполнитель для пломбира, и пили чай как с вареньем.

– Нет, не кричала. С чего? Я же не давал повода.

– Ясно, – Аня замолчала, придвинулась к Артёму и погладила его по спине.

– До конца перерыва у нас еще минут сорок. Потом тебя заберут на разгрузку.

– И что? – тихо спросил Артём, не понимая, как ее губы могут так мягко скользить по его лицу.

Стало тепло и приятно. Они обнимали друг друга. Сердца бешено колотились. А в голове Артёма носилось с бешеной скоростью: «Я тебя не прощу никогда».

Чувство четвертое. Страсть

– Идем – попросила Аня, поднялась с крыши и потянула Артёма за руку. – Идем, Тёма.

Он повиновался. Не потому, что хотел этого или стоял перед выбором – никакого выбора в действительности не было. Жизнь поворачивала неизвестно куда, события выходили из-под контроля и единственное, что оставалось Артёму – это следовать им, плыть по течению, не видя в настоящем, как и в обозримом будущем, каких-либо альтернатив.

– Тёма, знаешь, ты мне очень нравишься, ты очень хороший человек, мы просто можем побыть немного рядом друг с другом, – Аня немного волновалась. – Ты не будешь злиться на меня? Ты понял, о чем я?

Артём покорно шел за ней.

– Понял я все, Аня, понял. Ты действительно этого хочешь?

– Также, как и ты, Тёма, – вздохнув, Аня остановилась и взяла Артёма за руку. – Я думала как-то намекнуть тебе еще днем. Только это выглядело бы просто ужасно. А сейчас… я не знаю.

– Такты сомневаешься? – тихо переспросил Артём.

– Нет, ни капельки, – она снова его поцеловала и потащила за собой.

Они прошли по верхнему ярусу, спустились по металлической лестнице. В цеху никого не было, все разошлись – кто в раздевалку, кто мирно курил на небольшой деревянной скамейке, стоявшей у входа со стороны улицы. Впрочем, даже если бы в цеху кипела работа, вряд ли кто обратил бы на них внимание: обычно Аня просила кого-нибудь помочь ей подвинуть поддоны с коробками на складе.

Пройдя по плохо освещенному коридору, они попали на склад. Там было темно и тихо; настолько, что каждый их шаг отдавался слегка приглушенным, но все же различимым эхом. Аня снова взяла Артёма за руку, он почувствовал ее волнение. Рука была холодной, покрытой мурашками. Теперь уже он остановил, обнял и поцеловал – не в губы, в щеки.

– Помнишь, там дальше есть комнатка, туда никто никогда не заходит, ну, где инструмент старый лежит, – Аня обнимала Артёма настолько крепко, что ему вдруг стало трудно дышать.

Артём догадался, что она боится темноты. Впрочем, тут и догадываться было нечего – все девушки боятся темноты, хоть и стараются тщательно это скрывать. Она волновалась, но не оттого, что была с Артёмом наедине: темнота пугала ее. Она старалась вцепиться в него как можно крепче, наивно считая, что от этого темнота вдруг перестанет быть темнотой. Через несколько секунд глаза привыкли, и действительно, стало не так темно.

– Идем – снова шепнула она ему.

Они пробирались между огромными горами коробок, картонных вкладок и целых огромных листов картона, которые стояли, прислоненные к высоченным стопкам пустых пластиковых ведер. Вся эта конструкция при малейшем прикосновении издавала какой-то непонятный гул и грозила в любой момент обрушиться со страшным грохотом. Протискиваясь между двумя горами коробок, Артём обнял Аню, она погладила его по руке. По спине пробежал легкий холодок.

– Сюда – шепнула Аня, громко засмеялась, но сразу замолчала.

В небольшом закутке, куда попадал отблеск света, отраженного от выкрашенных масляной краской стен коридора, было тесно. В углу был свален вышедший из строя инструмент, тележки, погрузчики – его там оставляли до прихода ремонтной бригады, наведывавшейся в цех примерно раз в неделю.

Артём пододвинул телегу со сломанными колесами поближе к стене и уложил на нее целую гору картонных коробок.

– Прошу! – скомандовал он и поцеловал Аню.

– Ты классный – смущенно ответила она.

– Я знаю – не менее смущенно произнес Артём.

Он хотел сказать еще что-то, но не смог – Аня обняла его за шею и поцеловала, на этот раз крепко-крепко. Ее руки скользили по его спине, как будто их больше нечем было занять. Артём гладил Анины руки. Они казались ему какими-то слишком хрупкими.

«Что это? – подумал Артём. – Что со мной происходит? Почему я здесь, с ней? Нет, я понимаю, почему я здесь, пожалуй, я понимаю, но как так получилось, что не с Алиной? Нет, не хочу думать о ней. Я с Аней, это совершенно другое. И я другой. Я больше не тот, что был раньше. Она меня обманула, она бросила меня, с ней я больше никогда не буду, не буду иметь с ней ничего общего, а сейчас… я… Боже, как хорошо с ней».

– Чего ты молчишь? Ты там не боишься случайно?

– Нет – спокойно, но с трудом выдавил из себя Артём. – А ты?

– А мне с тобой ничего не страшно…

– Но…

– Не говори ничего, пожалуйста, давай просто помолчим. Не хочу ничего слышать, просто хочу побыть с тобой, – Аня стянула с Артёма рабочую фуфайку. Из ее кармана на пол выпал плеер.

– А, забей! – Артём на какой-то момент закрыл глаза. – Действительно, давай будем тише.

Он быстро расстегнул на Ане халат, вслепую, наощупь. Под ним была майка, серая спортивная майка, она постоянно носила такие. Он начал было стягивать с нее и майку, но она схватила его за руку.

«Нет, не сейчас, еще не время» – прочел он ее мысли.

Она расстегнула на Артёме штаны. Они не видели друг друга: в полумраке склада трудно было что-то разобрать.

– Ну, давай, Тём, мне не снять их – прошептала Аня на ушко и погладила Артёма по лицу.

Артём покорно снял с себя старые джинсы, которые носил только в цеху.

«И хорошо, что она не видит эти джинсы, позорище страшное, давно пора было их выбросить. И чего жалел?»

– Тём, я хочу тебя.

Артём с трудом нащупал пуговицы на ее шортах. Еще несколько секунд – и она была в одной майке. Телега поскрипывала. Артём поправил коробки.

Он чувствовал легкое головокружение, как будто от опьянения, в теле что-то покалывало то там, то тут, а ее руки ласкали это тело, гладили. Они были такими теплыми, что Артёма вдруг стало клонить в сон. Он тоже ласкал Аню, не в силах сделать с собой что-либо, чтобы перестать волноваться.

– Подожди, Тём, я знаю, что ты подумаешь про меня плохо…

– Это почему, Ань?

– Подожди, у меня тут с собой…

Она привстала и нащупала свои шорты, их Артём заботливо повесил на ручку телеги. Что-то зашуршало.

– Вот – уверенно сказала Аня.

Артём почувствовал, как она тянет его к себе, как стягивает с него трусы, как… Он уже не мог сопротивляться, не мог отказать, не мог ее разочаровать, соврать, обмануть, передумать.

– С каких это пор ты носишь с собой презервативы? – спросил Артём.

– Я не только их ношу, но и умею надевать, заметь, Тём. И вообще, ты обещал мне молчать. Давай не будем поднимать шум. Давай как-нибудь тихо, хорошо?

– Иди ко мне.

– Иду. Я здесь, с тобой.

Иногда силы гравитации перестают действовать. Мы чувствуем какую-то неописуемую легкость, словно нас подменили. Уже не тянет куда-то вниз, к земному центру, напрямик, безо всяких прочих вариантов. Тянет друг к другу. А потом куда-то вверх поднимают нас неведомые силы и снова заставляют прижаться друг к другу покрепче. Что происходит? Почему тело не слушается, мышцы не слушаются, сердце не слушается, разум не слушается? А разве должны слушаться? Вернее, разве они должны нас слушаться всегда и везде? Неужели они все вместе не могут хоть изредка объявить небольшую забастовку? Впрочем, забастовка – это не слишком подходящий термин. Скорее, они выходят из-под контроля. Ненадолго, но с далеко идущими последствиями. Что можно предпринять? Ничего. Совсем ничего? Да. Интересно, а с кем это мы разговариваем, когда все вдруг изменилось, забуксовало, отказало? Не с разумом ли, втянутым в игру чувств, но между делом продолжающим выполнять свою основную функцию? Очень может быть.

Артём прижимал Аню к себе и двигался сначала медленно, потом все ускоряясь. Он поднял ее с телеги и держал на руках. Было тяжело, но это не чувствовалось: грузить коробки в прицеп было гораздо тяжелее.

– Тёма…

– Что?

– Мне так хорошо.

– И мне.

– Можешь быстрее?

– А можно майку снять?

– Я стесняюсь, Тём!

– Меня? – Артём остановился и поцеловал ее.

– Тебя, солнце.

– Ммм, меня нечего стесняться, тем более тут ничего не видно.

– Ладно, опусти меня.

Артём бережно опустил ее на телегу, быстро сдернул с нее майку и снова взял на руки, будто боясь, что она скроется, умчится куда-то далеко и станет лишь воспоминанием да парой обидных сообщений на телефоне.

– Тёмочка…

– Анечка…

– Тёмочка, только держи меня крепче, хорошо?

– Хорошо, держу, разве ты не чувствуешь?

– Чувствую. А ты еще крепче, и я…

Она сама обняла Артёма и поцеловала. Было хорошо, предательски хорошо. Пара движений, еще и еще. Аня застонала. Быстрее, еще быстрее. У Артёма подкашивались ноги. Наконец, он, стиснув зубы, глубоко вздохнул, тоже застонал и осторожно опустился вместе с Аней на телегу.

– Тёма…

– Молчи.

– Тёмочка…

– Молчи, тебе говорю!

– Мне так хорошо с тобой! – Аня подвинулась, чтобы Артёму хватило места поверх скатывавшихся с телеги коробок.

Они тяжело дышали, у Артёма даже мелькнула мысль, сможет ли он после такого приключения подняться и осилить погрузку мороженого в рефрижератор. Но, как ни странно, силы появились из ниоткуда, сами собой, без видимых на то причин. Просто нахлынуло ощущение легкости, то, которое было в процессе, а потом иссякло.

– Мне тоже классно, Аня. Честно. Веришь мне?

– Ага.

– Точно?

– Ага.

– Устала?

Возникла пауза. Слышно было, как в цеху затарахтела линия, скрипнул конвейер.

– Устала, Тёмочка – призналась Аня, – Но было так классно! Вот бы каждый день так, а?

– А что мешает? – возразил Артём. – Вернее, кто?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю, – Артём откашлялся. – Какая-то фигня в жизни происходит. Мы делаем не то, что хотим, поступаем не так, как поступили бы. И доверяем совсем не тем, кому следовало бы доверять. А потом сокрушаемся, плачем, жалуемся друг другу, не знаем, что предпринять. А ведь все просто, понимаешь, Ань? Все так просто!

– Не надо мне объяснять, я не маленькая, Тём. Все прекрасно соображаю!

– Да? – Артём провел по ее руке и легонько ткнул в плечо. – Боишься щекотки? И что же ты понимаешь?

– Нет, не боюсь! А понимаю то, что через десять минут уже пойдет мороженое на конвейер и мне нужно быть на линии, иначе такое поднимется! У нас и так Катька не вышла, получается, что двух человек не хватает. Слушай, а где мои шорты?

Артём начал шарить руками, ощупывая коробки и ручку телеги.

– Тут – сказал он. – А ты моих трусов случайно не видела?

Аня фыркнула и засмеялась. Вокруг было темно, совершенно темно. Видимо, кто-то, проходя по коридору со стороны цеха, взял и дернул выключатель.

– Это твой Василич электричество экономит.

– Да кто сказал, что он мой? – возмутился Артём. – С чего? Все постоянно твердят, что Василич мой, а? Я не пойму, вы что, сговорились все? Позлить меня хотите? Посмотреть хочется, какой я в гневе?

– Успокойся, ты трусы лучше свои найди, все какая-то польза будет.

– Да не вижу я их! – Артём ползал по полу на коленках. При свете это выглядело бы в высшей степени смешно, но сейчас, даже окажись кто-нибудь рядом, он бы все равно ничего не разглядел бы. Обследовав угол, он заметил с облегчением, – А, вот они, родимые. А ты свои-то нашла?

– А ты думал, я так и пойду? Нет, я девушка, в отличие от некоторых, вполне приличная! – надевая майку, Аня присвистнула. – Так мы гулять пойдем сегодня? Может, в кино? По правде говоря, я так устала от этого цеха и всего этого шума, что мне все равно куда идти, главное идти, чтобы забыться.

Артём задумался, с трудом в темноте застегивая молнию на джинсах.

– Знаешь, мне бы поспать как следует и в магазин сходить.

Ответа не последовало. Где-то вдали раздавался гнусавый голос Василича.

– Пускаемся, девочки, хватит тут мне отдыхать, – последние слова фразы ни Аня, ни Артём не расслышали.

– Ха, куда это он девочек собирается пускать? В космос, что ли?

Пускаемся! Нашел тоже наложниц себе!

– Кого? – захохотал Артём и почувствовал щелчок по носу. Аня поняла свою оплошность. Фраза действительно вышла забавная. Сама того не замечая, она вдруг стала чувствовать себя рядом с Артёмом совершенно свободно, не скованно: нечего было бояться, стесняться, скрывать. А он никогда не боялся, не стеснялся, не скрывал – просто был собой, но оказался в таком виде ненужным. Но ей он был нужен, хотя никогда она бы в этом ему не призналась, по крайней мере, на этом этапе. Аня что-то усердно заворачивала в непонятно откуда взявшуюся салфетку. «Презик»

– подумал Артём и снова удивился ее предусмотрительности; вспомнив, что это профессиональное, ведь Аня учится в медицинском.

– Так что? – Аня вдруг снова обняла Артёма за шею. Ему это уже не казалось чем-то из ряда вон выходящим.

– Ничего, отдыхать я буду – буркнул Артём. – Хочешь, приходи, вместе побудем, пельменями тебя угощу. Больше нечем, извини. Ну, может еще пивом, я иногда его пью.

По правде, Артём думал, что она скажет «нет», и совсем не потому, что она его чем-то раздражала. Просто он дико устал: силы были, но чувствовалось, что это открылось второе дыхание или нечто в этом духе.

– Приду – вдруг согласилась Аня. – А меня пустят?

– Пустят, там своя вахтерша сегодня должна дежурить, я ее попрошу пустить, – как-то нехотя, потирая лоб, говорил Артём. – А во сколько придешь?

– В десять.

– Точно?

– Точно! Ты сомневаешься, зайка?

– Нет, котя, – передразнил ее Артём. – Ну что за зоопарк?

Его никогда не раздражали подобные обращения, просто сейчас он как-то заострил на них внимание – они резали слух. Слышать такое от еще час назад совершенно чужого человека было как-то нелепо, если не сказать больше.

По коридору обратно в цех они пробирались снова тихо и крадучись. За последней огромной горой коробок, возвышавшейся в самом конце коридора, они еще раз обнялись, Аня поцеловала Артёма в нос:

– Ну, так я прихожу сегодня?

– В десять? – переспросил Артём.

– В девять вроде договаривались, – Аня спешно осматривала себя и Артёма на предмет наличия чего-либо, что могло бы их выдать. – Короче, я сбегаю домой и к девяти к тебе. Готовься.

Артём несколько опешил, но все же ответил:

– Всегда готов, приходи!

Конечно, он нисколечко не был готов, даже не думал готовиться и с ужасом перебирал в голове варианты, что делать. В том, что баба Даша пропустит Аню в общежитие, сомнений никаких не было. В комнате никто, кроме Артёма, не жил, это тоже был бесспорный плюс, чтобы устроить свидание или нечто на него похожее. Но не пригласишь же девушку в комнату, где кроме остатка пельменей и йогурта в холодильнике нет абсолютно ничего, если не считать огромной снежной шубы, мешавшей закрывать дверцу.

– Заметано! – улыбаясь как-то таинственно, произнесла Аня.

Она побежала на линию – через мгновение конвейер загремел, и посыпалось мороженое. Аня вместе с остальными кинулась его собирать и укладывать в коробки. Хрупкая, маленькая, с исцарапанными руками и легким румянцем на лице, она вдруг стала привлекать внимание Артёма. Чем? Сложно сказать, но наверное тем, что ничего не требовала взамен отношений, ничего не просила, ни на что не намекала, пыталась как-то развеселить Артёма, понимая, что ему приходится нелегко.

Он и сам понимал это.

Василич бежал навстречу, потирая руки.

– Ну что, отдохнул, готов?

– Отдохнул – промычал Артём. – Если только это можно назвать отдыхом.

Василичу, естественно, не было известно о том, что они с Аней творили во время перерыва на складе, и ничто это не выдавало. Поэтому он лишь внимательно осмотрел Артёма с ног до головы и заключил:

– Не забудь фартук, возьми сразу два, и перчатки тоже не забудь. Машина приехала, Макар уже готов. Думаю, что сегодня вы управитесь быстрее. Как доделаете, загрузите все, то можешь идти домой, девочки сами с телегой управятся. И вообще через час смесь закончится, дружно будут линию мыть.

– Хм, а как там вчерашние? – Артёму было интересно, чем закончилась история с дракой.

– А, ну их, дуры, – Василич махнул рукой и выругался. – Жанку ты видел, а вторая несколько отгулов взяла, думаю, с неделю на больничном побудет. А этой дылде все нипочем, даже больничный брать не стала. Так что запомни, Тёма, таких баб надо опасаться и проходить мимо, ничем не задевая. А иначе видел, что происходит…

– Видел – согласился Артём.

– Ладно, хватит разговоров, давай, поторапливайся!

Машина, действительно, уже поджидала у эстакады. Со стороны спуска со склада доносилось поскрипывание – это Макар толкал телеги, на которые для экономии времени он нагрузил больше коробок, чем это обычно делалось.

Водитель лениво курил, сидя на краю эстакады и свесив вниз ноги. Был ли это тот же, что и накануне, Артём не разглядел, да и не хотел разглядывать. Нацепив фартук, он вдруг вспомнил про плеер: хотелось отвлечься, расслабиться, не сосредотачиваясь ни на чем.

Музыка привела в чувство. Артём начал бодро таскать коробки и перекладывать их в рефрижератор. Затем Макар прикатил целую телегу, и они вдвоем втолкнули ее в прицеп, так проще и легче было перегружать мороженое. Макар о чем-то говорил ему. С потолка снова капал холодный конденсат, капли скатывались за шиворот. Почему-то думалось об Ане, а не об Алине.

«Что это со мной? – размышлял Артём. – Только расстался с одной и уже завел себе другую? Но ведь это не отношения. Мы притворяемся, никакие это не отношения. Мы просто хотим помочь друг другу не грустить, помочь думать о чем-нибудь хорошем и светлом, не вешать нос…».

Коробка выскользнула из рук и больно ударила по ноге. Артём не успел докрутить мысль в собственной голове. Она была прервана резкой болью. Он потер ногу, что-то сам себе сказал, но в наушниках звучала музыка и Артём не расслышал сам себя.

«У нее и у меня никого нет, нас бросили, – Артём грузил коробки дальше, забивая их к стенкам прицепа. – Что нам остается делать? Притворяться, что нам хорошо, замечательно, и все у нас в полнейшем порядке. Хотя, когда мы с ней, у нас все точно в полном порядке. Не плакать же мне и убиваться из-за того, что Алина оказалась такой…».

Артём присел на коробки и стал вслушиваться – не в свое дыхание или звуки, что были вокруг и которых он не слышал. В слова. Артём даже поправил наушник в левом ухе, постоянно выпадавший, когда он вытирал пот о руку.

Время движется под музыку в ритме танго:

Забавная ассоциация, ничего не скажешь,

Еще и ангелов к этому делу приплетают,

Падших, конечно.

Они смотрят друг другу в глаза,

А в них показывают кино.

И они понимают, что кино как раз про них,

И все близится к развязке.

Спрячем слезы от посторонних,

Все равно подумают о нас не так,

Как думаем мы,

А мы не такие, как все.

Конечно, простим друг друга,

Кто же это еще сделает,

Кроме нас.

И снова про это движение в ритме танго.

Кто, интересно, все это придумал?

Они смотрят друг другу в глаза,

А в них показывают кино.

И они понимают, что кино как раз про них,

И все близится к развязке.

«Только что Валерий Меладзе спрятал слезы, а заодно и сопли, от посторонних – зазвучал, затарахтел ничего не выражающий голос ди-джея.

– Видимо, высморкался наш уважаемый не куда-нибудь, а в кулак. Кстати, прекрасная идея, всем рекомендую, если вы забыли дома носовой платок. Практически уже пять утра в Петербурге, впереди у нас…».

Артём выключил радио и свернул наушники. «Вот что за привычка портить прекрасные песни такими идиотскими комментариями? Сам пукни в кулак и всем расскажи, как это здорово и романтично – возмутился Артём. – Дурацкие песни комментируй, а нормальные не надо».

Артём взглянул на стоявшие на эстакаде телеги. «Осталось немного, надо приналечь» – подбадривал себя он, пытаясь побороть приступы усталости, ломоту в ногах и руках. А сам повторял чуть слышно, местами просто шевеля губами:

– Спрячем слезы от посторонних, печали нашей никто не понял, – он вздохнул. – Почему я не слышал этой песни раньше? Ведь она же про меня. И про Аню. А, может быть, слушал, но не слышал, о чем там поется? Да, точно, так и есть, самое интересное чуть не прошляпил!

– Эй, Тёма, кому ты там молишься? – судя по голосу, Макар тоже валился от усталости. – Не молиться надо, а коробки переставить. Давай, помоги мне, я уже еле на ногах держусь. Ты-то вторую ночь грузишь, а я неделю до этого без выходных каждую ночь в таком режиме.

– А выходные-то собираешься брать? – Артём встал рядом и стал плечом подталкивать телегу, которая явно была перегружена. – Без выходных же нельзя!

– Да знаю я…. Вот здесь еще подтолкни…. Хорошо…. Ставь, я тебе передам. Просто моя уехала в Грецию, а мы заявление в ЗАГС собрались подавать. А там сам понимаешь – свадьба, расходы, нужны деньги, и еще какие! Хотя мы решили расписаться тихонько, без особых торжеств, без смокингов, платьев и прочей дребедени. Сэкономим деньги, поедем в путешествие. Куда – не знаю, но поедем. Может, в Париж, может, в Стокгольм. Да, наверное, с Хельсинки и Стокгольма начнем. Я никогда там не был. Интересно, какие они, эти города? А ты был там?

– Неа – ответил Артём. – Тоже очень хочу получить загранпаспорт, в конце концов, и съездить куда-нибудь. Тоже с Хельсинки хочу начать. Тут ехать-то всего-ничего!

Последняя телега – и все коробки с нее аккуратно расставлены вдоль стенок рефрижератора, часть на поддонах, часть на подстеленных огромных листах картона. Артём замерз, пару раз даже закашлялся. В прицепе было холодно, неприятно дуло с эстакады, а на улице, несмотря на ночь, вовсю царствовала духота.

– Ну вот, восемнадцать тонн – процедил сквозь зубы Макар и сплюнул на потрескавшийся асфальт. – Можно собираться по домам.

Водитель подошел и с грохотом захлопнул дверцы прицепа.

– Вот – буркнул он, дымя сигаретой, и вручил Артёму и Макару по двести рублей.

Это был тот же самый водитель, что и накануне. Выглядел он крайне уставшим и явно не был настроен на общение.

В цеху стоял привычный шум. Две линии работали, у другой суетились упаковщицы, вооружившиеся тряпками и ведрами. Попахивало хлоркой. Артёму нравился этот запах. Он напоминал ему о чистоте и порядке, который он так любил, но которого в жизни, в том числе и в общежитии, достичь было сложно. Странно, но за погрузкой коробок он забыл о том, что договорился с Аней о встрече у него.

«Так, главное не забыть немного прибраться, а остальное как будет – пускай так и будет», – заметил он и щелкнул пальцами Аня помахала ему рукой издалека и сразу сделала вид, что между ними ничего нет и не было, и принялась тщательно намывать конвейер. Снова Артём обратил внимание на ее тонкие руки и хрупкое тело.

«Надо же, а мне оно показалось таким сильным, – подумал он, – Неужели темнота настолько меняет людей? Или чувства? Или страсть? Интересно, а каким выглядел там я? Нет, секс верхом на сломанной телеге – это экстрим, надо бы устраивать что-то менее будоражащее».

– Вот тебе пропуск твой, иди отсыпайся, – Василия явно был доволен тем, что столько удалось сделать, и всего за одну смену. – Кстати, не возражаешь, если завтра ночью снова попрошу тебя с Макаром машину загрузить? Снова тонн пятнадцать-восемнадцать, еще не знаю точно. А?

– А чего мне возражать? И разве у меня есть выбор?

– Ага, все правильно понимаешь, это хорошо. Просто ты маленький у нас еще. Восемнадцать тебе когда исполнится?

– В сентябре – не задумываясь, ответил Артём.

– То-то и оно! Ладно, нет у меня времени, беги домой, отдыхай!

Артём, перепрыгивая ступеньки, пробежал по металлической лестнице наверх, за пару минут переоделся и долго вертел в руках двести рублей, думая, на что их можно потратить, чтобы порадовать Аню. Город в шесть утра понемногу просыпался. Еще не грохотал и не чадил транспорт, проезжая вдоль небольшого парка у промзоны, где Артём обычно шел к общежитию. Хозяева не выгуливали собак, не кричали дети. Даже электричка на подходе к платформе издавала какой-то по-особенному нежный гудок, будто извиняясь за попорченную тишину и чье-то пробуждение.

Если свернуть по парку немного вправо, то тропинка вела к огромному гипермаркету. Артём в него иногда ходил – когда были деньги и время. Бывая там, он с недоумением замечал, что многие, не выглядевшие голодными и одетые с иголочки, слонялись в раздумьях о том, чего бы купить для того, чтобы захотелось есть.

– Скажите, а это вкусно? – спросила как-то у Артёма молодая женщина в меховой накидке, замшевых сапогах и с кольцами, лихо нахлобученными по несколько штук на короткие кривоватые пальцы. – Вы это едите вообще?

Артём в тот момент вертел в руках банку икры минтая, а та дама с серьезным видом разглядывала банку красной икры, стоившую больше, чем стипендии Артёма и его заработки на халтурах за три месяца.

– Ем, а что?

– Просто интересно, хочется чего-нибудь новенького – простонала дама.

В ее голосе не было ни грамма шутки или сарказма. Артём это почувствовал, и ему стало искренне жаль эту женщину, очевидно, никогда и ни в чем не испытывавшую нужду, и от этого страдавшую.

– Знаете, икру минтая хорошо как закуску к водке или пиву – как можно более тактично сказал Артём. – Намазываете на кусочек черного хлеба или на булку, просто сказочно получается. А еще можно салат сделать, туда еще картошку в мундире и яйцо порезать.

– И это вкусно? – снова с недоверием переспросила дама.

– Вы себе не представляете, насколько! Как говорится, соотношение цены и качества приятно радует, – Артём позволил себе отпустить шутку, понимая, что рискует просто ни с того ни с сего обидеть человека.

Дама внимательно рассмотрела банку, вслух прочла «Икра минтая соленая пробойная», задумалась, положила банку в корзину и медленно направилась бродить по магазину дальше, даже не поблагодарив Артёма за гастрономический ликбез.

«Что ей купить? Что может понравиться? – Артём судорожно перебирал в памяти то, о чем они говорили с Аней на предмет упоминаний о еде. – Так, пиво, бутерброды, пельменей надо взять, да и макароны не помешают, а то у меня уже ничего нет. А, может, она хочет что-нибудь молочное? Нет, мороженое я точно не донесу, да и противно, смотреть на него уже не могу. А что, это мысль. Ведь ее от мороженого и от сладкого наверняка уже тоже тошнит! Все верно».

Уже стоя в магазине, Артём раскрыл бумажник. Двести двадцать рублей, плюс мелочь, плюс еще двести, заработанные сегодня. «Да я просто олигарх какой-то» – Артёму не нравилось это слово, олигарх, но, борясь со сном, он не подобрал какого-то другого.

В корзине оказались две бутылки пива, дешевого и чуть горьковатого, филе селедки в масле в небольшой пластиковой банке, батон, пачка пельменей – на них Артём не экономил и брал только дорогие.

«М-да – вздохнул он. – Денег совсем мало остается. Все вокруг дорожает, весь мир дорожает. И куда все катится? Куда?»

Он вспомнил про картошку – жареной с луком ему хотелось давно. В тумбочке у кровати у Артёма была припрятана начатая бутылка растительного масла, значит, дело было за картошкой и луком. Скрепя сердце, Артём взвесил килограмм картошки и одну небольшую луковицу.

Глаза слипались. Сон нападал как хищник: затаивался, атаковал и, наткнувшись на сопротивление, на некоторое время отступал, чтобы присмотреться и выработать новый, еще более коварный план нападения.

По дороге к кассе Артём решил взять два стаканчика йогурта, а на кассе – пачку презервативов.

«Как стыдно, да ладно, какое кому дело, – успокоить себя было непросто. – Только бы эта зараза на кассе не стала спрашивать паспорт. А то снова пиво не продаст. В армию, значит, добро пожаловать, а вот пива купить нельзя».

– Здравствуйте, – девица за кассой, как и Артём, засыпала на ходу. – Пакет нужно?

Артём повертел головой, вспомнив, что в бумажнике у него, как следует свернутый, лежит пакет, создающий иллюзию того, что там припрятана целая пачка купюр.

С равнодушным видом кассирша поднесла бутылки пива к сканеру, раздался заветный писк, означавший, что Артём вполне выглядит на восемнадцать и никаких проблем возникнуть не должно. Точно то же самое она сделала со всем, включая презервативы, с которыми, несмотря на легкое волнение Артёма, затруднений не было и не могло быть.

Пришлось долго рыться в поисках мелочи. Артём спешил, понимая, что нужно еще успеть хотя бы немного прибраться в комнате. Выстиранные два дня назад трусы и носки так и висели на спинке стула у самого окна, ожидая того мига, когда Артём убедится, что они действительно высохли и их можно спрятать в тумбочку.

Пакет грозил в любой момент прорваться; Артём придерживал его за дно и быстро шел по тротуару в сторону общежития.

Дежурила баба Даша, с интересом всматривавшаяся в экран телевизора.

– Здрасьте, баб Даш! – крикнул Артём, заглянув в окошко вахты.

Баба Даша подпрыгнула и потянула руки к телевизору – спрятать или накрыть лежавшим тут же клетчатым покрывалом. Ее навязчивой идеей был приход комиссии с проверкой, причем в любое время суток. Она искренне считала, что за всеми следят и рано или поздно придут.

– Ой, это ты! Напугал-то как! Думала, все, конец, проверка явилась! Не пугай так старушку, и без тебя пуганая, – охая, баба Даша села обратно на свой стул. – Ну? Как твоя работа?

– Спасибо, нормально, – Артём думал, с чего начать. – Баба Даша, ко мне через пару часов в гости придет…

– Девушка? – опередила его вахтерша.

– Девушка – удивился Артём, – А как Вы догадались?

– А вот взяла и догадалась! Меня не проведешь! И ты хотел меня попросить ее пропустить? Пропущу, к тебе пропущу кого угодно. Ты парень не гулящий, нормальный, не будешь водить сюда кого попало, ведь так?

– Так, баба Даша – обрадовался Артём. – Спасибо Вам большущее!

– Да на здоровье, на здоровье! Так это твоя вернулась? Или ты уже с новой?

– Ну, это моя коллега, баба Даша, если можно так выразиться, – Артём замялся, пакет с едой больно оттягивал руку, врезался в ладонь. – Я тут даже еды купил, а то у меня ни крошки, все давно съедено.

Баба Даша встала, вышла из комнатки и остановилась, опираясь на скрипучую вертушку.

– Говоришь, девушка? – баба Даша посмотрела на пакет с едой. – Правильно, я же тебе говорила, что у тебя все будет в порядке…

– Ой, баба Даша, не начинайте, пожалуйста! Как будет, так и будет. Я не хочу ни о чем задумываться, хочу просто жить.

– Правильно, правильно – с энтузиазмом начала баба Даша, – А вот эти, из той комнаты, так и продолжают меня…. Совсем распустились….

Безобразие…

Артём слышал только обрывки ее фраз – он шел по коридору к своей комнате и думал только о том, как все успеть. Аккуратно разложив продукты, поставив пиво в холодильник, Артём присел на краешек кровати. На телефоне, лежавшем на столе, не было ни пропущенных звонков, ни новых сообщений. Артёма это уже нисколько не удивляло, лишь успокаивало.

«Так, белье убрать, подмести, поменять простыню и наволочку, стереть пыль с окна, – он даже начал загибать пальцы на руке, чтобы ничего не упустить. – Ну и помыться успеть, чтобы не быть полнейшей свиньей. Все, поехали!»

Чтобы было веселее, Артём включил плеер. Наушники периодически вываливались из ушей, он их старательно поправлял. «Спрячем слезы от посторонних». Артём так и не дождался, пообещав себе, наконец, добраться до интернета и скачать эту песню, чтобы не вылавливать ее среди сотен и тысяч других.

На все ушло около сорока минут – последние силы Артём потратил на мытье подоконника, собиравшего всю пыль в комнате, а на нее и то, что летело с улицы. Почему-то он не думал об Ане вообще, не мечтал о ней, не прикидывал, как и что будет, словно зная, что все это совершенно излишне, так как она все решила и действовать они вместе будут по ее плану. Такой расклад нравился Артёму. Не нужно было никому ничего доказывать – она хотела быть с ним, он был не против, вернее, совсем не против. Никакого обмана.

Взяв чистые трусы, полотенце и шампунь, Артём поплелся в душ. Ему казалось, прислонись он к стене или остановись – и сразу же заснул бы.

– Не спать, не спать! – твердил он себе под нос, но от этого спать меньше не хотелось.

Холодный душ исправил положение, но лишь на считанные минуты. Возвращаясь обратно в комнату, Артём ощутил столь непреодолимое желание лечь и уснуть, что даже прикрыл на ходу глаза, но тут же опомнился, напрягся и раскрыл их как можно шире.

– Что за подстава, а? – Артём ругал сам себя. – Ко мне должна прийти Аня, а я такой размазня, что не могу привести себя в чувство, чтобы просто не уснуть!

Часы показывали без пятнадцати восемь – значит, через час и пятнадцать минут должно состояться то, чего у Артёма никогда не было. Никогда еще им не интересовались столь пристально. Обычно дальше равнодушных – «Как дела?», и пары поцелуев дело не заходило. А здесь она сама вызвалась прийти в гости, чтобы поболтать, развеселить, а может быть, что-то еще.

Сидя на кровати, Артём смотрел в окно. Рассвет, облака, легкий ветер, покачивавший листья на кустах и паутину, свисавшую с потолка.

«Спрячем слезы от посторонних, печали нашей никто не понял, никто… Кто там стучит в дверь? Кому что-то от меня надо? И что? Я никому ничего не должен! Ни-че-го! Я жду Аню… Аню… жду».

– Артём, просыпайся, – голос бабы Даши из-за двери перемежался с ее же смехом, старческим и немного едким. – К тебе кое-кто пришел, а ты спишь! Ну-ка открывай дверь, негодник!

Вместе с бабой Дашей от души смеялась и Аня. Она заливалась смехом и тоже кричала:

– Тёма… – и дальше хохотала, не в силах остановиться.

Смех отдавался эхом в коридоре, которое врывалось в комнату через вентиляционную нишу над дверью.

Артём вскочил с кровати, в одно мгновение оказался у двери и повернул ключ в замке.

– Ну вот, говорю же, ничего с ним не случилось, просто спал он – ворчала, смеясь, баба Даша. – Артём, береги девушку, она тут минут пятнадцать простояла, пока ты соизволил продрать глаза. Такие терпеливые на вес золота, поверь мне, старухе.

– Привет! Извини, проходи – тихо сказал он Ане, улыбавшейся до ушей. Только открыв дверь, Артём понял, что совершенно раздет и в таком виде показываться в коридоре было нельзя, тем более баба Даша тут же начала бы его стыдить.

Аня была в своем репертуаре: спортивная майка, короткие шорты, кроссовки, рюкзак за спиной. От нее веяло бодростью, свежестью утра, хорошим настроением и каким-то явно не самым дешевым парфюмом. Артём же, заспанный и помятый, босиком, в трусах стоял перед ней, вталкивал за руку в комнату, чтобы спешно закрыть дверь и повернуть ключ в замке.

– Привет! – она поцеловала Артёма и обняла его. – Мой сонный малыш, как ты тут? Что с тобой такое? Хотя, можешь не отвечать, все вижу.

– Ну да, заснул, сам не заметил, как это произошло.

– Не мудрено, знаешь ли. Ты вчера выглядел ужасно. Я сразу не поверила твоим словам, что ты спал. Все переживал, небось, из-за своей этой…

– Ань, давай не будем об этом, – Артём изменился в лице. – Не хочу обо всем этом вспоминать, это уже пройденный этап.

– Ты прав, не будем – она снова поцеловала Артёма и провела рукой по его спине. – А я, между прочим, утром после работы успела пробежаться, принять душ. Как видишь, подействовало.

– Ты бегаешь?

– Ага, – закивала головой Аня, было не совсем понятно, шутит она или серьезно. – Несколько кругов вокруг дома.

– А я тоже душ принял, только мне от душа всегда еще сильнее хочется спать.

– Тёма, я тебе уже сказала, это потому, что ты вообще не отдыхаешь. Отдыхать надо нормально, а не спать пару часов со всякими раздумьями нехорошими. Нужно уметь от них избавляться.

– Избавишь? – осторожно спросил Артём и понял, что его сердце готово выскочить из груди, лишь ждет команды.

Они так и стояли в дверях, Аня разглядывала обстановку комнаты, а Артём не мог сообразить, что делать – он медленно засыпал в ее объятиях, засыпал от тепла и спокойствия.

– Избавлю – наконец ответила Аня. – А у тебя тут уютненько. Сейчас кое-что поставлю в холодильник, если ты не возражаешь, конечно, что я тут хозяйничаю. О, пиво! Вижу, ты основательно подготовился! Молодец, ставлю тебе пять.

Артём стоял, смотрел на нее и молчал. Да и о чем было говорить? В нем боролись страсть и усталость: одно чувство было бешеным, другое диким. Он собрал оставшиеся силы воедино и, осторожно взяв Аню за руку, повел ее на кровать.

– Тём, пообещай, что потом ты уснешь и поспишь немного, – Аня гладила его плечи. – Обещаешь?

– Обещаю – как-то устало произнес Артём.

Все повторилось при дневном свете, но они не смотрели друг на друга. Прикрыв глаза, целуя и лаская, Артём стянул с Ани майку, шорты – для чего им пришлось перевернуться, стринги, она с него трусы.

– Спрячем слезы от посторонних… – произнес он вслух, еле слышно. Это получилось непроизвольно, совершенно неожиданно.

– Чего? – переспросила Аня.

– Ничего.

– Но ты же что-то сказал?

– Это так, мысли вслух, не обращай внимания – замялся Артём.

– А я такая, – улыбнулась Аня. – Я на все всегда обращаю внимание и во все сую свой нос!

Пару секунд они смотрели друг на друга, в глаза, просто смотрели, словно не веря своему счастью. Да и было ли это счастье? Нет, скорее, страсть, обыкновенная страсть, которой и ей, и ему не хватало.

Это были пятнадцать минут искренности, нежности, доверия. И Артёму, и Ане они показались одним сладострастным мгновением, когда они, в конце концов, рухнули на подушку, обнялись, завернулись в одеяло и уснули.

Может ли страсть залечить душевные раны или хотя бы сделать так, чтобы они ощущались не так явно, не врезались бы в душу, не причиняли бы боль? Засыпая, Артём мысленно поблагодарил Аню за все. И не только Аню, но и Алину – не уйди она, причинив столько страданий, не произошло бы того, о чем он даже и подумать не мог.

В каких-то других ситуациях страсть не способна на исцеление, даже не приближаясь к этому и не претендуя ни на что. Но сейчас – разве не в ее власти было сотворить невозможное с Артёмом, да и с Аней тоже?

Когда Артём проснулся от заглядывавших в окно ярких солнечных лучей, Ани рядом не оказалось. Он потер глаза и огляделся вокруг – на стуле стоял ее рюкзак, он был раскрыт, рядом лежали какие-то пакеты. На столе лежал его плеер и телефон – Аня явно их рассматривала, раз шнур наушников был не скомкан, а аккуратно свернут.

– Что такое? Где трусы? – спросил Артём сам у себя и чуть более громко позвал, – Аня!

Никто не ответил, в комнате ее не было. Артём сел на кровать, торопливо стал шарить вокруг и вдруг испугался от внезапно отворившейся двери.

– Доброе утро, Тёма! – Аня несла в руках сковородку, ту самую, что Артём бережно прятал в тумбочке.

На сковородке что-то вкусно шипело, в нос ударил запах жареной картошки, лука и мяса.

– Как? Как ты все нашла? Что ты сделала?

Аня закрыла ногой дверь и стала искать, куда бы поставить сковородку.

– Все, чего не знала, спросила у Дарьи Ильиничны, она замечательная женщина – спокойно ответила Аня, радуясь оттого, что сюрприз удался. – А ты ведь голодный, да? Я сразу заметила мешок картошки у тумбочки. И дата на ценнике была сегодняшняя! Меня не проведешь, Тёма!

Артём достал из-под кровати несколько газет и постелил их на стол. Аня наконец смогла поставить сковородку и стояла рядом, разминая руки.

– А я тебе принесла кусочек свининки, вот с картошечкой и поджарила. Соль и масло у тебя в тумбочке нашла. Собственно, тут и думать нечего было – тумбочка-то у тебя одна! Ладно, ты не сердись, Тёмочка, я же сюрприз тебе хотела устроить. Надеюсь, что не пересолила.

– Да я не сержусь. Только скажи, куда трусы мои спрятала? – смущаясь, спросил Артём.

– Ты мне голышом больше нравишься, – заявила Аня, и сев на корточки, поцеловала Артёма в нос. – Под подушкой своей посмотри. И давай есть, пока не остыло. А пивом угостишь?

Одеваясь, Артём посмеивался.

– А ты пьешь пиво?

– Да, а что в этом такого? – Аня развела руками.

– Не знаю, просто как-то непривычно – ответил Артём. – Извини, у меня только граненые стаканы, как раз две штуки. И вилки алюминиевые, страшненькие.

– Да все в порядке, Тёма! Главное ведь – это хорошая компания и человек, который нравится! По-моему, картошечка получилась ням-ням, я очень старалась!

Пиво было обжигающе холодным, а картошка на сковородке – обжигающе горячей. Они сидели друг напротив друга, улыбались, молчали и с аппетитом ели. Действительно, такой вкусной жареной картошки Артём не ел очень давно.

– Спасибо тебе, Ань.

– На здоровье, – Аня фыркнула. – Ой, горячо. Ты ешь давай лучше, поговорить еще успеем, а здесь такая вкуснятина!

– Скажи, Ань, а почему ты это все делаешь для меня? Со мной ничего подобного в жизни не случалось – не унимался Артём.

– Потому что ты мне нравишься, Тём, и мне с тобой очень хорошо…

– И мне, мне тоже – признался Артём. – Скажи, а у тебя никогда не было чувства, что есть такие песни, в которых поется именно о тебе?

– Обо мне? – удивилась Аня.

– Да.

– Не знаю, Тём, я как-то не задумывалась. Это тебя с пива на такие разговоры потянуло? Так, а ну-ка доедай картошку, я уже наелась. И пиво допивай. Может, еще чего-нибудь хочешь? Я у тебя там селедку видела и булку. Не возражай, я сейчас бутерброды сделаю. Тебе надо поесть, Тёма, вон ты какой худой и уставший! А потом попьем чаю, я тебе вкусненького принесла.

Аня засуетилась, как суетятся хозяйки на кухне, не желая ударить лицом в грязь и прослыть неумехами. Впрочем, Аня искренне хотела, чтобы Артём почувствовал ее заботу и тепло и забыл те неприятности, что были у него в прошлом. В прошлом, которое никогда не должно повториться, причиняя боль и беспощадно растаптывая чувства.

Чувство пятое. Любопытство

– Куда пойдем? – вкрадчиво спросил Артём. – Только не в кино, пожалуйста, давай не сегодня!

Они вышли на улицу, держась за руку. Артём чувствовал себя неловко – Аня мыла посуду в ледяной воде, так как на кухне другой просто не было, причем довольно давно. Мало того, что она готовила, так и вкушать все прелести жизни в общежитии пришлось тоже ей.

– Хорошо, давай в кино в другой раз, тем более тебе надо немного побыть на свежем воздухе. За что это Василич заставляет тебя быть грузчиком?

– Он не заставляет, Аня, это я сам. Когда еще устраивался, я им сказал, что мне очень нужны деньги.

– И зачем?

– Но ведь это правда! – возмутился Артём.

– Пойми, Тёма, всех денег не заработаешь. Мой дядя, мамин брат, когда-то тоже хотел нереально разбогатеть и махнул на Север, какая-то вахта на каких-то там приисках. Проработал два года. Вернулся, действительно привез кучу денег, на которые купил по квартире нам с мамой и себе, до этого мы все жили в коммуналке. Но сам он был уже совсем больной, без зубов, и очень скоро умер. А ведь ему всего тридцать четыре было, понимаешь?

– Понимаю.

– Так что ты с этим не шути и береги себя.

– Стараюсь.

– Это все отговорки, Тём, ни фига ты не стараешься. Ну, хорошо, работаешь в ночь, таскаешь там тяжести, так отдыхай нормально после этого, – Аня дернула его за руку. – А ты не спишь по несколько дней, мучаешь себя.

Артём молчал. Конечно, она была права, но обстоятельства делали эту правду насмешкой. Родители под Вологдой, уже немолоды, живут натуральным хозяйством, денег нет и никогда не было. На то, чтобы учиться, платить за общежитие, одеваться, питаться и как-то себя развлекать – средства нужно добывать самостоятельно. Да и поездка к родителям – тоже большая проблема. Поезд и автобус туда и обратно – почти пять тысяч. Да и не поедешь же с пустыми руками! «Нет, не работать нельзя, да и столько, сколько на хладокомбинате, я нигде больше не заработаю» – заключил Артём.

– О чем думаешь? – поинтересовалась Аня, – И может, скажешь мне, куда мы все-таки идем?

– Думаю о работе и деньгах, а идем мы не знаю куда. Пойдем в парк, тут недалеко?

– Знаю это место, – заулыбалась Аня, она улыбалась по любому поводу, понимая, что Артёму это безумно нравится. – Значит, тебе тоже нравится этот парк?

– Нравится. Вообще, я заметил, что у нас с тобой много общего. Или ты специально мне подыгрываешь.

– Я? – Аня остановилась. – Решил во мне усомниться? Прекрасно! Между прочим, мы не туда идем. Все нормальные люди заходят в парк с другой стороны, там, где железнодорожный мост.

– А кто тебе сказал, что я нормальный? – Артём подошел к Ане, взял ее за руку, и они снова зашагали как ни в чем ни бывало.

Вход в парк был действительно с другой стороны, где начинались аккуратные, протоптанные за десятилетия дорожки. Но Артём любил перебегать трамвайные пути и заходить в парк там, где шла другая тропинка – в ее начале по обочинам лежали горы мусора, зато потом она начинала петлять и уходила прямо в сердце парка, где было немноголюдно и тихо. Он никогда не гулял здесь с кем-либо, даже Алина тянула в кино или еще куда-нибудь, только не сюда. Они скитались по шумным и пыльным местам, смотрели глупые фильмы под хруст дешевого поп-корна с карамелью.

Здесь было тихо. Тишина как нельзя кстати располагала к тому, чтобы поразмыслить. Нет, Артём и Аня не гуляли, они размышляли друг о друге и о том, что получится из всего этого в будущем. Конечно, они уверяли друг друга в том, что наслаждаются настоящим, дарят друг другу то, что не подарили бы другие. Это не было ложью, отчасти все заключалось именно в этом.

– Знаешь, Тёма, у тебя никогда не бывает такого чувства, что ты делаешь что-то не то? – спросила Аня, когда они перебегали дорогу. – Как будто ты должен поступать как-то иначе. Не знаю, как это объяснить.

Мимо промчался серебристый джип с закрепленными на крыше велосипедами.

Они перебежали, наконец, проезжую часть и шли по обочине.

– А ничего объяснять и не надо.

– Ты о чем? – переспросила Аня, она уже забыла, о чем интересовалась меньше минуты назад.

– Ты меня спрашивала, бывает ли у меня чувство, что я все делаю не так, как должен.

– Точно.

– Так вот – начал Артём и огляделся по сторонам. – У меня постоянное ощущение того, что я поступаю не так, как должен, или, во всяком случае, как бы было правильно.

– А ты знаешь, как правильно? – возразила Аня.

– Не знаю, но догадываюсь, как должно быть правильно. Плюс на чувства свои полагаюсь, представления, на то, чему родители учили, на какие-то свои идеалы.

– Ух ты, как интересно! У тебя есть идеалы? – Аня повернулась к нему и внимательно посмотрела в глаза.

От неожиданности Артём начал быстро моргать, словно в глаза попали соринки. Он смущался от ее взгляда – простого, слегка виноватого, с легкой лукавинкой.

– Не смотри на меня так.

– Почему? – Аня еще приблизилась, привстала на цыпочки и поцеловала Артёма. Ее губы были, несмотря на жару, какими-то прохладными.

– Потому, – вздохнул Артём. – Да, у меня есть идеалы, как у любого нормального человека. Скажешь, у тебя их нет? Не поверю, так что можешь даже не заикаться. Идем по дорожке на ту сторону парка?

– Идем – согласилась Аня.

Ей нравилось быть с Артёмом. Все сразу менялось: не нужно было притворяться или делаться в угоду кому-то лучше. Прятаться тоже не стоило – Артём не понимал таких выходок. Он все воспринимал как есть, даже Анину задиристость.

В те редкие мгновения, когда солнце вдруг пряталось за облаками, на парк опускалась легкая тень. Сразу были видны ветки кустов, склонившиеся над тропинкой. Когда солнце светило ярко, приходилось идти, слегка зажмурив глаза, лишь по легким ударам по рукам и ногам понимая, что там ветки.

– Жаль, что не взяли с собой что-нибудь, чтобы посидеть, – сокрушенно вздохнул Артём, стоя на полянке у небольшого пруда.

– Тебе жаль, мне не жаль – спокойно ответила Аня и принялась расстегивать рюкзак, – у меня есть большое полотенце. Эх ты, все девушка за тебя должна делать.

– Прости – пробурчал Артём.

– Брось, все в порядке, не бери в голову, – Аня снова его поцеловала и расправила на траве большое красное полотенце. – И не надо извиняться.

Я сильная и много чего могу. Так что привыкай.

Артём вспомнил, как много раз сидел здесь же, на полянке, или чуть дальше, между деревьев, и смотрел на влюбленные парочки. В самые жаркие дни, если они приходились на выходные, народу в парке было особенно много. Артём сидел и разглядывал всех, особенно влюбленных – ему так не хватало какой-то заботы, внимания. Да, Алина была тогда с ним, и этого отрицать было нельзя. Но ведь быть, встречаться, просто проводить вместе время, и любить – это совершенно разные вещи. А тут – и побрызгать друг друга водой, намазать кремом для загара или от него, поправить плед, сбегать за пивом или мороженым, или и тем, и другим.

Тогда он мысленно ставил себя на их место, представлял, что сможет смотреть на окружающее другими глазами. Теперь он смотрел. Изменилось немногое. Скорее, изменился он сам.

– Может, на следующей неделе выберемся куда-нибудь позагорать? – спросила Аня и увидела, как Артём меняется в лице.

– Надо же, читаешь мои мысли, я только что хотел предложить тебе то же самое. Только вот когда выходной будет – не знаю. Я же просился без выходных, за все время я отдыхал всего два дня. А проработал я…

– Можешь не говорить, – Аня подняла руки вверх. – Так, думай, думай, думай – два с половиной месяца!

– Ну, почти, – Артём лег на спину и смотрел в небо. – Зато денег заработал, скоро вторая зарплата будет, может, и родителям немного отправлю. Хотя, они должны корову осенью продать, деньги будут. Но все равно хочется порадовать стариков.

– Они у тебя старые?

– Нет, – улыбнулся Артём. – Просто я их так называю. Как будто ты своих зовешь как-то по-другому!

– У меня только мама…

– Прости…

– Да ничего, – Аня тоже легла рядом, подстелив рюкзак вместо подушки. – Папа живет где-то далеко, то ли в Воронеже, то ли еще где, не жил никогда с нами, а я маму и не расспрашиваю об этом. Мы с мамой живем в квартире, которую нам купил дядя, тебе я о нем рассказывала. Маму свою я никак не называю, мама и все тут.

Конечно, стариками родителей Артём называл за глаза. Да и узнай они об этом, нисколько бы не обиделись. Он был весь в них: необидчивый, честный, иногда даже слишком.

– Ты часто здесь бываешь? – спросила Аня, чувствуя, что наступает молчание, неприятное для обоих. – Хотя, до общежития недалеко.

– Часто, в последний раз был на днях.

Артём обнял Аню – так, обнявшись, лежали многие парочки вокруг. Аня не возражала.

– Так, что ты там говорила про то, что поступаешь не так, как нужно?

– Ты уже ответил, пока мы шли. Я почему тут вспомнила об этом – слышала песню, кажется, Меладзе поет. Точно, Меладзе.

– Меладзе? – Артём даже повернулся на бок. – Очень интересно. И что? Зацепила песня?

– Ага. Я слышала ее один раз, потом другой. Там есть такие слова:

Друг за другом наши лодки плавают кверху дном,

И в каждом из нас якобы сидят двое.

Тогда же у кого спросить, как не у себя самого,

О намерениях второго Я, которое хулиганит.

Он не поет, а смеется,

Точно смеется,

О том, как они не могут ужиться, у них не все так, как нужно,

Они хотят остаться, но зачем-то хлопают дверью.

Один уходит, зато другой приходит.

Параллельные, ну как вы достали меня…

И в самом деле, как справиться с собой,

Если я – не я, а нас двое.

Должны же быть способы,

Как определить, кто из нас кто.

– Все просто, – Артём гладил Анины плечи. – Хочется быть одним человеком и успевать абсолютно все. Но так не бывает, мы хотим слишком многого, и приходится раздваиваться.

– А, может, это о том, что угодить всем не получится?

– Может и об этом – ответил Артём и добавил, лениво растягивая слова, – а еще эта история похожа на…

– Не спи, – Аня ткнула пальцем в бок.

Артём раздул щеки и изобразил паровоз, который со свистом трогается с места и разгоняется.

– … на то, как в каждом из нас борются две противоположности, и каждая из противоположностей хочет победить, задавить, задушить другую. Но они не понимают, что они существуют только вместе, а поодиночке не имеют никакого смысла, тогда «я» уже совсем не «я», а что-то другое.

Аня задумалась и замерла, жестом попросив Артёма тоже не шевелиться. Большая бабочка с черно-оранжевым рисунком на крыльях несколько раз пролетела мимо, покружилась над уголком полотенца и, словно не замечая Артёма и Аню, села на него.

– Смотри, Тём, бабочка…

– Вижу. Здорово – шепотом ответил Артём.

Солнце то скрывалось за облаками, то внезапно начинало светить в полную силу, нещадно обжигая лучами все вокруг. Этот переход делал окраску бабочки причудливой: черные пятнышки вдруг делались серебристыми, а оранжевые – почти желтыми. Бабочка шевелила крылышками, словно отмахиваясь от потоков света и тепла.

– Какая красотища! – тоже стараясь не шуметь и не делать резких движений, восклицала Аня. – Слушай, а почему она не улетает?

– Красное полотенце приняла за цветок, сидит, наслаждается, думает, что это единение с природой – ответил Артём.

Будто услышав их, бабочка вспорхнула вверх и полетела дальше.

– Ну вот, день заканчивается, даже бабочки улетают – вздохнула Аня.

– Ага, – передразнивая ее, вздохнул Артём. – А ты тоже куда-то хотела улететь? Вот так вот взять и улететь, без меня? Оставить меня на этом проклятом хладокомбинате, дышать аммиаком и ругаться с Жанной?

– Кстати, вспомнила, чего у тебя еще хотела спросить! Что ты думаешь о Жанке? Все говорят, что она лесбиянка. А ведь она действительно какая-то странная. Ходит в своей панамке, на всех орет. По-моему, она переругалась и перессорилась уже со всеми, а с кем-то даже подралась. Хотя, чего рассказывать, ты видел последствия.

– Да мне плевать, если честно, на то, лесбиянка она или нет, – Артём нахмурился. – За эти дни я вообще стал по-другому на все смотреть. Ну суди сама – я пришел, чтобы заработать денег, так как мне не на что даже было девушку в кино сводить и купить ей цветы. А теперь я даже не знаю, нужно мне так вкалывать или не нужно. Поэтому я воспринимаю все, что там творится, философски: есть Жанка и есть, есть Василия и есть, воняет в цеху – ну и пусть воняет, не буду принюхиваться. А для тебя это что, такие существенные детали? Ты что, всю жизнь собираешься тут пахать?

– Нет, не собираюсь, – Аня зажмурила глаза, солнце снова выглянуло из-за облака. – Наверное, мужчины и женщины действительно все воспринимают по-разному. Я даже где-то об этом читала. Женщинам важны детали, мы присматриваемся ко всему. А мужчин интересует общая картина, они мыслят системно, настроены на результат…

– А ты, значит, настроена на процесс, нравится тебе укладывать мороженое в коробки, да?

– Слушай, какой ты противный! – Аня чмокнула Артёма в щеку, от чего тот заулыбался и тоже прикрыл глаза. – И надо тебе цепляться за каждое мое слово! Но запомни, я себя в обиду не дам, тоже могу ответить.

– Так отвечай! – довольно произнес Артём, – Про работу отвечай! Кем стать хочешь?

– Медсестрой стать хочу, а потом и врачом, может быть. Хочу людям помогать, хочу сама не болеть и вести здоровый образ жизни. А сюда, в цех, как и ты, устроилась на лето, подработать немного. У меня же тоже денег особо нет.

Артём покачал головой и начал щекотать ее спину. Аня взвизгнула, закрутилась, обвилась вокруг Артёма – и таким клубком они чуть не скатились не только с полотенца, но и с пригорка на поляне прямо в пруд.

– Тёма, прекрати щекотать! – умоляла Аня. – Ой-ой-ой! А-а-а! Не надо, пожалуйста, я больше не буду возражать тебе, обещаю! Буду хорошей девочкой! Ой-ой-ой!

Артём перестал щекотать, только когда почувствовал, что они привлекают слишком много внимания окружающих: на них поглядывали кто с улыбкой, кто с полным безразличием. Сразу показалось, что в парке полным-полно людей, что все смотрят только на них. Пара секунд тишины – и к Артёму и Ане потеряли всякий интерес, и снова стало казаться, что людей вокруг совсем немного: две пары, точно так же растянувшиеся на поляне, мужчина с книгой на скамейке со сломанной спинкой, да две мамаши с колясками, неторопливо прогуливавшиеся по тропинке взад и вперед.

Работа в ночную смену странным образом меняет жизнь – Артём почувствовал это еще тогда, когда Василич, кряхтя, сообщил ему об изменениях в расписании. День и ночь поменялись местами, сон и бодрствование тоже. Хотелось спать тогда, когда этого не должно было хотеться, а ночью во время работы все равно тянуло задремать. «Организму не прикажешь» – пошутил тогда Артём.

– Ты не проголодался? – внезапно спросила Аня, – По глазам вижу, что хочешь есть.

– Как ты можешь видеть, если у меня глаза закрыты, да и ты, кажется, задремала минут пятнадцать тому назад?

– Я не сплю! – Аня принялась растирать глаза кулаками, думая, что и вправду выглядит сонной.

Они снова обнялись и целовались, как будто в первый раз, как будто ночных и утренних приключений не было, как будто все это у них в любой момент могли вероломно отнять. Впрочем, они были вместе всего один день.

– Слушай, Ань, – Артём вытряхнул полотенце и начал аккуратно складывать его, чтобы спрятать в Анин рюкзак. – Мы столько всего наговорили друг другу, у нас столько всего было! А ведь мы, прикинь, вместе меньше суток!

– Ты прав, я сейчас тоже сообразила это. Как интересно получается. А что у нас будет дальше?

– А что ты хочешь? – улыбнулся Артём.

– Секс…

– Я тоже.

– Сходить в кино…

– Я только «за»! – Артём отвечал на ходу, копаясь в рюкзаке Ани и соображая, как в такой маленький рюкзак можно затолкать такое огромное полотенце.

– Съездить за город – продолжала Аня.

– Не вопрос.

– Помогать друг другу с учебой, вместе ходить везде.

– Это само собой. Может, что-то еще?

– А, точно, еще хочу вместе с тобой ходить по магазинам, когда есть такая возможность. Только не говори мне, что у меня, как у всех девушек, мания скупать всякие бесполезные тряпки и косметику. Это не так!

– Я даже и не думал о таком, и тем более не собирался тебе об этом говорить, и если ты меня… – Артём не успел договорить, Аня обняла его и поцеловала.

– Не сердись, Тёмочка.

– Не сержусь, Анечка! Ну, такты не закончила перечислять свои планы, а я не закончил принимать их к сведению.

Взявшись за руки, они снова шли по тропинке, теперь уже в обратном направлении.

– Не знаю, Тём, ты только не обижайся, но мне хочется, чтобы ты был одет чуточку лучше и на себе не экономил. Я не буду, как твоя бывшая, требовать от тебя подарков, постоянных походов в кино и по клубам. Каждый платит сам за себя, так будет справедливо и ни для кого не внапряг. Согласен?

– Ага – промычал Артём, ему не терпелось познакомиться со всеми желаниями Ани, узнать, чего ей не хватает для того, чтобы быть счастливой.

Счастье? Кто сказал это слово? Нет, они шли, разговаривали, смеялись, но о нем не было и речи. Оно было – и одновременно его и не было. Не шумело оборудование, никто не кричал, не нужно было прятаться в самом дальнем закоулке склада для того, чтобы отдаться друг другу. И все же о счастье не говорили. Зачем о нем говорить, когда оно и безо всякой возвышенной болтовни имеет место быть? Правильно, уделять внимание друг другу и не распыляться на нечто эфемерное и абстрактное.

– А еще, когда я бегаю по утрам или просто по выходным дням, я хочу, чтобы ты делал это вместе со мной. Ты не представляешь, как это здорово!

– Смеешься? Я вечером еле до кровати доползаю, глаза от усталости слипаются!

– Ничего, ничего – весело ответила Аня. – У меня тоже поначалу было такое. А потом втянулась, понравилось. Только обувь надо нормальную иметь. Я в первый раз, как дурочка, побежала в обычных кедах. Представляешь, кеды развалились, а ноги болели страшно, я даже их мазью мазала.

– Я видел, как многие бегают на Крестовском острове, там я с тобой бегать согласен, – Артём решил перейти в наступление.

Острова были, пожалуй, его самым любимым местом в городе. Там было тихо, вокруг ровные дорожки, вид на залив, свежий воздух. Именно там, а не где-нибудь еще, и даже не в парке, где они с Аней провели пару часов, мечталось исключительно о хорошем.

– Вот, пожалуй, и все – подытожила Аня, когда они переходили дорогу и вновь погружались в городскую суету. – Такты согласен?

– А разве я могу не согласиться, солнце мое? Наверное, я был бы в этом случае последним подонком.

– Вот и прекрасно, – Аня любила эту фразу. В ней был и положительный ответ, и какая-то изюминка, позволявшая не скатываться на банальные «да» и «нет».

Они не сговаривались, просто свернули на проспект, по которому шли вчера, и зашагали по нему, изредка исподтишка поглядывая друг на друга. «Куда мы идем?» – спрашивал у себя Артём. Тем же самым была озадачена и Аня. Но есть ли разница, куда идти, когда рядом тот, кто, кажется, нравится, а времени в запасе часа четыре, не меньше?

Незаметно летели минуты, а они все шли и шли. Пройдя мимо еще одного железнодорожного моста, они вышли на проспект, упиравшийся в конце в набережную Невы. Слегка веяло прохладой и воспоминаниями о вчерашней встрече, еще не улетучившимися в неизвестность с гранитного парапета.

И они снова на том месте у Невы. Сердца колотятся немного чаще, чем должны были бы, руки потеют, по спине бегут, несмотря на плюс двадцать семь, неукротимые мурашки.

– Смотри, как красиво! С тобой, Тём, мне все кажется красивым – тихо сказала Аня. – Ты мне веришь?

– Верю – сказал Артём, снял с ее плеча рюкзак и понес его сам. – Идем, съедим по блинчику, это будет наша традиция! Будем потом нашим детям и внукам рассказывать, как мы встретились одним прекрасным летним днем на набережной, а потом ели блинчики в кафе по дороге от Финляндского вокзала к хладокомбинату. Это похлеще любой сказки будет! Только если сейчас там какие-нибудь дети отмечают день рождения, то пойдем в какое-нибудь другое место. Жевать блины под эти дикие крики – по-моему, более жестокую пытку придумать сложно.

– Да откуда там дети, Тём? Все на дачах сидят, а родители их в отпуске или на работе, – Аня оказалась права, в кафе было народу примерно столько же, сколько и накануне.

На входе снова стоял, судя по росту, комплекции и переминанию с ноги на ногу, тот же самый парень в костюме медведя и раздавал воздушные шары со своим изображением.

– Сфотографируй меня с ним на телефон, Тём! Ну, пожалуйста – попросила Аня.

Она положила руку медведю на плечо и состроила рожу, Артём нажал на кнопку на телефоне.

– Спасибо! – сказала Аня, но не Артёму. – И шарики мне дайте! Мерси!

– Ур-ур-ур – зарычал в ответ медведь. Это было настолько нелепо, что Аня невольно фыркнула.

Они снова ели блинчики и запивали морсом; Аня – с клубничным вареньем, Артём – с семгой.

– Слушай, Тём, хотела у тебя спросить, но забывала, – Аня причмокнула, блинчик был очень вкусным, хотя выглядел, откровенно говоря, страшненько. – Почему ты телефон с собой не носишь?

– Боюсь потерять.

– Чего?

– Говорю, что боюсь его посеять где-нибудь, выронить или оставить, – в том, чтобы оставлять телефон в общежитии, для Артёма не было ничего необычного.

У него еще свежи были в памяти ощущения от усилий по зарабатыванию денег для того, чтобы его приобрести.

– Ясно, – Аня снова фыркнула. Это обозначало, что сдерживать эмоции она не может, но рассмеяться не находит для себя приличным. – Ты странный какой-то, Тёма!

– А чего странного? Помнишь песню, о которой ты мне говорила? Как там, параллельные? Вот во мне параллельно и живут двое: пока один тусуется с тобой, другой ковыряет в носу, сидя на подоконнике в общаге. А телефон купил тот, второй, заучка и ботаник.

Аня смеялась уже от души. Действительно, с таким доводом поспорить было сложно, но интереснее было другое:

– Слушай, а какой из них со мной утром занимался любовью? Тот, который тусовщик? Или ковырятель в носу, обладатель телефона?

– Стой, – Артём доел блинчик и вытирал губы салфеткой. – Надо подумать. Если честно, то не знаю. А тебе самой с кем бы хотелось заниматься сексом? Вот с тем ты и занималась, уверяю тебя.

– Точно?

– Точно – невозмутимо ответил Артём. – Так с ботаником, да?

– Ну тебя! – произнесла Аня, и Артём почувствовал, как под столиком она его легонько пнула.

– Ого, ты теряешь контроль над собой! – продолжал отшучиваться Артём. – А кажется, что сегодня не так и жарко, чтобы от жары ехала крыша!

Ладно, давай серьезно. Я не ношу телефон, потому что если потеряю его, купить новый будет просто не на что. Хотя, знаешь, теперь уже это не совсем актуально, это я раньше деньги экономил. Короче, я подумаю.

– Подумай, обязательно подумай, – Аня сидела, сложив перед собой руки. Блинчик был съеден, морс выпит, можно было собираться. – Ведь мне же хочется тебе иногда звонить, сообщение написать. Зачем вообще тогда телефон, если не носить его и бояться потерять. Тем более у тебя он такой, что проще некуда. Ну что, идем обратно?

– А ты домой зайти не собираешься?

– Неа, мама уехала по делам, там никого, а я боюсь пустых комнат, если честно, – Аня вдруг загрустила.

Они направились к выходу, впереди шел Артём и покорно нес рюкзак и привязанные к нему шары. Стоя уже на улице, он увидел, что Аня задержалась и о чем-то шепчется с парнем, изображавшим медведя, потом она сунула руку к нему в карман, располагавшийся на костюме почему-то спереди, как у кенгуру. Затем она похлопала его по плечу и вышла к Артёму на улицу.

– Ты запала на этого медведя? – со стороны Артёма это была провокация, но не спросить он не мог.

– Ага, знаешь, запала, – Аня взяла Артёма за руку и потянула за собой в сторону трамвайной остановки. – Смотри, как ему тяжело, стоит весь день в этом тяжеленном костюме, дети его мучают, взрослые посылают куда подальше.

– Зато его тут блинчиками, наверное, бесплатно кормят – сказал Артём и подумал, что блинчики, пожалуй, будут повкуснее, чем мороженое, – А чего это ты его щупала, а? В карманы к нему лазала?

Аня засмеялась.

– Ну, вот, не успели начать встречаться, такты меня уже приревновал! Признайся, ревнуешь, да?

– Да, ревную – совершенно серьезно ответил Артём.

Они остановились возле трамвайной остановки. Дальше по проспекту, сколько видит глаз, стояла пробка, машины практически не двигались, и только изредка, позванивая и постукивая, мимо проезжали трамваи.

Аня сняла с плеча Артёма свой рюкзак. Привязанные к нему шарики беспомощно дергались на блестящих веревочках.

– Правда, классные? – спросила Аня. – И мишки тут симпатичные нарисованы, чем-то на тебя похожи. Не сердись, Тёма. Я просто спросила у того медведя в кафе, есть ли у него такие же шарики еще.

– И что?

Оттопырив карман шорт, Аня достала из него несколько шариков.

– Видел? Вот результат моей работы. Это я хорошо постаралась. Они такие прикольные, особенно эти медведи, такие милашки.

– А я не милашка? – поинтересовался Артём, но ответа не последовало.

Аня не расслышала вопроса, так как уже весело бежала на подходивший трамвай. Артём бежал за ней и чувствовал себя немного глупо: кататься на трамвае в его планы не входило. Трамвай был совершенно пустой, если не считать дремавшего кондуктора – старичка лет семидесяти, помятого, заспанного и вспотевшего.

– Оплачиваем проезд – лениво пробурчал он.

– У меня карточка – гордо сказала Аня и протянула студенческий билет, в который был вложен проездной.

Артём нехотя отсчитал мелочь и получил билет.

– Хулиганка ты, Аня, ведь знаешь, что у меня проездного нет. Лучше бы прошли пешком, все равно на трамвае тоже в пробке застрянем, вот увидишь. Вообще, плохо себя ведешь, сейчас возьму и проткну твои шарики!

– А ты мне не угрожай, а то я всем расскажу, что ты боишься потерять свой телефон и не носишь его, кряхтишь и печешься по поводу него, как старый дед! – на Анином слове «дед» кондуктор как-то подскочил, очевидно, снова задремав.

Несмотря на опасения Артёма, трамвай бодро мчался вперед, слегка подпрыгивал и гремел дверьми. За окном мелькали дома, гаражи, стоящие в пробке автомобили. Было жарко, пахло палеными тормозными колодками и чем-то едким. Вечер наступать не спешил, хотя, судя по времени, давно должен был вступить в свои права.

Трамвай нырнул под железнодорожный мост, вынырнул с другой стороны у небольшого сквера. Остановка, еще остановка.

– Ну как, идем к тебе, мы ведь договаривались, – Аня не спрашивала, она в чем-то даже командовала. Впрочем, Артём не сопротивлялся. – До смены еще три часа, успеем перекусить и вообще.

– Что вообще? – двери трамвая открылись, и Артём помог Ане соскочить со ступенек, – Выражайся конкретнее, пожалуйста!

Аня взяла Артёма за руку и перевела через дорогу. Машины покорно остановились.

– Вообще я хотела сказать, что надо поесть, отдохнуть. И побыть с тобой хочется, Тёмочка, – Аня говорила это совершенно искренне, без прикрас и претензий.

Баба Даша, увидев парочку, помахала рукой и снова углубилась в просмотр телевизора. В общежитии стояла такая тишина, что даже шепот отзывался эхом в дальнем конце коридора, и слышалось, как на кухне капли из крана ритмично постукивают о раковину.

Открыв дверь в комнату, Артём задумался: «Ужас, как же здесь все убого, ужасно, старо, не убрано! Как я мог к этому приспособиться? Очерстветь ко всему тому, что называется домом и нормальным бытом? Как это Ане хочется сюда возвращаться, пусть и ради меня?»

Аня тем временем бросила рюкзак на стол и помчалась мыть руки. По всей видимости, утром и днем, пока Артём спал, баба Даша провела для Ани экскурсию по общежитию и объяснила, что и где находится. «Вот что значит проспать все самое интересное, – Артём вздохнул, взял в руки телефон, на котором не значилось ни непрочитанных сообщений, ни пропущенных вызовов, а заряда батареи было еще на пару дней. – И действительно, чего ему тут лежать? Аня права, выгляжу со стороны я полнейшим идиотом. Хотя кто, кроме Ани, может мне звонить и писать? Родители? Но мы созваниваемся пару раз в месяц, не больше».

– О чем задумался, Тёма? – Аня влетела в комнату и принялась разбирать рюкзак. – Иди, мой руки, приводи себя в порядок!

– Да я обычно…

– Обычно не моешь руки? Ты что, сдурел? Отныне и всегда ты моешь руки, и чем чаще, тем лучше! Понял? – судя по словам Ани, она решила взяться за него всерьез.

Собственно, Артём не возражал против того, чтобы бороться со своей ленью, вернее с тем, чтобы с ней ему помогали бороться. Он покорно поплелся в конец коридора. Да и какие еще были варианты в такой ситуации?

Вид пустого общежития и коридора действовал на Артёма самым гнетущим образом: ему хотелось просто закрыть глаза и идти именно так, не глядя, благо вокруг, кроме пустых стен, не было ничего.

Аня деловито копалась в рюкзаке. В нем было не только полотенце, на котором они пролежали пару часов в парке, но и какие-то вещи, плотно закрученные в пакет, зонт и маленькая косметичка, хотя не было заметно, по крайней мере, Артёму, что Аня вообще пользуется косметикой.

– Ну, вымыл руки? – видя утвердительный кивок Артёма, Аня улыбнулась, повисла у него на шее, прошептав на ухо. – Вот теперь тебя люблю я!

– Да?

– Да, представь себе! И не надо меня к кому-то там ревновать, договорились?

– Я подумаю над этим.

– Провоцируешь меня значит, да?

– На что?

– На то, чтобы доказать тебе, что ревновать меня не нужно.

– Мне ничего доказывать не нужно – ответил Артём и попытался пощекотать Аню. – Лучше давай чего-нибудь съедим.

– Не уходи от ответа – строго сказала Аня и повалила его на кровать, где было разложено содержимое рюкзака.

Под шеей Артём почувствовал нечто твердое и холодное – протянув руку, он нащупал небольшие маникюрные ножницы. Под его плечом оказался пакет с вещами и длинный синий носок. «Надо же, а я думал, что потерял его» – обрадовался Артём.

– Разбрасывает тут не пойми что – пробурчала Аня, разглядывая в руках Артёма носок, показавшийся ей давно не стиранным. – Управы на тебя нет. Но, ничего, будем тебя приучать к порядку! Тебе всего-то и нужно быть немного повнимательнее, Тём. Слушай, а ты… Я хочу тебя.

Все снова повторилось: быстро, страстно, словно происходило каждый день в течение многих месяцев или лет. Ничего не нужно было объяснять, на какие-то минуты слова просто перестали существовать. Только он, она и поскрипывания деревянной рамы кровати, еще никогда не казавшейся Артёму такой неудобной.

По коридору пронесся крик, хлопнула дверь. «У-у, параллельные, как вы достали меня» – вырвалось одновременно и у Артёма, и у Ани. Она уже была в курсе того, что одна из комнат по коридору первого этажа пользовалась недоброй славой, и баба Даша, проходя мимо, часто грозила в дверь кулаком.

– Это было классно, спасибо! – произнесла, наконец, Аня, пытаясь выбраться из объятий Артёма и одеться.

Из кармана шорт выпали деньги и шарики, которые Аня выманила у медведя в кафе, точно такие же, как те два, что были под потолком комнаты и уже начали сдуваться.

– Да, Аня, это ты сильно бедного мальчика в костюме медведя ограбила – заметил Артём. – Сколько тут? Штук десять? Нехило! Чем же ты его так соблазнила, что он разрешил тебе покопаться чуть ли не в собственных штанах?

– Фу, какой ты пошлый! – возразила Артёму Аня.

– Какой есть! – он вертел в руках шарик, – Не нравится, не ешь!

Артём принялся надувать шарик, периодически останавливаясь и разглядывая нарисованного на нем медведя, который и вправду был довольно смешной. Аня спешно собрала все оставшиеся и спрятала их в рюкзак, запихав в пакет, в котором оказался свитер и что-то еще – Артём не успел понять, что именно.

– Уже большой, может, хватит, Тёма? А то мишку жалко! Нет, Тём, вправду уже очень здоровый. Сейчас как рванет!

– Мишку, значит, жалко, а меня не жалко? – парировал Артём и продолжал дуть.

Когда шар стал внушительно больших размеров, Артём завязал его на узел и вручил Ане.

– Прекрасно! Мерси! И что мне, есть его?

– Я не в курсе, что твои аппетиты такие извращенные! Откусила бы от медведя более калорийного, там, в кафе, и забрала бы его шкуру, вернее, костюм, а заодно и все шарики, которые у него были при себе. Тебя бы разыскивала милиция! Внимание-внимание, Аня очень опасна!

Артёму нравилось дразнить Аню. Было интересно наблюдать за ее реакцией: она судорожно соображала, что ответить такого, чтобы ни в коем случае не обидеть. Иногда она просто улыбалась и молчала, ожидая того, как события развернутся дальше.

Аня подбросила шарик, и он полетел к Артёму. Артём ударил по нему, он подлетел к потолку, и в тот момент, когда Аня поймала его и держала в руках, чтобы подбросить и снова отправить к Артёму, раздался оглушительный взрыв.

– Ой-ой-ой! – повторяла Аня, – Ой-ой-ой! Я же тебе говорила, что шарик большеват, а ты продолжал! Вот чем заканчивается, когда ты не слушаешься, Тёмочка!

В дверь постучали. Послышался голос бабы Даши:

– Как вы там? Живы? Что за взрыв? Страх-то какой!

– Все в порядке, баб Даш, это у Ани шарик лопнул, – крикнул Артём.

– А, ясно – успокоилась баба Даша и пошла обратно.

– Трах-то какой, трах-то какой! – кривляясь, передразнил ее Артём. – Шо за взрыв? Шо за взрыв?

– Дурак, – засмеялась Аня, подняла с пола и бросила в Артёма обрывки шарика. – Какой дурак! Ты бы оделся хотя бы! Представь, Дарья Ильинична сюда бы сейчас ворвалась, а ты валяешься голый и рассуждаешь о какой-то ерунде.

– Это не ерунда – обиделся Артём.

– Ерунда! Потому что нам надо поесть и собираться на смену. Ты готов?

Вижу, что нет, так что можешь не отвечать. Я у тебя там видела пельмени в холодильнике. Все, я беру кастрюлю и иду ставить воду, а ты одевайся и подходи. Не капризничай, Тёмочка, – она подошла и поцеловала Артёма в нос.

Пельмени были невкусными и какими-то пресными, но замечали ли они это? Вечер, пустое общежитие, комната, откуда видна улица и ветви рябины со слегка подрумянившимися гроздьями. Они жевали и смотрели друг на друга с таким видом, будто бы ничего более вкусного в жизни никогда не пробовали. Усевшись по краям подоконника, им было совсем не тесно, а дешевое пиво казалось не то чтобы дорогим, или элитным, а возможно, даже коллекционным шампанским, что иногда по большим праздникам дают пробовать в небольших бокалах на закрытых приемах.

Если кто-то говорит, что время лечит раны и меняет людей, то он заблуждается, по меньшей мере, на пятьдесят процентов, а может и на все девяносто. Так и быть, десять процентов оставим на то, что такой расклад вещей и обстоятельств действительно имеет место. День и несколько часов – и Артём изменился до неузнаваемости.

Ему уже не было настолько непонятно, для чего он работает и зарабатывает деньги, что с ним будет завтра или послезавтра, с кем он будет, почему и на каком основании. Он больше не сокрушался по поводу Алины – только если мимоходом, украдкой, где-то в самом дальнем уголке души, куда не успело ворваться новое, настоящее чувство.

Это чувство не было подделкой. Оно не создавало иллюзий, не заставляло строить ничем не подкрепленных планов, сходить с ума только от одного факта своего присутствия. Оно просто было, успокаивало, настраивало, ограничивало, давало сил и делало много чего еще из того, чего не делалось с Артёмом никогда до этого.

Кто говорит, что самое яркое чувство – самое первое, юношеское, тоже, пожалуй, мало что смыслит в отношениях и их истинном предназначении. Ведь яркое чувство должно быть настоящим, подделка же заставляет чувствовать что-то другое, только не то, что нужно. Артём только сейчас начинал понимать, чего ему не хватало с Алиной, что он безуспешно пытался в ней отыскать, но так и не смог.

Что будет дальше? А так ли это важно, когда понимаешь, что наслаждаться нужно тем, что творится с тобой здесь и сейчас, ничего не оставляя на потом: ни слова, ни улыбки, ни объятий, ни обещаний, ни признаний, ни какой бы то ни было ощутимой радости от всего этого. Только пустота, сомнения, подозрения, тоска, непонятные обещания и туманные надежды на будущее. Кому они нужны? Тому, кто не сумел разобраться и оценить настоящее, и живя в нем, мысленно ищет утешения в фантазиях будущего.

– Как ты думаешь, что делают сейчас наши параллельные, если они вообще существуют? – неожиданное прервала молчание Аня.

– Ты о тех, из той комнаты? – по правде говоря, Артём пытался отшутиться.

Ему не хотелось думать о чем-то серьезном в такой момент, в такой вечер, в такой обстановке.

– Ты понял, о чем я, Тёма – ответила Аня. – Не притворяйся, что не понял. Мне интересно, существуют ли параллельные на самом деле, а если и существуют, то чем занимаются, о чем думают, как поступают в разных ситуациях.

– Не знаю, Аня, может, и существуют, может, не существуют. Ведь никак не проверишь это.

– А если постараться? Постараться представить, что мы там, с ними, попытаться с ними заговорить, понять, кто в нас скрывается еще, кроме нас самих. Нет? Тебе не нравится эта идея?

Артём почесал ручкой вилки затылок.

– Идея хорошая. Только не для сегодняшнего вечера. Мне так хорошо с тобой, Аня, так ни с кем и никогда еще не было хорошо.

– Я знаю – тихо сказала Аня. – Я все знаю, вернее, догадываюсь. Ты так вздыхаешь, так смотришь на меня, что нельзя не догадаться. Из тебя плохой шпион, ты не умеешь притворяться. У тебя все на лице написано.

– И что именно ты видишь на моем лице?

– Много чего, – засмеялась Аня. – Просто вижу, что тебе классно! Как хорошо, что никто не звонит и не беспокоит, не компостирует мозги. Мне любят звонить всякие подруги и друзья, знакомые, обсуждать какие-то нелепые отношения, кто кому и что должен, кто кого по пьянке отымел. Понимаю, что людям надо с кем-то поговорить, но почему этим кем-то оказываюсь я, сказать сложно. Слишком доверчивая. У тебя доверчивость тоже на лице написана, так что не обольщайся, Тёма!

Артём отставил на стол пустую тарелку, вилка с грохотом скатилась на ее дно.

– Ты думаешь, мне не изливают так душу? Вон, баба Даша, прости, Дарья Ильинична, мне постоянно твердит про то, какое безобразие творится там, в комнате напротив кухни. И что ты думаешь? Когда приходит проверка, она утверждает, что все в порядке, ребята молодцы, хорошо себя ведут. А они бухать даже при проверке не перестают. Ты думаешь, их отчислят? Да никогда! Все схвачено и ухвачено. Так что параллельные, Аня, они не в нас, а именно параллельно с нами, рядом. Занимают наши комнаты, получают наши стипендии в техникуме, лучшие места практики, на которых сами в итоге не хотят работать. Так что у тебя есть я, у меня – ты. И только мы можем что-то сделать друг для друга, как-то изменить этот мир. Понимаешь?

– Понимаю, Тёма! Ты у меня постоянно спрашиваешь, понимаю я что-то или нет. А я все понимаю, о чем ты говоришь. Между прочим, не дурочка. Учусь хорошо, да и к тому же я старше тебя: тебе ведь семнадцать, а мне уже в апреле восемнадцать исполнилось!

– С ума сойти! Ну ты даешь! – воскликнул Артём и начал слезать с подоконника.

– Что такое? В чем дело?

– С тобой страшно сидеть рядом, – Артёма трясло от смеха, а может, и разморило после выпитого пива. – В апреле родились Ленин, Гитлер и моя Аня! Вот мне повезло! Вот будешь распоряжаться мной, как хочешь, террор устраивать!

– Ну, террор или не террор – это мы посмотрим по ходу пьесы, а вот перевоспитывать тебя надо. А я бы еще как следует отшлепала тебя!

Артём зафыркал.

– У тебя дважды сегодня была возможность меня отшлепать.

– Такты разрешаешь? Тогда в следующий раз я обязательно воспользуюсь твоим разрешением, и в самый приятный момент ты кааак получишь от меня!

– О, да – застонал Артём.

– Ну прекрати, Тёма! Разошелся! Ты на часы смотрел? Нам пора идти.

Впервые на смену Артём шел не один. Он не обращал внимания ни на лучи солнца, ни на тени и блики, бегавшие по забору, ни на игравших в футбол на школьном поле мальчишек, ни на кирпичные стены цеха. Он держал за руку свое счастье, и не отпускал бы, если бы не работа на разных линиях и необходимость в четыре часа утра снова отгружать мороженое из-под полы непонятным московским перекупщикам. Ночь, тяжести, борьба со сном больше не казались ему наказанием. У всего этого появился смысл – Аня. Она тоже боролась со сном и боялась обсчитаться, укладывая мороженое в коробки затекающими от холода руками.

Чувство шестое. Тревога

Время летело с потрясающей быстротой. Только вчера Артём еле-еле закрыл сессию, доедал все зачеты и устроился работать в цех, планируя заработать за лето хоть какие-то деньги, чтобы не ударить в грязь лицом перед Алиной. Только вчера он вдруг стал Алине не нужен и на считанные часы почувствовал себя несчастным и одиноким, думая, что это одиночество поглотит его целиком и полностью, и не уйдет никогда. А потом та встреча на набережной, странная легкость, чувство свободы, непонятное спокойствие и стремление сохранить все это.

За лето Артём заработал довольно большие деньги. Часть из них составили те, что достались тяжелым трудом – каждую ночь до конца августа к цеху подъезжала машина, и Артём вместе с Макаром загружал в нее мороженое, получая за это по двести рублей. После нескольких ночей, проведенных таким образом, Артём перестал чувствовать дикую усталость. Должно быть, организм адаптировался, а быть может, усталость была вызвана какими-то другими, вполне понятными причинами.

С Аней они проводили вместе дни, часто она оставалась днем в общежитии. Они наслаждались страстью и друг другом, пользуясь тем, что вокруг никого не было. Для Артёма это было дополнительным стимулом к тому, чтобы относиться к происходившему на хладокомбинате с некоторой долей иронии. Ни издевательства Жанны, ни ворчание Василича, ни сырость, грязь и сквозняк больше не задевали, не вызывали переживаний.

Пару раз Артём и Аня выбирались днем в кино. Сидя в почти пустом зале, они смотрели комедии и жевали попкорн. Артёму казалось, что он непременно заснет. «Комедия – это не боевик, действия никакого» – говорил он, но убедился, что был неправ. Аня гладила его руку и норовила сделать глоток пива из стоявшей в выемке в подлокотнике бутылке.

– Девочкам нельзя – строгим шепотом предупреждал Артём, но в свете отблесков от экрана видел лишь улыбающуюся Аню.

После кино они еще долго бродили по городу, стараясь не вспоминать о том, что нужно возвращаться в общежитие, на ходу перекусывать и отправляться на смену. Они как бы существовали в другой реальности, предоставленные лишь самим себе и сознательно оградившиеся от всего остального, особенно грубого, грязного и неприглядного.

Часто прогулки заканчивались в парке за железнодорожным мостом, у маленьких прудов между тропинок, заросших по обочинам снытью; они целовались за кустами рябины или просто валялись на траве.

Дни, до этого тянувшиеся, стали пролетать незаметно, приближая осень и все, что с нею связано.

Как и хотела Аня, Артём стал сопровождать ее в походах по магазинам. Наверное, они от души посмеялись бы, увидев себя со стороны. Артёму было скучно, но он заставлял себя не показывать виду, что это так, и покорно рассматривал вещи или стоял с сумками, пока Аня решала, какой тоник для лица ей лучше купить.

Постепенно и Артём стал присматривать себе одежду, прислушиваясь к тому, что советует Аня. Действительно, в отсутствие Алины он мог спокойно позволить себе что-то, не думая о том, что эти деньги могли бы потребоваться на букет роз, бесконечных и не очень нужных плюшевых зайцев и медведей, проходки в клубы и другие вроде бы вполне дельные вещи, но, сложенные воедино, дававшие довольно удручающую картину.

Все это осталось в прошлом. По подсказке Ани Артём подобрал себе джинсы, темно-синие, слегка зауженные внизу, оказавшиеся не такими и дорогими. В другом магазине на распродаже нашлись две футболки, которые понравились Ане, и она убедила Артёма их взять. Таким же образом у Артёма появился и спортивный костюм – серые спортивные штаны из мягкой ткани и такой же свитер-кенгуру.

– Ты такой мягкий! – сказала тогда Аня. – Буду тебя мучить и обнимать! Будешь бегать со мной в нем, когда похолодает.

Однако холода не спешили с приходом. Артём составлял Ане компанию в пробежках, сначала нехотя, затем все больше и больше к ним привыкая. В большом спортивном магазине где-то за площадью Восстания, Артём не запомнил, где именно, Аня подобрала ему спортивную майку с узкими лямками, короткие шорты, примерно такие, как носила сама, и кроссовки, оказавшиеся на редкость удобными. Артёму ничего не оставалось, как все это купить. Да и почему ничего не оставалось? Он сам хотел этого, всячески стремился быть с Аней, делать то, что она просит, так как знал, что с ее стороны последует все то же самое.

Все те обещания, которые Аня и Артём дали друг другу в первый день своих отношений, они сдержали. Нежность и секс, кино и прогулки, походы по магазинам. Они даже подгадали так, чтобы единственный выходной за последний месяц работы Артёма на хладокомбинате совпал с выходным Ани.

В семь утра их умчала электричка с Финляндского вокзала. Где-то позади остался город, бесконечные переезды, перроны, бетонные гаражи и помойки вдоль железной дороги. Электричка была почти пуста – в это время обычно все ехали в город. Хлопали двери тамбура.

Они сидели на деревянном, ужасно неудобном сидении электрички и молчали. Аня дремала на плече у Артёма, положив руки на рюкзак. Погода выдалась на редкость хорошей, словно природа тоже чувствовала свою ответственность за то, чтобы все прошло удачно. В Зеленогорске было довольно прохладно – Артём достал из рюкзака серую «кенгуруху», ту самую, что куплена была по просьбе Ани, и надел на нее.

– И на кого я похожа? На монстра какого-то! – ворчала Аня.

Свитер был действительно велик, пришлось даже закатать рукава.

– Ничего, через час станет уже так жарко, что ты будешь думать, что бы с себя снять, а не надеть! – строго ответил Артём, – Ну, давай, веди меня, Сусанин, я же здесь никогда не был.

– Никогда? – переспросила Аня.

– Никогда. Ты же знаешь, я из другого города. Да и особо не было времени куда-то ездить, что-то смотреть. Заблудиться боялся.

– А теперь со мной не боишься? – Ане нравилось, когда Артём говорил о ней, поэтому подобные вопросы были в порядке вещей и нисколько не раздражали Артёма.

Что он мог ответить на это? Все было настолько очевидно, что сказать по этому поводу Артём мог только одно:

– Аня, что за вопросы? С тобой я ничего не боюсь, как и ты со мной. Ведь так? Ну, так где твой хваленый пляж и Финский залив? Со стороны города он выглядит и пахнет не особо привлекательно.

Они сделали довольно большой крюк и в конце концов вышли на пляж.

– Да, здесь многое изменилось – вздохнула Аня, сняла свитер и протянула его Артёму.

Становилось жарко. Вода залива была холодная, в ней плавали темнозеленые пучки водорослей, чем-то напоминавшие то ли оконную паклю, то ли отваренный и растертый в блендере шпинат. Аня держала кроссовки в руках и медленно шла по линии прибоя, натыкаясь на прикрытые песком мелкие камни, сосновые шишки, куски дерева и осколки бутылок.

Отдыхающие лениво занимали позиции на пляже, разворачивая одеяла и раскладывая шезлонги. Из кафе на берегу, несмотря на утренний час, начало тянуть нестерпимым шашлычным чадом.

Артём после некоторых внутренних сопротивлений снял вьетнамки и тоже зашагал по кромке воды, зажмуривая глаза от яркого солнца и изредка оступаясь и поднимая многочисленные брызги, долетавшие и до Ани.

– Эй, ты поаккуратнее там! Или ты специально?

– Не специально – оправдывался Артём. – Тут камни и осколки, и вообще очень скользко, не представляю, как ты так идешь.

– Ты что, никогда не был на море?

– Нет.

– Как? – удивилась Аня.

– Да вот так, я же тебе говорил!

– Я думала, что ты шутишь.

– Чего? – не расслышал Артём.

– Говорю, думала, что шутишь ты, – Аня дождалась, пока Артём, шедший позади, поравняется с ней. – А где ты вообще был, расскажи-ка мне.

– Тут и рассказывать нечего, Ань, нигде я не был. У нас в Вологодской области на рыбалку ходил, за грибами ходил, за ягодами. В Вологду за покупками с родителями ездил. А потом вот поступил здесь, в Питере, в техникум, перебрался сюда. Ты же все это знаешь, ведь так?

– Так – ответила Аня. – Только как-то у меня в голове все это было разрозненно, а сейчас собирается целостная картина. Ну и безобразие же! Что, вправду нигде не был? Может, ездили вы куда-нибудь на Черное море, когда ты был маленький, да просто не помнишь?

– Исключено – Артём засмеялся. – Ты думаешь, почему родители так настаивали, чтобы я обязательно в Питер ехал учиться? Потому что они сказали, что мне надо выбираться из деревни, посмотреть страну и мир, а потом для себя решить, где я хочу быть и чем заниматься.

Ане стало немного неловко за собственное любопытство. Что она могла понять в этой истории? Только то, что Артём с ней откровенен. Но как можно жить столько лет в деревне и не стремиться куда-то выбраться – ей было не совсем ясно.

– Смотри, скамейка! – вдруг с радостью произнесла Аня.

– Где?

– Вот там, смотри! Давай, кто быстрее добежит?

Она помчалась к скамейке – покосившейся, с наполовину отломанной спинкой и облезающей зеленой краской. Когда до скамейки сумел добежать Артём, Аня уже стояла в нетерпении, когда же, наконец, она сможет достать из рюкзака специально прихваченное полотенце. В последний момент она решила поберечь полотенце – уж больно страшной выглядела скамейка. В итоге на ней были разложены два больших пластиковых пакета.

– Уффф, – Аня уселась и откинулась на спинку. – Ну и жара же здесь! А вроде утром было совсем прохладно.

– Так ведь август уже – вздохнул Артём. – Дело к осени.

– Любишь осень?

– Да. И лето тоже люблю. А ты?

– Пожалуй, я тоже, – Аня покачала головой, явно сомневаясь в своих словах. – Хотя, нет, мне все времена года нравятся по-своему. Конечно, летом можно позагорать и побегать, съездить куда-нибудь отдохнуть.

– Ты мне не сказала, была ли ты на море. И вообще, ездила ли куда-нибудь?

– Разве? – удивилась Аня. – Нет, не может быть, точно говорила.

– Да не говорила! – бросил Артём, снимая футболку, чтобы позагорать. – Может, собиралась, но это так и осталось в твоих планах.

– Тёма, мне от тебя скрывать нечего. Я ездила с подружками в Финляндию год назад, зимой, три года назад мы были с мамой в Турции, а когда мне было два годика, мама ездила со мной в Палангу. Ту путевку купил для нее папа.

– Ну и как там?

– В Турции мне не понравилось, в Хельсинки хорошо, но это была зима, Рождество – сам понимаешь, холодно, совсем не так, как летом. А про Палангу я не помню ничего, хотя мама утверждает, что там было потрясающе, мы жили в каком-то закрытом пансионате у самого пляжа, – Аня внимательно рассматривала Артёма. – Чего-то ты такой бледный, совсем не загорел за лето. Искупаться не хочешь?

Аня словно читала мысли: Артём сидел и, слушая рассказ, представлял, как приятно погрузиться на мгновение в прохладную воду и как следует освежиться.

– У меня нет плавок – грустно процедил Артём.

– Так ты в трусах, они у тебя вполне приличные, я точно знаю, – Аня хоть и улыбалась, но говорила вполне серьезно. – Ребятишки купаются, значит, и ты можешь. Вот я совсем другое дело. Тёма, не спи! Беги!

Сняв шорты, Артём остался в одних трусах, и стараясь не наступать на мусор, направился неуверенной походкой по пляжу к воде.

Совершенно права Аня: за несколько лет Зеленогорск и окрестности изменились до неузнаваемости и, как это часто бывает, не в лучшую сторону. Аня это и сама понимала. Побережье стало довольно замусоренным, а полоски леса, спускавшиеся прямо к заливу, местами уже были застроены, а кое-где полным ходом кипела стройка. То тут, то там встречались следы автомобильных шин и пятна масла, впитавшегося в песок. По берегу были разбросаны неприглядного вида кафешки, цены в которых могли посоперничать с прейскурантом дорогих ресторанов с официантами, швейцарами и белоснежными скатертями.

Но в то же время что-то неповторимое и притягательное в этих местах осталось. Слегка островатый запах моря, крик чаек, свежий ветер с залива, ослепительно яркое солнце, тишина там, где из кафе не доносилась хрипящая музыка.

Аня закрыла глаза, солнечные лучи нежно щекотали лицо и нос. Смотреть на то, что портило эти места, ей не хотелось. Она была уверена в том, что, даже отойдя и купаясь в море, Артём постоянно следит за ней, не упускает ее из виду. Это создавало некую неведомую уверенность, призрачное спокойствие, которого на самом деле не существовало. Просто его давно хотелось. Аня искала его безуспешно до встречи с Артёмом.

Тогда, в цеху, она заметила его сразу. Немного ленивый, невозмутимый, симпатичный и воспитанный, он составлял полную противоположность практически всем там работавшим. Да и среди своих знакомых Аня не припоминала еще кого либо, кто бы оказывал на нее подобное впечатление.

Она открыла глаза – Артём зашел по пояс в воду, и покачиваясь на волнах, весело махал ей рукой. Она помахала ему в ответ. Артём обрадовался и плюхнулся в воду как ошалевший от свободы дельфин, подняв целый фонтан брызг. Аня невольно фыркнула от смеха – она привыкла к тому, что Артём всеми возможными способами старается ее забавлять.

Снова закрыв глаза, она представила их вдвоем, лежащими на каком-нибудь тропическом пляже. Вокруг чистый песок, солнце, море, кричат чайки, а тела обдувает легкий бриз. Смогут ли они когда-нибудь вдвоем куда-нибудь выбраться? Может быть, это будет их свадебное путешествие, медовый месяц? Хотя нет, на все это нужно заработать большие деньги, а впереди у нее и Артёма были минимум по два года учебы. Да и в деньгах ли дело?

– Ань, ты спишь? – открыв глаза, Аня увидела стоящего перед ней Артёма. Он переминался с ноги на ногу, дрожал, но выглядел бесконечно довольным. С его волос срывались капли, стекали по телу, попадали на мокрые трусы.

– Выглядишь как попавший под дождь кот – заметила Аня. – Или как щенок, которого мыли в ванне, а он оттуда взял и сбежал.

– Спасибо за сравнения – покачал головой Артём. – Не одолжишь полотенчико?

– А вот не одолжу! – Аню забавляла реакция Артёма на подобные заявления. – Да ладно, не сердись, конечно, одолжу, только ты немного постой на солнце, высохнешь, а заодно и загоришь.

– Я не загорю, я зажарюсь! – застонал Артём.

– Да кто же тебе позволит зажариться, Тёма? А вот то, что ты такой бледный, это совсем не хорошо. Это я тебе как медик говорю!

– Медсестричка, блин.

– А ты слушаться обещал, между прочим, – Аня развернула полотенце и легонько шлепнула Артёма по попе.

От мокрых трусов во все стороны посыпались брызги. Артём выхватил полотенце, завернулся в него и уселся рядом.

Ничто не заставляет человека так хотеть жить, как чувство счастья. Артём думал об этом, но заключил, что то, что происходит с ним, это еще не совсем счастье. «Счастье будет, когда наступит стабильность, и не надо будет думать, что будет завтра, что изменится во мне или Ане, сможем ли мы вот так вот сидеть рядом и просто наслаждаться солнцем, морем и друг другом» – рассуждал он.

Просидев пару часов на пляже, они медленно пошли дальше. Спешить было некуда – это был единственный их совместный выходной. Артём пожалел, что не взял фотоаппарат, и сказал об этом Ане. Она залилась смехом, достала из рюкзака телефон и повертела им перед носом Артёма:

– Да, Тёма, за тебя нужно браться всерьез! А пока давай сфотографируемся, это, кстати, хорошая идея.

Девушка в ярко-салатовом бикини долго пристраивалась, пытаясь сделать так, чтобы в кадр попали и Аня с Артёмом, и часть берега, и верхушки спускавшихся к самому пляжу сосен. Артём обнимал Аню, она широко улыбалась, и получившейся фотографией они остались довольны.

День пролетел незаметно, как незаметно пролетают и другие самые лучшие дни жизни, уготовив участь тянуться самым худшим. Артёму хотелось спать, Аню мучил голод, но ни она, ни он не жалели, что пожертвовали лишними часами сна и несъеденными бутербродами ради того, чтобы уехать подальше от города и подарить друг другу этот день.

Вечерняя электричка несла их обратно как-то бережно, нежно: казалось, что колеса стучали тише и двери, ведущие в тамбур, открывались и закрывались без привычного неприятного звука. Город приближался, вырастал вокруг, деревянные дома сменялись бетонными, небольшие улочки – гудящими проспектами. Возвращаться всегда с одной стороны – радостно, а с другой – тяжело, особенно когда там, вдалеке, остался день, всего один день.

Точно также яростно, решительно они схватывали совместно проведенные минуты на пробежках. Артём обычно быстро выдыхался, по спине катился пот, делая майку в несколько раз тяжелее. Тогда он останавливался, приседал и тяжело дышал, параллельно пытаясь сообразить, как угнаться за Аней.

– Ань, может, передохнем немножко, я больше не могу, сейчас упаду, – Артём закатывал глаза в надежде вызвать хоть какое-нибудь подобие жалости.

– Ага, размечтался, еще чего! – возмущалась Аня, накручивая круги вокруг Артёма. – Когда ты коробки таскаешь Василичу, грузишь их в грузовики, ты же не жалуешься, не просишь остановиться и передохнуть.

– Снова Василия – стонал Артём. – Причем тут он? Вот скажи мне, причем?

Я говорю, что устал, что больше не могу бежать, а ты… Василич… Василич…

– Да, Василич! Буду тебя воспитывать, а то осталась неделя в цеху, потом перестанешь таскать коробки, разминать свое тело и зарастешь жиром по самое не хочу. Даже твой любимый друг зарастет жиром, станет толстым, некрасивым и перестанет мне нравиться.

– Какой друг? – не понял Артём.

– Который в штанах! Неужели непонятно? Давай-ка поднимайся и бежим дальше, осталось немного.

Аня дернула его за локоть и заставила подняться. Еще два круга вокруг домов – и Артём, поцеловав Аню, отправлялся в общежитие. Они бегали днем, так как утром на это просто не было сил: их все забирала ночная смена, и требовалось немного поспать для того, чтобы быть способным выдержать и пробежку, и очередную смену. Действительно, оставалась неделя – впереди ждала учеба и невыносимое ожидание встречи. Неделя. Семь дней. Много ли это?

За семь дней они дважды успели выбраться на острова, побегать по аккуратным дорожками и поваляться на траве, глядя на залив. Артём уже с трудом верил, что когда-то он гулял здесь один, загорал, купался, смотрел на рыбаков, пил пиво и думал о совсем другой, оказавшейся совсем не его, а чьей-то чужой.

Артём бежал и слушал музыку, на ходу прикрывая глаза и время от времени их открывая, чтобы не потерять из виду Аню или просто не попасть под велосипед. Он отыскивал среди сотен и тысяч других те песни, в которых нашел что-то свое, что-то близкое и трогающее душу. Находя, слушая их, он снова удивлялся тому, как не замечал их раньше и думал, что бы было с ним, не заметь он их вообще.

Пару раз он пытался заговорить с Аней об этих песнях; Аня сделала вид, что не поняла. А может быть, и действительно это было так, ведь для того, чтобы понять, нужно прочувствовать слова, повторить их про себя, сравнить их со своими мыслями и увидеть совпадения. Увидеть не глазами, а душой. «Выходит, что ди-джеи на радио не чувствуют песен. Они винтики, автоматы, по шаблону выдающие набор слов, как-то связанный с песней, но в суть не вникают. И какой смысл тогда работать, что-то делать, если не чувствовать и даже не пытаться это делать? – думал на бегу Артём. – Кому они пытаются таким образом сделать лучше?»

Не тревожь мне душу, скрипка,

Как мне нравится эта песня,

Про печаль и тоску,

Которую нужно сдержать в себе,

Чтобы самая любимая

О ней даже не догадалась.

А вот здесь про какую-то девушку,

Она послала его И упорхнула к другому.

А он все ждал и ждал,

Только ждать бесполезно,

Все прошло.

Выйду – дому поклонюсь,

Молча Богу помолюсь,

Обожаю эти строки с детства,

Они такие простые,

Понятные.

И вот, занятный куплет,

Про то, как он

Все-таки попытается

Ее отыскать.

Обойдет землю, еще и еще,

Но, наверное, не отыщет.

«Не тревожь мне душу, скрипка – пел нам Валерий Меладзе, и эта песня была, как известно, первой в его только начинавшейся тогда карьере. Сейчас, боюсь, Валера, тебя не то, что скрипка, даже пурген не потревожит за толстыми-толстыми шорами из пачек банкнот» – забарабанил монотонный голос ведущего. Артём на ходу сорвал плеер и чуть не ударил со всей силы им об асфальт.

– Что с тобой? – спросила Аня и остановилась.

Артём тоже остановился, пытаясь совладать с собой и с мыслями, которые выстреливали в голове и мешали как следует отдышаться.

– Не знаю, Ань. Какие-то плохие мысли в голову лезут, ведущие по радио говорят не пойми что про нормальные песни, красивые, те, что мне нравятся. Помнишь, ты мне говорила про Меладзе?

– Помню, Тёма. Ты еще хотел в интернете что-нибудь про него посмотреть.

– Собирался, только нет у меня компьютера. Вот начнется учеба, тогда в компьютерный класс схожу, посмотрю.

– Можно с телефона зайти – предложила Аня.

– Не трать деньги, хорошо? Я сам хочу это сделать.

– Как скажешь – согласилась Аня. – А что, что случилось-то?

– Да не знаю, – Артём облокотился на дерево, огромный вековой дуб. – Услышал хорошую песню, мне она понравилась, оказалось, что это тоже Меладзе. А ведущий взял и сказал про него гадость, что он типа притворяется и не поет, а врет.

– Так и сказал?

– Практически.

– Тём, по-моему, ты устал и тебе надо немного отдохнуть. Зря мы, наверное, сюда сегодня приехали, ты бы поспал немного, и все было бы хорошо. Давай сюда плеер, пока ты его не расколотил.

Артём повиновался. Ему вдруг стало тревожно, как будто скрипка терзала именно его душу, как будто он должен был идти туда, где живет любовь, и долго-долго искать дорогу к ней. Но Аня была здесь, рядом. Вот она прячет плеер в рюкзак, вот берет Артёма за руку и тащит в кафе. Вот им приносят по мисочке греческого салата и по чашке чая. Вот Аня просит присмотреть за вещами и убегает на пару минут. Вот они смотрят друг на друга, медленно едят, о чем-то разговаривают.

Он ли это? С ним ли это происходит? Может, это кто-то параллельно живущий с ним сейчас проводит время с Аней, а он дремлет в общежитии или, как обычно, сидит на подоконнике и заливается тревогой? Тревогой, которая не дает расслабиться и получать удовольствие от жизни, от осознания того, что рядом любимый человек и все складывается как нельзя более удачно?

«Нет, так не бывает, все слишком гладко, слишком просто», – Артём не подавал виду, что с ним что-то происходит, но Аню было сложно обмануть. Она все видела и делала выводы.

– Тём, что с тобой, скажи. Я же понимаю, что что-то не так, – Аня ладонью гладила его лицо. – Ты устал? Я тебя сильно загоняла? Прости, не обижайся. Надо было где-нибудь по дороге присесть, немного передохнуть.

– Да нет, Аня, со мной все в порядке. Только знаешь, какая-то тревога у меня. Посуди сама, – Артём отодвинул от себя чашку и сложил руки на столе. – Все у нас с тобой замечательно складывается. Но так не бывает!

– Бывает, Тём, все бывает, если только этого очень сильно захотеть.

– Ну, положим, что бывает – продолжал Артём. – Но все равно меня что-то тревожит, и я не могу объяснить, что именно.

– Так, я поняла, это все из-за песни – покачала головой Аня. – Тебе надо быть менее впечатлительным, надо взрослеть. А что за песня-то? О чем?

– Не тревожь мне душу, скрипка…

– Знаю, она моей маме нравится, – Аня взяла руки Артёма в свои и принялась медленно поглаживать. – Это ведь старая песня, да? Я тогда еще совсем маленькой была, когда она была популярна. С чего ее сейчас-то решили вспомнить?

– Не знаю – Артём пожал плечами. – Я ее слышал уже много раз. А здесь, знаешь, как-то зацепило. У тебя ведь тоже бывает такое?

– Иногда – ответила Аня.

Действительно, с ней такое случалось. Редко, внезапно, но музыка врывалась в сознание, заставляла задуматься, порадоваться, ужаснуться, испугаться, обрести покой, смятение или странное покалывание под лопаткой. Но это было так мимолетно, что она подчас плохо запоминала песни, слова в них и вообще то, что с ней происходило.

Артёму же была свойственна задумчивость, неторопливость. Он осторожно пытался разобраться во всем, что с ним происходило, что имело место вокруг него. Ему было не все равно то, что он слышал, видел или чувствовал. Ему казалось, будто бы он вовлечен во все это, и не просто вовлечен, а сам порождает те или иные события.

– Нет, Тём, согласись, что тебе все-таки надо больше отдыхать – заключила Аня. – Ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Так нельзя, понимаешь?

– Понимаю – вздохнул Артём. – Только меня не переделаешь, Ань, я такой, какой я есть. Я пытаюсь оградить себя от подобных вещей, успокаиваю себя тем, что якобы это меня не касается. Но когда я в песнях узнаю себя, а кто-то мерзко над этими песнями издевается, то что я могу поделать?

Чем могла возразить Аня? Ей не хотелось менять Артёма, она любила его таким, какой он есть. Ведь если признать в нем какие-то минусы, изъяны, то это означало, что и все чувства, вся симпатия была не настоящей. От всего ненастоящего, действительно ненастоящего, она устала. От притворства, лести, подделки под чувства – всего этого было слишком много в ее прошлом, и пускать в настоящее, а тем более в будущее, она не собиралась ни грамма из того.

– Ты меня любишь? – вдруг спросила Аня и опустила глаза.

Артём молчал.

– Любишь? – повторила она и заплакала.

– Люблю, Аня, конечно, люблю – спокойно произнес Артём. – Почему ты спрашиваешь?

– Не знаю.

– То есть как это не знаешь? – Артём улыбнулся и принялся гладить руки Ани так, как всего каких-то полчаса назад гладила она. – Даже не вздумай сомневаться в том, что я тебя люблю и буду любить. Ты спасла меня от одиночества, подарила мне себя, дала мне все, что у меня есть сейчас. Для меня такого никто не делал еще. А ты еще спрашиваешь, люблю ли я тебя!

– Но ведь любят не за это, Тёмочка.

– Знаю, но за это тоже, Ань. Тоже! А ты, ты меня любишь?

– Люблю, конечно, люблю, – Аня одернула руку и вытерла ею слезы. – Прости. Ну, как тебе сегодняшняя пробежка? По-моему, классно!

– Ага – вздохнул Артём.

Последние ночные смены на хладокомбинате были какими-то нелепыми. Нет, никаких историй, подобных тем, что уже случались, не происходило, но казалось, что все происходит не так, как могло бы происходить, и от этого Артёму становилось грустно.

Артём молча складывал коробки на телегу и слушал музыку. В нескольких метрах от него стояла у конвейера Аня, и изредка поглядывая на Артёма, быстро укладывала мороженое. Она научилась делать это так быстро, что Артём удивлялся, а Василич, как-то раз стоя возле линии, заметил:

– Вот все бы девочки так работали – так цены бы не было!

Кому не было бы цены – Ане или девочкам – Артём так и не понял.

Вообще, какие-то комплименты из уст Василича звучали как-то наигранно и подозрительно. Не в его правилах было подобное. Обычно он ругался и это слышал весь цех: на Жанну, которая была себе на уме, на тех, кого угораздило на пару минут опоздать на смену, или на сбежавших на перерыв раньше времени, когда линия еще не остановилась и нужно было чем-нибудь помочь.

Артём таскал для Ани щербет из тайника в морозильной камере. Ей тоже нравилось это легкое фруктовое мороженое.

– Могу такого съесть хоть десять штук – признавалась она.

– А ты не лопнешь, деточка? – Артём делал такой же дурацкий голос, как у актера в рекламе, где девочка жаждет выпить залпом два литра сока.

«Сок-то этот дрянь-дрянью, девочка, что же ты делаешь?» – подумал про себя Артём, когда однажды в гостях увидел эту рекламу. В комнате в общежитии у Артёма телевизора не было, да и он был совершенно не нужен – смотреть его попросту было некогда. И Артём, и его соседи по комнате обычно так уставали за день, что, посидев немного за учебниками и конспектами, укладывались пораньше спать.

– Не лопну – говорила в ответ Аня, открывая очередную бумажную тубу с мороженым. – Ты мне принеси побольше, а сам отойди.

– Очень смешно – отвечал Артём.

– От смешного и слышу – возражала Аня.

Они сидели на крыше во время большого перерыва и меньше всего ожидали увидеть Василича. Но он показался внезапно, кряхтя, переступил через высокий порог.

– А вы, оказывается, тут! А я-то иду и думаю, чьи голоса тут такие веселые, – Василич сжимал в руке пачку каких-то то ли накладных, то ли каких-то других аналогичных бумаг. – Тёма, я тебя огорчу, а может, и порадую.

– Чем, интересно? – Артём даже привстал с крыши.

– А ты догадайся, – Василич раздражал всех своей манерой недоговаривать самые важные подробности именно в тот момент, когда это было совершенно неуместно. Его небольшое брюшко вдруг начинало покачиваться от смеха, а на лбу проступал пот.

– Не догадаюсь, идиот полный, дурашка, – Артём терпеть не мог подобное отношение. – О чем я должен догадаться? Жанна опять кому-то набила морду? Кому-то оттяпало транспортером палец? Или вот-вот аммиаком завоняет так, что лучше бежать отсюда уже сейчас?

Василич был, конечно, немного раздражен таким ответом, но предпочел не устраивать скандал.

– Сегодня придет не одна, а две машины, – Василич начал ковырять в носу.

– Я Макара уже предупредил. Так что иди, тебе уже надо готовиться, первая машина на подходе. Как покидаете мороженое, можете оба собираться домой, в смысле ты и Макар. И смотри там, копыта не отбрось, Геракл.

Артём решил промолчать и не говорить вообще ничего ни Василичу, ни Ане. Лишь взглядом он произнес «Я тебя люблю», подмигнул Ане и, слегка сутулясь, направился по крыше к двери в цех.

«Две машины. Да он с ума сошел! И нас всего двое. Разве мы сможем столько перетаскать. Там тонн двадцать пять, не меньше. И что, больше никто нам с Макаром не может помочь? А он, Василич, еще смеется при Ане, мол, сдохну я, если столько перетаскаю. И все равно отправляет меня. Нет чтобы кого-нибудь из слесарей или механиков, этих старых алкашей, отправить нам в помощь. Всяко была бы какая-то польза. Сидят в своей каморке, курят, выпивают, а линии-то, между прочим, не каждую смену ломаются. И трубы откручивать и прикручивать, и принтер проверять, и фольгу заправлять нужно не каждый час. Вот работа-то не пыльная! – в Артёме медленно закипало недовольство. – Издевается он надо мной, что ли?».

Только после того, как Артём сходил за фартуком и перчатками и через цех и лестницу вышел на улицу, к эстакаде, он немного успокоился. «Чего я психую? – вдруг сообразил он и искренне этому удивился. – Ведь работать мне осталось всего несколько смен. Надо взять себя в руки, все сделать, выдержать, а там будет видно. Может, и не приду больше работать в этот цех, если что-нибудь получится найти получше. Хотя, где я получше найду? Обычный студент, такой же, как и все остальные, каких тысячи. Нет, надо держаться, обязательно надо. Тем более ради Ани. Только ради нее».

У эстакады поджидала фура. Водителей Артём уже знал в лицо – они приезжали поочередно. Оба были молодые, носили примерно одинаковые спортивные костюмы, перепачканные на коленках и локтях чем-то темным, оба курили настолько дешевые сигареты, что Артём еще больше возненавидел курильщиков.

Артём пожал водителю руку.

– Ну, парень, все как обычно, я уже Василичу все рассказал, документы у него, твоему напарнику, кажись, команду дали. Так что вперед! – процедил он, дымя сигаретой, и сплюнул на асфальт.

Скрипнул шлагбаум на проходной – и во двор въехал небольшой грузовичок с кузовом-холодильником.

– Как думаете, сколько войдет в такой грузовичок? – спросил Артём у водителя фуры.

– Хрен знает. Тонн пять, не больше – ответил водитель.

«Пять тонн – это не так и много, так что Василич, может, и не такой садист, как кажется со стороны» – порадовался Артём.

Макар подкатил телегу с коробками к краю эстакады и окрикнул Артёма. Тот нехотя поднялся на эстакаду, достал из кармана плеер, включил погромче, спрятал шнур от наушников под лямки фартука и принялся за уже привычную работу. Спустя полтора часа восемнадцать тонн мороженого были загружены в фуру, двести рублей перекочевали в карман Артёма и образовался небольшой перерыв, передышка перед покорением новой высоты.

Фура долго не могла отъехать от эстакады. Ее переднее правое колесо попало в открытый люк и это случилось в тот момент, когда водитель пытался развернуться на маленьком пятачке перед выездом к шлагбауму. Водитель грузовичка, ожидавший своей очереди подъехать к эстакаде, отыскал где-то кусок доски, подложил его под колесо фуры и дал отмашку:

– Но! Давай легонько!

Послышался треск дерева, но фуре все-таки удалось благополучно развернуться и встать у шлагбаума.

– Ну вот, ребята, теперь моя очередь, – водитель грузовичка нервно потирал руки. – Где ваш начальник с моими накладными? Давайте-ка побыстрее, мне некогда с вами возиться.

Артём почти не слышал его. Его мало интересовало, кто и о чем говорит, что требует, чем раздражен или, наоборот, обрадован. Его дело было за малым – перегрузить коробки. Остальным заправляли Макар и Василич, который, стоя в самом дальнем углу эстакады, следил за тем, как фура пытается выехать со двора. Поверх халата он накинул ватник.

«Ходил в камеру – догадался Артём. – Значит, сам отсчитал коробки и подписал накладные. Минуя отдел реализации, отгружаем мороженое. Ну и махинаторы! И я во всем этом участвую. Смешно! Такое чувство, что ворую. У ребенка отнимаю конфету, точнее, мороженое, много мороженого».

Не тревожь мне душу, скрипка,

Я слезы не удержу,

Не томи меня своей печалью.

«Снова? Странно. Что-то часто я стал слышать эту песню. Боже, как болят от этих коробок руки, кто бы знал! Ну ничего, еще совсем чуть-чуть. Здесь не больше пяти тонн. Ага, так и есть, Макар толкает телегу, а сзади еще две стоят. Как холодно в этом маленьком кузове. Главное, головой ни обо что не удариться, а то еще и шишку или сотрясение мозга заработаю. Тогда скрипка точно будет тревожить мою душу, такой звон в ушах поднимется, что долго буду унимать. Как там Аня? Нет, мне не хочется за нее волноваться, знаю, что там, в цеху, с ней все в порядке. Да и с чего я постоянно думаю о том, что что-то должно случиться? Забыть, забыть об этом сейчас же».

Когда все пять тонн оказались в кузове и Артём получил от водителя пятьдесят рублей – почему так мало, он не выяснял, просто поблагодарил – утро уже разыгралось вовсю. А Артёма вдруг резко стало клонить в сон.

Возвращая фартук и перчатки в кладовку, он по дороге заглянул на линию.

– Иди в общагу и отсыпайся, – перекрикивая шум конвейера, произнесла Аня.

– Сам знаю, засыпаю – улыбнулся Артём. – А что, это прям так заметно?

– Чего? – не расслышала его Аня.

– Говорю, так заметно, что меня вырубает не по-детски? Это что, у меня на лбу написано?

– Написано, Тёма, еще как написано! – Аня закачала головой. – Хватит болтать, переодевайся и марш отсыпаться. Выспись ты как следует, в конце концов! Такой усталый и бледнющий ты мне не нужен. Мне нужен здоровый, румяный и красивый Тёмочка!

Аня не стеснялась других упаковщиц, работавших с ней. Вернее, так было в начале, в те дни, когда они только начали вместе приходить на смену и уходить с нее. Постепенно за спиной у Артёма и Ани перестали перешептываться, все поняли, что они пара, встречаются, и не обращали внимания на то, о чем они говорят. Да и не до разговоров других, когда сам стоишь на линии, а транспортер все движется и движется.

Утренний воздух нисколько Артёма не взбодрил, даже наоборот, спать захотелось еще больше. Артём прибавил шаг и громкость приемника.

«Только бы не заснуть по дороге, вот будет прикол!»

Артём ворвался в общежитие настолько стремительно, что не заметил, кто именно был на вахте – просто увидел, что там, в окне, кто-то есть, мерцает огонек телевизора.

В комнате Артём скинул футболку, взял со стула чистое белье и побежал в душ. Обратно он шел, держась за стену и немного покачиваясь.

– Эй, с тобой все в порядке? – это была вахтерша, с которой Артём никогда не общался, она казалась ему неприятной особой, погруженной в свои неведомые мысли.

– В порядке – еле выговорил Артём. – После ночной смены, спать охота.

– Это не спать охота, это тьма нападает! Все погрузятся в сон. Я всем об этом говорю, близится конец света!

– Откуда Вы это взяли? – возмутился Артём, – Что это вообще такое?

Вахтерша не успокаивалась. Она все ближе и ближе подходила к Артёму. В ней было что-то совершенно безумное. Что именно, Артём не мог понять. Взгляд, походка, жесты – скорее все, чем что-то одно.

– Конец света наступит в две тысячи двенадцатом году, все пророчества говорят об этом, – ее руки дрожали все сильнее. – И если ты еще не веришь в это, то надо поверить, обязательно надо, чтобы спастись! По телевизору говорят о катастрофах, столько катастроф вокруг происходит.

И будет происходить все больше и больше, пока все не поймут, что скоро конец света.

– И кто сказал, что этот самый конец света наступит? – Артём переминался с ноги на ногу и искал возможность прекратить этот разговор и проскочить в комнату.

– Этого никто не сказал, это послано свыше, – вахтерша подняла вверх голову.

Артём этим воспользовался, сделал два больших шага, обошел вахтершу и в одно мгновение открыл ключом дверь.

– Конец света наступит в тридцать седьмом веке, когда наше солнце окончательно перегреется, – бросил Артём, и перед тем, как закрыть дверь изнутри, добавил, – меньше телевизор надо смотреть!

Никакого ответа из коридора не последовало. Да и вряд ли Артём услышал бы что-то. Он уснул мгновенно, как будто не спал очень давно, несколько дней или недель, хотя, конечно, Аня сделать так ему бы не позволила. Он проспал довольно долго, проснулся, жизнь шла своим чередом – обед, встреча с Аней, прогулка, работа. И так еще пять дней. Но все они прошли в каком-то легком полусне, притупляющем все ощущения. «Не тревожь мне душу, скрипка» – звучало в голове Артёма. А тревоги гуляли вокруг, врывались в сознание, куда-то девались, затем появлялись снова, трансформировались, перемешивались, порождали новые.

Артёму вдруг начинало казаться, что все происходит вокруг без его участия. Словно к знакомству с Аней он не был причастен, и к работе в цеху. И время бежало вперед без него, а он, как сторонний наблюдатель, следил, но не вмешивался. И лето заканчивалось без него, и приближалась осень. А он просто жил. И ждал, когда все это произойдет.

Килограммы, тонны, десятки, сотни тонн. Постепенно они складывались в одну большую усталость, от которой скрипели и отдавали болью суставы, тянуло мышцы, немели пальцы. Но если бы не было этого, то не было и другого, того, ради чего Артём жил. Ни кино, ни прогулок с Аней, ни пробежек, ни новых вещей, ни чувства нужности кому-то. Его Артём ощутил впервые и не собирался им с кем-то делиться – конечно, кроме Ани. Ей он доверял целиком, и это доверие строилось не на том, что она проявляла о нем заботу и занималась с ним сексом. А на чем-то другом. На чем? Артём задумывался об этом, но все заканчивалось легким головокружением и какими-то другими, более важными делами.

Последний день лета прошел для Артёма тоже как во сне. Аня радовалась, смеялась сама и пыталась рассмешить. Конечно, он смеялся, но над чем именно – не помнил. Вернее, сразу забывал, что вызвало улыбку. Нет, он не плакал, не выглядел страдальцем, не падал в обморок от усталости. Просто она спряталась в нем куда-то внутрь.

На березах появились первые желтые листочки. Они скромно прятались среди своих еще совсем зеленых собратьев, и это было словно класс первоклашек, где из трех десятков сорванцов уже проявляют себя паратройка вундеркиндов. Они не высовываются, не кичатся своими успехами, так как не представляют толком, какие дивиденды это может им принести.

Отработав последний раз в цеху в ночь на тридцать первое августа, Аня и Артём последний день лета просидели в парке, а ближе к вечеру сходили в магазин, чтобы купить пару тетрадей и еды. Учебный год был на носу. В общежитии уже было многолюдно. Но соседи Артёма по комнате планировали приехать лишь после пятого сентября, так что им никто не помешал. Поскрипывала кровать, Артём и Аня держались за руки, будто бы боялись потерять друг друга даже в такой момент.

Пельмени, салат из помидоров, бутылка дешевого пива на двоих, шикарный вид из окна, если сидеть на подоконнике – о чем еще можно мечтать тем, кто измеряет счастье не в банкнотах, а в чем-то другом, не имеющем меры, единиц и процентов? Наутро Артёма ждал техникум, Аню училище, и все снова должно было закрутиться и завертеться.

– Ну, как тебе это лето? – спросила Аня.

– Отличное лето – улыбнулся Артём. – Такого чувства свободы у меня не было никогда! И тебя у меня не было никогда. Так что этим летом я доволен. А ты?

– И я, и я, и я того же мнения – почти пропела Аня. – Я тоже тебя очень долго искала. Вот говорят, что любовь приходит весной. Выходит, что ничего подобного. Летом.

– А может у кого-то и зимой. – возразил Артём, – Какая разница когда?

– Действительно, какая разница – согласилась Аня и, смеясь, сделала глоток пива из запотевшего граненого стакана.

Чувство седьмое. Страх

«Тёмочка! У меня вчера вечером погибла мама. Я не стала тебе звонить. Мне плохо. Если я пропаду, не ищи меня. Прости» – Артём тер глаза, пытаясь проснуться, и вглядывался в сообщение на телефоне.

– Что? – крикнул он.

Звонок будильника, чей-то храп за стенкой, гул машин за окном – все это мгновенно отозвалось в голове Артёма дикой болью.

– Что? – повторил он и понял, что спрашивает сам у себя то, чего знать никак не может.

– Что ты кричишь? – простонал сосед Артёма по комнате. – Дай поспать, еще так рано. Ты просто псих!

Было темно. В октябре светает поздно. Артём быстро оделся, побежал умываться, думая о том, что с Аней и как она это сможет выдержать, если все действительно так. Артём был у Ани дома лишь однажды – ее мама приветливо с ним поздоровалась, поставила для них на кухонном столе большую эмалированную миску с отваренной курицей, сковородку с жареной картошкой, бутылку красного вина и скрылась куда-то в дальнюю комнату. Артём сообразил, что она просто не хочет им мешать, и мысленно поблагодарил ее за это. Это была симпатичная женщина лет сорока со светлыми волосами, стриженными очень коротко. Яркая спортивная кофта лишь подчеркивала ее стройность. Практически во всем, за исключением стрижки, Аня была ее копией.

«Что случилось? Что могло произойти?» – ломал голову Артём, спешно собирая рюкзак. Он понимал, в каком Аня состоянии, но все же не мог не пойти к ней.

На улице было настолько прохладно, что Артём ежился. Чувствовалась сырость, и стоял какой-то непередаваемый запах осени, который почему-то ассоциировался у Артёма с учебой и бесконечным сидением за учебниками.

Перейти дорогу, налево, по проспекту вперед, потом опять налево. Аня с матерью жили в аккуратном доме старой постройки. Снаружи и внутри он был аккуратно отремонтирован, в парадной ничем не воняло, как это обычно бывает.

Артём набрал номер квартиры на домофоне. Звонок, второй, третий – никто не отвечал. Наконец, после шестого или седьмого звонка, когда Артём уже собирался уходить, раздался короткий гудок и что-то щелкнуло в двери, она оказалась открытой.

Вбежав по лестнице на третий этаж, Артём увидел Аню. Она стояла в раскрытой двери квартиры, заплаканная, с взъерошенными волосами и немного отекшим лицом.

– Привет – сказал Артём и сам удивился несуразности этого слова.

Аня бросилась к нему, обняла и заплакала.

– Тёма, я была уверена, что ты придешь. Понимаешь, у меня никого, никого не осталось. А здесь я одна, эти стены, я так боюсь…

– Тихо, тихо – успокоил ее Артём. – Ты же знаешь, что я не мог не прийти. Если бы ты мне позвонила вчера!

– Прости, мне было никак. И я не хотела тебя беспокоить. Я вообще не знала и не знаю, что делать.

В квартире было так тихо, что это угнетало еще больше. Они сели на кухне за стол напротив друг друга. На середине стола стояла чашка с недопитым чаем и пакет печенья.

– Аня, ты…

– Не говори ничего, Тёмочка. Я сама все расскажу. Я держусь. Мне плохо, но я держусь. Мама ушла вчера утром по работе куда-то, я не знаю куда. Обычно она ездит, то есть ездила на машине. Но иногда, чтобы не стоять в пробках…

– Машина? – удивился Артём. – Ты мне никогда не говорила о машине.

– А что говорить? У мамы своя жизнь, у меня своя. Работа у мамы в рекламном агентстве, машина ей скорее для работы нужна. Иногда мы с ней ездили куда-нибудь по магазинам, за город. Но знаешь, это стояние в пробках доканывает. Вроде бы и сорвались с места, сели бы в электричку, да машину уже не бросишь.

– Ага – вздохнул Артём.

– Утром она ушла, а в конце дня мне позвонили и сказали… – Аня всхлипнула, но сделала глубокий вдох и взяла себя в руки. – Сказали, что нашли мой номер у нее в сотовом, что мою маму сбила машина, где-то на Литейном, перебегала дорогу, куда-то спешила. И дальше, Тём, я уже ничего не соображала.

– Это понятно, Ань. Ты не волнуйся, я с тобой, ты не одна, – Артём почувствовал, как у него начинает дрожать голос.

Снова повисла пауза, и стало пугающе тихо.

– И знаешь, Тёма, я, наверное, сделала то, чего не должна была делать.

– Ты о чем?

– Я когда съездила туда… там было страшно, не хочу вспоминать, я приехала домой, у мамы в серванте, – Аня показала рукой на большой шкаф со стеклянными дверцами, в котором стояла посуда и несколько бутылок спиртного. – Стоит какой-то дорогущий коньяк. Я открыла бутылку и немного выпила…

– Ты все правильно сделала, Ань. Тебе надо было успокоиться.

– Я не об этом, Тём. Я позвонила ему. Просто нашла у мамы в записной книжке его номер и позвонила.

– Ты о…? – хотел спросить Артём, но Аня его оборвала:

– Да, о моем отце. Я позвонила ему, сказала, что я его дочь и что с мамой случилось несчастье.

Артём задумался. Действительно, история принимала странный оборот. Что мог ответить на это человек, которого Аня никогда не видела, который не поддерживал никаких контактов с дочерью и бывшей женой. Да и вообще, были ли они женаты?

– И как он отреагировал? – спросил Артём, – Он понял, кто ты такая?

Аня вздохнула.

– Понял. У него оказался такой резкий голос, Тём. Он просто крикнул, не сказал, а крикнул в трубку, чтобы я держала себя в руках, а он приедет и во всем разберется. Только вот думаю, может, не стоило звонить, может, он мне так ответил, чтобы от меня отвязаться?

Вероятность такого развития событий несомненно была, но Артёму не хотелось даже думать о том, что в мире все может быть так просто, банально и подло. Нет, такого просто не могло быть.

– А тебе мама когда-нибудь о нем что-нибудь рассказывала?

– Нет, ничего, – Аня схватилась за голову. – Только знала его имя и примерно где он живет. Больше ничего. А у нее в записной книжке были два его телефона. Один, очевидно, домашний, там никто не брал трубку. И мобильный, по которому я почти сразу дозвонилась. Что мне делать, Тёма, как быть?

– Не знаю.

– Мне звонил мамин начальник, представляешь? Он всегда ругал ее, а здесь сказал мне, что я могу на него рассчитывать.

– Еще бы – сказал Артём.

На стене на кухне висели часы. Было слышно, как они пощелкивают, отбивая секунды, как едва-едва шуршат стрелки. Артём и Аня сидели и смотрели друг на друга, не зная, как поступить и даже не представляя, как поддержать разговор так, чтобы сохранять спокойствие и самообладание.

– Ты только не уходи, Тём, я боюсь.

– Не уйду. Видишь, я с тобой.

– А учеба?

– Плевать.

– Тебе ничего не будет, если ты прогуляешь?

– Нет, не будет. Ты спала?

– Нет.

– Тебе надо немного поспать.

– Посплю, – Аня задумалась. – Но только если ты никуда не уйдешь. Обещаешь?

– Конечно, обещаю. Поспи. Потом тебе поесть надо чего-нибудь. У тебя щеки синие.

– Это от коньяка – призналась Аня, вставая из-за стола. – Я ревела, выпила коньяка, потом еще и еще, потом стало плохо мне, так и не спала всю ночь.

Аня подошла к окну, слегка отдернула штору. На подоконнике возле керамического горшка с большущим алоэ стояла початая бутылка Hennessey, в ней оставалась примерно половина.

– Столько выпила и ничего не ела? – ужаснулся Артём, подошел к окну, буквально выхватил из рук Ани бутылку и стал вертеть ее в руках, – Ты же печень посадишь. Никогда не пила, а тут сразу и столько. С ума сошла, точно с ума сошла!

Отвернувшись, Аня заплакала и направилась из кухни в комнату. Артём не стал ее останавливать, это было бы эгоистично с его стороны. Аня была напугана, подавлена, опустошена трагедией и одиночеством и любое неосторожное слово больно ранило ее. Ей нужно было побыть одной, но в безопасности, зная, что Артём рядом и в любую минуту может оказаться с ней.

Артём услышал, как тихо закрылась дверь в комнату, как скрипнул диван, потом послышались шаги и шум. «Задергивает занавески» – сообразил он. Затем снова слегка скрипнул диван – и стало тихо, лишь кухонные часы нарушали тишину своим вкрадчивым ходом, будто извиняясь.

От этой тишины и самому Артёму захотелось взять и уснуть. «Как Аня это все сможет выдержать? Нет, я бы точно не смог так держаться, если бы с моей мамой что-то случилось. Тьфу, не хочу об этом думать. А что ее отец? Или кто там он ей? Она его никогда не видела. Что он сделать сможет? Да и вряд ли приедет, вряд ли» – в голове Артёма вертелось еще что-то, но он уже не понимал, что именно. Сев на стул, облокотившись на стол, положив голову на ладони, он медленно засыпал.

Ему снилась мать Ани. Почему – не совсем было понятно. Она о чем-то ему говорила и зачем-то учила пользоваться какой-то хлебопечью, которую ей подарили на день рождения, но она якобы ею пользоваться так и не научилась. Артём обещал, что научится, а сам не понимал ничего. С чего хлебопечь? Откуда? Что за ерунда? Потом они с Аней катались на велосипедах в парке. Какие велосипеды? Откуда? У него никогда не было велосипеда, если не считать того, что остался в деревне, на котором его отец иногда ездил в лес подальше, за грибами. О чем-то они с Аней разговаривают, смеются. Только о чем? Почему смеются? И кто им мешает смеяться? Тот, кто стучит, все громче и громче.

Артём открыл глаза. Дико болела шея, голова казалась настолько тяжелой, что с трудом ее удалось поднять с рук, растянутых на столе. Руки тоже ныли, будто Артём снова таскал тяжести и грузил куда-то коробки. Слышался стук в дверь и трель звонка. Артём встал и подошел к двери – на лестничной клетке стоял мужчина, скудный свет слегка освещал его лицо, но Артёму этого было достаточно. Он отскочил от глазка, пару секунд подумал и открыл дверь.

– Здравствуйте – тихо сказал Артём.

– Здравствуй, парень. Я не ошибся…

– Не ошиблись, проходите. Аня спит.

– А ты кто? И вообще, зачем пускаешь в квартиру посторонних?

– Вы не посторонний. Я знаю, кто вы, мне Аня рассказала, что нашла Ваш телефон и позвонила.

– Правильно сделала. Я примчался, как только мог.

Оба стояли в дверях и рассматривали друг друга.

– Евгений, – отец Ани протянул руку.

– Артём.

– Да, Артём, больно, очень больно. Ты, надеюсь, поддерживаешь Аню? Ты, вижу, ее друг или типа того?

– Друг. Поддерживаю – огрызнулся Артём. – Но Вы-то ее ни разу не видели, не помогали, не поддерживали отношений.

– Да, как-то ты на вещи смотришь однобоко. Идем, выйдем, вот ключи, – Евгений показал на связку, болтавшуюся на бра. – Слушай, что ты дрейфишь? Поможешь мне сумки кое-какие из машины перенести. А ты что думаешь, я разборки с тобой собираюсь устраивать? Да не с чего разборки делать. И не время, понимаешь, совсем не время. Так тяжело!

Артём аккуратно прикрыл дверь, закрыв ее только на верхний замок.

– Понимаешь – продолжал отец Ани, когда они оказались на лестнице. – Я никогда не бросал ни Аню, ни ее маму. Мы разные люди, нам оказалось тяжело быть вместе, такое бывает, ничего удивительного, не мы первые.

Но я всегда поддерживал их деньгами, Наталье помог с работой, с машиной, ее брату, Аниному дяде, решил проблемы с покупкой двух квартир. Времена-то были лихие, девяностые. Но я люблю Аню, люблю Наталью, точнее…. Не могу поверить, понимаешь, не могу!

У подъезда стоял черный «Порше Кайен». «Ничего себе – мелькнула мысль. – Серьезный он, этот отец Ани».

– Держи, – Евгений достал из багажника две большие сумки, одну из них протянул Артёму. – Удержишь? Молодец! Сейчас я из салона пакет возьму, не хочется еще раз спускаться.

При дневном свете Артем, наконец, смог как следует рассмотреть отца Ани. Ему было лет сорок, не больше. У него были светлые волосы, почти такие, как у Ани, и были у ее матери. И та же складка на лбу, небольшая ямка на подбородке, нос с горбинкой. Одет он был, судя по всему, очень дорого – хотя Артём и не разбирался в одежде, у него возникло такое чувство. На левой руке у Евгения были надеты довольно массивные часы. Еще Артёму бросились в глаза аккуратные мокасины из светлой замши. В багажнике машины лежало несколько мягких игрушек, из чего Артём заключил, что у Евгения, вероятно, есть маленькие дети.

– Ну, не зевай, открывай дверь, подержи – попросил Евгений. – И вызывай лифт, по лестнице это нам не донести.

– Такие тяжелые! – сказал Артём.

– А, ты о сумках – догадался Евгений, когда они заходили в лифт. – Там вещи, кое-что мне для работы, кое-что для Ани. Мне ведь здесь придется какое-то время побыть, чтобы во всем разобраться. Я еще толком ничего не знаю, что произошло. Сейчас что-нибудь съем, часик передохну с дороги, поговорю с Аней и поеду решать дела.

– Аня спит, так что тише – почти приказал Артём, открывая дверь. – Ей надо поспать, она не спала два дня.

– А-а-а, ясно – шепотом ответил Евгений. – Тут есть что-нибудь съедобное? Я от самого Липецка без крошки во рту.

– Не знаю – прокряхтел Артём, занося вещи в кухню и пристраивая их в угол. – Сейчас поищем. Есть печенье, можно вскипятить чай.

Отец Ани внимательно осматривал квартиру, дотрагивался до некоторых вещей и что-то шептал себе под нос.

– Слушай, что ты меня так рассматриваешь внимательно? – вдруг спросил он. – Ты меня в чем-то подозреваешь? Или на мне что-то написано, а я не замечаю? Тогда просвети, скажи, что не так.

– А Вы не орите – спокойно сказал Артём. – Аня спит, да и вообще незачем на меня орать. Мойте руки, здесь прямо, вот бумажное полотенце. Бутерброд с сыром будете?

– Буду.

– Один?

– Нет, сделай два-три. И сам чего-нибудь поешь.

– Сделаю.

Зашумела вода, Евгений медленно и обстоятельно мыл руки с мылом, затем ополоснул холодной водой лицо.

– Ты не обижайся, что я так, это нервы, – Евгений растирал лицо бумажным полотенцем, очевидно, стараясь побороть надвигавшуюся сонливость. – Я не хочу думать, что Наташи больше нет, просто не хочу. И сейчас для меня главное – не оставить в беде Аню.

Он вдруг замолчал и сел за стол, стал жевать бутерброды. Артём подметил в Евгении ту самую медлительность, с которой боролась Аня в нем, в Артёме. Артёма это настолько поразило, что он так и сидел, задумавшись, с бутербродом в руке.

«Что теперь делать, если мамы Ани больше нет? Что будет с Аней? Как она сможет это перенести?» – размышлял Артём.

«Странный парень, похоже, с ним встречается Аня. Какая она? Я же ее видел в последний раз шестнадцать лет назад. С ума сойти» – ловил себя на мысли Евгений.

Послышался скрип двери и шарканье тапками по паркету, оба сидевших на кухне не обратили на него никакого внимания.

– Вы хоть нашли что-нибудь из еды?

Аня стояла в дверях заспанная, со спутавшимися волосами, в длинной полинявшей футболке.

– Нашли – ответил Артём. – Немного нашли, а больше пока и не надо.

Она смотрела, не отрываясь, на отца, а он, дожевывая бутерброд, на нее. Артём поворачивал голову то в одну сторону, то в другую, пытаясь понять, кто кого переглядит. Есть такая детская игра, когда смотрят друг другу в глаза и проигрывает тот, кто первый моргнет. На глазах у Ани выступили слезы, покатились по щекам. А она все стояла, не двигаясь, будто боясь пошевелиться. Ее отец опустил глаза и всхлипнул.

– Прости меня, Аня, пожалуйста, прости. Я приехал так быстро, как смог. Прости, уделял тебе так мало внимания. А ты такая большая уже. Я тебя помню, когда тебе было два годика. Ну и хулиганкой же ты была! Такая маленькая, а такая хулиганка. Мы с Наташей все гадали, в кого ты такая. А ты могла взять – и на кухне насыпать в сахар соль. И постоянно спускала колеса у моего старого велосипеда, он у нас в комнате стоял. Помнишь, мы жили в коммуналке?

– Помню – без колебаний ответила Аня, подойдя поближе и присев на стул.

– Вернее, помню, что жили, а не то, что я хулиганила. Да и к чему это сейчас вспоминать, я не пойму. Это было очень давно, и этого больше никогда не будет, потому что нет мамы. И не будет.

Снова тишину нарушали лишь часы. И никто из троих не хотел к ним присоединяться. Аня молча встала, подошла к плите, взяла чашку и налила себе чаю.

– Ань, напиши мне на бумажке, где находится мама, какие-то существенные детали, – Евгений засуетился, начал собираться, периодически поглядывал на телефон. – Я возьму все дела на себя, все сделаю сам, ты только держись, ради мамы и ради своего парня держись, слышишь?

– Слышу, не глухая. Только как держаться, если мамы нет, и я не знаю, за что схватиться.

– Ты не обижайся на меня.

– Я не обижаюсь, – Аня вырвала лист из блокнота, державшегося на магните на холодильнике, и набросала на нем несколько слов, затем подумала и дописала еще что-то.

Она не сразу отдала листок своему отцу, все всматривалась в то, что написала, словно боясь что-то важное забыть и не вспомнить потом никогда. Отца… Она, конечно, не воспринимала его таковым, не задумывалась об этом. Ей везде виделась мама, слышались ее шаги, смех, голос, бесконечные звонки и разговоры по телефону. Аня даже ни разу не назвала Евгения отцом или папой – может быть, только папой, да и то в беседе с Артёмом.

Евгений подошел к дочери и с осторожностью взял из ее рук листок. Артём следил за каждым его движением. Ему хотелось понять, что происходит между отцом и дочерью, разобраться в том, как они относятся друг к другу, как воспринимают свою встречу при столь трагических обстоятельствах.

Но ничто не выдавало того, что таилось внутри и могло дать хоть какую-нибудь пищу для размышления.

– Ань, а дату похорон уже назначили? – осторожно спросил Евгений.

Аня пыталась сосредоточиться.

– Нет – шепотом ответила она. – Ничего не знаю и…

– Успокойся – Евгений повысил голос. – Слышишь, ну-ка быстро успокойся! Я разберусь, все будет нормально, так, как должно быть. Твой телефон у меня остался в мобильном, если что, я позвоню. Дай мне документы, мамин паспорт и еще, что у тебя там есть.

Они направились в комнату, а Артём впервые за весь период пребывания в квартире и вообще знакомства с Аней почувствовал себя лишним, вторгшимся в чужую трагедию, туда, где для него места нет и не будет ни при каких обстоятельствах. Да, Аня не была ему чужой, но все то, что происходило, было за гранью его понимания.

Хлопнула входная дверь.

– Тёма, ты прости, что совершенно не до тебя, прости.

– Может, я пойду?

– Ты вернешься? – голос Ани снова задрожал.

Что мог ответить Артём в этот момент? «Да, я вернусь? Да, я никуда не уйду? Да, я никуда тебя не отпущу?» Любой вариант создавал проблемы, усугублял ситуацию. Конечно, Артём не собирался оставлять Аню, но нужно было что-то делать, как-то жить дальше, стараться преодолеть все, что уже случилось или еще случится.

– Я поживу у тебя несколько дней – произнес он, наконец. – Можно?

– Да, – Аня обняла его. – Я только-только собиралась тебя об этом попросить. Завтра пятница, ты сможешь не ходить на учебу?

– Смогу.

– И до понедельника не уйдешь?

– Не уйду.

– Тёма, мне так страшно. Страшно за то, что будет. Страшно из-за того, что не смогла, наверное, что-то очень важное сказать маме. И теперь страшно, как все пройдет, похороны, вся эта суета. А ее уже нет, Тём, ее это не вернет – Аня расплакалась.

– Давай ты немного поспишь – предложил Артём. – Дай мне ключи и ложись. А я дойду до общаги, возьму кое-какие вещи, потом схожу в магазин. Ведь нам троим что-то надо есть, а у тебя шаром покати, только выпивки три бутылки.

– Там еще в тумбочке есть – сквозь слезы улыбнулась Аня.

– Вот и я говорю, что еды никакой, только спиртное. Разве это годится? А есть надо, обязательно надо, чтобы были силы все выдержать, особенно тебе. Хорошо?

– Хорошо, Тёма.

Он одевался в прихожей, она стояла, прислонившись к стене, и смотрела на него.

– Как тебе мой папа?

– Серьезный. По-моему, вы друг другу не очень нравитесь – бросил Артём.

– Как-то не воспринимаете друг друга.

– Так и есть, – Аня увидела себя в зеркало и спешно принялась поправлять растрепанные волосы. – Но, знаешь, мне о нем мама всегда говорила только хорошее. Мы с мамой чувствовали его поддержку. И самое главное, Тёма, я уверена в том, что ему можно доверять.

– С чего ты так думаешь? – Артём крутил в руках связкой ключей. – Ты же его видишь первый раз в жизни, ну, по крайней мере, в сознательном возрасте!

– Мне всегда об этом говорила мама, Тём. Ладно, ты прав, я немного посплю, может, смогу привести мысли в порядок. А что из еды ты возьмешь?

Артём вытряхнул все из рюкзака. На пол посыпались учебники, несколько карандашей, тетради, какие-то бумаги. Все это он сложил на стоявший в прихожей стул, выполнявший, судя по всему, функцию то ли полки, то ли какой-то подставки. Помимо вещей Артёма там стояли, прислоненные к спинке, автомобильные дворники.

– Береги себя, – Артём поцеловал Аню в нос. – Я скоро, обещаю.

– Не потеряй ключи! И возвращайся поскорее.

Там, где пару часов назад Евгений парковал свой «Порше», теперь стоял грузовик с мусором. Дворник в зеленой робе шатающейся походкой направлялся к мусорным бачкам. Он как-то странно посмотрел на Артёма. Обычно Артём в таких случаях говорил что-то вроде «И вам того же» или «На мне цветы не растут», но здесь сдержался, настроение было совсем не то.

Идти быстрым шагом не хотелось. Воздух был настолько свеж, что им хотелось подышать как следует, освежить тело и мысли. По радио не было ничего интересного. Артём вынул один наушник, чтобы не дай Бог не попасть под машину, как это случилось с мамой Ани.

«Я никогда не представлял себе, что погибнуть под колесами машины так просто, – Артёму было немного не по себе. – Вроде только что у Ани было все – мама, я, она была счастлива. И все оборвалось мгновенно. Да, одни ездят и не смотрят, другие, не глядя, ходят где попало, перебегают дорогу. Нужно беречь себя, быть осторожнее. Все мы ходим под Богом, на грани, не чувствуем опасность, привыкаем к ней. А этого делать не стоит».

Артём вспомнил, как, приехав два года назад из деревни в несколько улиц, боялся в городе переходить дорогу там, где нет светофора. Да и светофор не внушал ему доверия. Он с опаской оглядывался по сторонам и терпеливо дожидался, пока в видимой близости не останется ни одной машины. А потом, как и все, Артём привык и стал перебегать дорогу даже там, где этого делать явно не следовало.

Ты так любила яркие цветы,

Что по ним как бабочка порхала.

Интересное сравнение,

Женщины с бабочкой,

Навевает на неприличные мысли.

И намеки на красные цветы,

И на мотылька,

Летящего на свет.

Ясно, что простого финала в такой истории

Быть не может.

Самба белого мотылька,

Приставучая строчка,

Еще ее передразнивают,

Про румбу черного паука,

Но это как-то не смешно,

Песня-то серьезная.

А этот куплет

Я почему-то не помню,

Про их маленькое

И довольно непродолжительное счастье.

И все-таки это счастье,

Пусть и трудное.

«Что-то мне эта история напоминает – помните, у Высоцкого, дочь жирафа вышла за питона. А еще бывает…» – что именно бывает, Артём не стал дослушивать. «Какие уроды» – не выдержал и выругался он, правда, про себя.

Слушая песню, он представлял себе жизнь – свою, Ани или ее мамы, обычную и в чем-то даже банальную, в которой есть риск, и столкновение с ним происходит настолько часто, что возникает привыкание. «А тут этот придурок испортил своей бездарностью все – и песню, и впечатление от нее» – Артём негодовал, но все не хотел вгонять себя в какую-то внутреннюю борьбу. Тем более что бороться он мог только с самим собой – ведущий был где-то далеко и наверняка уже забыл о том, что сказал какие-то минуты назад.

Общежитие гудело, как рой пчел, внезапно потревоженный кем-то, в него ворвавшимся. Артём настолько привык, что в коридоре и комнате тихо, что вокруг никого нет, что ему то и дело хотелось закрыть уши, а заодно и глаза, чтобы не видеть и не слышать того, что происходит.

Он быстро собрал вещи; неизвестно, сколько предстояло пробыть у Ани. Артёма, как и ее, страшила неизвестность, туманность будущего, которое в одно мгновение просто перестало существовать, куда-то делось, словно не было ни планов, ни надежд, ни каких-то перспектив.

– Ты чего это, бежишь куда-то? – на вахте дежурила баба Даша, сразу подметившая, что с Артёмом что-то не так.

Артём остановился возле вертушки у входа, дождался, когда рядом не будет никого – кто-то уйдет, кто-то скроется в своих комнатах.

– Баба Даша, меня, наверное, не будет несколько дней, у Ани погибла мама, мне надо быть с Аней, поддержать ее.

– Господи – баба Даша перекрестилась. – Конечно, иди. Плюнь на все, учеба тоже никуда не денется. Ты должен быть там, с ней. А когда это случилось? Что произошло?

– Вчера. Попала под машину.

Баба Даша снова перекрестилась и принялась что-то нашептывать. Артём стоял, не решаясь что-то сказать, или просто повернуться и уйти.

– Дай Бог, у вас обоих хватит сил все выдержать, – у бабы Даши наворачивались слезы. – Такая она девочка совсем, а уже без матери и такие испытания. Прости, Господи. Ну, беги.

– Бегу, баба Даша, бегу, – Артём быстро преодолел вертушку и сбежал по ступенькам вниз.

Холодный осенний воздух показался ему вдвойне свежей после страшной духоты, царившей в общежитии.

До магазина было десять минут ходьбы. Артём судорожно вспоминал, что из продуктов нужно купить. На кухне у Ани он не нашел почти ничего: холодильник был пустой, а в тумбочке у плиты обнаружились лишь полпачки риса и пакет макарон. «Память дырявая, надо было список составить, как это все нормальные люди делают» – сообразил Артём, но было уже поздно, Аня явно легла вздремнуть, а будить ее нельзя было ни при каких обстоятельствах. Тем более нужно было торопиться, чтобы вернуться раньше отца Ани, чтобы ему не пришлось снова терзать звонок и колотить в дверь.

Артём набрал довольно много продуктов – во всяком случае, так ему показалось на основании того, что корзина была полной до верха. Он с трудом запихал все покупки в рюкзак. Нести его стало тяжело, лямки врезались в плечи, что-то упиралось в спину, заставляя немного наклоняться вперед при ходьбе.

Пройдя мимо железнодорожного моста, Артём встал у пешеходного перехода. Машины с гулом мчались мимо, некоторые из них обдавали зловонными выхлопами. Загорелся зеленый – и когда Артём уже шагнул на переход, на него выскочил небольшой грузовик, заставив Артёма отскочить назад. Грузовик даже не убавил газу, а наоборот, прибавил скорость и через пару секунд скрылся из виду, свернув на следующем перекрестке.

«Что это? Почему?» – Артём опешил настолько, что не мог сообразить, куда и как он собирался идти, на какой сигнал светофора. Он испугался того, что может попасть под машину точно так же, как и мама Ани, и тогда Аня останется совсем одна. Что тогда будет? Сможет ли она жить так, как жила раньше, улыбаться, гулять, думать о чем-то хорошем и светлом?

– Эй, парень, не спи! – крикнули из одной из остановившихся машин, – Ты там живой? Давай, переходи, видишь, зеленый уже мигает.

Артём кивнул в ответ, перебежал дорогу, но еще долго стоял на противоположной стороне, пытаясь осмыслить то, что произошло. «Вот она, самба белого мотылька – подытожил он и стал дышать часто и глубоко, чтобы успокоиться. – Вот меня как мотылька и не прихлопнули чуть». Зачем-то Артём стал отряхивать куртку, хотя на ней ничего не было – ни пыли, ни грязи, ни прилипшей желтой листвы.

Через полчаса он уже открывал дверь квартиры – крадучись, как можно тише, чтобы не разбудить Аню. Со стороны могло показаться, что это кто-то незнакомый, посторонний подбирает ключи к квартире. Посмотри в этот момент в глазок кто-то из соседей по лестничной клетке – и неприятностей было бы не избежать. Но к счастью, Артём довольно быстро открыл дверь и зашел внутрь.

Аня была у себя в комнате. Артём не решился открыть дверь и заглянуть туда. Он, скинув в прихожей обувь, на цыпочках прошагал на кухню и с трудом снял с плеч рюкзак. Сложив часть продуктов в холодильник, другую часть он начал складывать в тумбочку, и в тот момент, когда осталось только пристроить куда-то большой пакет с картофелем, Артёма осенило, что он не купил растительное масло, что жареной картошки ему приготовить не удастся.

– Вот идиот – сказал он вслух и ударил себя ладонью по лбу, и трудно было сказать, что прозвучало громче – голос или звонкий шлепок.

Артём сел на пол и обхватил голову руками.

– Разве можно быть таким идиотом? – спрашивал он у себя и сам же отвечал. – Можно, и я тому наглядный пример.

– Ты о чем? – Аня подошла сзади и обняла Артёма за плечи, от чего он немного подпрыгнул.

Все это выглядело совершенно нелепо.

– Я масло забыл, а его нет, в тумбочке пусто.

Аня села рядом на пол. Она видела, что Артём очень сильно переживает и совершенно не похож на того романтика-тихоню, заблудившегося где-то в своих мыслях, с которым ей было так хорошо последние месяцы.

– Тёма, масло над плитой, в верхнем шкафчике. Не переживай, – Аня прижалась к нему. – Хотя бы ты не переживай, так нельзя. Понимаешь, нельзя. Мне нужно твое спокойствие, оно не дает мне отчаяться. Тём, слышишь ты меня или нет?

Он молчал. Пол на кухне был холодный, плиточный. Но это не имело ни малейшего отношения к тому, что Артём слегка дрожал. Причина была в другом, и как раз об этом Артём предпочел бы умолчать.

– Я приготовлю поесть – наконец сказал он.

– Тёма, что с тобой случилось? Не скрывай от меня ничего, пожалуйста.

Аня встала и потянула Артёма за плечи. Он повиновался и тоже встал. Ему не хотелось смотреть ей в глаза – казалось, секунда или две, и она все в них прочтет. И расстроится, и будет задавать вопросы, убиваться, умолять быть внимательным и беречь себя.

– Нет, Тём, так не пойдет! С тобой явно что-то случилось, и я хочу знать, что именно. И вообще тебе надо сейчас же успокоиться. А ну-ка, посмотри на меня.

Она легко прикоснулась к подбородку Артёма, он невольно поднял глаза.

– Нет, Тёма, так дело не пойдет.

– Не переживай за меня, слышишь? – тихо сказал Артём.

– Поздно, Тёма, поздно.

Аня металась по кухне и судорожно что-то вспоминала. Закончилось это тем, что она шмыгнула носом, подошла к серванту, достала небольшой бокал и поставила его на стол.

– Садись! – скомандовала она и пододвинула стул.

Глупо себя чувствуя, Артём, тем не менее, сел за стол. Аня подошла к окну и достала из-за цветочного горшка бутылку бренди, ту самую, к которой приложилась накануне. Налив немного в бокал, она присела рядом.

– Пей! – Аня смотрела в упор.

Артём повиновался, выпив все залпом. Почти сразу дрожь ушла, в горле стало горячо, во рту слегка горьковато и тоже горячо. Ощущалось, как тепло проникает во все даже самые затерянные участки тела, как кровь начинает бежать быстрее.

– А теперь рассказывай! – Аня приготовилась слушать.

Ей на самом деле было интересно, что случилось с Артёмом, но больше ей хотелось просто поговорить, чем что-то выяснять. Артём же наверняка рассказал бы обо всем, но немного позже, тогда, когда это не усугубило бы и без того трагичную ситуацию.

Артёма спас звонок в дверь. Аня помчалась открывать. Евгений говорил что-то о больнице, об аварии, о работе.

– Да вы здесь выпиваете! – он вошел на кухню и развел руками. – А вообще-то правильно. Анечка, найди и мне стаканчик, я, пожалуй, тоже выпью. Никогда не думал, что с кем-то из нас случится что-то подобное.

Аня достала еще один бокал, поставила на стол и налила до самых краев. Не моргнув глазом, Евгений опустошил его и жестом попросил налить еще.

– Я все устроил, кажется, – произнес он уставшим и слегка осипшим голосом, – Крепись, Аня. И ты, Артём. Похороны завтра.

Аня всхлипнула. Артём вскочил со стула и подхватил ее, иначе она бы упала.

– Так, быстро, пей! – Евгений поднес к ее губам бутылку, в которой бренди оставалось совсем немного, на самом дне. – Ну-ка, раз и сделала глоток! Давай!

Отец Ани с размаху забросил пустую бутылку прямо в мусорное ведро, стоявшее в углу. В нем что-то зазвенело, очевидно, какая-то консервная банка.

– Артём, я надеюсь, ты завтра сможешь быть с нами, – Евгений вымыл руки и вытирал их бумажным полотенцем. – Конечно, я не могу настаивать, похороны – это всегда тяжело, но все же…

– Я иду – спокойно ответил Артём и добавил. – С Аней.

– А родственники, поминки? – Аня схватилась за голову, – Я же ничего не предусмотрела, ничего не сделала! Мамочка, мамочка, прости меня, прости меня, пожалуйста!

Она плакала так, как будто только что узнала о том, что мама погибла, о том, что ее больше нет и никогда не будет рядом. Так, как будто не было тех людей, кто готов был сделать для нее все и даже больше.

– Успокойся, Аня, постарайся успокоиться, – Евгений стал растирать ей руки. – Я был на работе мамы, то есть Наташи. Прости. Говорил с ее коллегами. Поминки будут в кафе, а в два часа дня прощание в крематории. Ань, пойми, самое лучшее, что мы можем сделать сейчас для мамы – это держаться, держаться вместе.

Аня закивала, однако не переставала плакать. Артём обнимал ее за плечи – и в какой-то момент уронил слезу на ее руку. Ему тоже безумно захотелось расплакаться, выплакать все, что накопилось и что нельзя выразить просто словами или еще чем-то. Отец Ани тоже был близок к тому, чтобы разреветься. Он перестал растирать Ане руки, сел рядом на стул и закрыл руками лицо.

– А ты знаешь эту историю, как мы с твоей мамой познакомились? – неожиданно спросил он.

Покрутив головой, Аня дала понять, что ничего не знает. Евгений этого не увидел, ждал, когда она ответит.

– Нет – наконец вырвалось у нее.

– Я так и думал – вздохнул Евгений. – И что, мама никогда об этом не вспоминала?

– Нет, – ответила Аня, на этот раз чуть громче и увереннее.

– Нет, это интересно, это просто интересно! Никогда не рассказывала! Ну, Наташа, – Евгений выпрямил спину и растянулся на стуле. – Артём, будь мужиком, приготовь что-нибудь пожрать, нам всем надо поесть и выспаться как следует.

Артём повиновался, тем более что Аня посмотрела на него таким умоляющим взглядом, что трудно было возразить, или вообще оставаться равнодушным. Он зазвенел сковородками, выбирая ту из них, что побольше и поглубже. Пакет с картошкой был завязан так туго, что Артёму пришлось его просто-напросто разорвать. Круглая картофелина выскользнула у Артёма из рук на кафельный пол и выкатилась прямо на середину кухни. Он побежал за ней. Все это выглядело довольно нелепо, и при других обстоятельствах Аня наверняка рассмеялась бы и посоветовала быть более расторопным. Сейчас же она удивленно посмотрела на него красными заплаканными глазами.

– Мы познакомились с твоей мамой очень давно, в девяносто втором году.

Я приехал сюда учиться, параллельно учебе работал, где только было можно. Времена были лихие, и тебе, Ань, сложно, наверное, это представить, но еще и голодные. Не помню, отменили уже в городе карточки или нет, не в этом дело.

Артём привычными движениями чистил картошку – быстро, ловко, одну за одной, не останавливаясь. Конечно, ему интересна была эта история. Если не считать отдельных отрывочных деталей, об Ане он не знал толком ничего, а расспрашивать было не совсем удобно. Да и Аня всегда обижалась на подобные расспросы.

– Так вот – продолжал Евгений. – Как-то раз я возвращался очень поздно, где-то разгружал какие-то машины, весь уставший, грязный, шел в свою комнатушку, которую снимал на Карповке, совсем рядом с тем домом, где коммуналка была, на углу, там еще сквер небольшой. Помнишь, Ань?

– Ага – вздохнула Аня.

– Шла твоя мама. Была осень, октябрь. На набережной мы поравнялись, шли-то с двух разных сторон. Шел дождь, у меня, конечно, зонтика не было, весь мокрый был, замерзший. А она вся такая аккуратная, ухоженная. Она всегда умела следить за собой, это да. Я еще тогда подумал – вот бы мне эту комсомолочку узнать получше. Я прошел мимо, никогда не умел знакомиться, не везло мне с этим, не получалось у меня клеить женщин, как это умеют некоторые, – отец Ани почему-то посмотрел на Артёма.

Тот дочищал картошку и почувствовал на себе взгляд, смутился, зачем-то начал осматривать себя, думая, что с ним что-то не так.

– Что, футболку запачкал? – равнодушно спросила Аня.

– Неа – ответил Артём, понимая, что пару пятен от картофельного сока его все же угораздило посадить. – Все равно эту стирать надо.

– Вот и я был таким же, наивным, – Евгений пытался шутить, но Артём на него посмотрел так строго, что пришлось открещиваться от каких бы то ни было шуток. – Да ты не обижайся, Артём, я же только о хорошем стараюсь думать, и говорить тоже. Не надо, хорошо?

– Да не обижаюсь я, Вас слушаю, – Артём поставил разогреваться сковородку, вылив в нее пару ложек растительного масла. – Интересная история, мне Аня никогда ничего подобного не рассказывала. Чувствую, что она просто не знала. И что случилось потом?

Евгений попробовал покачаться на стуле. Видимо, это была давняя привычка, с которой он ничего не мог поделать. Он пытался откинуться назад, держась за край стола пальцами, но быстро понял, что ничего хорошего из этой затеи не получится: стол скользил по кафельному полу, стул тоже было трудно удержать в устойчивом состоянии. Так что от этой затеи пришлось отказаться. Он облокотился руками на стол и продолжал:

– В общем, поравнялись мы с ней. Я, мокрый и голодный, и она, умница и красавица. Она повернула в первую арку, ту, что прямо рядом с тополями. Не знаю, есть ли они еще там. А я пошел дальше. Вдруг слышу – крик. Я сразу понял, что это кричит она. Просто некому было в такой час, в таком месте и таким голосом…

– Каким? – Артём резал картошку и, спрашивая, даже не поднял глаза, чтобы случайно не порезаться.

– Ну, как тебе объяснить. Что-то было в этом голосе такое, чего не было в других голосах. В общем, я пулей побежал туда. Какие-то два урода отнимали у нее сумку. Один держал, другой вырывал. А она вцепилась и не отпускала, и орала так, что будь здоров!

– И ты их хия-хия, пара приемов и они повержены! – Аня пыталась как-то разнообразить затянувшийся рассказ, ускорить его.

От неожиданности, что назвала отца на «ты», она даже несколько покраснела. Евгений слегка улыбнулся и сделал вид, что ничего не заметил.

– Ну, что ты, – он заерзал на стуле. – Какие там приемы. Я их тогда не знал, да и сейчас не могу похвастать какой-то выдающейся спортивной формой. Я крикнул им что-то вроде «Отдай сумку». Помню, еще подумал, что надо было кричать, как учили, «Пожар», да было уже не до этого. Они просто отпустили ее и быстро убежали через дворы куда-то. Так мы и познакомились с Наташей. Тогда я в первый раз побывал у нее дома в коммуналке. Еще жива была ее мама. Она сушила мою промокшую куртку на батарее и поила меня водкой, все боялась, что я простужусь. Такая вот банальная история.

– Да ты просто супергерой! – Аня снова повторила это самое «ты», на этот раз уже чуть смелее.

Евгений ничего не ответил. Безусловно, он думал о ней, о Наталье. Жалел ли он о том, что жизнь сложилась именно так, как сложилась? Вряд ли. Единственное, что не давало ему покоя – ее гибель, нелепая, случайная, совершенно не вяжущаяся с ее осторожностью, рассудительностью, какой-то непередаваемой мудростью.

– А как вы начали встречаться и поженились? – покашливая, Артём решил дать понять, что хочет разобраться в этой истории.

– Не были мы женаты, Артём, не были. А встречаться мы начали почти сразу. Просто я стал ее подкарауливать у работы, она тогда секретарем работала совсем недалеко, на Чапыгина, в каком-то то ли кооперативе, то ли совместном предприятии – шут их разберешь, времена тогда были безумные. По выходным мы гуляли. Как-то завязалась дружба, потом роман. Да что мне объяснять, и так прекрасно знаете, как все это происходит. А примерно через год, нет, чуть меньше, через полгода, наверное, она сказала мне, что беременна. Так появилась ты, Аня.

– Так почему вы не поженились, раз любили ее? – в интонации Артёма были легкие нотки обвинения.

Конечно, обвинять Евгения он ни в чем не собирался. Просто по наивности он посчитал, что любить и жениться – это синонимы, что одно без другого не бывает. Отец Ани понял это и решил не обижать парня.

– Знаешь, Артём, на самом деле мы не любили друг друга, мы были просто очень хорошими друзьями. И решили не портить друг другу жизнь, навязывая какие-то совершенно ненужные отношения. Когда отношения в тягость, то это самое плохое из того, что может быть. Когда ты родилась, у меня не было ни копейки, но очень скоро я начал хорошо зарабатывать и стал помогать, тем более что мама Наташи, твоя бабушка, на тот момент уже умерла, и Наташе приходилось туго.

Они ужинали втроем и молчали. Аня думала о маме, ее сердце сжималось, глаза то и дело становились мокрыми. Она громко сморкалась в бумажное полотенце, отрывая его от большого рулона. Артём пытался справиться с чувством тревоги. А Евгений… Трудно описать то, что крутилось в его голове. Он то и дело поглядывал на дочь, пытаясь найти в ней что-то от Наташи, чтобы разобраться, почему все-таки все получилось именно так, как получилось, и никак иначе. Ему тоже было трудно подавить в себе чувство тревоги, только оно имело вполне различимые оттенки: он боялся за Аню, будущее которой, по его мнению, находилось и в его руках тоже.

Только часы не думали ни о чем – пощелкивая, отбивали секунды, и слегка шуршали стрелками.

Чувство восьмое. Сомнение

Артём почти не запомнил похорон. Аня плакала с самого утра, и ему приходилось успокаивать ее, прижимая к себе и дотрагиваясь губами до ее лба. Ему начинало казаться, что лоб очень горячий, что у нее температура, но приложив ладонь, он раз за разом убеждался, что это не так, и хоть немного, но успокаивался.

В крематории было до того мрачно, что это еще больше угнетало именно в тот момент, когда надо было держать себя в руках. Артём стоял так, чтобы в любую минуту подхватить Аню, если ей вдруг станет плохо. Народу было немного, человек двадцать. Аню обнял тучный мужчина в длинном плаще. «Начальник ее мамы – догадался Артём. – Вот он, оказывается, какой». Священник говорил тихо. Прощание продолжалось минут сорок, не больше, прощание с прошлым и настоящим, и незаметный, но все же приход будущего – сложного, самостоятельного и с каким-то леденящим душу налетом одиночества.

Дорога на работу Натальи, где в кафе были организованы поминки, была долгой. Отец Ани нанял автобус, тот долго простоял в пробке в центре города, затем пробка рассосалась и остальной путь показался одним мгновением. Стол был накрыт очень просто, но со вкусом – он у Евгения, несомненно, присутствовал; Артём за прошедшие два дня в этом убедился не раз.

Аня молчала.

– Ань, как ты? – спрашивал ее Артём.

– Анечка, ты держишься? У тебя все в порядке? – время от времени беспокоился Евгений.

Она немного покачивалась на месте или шла неуверенной походкой, но, все же, слегка приглушив голос, отвечала:

– В порядке я, в порядке.

Конечно, на порядок не было ни единого намека. Несмотря на внешнюю ухоженность, что-то в Ане было неопрятное, неприглядное – не оттого, что она плохо за собой следила или была неряшливой. Просто для Ани время как будто остановилось: не нужно было торопиться, успевать за чем-то, гнаться.

За столом было так тихо, что возникало ощущение, что за ним действительно никого нет. Артём заставил Аню поесть. Она нехотя жевала что-то, останавливалась, снова жевала, о чем-то думала, изредка всхлипывая, поглядывая на маленький портрет мамы, стоявший на краю стола.

– Наталья была прекрасным человеком, и я говорю это не потому, что нужно что-то сказать, а потому, что это было именно так. Да и остается так. Я никогда ее не забуду. Да, мы часто выясняли отношения – не личные, правда, рабочие. С ней было потрясающе интересно работать. Как секретарь и рекламный агент она была моей правой рукой. Что теперь будет, сложно предугадать. Вспоминаю, как мы спорили с ней по каждому заказу, обговаривали каждую деталь, каждый нюанс. Это было потрясающе. Пили чай и кричали друг на друга. Новенькие, кто только пришел к нам работать, всегда с испугом заглядывали в кабинет – думали, что мы уже перегрызли тут друг друга. Нет, это было замечательное время, замечательные годы, за которые я тебе, Наташ, очень благодарен. Я как-то тебе об этом говорил, к счастью, успел. Я никогда не забуду того, что ты для меня сделала, за годы работы рядом с тобой. Прости, если был слишком критичен к тебе, прости…

Аня смотрела на маминого начальника и плакала. Артём обнимал ее.

Плакал и мамин начальник – по нему было видно, что эта потеря для него действительно тяжела. Исчезнувшая на несколько минут тишина снова повисла своим нелегким грузом. Евгений не говорил ничего и никак не реагировал на происходящее. «Держится – сообразил Артём. – Ради Ани держится. Понятно, без этого никак».

Всю обратную дорогу Аня держала за руку Артёма и не отпускала ни на секунду. Рука затекла, в ней стало что-то нестерпимо покалывать, будто бы сотни маленьких муравьев носились по ней и не намеревались останавливаться. Было уже совсем темно. Аня задремала на плече у Артёма, и он сумел осторожно освободить свою руку. Микроавтобус слегка покачивало. В салоне не было так тихо, как было в кафе, но все же Артём чувствовал какой-то дискомфорт, легкое головокружение.

– Аня, приехали, слышишь? – Артём тряс ее за плечо, сначала легонько, затем все сильнее и сильнее. – Ты задремала, укачало. Ничего, сейчас ляжешь спать. Давай, еще немного усилий, я тебя держу, идем.

Хлопнула входная дверь, заскрипел лифт, они поднялись на этаж. Евгений выхватил из рук Ани ключи, сделал прыжок вперед и сам открыл квартиру. Аня проскочила в комнату, оттуда почти пулей в ванную. Зашумела вода. Артём и Евгений сидели на кухне в полной темноте.

– Знаешь, Артём, сейчас Аня ляжет спать, а нам надо поговорить тут, поговорить по-мужски. Я послезавтра уезжаю.

– В Липецк?

– Ну а куда же еще? Меня там ждут, во вторник уже надо к делам возвращаться. Сегодня утром уже звонили с работы, не справляются.

– У Вас бизнес? – чуть осторожничая, спросил Артём.

Ему не хотелось расспрашивать отца Ани прямо так, в лоб, о том, чем он занимается. Это было совершенно нетактично, но в то же время крайне необходимо. Артём рассуждал так – у Ани есть только он, а еще отец, который далеко. Случись, не дай Бог, что-то с Аней, возникни ситуация, в которой требовалась бы посторонняя помощь – он, Артём, ничего не сможет сделать, не зная хотя бы в общих чертах того, кто такой этот Евгений, чем занимается, и наконец, что собой представляет как человек.

О последнем Артём уже был осведомлен. Дело оставалось за малым.

– Бизнес, – отец Ани, очевидно, удивился вопросу.

Из-за темноты Артём не видел его лицо. Хотелось встать и включить свет.

Но на это не было ни сил, ни силы воли. В ванной утих шум воды, слегка лязгнул болтавшийся на стене держатель для полотенец.

– Я много чем занимаюсь, Артём. Если тебе говорить точно, то и машинами торгую, и кафе у меня есть свое. Всего понемножку. Я хотел тебя спросить – ты действительно любишь Аню? Ответь честно, мне это важно знать.

Артём кивнул головой, но сообразил, что в темноте Евгений все еще ждет ответа. Получилась какая-то совершенно дурацкая пауза.

– Люблю, конечно – Артём смутился. – Почему Вы спрашиваете?

– Говорю же, это важно для меня…

Он не успел договорить. Скрипнула дверь, Аня вышла из ванной, в темный коридор и на кухню устремился поток света. Артёму он показался ослепительно ярким, стало больно глазам.

– Мальчики, что это вы здесь делаете, в темноте? Свет вам зажгу хоть, – Аня щелкнула выключателем. – Я иду спать. Артём, ты как? Ляжешь на раскладушке? А ты, пап – там диван в большой комнате. Только не спи, пожалуйста, на полу, как это было вчера.

Несмотря ни на что, Аня оставалась Аней – заботливой, успевающей везде и всюду, замечающей даже то, что ей замечать и не стоит. Понятно было, что она делает над собой усилие, внешне забывая о смерти мамы и пытаясь жить сегодняшним днем, настоящим моментом, минутой, секундой. Артём за три дня успел соскучиться по такой Ане, хотя никогда еще он не был с ней так близко и так долго.

– Ты спать? – спросил Артём и сам стал ругать себя за то, что интересуется вполне очевидным в этой ситуации вариантом развития событий; и, в конце концов, видя недоумение Ани, добавил, – Будет лучше, если ты ляжешь, закроешь глаза и заснешь.

– Тём, я, в принципе, так и собиралась сделать, – она повернулась и ушла в свою комнату.

Отец Ани заглянул в холодильник, отыскал несколько кусочков сыра и несколько огурцов, купленных Артёмом накануне. Потом он долго стоял, открыв сервант и заглядывая в него, решаясь взять оттуда что-нибудь из спиртного.

– Ну вот, Артём – начал он, наливая в стаканы виски. – Ты, кстати, можешь меня звать Евгением, а то как-то даже неудобно получается. Поговорить нам с тобой надо, и все серьезно решить.

У Артёма пробежал по спине легкий холодок.

– Что именно Вы хотите решить?

– Да не пугайся ты так, Артём. Что за дела? Ждать от меня какого-то подвоха? Вот это ты точно зря. Я об Ане хотел поговорить, и о тебе. На кого мне ее оставить здесь, в Питере? Правильно, только на тебя. И если у тебя есть какие-то возражения, то знай, что они не принимаются. Ну, давай помянем Наташу, потрясающая женщина и мама была.

Виски показались Артёму совсем легким, даже не обжигающим горло.

Впрочем, Артём сделал всего глоток и отодвинул стакан.

– Феймоус Граус – прошептал Евгений. – Отличная штука.

– Ага, – Артём решил согласиться, хотя к крепкому алкоголю был совершенно равнодушен.

Отец Ани собирался с мыслями, нервно постукивая пальцами то по столу, то по стакану, на дне которого еще было немного виски.

– Скажи, что ты собираешься делать дальше?

– В смысле? Жить, учиться, подрабатывать.

– Это хорошо, – Евгений почесал нос. – Аня говорила что-то о том, что ты живешь в общежитии?

– Ну да, живу.

– Так вот, Артём, отныне ты живешь здесь, вместе с Аней. Понимаешь, она не сможет быть одна, ей нужен кто-то, а точнее – нужен ты.

– Я это понимаю, – от виски у Артёма зашумело в голове. – Только в общаге у меня сделана временная регистрация. Если я перестану жить в общаге и платить за нее, то буду как бы нелегалом, меня задержать могут, да и работать никак не получится.

Евгений налил себе еще виски и добавил немного Артёму. Артём буквально выхватил свой стакан и накрыл его ладонью, что означало, что ему достаточно и этого.

– Ну, положим, с регистрацией я устрою, зарегистрирую тебя здесь. Что еще тебе мешает? Надеюсь, ты не собираешься бросать учебу? И Аню не будешь подбивать сделать то же самое? Ей остался еще год, может, даже меньше. Так что не вздумай…

– Не вздумаю – опередил его мысль Артём. – Да ничего мне не надо.

– Это ты зря так. Нужно вставать на ноги, хотя бы ради Ани, если не ради себя. И ее поддерживать. Представляешь, каково ей здесь, в пустой квартире, без матери? Взрослый уже, должен о таких вещах думать, – отец Ани сделал небольшой глоток и откусил от огурца.

Хруст огурца пронесся по кухне эхом, растаявшим где-то под потолком.

«А что, если он прав и я слишком высокого о себе мнения? Ну, останусь я в общежитии, и что дальше? Кто будет заботиться об Ане и присматривать за ней?» – Артём двигал стакан то к себе, то от себя.

– Мучают сомнения? – спросил отец Ани.

В его голосе была насмешка, но не только над Артёмом, но и над самим собой. Ведь и он был таким же когда-то – бедным, наивным, боящимся любых перемен в своей жизни и упорно их избегающим. Насмешка явно опоздала. Артём уже понял, что лучше ему не сомневаться, а довериться; по крайней мере, выслушать то, что предлагает Евгений. «И от этой выпивки какой-то туман в голове» – Артёма вдруг стало клонить в сон.

– Не сомневаюсь я, просто хочу понять, что предлагаете Вы, и что требуется от меня.

– Вот, это уже совершенно правильный подход, – Евгений снова пригубил виски. – Я хочу, чтобы ты перебрался сюда и вы с Аней пытались строить совместную жизнь. У вас получится, в этом я не сомневаюсь. А относительно денег не беспокойся.

– А чего мне относительно денег-то беспокоиться? – Артём пожал плечами, – Я летом неплохо заработал, да и сейчас регулярно подхалтуриваю у друзей в автосервисе. Да и стипендия у меня есть. Так что с Аней мы не пропадем.

Евгений усмехнулся и ударил по столу ладонью.

– Конечно, не пропадете, кто же вам даст пропасть! Я вот точно не дам пропасть, это у нас с Наташей был уговор поддерживать друг друга. И я держу свое слово.

«Какие интересные подробности открываются – подумал Артём. – Похоже, Аня вообще была не в курсе того, кто ее отец и чем занимается. Серьезный он дядька, даже спорить как-то не хочется».

– Короче, Артём, слушай сюда, – Евгений слегка наклонился вперед над столом, чтобы быть поближе и говорить тише. – Пока ты и Аня не встанете на ноги, я буду помогать вам. Да и после этого, наверное, тоже. Завтра мы с тобой пойдем в один банк, откроем счет и оформим карточку. Каждый месяц туда будут приходить деньги. Они предназначены для тебя. Такую же карточку оформим и Ане, так что не переживай, ничего лишнего ты у нее не отнимешь.

– Я не могу принять эти деньги – Артём немного обиделся. – Как это будет выглядеть со стороны? Вы об этом подумали? И что я скажу Ане?

– А не надо ей ничего говорить, я сам все скажу, объясню. Тебе нужно одеваться, есть нормально, куда-то Аню водить, в кино, в кафе. На какие деньги? А кто с ней пойдет, если не ты? А если поедете куда-нибудь отдохнуть? А если тебе надо съездить домой? Кстати, откуда ты?

– Из Вологодской области – раздраженно бросил Артём. – И на поездки домой я зарабатываю сам!

– Прекрасно! Просто прекрасно! – Евгений начинал выходить из себя, хотя и сдерживался, понимая, что скандалы совершенно ни к чему. – Вот представь, тебе надо уехать домой на недельку, а Аня здесь и, допустим, заболела она, простудилась. Пока она на больничном, ты решил навестить родителей, чтобы ей глаза не мозолить. На какие деньги? И какие деньги ты оставишь ей?

– Не знаю, там разберемся. Но явно не на чужие.

– Да какие чужие? Считай, что ты работаешь и это мое тебе поручение. Ведь может быть так, правильно? А от тебя требуется только присматривать за Аней; ну, ходить в магазин, убирать квартиру, кое-что тут подремонтировать надо. Считай, что я тебя нанимаю как гувернера. Идет? Ну?

Евгений подтолкнул к Артёму стакан и так посмотрел ему в глаза, что ничего не оставалось, как кивнуть и сделать большой глоток. На этот раз виски больно обожгло горло, стало щипать губы – Артём их кусал на протяжении всего разговора с отцом Ани.

– И еще, знай, что эти деньги твои и Анины, а не чьи-то там, и даже не мои, – Евгений погрозил пальцем. – Квартиру, которая стояла закрытая, ну, ту, что осталась после того, как умер Анин дядя, брат Наташи, я сейчас продам, она на мне. Все равно там нужен ремонт, причем серьезный, и место настолько неудачное, что не судьба там жить. Это на Ржевке, и там совсем рядом построили дорогу. Я бы не стал там жить, хоть и говорят, что квартал престижный. Чего-то я не понимаю в ваших питерских тонкостях.

– Я из Вологодской области, – повторил Артём, схватил с блюдца оставшийся огурец и с жадностью принялся в него вгрызаться.

– Ну и что из этого? Живешь-то в Питере! Это я провинциал, как был, так и остался им. Завтра съездим к тебе в общежитие, заберем вещи. И в магазин заедем, а то жрать вообще нечего, как будто мы тут втроем худеем, бережем фигуру. А сейчас давай еще по глоточку и поставь-ка чаю. Попьем и спать. Завтра весь день в суете, в беготне.

– Мне виски не наливайте, мне хватит – почти простонал Артём.

Как себя повести? Как на это все отреагирует Аня? Хотя нет, она воспримет все спокойно, может даже слишком спокойно. Она пару раз намекала на то, чтобы жить вместе. Но это были только намеки. А здесь все должно решиться окончательно и бесповоротно, в один день. И эта история с деньгами – чего ждать от этих денег? И какие там будут суммы? И вообще – почему отец Ани настроен так решительно? Почему все нельзя сделать постепенно, со временем?

Засвистел и выключился маленький электрический чайник.

Сладкий чай привел Артёма в чувство, затем дело довершил прохладный душ. Раскладушка была ужасно неудобной. Голова и ноги упирались в раму, поскрипывали маленькие пружины, на которых была натянута ткань, да и мысли не давали расслабиться и уснуть. Задремал Артём уже под утро, когда за окном немного стих ветер, а в душе развеялись волнения за Аню и будущее.

В общежитии дежурила баба Даша, когда Артём в сопровождении Ани поднялся по лестнице к вертушке.

– Детки мои! – она вскинула руки к потолку, – Да как вам тяжело, наверное! А что же будет теперь?

– Здравствуйте, Дарья Ильинична! – сухо поздоровалась Аня.

– Баба Даша, я съезжаю жить к Ане, сегодня забираю вещи. Но за общагу у меня заплачено на два месяца вперед, так что если что, вернусь сюда, мое место никому не отдавайте пока.

– Да ничего не случится, Тёма, – Аня невольно заулыбалась. – Не слушайте его, Дарья Ильинична – просто пока не сделана прописка, он официально живет еще здесь, в общежитии. Ну, Вы понимаете?

– Не маленькая – возмутилась баба Даша. – Конечно же, я все понимаю. Да как вы потащите-то сейчас все, у него ж столько вещей! Помню, Артём, прекрасно помню, как ты в первый раз приехал – пыжился, как носильщик.

Артём шел по коридору к комнате и остановился, недовольно посматривая на Аню. В силу своей открытости и добродушия она имела склонность заводить душещипательные беседы со всеми, кто на это был хоть мало-мальски настроен. Баба Даша как нельзя лучше подходила под это описание: она всегда пристально следила за действиями и жизнью Артёма, давала советы. Не то, чтобы он обижался и ворчал по этому поводу. Просто с его скептицизмом долгие и содержательные разговоры у них не клеились, хоть он и понимал, что баба Даша относится к нему очень хорошо.

– Аня, идем, ты же собиралась мне помочь, – Артём крутил в руках ключ от комнаты и мобильный телефон.

– Бегу, Тёма, бегу! – крикнула она и, обращаясь к бабе Даше, извинилась, – Вы не обижайтесь, он у меня такой, нетерпеливый и немного грубиян.

– Ничего, ничего – засуетилась баба Даша. – Главное, что не пьет и не гулящий.

Несколько удивившись такой характеристике Артёма, Аня побежала по коридору. Артём уже открывал дверь. В комнате никого не было: должно быть, один сосед на выходные уехал к родителями, второй был на работе.

В шкафу у Артёма были спрятаны две больших сумки, в одной из них были свернуты теплые вещи, вторая была пуста.

– Да ты модник! – воскликнула Аня, вытащив из сумки толстый свитер, на котором были изображены олени. – Такой классный свитер! И почему ты его для меня никогда не надевал, а?

Артём подошел, взял у нее из рук свитер, свернул и спрятал обратно в сумку.

– Потому, что прошлой зимой мы вроде как еще не знали друг друга, – по правде он стеснялся этого свитера и купил его только потому, что он был теплый и недорогой. – И вообще, давай-ка ты будешь собирать вещи, а не рассматривать их и разбрасывать.

Вперемешку с носками, майками и носовыми платками в большой клетчатый баул Артём запихивал свои сковородку и кастрюлю. Аня засмеялась, вырвала это все у него их рук и сложила посуду в отдельный пакет.

– Кто же сковородку кладет рядом с белой майкой, Тёма! Она же черной станет!

– Да и плевать – бросил Артём. – Главное – быстро собраться. А майку, если что, постираю потом.

– Ну-ну, – Аня осматривалась по сторонам. – Я тебя приучу к порядку, вот увидишь! Так, смотри, что еще осталось? Давай сюда свои шорты, в сумку положим. А здесь что? – Аня брезгливо открыла пакет, стоявший в шкафу в самом дальнем углу. – Ого, тут шапка и шарфик, как замечательно!

– Чего замечательного? – Артём перебирал книги и тетради. – Вещи как вещи! Складывай давай, а то забудем.

– А где твой спортивный костюм, Тёмочка? Такой серенький и мягонький, который мы купили? Ты в нем похож на хомячка! Моего сладкого хомячка.

– Тут он, на стуле.

– Надень его, а? Ну, пожалуйста! Все равно эти джинсы надо стирать! Ну, пожалуйста!

Она встала на цыпочки, поцеловала Артёма и посмотрела на него таким умоляющим взглядом, что ему оставалось лишь повиноваться. Она, судя по всему, давно усвоила, как надо себя вести с ним: несмотря на внешнюю холодность по отношению к ней, любая просьба, сказанная умоляющим голосом, один умоляющий взгляд – и он легко повиновался. Стягивая с Артёма джинсы, она похлопала его по попе.

– Только не начинай – попросил Артём. – Нет времени. Надо собираться и идти. Твой отец нас ждет, мы же еще в банк сейчас поедем в какой-то.

– Не в какой-то, а с которым он работает. И вообще, могу я тебя обнять и помучить немножечко? Думаю, что не просто могу, а имею на это полное право.

Артём надел штаны, переодел майку, натянул кенгуруху и предстал перед Аней таким, каким она его хотела видеть, пожалуй, каждый день, но видела лишь однажды, в магазине, когда они вместе покупали этот костюм.

– Ну вот, прекрасно, солнышко! Сразу похож на человека – констатировала Аня – Проверяй, ничего не забыли еще?

– Прости, а на кого я был похож до того, как переоделся?

– Не знаю, не на человека точно. Не на моего парня, как минимум. Ты посмотри на эти джинсы! Сколько ты их не стирал? Ты в них неделю отходил, если не больше. И вчера на похоронах в них был. А эта футболка? А эта кофта? Ужас какой-то! Положу их отдельно, сразу в стирку. За тобой, Тёмочка, нужен глаз да глаз.

Могли он возразить? Мог, но предпочел этого не делать. Она была с ним – и возражать ей значило бы противиться этому, что для него было равносильно предательству или чему-то еще более худшему.

Они собрали вещи и вышли из комнаты.

– Ключ пока что у меня остается, за два месяца-то вперед заплачено, когда уже окончательно переберусь, тогда его сдам – спокойно сказал Артём бабе Даше. У них в общежитии у каждого был свой ключ от комнаты, хотя полагалось, чтобы он всегда висел на вахте на специальном стенде. Но общежитие было настолько забытым начальством и высшими силами местом, что своим, особым порядкам вряд ли стоило удивляться.

Баба Даша помахала им вслед рукой, а когда они вышли, снова повернулась к телевизору, будто бы не было их прихода, разговоров и, мягко говоря, неожиданного отъезда Артёма.

Отец Ани ждал на улице, прямо у крыльца. Багажник «Порше» был открыт.

– Да, ребята, вы выглядите прямо как «челноки», которые в Москву на Черкизовский рынок мотались за разным ширпотребом – он кивнул на клетчатые сумки, в которых Артём нес вещи, и пакеты, что были в руках у Ани. – Нет, вы не обижайтесь только, но реально похожи.

– Прости, пап, что так долго – тихо сказала Аня. – Я заставила Тёму переодеться. Нечего нас позорить и ходить в грязных джинсах и в нестиранной кофте.

– Правильно, правильно, так его!

Артём почувствовал себя несколько глупо: со всей этой суетой, гибелью Аниной мамы, похоронами он совершенно позабыл о себе, запустил себя, чего не сделал бы ни при каких других обстоятельствах.

– Чего стоишь? О чем мечтаешь? Поехали! – отец Ани стоял перед Артёмом и размахивал какими-то бумагами. – Сейчас в банк. Паспорт-то с собой?

– С собой – вздохнул Артём.

Он забрался на заднее сидение, Аня села рядом. Под ногами на коврике валялась детская игрушка – маленькая уточка, такая, с которыми играют маленькие дети где-нибудь на даче или во дворе, в песочнице.

– А у Вас есть еще дети? – спросил Артём, когда они выезжали из переулка на проспект.

Быть может, не стоило этого спрашивать. Но Артём подумал об этом уже тогда, когда вопрос был задан, и при всем желании взять слова обратно было невозможно. Евгений молчал – так продолжалось секунд пятнадцать или двадцать. Артём испугался: все, сейчас он обидится, раскричится, сейчас все закончится, он высадит его, а заодно и Аню. Все, дело труба.

Закрыв глаза, Артём представил себе, как это будет происходить, но открыв, он понял, что Евгений всего-навсего сосредоточенно смотрит то в зеркало заднего вида, то направо, пытаясь встроиться в поток машин. Наконец ему это удалось.

– А что, я вам не говорил ничего?

– Нет – ответили Аня и Артём почти одновременно и посмотрели друг на друга.

– М-да, самое интересное-то я от вас утаил, – Евгений взглянул на них в зеркало. – Хотя, не знаю, Наташа была в курсе, даже звонила, поздравляла. Я женат уже шесть лет, у нас с женой долго не было детей, все-таки нам давно не восемнадцать, как некоторым…

Артём нервно заерзал на сидении.

– Да ладно, Артём, не смущайся, – как только Евгений заговорил о своей семье, интонация его изменилась, стала какой-то мягкой, доброй. – Пользуйся молодостью, радуйся ей, она ведь проходит слишком быстро, даже глазом моргнуть не успеешь. А у нас с женой полтора года назад родились близнецы, Дима и Наташа. Это у меня жена настояла, чтобы девочку назвали Наташей!

– Классно! – не удержалась Аня. – А познакомишь?

– Познакомлю, конечно! И тебя, и Артёма жду в гости. Только как соберетесь, предупредите за пару недель, чтобы я выходных себе побольше сделал, а то в работе можно потонуть. Конечно, не навсегда, но на недельку будем с женой рады вас видеть у себя. Тем более она давно меня пилит, чтобы я ее с тобой, Аня, познакомил.

«Странные все-таки у них были отношения – подумал про себя Артём, а за окном проплывали пейзажи тех мест, где они с Аней часто гуляли. – Обычно люди ссорятся, страшно ругаются, проклинают друг друга, сходятся и расходятся. А здесь дружили всю жизнь. И новая жена отца Ани тоже молодец. Оказывается, такие люди все-таки существуют».

– Вот, взгляните – сказал Евгений, когда они встали перед светофором. – Это мы все вчетвером на отдыхе. Ну, как?

Он протянул Ане маленькое портмоне, в котором была фотография – Евгений рядом с красивой улыбающейся блондинкой и с ними двое малюток, похожих друг на друга как две капли воды. Малютки улыбались и что-то вопили – по крайней мере, они улыбались, рты у них были раскрыты.

– Они милашки, да? – спросила Аня у Артёма и ткнула его в бок пальцем.

Аня часто задавала вопросы, прибавив в конце свое извечное «да». Получалось, что бы Артём ни отвечал, он как бы заранее со всем соглашался. Иногда выходило очень забавно. Ну да, малютки классные, и это солнце, и лучи, играющие в глазах.

В банке было душно. У окошек никого не было, менеджеров тоже никто не беспокоил: они сонно переговаривались между собой и перекладывали какие-то бумажки с места на место. Артёма всегда такие конторы раздражали, вызывали если не страх, то какое-то нездоровое чувство, такое, какого не возникало в обычной жизни за этими стенами, бумагами и перешептываниями.

– Давай паспорт – почему-то шепотом сказала Аня Артёму и сама сунула руку в карман его штанов. Вместе с паспортом со дна кармана она вытащила пятирублевую монету, которая упала на пол и со звоном покатилась, сделала круг и вернулась к ногам Артёма.

Артём нагнулся, подобрал ее и строго взглянул на Аню.

– Ну, извини, бывает – оправдалась она и улыбнулась.

Чувствовалось, что и Ане сидеть и ждать, пока Евгений о чем-то спорит с менеджерами, тоже тяжело. Она раскрыла паспорт Артёма и принялась его изучать, то и дело делая огромные глаза.

– Не смотри там мою фотку, выгляжу, как какой-то гоблин!

– Гоблин? – Аня вытянула губы и нахмурилась. – Да это ты себе комплимент делаешь! Надо же было так ужасно сфотографироваться! Ну, ничего, в двадцать лет пойдешь менять паспорт, фотографироваться, так я из себя суперзвезду сделаю.

– Честно?

– Ага – закивала Аня. – И даже не вздумай сопротивляться!

– А я что-то говорил о том, что буду тебе сопротивляться? Слушаюсь и повинуюсь, моя тигрица!

– Ого! – Аня даже присвистнула.

– Да, вот так, – Артём пожал плечами. – Не понимаю, что тебя удивляет? Я давно смирился с твоей главенствующей ролью. И ничего против не имею.

Такие разговоры между ними случались довольно часто. Она большей частью шутила и провоцировала Артёма, он же был серьезен.

– Эй, Артём, давай паспорт! И ты, Аня, тоже! – Евгений кричал через весь холл.

Все решилось быстро: пара росчерков в какой-то бумаге – и было сказано явиться за карточкой через десять дней.

– Хорошо – сказал Артём.

– Мы придем – добавила Аня.

Артём никогда еще не ходил в магазин вместе с Аней, а тем более с кем-то третьим, кто привез их и высадил прямо у входа, а сам поехал искать место для машины на стоянке. Отец Ани все больше и больше поражал Артёма своим спокойствием, желанием помочь, бескорыстием и адекватностью – простой человеческой адекватностью, когда знаешь, чего ожидать от человека в следующую секунду, когда уверен, что человек не подведет и не выкинет какой-нибудь экзотический финт.

На предложение взять корзину Аня ткнула Артёма пальцем в бок и сама схватила большую тележку:

– Тёма, ты что, голодать собрался?

– Неа, я просто привык как-то скромнее быть, – Артём выхватил у нее тележку и сам вкатил ее в зал.

– Помню я твое скромнее – не унималась Аня. – Пивом меня поил, а твои пельмешки я никогда не забуду! И картошечку. Правда, ее жарила я, но все же.

– О чем спорите? – послышался сзади голос отца Ани. – Надо не спорить, а пошевеливаться. Смотрю, вы любите поговорить. Ну, ничего, будете жить вдвоем, так вдоволь сможете наговориться.

Они набрали целую тележку продуктов. Артём никогда не думал о том, что когда-нибудь сможет толкать тележку с продуктами, в которой было все, даже то, чего он никогда не пробовал и не мог себе позволить. Он хотел было возразить, но отец Ани просто сказал:

– Вы с Аней будете жить вместе, тогда ешьте все, что хотите. А сейчас, думаю, нужно заполнить холодильник на несколько дней. Завтра утром я уезжаю и приеду дней через десять, примерно, как получится, тогда мы на кладбище поедем подзахоронить Наташу к ее родителям. Она хотела, чтобы все было именно так. М-да.

Евгений загрустил, о чем-то вспомнил, остановился и, пройдя вдоль полок куда-то далеко, вернулся с пакетом овсяного печенья.

– Ее любимое.

Артёму показалось, что он действительно любил маму Ани, и любит до сих пор, хоть и рассказывал в той истории, что они якобы не любили друг друга и были просто друзьями. Хотя, какое значение это имело теперь, когда Наташи больше не было? Да и когда все было в порядке, разве стоило задумываться о том, была ли в действительности у них любовь или нет?

Сомнения в чувствах – вот что самое страшное. Есть чувства – хорошо, нет – тоже хорошо, в том смысле, что не нужно строить иллюзии, соображать, что делать и как жить. Можно просто уяснить себе, что чувств нет, есть привязанность, страсть, желание, обязательства, что-нибудь еще. Или да, или нет. Евгений подразумевал да, но говорил нет. Стоя у кассы в магазине, Артём догадался об этом и даже немного расстроился оттого, что не сделал это раньше.

Вечер они с Аней скоротали на кухне. Надрывался телевизор, чадили паром кастрюли, что-то тушилось, резались салаты. Евгений сидел за ноутбуком в комнате и изредка кричал на кого-то, звоня по телефону, очевидно, домой, в Липецк.

– Вы сделаете договоры или нет, вашу мать? Сколько можно ждать? Или без меня ничего не можете решить? Дружно наложили в штаны и сидите там на куче дерьма, боитесь пошевелиться? А ну-ка все сделали! Взяли и сделали!

Он швырнул телефон на стол и продолжил набирать какой-то текст.

– Слышал? Вот так надо, тогда и успеха добьешься – тихо сказала Аня.

– Да он просто ворчит – ответил Артём. – Никому твой отец не может сделать зла. Это он так, в сердцах. Сам-то все сделает, что не получается. Хотя, ничего я в этих бумагах и вообще в бизнесе не понимаю.

– Ничего, научишься.

– А зачем?

– Ну как зачем? Зачем люди работают, зарабатывают деньги, делают что-то новое, начинают свое дело? Ты все равно к этому придешь – Аня была серьезна.

– Работают и зарабатывают – это одно, а свое дело это совсем другое. Не каждому это дано, понимаешь?

Артём мыл посуду, стараясь отвлечься от мыслей о том, что в чем-то Аня права. Ее же не удивил его тон скептика, причем немного ленивого. Она была уверена в нем, в его способности сотворить ради нее все, что только можно сотворить. Тем более что ее отец, ворвавшийся в жизнь при таких трагических обстоятельствах, несомненно, должен был помочь Артёму, они нравились друг другу, хоть и стеснялись этого.

Внешнее спокойствие и даже смех Ани скрывали то, что происходило у нее внутри. Она вспоминала маму и искала ее глазами то на кухне, то в комнате, в ее любимом кресле перед телевизором.

– Пап, а с маминой машиной как быть? – внезапно крикнула Аня через всю квартиру.

– Ого, вспомнила! – вздрогнул Евгений и оторвался от письма. – Это хороший вопрос. А где она?

– На стоянке, там, за домами. Мы сегодня там проезжали, когда ехали в магазин.

– Сходи ее на днях посмотри, а когда я приеду, то все решу. Машину-то купил ей я, там на Наташу была только доверенность, поэтому никаких проблем не должно возникнуть, – отец Ани вздохнул. – Артём, а у тебя права есть?

– Нет – крикнул Артём, стараясь, чтобы его голос был слышен на фоне рева стиральной машины, отжимавшей те самые джинсы, что разозлили Аню своей «чистотой». – Да и как-то не собираюсь получать пока.

– А зря – сказала Аня. – Об этом мы поговорим еще как-нибудь.

– Обязательно поговорите – добавил Евгений, он стоял тут же, рядом, и внимательно наблюдал за происходившим на кухне. – А мне расскажете, чем закончились все эти разговоры.

Через минуту Артём уже забыл обо всем, что говорили про машину и права. Он стоял у плиты и сосредоточенно помешивал суп, Аня обнимала его сзади за плечи и поглаживала по рукам. Было немного щекотно, но так приятно, что, казалось, и кухня, и суп, и вся эта обстановка – лишь декорации к их чувству, выплескивавшемуся наружу.

Стиральная машина щелкнула и выключилась, кастрюлю с супом Артём накрыл крышкой – снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом часов да стуком Евгения по клавиатуре в соседней комнате. Вечер медленно перетекал в ночь – в октябре это происходит совсем незаметно. Артём долго ерзал на раскладушке, уговаривая себя расслабиться и уснуть. Он представлял себе, как пойдет на учебу, как оправдается за два дня своего отсутствия, как все объяснит. «Да плевать, кому какая разница – решил он наконец. – Многие прогуливают вообще целые месяцы, и ничего им за это не бывает».

Утром Евгения уже не было: он уехал в пять утра, тихонько разбудив Аню. Они о чем-то поговорили, что-то решили, Евгений тихо позавтракал, перетащил свои вещи в машину, поцеловал Аню в прихожей – и исчез, на этот раз не навсегда, но дела это не меняло. Для Ани он был и оставался хоть и родным, но посторонним человеком, которому можно было доверять, на которого можно было рассчитывать, но он был далеко, а рядом только Артём.

Аня разбудила Артёма в восемь.

– Тёма, по-моему, тебе пора на учебу. И мне тоже. Так что хватит спать! Я тебе сделала завтрак! Вставай!

– А? Чего? – спросонья кряхтел Артём. – Какой завтрак?

– Такой завтрак, обыкновенный! – громко ответила Аня и сорвала с него одеяло.

Он с трудом сообразил, что находится не в общежитии, а дома у Ани, что на часах действительно восемь и понедельник, что ждут учеба и дела. После небольшой внутренней борьбы он поднялся – и скоро уже уплетал горячие бутерброды с сыром.

– Вкусно – признался Артём. – Очень вкусно. А твой отец уже уехал?

– А ты только заметил? Рано утром собрался и уехал, обещал позвонить, как приедет. Надеюсь, кстати, ты свой телефон не будешь оставлять дома, боясь посеять? – Аня часто упрекала Артёма в этом, но тут решила действовать напролом. – Я очень тебя прошу, носи телефон с собой, будем списываться и созваниваться. Ты во сколько заканчиваешь учебу?

– Три пары, в половину третьего. А что?

– А я в три. Можем увидеться и погулять, если только кое-кто не будет хлопать ушами и использовать телефон как сувенир, – Ане показалось, что она перегнула палку, но Артём жевал бутерброд и внимательно ее слушал.

– Ну? Идет?

– Идет – Артём ответил и подумал, что таких вкусных бутербродов он никогда в жизни не ел.

– Кстати, Тёма, папа для тебя оставил кое-что.

Аня вручила ему небольшой сверток – в тонкий полиэтиленовый пакет было завернуто что-то тяжелое. Развернув пакет и бумагу, Артём нашел внутри коробочку с мобильным телефоном, он был заряжен и работал. Ко всему прилагалась записка, в которую было вложено несколько крупных купюр, довольно большая сумма.

«Тёма! Не хотел тебя будить. Это тебе телефон, он совершенно новый, куплен для тебя, пользуйся, его номер написан карандашом на коробке, посмотри внимательно. По нему, если что, я буду тебе звонить, и мой номер туда тоже записан. Посмотри и разберись. Береги, пожалуйста, Аню. Теперь ты за нее отвечаешь, и кроме тебя, у нее никого нет. Я буду помогать, чем могу, но все же я для нее чужой был и останусь, а тебя она любит. Возьми деньги. Ты должен отвлечь ее оттого, что произошло. Сходите куда-нибудь, даже по магазинам, купите что-нибудь друг другу, она это любит, может, в кино или еще куда. Действуй! Не забудьте сходить получить карточки. Куда и когда – ты знаешь. Берегите друг друга. Если что – звони. Рад был знакомству! До встречи! Евгений».

– Ого, тебе папа такой же телефон купил, как и мне! – Аня достала из кармана телефон, повертела его перед Артёмом, будто хвастаясь.

– Ага, купил, и денег нам с тобой оставил – вздохнул Артём. – Только вот знаешь, как-то неудобно это. Я никогда ни от кого ничего не принимал, да и не от кого было. Всего добивался сам. Вот ты смеешься над моей старой мобилой, а знаешь, сколько мне два года назад пришлось пахать в автосервисе, чтобы ее купить?

– Я не смеюсь, Тём.

– Вот и не надо.

– Успокойся, Тём, мой папа делает это от всего сердца! – Аня присела рядом. – Посуди сам, если бы у него не было возможности, то он бы и не помогал. Так что прекрати ворчать. Кстати, ты время видел? Опоздаешь ведь! Давай собирайся!

– Бегу, уже бегу, – Артём действительно сорвался со стула, да так, что стул чуть не упал на пол.

– Тёма, хочу тебя огорчить, твои джинсы еще не высохли, так что надевай костюмчик, мой любимый.

Артём выругался. Аня фыркнула, но сделала вид, что ничего не заметила и все в порядке.

Занятия тянулись мучительно долго. Артём смотрел в окно, где накрапывал дождь и резвился ветер, покачивая листья, те, что каким-то неведомым образом еще держались на ветках. На лекции по экономике Артём подпер голову рукой и замечтался, вдруг перестав конспектировать.

– Сергеев, а, Сергеев – Артём услышал голос преподавателя, пожилой женщины в огромных старомодных очках. – Ты там не спишь? Тебя не было в пятницу, и сейчас ты неизвестно чем занят.

По аудитории пронесся смех.

– Он в нирване – съязвил кто-то.

– Я вам такую нирвану на госэкзамене устрою, что все чакры мигом откроются и больше не закроются! Амортизацию рассчитать не можете, разобраться со себестоимостью не можете, подобрать оборудование не можете – она разошлась не на шутку. – Что вы вообще можете? Как пэтэушники себя ведете, ей Богу! Особенно ты, Сергеев. Никогда от тебя такого не ожидала. Ну да ладно, человек ты взрослый, дело твое, хочешь тройку, так получишь…

Вера Павловна Артёменко преподавала экономику уже тридцать лет, и за эти годы тройку на государственном экзамене получили единицы самых отъявленных остолопов. Скорее, это была акция устрашения, поводом к которой послужила задумчивость Артёма. Ввязываться в словесную перепалку ему не хотелось, ничем хорошим это не грозило. Он вздохнул и принялся записывать дальше – какие-то основные фонды, какие-то отчисления. Все смешалось в голове, а перед глазами стоял образ Ани. «Написать ей, что ли? – подумал он, но сразу решил этого не делать, – Да ладно беспокоить, увидимся уже скоро. Только вот где? Лучше позвоню, как пары закончатся».

Они встретились в центре города на выходе из метро. Аня долго обнимала Артёма, прижимала к себе, в спортивном костюме он нравился ей еще сильнее. Аня хлопала его по попе, надевала ему на голову капюшон и затягивала на тесемку. Артём чувствовал себя серым плюшевым медведем, которого дергают за лапы и пытаются открутить голову, но все же повиновался, улыбался и целовал Аню в нос. Ему казалось, что в спортивных штанах, «кенгурухе» и кроссовках он выглядит как-то глупо, совсем провинциально.

Аня потащила Артёма в кино – смотреть какую-то комедию, названия которой он не запомнил. В зале было еще несколько парочек, которые целовались, не обращая друг на друга никакого внимания. Аня улыбалась, но почти не смеялась – Артём сжимал ее руку, догадываясь, каких усилий ей стоит не плакать и не думать о том, что случилось.

Потом они сидели в кафе, пили чай с пирогами и думали, чем заняться дальше, решив, что самый лучший вариант – это пойти по магазинам.

– Да, Тём, я тебе не сказала, я тут с телефона сегодня заходила в Интернет, скачивала кое-какие песни, – Аня дожевывала кусок пирога. – Так быстро качается! Даже дома медленнее.

– С телефона? – Артём удивился.

– Да, Тёма, представляешь! Папа постарался. Тут такой тариф, что интернет бесплатно, кстати, у тебя тоже, просто надо разобраться, как это работает.

– Без тебя я точно не разберусь, – Артём опустил глаза.

– Так вот, скачала все твои любимые песни, и не только Меладзе. Почитала про него. И еще нашла песню, которую поет не он сам, а его брат, который для него пишет. Странные они какие-то, Тём. Сами из Грузии, но, оказывается, живут на Украине. А песня, вот, послушай, я, если честно, была в шоке.

Она протянула Артёму наушник, второй придерживала рукой. Чтобы хватило длины шнура, Артёму пришлось нагнуться над столом, почти положить голову в тарелку, на которой его еще ждал кусок пирога с капустой.

Я выворачивал себя

Перед тобою наизнанку —

Нет, этого не может быть,

Это мне слышится!

Про шизофреническое танго,

И про душу,

В которой бегают тараканы,

И где-то там капканы,

В которые нужно наступить,

Потому что это

Шизофреническое танго.

Про то, что жизнь погоня —

Это чистая правда.

Только куда спешим?

Куда мы постоянно спешим?

Сами себе все усложняем.

– М-да, Ань, сильно!

– А что я тебе говорила? – она забрала наушники назад. – Я бы просто так внимания не обратила. Хотя, мимо песни с таким названием трудно пройти мимо. Сума сойти, «Шизо-танго»! Наверное, они специально песни называют как-то изощренно, чтобы такие, как мы с тобой, сидели и ломали голову, чувствовали себя какими-то дураками.

– Знаешь, все мы танцуем шизофреническое танго – задумчиво сказал Артём. – Пляшем, развлекаем кого-то, а сами грустим. Но со стороны кажется, что нам так весело, что просто описаться и не жить! Танцуем и танцуем, каждый день танцуем.

Аня уронила вилку на тарелку.

– Ты танцевать-то хоть умеешь?

– Неа – смутился Артём. – Не умею совсем.

Всего понемногу и снова любовь

– Значит, нужно будет научиться! Как как можно, жить и не уметь танцевать, – Аня дергала Артёма за пальцы. – А ты в свой телефон уже закачал музыку? Зачем таскать плеер, если музыку можно сохранять и на телефоне?

В отличие от многих Артём никогда не был в курсе последних технических новинок. Все проходило мимо него – отчасти он жил в своем мире, никуда не спеша. Аня же, напротив, старалась не отставать от всего нового. В этом она дополняла Артёма: ему для того, чтобы решиться освоить что-то или изменить, нужен был легкий толчок, может быть, даже шлепок.

– Смотри, как это классно! – Аня снова разворачивала шнур от наушников.

– Скачиваешь и слушаешь потом, сколько хочешь. И телефон, и плеер, и Интернет, и все в одном.

– Послушай, тебе надо сниматься в рекламе. Нет, не смейся, я серьезно! Представляешь, ты бы продавала такие телефоны. А? Да ты бы за день всучила всю партию, все бы распродала. Говорила бы людям и про телефон, и про плеер, и про Интернет, и еще про что-то там. Нет, может точно бизнес удался бы?

На лице Ани читалась фраза «Может, придумаешь что-то получше?». Она тыкала пальцем в экран телефона, в какие-то картинки, наконец, протянула Артёму наушники со словами:

– Запомни, Тёма, иногда лучше целоваться, чем болтать ерунду! Ну-ка возьми и послушай, я тебе громче сделаю.

Прости меня именно за то, что я выменял

Тебя на одну минуту прошлого…

Надо же, значит такие мысли

Посещают не только меня одного.

Ты возникла внезапно,

И тобой я восхищаюсь,

Но все же есть в тебе такое,

Что меня раздражает.

Слишком часто приходится выбирать,

Спорить, решаться,

И все-таки приходит трудное решение

Под названием се ля ви.

Один из нас останется победителем,

Но проигравших не будет,

Это жизнь, сколько бы

Се ля ви в ней не было.

Душа рвется в небо,

За ней не угнаться.

Нужно искать компромисс,

Чтобы не остаться в одиночестве.

Надо простить друг друга

За эти тяжелые мысли.

– О, да, детка, се ля ви! – торжественно произнес Артём, снимая наушники.

– Классная песня, я ее слышал по радио.

– Ну?

– Что ну? – переспросил Артём.

– Доедай и идем по магазинам! Или я иду одна!

– Ого, говоришь мне «се ля ви»? – подколол Артём, – Нет, ты такая серьезная сейчас! Когда ты такая серьезная, я очень быстро возбуждаюсь.

– Прекрати! – рассмеялась Аня.

– Ну вот, я, можно сказать, душу тебе раскрыл, обнажил, а ты сразу прекрати и все тут, ни возразить, ни добавить. Вот так всегда!

К столику подошла официантка.

– Будете еще что-нибудь заказывать?

Артём посмотрел на Аню, Аня на Артёма.

– Нет – Артём решил взять инициативу в свои руки. – Можно нам счет?

Официантка удалилась и очень быстро вернулась со счетом. Видимо, они засиделись настолько, что стали привлекать к себе внимание. Артём быстро доел остаток пирога, допил из чашки остывший чай и расплатился.

– Теперь куда? – спросил он Аню, когда они выходили из кафе.

– Домой, наверное – ответила она немного устало.

– Ты же хотела по магазинам? – Артём стоял перед ней, спрятав руки в карманы штанов, от чего они казались еще шире и мешковатее, чем были на самом деле.

Ане ничего не пришлось отвечать. Артём обнял ее:

– Я с тобой и всегда буду с тобой, что бы ни случилось. Слышишь?

Мимо, спеша, проходили люди, а они замерли в объятиях, не обращая внимания ни на то, что происходит вокруг, ни на то, как они смотрятся.

Они просто жили, чувствовали друг друга – и в этот момент Аня думала о своей маме, а Артём об Ане. Цепочка замкнулась. Они побрели домой пешком, закрывая глаза от ветра и стараясь меньше говорить, чтобы не останавливаться и не замерзнуть.

Дрожа, они зашли в квартиру.

– Тёмочка, согреешь меня? – робко спросила Аня, как будто кто-то подслушивал, подсматривал и мог укорить ее за то, что едва оправившись от смерти мамы, она думает о таких вещах.

Он не успел ответить, будучи сражен поцелуем. Аня не зажигала свет, а Артём никак не мог нащупать выключатель.

– Согрей – просила она.

Он повиновался.

Едва отдышавшись, они вместе пошли в душ. На полпути Аня остановилась и прислушалась, побежала в комнату.

– Да, пап, привет! Доехал? Все нормально? У нас тоже все нормально, ходили в кино. Нет, я не грущу. Нет, мы не голодные. Ты тоже себя береги, пожалуйста. Хорошо, через неделю жду от тебя звонка. И тебе спокойной ночи. Да, и от Артёма привет! Он стоит рядом и улыбается. Пока!

– Ну, доехал без приключений? – спросил Артём, когда Аня положила трубку.

– Да, и передавал тебе привет большой, сказал, чтобы ты был хорошим мальчиком, – Аня долго пыталась нащупать розетку, чтобы поставить телефон на зарядку, положив его на спинку дивана. – И давай-ка в ванную, нечего голому ходить, еще не хватало, чтобы простудился.

– Ой-ой-ой, как страшно! – кривлялся Артём.

Этот вечер, как и многие другие, последовавшие за ним, Аня и Артём провели вместе, радуясь тому, что можно побыть в тишине, вдвоем, ни от кого не скрываясь и никому ничего не доказывая. Они просыпались вместе. Уходили каждый на учебу и дожидались момента, когда встретятся снова так, как будто намечалось первое свидание и трудно было скрыть волнение.

Евгений, как и обещал, приехал спустя десять дней. На кладбище на окраине города было сыро, вперемешку с мелким дождем на землю падали легкие первые снежинки. Наталью похоронили рядом с ее родителями. Аня плакала, хотя прилагала все усилия для того, чтобы этого не произошло. Вместе с отцом Ани они сходили в банк и забрали свои карточки.

– Неужели этого нельзя было сделать без меня? – ругался Евгений. – Везде вас за ручку нужно водить, как маленьких.

Безусловно, он понимал, что Ане и тем более Артёму неудобно принимать от него деньги. Но делал это, как бы ни ужасно звучал данный факт, не ради них, а ради Натальи, перед которой был в долгу – во всяком случае, в этом был убежден.

В тот вечер они ужинали в ресторане. Евгений оставил машину у дома. Ресторан располагался в парке, в десяти минутах ходьбы. Было сыро. Они сидели недалеко от террасы, которая напоминала о лете и теплых днях. Пахло жареным мясом и тушеной капустой. С улицы доносился гул проезжавших машин.

Для Артёма все было как во сне: и вечер, и воспоминания об Аниной маме, и Анин отец, посматривавший на Артёма так, что становилось не по себе. И Аня – то плакавшая, то улыбавшаяся, то хватавшая Артёма за руку, то смущавшаяся и начинавшая теребить в руках белую салфетку с красивым цветным логотипом ресторана.

Артёму показалось – впервые, наверное, за всю жизнь – что он нужен кому-то, помимо родителей, что он не одинок, что его принимают таким, какой он есть, не пытаясь изменить, сломать, сделать лучше или хуже, не упрекают за то, что он старается быть собой, не изображая из себя не то супергероя, не то вычурного джентльмена. И это было так явственно, так реалистично, что ему тоже захотелось взять и заплакать, уткнувшись в плечо Ане, заплакать от того, что все складывается именно так и никак иначе.

Евгений молчал, тоже теребя салфетку и думая о чем-то своем. Заказ нести не торопились, но напоминать о себе, своем присутствии и чувстве голода, смешанном с нетерпением, совершенно не хотелось. Пусть все будет так, как есть, потому что это происходит лишь раз в жизни. Когда-то давно точно так же и именно здесь они сидели вместе с Натальей. Конечно, все изменилось, и ресторанчик давно не тот, и атмосфера, и все остальное. Но будь она рядом, она точно так же не захотела бы что-то менять и куда-то торопиться.

Артём ел быстро, Аня вилкой искала в салате маслины и исподтишка перекладывала их на тарелку Артёму. Артём делал вид, что ничего не замечает и с большим аппетитом все поглощал. Должно быть, Евгения забавляла эта сцена. Он задумчиво улыбался, на какой-то момент в его глазах проносился блеск, но сразу пропадал, возвращая задумчивость и усталость.

Сто граммов водки на троих – помянули Наталью и почти беззвучно продолжали трапезу. Зал ресторана словно хранил память о бесчисленных застольях, проходивших здесь в разное время, и противился такому молчанию и сдержанности. То и дело то тут, то там позвякивали приборы, гремела в руках официантов посуда, поскрипывали стены, и где-то вдалеке хлопала большая стеклянная входная дверь.

– Аня, а ты знаешь, что мы с твоей мамой приходили когда-то в этот ресторан – вдруг произнес Евгений, будто пугаясь звука собственного голоса. – Тоже сидели с ней и молчали. Сейчас тут все по-другому, хотя место то, именно то.

– А что вы заказывали? – Артём решил поддержать беседу и задал, как он посчитал, совершенно безобидный вопрос.

Евгений дотронулся ладонью до кончика носа, проверяя, не запачкал ли он его соусом.

– По бокалу вина и порцию хинкалей, одну на двоих. Большего позволить тогда я себе не мог. Такое вот у нас было странное свидание. А вы думаете, почему я навсегда запомнил тот поход сюда? Да и вы, не сомневаюсь, тоже запомните, никуда не денетесь. Я немного завидую вам, тогда мы не могли ничего, абсолютно ничего. Все было ужасно дорого, вокруг нищета, разруха. И самое ужасное состояло в том, что с этим ничего нельзя было поделать, никак было не вырваться из этого состояния.

– Но тебе же удалось! – возразила Аня.

– Удалось, не спорю, – Евгений отодвинул тарелку из-под салата на край стола.

Он повернул голову, высматривая официанта: ждать ему явно надоело.

– Но какой ценой! Аня, ты не представляешь, через что пришлось пройти!

– Неприятности? Разборки? – с недоверием спросил Артём.

– Да не в этом дело, понимаешь, Артём, совсем не в этом. Представь, ты ставишь перед собой цель и идешь к этой цели, ведь так?

Артём закивал. Принесли шашлык, и он с яростью на него накинулся. Позади остался тяжелый день, и не только он, но и Аня, и ее отец напрочь забыли о еде, и теперь голод в полную силу давал о себе знать.

– А на мгновение представь, если все вокруг устроено так, что ты никаким способом, кроме как угрозами и другими не совсем хорошими делами, не можешь добиться какого-то желаемого результата. Представь, что тебя постоянно душат, что-то от тебя требуют. И так было еще совсем недавно.

Я перебрался в Липецк окончательно лет пятнадцать тому назад. Да, точно, пятнадцать, тебе было три годика, до этого вы с мамой ездили отдыхать…

– Мама мне рассказывала, но я ничего не помню. В Палангу, да? На море?

– Именно туда, с трудом через знакомых добыл путевку. Литва-то уже была другой страной, Советского Союза уже не существовало. Через нужных людей сделали документы. Ты тогда всю весну болела, кажется, ветрянкой, да и простужалась, вот и посоветовали нам вывезти тебя поплескаться и поваляться на песочке.

– Да ты гламурная чика – фыркнул Артём.

– Тёма! – Аня ткнула его пальцем.

Евгений молча жевал мясо, помахивая левой рукой, будто бы продолжая говорить.

– Так вот – продолжал он. – Когда я перебрался в Липецк и устроился в фирму по продаже машин, то увидел всю эту подноготную. Я ужаснулся, честно говорю, хотя думал, что меня трудно чем-то испугать. Но, ничего, втянулся, постепенно пришел к тому, чтобы говорить людям правду и не наживать врагов. Долго подтверждал свою репутацию, долго шел к тому, чтобы начать делать что-то самому, с нуля. И сделал. Ну вот, считайте, ушло у меня на это пятнадцать лет. Много это или мало? Я думаю, что много, слишком много.

Больше ни о чем говорить не хотелось. Изредка перекидываясь ничего не значащими фразами, они неторопливо наслаждались чаем. Артём вдруг перестал чувствовать себя неуютно: пропал страх перед отцом Ани, который, конечно, никак не проявлялся, но все же существовал где-то глубоко внутри. Аня тоже это поняла, и когда они собрались идти домой, взяла Артёма за руку, первый раз в присутствии отца.

Отца – странное слово после всех имевших место событий. Но другое подобрать сложно. Впереди шли, взявшись за руки, Аня и Артём, чуть позади – он, спрятав руки в карманы куртки, натянув на голову вязаную шапку и глубоко вдыхая сырой петербургский воздух.

У Артёма не клеилось с учебой. Конечно, речи не могло быть о том, что он ее бросит в то время, когда учиться оставалось всего ничего, и нужно было просто сосредоточиться и осторожно разбираться в сплетении дисциплин, тем, задач, курсовиков и рефератов. Просто пятерки и четверки сменились четверками и тройками, и Артёму стоило огромных усилий сделать так, чтобы по результатам сессии ему дали стипендию. Конечно, ее размер по сравнению с теми деньгами, что перечислял на карточку отец Ани, был более чем скромным, однако, помня свое недавнее прошлое, Артём старался хвататься за каждую копейку.

– Тём, может, не стоит так напрягаться из-за этой стипендии? – Аня не понимала всего этого сидения за учебниками. Конечно, она тоже сидела и учила, старалась, но воспринимала результаты своей учебы спокойно и не старалась объять необъятное.

– А я не хочу побираться, хочу жить нормально, не сидеть на шее!

– Ты и не сидишь на шее, Тёма. А если ты имеешь в виду те деньги, которые тебе присылает папа, то это за помощь мне по хозяйству. И к тому же я боюсь оставаться одна в такой большой квартире, а ты мой охранник, мой защитник! – Аня обнимала Артёма за плечи, и он тихо соглашался со всем, что она сказала.

В новогоднюю ночь они сидели за столом с бокалом шампанского. Аня замариновала и потушила курицу. Понемногу, но она училась готовить. Курица удалась: Артём даже признался, что сам не смог бы так вкусно ее приготовить, хотя делал это несколько раз и учил Аню. Под бой курантов они загадали желание – каждый свое, но нетрудно догадаться, что, по сути, у них было одно желание на двоих; конечно, если отношения действительно были искренними, нежными и, самое главное, настоящими. За окном свистели фейерверки, ревела канонада, изредка кто-то истошно вопил.

– О чем ты мечтаешь, Тём?

– О тебе.

– А серьезно?

– Я серьезен как никогда, – Артём жевал зубочистку.

– Да ладно, серьезен он, так и скажи, что тебя от шампанского развезло! – засмеялась Аня. – Что-то ты не выглядишь серьезным!

– Не выгляжу, представь себе! Сначала поход по магазинам, потом уборка, потом по просьбе твоего папы этот конверт отвез в город…

– Кстати, нашел, куда отдать?

– Нашел! Офис на Каменноостровском оказался. И мужик нормальный, меня кофе напоил даже, поблагодарил за оперативность. В конверте какие-то документы были, платежные поручения – вздохнул Артём, – Короче, контора пишет.

– Устал?

– Ага, немного, но это ничего! Так классно сидеть вот так, с тобой, и отмечать Новый год! У меня такого никогда не было еще! Ты не поверишь, но ощущения просто фантастические!

– У меня тоже – осторожно заметила Аня и принялась пристально следить за реакцией Артёма.

– Что ты на меня так смотришь? На мне цветы не растут!

– Растут! А ты подумай, вспомни, – Аня взяла Артёма за руку. – Сегодня Новый год, Тёмочка, наш первый Новый год и надеюсь, что не последний.

И у меня кое-что для тебя есть, надеюсь, тебе понравится, я долго выбирала.

Под столом зашуршал оберточной бумагой большой сверток. Аня спрятала его туда заранее. Конечно, Артём видел это, но решил не обращать внимания. Свой подарок он положил в нишу, образовавшуюся между диваном и шкафом.

– И я надеюсь, что тебе мой подарок тоже понравился! – Артём встал и с загадочным видом достал из-за дивана небольшой пакет. – М-да, у тебя какой-то крупногабаритный подарок, а мой маленький да удаленький!

– Ты лучше распакуй и посмотри, что там!

Артём долго разворачивал бумагу – рвать ее не хотелось. На ней в шахматном порядке были нарисованы смешные Санта-Клаусы и олени.

Аня, охая, достала из пакета чехол для телефона и книгу рецептов.

– Спасибо тебе, Тёмочка! С Новым годом! Я тебя очень-преочень люблю! Буду стараться освоить что-то из этой книги, если ты, конечно, мне поможешь. Ведь так, да?

Аня воспользовалась своим проверенным ходом, прибавив «да» на конце и сделав такие испуганные глаза, что не только Артём, но и любой на его месте тут же рассыпался бы «Да, милая, конечно же» или «Ты не волнуйся, обязательно помогу». Артём же придумал нечто более убедительное:

– Аня, а мне хочется не только помочь тебе, но и чтобы мы вместе готовили ужин, ну или хотя бы по очереди. Почему нет?

– Какой ты классный, Тём!

– Я знаю – вздохнул Артём, отчаявшись справиться со свертком. – От тебя пахнет шампанским.

– А от тебя как будто не пахнет! – Аня обнимала его сзади и щекотала, – Да рви ты эту бумагу, не жалей, главное-то внутри! Как я хочу, чтобы не ошиблась, и все тебе понравилось и подошло!

– Ого, ты меня интригуешь! – Артём собрался с силами и разорвал бумагу.

Внутри в пакете оказался белый махровый халат – о таком Артём мечтал очень давно – и широкие семейные трусы в крупную клетку.

– Надеюсь, что налезут – заметила Аня и поцеловала Артёма.

– Да они не просто налезут, а туда еще и ты поместишься, – Артём рассматривал халат.

– А я на то и рассчитывала, Тёмочка, чтобы тоже туда поместиться и быть поближе к тебе! Иди ко мне, мой золотой!

– И будем танцевать шизофреническое танго – парировал он, уже будучи распластан на диване.

Они погасили свет – через незашторенное окно в комнату проникали отблески фейерверков. А они полчаса не видели и не слышали ничего вокруг, просто принадлежали друг другу и слегка стонали от этого яркого, неповторимого и самого что ни на есть настоящего юношеского счастья. Артём не справлялся со страстью Ани: она овладевала им и доводила до такого состояния, когда дважды два становится семь или восемь, а параллельные прямые вдруг начинают пересекаться, когда открывается второе дыхание, но лишь затем, чтобы подарить все силы любимому человеку, а самому упасть на диван без чувств и желания сопротивляться.

– Тёмочка.

– Что?

– Хочешь мороженого? – Аня попробовала встать, но запуталась в пледе.

– Хочу. А вообще-то лежи, я принесу – ответил он, уже ступая босыми ногами по холодному кафельному полу в коридоре. – Оно в морозильнике?

– Ага! Там, в пластиковой коробочке. И ложки тоже возьми!

Было слышно, как Артём ступает по полу, осторожно, боясь поскользнуться.

– Я уж испугался, что ты купила мороженое то, которое мы делали.

– Что я, по-твоему, совсем больная, – Аня покрутила пальцем у виска. – Специально искала. Это с клубничным джемом. Выглядит ням-ням.

Артём задумался – на первом свидании они ели жареную картошку и запивали ее дешевым пивом, вкус которого, впрочем, ему нравился. А теперь, спустя каких-то полгода, поедают дорогое мороженое и запивают его шампанским, устроившись не на грязном неудобном подоконнике, а на мягком диване, завернувшись в плед. Как быстро все меняется! Обстоятельства, люди, события, трагедии – сколько их было вокруг, случалось, вертелось за эти полгода!

– Аня, пообещай мне, что мы всегда останемся такими… такими… – он потерял мысль. – Ну, в общем, надеюсь, что ты меня поняла. Кстати, мороженое действительно вкусное, очень вкусное. Я, кстати, с лета мороженого не ел.

– Я тоже, видимо, летом объелась – призналась Аня. – А с чего это из тебя попёрли такие мысли, а? Признавайся, а то начну щекотать. Хотя, знаю, ты вспомнил ту встречу, когда я пришла к тебе в общагу. Нет, ну признайся, ведь ее, да?

– Ее – ответил Артём. – Ты мороженое ешь, а то сейчас таять начнет, капать, и мы испортим твой замечательный диван.

– Знаешь, те полгода, что мы вместе – самые счастливые в моей жизни. Мне никогда не было так хорошо, никогда. И не вздумай возражать!

Возражать было излишне, и не потому, что это была Аня, которая не принимала возражения ни в каком виде. Просто Артём и сам так считал, только никогда не посмел бы вот так взять и признаться, не моргнув глазом, не смутившись, искренне и наповал. Только бы она осталась такой, только бы он не изменился, не поддался усталости, искушению, сытости – да чему угодно! Артём был нетороплив, консервативен и нетерпелив к чьим-то пустым требованиям, обещаниям, к занудству и предательству. Все это он хотел сберечь для Ани, видевшей в нем если не свой идеал, то уж точно что-то близкое к нему.

Учеба, прогулки, праздники, походы в кино – из этого состояла их совместная жизнь. В ней не было каких-то потрясений, за исключением разве что бесконечных попыток Артёма найти какую-нибудь разовую работу. В основном его манил автосервис, возможностью быстро, всего за какие-то выходные, заработать денег на несколько походов в кино, или на кафе, или просто на то, чтобы заказать суши на дом. Сначала Артём никак не мог привыкнуть к такой еде, а потом вник и, несмотря на протесты Ани, заказывал суши домой.

Родители Артёма никак не отреагировали на изменения в его жизни. Он по-прежнему исправно звонил им раз в неделю, для того, чтобы осведомиться о здоровье, о том, каковы надои и не собираются ли они в этом месяце продавать бычка или цыплят, рассказать вкратце подробности своей учебы. На фразу о том, что он теперь живет у девушки, мама отреагировала странно: «Молодец, давно пора, а то мы с отцом думаем, когда же ты, наконец, устроишь свою жизнь и не будешь оглядываться на нас, стариков. Да и незачем оглядываться, живи, сам принимай решения и делай так, как должен».

Все это было для него удивительным даже в большей степени, чем знакомство с Аней в цеху и их встреча на набережной. Он больше не вспоминал об Алине – она исчезла из его жизни окончательно, бесследно, и даже если бы и предпринимала какие-нибудь попытки вернуться, он не позволил бы ей подойти к себе даже на десять метров. А Аня – она никогда не упрекала его за прежние отношения, как это делают многие девушки ее возраста, стараясь прибрать парня к рукам и как-то им манипулировать. «Прошлое – оно и есть прошлое» – любила повторять она.

Как-то в конце зимы, в субботу, Артём вернулся из автосервиса грязный и уставший, положил на тумбочку у кровати тысячу рублей, долго отмывался от копоти и черной автомобильной смазки, а на следующий день слег с простудой.

– Ну и зачем ты мучаешь себя этой халтурой, скажи? – Аня сидела рядом с ним на постели, поджав под себя ноги, и внимательно смотрела на градусник, – Тридцать восемь, Тёма, тридцать восемь.

– Простудился, с кем не бывает.

– Тёма, ты как будто специально это простуду искал. Мало того, что весь перепачкался, дышал бензином, в конце концов убил на эту работу целый день, а теперь убьешь неделю, чтобы поправиться – так еще и заработок, Тём, очень мал для такой работы.

– Не так уж и мал – ворчал Артём. – Тысяча – это все-таки деньги, они не валяются где попало.

Аня встряхнула градусник и заставила Артёма поставить его еще раз.

– Понимаешь, это не дело. Помнишь, что тебе сказал мой папа? Он готов платить тебе за то, что ты мне помогаешь по хозяйству и содержать квартиру, чтобы не нужно было никого нанимать хотя бы для того, чтобы помыть окна. А ты гоняешься за деньгами по старой памяти.

– И что?

– А ничего, Тёмочка. Пообещай, что не будешь больше так делать, хорошо?

– Ну, мне же надо где-то подрабатывать! – застонал Артём. – Не могу я на твоей шее сидеть и что-то требовать. Да, я благодарен твоему папе и тебе за все. Но и я сам должен что-то зарабатывать, иначе обленюсь, буду валяться дома перед телевизором, портить воздух и пить пиво.

Аня рассмеялась, а за ней и Артём, он поперхнулся и закашлялся.

Смеяться было больно, сильно отекло горло и был заложен нос.

– Ты настаиваешь?

– Да, настаиваю! – Аня повысила голос.

– Ну, не надо так кричать, голова же болит. Слушай, доставай-ка этот градусник, надоело уже, сижу с ним, как дурак, по второму разу измеряю. Ну, сколько?

Аня ловко выхватила градусник из подмышки и снова накрыла Артёма одеялом.

– Тридцать восемь и две.

– Ой, спаси меня, моя медсестричка, сделай мне хорошо! – Артём притворился, что бредит и закатывает глаза.

– Сделаю, сейчас клизму тебе сделаю, тепленькую, согревающую, ой как будет хорошо! Стонать будешь от удовольствия!

– Я вообще-то другое удовольствие имел в виду! – обиделся Артём.

– Нет, Тёма, в таком состоянии тебе сексом заниматься точно нельзя! Мало того, что меня, свою любимую медсестричку, заразишь своими соплями, так еще и с температурой ты. Нельзя. На сосуды огромная нагрузка! А нужно себя беречь.

Аня прочла целую лекцию о том, как нужно лечить простуду, соблюдать постельный режим и ограничить физические нагрузки.

– Ох, а что вообще можно? Работать нельзя, сексом заниматься нельзя. Не жизнь, а катастрофа какая-то!

– Никакая не катастрофа, – Аня снова стала строгой. – Потерпишь недельку.

Артём застонал и заерзал, в диване что-то заскрипело и треснуло.

– Ну ладно, не недельку, пару дней, а если сейчас сломаешь диван, то терпеть будешь до тех пор, пока мы не купим новый.

Артём отвернулся к стене и почти сразу уснул. Ему снилось что-то странное, будто бы он в общежитии, Аня живет там вместе с ним, им не дают покоя соседи по комнате и баба Даша, которая почему-то грозится заявить на них куда следует. А куда это – куда следует? Артём проснулся в поту, и как ему показалось, даже что-то закричал в момент пробуждения.

Аня спокойно сидела за столом – перед ней был ноутбук, в ушах наушники. Она кому-то что-то писала, потом получала ответ, читала его, улыбалась, снова отвечала. Она не видела, что Артём проснулся и наблюдает за ней. «Светло, значит, еще не поздно – думал Артём. – Сколько я проспал? Как болит голова!»

– Ну, проснулся? – Аня заметила, что Артём шевелится и пытается привлечь ее внимание. – Как ты? Живой?

– Живой, голова очень болит – вздохнул Артём.

– Ничего, сейчас напою тебя чаем, таблетку дам. Еще минут десять и сама бы тебя разбудила, таблетки-то от температуры на ночь принимать нельзя.

– Ага – согласился Артём.

– И никуда я тебя завтра не пущу! Понял? Дома полежишь, и вторник, наверное, тоже.

– Ага – снова простонал Артём.

– И смотри у меня! Не будешь слушаться – отшлепаю!

– Ага – Артём уже умирал со смеху.

«С ума сойти! Я ли это? Я болею, а за мной ухаживает самая классная девушка на свете! Что это за мысли? Может, просто температура? Да нет, это счастье. Она такая красивая, такая классная, такая бесподобная. Как хорошо, что устроился тогда поработать на хладокомбинат! А теперь она ворчит, мол, не пустит меня никуда работать. Ревнует, наверное, вдруг я с кем-то еще познакомлюсь там. А я и не собираюсь. Хотя, может совсем и не думает она так. Заботится ведь обо мне, переживает…».

– Тёма, ау! Не спи, сделай глоток чая и прими таблетку, потом чай пей маленькими глотками.

Артём повиновался. Таблетка была ужасно горькой, он с трудом ее проглотил, а чай – приторно-сладким с тошнотворным привкусом.

– Ты лицо-то не криви, там ягоды шиповника заварены. Пей-пей, ничего плохого с тобой не станет, это тебе не в автосервисе вкалывать! Кстати, Тём, мне тут подруга написала, есть работенка, мне кажется, она тебя заинтересует. Правда, противная, но поможет нам здорово сэкономить.

– Это какая? – Артём с трудом заставлял себя пить чай.

Болело горло, глотать тоже было больно, как и говорить.

– Что за работа? – снова спросил Артём.

– А ты пей, молчи и слушай меня. Короче говоря, восьмого марта будет концерт Меладзе в Ледовом, представляешь? Я уже посмотрела, сколько стоят билеты. Конечно, это хорошо, мне тоже нравятся его песни, но такие деньги, Тём! Я бы лучше отложила их нам на лето, согласен?

Артём замычал, давясь очередным глотком.

– Ты похож на слоника сейчас!

– Очень смешно! – обиделся Артём, но продолжал пить, хоть и через силу.

– Так вот, мне подружка написала, просит ее и еще одну девчонку подменить. Оказывается, есть люди, которые приходят перед концертом и помогают там в зале все убрать, развесить рекламу, что-то перетащить за сценой. Они завербовались туда, уже на несколько концертов так ходили, а на этот не могут попасть, сами в Финляндию уезжают на праздники, по магазинам и отдыхать.

Артём поперхнулся.

– И что – тем, кто работает, можно бесплатно остаться на концерт?

– Ага, и еще сколько-то денег дадут, представляешь? Конечно, дадут немного, девчонки пишут, что рублей по двести-триста, но туда ходят в основном за возможность попасть на концерт. Ну, соглашаемся?

– А что от нас требуется? – Артём, наконец, допил, потянулся и поставил пустую чашку на тумбочку у кровати.

– Да ничего! Просто ищут проверенных людей, которые не подведут и обязательно явятся, не прогуляют.

– М-да – произнес Артём. – Ну, может, это действительно наш шанс? Вот так и проведем восьмое марта, а то я все думаю, что тебе дарить, куда тебя вести?

– Ах ты какой! Мало того, что восьмое марта, так и я нашла, и устроила себе этот день? Сама себя повела на концерт? Ну ты и поганец! – Аня швырнула в Артёма подушкой с кресла. – И не посмотрю, что ты болеешь! Сам-то от меня на двадцать третье получил наушники и майку, и ужин тоже я готовила. А теперь с восьмым марта хорошо устроился…. Да ладно, Тём, я не обижаюсь! А на те деньги, что нам дадут, пойдем после концерта куда-нибудь и попьем кофе с тортиком. Идет?

Артём швырнул подушку обратно.

– Идет!

– А ничего, если я где-нибудь в апреле или мае тоже сгоняю в Финку? У меня виза-то в загранпаспорте сделана, а я по ней ни разу не ездила. Что-нибудь тебе оттуда привезу, по распродажам побегаю. Правда, можно? Правда, не обидишься?

– Идет! – монотонно ответил Артём, и снова в него полетела подушка.

Череда следующих событий поразила Артёма тем, как скоро они наступили. Только что он болел, лежал, стонал на диване, заставляя Аню каждые два часа измерять ему температуру и поить чаем с шиповником, как настало утро восьмого марта. Утром на кухонном столе Аню дожидалась шикарная красная роза – накануне Артём купил бутон и спрятал его в шкафу, завернув в мокрую тряпку. Завтрак тоже готовил Артём, в честь праздника – любимые картофельные оладьи.

В одиннадцать они были уже у служебного входа в Ледовый Дворец. Рядом стояло еще шесть человек.

– Ну, все в сборе? – девушка на высоких каблуках, платье и в накинутой поверх ватной телогрейке вышла и провела всех с собой за сцену. – Так, девочки помогают пылесосить проходы, мальчики таскают кресла. Все понятно? Потом займемся баннерами, они должны быть при входе и в фойе, нужно перетащить из технической зоны и развесить согласно плану. Вопросы есть? Чудесно! За мной!

После мучительных ночей на хладокомбинате в холодном цеху, перегрузки тонн мороженого в рефрижераторы и бесконечных перепалок с Жанной и Василичем работа перед концертом показалась Артёму сущим раем.

Стульев было не то двести, не то триста, их распределяли по каким-то то ли ложам, то ли балконам, сломанные и качавшиеся относили в отдельную комнатку. На сцене шла репетиция, по залу и коридорам сновали уборщицы и персонал. Пробегая через зрительный зал, Артём видел, как в дальнем конце суетится Аня, что-то отковыривая с покрытия у одного из входов. Она помахала ему рукой. Меладзе пел, слова многих песен были Артёму знакомы и он тихонько подпевал. После одной из них все, кто находились в зале, перетаскивая стулья и наводя чистоту, бойко зааплодировали.

«И снова мне повезло – решил Артём. – Подумать только! Вот он, рядом со мной, и поет как будто для меня. Я могу ему аплодировать, и он через весь зал кричит «спасибо» именно мне! Только мне! Он слышит именно мои аплодисменты! Кому скажи – не поверят. Просто супер!»

– Так, прекрасно, теперь идем вешать баннеры! – скомандовала все та же девушка (ее звали Ирина), строго следившая за всем, что происходило и бесконечно болтавшая по телефону.

Артёму, конечно, не хотелось уходить из зала, где пел Валерий Меладзе, и где была Аня – но работа есть работа. Баннеры оказались тяжелее, чем думал Артём. За раз он мог взять не больше одной штуки. Проходя по коридору, он сбавлял шаг – из открытых проходов доносилась музыка и пение Валерия. Что-то свистело и грохотало, звук становился то громче, то тише, то музыка вдруг заглушала пение, то вовсе стихала.

Вся работа была сделана, когда до концерта оставалось три часа. Аня вместе со всеми уже дожидалась внизу, в холле.

– Ну, вот он, последний герой, труженик ты наш! Я посмотрела, баннеры висят нормально, все отлично поработали, спасибо!

– А компот? – решил поострить парень, который вместе с Артёмом развешивал баннеры в фойе у входа.

– Ах да, компот! – будто бы клюнула на шутку Ирина, доставая из маленькой папки восемь конвертов. – Девочек с праздником, мальчиков тоже с праздником, правда, с прошедшим. Всем еще раз спасибо, всем приятного концерта.

Она быстро раздала конверты и удалилась, побежав куда-то по лестнице вниз. В конверте было по двести рублей и билет – как оказалось, в сектор справа от сцены.

– Классно, правда? – спросила Аня, когда они отправились бродить по бесконечным коридорам Ледового Дворца, – Валерий поет очень здорово!

Я никогда раньше не была на репетициях. Интересно, а что нам покажется интереснее – репетиция или сам концерт?

В тот момент, когда концерт подходил к концу, и Аня, и Артём уже забыли об этом странном вопросе. Они сидели хоть и сбоку, но так близко к сцене, что и теперь у них было ощущение, что пел Валерий Меладзе специально для них. Аня держала Артёма за руку и бешено аплодировала после каждой песни. «Се ля ви» и «Посредине лета» они пели, немного смущаясь друг друга и софитов, то и дело светивших им в лицо.

– Никогда не предполагал… – начал было говорить Артём, когда они уже выходили на улицу, но Аня дернула его за куртку, развернула и долго целовала в губы, в щеки, в нос.

У перехода через дорогу, а потом и у метро, собралась огромная толпа.

– Идем в кофейню, вон туда, через дорогу – предложила Аня. – Помнишь, сегодня восьмое марта! Это мое желание! И у нас есть по двести рублей, которые мы можем потратить на что хотим.

– На что хочешь ты – улыбаясь, уточнил Артём.

Они сидели в кафе за чашечкой капучино и штруделем, и пытались совладать с потоком эмоций.

– Спасибо тебе, Тёма! Такое восьмое марта, наверное, бывает только раз в жизни. Я где-то читала, что у людей в возрасте семнадцати-девятнадцати лет особенно обострено ощущение музыки, стремление слушать, танцевать, подпевать.

– Может быть, очень может быть, – Артём посмотрел на часы. – Еще сорок минут и восьмое марта закончится. Давай поторопимся, на метро ведь запросто можно опоздать, а бродить по городу сегодня как-то не хочется, поверь, уже набродился. Нас ждет ужин и уютная кроватка. Да, ты права, потрясающий день! И этот концерт…

– Хоть сегодня и восьмое марта, Тём, но, по-моему, сбылась не моя, а твоя мечта, это ведь ты мечтал попасть на концерт Валерия Меладзе – сказала Аня уже на бегу, когда они переходили дорогу. – А моя мечта – не притворяйся, что первый раз об этом слышишь – съездить в Финляндию, чтобы виза не пропала, по магазинам там походить. Ты меня отпустишь на несколько дней?

– Одну? – удивился Артём.

– Одну! – Аня ускорила шаг и потянула Артёма за руку. – Я же взрослая девочка! Я буду вести себя хорошо! Ну, пожалуйста!

– Не вопрос – ответил Артём и сжал в своей руке ее руку. – Раз ты взрослая девочка, значит, будешь понимать, что я волнуюсь, и будешь мне звонить или писать каждый день, договорились?

– Не вопрос – передразнила его Аня.

Потеплело внезапно, хотя апрель выдался холодным. Аня в последний момент решила ехать на автобусе. Артём покорно нес огромную сумку прямо до автобуса и помог затолкать ее в багажное отделение. «Да, женщины – иронизировал он. – Едет на три дня, а вещей взяла вагон!».

– Как приедешь, позвони – кричал он ей вслед. – И когда устроишься в гостинице, тоже позвони!

Приехав домой, Артём терпеливо ждал звонка. Шуршали часы на стене, срывались капли с крана в мойке и с грохотом падали в раковину, посапывал холодильник. Ее не хватало, она была далеко. Это было не объяснить словами, не измерить линейкой, не изобразить, не вылепить – чувство волнения, быть может, совершенно беспочвенного, но оттого не становящегося ни на грамм, ни на сантиметр меньше. Артём нервно посматривал на телефон, проверял, заряжен ли он, работает ли, есть ли деньги на счету. Мучительные шесть часов – слышать свое дыхание, свои шаги, понимать, что рядом никого и все, что остается – это ждать.

– Со мной все в порядке, Тёмочка, все в порядке, только немного укачало в автобусе, но это пройдет! – голос Ани на том конце звучал так звонко, как будто находилась она в соседей комнате и вся эта поездка была всего лишь розыгрышем. – Сейчас иду в гостиницу, вот, уже захожу, так что перезвоню потом.

– Будь осторожна, отдохни – успел крикнуть Артём прежде, чем Аня повесила трубку.

«Я заселилась, из окна видно порт, там какая-то крепость на острове, паромы ходят, завтра туда съезжу. Сейчас полежу, укачало. Целую, твоя Аня» – сообщение пришло через десять минут, которые показались Артёму целой вечностью.

«Береги себя. Говорил же, поездом надо было ехать! Чмок. Тёма» – понеслось в ответ.

«Не ворчи» – пришло, когда Артём открыл бутылку пива и уселся перед телевизором. В майские праздники смотреть было ровным счетом нечего. Сидеть за учебниками не было никакого желания, тем более что это вряд ли могло что-то исправить: Артём сделался твердым хорошистом, и в отличники теперь, на завершающем этапе учебы, ему было выбиваться просто лень.

Следующие два дня он гулял на островах, смотрел, как пробиваются первые листья и купаются в лужах воробьи. Какой-то старик поджарого вида, раздевшись до трусов, загорал внизу, у воды. Артём поежился и надел капюшон.

«Ходила по магазинам. Купила кое-что себе и тебе. Не могу отойти от укачивания. Ты прав, обратно еду на поезде. Билет уже взяла. Встретишь сегодня?».

Сердце Артёма бешено заколотилось, он написал что-то вроде «конечно, встречу», и даже не озадачившись временем приезда Ани, помчался к автобусной остановке, чтобы добраться до Финляндского вокзала.

Фонтаны уже работали. Артём прогулялся перед вокзалом и зашел внутрь. «Ну вот, еще три часа и обниму тебя!» – написал Артём. Аня не отвечала – очевидно, что там, где проезжал поезд, не было связи.

Гудок поезда Артём услышал издалека. И увидел ее издалека – красивую, сияющую от улыбки, с развевающимися на ветру волосами, бегущую прямо к нему с той самой огромной сумкой. Артём выхватил сумку и на бегу обнял Аню.

– Тёма, Тёмочка!

– Аня, я так соскучился!

– Я тоже! Идем, прогуляемся немного. А фонтаны уже работают? – Аня переводила дыхание. По ней было заметно небольшое волнение, его выдавали небрежные движения, слова, даже целовала она Артёма как будто понарошку.

– Тём, я должна…

– Как съездила? Все понравилось? Съездила в ту крепость на острове?

– Все в порядке, съездила, там очень красиво! – Аня сделала глубокий вдох, собираясь что-то сказать.

Артём смотрел куда-то в сторону, заботясь о том, чтобы они не попали под машину. Светофор, зеленый свет, они в сквере, у фонтанов.

– Тёмочка…

– А в поезде лучше, чем на автобусе? Я тебе говорил сразу, что надо было ехать на поезде; на поезде классно, а в автобусе душно, трясешься себе, укачивает…

– Тёма!

– Что?

– Мне все понравилось, все хорошо, магазины обошла! Тёма, я о другом.

Да остановись ты, хотя бы на секунду остановись. Поставь сумку, она такая тяжелая! Тёма, послушай меня! Я должна тебе сказать…

– О чем? – удивился Артём.

– …должна. Да не перебивай!

– Не перебиваю, говори!

– Тёма, я…

– Что?

– Я беременна, Тёма! Понимаешь? Я очень тебя люблю, Тёмочка! Я знаю, у нас все будет хорошо, я в это верю, Тёмочка, потому что никак по-другому быть не может – Аня ревела. – Ты меня правда любишь? Любишь?

– Успокойся, Аня, успокойся! Я тебя очень-очень люблю! И все обязательно будет хорошо, так, как ты хочешь! Я тебе это обещаю! Да успокойся ты! Обещаю! Чего ты испугалась? Что я тебя брошу? Это не будет, никогда не будет! Слышишь? Пойми ты это, в конце концов!

Он целовал ее в шею, в нос, в губы. Она вытирала слезы и тоже его целовала, встав на цыпочки. Она перестала плакать. Это было уже ни к чему. Он согревал ее своим теплом, обнимал, прижимал к себе так крепко, что никаких сомнений не оставалось. Все действительно будет так, как мечтает она как мечтает, но только боится в этом признаться он.

Они долго стояли и обнимали друг друга. Ветер доносил до их лиц мельчайшие капли воды от фонтанов, заходящее солнце нехотя выглядывало из-за облаков, где-то на вокзале гудела электричка, а Артём вдруг вспомнил песню, которую слышал по радио, встречая Аню с поезда – слышал, но не придал значения.

Заходило солнце за утес, заходило солнце.

И та девушка, как моя Аня, стояла и смотрела на него,

А я любил ее мучительно и нежно, каждый день, теряя безнадежно

След ее, стараясь не терять ее саму, пусть и двигаться вслепую.

И я тоже думал, что потерял ее навсегда,

Ведь ключа к ее сердцу не держал в руках, а, быть может, выронил его.

Я просто жил и каждый день надеялся,

Что она не вспомнит о потерянном ключе.

И в тот момент, когда мое солнце стало светить другому,

Я захотел остановить время, и остановил его.

Ведь я любил ее мучительно и нежно, каждый день, теряя безнадежно…

Сентябрь – октябрь 2012 г.

Content

Сплетение песен и чувств
Антон Тарасов

Чувство первое. Любовь

Чувство второе. Зависть

Чувство третье. Одиночество

Чувство четвертое. Страсть

Чувство пятое. Любопытство

Чувство шестое. Тревога

Чувство седьмое. Страх

Чувство восьмое. Сомнение

Всего понемногу и снова любовь