Елена Николаевна Крюкова

Царские врата

– Стрэляй! Што жэ ты! Вал-чица!

Вокруг грохот. Чернота. Ночь.

Она ненавидит ночной бой.

Днем все видно. Ночью наступает слепота. Ночью жжет веко прицел.

Огни впереди. Свои? Чужие?

Голос ввинчивается в уши. Орет надсадно:

– Што сидишь! Што спишь, мать тваю! Стрэляй!

Она должна стрелять. Работать должна.

Она ненавидит войну. И себя.

Она очень боится смерти.

Надо работать. Убивать.

Голова гудит. Упасть и удариться виском об острый белый камень.

Белый камень, черная ночь. Огни.

Черная винтовка. Первобытные белые камни. Камень мертвый. Ты живая. Рядом лежит мертвый человек. Ты не помнишь, как его звали. Не знаешь. Не хочешь знать. Он весь в крови. И ты в крови. Это не твоя кровь. Это чужая кровь.

– Стрэляй! Ну!

И ты стреляешь.

ПРОЛОГ. ЗИМНЕЕ УТРО

Алена проснулась от холода.

Под двумя вытертыми, старыми верблюжьими одеялами она стала корчиться и сворачиваться в клубок, как старая кошка при сильных морозах, и у нее замерзла голова и утюгами застыли ступни.

Открыла глаза. Потерла лицо ладонями.

Выбралась из-под тощих одеял, накинула на себя быстро, дрожа, куртку, напялила лыжную шапку. Глянула в зеркало. «Старая лыжница, – подумала Алена весело и зло, – пробежала дистанцию, все. Финиш».

Дом, деревня, погибшая в снегах, она одна. Далеко, в больших и страшных городах, единственный сын.

Быстро просвистела жизнь. Лыжи по лыжне. И кувырк. И сугроб. Су-гроб.

Алена вышла в сени, откинула черный чугунный крюк. Наложила в сгиб руки разномастных дров – и аккуратные поленца, и черные корявые спилы мертвых ветвей.

Задыхаясь, вывалила дрова на пол у печки. Набросала в зев печи веток и щепок на розжиг. Бумажку смяла; подожгла. Огонь взялся сначала лениво, потом стал полыхать, расцветать все ярче.

Сгораешь, жизнь, снова подумала, глядя в огонь.

Пламя радостно пожирало ветки, обнимало поленья.

Глядя на рыжую лисью шерсть огня, грела руки. Ворошила былое.

«Хоть бы ты ослепла, память, что ли».

Побрела на кухню. Грязные обои в мелкий цветочек подмигнули призраком мертвого лета. Солдаты-тарелки стояли в ряд на полке. Она из них не ела. Готовила еду в кастрюле и ела, как собака, из миски; потом тщательно мыла в тазу и кастрюлю, и миску. Черпнула ковшом воды из ведра, налила в чайник. Чудо, плитка еще работала. То и дело перегорала спираль, и Алена ее чинила, беспомощно копошась в тугих завитках старой проволоки.

Чайник запел, засвистел тонкой дудочкой. В чашке с красной розой заварила чай.

Потопала тяжело, как медведица, в комнату, осторожно неся чашку перед собой.

Села за стол. Прихлебнула горячего. Обожглась.

Цапнула крышку сахарницы. Мышка не приходила, крышка на месте. Кошку надо бы. С кошкой – хлопотно: то ей молочка, то мясца, кормить кошку надо.

Алена погрела руки о чашку. В печке весело трещали дрова.

Это была ее жизнь, это еще была жизнь.

Медленно, обжигаясь, пила чай. Есть не хотелось.

На оконных стеклах иглисто сверкали, переливались в лучах желто-оранжевого январского восхода ледяные узоры: белые хвощи и папоротники, перламутровые розы и тюльпаны. Живые цветы умерли. Остались только ледяные.

Печь начала не просто щелкать, как орехами, дровами – гудела густым басом. Хорошо разгорелось. Надо еще дров подложить.

Сунула в печь одно желто-восковое полено, другое. Поворошила кочергой головни.

Сдернула лыжную шапку – жарко становилось.

Застелила постель. Разгладила складки на одеяле.

На стене старая фотография: она и сын. Она молодая, стройная: девочка. Сыну семь лет. Прижался к ее ноге. Женщина и мальчик не знают, что впереди.

Дрова трещали. Печка гудела. Дом наливался теплом, как вином.

Вино, давно не пила. Лакомство забытое. Забытый праздник. Сын угощал ее, когда приезжал.

Теперь не приезжает. Не приезжал давно.

Огромные, страшные города. Тысячи чужих мимо летящих лиц.

Другой мир. Забытый.

Частый и громкий стук в дверь сотряс дом.

Алена вздрогнула.

Подошла к двери. Слушала пустоту.

– Кто?

– Открой, Алена! Не бойся.

«Знает мое имя. Голос незнакомый. Открою».

Откинула крюк. Мороз опахнул лицо.

На крыльце женщина. Лицо обвязано шерстяным платком толстой, грубой вязки, концы платка продеты под мышками и завязаны на спине. Изношенная короткая шубейка. Глаза под платком горят, два угля.

За спиной ее красно-рыже, разливая огненный мед на полнеба, холодно пылало взошедшее солнце.

Морозный пар клубился в дверях.

– Пригласишь? Или сама войду?

«На «ты» меня называет, собачонка».

– Входи.

Алена посторонилась. Женщина вошла, отряхивая снег с пухового платка. «Платок как у чеченки».

– Раздевайся. Разувайся.

Подвинула ногой старые шлепанцы.

Женщина разматывала платок, медленно стаскивала шубу. Волосы забраны в пучок, темные, с проседью. «И я носила пучок, и у меня когда-то были такие… густые». Алену охватила внезапная зависть. Женщина моложе, свежее, сильнее.

– Проходи. Не Раисы Захаровой дочка?

Женщина села за стол. Терла ладонью замерзшие щеки.

– Не Раисина дочка?

Женщина молчала.

– Значит, не Раисина.

Женщина молчала.

– Чего молчишь? На крыльце говорила.

Женщина молчала.

Алена умолкла. Вглядывалась.

«Да я же… в зеркало смотрю».

Крикнула громко, на всю избу:

– Кто ты?

– Я Алена.

Алена поймала ртом воздух.

– И я – Алена!

– Я знаю, – сказала женщина без улыбки. – Поэтому и пришла.

– Кто ты?!

– Я – это ты.

Алена схватилась за стол, встала.

«Сейчас упаду, разобьюсь в кровь и проснусь».

– Ты не спишь, – сказала женщина ясным голосом. – Здравствуй.

И протянула к ней руки.

Алена отшатнулась и закричала.

– Я настоящая, – сказала женщина. – Я – это ты. Ты – это я. Мы обе – это Алена. Не бойся.

– Откуда ты взялась?..

– Оттуда не возвращаются. А я вот вернулась. Хоть чаем напои, замерзла я.

Женщина пила, грея руки о кружку, кусая жесткие карамельки.

Алена все пристальней глядела в зеркало живое.

«Так не бывает».

– Бывает, – женщина оторвала губы от горячей кружки. Утерла рот ладонью. – Гляди сюда.

Быстро, едва не порвав ворот рубахи, раскрыла грудь.

– Ну?!

Этот старый, белый и грубый рубец. Плохо заживший шов. Старая рана.

Чуть ниже ключицы, чуть выше медного креста.

Аленины руки сами протянулись, расстегнули пуговицу.

– И у меня такой же, вот.

Пальцы ощупали рубец. Пальцы сами узнали.

– Как ты выжила?

– Я? – Задыхались обе. Не могли говорить. – Сама не пойму.

– Я тоже не знаю. Что со мной?

– С тобой? Со мной…

– Мы думаем…

– Я уже ничего не думаю. Мыслей нет. А только смотрю на тебя, и все.

– На себя… Смотри… Вот ты какая стала… я…

– Вот я какая – была…

Руки двигались. Подавались навстречу другим рукам.

Летали над кружкой, над пустой чашкой. Боялись.

Боялись прикоснуться – и ощутить пустоту.

– Кто-то из нас спит, – тихо сказала Алена.

– Нет, – сказала молодая Алена. – Мы обе не спим. Мы настоящие.

– Так не бывает. Ты же… – Она не смогла сразу выговорить это слово. – Умерла.

– Это ты умерла.

– Мы смотрим друг на друга. Ты живая.

– Врешь. Я разговариваю с зеркалом. Я спятила. Сейчас.

Алена встала из-за стола и шагнула к зеркалу. Протянула руки.

– Разбить хочешь? – тихо спросила молодая Алена. – Не получится. Я живая.

Алена бессильно опустилась на стул. По щекам сползали мелкие слезы, стекали на шею, на расстегнутый воротник ночной сорочки.

– Зачем ты пришла? За мной? Я готова, – улыбнулась.

Женщина тоже плакала. И тоже улыбалась.

– Пришла посмотреть на тебя. Не бойся. Ты боишься.

– Я не боюсь.

– Нет, боишься. Только себе не признаешься.

Алена подалась к ней всем телом, чтобы услышать.

– Я хотела увидеть тебя. Какая я стану. И обнять.

Женщина протянула руки. Алена отшатнулась.

– Не бойся!

И тогда Алена решилась. Она еще сильней потянулась навстречу молодой Алене – и обняла ее сначала за плечи, и они обе встали, потом Алена придвинулась ближе. Молодая Алена обхватила ее за шею. Они соприкоснулись лицами. У Алены захватило дух. Чем крепче обнимались, тем пустее, воздушнее, горше становилось под руками, под грудью.

Лица женщины Алена не чувствовала под щекой.

Только легкий печной жар.

– Слышишь… Не плачь… Чаю еще хочешь?

И сама себе ответила:

– Хочу.

И оглянулась.

Молодая Алена стояла за ее спиной, ее волосы освободились из пучка и развились по плечам. Она беззвучно смеялась.

– Хочешь увидеть свою смерть? – просто спросила она.

И сама себе ответила:

– Хочу.

СНАЙПЕР

левая створка Врат

ФРЕСКА ПЕРВАЯ. ОГОНЬ

(изображение языков пламени на Вратах)

ЖИЗНЬ АЛЕНЫ ДО ВОЙНЫ

Мой отец был из простой русской семьи, мать – из простой татарской семьи.

Обе семьи, и отца, и матери, были бедные. Такие бедные, что часто денег на еду не хватало.

Когда деньги появлялись, меня – внучку – приглашали в гости. Бабушка Наталья жарила картошку на сале и готовила салат оливье. Бабушка Апа варила круглые беляши в кипящем масле. Я сама вылавливала половником беляши из чана. Бабка Апа что-то причитала надо мной по-татарски – я не понимала ни слова.

В школе я была сначала отличницей, потом стала троечницей. Мне как-то расхотелось учиться. Я устала слушать зверский, хищным шепотом, мат одноклассников за своей спиной и невнятное бубнение училок около грязно-зеленой классной доски с грязной и мокрой, дурно пахнущей тряпкой. А мела никогда не было, он всегда терялся, и его всегда искали.

После уроков мальчишки подстерегали девчонок за школой, на пустыре, делали подножки, нападали, наваливались, пыхтели. Девчонки отбивались, орали.

Директорша, огромная и грузная, как стельная корова, кричала в коридоре о прелестях забытого раздельного обучения. Ее никто не слушал.

Однажды в школу привезли компьютеры. Их установили в кабинете информатики. Ученики позабавились ими всего неделю: ровно через неделю, ночью, к школе подогнали две фуры, парнишку-охранника бацнули по темени чем-то тяжелым и сволокли в подвал, компьютеры вынесли, погрузили в фуры и увезли. С директоршей-коровой стало плохо, вызывали «Скорую». Завели уголовное дело. Воров не нашли.

Директорша наняла двух новых охранников, дюжих толстых мужиков, и купила им газовые пистолеты.

Я однажды к одному охраннику подошла. Потрогала пистолет пальцем. «Скажите, а он… и правда убить может?» Дядька захохотал и весь заколыхался. «У-ха-ха-ха! Ну, не насмерть повалит… может, подранит… а оглушит капитально, это да! Хочешь стакан сбить?»

Он повел меня в пустой класс на первом этаже. «А как же вы пост-то бросили?» – пробормотала я смущенно. «А, хер с ним! День, народу много, никто не посягнет! Если только Бармалей… у-у-у-у…» Мы вошли в класс, дядька взял из шкафа пустой стакан, поставил на тумбочку, отошел, прицелился. Раздался хлопок. Стакан стоял как стоял. Я засмеялась громко. Дядька тоже натужно заржал, сунул пистолет мне в руки. Я видела – ему было стыдно, что он не попал.

Я подняла пистолет. И сразу нажала там на что-то.

Бахнуло, хлопнуло гулко. Стакан разлетелся вдребезги.

«Мать твою, – сказал охранник злобно-восторженно, – как это ты так, а…»

Лапнул меня за плечи, за грудь. Стал к стенке притискивать.

А у меня в руках пистолет этот был. Я как размахнусь – и пистолетом этим ему прямо в рожу зазвездила. Под глаз. Он как заорет! Выпустил меня.

Я со страху бросила пистолет на пол. Он отлетел в угол.

«Уродка…» – просвистел охранник. Его глаз быстро заплывал темным, лиловым. Я пулей вылетела из класса. Мне навстречу шла наша училка по физике, Анна Павлиновна. «Ты чего такая красная вся, Лесина?» – спросила меня Павлиновна подозрительно. Я потупилась, волосы пригладила. «Это я… из спортзала», – соврала. «А-а», – сказала Павлиновна, но я видела, что она не поверила.

Я еле окончила школу и из-под палки, под нажимом родителей, поступила в ПТУ. Там были грязные стены и красивые чугунные перила, и лестницы тоже чугунные. Когда я приходила туда на занятия, я поднималась по лестнице и украдкой гладила перила: они казались мне живыми существами, длинными черными чугунными крокодилами, они сторожили старый мрачный дом.

Снаружи училище было краснокирпичным, как кремлевские башни или солдатские казармы. Педагоги курили, орали на нас, учеников, в обеденный перерыв торопливо ели, доставая из замасленных газеток пирожки с капустой, из баночек – салаты и творог: в училище не было ни буфета, ни столовой, а в ближайших кафешках продавали дорогущие тухлые шницели, кремовые пирожные, засиженные мухами, и жидкий кофе втридорога.

Я выучилась на фотохудожника. Диплом я защитила семью фотографиями. Мой дипломный цикл снимков назывался «Дети – наше будущее». Я ходила по городу с отцовым старым «Зенитом» и фотографировала улыбчивые рожицы разных детей. Дети с удовольствием позировали мне, если я их подговаривала сняться. Каких-то детей, конечно, снимала украдкой – они не видели меня, как я приседаю, целюсь, их щелкаю. Я сниму личико очередного ребенка, пленка закончится, я проявлю пленку в магазине – и смотрю, где я хорошо сняла, а где плохо.

И опять собираюсь и иду на улицу.

Как на рыбалку. Как на охоту.

И вот однажды, когда я моталась по городу и детей своих щелкала для диплома – что-то со мной такое произошло.

Это я уже потом поняла, что.

А тогда – ни черта не поняла.

Навожу объектив – снимаю. Навожу – снимаю. Навожу…

Вот отличная мордаха, подумала – и выхватила из толпы глазами румяное личико. Пацан лет пяти-шести. «Медведя лет пяти-шести учили, как себя вести…» – ни к селу ни к городу вспомнила я детские стишки, наводя объектив, устанавливая выдержку.

Пацан стоял около парапета набережной и сосредоточенно, деревянной палочкой, ел мороженое. Розовое мороженое. В вафельном рожке.

Снизу рожок протек, и растаявшее мороженое капало дитенку на рубашку, белые капли ползли по животу, плюхались на башмачки. Он ел. На румяном, как персик, личике было написано неизъяснимое удовольствие.

Я навела объектив. Выдержка была что надо.

Прицелилась…

…и выстрелила.

Я выстрелила, и я попала сразу. Ребенок раскинул ручки в стороны, будто пытался уцепиться за воздух. Будто хотел ухватиться за то, что исчезало, таяло с каждой секундой, как это розовое мороженое. Очень сладкое. Очень дорогое. Единственное.

Ребенок стал падать, и я увидела, как рот его раззявился в крике, но крика я не услышала. Я вообще ничего не слышала – оглохла. Уши будто мороженым залепило. По груди, по животу падающего мальчика ползло яркое, красное, темно-красное. Мороженое внезапно стало густо-вишневым. И горьким. Очень горьким. Соленым.

Я закусила губу. По подбородку поползло теплое, тоже соленое.

Мальчик уже упал на землю. Он все раскрывал рот в беззвучном крике. Дергал ручками. Сучил ножонками на асфальте. Нет, это был не асфальт, а странные белые, острые камни, выветренные, дикие. Как кости.

Я попала, я попала, шептала я себе тоже беззвучно. Я подстрелила его метко, наповал. Как птицу. Как дичь. Мальчика. Ребенка. Чьего-то сына. Чужую жизнь. Я отняла то, что не мной было рождено. Стояла, наблюдая дело рук своих. И вся покрывалась липким, как мороженое, холодным потом. Кошмар. Это кошмар. Он сейчас кончится. Сейчас. Сейчас. Надо только отбросить прочь винтовку. И больше не смотреть в прицел. Ну же. Ну!

И я с силой швырнула винтовку, тяжелую черную «моську», вбок.

И сама упала около нее.

И все кончилось. Все. Навсегда.

– Тетя, тетя, вставайте! Вставайте!

Я разлепила глаза. Глаза тоже залепили мороженым.

– Тетя, тетечка!

Пацан тянул меня за руку, чтобы я встала с тротуара. Его лапка была вся липкая от мороженого.

– Вы аппарат уронили!

Я, сидя на асфальте, оглянулась. Рядом лежал «Зенит». Я протянула занемевшую руку и подтащила аппарат к себе за ремешок.

– Спасибо, мальчик, – сказала я пацаненку слабым, как паутина, голосом, – я это… Я не нарочно. Я нечаянно. Больше не буду.

И улыбнулась ему изо всех сил, как могла, хотя губы мои прыгали.

И он улыбнулся мне в ответ, – передних двух зубиков, резцов, у него не было, – и вытер сладкие ладони о штаны.

Хорошие фотографии отобрала, напечатала, рамочки деревянные купила, в рамочки одела, педагогу принесла. Он очки на лоб вздел, долго глядел, потом тяжело вздохнул. «Ну что же, защищайся. Ничего тут не скажешь. Хорошие у тебя детишки».

ХОРОШИЕ У ТЕБЯ ДЕТИШКИ.

Я на всю жизнь запомнила эту фразу.

ХОРОШИЕ У ТЕБЯ ДЕТИШКИ. ХОРОШИЕ У ТЕБЯ ДЕТИШКИ.

За диплом мне поставили пять и присвоили квалификацию – художник-фотограф четвертой категории. Высшей, значит.

Мой педагог скромный был, за девчонками не ухаживал, хотя молодой был и симпатичный, и за мной тоже не бегал, да и я дурнушка была, по крайней мере так все всегда считали, и я сама так считала. Но он очень добрый был. Хорошо ко мне относился. Ласково. Он меня работать и пристроил. Фотографом в глянцевый журнал.

Работы в журнале было много, сними то, сними это, отдыхать особенно было некогда. Но отдыхать хотелось. И веселиться хотелось – я же молодая была.

А в редакции все были какие-то важные, дородные, надменные… и невеселые. Уже отвеселились свое. У них там даже праздники без шампанского отмечали, только тортик покупали к чаю. Говорили: у главного денег нет. А в складчину всем жалко денег было, зарплаты выдавали маленькие, и их все время задерживали. Зато журнал выходил лаковый, лощеный, дорогой, цветной, яркий, как конфетка. И такой же обманный: развернешь, пролистнешь, ам – и сжевал, а голодным остался, есть-то нечего, один радужный воздух.

И вот меня ребята знакомые пригласили на танцы в речное училище. Приходи, говорят, Аленка, там пареньки такие славные, и еще приезжают из Питера морячки, из военно-морского училища имени Фрунзе, веселье будет – закачаешься! Может, женишка подцепишь! Танцевать будем до упаду!

До упаду… до упаду…

Там я с ним и познакомилась. С Михаилом. С Мишкой.

Мама у меня когда-то давно все песню пела: «Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня…» Я запомнила эту мамину песню и нитку коралловых бус, красные кораллы лежали рядом с зеркалом, а мама брала бусы, надевала их на шею и пела про Мишку. А потом жмурилась, как кошка, и вздыхала: это старая песня, еще бабушкина песня.

Я в речное училище нарядилась: платье с бантом, бант в волосах. Сначала музыку разбитную ставили – диско, рок-н-ролл, современные песни всякие, мы тряслись, прыгали, потели, хохотали. А потом кому-то в голову пришло старинные танцы поставить. Полетела светлая музыка – будто сто бабочек запорхало к солнцу!

«А, это вальс, люблю, вперед», – весело сказал голос надо мной. Обнял меня морячок широкоплечий и закружил: давай, давай, ножками-то шевели! А вальс я танцевать ну вот нисколько не умела. Морячку на ноги наступала. А он знай себе ведет – умело, крепко держит, крутит меня и кружит. Ну у меня и закружилась голова. Закружилась… закружилась…

Все хотела глаза вскинуть, посмотреть: с кем это я танцую? Но боялась вверх посмотреть: боялась – затошнит, прямо на штиблеты парня вырвет.

Вальс закончился – еле дух перевела. На парня посмотрела. Он захохотал. Я тоже.

Потом, после танцев, меня ребята пригласили на вечеринку. У матросов нет вопросов, правда? Правда. У них есть только веселые ответы на все. На все-все-все! Спрашивай ты, девчонка. А я как воды в рот набрала. Только ем и пью, и все. Как с голодного края. А этот парень, Мишка, в бескозырке за столом сидит, все на меня смотрит, глаз не сводит. Смотрел-смотрел, смотрел-смотрел… и досмотрелся, конечно…

Селедку помню на обрывках газет. Вкусную норвежскую селедку. Радужно куски блестят. Мы брали ее руками – вилок на всех не хватило.

Дешевое вино в стаканах помню. Такое вкусное вино! Очень сладкое, желтое.

Что еще было? Пирог с яблоками, домашний, кто-то принес… Я ела и неприлично вытирала рот рукой, ладонью…

Мишка сидел рядом со мной. Он пожимал мне рукой коленку. Он положит руку мне на колено – а мне становится страшно и хорошо, как на качелях.

Все это в общежитии было, мы сидели кто где – кто на стульях, кто на койках, кто на полу, подстелив под себя пацанские бушлаты, потому что стульев тоже не хватало. Ребята перемигивались. Мишка смотрел на меня, а они все смотрели на нас с Мишкой. Я видела это. Мне было стыдно. Я понимала, что я нравлюсь Мишке. Я была девочка и совсем не знала, как парень ухаживает за девчонкой и что девчонка должна при этом делать. Я просто как дура была, и все. И чтобы дурой не показаться, толкала себе в рот куски селедки, будто бы рвущийся наружу крик забивала внутрь.

Да, мне хотелось крикнуть тогда: ну что вы все смотрите на нас, сволочи!

И я не помню, как получилось так, что мы в комнате остались одни.

Парни и девки, и мои знакомые ребята, и морячки из Питера – все куда-то исчезли, как их не бывало. Мишка обнял меня. Я обняла его. Мы оба обнимались как-то неумело. Танцевал он лучше, чем обнимался.

Мы оба дрожали, очень боялись. И он боялся, и я боялась.

Когда он нашел губами мои губы, меня прострелил ток. Я забилась под его руками и губами и куда-то провалилась.

Очнулась на койке, голая. Он раздел меня всю, пока я была без сознания.

Целовал мое тело, всю меня с головы до ног, и от ног опять поднимался к животу, к груди, и гладил мою грудь, нежно-нежно, и целовал раскрытый, как у галчонка, рот, и я тоже целовала его – так нежно, как только могла. Мы оба исходили нежностью, испытанной впервые. Дрожали от нежности. Не знали, куда ее девать, нашу нежность, она переполняла нас, как вино… граненые стаканы… на грязном столе.

И когда парень раздвинул своими горячими ногами мои ноги, я с готовностью раскинула их – как створки взломанной перловицы, шире, еще шире, еще. Что у меня внутри? Как эта нежность, эта дрожь войдет внутрь меня? Что будет потом?

«Потом» превращалось в «сейчас». Горячее, острое настойчиво толкалось в меня, прокололо меня, и я закричала.

Я закричала страшно и громко от боли, и Мишка поцелуем закрыл мне рот. Его испуганное лицо нависало надо мной. Он поцеловал меня и прошептал мне в ухо:

– Не кричи… не кричи, услышат… здесь везде уши… комендантша придет…

Мы стали двигаться, неумело и нежно подаваться навстречу друг другу. Внутри меня плыла и билась боль, из меня лилась кровь и становилась нежностью. Я плакала. Мишка слизывал мои слезы и смеялся, и, кажется, плакал тоже. Выдохнул мне в лицо:

– У меня это… в первый раз…

И я пробормотала, обнимая его за горячую крепкую шею:

– И у меня… тоже…

Я не помню, как мы уснули.

Может, мы не спали совсем.

Наутро мы прибрали мусор, остатки еды. Я подержала в пальцах кусочек селедки, он разноцветно, розово переливался в лучах рассветного солнца. По подоконнику ползали сонные мухи.

– Съешь, съешь, – сказал Мишка, глядя на меня исподлобья. – Лишь бы ты попозже солененького не захотела.

Я вернула ему непонимающий взгляд.

Соленого я захотела. И очень скоро.

Не прошло и месяца, как я захотела соленого.

Мишка уехал к себе в Питер. Он обещал мне писать. Он смущенно обнимал и целовал меня на прощанье, но в этих поцелуях не было и привкуса тех, ночных, сумасшедше нежных. Он целовал меня будто напоказ, будто по обязанности: прощается с девушкой, и надо целоваться. Я стояла рядом с вагоном, туда-сюда по платформе бегали люди, и я понимала, что вот я первый раз в жизни провожаю в далекий путь своего парня, и, может, он из Питера вообще поплывет куда-нибудь в далекое море на военном корабле, и увидит роскошные города и дальние загадочные страны, а я – кто я такая? Да никто, серая мышь, чулочек с дыркой.

У меня и правда были колготки с дыркой, а на новые у меня не было денег. Все журнальные деньги на еду уходили.

Мишка уехал, и я захотела соленого.

Соленых помидоров… соленых огурцов. Кильку, мойву соленую.

Я не понимала, что со мной. Все на вкус было иное. Запахи стали другими, они плыли и обволакивали, от иных тошнило, а иные были – лучше дыма от сандаловых палочек, просто сказочные, я никогда таких не нюхала. Иногда изнутри на меня наползали волны. Будто волны большого моря. Огромного океана. Идет волна, за ней другая, и накрывают меня с головой, и я барахтаюсь, беспомощный щенок.

Одна моя подруга, прищурившись, пристально глядя на меня, бросила: «Да ты часом не беременна, мать? У тебя глаза другие стали».

Я долго смотрела на себя в зеркало. Глаза как глаза. Все такие же.

Нет, задумчивее стали. И больше, вроде бы расширились. Как у коровы.

Сначала я ждала.

Потом я не верила.

Потом у меня так стала кружиться голова, что я чуть не упала на проезжей части дороги, как-то странно посреди потока машин на одно колено завалилась, и шофер, едва не сбивший меня, ругался страшным матом.

Потом я чисто вымылась и, не сказав ничего родителям, пошла к доктору.

Адрес женской консультации я узнала у подруги. Она насмешливо хмыкнула: иди-иди, залетела, что ли? Я не поняла, что значит «залетела», такая дура была.

Отсидела очередь. Вошла в кабинет, впервые в жизни увидела высокое серебряное кресло. Подумала: я туда никогда не заберусь!

Забралась.

Думала, умру, когда врач меня осматривал. Думала: и что он там, внутри, видит, просто ведь шарит вслепую, как крот, а я вся красная от стыда тут враскоряку лежу…

«Второй месяц», – сказал врач, подслеповатый, и впрямь похожий на крота: кротиные усики, крохотные глазки. Я и фамилию его запомнила: доктор Хвалибов.

– Второй месяц чего? – глупо спросила я.

«Ребеночек у вас будет, деточка, ребеночек», – устало сказал доктор Хвалибов, с лязгом кинул в таз железный инструмент и медленно стянул резиновые перчатки, а я все лежала в серебряном кресле с задранными к небу ногами.

Мишка не написал мне ни строчки.

ПЕРВЫЙ СЫН

Плыву в соленом, теплом море. Я еще не знаю, что такое море. Вокруг меня теплая, нежная влага, я плыву в ней и кувыркаюсь, и мне хорошо.

Я – счастлив? Но ведь я еще не знаю, что такое счастье.

Теплая волна вздрагивает. Солено-сладкое, теплое море вокруг меня начинает дрожать, колыхаться и волноваться. Страх тащит меня за собой, засасывает в дикую черную воронку. Железное, страшное надвигается. Нащупывает меня. Ищет меня.

Оно ищет меня, чтобы меня убить. Я не знаю, что такое «убить». Я чувствую это.

Железная острая тьма рядом со мной. Абортцанг уже сдавил мой череп, и его нежные, крохотные косточки расплющились в кровавые осколки. Мой мозг стал мраком и прахом, а я все еще беззвучно кричу, я все еще живу, я все еще…

…где я? Надо всеми, кто убил меня.

Вижу, как меня внутри женщины, которая была моей матерью, размалывают, разрывают, раздирают. Как я становлюсь – кем, чем? Мясом. Плотью. Нежитью. Небылью. Я, человек, погиб от руки человека. Значит, мне лучше было бы не человеком быть?

Но я побыл в теплом, солено-нежном чреве ВСЕМ, что живет и дышит на земле.

Я был амебой. Червем. Ползуном-змеенышем. Юркой рыбой. Веселой и жадной акулой с раззявленной пастью. Смешным хвостатым динозавром, не умеющим убивать. Глазастым крокодилом. Саламандрой, что не горит в огне. Утконосом, несущим золотые яйца, – а их разбивал град и ветер, и я плакал золотыми слезами на камнях у моря. Летящей в прозрачном воздухе птицей с перепонками крыльев. Бегущим в чаще лосем. Сильным, как ветер, волком с оскалом желтых зубов. Красивой медленной коровой, еле тянущей с пастбища вымя со сладким молоком. Безумной, дергающейся в любовной пляске обезьяной.

Я был всем на живой и веселой земле, пока рос во чреве.

И, когда я стал человеком, меня нашли, приговорили и казнили.

Я видел моих палачей сверху. Они в белых, как снег, халатах. Они говорят, будто ругаются. В их руках стальные ножи и железные крючья. Моя мать, страшно задрав ноги, лежит в корявом железном кресле, и над ее головой горят огромные белые лампы. Моим палачам нужен свет, чтобы убить меня. Вслепую они меня в животе у моей матери не найдут.

Найдут! Уже нашли.

Почему я гляжу на свою казнь? Почему я вижу и слышу все, чего не видел и не слышал при жизни? Все обоняю и осязаю? Всех прощаю и люблю?

Не могу кричать – боль забивает горло ватой.

А может быть, это облака?

Ясные, прозрачные, медленные облака, голубые, розовые призраки; речной жемчуг и казенные, с черными печатями, больничные простыни, царские сапфиры и мерзкая кровавая вата, росистые алмазы и грязные военные бинты; они в небе вместе со мной, все вверх и вверх, к свету. Свет льется горячим вином. Я тону и захлебываюсь. Выше, выше. Там, наверху, слепой и мертвый, ты видишь все и живешь всегда.

УБИЛА

– А-а-а-а!

Умираю.

Не хочу умирать. Но я умираю. Все-таки умираю. Это случилось со мной. А я так не верила в это.

– А-а-а-а-а!

Кричи не кричи – ничего не вернуть. Никогда.

Надо мной – лица. Я не сосчитаю уже, сколько их. Вроде бы сначала было одно. А теперь их много. Они склоняются надо мной, рты открываются, я слышу голоса, слышу крики. Причитают. Плачут. Кричат. Приказывают мне. Что? Не разберу. Они приказывают мне – жить?

Кто-то бьет меня по щекам. Бьет больно.

– Проснись! Хватит орать! Слышишь! Проснись!

– Больная Лесина, проснись!

– Давай, давай, продирай глаза…

И я раскрываю глаза.

Я снова живу.

Для чего? Зачем? Кто я такая?

Задыхаюсь. Понимаю: лежу на больничной койке. Гамаком прогибается панцирная сетка. Острое втыкается в руку. Колют в вену. Пьяная сладость бежит по телу. Слезы разом высыхают. Легкость мысли, хрусталь сознания. Кто я такая, после всего, что случилось со мной, чтобы жить?

Но я живу. Я дышу. Раз-два, раз-два. Дыхание – это шаг. Я марширую. Раз-два, раз-два. Дыши, дыши. Ты дышишь. Ты лежишь на казенной койке. Тебя лекарствами, как грубыми веревками, выдернули из тьмы.

Из какой тьмы? Надо вспомнить.

Вспоминаю. Понимаю. Закрываю глаза, чтобы умереть. Но умереть мне не дадут.

Я пришла сюда сама. Своими ногами. Направление держала в руке. Смяла его от волнения, скомкала. Потом расправляла, чуть не плакала: вдруг не возьмут, обидятся. В очереди на лестнице долго стояла. Такая страшная, большая очередь. Передо мной стояли женщины, и за мной стояли женщины. Много женщин. Они стояли и держали в руках сумки и узелки. Все они молчали. Только у меня одной никакого узелка и сумки в руках не было. Бумажка от врача, и все. Темная лестница, обитая черной кожей дверь наверху. Дверь время от времени открывалась и впускала женщин. Глотала их, и они исчезали. И опять молчание. Очередь двигалась. Поднималась все вверх и вверх по лестнице. А мне казалось: мы опускаемся все вниз и вниз.

Настала моя пора войти в дверь. Я толкнула ее, как толкают тяжелые ворота. Какая тугая пружина. Вошла. Неприветливые лица увидела над собой, в вышине, будто бы я стала опять маленькая, как в детстве, а эти тетки – большие, крупные, страшные. Живые копны. «Что же сменное белье с собой не взяла, дура?! Халатик хоть какой?!» Я опустила голову. Вот я уже и дура. Как здесь грубо разговаривают. Где я? В больнице? Но разве это больница?

Слышала голоса надо мной, будто издалека. «Иди в палату! Не сюда! Направо! Раздевайся! Диля, кинь ей халат! Вон, возьми! Ее – последнюю! Она заплатила? Да, заплатила! Квитанция вот! Что ей делаем? Какой наркоз? Диля, инструменты кипяченые мне! Быстро!» Я не понимала ни слова. Дрожала, зверек. Ватные ноги сами внесли меня в палату. Слепые глаза видели на койках бледные, плоские лица молчащих женщин. Молодые, постарше, старые. Всякие. Женщины лежали на койках смирно. «Как в военном лазарете», – подумала я, хоть в жизни не видала военного лазарета. Женщины не говорили ни слова. Молчали, как в могиле. И только голоса извне, из коридора, доносились. «Перова! Давай! Дементьева! Быстро! Татищева! В операционную! Да не босиком, а в тапочках, тапочки надень!» Здесь всех называют на «ты», как в школе, как в тюрьме.

Здесь все мы не женщины. Здесь мы все – скоты.

Скотина. Как коров, считают по головам. По кличке – выкликают. И врач, мясник, стоит с ножами в руках и режет, режет. Режет наши потроха.

Замутило. Донесся басовитый крик: «Лесина! В операционную!»

Басит, как мужик, а ведь баба. Я подняла глаза, посмотрела в толстое усатое женское лицо. В воткнутых в толстую белую булку черных изюминах читалась ненависть к нам, брюхатым бабам. К скотине, что все идет и идет, а уже надоела, каждый день течет рекой, втекает в палату, и нет конца черной реке. Надо скотину потрошить. Чистка оплачена. Жизнь и смерть всегда стоят денег.

Я отвернула лицо от усатой медсестры.

Прошла по коридору, как по льду реку перешла.

Ступила в полынью светлой, сверкающей белым льдом операционной.

Влезла в высокое страшное кресло. Распялила, цыпленок табака, ноги.

Дрожала все сильнее, все невыносимей.

Ко мне стали прикасаться холодным железом.

Чужие грубые голоса висели надо мной, как серые петли. Быстро, грубо, отрезали слова от слов, как ножом хвост рыбы от туловища.

А дальше не помню. Дальше, наверное, я умерла.

Оживили, мастера оживлять. Зачем? Для жизни? Для какой?

– Я не хочу… Я не хотела… А-а-а-а!

Холодный, надменный голос инеем стынет, цедит холодные слова надо мной, в вышине:

– Проснулась, все в порядке. Здоровая молодая телка. Еще сто телят нарожает. Вкатите ей димедрол. Перестанет орать, уснет. В палате, кроме тебя, еще одиннадцать баб, дура голосистая!

А теперь я шепчу себе только одно: убила. Убила.

Я убила своего ребенка.

Лежу и плачу, и руки мои вцепляются в голую стену, в старый ковер на стене, когтят ковер, зверьи лапы. Хочу прогрызть ногтями стену. Кладка тяжела, и стена высока. Никогда не пробить ее – ни телом, ни сердцем. Что такое сердце? Теперь я это знаю. Жалкий красный комочек мяса, бьющийся бешено и быстро. Однажды биение остановится. И остановишься ты. Остановится мир вокруг тебя. Кружение прекратится. Надоедливый бешеный стук тоже.

Мать подходила ко мне, гладила меня по плечу. Отец запил горькую. Водка – такой дешевый наркотик, купил, выпил и забылся. Отец сидел на кухне, курил, ссыпал пепел прямо в тарелку, где лежала жареная куриная нога, наливал себе водки в кружку, как воды, и пил из кружки – залпом, обреченно. Я сидела вместе с ним на кухонном табурете, тоже наливала водки – в чайную чашку, стукала чашкой о кружку. «Не пей, дура, – устало говорил отец. – Козленочком станешь». Я неумело пила. Первая водка в жизни. Сначала противно, потом весело. Сперва водку выпью, потом холодным чаем запью. Лысая голова отца медно сверкала, будто начищенный медный котел.

Я пила водку с отцом на кухне, допилась до того, что ударила кулаком по столу и заорала пьяную песню. Это я-то, тихоня, мышка! Отец вырвал у меня из рук бутылку, кинул в угол. Мне показалось – это он мою голову оторвал и в угол бросил, и она упала со стуком и раскололась, спелое яблоко. «Не пей никогда больше. Это не для тебя. Это для больших взрослых дядек. Ты не отчаивайся. Не реви. Еще встретишь мужика хорошего. Еще родишь. Роди мне внука, доченька! Роди!»

Плакал, утыкая лицо в руку, лежащую волосатым бревном на кухонном столе.

Обе бабушки, Наталья и Апа, молились за мое здоровье. Одна ходила в Высоковскую церковь. Другая – в мечеть в Печерской слободе.

Я не понимала, как это – молиться разным богам. Разные церкви строить. Одному богу – и другому богу. А разве их может быть два? А кто такой бог?

Я воображала его суровым грозным дядькой с белой бородой, с огромными жесткими кулаками. Воздевает руки из-за облаков, грозит бедным людишкам. Если таким кулаком ударит – не встанешь.

Однажды ночка у меня была. Всем ночкам ночка. Я наплакалась, как обычно, наревелась всласть, потом стала себя ругать: ну, дура, хватит хныкать, закрывай глазенки и спать.

Еще некрепко спала, дремала, когда рядом со мной зашуршало.

Зажигать свет не стала. Глядела во тьму.

Он стоял передо мной, босыми ногами на холодном полу, маленький, голый. Глаза раскрыты широко. Так смотрят напоследок. Или в первый раз.

– Сыночек…

Маленький мальчик. Только научился ходить. Еле держался на крохотных ножках. Засунул себе в рот большой палец.

Сосал палец. Смотрел на меня. Не призрачный. Настоящий. Вот я схожу с ума, и никто меня не остановит.

Я рывком села в кровати. Протянула к ребенку руки.

– Иди, – сказала я тихо, – иди ко мне.

Мальчик вынул палец изо рта и улыбнулся мне. Сверху два зуба и снизу тоже. Похож на зайца.

По моим щекам текли потоки соленой, глупой воды.

– Как тебя зовут? Федя?

Младенчик молчал и улыбался.

– Петя?.. Я же помню…

Мне показалось, он сейчас упадет. Я спустила ноги с кровати, чтобы в случае чего подхватить его на руки.

– Не Петя?.. Леша…

Мальчик завалился на бок, все-таки упал. Захныкал. Пополз к двери. Дверь спальни сама страшно распахнулась перед ним.

Он уполз в темноту, в черное ничто.

Я проспала четверо суток без просыпу.

Мать подходила ко мне, щупала мой лоб. Она потом говорила мне: «Я думала, ты уж не жилец».

Так бывает: р-раз – выключил кнопку; р-раз – повернул руль; р-раз – дернул вниз реле; р-раз – нажал на спусковой крючок. Стоп-кадр. Ты остался навек в этом кадре, а твой фотоаппарат полетел в пропасть. И никто, никто и никогда не увидит этого снимка.

Когда я проснулась, была другая жизнь.

В другой жизни надо было жить. И стать другой.

Я почувствовала себя зверем. Вышедшим из чащи, сильным, молодым и здоровым зверем, которому надо кусаться, драться, лаяться, рычать, сражаться, выть и вопить, и все – в радость, все – в праздник.

Я дико, зверино захотела праздника.

Праздники – мгновенное счастье земли, вечное счастье. Цветные ленты, гирлянды роз и гвоздик, карнавальные маски, пылающие факелы, тысячи огней, ночное небо, наряженные елки, букеты и конфеты! И подарки, подарки. Если праздника нет – надо его придумать, решила я! Сама подарю себе подарок, если никто не подарит!

Праздник сам нашел меня. Сам.

Отец отступился от меня. Он больше не пил водку и не поил меня.

Мать притихла. Молчала. Варила на кухне невкусную каждодневную еду: картошку, кашу, макароны.

Мир серый и жухлый. Метельный февраль. За оттепелью набегали холода, поземка целовала ноги, вилась исступленно. Может, молила простить? За то, что злая такая?

А я все думала: что мне делать? Я убила в себе человека. Значит, я могу убивать.

Я могу убивать.

Я могу.

А что такое смерть? Она стоит денег? Да, стоит, отвечала я себе. Все на свете стоит денег.

Я была нищая, бедная. «Нищая, как церковная мышь», – говорила моя мать о соседке Кире Павловской. Разве мышь может быть нищей? Разве в церкви водятся мыши? Там же еды никакой нет. Нет, на Пасху, на Рождество и другие большие праздники в церковь старухи приносят еду разную – куличи, яйца, конфеты, печенье, да просто батоны зачем-то приносят, булки и сайки, и священник брызгает на все это святой водой, освящает. Ну и мыши, может, приходят. Им пожрать ведь тоже охота.

В глянцевом богатом журнале, где я делала фотографии красивых богатых людей, красивых богатых домов, красивых богатых вечеринок, мне платили жалкие, стыдные копейки. На эти деньги нельзя жить, но можно выжить. И я выживала. И я не хотела так жить.

Я убила своего ребенка, и я выжила, и я захотела быть богатой и счастливой.

Я шла по улице и вслух говорила себе: «Я убила своего ребенка, и я хочу быть богатой и счастливой», – и у меня было все мокрое лицо, это я так шла и плакала, все время, безостановочно. Наши соседи думали, что я сошла с ума, все время рыдаю, жалели мою мать, советовали отвезти меня в деревню или положить в хорошую больницу. «Месяцок-другой – и девочку поправят, будет как новенькая». Новенькая игрушка. Новенькая куколка. А старенькую выбросим. На помойку.

«Я хочу быть богатой и счастливой…»

Перед глазами, в серой мгле улицы, заплясала огненная надпись: «ТИРЪ».

Почему с твердым знаком, подумала я, как в старой, убитой России, – и толкнула дверь от нечего делать, и вошла.

Передо мной были звери и птицы, и к каждой были прибиты белые кружки с черными точками. Я не знала, что это мишени. Я их видела в первый раз.

– Пострелять хочешь?

Толстый человек скалился, улыбка до ушей, протягивал мне винтовку.

– Пострелять? Хочу, – сказала я и взяла винтовку у него из рук. Тяжелая, как гиря. – А покажите мне как!

– А ты не умеешь, что ли? – осклабился толстяк и загрохотал, а не захохотал. – У-ха-ха-ха-ха! Ух-ха-ха-ха! Ну давай, так и быть, покажу!

Он вышел из-за стойки, подошел ко мне, втиснул винтовку плотнее мне в руки, приказал:

– Подними.

Я подняла винтовку.

– Теперь прицелься. Вот так!

Он показал, как надо прицелиться. Я сделала, как он показал.

– Видишь, вот мушка? Прищурься и поймай на мушку мишень. Поймала?!

Я кивнула.

– Руки пусть не дрожат!

Он слегка ударил меня по руке.

У меня руки не дрожали.

– Целишься хорошо?! Вон в того зайца, да?!

Он орал, как на пожаре.

– Хорошо. Я не глухая.

– Стреляй!

Я выстрелила.

И зайчик перевернулся и закачался, как маятник.

Толстяк захлопал в ладоши.

– А что врешь, что не умеешь? Врать надо складно! Приз в студию!

Он вынул из-под стойки огромную коробку с конфетами. Я видела такую коробку впервые в жизни.

Толстяк, как фокусник, раскрыл коробку. Я осторожно взяла конфету. Он кинул в рот одну, другую, третью, зажевал, зажмурился.

– Еще постреляешь? Понравилось?

– Понравилось, – сказала я. – А это пули настоящие?

– Пули-дуры, ха-ха! – сказал он.

Я прицелилась и выстрелила в картонного лося. Лось упал и закачался.

Я выстрелила в хитрую лисичку. Лисичка упала кверху лапками.

Я выстрелила в летящего журавля. Попала.

Я будто сошла с ума. Я прицеливалась и стреляла, прицеливалась и стреляла. И попадала и попадала. Во рту у меня скопилась горечь. Во рту и в животе. Мне казалось – я на охоте, и все эти игрушки – живые.

Когда я оторвалась от прицела, все лицо мое было залито слезами. И я вытерла лицо рукавом пальто, держа винтовку в руках, на весу.

Я расстреляла всех зверей в тире. Толстяк с восхищением смотрел на меня.

– Во девка! – восторженно громыхнул он. – А врет, что не умеет! Ты снайпер, что ли? Или у тебя глаз алмаз?

Я осторожно положила винтовку на стойку.

– По этому поводу надо коньячку, – толстяк вытащил из-под стойки початую бутылку. – Или ты не пьешь? Девочкам можно… по чуть-чуть, мама не заругается… конфеткой закусишь.

– Совсем немножко, – прошептала я.

Мы чокнулись рюмками, сделали по глотку, и порозовевший толстяк спросил:

– Ну, кроме шуток, девка, колись! Как тебя зовут?

– Алена.

– Стрелять где-нибудь училась?

– Нет.

– Алена, ты талант. Талантам… – он подмигнул, – надо помогать, бездарности пробьются сами. На тебе, девка, можно сделать отличные бабки.

– Что? – спросила я. – Что сделать?

– Деньги большие. И ты будешь не в накладе, и люди подзаработают. Давай сделаем так, – он наклонился, пошарил в кармане куртки, висящей рядом с ним на замызганной стене. – Я тебе адресочек дам. Человека одного. Он будет учить тебя бесплатно. Сто пудов, бесплатно. Ты ни копейки не будешь ему платить. Но уговор один. Делай все, что он скажет. Все-все-все, поняла?! И молчи. Молчи как рыба. О том, что я тебя к нему направил. Зато потом… потом…

Он облизнул губы. Когда он, клыкастый, улыбался во весь рот, он становился похож на жирного медведя.

– Чему он будет меня учить?

Коньяк медово, жарко разливался по телу. Он был намного лучше водки. И вкуснее.

– Стрелять учить, дура. Только не в картонных зверей. В людей.

И он всунул мне в руку визитку. У него были липкие пальцы и потная ладонь.

Я отдернула руку, и визитка упала на пол.

– Я не хочу в людей! – крикнула я. – Вы шутите!

Он поднял с пола визитку и злобно затолкал мне ее в карман.

– Дура, – сказал он хрипло. – Аленка-дуренка. Потом еще спасибо скажешь.

Вытащила эту визитку из кармана, когда мне стало совсем уже невмоготу.

Картонные звери в тире все качались передо мной, задрав ноги, лапы, топорща когти. Убитые птицы разевали клювы. Я набрала телефонный номер негнущейся рукой, будто бы сто часов простояла на морозе.

– Але? – сказала я. – Руслан? Можно с вами встретиться?

На том конце провода помолчали.

– За-чем?

Голос говорившего был надменный и властный, как у царя. Я хотела бросить трубку. Но не бросила.

– Я хочу научиться хорошо стрелять.

– Тэбя ка мне направил Кутэпав?

Я молчала.

– Так. Па-нятно. Прихади. Адрэс на визитке.

– Когда?

– Кагда захочишь.

Я долго, долго слушала в трубке гудки. Целый час, наверное, слушала.

Темная комната. Золотой, далекий свет под потолком. Ей на звонок открыл дверь кто-то невидимый, она не разглядела в темноте прихожей кто. Открыл и испарился. Она идет медленно, медленно, нащупывая ногами половицы, ковры, мраморные плиты, снова грубые обшарпанные половицы. Роскошь и беднота, гламур и нищенский ковер со свалки, разве вы можете быть вместе, жить вместе? Можем. Наш мир на то и сработан, чтобы в нем уживалось несовместимое. Лед и пламень. Вода и камень. Смерть и…

Она шагнула ногой в круг света. Боялась поднять глаза. На ее плечи ложатся руки, и они давят ее книзу. Стальная арматура. Выломанные из окон тюрьмы решетки. Почему такие железные пальцы? Он прожмет ей кожу до костей. Раздавит ее плечи. Так торговец на рынке давит мандарин в кулаке. И на снег льется сок. Льется кровь.

– Падними глаза. Нэ бойся.

Она поднимает глаза. Ничего не видит. Все мелькает, как в метели: щетина на подбородке – блеск бешеных белков – острый выблеск зубов-ножей – золото лысины – золото крохотной серьги в ухе – морщина, будто прорезанная острым лезвием в старом дереве – яблоко кадыка на шее, оно дрожит и ходит ходуном – хруст черной кожи, обтягивающей грудь и плечи – лоб летит, будто булыжник – прямо в тебя, прямо в тебя.

Мимо тебя. Сквозь тебя. Навылет.

И глаза в тебя летят – но не навылет: застревают в тебе, в твоем черепе, как две серебряные пули.

Она раскрывает губы. Задыхается. Выдыхает:

– Это вы Руслан? А почему у вас русское имя?

И он, блестя безумными синими белками глаз, подносит к уху с золотой серьгой волосатую смуглую руку:

– А это штобы тэбя лучше слышать, русская дэвочка. Ты ведь так тиха гаваришь.

Он смеется. Потом жестко режет:

– Руслан – эта нэ русскае имя. Эта мусульманскае имя. Па-няла?!

ДЕТСКИЕ СТИХИ АЛЕНЫ

У моей бабушки есть сад

Под названием «Семь дней подряд»!

Там растут розы красные,

И ромашки там растут,

Растут розы чайные,

Какой там уют!

Это не сад, а красивый рай,

Ты в нем никогда не умирай!

ФРЕСКА ВТОРАЯ. ГОЛУБЬ

(изображение белого голубя на Вратах)

АЛЕНА И ВИНТОВКА

Я тряслась в грузовике по размытой дождем дороге и пыталась представить себе время. Ну, натурально, что такое время. Почему мы в нем живем. Почему оно не идет вспять. Наверное, каждый об этом думал.

– Эй, ты! Волосы какие у тебя густые! Давай постригу? У меня нож острый есть!

– Ха-га-а-а-а-а!

– Эй!

– Тебя как завут, каралева? Язык ат-кусила, да?!

Лысый человек с серьгой в ухе встал во весь рост в громыхающем по каменистой ухабистой дороге кузове грузовика.

– Не «эй», а Алена, панятна?! – крикнул. – Панятна гаварю?!

Бойцы наклонили головы.

Кто-то что-то сказал на незнакомом языке.

– Алена Лесина! – как на перекличке, крикнула я.

Солдаты смотрели на винтовку, что я, как ребенка, прижимала к груди.

Смерть – такое же искусство, как другие искусства. Такой же товар, как другие товары.

Смерть зря замалчивают люди, скрывают ее от самих себя. Каждый умрет, и каждый в ответе за свою смерть. На войне смерть продают и покупают. В нее тут играют в открытую. Не лукавят. Тот, кто должен умереть, все равно умрет. Просто он умрет от твоей руки.

Он хорошо поставил ей руку.

Он отлично научил ее прицеливаться.

Он сказал ей: ты снайпер от Бога, Алена. Ты убийца – от Бога. Аллах тебе предназначил убивать врагов. Метко стрелять. Бить наповал.

Он сказал ей: так, как ты, не стреляет никто. Это дар. Я видел такого стрелка только один раз. Это был наш, нохчи. Он мог без всякого оптического прицела, просто сощурившись, подстрелить бегущего через перевал оленя. Птицу в небе бил вслепую. Он и пуля – были одно. Ты тоже одно с пулей, Алена. Пуля летит – это уже смерть летит. Ты владеешь смертью. Ты талант.

Такой талант не должен пропадать, Алена, сказал он ей.

Она сначала смеялась, краской заливалась. Утирала ладонью пот над верхней губой. Потом внимательно слушала Руслана. Потом возмущалась, кричала: «Я не хочу убивать! Воюйте там сами!» Потом опять замолкала. И слушала.

После стрельбища, где она сбила все мишени, все до одной, за рекордно короткое время, он по часам, по секундомеру засек, они оба пришли к Руслану домой. Руслан поставил чайник. Открыл бутылку сладкого кавказского вина. «Вы, девки, любите сладкое». Алена пожала плечами, уселась с ногами на диван, листала цветной журнал с фотографиями красивой жизни. Фотографии. Ее учеба. Ее профессия. Где все это? Фотограф – стрелок: щелк – и сбил мгновение влет, щелк – и застрелил миг. Миг жизни. Чьей-то жизни. Застрелил – снял – украл – убил. Какая разница? Руслан давно уже давал ей деньги на жизнь, много денег, и она уволилась из своего глянцевого журнала. Главный редактор ругнулся ей в спину, когда она брала расчет: «Еще придешь, на коленях стоять будешь! Такую работу еще поищешь!» Она ушла из той жизни, бедной и скучной, насовсем. И возвращаться ей туда уже нельзя было.

Она никогда не помогала Руслану у него дома готовить, накрывать на стол, он все делал сам. Он был здесь хозяин.

Они давно уже спали вместе, но хозяйкой она здесь не была.

– С кумкватами чай будэшь?

– С чем, с чем?

– С кумкватами. С сушеными ман-даринами, вахх, нэграматный рэбенак.

– Буду.

Руслан поставил на стол поднос с чаем, печеньем, вялеными мандаринами, виноградом. Открыл коробку шоколадных конфет.

– Сиротка, на канфэтку.

– Я не сиротка!

Алена бросила журнал на диван, возмущенно поморщилась, дернула плечами.

– Это анекдот, дэвачка. «Сиротка, на канфэтку. – Я нэ сиротка, у миня мама с папай есть, вон стаят! – Пиф-паф! Сиротка, на канфэтку». Ха-ха-а-а-а-а!

Алена взяла чашку в руки, стала греть руки о чашку.

– Хо-лад-на? Пэй, пэй. Сагрэишься. – Он разлил вино в бокалы. Алена следила, как льется, перевивается в воздухе винная кровавая струя. – И я выпью. – Стукнул легонько бокалом о ее бокал. – За тибя, рэ-бенак.

– Я не ребенок! – Алена подняла бокал и, прищурясь, посмотрела в вино на просвет.

– Ты рэ-бенак. Малакасоска. Но талантливый рэбенак. И сдэлаишь бальшие успэхи. Пад маим присмотрам. Выпьем.

Они подняли бокалы. Алена смотрела поверх бокала, как Руслан пьет – красиво, обоняя и смакуя хорошее вино, мелкими осторожными глотками.

Он поставил бокал на стол. Алена глядела, как дергается его кадык. Отвела взгляд. «Старый стол, дубовый, прекрасный, антикварный… и все на нем валяется вперемешку: фарфоровая посуда и раковины-рапаны, горские ножи, какие красивые… красиво расшиты чехлы, жемчугом… и какими-то синими камнями усажены, бирюзой, что ли… и прошлогодние американские газеты, что он, в том году в Штатах был, что ли?.. Старые какие бутерброды, сыр заплесневел, аж синий…» Она никогда не ела сыра с плесенью и думала, что с плесенью – это старый, испорченный, протухший сыр. «Часы, и уже не идут, старые… Чинить надо… И… что это… трусы?.. Женские трусики… с кружевами… фу-у-у-у… на столе…»

Он проследил за ее взглядом. Засмеялся.

– А эта тибе, – схватил упаковку с кружевными трусиками и бросил ей на колени через стол. – Па-дарак! Нравицца?!

У Алены залились краской лоб, лицо, шея.

– Нравится.

– Я рад. Я хачу с табой па-гаварить, Алена.

Она снова взяла бокал, отпила вина. Ну и сласть. Сладкое такое, горло сахаром жжет.

– Я ха-ра-шо тибя выучил. Ты ат-мэнный стрелок. Ты… ты лучший снайпер в Рас-сии. Я нэ уверен, што кто-та в Рас-сии сейчас стрэляит лучше тибя.

– Брось.

– Я хачу, штобы ты па-ехала са мной работать в Ич-керию. – Помолчал и сказал: – В Чич-ню.

На стол, на комнату, на них, сидящих за столом, ледяным водопадом рухнуло молчание.

Первым его нарушил Руслан.

– Што? – Она услышала в его голосе раздражение, закипающий гнев. – Што мал-чишь? Ведь все равно па-едишь. Мал-чи нэ мал-чи.

– Что я должна буду там делать?

Она прекрасно знала ответ.

– Работать. – Он усмехнулся. Ждал, когда она сама скажет это.

– Стрелять? – Она все-таки сказала это.

– Ты эта умэишь как никто.

Он нагло, грубо льстил ей.

Она поставила бокал с вином на старинный дубовый стол. Ее рука дрожала.

– А если… я не поеду?

– Бэс-па-лезна. Паедишь. Ище как паедишь. Тваи сародичи там, у нас в гарах, убивают наших нохчи, без-за-щитных. Наших жэнщин… стариков… наших детей. Ты! Нэт, слушай. – Он схватил ее за плечи и повернул лицом к себе. Она отворачивала лицо, не хотела на него смотреть. – Ани – тваи – сволачи русские – нас, маленький народ – у-би-ва-ют! Слышишь! У-би-ва-ют! А знаишь ли ты па-чиму?!

Алена наконец-то подняла лицо и посмотрела Руслану в глаза. Хотела что-то крикнуть ему в лицо – и осеклась: в его глазах кипели черные слезы. Она прижала руку ко рту.

– Па-чиму?! Да па-таму, что твая страна – уродина! Твая страна – вал-чица! Хищная, страшная вал-чица! Ана грызет нас! Давит лапай! Кагтит! Душит нас! Нэ дает нам сва-боды! Дышать нэ дает! Ты! Слышишь! Эта твая страна! Сука! Вал-чица!

– Это и твоя страна тоже, – выдохнула Алена, глядя ему в глаза.

– Мая?! Ни-кагда ана нэ будит ма-ей! – Руслан оттолкнул Алену от себя, и она упала спиной на диван. – Ни-кагда эти ваши люди, ка-торые нэнавидят сваих предкав, бьют сваих атцов и ма-терей, плюют в лицо тем, кто их па-ра-дил… нэ будут маими братьями! Вы всэ пра-дались! Давно! Для вас всэх главнае – дэнги! Дэнги… толька дэнги! И пра бога вашего вы все врете. Нэ верите вы в бога! Падложный он у вас! Пад-дельный! На-ри-сованный… на стенах храмав ваших! Церкви ваши как канфэтки… а в душах у вас бога нэт! Нэт! Нэ-э-э-э-эт!

У Алены было совсем белое лицо.

– Что ты мне предлагаешь?

Голос сухой, бледный, ровный, мертвый.

– Я?! Стать такой же вал-чицей! Стрэ-лять! Стрэ-лять в эту волчью рожу! В красную пасть! Стрэ-лять – и у-би-вать! Ты дал-жна ас-калить зубы! И стрэлять, стрэ-лять! Ты па-ни-маишь, что ты дал-жна защитить слабого?! Вот чи-ла-век убивает рэ-бенка – ты што, мима прайдешь?! Да?! Мима?! Или убьешь того, кто рэбенка убиваит?! А?! Што мал-чишь?! А?!

– Я убью того, кто убивает ребенка, – мертвыми губами сказала Алена.

– Пра-вильна!

Руслан махнул рукой и смахнул со стола бутылку. Она упала на пол с грохотом. Вино разлилось по полу. Лужа темной густой крови. Запахло сладко, приторно, будто разворошили улей с медом.

– Я зарычу, оскалю зубы и загрызу того, кто убивает ребенка.

Он не почувствовал иронии. Пнул пустую бутылку ногой.

– Жаль… ха-рошее вино. Но эта знак. Вино вылилась – эта ха-роший знак. Значит, пральется кровь. Жэртва будит принэсена. Ва имя.

– Во чье имя?

Алена смотрела на него огромными, пустыми глазами.

– Ва имя Аллаха. Все ва имя Аллаха. Все на зимле – ва имя Аллаха. – Он встал. Взял со стола горский нож. Вынул из чехла. Обнаженно, голо сверкнула сталь. Он поцеловал нож, приложил его ко лбу. – Клянусь Аллахам, я убью всэх вас. Всэх русских. Всэх, кто… – Он шумно выдохнул, как пьяный. – Кто у-би-ва-ит ма-их рад-ных. Мой народ. Мой.

– Все врешь! – крикнула Алена. Вскочила с дивана, будто кто ее плеткой огрел. – Ты! Гад! Все врешь! Это твой народ убивает мой народ! Причем за деньги! За деньги! Весь ваш поганый исламский мир помогает вам, слышишь! Платит вам!

Руслан размахнулся и крепко ударил Алену по щеке. Она не удержалась на ногах, плашмя упала на пол. Он поставил ногу в сапоге на ее грудь, на горло. Алена захрипела. Он видел ужас в ее глазах.

– Ище ад-но слова пра дэнги – и ты пэрэстанишь дышать.

Пнул ее. Отошел к окну. Закурил.

Она снизу, с пола, смотрела на его голову, парящую в завитках сизого, синего дыма.

– Ты же сама любишь дэнги, – сказал уже спокойнее. – Дэнги – эта то, што измэряет жизнь. Тваю жизнь, дура. Эта сан-ти-мэтр. Эта вэсы. Твая жизнь вэсит столька, сколька за нэе дают дэнег. – Помолчал. – Думай, дура. Я вэрбую тибя. Я дам тибе многа дэнег. Ты пад-пишишь кан-тракт. Будишь а-бэс-пэчена да кан-ца сваей вшивай жизни. Нэ бойся, тибя нэ убьют. Ты сама убьешь каго хочишь. – Хохотнул. Затянулся. Выпустил, как дракон из пасти, дым. – Я даю тибе врэмя па-думать. Хатя…

Подошел к ней, лежащей на полу. Подхватил под мышки. Поднял. Встряхнул.

– Хатя вал-чицы нэ могут думать. Ани могут толька кусаться. И все. Ну, укуси! Укуси!

Он подставил ей свою руку. Она смотрела на него, ее рот был чуть приоткрыт. Дышала тяжело.

– Кусай! Ну!

Она взяла его руку в зубы, как собака.

– Кусай!

«Сейчас возьмет со стола нож и всадит в меня».

Она сцепила зубы на его руке. С отчаянием, со странным наслажденьем. «Вот тебе. На тебе. На».

Он не застонал. Только оскалился, на миг сам волком стал. Выдернул руку у нее из зубов. Ее рот в крови. Улыбнулась окровавленными губами. Он взял целлофан с дареными трусиками, разодрал упаковку зубами, вытер кружевами кровь с ладони. Вытер ее рот.

– Ма-ла-дец. Вал-чица. Будишь ва-евать.

Потом он вынул из холодильника другую бутылку, и они выпили, и он все зажимал кружевными трусиками рану на руке. Потом она залила ему рану йодом, перевязала ему руку бинтом, все как надо. Потом ели шоколад, виноград. Потом она подтирала шикарным махровым полотенцем винную лужу на полу. Потом он жарил мясо на каминной решетке, и они ели мясо и снова пили вино. Потом он содрал с нее все тряпки, положил на диван, потом на пол, истязал, вертел, как хотел, орал, кричал, хохотал от наслаждения. Алена подчинялась ему. Ее тело было странно мягкое, как вата. Ей казалось – даже кости мягкими стали. Она ничего не чувствовала, ничего. «Наверное, это от вина, мне пить нельзя совсем». Он устал, захрапел, лежал, голый, на голых половицах. Она вывернулась из-под него, голая подошла к окну. Оба они были голые… беззащитные. «В чем мать родила», – подумала горько, зло. «У каждого из нас были молодые матери, и они рожали нас когда-то… в муках, в слезах. А потом радовались. Чему? Радоваться – чему? Что такое человек? Кто такой – человек, если он делает в мире столько гадостей? Зачем человек рождается в мир? Разве он – хозяин мира?» За окном лил белое молоко зимний тоскливый рассвет. «Я накормлю их и напою, – подумала она про родителей, про бабок. – Они у меня будут сыты до конца, до конца… до конца их жизни. До смерти».

Она села на корточки. Прижала мокрое лицо к батарее. Тряслась, ревела беззвучно, заталкивала в рот кулак, чтобы воткнуть внутрь крик. Чтобы Руслан не проснулся.

И он не проснулся.

И она взяла с дивана плед, укрыла его, спящего беспамятно, лежащего навзничь на холодном полу, и сама легла рядом с ним, глядела в потолок с лепниной, дрожала, прижималась к горячему чужому телу, и слезы текли по лицу, текли.

Я не помню, как подписывала контракт. Зато хорошо помню, как меня учили.

Все слышу этот тягучий, насмешливый голос, он так и застрял у меня в ушах, меня от него тошнило: «Ты далжна так любить сваю винтовку, так любить… как сваего рэбенка, ты, слышишь, паняла?! Как рэбенка, павтари!»

«Как ребенка», – послушно, с отвращением повторяла я.

«Сматри сюда! Цэлься! Видишь?!»

Я старательно целилась. Мне надо было сбить движущуюся мишень.

«Благадари сваего Бога, что ты тут, в сваем городе радном, абучаишься! У мэня! А нэ палетела в Арабские Эмираты! В Пакистан! Пряма нэ ат-хадя ат кассы! Видишь мишень?!» – «Вижу», – холодно и беззвучно выдыхала я. «Стрэляй!»

Я медлила. Выжидала. Мне надо было выстрелить наверняка. За каждый промазанный выстрел меня били. Жестоко, плохо били. Я боялась, что останусь калекой.

«Стрэля-а-ай!»

Я шептала неслышно, про себя: «Винтовочка моя, «мосенька» моя, не подведи, ну помоги…» – вроде как молитву, и стреляла.

«Ат-лично, – сухо говорил ненавистный голос надо мной. – Ха-ра-шо работаишь. Я дам тибе сэгодня дэнег… атнисешь ра-дителям. Па-ра-дуешь стариков».

Я все еще смотрела вдаль. С брови на веко сползла капля пота. Щекотала кожу. Я прижмурила глаз. Кулаком вытерла его.

«Рэ-бе-начик мой. Ум-ни-ца».

Пошел ты в задницу со своими похвалами.

Потом мы пили коньяк. Он приучил меня пить коньяк. И заедать горьким шоколадом. И все гудел надо мной, гудел: люби свою винтовку, люби как мужчину, а лучше – как ребенка, трясись над ней, обожай ее, знай каждый ее вздрог, каждую выемку, каждую ложбинку, предугадывай ее взлеты и сбои, иначе ничего не выйдет у тебя на войне. Иначе – и не надейся, что снайпером станешь. Только мучиться зря будешь. И не только не заработаешь ничего, а еще и сама пулю в лоб получишь – ответную. От федерального снайпера, который тебя подстережет – и подстрелит, как утку на болоте.

Утку на болоте… утку…

Или от тебя, сволочи, думала я равнодушно, отпивая коньяк из широкого, круглого, как женская грудь, бокала.

Потом я шла домой, к отцу и матери, и на деньги, что давали мне за меткую стрельбу, покупала им хорошей, самой лучшей еды.

Я заходила в магазин, не улыбалась – скалилась, и ощущала, как мое тело наливается нахальством всемогущества. Я могу здесь все купить, говорила я себе, улыбалась и оглядывала полки, заваленные дорогущими продуктами.

Я брала железную корзинку и заходила внутрь царства еды. Я клала в корзину ананасы и курагу; ветчину и буженину; баночки с черной и красной икрой; лимоны и апельсины; семгу и осетрину; тушки копченых кур; шоколад и сыр со слезой и с голубой и зеленой плесенью; гранатовый сок и сок манго; креветки и бастурму. Когда корзина уже до полу оттягивала мне руку, я останавливалась. Подтаскивала корзину к кассе. Кассиры и продавцы смотрели на меня уважительно, даже подобострастно. Я была хорошо, модно одета, и я покупала мешок самых дорогих продуктов. Я в их глазах была богатой и всевластной.

Деньги. Когда у тебя деньги – ты можешь все.

Все или не все?!

«Пожалста, пожалста, вот пакетики, укладывайте покупки, – лебезила кассирша, умильно-маслеными глазами ощупывая меня, – вам до машины донести? Андрюша, помоги!»

«У меня нет машины».

«А как же вы?..» – Кассирша захлебывалась от удивления.

«Тачку сейчас поймаю».

Я подъезжала к дому на такси, волокла пакеты с едой в квартиру. Молча, мрачно вываливала на кухонный стол. Отец пронзительно смотрел на меня. Мать плакала, прижав руку ко рту.

«Откуда у тебя такие деньги, доченька?.. Не скажешь?..»

Не скажешь нам правду, вот что хотели спросить они.

«Заработала», – коротко отвечала я и уходила в свою комнату. А они копошились с этой едой на кухне. Ахали. Изумлялись. Мать опять плакала. Я бросалась ничком на кровать. Я часто спала в одежде, не раздеваясь, так уставала.

Потом они что-то готовили. Вкусно пахло. Дразнящие запахи гуляли, танцевали по квартире. Я слышала далекие голоса: «Аленка! Аленушка!.. Кушать!.. Обед на столе!.. Все готово!..»

Дальше я ничего не слышала. Я спала. Тяжелым, беспробудным сном. И мне ничего не снилось.

Он сам выбрал мне эту винтовку. Винтовку 7,62 С. И. Мосина.

Старую, крепкую, смешную старушку мою. Безотказную.

Он мне и другие показывал. Новой конструкции.

Другие винтовки. Блеск масленого металла. Черно-стальные стволы и курки. Гладко отполированные приклады. Да, может быть, орудия, которые человек выдумал, чтобы убивать других людей, и должны быть именно такими – красивыми, изящными. Как черные диковинные птицы.

Их ему привезли домой. Целый ящик огромный. Он копался в них долго. Щупал. Прицеливался. Гладил, как живых. Выбрал эту, мою. Жестко сказал: старая, да, но надежная бабулька, не подведет.

Я стала учиться из нее стрелять. И сроднилась с ней, сжилась. Срослась просто.

Мать с дитем. Сиамские близнецы.

Привыкла я к ней быстро. Она слушалась меня.

Сама мне говорила – странным, еле слышным дрожанием, будто тепло от нее исходило, когда она четко, ясно видела цель. «Убьешь, – говорило это странное, страшное тепло, исходившее от ледяного металла, – сейчас попадешь». И я попадала.

И я научилась радоваться, когда поражала цель. Когда убивала.

Но не сразу. Не сразу, нет, не сразу.

Когда я в первый раз убила на войне человека – я помню, что со мной было.

Я выстрелила, попала, но не насмерть. Он дергался, кричал… жил. Я выстрелила еще раз. И убила его. И у меня к горлу подкатило горячее, обжигающее. Огненный ком. Тянул за собой все потроха, кишки.

На меня смотрели. Изучали. Надо мной уже почти хохотали.

Вокруг меня стояли мужики. Скалили зубы, звери.

И я зверь. Волчица.

Загнала рвотный шар внутрь. Улыбнулась. Оскалилась. Видела себя со стороны: ошалелая девчонка с черной винтовкой на белом снегу, с ней рядом боевики, она сбила цель, она попала, а над ней смеются. «Ты убила человека, – сказала я себе, – значит, убьешь и еще».

Мне стало страшно. Бесповоротно все стало.

У своих ног, внизу, на слежалом, как старая вата между оконными рамами, снегу, я увидела ребенка. Маленького мальчика. В мохнатой шубке.

Он стоял, задрав круглое беззубое личико ко мне, а потом повернулся, словно кто-то окликнул его, и я не могла рассмотреть его лицо.

Руки мои, державшие винтовку, разом ослабели. Гул и мужской гогот вокруг меня утих, отодвинулся, будто ушел вбок и вдаль. Я и ребенок у моих ног – мы оба стояли на снегу в кромешной тишине, стояли и смотрели друг на друга.

Я занесла руку с винтовкой, чтобы швырнуть ее на снег – и подхватить ребенка на руки, но он исчез. Так от первого выстрела не в мишень, а в человека я сошла с ума, это я так разума лишаюсь. Хуже, чем пьяная.

Мысли вспыхивали, бешеные светляки.

Мальчик у ног исчез, и я винтовку не отбросила.

– Сынок, – беззвучно сказала я неживыми губами, – я тебя узнала.

Руслан крикнул издевательски:

– Сэрдобольная, да? Да-била, да?! Штоб нэ мучился?! А што сразу нэ попала?

И я обернула к нему мертвое лицо.

– Э-эй! Але-оо-она! Иди сюда! Двигай к нам! У-жи-нать…

«Сволочи. Еще и есть могут».

Она врала себе: она тоже могла. Не могла, а еще как хотела. Голод подкатывал к горлу, голод разъедал кишки. Голод тряс ее и скручивал в жгут. Она дико, как зверь, хотела есть. «Как ты можешь есть после того, как ты убила. Ты!»

Встала. Рукой заслонила от солнца глаза. Из-под руки глядела: бородатые парни, чеченцы и наемники, едят, хрумкают с аппетитом, из котла что-то горячее в миски разливают; весело переговариваются меж собой, – а поодаль от варева, от котла со жратвой, под кустом, накрытые брезентом, лежат два трупа. Двух солдат потерял Руслан в этой перестрелке.

Как они могут жрать, когда тут мертвецы?! Но ведь едят. Поешь и ты.

Иначе умрешь.

Врешь! Не умрешь!

«А как это – умереть от голода? Легче, чем от пули? Или… больнее?»

Алена сделала шаг, другой к костру, к котлу. Солдаты замахали руками: что время ведешь! Остынет!

– Остынет, – сказала сама себе Алена и медленно пошла к костру.

«Пусть сердце внутри у меня остынет. Плевала я на сердце. Нет его у меня. Нет. Нет и не было».

Она подошла к костру, и чеченцы, оборачивая грязные, бородатые, скалящиеся лица – они радовались горячему супу, концу боя, маленькой своей победе над неверными, – видели бескровное, будто больное лицо снайперши, перепачканные землей ее щеки и руки; видели, как тяжело ей даются шаги к костру – один, другой, третий, и вот уже надо криво улыбнуться, надо согнуть ноги в коленях, сесть у костра, взять в грязные дрожащие руки миску с чужим хлебовом. Надо есть.

Жить.

Алена осторожно взяла из рук кашевара алюминиевую миску. Обожгла руки. Угнездила миску на коленях. От неведомой баланды пухлыми клубами поднимался пар. Алена опустила к миске голову. Грела над паром чужой еды холодное бесслезное лицо.

Рядом сидящий чеченец ткнул ее локтем в бок. Она снова криво улыбнулась.

– Ну как, русская прынцэса? – выкрикнул чеченец весело и резко прямо ей в ухо. – Да-вольна? Ба-евое крэ-щение, так у вас га-варят?!

Алена посмотрела прямо в его глаза слепыми глазами.

Пар, пар, перед глазами горячий пар. Пар и дым. Все дым, ужас. Ничего не отвечать. Только улыбаться. Только есть. Жрать, жрать.

– Што мал-чишь, а?! Язык атъ-ела?! Руслан, она у тибя нэмая, да-а-а?!

Руслан с прихлюпом ел, втягивал красными губами из ложки похлебку. Занят был. Не удостаивал солдата ответом. Потом утер обшлагом гимнастерки рот. Глаза вскинул.

– Нэ-мая, да. Нэмая рабыня лучше га-ва-рящей, запомни эта, Фархад.

Алена вхлебывала обжигающее варево. Ее обожженные губы, два лоскута грязной тряпки. Алюминиевая ложка лунно блестела. Гортанная речь скатывалась в мохнатый ком. Костер горел ярко. По боку котла грубо, громко застучал ложкой парень с жидкой, как у козла, бороденкой, что-то крикнул по-своему.

Есть, есть. Есть и жить. Потому что завтра тебя убьют.

Ты же убила. Убьют и тебя. Все очень просто.

Алена смотрела в миску – миска была почти пуста, уже просвечивало помятое серебристое дно. Она подняла голову, посмотрела на Руслана, на его красные губы – и, размахнувшись, через головы ржущих и жрущих солдат швырнула миску в костер. Встала.

– Я не рабыня.

Повернулась. Пошла.

Гортанный говор стих. Солдаты глядели ей в спину.

Алена шла и держала ложку в кулаке, крепко. Потом отбросила прочь. Ложка тускло, тупо звякнула о белые, как кости, камни.

«Всех перестреляю, если еще так скажут мне. Всех. Из своей «моськи» всех уложу. И Руслана. Гады. Воины, мать их, Аллаха».

Ее всю трясло. Съеденная пища горячо разлилась по телу, как водка.

Подходя к дому, она услышала, как Руслан по-русски говорит кому-то из своих: «Нэ трогай ее, дэвка маладая, тяжило ей, она сэйчас далжна пабыть адна».

Алена пролежала всю ночь, проглядела в потолок. Руслан спал как убитый. Она не спала, просто глядела в потолок и ни о чем не думала.

Под утро прилетела мысль одна-единственная. Алена проговорила ее вслух.

– Я буду работать и не думать ни о чем. Я буду стрелять. Мое дело – стрелять. Я это умею лучше всего. Человек должен на земле делать то, что он умеет лучше всего. И все. И точка.

Руслан проснулся от ее голоса.

– Што? – сказал сонно, вяло, разлепляя склеенные сном губы. – Што?

Когда Руслан опять захрапел, она резко повернулась на живот. Забила себе лицо, глаза, горло подушкой. Прокусила ее. Перья полезли в нос, в рот. И эту птицу тоже убили и ощипали, чтобы тебе, душечка Алена, слаще спалось.

ПЛАТА ЗА ПЛАТУ

Я плохо помню, как мы с Русланом ехали на Кавказ. Помню затхлый дух плацкартного вагона, жареную курицу – Руслан ломал ее пальцами, ел, облизывая каждый палец, мне это таким противным казалось, – а я ела помидоры, маленькие и красные, и еще огурцы и крутые яйца. Ха-ха, крутые яйца, как это смешно звучит. Вроде как: конь с яйцами. Помню – за окном летели деревья, поля, дома, станции, полустанки. Летела моя бедная страна, и мы все ближе к югу подбирались. Все теплее становилось на перронах. Тетки на платформах продавали вареных раков, копченую рыбу, горячую картошку. В том поезде я научилась курить. От тоски. Руслан курил в тамбуре, я стояла рядом с ним, ну и закурить попросила. Он заржал, как жеребец, и всунул мне в рот сигарету; я закашлялась. Он стукнул меня кулаком по спине, сигарета вылетела у меня из зубов, шмякнулась о железный пол тамбура. «Што, дура мая? Па-курить за-ха-тела? Лехкия всэ черныя сделать хочишь?» Я сама вынула у него из пачки сигарету, прикурила у попутчика. Слезы текли из глаз, дым втекал в грудь, я курила и нагло глядела Руслану в глаза. Докурив сигарету, я придавила окурок подошвой берца, хлопнула дверью в тамбур и пошла к своему месту.

Верхняя у меня была полка, помню.

Влезла. Прямо в берцах. Голова туманилась. Веселье охватило меня. Мне вдруг стало все нипочем.

Оружие наше, и моя винтовка в том числе, ехало другой дорогой, с другими людьми, в другом транспорте.

Чужая смерть ехала другой дорогой.

Ночью поезд остановился, долго стоял. «Краснодар-Главный!» – тягуче кричала проводница. Я свесила ноги с полки. Пялилась в окно сонно. В вагон входили люди в пятнистых таких рубахах, штанах. Бритые. Солдаты. Русские солдаты, и ехали на смерть свою. На смерть в Чечне. А я ехала в Чечню, чтобы их, молоденьких солдатиков, убивать.

Руслан проснулся и снизу настороженно глядел на меня. «Чего хочишь? Чего вска-чила?» «В туалет», – прошипела я тихо, как змея. Но не прыгала вниз, сидела на полке. Солдаты все шли и шли в вагон. Все шли и шли. Одна жизнь. Другая. Третья. Десятая. Двадцатая. Все идут и идут. Я провожала бритые головы, темные и светлые, глазами.

Они все шли и шли, все входили в вагон, молча шли по вагону, пропадая, рассасываясь, исчезая, а я закинула ноги в берцах опять на полку, прикрылась тощим вагонным одеялом и закрыла глаза.

«Што же ты в туалет нэ идешь?» – Издевка звучала в гортанном тихом голосе.

«Расхотела. Хотела и расхотела».

Солдатские сапоги топали по вагонному полу. Я представила себе, что я, это я одна должна их всех убить, этих ребят. И все поплыло перед глазами.

На войне сначала страшно. Очень страшно. Меня тошнило от страха, когда начинался бой, и все вокруг грохотало, разрывалось, взлетало, рушилось. Меня тошнило от близости смерти. Я забивалась между камнями, плотно прижималась к земле, будто земля могла расступиться и укрыть в себе – меня.

А потом, немного времени спустя, наступило странное равнодушие.

Я стала плевать на смерть. Плевала я на тебя, дрянь такая, говорила я смерти. И усмехалась, и чистила свою винтовку, «моську» свою, и перекидывалась с бородатыми нохчи Руслана всякими разными словечками, и даже смеялась, если что-то смешное мне говорили.

И странные вещи со мной на войне начали твориться.

Я убью человека – и тут же, на другой день, отдам другому, живому, что-то свое, с себя, родное, кровное. Вроде как отработаю.

Убила одного офицера – подстрелила, как птицу, влет, – а по рельсам мчался поезд, а на рельсах мальчишка маленький лежал, упал, зацепился носком башмака и растянулся поперек полотна, – а поезд уже гудел вовсю, и меня как шатнуло, я выхватила мальчишку из-под колес тепловоза, и горячая волна воздуха ударила меня в грудь, и с пацаном на руках я упала на щебенку и покатилась под откос, а мальчишка верещал как резаный, и я зажимала ему рот рукой, чтобы этот щенячий визг не рассердил боевиков: нас обоих с ним могли ухлопать за милую душу.

Скатились с откоса. Отдышались. Я обнимала его. Он был такой маленький и теплый! Года три, должно быть. «Тебя как зовут», – спросила я. «Арсен», – ответил он. Кавказец, подумала я. Тебя русская тетка спасла. А смерть-то рядом просвистала. Мальчишку у меня из рук выхватили, куда-то по чужим рукам, как кирпич на стройке, передали. Я больше его не увидела.

Или вот так было. Свалила того, на кого Руслан указал. Ночью, крыши дальнего села под луной еле просматривались, серебрились от инея. Он, цель моя, был в камуфляже, на крышу залез, издалека хорошо было видно пеструю одежонку на серебряном, белом фоне. Я и долбанула из «моськи», сразу попала. Руслан меня по плечу похлопал: «Ха-рошая у миня ученица, хвалю». А утром побежала я умываться на горную реку, винтовку с собой на всякий случай прихватила: если что, отобьюсь! – разделась догола – эх, думаю, сейчас окунусь, хоть какая-нибудь свежая, чистая радость жизни в черном аду! – а на берегу – глядь – старуха. И в городском платье, в таком… хорошем, не чеченском, далеком от этих мест платье. Стоит старуха и смотрит вдаль. И вдруг камень у нее под ногой поехал. А сама – грузная. И старуха эта, морщинистая глыбина, раз! – и обрушилась в реку… а там буруны, острые скалы. Несет бабку! Крутит! А я голая, в чем мама родила. В реку бросаюсь и плыву. Старуху спасаю! Плыву, кручусь сама, как в колесе! Мощная речка оказалась! Но я бабку-то настигла! За плечи схватила. И тащу к берегу! Задыхаюсь, воду глотаю, отплевываюсь… Плыву… Вытащила…

«Ты кто такая?»

Хороший русский язык, чистый. Понятно – оттуда. Из России-матушки.

«Не видишь – русалка!» И хохочу, ржу как лошадь. Ежусь: холодно. Одежка на берегу. И что самое ужасное – оружие-то тоже там, вместе с одежкой. «Давай, бабушка, скорее! Туда!» Бежим с ней по берегу. Она тяжелая, с ноги на ногу, как утка, переваливается. Задыхается, махина древняя. С подола красивого платья вода льется. Наконец прибежали. Я судорожно в трусы прыгаю, в портки влезаю, в рубаху. Зуб на зуб не попадает. Винтовку рядом со шмотками валяется. Старуха на винтовку смотрит ледяными глазами. Кричу: «Я тебя спасла, дура!» И мысль, как молния: я ее спасла, а других убила. Так кто же, кто я тогда такая?!

А старуха стоит, вся мокрой юбкой облепленная. Ноги как столбы. Подбородок сморщенный колышется студнем. Стоит и плачет от радости: жива.

И я к ней бросаюсь, как к матери, и целую. Лицо изморщенное поцелуями покрываю.

Я матери своей давно не писала.

И туда, в свой город на холодной широкой реке, давно не приезжала.

Я – воевала. Деньги зарабатывала. Чтобы привезти домой и всех наших, маму и отца, и бабушку Апу и бабушку Наташу, напоить-накормить – на несколько лет вперед хотя бы деньгами завалить, чтоб не мучились завтрашним днем, не вздыхали тяжко над кошельком.

Я воевала, я работала, и некогда мне было думать о матери. Я ее будто из жизни – временно – вычеркнула. А вот ее, незнакомую старуху, как мать целую.

«Ты к кому сюда приехала?» – спрашиваю. И сама реву. А она обнимает меня, цепляется за меня руками толстыми, плачет и – взахлеб, всхлипывая: «К внуку. К внуку приехала. Внук у меня здесь… солдат. Повидать его приехала. Пока… не убили». Как спокойно, просто, сквозь слезы, она это сказала: «Пока не убили».

И я села на камни перед ее ногами. И гляжу на нее снизу вверх.

«Мамаша! – говорю ей. – Уезжай обратно! Тебя здесь как птичку подстрелят! Ведь у тебя еще внуки есть?!»

«Есть, – кивает. – Есть, а как же!»

Я шла с ней, обнявшись, по берегу реки.

Проводила ее до речного поворота. Толкнула вперед: иди, мне дальше нельзя. Повернулась и пошла прочь. И я спиной почуяла: она обернулась, посмотрела мне в спину, как я иду, и поняла, кто я такая.

Придя в лагерь, я закатила истерику. Билась, плакала, царапала лицо, грудь ногтями и кричала: не хочу! Больше не хочу! Оставьте мне мою жизнь!

«И-и-и-и… и-и-и-и…» – пело эхо в горах.

«Отпустите меня! – кричала я. – Домой! К маме! К папе! К бабушке Наташе! К бабе Апе! Пустите! Больше не могу!» Подошел Руслан. Я думала, он залепит мне пощечину, а он устало опустился на землю рядом со мной, обнял меня за плечи и что-то стал мне шептать на ухо, я сначала не поняла, а потом догадалась – он шепчет мне на ухо по-чеченски. Что-то ласковое… успокаивающее. Красивое что-то шепчет. И я стала успокаиваться, перестала кричать, стала слушать этот его гортанный, тихий шепот – и мне казалось, я уже все понимаю, эту его речь, эти красивые, как музыка, чеченские слова, вот я все понимаю, я уже их люблю, я уже…

Я уснула у Руслана на руках, на плече. И ночью проснулась – моя голова у него на плече. И щека его горячая, в колючей щетине, – на моей щеке. И серьга его холодит мне шею.

СТРАХ АЛЕНЫ

О смерти на войне думаешь каждый день. Каждую минуту. И каждую секунду.

Дня не проходит. Часа не проходит. Минуты, может быть, не проходит, чтобы ты – о ней – не думал.

И я тоже думала. Все время думала о ней.

Мне только казалось, что я о ней перестаю думать. На самом деле я все время ощущала этот кровоток жуткий: она – рядом, и ты от нее – не отвертишься.

Как это ты – не отвертишься? Кто-то другой – умрет, да. Но ты, ты не должна. Не можешь. Тебя минует пуля. Снаряд ляжет поодаль. Вон у той горы. У той разрушенной башни. А не здесь, не близко к тебе. В тебя не попадут. В другого – да. А ты? Ты бессмертная, что ли, такая сахарная, такая алмазная?!

Люди на войне только притворяются, что они живут: стреляют, на машинах ездят, пьют-едят, солено, матерно шутят, орут, кричат друг на друга, приказывают друг другу. Это все притворство.

На самом деле они все мертвы.

Они все – уже мертвецы на войне.

Я тоже думала о смерти, как и все на войне. Привыкла, конечно, к этим мыслям. Это даже не мысли были. Чувства. Чувство смерти – очень сильное чувство, необоримое. Когда ее чувствуешь все время, и даже не то чтобы рядом, а просто, прямо в себе – оно в тебя врастает, становится частью тебя. И вроде бы плевым таким, надоедным, привычным становится. Противным до сблева. И ничем его из себя не вытравить. Оно навек твое.

«Мы все носим в сэбэ сваю смерть, как курица яйцо, – сказал мне Руслан, когда я ему попыталась об этой гадости внутри себя сказать. – У вас, па-русски, живот – эта жизнь, ведь так? Нэ была бы смерти, дарагая, нэ была бы жизни. Мы и смерть – эта адно. Панятна? Дура». Он ударил меня по носу, щелкнул пальцами; небольно, но противно.

Я больше не заговаривала с ним об этом.

…страх, сначала страх.

Дикий, сумасшедший страх.

Страх выстрела. Страх: подстрелят, как медвежонка. Страх ступить на мину. Страх умереть – внезапно, не поняв, что с тобой случилось.

Но в страхе не будешь жить все время.

Я хлебала суп этот вечный у них из котла, эту гадкую, вкуса не ощущала, похлебку, ложку ко рту подносила и думала: о, е-мое, вот мы тут сейчас едим, а снаряд-то – раз! – и ляжет прямехонько в котел. Ха! Смерть! А пошла она, смерть. Все жрать хотят. И вот едят. И я ем вместе с солдатами; с чужим злым народом – я, живая стрелялка, хорошо работаю, шмаляю будь здоров. Хорошо меня Руслан научил!

А может, если ты такая меткая, то ты…

Ложка медленно плывет ко рту. Рука железная.

…то ты возьмешь да и убьешь свою смерть?!

«О-о, дура. Руслан бы сказал: такой русской дуры только поискать».

Хлебаю, втягиваю горячее пойло. Человек, он живой, он жрать три раза в день должен, а мы – от силы два успеваем, а то и один. У кого-то запасы есть, в мешках прячут, в рюкзаках. Меня Руслан пытается подкармливать. Я не ем его еду. «Ты што, па-стишься, па-русски, ха-а-а-а!» Он всерьез думает, что я молюсь своему богу. Ведь они все молятся. Все совершают, как это у них, намаз. Лицом к востоку – и валяй. Гр-гр-гр по-своему – только звуки булькают в жарком горле, как вода в горной холодной реке. Все холодное. Снег в горах холодный. Зима холодная. Вершины холодные. Война холодная. Горе холодное.

А смерть – она холодная или нет?

Смерть – она никакая. Она – дрянь, и все. И больше ничего.

ТАМ ничего нет. ТАМ мрак и дерьмо одно. Дерьмо – это еще хорошо бы, дерьмо живое и воняет. Отброс, да, но ведь жизнь. А ТАМ – ну ничего, ни вздоха, ни света, ни стона; даже и тьмы, наверное, нет. Тьма – это тоже что-то… ну, темное, ночное; шевелится она, тьма; это тоже жизнь.

Что же ТАМ?

А ничего. Просто – пустота.

Мертвая пустота.

Осознать трудно. Невозможно. Вот ты был – и вот тебя нет. Где ты?

– Але-о-о-она! Па-чисть винтовку сваю! Работа предста-ит.

Мразь. Гад. Кричит. Не видит, что я ем.

Я подношу ложку ко рту. Руслан подходит и глядит, как я ем.

– Сейчас. Дай пожрать.

Он делает шаг ко мне. Локтем выбивает у меня из руки ложку, и горячая похлебка выплескивается мне на подбородок, на гимнастерку. Ложка летит на камни. Звон алюминия. Ржанье солдат.

– Кан-чай рэста-ран, снайпер!

– Ловка он ей…

– Утрись…

Мне суют в руки тряпку. Жирную, грязную. Кусок портянки, что ли? Пахнет дико. Опять ржанье, гогот. Я тряпку не беру. Не слушаю смешки. Встаю, будто пуля в меня попала. Моя рука опережает меня и мой страх.

Я даю пощечину Руслану. Ты знаешь, солдат Алена, что за это в армии бывает?

Минуту он смотрит тебе в глаза. А ты в это время вытираешь подбородок. От жира, от разваренного лука. Рукавом гимнастерки вытираешь.

И тоже смотришь ему в глаза. Нагло, смело.

– О-о, – говорит он. Сизая щека его алеет. – О-о!

А в его глазах я читаю: «Да ты ничего не боишься, девка! Ты, может, и смерти не боишься?»

Я поворачиваюсь спиной к костру.

Глазами ему отвечаю: «Да, смерти не боюсь. И тебя не боюсь. Устала бояться. Все равно».

– Ты предлагал мне сменить винтовку, – говорю я Руслану. – Не меняй. Я к этой привыкла.

Улыбаюсь. Иду прочь.

Моя спина под гимнастеркой горит от его пронзительного, ненавидящего взгляда.

ПЕСНЯ АЛЕНЫ

Здесь никого не было. Она была здесь одна.

Сидела на краю обрыва. Кругом, куда хватало глаз, расстилались горы. Каменное, бело-черное, грязно-желтое море, и оно застыло. Навек.

Она любила сидеть здесь одна, скрывшись от солдат.

Не любила сидеть с боевиками, разделять их пьяное веселье. Руслан привез в канистре из госпиталя, что разбомбили позавчера, чистый спирт. Чеченцы и наемники разбавляли спирт водой, усердно пили. У Руслана много было наемников – едва ли не половина от его солдат-сородичей. Ребята из Пакистана. Парни из Турции. Из нашей Средней Азии. Наверное, Алена была тут одна из России. Она не знала.

Она не знала языка, на котором разговаривали солдаты. Может быть, это был чеченский язык. Или какой другой кавказский. Она не вникала. Порой слышалась мяукающая английская речь. По-русски только с ней говорили.

Мороз начинал царапать щеки, прожигать каленым железом плечи, ноги. Крепкий мороз. А она-то думала – здесь пальмы и мандарины. Дура. Такой же точно мороз, как в России. Или в Сибири.

Она никогда не была в Сибири. Но сибирский мороз… это представлялось так красиво. Как Новый год и Дед Мороз.

Солдаты Руслана ужинали, горланили песни и пили разбавленный спирт, а она ушла в такое место, где ее никто не видел – и она никого не видела, не слышала. Мороз, пускай. Наплевать. Она одна.

Сидела на голой земле над пропастью, на самом краю. Тихо, вслух сказала себе: поздно. Все кончено. Все. И жизнь твоя кончена тоже. И ты с этой блядской войны не вернешься. Ну и хорошо. Может, к лучшему.

Небо наливалось грязно-лиловым, сумеречным светом. Вершины гор мерцали, сахарные головы. Из трубы сакли легко, прощально вился кудрявый дым. Доносился запах жареного мяса.

Она оглядела безмолвные, равнодушные к людской драке, морозные горы. Вздохнула глубоко. И – запела.

Она никогда не пела эту песню. Но странные, будто старинные, незапамятные слова налетали с гор диким ветром, приходили сами собой и медленно, тягуче текли из осипшей на морозе глотки, как горький горский мед.

– А, как на войну побрали парней молодых…

Да не счесть вовеки, ввеки новобранцев, их…

Ах вы парни, парни юны… как вы молоды…

А вас смертушка не спросит, не подаст воды…

А как впереди-то войска – молодой сынок:

Ликом, ликом чист и светел… росточком высок…

Она передохнула. Вдыхала холодный воздух, ветер. Песня вытекала кровью из нее, выходила наружу, на свободу, из тюрьмы жестких, юных железных ребер.

Не было времени удивляться странным словам. Может, ей их принес холодный ветер.

И, может, ветер пел их вместо нее.

А ей казалось – они из глотки рвутся.

– Да как подбегу, на шею брошусь ему я:

Милый, милый мой сыночек, не покинь меня!..

Он лицо свое родное… ко мне обернул…

Глубко-глубоко в глаза мне, до дна заглянул…

Ах ты, матушка родима… не плачь, не рыдай…

Если я уйду навеки – то в Господень Рай…

А в Раю – поют павлины… да цветут цветы…

Там же, матушка родная, будешь со мной ты…

Ой, родимый мой сыночек!.. Не хочу я в Рай…

Ты на той войне горючей – ой, не умирай…

Ой ты матушка родима… матушка моя…

Что ж для смертушки горючей родила меня…

Ты прости, прости, сыночек… то твоя судьба…

Что для смертушки горючей родила тебя…

Оборвала песню. Слова, приходящие ниоткуда, снова ушли в никуда.

АЛЕНА И МОНАХИ

На другое утро она попросилась у Руслана отлучиться на сутки.

Не стреляли. Тишина висела в воздухе медленно летящим снеговым флагом.

Она поехала – на чеченской попутке, на старом «уазике», на дороге поймала, руку потянула и остановила, – в заброшенный в горах старый православный монастырь.

Ей сказали: в монастыре живут три монаха, стены почти развалились, там и храмы сохранились, и кельи в пещерах. На праздники верующий народ со всех гор туда движется. Даже сейчас тащится, во время войны. И пули им нипочем… молельникам.

Перед разрушенными, похожими на гнилые зубы, кирпичными воротами Алена глубже надвинула пилотку на лоб и смущенно перекрестилась, будто клюнула себя щепотью: раз-два-три-четыре. Пошла по узкой тропинке, протоптанной в снегу.

Странная тишина. Не свистят пули, не грохочут разрывы.

Ни души. Никого. Шла медленно. Впервые на войне безоружная. «Моську» Руслану на хранение оставила.

Так загадала себе насмешливо: ну вот, молиться дура поехала, какое же тут, на молитве, оружие; если подстрелят птичку, это, значит, богу угодна моя смерть.

О своей смерти приучилась думать спокойно, как о чужой.

А о боге… Что о нем думать? Если все говорят, что он есть, значит, есть.

Шла по тропе, по истоптанному снегу. Никогда Алена не была верующей. Ее крестили очень давно, во младенчестве – мать сказала ей: ты орала без перерыва, все устали от твоих воплей, и бабушка Наталья сама понесла тебя в церковь – крестить. Алене было тогда два месяца от роду.

Почему она поехала сюда? Да еще без оружия, дура. Хоть бы пистолет у Руслана взяла.

Мо-лит-ва. Мо-лить-ся. Она шла по зимней тропе и повторяла эти слова как молитву.

Она не умела молиться. Ее никто молиться не учил. Ни бабушка Наталья – православным, ни баба Апа – татарским молитвам. Бабушки только вздыхали: был бы ребенок сыт и счастлив, вот лучшая молитва. Ребенок… Ре-бе-нок…

Сапоги хрустели по снегу, скрипели: хр-р-р-хр-р-р. Она поехала сюда, чтобы помолиться. Чтобы ее научили. Да нет, нет даже, не за этим. Просто – помолчать. Может быть, поплакать.

За годы работы с Русланом, за годы жестокой жизни с ним – сначала в ее родном городе, потом на войне – она разучилась плакать. Соленая водичка иногда течет по щекам. Текла. Там. Давно. В другой жизни.

Что такое бог? Может ли он утешить человека?

Когда у нее было горе, бог ее не утешил. Не помог. Утешил ее Руслан. Он окунул ее мордой в дерьмо и сказал: нюхала? Не хочешь жрать? Если не хочешь – иди со мной. Я тебя накормлю и развлеку.

Едой оказалась похлебка из расстрелянных гильз. Развлечением – смерть.

Ну и что. Кто-то должен на земле воевать.

Зачем люди убивают людей? Чтобы получать за это деньги. У каждого свое дело на земле. Каждому платят по делам его. Это работа. Ты тоже заработаешь деньги. Очень большие деньги. О-о-о-очень, о-о-о-очень большие деньги.

«Я не хочу такой работы. – Ноги в сапогах осторожно ступали по тропе, чистый снег морковно, свежо хрустел под подошвами. – Я хочу… отдохнуть. Что такое молитва? Нежно говорят красивые слова… бормочут… свечи жгут… я здесь отдохну… я… отдохну…»

Может быть, она просто устала. И ей правда надо отдохнуть. Хотя бы один день. Этот зимний день.

Синий снег. Чистый. Чистая простыня. Свадебная… простыня…

Алена остановилась. Пошарила в кармане. Сигареты Руслана. Она украла у него пачку сигарет. Она курила, когда не понимала, что с нею и с миром происходит. Дым давал мгновенное забвение, успокоение.

Она стояла на монастырской тропе, курила, смотрела, как вьется сизый, усиками, дым, исчезая в прозрачном мареве мороза. Далекие горы сверкали сколами под медово-оранжевым закатным солнцем. «Завтра тоже будет мороз», – весело подумала она, сделала последнюю затяжку и выбросила окурок в сугроб.

Внезапно запахло свежей водой. Алена принюхалась. Вода, точно! Река рядом? Она осторожно прошла еще по тропке вперед – и перед ее глазами раскрылся огромный черный водяной крест, лежащий прямо на земле.

Крест из воды.

Замерло, потом забилось сердце. Смотрела с полминуты. Черная вода слепо, нежно мерцала в вечернем тающем свете, подрагивала под лаской низового ветерка. Наконец Алена поняла. Большая купель в виде креста, вырытая монахами прямо в зимней земле, в снегу.

Вода колыхалась. Слабый ветер трогал ее. Мороз уже резво затягивал сизой плевой мрачную поверхность водяного креста.

Она, оглаживая на себе камуфляж, вытирая внезапно вспотевшие ладони о штаны, подошла ближе к купели. Деревянная лесенка вела прямо в воду.

Из-за угла разрушенной церкви, из-за осыпавшихся кирпичных старых зубцов к ней шагнул человек в черном. Монах. Один из тех, кто тут еще живет. Он улыбался.

– Здравствуйте! – радостно воскликнул. – Прибыли к нам! Откуда?

Алена смолчала. Монах радостно продолжал:

– А ночью-то к нам, на Крещенское повечерие, на сочельник, много вчера народу было! Ой, много! Из самого Грозного приезжали. Из Нальчика тоже. Из окрестных мест. Купалися, окуналися. Вы-то – не будете?

Пальцы Алены уже сами расстегивали пятнистую гимнастерку. Бесстыдно расстегивали ремень. Бойко, быстро она стаскивала сапоги, развязывала портянки, сдергивала камуфляжные штаны, дивясь сама себе, – вот это да, что это с ней случилось! – пока не осталась в исподнем. Исподнее у нее было простое: хлопковая короткая рубашка, белые трусы, белый лифчик. И под портянками – носочки. «Как в первом классе», – презрительно подумала она сама про себя.

А монах уже крестился вовсю, крестил ее, затягивал радостное, трубное:

– Во имя Отца и Сына… и Святаго Ду-ха-а-а-а!

Алена носки стянула. На снег бросила. Босые ступни коснулись обледенелых деревянных ступенек лестницы. Они сначала вели вверх, потом вниз. Алена крепко, боясь поскользнуться, вцеплялась в перила. Ободрала себе руку. Боли не чувствовала. Когда ноги ушли под черную толщу изнутри светящейся воды – ощутила: сердце от радости хочет выпрыгнуть из горла, в виде маленькой птички.

– Окунайся! – крикнул монах, как ворон черный на белом. Небо уже потемнело по-ночному. Высоко, в запределье, горели цветные лампады веселых звезд. – Три раза! Трижды надо! И крестись при этом!

Алена вошла в ледяную купель по грудь, и дыхание разом вышло из нее. Так выходит дыханье при кончине, отчего-то подумала. И следом – сразу, весело: «А ведь я не умру. Все умирают, а вот я – не умру».

Перекрестилась и резко ушла с головой под воду. Вынырнула. Тело горело, кололо тысячей игл. Еще крест наложила. Еще под воду ушла. Выбросилась из-под воды пулей. Еще одно знамение, последнее. Еще – с головой – в черный потусторонний мир, в боль, в кровь, в грех, в смерть. В небытие. И снова – в белый снег. В зерна звезд. В свет снежных гор, как белых свечей. Весь вкусный, чистый хлеб мира – перед губами. Она откусит сейчас снег, как хлеб. И засмеется от радости.

– Выходи! – крикнул монах, сам счастливый донельзя. – Омылась душа! Празднует!

Рубашка облепила ее живот, бедра, грудь, когда она выходила из купели, скрюченными ступнями, как зверенок – когтями, вцепляясь в обледенелую лестницу. Монах отвел глаза. А потом опять их поднял. Сколько он видел на веку омывающихся, счастливых, в иордани, свежей проруби Крещенской!

«Думает обо мне: красивая девчонка. Соблазняю я его. Ну мужик же он. Зачем люди в монахи идут? На горло своей жизни наступают?»

– И обтереться-то у тебя ничего нет…

Алена схватила с земли гимнастерку и крепко растерлась ею. И, мокрая, влезла живо во все свое армейское, солдатское, и смеялась от радости – неужели она это совершила, неужели искупалась в иордани?! Раньше, в ее родном городе, она на купающихся в Крещение в проруби глядела как на полоумных: идиоты, что творят, заболеют! Теперь странно-новая, чистейшая радость переполняла, распирала ее.

– Эге-гей, душа живая, – сказал монах, потирая руки, – гостья ты милая! А мы вот тут варево чудное сварили. Уж нет тех монахов, что его варили, а мы все варим… Идем, попробуешь! Тебе это сейчас ой как надо!

И Алена, вся розовая, светлая, сияющая, пошла за монахом, как волчица за волком, след в след, и монах шел впереди, и ей казалось отчего-то: огонь у него в руке. И так они вошли в маленький монастырский домик, где три монаха и жили. Один наклонился над дымящимся котлом. Другой вслух читал из толстой книги. При виде Алены оба оторвались от своих дел, встали, поклонились.

– Мир тебе, сестра! Издалека ли?

– Не очень, – сказала Алена, дуя на руки. – Рядом тут.

– Вот, выпей, – сказал старый монах в круглой черной шапочке, который варил в большом котле что-то вкусное, пьяное, зачерпнул поварешкой, налил в маленькую, будто кошачью миску, протянул Алене. Она взяла миску в руки. Темно-алое горячее вино дышало ей в лицо сладким паром. Она вытянула губы трубочкой и осторожно втянула в себя напиток. «Глинтвейн… нет, лучше». Монах, что читал вслух, наклонился, вынул из-под лавки бутылку кагора, раскупорил ее, вылил всю в котел.

– Спасибо, – выдохнула Алена счастливо.

– Храни Господь, – ответил монах, переложил бутылку в другую руку и перекрестил Алену.

– Ну, я пойду, – сказала Алена смущенно. Горячее вино перетекало по жилам, как огонь по поленьям в печи.

– Куда пойдешь на ночь глядя? Оставайся. Переночуешь, завтра пойдешь. Мы постелим тебе в трапезной. Все равно там у нас никто не обедает и не вечеряет. Будешь как царица.

Они ни о чем не спрашивали ее. И она – их.

Молодой монах почитал над ней, когда она улеглась под пропитанные сыростью и холодом простыни, какие-то красивые, непонятные древние молитвы. Алена согрела своим дрожащим телом холодное белье из суровой бязи, глубоко вздохнула и уснула. Она забыла, зачем приехала сюда, в умирающий монастырь.

А утром вспомнила.

Она приехала, чтобы отмолить грех. Свое первое убийство. Бедного, нерожденного ребенка своего.

МЕДНАЯ РАКА

– Ну как ты, милая? – Монах, тот, что постарше, с седыми волосами, выбивающимися из-под черной странной шапки, осторожно постучавшись и услышав Аленино громкое «да!», вошел в трапезную. – Господь с тобой. Знаешь молитвы утренние?

Алена с удовольствием смотрела в его старое, но румяное как у молодого лицо, на белозубую улыбку. «Чернявый, на чеченца похож. А по-русски говорит, будто в Москве родился».

– Не знаю. Я никаких молитв не знаю.

Алена потупилась.

– И «Отче наш» не знаешь? И «Богородицу»? Так это же самые… – Монах замялся. – Самые наши родные… Их даже дети знают…

– Ну вот не знаю я. Такая плохая.

Монах нежно прикоснулся рукой к ее плечу, к черному пятну камуфляжа.

– Хорошо. Повторяй за мной: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий…

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий…

Горло пересыхало, как в пустыне.

– Молитв ради Пречистыя Твоея Матере и всех святых…

– …и всех святых…

– …помилуй нас.

– Помилуй нас.

– Аминь, – сказал монах. И еще сказал: – Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе.

И широко, будто траву косил и высоко вздымал косу, перекрестился.

Смотрел на Алену. Алена смотрела на него. Глаза в глаза.

Поняла: он ждал, когда она перекрестится так же, как он.

Подняла руку. Рука чугунная.

«Я же крестилась, когда сюда входила, в ворота. Легко так, раз-раз. Даже и не задумалась. Что со мной?!»

Монах видел: она не может перекреститься.

И все же она кривой, нелепой рукой перекрестилась под прозрачным, хрустальным взглядом монаха.

– Деточка, – монах положил руку ей на голову, – надо исповедаться… и причаститься. Без этого дальше трудно будет жить.

– Не знаю я ничего, – сказала Алена.

– Идем, – сказал монах. – Исповедь у тебя приму. Братия послужит со мною. Будем литургисать. Подойдешь к Святым Дарам. Иначе… болеть будешь. Гаснуть. А ты – молодая. Тебе жить и жить. Детишек рожать…

Алена сжала зубы. Послушно пошла за монахом, а монах шагал широко, крупно, и угольно-черная ряса развевалась за спиной черным флагом.

Монах шел по снежной тропе. Алена – за ним. Вдруг старый монах остановился, обернулся к Алене.

– Прежде чем причащать тебя буду, – тихо сказал, – ты должна увидеть кое-что. Здесь.

– Что? – спросила Алена. Мороз щипал ей щеки, уши.

– Идем.

Монах повернулся и снова пошагал по тропе. Ночью немного намело снега, и монах прокладывал новый след по тропе, глубоко впечатывая в пушистую белизну утюги-сапоги.

Купол храма был разбомблен, из дыр лился ослепительный, ярко-желтый солнечный свет. Лучи падали косо и отвесно, разрезали мятную полутьму холодного пустого храма. На стенах, облупленных и порушенных, кое-где еще висели не украденные, не расстрелянные иконы. Всюду пустота и сиротство. Фрески сползали серебряной и золотой чешуей, по углам ветер наметал мусор. Обнаженные кирпичи, белые и красные, скалились ртом с выбитыми зубами.

Алена задрала голову, рассматривала огромный иконостас, вернее то, что от него осталось. Она не знала, что такое праотеческий чин, пророческий, деисусный. Видела: там, где нарисованы белобородые босые старики с кругами над головами, там все пробито, дыры зияют. А вот красивая женщина с ребеночком на руках внизу, там, где ворота какие-то открылись, распахнулись, – цела.

Алена глядела в лицо нарисованной женщине. Женщина, подняв лицо от своего ребенка, глядела в лицо ей. Монах глядел на них обеих.

– Богородица, – тихо прошептал он. – Поклонись Ей.

Огромные глаза женщины летели впереди лица.

Алена почувствовала себя под взглядом этой женщины, про которую монах сказал, что она – мать Бога, холодно, бесприютно, будто ее раздели, и она стояла голая на пронизывающем ветру. Обняла себя за плечи, закрывая от взгляда-ветра грудь, живот.

– Почему… она так смотрит?

– Любит тебя. Видит тебя.

Монах вздохнул.

Расстрелянный иконостас матово, тускло мерцал еще живыми красками. Темно-вишневые, густо-золотые фигуры пророков и мучеников медленно уходили из живого военного времени в ледяное море погибших времен.

– Пойдем теперь к раке, – тихий голос монаха эхом отдался под сводами, загудел в вышине.

– Куда? Какие еще… раки?

– К мощам приложишься.

«Какой терпеливый, не ругает меня за невежество». Она вслед за монахом подошла к странному, кажется, медному сундучку. Или гробику, подумалось ей насмешливо. Сундучок обит золотой и пурпурной парчой и украшен медной отливкой, смешными позолоченными завитками.

– Встань на колени, – велел монах. Алена встала. Монах бережно откинул крышку раки. И снова перекрестился. «Как часто крестится. И не устал».

Из распахнутого сундучка Алене в лицо полетел незнакомый аромат. Запах плыл, тревожил. Алена, как гусенок, вытянула шею, пытаясь рассмотреть, что же там, внутри. Монах стал читать молитву. Молитва была длинная и непонятная, на древнем языке, забытом, как тяжелый сон, и Алена терпеливо ждала, пока монах закончит.

– Что это? – тихо спросила, когда монах замолчал. – Чем пахнет?

– Это мощи.

– Что такое мощи?

– Встань. Гляди.

Она встала с колен и заглянула в раку.

На дне раки лежал скелет. Череп обтянут высохшей кожей. Алена с любопытством и отвращением глядела на костяные фаланги пальцев, упокоенно сложенных на груди, на торчащих ребрах. Скелет присыпан серой пылью. «Прах», – всплыло из глубин памяти старое, страшное слово.

Монах благоговейно встал на колени, поцеловал раку, приложился к ней лбом, щекой.

– Мощи святые.

– Чьи это кости?

– Солдата нашего. Пытали, убили, не снял креста.

Изумление, недоумение Алены росло. Парня русского чеченцы шлепнули? Ну и что? Это же война. Обычное дело.

– Всех же убивают! – крикнула она. На всю пустую разрушенную церковь раскатился крик. – Но почему-то трупы так не пахнут! А… это… не колдовство?

«Духами набрызгали и радуются».

Монах снова наложил на себя крестное знамение и пробормотал: сгинь, сатана.

– Не богохульствуй. Зачем так. Целуй раку.

Алена наклонилась. Медный холод обжег губы. На высохшей кисти, на безымянном пальце тускло блестело золотое кольцо. Мученик был женат. «Обручальное… чечены не сняли. Даже золотом русским побрезговали, вот как нас ненавидят». Медный крестик красной птичьей лапкой лежал на груди скелета.

– Тебе надо исповедаться.

– Я, да… – Алена судорожно сглотнула. – Я никогда… А кому?

– Мне. Больше некому.

– Что мне делать?

– Говори про все грехи твои. Про все плохое, что в жизни сделала. И даже не сделала, а только подумала.

Алена стояла перед монахом, опустив голову, угрюмо смотрела на свои грязные сапоги.

– Ну… – Ей вдруг стало страшно. Хуже, чем в бою. – А что такое… все грехи?

– Грех – это самое ужасное для человека. – Монах говорил с ней, как с больной или слепой. Как с ребенком. – Душа чернеет. Покаешься – Бог тебя простит. Будешь чистая, как из купели. Начинай! Не бойся!

Он понял ее страх.

– На колени встань… легче будет.

Она встала. Коленям неудобно и холодно на каменных плитах.

– Ну… – опять сказала Алена. Язык не слушался ее. – Я… это… я… учителям врала… занятия пропускала… родителям плохие слова говорила…

– А здесь, на войне? – Он старался помочь ей, она поняла это. – Здесь? Сейчас? Что делаешь тут?

Холодный пот облил спину. «А вдруг он знает, кто я такая?! Вдруг – догадался?! И нарочно ловит меня. И они позвонят сейчас федералам, и выдадут меня, и…»

– Я? Здесь?.. Я…

Откуда это пришло к ней, вырвалось?

– Я кашу варю… в детском доме. Тут детский дом разбомбили… немного детей осталось… так я им… кашу… и суп…

– Детский дом? Где это? – Монах вздохнул. – Ну пусть будет детский дом. – Она видела: он ей не поверил. Но терпеливо ждал правды. – Перечисляй грехи свои. Скажешь – и освободишься от них.

Внутри нее все стало каменным, железным. Железная волна поднялась из глубины и все затопила. «Как же, держи карман шире. Скажешь – и излечишься, как же! Вранье это все! Вранье. Люди все это сами себе придумали. И церковь. И рясы эти. И исповеди эти. И… Бога. Да, и Бога тоже сами себе люди придумали! А не Он сошел к ним с небес! Но отчего так сладко пахнут эти кости?! Эти… мощи… этого бедного мальчика…»

– Я…

«Скажи ему, что ты снайпер. Что убиваешь людей на войне. Что это твоя работа. Что тебе за нее деньги заплатят. Скажи ему, скольких ты уже убила! Ну! Быстро!»

– Я… я…

«Ну, скажи самое главное. Самое страшное. То, ради чего ты явилась сюда, не запылилась. Что ты когда-то, давно, там, ребенка своего…»

– Я… – Она выдавила это из себя, как краску из засохшего тюбика. – Гре…шна…

Слезы светло взорвались в ее глазах и быстро, обильно заструились по щекам. Монах накрыл ее голову, лицо вышитой, пахнущей старым печеньем бархатной тряпицей и что-то ласковое, спокойное тихо произнес над ней, будто песню спел.

Пришли другие монахи. Стали служить литургию. Алена не понимала ни слова. Стояла тихо; быстро крестилась, как обезьянка, когда монахи крестились. Старалась повторять их движения. Один монах так красиво пел, хотя голос у него был хриплый, как прокуренный. Старый монах то входил в ворота, разрисованные фигурами, лицами и голубями, то выходил обратно, держа что-то в руках; Алена боялась смотреть, но все-таки вскидывала ресницы: кажется, чашу. Да, такую… огромную золотую рюмку, что ли.

Ворота закрывались. Ворота открывались.

Она не знала, что это – Царские врата. И что там, за ними, – алтарь.

Она ничего не знала, знать не хотела, делала вид, что ей все интересно, важно, рассматривала темные золотые завитки на окладах икон, а на самом деле ей было томно, скучно, тяжко и тоскливо.

Когда два монаха вошли туда, внутрь, в колышущееся от свечного света марево, и ворота снова закрылись за ними, а потом опять открылись, и странный нежный свет хлынул оттуда в искалеченный храм, стоявший рядом с ней монах запел громко:

– Иже херувимы тайно образующе…

«Ворота какие красивые. Жалко, раскурочили тут все. А ведь какая красота была».

Монахи еще что-то долго, много пели, читали, говорили. И опять разрисованные ворота закрывались и открывались. Наконец старый монах вышел навстречу Алене с чашей в руках, похожей на громадный тяжелый кубок. Голоса монахов сливались, расходились. Алена уловила в море льющихся песнопений:

– …но как разбойник призываю Тебя: вспомяни меня, Господи, во Царствии Своем…

«Разбойник? Кто разбойник? Какой еще разбойник? А я, кто я такая? Я – разбойница? Это они обо мне? Ведь я же убиваю…»

Ком подкатил у нее к горлу. Она неотрывно смотрела на закрытые Царские врата. Вот мужчина с серебряной бородой… вот голый, распятый Бог… а вот опять она. Эта женщина. С ребенком на коленях. С глазами в пол-лица.

Алена, стесняясь сама себя, повалилась на колени. «Надо упасть на колени, да, вот так». Ее потный лоб ощутил холод изгрызенной временем каменной плиты. «Прости… прости… как надо молиться?.. Кому?.. Богу голому этому?.. Этой большеглазой, длинноносой женщине… с ребеночком?.. Я не умею… не могу… прости!»

Кому она шептала это «прости»?

Под мышки ей просунулись руки. Подняли ее с гранитных плит. Под гудение голоса, как шмеля, над головой в губы и зубы ей ткнулась ложка с чем-то сладким, терпким. Хлеб, размоченный в вине, догадалась она.

– Яко Ты еси освящение наш и Тебе славу воссылаем…

Сласть ожгла и похолодила язык.

«Я недостойна. Что ж я делаю-то».

Алена проглотила причастие.

Она ничего не почувствовала, кроме сладости кагора, согревшего гортань, и холода древних плит, медленно, обреченно протекшего через грязные подошвы ее тяжелых сапог до самого детского, нежно-трусливого, заячьего сердца.

«Дура, дура. Слабачка. Не смогла».

Так и уехала из монастыря – ни с чем.

Не покаялась ни в чем. Причастилась с горечью в сердце пустом. Ну что такое это причастие, над которым они все так трясутся? Вино смешают с хлебом, и все. И все! Бабушкины все это сказки!

Не вышло. Не получилось. Значит, и не надо соваться.

Старый монах все понял, что у нее на душе творилось. Ни слова не сказал ей.

Только поклонился низко, низко на прощанье и улыбнулся: «Мы здесь, братия, за твою душу будем молиться. Как имя твое? Алена?»

«Алена», – сказала Алена.

«В святцах такого имени нет. Елена – есть. Будем молиться за рабу Божию Елену».

Алена шла по тропинке к выходу, к разбитым каменным воротам. Снег хрустел под сапогами: хр-хр, хрусь-хрусь. Солнце било в лицо.

Только бы не подстрелили, когда попутку буду ловить, зло подумала она.

Монахи стояли, все трое, у домика, где они жили. Махали ей руками на прощанье.

И она тоже взмахнула рукой.

Вышла на дорогу. Закурила. При монахах курить стеснялась. Да и не до курева было. Машина тормознула рядом. Из-за стекла на нее глядело надменное бородатое лицо. Горец. Чечен. Значит, свой, ха-ха. Повезло.

– В отряд Руслана Бесоева, туда, – махнула она рукой на восток. – Быстрей мне надо. Тебе все равно по пути.

– Кто такая?

– Снайпер Лесина.

Она раскрыла ладонь и показала угрюмому старику характерные, твердые, как чечевица, мозоли от винтовки на пальцах и ладони. Трудовые свои, страшные мозоли.

Ну как, спросил ее Руслан, когда она вернулась, помолилась своему богу? Алена сухо, молча кивнула. За ужином она с удовольствием, с жадностью поела сочного жареного мяса. Руслан уложил ее с собой в комнате – и, на ее удивление, ее не тронул. «Уважает мою молитву», – подумала издевательски, горько.

Ночь надвигалась, шла и протекала черной рекой. Алена не спала. Смотрела в потолок горского дома. «Сакля чистая какая. Ни пылинки. Хозяева стараются. Для своих. Чтобы доблестные чечены злобную гадскую русскую империю победили». Молчание жгло изнутри. Ни выстрела. Ни ночного шороха. Ни стона. Только тихий храп Руслана. Золотая серьга в его мочке светилась в темноте спальни, кривой клюв попугая. Будто плеть хлестнула Алену, мокрая, жгущая. Крик рвал потроха. Она убила крик в себе, задавила.

«Каждый живет на земле, делая свое дело! А я?! Что я делаю на земле?!»

И она снова ужаснулась тому, что она делает на земле. Сцепила зубы, но все-таки застонала. Руслан пошевелил головой. Из его рта на подушку стекала сонная слюна. Он не проснулся. Что-то пробормотал на своем языке и положил на Алену тяжелую, горячую руку.

ДЕТСКИЕ СТИХИ АЛЕНЫ

Морковь, морковь, красна как кровь!

Сегодня мы с бабушкой пошли в огород

И увидели там морковий народ.

Раз, два, три, а ну, морковка, ко мне в рот!

Красна как кровь! Моя морковь.

ФРЕСКА ТРЕТЬЯ. ВИНО

(изображение льющегося из кувшина красного вина на Вратах)

АЛЕНА СПАСАЕТ МАЛЬЧИКА

Боевики Руслана заняли это селение. Обычное село в горах – Алена такие здесь видела-перевидела. Селение выстроено мощнее, крепче, чем ближние горские бедные аулы: дома хорошей, крепкой кладки, были и двухэтажные, и даже трехэтажное попалось. Школа, наверное. «Поселок городского типа, что ли, пэгэтэ, раньше так называли». Алена выдохнула воздух, как дым табачный, поправила висящую на плече винтовку.

Они думали, что заняли поселок навек? Нет, конечно, они так не думали. Так не думал и Руслан. Вечером он сказал своим солдатам: «Хоть разведка все прочесала – а все равно чувствую: воздух плохой. Нападут на нас ночью поганые свиньи».

Так и есть. Напали. Чутье Руслана не обмануло.

Загрохотало неожиданно и страшно. Сухо хлопали выстрелы. Как картонные, падали стены, разваливались, плохо пропеченным печеньем.

Алена вскочила с постели. Живо натянула камуфляж, берцы. Руслан ей берцы подарил. Может, с убитого русского снял. Плевать ей. Грохот закладывал уши. Руслан уже стоял в дверях, под притолокой. Лицо жесткое, как колотый кирпич.

– Винтовку! Быстра!

Алена схватила свою «моську».

– Автамат тожэ!

Она схватила автомат, тяжело взбросила на другое плечо.

– Мне тяжело, Руслан… Автомат возьми…

– Другой вазьму. – Его звериный голос острым зубом летучей мыши-вампира вошел ей под гортань, под подбородок. – Шэвэлись!

Ударило рядом, и Алена на миг оглохла от грохота. Видела, как двигаются губы Руслана. «Сизая щетина, щеки синие. Бороду отпустил бы, что ли». Дрожала, и дрожали руки.

– Бэги! – Теперь от его крика у нее заложило уши. – Сэйчас сюда вжарят, и рухнэт дом! Бэги за дом! За камни! Туда, где камни навалэны!

Ногой ударил в дверь.

Алена выбежала. Оружие оттягивало ей плечи и руки.

Воздух пах противной гарью. Наемники, ругаясь каждый на своем языке, горохом посыпались за белокаменную ограду дома. Над головой Алены мерзко засвистело. Она присела, с винтовкой и автоматом наперевес. Разогнулась и опять побежала.

В уши врезались крики. «Кричат, значит, живые». Кто? Ей безразлична жизнь наемников Руслана. Им безразлична ее жизнь. «Каждый свою шкуру спасает. Свои потроха». Опять пригнулась – просвистело над головой.

Вопреки приказу Руслана не спряталась за ограду. А повернулась – и, еле таща тяжелое оружие, топая тяжело, как медведь, побежала в расколотый снарядом дом.

Кто тут жил? Люди жили тут. Их убили? Может, и нет. Тихо, как мыши, затаились. Может, ночью выходили – в колодцах воду набрать. Попрятались все. В сараи… в погреба…

«И скотина сидит тихо… войны боится. Сколько скотины перемерло, не только людей».

– Эй! Ду-у-ура! Куда-а-а-а!

«Вопи, ори, сколько влезет».

Алена задыхалась. Полоса огня резанула воздух рядом. Еще вот так прочертит – и перережет ее пополам.

Нырнула в развалины дома. Столб огня встал на месте, где только что стояла она.

– Дура! – издали орал Руслан. Голос заглушали разрывы. – Дура-а-а-а!

– Сам дурак, – шепнула Алена.

Поглядела вверх. Потолка нет. Дыра. Рваные каменные края. Лестница вела наверх. «Зачем наверх, взорвут, и верх обрушится. А внизу? Внизу завалит. Руслан прав, надо было сидеть за камнями. Отстреливаться». Мысли режущие, ясные, холодные. Стеклянные. «Мясорубка, крошево. Ты мясо, тебя искрошат. Война обожралась мясом. Ее сейчас вырвет». Смех, похожий на короткое ржанье, хрипло вылетел из нее. Она оглядывалась. «Может, есть подвал. Дура, тебя завалит! Не завалит, камня мало, всего два этажа, не десять же. Дура, и двух хватит, чтобы ты там навек осталась».

Хотела бросить на пол автомат – не бросила. «А вдруг «моська» откажет. Мало ли что». Выбила ногой дверь в комнату. Заглянула. Пусто. Выбила в другую. Пусто.

Снаружи рвались снаряды. Воздух густел от жара. Вопли боевиков смолкли. «Всех перебили, что ли? Или отбежали куда-то в безопасное место? Плевать. А если меня найдут здесь федералы с «моськой» и АКМ? Сразу прибьют. Чикаться не будут». Холодные, рваные, честные мысли. Жесткие, как металл ствола.

Обрушилась стена слева. Алена шарахнулась вбок. Села на корточки. Опять ничего не слышала. Медленно возвращался слух. Положила автомат и винтовку на пол и прикрыла затылок, уши руками. Обняла себя за голову и так сидела. Ждала, пока слух вернется.

В ушах звенело.

Далеко – или рядом – за стеной – или над крышей – послышался странный звук. Плач? Хохот? Стон?

– Там кто-то… живой, – вслух сказала Алена. Еле себя услышала.

«А может, это я сама стонала». Взяла в руки автомат. «Внимание. Может… они там засели. И я сейчас дверь открою, а они меня… в упор».

Алена ногой в грязном берце бахнула в дверь. Дверь отлетела.

Пустая комната. Мертвый дом. Взрезан снарядами, как рыба.

Опять стон! «О, мать же вашу за ногу…»

Переступила порог. Вошла.

За старым сундуком с обитой полосками железа резной крышкой сидел скорчившийся мальчик. Скрючился, червячок. «Зародыш в брюхе у бабы. Плод». Алена, бухая берцами об пол, подошла к сундуку. Голова мальчика была странно воткнута в колени. Руками он обхватил себя за шею. По тонкой цыплячьей шейке щедро течет кровь. Вся спина в крови. Ее затошнило. Мальчик не двигался. Мертвый? Алена села на корточки. Тронула его рукой за голову.

– Эй… Ты…

Мальчик пошевелился под ее теплой, горячей рукой. По-собачьи проскулил:

– У-у-у-у…

Алена швырнула на пол автомат. Схватила мальчика за плечи. Цапнула его голову за подбородок, попыталась поднять, повернуть к себе. Он застонал уже громко, в голос. Тощенький, кожа да кости. Глаза крепко прижмурены. Ясно, жил здесь. Домашние сбежали до наступления. Или всех убили. А его не добили.

Алена выволокла мальчика из-за сундука. Он что-то сказал по-чеченски. «Наверняка хочет пить. Здорово подбили! Везде…» Кровь текла у мальчишки из шеи, из плеча – вторая рана зияла над ключицей, – из ноги. «Хорошо прошили. Всюду. Осколки. Или пули. Все равно. Хорошо, что не в живот. В живот бы – сразу не жилец».

Алена взяла мальчика на руки. Он открыл глаза.

– Зая, – сказал отчетливо. – Зая!

– Это не Зая, – сказала Алена, тепло дыша ему в захолодавшее лицо. – Меня Алена зовут. Не бойся.

Огляделась. Куда бы положить парня? От кровати в углу комнаты остались одни вздернутые, покореженные доски. Перо из разорванных подушек рассыпалось по полу. Она стояла как в белых облаках. Перья летели в нос, щекотали щеки. Алена смешно чихнула. Подбрела с мальчиком на руках опять к сундуку. На сундук его положила. Снаружи выло и рвалось.

Внутри войны остались они одни: она и мальчик.

– Сейчас я тебя перевяжу…

«Быстрей перевязывай, копунья».

Вот простыня. Зубами вцепиться. Порвать на лоскуты.

Алена поддела зубом старое застиранное полотно. «Да нет, никакой это не зажиточный дом. Бельишко старое, парнишка худой, как скелет. Бедняки здесь жили. Легенды про Кавказ… что здесь богатеи одни, буржуи…» Она рвала на бинты простыню и поглядывала на мальчика – не потерял ли сознание. Нет. Дышал. Жил. Еще жил.

– Живи, – сказала Алена глухо, твердо.

Сложила лоскут; закрыла рану на шее. Перевязала шею. Мальчик и на сундуке лежал, скрючившись. Опять он напомнил ей зародыша в утробе. Нащупала пальцами рану над ключицей. «Еще бы немного пониже – и все, труба. Там, ниже, сердце. А пуля-то засела… или навылет?» Осторожно повернула мальчишку грудью вниз. «Вышла. Сквозная. Кровь как хлещет. Ну, это мы сейчас. Как тебя сволочь Руслан учил? Вот так, верно». Она накладывала повязку ловко, быстро. «Все же мы, бабы, хорошо все это делаем. Это – в крови у нас. От старых войн, что ли, в памяти осталось? Лечить, перевязывать…» Так, прекрасно. Полоску сюда, перекрутить ткань, полоску на грудь. Под рукой просунуть. Стянуть. Не слишком крепко, так, чтобы мог дышать.

– Зая-а-а-а-а-а… – снова простонал мальчик.

– Как тебя зовут? – спросила Алена шепотом.

Снаружи жахнуло, и Алена легла на мальчика грудью, животом. С потолка посыпалась штукатурка. «Только бы потолок не обвалился». Тишина. Белые ошметки штукатурки еще падали на них. Известковый мертвый снег. Мальчик молчал.

– Ну и что? Куда я с тобой? Никуда… Здесь оставлю…

Она ощупала его: не придавила ли. «Нет. Здесь его оставлять нельзя. Он – чеченец. Федералы найдут – пристрелят щенка».

Алена перевязала мальчику ногу. Красное, горячее перестало струиться по ее пальцам, рукам. Она была вся перемазана кровью. «Чеченская кровь… ха-ха, кровь врага!.. Ребячья кровь. А сколько наши, русские, семей чеченских постреляли! Повзрывали! Начнешь убивать – не остановишься. Зачем России эта Чечня? Отпустили бы ее жить одну, подобру-поздорову, без нас, к едрене фене, и все. А эти? Чечнюки? Куда они валят, идиоты, на такую огромную, до зубов вооруженную страну? Вооруженную, да… а воевать-то мы – умеем или нет?!»

Гимнастерка, пятнистые штаны в кровище. «Ни за что теперь не отстираю. Новое все надо».

– Парень, – сказала Алена тихо, завязывая последний узел, – слышишь, парень… Я тебя отсюда – унесу…

Опять взяла его на руки. «Как мать несу. У меня такой же уже мог быть. Если бы не…» Вышла с мальчиком на руках в тишину, пахнущую горелым, мертвым, страшным. Сладкий запах горелого мяса висел, медленно плыл в воздухе. Бой закончился. Она – струсила. Она сегодня не стреляла. Не убивала. Она спасла ребенка. Вот этого, этого ребенка.

– Я забыла там винтовку… и автомат… Ну и пошли они…

Медленно шла с мальчиком на руках, выходила на обочину дороги.

На обочине валялись мертвые солдаты Руслана. У кого разворочен живот. У кого разбит череп. Кто уткнулся лицом, грудью в землю, будто плакал, рыдал.

Алена не плакала. Шла живыми ступнями по черной, горелой смерти с живым ребенком на руках.

Руслан вырос перед ней, гриб из-под земли. Весь грязный и в крови, как и она. Не выругал ее. Не ударил. Сухо, хрипло кинул:

– Рэбенка – мнэ в машину. Автамат гдэ? Винтовка?

Алена медленно, как во сне, кивнула на разрушенный дом за спиной. Руслан протянул руки.

– Давай мнэ малчика. Я сам ат-нэсу. Вэрнись за аружием. Ты! Слышишь!

Она переложила мальчика на руки Руслана.

– Осторожней. Не сделай ему больно. Он спит.

Повернулась. Пошла обратно в дом.

И стояла мертвая, горелая, сладкая тишина.

АЛЕНА ВЫПОЛНЯЕТ ПРИКАЗ

Тучи ползали, ходили по небу туда-сюда, мотались неприкаянные. Снега не было. Ветер грубо разрывал серую небесную мешковину, растаскивал в стороны, швырял лохмотья: так жестокий хозяин швыряет в воду беспомощных щенков.

В этот день Руслан вразвалку подошел к ней и тихо сказал ей: «Алена, нам с тобой надо убрать сегодня одного человека». «Нам с табой», – так и сказал, доверительно, издевательски. «Одного?» – спросила Алена настороженно. «С семьей», – хищно улыбнулся Руслан. И добавил тихо, жестко: «Са всэй сэмьей».

И она вздрогнула. Семью расстрелять. Семья – это что, кто? Человек, значит, это мужик. У него есть жена. Ну, мать есть. Теща есть. Она нарочно не договаривала себе: и дети. Дети тоже, Алена. У него есть дети. Она вскинула голову и посмотрела Руслану глаза в глаза.

«С детьми?» – прямо, односложно кинула она Руслану – изо рта в рот, из зубов в зубы. И он оскалил свои белые, волчьи, крупные зубы.

«Вахх, а как жэ. Канэчно, с дэтьми. Его ублюдки мнэ нэ нужны».

«Он русский?» – спросила Алена. Один ее кулак был крепко сжат. Другой рукой она шарила в кармане гимнастерки, искала сигареты.

«Он? Нохчи». Руслан, нагло улыбаясь, наблюдал, как Алена закуривает.

«Значит, своего грохаешь?» Она чуть не добавила: моими руками.

«Я дэлаю то, што нада дэлать. И у нас бывают прэдатели. Сволачи».

Она сама не знала, как у нее это вырвалось: «Не заплатил тебе, не поделился».

Руслан вскинул голову.

«Ты! Жэнщына! Ты служишь мнэ. Я нэ абязан ат-читываться пэрэд табой. Тут ты выпалняишь маи приказы, а нэ я тваи».

Алена осеклась. Понимаю, молча сказали ему ее глаза.

А он сказал: «Этай сволачи ваши тоже заплатили. И эта сволачь пэрэмэтнулась. Как са-бака, каторой бросили вкусную кость. Он прэдал наш народ. Прэдателя убивают, как са-баку».

«Но не детей, Руслан. Не детей». Она затягивалась быстро, жадно, будто опаздывала куда-то, и надо было скорее искурить эту мокрую, чадящую, все время гаснущую сигарету.

«Щенков сволачи тоже расстрэливают в упор. Или топят. Паняла?!»

Он прожег ее глазами, хотя его рот все еще нагло, насмешливо скалился ей навстречу. И золотой коготь серьги в ухе царапал ему щеку.

«Дети ни в чем не виноваты, Руслан».

Она старалась ему что-то доказать. Натолкнуть на важную мысль. И понимала: бесполезно. Перед ней был человек другой породы. И другого народа. И другой войны.

ДРУГОЙ ВОЙНЫ. ДА, ТАК.

Она догадалась внезапно: та война, которую вел здесь Руслан, это была не ее война.

И не война русского народа. А какая?! Какая?!

Она растерялась. Она не понимала, какая это война, чья она, против кого, зачем, кем оплачена, чем оплачена. И надолго ли она.

Вдруг показалось: эта война – на всю жизнь.

Страшно, холодно. Чтобы не показать Руслану озноба, она закусила зубами загасший окурок, уставилась Руслану в глаза. Его черные, пустые зрачки. Не зрачки, а дула. Расстреливают ее, в упор расстреливают.

«Ты пытаишься разжалабить мэня? Ты жэ знаишь, Алена, мэня. Ничего нэ выйдет у тибя». Он повернулся. «Иди за мной. Ани скора паедут па этай дароге. Их нэмнога в машине. Он, жэна и двое детей. И ша-фер. Ани думают, этат пэрэвал чист. Им так сказали. Иди, бэри винтовку. Врэмя. Скора. Ты далжна харашо пригатовицца».

Она сделала последнюю попытку.

«Стой!»

Он остановился. Стоял к ней спиной. Слушал. Лютый холод исходил от узкой, сутулой спины.

«Почему ты выбрал меня, Руслан? Если их так мало, если это не колонна, а одна машина, почему бы просто не забросать ее гранатами? Не расстрелять твоим молодцам? С близкого расстояния? Зачем я-то тебе, с моей «моськой»?»

Руки тряслись. Хотела закурить еще. Сырая пачка пуста. Она зло бросила ее в россыпь желтых и круглых, как черепа, камней.

Руслан медленно, будто нехотя, обернулся к ней. Окинул презрительным взглядом. Так смотрят на скотов, на пауков, на мокриц. На низшие существа.

И опять черный смех сверкнул в его сузившихся глазах.

«Штобы панять: сможишь ты или нэ сможишь, мая дэ-вачка».

Она устроилась со своей верной «моськой» за камнями. Дикие камни образовывали здесь подобие крепостной стены. А может, подумала она, в древности тут и правда была крепость, и эту стену сложили люди. А потом ветра и дожди усердно трудились над ней, чтобы вернуть людское сооружение природе и богу.

Бог, какой бог. Зачем она думает о боге. Она же сейчас будет расстреливать людей.

Жизнь дает бог, говорила ей бабушка Наташа. Жизнь берет Аллах, говорила ей бабка Апа. Обе ее бабки говорили ей о том, что человеческая жизнь не принадлежит самому человеку. И смерть человека тоже человеку не принадлежит. Бабки думали: богу. А Алена думала: какому богу? Где Он сидит? На тучах? На облаках? Что Он обо всех нас думает, если Ему за каждым из нас с небес нужно следить? И рассчитать: вот сегодня я убью этого и этого, и еще этого, а завтра – рожу вот этого, эту и еще этих?

Рот покривился в усмешке. Глупенькая, несчастненькая дурочка. Теперь – поумнела?!

Руслан поднес к глазам бинокль. Всматривался вдаль. Синие, снеговые горные гряды вставали, опадали чудовищными гребнями, каменными цунами.

«Вон а-ни, – сказал Руслан негромко, показал пальцем. – Найди. Машина. Вон идет. Видишь?»

Вижу, кивнула Алена, плотно прижав глаз к прицелу, да, вижу. Да. Машина.

«Падпусти паближе. Ха-рашо рассчитай. Ты далжна их увидеть в кабине. Видишь?»

По лбу текли капли пота. Она быстро смахнула их рукой в черной перчатке с обрезанными пальцами. Машина мчалась по дороге стремительно, будто хотела разбиться. Водитель, умирая от страха, хотел быстро проскочить перевал.

Машина приблизилась, и Алена увидела их. Шофер гнал как бешеный, сжав зубы, вцепившись в руль. Рядом с шофером сидел этот чеченец. У него были на удивление светлые волосы. «Будто бы и не нохчи, а русский. А может, русский и есть. И все Руслан наврал про предателя». На заднем сиденье тряслась молодая женщина. Вот головенка одного ребенка, у нее под мышкой. Вот второй, она его держит на руках.

Машина несется. Машина несется все быстрее. Алена облизнула губы.

Услышала утробный голос Руслана: «Стрэляй! Што ждешь! Стрэляй!»

Услышала свое резкое, грубое: да!

Но не стреляла. Подпустила машину ближе. Еще ближе.

Видела головы детей. Крупнее. Все крупнее. Видела их лица. Мальчик. Второй тоже мальчик. Два мальчика. Старший… и младший. Младшего, наверное, еще кормит грудью.

Руки уже не дрожали. Мысли ледяные. Все ледяное и прозрачное. Она прекрасно понимала: сейчас она выстрелит. И попадет.

Она профессионал. Она ждет. Выжидает время. Ищет удобную позицию.

Все правильно. Не спешить.

Старший мальчик поднял лицо к матери. Алена видела: улыбнулся. Показал вперед рукой. Младший заплакал. Мать выпростала из-под кофты грудь и дала ему.

Пот тек по лицу Алены. «Что я делаю. Что же я делаю».

Глаз и дуло винтовки прекрасно видели цель. Она плавно вела, поворачивала винтовку за движущейся целью. Машина неслась. Промчат мимо. Будет поздно. И Руслан сам выпустит пулю в ее висок. В ее такой удобный висок. Вот сюда. Слева. Или даже в затылок. Ведь он сзади стоит.

«Стрэляй! Ну!»

Старший мальчик засмеялся, и Алена в прицел увидела его зубы. У него зубы были как расческа. Через один. Один есть, другого нет. Смешная такая улыбка. Как у зайца. Он хохотал и на что-то, впереди, за лобовым стеклом, показывал матери рукой.

«Стрэля-а-а-ай!»

Маленький мальчик сосал грудь. Алене показалось, что она слышит легкий детский чмок. Чмок-чмок. Сладко. Мать. Жизнь.

Пот потек с бровей на глаза, прицел чуть запотел.

Она выстрелила.

Раз. Другой. И через паузу: третий. Четвертый.

Машина остановилась, развернулась неуклюже, занесла колеса над пропастью.

И еще через паузу: пятый раз.

Она выстрелила пять раз. И отняла залитое потом лицо от прицела.

И села на землю, раскрыв, как галчонок, рот. А потом упала наземь. Винтовка вывалилась из рук. Грязный камень, как катышек хлеба, как живой жук, сам заполз, закатился ей в рот, и она катала его во рту языком и зубами, как леденец, понимая, что вот она убила сейчас детей, и ничего, и сама осталась жива, и никакой Бог не покарал ее, не наказал немедленно, и Руслан ей в затылок не выстрелил, и земля, песок и камень у нее в живом рту, значит, все хорошо.

Руслан засмеялся. Ткнул ее носком сапога под ягодицу.

«Ну што? Все?»

Поглядел в бинокль. Потом присел рядом с ней. И схватил ее за шиворот, как щенка. И поднял. И усадил на камни. И поднес бинокль к ее слепым, залитым потом глазам. И она выплюнула камень изо рта, как гнилой зуб.

«Ну! Сматри! Видишь?! Што видишь?!»

Она смотрела и видела: машина медленно, медленно падает, падает, падает в пропасть.

Алена оттолкнула от мокрого лица черный тяжелый бинокль. Ее глаза не видели ничего. Ее пустой, выплюнувший мертвый камень рот улыбался отдельно от нее. Насмешливо и жалко. Ее рот улыбался, смеялся над нею самой. Над собой.

«Хвалю, – сказал Руслан и жестко хлопнул ее по плечу, – блэстящая работа. Я так и думал. Я нэ зря тибя учил».

Захохотал громко. Снова больно хлопнул Алену по плечу, по спине. И вытер ей большим пальцем грязный рот, испачканный землей.

ВОДКА. САРАЙ. КОСА

– Эй, ты. Как тебя зовут. Да, ты!

Румяный парень с окладистой бородой вскинул голову на Аленин окрик. Нехотя поднялся. На его носу нелепо сидели зеленой бабочкой зеленые, круглые, смешные очки.

– Ты што, русская, забыла? Памяти нэт савсэм?

Она стояла уперев руки в бока, с сигаретой в зубах. Лицо чисто умыто. Она мылила, мылила руки в сакле под рукомойником, всю воду извела. Из колодца в ведрах натаскала, восполнила.

– Забыла.

Потухшая сигарета моталась в углу рта.

– Заур.

– Заур. Да. Вспомнила. Слушай, Заур. У меня к тебе просьба.

– Да-а-а?

Бородатый парень оживился. Потер ладонями камуфляж на коленях.

Алена вздохнула. Вынула сигарету изо рта, щелчком послала под ноги. И выдохнула:

– Принеси мне водки.

– Што-о-о-о?

– Что слышал. Бутылку водки мне достань. Я знаю, у вас есть.

Она никогда не говорила «у нас». Она говорила – «у вас». Сначала это коробило Руслана. Потом он злился. Потом ему стало все равно. Он понял: она, наемница, русская снайперша, никогда не станет тут своей, никогда. Хоть сто миллионов долларов ей заплати.

Бородатый парень в зеленых очках присвистнул.

– Э-а! Водки! А зачем тибе, русская? На-пицца хочишь? Или… па-да-рить каму?

Бородач подмигнул ей сально, хитренько.

Алена пожала плечами.

– Мне надо.

– Нада! Нада! – Бородатый парень хохотнул, прищелкнул пальцами. – Мнэ бы тожэ водки нада! Да я малчу! Ни-чево нэ га-варю!

Алена вынула из кармана двадцатидолларовую бумажку. Вплотную подошла к парню, приблизила лицо к его лицу, будто поцеловать его хотела, и засунула ему купюру в карман гимнастерки.

Парень похлопал по карману. Осклабился.

– А па-чиму ты сама нэ па-просишь Руслана? Он бы тибе сто бутылак дастал. Па-дарил! Пей да дна… пей да дна! – Расхохотался, и хохотал долго, зубы в бороде блестели, обидно, хрипло хохотал, и в горле у него что-то перекатывалось, как голыши в ледяной реке.

Алена помолчала, опустила голову. Потом надсадно заорала:

– Перестань!

Парень оборвал смех. Погладил бороду. Алена подняла руку и сняла с парня очки. Под очками у него оказались неожиданно маленькие, тусклые, подслеповатые глаза. Глаза без очков, оставшись голыми, беззащитными, забегали, закружились, задергались туда-сюда, как на шарнирах.

– Атдай ачки, – сказал чеченец тихо. – Я бэз них как мла-дэнец. – И еще тише добавил: – Принэсу я тибе водки.

– Спасибо, – сказала Алена.

Ткнула очки ему в нос. Заправила дужки за уши.

Он и правда принес ей бутылку водки. На бутылке было написано витиевато, белыми буквами на грязно-коричневом фоне: «ВОДКА «ИСТОК». БЕСЛАН». Усмехнулся: и зачем тебе? Но смолчал, не стал больше издеваться. А может, понял: хочет баба, как мужик, напиться, забыться. Повернулся, пошел прочь.

Алена стояла с бутылкой в руках и смотрела ему в спину.

Побрела за саклю. Ноги слабые, ватные. Сунула бутылку за пазуху: побоялась – увидят, отнимут. На задах белели старые дощатые сараи. Вымыли их дожди, вылизали ветра и бури. Доски тихо светились в полутьме зимнего вечера.

Алена сама еще не знала, что сделает. Скорее отковырять зубами пробку и глотнуть. Вольет в себя водки – и ей сразу станет все равно. Может, уснет. Тут, в сарае. Хозяева не держали русских рабов, все делали сами. Старик и старуха. Где их дети? Внуки? Алена не спрашивала. Старики по-русски не понимают.

Детей-то, может, убили. Или сами дети где-то кого-то убивают. Война.

Она толкнула дверь сарая, вошла. Дрова, ведра, уголь, деревянные рейки, старые жерди. Ящики. Медные чайники. Битые горшки. Все как во всех деревнях. Все как всегда.

Села на земляной пол сарая. Сорвала зубами водочную затычку. На нее пахнуло дешевым спиртом. И еще… забытым таким духом. Запахом из детства. Когда отец напивался пьяный, а мать волоком тащила его из прихожей в комнату и плакала, плакала. И отец шумно выдыхал носом и ртом, и в комнате повисал водочный запах. Сильный, терпкий, вот такой же.

Ну, давай, мать. Пей. Чего сидишь-то.

Глоток. Другой. Гляди-ка, и не страшно без закуски. А думала – надо обязательно закусывать. И так можно. Легко.

Ну, давай еще. «Легко».

Сделала еще глоток. Задышала часто, горячо. Выдохнула: ух-х-х-х.

Кровь ударила в лоб. Мысли полились теплые, горячие, как кровь.

– Хорошо, – сказала тихо, – ух-х-х, хорошо.

Закрыла глаза и привалилась спиной к поленнице. «А вдруг сейчас дрова на меня упадут?» Засмеялась теплыми, водочными губами.

Еще глотнула. Жгучая ртуть снова маслено влилась в голодное нутро. И снова ударила, как кулаком, ей в лицо, в голову.

«Отлично. Вот так. Именно так». Еще выпить, спустя минуту-другую. Не спешить.

Выпить еще, тогда будет не так страшно.

Она глотала водку, как воду. С каждым глотком перед нею прояснялось то, зачем она оказалась одна, здесь, в сарае. Она утерла рот рукавом и огляделась.

В углу проблеснуло. Металл. Коса. А вон, выше, и серпы висят. Кривые… ржавые. «Ими давным-давно никто траву не срезал. Не работали серпами. Тупые, значит. Ими – нельзя».

Коса, металл блестящий, новенький. Недавно купили. Правили? Острая? Это она сейчас узнает. Сейчас…

Алена встала. Запрокинула голову. Глотай скорей, а то мимо рта вытечет. Не-ет, оставь глоточек. Маленький. Самый последний. Для… для последнего… для последней…

– Когда уже… совсем страшно будет, – вслух непослушным языком сказала она себе.

И засмеялась – тихо, беззвучно, страшно, высовывая между зубов язык, как змея. И сунула бутылку за пазуху.

Побрела, натыкаясь, как слепая, на колеса старых телег, на ведра и чаны, на разбросанные по земляному полу поленья – туда, на оловянный блеск литовки. Упала. Руки в грязи. На бок повалилась. Встала с трудом. Выругалась грязно, длинно. Опять пошла, хватаясь за воздух, за торчащие балки, за призраки, что всплывали из углов и снова уплывали во тьму.

Шла и шла к своей смерти. Вон она, в углу чеченского сарая стоит.

Острая коса, хорошая, уже понятно. Лезвие по горлу легко резанет. «Легко». А может, взять и направить острие себе в грудь. И – как на нож – грудью напороться.

А почему ты себе пулю в висок не пустишь, а?! Что косу-то ищешь, кляча?! А потому что… потому что… у-у-у-у… тошнит… сейчас вырвет… потому что – Руслан, дрянь… он у меня… пистолет украл… и спрятал… ну-у-у, ведь это был его, его пистолет… а не мой… и винтовка – не моя… а его… и все тут не мое… а чужое-е-е-е-е!.. чужое… чужое…

И только смерть моя – моя, моя, моя-а-а-а-а… А-а-а-а-а… а-а-а…

Она обхватила косовище обеими руками. Заплакала. Затряслась. Стала оседать на землю, глядя стеклянными пьяными глазами на серебряный полумесяц литовки над своим затылком. Села. Потянула косовище на себя. А-а-а, вот оно… вот лезвие. Под ее ладонью, под пальцами. Под дрожащими, позорно потными пальцами. Ну, ощупай… отличное! Острое! Правленая коса… то, что надо! Войдет в тебя, мать, как в масло!

А может, не надо?! Может, не надо, Алена, а?!

– Надо… надо. Я-а-а… не хочу-у-у-у… жи-и-и-ить…

Я дрянь. Я гадина. Мне… мне – землю топтать нельзя. Нельзя-а-а-а! И я хочу себе, себе сделать больно, больно-о-о-о-о! Чтобы умереть больно… страшно. Чтобы… чтобы…

За стеной сарая послышался топот, хруст. Алена вздрогнула. А, не бойся. Овцы. Это овцы. Бедные овцы. Бараны, их тоже режут. Она сейчас зарежет себя, как барана. Принесет себя в жертву. В жертву-у-у-у-у! Богу-у-у-у! Которого-о-о-о! Не-е-е-е-е-ет!

Бутылка холодила там, где сердце. Она выдернула ее из кармана. Липкие, потные пальцы сжали ледяное стекло. Горлышко обожгло зубы, губы. Последний глоточек, у-у-у-у, как хорошо, горяченький.

– Ах-х-х-х, хо-ро-шо-о-о-о…

Хорошо жить. И хорошо умирать. Я умру – и ни-че-го, ни-че-го не буду уже чувствовать… думать. Я уже буду не я. А кто?! Кто-о-о-о?!

Поганый, вонючий труп ты будешь. Мертвая плоть. Гадкая. Неподвижная. Как все те, кого ты убивала. Тебя будут пинать ногами. Они даже не закопают тебя. Сбросят тебя в пропасть, и все. И делу конец. Ни матери, ни отцу, ни бабкам не сообщат. Ты будешь для них просто плохой работницей, которая убила себя, потому что у нее вместо комка скрученной медной проволоки оказалось, у-у-у-у, живое сердце. Ах, сэрдце! Сэ-э-э-эрдцэ-э-э!

– Тук, тук-тук, тук… Ну, стучи, стучи еще… Постучи еще немного, дря-а-а-ань…

Она взяла косу в руки. Примерилась, как полоснет себя по горлу. Горская такая смерть, они-то любят глотки резать. Вот и я, как они! Я – такая же, как они! А может, мне перед смертью… их веру принять?! Как это они в своего Аллаха крестятся?! Мужиков обрезают, бе-е-е-дных… больно-о-о-о… мальчишек… в детстве… маленькими… они не помнят ничего… праздник такой, бабка Апа рассказывала – барана режут, пекут пироги, водки много пьют…

Водки… водки… нет больше водки…

– Страшно… очень страшно…

Ей стало страшно. А водки больше не было.

Ледяными глазами глядя на лезвие, Алена пьяно, раздельно-четко прохрипела:

– Раз… два… три… стреляй… стре-ляй…

Руки сами размахнулись. Острие косы вошло в ее тело – чуть ниже ключицы, чуть выше нательного креста.

– А-а-а-а! – крикнула она. Нажала на косу сильнее, еще сильнее. – А-а-а-а…

Кровь заливала грудь.

Пинком, снаружи, открыли дверь сарая.

В открытую дверь сарая влетел голубь. Заметался под потолком, над поленницами дров.

Над ней наклонился кто-то живой. А она была уже мертвая.

Живое злое лицо выплевывало ей в затылок дикие ругательства. Золотая серьга, как золотая звезда, болталась над ней, вспыхивала, гасла. Злая рука подняла ее за шиворот. Ударила ее по щеке. Голова ее мотнулась. Рука вырвала лезвие у нее из груди. Рука швырнула косу в угол сарая, посыпались с грохотом дрова.

Руслан бил ее, окровавленную, уже теряющую разум, хлестал по щекам, бил по голове, по груди, по животу, остервенело, дико. Озверел от негодования. Сам хотел ее убить. «Гадина!» – кричал. У него все руки были в ее крови. Он бил и бил, не понимая, что делает. Он бил ее, уже валявшуюся у него под ногами, бил ногами, избивал беспощадно. Кровь текла у нее, мертвой или еще живой, из груди на усеянную черными катышками овечьего помета землю сарая.

– Алена, – выдохнул Руслан и прекратил ее бить. – Алена… А-ле-на…

Опустился на колени. Сорвал с себя рубаху. Стал заматывать Аленину рану. А кровь все текла и текла, такая теплая, такая живая, на его пальцы, на грудь Алены, на сапоги, на овечьи катышки, на тусклое стекло пустой водочной бутылки, лунно блестевшей в холодной тьме сарая.

РЕНАТ

Танки гудят. Машины, покрытые брезентом, рычат. Ворчат. Стонут басом.

Я должна стрелять, и я стреляю. Рядом со мной стреляет Руслан.

Рядом с ним стреляют его друзья. Я не запоминаю, как их зовут. Кажется, одного зовут Усман. Или как-то на «У». Забыла. А другого как-то на «Р». Равиль, что ли. Или Рустам. Черт разберет эти их восточные имена. Огонь. Огонь!

Пот течет по губе. Пот течет по лбу, стекает на брови, льется в глаза. Черт, почему пот, ведь мороз! Холодище!

Из машин в нашу сторону стреляют тоже. Пригибаюсь. Пуля противно свистит. Только бы от камней не отрикошетило.

Брезент рвется. Из машин, переваливаясь через борта, падают тела. Кто-то еще живой. Орет. Стреляет непослушными уже руками. Роняет тяжелый автомат. Умирает.

Танки горят. Машины горят. Руслан стреляет. Рустам или Равиль, пес его знает, целится в танки из гранатомета. Дикая гарь. Оранжевое на черном. Горит все вокруг: горы, железо, небо.

Я вместе с ними со всеми, мусульманскими сволочами, только что расстреляла колонну русских войск. Внутри танков и грузовиков горят ребята. Мои ровесники. Или чуть старше. Или чуть младше. Я отвожу автомат вбок от плеча, оборачиваю мокрое лицо к Руслану, провожу по лицу рукой в беспалой черной перчатке, вытираю лицо, тру его, будто хочу дыру в щеке протереть.

– Щеку ат-марозила, Аленка? – скалится он. – Ха-рошая работа.

Я сжимаю железо АКМ железной рукой. Кости торчат из красного кулака белесо, мертво. Я вытираю кулаком нос. Шмыгаю.

– Холодно сегодня, – спокойно так говорю.

А после того боя ко мне подсел скуластый парень. Тот, что в окопе сидел и стрелял рядом со мной из гранатомета.

– Покурим? – бросил мне.

Вытащил из кармана сигареты. Я выстрелила в него глазами.

– Красивые глаза у тебя, – улыбнулся он мне. – Черные. Настоящие татарские. Не поверю, что ты русская девка. Сто пудов татарка. Или чеченка сто пудов.

– Я русская, – сказала я.

– Что ты врешь! – сказал он. Протянул мне сигарету. Я взяла ее зубами – пальцы были в грязи, в земле. Зажигалка мощно полыхнула около лица, огонь подпалил мне брови и ресницы.

– Не приставать к снайперу! – крикнул издали Руслан по-русски. Он здесь, в горах, опять побрился налысо, у него по голове растекались сине-серые колючие разводы там, где были волосы. – Запрещено!

И добавил что-то злое по-чеченски.

Я, держа сигарету в зубах, улыбнулась чернявому парню. Точнее, оскалилась.

– Ты как волчица, – восхищенно сказал он. У него было такое радостное лицо, будто не бой сейчас был, и это не мы подожгли и расстреляли колонну, а на детской елке ему дали подарок в серебристом мешке из фольги, и он сожрал все шоколадки и все мандарины, друзьям не оставил. Он пялился и пялился на меня, таращился, будто бы я звезда какая. Или вправду – живая волчица.

– Да, я волчица, – сказала я зло, взяла сигарету двумя грязными пальцами и глубоко затянулась, будто целовалась взасос. – И я тебя съем.

– Съешь меня… пожалуйста, – тихо и очень серьезно сказал парень. И проехался по мне глазами.

И будто огненный танк сердце мне переехал.

Я сама не понимала, что со мной. Влюбиться мне уже было никак невозможно. Все было гораздо проще и жестче.

Руслан сто, тысячу раз уже переспал со мной еще там, в России, в своей берлоге, в моем зимнем дымном городе на берегу холодной реки. Он не баловал меня этим по-восточному жестким и властным спаньем: баба – вещь, пришел и взял, насладился, отряхнулся, пнул ногой и ушел, вот и вся песня. Баба – козявка, царь – мужчина, ведь мужчины создали все, весь мир. Весь мир, слышите! А женщина – дудка в руках мужчины. Его пила, его топор, его чан для воды, его сеть для ловли рыбы. И еще иногда – мешок для вынашивания его детей. Можно иметь мужчине не один, а два, три, четыре таких рожальных мешка. Больше жен – больше детей. Мужчина должен размножаться! В мире должно быть все больше, больше мусульман! И через сто лет весь мир встанет под зеленое знамя ислама! Потому что мы нарожаем под луной много, много, много мусульман! Сотни тысяч! Миллионы!

Спать… спать… спать с мужчиной… спа-а-а-а-а-а-ать…

Я зевала во всю пасть. Кроме Руслана, здесь, на войне, со мной переспали еще двое его солдат – с его позволения. Руслан, изображая лютую ревность, на самом деле мной не дорожил, он дорожил деньгами, он продал им меня за хорошие доллары – это я потом узнала – на ночь; на одну ночь – одному, на другую ночь – другому. Дрыгаться было бесполезно. Ну, вмазал бы он мне в висок из пистолета своего, ну и что. Я была вещью, он был хозяином. И мне было уже все равно.

Не-е-е-ет, не выстрелил бы! Где и когда он обучил бы другого настолько же крутого снайпера?! Где и когда?!

Я извивалась под чужими телами. Одно пахнущее гвоздичным потом поджарое тело даже удивило меня настоящей горячностью. Неужели похоть так похожа на любовь, изумилась я. Или это я уже ничего не различаю? Отупела, отвердела? Ты, железная баба. Железная, как танк. Как твоя черная «моська» с оптическим прицелом.

«Какая нежная, горячая у тебя…» – по-русски прорычал мне в ухо гортанный голос.

Я дергалась под мужчиной. Он наваливался на меня. Я глядела на эту возню будто сверху, со стороны: два потных голых тела бьются, стонут.

Боевики Руслана уснули в маленьком домике на окраине маленького аула. Я подошла к окну сакли. Потолок был низкий, можно достать рукой. На столе тускло горела керосиновая лампа. За окном лились горькие чернила ночи.

– Ну што, са мной будишь? Са-скучилась? – выдавил Руслан, рот его покривился довольно и хищно: ну-ну, давай-давай, попробуй мне отказать. Я не смотрела на него. Смотрела сквозь него. Он понял: бесполезно меня уламывать.

Что-то в один миг сломалось в его власти надо мной. Он понял это.

– Я буду спать в сарае.

– Там хо-ладна. И крысы, ха-ха.

– Там тепло, печка есть, я натоплю, дрова тоже есть.

– Ты сыта? Ха-ро-шее мясо на ужин была? Панравилось?

Он жарил мясо на ужин сам, на всю ораву боевиков. Корову где-то закололи.

– Сыта. Спасибо.

– Спа-си-ба – эта спа-си, бох, да?

Мне можно было промолчать. Но я не смогла.

– Да, это – спаси бог, Руслан. Спаси тебя бог.

Я сказала это без всякой иронии. Просто так сказала. Бездумно.

Он взъярился мгновенно и страшно. Поднялся на дыбы.

– Спаси?! Ат чего?! Я чудовище, да?! Я разбойник, да?! Я тваих бэдных русских малчикав – живьем сжег, да-а-а-а?! И тибя… на ужин – у-гас-тил?!

Я смотрела в его перекошенное лицо, в рот, брызгавший слюной, где блестели зубы и между ними трясся, подпрыгивал кончик языка. Сжала кулак. Если бы я была мужиком, сильнее него, я бы сейчас, вот сейчас кулаком дала бы ему в зубы. В эту красную пасть с дрожащим языком.

– Прекрати.

Он двинул меня растопыренной пятерней в грудь. Потом мазнул ладонью мне по груди, схватил меня за грудь пальцами, ногтями.

– Иди сюда! Ка мне!

Я отшатнулась.

– Нет. Я устала. Честно. Хочу отдохнуть.

Пошла к двери. Толкнула ее. В дверной проем видела перед собой крышу сарая, заметенную снегом. Потом обернулась через плечо, по слогам, внятно, как глухому продиктовала:

– Я. Хочу. Спать. Одна.

Пошла опять. Его взгляд вонзался мне между лопаток.

Если бы он мог, он выдернул бы пистолет из кобуры и всадил бы мне в спину всю обойму. Но он не мог.

Я вошла в сарай, и сильно заболели зубы. Послышалось шуршание. Мыши… крысы…

Сидела на корточках и держалась обеими руками за щеки – так сильно болели, ныли зубы.

– Ты просто промерзла до костей, Алена, – сказала я себе вслух, будто кому-то другому. – Тебе надо согреться. Согрейся! Сейчас же!

И ответила себе самой:

– Сейчас… Сейчас…

Встала с корточек. Разогнула напряженную спину. Когда я стреляла долго, мышцы спины и шеи сводило противной судорогой. Протянула руку за дровами. Дровяные спилы медово, желто-восково блестели. Я открыла печную дверцу, сложила тонкие дровишки крест-накрест, подложила под дрова кусочки коры, смяла и засунула старую газету. Пошарила в карманах. Зажигалки нет, потеряла. А, вот спички есть.

Стала совать в горнило горящие спички. Одну. Другую. Пламя занялось. Снова присела на корточки, протянула замерзшие руки к огню, стала греть руки, и мне стало даже о чем-то смутно, призрачно мечтаться. За спиной зашуршало. Я обернулась. На полу сарая, весь вымазанный в земле и саже, ничком лежал парень, что курил со мной в окопе.

– Эй… ты откуда… как ты…

– Я подлез под дверь, сама видишь, – он задыхался.

– Ты хочешь выебать меня, – сказала я грубо. – Если полезешь, я тебя застрелю.

Положила руку на кобуру.

– Не застрелишь.

Он лежал на животе, на полу сараюшки, и улыбался.

– Шуруй обратно.

Он приподнялся на руках. Встал на колени.

Он стоял передо мной на коленях в грязном сарае, где вчера ночевали козы и куры, и из его молодого узкоглазого лица на меня тек, лился странный свет.

– Я влюбился в тебя, – сказал парень. – Хочешь, я уйду. Плевать. Не буду унижаться.

Я поглядела ему в глаза. Свет все лился. Такого света я ни у кого в глазах не видела. Никогда. Свет ударил в сердце. Сделал в нем дырку.

– Останься, хрен с тобой, – сказала я.

И он подполз на коленях ко мне – рывок, еще рывок, еще, вот он рядом, – склонился, взял мои руки перепачканными в земле руками и поцеловал их горячими губами. От него пахло землей. Пахло потом. Пахло жизнью.

Ренат шепчет, и я угадываю по беззвучным губам:

– Ты такая… теплая…

ДЕТСКИЕ СТИХИ АЛЕНЫ

Надо друг друга не ругать, не бить,

Надо нам друг друга любить.

Обнимать и целовать,

Молочко горячее в чашку наливать!

За столом праздничным есть и пить.

Надо нам друг друга очень любить.

ФРЕСКА ЧЕТВЕРТАЯ. РЫБА

(изображение играющей серебряной рыбы на Вратах)

ЖИЗНЬ РУСЛАНА, РАССКАЗАННАЯ ИМ АЛЕНЕ

Я сидела у костра. Грела руки. Подошел Руслан.

Из-под его ноги с легким стуком откатился камень.

– Алена, – сказал он тихо, голосом, непохожим на обычный его, хриплый, жестокий и насмешливый голос. – Па-сижу с табой? У агня…

Я пожала плечами, не оборачиваясь.

– Посиди.

Он сел у догорающего костра, подогнув под себя ноги, – так мужчины его народа всегда сидели около огня, и рука его свободно лежала, кинутая на колено, и, я поняла это, он просто так, может быть, молча, хотел сегодня посидеть со мной у костра.

Будто бы я жена, а он муж.

Но ведь так не будет. Не будет никогда.

– Тибе нэ холодна?

Я удивилась заботе.

– Нет, нормально. – Его сливовый глаз над смуглой скулой, над синей щетиной, неотрывно глядел в огонь и был весь, до дна, как гладкий самоцветный кабошон, просвечен живым огнем. «Живой, человеческий Руслан… странно». – А тебе?

– Я привык к холаду. И к жаре привык. И ка всиму – привык. Я мужчина. И сал-дат.

– Я тоже солдат.

Он тихо засмеялся.

– Ну какой ты салдат. Ты – дэвчонка.

– Я женщина.

– Ты ма-я жэнщина.

Спорить не было смысла. Сине-белый вечер обнимал нас. Зима и оттепель, будто бы весна. И от земли пахнет так сильно, тепло. Он протянул обе руки к огню. Рыжие, красные отблески пламени крест-накрест заходили по его ладоням, по коленям, обтянутым камуфляжем.

– Алена…

Я никогда не слышала у него такого голоса.

– Знаишь што… Расскажи мнэ, как ты жила там. У сибя. Кагда мы ище были в Рас-сии.

Я глядела в огонь, не мигая.

– Нэ хочишь… Ну тагда я тибе расскажу.

«Нужна мне твоя жизнь», – подумала я, но вслух не сказала. Все смотрела, смотрела на огонь.

Руслан вздохнул. Я, может, впервые слышала, как он вздыхает. Он начал говорить. И я стала слушать поневоле.

– Думаишь: вот я такой, сякой, убийца, да-а-а… Я здэсь ра-дился. В Грознам. В пригараде Грознаго. Мой дом – гдэ жили маи радители – и братья маи жили, и сэстра младшая – ваши… рэбята… прямой наводкай. В пух и прах. В пух и прах, паняла?!

Костер трещал, догорая. Черные сучья корежились в кроваво-красных углях.

– Но эта уже патом было. А сначала… я ат-личник в школе был. Харашо учился. С математикай у миня все в па-рядке было. Ну и… Паступил в твой горад, в унивэрситэт. Лехко па-ступил. Как на белам кане въехал. Учицца стал… А прафесара ваши… нагла на миня так сматрэли, нахальна… я все знал, ат-вечал все бэз запинки, я знал… я больше любого вашего прафесара, сукина сына, знал!.. А ани миня ат-правляли с экзамэна, гаварят: иди, падучи ма-тэриал, ты лэнтяй, у тибя нэ все в па-рядке, знаний малавата… И пряма мнэ в рожу ха-хочут. Я для них был – как эта вы гаварите – чурка… черный. И ани ха-тели ат миня аднаго: дэнег. Дэнег! Штобы я в кан-вэртике им, в зубах, принес…

Ветки трещали, стреляли в ночь, во тьму алыми, лимонно-желтыми искрами.

– Я им ничего нэ нес. И ани а-баз-лились. Хадил на пэрэсдачу… па сто раз. Миня эта все дастала. И я… сам забрал да-кумэнты. Сам. К рэктару пашел. Рэктар мне: вы што, Бэсоев, с ума са-шли?.. вы ведь ха-ра-шо успэваете… Издевка. Каждая мая тройка, читьверка – эта была ваша, русская, дэсятка… или дажэ двадцатка, клянусь тибе. Я рассвирэпэл! И ему пряма в рожу залэпил: я для тибя чурка, а ты для миня – па-донак! И вышел. Дверью – хлопнул… Как миня нэ арэставали па его наводке тагда – нэ па-нимаю… Пажалел, значит…

Угли то там, то сям вспыхивали ало, зловеще. Синевой потусторонней мерцали.

– Ну вот… Диплома я нэ заработал. Атэц из Грознаго писал: ты, сынок, как там? Как твой диплом? Я ему: атэц, пагади, я ище буду зарабатывать больше, чем любой твой русский прафесар сраный! Ну и…

Далеко вверху, над головами, вспыхивали, как угли в костре, первые звезды. Сначала светили слабо, потом разгорались. Все разноцветные: белые, синие, желтые, алые. Как угли. Как люди.

– Ах-ранником нанялся к аднаму очинь крутому вашиму мафику. Ну савсэм крутому. Ну, знаишь… дом как дварэц, дача – как три дварца… пять машин там, слуги, ах-ранников куча, памима этого – тэлахранители… За пазухай всэгда – ствалы, навэйших марак… Но… эта все внэшнее. Там внутри такие патраха были – ваш прэзидэнт проста ат-дыхаит… С Турцией связан был; с Америкай; с нашими мусульманскими странами, нэфтяными – Иранам, Иракам… Я у ниго в ах-ране был – адын из целай кучи. Нас там… чилавек сто, можит, была… А я, блин, такой вас-питанный, вэжливый такой малчик, атэц у меня… учитель истории был. Истории – Ичкерии… А мать… мать…

Длинная, золото-красная искра, как отчаянная рука, вырвалась из сердцевины костра. Ночь сгущалась, черно-синяя, вечная вакса.

– Я стрэлять ни фига нэ умэл…

Звезды дрожали над головой собачьими, человечьими, горящими глазами.

– Научили…

Сухие, белые днем, камни в свете костра и в густых тенях ночи оживали, глядели древними, страшными лицами, личинами.

– Зрэние миня – нэ пад-вело… Стрэлял ат-лично. Аднажды в машине ехали. Миня ха-зяин с сабой взял… как ба-ди-гарда. Едим, и я пэченкай па-чувствавал: сэйчас пальнут в мафика маего. И тут…

Костер угасал. Горячий воздух дрожал над ним, живым, не желающим умирать.

– Смутна помню. Сухие хлапки. Кровь на миня брызнула. Кто на пирэднем сидэнье ехал – таго сразу насмэрть. Руль шафер крутанул… тачку занисло. На тра-туар… Я, рядам с ним, на заднем… выбил локтем стэкло, стрэлял па-чти вслэпую… Кароче… Хазяина ранили… но он выжил. И захател миня наградить… Ище как наградить… Па-царски. Не-мыс-ли-ма…

Ветер дунул из-за камней, нежно, неслышно. И вдруг – порывом – сурово, вея опасностью, будущей болью.

– Аткрыл мне счет. Пэрэвел на ниго… черт знаит сколька дэнег, мнэ и нэ снилась… Я па-думал: атца, мать, братьев, сэстру – золатом асыплю… будут жить – как эта у вас, у русских, гаварят… сыр в масле, да-а-а?..

Звезды смеялись в вышине.

– Ну и што? Што ты думаишь… Перевел. На другой дэнь приходят ка мнэ. Четьвира. Са ствалами. Лица… в масках. Кароткий разгавор. «Или ты сэйчас все бабло снимаишь наличкай, или…» Кричу, и сам сибя – нэ слышу: «В банке такой налички – ваабще нэт! Нэт…» Есть, смэюцца. Для нас – все есть. Эта для тибя нэт, чурка. Кинули мне кастюм цивильный, штоб я приадэлся. В банке я дэнги забирал – ани в канце зала за маей спиной, са ствалами пад пиджаками, стаяли…

Еще порыв ветра. Резкий. Как удар болевой. Из-за перевала налетел.

– Ани прэдупредили миня: хазяину – ни слова… Я малчал. Я их никаво в лицо нэ знал. Я… к хазяину приехал на дачу чилавек из Турции… мощнай мужик, он… он адын из тэх, кто до сих пор нашу вайну – вот здэсь, в кулаке – дэржит… кто дэнги нам дает… памагаит. Круче всех памагаит. Миня – аднаго – ха-зяин ас-тавил при их бисэде… на даче. Штобы я – дверь старажил. Уши у миня есть. Я все слушал. Я все понял. Внутри миня клакатала. Я понял: сэйчас… или будит поздна. Чилавек вышел, я пашел впэрэди ниго. А-бер-нулся. «Вазьмите миня на вашу барьбу, – так я ему сказал. – У вас многа дэнег. Ичкерия далжна быть сва-бодной. Ат этих русских са-бак». В зэркале… лицо свае увидэл. Глаза у миня блэстэли… – Голову задрал. – Как маи рад-ные звезды…

Ветер гулял по звездам, по вершинам далеких и близких гор, холодный, резкий ветер.

– В машине ево патом сидэли… Каньяк ха-роший из бутылки – вмэсте пили. Он па-вашему, па-русски, очинь ха-ра-шо гаварил. Будто в Рас-сии ра-дился. А сам – турак чистакровный. Так захатэл Аллах… штобы я панравился ему. И я стал работать. На сваю свабоду. На нашу – свабоду. Ат вас, сабак русских, сва-боду!

Ветер уже сырыми жесткими ладонями бил в щеки, в лица. Сильный порыв ветра перевернул, покатил камень.

– Так – я – воинам сваей родины – стал… У миня мая родина – адна. И никагда ана Рас-сией тваей га-венной – нэ будит. Ни-каг-да! Можишь горло мне разрэзать. Можишь па-весить миня на суку. В пропасть – бросить! Дэнги, дэнги… Да, дэнги! За нами – дэнги! И за вами, русскими, – агромные, нэмеряные – дэнги! Да, все так! Но я нохчи! И я за сваю родину вам, са-бакам, сам глотки пэрэгрызу! Патаму што вы, кроме дэнег, ничево нэ видите ужэ. А мы – видим. Мы – сваю родину видим. Мы ее – в сэрдце носим. Как Аллаха. Как – эта нэба…

Черно-синий, дегтярный плат, вышитый крупным белым, розовым, синим жемчугом, медленно опускался вниз, на головы, на плечи, на мертвые камни.

– А тэх, кто аг-рабил миня, я нашел. Нэ всех. Дваих толька. Сва-ла-чей. И пад-стэрег. Стрэлял я уже тагда… нэ хуже тибя. Бэззвучна, из писталета с глушитэлэм… Ани никагда бы миня уже нэ нашли. Тот чилавек, турак, памог мне пластику ха-рошую сдэлать. И паспарт я смэнил – три раза. В вашей грязнай Рас-сии. А тэпэрь я тут. И у миня – мае настаящее имя. И мая – настаящая – жизнь.

Дальние вершины тускло, торжественно, скорбно мерцали под молочно-серебряным черепом Луны.

– И смэрть мая здэсь, если – придет, тожэ будит настаящая.

Молчание медленно спустилось с гор, подошло к уже почти мертвому костру и тихо, надолго село рядом.

– Смерть на войне у всех настоящая, – сказала я после того, как молчание встало и ушло от нас.

– Нэт. – Руслан усмехнулся краем рта. – Ана далэко нэ у всэх настаящая. И у тибя будит – нэнастаящая. Патаму што ты тут – чужая. Ты – все равно – русская. Ты – наемница. Ты – прафесианал, да! Но ты – за дэнги. Как все наемники! А мы – нохчи – нэ за дэнги. Мы – за нас и зэмлю нашу.

Я пяткой ткнула камень, и он полетел из-под грязного берца в догоревший костер.

– Врешь! И ты тоже – за деньги! Как любой живой человек! Как – все! Ты же хочешь жить! Не ври мне! И себе!

Он искоса, вдруг серьезно и печально, поглядел на меня.

– Я ужэ давно нэ живой, Алена. Я – мертвый. После таго, как… – Провел по лицу ладонью. – Всэх маих убили. Я – адын ас-тался. И я мертвыми на-гами па маей живой зэмле – хажу. Но у миня есть цэль. Есть – задача. Я…

Встал перед погасшим костром.

– Знаю какая! – крикнула я. – Всех русских перестрелять, перерезать! Всю Россию убить! Да ведь слабо тебе! И вам всем – слабо…

– Я мэртвэц, – тихо сказал: не мне, а себе. – Да, мертвый я. Я знаю эта. Но с каких-та пор… – Повернулся. Медленно, вразвалку, пошел прочь от кострища, от меня. И куда-то прочь от меня, в воздух, в дегтярную ночь, в белые сколы вершин, сказал:

– С каких-та пор живое ва мне дра-жит. Жилка живая.

Обернулся. Глазами прожег меня, проколол.

– После таго, как ты паявилась у миня. В жизни ма-ей.

Еще шаг от меня сделал. Отойдя уже далеко, бросил, и до меня донеслось:

– Ты с сал-датам маим ба-луишься. С Рэнатам. Брось. Хужэ будит. Вам а-боим.

«Я ВАС НЕ УБЬЮ»

Днем я стреляла и убивала, как обычно.

А вечером набрела на железную дорогу.

Увидела вагончик. Стоял один на рельсах. Без поезда. Оторванный взрывом от руки палец.

В окнах вагончика горел свет.

Я осторожно подкралась. Я была вооружена. Русланов пистолет на бедре в истрепанной кобуре.

Встала на цыпочки. Осторожно, беззвучно вынула из кобуры пистолет.

Воздух сгустился. Из открытой двери вагончика вылетел крик.

Там… убивали?

Там – умирали…

Я села на корточки перед окном, отвела вбок руку с пистолетом. Ждала. Чего? Не знала.

После крика – длинный стон.

Я снова выпрямилась. Прищурилась.

За шторой в окне увидела я смерть.

На вагонной полке лежал и умирал человек. Вся в крови гимнастерка. Белые виски. Забинтованная грудь.

На полу вагона – у его изголовья – сидела женщина. Два ребенка стояли, один мальчишка постарше, другой помладше.

– Ух ты… Вот как вы тут…

«Убирайся, Алена, убирайся прочь отсюда».

Умирающий стал водить в воздухе рукой. Е-мое, крестится.

– Русские…

Я рванула на себя дверь вагона.

Они одурели, увидев меня. Тоже, нашли убежище. На войне и горы просматриваются насквозь, и вся жизнь.

– Привет, – сказала я хрипло. – Не бойтесь. Ничего не сделаю.

Мальчики глядели на меня как на царицу. Нет, как на змеюку.

Женщина, стоявшая на коленях, рукой заткнула себе рот.

Я рванула воротник гимнастерки. Стащила через голову крестик на черной бечевке. Подала женщине. К чему он мне сдался? Пусть баба на мужика своего перед смертью наденет.

Женщина, как во сне, протянула руку. Мальчики смотрели заколдованно.

– Спасибо…

– Не за что.

– Ты… наша? Как там наши…

– Я не ваша. И не наша. Я – ничья.

Женщина замерла, как замерзла.

Седой мужик лежал уже, вытянувшись железным рельсом, застывший.

Умер.

Жена обернула ко мне ненавидящее лицо и благодарящие глаза.

Она поняла, кто я.

– Ты можешь нас всех убить. Может, так будет лучше.

Сгребла в охапку мальчишек, прижала их головы к своему животу.

– Я вас не убью, – сказала я. – Живите.

И вышла из вагона, и ветер рвал мои волосы, наматывал на жестокую сильную руку.

РАССВЕТ

В щели сарая сочился слабый, прозрачный бело-зеленый, как снятое молоко, свет горного утра.

Она спала тут на состриженной овечьей шерсти, на слежалых овечьих кошмах, одна.

Проснулась и глядела на рассвет в щели сарая.

Вот так и жизнь земная, ведь это малая щель в небо в тесном, пахнущем овцами, грязном сарае; потом забьют досками, гвоздями – и конец.

Не шелохнулась. Пора было вставать, но она не шевельнулась.

Миг между выстрелом и тишиной. Вот он.

«А ведь, когда умеешь, приятно убивать. Наслаждение есть в этом, да, если очень хорошо умеешь. Раз – и ты отнял… чужую жизнь. Баба, которая должна рожать дитенка, давать жизнь, а вот возьми ее да и отними. Конфета была такая в детстве – «Ну-ка, отними». Что там было на фантике? А, да, девочка с собачкой. И у девочки в пальчиках конфетка, она собаку дразнит, собака служит, а девчонка, гадина, ржет. Все в жизни этой гады. Все издеватели. Не делаю ли я людям добро? Человек больше не будет страдать, метаться… а – разом – брык – пуля моя четко вошла – и на тот свет».

Свет в щелястых досках сарая делался ярче, из зелено-белого становился розовым, оранжевым.

«Черт, тот свет! А что такое тот свет? Какой там еще свет? Там – тьма. Вот меня сегодня убьют. И что, я там буду чувствовать? Думать? Романтические враки».

Алена повернула голову. Ее щеки мягко, тепло коснулась свалянная овечья шерсть. Алена взяла шерстяной ком в пальцы. Помяла в кулаке. Ух, как приятно. Зверь, зверья шерстка… Зверь и человек. Ни один зверь не убивает другого зверя ради наслаждения. Тем более – ради вознаграждения. Тем более – из ненависти.

Зверь дерется со зверем по закону природы.

«Разве война – это не закон природы? Убивать – необходимо! Если бы меня тут не было, Руслан нанял бы другого снайпера. Мастера. В деле нужен мастер – и его покупают. Руслан дорого меня купил. И я не продешевила».

Сжала шерстяной ком в кулаке. Сильнее, еще сильнее.

«Вот так бы я зверя задушила. Любого. И мирную овцу. И хищного волчару. Если бы мне надо было спасти свою жизнь».

А человека бы ты так вот – задушила?

«Рукопашный бой страшнее, чем прицелиться и сбить цель».

Скажи себе: не смогла бы. Не лги себе.

«За свою жизнь – еще как дралась бы! Как все солдаты дерутся! А за высокое, далекое, светлое? За Родину – слабо?! Ребятам все наврали! Про Родину – наврали! Просто осенний призыв! И просто – деньги! Так какая, хрен, разница, что Руслан мне платит, что пацану командование платит бабки! Руслан меня, по крайней мере, не обманет! А их – обманули!»

Щели сарая стали яростно-оранжевыми. Потом – слепяще-золотыми, и по овечьим кошмам заходили, скрещиваясь, желтые пятна, стрелы и черные тени. Солнце взошло.

День. Наступил новый день.

Сейчас война продолжится. Вставай!

ПОМЫВКА АЛЕНЫ

Алена решила помыться.

Она мылась так: брала в сарае старое ведро, разводила огонь, грела в ведре воду; несла за сарай, и там, стыдливо и быстро раздевшись, побросав на землю пятнистые тряпки, неистово мылась, терла себя большим куском мыла, серо-коричневым, хозяйственным, она его под кроватью у хозяев нашла.

Она никогда не видела, не знала, где моются солдаты Руслана.

К Алене, пока она мылась за сараем, никто не подходил. Не мешал ей, не приставал, любопытно-жадно не глядел на нее из-за досок и дров.

«Как приятно обмыться. Все равно грязь и смерть с себя не смоешь, как ни трись, паскуда».

Она вставала с корточек и окатывалась из ковша горячей водой, ахая и кряхтя. На ветру, на холоду натягивала на влажную кожу гимнастерку. Тело пело. А душа?

Она не знала, что делала ее душа. Не хотела знать.

Дым вился, танцевал над головой, исчезал навек, таял. «Дым и жизнь, как это похоже. Или нет, вот так: жизнь и сигарета. Кто меня выкурит? Кто меня… выбросит, на обочину швырнет? Кому я нужна? Я даже Руслану не нужна».

У Алены в пальцах оставался кривой окурок, когда подошли сзади. Спиной поняла: женщина, а не мужчина.

Обернулась. Точно, баба. Длинная черная юбка, пуховый платок.

Алена бросила окурок себе под ноги.

– Что надо?

Женщина провела ладонью по лицу. Алена глядела мрачно, ждала.

– Передохнуть дай. Издалека иду.

– Садись, – кивнула Алена на землю, на камни. – Табурет не предложу. Тут всю мебель давно истопили.

– А ты тут снайпером будешь.

Женщина глядела на Алену снизу вверх, как домашний зверек.

– Откуда знаешь?

Тонкие руки торчали из рукавов горской кофты грубой вязки. «Как принцессины ручонки-то. Как у пианистки. Непохоже, чтобы со скотным двором зналась бабенка». Алена вытащила из пачки еще одну сигарету. Женщина пристально глядела, как Алена вертит пальцем колесико зажигалки, как втягивает щеки, закуривая.

– Не кури, – сказала чеченка, – тебе ребенка рожать.

– Ребенка? – Алена прищурилась. Затянулась, выпустила из губ дым. – Какого еще ребенка?

– Своего ребенка, – упрямо повторила баба, – кого же еще.

– Хм, – усмехнулась Алена, высасывая дым из сигареты, – до этого еще далеко. Война длинная. Много работы.

Баба уставилась на Алену круглыми, как у совы, черными глазами.

– Нет. Все близко.

Ее голос входил в Алену, как нож в халву.

– Цыганка, что ли? А? – с веселой издевкой спросила Алена. – Гадаешь? Сколько берешь?

– Я не цыганка. А ты родишь скоро.

– А-а. – Окурок прилип к губе Алены. Она обеими руками растрепала мокрые волосы. – Спасибо за гадание.

– Я буду молиться за тебя, – тихо сказала странная баба.

– Черт! – крикнула Алена уже по-настоящему зло. – Кому молиться?! Аллаху твоему?! Чушь пороть тут… хватит! Пошла вон. Ступай!

Алены плюнула с губы окурок.

Баба встала и старательно отряхнула ладонями юбку.

– Я уйду, – губы бабы дрогнули. – Но и ты уходи отсюда. Не убивай больше людей.

И повернулась. И пошла.

Алена смотрела, как развеваются на ветру концы вязаного горского платка за ее шеей, за лопатками ее.

– Полоумная, – сказала Алена сама себе табачным, горьким ртом, – ну, чума, психованная…

«А ты ей ни хлеба, ни воды не предложила. У тебя кирпич вместо сердца».

Ветер гулял широко и вольно, обнимал, танцуя, камни и скалы. В холодном небе кучно лепились серые, ледяные, угрюмые тучи: собирался в горах дождь, а может быть, и снег.

Из-за сарая, где мылась Алена, тянуло головнями отгоревшего костра, свежим, чуть кислым запахом мыла и сладким – свежего, с перевала, чистого снежного ветра.

ХЛЕБ

Мы с Ренатом сидели вместе в доме и, выставив в окно автоматы, стреляли. Сталь автомата обжигала руки. Шел второй день дикой мясорубки.

Ренат закрывал меня плечом. Нас с ним еще не ранило. Даже не зацепило.

– Может, нам повезет…

«Не повезет. Никогда не надо так думать о себе. О своей драгоценной жизни. Лучше так: меня сегодня ухлопают, и до свиданья».

– Осторожней!

Ренат грубо толкнул меня в плечо. Я полетела в угол. Строка огня прошила воздух и ушла вверх, в потолок. Я лежала на полу, выставив вверх колени. Ушибленный затылок ныл, все кружилось и ехало.

«Тишина. Передышка. Могут начать кашеварить в любой момент».

Я подползла к Ренату. Он улыбался мне всеми зубами, глазами. Перемазанное сажей, его лицо было похоже на лицо мальчишки; я представила его маленьким.

– Как? Ничего?

– У меня рожа такая же черная?

Он потрогал меня пахнущими смазкой и гарью пальцами за щеку, за шею.

– Тебя бы… убили. Я вовремя.

– Мы тут одни?

Ренат оглянулся. Позвал:

– Алите-ет!

Тишина полетела на нас из-за закрытой двери.

– Убили, – спокойно сказала я.

Ренат встал в полный рост и так пошел к двери. Плечом дверь толкнул. Вошел в комнату. Я ждала.

Когда он вышел – что-то нес, держал в руках. Я вытянула свою порезанную косой шею, чтобы лучше видеть.

– Ты права. Убили, – тоже спокойно сказал он. – Вот. У него в кармане. Нам повезло. Аллаху Акбар.

В его руках лежал кусок хлеба. Большой такой кусок, с горбушкой. Почти половина лепешки.

Он присел передо мной на корточки. В лице светилась радость: мы еще живем, и перерыв в атаке, и он любит меня. И кормит меня.

– Ешь.

Я, сидя на полу, наклонилась над хлебом, что он протягивал мне. Вся корка его, и ноздреватая, хорошо пропеченная, наверное, очень вкусная мякоть его были залиты, пропитаны кровью.

Человек нес хлеб у груди, за пазухой, или в кармане штанов. Когда его ранили, кровь хлестала и залила хлеб.

– Ничего, что с кровью, – сказал Ренат мне, – ничего, ничего.

Держал хлеб в ладонях, как подранка. Хлеб дернул, взмахнул крыльями. Чтобы улететь. Но не может. Никогда больше не улетит.

Птицы, крохи хлеба, в небо подброшенные… Птица, птица, наша жизнь…

– Жри давай, – шепнул Ренат, – и я буду есть, иначе мы умрем тут с тобой…

Поднес красный хлеб к моим губам.

Я думала, меня вырвет, но меня не вырвало. Я окунула лицо в кровавый хлеб. Ела, захлебывалась, давилась, жмурилась, и хлеб был такой вкусный, казалось, теплый еще, и кровь такая соленая, и я представляла, закрывая глаза, что я ем хлеб с рыбой, с соленой рыбой, или нет, с таким красным, чуть солоноватым, горьким вином… нет, оно даже чуть сладкое, сладковатое… хоть и горчит.

– Ренат. – Я голову вздернула. Крикнула: – А ты?! Ты-то что не ешь?!

Он опустил голову.

– Ты сыта?

– А Алитет…

Он закрыл мне рот ладонью.

– Если меня убьют – найди мою мать, передай ей вот это. – Записка скользнула из его руки в карман моей гимнастерки. – Поминки по мне справьте, как у нас положено.

– Хорошо, – сказала я, глядя в его раскосые, блестящие глаза. – А если меня… убьют, ты сам меня похорони, ладно?

– Ладно, – сказал он.

– Ты устал на корточках. Сядь, – сказала я.

Он сел на пол и обнял меня.

И я сказала:

– А если меня не убьют – я веру твою приму.

И он улыбнулся мне радостно, как на празднике, будто на нашей свадьбе сидели мы с ним и обнимались, а не внутри расстрелянной, грязной сакли.

КАЗНЬ

Ребята были молодые, да. Очень молодые. Восемнадцать лет, девятнадцать. Дети.

Пятеро. Их выстроили в ряд на каменном выступе горы. Рядом скалилась пропасть. «Сбросят вниз, все продумано». С перевала дул пронизывающий ветер, леденил не кожу – кости.

Алена засунула руки под обшлага гимнастерки.

– Пайди куртку надэнь, – бросил ей Руслан.

– Обойдусь.

Пленные смотрели на нее, прекрасно понимая, кто она. В их глазах светилась колючая, последняя ненависть. Снайпер, говорили, кричали ей их глаза, сволочь, глаза бы тебе выколоть. И лицо твое – сапогом растоптать.

«Если бы я попалась им, они бы… Что? Расстреляли бы меня сразу? Нет. Они бы мучили меня. Взяли бы совковую лопату и отрубили мне кисти рук. И так, с кровоточащими обрубками, отпустили бы. Или нет. Не отпустили. Живот бы взрезали… пытали. Потом все равно расстреляли бы. Я для них чертовка. Дерьмо».

Ветер вил волосы солдата, что стоял ближе всех к Алене. Мальчик, юный, светлый. Молочный такой, шелковый пушок над верхней губой.

Алена стала почему-то думать о них. Представлять жизнь каждого.

Вот этот, перед ней, – ясно, мамочка его любит. С собой, наверное, в дорогу пирожков напекла. Такой весь чистенький… ухоженный. Как утеночек, как поросеночек умытый. Даже непохоже, что из окопов, из боя.

Вон тот, за ним… да, тот покрепче. Покруче. Кряжистый, коротышка. Посмелее. Этот – задира, петух боевой. И драться умеет, понятно. Может, командиром у них был.

Этот… за ним… Длинный, каланча… Рослый мальчонка… А лицо – ну цыпленок цыпленком. Безусый. Шпана школьная. Вчера, небось, еще за партой контрольную со шпаргалок списывал. Не думал, что скоро ему умереть.

Еще два пацана стояли поодаль. Некрепко стояли на острых белых камнях, оступались; казалось, их ветер качал. Ветер бил им в лица – странные улыбки, последние безумные оскалы, туго, барабанно натягивали кожу на щеках. «Гляди-ка, они все почему-то скинули пилотки. И каски. Все с голыми башками».

У тех двоих, что пошатывались сзади, на нежных лицах запеклась кровь. По лицу били. Губы разбили, носы. Один, узкогрудый паренек, беспомощно слизывал юшку с губы; второй, чуть выше, широкоплечий, белобрысый, подставлял лицо ветру, пил ветер, глотал жадно.

– Анвер! Ренат! – крикнул Руслан хрипло и махнул рукой.

«Почему Ренат, зачем Ренат. При чем тут Ренат?» Алена оглянулась. Анвер, солдат Руслана, мужик здоровенный, силач цирковой, пошел к стоящим на каменном гребне ребятам, тяжело ступая, выворачивая ноги в сапогах, будто танцевал страшный, медленный танец. «Ренат, зачем тут Ренат…»

Алена оглянулась на Рената. Он шел вслед за тяжеловозом Анвером.

Вот стоят пятеро людей, и еще два человека перед ними.

– Што стаите?! – завопил Руслан надсадно. Выхватил из ножен, болтавшихся у него на поясе, длинный нож. Бросил Ренату.

– Умрут нэ как мужчины – как сабаки!

Алена втянула ноздрями сырой ветер. «Я тоже русская собака. Хоть он и спит со мной. Хоть он учил меня. Возился со мной. С собаками тоже возятся. Натаскивают их». Ренат, хорошей, крепкой хваткой ухватив нож, шагнул к первому мальчику.

– Сними крэст! – крикнул Руслан. – Плюнишь на сваего бога – аставим жизнь! Ну!

Светловолосый, чуть курносый, нежный мальчик смотрел на Руслана, словно не слыша, не понимая. Ренат положил руку на затылок парня. Схватил его за волосы. Попытался пригнуть его голову. И что-то, Алена видела это, бледными, синими на ветру губами ему шепнул.

В толпе наемников хрипло, коротко хохотнули. Мальчик мотнул головой нелепо. Сбросил с себя руку Рената. С ужасом глядел на блестящий под солнцем нож. Солнце то выныривало из-за туч, то опять тонуло в них. У Алены стало холодно, мятно под коленями.

– Дава-а-а-ай! – дико завыл Руслан.

Ренат ударил паренька локтем между лопаток. Тот устоял. Обернулся. Плюнул Ренату в лицо. Ренат вцепился ему в волосы, взмахнул ножом и полоснул по вздувшемуся горлу.

Анвер шагнул к кряжистому.

– И ты Аллаха нэ примэшь?

В руках Анвера отделилась от шеи, каталась, как кровавый мяч, голова. Долговязый мальчишка заполошно крикнул:

– Не хочу!

Плакал.

– Суки-и-и-и!.. и-и-и-и…

Завизжал, как поросенок, когда нож взрезал глотку.

Кто-то внутри Алены холодно говорил: «Два, осталось еще два».

Руслан заорал:

– Вы! Са-ба-ки русские! Вот што будит с вами! Примэтэ Аллаха и Мухаммада, прарока Ево?!

Последние мальчики с разбитыми лицами неловко, пронзительно-жалко сунулись друг к другу.

– Не режьте нам головы, – еле шевеля разбитыми губами, попросил один. – Лучше расстреляйте!

Руки Рената и Анвера были красные. По серо-зеленому камуфляжу расползались красные пятна.

– Руслан! – крикнула Алена. – Хватит!

Руслан даже не посмотрел на нее.

Один из мальчиков зарыдал в голос. Другой молчал. Лицо у него было странное, окаменелое, будто бы выколотое из глыбы льда. Анвер повалил парня с каменным лицом на землю. Алена не видела, как он отрезал ему голову. Она смотрела на Рената.

И последний прорыдал, провыл сквозь кривые, страшные губы:

– Я же еще молодой! Я так жить… хоте-е-е-ел!

«Хотел», – сказал он. Не «хочу», а «хотел».

Закричал – единственный из всех: взахлеб, отчаянно. Последним криком закричал.

И Алена, не помня себя, закричала вместе с ним.

Ренат отрезал у солдата голову, а тело ногой столкнул в пропасть.

– А-а-а-а-а! А-а-а-а-а! – кричала Алена.

Руслан повернулся к ней.

– Заткните ей рот, – бросил наемникам.

Алена почувствовала, как на ее нос и рот налегла потная, соленая ладонь. Перекрыла ей воздух и свет.

– Головы – над кастром – закаптить. Ани мнэ нужны. Паказывать буду русским са-бакам.

Повернулся, пошел прочь.

Наемники сталкивали обезглавленные тела в ущелье. На камнях валялись три окровавленные головы. Анвер бросил к ним четвертую. Ренат все еще держал отрезанную голову последнего парня за волосы. Кулак посинел.

Наемник, турок, легонько толкнул в спину Алену.

– Хадить, хадить, – сказал ей турок, и ей почудилось сочувствие в его голосе. – Хадить, жэншына. Альона. Туда, дом, туда. Канца симерть. Нада – живи. Работай.

Ренат бросил последнюю голову последнего мальчика к головам его собратьев. Алена уже не видела этого. Она шла к сакле, плохо переставляя ноги. Низенький бородатый турок подталкивал ее в спину.

Дошла до порога. Упала и стукнулась о порог головой. Турок, ругаясь, поднял ее на руки. Ему хотелось украдкой от Руслана прижать к себе, пощупать живую женщину. Ренат видел, как он делает это. Сплюнул. Слюну ветер кинул на затылок мертвой светловолосой головы ребенка-солдата, с золотым пушком над губой.

Гроза шла, катилась с далекого перевала. Ветер ворошил черно-синие стога туч. Тяжелыми булыжниками с жестяной крыши катился, грохотал, урчал зверем гром.

ЖИЗНЬ РЕНАТА, РАССКАЗАННАЯ ИМ САМИМ

– Прижмись ко мне крепче. Так. Вот так. Как ты жил… там, дома?

– Хорошо жил. Хорошо мы жили. У нас хороший дом… знаешь где? В Старопечерской слободе.

– А-а. Знаю это место. Там красиво. Монастырь там Печерский… и еще один, совсем старинный. Над рекой… простор там.

– Там рядом мечеть наша.

– Да. И мечеть твоя. Мы туда за водой ходили. Там ключи.

– Да. И я там тоже воду брал. Мамка пустую бутыль давала… пятилитровую… из-под минералки. Мы с братом маленьким ходили. Видели в часовенках – иконы висят. Брат спрашивает: это чьи рожицы нарисованы? В мечети же изображений нет.

– И что ты ему говорил?

– Да так. Ничего. Говорил: это хорошие древние люди, это они тут ключи откопали. И деревянные башенки поставили. Чтобы народ мог воду брать.

– Так это правда. Так оно и было. Ну говори дальше.

– Я и говорю… хорошо мы жили. У мамки корова была, две козы… и еще – овечки. Баран такой красавец был один, загляденье. Рожки знаешь как закручивались? По спирали. А кончики торчали так весело. Мы с братом ему на рога в Курбан-байрам бумажные цветы прицепляли. Такой он смешной был. Мы его фотографировали. В Курбан-байрам не резали.

– А какой у тебя аппарат был?

– «Зенит». Старый «Зенит». Папин. Отец фотографией в молодости увлекался. У нас весь дом увешан фотографиями.

– Я… тоже фотографировала. И тоже «Зенитом», отцовским.

– Ух ты… Мастерица… Фотограф-любитель…

– Я не любитель. Я училище окончила. У меня диплом фотохудожника.

– Ух ты!

– Да. Я фотограф высшего разряда. Могу хоть в Итар-ТАСС работать. Хоть голливудских звезд снимать. Ха, ха!

– Ты все можешь. Я знаю.

– Давай дальше про твою жизнь.

– Давай. Так хорошо было. Знаешь… отсюда – все как во сне. Будто бы это все, этот рай, приснился мне, будто бы ш-ш – и сон пролетел, и ничего не было. А только война. И мы с тобой тут. Ну вот… О чем я?

– О баране говорил.

– Да, баран. Овцы тоже смешные… робкие такие, как девчонки. Очень много шерсти на них. Мохнатые, как медведи. Бабушка и мамка моя их стригли. Потом бабушка состарилась, невмоготу ей было стричь, и отец сам стал стричь. Знаешь, тяжелый такой труд у стригаля. Надо овцу успокоить прежде всего, погладить, иначе она брыкаться будет. Брыкливые тоже у нас попадались. Отец таким ноги связывал, когда стриг. Но никогда на скотину не кричал. Он очень, очень животных любил. У нас коза однажды учудила. Лук репчатый сухой связками к потолку в сенях привесили. Так она в сенцы пробралась, на задние ноги встала – и весь лук объела. И живот у нее вспух. Раздулся… как барабан. Лежит коза наша, помирает. Ветеринара вызвали. Хороший такой доктор пришел, ласковый. Козу меж рогов погладил… живот пощупал. «Не жилец, – говорит, – она у вас, режьте, пока живая еще, мясо хоть сохраните». И сам чуть не заплакал… и денег не взял за визит – и вышел.

– И что? Зарезали?

– Отец мой резал барашков в Курбан-байрам, хорошенько Аллаху помолясь. Но равно страдал очень. Переживал. Хотя понимал: это жизнь, так было всегда, так раньше было, и теперь так, человек ест живое мясо, ему это надо, человеку. И праздник, и обряд древний. А тут… Коза эта…

– Как ее звали?

– Манька. Манька козу звали.

– Русским именем.

– Не подумай чего. Ну, как все в округе звали – Манька, Зорька, Муська… так и мы называли. Ну вот… Коза лежит, глазом на меня косит. Уже мучилась очень. Бока тяжело поднимаются… Хрипы уже… А живот – как гора… Мамка к отцу подошла, плачет. Говорит: «Режь, Рустам! Не могу глядеть…» Отец отвернулся… Коврик расстелил. Говорит матери: иди, я один хочу намаз совершить…

– Намаз… Будто мажут кого-то…

– Да. Намаз. Долго молился. Потом взял козу на руки, вынес во двор, в сарай. Братик за ним увязался – ну, маленький, ему любопытно было. Отец его услал. С козой в сарай вошел. Там у него ножи были, посудины всякие для крови, все… Я только услышал…

– Что?.. Визг?..

– Да нет, какое там визг… Такой громкий стон… Как у человека. Ну, знаешь, когда человек умирает – вот так же стонет.

– Да.

– А потом…

– Ну что потом?

– Потом мясо жарили, варили похлебку… бабка даже пирог с мясом, с луком делала… И никто не ел. Ни отец, ни мать… Тарелки отодвигали. Говорили нам: мясо луком здорово пахнет, есть невозможно. Мы тоже нюхали: да, пахнет. И тоже отодвигали от себя. Только мы-то веселились, а старшие… у них лица такие были… такие…

– Понятно…

– Так и скормили все мясо собакам. У нас две собаки было. Одну звали Гай, другую Мухтар. А потом еще щеночек появился. Я на улице подобрал. Он по мосту бежал… смешной такой, лапки в сторону заносит… и чуть с моста не свалился. Я его успел схватить в последний момент. Домой принес… Назвал – Кучум. Этот был лучше всех. Сторож! А добрый – ну всего тебя оближет. А чужих не пускал.

– А чужие к вам лезли?

– Бывало. Всякое бывало. Однажды спим. Мамка рано вставала – скотине корму задать. Покормит скотинку – и к печке, еду на семью готовить. А потом и нас в школу будить. Я любил очень, когда зима, такое ледяное темное утро за окнами… деревья все в инее, белом, бархатном… а ты лежишь под одеялом, скрючившись, коленки к подбородку подобрал, греешься, не хочешь вылезать, знаешь, что еще часок тебе понежиться… до будильника… а мамка около печки возится. Хлебы ставит… лепешечки… Я лепешечки очень любил. Такие вкусные… теплые, как мамка сама…

– Прижми меня сильнее… крепче… вот так…

– Ты плачешь?.. Ну, что плачешь…

– Да ничего…

– Слушай дальше… Хлебом свежим на весь дом пахнет. Тут и отец встает. Скатерть на столе всегда белая, чистая постелена. Отец чистоту любил. И мамка тоже, и все наши женщины такие. У нас в туалете всегда чистое полотенце висело… и вода стояла для омовения… и кувшин привешен – чтобы обмыться, если запачкаешься… А по праздникам мы всегда, всей семьей, в мечеть ходили.

– Это в ту самую?

– В ту самую. Ее разломали… потом восстановили. Казанские татары денег дали. Все так красиво сделали – и внутри, и снаружи. Я любил ходить в мечеть. Там такой свет, воздух… это дом Аллаха. Он там – живет…

– Я никогда в мечети не была. Мне – нельзя…

– Станешь мусульманкой – все можно будет…

– А я… стану мусульманкой?

– А разве нет? Поженимся. Мамка знаешь как рада будет! Она не посмотрит, что ты русская. Ты с лица – прямо наша. Татарка.

– У меня бабушка татарка.

– А-а. Тогда понятно. Ну, тогда тебе сам Аллах велел вернуться. И ты вернешься. Ты же хочешь?

– Я… Да… Я всего того же хочу, что и ты.

– Войну забудем.

– Нет. Не забудем. А если завтра умрем?

– Не умрем. Я чувствую. Аллах нас сохранит друг для друга.

– А если все-таки умрем?

– Что ж… Значит, Аллах возьмет нас к себе.

– А если я умру раньше?

– Я уйду за тобой.

– Разве Аллах разрешает самоубийство?

– Нет. Это грех.

– Ну вот. Что же ты говоришь.

– А если я умру раньше тебя?

– Я буду помнить тебя. Поцелуй меня.

Он поцеловал ее. Она сказала:

– Знаешь! Я ребенка жду.

Он помолчал и сказал:

– Я тебя отсюда увезу. К своим друзьям. На море.

– Руслан найдет и убьет меня. И тебя.

– Шайтан! Я сам убью его.

РЫБА. МОРЕ

Они приехали к друзьям Рената. Друг и его жена усадили их на кухне, стали вкусным, острым и горячим кормить. Все сразу заговорили, громко, быстро, перебивая друг друга. Алена молчала.

Ренат знакомил ее со своим другом и его семьей – молчала. Обедали на кухне – молчала. Давал ей наставления, наказы, советы, как ей вести себя, что здесь, в чужом городе, делать, – молчала. Улыбалась и кивала. «Ты что, онемела? – тихо шепнул он ей. – Говори что-нибудь… иначе подумают, у меня жена немая!» Она сказала вежливо, обращаясь к его другу: спасибо за все, как у вас тут хорошо, простите, я ненадолго, я вас не стесню.

Дети, мальчик и девочка, смотрели на Алену из-за кухонного шкафа, изучая, затаив дыхание. Мальчик улыбнулся ей смешно, беззубо. Она положила руку на свой уже чуть надувшийся живот.

А наутро она пошла работать в рыбсовхоз. Цеха рыбсовхоза стояли у самого моря.

Она чистила и разделывала рыбу вместе с другими работницами.

Она дышала солнцем, солью и совсем не уставала от этой нудной, однообразной работы. Она была жива, и ее ребенок рос и жил в ней, как икра в длинной, серебряной, тяжелой рыбе, что вываливали из чанов перед работницами на заляпанные монетами чешуи длинные деревянные столы.

На серые россыпи гальки набегал пахнущий йодом веселый прибой. Алена стояла за деревянным, укрытым клеенкой столом на берегу и чистила свежевыловленную рыбу. Лицо обрызгано каплями пота, прозрачными алмазинами. Иногда она поднимала руку в резиновой перчатке с налипшей чешуей и голым запястьем смахивала пот со лба и губ.

Она зло, сильными движениями, чистила крупную, в крупной чешуе, рыбу.

Вытерла нож тряпкой. Ловко вспорола рыбье брюхо. На разделочную доску вывалилась россыпями янтарей светлая икра. Катышки икры горели, искрились под холодным солнцем.

Алена молча созерцала икру. Погрузила в нее пальцы. Подержала в горсти. Вывалила икру из ладоней в большую пустую банку. Зачерпнула пальцами соль из соляной горки рядом с доской. Щедро посолила в банке икру; стала месить ее пальцами. Взяла из банки шматок икры кончиками пальцев; поднесла ко рту; осторожно взяла губами; проглотила.

Ей очень, очень хотелось соленого.

Держала на весу большую, тяжелую рыбу. Мертвая рыба тяжело свисала, хвостом до земли, в ее руках. Икра золотым пламенем пылала в банке. Соленый ветер разрезал хриплый голос, слишком знакомый ей:

– Привэт, мой свэт. Свэт Алена, прэкрасная.

Алена быстро обернулась. Перед ней стоял и смеялся человек. Она уже успела забыть этого человека.

– Нэ ждала, ластачка? Или – ждала?

Мертвенная белизна медленным холодным молоком залила лицо Алены.

– Не ждала.

Руслан сделал шаг к ней и взял ее рукой за горло, как зверя… или рыбу. Алена захлебнулась, захрипела. Он ее выпустил.

– Ждала… ждала.

Ловила ртом, ноздрями ветер с моря. Руслан засмеялся.

– То-та жэ. Так-та лучше. Икоркай балуимся? Сколька платят?

– Нисколько.

Руслан протянул волосатую руку к ее горлу. Она показала, как зверь, зубы в вымученной улыбке.

– Хорошо платят.

– То-та жэ. Я тоже ха-ра-шо тибе плачу. Хочишь, буду платить ище лучше? Рэнат саврал мне, што везет тибя в бальницу в район, што у тибя с глазами плоха. Вы оба абманули миня. Я аскарблений нэ забываю. Вы проста удрали с работы.

Алена молчала.

– Ты знаишь, на сколька ты миня нагрэла, дэвачка, а? Сколька я байцов патирял? Ты, сучка…

Алена молчала.

– Вы давно спите друг с другам! И я малчал! Патаму што глаза снайпера мнэ дароже!

Алена молчала.

– Я убью тибя!

Алена развела руки в стороны. Серебряные монеты крупной чешуи горели на солнце на растопыренных резиновых пятернях.

– Убей. Нет проблем.

Руслан перевел дыхание и сказал тихо и внятно:

– Я пра-щу ти-бя. Если ты будишь вэсти сибя ха-ра-шо. Дэлать, што я скажу тибе.

– Что?

Ужас выступил каплями пота на ее лице.

– Я жэ гаварю: што я прикажу тибе.

Нестерпимо блестело море. Выпотрошенная рыба тяжело упала с дощатого стола к ногам Алены. Пот сверкал желтой икрой на ее загорелом лице. Она медленно разлепила немые, рыбьи губы.

– Руслан…

– Тагда я убью иво.

Он повернулся и пошел. Алена глядела ему в спину.

– Стой! – крикнула она.

Он остановился. Алена подошла к нему. Он повернулся к ней.

– Ты сагласна?

– Сыграю в твою поганую игру!

Лицо Руслана стало жестким.

– Эта нэ игра, Алена. Эта жизнь.

– Я знаю.

– Жизнь и смэрть.

– Я знаю.

ДЕТСКИЕ СТИХИ АЛЕНЫ

Я плыву, плыву рыбкой маленькой

С золотой вуалью, с хвостиком аленьким!

Я плыву в море синем, чистом-чистом,

Под солнцем жарким, лучистым!

Я всех золотых рыб царица,

Мне сегодня золотая корона приснится!

ФРЕСКА ПЯТАЯ. МЕД

(изображение рамки с сотовым медом и роящихся пчел на Вратах)

МЕЧЕТЬ. АЛЕНА МЕНЯЕТ ВЕРУ

Ее все время тошнило.

Ренат повез ее в мечеть.

Перед домом затарахтел старый грузовик с дощатым кузовом. Ренат сам одел Алену по-мусульмански, в хиджаб: плотно закутал ей лицо, бросил темную тонкую ткань на грудь и руки. Осторожно поглаживая ее плечи, руки, живот, надел на нее красивый, мягкий, широкими складками падающий плащ – джильбаб. Она не посмотрелась в зеркало. «Наплевать. Не надо. Откуда он взял эти наряды? А, все равно…»

Ренат подсадил ее в кабину грузовика. Шофер мрачно посмотрел на нее. Она слышала, как Ренат громко, с шумом забрался в кузов.

Шофер тронул машину; Алена закрыла глаза.

Так, с закрытыми глазами, она и ехала в мечеть. Ехала новую веру принимать.

Проносились рваные, призрачные обрывки мыслей – не мысли, а догадки. Не догадки, а тревога. Не тревога, а темные и светлые лучи, что ходили, вставали над ней, скрещивались, падали в прогал бессознания.

Грузовик стал; она открыла глаза. Улица залита солнцем.

Ренат вынес ее на руках из кабины, как драгоценную, как нефритовую.

Они с Ренатом вошли во двор мечети. Алена увидела в белокаменном дворе большой фонтан и маленький пруд. Из фонтана били высоко вверх радостные струи. Рассыпалась ледяная поземка искр. Пруд сверкал срезом лимона.

– Бассейн для омовений, – прошептал ей на ухо Ренат. – Мусульманин должен быть всегда чистым перед Аллахом.

Она задрала голову. В слепящем свете белых лучей стояла выложенная цветными изразцами высокая башня.

– Минара, – выдохнул Ренат.

– Мина…рет? – по-русски переспросила Алена. Он, подтверждая, наклонил голову. – Что значит это слово?

Ей хотелось знать, что все означает. Не хотелось немоты.

– Башня света. А вот, смотри… – Он показал на углубление, небольшую нишу в стене мечети. – Это михраб. Он указывает направление на Мекку. Там священная Кааба.

Мекка… Кааба… Михраб… Она решила больше ничего не спрашивать. Пусть все идет как идет.

В голове замелькали арабские слова: их затверживал с ней терпеливый Ренат. Отрывки из сур Корана. «Ну что, Коран, большая такая книга, как наша Библия. Наша! А Библия-то… вовсе, может быть, не наша! Она же… еврейская! И Христос евреем был. И евреи его распяли… За что? За то, что о любви людям говорил? А о чем бессмертный Аллах говорил? И этот… его… Мухаммад? Разве не о любви тоже? Тоже – о ней. А все режут друг друга. Терзают. Стреляют. Всегда. Зачем мы Библию чужую присвоили… Своровали?»

Они переступили порог мечети, и Ренат крепко взял Алену под локоть. Ее снова затошнило.

Далеко, в перекрестье пыльных солнечных лучей, на небольшом возвышении, укрытом коврами, Алена заметила людей в длинных одеждах. Они терпеливо ждали, когда Ренат и Алена подойдут ближе.

Людей трое. Один – одет лучше всех, торжественнее. Весело, солнечно торчала в разные стороны бело-желтая жесткая борода. «Мулла», – догадалась Алена. Двое других были в обычных рубахах, куртках, джинсах. Обычные такие дядьки.

В голове у Алены все мутилось от тошноты, от страха забыть суру Фатиху, которую она так старательно повторяла вечерами вслед за Ренатом – и все никак не могла запомнить. «Ну да, так же, как наш противный Символ веры все никак не могла раньше запомнить. Хоть бабушка Наташа в меня его тоже – насильно – втемяшивала… И – не втемяшила до конца… Начало вот помню… Верую во Единого Бога Отца, Вседержителя, Творца Небу и Земли, видимым же всем… и невидимым… тьфу! Да ведь и здесь то же самое! Я так же буду Аллаху клясться! Кто же настоящий?»

Прижала руку ко рту, сглатывая слюну. Ренат сильнее сжал ее локоть.

Дядька в праздничных шелковых одеждах возвысился над нею. Мулла что-то на непонятном языке сказал Ренату, Ренат ответил. Звучало как музыка. Алена поняла: они говорили на арабском языке.

«Стану мусульманкой. Буду жить тут, на Востоке… Муж – мусульманин… Я все делаю верно… правильно делаю…»

Мулла сделал шаг к ней, поднял старые руки над ее укутанными в хиджаб и в джильбаб плечами и тихо, нежно сказал ей по-русски:

– Дочь моя, готова ли ты призвать к себе Аллаха всемилостивого и милосердного?

Стояла, опустив голову. Вся дрожала.

«Только бы не затошнило… не вырвало…»

– Да.

– Хорошо. – Мулла передохнул. – Два свидетеля перед тобой, это свидетели торжественного часа. Я знаю, тебе трудно. – Тяжелые руки старика легли на ее плечи. Большой палец вмялся аккурат в синяк на плече – в страшный синяк от приклада ее винтовки, крепко вцепился, и Алена чуть не вскрикнула от боли. Руки муллы почувствовали боль женщины; опять взмыли ввысь. – Ты сейчас произнесешь святые слова. Сосредоточься. Вздохни поглубже. – Он уговаривал ее, как ребенка, утешал, успокаивал. – Начинай…

Она смотрела в пол. Под ноги. Под ее ногами плыл, качался мрамор, цветные блестящие, гладкие плиты, узоры золота и перламутра по темно-зеленому, как свивающиеся водоросли, фону гладко обточенного камня. «Как красиво… Люди свою веру всегда в красоту наряжают…»

Она глубоко, как мулла велел ей, вдохнула пряный, благовонный воздух мечети.

– Ашхаду ан ля илляха…

Замолчала.

Все поехало, завертелось перед глазами.

– Ну, – терпеливо произнес старый мулла. – Ну! Смелее! Ля илляха илля Ллаху…

– Илла… Аллаху…

Мулла мягко, почти любовно, отечески смотрел на нее, бледную, комкавшую в руках край темного хиджаба.

– Ля илляха илля Ллаху…

– Ля илляха… илля… Ллаху?..

– Уа Мухаммадун расулу Ллахи…

– Уа Мухаммад…

– Мухаммадун…

– Мухаммадун… расул…

– Расулу Ллахи.

– Расулу… Аллахи…

– Расулу Ллахи.

– Расулу Ллахи.

Мулла укоризненно глянул на Рената: что ж это не выучили как следует, лентяи! – и снова, терпеливо, медленно, плотно и вкусно выговаривая каждый священный слог, торжественно сказал над склоненной низко головой Алены:

– Ашхаду ан ля илляха илля Ллаху уа Мухаммадун расулу Ллахи!

И тихо – по-русски, приблизив лицо к ее стыдящемуся безмолвному затылку:

– Повтори, русская.

Алена набрала в грудь воздуху, как перед нырянием. «Сейчас нырну… навек… и не вынырну больше никогда…»

– Ашхаду ан ля илляха… илля Ллаху… уа… Мухаммадун… расулу Ллахи…

Она наконец подняла голову и, лицо в лицо, глаза в глаза, посмотрела на муллу.

И мулла не отвел радостных глаз.

– Поздравляю тебя, женщина. С этого момента ты – мусульманка и дочь Аллаха, да величится имя Его и Его пророка. Нарекаю тебя мусульманским именем… – Он помолчал, перебирая в памяти женские имена. – Именем Гузель.

«Гузель, – прошептали беззвучно губы, – Гузель». И подумалось: это надо осмыслить… привыкнуть. «Я – Гузель». Иное имя. Иная судьба.

Вместе с иным именем нахлынула, как водопад, тошнота.

Она мгновенно побелела, и Ренат подхватил ее под локти обеими руками, прижал к себе.

– Ты больна, Гузель? Или ты… – Мулла потеребил желтую паклю бороды.

– Она ждет ребенка, – по-чеченски сказал Ренат мулле, и она поняла эти слова.

Мулла довольно улыбнулся.

– Новый мусульманин на свет появится. Желаю вам еще много, много детей! Ренат и Гузель, дарите детей ваших милосердному, всеблагому Аллаху! Чтобы мусульманами мир плодился и полнился…

Дальше она не слышала. Прижав край хиджаба ко рту, делая над собою страшное усилие, чтобы ее не вытошнило прямо на роскошный, зеленомраморный, с позолотой, пол мечети, она свалилась к ногам Рената, на водорослевый, болотный мрамор, к подножию своей новой страшной жизни.

КАК АЛЕНА И РУСЛАН В РЕСТОРАН ХОДИЛИ

Руслан подловил все-таки меня. Нашел все-таки. Поганец. Он сказал мне там, у моря, в рыбсовхозе, на прощанье: «Вымайся как следуит, ататри руки ат чешуи. И приадэнься. Мы пайдем с табой кое-куда». Я никуда не пойду, закричала я! «Врешь, пайдешь, – сказал он хитро и вкрадчиво, блеснув в короткой улыбке зубами, – ище как пайдешь. Ты жэ нэ хочишь, штобы я тваего хахаля…»

Поняла: я рыба, и я – на крючке.

Не могла представить себе, чтобы Ренат погиб из-за меня.

А если Руслан тебя заставит лечь с ним?! Тебя, брюхатую?! Он тебе может пригрозить! Скажет: ложись, а то я убью его! И ты ляжешь. Ты – ляжешь?!

Никогда!

Никогда? Ха, ха, ха…

Я смеялась над собой. И страшно было.

Он назначил мне встречу на площади в центре города. Около мечети.

Где-то здесь, рядом с мечетью, Ренат сказал мне, есть детский дом.

А на самой площади был ресторан. Самый лучший в городе. Самый роскошный.

С улицы, если вечером поздно идти, было видно, как в ресторане народ пирует, веселится, косточки в куриных котлетках обсасывает, креветки грызет, вина из бокалов потягивает. Иногда из ресторана вываливалась на улицу беснующаяся толпа, за пьяными бежали вышибалы, ловко, жестко толкали обезумевших людей вперед: пошли, пошли вон отсюда! Ловите машины, давайте по домам! Нечего бесчинствовать тут!

Детский дом. Ресторан. Храм.

На любой площади любого города – наша жизнь: расписана, как на картине.

В нашем городе на суровой большой, холодной реке тоже есть и церкви, и детские дома, и рестораны. Храм и кабак… убил, помолился, пошел в кабак пьяным водопадом заливать. Да, вот вся жизнь человека: жратва – и молитва, детские пеленки – и соборование.

Роддом, окоп, бордель, собор. Неужели все вот так быстро промчится?

Да, быстро; да, быстро. Оглянуться не успеешь.

Он встретил меня у входа в ресторан. Оценивающе, узкими глазами, оглядел всю. Я не ударила в грязь лицом: оделась хорошо. Там, в моем родном городе, пусть мы как угодно бедно жили, я умела сделать для себя из дерьма конфетку, и тут тоже сумела. Простое платье, но на меня оглядывались. Ни помады, ни теней, зато тушь увеличила ресницы так – черная бабочка крыльями взмахнула. И туфли, туфли на высоченных каблуках. Я одолжила их у хозяйки – у нас был одинаковый размер. Стройные ноги, высокий каблук. Двести процентов успеха. Ноги, туфли, грудь и глаза – главное в женщине.

Еще руки. Пальцы. Ты забыла.

Я забыла про свои трудовые мозоли. Руслан знает про них, утешала я себя. А другим их, может быть, не видно.

Грудь открыта ровно настолько, чтобы скрыть на плече дикий незаживающий синяк от винтовки. Ага, зато во всей красе, напоказ – страшный шрам от той литовки в сарае. Шрамы украшают мужика. А бабу? Мне что, теперь декольте никогда не носить? Рваный шрам около ключицы похож на адское украшение. На черепаховое колье.

Руслан тоже был одет ничего себе. Светлая рубаха, светлые брюки, жилетка модная. Мускулами под рубахой играл. На него, как и на меня, тоже оглядывались.

«Ах, что за пара, гусь и гагара». На каблуках я была ростом почти вровень с ним.

– Привет.

– Привэт, дара-гая. Классна выглядишь.

– Нет проблем.

– Па-ужинаем?

– Я так и думала.

Кажется, надо было все-таки улыбнуться, хоть для виду. Я улыбнулась. Я видела: он этим доволен.

«Думаешь, я все еще твоя. Ошибаешься».

Я вскинула голову. Он посмотрел на меня как на породистую суку.

Мы вошли в зал, и Руслан провел меня к свободному столику. Все было заказано. К нам подбежала смуглянка-официантка, блокнотик зажат наизготове в ее шоколадном кулачке.

– Слушаю вас!

– Все самае луч-шее, – раздельно, кратко и повелительно сказал Руслан. – На-чи-ная с за-кусак. Икру нэ забудь, милаша. И чернаю, и крас-наю. Ну, там язычок… ассарти мясное, эта абязательна. А-сэтринку.

– Водку будете? – У официантки оказались на диво белые, даже снегово-голубые, зубы. «Лакированные, что ли?»

– Ка-нэш-на. «Смирнофф»… или нэт, лучше «Ал-тайскую».

– «Алтайской» нет. «Смирновка» есть. Есть финская водка «Арктика». Клюквенная. Вашей даме понравится.

Руслан небрежно кивал головой, поигрывал на скатерти волосатыми пальцами. Я заметила у него на кистях рук свежие шрамы. И красную кожу, будто обгорелую, будто – ожоги.

– Соляночку… Ча-хох-били… толька штоб га-рячее все была, иначи – убью… Вина нэси, што есть? Гурджаани, Тибаани?.. К мясу…

Я сидела как мертвая.

Официантка ускользнула, как по льду, по коврам, по гладкой плитке. Он посмотрел мне в лицо. Я посмотрела ему в лицо тоже.

– Ну што, храбрая дэвушка, пагаварим.

– Поговорим, Руслан.

– Тайм-аут, што ли, взяла? Или думаишь – насавсэм ат мэня удрала?

Пауза была мгновенной, нестерпимой.

– Ничего не думаю. Просто живу. У меня сейчас вот такая жизнь.

– Такая-а-а-а? – Он посмеялся одними губами, еще поиграл пальцами на столе. – А ты нэ думаишь, што я па-прежнэму распаряжаюсь тваей жизнью? И – кантракт? Ты жэ падписала кантракт, да-ра-гая?

Его сладкий, гадкий голос вертел мною, как веселые пальцы вертят детский волчок.

– Контракт? – Опять всего лишь секунда между словами. – Я разрываю контракт.

Руслан улыбнулся широко, во все зубы.

– Как? Пряма здэс? Пряма сэйчас? Ух ты. Смэлая дэ-вушка.

Тошнота прорвала плотину, надвинулась к горлу, как серое цунами.

Смуглянка-официантка уже несла на одной, лихо вздернутой вверх руке поднос с заказами-закусками и двумя бутылками. Руслан, не отрывая смеющихся, злых глаз от моего лица, щелкнул пальцами. Я видела себя в зеркале – белую, как ледяная плитка на полу.

– Милаша, я забыл! Ище адну бутылачку ркацитэли, толька ха-лоднаго, халаднющего… пить ахота. Вмэста минэралки. Ты! – Ожог его глаз я почувствовала даже губами, даже селезенкой. – Многа на сибя взяла. Кое-што тибе нэ разрэшено. И нэ будит раз-рэшено ни-каг-да. Ни-каг-да, панятна?

Тошнота наваливалась. Я старалась не отвести глаз от этих двух пулеметных дыр, расстреливающих меня.

– Я – это не ты, Руслан. Я – это не ты.

У меня было ощущение, что я вдалбливаю урок в голову несмышленому пацану.

– Но зато ты, дара-гая, ты – эта я. Ты часть миня. Заруби сибе на насу. – Он щелкнул меня по носу, легонько. – А то я тибе носик ат-рэжу. Давай па рюмачке? Пака халодная. А то жарка, скора нагреицца.

Он разлил водку. Сам намазал мне бутерброд икрой, изящно и издевательски положил на край тарелки. Мутило все сильнее.

– Алена. Слушай. Толька в обмарок нэ падай.

Ресторан кружился детской каруселью у меня перед глазами.

– Я… дурак, навернае, да. Я… люблю тибя, Алена. Слышишь?

Я бессмысленно глядела на него. В его лицо. На его блестевшую медно лысину. На его мерцавшую в ухе золотую серьгу.

– Глухая, да?!

Я молчала.

Его лицо внезапно исказилось. Будто мучительная, широкая волна прошла по нему. И смыла с него всю ложь… весь обман.

Пылало страшной правдой голое его лицо.

Он схватил себя пальцами за свою золотую сережку.

– Хачу тибе па-дарок сдэлать. Дэржи.

И он рванул у себя из мочки серьгу – даже не утрудился расстегнуть замок; вместе с мясом рванул.

Струйка крови из разорванной мочки стекала по его бычьей загорелой шее на воротник рубахи, затекала за ворот, текла на плечо, и рубаха пропитывалась кровью. И я смотрела на все это.

На его ладони, протянутой ко мне, лежал этот ненавистный золотой коготь. Который я так часто, когда мы любились, прикусывала по-звериному, зубами.

Я взяла его кончиками пальцев. Тупо так взяла, ничего не понимая, не сознавая.

– Я пад-нимаю эту рюмку за то, штобы ты… впрэдь выпал-няла приказы сваего камандира. – Звон хрусталя о хрусталь вспыхнул и умер. – За то, штобы ты…

Я видела в зеркале напротив, как я беспощадно, бесповоротно белею.

– Ты! Што ты?!

Он не успел. Не успел даже выпить, тем более закусить. Я бросила в него, в его грудь, вырванную из его уха серьгу. Он ловко, как кот, поймал ее. Я прижала руку ко рту. Мне стало все это противно. Тошнотворны скатерти на столах. Тошнотворна его окровавленная рубаха. Тошнотворна богатая, изысканная еда, оплаченная украденными деньгами нищих, страдающих людей. Мерзки голые плечи и голые, в «лодочках», ноги дешевых девочек и дорогих баб: они сидели за столиками, и они уже отдавались. Тоже за деньги, как все, у всех и всегда. И я стреляла – за деньги! И я продавала себя!

Все, что я ела за обедом в доме друзей Рената, прорвалось сквозь прижатые ко рту пальцы, залило белоснежную скатерть, стол с яствами, мои колени, мои туфли, ковер под столом. Отвратно запахло. Все вокруг было мерзким. Я сама была мерзкой. Я была отвратительна сама себе. Я была частью этого пакостного мира. Как я ни пряталась за любовь. За мою новую жизнь. За бегство с этой мерзкой, тошнотворной войны.

– Оп-па-а-а… – Он встал, схватил со стола салфетку, отер выпачканную кровью щеку, шарахнулся от меня. Обтер салфеткой светлые, роскошные свои портки. – Да ты, дэвушка…

Меня рвало уже неудержимо. Фонтаном.

– Ты бэрэмэнна.

В его голосе прозвучало: тут и спорить нечего.

Я мотала головой, из меня катился мерзкий скользкий поток. Смогла как-то вдохнуть. Удержать в себе новую вздымающуюся волну. Утерла трясущейся, как у старухи, рукой рот.

– От тебя – никогда… дрянь.

– Хочишь сказать, эта… нэ мой рэбенак? Ну да, да, канэшна, его… А если все-таки мой?

Хохотал, издевался, плевал словами в перемазанную мою рожу.

– Лучше я аборт сделаю, если твой.

За столиками вокруг нас публика вставала, отодвигала стулья, брезгливо отворачивалась; кое-кто уходил, роняя на пол салфетки. Бежала ко мне чернушка-официантка, я видела – несла воду в прозрачном кувшине, чистое полотенце. Бормотала: давайте в туалет, девушка, пройдемте со мной в туалет, я вас доведу, идемте!

Перед глазами у меня стало черно, непроглядно. Падая в черный колодец, я подумала: вот так теряют люди сознание, а потом еще успела подумать: да нет, к чертям, вот так просто они и умирают. Раз – и все, и нет ничего.

И нет там, за порогом, ничего, а только одна чернота.

Чернота. Мрак. Пустота. Зеро.

А потом и ее, черноты, нет, и пустоты тоже нет; и тебя нет.

ДЕНЬГИ

Мешок. Вот он – в чужих волосатых руках. Кожаный, ободранный будто когтями, похожий на старый табачный кисет.

Руки взмахивают в воздухе. Мешок летит и падает на каменный пол у босых ног.

Наклониться, поднять. Видеть свои грязные, босые ноги, как чужие. Развязать веревку. Заглянуть внутрь.

В мешке – деньги. Голос ножом прорезает душный воздух над ее обвязанной темно-серым платком головой:

– Эта тибе. Пака ты ище жива. Можишь пэрэслать эта сваим радитэлям.

Держа мешок в руках, спрашивает ледяными губами:

– А если я останусь жива?

Рука тянется к горлу, ослабляет узлы плотной ткани, которой закутана – не видно волос, лоб и щеки едва видны – ее горячая, как огонь, голова.

Грубый хохот над ее укутанной в холщовый хиджаб головою заставляет ее отшатнуться.

– Да ты и астанишься жива, дура! Ты разве нэ знаишь, что смэрть – эта тожэ жизнь?! Разве ты впэрвые слышишь аб этам?! Пря-ма к Аллаху пай-дешь! Ха!

– Где Ренат?!

– Вэдьма, валчица… Нэ ари… Мой салдат там, гдэ должен быть. Ступай!

Послушно пойти к двери. Прижать мешок к животу, сильнее, крепче. Вот так. А то выронишь. А тебе с ребеночком будут еще нужны деньги. Очень будут нужны.

«Верная смерть. Вернее не бывает. Смерть! Она везде. На каждом шагу! Ты же к ней привыкла! Ты же… даже… научилась шутить с ней! Издеваться над ней…»

«Я скоро рожу. И с ребенком сбегу. В Россию. Домой».

«Ты не сбежишь. Гляди правде прямо в рожу. Отсюда таким, как ты… одна дорога».

Остановилась перед дверью. Не могла толкнуть ее, чтобы выйти. Дрожала вся. Не плакала. Слезы кончились.

– О-о-о… Какие мы нэжные… А што такой толстый хиджаб, а?! Как зимой, а! А? Ведь на улице… жарка, а? Если б я нэ знал, што ты, вал-чица, русская… и што ты нас так нэнавидишь… кроме сваего хахаля, канэшно, да-а-а-а… я бы сказал: эта жэнщина – истинная дочь Аллаха…

Обернулась. Размахнулась. Бросила мешок под ноги тому, кто так жадно, железно смеялся над ней.

Снова зычный, хищный хохот. Хохот залил душную комнату. Голос мокрой веревкой хлестал ее наотмашь:

– А за табой далжок. Ты, русская пад-стилка, хиджаб носишь! – Нога в грязном ботинке пнула мешок на полу. – Ат-лично. Эта плата за абряд. Бэри, дура.

Повернулась. Лицо поднялось над грязью и руганью, над серыми одеждами, над пыльными сапогами золотой луной.

– Я боюсь.

Просто женщина. Просто боится.

– Ба-ишься?! Ничего нэ бойся. Эта и ваш Христос тожэ га-ва-рит: ничего нэ бойся! Вас жэ, христиан, и жгли и рас-пинали! И вы нэ ба-ялись! А наш Аллах… примэт тибя пад крыло! Он защитит тибя! Ах-ранит!

Губы цвета бетона, цвета серого, из грубой толстой холстины, хиджаба на безумной, ночной голове.

– Веру твою приняла. Мусульманка теперь. Опоздал со своей платой.

СМЕРТНИЦА

Головы, головы, детские головы. Руки, плечи, глаза. Сбиваются в живой стог. Стог шевелится. Казенные столы. Казенные ложки. Дети сейчас будут обедать. Что будут есть? Капустную похлебку? Перловую кашу?

Я обвязана взрывчаткой. Держу поднятые руки перед собой. В одной руке пистолет. Другой сжимаю ствол автомата.

– Тихо! Не двигаться!

«Это все игрушки, понарошку, шуточки. Это все маскарад, дети, не бойтесь, и я сама – ненастоящая».

Они сбиваются в кучу. В серую кучу с отчаянными глазами. Попискивают. Как зверьки.

Они еще очень маленькие. Здесь дети от пяти до восьми… девяти… может, десяти лет. Я иду к столу. Раздуваю ноздри. Хочу есть. Я очень хочу есть.

Сажусь за стол, кладу пистолет, беру ложку и начинаю есть.

Ем суп, потом кашу. Глотаю. Давлюсь. Дети смотрят на меня. Как я грубо, жадно ем. Молчат. Доедаю кашу, отодвигаю тарелку и хрипло, громко говорю:

– Спасибо.

И совсем тихо говорю себе:

– Какой плохой сон. Сейчас проснусь. Сейчас.

Но не просыпаюсь. Осторожно, чуть касаясь пальцами, ощупываю взрывчатку у себя на животе. Вижу себя в зеркале на стене. Зеркало оклеено смешными бумажными фигурками. В глазах у меня страх. Отчаянно подмигиваю своему отражению, облепленному бумажными лисами, волками, медведями. А отражение мне не подмигивает.

Мое отражение сурово, страшно смотрит на меня.

Подбегаю к зеркалу. Ударяю в зеркало кулаком. Оно разбивается на мелкие кусочки, и осколки медленно падают к моим ногам. Дети визжат как сумасшедшие!

Серая живая куча распадается. Каждый по отдельности мечется, бегает, орет и плачет. Кто-то упал ничком, кричит, заливается. Кто-то крепко обхватывает мои ноги, прижимается к ним щекой.

По лицу текут слезы. По кулаку течет кровь. Я ору:

– Встать! Встать и построиться! В шеренгу, вам говорят!

Маленькая девочка поднимает ко мне личико.

– За нас вам заплатят много денег, если мы умрем?

Сажусь на корточки среди детей. Тяжелая и горячая голова. Плохо слышу и плохо вижу. Я знаю: сейчас приедет тот, кто надел на меня пояс смерти. Он все равно доведет дело до конца.

– Дети, – шепчу я хрипло. – Хотите жить?

– Хотим… хотим!.. Хотим…

– Давайте убежим…

– Давайте!.. Давайте, давайте, тетенька… А куда?

– Я… сейчас… придумаю…

Оглядываю стены. Двери. Двор в окне. Смотрю на часы на стене. Сейчас приедут.

Шаги. Уже идут. По коридору. Если переговоры окончились плохо, я должна буду взорвать детей. И умереть вместе с ними.

Если хорошо – они сами детей расстреляют. И меня.

Девочка с черными косами тихо говорит:

– Ты так не волнуйся, тетя. Ты вся красная!

Подбегаю к окну. Высаживаю ногой раму.

– Лезьте! Быстро!

Дети лезут в окно, плача, крича.

Шаги, топот по коридору громче, ближе.

Дети уже почти все вылезли! Бегут по двору!

Девочка нежно берет меня за руку.

– А ты, тетя? Теперь тебя убьют?

– Ты останешься со мной?

Я с ума сошла. Ей же надо бежать. Нас убьют обеих.

– Ты же ведь совсем одна. У тебя никого нет.

Я беру ее на руки. Прижимаю к груди. Улыбаюсь.

– Нет. У меня есть. Маленький мальчик. Он живет внутри меня.

– Когда тебя будут убивать, он тоже ведь умрет, да?

– Нет!

Прячу лицо у нее в волосах. Она обнимает меня рукой за шею.

Дверь распахивается. Руслан на пороге. Стреляет в потолок. Девочка, запрокинув голову и открыв рот, смотрит на черные дырки от пуль в потолке.

– Ты! Гдэ дэти?!

Я улыбаюсь солеными губами.

– Ушли.

– Ты!

Руслан наводит на меня дуло автомата. Я улыбаюсь своей смерти.

– Палаумная!

Еще очередь в потолок. Очередь вокруг меня, по стенам. Я стою под железным градом огня. Девочка у меня на руках. Она крепко прижимается ко мне. Я чувствую, как бьется ее сердце. Руслан поднимает автомат. Целится.

– Все завалила!

В комнату вбегают Руслановы боевики. Я подхожу с девочкой на руках к разбитому окну. Я ставлю ее ножками на подоконник. Толкаю вперед.

– Ну же. Прыгай. Беги!

– Меня убьют!

– Беги!

Девочка прыгает с подоконника в пыльный солнечный двор. А я подхожу к солдатам, что целятся в меня. Обнимаю их за шеи. Целую – одного, другого, третьего.

Грязные, соленые, табачные рты плывут, как рыбы, под моим ртом. Кто-то наставляет дуло мне в грудь.

– Мальчики…

Холод дула чувствую грудной костью. Резкий детский крик. Ледяное, мертвое молчание. Я обманула ее. Она не родилась. Она умерла.

Руслан поднимает дулом автомата мой подбородок.

– Брюхатая сучка!

И я говорю ему пыльными, мертвыми губами:

– А если это все-таки твой ребенок?

А потом началась перестрелка, до неба встали крики, вой и грохот, и я перестала слышать и видеть.

СОН АЛЕНЫ О ПОЖАРЕ В МЕЧЕТИ

Слепящий глаза, как автоматный огонь, белый дикий день несет себя людям гроздью жаркого желтого винограда на большом блюде изразцово-синего радостного неба.

Белый город насквозь прокален солнцем. Над городом жуткой сизой, синей ушанкой нависает старый потухший вулкан.

Круглый купол старой мечети тоже весь залит белым сиропом солнца. Солнце стекает с купола медленными, благословенными струями. Солнце наполняет до краев светлым белым медом бассейн для святых омовений.

Люди идут в мечеть. Они идут молиться.

Идут молиться возлюбленному, великому богу своему, единственному среди богов земных.

Алена стоит в мечети. Ее лицо туго обвязано белым, расшитым мелкими речными жемчужинами, праздничным хиджабом. Глаза скользят по драгоценным, хитрым орнаментам мраморных стен, по изукрашенному цветочной росписью выгибу купола. Она слушает гнусавый голос муллы, пьяно-счастливо поющего арабскую молитву. Украдкой вынимает из-под платья свечу. И зажигалку.

Осторожно, под длинным рукавом, пряча от прихожан огонь, зажигает свечу. Смотрит на пламя. Все встают на колени. Одна Алена не встает.

Соседка видит ее горящую свечу.

…видит мою горящую свечу. Я защищаю огонь локтем, грудью. Длинным рукавом моего белого праздничного, пахнущего сладкими арабскими духами джильбаба. Но женщина все равно видит. Толкает меня под локоть. Рукав джильбаба и пламя соприкасаются. Тонкая ткань загорается мгновенно.

Огонь обнимает меня, как обнял бы мужчина.

«Огонь! Гасите скорей! Кто поджег?!»

«Да она же сама себя и подожгла! Она держала в руке свечу!»

Шум, крики, толкотня. Пытаются потушить пламя, пляшущее на мне бешеный танец. На меня накидывают одежду, старые одеяла, войлок, ковры. Толкают, и падаю на пол. Кричат, плачут, гладят меня по лицу. Обгорели брови. Обгорели волосы. Ожоги на руках. Огонь умирает.

Огонь умер, а я осталась жива.

Поднимаюсь с мраморного, узорчатого, как змеиная шкура, пола мечети. Все глядят на меня, обожженную, в пузырях безобразных ожогов.

Сквозь чужую толпу медленно, будто танцуя медленный танец, выхожу на залитую белым медом солнца улицу.

– Это ты горела, но не сгорела?

Маленький смуглый, коричневый, как темный горский мед, мальчик, задрав голову, строго глядит на меня.

– Прости, – говорю ему нежно.

– Тебя Аллах накажет.

– Пусть накажет. Я не боюсь.

– А вдруг он тебя накажет до смерти?

– Видишь, я не сгорела. Не умерла. Все хорошо. Идем.

Я беру мальчика за руку обожженной рукой, и мы идем по залитой солнцем улице. Я кладу руку на живот.

– Как тебя зовут?

– Гузель.

– Ты красивая.

– Хочешь, буду твоей мамой?

– Хочу. – Он сильнее сжимает смуглой лапкой мою руку в волдырях. – У меня нет мамы. Она умерла. А я хочу живую маму.

– Как тебя зовут?

– Ренат.

И я вздрагиваю.

ПЛЕННИЦА

Ее вытряхнули из кузова: даже за руки и за ноги не взяли, толкнули грубо, скатили, свалили вниз. Она больно, плашмя упала на землю, ударилась сильно, головой, разум исчез, время вывернулось наизнанку и встало мертво, обреченно.

Ее взвалили на деревянную, обитую жестью тачку. Под ней катились колеса, грохотали камни. Тачка подпрыгивала на камнях, сотрясалась. Зубы Алены клацали подкова о подкову. Она прикусила язык; из угла рта стекала теплая соленая юшка на солому, брошенную, как скотам, на дно тачки.

Ее вывалили из тачки мешком. Схватили за ноги. Поволокли по земле.

Камни прорывали гимнастерку, обдирали ей кожу на спине.

Это было больно, она хотела закричать – и не смогла.

Не могла ни говорить, ни кричать. Что они сделали с ней? Может быть, отрезали язык?

Она пошевелила распухшим языком во рту. Шевелится. «Я его прокусила».

Тащат в дом, догадалась. Вот по лестнице волокут.

Позвонки ее, затылок пересчитывали ступени. Она опять чувствовала боль и радовалась боли. «Без боли хуже. Перелом позвоночника. А так – хребет цел. Значит, цела. Жива… и здорова… х-х-ха…»

Втаскивают в комнату. Пахнет табаком и дерьмом. Швыряют на пол.

Холодный пол под горячей, ободранной спиной. Как прекрасно.

Она распласталась на полу навзничь, под вздернутой губой блеснули зубы, и на ее испачканные красной слюной губы взошла безумной зарей дикая улыбка.

Услышала над собой голоса.

Говорили по-русски.

– Умирает. Вытянулась вся.

– Может, дать ей пить?

– Жалостливый. Она столько наших положила.

– Не видишь, у нее брюхо.

– Я бы сам ее застрелил. Прямо здесь. Нельзя.

– Почему нельзя? Жалко?

– Хотят обменять. Командир говорил.

Больно пнули. «Хорошо, не в живот».

– Контужена сильно. Может не выжить.

– Надо, чтобы выжила. Нам нужен Соловьев.

– Жаль только, отдадим ее, и она там, у них, ребенка родит. Тоже тварь какую-нибудь выродит.

Ее снова пнули, уже сильнее. В грудь. Она хотела перевернуться на бок, закрыть руками живот – и не смогла. Так и осталась лежать: лицом вверх, раскинув руки.

– Может, нам ее грохнуть?

– Тогда мы Соловьева потеряем, ты че, глухой?!

– Да, дрянь дело.

– А тебе ее не жалко совсем? Пузатая.

– Прикинь, сколько она наших грохнула! Тогда жалей!

– А если она тут родит?

– Я сам убью ее выблядка.

– Шутишь!

– Не шучу.

– Она тоже человек.

– Не человек. Убийца.

– На войне все убийцы!

– Но не все снайперы.

Память не сохранила времени. Она была всего лишь грузом человечьего мяса, еще не ставшего мертвым, но уже не бывшего живым.

Пелена равнодушия туго обвязала – так пеленают младенца. Слышала голоса над собой, и больше ее никто не бил, не пинал. Однажды губы почуяли, как к ним прислонили железное, холодное. Край кружки. Она неловко, жадно стала пить воду. Тот, кто держал кружку, выливал воду ей на подбородок, на шею, не умел напоить – или не хотел, брезговал, ненавидел. Она выпила целую кружку и хотела еще, но солдат, поивший ее, ушел, и кружка ушла вместе с ним.

Ждала покорно, лежала недвижно. Глаз не открывала. Сама для себя притворилась мертвой.

ГОЛОСА ТЬМЫ

…они говорят. Я слышу голоса. Говорят: немедленно застрелить. Как собаку. Говорят громко, я все слышу. Думают, я не слышу ничего.

…кончится. Сейчас все кончится. Я кончусь. Вторая Алена не родится никогда. Никогда.

…никто не вернется. А! Наступили на лицо сапогом. Страшно? Нисколько. Больно только.

…боль исчезнет сразу, когда выстрелят в затылок.

…голоса, голоса, голоса. Сливаются, гудят пчелы, говорят обо мне, о моей смерти говорят. Спокойно говорят, нет, кричат, а вот слышны взрывы, это далеко, пусть будет близко, пусть снаряд ляжет, убьет всех сразу. Зачем человек живет, зачем умирает, так устроена жизнь, так устроена война, зачем на земле война, я не понимаю, зачем бабы рожают мальчиков, ведь все равно им умереть. Хорошо, что я убила своего мальчика, когда он был еще во мне, когда он был еще червячок, а что он чувствовал, когда я его убивала. Боль, ужас, резали в утробе ножами, разрывали, распинали, растаскивали на куски. А я орала от боли, хотя ничего не помню, значит, жизнь может быть без сознания. А сознание без жизни может быть или не может…

…не может…

…не может…

…если они меня убьют – я себя покину сразу или нет?

…человек умирает, а душа подымается, видит все сверху. Проверим, как твоя душа наверх вспрыгнет и над тобой метаться будет. Ха-а-а-а-а…

…а-а-а-ах. Я еще есть. Я еще думаю. Мне еще больно.

…они говорят – давай ей руки отрубим и глаза выколем!

…так я и знала. Снайперам всегда так. Мне солдаты рассказывали. Говорили: не попадись только, руки в кистях лопатой перебьют…

…подняли на воздух. Облако обвило, окружило. Голоса отдалились. Звучали из другого мира. Тело невесомое, ноги вот только очень тяжелые, как утюги, и сильно болят. Ушли? Кинули? Тишина. Есть тишина, и есть любовь. Забытая… струится. Вода. Пить. Жажда. Хоть глоток. Рядом никого. Или – толпа? Толпа молчит и глядит на нее. На мертвую? На живую? А есть промежуток между жизнью и смертью?

…никого рядом. Ни человека. Ни зверя. Ни пули. Ни огня. Ни камня ледяного. Воздух в ноздрях. Гарь. Сладкая гарь. Горький дым.

…где ты, Алена?

…где я, Господи…

…они убили меня?

…жива. Облако вокруг. Воздух в обожженных ноздрях.

Руки кладут кирпич. Тщательно, аккуратно. Взлетает мастерок. Припечатывает цементный раствор. Руки замуровывают окна. Закладывают белыми камнями дверной проем.

Из-за двери доносятся крики.

Женский крик пытается пробить медленно растущую глухую стену.

– Выпустите меня! Выпустите меня! Вы-пус-ти-те ме-ня! А-а-а-а-а!

Руки кладут кирпич. Простуженный голос хрипит поверх кирпичей:

– А вот хрен тебе, бабенка. Снайперша занюханная. Белые колготки, сучонка, епть. Покричи. Еще покричи. Люби кататься, люби и саночки возить.

ТЕМНИЦА. ПЕРВЫЙ РИСУНОК

Она сидела, скрючившись, у стены. Стены измазаны кровью.

Разводы крови высохли и стали коричневыми.

Вставала, впивалась зубами в руку, в нежную мякоть плоти. Прокусывала руку, как волчица – лапу. Кровь капала на пол, на одежду. Скалилась, блестя в темноте зубами.

Обмакивала палец в кровь. Подходила к стене.

На белом – кровью – начертить безумный красный рисунок.

Зачем она рисовала кровью на стене?

Глупо, больно развлекаться так. Раны могут воспалиться.

И воспалялись: укусы набухали синим, лиловым, болели, гноились.

За стеной раздавался стук, доносились звуки, крики.

Гремело, шуршало.

Из стены вынимали кирпич. Ей просовывали еду в отверстие.

Она послушно вставала и брала миску с едой.

В углу стояла параша. На ней лежала круглая доска.

Когда из стены в очередной раз вынули кирпич, она встала, приблизила к дыре губы и спросила черную пустоту:

– Где я? Кто вы?

Черная пустота не ответила ничего.

СОН АЛЕНЫ В ТЕМНИЦЕ. ПРАЗДНИК

Черная елка, увешанная с макушки до комля бумажными фонариками, золотыми шишками, настоящими апельсинами, орехами и хлопушками. Снег чистый, бело-синий, как опаловые мамины бусы; я недавно играла с ними, потянула за нитку, а она возьми и разорвись, и сине-перламутровые крупные бусины потрясенно раскатились по полу, укатились навек за половицы.

Двор моего детства, старинная бабушкина шкатулка. Вечер, и небо откидывает черную крышку шкатулки, и на исподе крышки морщинистой монашеской рукой когда-то, века назад, нашиты на черный бархат мелкие, крошечные алмазинки. Дети катаются с деревянной горки, ее полили водой, и на досках слоем свиного жира застыл толстый серый лед; кто на задике катается, кто – на коленях, кто – на круглых санках-ледянках. Кто на животе, хохоча во все горло, сползает! Кто на спине, и ноги врастопырку. Кувыркаются в снегу, хохочут. Подбегают к черной ели, украдкой срывают с веток хлопушки.

– Глядите! А у меня в хлопушке – драже!

Румяный мальчонка протягивает на ладони конфеты, похожие на маленькие ягоды – на бруснику, облепиху.

Вокруг ярких фонарей – лиловые, зеленые круги: мороз все сильнее.

Маленькая девочка в кургузой шубке и шапке с длинными вязаными ушами зачарованно глядит на елку. Серые валенки – старые утюги. Такие утюги бабушка Наташа наполняла горящими, из печки, углями, и в комнате, над свежевыстиранным, еще сырым бельем пахло березовыми дровами, пахло печью.

Алена переводит взгляд с елки на валенки. Гладит ими, как утюгами, белое чистое белье снега.

Подходит отец, берет Алену на руки. Сажает себе на плечо.

– Красивая елка! В прошлом году была такая же!

– Нет, не такая. Другая.

Отец опускает дочку на снег. Алена задирает голову и смотрит на звезды.

Она шарит по ним глазами, как по россыпи елочных игрушек, вываленных из старого, перевязанного веревками ящика, весь год стоявшего в кладовке. Золотые шишки… перламутровые шары… алые гирлянды… лампочки, что давно перегорели, выкрашены зеленкой и марганцовкой… посеребренные львы и сшитые из старого цигейкового воротника медведи… розовый китайский фонарик… снежинка, вся усыпана наклеенными стеклянными блестками, вся переливается… маленькие, как кукольные пальчики, свечки… орех в фольге из-под давно съеденной шоколадки… а вот…

Вот она. Вот эта звезда.

Острой иглой входит в Аленины глаза.

Входит куда-то ниже горла. Туда, где громко, страшно бьется кровь.

Тук-тук. Тук. Будто молотком бьют.

Золоченым молотком… елочные кузнецы…

– Звезда, – говорит Алена холодными губами, – ты моя. Я всегда тебя найду. Даже когда…

Тук. Тук-тук.

Страшно, обрушиваясь изнутри водопадом, в ушах бьется кровь.

«Нет. Не умру. Никогда. Никогда».

– Алена, – говорит отец и крепко берет ее за руку в обледенелой сырой варежке, – Алена, что ты там бормочешь, а? Идем домой. Ужинать пора. Спать пора.

АЛЕНА ПРОСИТ ПРИНЕСТИ ЕЙ КОШКУ

Кирпич вылетает из стены. Грохается на пол. Разбивается в крупные и мелкие красные осколки. Вздрагиваю и просыпаюсь. В дыре от кирпича – глаза.

– Подойди!

Медленно поднимаюсь и подхожу. Гляжу. Молчу.

– Немая, что ли?!

В дыре пистолетное дуло. Черный пустой глаз.

– Я не понимаю, почему мы тебя до сих пор не грохнем!

Я молчу. Живот под рукой вздувается, шевелится. Шепчу:

– Тихо, мой маленький. Тихо.

– Они не отдают нам Соловьева!

Я говорю:

– Дайте есть.

– Жри!

В дыру летит кусок жареного мяса. Падает на грязный пол. Наклоняюсь, поднимаю мясо, иду и кладу его на собачью подстилку. Глаза из дыры в стене следят за мной.

Сажусь на корточки. Беру грязное мясо. Улыбаюсь.

Говорю себе:

– Может, не баранина? А человечина?

Говорю ребенку:

– Не будем есть эту еду. Не будем. Будем есть с тобой другую еду. Хорошую. А эта – плохая. И кошки у нас нет, чтобы кошке отдать.

Запускаю зубы в мясо. Оно грязное и вкусное. Я ем, дрожу, плачу и, кажется, рычу.

Кирпич опять вынули.

– Ты! Встать!

Встаю.

– Ты ела?!

– Ела. Спасибо. Можно, я вас попрошу?

– Что еще?!

– Принесите мне кошку.

ЧУДЕСНЫЙ УЖИН АЛЕНЫ

…теряю от голода разум, и накрывает платком тьма.

…во тьме бьется, мотается бледный нежный свет.

Светлое пятно плывет передо мной. Голодный бред. Не поддаваться. Не обольщаться.

…будто мать в детстве, женщина наклоняется надо мной. Голос прохладно опахивает мое лицо, горящее во тьме костром, и я вижу отсветы огня.

– Я принесла тебе поесть. Ешь. Вставай и ешь.

Помогает мне сесть на полу. Кладет мне на колени корзину.

В корзине – печеная рыба, сотовый мед, горский овечий сыр, лепешки, апельсины, абрикосы, виноград. Глиняная бутыль. Я знаю, в ней вино.

Изумленно смотрю на еду. Жадно хватаю лепешку. Запускаю в нее зубы. Она еще горячая!

Хватаю виноград. Заталкиваю в рот.

Ем все подряд. Маленький мой, как же ты проголодался! Ешь, ешь, ешь…

Смотрю на женщину с набитым ртом. Живот мой шевелится под серой дымной паутиной грязных тряпок. Она смотрит на меня. Ее улыбка прожигает меня. Я опускаю голову к корзине, хватаю печеную рыбу и, прежде чем откусить от рыбы кусок, целую рыбину в избытке чувств!

Когда поднимаю от опьяняюще пахнущей, благоухающей морем, солью и жиром красавицы рыбы голову – женщины уже нет в комнате. Я одна.

Судорожно ощупываю еду. Настоящая! Живая!

И корзина – из прутьев живых сплетенная!

А стены вокруг пусты и белы, как раньше.

И я закрываю лицо руками.

МОЛИТВА АЛЕНЫ В ТЕМНИЦЕ

Открыла глаза.

Опьянела от ужаса.

Мне все это снится. Сейчас проснусь.

Не было пробуждения. Надежды не было.

Сегодня ли, завтра. Раньше ли, позже.

Тело ныло, избитое. Лучше бы убили сразу. Почему не убивают?

Зачем разгадывать загадку. Все равно перестанет быть загадкой когда-нибудь.

Разлепила склеенные кровью, сохлой слюной, солью слез губы.

Скулы болят. Челюсти не разомкнуть. Ощупала языком внутри рта. Зубы выбиты.

Вдохнула в себя то, что здесь звалось воздухом.

Выдохнула.

– Бог… Если Ты есть… Пошли мне смерть!

Горло петлей затянуло. Страшный, корявый хрип выполз наружу.

– Я не могу! Возьми меня!

Не слышит. Надо громче просить.

Да не просить, дура! Предлагать. Пусть Он – возьмет.

– Боже мой…

Какой Он твой, дура. Он – всех.

– Возьми меня… в землю… не хочу больше мучиться… не выдержу…

В землю, это страшно. Очень страшно. Не хочу в землю.

Потянулась, скрючилась, извилась. Подтянула ноги к подбородку.

– Возьми!.. Прошу…

Молчание обхватило мягкими зверьими лапами.

Слушала молчание. Вбирала его избитым лицом, отбитыми губами.

Темница слушала отзвук крика. Эхо молитвы.

Умереть тут, когда время придет, своей смертью, гадкой, вонючей, страшной.

Непотребной. Никому не известной. Никому не нужной. Забытой. Позорной.

– Что ж Ты не ответил мне ничего…

Тишина. Стук. Сердце стучит. Еще стучит. Гляди-ка, живучее. Еще живое. Еще бьется.

ДЕРЕВЯННЫЙ

Сидела на подстилке, припав спиной к стене.

Ничего не думала; не чувствовала. Не была.

Очнулась, когда спина окоченела от кирпичного холода.

Кто-то рядом. Смотрел на меня.

Страха не чувствовала. Тепло и печаль исходили от призрака.

Всмотрелась. Не бесплотный. Сидит. Вижу.

Голова чуть повернута. Руки на коленях.

Бессильно уронены; ладонями вверх.

Голый? Да; грудь нагая и ноги. А вокруг бедер наверчена тряпка грязная.

Рот покривила в усмешке. Додумались. Мужика и бабу, пленных, в одну темницу затолкать. А сами, небось, будут в щелку глядеть, в окошко: еще не лезут друг на друга, значит, плохо кормим.

Прищурилась. Мужик худой, невзрачный. Ребра торчат.

Волосы длинные отросли, спутались. Ну так в тюрьме парикмахера нет.

Думала, на меня смотрит, а у него глаза закрыты.

По усам, по бороде, как мед, слезы текут.

Заплачешь тут! Завоешь скоро, бедный…

Чеченец? Русский? Украинец? Здесь украинцев много воюет. Дураки хохлы, и погибает их тут много. А за денежкой едут. Наемник мусульманский? Турок? Пакистанец?

На турка вроде не похож. Русская такая бороденка.

Молчит. Сидит. И тут я увидела.

Тело исполосовано все. Били, видать, жутко.

Грудь, плечи, ноги в рубцах вздутых. Кровью сочатся.

Сидит. Не шелохнется.

– Эй! Ты живой?

Молчал.

Я привстала с подстилки. Протянула руку. Потрогала его за плечо.

– Эй…

Руку отдернула. Плечо такое жесткое. Онемелое. Загрубелое. Деревянное.

«Так били, звери, аж все тело задеревенело, мышцы судорогой свело».

И тут он открыл глаза.

…и мы долго, долго смотрели друг на друга.

…и глаза у него широко открытые, скорбные, остановившиеся, деревянные. И щеки его деревянные. И кровь на ребрах, на плечах его деревянно, жестко застыла. Вырезанные из дерева капли; крашеные выступы; багряные потеки, и кое-где краска сползла, облупилась. И лицо его печальное, то грубое, то нежное, то скорбное, то вдруг неистово радостное, как у ребенка, деревянно молчало. Тысячи жизней сменялись на его деревянном лице: шли, вспыхивали, исчезали-пропадали. И деревянные его руки…

…и деревянные мои руки вдруг пошевелились, ладони дрогнули, пальцы скрючились; я захотел протянуть их к живому человеку, к женщине, что сидела рядом со мной, и не смог. Я захотел улыбнуться ей – чуть приподнялись углы деревянных губ, но ни вздоха не вышло наружу из твердого, старого дерева. Старое, почернелое дерево, и резец мастера хоть острый был, да затупился под конец. Единственное, что жило на деревянном лике, – глаза. Мои глаза. Я видел ими. Живое дерево тоже видит – ветвями, корой. И я смотрел на женщину. И я…

…и я смотрела на него, на мужика избитого! А разве дерево может кровью истекать, беззвучно спросила я его. «Может», – глазами сказал он мне, и в деревянных зрачках я увидала такую боль! Боли конца-краю не было. Боль залила меня, как река по весне. Зрачки краями ледоходных льдин душу оцарапали, сердце. Я обрадовалась: значит, они у меня еще есть, сердце и душа! Не выжгли! Не все во мне убили. Вот он, мужик, страдал, страдает больше меня, крепче меня. Болью меня захлестнул! Как объятием. Так руки взлетают, когда после разлуки муж и жена встречаются – и захлестывают, как солнечная волна. Обнял болью своей меня!

Любовью.

Я убийца, я многих убила, шептала я мужику беззвучно, а ты кто такой, чтобы так – на меня – деревянными очами – из тьмы – глядеть?..

…и я глядел на нее, на бедную, нищую духом женщину, что убила многих, что сама себя не знала, а уже научилась чужие жизни махом отнимать, – глядел на нее и проницал глазами ее, и душу ее обнажал, – и ее лицо постепенно становилось из деревянного – мягким, из жесткого – текучим, из ненавидящего…

…и я глядела на него, на мужика этого, на голого мужика в моей темнице, окровавленного всего, деревянного, недвижного, – в лицо ему глядела, глаза в глаза, и вместо его лица, с деревянными усами и с деревянной бородой, с улыбкой нежной, деревянной, отчаянной, я видела…

…я видела свое лицо, да, как в зеркале, свое, ну разве ж я лица своего не знала, вот подбородок упрямый, а вот родинка под глазом, а вот брови черные, широкие, как у персиянки, никогда щипчиками кокетливыми не щипанные, – да, это я, и глаза мои карие, и лоб как у быка, мать меня раньше все большелобым бычком дразнила, – и улыбка… моя! – вот я уже и улыбаюсь ему…

…вот я уже и улыбаюсь – себе…

…в зеркале этом проклятом…

…в зеркале этой темницы, тьмы…

…а где же мужик-то… куда сгинул…

…где…

Руку я протянула вперед. Рука встретила воздух. Не было никого.

Не было – и не будет.

Втянула воздух ноздрями. Деревом пахло в тюремном воздухе.

А может, срамной парашей в углу.

Закрыла глаза. На дне моих глаз он сидел. Призрачный, бестелесный. Белела на бедрах повязка. Коричнево-алая кровь на плечах и груди запеклась. Весь покрыт кровавыми письменами. А я их прочитать не смогла.

И по усам, бороде, как сотовый мед, светлые, соленые, сладкие слезы текли.

Над чем он плакал? Над собой? Надо мной?

Надо всеми?

Надо всеми, кто его не видел, не слышал, в лицо ему не глядел, как в свое… в тюрьме, в темнице вместе с ним не сидел, до полусмерти, до мяса и костей избитый…

Время сместилось. Подбежала к стене. Колотила в нее кулаками, ногами.

Кричала дико, громко, страшно, как зверь.

– Э-э-э-эй! Вы-ы-ы-ы! Здесь Бог мой бы-ы-ы-ыл! Вы в лицо Ему посмотрите! В глаза! И вы все поймете! И вы… вы прекратите эту войну-у-у-у! И все закончится! Все! Все-о-о-о-о!

Ответом беззвучно звенела мертвая, глухая тишина.

АЛЕНА ВИДИТ В ТЕМНИЦЕ РУСЛАНА

Я ногтями царапаю на стене портрет.

Женщины, что недавно принесла мне чудесную еду в ивовой корзине.

Я ногтями рисую ее красивое лицо, широко стоящие глаза.

На голове у нее я процарапываю царскую корону.

Известка сыплется из-под отросших звериных ногтей. Живот мой бугрится.

– Я помню, какая ты… Я тебя нарисую… Для тех, кто придет сюда… потом…

Из-под ногтей течет кровь. Мажет белую стену. Облизываю окровавленные пальцы, как сладкие виноградины. Кладу руку на живот.

– Жаль, что ты не видел ее… сынок… она очень красивая…

Надо мною наклоняется хищное лицо.

Золотая серьга стреляет в меня золотой пулей. Голос, я ненавижу его, кричит, вопит надо мной:

– Думаишь – эта игра?! Эта – правда! Прав-да, ты, слышишь?! Наша вэра! Наш Аллах, да величится имя Его! Наша правда! Наш мир! Да! Я всэгда гаварил эта! Сто, двэсти лет – и мир – наш! Дэнги, гаваришь?! Дэнги – да! ани тоже наше аружие! Как и базуки! Как пулеметы! Как – винтовки! и гранаты! и нажи, каторыми мы рэжим вам глотки! Патаму што вы пасягнули на наши горы! На наши сэмьи! На нашего Бога! И Аллах атамстит вам! Патаму што нэльзя паднимать руку на народ Бога!

Слышу свой хриплый, слабый шепот.

– Мы тоже народ Бога.

– Нэт вашего Бога! Нэт! Есть толька наш Бог! Аллах! И Мухаммад, Прарок Ево! И наши дэнги и наше аружие пабедят вашего Бога и ваш народ! Ваш народ нэ вэрит в вашего Бога! Если бы вэрил ваистину – у вас все бы па-другому была! Вы нэ верите в Бога! Нэ уважаете предкав сваих! Вы все гатовы за дэнги продацца, вы, а нэ мы! Нам нужны дэнги лишь для таго, штобы ваевать с вами! И – па-бе-дить вас! Русских са-бак!

– Я же тоже русская, – шепчу. Губы дрожат.

– Ты?! Ты тэперь нэ русская! Ты – мусульманка! И ты – мой снайпер! Ты мой салдат! И ты далжна выпалнять маи приказы! Ты!..

Голос еще что-то кричит. Золотая пуля серьги все летит в меня, не долетит, сердце мне все не прострелит.

Но не слышу уже ничего.

АЛЕНА И КОШКА В ТЕМНИЦЕ

По моему грязному склепу важно, довольно ходит кошка. Расхаживает, как хозяйка; спинку изгибает.

Кошка с удовольствием, глухо, утробно урча, сожрала остатки баранины: в углу, рядом с ведром – косточки. Собака бы все кости подъела, сгрызла; у кошки зубы слабые. Кошка подходит ко мне. Ласкается. Ее ребра раздулись от еды. Я глажу ее, живую, слабой худой рукой по шелковой шерсти.

– Кошка, кошка… Красивый, милый зверь… Зверь ты мой… Как хорошо с тобой… Маленький мой, видишь, какая красивая кошечка у нас!.. Беленькая, с рыжей спинкой…

Сижу на полу, вытянув ноги, и кошка прыгает мне на колени. Вцепляется когтями мне в грудь. Я целую ее в морду.

– Зверь мой, зверь…

Плачу над кошкой, обнимаю ее, как человека. Потом кошка, урча, засыпает у меня на коленях, и я стерегу ее сон.

Пока она спит, я тихо говорю с ней. Я же тут ни с кем не говорю, так хоть со зверем поговорить мне дайте.

– Зверь мой. Теперь у нас с тобой, мальчик мой, есть зверь. Да какой красивый! Зверь мой, а ты знаешь… у меня там… тоже были кошки. Мать моя и отец держали двух кошек – кошку и кота… Кот серый, полосатый… тигровый. А кошечка кокеточка… трехцветная, красотулечка… изящная, и хитруха, и грациозная, королевна, и лапку поднимала – так еду просила, как собачка… попрошайка… Мать называла ее грубо – Шурка; а бабушка Апа ласково – Шурочка. Отец никак не называл, просто подзывал: кис, кис… А кот… умный! Как – человек… Красавец… спокойный, добрый такой… Шурочка дома сидела, а кот – ходил гулять. Все кошки в округе его были… И мы звали его… постой, постой, а как же мы звали-то его? Марсик! Марс… Бог войны… Все – крови хотят… Ну вы же, кошки, вы тоже хищники… Крови хотите, мяса… Но мы… хуже, звери. Вы жрете мясо, чтобы выжить. А мы? Мы в брата стреляем – зачем?! Мы же его мясом… никого не хотим накормить, правда?!

Я гладила мирно спящую кошку по загривку, по темной лоснящейся шелково спинке. Приближала к ней лицо и жадно нюхала ее шерсть. Кошка пахла съеденным бараньим мясом и еще – чем-то мягким, нежным, пушистым, домашним. Пирогами, блинами… птичьим пером из подушек…

– Ты вот… кошка… на Шурку похожа. А Марсик был полосатый… как матрац… А у меня – вот даже матраца нет… подстилку бросили… Я как собака, а ты кошка, и мы с тобой – два зверя… и пусть у нас с тобой будет общая жизнь… Если меня расстреляют – ты, зверь, не плачь, ладно?

Шерсть кошки от моих слез, капающих ей на спинку, становилась мокрой, и кошка пахла мокрой зимней шапкой.

Кошка прекрасно выспалась у меня на коленях. Я терпеливо ждала, когда она насытится сном. Ноги мои затекли. Когда кошка проснулась, потянулась всеми лапами и муркнула, я осторожно выпросталась из-под нее, хотела встать, но не смогла.

На коленях поползла к стене.

Стоя перед голой стеной на коленях, как перед иконой, я задрала голову и поглядела вверх.

На меня, с белой стены, смотрели мои нарисованные кровью знаки и рисунки.

Я больше не прокусывала себе руки, чтобы рисовать на стене. Кровь подсохла. Рисунки стали темно-коричневыми.

На меня со стены смотрели нарисованные мальчик, девочка, елка, домик, кошка и собака.

Стоя перед стеной на коленях, я задрала голову и поглядела вверх.

Под потолком тускло светился слепой глаз окна.

Еще одно утро.

ДЕТСКИЕ СТИХИ АЛЕНЫ

Я так люблю мед!

Его любят белочка и крот.

Его любит медвежонок, волчонок и лис,

И даже мой кот, я зову его Кис!

Мед льется из ложечки, как сироп.

У нас в тарелке – медовый сугроб!

Я бы пчелой хотела быть,

Чтобы сладкие соты лепить!

ФРЕСКА ШЕСТАЯ. КОПЬЕ

(изображение летящего копья на Вратах)

НА СВОБОДЕ

В пустом квадрате двери стоял живой человек. За его спиной сшибались и гасли голоса.

– Эй, ты жива тут? За тобой пришли.

Я шагнула вперед. И человек сделал шаг вперед.

– Ренат…

– Молчи, – выдохнул он и припал сухими губами к моему рту.

Потом он взял меня за руку и сказал:

– Пойдем.

Я покорно, черная брюхатая овца, шла за ним.

Сильно кружилась голова. Я наступила пяткой на пустую оловянную миску, из которой меня кормили. Миска зазвенела, перевернулась, покатилась к стене. Я оглянулась и посмотрела на миску. Она светилась в полутьме темницы серебряной Луной.

– Зачем…

Ренат закрыл мне рот рукой.

Осторожно вел меня к выходу. К светящейся в стене белой дыре.

– Нас убьют.

– Никто никого не убьет. Тебя отпустили. – Он уговаривал меня как маленькую. – Не бойся ничего.

– Нас правда не убьют?

– Правда.

Я вцепилась Ренату в локоть. Локоть был живой и теплый.

Он подхватил меня под колени и под мышки.

Шел со мной на руках по коридору. Спускался по лестнице.

Толкнул плечом тяжелую дверь, и мы вышли на волю.

Он еще долго нес меня на руках, и я закрыла глаза и не видела ничего. Потом устал нести и опустил. Я почувствовала под подошвами землю.

Мы стояли на пустыре. Поодаль белели приземистые дома, ползли по склонам, выпачканные известкой черепахи.

– Где мы?

Ренат обнял меня за плечи.

Ветер дул в лицо. Далеко гремели выстрелы.

– Иди в горы. Видишь горы?

Я посмотрела на далекую горную гряду, на серо-белые рубила отрогов и ущелий.

– Да.

– Уходи как можно выше. Спрячься. Там родишь. Я знаю, будет мальчик.

– Как ты хочешь назвать его?

Думала – скажет красивое мусульманское имя. Имя отца, деда, прадеда.

– Сама назови. Как ты хочешь.

Толкнул меня ладонью в спину.

– Иди.

Я пошла. Хотела оглянуться.

– Иди! Не оглядывайся! Ну!

Сглотнула слезы и пошла, не оглядываясь.

Догадалась: оглянусь – все разрушится.

Иди, говорила я себе, повторяла сухими как солома губами, иди вперед, не оглядывайся назад, душа моя. Никогда не оглядывайся назад. Иди только вперед. Туда, куда идешь. Делай то, что назначено делать. Иди мимо и выше. Дальше. Выше. В горы. Роди ребенка. Роди. Живи.

Я плакала и шла вперед.

Обеими руками я поддерживала живот.

Мой живот лежал у меня в руках, как спелый арбуз. Или мощная, спелая дыня.

Если живот – дыней, родится мальчик, говорила мне татарская бабушка Апа.

ЧЕЧЕНКА МАДИНА

Эта брюхатая сумасшедшая русская постучалась ко мне рано утром.

Аллах всемилостив, подумала я, кого в такую рань несет? Открывать боялась. Подкралась к двери и жалобно, как коза, проблеяла: мила-а-а-а?

– Открой, мать, – донеслось из-за двери по-русски. – Я русская. Приюти.

Я так и обомлела. Замками загремела. Дверь распахнула.

На пороге – девчонка. Волос темный, глаз темный. Сама смуглянка. Если б не сказала, что русская – я бы подумала: наша.

– Ты одна? – спрашиваю.

– Видишь, одна.

– Нет, двое вас.

И я показала рукой на ее большой живот.

– Мальчик у тебя, – утвердительно так говорю. А она вдруг как засмеется!

– Мальчик! – И хохочет.

И я хохочу вместе с ней.

Смешно, конечно! Война! Выстрелы кругом! А бабе рожать надо! Бабье дело не ждет, когда мужчины драться перестанут! А живот у нее ходит ходуном! Как играет малец! Скоро, значит, все начнется.

Сделали мы с ней все, как надо. Согрели воды, помыла я ее в тазу, и даже с мылом. Из кувшина поливала. Грязная такая, издалека, видать, шла. Тело красивое, гибкое, спинка нежная, смуглая. Черные волосы на затылке чуть вьются. Ну просто чеченочка, наша. Может, врет, что русская? На плече синяк здоровенный! Побили, что ли, беднягу? Постель чистым бельем ей застелила. Все рубчики ладонями расправила, чтобы гладко ей было лежать.

А она за живот хвать – и так застыла. Слушает, что у нее в животе.

– Ложись, – говорю. – Есть хочешь?

– Спасибо, – говорит, – потом.

Легла она. Красивая. Одежонка ее в углу валяется.

Вижу – из-под чеченской, нашей, длинной юбки скомканной солдатские штаны пятнистые, сброшенные, торчат.

– А ты кто?

Она подумала, я спрашиваю, как ее зовут.

– Гузель. А ты?

А я хотела спросить, не кто она, а чья она. На чьей стороне воюет.

Врет прямо в лицо, нахалка, что мусульманка. Татарским именем нагло назвалась. Чтоб я, значит, ее не выгнала.

А ведь я могла ее выгнать! И пристукнуть могла. И выстрелить в нее из охотничьего ружья отца моего – вон оно, над ковром на стене висит! Она же передо мной лежала брюхатая, усталая, пот тек по вискам, безоружная.

Я вздохнула.

– Мадина.

– Помоги мне, Мадина, – прохрипела она. – Очень больно.

Она легла на бок и подогнула колени к подбородку. Я положила ее руку ей на поясницу.

– Нажимай тут! – крикнула. – Боль отпустит!

Я видела: она хочет заорать во всю мочь – и не может, стыдно.

– Сначала отпустит, – прошептала, – а потом опять придет.

И тут как громыхнет! Прямо над крышей!

Палят дальнобойными.

Я на пол присела. А она лежит, руками по животу водит.

– Никакая ты не Гузель, не ври мне.

– Гузель, – выстонала она, – не вру!

– А кто отец-то?! Отец ребенка твоего – кто?! Русский?! Или чеченец?!

– Ренат… – выдохнула русская. Ее глаза заволокло серым дымом. Рука упала вниз с простыни, сползла до полу. – Я хотела… я… мусульманка… меня зовут Гузель… выпустите меня из тюрьмы… выпустите…

Мне стало темно и страшно. Живот этой русской врушки показался мне громадной, золотой, перевернутой чашей.

– Харцлер, – пробормотала я. – Бред.

– Мой мальчик… Маль-чик!.. Хочу родить на свободе… Выпустите меня… Выпустите…

Над нами ударило так, что я подумала – все, конец. На меня и на роженицу повалились обломки досок и черепица с проломленной крыши.

АЛЕНА РОЖАЕТ

– На воды… На в зубы палку! Зажми палку в зубах! И легче будет тебе! Кряхти! Кряхти! Тужься!

Между зубами у меня всунута палка.

На зубах я чувствую вкус свежего дерева, свежесодранной коры, зеленого, терпкого древесного сока.

– А-а-а-а-а-а-а! Мадина-а-а-а-а!

– Давай! Гузель! Гузе-е-е-ель! Ну-у-у!

Мне очень больно! Так больно мне никогда не было в жизни!

Я чувствую – идет волна. Другая. Погребает меня под собой.

Трогаю языком палку, всунутую мне в зубы.

Все живое. Дерево живое. Камень живой. Чрево мое живое.

Оно сейчас выталкивает наружу огромную, неизвестную мне жизнь.

Кем станет тот, кого я рожаю? Кем станет он?

Злодеем, сволочью, и нагло поведет за собой много людей, чтобы они других людей убивали?

Или будет в тихом, темном монастыре тихо варить сладкий кагор для Причастия и тихо, неслышно молиться – перед деревянным Крестом – за всех, несчастных, нас? За убийц и убитых?

Перед моим лицом – лицо. Обжигает тьмой. Вспыхивает. Сияет.

Женщина видит Время в лицо, когда рожает.

Я этого не знала. Сейчас знаю.

Смотрю ему прямо в лицо, не боюсь его, тяжело дышу и облизываю искусанные губы.

И оно, Время, смотрит на меня.

Так смотрим друг на друга, две собаки. Два волка.

Два врага.

Два снайпера. Снайпер – и снайпер. Кто кого застрелит первым.

У Времени страшное лицо. Перекошенное от боли. Сведенное судорогой. Перепачканное кровью.

Кровь – жизнь. Кровь – чернила. Нашей кровью Бог пишет свою книгу, чтобы те, кто придет после нас, в свой черед прочитали ее, ни слова в ней не понимая, смеясь и глумясь над корявыми письменами.

Смотрю Времени в лицо. Жмурюсь. Пот течет по бровям, по векам и вискам.

Время молча говорит мне: «Я не собираюсь тебя убивать, Алена».

«Я Гузель, а не Алена», – шепчу я Времени.

Оно смеется. Вижу во тьме белые, снеговые, каменные губы.

Катится белый зимний камень его лица.

«Здесь ты Гузель. Там ты снова будешь Алена. Это неважно, как тебя зовут. Важно, что сейчас рожаешь ребенка. Это самое важное, что женщина может сделать в жизни. Все остальное, что женщина делает, неважно. Все мелко и тускло. Женщина, не родившая ребенка, сухая ветвь, мертвое дерево. Его срубают, распиливают на дрова и бросают в печь. Чтобы та, кто рожает ребенка в холод и мороз, могла согреться у теплой печи».

«Значит, все, что я делала в жизни до сих пор, было неважно?!»

Неважно, беззвучно отвечает Время каменным ртом.

«И все, что я буду делать потом, тоже неважно будет?!»

«Если ты больше никогда не будешь рожать – да, тоже неважно».

«Я смотрю прямо в лицо тебе, Время! Скажи мне! Долго я буду жить?!»

«Я не гадалка. Я – Время. Гляжу на тебя бесстрастно. Умрешь в свой черед. Когда смерть придет за тобой».

«Когда?! Завтра?!»

«Не знаю».

«Не ври мне, Время! Ты знаешь все!»

«Я знаю все. И ничего не знаю. Я не люблю тебя. Это ты любишь. Я не ненавижу тебя. Это ты ненавидишь и тебя ненавидят. Я просто отсчитываю минуты, секунды, часы, века. Не остановишь меня. И я не остановлю тебя. Мы оба не остановим друг друга. Я теку в тебе, как кровь. Я сейчас выйду вон из тебя твоим ребенком. Я выйду вон из тебя и покину тебя навсегда. И сейчас – тот миг, когда тебе не страшно умереть. Женщина, когда рожает, призывает смерть, и ей не страшно умирать. Она не думает, кто будет вскармливать и растить ее ребенка. Она понимает: вот она родит, и она исполнит свое единственное предназначение на земле. То, что только она одна, в целом мире, может сделать для людей. Ты хочешь умереть сейчас?»

– А-а-а-а-а-а-а! Мадина-а-а-а-а! Помоги-и-и-и-и!

Боль затопила меня и переросла в страшную, одинокую, огромную радость.

Вижу над собою глаза той, что приносила мне корзину с едой в темнице.

Она по-бабьи, сложив грубые сильные руки корытцем, ловко подхватив пальцами холщовый подол, спокойно, печально глядит на меня. На бронзово-золотых щеках ее – темные дорожки засохших слез.

Потеки краски. Капли дождя.

А может, кровь струилась из неподвижных глаз, глядящих, как в виду воздетой в небо снежной горы, похожей на лезвие топора, под пыткой умирает сын; и подсохла кровь на палящем, на ледяном солнце.

Или это капли этого, как его… как тот монах в монастыре в горах говорил… когда мы около раки со скелетом солдата стояли… этого… миро?

Что такое миро? Сладкие слезы мира?

Не выдерживаю взгляда. Шевелю искусанными губами.

– Милая… Родная… Помоги…

– Сейчас… сейчас… Тужься… Вдохни глубже… Давай! Гузель! Гузе-е-е-ель! Ну-у-у!

– Я не Гу-зель… Я – А-ле-на…

Кладу руку на бешеный сугроб живота. Царапаю живот ногтями.

Чувствую: из-под ногтей по коже живота течет теплая кровь.

Ногтями рисую на коже живота новый рисунок. Ни для кого! Никому!

Чужая женщина спокойно и печально смотрит на меня.

На руках у нее ребенок с глазами старика.

– Мадина, Мадина, – бормочу тяжело и вязко, и губы слипаются желтой кладбищенской глиной, – Мадина, зачем у тебя… ребенок? Положи его… не держи…

– Гузель! – кричит Мадина. – Дура! Давай! Рожай! Рожа-а-а-а-ай! Бер да-а-а-ар!

ВТОРОЙ СЫН. ОСВОБОЖДЕНИЕ

Я долго, вечность, катался в серебряном чистейшем влажном шаре. Шар был моим Раем, моей тишайшей музыкой; красные нежные хвощи густо, перепончато обнимали меня, обвивали, и внутри меня вспыхивали красные искры моей будущей силы и радости. Еще была радость настоящая – жить вечно, спать вечно, улыбаться вечно.

Я думал – так будет всегда. Вечно.

Я был внутри вечности, и она была моей настоящей матерью. Своды пещеры смыкались над головой, и я, слепой, ощупывал маленькими руками остов и крышу моего теплого круглого дома, моей круглой жизни, которую я не знал, как назвать, но, переходя из сна в явь и из яви – в сон, бесконечно любил и целовал всем своим красным горячим тельцем. То, что у меня есть тело, я сознавал. То, что у меня есть руки и ноги, глаза, уши и пальцы – я тоже сознавал. То, что у меня внутри уже билось то, что потом, живя среди людей, я назову, как и они, сердцем, – я тоже знал это. И Та, что была снаружи меня, Та, что обнимала меня всею собой, Та, внутри которой кругло и нежно перекатывался мой дом, мой шар, моя тайная планета, – она вместе со мной знала это; и я часто чувствовал, как Она кладет мне руку на выгиб моего круглого дома, и гладит, гладит меня по теплому выступу моей темно-серебряной земли, по окоему моей нежной серебряной прозрачной воды.

Слышал: Она что-то нежное, тихое говорит мне снаружи.

Доносилась музыка. Далекие вздохи. Тайные слова.

Настал этот день.

День последнего страха.

День моей темной, черно-красной смерти.

Серебряные воды взмутились, и сфера надломилась. Трещины зазмеились по сводам, взбугрились земли, спутались, разрываясь с болью, красные дикие хвощи, еще недавно нежно оплетавшие мое голое, парящее в невесомости тело. Куда я лечу головою вперед?! В узкий, страшный черный лаз. Голова ввинчивается, вставляется в узкое ущелье, полное боли, и я понимаю – мне уже не выбраться. И камни, камни, острые белые холодные камни и кости сдавливают мне череп. Красная тьма мечется перед глазами. Это красные крылья распростерлись над моей головой. То, что было недавно моей теплой, покрытой красной нежной травою землей, горит и пылает у меня под ногами. Это птицы мои, звери мои, змеи мои, львы и собаки мои ползут прочь от меня, рыча, воя, клекоча, плача, ибо я теперь – не их; ибо я – чужой, я – чужак, и меня надо изгнать прочь. Изгнать – навсегда.

Счастье мое! Дивный Рай мой! Теплое, дождем льющееся серебро!

Куда я лечу?

Все вперед и вперед. В черный страх.

Кольцо черноты вбирает меня. Втягивает черный рот. Бездонна черная пасть. Сучу ногами. Дергаюсь всем телом, пытаюсь вырвать голову из кольца тугой тьмы. Невозможно. Я обречен. Все кончилось. Выхода нет. Хочу жить, но жить не буду. Тьма обнимет меня, и я сейчас закончусь.

Своды моей жизни, моей первой и последней пещеры сдвигаются, трещат, рушатся, смыкаются, хищно ощерившись, и грубо выталкивают меня – наружу, вон, из серебряного теплого океана – во тьму ледяную. У тьмы нет начала и конца. Она поглотила всех, кто хотел жить вечно и радоваться жизни; поглотит и меня.

Кости. Металл. Сталь. Камень.

Они стискивают меня. Они врезаются в меня.

Если бы я был человеком, я бы закричал. Или молился бы. Или плакал.

Но я еще не человек.

Нет! Я человек!

Только без языка! Только безо всего того, что я узнаю на вашей, люди, земле, когда умру!

У меня нет мыслей! Но у меня есть сердце! И оно не хочет умирать! Не хочет!

Мне страшно. Мне очень страшно.

Мне страшно и дико. Я умираю.

Разрезаю головой красную тьму.

Иду головой вперед через мрак, и в ушах у меня – боль и кровь, и в темени у меня – кровь и боль, и когда-то светлые, золотые, серебряные руки и ноги мои обратились в красное, темное страдание, в сгустки красного мрака.

Что такое боль?! Я не знаю! Не знаю!

Но иду напролом! Поперек боли! Наперерез ужасу!

Ужас, это черный ужас…

Это – МОЯ СМЕРТЬ.

Я – умираю.

Понимаю это.

Я уже понимаю это.

Я понял это лишь сейчас.

Потому что, умирая, биясь в тесноте моей смерти, как рыба в теснине черного льда, задыхаясь от боли и тьмы, я внезапно стал – человеком.

А я думал – я, житель серебряного Рая, буду жить вечно.

Среди серебряных хвощей, тонких красных, алых, малиновых водорослей, среди плывущих жемчужных облаков, среди сладких медленных рек и молочных озер; голос слышать извне колыбельный и нежный, ощущать, как ласковая тьма прогибается подо мной, как толщу небесных вод вокруг меня гладит родная рука, нежит, лелеет меня, зовет и любит меня. Голос поет мне колыбельную песню, и я слышу ее.

Прежде чем я умру – я хочу знать, кем я был до того, как мне стать человеком!

Прежде, чем я умру…

Я был… Помню всех, кем был.

Но кем сейчас стану?!

Я! Не хочу! Умирать!

Вперед… сильнее… вперед… еще…

Раздвигаются камни. Расступаются кости. Расторгаются горы.

Хлынули серебряные воды.

Просунул в отверстие смертной тьмы свою еще живую, круглую голову.

Упал – вниз – головой.

Раз…

…бил…

…ся…

И в потоке красно-серебряной теплой воды вспыхнул на полмира, залил всего меня, бьющегося, умирающего, красного, скользкого, – СВЕТ.

Бьет в глаза!

Обнимает, бьет, убивает, хлещет. Обрушивается водопадом.

Я ослеп. Оглох. Кроме света, в мире нет ничего.

Это я умер. Это… я… умер?!

Нет дыхания. Затаил. Украл. Спрятал. Никому… не отдам…

Сердце мое, маленькое, как орех, вздрогнуло и забилось.

Воздух… вдыхать… еще… еще… еще… глубже…

Красные листы легких с болью расправлялись внутри меня, наливались жизнью: дрожащие крылья убитой – и ожившей – птицы.

Не смог терпеть боль, которую вдохнул до дна, вобрал, как прежнюю райскую радость. Открыл рот и выдохнул весь воздух из себя – наружу.

Вместе с жестким ледяным воздухом из меня вырвался бешеный летящий огонь: крик.

Крик поджег все вокруг. Поджег мои уши. Поджег белизну смятых простыней, на которые лилась соленая красная влага. Поджег ледяной воздух смерти, и он стал огненным воздухом жизни.

Голос услышал над собой, хриплый шепот:

– Родился… Родился…

Теплые большие руки схватили, обняли. На голое темя закапало мелкое, горячее, быстрое, горькое.

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

В дыру на потолке посыпались пыль, труха, известка, камни и черепица, и Мадина упала на живот посреди сакли.

Алена шире раздвинула ноги, ухватила себя обеими руками за колени, потужилась.

Подняла высвеченное крупными светлыми каплями пота и слез лицо к пробитому потолку.

– Ну, давай… Давай, маленький мой… Еще…

Выскользнул из нее, теплая рыба, оторвался от нее… вылетел.

Мадина бревном лежала на полу. Не двигалась.

Алена пыталась привстать на локте. На губах запекся рассольный привкус крови. Рожденный ею мальчик лежал, сучил красными лапками у нее в ногах. Почему он не кричит? Он должен кричать. Ну!

– Уа-а-а! Уи-и-и!

– Как поросеночек, – вздутыми, искусанными губами довольно сказала Алена. – Ну, иди-ка сюда! Сейчас…

Она с трудом села. Взяла на руки младенца. Весь винно-красный, скользкий, будто облепленный красными водорослями. Алена чуть не выронила его. Изловчилась, опять, уже вернее и цепче, подхватила, подтянула осторожно к себе: к животу, к груди.

За мальчиком тянулась извилистая красная живая, мокрая веревка. Алена наклонила голову.

Вцепилась зубами в красно-синий перевитый шпагат пуповины.

Перегрызла ее, как зверь. «Как волчица».

– Погоди…

«Теперь надо перевязать. Крепко. Натуго перевязать».

Стащила с подушки наволочку. Снова рванула зубами. Льняная ткань треснула, подалась. Пальцы когтили, рвали белый чистый лен.

– Давай, солнышко… вот так…

Кровавый отросток заматывала, крепко затягивала. Мальчик широко разевал рот, глотал воздух.

Жахнул разрыв. Сакля сотряслась. Алена крепко прижала к себе ребенка.

Младенец припал, присосался к ее сладкой груди, и ей стало все равно, умрут они сейчас или чуть позже; где там смерть, а где жизнь – все перепуталось, все крутилось теперь вокруг нее с ребенком на руках, вокруг них двоих, и это они командовали миром, а не мир командовал ими. Все на свете было, существовало лишь для них. И поэтому смерть перестала быть. Отошла в тень. Она не исчезла; она просто стояла рядом и угрюмо глядела, как живая мать кормит живого ребенка и смеется от счастья.

А Мадина все лежала на полу, все лежала.

Алена, когда ребенок насытился, неумело завернула его в белые лоскутья от порванной наволочки. Мальчик закрыл глаза. Он уже спал. Быстро наелся, быстро уснул. Чудо.

А Мадина все лежала на полу.

Она осталась лежать на полу и тогда, когда утомленная родами Алена уснула рядом с новорожденным сыном своим.

Разрывы ухать перестали. И наступила в горах ночь.

И было утро.

Утром опять начался обстрел.

Снаряды ложились поодаль сакли Мадины, и Алена поняла: надо спешить. Медленно встала. Мальчик спал. Зима, надо его укутать хорошенько. Одеяло… теплую бы куртку найти…

Мадина все лежала на полу. Алена, морщась, присела рядом. Тронула за плечо.

– Эй… Мадина…

Не шевелилась.

Алена осторожно перевернула чеченку на спину. В ее груди засел осколок снаряда. Подцепив Мадину слабыми руками под мышки, Алена вытащила ее из сакли во двор. «Дальше двора я ее никуда не уволоку. Буду хоронить здесь».

Зажужжало над головой. Алена пригнулась, обняла голову руками. «Лопату… найду в сарае…»

Подошла к сараю. Толкнула дверь. Вспомнила их с Ренатом сарай, где они обнялись впервые.

Посреди двора стала копать яму. Три козы из-за железной сетки испуганно наблюдали, как комки мерзлой земли летят из-под лопаты в стороны. Алена обливалась потом. Подкашивались ноги. Копала и прислушивалась – не закричит ли мальчик в доме. Обманная тишина висела морозной дымкой. «Сейчас долбанут с новой силой! Торопись!»

Нажимала, надавливала ногой на наступ лопаты, вгоняла лезвие в твердую землю – глубже, глубже, пот по лбу, по спине тек рекой.

Комья земли, взмолотой взрывом, ударили ей в лицо. Она стерла грязь со щек. Бросила лопату. Подтащила к яме мертвую Мадину. Свалила в яму просто и грубо. Мадина упала вниз лицом.

– Прости, подруга…

Схватила лопату. Стала хоронить.

Снаряд лег вблизи. Обрушилась соседняя сакля. Стерлась в пыль, в белый порошок.

Алена бросила лопату. Ринулась в дом. Схватила младенца на руки. Он по-прежнему спал. Алена потолкала в рюкзак все, что с ходу хватали глаза и руки: банку тушенки, горбушку хлеба, кусок круглого козьего сыра, простыню окровавленную с кровати сдернула, да, воды надо взять с собой в дорогу, она захочет пить, без питья у нее не будет молока…

Все. Рюкзак – на плечи. Мальчика – на руки. Повязать платок, надвинуть на глаза.

– Спасемся, – выдавили губы. Руки крепче прижали ребенка.

Выскочила во двор. Побежала по улице, пригибалась, приседала – и опять бежала. Вперед. К белой, жестко-хрустальной гряде гор, там, на востоке.

Туда, где всходило солнце.

Пули справа. Пули слева. Воронки, пустые земляные кастрюли.

Мать с ребенком на руках бежит узкой козьей тропкой жизни посреди смерти.

Ее могли подстрелить тысячу раз. Никто не узнал бы, где и как она умерла. Пот заливал лицо, тек из-под платка на брови. Мальчик то визжал поросенком, то плакал жалобно, кряхтел.

Все смутно. Сквозь пелену. Сквозь густой – задохнешься – туман. Выбежала на блокпост, не понимая, что это – блокпост, и тем более не вникая – чей. Упала тяжело, грузно на камни, присоленные мелким крупитчатым снегом. Чьи-то руки приподняли ее, уже плывущую мимо жизни глазами и телом, потащили, понесли, – и она хлебным краем, отломанным куском сознанья, хваталась за родное: «Ребенок мой… сыночек… не отнимайте…» Ей ко рту прислонили что-то горячее, сладкое, обжигающее: пей, выпей. До дна. Она послушно пила до дна. Ее опять, уже осторожно, как хрустальную, несли куда-то, и потом прохладу простынок и пухлость подушки она ощутила под собой, и ощутила тепло и шевеленье ее ребенка рядом с ней; и, очнувшись, видя зимний, голубой и золотой, через льдистые узоры, свет в окне, и мирно спящего мальчика рядом с собой, она счастливо, облегченно заплакала, зарыдала тихо, и прошептала: неужели живы, неужели, не верю.

И ей все равно было, жива она или мертва, главное – жив был ее ребенок; и уже наплывал на нее из полутьмы комнаты, где стояла лишь кровать, где они с ребенком лежали, да нищая тумбочка, странный золотой свет, то ли из детства, то ли из непрожитой еще жизни, и любовь билась под ребрами вместо сердца, и медово мерцала в замерзшем окне солдатская миска оловянной Луны, – и тут она все поняла, все вспомнила – и закрыла лицо свое слабой рукой.

ДЕТСКИЕ СТИХИ АЛЕНЫ

У меня будет много-много детишек,

Как маленьких зайцев и маленьких мышек!

Я буду кормить их картошкой с котлетками,

Буду на дудочке гудеть,

Буду всюду гулять с моими детками,

Буду им громкие песенки петь.

СВЯТАЯ

левая створка Врат

ФРЕСКА СЕДЬМАЯ. ЗВЕЗДА

(изображение ярко горящей звезды на Вратах)

ЖИЗНЬ АЛЕНЫ И ИВАНА ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Добирались из Чечни в Россию на перекладных. Где поездом – а поезда, пока состав по югу катил, все время останавливали, проверяли, и к Алене, беспаспортной, крепко придирались; где на попутках, Алена тянула руку, младенец, завернутый в одеяло, слабо попискивал, и шоферы, сжалившись, подсаживали молодую мамашку и денег не брали. Попался один шоферюга – грубый, жадный до женщин, хотел Алену изнасиловать – вроде как в уплату за проезд. Она сначала сделала вид, что согласилась: «Только не здесь, не в машине… пойдем вон туда, на опушечку!» Холодно же, буркнул он, но пошел, а ребенка где оставишь, спросил, в машине? «Нет, с собой возьму». Орать же будет, мешать, поморщился мужик. Когда до опушки дошли – Алена сына на землю осторожно положила, ловко мужику подножку сунула, хорошим приемом руку за спину выкрутила, на точку болевую надавила где надо. По шее крепко ребром ладони ударила. Пока оглушенный мужик лежал на земле, Алена подхватила с земли живой, пищащий сверток – и деру. Рюкзачок за плечами мотался.

Зима, зима, бег по стране – с юга на север. Комья черной земли. Придорожные кафе с вязкими пирожками и горячим гороховым супом. Телеграфные столбы. Голуби воркуют уже по-русски. Облака бешено мчатся в ледяном синем небе.

Когда добрались до родного города Алены, стоявшего на высоких холмах на берегу широкой холодной реки, она раскутала одеяльце на личике младенца и, поднимая его повыше, сказала:

– Вот, Ванечка, мы пришли. Я здесь родилась. Здесь будем жить.

Холодное небо обрушилось на них синим водопадом. Машины чиркали колесами по обледенелому асфальту, светофоры мигали. Река равнодушно пластала серебристо-жестяные, железные воды. Чугунный мост через реку торжественно зажег в их честь все фонари.

У Алены не было денег на автобус, и она пешком шла по бесконечному мосту.

О деньгах, заработанных ею снайперским ремеслом на войне – их ей хватило бы на всю оставшуюся жизнь, – она даже не вспоминала. Ей бы их не заплатил никто. И никогда.

О деньгах, на какие они будут жить, она не думала. Что думать о том, чего в помине нет? Будет день, будет и пища. Живы будем – не помрем.

Пока Алена стреляла в людей – умерли ее отец и мать. Бабушка Наташа, плача, дергая концы траурного платка, сбивчиво о чем-то рассказывала – Алена не слушала. Она столько видела смертей, что уход родителей она не осознала. Нет их – как и не было никогда. И все.

Даже воспоминания о них не приходили. Иногда, правда, снились сны: во снах они с матерью то варили варенье, то стирали белье в большом тазу.

Над кроватью Алена повесила большую фотографию отца, которую она сама когда-то сделала.

Они с Иваном поселились в молчаливой, печальной квартире. Иван стал расти, а Алена стала стареть.

Сначала она работала уборщицей в парикмахерской. Клиентки иногда косились на характерные, от стрельбы, Аленины мозоли на пальцах. Она, почуяв взгляд, прятала руки за спину. Подметала волосы в белом халате: «Я как медсестра». Ей нравилось смотреть на себя в огромные зеркала.

Однажды, когда никого не было в зале, она скорчила сама себе обезьянью рожу и приставила ладони к ушам. Белый халатик распахнулся, и в зеркале она увидела свой страшный шрам на груди, чуть пониже ключицы.

Резко запахнула халат. Сжала ворот в кулаке.

Отвернулась от зеркала. Швабру в руки взяла.

Остриженные чужие волосы, темные, светлые, кольцами, лохмами, седыми прядями, устилали пол. Алена махнула шваброй и стала сгребать волосы в кучу.

Ей все казалось – сейчас дверь откроется и кто-то, оскалясь, навскидку выстрелит в нее. И надо будет пригнуться, присесть, потом откатиться по полу к стене.

Однажды Алена вернулась с работы, из парикмахерской, разделась, умылась, в комнату прошла – и увидела, что сын ничком лежит на кровати. Лицо в подушку уткнул. «Спит», – подумала она. Ходила по комнате на цыпочках. До нее донесся голос Вани: «Мама… Я не сплю». Она подошла к нему, легонько взяла за плечи, перевернула с живота на спину. Бледный, иззелена-бледный, желто-зеленый. Вялый, слабый, словно слепленный из теплого, нежно гнущегося воска: гни руку, ногу, в любую сторону согнется.

«Сынок, что с тобой?.. Захворал…»

Всю ночь просидела у его кровати.

Наутро вызвала врача. Участковый пришел, нервный, рассеянный. Позевывал, взглядывал на часы, воровато посматривал по сторонам, сразу оценил бедняцкую обстановку: взятку ни за якобы дорогое лекарство, вовремя вытащенное из кармана белого халата, ни за оформление инвалидности, ни за что иное тут не сшибешь. «Ну, что тут у вас?.. Ага, температура небольшая… Ор-ви… та-а-а-ак…» Пульс, правда, пощупал для вида. Направления на анализы выписал.

Ждала день, ждала ночь. Несла Ивана до поликлиники на руках.

«У вашего мальчика белокровие. Лейкемия».

У моего мальчика белокровие, лейкемия.

Она облизнула губы. «А это… лечится?»

Врач круглыми, равнодушными глазами глядел на женщину.

«Это неизлечимо. Впрочем… если деньги есть… хм… Я выпишу вам направление… в стационар… – И безнадежно, лживо прибавил: – Попробуйте…»

Больница рядом с поликлиникой, во дворе, не надо ехать далеко. Мальчика осмотрели; куда-то увезли на каталке. Алена сгорбилась на кушетке в коридоре. Зло била жестокая дрожь, колыхала.

Рядом женщина сидела. Алена не видела ее лица.

Женщина спросила, не глядя на Алену:

– Кто тут у тебя?

– Сын. С кровью плохо. А у тебя?

Женщина каменно замолчала.

«Не хочет говорить, ну и не надо».

– Ночами дежуришь?

– Не сплю. Сижу…

– Прости…

Алена уже рыдала, зажав рот обеими руками.

Обернулась. Увидела: женщина плачет вместе с ней.

Полумрак, полутьма в больничном коридоре, и сестрички шныряют с капельницами, со шприцами в руках, и каталки с больными везут, и гремят тарелками и ложками нянечки на раздатке.

– Держись, – сказала женщина.

– И ты держись, – легкими, непослушными губами сказала Алена.

Она снова несла сына домой на руках.

Уложила в кровать, укрыла одним одеялом, другим. Чаю согрела. «Есть будешь, сыночек?»

Руки делали простую, древнюю работу: резали картошку, вытирали тряпкой воду со стола, заправляли луком суп, натирали свеклу на терке. Снимали шумовкой серую пену с кипящего варева.

«Неизлечимо? Неизлечимо…»

Руки солили еду. Заваривали чай. Резали хлеб. Осторожно несли дымящуюся тарелку.

– Золотой мой, Ванечка… Поешь хоть немного?

Он уже спал, смешно и печально открыв рот. Алена поставила тарелку на стол, медленно опустилась на корточки рядом с кроватью. За окнами летел редкий, седой снег. Тихо, сухо цокали часы. Злые костяшки времени.

Алена вскинула взгляд. Увидела себя в зеркале. Старая, поцарапанная амальгама отразила ее без прикрас. По тьме волос молоком текла седина.

Она бросилась на колени. Прижала руки к груди.

Вечер синей кровью замазал грязные окна. Слезы текли.

Слезы смывали с сердца все погибельное и погибшее, все грязное, позорное, подлое, жестокое; всю боль и грязь смывали слезы.

– Боже, Ты есть! Посмотри на нас сейчас. Ты видишь, как я люблю его! Моего сыночка единственного. Оставь его жить! Оставь! Исцели его, милый Господи. Не дай ему уйти так рано. Дай пожить ему, пожить на свете милом! Все Тебе отработаю. Молю Тебя! Умоляю!

Алена встала на колени. Легла на живот. Протянула руки вперед.

– От смерти – спаси!

Она взметнулась, оторвала себя от пола, вздернула руки вверх – и потолок треснул, раскололся надвое, и в разломе стали видны ночные, в тяжелых снеговых тучах, небеса; она потянулась за небом, за нездешним светом – и стала мощной, могучей, как старое дерево; и крикнула громко, во всю мочь, так, что стены зазвенели:

– Исцели!

Сноп невидимых искр, пучков быстробегущего света исшел из нее, ударился о тьму, пробил ее насквозь – и вошел в неподвижное тело сына, обнял его, растекся по нему, зажег мрачный немой воздух вокруг.

И Алена почуяла: получилось, исполнится, ее услышали.

В ночной комнате, где спал больной ребенок, наступила великая тишина.

Алена боялась нарушить тишину.

Боялась разрезать ее шагом, шуршанием, скрипом, кашлем.

Мирским шумом умертвить небесную тишину боялась.

Долго стояла на коленях возле кровати сына. Пока колени не заболели и поясница не заломила от сквозняка, тянувшего в приоткрытую фортку.

За окном шел дождь со снегом.

Шел черный дождь и белый снег. Шли вместе, как горе и радость.

Алена устало изогнула шею, низко склонила голову. Тихо, благодарно плакала, шептала беззвучно, сама не понимая, что, зачем.

После той ночи Ваня пошел на поправку.

Она больше не таскала его к врачам. Не кормила таблетками; не брала ему кровь то и дело; не водила на уколы. Просто старалась кормить лучше, вкуснее, чем всегда.

Была жестью и железом, а начала оттаивать, оживать.

Иногда заходила в церковь. Робко стояла у входа.

Там, где обычно сидели на полу нищие и тянули руку за милостыней.

«Мне дальше нельзя. Я грешница. Я плохая».

Глядела, как свечи горят. Как люди иконы целуют. Как крестятся.

Поворачивалась; уходила.

Ванечка набирал вес, набирал силы. Уже смеялся. Ел хорошо. Она все не верила чуду.

Ваня уходил в школу – а Алена, вместо того чтобы спешить в свою парикмахерскую, охвостья волосяные мести, летела, как на крыльях, в ближнюю церковку, похожую на веселого селезня с изумрудной, ярко-сине-зеленой головой – синим куполом, в золотых глазах звезд. Спешила на службу; она не знала, как служба эта называлась, не знала, кто из дядек в длинных ризах ли, рясах ли священник, а кто диакон; не понимала, о чем они поют и говорят, на каком языке; и кто, какие святые в нимбах, как в круглых летних соломенных шляпах, изображены богомазами на огромных и маленьких иконах, тоже не знала.

Она ничего не знала! Но она пока и не хотела знать. Этого не нужно ей было.

Ей был нужен лишь медовый, пряный воздух; россыпи огней в теплом полумраке, нежный маленький девичий хор, поющий ласково, всепрощающе.

Хор пел то о горе, то о празднике, и Алена подпевала хору. Язык не запоминал неизвестные, странные, похожие на старое чугунное литье слова. «Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим, без истления Бога Слова рождшую…»

Это они о ком? А, о Богородице.

«…Богородицу Тя величаем…»

Рука сама поднималась, крестила лоб, грудь, плечи.

«Без истления…»

Истление. Успение. Не умерла, не истлела. Уснула. Успела.

Успела – быть. Успела – жить…

«Какая счастливая смерть, уснула – и все, отошла. Мне бы такую».

О чем ты думаешь, Алена, ты же еще молодая.

«Ну уж дудки, молодая. Вон молодые стоят. Девочки. Крестятся. Молятся. А разве они умеют молиться? А ты, кому ты, Гузель ты недоделанная, молилась в мечети? И кому ты молишься сейчас?»

Заканчивалось пенье; падали наземь тяжелые, как медь, старинные слова. Алена выходила из храма на улицу, и ее обхватывала, сгребала в охапку теплая, перепелино-пестрая жизнь, обнимали ручьи и птицы, облака и крыши, и эта родная река, что несла к далекому теплому нефтяно-радужному морю холодные густо-серые, как волчья шерсть, воды, кидалась ей в ноги, стелилась жесткой и хищной шкурой, ласкала и целовала, как сирота целует названую мать, ее большие глаза и худые колени.

А ближе к лету умерла бабушка Наташа.

Она умирала тяжело и покорно. Хрипло дышала; замалчивала муки. Алена перед смертью купала ее в тазу. Бабушка боялась лезть в ванну – да и не смогла бы, бессильная, залезть. Алена нагрела воды в двух ведрах, поставила бабушку Наташу в таз, намылила мочалку синим, как небо, мылом. Она терла, мыла ее тощее, темно-коричневое, как у отшельников на иконах, сморщенное тело, мыла и плакала тихо, глотала слезы. Бабушка послушно поворачивалась под Алениными руками. Вздрагивала, когда вниз по складчатой, как у слонихи, спине, по отвисшей пустой груди ползли горячие полосы воды. «Спасибо, внученька… Может, хватит, а?..» Алена и голову ей вымыла тоже. Редкая поросль седых, жалких, как прошлогодняя трава на обрывах, волос… розово светящаяся сквозь седину кожа… большие серые бородавки на лопатках, на черепашьей шее…

– Что ж ты хлюпаешь-то носом, внученька?.. Да, пора мне уж под земельку, пора… Укрыться хочется… укрыться…

Алена поняла: землей укрыться.

Она насухо вытерла бабушку, тихонько довела ее до постели.

Бабушка уснула. Алена раскрыла старую книгу в кожаном, засаленном многими руками переплете, где было вытеснено изображение блюда, а на нем – чьей-то отрезанной головы.

Листала желтые, в пятнах воска, страницы, слюня пальцы. Бабушка сложила корявые большие руки на груди. Спала, будто уже умерла.

Дышала тихо, мерно, неслышно, редко. Алена скосила глаза в книгу. От страниц пахло лошадиным потом, старой пылью, погибшей едой, застывшим, как лед, воском, почему-то терпким кофе – чужой ушедшей жизнью.

«При сем и Иуда, предающий Его, сказал: не я ли, Равви? Иисус говорит ему: ты сказал».

Под этими словами, на полях книги, было написано химическим карандашом: «Корова гуляла зъ быкомъ 16 мая. У Дуньки взято мяса 6 ½ фунтовъ, а муки 9 фунтовъ».

Если муки взяли – пельмени лепили… или блинчики с мясом?

Старушка лежала неслышно. Над изголовьем сухо, дробно тикали часы.

Кровь ударила в голову. Мир снялся с якоря и поплыл. Алена отложила книгу.

Она наклонилась над бабушкой и поняла: кончено. Душа отлетела.

АЛЕНА И ЧУЖАЯ МАТЬ С РЕБЕНКОМ

Однажды шла я по улице. Ивана на руках несла. Он уже своими ножками ходил, но я его на руки взяла – устал.

Медленно, медленно мы шли по улице.

И тут навстречу женщина идет. Тоже медленно. И тоже – ребенка на руках несет.

Подходя к нам, она странно замедлила шаг.

И я все медленнее стала идти; и не отводила глаз от нее, от ее лица.

А потом в сторону, вбок, посмотрела, думаю: что это я на нее уставилась, ей же неудобно, наверное. А она – хочет, пусть смотрит, я ж не сахарная, не шоколадная.

Она сравняла шаг со мной – и встала.

И я встала тоже.

Так смотрим, обе, друг на дружку.

Ребенок у нее на руках в тряпки завернут. Тряпки, правда, чистенькие.

Младше моего намного. Ну, может, годика нет еще. Еще грудь сосет, должно быть.

Спит. Личико славное.

Первой я заговорила:

– Что глядите так? Сглазить можете.

Шутка не вышла.

После звенящего, тонко натянутого, как нить, молчания я услышала ее голос:

– Да разве я могу сглазить!

Я пожала плечами. Иван у меня на руках всматривался в спящего на руках у женщины мальчишку.

– Извините… – Мне стало стыдно. Может, она попросить что-то хочет? Может, бедная? – У меня с собой немного денег есть. – Я засунула одну руку в сумку с едой, тяжело висящую у меня на плече. – Может, я вам еды дам? И для маленького…

Губы ее еле дрогнули.

– Спасибо вам.

Я вытащила кошелек. Выдернула деньги. Стала совать прохожей.

– Возьмите… возьмите…

Она стояла как вылитая из чугуна. Недвижно. Тяжело.

Я неловко вытянула из сумки кусочек развесного сливочного масла, завернутый в целлофан.

– Вот маслице, для маленького, в кашку.

Жар заливал мне щеки. Я задыхалась.

– Мама, какая ты класная! Как помидол! – крикнул Ванечка весело.

И забил меня ладошками по щекам.

Женщина улыбнулась.

– Спасибо. Ничего нам не надо. У нас все есть.

Я крепче прижала к себе Ваню. Он засмотрелся на голубя, что клевал крошки на асфальте под нашими ногами.

Я смешно стояла: на одной руке – Ванька, в другой зажаты деньги, масла кусок.

Масло плыло на жаре, подавалось под пальцами. Масло, теплое, как живое тело.

Я видела: красивое лицо – худое, испитое. «Ей все равно надо есть, поесть…» Я сунула теплое масло и стыдные деньги в сумку. Вытащила батон.

Им с ребенком нужен просто хлеб, как я не поняла!

– Возьми! – я грубо перешла на «ты». – Без разговоров!

И тогда она протянула руку и взяла мой хлеб.

Прижимая к себе локтем своего сына, взяла батон в обе руки и разломила. Подала мне половину.

– Спасибо тебе. Половину от твоего – возьму.

Я растерянно взяла полбатона.

Вокруг нас шла, молчала, переговаривалась, спешила толпа.

Людское море. Оно, море людское, неба не отражало, не повторяло.

Людское море обтекало нас, как остров.

А мы стояли и глядели друг на друга.

И что-то со временем моим произошло.

Не на войне ли я видела ее?

Или я еще только там, в годах, не прожитых мною, должна увидеть ее?

Ее и ее спящего мальчика, завернутого в бедные тряпки?

– Ты чеченка? – прямо, без обиняков спросила я. – Ты из Ичкерии?

Она склонила голову, стоя с разломленным хлебом в руках, прижимая к себе мальчика с любовью и нежностью, и еще больше усилился свет от ее улыбки, и еще больше запали внутрь лица худые щеки.

– Я Ичкерию всю пешком исходила.

– Я знаю тебя! – крикнула я.

Прохожие, шедшие мимо нас, обернулись на мой вскрик. Ванька крепко обвил мне шею ручонками.

– Мама, ты что так ойешь…

Женщина отшагнула от меня. Посмотрела на меня будто издали. Из далекой, далекой дали.

Наклонила голову к хлебу. Понюхала его.

– Хлеб, – сказала тихо. – Спасибо тебе за хлеб. Мы сыты будем.

Склонила голову. Опять кипящее масло стыда обрызгало мне щеки.

Я хотела проводить ее взглядом, когда она, с ребенком на руках, удалялась от нас в толпе – но почему-то глаз я поднять на нее не смогла, так и стояла с горячими скулами, глядела на асфальт, где у ног моих ходили голуби, клевали шелуху, скорлупу, жуков, червяков, крохи хлеба, что эта бродячая мать пополам разломила.

Мне показалось на миг: золотые крупинки они клюют, золотой песок времени. Белые и сизые, жирные и голодные, бессловесные, ласковые, ленивые, вечные голуби.

Золотые песчинки сыпались перед моими глазами.

– Мама, – сказал Иван тихонько, – а долго мы тут стоять будем? Давай домой пьидем скоее. Хлеб с маслом поедим. Я чайку хочу, с сахайком.

– Идем, сынок. – Я крепче его притиснула. Пошла, прижимая другой рукой сумку с едой к боку. – А может, отдохнул уже и ножками пойдешь? А?

Ваня не отвечал ничего. Обнимал меня за шею.

КАК ТРУДНО ВОЗВРАЩАТЬСЯ

– Все в порядке, Ванечка?

– Да, мама! Я строил корабль! И пускал его в море!

Из-под кухонной двери тек тонкий ручеек. Вода переливалась через край таза; в тазу покачивалась маленькая лодочка – Аленина старая туфля. Прилепленная пластилином щепка-мачта, парус из носового платка.

– Хороший корабль, мама, да?

– Да!

Она обхватывала его, зарывалась носом в его темные жесткие волосы.

– Я вкусненького покушать принесла! Гляди-ка, что у нас есть…

Алена выкладывала из сумки снедь: мандарины и виноград, творог свежий – на рынке купила – и красные, как огонь, яблоки…

– Подожди! Не хватай! Вымою…

Маленький корабль плавал в тазу. Алена еле успевала мыть фрукты. Иван вцеплялся в яблоко зубами.

– Проголодался, роднуля моя…

Она смотрела, как он ест. Как весело, черными вишнями раскосыми, глядит на нее.

«И может, он видит, как старею я».

Мочало рук, мочало ног. А сердчишко, как заяц, от радости жить и любить из груди чуть не выпрыгнет.

«Выздоровел. Выздоровел».

А когда она ложилась ночью в постель – начиналась война.

Стреляли. Матерились. Ухали разрывы. Она опять стреляла. Хорошо целилась; метко попадала. Хорошо видела в прицел лицо убитого человека. Развороченная пулей скула. Вытекший глаз. Шея залита кровью. «Я убила. Еще одного».

Мертвая тишина – среди грохота и грома.

«Меня саму убить мало».

В поту вскакивала с кровати. Сын сладко спал; сегодня хорошо поел, такое бывает только в дни ее получки. «А ведь я бы у Руслана хорошо заработала. Отлично заработала бы?! Наглая сволочь, дрянь, убийца».

Подходила к окну. Распахивала створки. Асфальтовая, каменная, медная, железная ночь врывалась в комнату, всовывала внутрь Алениного жилья стальную, каменную маску. Алена поднимала сухие глаза. Спрашивала сама себя:

– Как теперь жить?

И сама себе отвечала:

– Надо жить.

Занавесь откидывал пыльный железный ветер.

ЖИЗНЬ ИДЕТ ДАЛЬШЕ

Жизнь дорожала. За квартиру приходилось платить бешеные деньги.

За еду – тоже.

Алена старела. В темных волосах давно просверкивали тягучие, пронзительные седые нити. Она коротко постриглась. Похудела. Торчали плечи, торчали скулы. Отдавала лучший кусок ребенку.

Ребенок рос и рос, тянулся вверх. Незаметно. Неотвратимо.

В пятнадцать лет пошел работать. Устроился официантом в ресторан.

Первую зарплату отдал матери. Вторую не получил: ногой задел, когда с подносом к столику бежал, ящик с бутылками дорогого вина; бутылки побились, винная кровь растеклась по ресторанному паркету. Его чуть не убил директор. Друзья-халдеи не сочувствовали – злорадно похохатывали. Иван должен был администрации ресторана шестьдесят тысяч рублей. Он все открыл матери. Алена сухо сказала: «Не парься. Отдадим».

На другое утро они оба пошли в разные стороны – добывать деньги.

Алена густо накрасилась перед зеркалом, нацепила на стриженые волосы немыслимую шляпку.

Иван оделся поплоше, в старье.

Мать попыталась выйти на панель.

Сын отправился на Бугровское кладбище – устраиваться могильщиком. Ему сказали: денежный промысел.

Алена вертелась перед баром «Серая лошадь» целый вечер. Никому она не приглянулась. Когда совсем промерзла, подвалил старый бродяга, прижался боком к ее боку. Она отпрянула брезгливо. И с надеждой подумала: если я ему понравилась, может, и кому другому сгожусь. Ведь за это… девки… много берут?.. Бродяга протянул ей сложенную лодочкой руку. «Дай-ка мне на пирожок с печенью, матушка! – прогнусавил. – Он дешевенький! Дай! А то у меня на выпивку-то есть, а на закуску – нет!»

Алена повернулась и побежала, нелепо подворачивая ноги в туфлях на каблуках.

На сковородках фонарей шипело жирное масло продажного света. Редкие прохожие оглядывались, ругались изумленно: Алена бежала как на пожар. Будто за ней гнались.

Ивана могильщиком приняли. Оклад положили. Предупредили: могут и на лапу давать, плачущая родня хочет, чтобы все было тип-топ, денег в этот момент никто не жалеет, понял? Он кивнул. Ему было страшно.

Он должен каждый день видеть мертвых. Покойников в обрамлении ярких бумажных цветов. Синие руки. Восковые, в пятнах, мертвые щеки.

Каждый день видеть смерть в лицо.

Зато отдаст ресторанный долг. И не заставит мать калымить.

На этом же кладбище, где Иван работал могильщиком, лежали его дедушка и бабушка. Он знал, где их могилы. Приходил к ним, стоял молча.

Он никогда не спрашивал мать, кто его отец и где он после того, как однажды спросил, а мать побелела вся, сделалась цвета школьного мела и голову опустила, ничего не сказала.

Покойников привозили часто и помногу. Иван уже привыкал скользить взглядом по бледным, землистым лицам, его заботила только могила, эта глубокая, сырая, желто-коричневая, рыже-черная яма, куда навек опускали затихшего человека. Яма; лопата; земля. Так все просто: яма, лопата, земля. Люди толпились вокруг ямы. Прижимали платочки к глазам. Бросались мертвецу на грудь. Ему тихо говорили напарники: «Вань, бери за тот конец ремня, я за этот, и будем спускать». И они осторожно спускали гроб в яму. И кто-то бросал первый ком земли на крышку. Зимой земля была твердая, чугунная, ком стучал со звоном о дерево, будто молотком толстый гвоздь забивали.

Однажды покойника привезли. Сначала Иван равнодушно мазнул глазами по холодному скорбному лицу. Нет, зацепило. Всмотрелся. Раскосые закрытые глаза. Иван присел на корточки. Закурил. Осторожно брал окурок грязными, в земле, пальцами. «Что смотришь? Что зыришь? Русский на татарин смотрит? Какой красивый? По-вашему хороним, в гробу… да только без крышка… а надо бы по-нашему, в простыня завернуть… да русская, ваша, родня настояла…»

Будто отца похоронил.

После смены пошел в чепок, деньги плавали в кармане, много денег, заказал вино, потом водку, очень мало еды и напился. Впервые в жизни.

Еле домой приполз. Как в вытрезвитель не забрали.

Летом Иван, чтобы мать побаловать рыбкой, рыбу ловил: то на реку ходил, то на озера – с удочкой. Приносил окуньков, карасей, сорожек. Алена из мелочи варила уху, покрупнее рыбу жарила, радовалась: вот Иван у меня какой хозяин. Какую жену найдет? По себе дерево срубит?

Ее сын слишком хотел жить. Чересчур. Через край.

Как он вкусно пил вино! Как красиво, сильной рукой осторожно сигарету держа, взахлеб, щурясь, курил! Как запоем, затягиваясь строками, страницами, как пьянящим дымом, ночами напролет, до рассвета, читал… Как старательно, легко и играючи, работал – клеил обои, красил полы… Как жадно, мощно и заразительно ел… А потом, крепко мать обняв, так же крепко, вкусно ее целовал. В щеки расцеловывал, в шею…

Она не расспрашивала Ивана о его делах.

АЛЕНА ГОВОРИТ СЫНУ О ВОЙНЕ

– Сыночек… Можно к тебе?

Иван спал на диване на животе, спрятав голову в подушки. Наволочки, простыни пожелтели от табачного дыма. Алена тихо, на цыпочках, шагнула, встала у двери, дальше не шла, смотрела на бритый затылок сына.

Он пошевелился. Перекатился на бок. Разлепил глаза, увидел мать, стоящую у двери, оклеенной старыми плакатами старых рок-групп.

– Заходи… что встала…

Алена подошла к дивану; осторожно уселась – на самый край. Запели старые ржавые пружины.

Она положила руку на голую, до гладкой кожи обритую голову Ивана.

– И… не холодно тебе?.. Что ж ты так коротко-то… как под машинку…

– Под машинку и есть. – Иван лег на спину; закинул руки за голову. – Что не спишь, мама? Сколько времени?

Алена вздохнула.

– Часа четыре… утра.

– Что ж бродишь?

– Не спится. Пыталась уснуть. Никак.

Он прижался, привалился животом к ее теплому боку. Обхватил руками, как в детстве.

– Ма-му-сенок… Иди спать… Ты меня разбудила…

– Прости.

Он чувствовал – не зря она пришла.

Сильней к ней прижался.

– Ну… говори.

– Ванечка… я…

Все его тело, прижатое к ней ребячески, нежно, напряглось и стало вдруг каменное.

– Я… воевала.

Он молчал.

– В Чечне.

Он молчал.

– Я… была там… снайпером. Ты у меня… там… родился.

Вот теперь разжал руки. Она нашла силы посмотреть ему в лицо. Лицо его стало детским и изумленным, будто он нашел в норе зверька, ежа, и тронуть пальцем боязно, и хочется, и страшно.

– Я? Родился в Чечне? И ты снайпер?

Алена наклонила голову. Ее подбородок коснулся яремной ямки. Она смотрела на свою грудь под суровым полотном домашнего платья. Иван сел на диване, и тягостно проскрипел пружинный оркестр.

– На чьей стороне?

– Расстреливала федералов. Русских. Я работала у чеченцев. У Бесоева. Ты не знаешь, кто такой Бесоев.

– Я знаю. Его поймали и в тюрьму посадили. А потом он бежал из тюрьмы и… его убили. Я помню. В газетах писали. А кто был мой отец?

Он старался, чтобы это не прозвучало слишком жестко. Голос сорвался, задрожал.

– Ренат Исмаилов. Боевик. Его отец – чеченец, мать – татарка. Наш земляк. Я из-за него ислам приняла. Чтобы нам после войны пожениться. По его… по их вере.

Иван слушал, неподвижно сидя, не перебивая.

Когда Алена умолкла, он спросил:

– Где сейчас мой отец?

– Не знаю.

Алена сжала в нитку губы. Подбородок, щеки отвердели. Изо всех сил удерживала слезы – и не удержала.

– И ты… убивала наших?

Важно было не разрыдаться в голос.

– Да. Солдат и офицеров. В плен попала. Жизнь мне оставили… чудом. Снайперов убивали на месте. Бросали… под гусеницы танков… привязывали к машинам за обе ноги – и разрывали… головы отрезали… Я…

Взглянула на сына. Он весь дрожал.

Не глядя на мать, нашел ее руку рукой. Сжал крепко.

– Как же стреляла? В… наших?

– Просто. Очень просто. Цель… оптика хорошая… спусковой крючок. Нажать. И все. Простая техника. Прости.

Ловила губами слезы.

– Нет. Это не просто. Это все… совсем не так.

– Конечно. Все гораздо страшнее.

– А… отец? Он… тоже убивал?

– Да. Это война.

Сквозняк пошевеливал занавеску. Остро пахло табаком от покрывала, от обивки дивана. Время плыло густыми сизыми табачными облаками.

– А тебя… значит, оставили в живых… чечены… потому что ты была… мусульманка?

– Да. Мусульманка.

– Значит… ты перебежчица?

– Все мы перебежчики в этой жизни, сынок.

– Не все.

Она взяла в руки подол платья, промакнула им лицо.

– Все. Все-все-все. Мы вечно перебегаем. Из смерти в жизнь. Из жизни в смерть.

Он нежно, еле касаясь, погладил ладонью ее руку, упавшую в складки сырого платья.

– Значит… я… чеченец?

– Ты человек.

Алена обняла его за шею, за плечи, склонилась к нему, поцеловала в лоб, в глаза, в щеку, и ее горячие слезы падали Ивану на лицо.

– Как ты родила меня?

Очень тихо спросил.

Алена прошептала:

– Легко.

– А где?

– В ауле. В горах. Я не знаю, где это. Я так радовалась, когда ты родился.

Подняла руку. Ощупала, как слепая, лицо сына. Иван неловко встал. Упал на колени; обнял мать, припал к ней, притиснулся, еще сильнее, сильней прижимался, всем телом, словно душу из себя хотел выжать, из мышц и костей, и ее – всю – в мать перелить.

И она тоже обнимала его, прижимала к себе; и счастлива была, что вот он понял ее, не осудил ее, простил.

БЕЗУМНЫЙ ФОНАРЬ

Шла по улицам, рассматривая, будто в первый раз видела, иностранные надписи на стенах, вывески: «КАЗИНО», «ДЖЕК ПОТ», «СИТИ БАНК», «ШОУМЕН», «ЛЕ МОНТИ», «ЛАС ВЕГАС»… Большинство заведений закрыто на замок – воскресенье, раннее утро, все спят. Ну, может, в казино не спят, оно круглосуточное. Там вертят рулетку и швыряют деньги на зеленые, на красные столы. Играют в деньги. У людей столько денег, что они, как злые дети, играют в них.

«Ты играла на войне пулями – за копейки – в сравнении с безумием ЭТИХ денег».

Я чуть не поскользнулась на черной длинной наледи в своих старых сапогах. Старое пальто, старые сапоги, старый, еще мамин, платок. Все мои деньги и все деньги Ивана уходят на то, чтобы выжить. Нам вдвоем. А если бы у меня еще был сын? Еще один… сын…

Зажмурилась. Поздно. Он уже шел рядом со мной.

Попадал шагом в мой шаг. Трогал меня рукой за мою руку.

– Мама, ты такая красивая.

Я старалась идти ровно. Старалась, чтобы голос не дрожал.

– Как ты вырос, сынок. Стал совсем большой. Скоро Ивана догонишь.

– Иван хороший. Я не могу приходить к нему. Он меня не увидит. Только к тебе. Я сейчас уйду. Не буду тебе мешать.

– Имя, – сказала я непослушными губами. – Пожалуйста. Как я назвала тебя?

– Мамочка…

Я нашла в себе силы обернуться. Перед моим лицом мотался пьяный столб, уличный фонарь.

Брызгал в меня кипящим маслом.

Сумасшедше, хотя уже рассвело, горел надо мной.

Моего убитого сына не было рядом со мной.

КУХНЯ. НОЧЬ

Еду Алена сготовила быстро и ловко – а Иван ел медленно, устало, еле поднося ложку ко рту. Алена тихо погладила Ивана по голой руке, торчащей из-под закатанного, выпачканного землей рукава.

– Подложить картошечки?

Иван оторвался от тарелки. Приподнял голову тяжело, будто гирю.

– Я уж наелся.

Отодвинул тарелку; янтарно отсвечивали кусочки жареного лука.

– Ты устал. Если тебе…

Он встал, стул с грохотом поехал вбок из-под него.

– Мама, я знаю, что ты скажешь. Но тогда мне надо срочно искать другую работу.

Алена обхватила ладонями щеки.

– Ну не навек же ты там подрядился.

– Нет, конечно. – Он потрогал ее за плечо. – Жизнь сама другое подбросит.

– А сам ты не хочешь?

– Ты иди из кухни, а я посуду…

– Нет, я уж сама. Ступай.

Поцеловала его; перемыла посуду. Тарелки плясали в руках. Ловких… худощавых… с коричневой, уже истончившейся кожей… уже в морщинах… уже старых руках. Старых? Да, старых. Все стареет. И умирает.

И Ваня… может быть, он, на своем кладбище… меня…

Не думать об этом. Что ж она все время об этом-то думает.

На войне не думала, а тут думает. Умная уж очень.

Она вышла в комнату, а Иван почему-то не зажег света. Лежал на диване лицом вниз. На полу стояла откупоренная бутылка.

«Лицо отвернул. Может, плачет. Мешать не буду. Пусть один побудет».

– Мама, куда ты? Посиди со мной.

«Сам попросил, сам…»

– Хорошо, сынок.

Алена села рядом с сыном на диван. Провела сухой воблой ладони по его бугристой спине.

– У меня девушка умерла. Я ее сам хоронил.

«Как просто он это сказал. Как больно сейчас ему».

Алена снова и снова проводила рукой по его спине, и шершавая ладонь царапала тонкую влажную ткань рубахи.

– Поплачь…

– Не могу. Вчера сорок дней было.

– Пойдем с вином твоим на кухне посидим?

Иван быстро перевернулся на диване, повернулся к ней всем телом, лицом.

– Пошли, мама. Я знаю, ты не любишь, когда я выпиваю. Но это же не часто. Это редко. Идем.

Он спустил ноги с дивана. Подхватил с пола бутылку.

Они шли на кухню, и Алена ступала сыну след в след, будто они шли по снегу.

Сердце все сильнее стучало.

На темной кухне они, будто сговорившись, свет не включали. Алена нашла старый свечной огарок, белый, парафиновый, с обгорелым свинячьим хвостиком фитиля; зажгла. Поставила огарок в пустую консервную банку. Парафин тут же стал оплывать, застывать белыми сталактитами. Пламя тихое, тоже белое, будто снег горел, не чадя, будто фонарь мерцал в снегу.

Иван разлил вино. Оно красным, кровавым плеснулось, чистой искрой заиграло в старом щербатом стекле.

– Спасибо тебе, вино, что ты на радость нам дано. – Слова какой-то старой песни, которую певал еще ее отец, вдруг всплыли в ней, всколыхнулись из темных глубин. – Ты наше счастье, ты наша радость. Лечишь наши страдания, скорби. Слезы наши… сушишь…

– Мама… ну что ты…

Глаза ее сияли чистой, глубокой радостью, и в то же время Иван, глядя в лицо, в глаза ей, видел, как из них сочится все горе, что ей довелось хлебнуть на веку. Их лица были повернуты друг к другу, и они оба осязаемо чувствовали тепло, что лилось из одного родного лица в другое. Улыбки перекрещивались, вспыхивали.

Иван взял в руки стакан. Встал.

Алена взяла в руку стакан. Встала.

Взяла кусок хлеба. Протянула Ивану.

Иван взял, и пальцы его и матери соприкоснулись.

Они оба, враз, подняли стаканы и скрестили их в темном, осыпанном белыми искрами свечи, пропахшем жареной картошкой воздухе кухни, ударили толстым битым стеклом, старыми стаканами звякнули друг о друга, и это будто сердца их ударились, сдвинулись, толкнулись друг в друга.

«Когда я плакала, – а он у меня в животе был, – то он плакал вместе со мной… И сейчас вот – тоже… вместе… Мы – вместе…»

Вино из стакана Алены выплеснулось, колыхнувшись, в стакан Ивана.

«К счастью это…»

Он снова придвинул стакан к ее стакану. И она свой держала, не отнимала. Он своим стаканом будто бы ее стакан целовал.

И лицо его тоже, не приближаясь к ней, будто бы тесно, щеками, губами, лбом, к ее лицу прижималось; ее лицо целовало. Впечатывалось в ее лицо.

«Такого больше не будет никогда, никогда… Сегодня – чудо…»

Алена выше подняла стакан.

Потом вдруг опустила. Словно вспомнила что-то. Отломила от куска ржаного маленький кусок. Иван следил за ее движениями. За ее лицом. Ее пальцы дрожали слегка.

«Точно, что-то вспоминает… Что-то такое сегодня с ней…»

Алена протянула хлеб Ивану.

Он взял скорее, торопливо, молча, боясь словами грубыми, острыми разрезать то великое, большое, что сейчас было, дрожало между ними.

Не говорил ничего. На мать смотрел. Ко рту хлеб поднес. На миг он ей показался голубем, клюющим у нее из рук.

«Птица моя… Сынок… Улетишь…»

Он запрокинул голову, когда пил; горло раздувалось, кадык ходил под тонкой, уже щетинистой по-мужски, еще вчера детской, смуглой кожей. Алена держала стакан у рта, пока он пил, и глядела, как он пьет. Потом выпила свое вино.

– Хорошее… Сладко-горькое…

Улыбалась, смеялась беззвучно.

– Я знал, что покупал…

«О чем мы говорим… О ерунде какой… Это неважно…»

Они смотрели на свои пустые стаканы. Улыбки гуляли, бродили по лицам.

Медленно, тихо сели за старый кухонный стол.

– Ты что-то вспомнила, да? Прости, если не хочешь – не говори.

– Войну вспомнила. Отца твоего вспомнила.

Иван положил на стол обе руки. Они лежали на столе молча, тяжело, как бы отдельно от него; он сжал кулаки, и кулаки стали похожи на два куска ржаного хлеба.

– Расскажи мне об отце.

– Да что рассказывать. Ты очень похож на него.

– Маленький рассказ. – Иван поглядел на початую бутылку. – Налью? Допьем?

– Допьем. Вино хорошее.

Иван разлил вино по стаканам. Бутылку пустую поставил под стол.

– Ну что, за отца тогда? Чокаться не будем…

– Не будем.

Снова встали. Алена теперь на сына не смотрела. Опрокинула стакан, пила жадно вино, как холодную воду в жару.

Иван, держа пустой стакан в одной руке, другой закрыл лицо – и плакал, плакал неудержимо, сладко, безутешно, всю страсть жить, весь страх умирать, все предчувствие непрожитого и всю вновь испытанную боль первой потери вкладывая в горячие, юные слезы.

«Мальчик мой, как больно ему…»

Алена протянула руку и ладонью вытерла его мокрые щеки.

– Страстный ты… Безудержный… Как отец… Вот он там, на войне, так же меня нашел – и ничем его было не удержать… В веру свою меня утянул… Все бы, все он сделал бы для меня, для нас… если бы…

Замолчала.

– Мама… А вдруг отец живой?

– Живой.

– Мама, что такое жизнь?

Вино все больше розовило, раскрашивало алым, малиновым ее прежде бледное, усталое лицо. Оно все больше, все сильнее становилось молодым, дерзким. Лицом девчонки Алены, той, что в дешевом тире когда-то всех картонных зверей и птиц сбила влет. О чем он спрашивает? Как прекрасно, сладко шумит в голове. Они залпом выпили бутылку вина на двоих.

– Думаешь, не отвечу? Не знаю? – Веселый, давно погибший в ней задор проснулся, ожил в ней. – Знаю. И скажу. Жизнь – это птица.

– Какая птица?

Иван засмеялся, и Алена с удовольствием смотрела, какие у него крупные, белые, блестящие, юные зубы. И как он весь лучится, играет, переливается, пахнет юностью, юным потом, юной улыбкой, юными слезами, юными вздутыми мышцами под грязной рубахой.

– Такая! Живая. Летучая. Из яйца вылупится – сначала на тонких слабых ножках ходит. Под крылом у мамки сидит. Потом – вырастает. И крылья вырастают вместе с ней. И – взлетает! И – летит…

Иван весь подался за столом вперед. Ухватился руками за край стола.

– А… потом что? – Голос упал до шепота. Сошел на нет. – Потом… стрелок внизу… охотник… да?..

– Да. – Голос Алены стал внезапно жестким, стальным. – Меткий стрелок. Снайпер. Наводит дуло. Целится. Берет на мушку. И пуля… летит. И птица…

– Падает… – Иван вцеплялся в стол, будто кухня была корабль и на море ярился шторм. – И… все?.. Это – все?..

Алена положила ладонь поверх пустого стакана своего. Свеча горела и догорала. Наросты парафина вздымались в консервной банке. Маленький сугроб. Снежный гроб. «Воробья в таком гробике похоронить. Птицу малую».

– Да. Это все.

– Нет! Не все! – крикнул он.

Алена медленно положила голову на край стола. В голове звенело и гудело. Грохотали разрывы, звенел металл оружия, гремела канонада, мерзко свистели пули. Когда наступит вечная тишина? Как она хороша, как сладка. Как это вино, которого больше нет.

– А что же тогда такое – смерть?!

Алена почувствовала – он гладит ее по голове. От счастья закрыла глаза.

– Когда птица падает, она еще живет! Живет!

Иван тряс Алену за плечи. Она уже засыпала. Летела куда-то, как та птица. Летела… без возврата.

– Или уже не живет?! Мама! Мама!

Далеко, как на другой планете, в комнате, медленно, мерно, медно пробили часы: древний, огромный, страшный час.

ДЕТСКИЕ СТИХИ АЛЕНЫ

Вот идет Новый год,

Он Звезду с собой несет!

Я Звезде ничего не скажу,

На кончик елки ее посажу!

А под елку посажу нашу кошку,

И дам ей в честь праздника рыбки немножко!

ФРЕСКА ВОСЬМАЯ. ЖЕМЧУЖИНА

(изображение светящейся на ладони жемчужины на Вратах)

ИСКУССТВО ФОТОГРАФИИ

Внутри меня начал работать странный, невидимый фотоаппарат.

Вот иду по улице – вижу: пацаны повалили на землю и ногами бьют старика. Дед седой, горбоносый. Руками лицо защищает, и живот тоже. Бесполезно. Пацаны бьют ловко, зло, беспощадно, умело.

Раз! – срабатывает внутри затвор. Щелкает. Затвор фотоаппарата. Или затвор автомата?

К пацанам бегут люди. Мальчишек и след простыл. Убежали. Старик остался лежать у скамейки. Живой? Мертвый?

Щелк – срабатывает затвор. Аппарат снимает милиционеров, беспомощно оглядывающихся по сторонам. Щелк – снимает людей, наклонившихся над избитым дедом.

Вижу – две девчонки, им десять, от силы двенадцать лет, худышки, глупышки, – на каблучках, размалеванные клоунши, вертятся на остановке трамвая. В трамвай не садятся. Ищут глазами, ловят. Смотрят через плечико, сосут похабно палец. Вертятся перед мужиками. И мужчины – да, смотрят на них. Посмеиваются. Пожимают плечами. Отходят. Щелк! Подле девчонок останавливается машина. Гладкий лак, летящий борт. Я никогда не могла угадать марку. «Мерседес», «Бьюик», «Лексус» или что там еще… Дверца распахивается. Щелк! – девчонки, щеголяя голыми худыми коленками, улыбаясь во все зубы, садятся. Щелк! – в глубине машины – сытые, откормленные, свинячьи лица. Рожи. Они будут развлекаться сейчас с этими детьми. И мамка их не напорет от души, за волосы не натаскает. А может, будет таскать, и бить будет, и вопить от отчаянья – поздно.

Щелк – уезжает заморская, гладкая, как дельфин, машина.

Уезжает навек.

Каждый кадр я запоминала, проявляла, потом рассматривала.

Так я снимала и запоминала жизнь, зачем-то оставляла ее на негативе памяти своей.

Я запоминала лица людей и их руки; запоминала, как жадно пьет мальчик, наклонившись к водокачке, и как старуха-нищенка, светло, беззубыми розовыми деснами улыбаясь, кормит голубей у церкви, вынимая из ободранной торбы собранные в соседнем кафе куски хлеба, объедки. Как несет с рынка в прозрачном пакете горстку творога пожилая баба с лицом коричневым, круглым и плоским, как походная миска, несет, тепло и горько прижимая к груди, будто мертвую птичку. Как бегут врассыпную от горящего автобуса дети и взрослые, с перекошенными от ужаса лицами, и кричат: «Взорвали! Взорвали!» Как купается в фонтане, в жару, смуглая маленькая девочка, совсем голенькая, в чем мама родила, а пьяный ее отец еле сидит на краю фонтана, тянет к дочке пьяные руки, бормочет ласковые слова. Бац! – в фонтан свалился. Ноги торчат. Брызги летят. «Папа, у тебя голова под водой!» – весело кричит девочка. А пьяный дурачок уже захлебнулся. Не дышит.

Я запоминала, как стоит в небе белое солнце, вбитый в синь белый раскаленный гвоздь, над серой, полноводной, холодной рекой, освещая весь неистовый простор реки и дальних тоскливых полей – и освещая всю мою жизнь, весь ее простор, до дальней дали, до речного песчаного дна.

И я стою у воды, а река течет, и я наклоняюсь и подбираю с грязного, серо-стекольного песка ракушку, перловицу; и разламываю ее; и – щелк! – а в ней, в грязной, заросшей вонючими водорослями, бултыхавшейся на самом дне, в тине и иле, – жемчужина.

Розово-желтая, сине-золотая, снежная, чистая жемчужина.

Вот так и мы: живем, неприметные, – а разломи любого – и там, в плотно закрытых створках, там, в жалко бьющейся слизи, в слезах и муках плоти, – роскошная драгоценность, великая жемчужина поздней любви, вечного света.

ВИНТОВКА С. И. МОСИНА КАЛИБРА 7,62

Она тратила годы на то, чтобы выйти вон из войны – в мир, и он был для нее порой хуже войны и горше смерти. Цены взлетали. Власти врали народу про счастливую жизнь. Она подолгу стояла в магазинах, таращилась на ценники, мучительно подсчитывая, вычисляя. Не получалось; не сходилось. Приходила устраиваться на работу – ее осматривали с ног до головы, щурились, цедили: «Вы-ы-ы… э-э-э-э… по возрасту не подходите. Нам молодые нужны». Приходя домой, она нелепо, долго пялилась на себя в зеркало. Зеркало отражало Алену, кого же еще, – и это все равно была не она: другая.

Опалое, осеннее лицо. Не бледное даже – странно коричневое: такой цвет у коры старого дерева. Она шла в ванную, долго, больно и жестко терла лицо мылом, мочалкой. Пыталась вытравить грязь и боль; оживить румянец, женщину. Снова шарахалась к зеркалу. Из зеркала смотрела натужно-веселая, красная маска, личина.

«Еще живая. Как странно. Я живу ради сына. Если бы его не было, я бы не жила».

«Врешь!»

«Я боюсь смерти! Вот если бы меня кто-то…»

Она не додумывала: застрелил.

Убил, как она убивала.

«Поезд ушел, дорогая. Пуля тебя не нашла».

«Мне – повезло!»

«Вот и думай, повезло или нет».

«Жизнь и так война. Каждый день бой».

Ее выгоняли все равно. Брали лучше нее, крепче, выносливей, ухватистей, красивей: моложе. Молодость. Она уходила. Время разваливало тело, ломало кости. Время, лучший на свете снайпер, стреляло в ее волосы – пуля разлеталась краской-серебрянкой, которой деревянные ложки в деревнях красят, по темным волосам. Оно стреляло ей в ноги – щиколотки и лодыжки наливались густым тяжелым чугуном. Прицеливалось в живот – он обвисал, как кухонная тряпица, а ребра торчали смешно и страшно, как у кукольного школьного скелета.

Ее увольняли с одной работы – она находила другую и снова, как вол, впрягалась в монотонную поденщину. Не видела в работе радости. Дела серые и мышиные, грязные и мелкие, тягучие и липкие. Хозяин задерживал деньги как мог, выкручивался, хитрил, врал работникам. Алена однажды не выдержала. Вытряхнула в мешки из всех урн в офисе весь мусор, почистила забитые окурками и бумагой унитазы, начисто промыла все полы и протерла окна, заявилась в кабинет хозяина и с порога хулигански крикнула ему в лицо:

– Если денег не дашь – офис подожжем!

Хозяин побледнел, задрожал седенькой бороденкой, нервно закурил дорогие сигареты.

– За оскорбление… за «ты»… в суд подам.

Алена так же высоко, звонко-отчаянно крикнула:

– Не подашь! Я тут одна! Свидетелей нет!

Голос внутри продолжил, крикнул: «Застрелю!»

Палец бессмысленно искал привычный курок.

Хозяин смотрел на костлявые, с опухшими суставами, изломанные пальцы Алены, делающие странные движенья. Она видела – он неподдельно испугался.

– Не надо скандала. Хорошо, все хорошо. Я все устрою… завтра…

– Сейчас!

– Хорошо, сейчас…

Хозяин осторожно отшагнул к сейфу. Алене казалось – он у нее под прицелом. Она стоит с винтовкой наперевес, крепко держит ее, винтовка лежит как впаянная в ее ладони. «Памятник мой себе самой… с оружием в руках. Солдат Алена». Дверь кабинета заперта – она захлопнула ее, замок защелкнулся. Отлично.

– Открывай!

Мужчина смотрел на черное дуло.

Нашарил ключ в кармане. Отер потное лицо. Сунул ключ в скважину сейфа.

– Вынимай! Я сама раздам! Люди их заработали!

Вынул, и руки тряслись, бумаги, конверты. Стал конверты раскрывать, на стол пачки вытряхивать. Банковские, новенькие. Хрустящие как вафли. Позорные, нужные, ненавистные, гладенькие, гаденькие деньги.

– Отойди от стола!

Отошел.

Алена шагнула вперед, к столу. Рукой уцепила за полы рабочий халат, другой – прикладом винтовки сгребла деньги в подол.

– Вот и все. А ты боялся, гаденыш. Отдыхай.

Вышла, хлопнула дверью. На весь длинный коридор офиса крикнула:

– Эй! Люди! Зарплату подходи получать! Я сегодня кассирша! Наша заболела!

Разложила деньги на подоконнике. За окном гремела гроза, стальной стеной вставал ливень. Молнии розовыми веерами пластались по мрачному небу.

– У тебя какая зарплата? Говори! Задолжал хозяин? Все получишь!

Ей говорили; она считала, отсчитывала купюры.

Народ отходил, счастливый. Алена раздавала деньги молча, сурово. Положив в карман свое жалованье, она увидела на подоконнике две купюры по пятьсот рублей.

Взяла деньги двумя пальцами, как скользкую улитку. Подошла к кабинету. Рванула дверь. Хозяин за столом, пепельница полна окурков, в кабинете сизый дым.

– Кондиционер включи, – сказала Алена, – задохнешься. Вот. Возьми.

Бросила ему в лицо бумажки. Пятисотка накрыла пепельницу.

Когда шла по улице – обнаружила: ушла из офиса в рабочем халате. Деньги оттягивали карманы. Теперь за квартиру заплатит, и за свет, и за газ, и за воду, и долги раздаст. Стоп, а где же винтовка? Где ее «моська»? Нет при ней винтовки. Что же, она ей приснилась? Алена, остановись. Вытри лоб рукой. Может, ты сама себе приснилась? Но была же винтовка, была.

Дома, как пьяная, без сил, сбросила обувь, вытряхнула деньги из карманов грязного синего халата на пол. Легла на старый диван, пружины застонали под ней. Свернулась калачиком. Уснула.

Иван пришел домой поздно, застал мать крепко спящей. По всему полу были разбросаны новехонькие, только с монетного двора, деньги. Он медленно собрал их. Подошел к матери. Она крепко спала. Он осторожно перекатил Алену с бока на спину, чтобы она на пол не упала. Руки ее были стиснуты в кулаки. Иван разжал ее руку. Пахло керосином. Он наклонился ниже. Пальцы, ладонь Алены выпачканы ружейной смазкой. Иван вынул из кармана носовой платок и вытер матери руку.

ТРИ ПИСТОЛЕТА

Я работала в этой конторе три месяца всего. Хозяин взял меня охранницей. Я ему несколько приемчиков показала, наших, солдатских. Я не знала, самбо это называется, дзюдо там или карате, не знаю что. Так Руслан меня учил.

Показала, как стреляю. Он присвистнул от восторга. «Ты че, биатлонистка в прошлом?» Я сказала: да, биатлонистка. «Так я ж тебя на соревнования пошлю!» С интересом так на меня глядел, изучал, даже фигуру осмотрел. На соревнования не надо, пожала я плечами, все в прошлом.

Мне выдали газовый пистолет, камуфляж, берцы новенькие. Обучили сигнализацией пользоваться. Хозяин поглядел на меня одобрительно, когда я в камуфляже перед ним явилась. Говорит: я тебе дам еще настоящий пистолет, боевой, но не таскай в кобуре, а в ящик стола спрячь. Утром ящик запри, ключ дневному парню отдай.

Когда я брала у него из рук боевой пистолет – я постаралась не вздрогнуть, ничем не выдать себя. Получилось.

Я спокойно дежурила три месяца.

На четвертый мою контору посетили ночные гости.

Я приняла дежурство у дневного мальчика, хилого и бледного паренька, села за стол в вестибюле. Отражалась в большом зеркале. Ну и, делать нечего, себя в нем рассматривала.

Зеркало – тонкая материя. Непростая штука, зеркало.

Гляжу на себя, а отражение начинает странно себя вести. Вроде сижу, не двигаюсь. А в зеркале рука поднимается. Что за чушь? Голову резко поверну – все в порядке. Отвернусь – над затылком светится. Повернусь – никакого света нет. Смеюсь: водки не пила, травку не курила…

– Устала, мать, – сказала сама себе, – устала.

А всю ночь куковать. Может, поспать чуток?

Топчан крохотный, особо не разоспишься. Скрючив ноги, укрывшись вытертым, еще, наверное, Отечественной войны верблюжьим одеялом, можно было час-два соснуть. Часок придремлю… Одеяло сниму, прямо в берцах прилягу…

Только откинула верблюжье одеяло – топот сверху, по лестнице, по ступеням, заставил подобраться и положить руку на кобуру.

А в зеркале за мной пролетела черная тень и скрылась.

Подскочили сзади. Крепко ударили по голове. Удалось отпрянуть, иначе такой удар вырубил бы меня сразу; прошел немного вкось, по затылку. Боль, тошнота, тьма. Сознание работало. Я не упала. Быстро развернулась. Выдернула пистолет из кобуры.

По лестнице сбежал еще один. Двое, это хуже.

Молодой парнишка. Тоже держал пистолет. Хорошо ребята подготовились, отлично, садись, пять.

Все надо делать очень быстро, Алена. Это война.

Я развернулась с пистолетом к бегущему. Рука выдернула ящик стола. Второй прыгнул ко мне. Одна рука схватила боевой пистолет, другая нажала на курок газового. Первый вышиб у меня из руки газовый, он покатился по паркету к зеркалу. Первый схватил мой газовый, а я, отскочив к стене, уже перекинула из левой руки в правую боевой.

Второй, оглушенный, валялся на полу. Все-таки, хоть на время, я вырубила одного. А что теперь? У них оружие настоящее. Я вижу.

Все происходило быстро, страшно и молча. Первый целился в меня. Я видела – он умеет стрелять. Руку правильно держит. Рука не дрожит.

Ты должна выстрелить первой, Алена. Убей парня. Иначе убьют тебя.

– Брось ствол, тетка!

Второй шевелился на полу.

– Дурачок, – сказала я мальчишке и выстрелила.

В последний миг я чуть опустила дуло. Переместила прицел.

Я выстрелила ему в руку. В правую.

Он выстрелил одновременно. Вместе со мной.

Его пуля попала в зеркало, в котором отражались мы оба. Осколки посыпались на паркет.

Он шагнул назад, переложил пистолет в левую руку.

– Так это у тебя не газовая хрень, – сказал он, дико глядя на меня.

Обливаясь кровью, упал на пол.

– Положи пистолет, – твердо сказала я, продолжая держать его под прицелом.

Пальцы разжались. Пистолет валялся у его обалделого лица.

Я шагнула вперед и пнула его пистолет к зеркалу.

– Что вы хотели? Деньги?

Парень корчился. Кровь пропитывала рукав.

– М-м… больно… нет… не деньги…

– Хочешь, «Скорую» вызову?

– Издеваешься.

Нянчил простреленную руку, как ребенка.

– Разве вы не знали, что тут охранник?

– Знали. Нам сказали: тетка. Ну мы и думали: тетка.

– Вы на машине? – спросила я.

– Да, – сказал парень.

– Вот что, – сказала я, – дуйте оба отсюда, пока я не вызвала ментов. Кнопка у меня под столом.

Парень отупело глядел на меня. Прекратил мять раненую руку.

– А что ж ты… это… ее не нажала?

– Потому что я умею стрелять, – ответила я.

Сдернула с топчана верблюжье одеяло. Швырнула парню.

– Бинтов у меня тут нет, простыней тоже. Обвяжи руку одеялом, тащи напарника и марш в машину. И дуйте отсюда.

– Ты… – Его глаза круглели все больше. – Ты не вызовешь ментов?

– Тебе помочь? – спросила я. – Тебе как, худо?

– Не подходи! – крикнул он.

Я пожала плечами.

– Справишься сам.

– А ты… позыришь, да-а-а?! Как в цирке…

– Жизнь лучше цирка, – сказала я.

Он обмотал моим одеялом руку. Подхватил под мышки подельника. Я смотрела, как они оба, по заляпанному кровью паркету, бредут к двери.

– Эй! – крикнула я им в спины. – Здесь же закрыто все! И на сигнале! Сейчас открою! – Я широкими шагами, стараясь не вляпаться в кровь, подошла к ним. – Как вы сюда попали? А, поняла…

– Ну да. Днем зашли. И спрятались. Открывай скорее! Плохо мне.

Он белел на глазах. Может, пуля нерв задела.

Второй пацан глядел на меня как на ведьму. Я нажала кнопки, отключила сигнал. Двери распахнулись, стеклянные, зеркальные, отразили всю комедию: два пацана, раненый и оглушенный, и баба, и пистолет валяется у зеркала. Они вывалились на улицу. Мне в лицо дунул ветер.

Я смотрела, как один другого сажает в машину. Подумала: как он машину-то поведет раненой рукой, больно же руль держать. Ничего, доведет.

Вернулась в вестибюль. Подошла к разбитому зеркалу. Пуля, ты могла в меня попасть. И я разбилась бы, как зеркало.

Я наклонилась и подняла с пола пистолет мальчишки. Хорошее оружие, дельное. Хороший тяжелый «Магнум».

Потом я подобрала свой газовый.

Потом я положила все три пистолета на вахтенный стол.

И все смотрела на эти три пистолета, смотрела, смотрела, смотрела.

Всю ночь, до утра, я отмывала паркет от крови. Подобрала зеркальные осколки. Хозяину позвонила утром. Он примчался в контору стремглав. «Кто они?! Как выглядели?! Ты их запомнила?! Опознаешь?! Они были в масках?! Без масок?! Какого роста?!. Какого…»

– Ерунда, шеф, – бодро сказала я, – два глупых пацана. У одного из них был отличный ствол. Он здесь, – я показала на ящик стола, брякнула ключом об стол. – Скопируйте все документы. Продублируйте информацию.

Хозяин посмотрел мне в глаза. Наклонился, поцеловал мне руку. Ну, я же все-таки дама, да. А потом выпрямился – и сгреб меня в охапку, к себе притиснул, бормотал: «Спасибо тебе, спасибо, спасибо».

– Иван, – сказала я сыну, – я не буду работать охранницей.

– Что стряслось, мама? – Иван научился от меня спокойствию. – Ты не поладила с хозяевами, да?

– Хозяин хороший. Это я плохая.

– Ты? – Он взял мои руки в свои. – Не может быть.

– Все может быть. Я подстрелила человека. Мальчика. Твоего ровесника.

Иван долго молчал, держал мои руки в руках. Потом выпустил мои руки, закурил, к форточке подошел. Сизый легкий дым вился, улетал бесследно. Мне тоже захотелось закурить. Я очень давно не курила.

– Насмерть? – спросил, между затяжками.

– Нет. Жив.

– Мам, а давай чаю попьем? Я вскипячу, – сказал Иван тихо.

Мы пили чай, и я представляла, как этот пацаненок, подранок, с нами за столом сидит и пьет с нами чай. Радость обнимала меня. Я выстрелила в человека, а он остался жив. Впервые выстрелила – и не убила, он жив остался, жив. Чай был горький, как полынь. Рот обжигал. Иван улыбался мне.

ПЬЯНСТВО АЛЕНЫ

Ее дом. Кастрюли, сковородки. Вот ложка десертная, мельхиоровая, с вензелями – старинная, – из которой Алена ела в детстве; эту ложку Алене подарила бабушка Наталья, вместе с наперсточком, верхушка с дырочками у наперстка была оранжевая, сердоликовая. Наперсток Алена потеряла, а ложка сохранилась. И даже дожила… ну, договаривай: до старости твоей.

Она вздрогнула. Старость! Какая старость? Разве ее годы – это уже старость?

«Раньше в это время люди уже умирали», – равнодушно подумала она. Глаза скользили дальше, шире охватывая круг. Вот на шкафу – старый латунный самовар. Из него пили чай ее деды, а самовар – сапогом накачивали. Сапогом. Она усмехнулась. Давно минувшее время. Сейчас никто про него не помнит. И люди все те – в земле, и кости их давно проточили черви.

И ее время, в котором она живет и сражается за жизнь, и уже устала биться, устала, – тоже забудут. Кому нужно прошедшее время? Говорят – есть память. Кому нужна память, если тот, кто носит ее, тоже уходит под землю?

Повела глазами вбок. И вниз. Увидела. Под столом, рядом с корзиной, в которой они с Иваном хранили лук и картошку, – ртутный, грязно-серебряный выблеск. Бутылка.

Алена схватила бутылку за горло, как гуся. Подняла. Да, водка. Почти полбутылки. Иван пьет. Один? С друзьями? Неважно. Это его водка. Что смотришь на нее?

Она тяжело, со стуком поставила бутылку на стол. Поискала глазами. Не вставая с табурета, изогнувшись, ловко, как обезьяна, сняла с полки граненый стакан. «Из него Иван пьет». Понюхала стакан. Пахло водкой. Она улыбнулась.

И памяти не будет; ничего; ничего не будет.

Налила в стакан водки. Водку же закусывают, дура. Ты помнишь, как они там пили водку, твои чечнюки, чичи, твои наглые бородачи, у костра Руслана, там, в горах?!

Да они без закуски и пили, дурында.

А Иван? На кладбище своем научился. Как бы не втянулся. Это опасно.

…и памяти не будет, и воли, и разумения; ничего, ничего не будет.

Запить водой. Тяпнуть – и глотнуть воды. Пролетит как по маслу.

Алена плеснула в чашку воды, поставила рядом со стаканом.

– А-ле-на-Ле-си-на, – выговорила медленно, по слогам, презрительно и смачно, свое имя. – А буду – просто ком земли. Гнилой земли. На кладбище Ванькином.

Усмехнулась. Взяла стакан, в пальцах сжала. И – влила в глотку, сразу весь вылила, проглотила, как змею. Чашку с водой жадно схватила. Как это мужики говорят? Хорошо пошло.

В комнате пробили часы. Медный звон разнесся под потолком, погас.

Стакан поблескивал гранями, чудовищный кристалл.

С полки на Алену смотрел красным глазом подплывший гнильцой помидор.

Лицо этого ребенка. В расстрелянной ею машине.

Детский голос. Она выпила всего ничего. Полстакана.

– Мама… Мамочка… Мама, ты не убила меня!

Лучше не смотреть. Ты же слышишь.

Нет, и смотришь тоже.

Он перед тобой. Он так вырос. Уже совсем большой. Волосы золотистые. Ванька черный, а этот светлый. Черный и золотой, два сына. Она богатая мамаша.

А кто это рядом с ним?! Да ты не жмурься…

Алена вылила из бутылки в стакан все, что осталось. Цапнула с полки помидор.

Перед ее лицом мотались детские лица. Колыхались, как флаги. Кричали. Плакали. Смеялись. Дразнились. Языки высовывали. Плевали в Алену! Умоляюще на Алену глядели: не надо, не надо, ну, пожалуйста, не надо… Не надо, миленькая тетенька, не надо нас убивать…

– Черт, дети, – сказала Алена жестко и весело и подняла стакан перед дрожащим подбородком, – да ведь меня там не было никогда! В вашем проклятом детском доме! Я вам приснилась! И вы мне приснились! Вы все живы-здоровы! За ваше здоровье! Дети…

«Мои дети», – подсказал изнутри жесткий, веселый, властный голос.

– Мои дети, – послушно повторила за голосом Алена.

Глотала водку жадно.

Дети сгрудились вокруг нее. Трогали ее за колени. Шмыгали носами, сосали пальцы, беззубо смеялись, щекотали пальчиками ее локти. Ее убитый сын положил голову ей на колени. Она чувствовала тяжесть его русой головы.

– Сынок… Как же тебя… все-таки… зовут? Не скажешь, нет? Молчишь…

Мальчик, расстрелянный ею в чеченской машине, безмолвно, широкими и далекими глазами, глядел на нее.

Втолкнула помидор в зубы, как кулак. Заткнула готовый прорваться крик.

– Нужна еще одна бутылка, – громко, на всю кухню, чтобы дети напугались и разбежались, сказала.

И в ответ на ее голос дети закричали.

Они прыгали вокруг нее, кричали, визжали, вопили, крики раздирали уши, царапали до крови лицо, ударяли в грудь, пятная ее синяками, кровоподтеками; визги прокалывали потолок, он пошел трещинами, она оглохла, а крики раздавались внутри. Она была в одежде, а будто голая, и крики ходили по ее голому телу, как плети. Детские крики бичевали ее, истязали, мучили, – убивали.

– Дети… дети, уйдите… дети, не надо…

Алена схватила бутылку и, размахнувшись, швырнула ее об стену кухни.

Дикий звон, как взрыв, заложил уши, залепил глаза, губы, вывернул наизнанку лицо. Осколки посыпались Алене в грудь и живот. Один залетел в рот и поранил язык. Она выплюнула острое стекло.

Крики прекратились.

– Ушли… ушли…

Упала головой на руки, на стол. Застыла. По лицу текли пот и кровь.

Тонкий голосок прорезался рядом. Девочка.

– Тетя… не плачьте, тетя… вы же добрая, тетя…

Алена подняла кирпично-тяжелую голову – хотела увидеть ее лицо, а увидела затылок. Девочка уходила. Она уходила с кухни осторожными, мелкими, как маленькие рыбки, шагами. Рыбка, уклейка, малек. Смоляной затылок. Неровный пробор. Толстые косы по плечам.

– Стой, – сказала Алена тяжело и грубо, тяжелым порезанным языком, – стой…

Девочка неслышно, тихо исчезла за дверью.

Иван пришел домой навеселе. Пьяная мать спит за столом в кухне, вокруг осколки валяются. Вот как, мать, мы с тобой сегодня оба загуляли, значит. С кем не бывает! Значит, так надо. Надо иногда немного расслабиться.

Он поглядел за корзину. А, это она его бутылку нашла, початую.

Легко, как девочку, поднял ее на руки. У него блестели глаза, раскосо, весело играли, взыгрывали. Тепло, запахом спирта, запахом мужчины, дохнул на мать, обдал ее жаром крепкозубой, молодой улыбки, светом обветренного, загорелого лица.

– Эх ты, моя родная…

Вынес мать на руках из кухни и тихонько, будто фарфоровую, положил на скрипучий диван.

Ее губы раскрылись в пьяной улыбке. Жемчужина зуба блеснула и покатилась сгустком света.

ДЕТСКИЕ СТИХИ АЛЕНЫ

Я сегодня дома сижу! Я простужена.

Я мечтаю, чтобы мне подарили жемчужину!

Жемчужина будет ночью сиять,

А я буду ее на ладони держать,

А она будет меня согревать!

ФРЕСКА ДЕВЯТАЯ. ЗОЛОТО

(изображение золотой короны на Вратах)

САНИТАРКА

Однажды шла Алена с работы мимо больницы, что неподалеку от ее дома была, на краю оврага. Она любила этот овраг, летом весь зараставший желтыми, как бабочки лимонницы, одуванчиками; любила стоять на мосту и глядеть вниз, в зеленую травную бездну.

Остановилась около двери в приемный покой. На каталке везли длинного как жердь мужика. Щеки цвета снега, губы синие, дрожащие. Он поймал отчаянным взглядом взгляд Алены.

«Да ведь он умирает».

Санитары замешкались у двери. Мужчина протянул руку к Алене. Она видела под тонкой простыней худые, ксилофонно торчащие ребра.

– Мне – страшно…

Алена шагнула к мужику, нашла и стиснула его руку.

– Я тебя не оставлю.

Санитар крикнул:

– Женщина, отойдите в сторону! Не мешайте!

– Я не женщина, – сказала Алена, продолжая держать мужика за руку, – я – родня.

– Ну если родня, так помогайте тогда! – сердито бросил санитар, ухватываясь за края каталки. – Что-то, родня, мы вас не видели, когда за ним приезжали!

– Я только что узнала, – Алена глядела в глаза санитару. – Вот прибежала.

– Тогда идите в приемный. Сейчас его положат, вы рядом с ним посидите. А то ведь приезжаем – а он дверь даже не может открыть, с дивана к двери ползком полз! Мы уж дверь ломать хотели, с понятыми! Родня!

Санитары катили каталку по коридору. Алена шла следом. Мужик из-под тяжелых век неотрывно глядел на нее. Гардеробщица кинула Алене больничный халат. «И бахилы наденьте! Грязь тут носите!» Алена нацепила на туфли синие бахилы. «Вот я по небу уже иду». Санитары вкатили каталку в палату, Алена вошла за ними, как тень.

Не видела докторов, не слышала голосов. Не уловила миг, когда его и ее оставили одних в палате.

– Сильная боль какая, – сказал мужик сухими губами, к Алене обращаясь. – Я думал, человек не перенесет такую боль.

Алена погрела его руку, как птицу, дыханьем.

Он тяжело, прерывисто вздохнул.

– Ты вот кто такая? Ты не уходи.

– Я не уйду, – сказала Алена. – А ты кто?

– Я-то? – Он облизнул пересохшие губы. – Человек. Если бы богом был – не умирал бы. – Попытался усмехнуться. – Но с тобой я не боюсь. От тебя… покой идет…

Попытался перевернуться на бок.

– Лежи на спине, – сказала Алена и удержала его за плечо, – не шевелись.

– Слушай… а может… ты доктор?

– Я тут нянечка, – неожиданно сказала Алена.

– Не врешь? – Глаза из-под синих, набрякших век обрадованно вспыхнули, просияли. – Я тебя каждый день увижу?

– Каждый день. И ночью увидишь. Я тут буду мыть полы по сто раз в день. Работа у меня такая.

Мужик улыбнулся. Между сухих губ проблеснул золотой зуб.

Алена наклонилась и поцеловала его жилистую, потную, крепкую руку.

Когда он уснул, Алена неслышно вышла из палаты и поднялась на верхний этаж, в кабинет главного врача. Главный рассеянно повел на нее глазами. Беспрерывно строчил на одной бумаге, на другой. Она, стоя прямо, как на параде, выговорила, глядя в далекое хмурое лицо:

– Я хочу работать санитаркой.

– Валяйте, – сказал главный, не отрывая глаз от бумаги, – нам няньки нужны. У нас их всегда не хватает. Идите оформляйтесь к старшей сестре.

На другой день она уволилась из конторы, где работала.

Она не спрашивала его имени; он не спрашивал, как ее зовут. Когда Алена входила в палату с ведром и шваброй, у него лицо светилось изнутри. Так переливается в бледном как смерть опале тусклый красно-желтый огонь. Она тщательно намывала полы в палате – из приемного покоя его перевели в четырехместную палату с большим и круглым, как карусель, окном, – потом, вымыв руки, садилась на край его койки, улыбалась ему, и он ей улыбался тоже. Губы его синели все гуще. Врачи говорили: сердце обречено.

– Сердце не тянет, износилось. Вот видишь… – Слегка касался ее руки, и Алена вздрагивала. «Что это я дрожу, как девушка прямо». – Пора в дорогу.

– Нет! Не пора!

– Нет, пора. Что себя обманывать. Я же сам вижу.

Алена вынимала из кармана халата апельсин.

– Что ты мне как ребенку!

– Я сама почищу.

Она чистила ему апельсин, кожура падала в подол халата, ей на колени, а он лежал, вытянувшись во всю длину койки, и ноги высовывались у него через прутья, такой он был высокий, и безотрывно глядел на нее.

Апельсин вываливался из ее рук и катился под койки, под тумбочки.

– Извини… пойду вымою…

– Да тут же все чисто, как в аптеке!

Выхватывал апельсин у нее из рук и подносил ко рту, и она думала – он от него дольку откусит, а он крепко целовал его. «Будто в щеку меня целует». Алена вытирала влажный алый фрукт полой халата.

– Ну хоть так…

Он разламывал апельсин, половину протягивал ей.

– Сладкий, – вышептывал он, и его рука снова находила ее руку, – как ты…

В палату втекали посетители. Больные приподнимались с коек, кто как мог, навстречу живой завидной жизни, влетающей в духоту и хлорный запах; ходячие шаркали по палате, смеялись, толкали домашнюю еду в тумбочки; лежачие – глядели тихо, тоскливо, зверино. Алена выдергивала руку, вставала, панцирная сетка железно звякала.

– Ночью придешь?

– Ночью приду.

– А как… тебя… тут ночью оставляют?

– Я прошусь за сестер подежурить. У них – парни. Они… гуляют с ними тут, в овраге. А я – за них на посту. Приду, не волнуйся. Тебе волноваться нельзя.

Ночь погрузила больницу в стеклянную банку прозрачной тишины. Алена, покинув пост, вошла в палату, где он лежал, плотно затворив за собой дверь.

Он ловил ртом воздух. Рыбу вытащили из сети и бросили на песок.

Что ему надо сейчас? Воды? Он уходит во тьму. Говорят, там есть свет. Никто не знает. Алена опустилась на колени рядом с его железной койкой.

– Ты…

– Ты… – сказал он. Слепо смотрел внутрь себя. Нашел рукой ее руку, как всегда. – Ты… Пришла…

Весь потянулся, протянулся навстречу ей. Она поняла. Приблизила лицо к его лицу. Руки его вздрогнули, поднялись тихо. Легли ей на плечи. Ее рот обдал дыханьем его умирающий рот, вдохнул в него воздух последний.

Губы вплыли в губы, как рыбы.

Целовала сухой, пустынный песок. Целовала распяленный рыбий рот, бессильные жабры. Вбирала в себя чужую плоть, как всасывают, пьют старое вино. Душу родную дыханьем обнимала. Последний подарок! Ничего, ничего тебе не могу подарить, кроме любви!

– Моя половинка… всю жизнь ждал тебя… а дождался – когда уж все…

– Никогда ничего не поздно. Я с тобой.

– Но ты же не уйдешь туда со мной?

– Я с тобой буду здесь.

Алена легла рядом с ним, поверх простыни, но он простыню откинул, и два тела – голое и одетое – прижались, слепились.

Лицо тяжело легло на лицо.

– Дай мне пить, – жалобно попросил он, сведя жилистые руки у нее за спиной, – пить хочу…

– Как же я дам тебе пить, – засмеялась она, – ты же не выпускаешь меня… Ты же обнимаешь меня…

Выскользнула у него из ослабелых рук. На тумбочке стояла кружка с водой.

– Свежей пойду наберу из титана.

– Не надо. Дай.

Приник к краю кружки губами. Его трясло. Последний озноб. Последняя вода. Последние женские руки. Ему повезло напоследок.

Глоток, другой. Ну, еще. Еще… еще…

– Еще… Вот так… Всегда…

Она еле успела подхватить кружку.

– Что ты… ну что ты… я…

Это он сказал или она сама?

– …тебя люблю…

Кружка упала на пол со звоном, покатилась в угол. Больные застонали, проснулись, потом опять, мгновенно и скорбно, уснули. Алена положила его голову на подушку. Уложила руки, тяжелые как рельсы, на груди – руку поверх другой. Погладила ноги, вытянутые, жесткие, как стальная арматура на стройке. Весь он лежал под простыней долгий, длинный, как жизнь, родной, мертвый.

– Душа, видишь, слышишь меня?

Встала рядом с койкой. Больные спят. Девушки крутят с парнями любовь в овраге. Звезды горят. Что надо теперь, когда душа отлетела?

Утром тело увезли в морг.

Алена чисто вымыла полы в палате.

Больные лежали молча, кто с открытыми, кто с закрытыми глазами.

АЛЕНА И МИТЯ

Ее очень скоро полюбили в больнице все – и врачи, и сестры, и больные; особенно те, кто лежал долго, тоскливо кому было в больничных стенах. Алена не только ловко подтирала полы. Она, с виду угрюмая, строгая, находила для каждого доброе слово, ласковый взгляд. «Ночные глаза у бабы, – сказал про новую санитарку один больной, одышливый сердечник из второй терапии, – поглядит – двумя звездочками осветит».

Ведро, тряпка. Тряпка, ведро. Привычные инструменты. Играть на них Алена научилась давно. Старательней, чище никто не намывал в палатах полы.

«Наша чистюля», – звали ее медсестрички. «Тебе фамилия не Лесина, наверное, а Чистесина», – смеялась сестра-хозяйка.

Она понимала: она здесь на своем месте. Среди страданий.

Испытывала необоримое желание прийти на помощь тому, кому плохо; кто мучился; кто стремился выздороветь, даже если у него не было никакой надежды.

Она так хорошо умела принести в палату к тяжелобольному, который уже не вставал, кусок вкуснятины и так протянуть – что это не милостыней гляделось, не угощением, не подкармливанием несчастненького – жестом настоящей, горячей любви. Когда Алена уходила к своим тряпкам и ведрам, больной тихо говорил соседям по палате: «Эй, мужики, а у нас санитарка-то – святая».

«Ну, ты скажешь, святая! Баба обыкновенная», – пожимали плечами товарищи.

Больной откусывал от ее гостинца, и слезы текли по его щекам, стекали на лакомство, на морщинистую шею, на казенную простыню с размытыми черными печатями.

В палате лежал мальчик. Худощавый подросток с осложнением на сердце после перенесенной дифтерии. От дифтерии в инфекционной больнице его чудом спасли; и перевезли сюда уже с сердечной болью. Врачи утешали: выкарабкается. Смерти никто не ожидал.

Алена не пошла домой – осталась переночевать в больнице. Сестры пускали ее в каптерку, где стоял низенькая кушетка, старые автоклавы для кипячения инструментов, два разбитых стеклянных шкафа. Среди ночи она оторвала голову от жесткой подушки.

«Да, тот мальчик».

Она встала, впрыгнула в разношенные туфли, пошла, тихо стараясь ступать, по ночному коридору в знакомую палату.

Мальчик лежал белый, губы синие. Вцепился закинутыми за затылок руками в прутья койки, дышал щелью рта, тяжко, часто, громко.

– Митя! – тихо сказала Алена. Села рядом с ним на край койки. – Митенька, что с тобой, скажи…

Ночь, и свеча звезды горит в окне. Ночью рождаются, и ночью умирают. Он выбрал правильное время.

– Митя, Митенька…

Мальчик еще слышал ее. От боли не мог вздохнуть.

Алена поняла: еще две-три минуты, и все будет кончено.

Встала, взяла его руки в свои. Видела: снежно белеет лицо. Закрываются глаза. Закатываются под лоб. Перламутрово блеснули белки. Слабый стон вылетел воробьем из груди – затрепыхался, забился. Утих.

«Он умер, Алена, он умер».

«Нет ничего невозможного для любви».

«Ты хочешь это сделать с ним?!»

«Я хочу это сделать с ним. И я сделаю это».

Все больные в палате спали. Трое мужчин. Палата на четверых. Сырые потеки бежали по стене: протекала крыша. Алена поглядела на потолок в грязных разводах, в окно, на деревья, что тянули худые руки-ветки к небесам.

– Господи, – сказала она негромко, горячо и перекрестилась, – прошу Тебя!

Протянула руки. Положила, ладонями вниз, на неподвижную грудь подростка.

«Господи, неужели у меня получится?! Верю!»

Руки Алены напряглись, налились мерно бьющимся, тяжелым как чугун, горячим, жгущим изнутри. Это в руках билась ее кровь.

– Живи, – сказала Алена тихо и твердо. – Живи!

Руки прожигали худую, юную грудную клетку.

Мальчик лежал неподвижно.

Алена сказала себе: только не усомнись, не отрывай рук, не плачь.

– Ты живой… живой…

Когда под ладонями вздрогнуло, раз, другой, она не поверила. Все держала горячие руки. Все шептала.

– Митя, – Алена не узнала хриплого голоса своего, – Митя, ты слышишь меня?..

Мальчик раскрыл глаза. Две ягоды крыжовника, омытые в холодном ручье.

– Тетя Алена, – вышептал мальчик, – это вы! Тетя Алена, мне было очень плохо! Мне приснилось, что я умер.

Алена провела руками, горячими, дрожащими, сначала по его лицу; потом по своему. Она дрожала, как дерево за окном на ветру. Она всеми голыми ветками стучала в морозное стекло.

– Да, тебе приснился плохой сон, – она пыталась улыбнуться, у нее не получалось. – Но я пришла и разбудила тебя. Вот видишь. Я сейчас принесу тебе лекарство. И попить. Где твоя чашечка?

Она взяла с тумбочки пустую чашку. На дне чашки лежала ягода. Крупная виноградина. Алена вынула из чашки виноградину и поднесла к губам мальчика. Он вобрал губами ягоду, разжевал, проглотил.

– Сладкая. Спасибо большое.

Он уже дышал не хрипло – легко, плавно.

Алена вышла из палаты с Митиной чашкой в руках. Прислонилась к стене. У нее подогнулись колени.

ЗЕРКАЛО

Я разделась, как обычно. Чулки стянула. Платье через голову стащила. Сняла сорочку, лифчик сдернула, на спинку стула повесила.

Теперь я была голая. И беззащитная.

Я стояла перед зеркалом, и полумрак скрывал мою наготу. Свет настольной лампы ярко освещал лишь половинку яблока – кусок груди; и половину дыни – кусок живота. Я усмехнулась, разглядывая себя в старое, овальное зеркало покойной бабушки Натальи. Вот он шрам под ключицей. Вот она рана на плече. Вот они рваные, от зубов, отметины на прокушенных когда-то запястьях. А так – неуязвима, в бога душу мать твою, в огне не горела, в воде не тонула и пулями пощажена была. На такой-то войне, где людей – в красный фарш, в мясомолку, в крошево…

«Алена, Алена… И никто тебя – тебя! – не сфотографировал, когда ты в бегущую по горной дороге машину – целилась… Когда ты ребенка – на руках – у матери – прицелом – поймала…»

Я глядела на себя, голую. Я безжалостно, дико раздевала, разрывала свою душу, как ветхую тряпку, когтями-словами. Обнажала ее до костей.

«Вот стоишь ты сейчас у зеркала. Живая. Жива-здорова, зараза. У себя дома. Сыну жизнь вымолила. Кусок хлеба каждый день на стол перед собою кладешь. Ешь и пьешь. И иной раз сладко ешь и пьешь, стерва, сука! Голая. Гладкая. В одежки себя закутываешь. На морозе – не мерзнешь?! И обувка у тебя есть, и в ванночке, если грязная, купаешься… Живешь… Живешь… ах ты…»

«Что это с тобой? Зачем ты так… над собой? А ну-ка ложись, не выдумывай…»

Я шагнула к столу, выключила лампу.

Зачем я это сделала!

Я выключила свет, и на меня навалилась необоримая тьма.

Черная, дышащая, клубящаяся бездна.

Из зеркала на меня глядело лицо.

Это была она. Я ее сразу узнала.

Мать. Та мать. В машине. На горной дороге. С ребенком на руках.

Она глядела на меня из серебряной, колышущейся черноты зеркала. Ее глаза были рядом с моими.

И глаза ребенка, не моргая, тоже глядели на меня. Печальные и живые, влажно переливались, светились очень близко.

Меня затрясло.

«Я голая, это от холода, надо одеться, нет сил, что с руками?!.. Ватные…»

Вместо того, чтобы отвернуться, упасть на постель, я сделала еще один, глупый, ненужный, страшный шаг к зеркалу.

– Оставь меня… Не надо…

Она молчала. Крепко прижимала к себе мальчика. Подняв голову выше, еще выше, смотрела прямо в мои глаза, простреливая их своими глазами, теплыми, черными, огромными, как горные озера.

Мальчик у нее на руках пошевелился.

Боже мой, что это?! Его лицо пересекает крест.

Странный, страшный крест! Почему крест! Зачем крест! Не надо! Что это!

Я, сходя с ума, подшагнула к зеркалу ближе. И я догадалась.

Крест в круге. Круг и крест. Мотается… ловит… прыгает в колодец зрачка.

Это прицел. Это я смотрю на него в прицел.

Его личико, как в тумане, моталось, дергалось, как кукла на ниточках, надо мной, передо мной. Это машину трясло, мотало на извилистой, погибельной горной дороге.

– Ты сейчас выстрелишь в меня, – сказал мальчик одними губами, я не поняла, по-чеченски или по-русски; но я поняла, что он сказал.

– Нет! Нет! Я не…

Лицо матери летело на меня, все ближе, ближе, впечатывалось в мое, становилось моим. Боже мой, боже, я сейчас выстрелю. Я выстрелю… в себя?!

– Не-е-е-е-т…

Мальчик протянул ко мне руки. Черная пропасть за его плечами раскрылась.

Я стала в нее падать. Мне не за что было уцепиться.

Я падала, и лицо матери все стояло, как печальная желто-смуглая Луна, надо мной, оно падало вместе со мной.

Я сделала последний шаг к зеркалу и со стоном протянула к нему руки, и руки мои ушли по локоть в зеркальную гиблую черноту, как в блестящую под Луной воду черного озера. Руки… по локоть…

Где мои руки?! Страх. Боль. Белые обрубки. Черная топь.

«Она… заберет меня с собой. Тебе страшно?! Ты думала: страшен только грех, а если нет для тебя Бога, то и грех тебе не страшен! Да?! Так ты думала?!»

Лицо убитой мною матери круглым медным маятником билось напротив моего лица.

«Я шагну в зеркало. Вот сейчас. И меня больше не будет».

Еще есть время. Всегда есть еще одно мгновенье. Даже когда времени уже нет.

– Я… – сказала я убитой мною матери – губы в губы. Дыханье к дыханью. – Я…

И крикнула – зазывной, медной глоткой, в ослепленье, в безумье, на всю черную, пустую равнину посмертной тьмы:

– Каюсь! Каюсь! Мать! Мать! Прости меня!

Очнулась на полу. Холодно. Мороз. Я замерзаю.

Я лежу на горной дороге, зимой, на ветру, ночью, и сейчас замерзну. Никто не спасет.

Спросонья не понимала: кто это меня на руки хватает, и почему это водкой пахнет?!.. Кто меня растирает, в зубы мне водку вливает, не надо, я же сейчас пьяная буду… Слышала бешеный шум бьющей из-под крана воды, и кто-то на руках меня несет.

На руках… на руках…

– Где это я…

– Дома, мама… Ты просто очень замерзла… сейчас согреешься…

Горячая вода обнимала тело. Иван сел на корточки перед ванной. Он плакал, смеялся и растирал меня жесткой мочалкой. В зеркале я видела свою пьяную, слабую улыбку. Выбросила вперед руку, словно от выстрела защищаясь.

– Сынок!.. Разбей… Не надо… Его…

Иван посмотрел на меня, на мочалку, на зеркало.

– Зачем, мама? Что?

Я не помнила, как все это сделалось. Кажется, я слепо и зло шатнулась вперед, вода вылилась через край ванны, руки вцепились в зеркальный латунный обод с крашенной серебрянкой гипсовой лепниной и с силой рванули, потянули зеркало на себя. Оно со странной легкостью оторвалось, отошло от гвоздей. Я размахнулась и швырнула его на выложенный старым трещиноватым кафелем влажный пол, и оно разбилось в мелкие осколки, со звонко-хрустким, похожим на звук взрыва грохотом.

ПРИЗНАЛАСЬ

По улице шла быстро, широкими шагами, подставляя лицо холодному ветру и жестким лучам белесого, седого солнца.

Расстилалась под солнцем широкая река. Серые, цвета грязной шкуры воды сверкали под отвесно бьющими лучами, вспыхивали битым белым стеклом, холодные сполохи резали глаза, скрещивали белые клинки. Простор обнимал ее. Она выросла на просторе. Она, одинокая, прошедшая войну насквозь, стала женой простора, и больше ничьей.

Простор, грозный старик. Огромней неба страшные его глаза. Ложись, Алена, рядом! Обниму тебя – и возьму тебя в любовь и в ненависть свою.

Щетинистая сырая, рыжая трава, присоленная снегом, моталась под порывами резкого речного ветра. Весело, красным костром, горела внутри серого холодного утра краснокирпичная церковь. Каменные гроздья винограда обнимали зарешеченные окна. Купола покрыты разноцветными чешуйками, словно золотые, медные, серебряные верткие лини, караси, окуни внезапно вынырнули из реки и прыгнули к солнцу.

Она быстро спустилась по узкой козьей тропке. Остановилась у входа. Как густо, пьяно гудят колокола!

– Где тут на исповедь? – тихо спросила Алена старуху в чистом белом платке.

– А вот тут, милая, и стой. Вот за мной и стой.

Алена стояла и ждала. Очередь медленно двигалась. Священник, молодой, с черной бородой, напомнил ей того монаха, в горах.

Сделала шаг вперед. Все оборвалось внутри старой гнилой веревкой.

– Имя?

– Алена.

– Елена, – тихо поправил священник. – Кайся.

– Я убийца.

– Ты убила человека?

– Много людей. На войне. Я снайпер. Это давно было.

Перевела дух.

Священник терпеливо ждал продолжения.

– Другую веру приняла. Клятву Аллаху дала! Хиджаб носила.

Лицо священника то розовело, то бледнело.

– Аборт сделала. Первый.

Она думала, священник не видит ее слез.

– Родителям с войны ни строчки не написала. Ни строчки. Приехала – они умерли уже. Это я убила их. Молчанием. Они думали – меня убили. И не вынесли тоски. Не выдержали. Я дрянь.

Иерей растерянно смотрел сверху вниз на затылок женщины, вывернувшей перед ним наизнанку душу, сердце и страшную жизнь.

Исповедницы, стоявшие за Аленой три низенькие, как грибочки, старушки утомленно воздыхали, переминались с ноги на ногу, туже завязывали под подбородками праздничные, пахнущие нафталином платки. Священник молчал. Слушал. Ему казалось: он превратился в губку, насаженную на копье, и всасывает, вбирает в себя терпкий, жгучий, страшный уксус, весь яд и отраву безумной Алениной жизни.

И копье с этой губкой, пропитанной дикой горечью, он сейчас должен к губам Христа – поднести.

Он глубоко вдыхал свечной, ладанный воздух храма и молился молча: «Господи, укрепи меня, дай силы мне выслушать эту исповедь до конца».

– А еще я с себя нательный крест сняла… и чужому человеку его на грудь надела.

Диакон прошествовал мимо священника и исповедницы. Пора было начинать литургию.

– Заканчивай, отец Максим, – шепнул диакон в седую, спутанную, как перекати-поле, бороду, – пора…

Священник не слышал его. Смотрел на закутанный в вытертый пуховый платок затылок.

Он тихо, медленно, как во сне, поднял темнобархатную, с серебряным вышитым крестом епитрахиль и укрыл ею голову Алены.

– Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами своего человеколюбия да простит ти, чадо Елена, и аз недостойный иерей Его, властию, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих… во Имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь. Вставай, дочь моя. Отпустил тебе Господь грехи твои. Очистилась ты.

Алена все стояла на коленях.

Священник протянул ей Евангелие:

– Целуй.

Она прикоснулась губами к книге, теплой, как щека, и слезы прихлынули к глазам, боль – ко лбу.

– Крест целуй.

Она робко поцеловала серебряный крест в кулаке священника.

Слезы лились неостановимо.

Встала с колен на удивление легко, будто подхваченная потоками воздуха.

Уже не стыдилась мокрого, зареванного лица своего.

Священник с радостной улыбкой глядел на нее.

И она глядела на него, будто впервые увидела его.

Боже мой, мальчик совсем. В сыновья ей годится.

А называет ее – «дочь моя». И это так хорошо!

– А если мне… за мои все грехи – в монахини пойти?

Священник улыбнулся сияюще.

У него на щеках, выше черной поросли бороды, от улыбки вскочили две ребячьих, яблочных, как у мальчишки, ямки.

– Нет. Тебе не в монастырь дорога. Будь монахиней в миру. Это и будет твое послушание.

Она изумленно ощущала, как все легче, бестелесней ей становилось. Та часть ее, что состояла из тяжелого, земляного ужаса, из пулевой и оружейной стали, выходила из нее вон, улетучивалась, улетала. Рекой, вольно текущим потоком прибывало – счастье.

Священник поднял руку и перекрестил ее – широко, красиво, вольным крестьянским жестом косца, срезающего косой высокую траву, луговой цвет.

Ветер в храм ворвался. Выдул у нее изнутри последние лохмотья военной гари.

Последний неслышный крик того ребенка, что она застрелила в машине на горной кавказской дороге.

Больше ничего этого не было. Не было.

«Я не вынесу. Не вынесу этого счастья».

Она глядела священнику в лицо.

Он чуть не зажмурился от света, двумя снопами бьющего из бесстрашно распахнутых глаз Алены.

– Иди, дочь моя. – Обнял и перекрестил ее одними глазами. – Празднуй Воскресение со всеми. Сейчас Пасхальная Литургия начнется. А мне еще вон бабушек исповедать. Прости.

Она сама не поняла, как это у нее получилось. Опять упала на колени. Обхватила руками ноги, колени священника – и припала головой к его ногам, и ниже наклонилась, и поцеловала ноги его, смешно торчащие из-под праздничной, Пасхальной ризы сапоги, и пуховый платок сполз с ее затылка ей на плечи, и простоволосой она стала, волосы раскидались по щекам, по плечам, и радостные рыданья сотрясли всю ее, как грозой и молнией сотрясается истомленная земля; и на ноги вскочила, как девчонка, руки прижала к лицу: слишком сильный свет бьет из него, все ослепнут, спрятать эту радость надо, скрыть.

Повернулась. Расправила плечи. Пошла вольно, гордо.

Священник смотрел ей в спину: другая.

Другой человек.

– Вот ты и родилась на свет Божий, – прошептал.

Алена отошла от исповедального аналоя. Огляделась.

Повернулась лицом к Царским Вратам. Спину легко, прямо держала.

Она стояла рядом с большой иконой, затянутой квадратной льдиной стекла. Седобородый, со светлыми серыми сапфирами глаз, горбатый старик внимательно, как на приеме врач, оглядывал ее с иконы.

Горели, чуть потрескивая, тонкие коричневые свечи. Пламя, золотые птичьи клювы. Свечи тоже птицы, вспорхнут и улетят.

Спрашивала себя: легче тебе стало, когда призналась?

Молчало невесомое сердце. Привыкло молчать.

Вокруг Алены кверху поднималась музыка. Пели красивые голоса. Ходили люди в золотых и черных одеждах. А она слышала выстрелы, видела кровь на спинах и берцах солдат, злое смуглое лицо с золотой в ухе серьгой.

Все дальше, дальше. Все тише, тише.

Алена не знала, что старец на иконе был Серафим Саровский, преподобный, чудотворец.

Она поглядела вперед, где в круглых подставках пылали сладко пахнущие медом свечки. Язычки пламени над восковыми ножками взлетали, оранжевые стрекозиные крылья.

Свечи целовали огненными губами огромную, как темно-кровавый ковер, икону, водруженную аккурат напротив Царских Врат.

Алена всмотрелась. Очень темная икона, такая старая, веками прокопченная. Лик на ней невозможно различить.

Мать. Держит ребенка на руках.

Мрачное коричневое лицо сосредоточилось в вечном молчании.

Во мраке смуглого лица блестели лишь синие белки громадных глаз.

«Глаза громадные, величиной с ладонь. У людей таких не бывает. Они все видят. А меня они – видят?»

В саже, в сгущении тьмы, в слоях смертной, скорбной земли белым облаком, сошедшим с широкого неба, пролетел надо лбом Ее белый плат. А над платом – короной восстал, яхонтами живыми воссиял круглый, как железное колесо, тяжкий нимб.

Тяжела корона мира. Страшна. Высока.

И ребенок так горестно смотрит. Он знает, что умрет.

А она… Она знает, что Он умрет – и воскреснет.

– Чудотворная… Чимеевская… – выдохнул восторженный старческий, хриплый голос сзади Алены. – Недельку погостит… и обратно в Сибирь увезут.

Храм весь внезапно вспыхнул, озарился веселым, ликующим светом.

Будто сто ангелов влетело и у каждого в руках горело по свече.

– Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков…

Священник, возгласивший это зычно, празднично, почти весело, на весь огромный храм, видел: Алена, стоявшая у иконы батюшки Серафима, вся потянулась к преподобному, как старая корявая ветка по весне, почуявшая ветер с реки и великое солнце.

– Аминь, – умиленно, протяжно выпел хор, и эхо звучащей паузой дрожаще повисло в полумгле.

Литургия началась.

АЛЕНА В ХРАМЕ. ПАСХА.

ЛИТУРГИЯ ИОАННА ЗЛАТОУСТА

– Миром Господу помолимся…

– Господи, помилуй…

– О свышнем мире и спасении душ наших Господу помолимся… О мире всего мира, благостоянии святых Божиих церквей и соединении всех – Господу помолимся…

Алену кто-то приподнял над землей.

Она не знала, живая ли она или уже ангел.

Тяжесть, упавшая с нее, стремительно уносилась прочь. Летела далеко, низко под ней.

Ее грех – черная земля, улетавшая под крылом от нее навсегда.

На всю жизнь.

«И на всю смерть», – подумала она, а священник, румяный, вспотевший, стоял, как капитан на палубе, перед всей полной народа церковью, и выпевал, басил на весь придел, подо всем широким куполом:

– О богохранимой стране нашей, властех и воинстве ея Господу помолимся!

Алена вздрогнула.

«Так вот что такое страна. Это когда за нее в церкви молятся. Вот что такое армия. Воинство, да, это воинство. Я была там не воинство. Не воин. Я была – наемная побрякушка. Теперь я свободна. Свободна».

Она подняла руку и воткнула жесткую щепоть в лоб, в грудную кость, в плечо, в другое. Выстрел в лоб. Выстрел в грудь. И в плечо. И еще.

Вот ты себя и расстреляла светом.

И воскресла в свете.

Теперь будь навсегда в свете! Ничего не бойся!

– О граде сем, всяком граде, стране и верою живущих в них Господу помолимся…

«Град, город мой милый! Я ненавидела тебя, я удрала от тебя и бросила тебя. И я вернулась к тебе. Вернулась к тебе с сыном на руках. И ты, град мой, сына моего вырастил, воспитал. Как низко я кланяюсь тебе, стоящий на холодных горах, на ветрах! Кремлям твоим! Людям твоим! Реке твоей…»

– О плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих… плененных… и о спасении их – Господу помолимся-а-а-а…

«Господи! Спаси всех, кто плывет по широкой реке моей! Спаси странствующих! Спаси болящих всех, сынка моего спаси, чтобы горькая хвороба не вернулась к нему, навек покинула его! Спаси тех, кто там, на всех войнах людских, в плену, в темницах… в кровавых грязных ямах… в сараях, ледяных и голодных, с пучком соломы вместо одеяла… Выведи их на волю! Выведи, как вывел Ты меня!»

– О избавитися нам от всякия скорби, гнева и нужды Господу помолимся…

Алена стояла и смотрела в черные глаза с синими опаловыми белками Богородицы Чимеевской.

Божия Матерь, как после долгой разлуки, глядела на нее.

«У меня нет на свете матери. Я сирота. Будь мне Мать, Пречистая».

А священник пел, уже не громко-победно – нежно, будто один в храме был, а не перед народом:

– Благослови, душе моя, Господа и не забывай всех воздаяний Его! Очищающаго вся беззакония твоя, исцеляющаго вся недуги твоя… Избавляющаго от истления живот твой, венчающаго тя милостию и щедротами! Исполняющаго во благих желание твое: обновится яко орля юность твоя…

«Обновится яко орля… Орля – что такое? Орел, что ли? Он летит над горами… летит в вышине – под звездами – и обновляется? Молодеет, живет тысячу жизней? Но разве я так могу? Я могла погибнуть на войне тысячу раз. Я выжила. Зачем? Для чего? Куда я пойду? Куда полечу? Куда полетит орлица, свежими новыми крылами взмахнув? На хищную добычу – или солнечными крыльями людей и зверей благословлять?»

– Человек – яко трава дние его… яко цвет сельный, тако оцветет. Яко дух пройде в нем, и не будет… и не познает ктому места своего. Милость же Господня от века и до века на боящихся Его!

«На боящихся Его, – повторяла Алена, радостно, счастливо крестясь. – Вот как это верно: на боящихся Его! А я – никого не боялась. И поэтому передо мной лежала, пылала пустота, как пустыня. Там, за смертью, за ее страшным порогом, жизнь! Какая? Что там? Как надо молиться, чтобы тайна эта раскрылась? А у них, у них у всех вон какие счастливые лица! Значит, они все тайну эту – знают? А я – нет; как же я жила до сих пор без нее?»

Не чувствовала ног. Парила в воздухе храма, как фигура в нише, на фреске, летящая рядом с ней, ступнями идущая по снежным облакам.

– Распныйся же, Христе Боже, смертию смерть поправый!

«Они тоже убили Его. Они могли Его расстрелять, тогда же уже были лук и стрелы; могли закопать, похоронить заживо; могли отдать на съедение зверям; могли навязать на ноги камень и утопить. Но они отчего-то распяли Его. А Он взял и воскрес. Воскрес! А я? Ведь я тоже воскресла! Здесь! Сейчас!»

Богородица Чимеевская проблеснула густо-синими белками.

Алене почудилось: к ней голову повернула.

«Почему Он воскрес? Для чего? Для кого? Для учеников? Для матери, которую любил? Для всех людей? И что это такое – быть Богом живым?»

Повеяло сквозняком. Ветер распахнул зарешеченную створку окна, и с улицы потянуло мятным холодком и речным ветром, послышались остро-пронзительные визги голодных чаек. Чайки летали над крышами, вымаливали у людей хлеба.

По спине Алены потекли огненные искры. Ей показалось – ее волосы под платком сейчас вспыхнут, подожгутся. Ее лицо пылало.

Священник видел, как она преобразилась. Он волновался.

Такое превращение, изменение всех человеческих составов он наблюдал в храме впервые. Люди менялись, радовались после исповеди; люди просветлялись на литургии; но чтобы безумная грешница умерла и вновь родилась – этому он впервые был свидетелем.

«Она не просто родилась. Она воскресла», – наконец понял он, и у него тоже горячим светлым волненьем приподняло волосы на лбу.

«Дух Святой, это Дух Святой сошел…»

– Во Царствии Твоем помяни нас, Господи, егда приидешь во Царствии Твоем… Блажени нищии духом, ибо тех есть Царствие Небесное. Блажени плачущии, яко тии утешатся…

Слезы быстро текли по лицу Алены, пересекали ее улыбку, стекали на подбородок.

– Блажени кротцыи, яко тии наследят землю.

«Блаженство кроткой быть отныне. Не воевать. Не соблазняться о чужом. Слушать тишину. Слушать, как ходят звезды в небе. Простите мне все, кого я убила! Вы звездами давно стали. И я под вами ночами хожу… сплю в постели своей, а вы – кругами по черному небу ходите…»

– Блажени алчущии и жаждущии правды, яко тии насытятся…

Алена закусила губу. Правда!

Одни лгут и говорят: это правда.

Другие правду предъявляют, но им не верят.

И Господу не верили, когда Он говорил: Я – Господь.

И Ему надо было показать людям правду.

И люди насытились Его правдой. Они насытились Его кровью.

Почему же до сих пор мы не насытились кровью друг друга?!

– Блажени милостивии, яко тии помиловани будут!

«Значит, меня миловали. Я помилована. Я – награждена. После того, что я сделала, меня сжечь мало. Расстрелять мало. А я среди живых. И Бог со мной! Как же я Тебе, родной мой, любовь свою отдам?»

Она уже называла Христа, как сына: родной.

– Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят… Блажени миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся… Блажени изгнани правды ради, ибо тех есть Царствие Небесное…

«Врата отворились. И я вошла. Я, последняя преступница, я – вошла! Меня – приняли! Меня – простили! И я, я тоже буду плясать на небесах… в царском, сияющем дворце… И забуду грязь, кровь, пыль, кузов грузовика, где трупы вперемешку с живыми, забуду прицел, приклад, ударяющий при отдаче в плечо, грубый звериный смех, когда на меня наваливается чужое, дерьмом воняющее тело… Тело, чужое тело. Ты, проклятый, ты тоже человек. У тебя тоже есть душа.»

Цветной, пышно клубящийся туман обнял Алену.

В тумане она услышала нежное, свирельное пение.

– Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся… Аллилуиа!

Говорили, читали и пели. Ей было хорошо.

Чем счастливее пела душа, тем печальнее пела внутри тонкая, ломкая поминальная свирель.

…не церковь, не служба. На берегу реки стояла, и последний лед, плывущий с верховий, прибился к сырому холодному песку, и одинокая чайка кричала над ней, поминала всех усопших, погибших: расстрелянных, взорванных, лежащих под небом, под ветром – без могилы, без отпевания.

– Еще молимся о упокоении душ усопших рабов Божиих, и о еже проститися им всякому прегрешению, вольному же и невольному…

«Мы все согрешили. Мы все грешны».

– Яко несть человек, иже жив будет и не согрешит. Ты бо един токмо без греха, правда Твоя – правда во веки, и слово Твое – истина.

Горящие глаза. Дрожащие пальцы. Частое дыхание людей, стоящих во храме.

Она становилась каждым из них.

Любым – из толпы.

На ее лицо налеплялась чужая кожа. Иные черты замещали ее черты. Иные сердца бились внутри.

За миг-другой она проживала тысячи жизней.

Сначала ей было страшно. Потом она помолилась: Господи, вразуми, – и стала слушать как музыку другие души, толпящиеся, как мотыльки в свете свечи, внутри нее.

Люди! Милые люди. Чужие. Родные. Всякие. Разные.

Вы все умрете, люди. Непонятной мне; неизвестной смертью.

Но пока я живу рядом с вами, и вы живете рядом со мной.

Я чувствую вас. Я вижу вас, слышу вас.

Вот вы все, мои родные, мой народ, в храме, со мной.

Мы собрались, и мы – собор.

Как мне надо любить вас? Что сделать для вас?

Чтобы вам не так страшно было. Чтобы вы поняли, как и я сейчас: мир один, и жизнь – одна, и Родина – одна, и Бог – один, и все мы умрем, и главное, что есть, пока мы живы, это – любовь.

Любовь и ласка, ласка и любовь.

Дать вам любовь мою! Как? Что сделать надо? Что?

Я – это вы, а вы – это я. Мы – народ.

Хор пел тихо-тихо, нежно-нежно, будто не раскрывая ртов; будто качались на воде, потревоженные проплывшей смоленой лодкой, духмяные снежно-белые лилии:

– Иже Херувимы тайно образующе и Животворящей Троице трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечение, яко да Царя всех подымем, Ангельскими невидимо дориносима чинми… Ал-ли-лу-и-а!

Сердце Алены расширилось, вместило в себя все, весь мир видимый и невидимый.

Ей в одно мгновенье стало понятно все.

И зачем она живет на свете. И зачем все живут.

И зачем Бог приходил.

И зачем одних людей Бог берет на небо раньше, а других позже, давая им выпить чашу длинной тяжелой горькой жизни до дна.

Священник поднял руки.

Ей казалось – это он к ней одной руки протягивает.

– Мир всем!

«Да, да, мир, – лицо Алены заливали слезы, и она слизывала их кислое вино. – Мир, а не война…»

– И духови твоему, – гудел, как первый пароход на освобожденной ото льда реке, мужской хор.

– Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы…

«Возлюбим друг друга! Почему же до сих пор мы все никак не возлюбим друг друга! Ведь это тысячи лет назад возвещено было!»

И все, кто стоял рядом с ней и далеко от нее, весь народ в церкви, все запели, нестройно, коряво, трогательно, кто-то слов не знал, забыл, кто-то ловил по губам близко стоящих старух, знавших, как старые пророчицы, все, что было, есть и будет, и робко повторял за ними, – и Алена, слов тоже не зная, ни одного слова, запела, – и не знала она, что это был Символ веры, веры ее родного народа:

– Верую во единаго Бога – Отца Вседержителя, Творца Небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во Единаго Господа – Иисуса Христа, Сына Божия Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век… Света от Света, Бога Истинна от Бога Истинна… рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, им же вся быша…

«Вы – не возлюбите. Пусть! Я – возлюблю!»

– Нас ради, человек, – пели, старательно, фальшиво, чисто, голосисто, хрипло, радостно, самозабвенно люди в церкви, – и нашего ради спасения сшедшаго с небес…

«Я не на небесах живу. А на земле. Я ад прошла. Я рай хочу вам дать, любимые. Любовь, которой нет на земле. Которая одна только и есть на земле».

– …чаю воскресения мертвых… и жизни будущаго века…

«Неужели все воскреснут?! Все?! И те, кого я убила, тоже…»

Священник пел. Воздевал руки. Хор вторил ему.

Люди молчали благоговейно.

Алена понимала краем сознания: сейчас, вот сейчас совершается главное в жизни ее и всех. Она ловила не слухом – сердцем плывущие, как рыбы во тьме океана, светящиеся золотые восклицанья: «…тысящи Архангелов и тьмы Ангелов… благодарив и благословив… освятив… преломив…»

Ее стала бить счастливая, как в любви, дрожь.

«Вот так же, как с Ренатом у меня это было. Когда мы обнимались. Там, в сарае, впервые».

Ее глаза упали на лик Божией Матери Чимеевской.

Глаза Богородицы сказали ей: «Иди сюда. Ко Мне. Не бойся. Ближе».

Алена шагнула.

Перед ней расступились люди, словно она была царица. Давали ей дорогу.

Она подошла очень близко к иконе.

Увидела: по лицу Матери, собираясь в крупные, величиной с небольшие жемчужины, капли, медленно текут вниз странные слезы.

Алена шире раскрыла глаза. Раздула ноздри. Донесся нежнейший запах.

Смешали вместе лепестки жасмина, душистый мед, черемуху, кардамон, сладкое вино, кедровую смолу. Запах стал литься внутрь нее.

Залил ее до краев. Заврачевал все ее раны. Все страшные, зияющие в душе дыры.

Алена стояла, как истукан.

Хор вдалеке, из-за облаков, пел, истаивал в хвале и неге. Рядом с Аленой зашептали:

– На колени… На колени падай! Не видишь, что ли, икона замироточила… Чудо…

«Я рядом с чудом. Я… сволочь последняя…»

Колени сами подогнулись. Алена дышала тяжело. Прижимала руки к груди.

Она смотрела на текущее миро. У нее не было сил перекреститься.

– Приимите, ядите, сие есть тело Мое, еже за вы ломимое во оставление грехов…

«Она меня простила. Простила. Теперь все хорошо».

За ней и перед ней, сбоку от нее народ повалился на колени.

– Пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя Новаго Завета, яже за вы и за многи изливаемая… во оставление грехов…

«Где я уже слышала эти слова? А, да, там… в горах. Когда тот монах чашу золотую держал…»

– Твоя от Твоих Тебе приносяща о всех и за вся!

Иерей поднял Святые Дары над престолом. Икона густо мироточила.

– Вонмем! – Священник поднял хлеб над головой. – Святая – святым!

«Святым? А разве я святая?»

Люди встали друг за другом. Священник держал потир с Дарами, диакон – тряпицу, которой будет утирать рты причастников. Люди сложили руки на груди, правую руку над левой, и Алена так же сделала. Медленно потянулась живая дорога. Священник окунал лжицу в потир, подносил ко ртам. Старуха, та самая, в белом платке, заячьи уши белые под подбородком коричневым висят… дед, еле ногами шаркает… несмышленое дитя, чуть ручки научилось складывать в молитве… седая женщина, широкоскулая, на лице крупной кистью горе письмена начертило… девушка с ангельским лицом, тонкая талия, грудь большая, тяжелая… молодая мать с младенцем на руках, весело смеется, будто и не к Причастию идет, а на свадьбу подружки… тощий подросток, глаза впали внутрь лба, ищут, бегают туда-сюда, молят: спаси, объясни, как жить…

Они идут. Они идут, чтобы вкусить Святых Даров.

Они идут, будто молча поют.

Они хотят любви.

Все ли тут веруют в Бога? А может, не все?

Пускай не все. Он улыбается всем. Он – со всеми.

Алена шагнула к возвышению, на котором стояли, облаченные в золотые ризы, священник и диакон.

Золотая чаша блестит нестерпимо. Она сверкает, как солнце. Весеннее солнце.

Внутри чаши хлеб, пропитанный сладким кагором.

«Все у тебя будет теперь по-новому. Все».

– Тело Христово приимите… – Хор разворачивал красно-золотой, перламутрово-синий, брызгающий горячим воском веер, и темно-золотой нимб над теменем Богородицы Чимеевской, и лик Ее медленно покрывались бело-желтыми бусинами душистого миро. – Источника безсмертнаго вкусите…

«Ты здесь, Алена. Ты пришла».

«Да. Я здесь. Я пришла. Долго же я шла».

«Вкуси! Прими…»

«Дай мне сладкого. Дай – праздника. Я стала ребенком. Все мы дети. Все мы, когда любим сильно, становимся детьми. Детьми мы родились… детьми уйдем».

Она почувствовала на губах острый холодок золоченой лжицы, на языке – сласть вина и хлебную живую мякоть.

Горячее, сладкое, святое быстро, неуследимо скользнуло внутрь нее.

Она вспомнила, как ее сын рождался на свет.

Он выскользнул так же – горячо, быстро – не поймать мига! – из нее.

Закрыла глаза. Свет вспыхнул внутри. Не гас.

Алена отошла от священника со скрещенными на груди руками, с закрытыми глазами, с улыбкой.

Священник смотрел на ее солнечное лицо.

Благоухание наполнило храм до краев.

– Я сподобился видеть чудо в первый раз, как принял сан, – негромко сказал священник диакону. – Это сделал Господь, простив эту, вот эту грешницу.

Он кивнул диакону на стоящую с закрытыми глазами Алену.

И, обернувшись к притихшему народу, сказал просто, почти буднично, будто благодарил после обеда престарелых родителей своих, будто малого сына по голове русой гладил:

– Спаси, Боже, люди Твоя и благослови достояние Твое.

И, подняв выше чашу со Святыми Дарами, медленно благословил ею народ в храме, мироточащую икону, Престол и Царские Врата с сокрытым сердцем-алтарем за ними:

– Всегда, ныне и присно, и во веки веков.

Алена пропела вместе с хором, уже не боясь ничего в маленькой, оставшейся ей жизни ее: «А-а-ами-и-инь».

Богородица Чимеевская, вся покрытая душистой чудной росой, сказала ей молча:

«Ну? Теперь ты знаешь, что тебе делать?»

И Алена вслух, тихо, ответила ей:

– Да. Теперь я знаю, что мне делать.

А священник, вытащив откуда-то, из укромного места, деревенское лукошко с расписными деревянными яйцами, яркими, как перья из хвоста Жар-птицы, Пасхальными писанками, зачерпнул горсть яиц, размахнулся и кинул их в толпу, будто спелые ягоды, алые сливы, и закричал победно, зычно, весело, взахлеб:

– Христос воскресе!

Народ весело, вразнобой, ловя, хватая на лету писанки, так же громко, радостно, закричал ему в ответ:

– Воистину воскресе!

– Христос воскресе!

– Воистину воскресе!

– Христос воскресе!..

«Воистину воскресе», – восхищенно шепнула Алена, ловко вздернула руки – и поймала жесткое деревянное яйцо.

Поднесла к глазам.

Оно было густо-алое, нет, даже кирпично-красное, как кровь.

Свечи горели ярко, трещали, чадили, вспыхивали.

И Алена склонила голову к ладони, на которой лежала вся ее кровавая жизнь, и ее поцеловала.

ДЕТСКИЕ СТИХИ АЛЕНЫ

Я люблю гулять весной!

Мама любит гулять со мной!

Лужи у нас под ногами,

Небо у нас над головами!

И деревья шумят, как лес,

А все целуются и кричат Христос Воскрес!

ФРЕСКА ДЕСЯТАЯ. ЧАША

(изображение золотой чаши на Вратах)

АЛЕНА И ПЬЯНАЯ СОСЕДКА

Алена набросила куртку, вышла на площадку, позвонила соседям. Загремел ключ в замке, долго скрежетал. Соседка с порога мрачно воззрилась на смущенную Алену.

– Что надо?

– Здравствуйте, – сказала Алена, засунула руки в карманы куртки и сжала там пальцы в кулаки. – Меня зовут Алена. Я ваша соседка. Не надо ли чего вам помочь?

– Я еще из ума не выжила, – хохотнула женщина, тряхнула головой, в обидной ухмылке обнажилась бледная голая десна. – Спасибочки! Не нуждаюсь! – Под хмельком тетка, пахло от нее. – За собой погляди лучше!

Железная дверь с лязгом захлопнулась.

«Не так я делаю. Не то».

Не прошло и часа, как в Аленину дверь затрезвонили. На пороге стояла поддатая соседка. Подслеповатые глазки стреляли туда-сюда. Уже не ухмылка, а просительная улыбка вздрагивала, маслом мазала ошлепки губ.

– Привет. Извини. Я тут тебя турнула. Ты не могла бы с ребятней моей посидеть? А я в аптеку схожу.

– Прямо сейчас пойдете?

«Она меня на «ты», а я ее на «вы». Все правильно. Все справедливо».

Ухнула в смрад и чад чужого жилья. Утонула, как дырявый ковш в кадушке с черной водой. Ребятенок в манеже, качается маятником, сам себя веселит; другой ползает по полу, тыкается мордочкой, как слепой, в углы ободранной мебели. Кот вышел из кухни, поднял хвост, гадко мяукнул. Пахло подгорелой гречневой кашей и алкоголем. К мешковатой занавеске приколот вырванный из гламурного журнала портрет толстой Бритни Спирс. На стене было намалевано аэрографом, крупно: «VADIK I LOVE YOU».

– Идите спокойно, – сказала Алена, – посижу сколько надо.

Поддатая баба ускользнула. Алена осталась в чужой квартире с двумя детьми. Пацан в грязном манеже все качался безостановочно. Другой мальчонка пополз к ней. Алена подхватила его на руки. Легонький какой! Кожа да косточки. «Вот и Ванечка мой совсем недавно – такой же был. Когда мы из Чечни прибежали. Недавно? Как век назад».

Алена опустила мальчишку на пол. Кот терся затылком о ножки пацана в замурзанных ползунках. Святое семейство. Отца нет. Не пахнет мужиком в этом доме.

Алена опять взяла мальчишку на колени, села в ободранное котом кресло. Стала напевать песенку, качать ребенка.

Под ее напевы уснул пацанчик в манеже, лег на спинку, ручки-ножки разбросал.

Уснул и тот, что у нее на руках пригрелся.

Сама не знала, сколько прошло времени.

Загремел замок. С ругательствами, цепляясь за притолоки, падая на стены и шкафы, ввалилась соседка, в дым пьяна.

Шагнула в комнату, чуть не упала через порог.

– А-а-а-а, соседушка!.. Ты здесь, родна-а-ая!.. Как ха-ра-шо-о-о-о… Ува-а-а-ажила… Давай мы с тобой за знакомство… – Неслушными руками радостно вывалила на стол из отвисших карманов аптечные пузырьки с настойкой боярышника. – Боя-рыш-ни-чек, родименький… Любишь прямо из горла?.. Или из рюмашечки?.. Я-то – и так могу… и без закуски… – Отвинтила крышку, дышала шумно, как паровоз. – Или тебе, лапунь, зажрать это дело обязательно?..

Влила в себя темно-гранатовую, похожую на кровь жидкость. Крякнула громко, как мужик.

– Щас сообразим… Нет пробле-е-ем… В холодильничке…

Она свалилась на пол на кухне, не успев открыть дверцу холодильника. Донесся длинный храп. Алена осторожно положила спящего мальчишку на диван, укрыла одеялом; укрыла пацанчика, что спал в манеже; подняла с пола пьяную бабу, доволокла до дивана, раздела, намочила полотенце, отерла мокрым полотенцем ей лицо. Закинула ей на диван ноги. Нашла старый овчинный тулуп, тулупом ее накрыла, овчину под ноги подоткнула, под спину, чтобы согрелась.

Села рядом. Семейство спало. Два ребенка и пьяная мать.

Ночь шла и проходила. Время хотело остановиться и не могло. Дети спали, вскрикивали во сне. Алена поменяла малышу ползунки. Ребенок не проснулся, так осторожно она это сделала. Она слышала: тикают на кухне старые часы, большой, как тарелка, будильник с серебряной шляпкой.

СМЕРТЬ И ДЕВУШКА

Я жил не слепой – зрячий. И не без мозгов. Думал, соображал. Все вокруг были преступники. Причем безнаказанные. Кто мало обманывал, кто по-крупному. Но обманывали все.

И я обманывал. И мои друзья. Мы привыкли жить внутри обмана.

А сегодня я не мог даже себя обмануть, что все хорошо.

Сегодня я ее похоронил. Мою девушку.

Я познакомился с ней, когда она бабушку хоронила. Смотрела не в яму, а вверх, в небо. Все плакали, а она не плакала. Просто стояла и смотрела в небо. А я смотрел на нее. И она обернулась – и на меня посмотрела.

Ее глаза были синие, светлые, сумасшедшие, широкие, как небо. Как наша холодная река. Нас сильно потянуло друг к другу. Шатнуло просто.

Странно, да: все стоят со скорбными рожами, гроб в яму опускают, я еле ремни держу, скользко, грязь под сапогами ползет, народ плачет, а я пялюсь на девушку, и девушка, смотрю, она уже – моя.

Толпа по автобусам рассосалась. Я в тот автобус юркнул, куда девушка моя вошла. Вон она, сидит, я сразу увидел. И подсел к ней, внаглую.

На поминках по ее старушке все речи говорили. Много речей – знаменитая, видать, старушка была, может, училка какая, я не вникал. Мы за одним столом с девушкой сидели. Я пил водку, совал в рот картошку вареную, салат капустный пальцами хватал. Все с постными лицами сидят – а мы веселые. Потому что друг друга встретили.

И я под столом нашел ее колено теплое и погладил. А она под столом мои пальцы схватила, сжала крепко-крепко. Из глаз у нее лучи брызнули. У меня горячо стало под ребрами.

Она прекрасно поняла, кто я. Могильщик, ну и что. Глазами меня обнимала, будто я был царь, а не могильщик. Шепотом я сказал ей: «Приезжай завтра, домик такой у входа, ну, помнишь». Она кивнула, засмеялась беззвучно.

Приехала. Темный вечер, холодно, я в каптерке камин электрический зажег, чайник вскипятил, на всякий случай водки купил, хотя и подумал, что она водку не пьет. Она вошла без стука – я дверь нарочно открытой оставил. Бросилась ко мне и сразу целовать. И я ее целовал так… как пьяный. Уже без всякой водки. Она вся светлая, тонкая, нежная, а груди тяжелые, как сладкие большие груши. Это была моя первая девушка. Ну, в смысле, женщина.

Я даже не успел испугаться. Все случилось так празднично, так красиво. «Спасибо тебе», – выдохнул я ей в ухо, и она засмеялась от щекотки и рот мне ладонью закрыла: «За это не благодарят».

И мы опять целовались как бешеные.

Ее убили. Когда она от меня шла. Около входа на кладбище. Ночью.

Зачем я ночью отпустил ее! Дурак!

Она сама попросилась. Беспечная такая. Веселая. Глаза горят синими огоньками. «Я доберусь. Ты не ходи за мной! Здесь остановка рядом, не бойся, еще маршрутки ходят! Да мне на них наплевать, тачку поймаю!» Меня целует, губы горячие. «Все, бегу, сейчас твои сменщики придут!»

Ребята пришли в двенадцать ночи. На Леньке Смуглом лица не было. Он уже был не смуглый, а белый. «Ванька, там… девчонка валяется. Холодная. Не дышит уже».

Мне показалось – я не живой голос Ленькин, а радио слушаю.

Побежали мы тут же. И правда, лежит. Лицом вниз, руку под голову подложила, будто спит. Ногу только неловко подвернула, и ступни так странно вывернуты.

Куртку сняли. Сережки из ушей вынули – синенькие, под цвет ее глаз, крохотные сережки. Я их целовал час назад, и сережки и ушки ее зверюшкины, кошачьи. На горле следы пальцев страшных, чужих. «Вань, да она уже все! Вань, милицию вызывай…»

Вызвали, а что толку?

«Ты не ходи за мной!»

Я все равно пойду за тобой. С тобой.

Я сам ее хоронил. Ленька Смуглый и Игорь Чудик мне помогали.

Я опускал ее гроб на ремнях в глубокую могилу, поглубже мы выкопали, почва здесь глинистая, мягкая, по весне дождями размывалась, и ворочал в голове камни мыслей: два… или три раза мы были с ней? Три… или два? Не помню. Не помню.

Встал перед закопанной могилой на колени, прямо в грязь, в желтую мокрую глину, захватил глиняный ком, мял в пальцах, и нежной была земля, будто ее мягкое, податливое тело.

Она мне не успела про себя рассказать. Ничего.

Как рыдали, стоя у могилы, ее мать и отец! Я старался на них не смотреть.

Они же все равно не знали, что я был ее парень. Что у нее был парень могильщик.

А потом мы на троих распили бутылку дешевой водки. Чудик ругался: паленую водку покупаем. А Ленька смеялся хрипло: водка плохой не бывает, она бывает только хорошей или очень хорошей.

МАТЬ АЛЕНА

Алена шла по улице, и длинная черная юбка хлопала ее по щиколоткам.

Навстречу ей шла, медленно плыла беременная молодая баба.

Алена, преодолевая веселый страх, шагнула к брюхатой бабенке и сказала:

– Вкусненького хотите? Вам полезно сейчас.

Бабенка остановилась. Ее подкрашенные глазки быстро, опасливо обежали Алену.

– Извините, я спешу…

А сама никуда не шла, и глазки все бегали. Алена как можно ласковей улыбнулась брюхатой бабенке.

– Да ведь не спешите… а гуляете. У меня… сноха беременная, вот как вы. Хочу сделать вам приятное. Зайдемте в магазин? Вот, рядом…

– А вы не сумасшедшая? – спросила бабенка.

– Нет, – весело сказала Алена. – Я – от всей души!

– Как-то странно все…

– Жизнь – странная штука.

Брюхатая бабенка вдруг светло улыбнулась.

– Ну, зайдемте! А ваша сноха… она что, далеко? Вы что, скучаете?

Продуктовая лавка пестрела поросячьей рекламой. Бабенка, задыхаясь, с трудом взобралась по лестнице. «На сносях, скоро родит». Они замерли перед прилавком, полным яств.

– Чего вам хочется? Заказывайте.

Бабенка покосилась на продавщицу, потом на Алену.

– Ну-у-у-у… я не знаю… нет, мне правда стыдно…

Алена нежно, бегло погладила круглый живот бабенки.

Продавщица насмешливо, выжидательно смотрела на них обеих.

– Ну-у-у-у… да нет, не надо, я сама куплю… ну-у… вот изюм ем все время… и еще – соки фруктовые пью… разные… вот последний месяц икру ем красную…

Алена крикнула продавщице:

– Килограмм изюма! Три баночки икры! Только чтобы камчатской! Три коробки соков, разных, сами подберите! В ваш пакет!

– Ой, что вы, с ума сошли, – прижимала руки к щекам бабенка, – ну это уже вообще…

Не уходила, у прилавка стояла.

Продавщица все погрузила в черный хрусткий пакет, протянула Алене. Алена, не глядя, вытряхнула из кошелька деньги. Бабенка таращилась изумленно. Она не понимала, что происходит. Алена сунула пакет с едой ей в руки. Какое-то странное блаженство лилось в нее, как вино в стакан.

– Ешьте на здоровье.

Бабенка прижала пакет к животу.

– Да ну что вы!

– Отойдите от прилавка, – зло-весело сказала продавщица, – мешаете работать.

Обе вышли на солнечную улицу. Бабенка в последний раз попыталась вернуть пакет Алене.

– Возьмите… дорогой подарок…

– Это не подарок, – серьезно сказала Алена, глаза ее смеялись, – это – гостинец.

И, приблизив голову к голове потрясенной бабенки, сказала тихо, сама удивляясь пришедшим словам:

– А если бы я – была – вашей матерью? И я сама бы вам это все привезла? Вы бы не отказались ведь, да? Мы все родные… – Она вздохнула и еще раз, вслушиваясь в свои слова, повторила: – Мы – все – родные.

Повернулась. Пошла прочь.

Быстро, быстро пошла. «Она тебя не догонит, тяжело ей бежать».

– Стойте! Как вас звать! Адрес, телефон оставьте!

Алена шла быстро, почти бежала.

У подъезда сидела баба Валя Егозина. У нее вечно слезились глаза. Она глядела ими, полуслепыми, на солнце. Бабе Вале Егозиной оставалось жить на свете всего ничего. Может, год, а может, месяц. «Два понедельника мне жить», – говорила соседям она и беззубо, беззвучно смеялась.

Алена остановилась перед бабой Валей. Баба Валя не видела Алену – почуяла.

– Здравствуй, Аленушка, солнышко! А я вот, видишь, матушка, еще живая! Зажилась на свете… да все не прибирает Господь.

– Погоди еще, баба Валя, успеется. Давай тебе капелек глазных куплю в аптеке? Я мигом!

Она бежала до аптеки бегом и из аптеки – бегом. В кулаке зажат пузырек.

Запрокинула старухе голову, осторожно закапывала – в каждый глаз, как велено было аптекарем – по две капли. Старуха блаженно, как кот, жмурилась.

– Вот и славно… вот хорошо…

– А-а-а-ах! – Баба Валя поморгала, утерла нос ладонью. – Эка хорошо-то! Будто бы табака нанюхалась… Нюхала я раньше, с дедом моим, когда дед был еще жив… Болгарский нюхали, сладенький… Экие капли-то отличные! Я как прозрела…

Старуха часто-часто заморгала.

– Ах, Аленушка! Да ты же солнышко…

– Хорошие капли? Вот и капайте. – Сунула пузырек в сухонький кулачок старухи.

– Да ты стой! Экая! Погодь… А сколь я тебе должна-то?

Алена обернулась на пороге.

– Нисколько.

Потянула тяжелую дверь на себя.

Иван вечером с работы пришел. В лицо матери поглядел – и не узнал ее.

– Мать, что такая счастливая? – спросил, сбрасывая башмаки грязные. – Ты часом не влюбилась, мама, а?

Алена смутилась, откинула со лба седеющие пряди.

– Нет. Не влюбилась, сынок. Вернее, влюбилась.

– Как это понимать? Шутишь со мной, да?

– Не шучу. Я влюбилась в людей.

Иван непонимающе глянул. Лицо совсем детское стало.

– В людей? В каких еще людей?

Он заглянул еще раз в ее лицо.

– А-а. В людей, ну да. Я тебя, мам, такой никогда не видел.

– Еще увидишь. Ты теперь такой меня будешь видеть всегда.

– Ну это здорово. Мам, у нас есть поесть?

Обнял ее, зарылся носом ей в волосы.

– Мамка моя, у тебя волосеночки совсем поседели.

– Зато у тебя – темная ночь.

Алена потрепала сына за волосы. Он сейчас коротко стригся.

Пока Иван ел, Алена сидела и смотрела на него. Гляди, пока не наглядишься. Может, наглядеться не успеешь.

Вот оно. Она поняла. Успеть. Надо успеть.

«Времени мало, надо успеть. Времени очень мало».

Алена обихаживала в своем доме, во втором подъезде – стариков Алексея Варламова и Анну Павловну Житомирскую; в четвертом подъезде – бабу Люсю Голубеву и бабу Валю Егозину; через дом – безногого Ростислава и еще его друга, горького пьяницу Вовушку Дементьева; еще слепую бабушку Веру Вячеславовну Гордееву, старика Федота Федотова с соседней улицы, защитника Брестской крепости, с глаукомой на обоих глазах, и его соседку Ариадну, что сидела в кресле и тряслась, как в судорогах, и подмигивала, и рожи корчила – такая у нее была неизлечимая болезнь, хитрое название ее Алена не запомнила. Ариадна вскоре умерла – на руках у Алены; когда умирала – Алене прямо в лицо смотрела. «Ты же золотой человечек, Алена, ох, спасибо тебе… на том свете помнить буду… твою заботу…» Алена вытирала у Ариадны со лба пот носовым платком, давала ей пить. «Хорошо, что не в больничке ухожу… хорошо, что дома… спасибо, родная!..»

Они называли ее – «милая», «родная». Они радовались ей, как дети, ее старики.

Умерла и баба Валя Егозина. Алена была рядом. «Доченька, не вызывай никакую «Скорую»!.. Толку от нее как от козла молока… Я – с тобой хочу… вместе… вот так… Держи меня за руку, крепко держи… вроде как ведешь меня… и ты – так – меня проводишь туда…»

Баба Валя сильнее сжала ее руку, и Алена вспомнила, как умирала бабка Наталья. «Человек не должен уходить один. Человек рождается одиноким и умирает одиноким; никто за ним вслед, вместе с ним, не пойдет; но рядом, когда уходит, должна быть живая душа».

Она держала за руку бабу Валю до тех пор, пока она не перестала дышать.

«Мать. Я – мать. Мать не только моему сыну. Я просто мать, я мать всех живых и живущих. А может, всех рожденных и нерожденных. А может, и всех мертвых, не знаю. Такое чувство как любовь. С ним не сделаешь ничего».

Она узнала адрес ближайшего детского дома и пошла туда. Когда дети облепили ее и завопили: «Мама! Мама! Мама пришла!» – перед Аленой стены закачались. Она спросила у начальницы: можно я буду заниматься с детьми? Начальница сухо ответила: ставок нет, на работу не возьмем. Алена весело выдохнула: «Да я без денег!» Начальница повысила голос: «Да вы в своем ли уме!» Алена молчала. «У вас ребенок, что ли, умер?» – понизив голос, спросила начальница, и Алена сухо ответила: «Да, умер. Убили». Начальница сочувственно поцокала языком: ай-яй, жалость какая. На ее лице при этом никакой жалости не написалось.

Она разрешила Алене приходить к детям.

И Алена стала приходить.

Дети восторженными воплями встречали ее, толпились вокруг, тормошили ее, и она сама их тормошила, притискивала к себе, целуя поочередно всех в макушки, – и такие тепленькие были у них макушки, вкусно пахли, как свежий хлеб, у кого какие: гладенькие, вихрастые, мелкокудрявые, как шерсть баранчика молодого, кудлатые, нерасчесанные, – и она садилась на ковер, среди детей, и просила расческу, и ей приносили гребень; и она расчесывала лохмы и космы, старательно чесала, – и вдруг, внезапно, ей виделась свалявшаяся овечья шерсть в дальнем, давнем сарае, эта кошма, слышался запах овечий, влажно-шерстяной, – и она снова погружала гребешок в нежные, как паутинки, детские волосы.

Она пела им песни – все, какие знала. Намыв в зале полы, протерев старое обшарпанное пианино влажной тряпкой, Алена усаживалась в кресло, брала на руки кого-нибудь из детей – причем каждый хотел вперед других посидеть у нее на руках, – и возглашала: «А теперь я расскажу вам сказку!» Все послушно опускались на пол, рассыпались, как грибы из лукошка, раскатывались, кочанчики капусты, по истертому ковру.

Матерям с детьми Алена тоже помогала. Мамашки, катившие детей в колясках, уже не удивлялись молчаливой худой женщине в черной длинной юбке: она подходила к ним и протягивала мамаше то игрушку, то детскую книжку; то сладкую, в виде сахарного сердечка, сдобную булочку; яркое яблоко, золотой апельсин, кисть яркого синего винограда в прозрачном хрустящем кульке.

Матери, опешив, дар принимали. На дорогу, в газон не выбрасывали. Дитенок тянулся за подарком, упавшим с неба, из рук черной, как монахиня, тети!

«Кто это? Скажите… Странная какая…»

«А, это тут у нас… Она такая хорошая, безобидная… Все тут у нас ее знают уже. Это мать Алена!»

«Что это… за мать такая?»

«А, ну это вроде как мать Тереза нашего района…»

Ребенок ковырял ногтем апельсин. Ребенок грыз сахарную булку. Ребенок поедал черную седую тетю глазами. Мамаша дрожащими руками раскрывала яркую детскую книжку. А странная женщина в черной развевающейся юбке уже уходила, шла прочь широкими, почти мужицкими, шагами, широко, как солдат, разведя широкие жесткие плечи; чем дальше шли годы, тем прямее и горделивее становилась ее жилистая, тощая спина.

НОЧЬ. ОВРАГ

Алена возвращалась домой от одной несчастной семьи. Женщина разбилась на машине. Остались мать ее и дочь ее – бабушка и внучка. У бабушки – крохотная пенсия и инвалидность, обезножела, сердчишко шалит; у внученьки – врожденный порок сердца.

Алена накормила обеих, напоила чаем, почитала девочке из толстой книжки красивые, как водяные лилии, старые сказки. Глянула на часы: бежать пора.

Зима, и колкий снег, и наст – вчера оттепель, а нынче подморозило! Она долго стояла на остановке, мерзла, переступала с ноги на ногу, ждала трамвая. Бесполезно. Алена плюнула на снег. Город будто вымер. Что ж, пешком так пешком. Впереди десять улиц, два оврага и два моста.

Они ждали ее около моста, четверо. Двое курили. Двое быстро, зверино оглядывались по сторонам. Одна дорога – через овраг по мосту. Она подошла вплотную к четверым, и они не посторонились.

– Пройти дайте, – сказала Алена спокойно и выставила плечо вперед.

«Не повезло тебе», – сказал жесткий голос внутри.

Ей дали подножку. Она упала плашмя, лицом вниз, на корку наледи, больно, в кровь, разбила подбородок.

– А повежливей?

«Это тебе не война. Нет винтовки. Автомата тоже нет. Ножа нет. Ничего нет. Кроме тебя самой».

– Да идите вы, – вырвалось у нее. Хотела перевернуться на спину – получила удар ногой под ребра. Хотела ладонью вытереть от крови лицо – залепили сапогом в скулу, и еще, и еще.

– Гляди-ка, молчит! Не кричит.

– А чо, в подъезд теплый затащим!

– Опасно. Люди.

– Чо, старуха-блядуха! В молодуху поиграем?

Усмехнулась разбитыми губами.

– Я не хочу ни с кем… ни во что… играть… – Задыхалась. По подбородку текла кровь, затекала за воротник пальто. – Отпустите… сын ждет…

Сон, и она сейчас проснется. Страшный сон.

Как только подумала о страхе – сделалось страшно.

– Плачет!

– Бабки гляди!

Наглые руки быстро обшарили карманы.

– Блин, ребята, ни хера!

– Плохо искал!

Не хотела кричать, не могла, но все-таки закричала.

И, как только закричала, стали бить жестоко, расчетливо, зло, беспощадно.

Натешились вволю и сбросили с моста.

Летела вниз, раскинув руки, ноги ее оказались выше головы, и ей почудилось: она стоит, а белая земля летит, падает на нее. Снега в эту зиму навалило много, толсто, и это Алену спасло. Она впечаталась в снег распластанным телом, утонула по горло, с головой. Высоко над ней раздавались голоса – гортанный клекот хищных птиц. Потом стихли.

И наступила необъятная тишина.

Очнулась. Смотрела вверх. Холод втекал внутрь. В вороном небе кругами ходили ярко-синие, упрямые звезды. Звезды жили и хотели жить. Она тоже должна жить. Ну, побили мужики бабу, ну и что. Силу показали. Злобу сорвали. Спасибо, не изнасиловали.

Лучше бы изнасиловали и отпустили.

«Я ведь замерзну. Скоро».

Снег набился за шиворот, в рукава пальто. Ноги голые, а где сапоги?

Выбросила вбок руку. Застывшие пальцы криво зашарили в снегу. Что искала рука, онемело-стальная? Ногти царапали наст.

На мосту, перекинутом с земли на небо, звучали голоса.

Люди. Живые люди, а она мертвая.

О чем говорили? Может быть, о ней?

Ее заиндевелая голова цвела в снегу серебряным цветком.

Наверху, на мосту, раздался крик.

Ее спасла подгулявшая троица – трое мужичков пьяненьких: возвращались с шумного, с выпивкой, куревом, воблой и селедкой, беспечного полночного мальчишника. Спустились в овраг, выволокли из снега Алену, растирали ее дешевой водкой: не пожалели, от сердца оторвали. Ахали, охали, бормотали: «Вот сюда брызни… вот сюда плесни!.. Три, три сильнее, сейчас задышит… эх, твою ж мать, как бабенку-то отделали…» Когда Алениным рукам и ногам стало невыносимо больно, она застонала.

– Жи-ва-я! – завопил мужик в бараньей шапке и хлопнул Алену ладонью по щеке. – Ну, ну! Давай, давай…

– Вызывай машину… Больница рядом… за оврагом… Ей все равно уколы, епть, какие-нибудь надо…

– Донесем, может?

– Че корячиться! Вызывай: труба-то с собой? Или у Пашки оставил…

Втроем подхватили Алену на руки, понесли. Шорох шин ножом полоснул по отмороженному уху. Алена повернула голову и прошептала:

– Не стреляйте в меня… не-стре-ляй…

– Кто в тебя тут стрельнет, дура?! Из чего, главное дело…

– Бредит, мужики… мозги отморозила…

Алена закрыла глаза. Слезы выкатились из-под ее опухших век, как две горошины, желтых жемчужины.

– Ренат, не плачь без меня, – сказала Алена, и на ее разбитое лицо легла черная наледь сна и бреда.

АЛЕНА ПРИНИМАЕТ РОДЫ

Пришла в родильный дом номер четыре, на трамвае от нашего с Иваном дома недалеко до него.

«Вам санитарки нужны?»

А как же, говорят.

Привели в родильное отделение. Там было основное отделение, а еще сомнительное, для теток с улицы, бомжих, рожениц с температурой; для цыганок-бессарабок и еще, так думаю, для тех, кто не мог врачам хорошенько приплатить.

«Хочу мыть полы в сомнительном». Пожали плечами, не отказали.

Я сразу же намыла до блеска полы везде. И в предродовой, и в палатах. И в родовой – столы страшные, кресла железные, тумбы стеклянные; инструменты жуткие везде разложены; в шкафах прозрачных – щипцы, клещи. Ножи.

Заталкивала швабру под койки, терла неистово. Матери заняты детьми, на санитарку ноль внимания. Лишь одна подняла голову, широко улыбнулась мне.

– Спасибо, да что вы трете, чисто все.

– Чистота не помешает.

Выволокла швабру из-под железной койки, макнула в ведро. Улыбнулась в ответ.

– Мальчик или девочка?

– Мальчик. – Мне показалось: у нее засияли лоб, руки, шея. – Я мальчика ждала. А у вас дети есть?

– Есть.

– Сколько?

– Двое. Тоже – мальчики. И замечательные.

И отвернулась я от матери, и подхватила ведро с тряпкой и швабру, и пошла прочь из палаты.

Дежурила акушерка Римма, такая славная, татарочка. На работу в хиджабе приходила. Добрая; угощать любила; все притаскивала нам горячие беляши домашние. Приговаривала: ешьте, девочки, сама сготовила, в кипящем масле сваренные! Да, беляши были у Риммы – пальчики оближешь. Не только оближешь, но и отъешь.

А я так и не научилась беляши по-татарски готовить.

Не думать. Убираться надо, а не думать, мать!

– Алена! – крикнула Римма, всовывая голову в дверь предродовой. Я мокрой тряпкой вытирала пыль с подоконников. Две бабы – одна молоденькая, другая постарше – лежали, подняв колени под одеялами, на койках, глядели напуганными глазами.

– Да! – Я подняла голову, тряпку в руке сжала.

– Аленка, слышь… Дохтур наш седня пораньше домой собрался… а у меня, слышь, родня приехала из Казани… десять лет не видались, ой! Подежуришь немножко за меня, да, Аленка? Я седня в ночь, я приду, приду потом… только вот своих встречу… дохтур не узнает… Ты ж ему не скажешь, правда?

– Иди, Римма, иди! Ни о чем не волнуйся!

– Бабеночки, ну как вы? – бодро воскликнула Римма, оглядывая рожениц.

– Ничего! – Молоденькая запрокинула голову. – Когда схваток нет – просто здорово!

Римма обернулась ко мне. Зашептала таинственно:

– Вот этой, молоденькой, у ней первые роды, дохтур симуляцию сделал… Побоялся, долго будет мучиться, а так – с симуляцией – быстро родит…

– Со стимуляцией, – сквозь зубы выдавила, поправила Римму девочка. Закатила глаза. В одеяло вцепилась.

– А-а-а! О-о-о-ой…

– Ори, ори, – добродушно сказала Римма, – пока я здесь, я у тебя и ребеночка приму! А эта, – она исподлобья поглядела на бабу, что постарше, – эта старая… будет кряхтеть – еще ой сколько… И симуляцию делать отказалась…

Роженица постарше молчала. Тени, темные крылья ходили, летели на дне ее широко открытых глаз. Не кряхтела, не орала. Сжимала кулаки, руки вытягивала вдоль тела.

– Бродяжка с вокзала, – зашептала мне Римма на ухо. – Вчера привезли. Старая, роды – первые. Куда его денет, младенчика-то? Отдавать в приют не будет. Сама, говорит, выкормлю… и выращу… На ней лохмотья были – ужас! Сожгли во дворе. Халатик вот ей дали… я – из дома – платье принесу… подарю…

Вокзальная тетка лежала тихо, закрыв глаза. В одиночку боролась с болью. Понимала – говорят о ней.

– Римма, ты иди, – сказала я. – Без тебя справлюсь. Иди.

– Я – ненадолго… вот только родню встречу… покормлю, слышь… и назад…

Стемнело. Под потолком зажглись белые длинные лампы. Я осталась в сомнительном отделении одна, с двумя роженицами.

Первая, молодая, все кричала. Кричала дико, надсадно; умолкала, дышала тяжело и хрипло. Я часто заглядывала в палату, проверяла.

Однажды поглядела – молодая спала. Раскрыв рот, по-настоящему спала! Я даже присвистнула от удивления. Вот это да! Уже наработалась, что ли?

– Схватки у нее куда-то делись, – тихо, прокуренно-хрипло бросила бродяжка. – Сперва приходили как часы. Каждые двадцать минут. А теперь вот – пропали.

– Ну и ладно, – бодро сказала я, – вот и отдохнет.

– А может, это плохо? – спросила бродяжка. Я тайком оглядела ее лицо. На цыганку похожа: смуглая, щеки в морщинах, волосы иссиня-черные, как вороново крыло или чернослив.

– У каждой бабы свои роды, – сказала я как можно веселее. – Ты-то сама как? Скоро будем рожать?

Я произнесла это важно, как заправская акушерка. Бродяжка поморщилась.

– Откуда знаю. Тянет внизу живота. Схватки через пять минут.

– Через пять? Так часто?

– Ну да. Вот опять.

Отвернула голову. Закрыла сливины глаза. Дегтярные волосы крылом накрыли щеку.

– Слушай, а ты не…

– Ребенка примешь, – сказала она хрипло. Подняла колени, почти к подбородку, откинула одеяло, волчьим воем завопила! Руки раскинула, хваталась за железные края койки, будто в лодке плыла тонущей и за борта отчаянно держалась!

– Помогай!

Мокрые смоляные волосы змеями вились вокруг головы.

Девчонка с другой койки ошалело смотрела на нас обеих.

– Давай в родовую! – крикнула я и схватила бродяжку за плечи.

– Как я встану?!

– Просто! Держись!

Я просунула руки ей под спину. Она послушно встала. Босыми ногами ступила по холодному полу – шаг, другой.

Добежали. Дверь. Распахнуть. Стол. Высокий! Бродяжка держала живот обеими руками

– Лезь! Я тебя подсажу!

Я обхватила ее тяжелое тело руками и стала толкать – вверх, наверх.

– Ложись!

Живот шевелился, дышал, дрожал.

Стеклянные шкафы. Опасные инструменты. За прозрачной дверцей шкафа я увидала на лотке тонкие лезвия. Скальпели. Бродяжка хрипела. Я зло ударила локтем стеклянную дверцу. Осколки посыпались на пол. В дыру с острыми зазубренными, колкими краями осторожно просунула руку. Кинулась к родильному столу.

– Погоди… Сейчас!

Легко ударила, полоснула по коже, по теплому, живому, белому, розовому.

Хорошо, не задела лезвием головку. Ход в жизнь свободен.

Ребенок выскользнул наружу стремительно, скользкая, красно-розовая, горячая мокрая рыба – я успела подхватить его.

Мальчик. Мужчина. Солдат.

Не надо – чтобы солдат. Не надо.

А тебя никто не спросит, надо или нет.

Я сорвала с вешалки белый чистый халат. В халат его завернула. Он перестал орать. Бродяжка лежала тихо. Не шевелилась.

Что, и мать заснула, что ли?

– Погляди, какой у тебя сынок…

Сливовые глаза медленно раскрылись. Косили. Дрожали. Стеклянно, горько плыли слезы.

В дверях стояла Римма. Акушерка, тяжело дыша, глядела на меня, на родильницу, на ребенка у меня на руках.

– Ты молодец, – сказала Римма. Губы ее прыгали. – Нажми ей на живот, послед выйдет. Ты на акушерку училась, что ли?

– Нет. Не училась.

Меня колыхали крупные, холодные волны. Будто бы плыла в ночном море, в одинокой лодке, под дрожащими звездами, все плыла и плыла, и не было мне спасения, и не было прощенья.

ИВАН ХОЧЕТ МАТЕРИ СЧАСТЬЯ

Я уже взрослый.

Я взрослый, а она – маленькая.

Она стареет – и кажется мне все меньше. Она кажется мне совсем девочкой, особенно когда сидит за кухонным столом вот так, чуть сгорбившись, и на коленях у нее – миска с тестом, и она одной рукой, ловко, смешно перебирая пальцами, будто птичку за крылья хватает, месит тесто. Мне пирожки хочет печь – знает, что я люблю пирожки. Ее пирожки смешные, похожие на птичек, с клювиками.

Мама! Мама! Я очень люблю тебя.

Мы с тобой одни живем, без отца. Ты все мне про него рассказала. И про себя тоже. Я должен был восстать против твоей прежней жизни; но я не восстал, не проклял тебя и не ушел от тебя. Я люблю тебя еще больше.

Это я у тебя взрослый сейчас. А ты у меня – девчонка. Худая такая девочка. Как я ни пытаюсь тебя накормить – ты не ешь. Говоришь: не хочу, это тебе.

Это мне. Все – мне. Все – всегда – мне.

Где мой отец?! Он остался там. Где стреляют.

Во мне его кровь. Я – полукровка. Почему я хочу стрелять? Стрелять! И – убить. Убить их всех.

Кто всю жизнь мучит мою мать, а я смотрю на это и делаю вид, что ничего не вижу.

Алена спала – рано утром на работу. Иван сидел за кухонным столом. На столе чекушка водки; на тарелке перед Иваном разрезанная холодная картофелина, зеленый, как крокодилья кожа, огурец. «Вот я взрослый, и вот я пью. Она будет переживать. Она никогда не ругается. Только вздыхает. Что она делает после работы? Куда-то еще идет. Говорит – кому-то помогает. У нее же у самой силы скоро закончатся».

Он налил себе водки в маленький граненый стакан – в таких на рынке продавали орехи и ягоды. «Почему в маленький насыпают, а не в большой? Чтобы меньше вошло, а цену как за большой взять. Везде обман, и здесь тоже. Куриный, бабий, мелкий, а обман».

Водка сладко и гадко обожгла глотку. Иван цапнул зубами огурец. «Я тоже сегодня наработался. Уработался, можно сказать. Троих закопал. Молодого парня, моего ровесника. Дедка одного, знаменитого, кажется, профессора, доктора, да… и еще маленькую девочку. Девчонку жалко до смерти. До смерти, опять до смерти. Люблю до смерти, жалко до смерти, ненавижу – тоже до смерти. Смертью мы меряем все, что ли?»

Блаженство обволокло голову, жаром потекло в живот, в ноги. Он аккуратно очистил картофелину от кожуры, она была ледяная, синяя; Иван щедро обмакнул ее в соль. «Синяя картошка; как рожа мертвеца». Продолжал жевать, спокойно, равнодушно рабочий день вспоминая. Профессор лежал в гробу с улыбкой, можно сказать, счастливый. Изящные сухие руки тихо лежали одна на другой.

Плеснул в стакан еще водки. Выпил; проскочило как по маслу. Сперва понюхал кусок ржаного, потом с наслаждением вгрызся в него. Сколько народу спас этот мертвый дед! Немерено. Врач, хирург известный, делал операции на сердце. Ах ты, вспомнил! Эх, вспомнил! Рассмеялся беззвучно. «Одного покойничка вспомнил, ха… В руках вместо иконы – бутылка водки!» Он спросил тогда старуху в черном, нафталином воняющем платке, зачем – бутылка. «А это, миленькай, он попросил – с собою – туда – на тот свет, значитца – штобы беленькую ему с собой положили… там, говорит, без бутылочки скушно будет… а ну как в ад попаду, а не в рай, и пытать-то меня начнут, убивать, – а я из бутылочки отопью – и не страшно мне будет!» «А страшно умирать?» – отчего-то тогда спросил Иван, стоя по колено в кислой кирпично-коричневой грязи, держа лопату наперевес, как автомат. «Не-е-е-ет, милый, не-е-е-ет! совсем не страшно… я, чай, видала… Я всю Псалтырь над ним прогудела… а на него все кошусь, все гляжу – не страшно ли ему? А уж без движенья лежал. Сперва ахал-охал, потом просветлел мордой-то весь, аж просиял, и улыбка взошла. Вот… с улыбкой-то и лежит. Я бормочу: Феденька, последнее словцо скажи! А он мне: бутылочку бы с собой! В раю без водочки соскучусь! А если в ад попаду – напьюсь и песни запою!»

– Никто не убережется, – сказал Иван вслух, громко. – Никто.

Сколько времени на кладбище проработал – а только сейчас дошло.

И он ляжет в эту сырую, рыжую скользкую яму. И на его последний деревянный дом будут бросать комья сырой земли.

Если – кто-то – будет.

Где умрет?! Когда?!

– Нет, этого… врешь… не будет никогда.

С кем угодно. Но не со мной.

Со всеми! С ними со всеми! Но не с ним.

На дне оставалось совсем немного водки. Он, как медведь лапой, сдернул чекушку со стола и вылил водку из горла в рот.

Вскипела внутри, под серым пеплом серой жизни, алая лава злобы.

Водка кончилась, жалко. В магазин бежать поздно.

Не умереть. Не умереть – это значит прокормиться и на выпивку еще заработать. Вот она и вся радость.

Скрипнул зубами, резанул, будто плашкой топора, холодной ладонью по стриженой голове, пьяно, горько заплакал.

Часы далеко в комнате, как на том свете, пробили.

Двинул кулаком по столу. Посуда зазвенела.

– Вашу мать…

Как бык, тяжело встал, боднул головой воздух. Кулаком ударил в дверь. Вывалился из кухни в комнату. Мать спала на старом диване. Иван подогнул колени и упал возле дивана, неуклюже зацепившись слепой рукой за стул. Подполз на коленях к ее изголовью.

– Мама, – пьяные губы искали и находили сонные впалые щеки, седые разметанные по подушке волосы, – мама, я всех убью… я их всех – покошу… автомат достану – и перестреляю… всех… чтобы только ты была счастлива… чтобы тебе было хорошо… тебе одной… я всех – за тебя – убью… Все равно мы будем… мы… а не они… слышишь… мама…

Пьяные слезы капали на родное лицо, пятнали наволочку. Алена разлепила глаза.

– Сынок… – Подняла слабую руку, погладила Ивана по голове. – Опять пил… Зачем…

– Не могу, мама… Не могу так жить… Я… – Он неслышно захохотал сквозь слезы. – Я… ах-хаха!.. Хочу стрелять, как ты… Знаешь, есть песня такая: стрелять так стрелять… а-ха-ха-ха…

– Не надо стрелять, – выдохнула Алена, лаская голову сына. – Не надо, слышишь. Иди ложись. Завтра рано вставать. Пожалуйста.

Иван нашел под одеялом ноги Алены. Обнял крепко. Прижался к ним щекой.

– Мама! – крикнул. – Ты у меня!

– Да я всегда буду у тебя. – Алена села, пружины визгнули. Подняла руками тяжелую голову Ивана. Поглядела в косые, золотые от слез глаза. – Слышишь! Всегда.

Спустила ноги на пол. Из-под подола ночной рубахи сверкнули голые худые колени. Иван погладил ее колени и поцеловал. Потом лег на пол около ее ног.

– Ложись, мама. Я… так. Посплю… рядом…

Уже спал, храпел. Алена сняла с дивана подушку, подложила под голову Ивана. Стащила одеяло, накрыла спящего.

Так сидела на голом диване в белой рубахе, с голыми ногами и руками, плакала, с обнаженным, беззащитным, голым лицом.

У МЕЧЕТИ

Повторяла ли хоть раз, ночью ли, утром, одна, просыпаясь на утлом бедном диванишке, это призрачное имя: Гузель?

«Пойду туда. Вспомню Рената».

Ехала и шла пыльными, прожаренными на сковородке солнца улицами в мечеть. «Не буду заходить внутрь. Постою около, посмотрю».

Посмотреть и уйти. Молча.

Дом, где она когда-то поклонилась Аллаху.

Перешла площадь, надменно и весело не глядя на машины, а они возмущенно гудели, притормаживая перед нею, спокойно идущей. Наверху, на крыше мечети, ослепительно, до рези в глазах, сиял в пыльно-голубом небе серебряный полумесяц.

Мимо Алены быстро прошли две девочки в атласных хиджабах – белоснежном и нежно-розовом. Весело переговаривались, смеялись, прикрывая рты ладошками.

Рядом с Аленой шла женщина ее лет, в бедном, совсем не роскошно-шелковом, а из суровой ткани, местами потертом хиджабе. «Стирала-перестирывала много раз… чистый…»

– А ты что без хиджаба? – Татарка разрезала Алену колючими зрачками. – Современная? Думаешь, мулла тебя так пустит? Или – с собой под кофтой несешь? И там оденешь? А на людях стыдишься?

– Нет. Не стыжусь.

– А чего краснеешь? Русская?

Алена растерялась. Старый мусульманин в чалме остановился, разгладил большим кривым пальцем белые усы.

– Ха-рошая жэнщына, русская жэнщына… Хочишь в мэчеть? Хочишь нашу веру принять? Или – паглазэть? Иди сваей дарогой, нам нэ мэшай любить нашего Бога. Мы же тибе нэ мешаим тваего Бога любить. Иди, иди атсюда.

Мусульмане медленно, важно текли в открытую дверь мечети. Суровая мусульманка в нищем хиджабе подарила ей прощальный взгляд. Взгляд этот ясно говорил: «Чужая».

Алена долго смотрела ей в молчащую спину. Как двигаются ее лопатки под темной крепкой тканью.

«Ренат. Вот и вспомнила тебя. Плохо все вышло. Не так. Прости».

РЕБ ЛИПА

На другой день Алена постучалась к соседке, старой еврейке Агари Марковне.

Марковна открывала дверь полчаса, кряхтя и охая. Открыв, снизу вверх уставилась на Алену: старая птица с кривым, длинным клювом, старая болотная птица, перелетная, бывалая. На шее Марковны морщины лежали как бусы.

– Агарь Марковна, – сказала Алена, протягивая соседке завернутый в промасленную бумагу кусок пирога с рыбой, – это вам.

– А это что такое, а?.. А, пирожочек… Да что ты, ой, зачем!.. Себе возьми… заходи, заходи… какая красивая, девонька, молоденькая, ай, а Марковна старый гриб уже…

Старуха проворно выхватила пирог из рук Алены и с наслаждением понюхала его через бумагу.

– М-м-м-м, вкусно-таки пахнет!

– Агарь Марковна, – твердо сказала Алена, беря Марковну за локти и вместе с нею вдыхая запах пирога, – я уж давно не молоденькая. Агарь Марковна, возьмете меня завтра с собой в синагогу?

Марковна так и замерла с пирогом в руках. Старая, тусклая золотая сережка в ее ухе, похожем на коричневый пельмень, мелко тряслась.

– Девонька хочет в синагогу? Русская девонька… хочет в нашу синагогу? А зачем, позвольте спросить?

– Я хочу рассказать людям о Христе.

Алене казалось – она ответила правильно.

Она не ожидала, что Марковна так испугается.

– О… Христе? Да ты что, девонька, дорогушенька, нашим евреям… нашим раввинам – ребе нашим – о Христе вашем, таки да?.. Да ведь они тебя погонят… не-ет, прийти можно, не-е-е-ет, ой, что я говорю, конечно, можно прийти… но только так просто, посмотреть… послушать… ну, как туристочка, ну, ты понимаешь… приходят же, кто интересуется… поглазеют – и пойдут-таки себе дальше…

Алена дышала пирогом, как кислородной подушкой.

– Агарь Марковна. – Она опять сжала ее старческие жесткие локти. – Мне это очень важно. Я не просто хочу. Я должна сказать людям о любви. Агарь Марковна, вы же видите, как все вокруг передрались! Как каждый – своего Бога на себя, как одеяло, тянет! Что-то должно, совсем скоро, наступить в мире другое. Другое… понимание. И другое чувство. И я сама… сама хочу, понимаете…

У нее кончились слова. Она махнула рукой.

Марковна прижала пирог к животу. Крючконосая старая птица, стоя одной ногой в темном невозвратном болоте, кивнула.

– Хорошо, хорошо… Пойдем…

Алена впервые была в синагоге. Здесь, по сравнению с мечетью и церковью, ей показалось темно, сурово. Она, пока раввин пел и читал что-то на звучном, восточном, чужом языке, пахнущем ветром пустыни, думала о том, что вот у каждого народа – свой дом Бога, и каждому народу уютно и тепло в доме том; а чужой народ туда заглянет – все ему не то, все не так. «А ведь хозяева в доме должны быть гостеприимны, щедры… и без лукавства. И любить гостя должны. И делать все ему так, чтобы он чувствовал себя в чужом доме – как в своём. А в святых домах все наоборот. На чужака глядят, как на пришельца. И – отталкивают его. И даже гонят его. Или так, снисходительно, разрешают… службу простоять, вроде как приобщиться. Почему мы все до сих пор, все, вся земля огромная, не придем к Богу одному? Или так лучше, чтоб у каждого народа был – свой? Но ведь тогда опять война, война…»

Говорил же тебе Руслан когда-то: не Бог, а деньги…

Еврейская служба кончилась. Алена заинтересованно смотрела на странные черные коробочки – тефиллим, привязанные к запястью и ко лбу ребе.

«Как зовут раввина, Агарь Марковна?»

«Реб Липа. Ой, не подходи, девонька, ему щас не до тебя!»

Алена, невзирая на шиканья Марковны, все-таки подошла к раввину.

– Реб Липа, скажите… Почему евреи убили Христа? Распяли?

Старый раввин с окладистой, черно-серебряной бородой, с прищуренными, хитро-веселыми глазами, смуглыми толстыми щеками, воззрился на прихожанку, явно не еврейку, если она говорила – «евреи». Он был похож не на раввина, а на козопаса.

– Это сложный вопрос, – тихо сказал он. – Христа распял не еврейский народ, а обманутая властью горстка людей на площади. Они и правда поверили властям, что Христос – разбойник и подстрекал людей к свержению порядка. – Вздохнул. – Власть, любая власть, всегда боится, что ее свергнут!

– Нет, – сказала Алена упрямо. – Вы меня не поняли. Почему они распяли не человека, нет, Бога своего? Не узнали Его? Не… поверили?

Раввин повернул отвердевшее лицо к мрачному окну синагоги.

Он промолчал, и Алена поняла – разговор окончен.

Потом Марковна сказала ей, что реб Липа и вправду пасет коз. Трех коз.

На откосе, у большой реки.

Внукам, Додику, Борику и Стасику, нужно свежее козье молочко.

ХАРЕ, КРИШНА!

Я – сама себе монастырь. Сама себе крепость.

Внутри меня – мои мысли послушные, строгие: мои монахи. Тело мое – разрушенные, старые стены. И под куполом моим, под сводом бедовой, несчастной головы моей – солнце, свет сияет.

Нет! Я не несчастна. Я счастлива. Подхожу к окну. Вот я, град мой железный, безумный, я – живой монастырь внутри тебя, в сердце твоем. Большой и мрачный, тяжелый душой, с тяжелыми жизнями город на большой и широкой, холодной реке. Я сама себе церковь, и уже никто, никто не одолеет меня.

Да, я люблю, как братьев, всех, кто верит в других богов: не в моего Христа. Я подхожу к узбечке Нигоре Ахмедовой на Мытном рынке, что продает орехи, урюк и курагу, к Нигоре с копченым, как копченый лещ, плоским лицом, с толстыми черно-седыми косами, до самого тощего зада свисающими, к худой вобле Нигоре, и говорю ей: Нигора, я Аллаха люблю твоего! Потому что Он и мой – тоже! И крещусь перед ней широким крестом – по-православному, по-родному. И публика, дамочки всякие расфуфыренные, вяленые абрикосы у Нигоры покупающие, дивятся на нас, смотрят то ли изумленно, то ли брезгливо.

– Спасиба тибе, хароший русский женщина! – говорит Нигора, улыбаясь во весь рот, где двух передних зубов нет – ей их выбил русский любовник, бандит. – Спасиба, ты хароший! И Аллах тибе тожи спасиба скажит!

Да, я смело подхожу к ним, к тем, кто сидит на главной улице нашего мрачного города – рядом с лаково-стеклянными витринами модных бутиков, где безголовые манекены протягивают к прохожим черные негрские руки, выпячивают груди и животы, закутанные в яркие стильные тряпки, – к ним, одетым в смешной ситец в цветочках, в грязный розовый шелк – штору девчонки на самодельные сари разрезали, что ли?.. – к лысым, с черными четками вокруг тощих гусиных шей, загорелым на летнем солнце, и зимой они такие же черные, как таджики или узбеки, – а на самом-то деле все русские ребята, а вот восточную веру взяли и приняли:

– Здравствуйте, дорогие мои! – И кланяюсь им, и улыбаюсь, и рукой им машу. – Привет! Музыка у вас хорошая!

Один из них на губной гармошке играет. Обрит налысо. Лицо – голое, лучезарное – счастливее некуда. Не бывает счастливей. Другой бьет в барабан. Барабан такой красивый, как дыня самаркандская: длинный, странный, с чуть глуховатым ударом. Часто, дробно бьет в натянутую кожу барабанщик, и сердце начинает в такт стучать, и волнуется, и заходится сердце.

– Харе, харе… Кришна, Кришна! – поют лысые ребята. И старый мужик один среди них затесался, седой. С седым таким, длинным конским хвостом, – а темечко выбрито, и в ухе – серьга. Вздрагиваю. Нет, тебе уже меня не найти, Руслан. Да и мне тебя – тоже. Прощай.

Барабан бьет. Я уже танцую, ногами перебираю, уже подтанцовываю, пальцами щелкаю. Заводит музыка. Счастье, радость на голых, отрешенных лицах.

– Харе, Кришна! Харе, Кришна! Кришна, Кришна…

– Харе, харе!

– Харе, Рама, харе, Рама…

– Рама, Рама, харе… харе! – пою я вместе с ними.

И протягиваю к ним танцующие, смеющиеся руки.

– Нравится с нами?!

– Да! – кричу. – Радость с вами!

Барабанщик бьет в барабан сосредоточенно. Глаза его остановились на чем-то, что он один видит. И больше – никто. Тот, кто играет на губной гармошке, отнимает ее от губ, весело улыбаясь, смотрит на меня.

– Приходи к нам! – говорит он. – Иди с нами!

Прохожие идут мимо. А кто-то остановился. Таращится на вайшнавов. Откуда Индия, синяя, жемчужная, жаркая, – посреди России безумной? Восток рядом. Восток слишком близко. Россия, полоумная, бедная, затерянная в горах, пустынях и степях азиатская страна.

– Я не могу, – говорю. – Я… Я со Христом! Но я и с вами тоже!

Ухожу, пячусь. Гляжу на них во все глаза. Крещу их легкой, невесомой рукой. Жарко, солнце палит, и пот течет по лицу.

Радость, радость несут они и пьют друг у друга из рук. Зачем их гонят? Зачем над ними смеются? Зачем они сидят в пыли, при дороге, на улицах, где их никто не понимает и никогда не поймет? Каждый сам себе проповедник. Каждый сам себе несет подарок. А что – подарок? А подарок – живая душа. И ничто иное.

Мало кто осмеливается. Все живут закрытые. В коробочках. Никому не нужен никто. Все – деньги зарабатывают, чтобы выжить. В свою, родную нору спешат, на иглах да в лапках грибы-ягоды тащат. А эти – плюнули на тленное, на минутное. Живут в вечности. Среди жаркой пыли и уличных грязных сугробов. Среди насмешек и зубоскальства и бесчувствия.

Кто нужнее всего Господу? Тот, кто не нужен людям.

СТАРУХА И АЛЕНА

– Бабушка, вы в этом доме живете? Я тут немного посижу рядом с вами… Отдохну.

– В этом, да, здесь. Ну… отдохните.

Молчание. Недоверие на морщинистом, надменном лице.

Ясные такие письмена: «Отстань, не знаю, кто ты такая, и не хочу знать».

Я смотрю на носки своих стоптанных сапожек.

– А… церковь тут рядом с вами есть?

– Церковь? – Брови ползут вверх. Седые, вытертые жизнью, молью лет побитые брови. – А зачем вы спрашиваете?

– Это важно.

Старуха на мгновение теряет дар речи.

«Почему важно? Зачем важно?» – спрашивают изгибы мучительных морщин на мыльно-оплывшем лице.

– Ну… на соседней улице. – Вздыхает. – Да я ведь туда не хожу.

– Почему не ходите?

Опять надменный, уничтожающий взгляд.

– Не хожу, и все.

И выпаливает, может, сама и не хотела, а вылетело:

– В бога не верю.

Я выпрямляюсь. Так же, как когда-то перед точным выстрелом, все мышцы напрягаются, глаза видят точно, четко: всю картину мира – в одной точке. В прицеле.

– Почему не верите? Ведь Он знает ваше неверие!

Вздергивает седой головой в пестром шелковом платке.

– Ну вот еще! Выдумки!

– Это не выдумки. Бог есть, и Он настоящий. Ведь Он воскрес и ради вас тоже.

Старые, усталые глаза насмешливо, надменно прищуриваются.

– Почему это – ради меня? С чего это вы взяли?!

– Потому что Он спасал вас всегда. Вытаскивал из опасности. Когда вы были на волоске от смерти – Он протягивал вам руку.

Лицо старухи меняется. Опадает, валится вниз; это обвал, камнепад лица. Серая пелена подергивает секунду назад издевательски-надменные холодные глаза.

– Откуда… вы знаете?.. – Голос из громкого, победоносного превращается в растерянный шепот. – Я ведь… действительно… в реанимации была… – Студень щек дрожит, зубы стучат, веки дергаются, плывут, ползут. – Зять когда… дочь мою избил до полусмерти… и мне – раны – ножом нанес… Я думала – не выживу… А там, в больнице…

Замолкает; переводит дух; я жду, когда она заговорит снова.

– Там одна медсестричка… верующая, что ли?.. У постели моей сидела… трубочки такие у меня в носу торчали… так вот она – за меня – молилась… вслух, я слышала…

Я улыбаюсь старухе.

– Вот видите. Она за вас молилась. И Бог услышал ее. Он увидел вас. Помог вам. Он вам жизнь спас. А вы не хотите Ему помолиться. Не можете? Вы все сможете.

Пока она сидит на лавке в потрясении – надо все резко оборвать, встать, уйти.

Дать ей побыть наедине со своими мыслями.

С Богом, который – рядом с ней, с нами, рядом с колченогой лавкой – стоит.

Встаю. Светло, печально улыбаюсь старухе.

– Молитесь, – тихо говорю ей. – Пожалуйста, молитесь. Сильнее и светлее молитвы ничего нет на свете.

И тихо, спокойно, широкими шагами ухожу от нее. Навсегда ухожу.

И навсегда – остаюсь с ней.

ДЕТСКИЕ СТИХИ АЛЕНЫ

Красивее бабушки моей не знаю.

Моя бабушка не старая, а молодая!

Такая красивая,

Такая счастливая!

У нее на шее бусы висят,

У нее в ушах сережки горят!

Такой у нее красивый наряд!

ФРЕСКА ОДИННАДЦАТАЯ. СВЕЧА

(изображение горящей свечи на Вратах)

ЗА МЕРТВЫХ

Пустота, тишь, воздух звучит, а хор не поет. Свечи потухли. Одна горит, огонек красный, ягода, переспелая земляника. Чадит. Алена шагнула и бездумно загасила свечку пальцами.

Низенькая, ростом ей по пояс, старушка в широком черном балахоне метнулась под ноги Алене.

– Чай, не работашь здеся, нахалка! – зашипела старушка, сжав кулачки сухонькие и гневно потрясая ими перед Аленой. – Што руку-то подымашь! Чай, без тебя здеся со свечами-то управяцца! А сама-то, небось, и неверуща мадама!

– Простите.

– Проститя, проститя! Сперва сделат, потом проститя!

И правда, кто ей разрешил это сделать? Пламя убить? А этим бабушкам, туда-сюда снующим – да, им разрешено. Потому что они тут свои. Они тут – работают. Ра-бо-та-ют. А ты тут не работаешь. Она права, маленькая черная жучиха. У каждого в мире на все свои права. Церковь – это не просто дом, где молятся. Это – место работы. Священник тут работает. Певчие – работают. Регент – работает. Дьякон – работает. Бабушки эти, в черном, мышки летучие, – работают. За работу деньги получают.

– Я не нарочно, – сказала Алена.

Старушка кулачки опустила.

– Ишь, – произнесла помягче. – Бог простит. Што опоздала? Служба-то, вишь, кончилася уже.

– Я не на службу.

– А пошто?

Выпуклые, глаукомные глаза старушки растаращились на Алену опять сердито.

– Я…

– На службу надо в церкву ходить, все отстоять терпеливенько, молицца! Только тогда молитва твоя до Бога дойдет! А так – бестолково дело! Не дойдет!

– Я… хотела… Свечку за мертвых поставить. За упокой. Где тут у вас?

– А-а, – опять миролюбиво прогундосила старушка, – ну дык понятно, да вот, вот, иди-ка сюда.

Взяла Алену за руку и подвела к плоскому медному листу. На краю листа стояло маленькое медное распятие, а сам лист был весь уставлен медными цветочными чашечками – крохотными подсвечниками. В иных подсвечниках кособоко торчали незажженные, свежие свечи.

– Служба начнецца – зажгу, – пояснила черная церковная мышка. – Но тебе… можно и щас зажечь, – милостиво разрешила. – Ладно уж. Зажгешь, да? Пять рублей сама махонька.

Ловко, как фокусник, вынула из кармана черного платья свечку. Алена взяла свечу.

– Спасибо, бабушка.

Наклонилась и крепко поцеловала старушку в сморщенную гармошку щеки.

– Да ну тя! – Бабулька отмахнулась, как от мухи. – Допрежь Паски – в церкве цаловаться! Только в Паску, детка, цаловаться тута можно…

Но глазки старые просияли.

– Молися, молися… Я щас отойду, штоб тебе не мешать…

Алена вынула из сумки монету и дала старухе.

– Воздадите кесарево кесарю, а Божие Богу… – непонятно, темно прошептала над денежкой старуха, цапнула ее в костлявый кулачок – и поковыляла, быстро-быстро, прочь от Алены, за колонны с большими длинными иконами, в темноту, во мглу.

Возле иконы горела одинокая свеча. Алена поднесла к ней свою. Фитиль занялся не сразу, долго вбирал пламя, разгорался. Алена утвердила свечу в подсвечнике, она стала прямо, не клонилась. Алена подняла глаза. Медное Распятие блеснуло красным.

«Сколько крови на мне. На всех людях. Без меры».

Глаза скользили по плитам под ногами.

«Камень тысячей каблуков исколот… целым народом истоптан. И я вот здесь стою. И я – отсюда – уйду, чтобы больше никогда не прийти».

Повернулась и вышла из церкви.

Старушка-привратница глядела ей вслед.

– Ишь, – буркнула себе под нос. – Гордячка. Ходют тут…

Быстро-быстро, колобком, подкатилась к свечке, зажженной Аленой, и, воровато оглянувшись, сухими пергаментными пальчиками загасила ее, выдернула из подсвечника, швырнула в корзину для огарков.

АЛЕНА – УБОРЩИЦА В ЦЕРКВИ

Она подошла к церкви, перекрестилась троекратно, поклонилась надвратной иконе. Церковь называлась «Собор Пресвятой Богородицы», и Алена не знала, не понимала, что это значит – собор Богородицы; но Ее икона, с огромными темными и лучистыми, светящимися глазами, висела над входом, и Алену всегда прожигали эти глаза насквозь.

У нее дома была точно такая же икона. Казанская. Алена купила ее здесь же. В этой церкви. За копейки. Соседки, приходящие к Алене на чаек иной раз, посматривали на икону и шептали: чудотворная. Алена улыбалась, молчала.

Служба закончилась, и священник в сопровождении девушек-мышек, клиросных певичек, шагал туда-сюда по церкви широкими шагами, что-то наблюдая, поправляя бархат на аналое, высматривая по углам непорядок какой, крестясь перед иконами истово, строго. Алена приблизилась к нему.

– Батюшка, – сказала она, как головой в холодную воду вошла. – Батюшка, я… пожалуйста…

Священник воззрился на робкую прихожанку. Он вспомнил ее.

Та, что приходила в Пасху исповедаться к нему.

Грехи с нее сняты Богом и им, рабом грешным Максимом. Что робеет она, что мнется?

Он ласково погладил Алену по руке.

– Говори, дочь моя.

– Я хочу тут у вас убираться. Мыть. Чистить храм хочу.

Священник смотрел на темное снаружи, изрезанное морщинами, и светлое внутри лицо многое пережившей женщины.

– Я понял тебя, дочь моя. Хорошее желание твое. Я подумаю об этом. Уборщица в храме нам нужна. Правда, Маша? – Он глянул на девушку в кружевном платочке, с поросячье-толстеньким, надменно задранным и сердитым лицом, стоявшую рядом с ним. Девушка строго кивнула и уставилась на Алену, исследуя ее глазами. – Ну вот и я говорю. Только ведь… – Он смутился. – У нас ведь оклады маленькие, милая. Ну совсем смешные. Владыка много денег нам не дает… спасибо, что хоть на ремонт храма выделил…

– Спасибо, отец! – Она быстро наклонилась и поцеловала набрякшую, в перевитых жилах, руку священника. – Спасибо!

– Что спасибо, – он смутился еще больше, – вот завтра приходи… и начинай…

Отнял руку; повернулся; пошел прочь, черная ряса отлетала огромным крылом.

За ним, горделиво, надменно ступая, пошла та, кого он назвал Машей.

Девочки-певички замешкались около Алены. Одна, с мордочкой доброго суслика, тронула Алену любопытствующе за локоть.

– Ага, вы теперь у нас подметать будете? – радостно спросила.

– А вы что не идете с батюшкой, следом за ним? – спросила Алена в свой черед. – Вон, ваша подружка пошла…

– Это не подружка наша! – мяукнула другая девушка, завистливо вздохнула. – Это попадья. Жена батюшки нашего. Молодая, а корчит из себя… Пф-ф-ф-ф!

Девушки улыбнулись Алене, помахали руками ей, будто провожали ее на вокзале, а Алена будто бы стояла на подножке вагона, – и побежали гурьбой, разлетелись по церкви, как голуби. «Молодые», – ласково, без зависти подумала Алена.

На другой день она пришла в церковь со своим ведром, щеткой и тряпкой. «Да у нас же есть!» – воскликнул священник, но перечить не стал.

Дьякон показал ей, где набрать воду, где хранить метлы, щетки, тряпки и ведра. «Ну, благослови тебя Господи, – сказал дьякон важно, серьезно, – храм наш воскресает, воспрял из небытия, богомазы работают, иконостас восстанавливают… иконы новые пишут… а ты вот чистоту будешь наводить. Может, и процветем. И, даст Бог, денежку владыка еще даст какую, и колокольню, и купол возродим».

Когда Алена вошла в полутемный, огромный пустой бочонок храма, у нее быстро забилось сердце. Будто она опять была на войне, в окопах, и снаряды вокруг рвались.

«Что это я, что это со мной. Это ж моя обычная работа. Привычная. Я на своем посту. Что ж так сердце-то колошматит?»

Одинокая свеча горела у иконы Богородицы. Алена, с ведром, полным воды, и со щеткой в руке, подошла к иконе ближе.

– Какая же Ты красавица! – тихо прошептала, восторженно. – Господи, какая красавица…

Над челом Богородицы будто сияла, распуская золотые, усыпанные мелкими алмазиками огромные лучи в разные стороны, большая звезда. Глаза Ее улыбались, тоже огромные, чуть раскосо приподнятые к вискам; губы были готовы к поцелую, к признанию в любви – два нежных лепестка прозрачного, подснежного цветка. В лице тихо переливался тайный свет, заставлял розово, золотисто сиять щеки, выпуклый, как полукруглый храмовый купол, лоб. Высокая, слишком длинная шея лебедино, скорбно гнулась вниз; глаза двумя серебряными, синими рыбами плыли мимо каждой души, что застывала перед иконой, и – незаметно вплывали в душу, и вот уже плескались в ней, две святые рыбы, рыбы Вифлеемские, рыбы Иерусалимские, Голгофские.

А руки…

Алена бессознательно повторила этот жест.

Руки Богородицы нежно, осторожно прижаты к груди – это жест молитвы.

Она за всех молилась.

За всех чад, разумных и неразумных. За всех детей, мудрых и немудрых. За всех праведных – и за всех преступников. За всех младенцев – и за всех стариков.

Алена только потом узнала, что Богородице этой имя – «Умиление».

– Милая, – умиленно сказала Алена, – нежная моя…

Перекрестилась. Наклонилась. Взяла щетку в руки. Живо навертела на нее мокрую тряпку. Поглядела миг на каменные, старые плиты.

«Сколько ног здесь хаживало. Сколько слез пролито. Сколько тут народу на коленях стояло, прося. И снова, в который раз – чистить, мыть. Слизывать грязь. Смывать ее не только с лика Божьего – с земли, с камней. Каждый человек – образ Бога. Значит, сам Бог здесь, в храме, босиком ходит каждый день».

Она взмахнула щеткой. Стала тереть щербатые плиты. Ей казалось – в темных, просвеченных лучами солнца, как пронзенных золотыми копьями, церковных притворах звучит тихая музыка.

Алена приходила убираться в храм каждый день, ближе к вечеру, перед началом вечерней службы; или же вечером поздно, по окончании литургии или всенощного бдения. Иной раз она сама отстаивала службу – и поражалась каждый раз, какая разная служба: то печальная, то праздничная; то нежно-тихая, то торжествующе-гремящая; как по-разному, будто жемчуг, рубины и сапфиры в окладе иконы, ложатся одно к другому древние слова – и вот она уже начинала понимать вязь древней, ушедшей во мрак веков речи, уже свободно плыла в ее потоке, как деревянная лодка-долбленка.

А старухи-смотрительницы, что усердно следили за свечками горящими, жадно выдергивали их, еще не догоревшие, из подсвечников, вытирали застекленные драгоценные иконы маслеными тряпицами, – те невзлюбили Алену, ворчали на нее: и сыро-то вымыла, и мусор в углу не заметила, и локтем икону зацепила… и всякое такое батюшке на нее наговаривали.

А ей – вслух – в лицо – не могли.

Лишь за ее спиной шушукались: у, гордыней одержима, баба эта мрачная, бес в ней… бес.

И крестились мелко-мелко, будто солили себе сморщенные лица, корявые шеи.

Храмовые иконы Алена уже все знала наперечет.

И Богородицу «Умиление» уже ото всех отличала.

И Божию Матерь Смоленскую, защитницу Отечества, как ей батюшка о Ней рассказал.

И красавицу, в роскошной тяжелой короне, украшенной крупными, как совиные глаза, серыми и синими камнями – священник сказал, что это звездчатый древний сапфир и горный хрусталь, – Богородицу Тихвинскую; это был список с петербургской иконы, привезенный сюда давно, два века назад, именно для этого храма.

И святителя Николая, чудотворца, – у этой иконы, так же как у икон всех Богородиц, висели на леске связки золотых колец, дорогих ожерелий, серег с алмазами и жемчугами: это были искренние, почти детские дары, что приносили им люди. Помогла Богородица в беде – ну разве жалко материнское, дареное, наследное кольцо? Да возьми, Мать вечная, все, что хочешь… Услышал молитву святитель Николай, Никола великий Угодник – что, пожалею свадебное ожерелье свое?! Да ему радость, ему – награда!

Самое дорогое приносили, отдавали, на нитки, на лески, как рыбку на кукан, навешивали.

«А может, отдаривали что… грехи замаливали, – подумала однажды Алена, отскребая с плит свежую грязь и пыль. – Может, и мне принести жертву свою? Бескровную… Дар свой. За все, все, что я сделала, – отдариться…»

У нее никогда не было никаких драгоценностей.

И Алена только яростнее стала тереть щеткой пол.

Она возила мокрой тряпкой, щеткой по квадратным, сколотым, как льдины, плитам, и от плит шел холод, и ей казалось – она вправду стоит на льдинах, и ледоход идет, и льдины плывут по реке, и она, еле удерживаясь на ледяной плахе, плывет вместе с ними – в резкую синь, в белый простор, в иную, счастливую жизнь.

А смерть, как темная вода, омутами, водоворотами ледяными бурлит под ногами.

И вот однажды шла она, после работы, из церкви.

Думала так: Иван, должно быть, дома уже и сам себе ужин приготовил. Спасибо Ивану, терпеливый сынок у меня. Терпит мамку безумную.

Ну что ж, не выучилась, мать; не удалось тебе стать кем-то важным, заиметь профессию и дело большое в руках. А вот в руках твоих – тряпка да щетка.

Ну и что? Любой труд угоден Господу, так и батюшка говорит. И она сама знает это.

Шла, брела. Остановилась вдруг. Закрыла глаза.

И перед глазами ее встал во всей красе ее храм родной, куда она каждый день убираться ходила.

И вдруг, внезапно, почудилось ей, что – не здесь, не внутри этого торжественного, праздничного святого дворца, с богатыми, золотом да киноварью написанными, за стеклом сохраняемыми, ухоженными иконами громадными, царственно-роскошными, не под этим пугающе-высоким, уходящим в небо куполом Бог живет. Что совсем не это Его дом.

Что она моет, убирает вовсе не Его дом, а что-то такое роскошное, да, красивое, позолоченное, витое, самоцветами щедро усыпанное, – но совсем, совсем не дом Его истинный, родной, светлый!

Поразилась мысли своей. Открыла глаза.

Ночная улица молчаньем, шумом ветра, бесшумными шагами редких прохожих призрачно текла перед ней, вдаль утекала. И Алена спросила себя вслух, изумленно:

– А где же тогда дом Твой, Господи? Если – не в храме, который я так люблю? Где?

«Храм – это не настоящий дом Бога. Это всего лишь красивое здание, сложенное из камней, и его люди построили во славу Бога; и украсили росписями и иконами. Все это прекрасно! И людям есть где молиться. Есть где о Боге вспомнить. Обо всех живых и мертвых. Но Он сам, живой… тут не живет. А где же Он живет тогда?»

Она вздохнула и сказала вслух:

– Где же живешь Ты, Господи?

И никто на пустынной улице ее не услышал.

Только сама она услышала себя.

Пришла домой. Стащила с мертвых ног мертвую обувь. Долго мыла мертвые руки. Села на мертвый диван, он пропел ей пружинную мертвую песню. Ивана дома не было. Подняла голову: показалось, кто-то глядит на нее.

– А кто живой?

Усмехнулась мертвыми губами.

ВИДЕНИЕ АЛЕНЫ НА ЛИТУРГИИ

Он встал во весь рост передо мной.

В медовом, мятном мареве, нагарном, ладанном сумраке храма.

Он сам пришел – я не звала.

Стоял передо мной, не с иконы сошел, а живой пришел.

В той холстине, в которой ходил, когда жил, в сандалиях на босу ногу.

Слегка поблескивала смуглая щека, загорелый на южном солнце, чуть горбатый нос.

«У Него нос как у Рената. Точно!»

Стоял и улыбался. На меня смотрел.

Я оглянулась.

Видит ли в церкви Его кто-нибудь, кроме меня? Может быть, и видит.

Сердце сорвалось с ниток, на которых держалось, сигануло, ухнуло вниз, в ноги, в пятки.

«Я вижу Тебя!» – хотела я крикнуть. И не могла.

– Значит, Ты не умер и все правда, – беззвучно сказала я.

Он услышал. Улыбнулся яснее, шире.

Ясные, насквозь просвеченные солнцем, свечами, огнем, любовью глаза были у Него.

– Я молюсь Тебе по-настоящему, – шепнула я радостно.

Он наклонил голову.

Я вдохнула пахнущий елеем, нагаром и ладаном теплый, сладкий воздух.

Он шагнул ближе.

Я видела, как под грубой холстиной степного, пустынного плаща бьется сердце Его. Приблизила голову. Склонила лицо. Почуяла запах, такой тонкий, нежнейший, пьяный, радостный. Как от цветка в заречных лугах.

Ветер трепал холщовый плащ. Откуда в храме ветер? А, все равно.

Он здесь. И я перед Ним.

Я ниже наклонила голову, лицо мое приблизилось к Его груди, и губы мои коснулись Его сердца – там, где билась, зимним заиндевелым крылом голубя, зернистая, льняная, серая ткань.

И я почувствовала ожог на волосах, на затылке.

Это затылка моего коснулись Его горячие губы.

…глаза снова стали видеть.

…оглянулась.

…смотрела, смотрела на меня во все глаза закутанная в черный платок старуха-прихожанка: с кем я говорю, с Невидимым?

А хор в церкви взлетел звуками к куполу, воспел, взыграл весь, неистово, мощно и светло, опьяняюще, и я стояла, как пьяная, пьяная от любви, безумная, и слушала это, ликующее:

– Хвалите имя Господне, хвалите, раби Господа, аллилуия!

Голос отца Максима прорезал солнечный хор:

– Слава Тебе, показавшему нам свет!

И, подняв глаза, встретившись глазами своими грешными с Его радостными живыми глазами, летящими навстречу мне с ночной и золотой иконы, я смело сказала Ему:

– Я люблю Тебя, Господи. Я – люблю – Тебя.

ДЕВОЧКА, ТЫ ЧЬЯ?

Однажды шла по улице. Тяжелые сумки в руках несла. Капусту, картошку, лук, баклажаны. Овощи она умела готовить. Жаль, сушь, неурожай грибов, в лес с корзинкой не съездить, грибочков Ванечке не пожарить.

Просто жили. Заготавливали крупы, Алена покупала тушенку; варила с тушенкой каши из всяких круп – гречневой, рисовой, ячменной – солдатский суп кондер. Когда кондер варила – Чечню вспоминала; странно улыбалась, над кастрюлей стоя.

«Да, тот котел. Те миски, с хлебовом. Горячий пар над котлом. Речь чеченская, турецкая, английская, русская. Каша из языков, наречий. Кондер наемный. И над едой – тряслись. Потому что не знали, когда поедим в следующий раз».

Осенние листья под ноги, как щенята, совались.

«И я опаду. С ветки сорвусь. Куда полечу? Что об этом думать».

Дня не проходило, чтобы она не думала о смерти.

«Неужели меня не будет? Никогда? А где же буду? Что-то ты, мать, там, на войне, об этом меньше помышляла, чем сейчас».

Смерть являлась ей на перекрестке, где подвыпивший лихач сбивал девочку-подростка, беспечно едущую на велосипеде; на рынке, где бритые юные парни избивали цепями и дубинками восточных торговцев, и те в ужасе разбегались, побросав овощи-фрукты, и чугунная цепь все-таки настигала маленькую горбоносую торговочку – может быть, чеченку, может, грузинку, а может, осетинку, а может, седую узбечку, что курагой торговала, и убили ее лишь из-за того, что она другой масти была и в другого Бога верила; в переполненном автобусе, где пацан, голодный волчонок, сунул кондукторше, визжащей: «Ты!.. Почему билет не берешь, а ну из салона выметайся!..» – нож под ребро; в распахнутой настежь соседской двери, откуда перед нею выносили обитый голубым атласом гроб, а в гробу лежал девяностолетний ветеран, дядя Саша Антипов, с лицом строгим и светлым; и везде являлась ей она, и Алена понимала: жизнь состоит из смерти, куда ни кинь, как ни крути.

Она тяжело, грузно присела на лавку. Поставила сумки наземь.

– В жизни есть только смерть, – сказала она себе вслух. – Надо смириться. Надо…

Что надо, не успела подумать. К ее ногам, коленям из сгущенья палых листьев и осеннего золотого воздуха подбежала девочка. Со светлыми, золотыми как листья косичками. «Какая золотая. А я перед ней такая черная. Жизнью прокопченная».

– Девочка, ты чья? – как можно веселее спросила Алена.

– Ничья! Ничья! – Она бешено, быстро прыгала на одной ножке. – Неправда! Неправда! Папина!

– Вот как, – улыбнулась Алена. – А почему не мамина? А папина только?

– А мама у меня умерла, я с папой живу! – вскричала девочка радостно, будто выкрикнула стих на празднике, и, в последний раз подпрыгнув перед Аленой, послала ей смешной воздушный поцелуй и убежала.

«Умерла. И здесь смерть. Где же жизнь?»

«А она везде. Она и есть смерть».

«Что же тогда смерть?»

Алена на миг замерла.

Поразилась своему – себе – ответу.

«Смерть – это жизнь».

«Какая?»

«Узнаем».

Алена зло подхватила сумки с земли. Встала. Пошла.

Что мы узнаем! Да ничего. Все уходят. Никто не вернулся.

Она шла, сумки оттягивали вниз руки. Покачнулась. Чуть не упала.

Дядька с двумя бутылками сухого вина в карманах грязного пиджака оглянулся на Алену и беззубо, беззлобно бросил ей вслед:

– Эх, бабенка, с гулянки, как и я, што ли?.. Накачалась, вижу… Эх, веселье наше! И пить будем, и гулять будем… а как смерть придет, помирать будем!

С пьяным, длинным вздохом дальше побрел.

«Вот бы кто меня сфотографировал сейчас. Из моих девчонок и мальчишек, с которыми я в училище училась. Сумасшедшую старую тетку. С овощами. Отличный кадр. Я б сама за таким – к экзамену – по улицам погонялась».

Остановилась, опустила поклажу на землю. Вытерла потное лицо. Под ладонями, в темноте, скрыла от прохожих, от суеты и сутолоки жизни то ли улыбку, то ли рыдание.

АЛЕНА ПРОВОЖАЕТ ЛЮДЕЙ

Вечером в дверь Алениной квартиры застучали.

– Аленушка… умерла наша Агарюшка, а-а-а-а…

– Не плачь, Никитична. Пойдем.

«Как у евреев-то, не знаю?.. Но по-русски – обмыть покойницу надо». Алена поднимала на руки мертвое тело, обмывая его холодной водой из таза, водя мокрой тряпкой по голым рукам, обвисшим ногам и большому животу соседки Агари Марковны. Пришла еврейская родня, что-то священное читали из огромной книги в кожаном переплете, разрывали у себя на груди одежду. Алена чисто убрала нищую квартирку Агари Марковны, полы вымыла, пыль вытерла. Цветы пошла купила, вазы не было, в трехлитровую банку поставила: как живой Агари, вроде бы у нее сегодня день рожденья. Родня сказала Алене за все: «Спасибо», – и дали ей в благодарность вареное яйцо.

Алена и на похороны Марковны пошла, и до самого еврейского кладбища ее провожала; и на поминках тоже посидела. Пришли двое друзей юности Агари. Пили, плакали, вспоминали войну с немцами. «Вот, раньше война была – народ знал, за что воевал, – Алена выпила рюмку водки, настоянной на травах, домашнее изделие Агариной родни, – Родину защищал. А за что мы воевали… там?»

Водка загудела в голове, тепло стало ногам. Алена запоздало, светло и легко заплакала. На столе догорала свеча. Догорела. Быстрые руки зажгли еще одну. «Нельзя огню гаснуть. Неделю свеча гореть должна». Бородатый щекастый раввин из синагоги, реб Липа, козопас, обнял Алену за плечи и заплакал вместе с ней.

Алена узнавала, где умер человек в ее округе; и направлялась в тот дом.

Приходила; ее никто не знал, но помощь не отвергал. «Вам заплатить надо?» – спрашивали ее. «Не надо. Я от чистого сердца». Кто-то ей верил. Кто-то не верил. Но в дом пускали.

Если это был русский дом – она обмывала покойника. Потом садилась к изголовью и читала Псалтырь. Она знала, что над умершим читают Псалтырь, но не знала, какие псалмы; старухи ей подсказывали номера псалмов и кафизм. Она читала и видела юного мальчика в царской короне, с арфой в руках, и горбатого старика с алым шелковым тюрбаном на голове. Мальчик пел псалом в один голос с ней. Она поднимала от Псалтыри глаза, глядела в ночную тьму, пронизанную светом погребальной свечи. Мальчик и старик исчезали.

«Если люди приходят из прошлого – значит, связь времен есть».

Ей нравилось читать псалмы, она их будто пела. Распевные, мерные слова. Легкий треск свечи. Ночная тьма, и сердце бьется горько и спокойно.

Она провожала покойника на кладбище. Ее просили поплакать на могиле. Алена вставала на колени перед свежим холмом. Думали: жена, мать, сестра или дочь оплакивает мертвеца. И только родня удивлялась душе непонятной женщины, вмещающей чужую боль как свою.

Совали деньги. Она не брала, отталкивала руку. Ей насильно засовывали деньги в карман, толкали за пазуху. Тогда она наклоняла голову и целовала руку дающую.

ВЕЧЕР

Убрала со стола посуду после ужина. Посмотрела в окно. Стекло усыпали мелкие искры инея. Складывались в морозные узоры. Медленно колыхались ледяные хвощи. Сгибались голубые ковыли. Расцветали белые хризантемы. Зима играла сама с собой. Зиме дела не было до людей.

Иван и его друзья сидели в комнате. Обычно галдели, смеялись, пили водку и вино, шумели, слушали музыку. Нынче стояла сиротливая тишина. Будто натянутая струна лопнула. Звон тишины висел неслышимо в пропахшем жареной, вечной картошкой воздухе.

«Может, крикнуть им поужинать? Нет. Вдруг важное что решают».

Перемыла посуду. Вытерла, на полки поставила. Трапеза окончена.

Матово, тускло блестели бедные кувшины; нищие кастрюли, и чищеные, и нечищеные.

Тишина густела. Дрожала заиндевелой веткой в черном квадрате окна.

Уронила лицо в руки. Так сидела. Душа, сухая солома. Сердце еще бьется. Подняла голову. По потолку трещина. Белить надо, грязный, закоптили за долгие годы.

«Крови хотят? Их жизнь. Их право».

Иглистая, синяя, голая ветка качнулась в окне.

Высверкнула синей молнией в кромешной ночи.

Сон. Спать.

СОН АЛЕНЫ О ВОЙНЕ

Стреляла в людей, и не издалека, не нашаривая шахматные фигурки в прицел, а близко, на расстоянии пяти, шести шагов. Даже целиться не надо было. Груди, животы, головы рядом. Держала винтовку хорошо, ровно, руки не дрожали. Выстрел! Человек падает. Обливается кровью. Отняла жизнь.

Еще выстрел! Падает юноша. Светлый, нежный.

Тот парень, которому горло Ренат перерезал.

«Ренат! – ору во сне. – Ренат! Я мальчика убила!»

Никакого Рената нет. Кто стоит за плечом, за спиной?

Не могу назвать по имени.

Таких имен в земном языке нет.

Не чеченское. Не турецкое. Не русское. Не татарское.

Лучше не оборачиваться. Лучше – стрелять.

Стреляю. Отдача! Падает мальчик. Рыжие волосы, веснушки на щеках. Попадаю в голову, и лицо взрывается красной лепешкой, застывает красным тестом.

Бросаю винтовку на землю. Бегу к убитому. Кидаюсь перед ним на колени. Пачкаю руки в крови. Глажу по рыжим густым волосам. Они уже красные, липкие. Реву в голос, коровой, целую вспаханное пулей лицо. Целую щеки, затылок, висок.

Тот, кто стоит за спиной, начинает смеяться.

Дикий смех. Смеется надо мной? Смеется надо всем. Над бойней. Над землей. Над небом. Над моей старой винтовкой. Ну да, и надо мной тоже.

Не оборачиваясь, кричу:

– Подавись ты кровью!

Бью кулаком в землю. Раню руку белыми ножами камней.

По камням идут сапоги. Идут ко мне. Поднимаю голову. Над убитым, надо мной стоит Ренат.

– Я нашего сына убила!

– Не ври, – тихо и зло говорит он. – Никогда мне не ври. Наш сын жив. Я слышал, как он кричал, когда рождался. Как сейчас кричит – тоже слышу.

– Где ты?

– Нельзя тебе знать.

– Зачем мы здесь?

– Я не знаю. Никто не знает.

– Зачем?!

– Гузель, – говорит Ренат тихо. – Помолись Аллаху за нашего сына.

– Я не мусульманка больше. Не Гузель! Я – Алена! Это плохо, да?

– Гузель, – говорит он еще тише, – пусть примет ислам сын мой.

– Я…

– Сделай это ради меня. Пожалуйста. Я люблю тебя.

Ужас и пустоту вбирала ноздрями ночь. Ни запаха. Ни звука.

Из-под двери комнаты Ивана – острый нож света.

…бью кулаком в подушку. Плачу. Просыпаюсь.

Кричу сдавленно, в пальцы, в кулак:

– Прости меня! Прости мне! Прости…

УПАЛА

Она все дольше, все жадней глядела на детей.

Вот играют в песочнице. Трехлетки, пятилетки. В песке – под стеклами – секреты закапывают: цветные бусинки, листочки сухие, старые разломанные мамины брошки, битые стеклышки, высохших красивых, как шелковые лоскуты, бабочек. Дети шарахались от идущей к ним широкими, торопливыми шагами странной тети с коричневым лицом, с седыми волосами.

– Дети, – говорила Алена самым нежным голосом, – милые…

Раскидывала руки. Хотела обнять всех.

– Кто вы, тетя! – верещала малышка, морща нос-пуговку.

– Тетка сталая, уди ассюда! – насупливал рыжие брови пацан в россыпях веснушек.

– Рыжик, – говорила Алена ласково и садилась на корточки, – какой же ты рыжик…

– У-ди!

Мальчик кидал в нее камнем. Девочки бросались к задире, вынимали у него из руки осколок острого стекла.

– Ванька! Ты че! Шамашедший!

Алена вставала с корточек. Вынимала из широкого кармана широкой черной юбки сладости – конфеты, печенье.

– Угощайтесь…

Дети вмиг налетали, расхватывали конфетки; кое-кто стоял в сторонке, исподлобья, опасливо глядя.

– Берите!

– Нам… мама не велит на улице ни у кого ничего брать… Конфетки могут быть отравленные… В фантики – яд могут завернуть…

– И даже взрывчатку!

– Я не отравлю вас… Не взорву! Я – вас… всех – люблю…

– Правда?

Под Алениными руками, ладонями, под локтями – эти головенки теплые, светлые и темные, эти лица – в веснушках и смуглые, скуластые и испито-бледные, сразу видно, какие богатые, а какие бедные, эти бесконечно шевелящиеся, танцующие в воздухе ручки, плечики, гусиные, утиные, цыплячьи шейки. Жизнь маленькая, теплая, крохотная, трепещущая: крылья бабочки. Ах, бабочка-то мертва, уже под стеклом в песочнице: в секрете. А вот другая летит. Над песочницей. Над песком. Над временем. Живая.

– Тетя, поймай нам бабочку!

– Не смогу… Пусть летает – свободная…

Улыбалась. Обнимала их. Обнимали ее. Ее колени. Ее ноги. Хватались за юбку. Теребили. Смеялись беззубыми ртами, розовые десны показывая.

– Я люблю вас, – говорила Алена всем, а брала на руки только одного.

Рыжего, того, грубияна. Рыжий гудел ей в ухо:

– Тетя, а у тебя детки есть?

– Есть, – кивала Алена. – Вы все мои.

– Не твои! – кричал рыжий и бился, как рыба, у нее в руках. – У нас свои мамки! Уди ассюда! Пусти! Уди!

– У меня сына в тюрьму посадили, – беззвучно сказала Алена, и губы ее дрожали.

Солнце насквозь просвечивало грязный песок в кривой, корявой песочнице.

Алена присела на корточки, опустила рыжего пацана в песочницу.

Перед ней встала тьма. Втянула ее в себя.

И она не слышала, как визжали живые дети, как свистел мертвый ветер и пересыпал мертвый песок, как кричал женский высокий голос:

– «Скорая», «Скорая», скорей! Женщина сознание потеряла! Упала на улице! Да, здесь лежит, записывайте адрес, быстрей!

ПАЛАТА

Уже не вставала.

В палату вошла маленькая толстенькая санитарка Лиза из Толоконцева. Лиза была еще не старуха, но как старуха: шепелявила, охала, с трудом передвигалась на ножках-кеглях. Лиза, самая добрая нянечка в больнице. Остальные грубили, ворчали, шепотом матерились.

Лиза держала в руках судно.

– Ну как, сделаем дело-то?

Алена медленно повернула голову. Тускло поглядела на санитарку.

– Спасибо. Не хочу.

– Да врать-то, – беззлобно сказала Лиза. – Давай аккуратненько.

Алена лежала безучастно. Лиза подоткнула под нее одеяло.

– Ишь, капризная. Не хочу! А если не хочу, укол вкачу!

Лиза вышла, переваливаясь с боку на бок, как утка, шаркая тапочками.

Алена проводила ее глазами. «Старая, а ходит как беременная, впереди живот несет», – тоскливо подумала она про Лизу.

Соседки по палате молчали, спали. Одной, Лидии Викторовне, недавно исполнилось восемьдесят семь, к ней приходили сын с женой, принесли пирогов и банку домашнего яблочного сока. Она спала, закинув лицо, раскатисто храпела. Другая, Мария, даже в постели лежавшая в черном, как апостольник, платочке, все время молилась. Она молилась бесконечно, и днем и ночью: Алена проснется, а Мария сидит на кровати и шепчет, молится. Когда не молилась – она ела, спала и принимала назначенные врачом процедуры. Мария была ходячая, а Лидия Викторовна и Алена – лежачие. Поэтому они просили Марию: принеси то, помоги это. Мария любую просьбу послушно выполняла.

Спала Мария неслышно, как мышка. Всегда вверх лицом.

«Лежит как в гробу». Алена горько посмотрела на бледное, в морщинах, лицо Марии, на сложенные на груди руки.

Лидия храпела недуром. Мария лежала тихо. Сердце билось все реже. Голова кружилась, в ушах шумело. Потом раздался легкий звон. Звон перешел в тяжелый, неистовый. Голова Алены раскалывалась от звонкого ужаса.

Алена не видела: Мария проснулась и сидит на кровати, смотрит во все глаза на Алену. Не сводя с Алены глаз, продевает руки в рукава халата. Туже затягивает на лбу черный платок. Семенит к двери. Выбегает в коридор. Кричит тонко, истошно:

– Доктор! Сестра!

Тяжелая серая тьма закатывала в себя, как в ковер.

…стояла медсестра Ира, круглолицая и пухлогубая, наклеивала пластырь на иглу, торчащую у Алены в руке.

«Оживили».

– Рукой не шевелите, не дергайте. Система на два-три часа. Уж потерпите.

– Потерплю.

Лидия издала длинный, тягучий стон. Потом все стало тихо. Звонко и пусто.

Мария перестала молиться. Послушала тишину. Подошла к Лидии. Пощупала ей лоб. Потрогала запястье.

Алена слышала голоса, шаги. Смутная суета облаком поднялась вокруг нее.

– Звоните сыну. Кто-нибудь знает телефон сына?

– Душу усопшей рабы Твоея…

«Это я умерла? Надо мной читают?»

– Смените капельницу. Осторожно, Ира.

– Ну что вы, Полина Валерьевна, вот и все.

– Ставьте кавинтон. Хотя, может, это бесполезно.

– Хорошо, Полина Валерьевна.

Шарк-шарк – Лиза. Тук-тук – каблуки врача. Пух-пух – беззвучный, легкий шаг медсестры. Три женщины у ее постели. Она лежит с закрытыми глазами, а три женщины смотрят на нее.

АЛЕНА И СЛЕПАЯ

Тонким скрипом пропела дверь. В палату кто-то вошел.

Шаги приблизились к Алениной койке. Раздался странный звук. Пошлепывали по стене. Алена скосила глаза. Шарит руками, щупает никелированные спинки коек старуха. Голова обвязана цветным шерстяным платком. Жилы на руках вздулись. На безымянном пальце – рубиновое старинное кольцо. Вставные, белые и золотые, зубы светятся в темноте палаты из-под высохших губ.

Старуха медленно, шаг за шагом, водя руками в воздухе, приближалась, и Алена поняла: старуха – слепая.

– Кого ищете?

– Тебя, – радостно ответила слепая старуха.

Нашарила спинку Алениной койки, ощупала рукой железный край. Аккуратно отвернула простыню, чтобы сесть не на белье – на матрац.

– Нашла тебя.

На губах дергалась улыбка.

«Безумие. Кто она?»

– Мне трудно говорить.

– По голосу тебя узнала!

Слепая протянула к ней руки. Засмеялась.

– Уйди! – бессильно крикнула старухе Алена.

А старуха смеялась. Она смеялась радостно, довольно, и все искусственные зубы, как у лошади, торчали наружу.

– Тебе спасибо!

Кружилась карусель времен.

– За что?

– За то, что не убила! Нас – не расстреляла! За крестик спасибо. Я узнала тебя! Ах-а-а-а-а…

Слепая мелко дрожала, неслышно смеялась. Из затянутых бельмами глаз текли мелкие, слезы, светились в темноте.

«Чечня. Вагон. Мужик умирает. Помню. Ну да, это его жена».

– Дети выучились… У всех семьи свои… У меня – внуки… Спасибо тебе: пощадила!

– Перестань. Хватит причитать. Тебя спасла, а других убивала.

Старуха поправила на голове лихо накрученный тюрбан. Золотые зубы тускло горели во рту. Алена медленно отвернула лицо к стене. «Ты снишься мне. Надо послушно глядеть все сны, не просыпаться».

– А у тебя родня кто есть?

– Сын.

Слепая старуха, кряхтя, поднялась с ее койки.

– Возьми ему!

Усилие поднятой руки. Протянутой ладони.

– Дай.

Слепая положила в ладонь Алены медную птичью лапку креста.

Мария на койке в углу, у окна, бессонно, беззвучно бормотала древние забытые слова.

ПОСЛЕДНЯЯ ЛИТУРГИЯ.

ВИДЕНИЕ АЛЕНЫ

Стоял перед ней весь в крови. Израненный.

– Отделали же они Тебя, – сказала Алена тихо. – Я послужу последнюю службу вместе с Тобой. Хочешь?

И Он сказал ей:

– Хочу. Я к грешникам пришел…

– Я к Тебе пришла, чтобы любить Тебя, – перебила она Его.

Шагнула к Нему:

– Обопрись на плечо мое. Ты весь пулями прошит, гляди… – Она прикоснулась к окровавленным рукам, к животу. – Раны здесь… здесь… и здесь. Они стреляли в Тебя!

– Тело – это ничто, – сказал Он, радостно глядя на Алену. – Тело живо лишь духом одним.

Подался вперед, чуть не упал – и уцепился за ее плечо, привалился всем кровоточащим торсом, впалым животом к ее боку. И она приняла на себя всю тяжесть Его.

– Пойдем, – сказала тихо, нежно. – Пойдем, начнем последнюю службу нашу. С чего начнем?

– Будем петь вместе. – Он поднял залитую кровью голову, поглядел на нее. Рядом со щекой Алены горела пожаром его грязная, в пятнах крови, в терниях щетины щека. – Я начну. А ты подпевай.

Вдохнул воздух. Запел хрипло, чуть слышно:

– За людей… за всех людей!.. Погрязших в безумстве, утонувших во лжи… Молимся, и любовью сердца свяжи…

– И любовью сердца свяжи… – пела Алена.

Взяла Его руку, тяжелую, как рельс, и положила себе за шею, на плечо.

И так Он весь висел на ней – тяжелый, высокий, мокрый от крови, с торчащими локтями и ребрами, нагой, лишь с вымокшей в крови грязной повязкой на узких бедрах.

– Больше не надо, не надо больше убивать, иди и всем скажи… Пусть выбросят в пропасть пушки, ружья, пули, ножи…

– Пули, ножи… – пела Алена.

Ее лицо надвое рассекала последняя улыбка.

– Давай встанем на колени, – шепнул Он ей. – Так будет лучше. Так и тебе будет легче. Что ты Меня держишь, ты же устала уже.

– Я не устала. Но давай как Ты хочешь.

Они оба – она изо всех сил поддерживала Его, и ладони ее стали липкими от крови Его – медленно опустились на колени. Алена обняла Его, обхватила его грудь. Прижалась головой к Его шее, и Он улыбнулся.

– Ты так любишь Меня, – сказал он тихо. – Я счастлив.

– Я тоже.

– Повторяй за Мной: Я солдат на последней войне, на последней войне. Пусть Я умру и не воскресну уже – но вы помните обо Мне. Пусть Я умру навеки! Пусть вытечет кровь Моя, как вода…

– Как вода… – пела Алена.

– Но пусть после Моей настоящей смерти вы воевать не будете никогда…

– Не будете никогда…

Протянул руки. Сильнее навалился на Алену. Она поняла – Он вот-вот упадет.

– Ложись грудью мне на спину, – сказала она. – Так я буду хорошо держать Тебя. Ты будешь лежать на мне.

– Хорошо. Вот так?

Они оба стояли на коленях на острых, белых камнях.

– Тебе камни впиваются в колени…

– Тебе тоже.

– Тебе больно?

– Мне больно. И счастливо. Ведь это наша с Тобой последняя служба. Мы в последний раз послужим людям. И уйдем от них.

– Что мы сейчас им споем?..

Он судорожно глотнул воздух, полный гари и каменной пыли. Далеко, с перевала, налетел холодный ветер, опахнул все Его пылающее от тысячи ран тело.

– Пой за Мной. Пой, как Я пою. – Он прижал к Себе рукой Алену – так муж прижимает к себе, обнимая, жену. – Примите в последний раз израненное тело Мое! Выпейте кровь Мою! Пусть Я не вернусь к вам больше – во имя жизни вашей Я бессмертие Свое отдаю…

– Бессмертье Свое отдаю… – пропела Алена.

И вдруг ее сердце будто кто накрыл черной, слепой тряпкой. Она поняла.

– Как! – крикнула она и обернула к Нему изумленное лицо. – Ты уже не придешь к нам, как обещал? Никогда?!

Он улыбнулся:

– Я последний раз, здесь, в горах, приношу Себя в жертву людям. Пусть съедят тело Мое. Пусть выпьют всю Мою кровь. Но пусть больше никогда, никогда…

– Что – никогда?!

Алену колыхала неистовая, последняя дрожь.

– Больше никогда, никогда… истинно, истинно говорю тебе, любимая, милая моя…

Ее трясло, слезы катились по ее лицу градинами.

– Не убивают друг друга…

– Значит, Ты сейчас умрешь?! – Ее вопль вонзился ей самой в уши. – Навсегда?! Насовсем?!

– Да, умру, – сказал Он очень тихо. – Тебе тяжело. Положи Меня на землю, пожалуйста.

Она не могла перечить Ему. Медленно согнулась, грудью, животом легла на колючую землю. Медленно сползло Его расстрелянное, исполосованное плетью тело с ее спины, плеч.

Он лежал на боку, стонал, и она осторожно, стараясь не причинить Ему боль, перевернула Его на спину.

Он лежал и смотрел на Алену снизу вверх. На Его темном, окровавленном лице костром горело счастье.

– Ты хочешь пить? – прошептала она. – Я принесу Тебе.

– У тебя нет посуды, в чем принести.

– Я Тебе в ладонях своих принесу.

Алена отшагнула назад. За ее спиной, рядом с ними, журчал горный ручей.

Она опустила руки, сложила их черпачком; зачерпнула ледяной, чистой воды.

В горсти принесла воду к Нему, лежащему. Опустилась на колени. Поднесла горсть к Его иссохшим губам.

Он поднял голову и припал губами к ее рукам, к воде.

– Вот ты и напоила Меня… в последний раз. – Она разжала руки, и последние капли воды вылились на Его голую грудь. – Освятила водой. Горной водой. Водой Моей родины.

– А разве Твоя родина здесь? – спросила Алена.

Обтерла мокрыми ладонями себе лицо.

– Здесь. Моя родина везде, где стреляют. Везде, где страдают. Везде, где стреляют. Я за них молюсь.

– За тех, кто убивает? – Она всмотрелась в Его запрокинутое к небу лицо. – За убийц?

– Я же Сам сказал, ты же помнишь: Я пришел не к праведникам, но к грешникам. Разве войну развязывают праведники? Разве друг в друга – праведники стреляют?

– Нет… Грешники… – прошептала Алена. – И я тоже – грешница… Как же Ты…

Он понял. Поднял раненую руку, и Алена припала губами к Его руке; и ей под губы натекла Его горячая, последняя кровь.

– Если Я взял тебя служить со Мной мою последнюю службу – значит, Я давным-давно простил тебя. Я же сказал тебе: Я люблю тебя. Помни Меня. Прошу тебя – помни Меня.

– Ренат! – крикнула Алена в исступлении. Он улыбнулся, глядя на нее снизу вверх остывающими, стекленеющими глазами.

– Да, Я – Ренат, – сказал он. – И Руслан. И Андрей. И Фарух. И Степан. И Муслим. И Сергей. И Фархад. И Иван. Я – это ты, Алена. Когда Я умру, Я буду – ты. Похорони Меня здесь, пожалуйста. Здесь. Среди камней. В жесткой земле Моей родины. В горах. Пусть Мое сердце лежит теперь здесь, в горах.

– Не уходи! – крикнула Алена. Она плакала уже в голос.

Он поднял руку и слабо, нежно погладил ее по вздутому, страшному шраму у нее на груди, над ключицей.

– Служба еще не окончена, – сказал Он слабым, уходящим голосом. – Ты же еще не причастилась. Вкуси!

Он поднял руку. Алена взяла ее, тяжелую, горячую, будто сейчас из печи.

– Как же я…

– Смелее. Времени мало уже.

Она наклонила голову и прижалась губами к горячей, хлебной мякоти Его ладони.

И все лицо закрыл Он ей ладонью; и она погружалась губами, глазами, щеками в горячее, живое, хлебное, родное, последнее.

– Крови… испей…

Он указал на Свою грудь. По выпуклой пластине смуглой мышцы, по дуге ребра стекала алая, похожая на горское вино кровь. Алена склонилась ниже и поцеловала Его там, где сердце. В ее губы и зубы скользнула, омочив их, последняя сладость земли, ее разбомбленного, ветхого мира.

– Ну вот… – Он облегченно вздохнул. – Ты убивала, любимая моя. Теперь ты – святая.

– Но разве так бывает?!

Она не поняла, крик это был или шепот.

– Там, где Я есть, будет все и всегда, как великое чудо. Даже когда Меня не станет совсем. Ты не плачь. Дух Мой жив. Возьми его. Возьми Мой дух от Меня. Обними!

Алена, дрожа, послушно наклонилась и обняла Его, лежащего на камнях, за сильную шею. Приблизила лицо к Его лицу. Он выгнулся дугой, коромыслом, к небу в несказанной муке; она поняла, что Он умирает. И, торопясь, боясь, что не успеет, прислонила лицо свое к Его лицу. Ее губы нашли Его губы.

Она поцеловала Его и поймала Его последний выдох губами.

И это был ее первый вдох.

– Разве я родилась?.. Скажи мне…

Он молчал. Вытянулся на земле. Кровь еще текла из ран. И уже переставала течь.

Алена прислушалась к себе.

Дух, сказал Он, дух Мой перейдет в тебя, и ты…

«Что буду делать я теперь? Где я? Что со мной? И куда ушел Он?»

Она глядела на вытянутое по земле тело. Радостно, празднично билось сердце.

«Он умер, как солдат. Он сказал: после Моей смерти никто больше не убьет друг друга. Он просил: похорони меня здесь».

Алена встала, отерла слезы, пот и кровь с лица. Огляделась. Невдалеке валялась совковая лопата. Она взяла лопату и стала рыть каменистую землю. Земля с трудом поддавалась. Но Алена все рыла и рыла, и все росла и росла яма. И ни одного выстрела не было слышно в ставшем внезапно чистом и прозрачном, как хорошее светлое вино, горном холодном воздухе, в нежной ночи. Звезды шевелились, кучно, как свечи в старой церкви, горели, бились над головой. Журчал, невнятно бормотал свою древнюю молитву ледяной ручей.

Алена вырыла большую, хорошую яму, перетащила, ухватив под мышки, по камням Его тело – и перевалила, столкнула в яму.

– Прости, что я без гроба Тебя…

Стала засыпать яму, швырять землю, камни лопатой.

Засыпала. Передохнула. Кинула лопату прочь.

Села перед могильным холмом. Сгорбилась. Уткнула лицо в ладони.

И ночь накрыла ее, отслужившую последнюю литургию, черным горским платом, расшитым крупным речным жемчугом, горным хрусталем, кусками битого розового, голубого перламутра.

СВЕЧА

Я скосила глаза на алюминиевую серую, как шкурка крысы, миску, что стояла у меня на тумбочке.

В миске лежал засохший пирожок. Его никто не съел.

И я тоже не съела. Я не хотела есть.

«И никогда не захочешь больше. Все, отъела свое».

– Сестра, – беззвучно пошевелила я губами, – сестра…

Пух-пух – мягко подошли мягкие тапочки к моей койке.

– Что вам?

Ира слегка присела и наклонила щеку к моей щеке.

– Вынь… из миски… пирожок…

Ира вынула, поднесла к моему лицу.

– Нет… не хочу… положи на тумбочку.

Ира положила пирожок на тумбочку. На ее круглом лице мерцала, как вода в ведре, покорная усталость: ну что тебе еще надо, старуха, что ты хочешь?

– Ирочка… у тебя… есть свеча?

Я думала, она удивится.

Она не удивилась.

– Свеча? Есть. На кухне, в ящике, лежат три свечки парафиновых. На всякий случай, если вдруг электричество отключат.

Она хихикнула тихо.

– Ирочка… прошу тебя… принеси мне свечу… и поставь… вот сюда… в эту миску… пусть горит…

Ира повернулась и беззвучно, пуф-пуф, вышла из палаты.

Она скоро вернулась. В руках у нее вытягивала тонкую белую шейку обыкновенная парафиновая, хозяйственная свеча.

Ира пошарила в кармане халата, вынула спички. Зажгла фитилек. Поводила спичкой под парафиновой ножкой, чтобы подтаяло, закапало и приварило свечу к алюминиевому дну миски.

Вот она стоит, свеча, в пустой миске. Горит. И я смотрю на нее. На огонь. Еще смотрю.

– Спасибо… доченька…

Ира вздохнула.

– Все? Так оставлю? Пойду?

– Оставь.

– Не упадет? Пожар вдруг…

– Иди.

Лидию Викторовну унесли в мертвецкую. Мария спала, как всегда, молитвенно сложив коричневые большие и бугристые, как корни, руки на груди. Свеча тихо лила в темное пространство медовый огонь.

Свеча дарила мне последний свет. Мне хотелось отблагодарить живую свечу.

И она догорит. И ее не будет. Значит, надо поспешить.

Я повернула к свече лицо, и серая миска, где она стояла и горела, почудилась мне сияющей, золотой чашей.

– Милая… Спасибо, что горишь…

Фитиль чуть потрескивал.

– Господи, спаси всех живых… мертвых благослови…

Свеча тихо покачивала ярко-оранжевый язычок.

Фортка под порывом ветра раскрылась, в палату пахнуло сквозняком, уличной гарью, речной холодной свежестью, нанесло снега.

Колючие зерна снега на моих сморщенных щеках.

– Всех сохрани и спаси…

Ручей сквозняка перестал течь.

Настала великая тишина.

За темным окном молчал вечер.

– Дай мне кончину легкую… легкую смерть, Господи, дай…

Свеча ровно, ярко, мощно горела в алюминиевой миске. Будто кто-то плыл в пустой лодке и держал над головой яркий факел.

Я глядела на свечу, и глаза мои болели, слезились, слезы текли из углов глаз на серую больничную простыню, на наволочку с черной казенной расплывшейся печатью.

– Прости, Господи, меня за все…

Огонь метнулся вбок. Вспыхнул. Восстал во тьме.

Все темнее, все беспрогляднее становилось в палате.

И это была уже не палата, а темная пещера, преисподняя келья, и я была – последняя монахиня, молящая за последних людей последнего Господа перед наваливающейся кромешной тьмой.

Руками – не удержать. Только шептать в слезах; только любить.

– Милые мои!.. Родители мои… Простите… скоро вас увижу… обниму…

Тьма сгустилась до непроглядной черноты. Пламя из оранжево-медового превратилось в ослепительно-белое.

Звезду вбили в черную тушу ночи. Слепит зрачки, белой иглой входит под веки.

– Бабушка Наталья! Бабка Апа! К вам иду… Так вас люблю!

Свеча мигнула мне. Раз, другой.

– Хорошо на земле жить хотела… Есть, пить, на кружевах спать… а воевала… и вот умираю… как все…

Остался во тьме один огонь. Это уже не свеча. Голое пламя съедает всю ложь, весь мусор.

На белом чистом пламени сгорает вся грязь, которую ты пронесла на подошвах своих.

– Сыночек… молюсь за тебя…

Огонь стоял высокой белой струной, натянутой, как тетива.

– И другой сынок мой… ты… имени твоего не знаю… и никогда не узнаю… За тебя молюсь! Ножки твои целую. Ручки твои целую. Животик твой целую. Прости свою мать. Прости убийцу твою…

Огонь стоит высокой натянутой белой струной.

Белый клинок надо мной. Огненный нож. Один в пустом черном мире.

Тишина и огонь. Больше ничего.

– Не плачь, Алена, – сказала я себе. Но было поздно.

Огонь вошел в глаза, под череп. Стекал на казенную наволочку с черной печатью.

МАЛЕНЬКАЯ АЛЕНА ПИШЕТ СТИХИ.

СОН АЛЕНЫ В БОЛЬНИЦЕ

– Мама, дай мне листик бумаги!

– Вот, возьми.

– Да нет, не такой! Не тетладку! Из вальбома.

– Из альбома.

– Нет, из вальбома, потому что его я везде валяю!

– Рисовать будешь?

– Да! Лисовать. Нет! Стихи сочинять. Или так: лисунок налисую, а внизу к нему – стихи напишу!

– Алена, когда будем учиться говорить букву эр? Р-р-р-р-р-р… Порычи, как тигр! Р-р-р-р-р-р…

– Мама! Я не тигл. Я никогда не буду тиглом! Знаешь, я кто?

– Ну, кто?

– Я – лев!

– Ты не лев, а львенок. Вот тебе твой альбом! Рисуй!

Она долго, долго рисовала, держа в кулаке пук цветных карандашей, черкала, пыхтела, скосив голову набок, высовывая язык. Оторвалась от рисунка. Полюбовалась. Ей самой – понравилось.

Потом она взяла красный карандаш, послюнила его и стала огромными кривыми буквами писать под рисунком:

ЭТО САМАЯ КРАСИВАЯ В МИРЕ КРАСАВИЦА

ОНА МНЕ ОЧЕНЬ ОЧЕНЬ НРАВИЦА

ЗОЛОТЫЕ КОСЫ СИРЕБРЯННАЯ КАРОНА

СОНЦЕ НА НЕЕ ЛЬЕТ СВЕТ С НЕБАСКЛОНА

ОНА ДЕРЖИТ ЦАРЕВИЧА НА РУКАХ

СОНЦЕ СИЯЕТ В ЕЕ ГЛАЗАХ

На языке горела горечь карандаша. Алена взяла желтый, тоже послюнила – и нарисовала вокруг головы Красавицы желтые лучи. И ребеночка выкрасила желтым цветом: пусть у него будут золотые пеленочки, он же Царевич.

МАТЬ И СЫНОВЬЯ

Горячий душный ночной воздух расступился.

В палате сделалось черно, как в склепе, а потом во тьме начало разгораться яркое свечение.

Свет подошел ко мне ближе. Свет обнял меня.

В нежнейшем, как облако, свете я увидела моего Убитого Сына.

Нежный юноша стоял рядом с моей койкой и улыбался, и тихо глядел на меня.

– Мама, – сказал он тихо. – Мама, вот я пришел. Здравствуй. Не бойся. Я простил тебя. Давно простил.

– Сынок, – сказала я непослушными губами. – Живой.

Я захлебнулась слезами.

Мой Убитый Сын встал перед моей койкой на колени, взял мою руку в свои руки и поцеловал.

У него были теплые, живые руки.

– Откуда ты пришел? – спросила я шепотом.

Он смотрел на меня снизу вверх, стоя на коленях перед койкой.

– С небес, мама, – ответил он так же тихо. – Там много света. Там праздник. Мы, Убитые Во Чреве, живем на небесах. Я сам возьму тебя туда.

– Да… да! – Я задохнулась от радости. – Конечно… вместе! Нет, нет, погоди… А как же Иван?.. Я хочу попрощаться… с твоим братом…

– Не плачь, мама, – сказал мой Убитый Сын и встал с колен. – Вот Иван.

Я глядела во все глаза.

Дверь в палату открылась без скрипа.

Ночь смотрела тысячью глазниц.

Белые стены и белый потолок сливались в одно снежное поле.

И по снежному полю, под черным ночным многозвездным небом шел ко мне мой сын Иван. Он шел медленно, будто через силу ступая, и я видела – он босой, и его ноги кровоточат, оставляя на снегу красные следы.

Иван подошел близко к моей кровати. Голова обрита налысо, по лицу узором плывут синяки, рот разбит в кровь.

Он улыбнулся: у него во рту не хватало зубов.

А я так любила его зубики. Его белые, ровные, чистые зубы.

– Здравствуй, мама, – сказал мой Живой Сын. – Видишь, я пришел. Брат попросил меня, и я пришел. Брат сказал мне, что ты умираешь.

– Ваня…

Перед глазами плыли, мерцали красные круги, точки, пятна, кольца, звезды.

Красные звезды и красные кресты.

– Мама, – Иван коснулся рукой моей руки. – Все идет как надо.

– Ваня… Твой брат… Я же тебе… никогда… не говорила…

– Он сам пришел. Сегодня. Взял меня за руку и сказал: я твой Убитый Брат. Меня убила твоя мать. Она умирает. Пойдем простимся с ней. Ну вот я здесь.

– Ваня…

– Успокойся, мама. Прошло все. Проехало.

– Ванечка… Я хочу жить…

– Ты сейчас умрешь, мама, – сказал мой Живой Сын твердо. – Скоро.

– Нет! – крикнула я.

Иван взял меня за руку.

Мой Убитый Сын шагнул вперед и взял меня за другую руку.

Я держала моих сыновей за руки, и слезы лились по моим щекам.

Огни стали загораться на моей подушке, на простыне, поверх которой лежали мои руки.

Огни вспыхивали на простыне, на одеяле, крохотные голубые и золотые, красные и оранжевые шарики сливались, наливались силой света, разгорались все ярче, языки бело-золотого пламени поднимались вверх, все выше, выше.

Пламя встало вокруг койки огромными золотыми столбами.

И мы с двумя моими сыновьями, Живым и Убитым, дрожали в сердцевине белого пламени.

Я сказала сухими губами:

– Дети, это небесный огонь. Он не жжет! Он ласкает… и любит…

Иван окунул в пламя бритую голову.

Убитый Сын улыбнулся огню. Он лучше всех знал, что это такое.

Иван наклонился ко мне. Поцеловал меня ртом с выбитыми зубами.

Убитый Сын наклонился и тоже поцеловал меня.

– Держитесь за меня крепче, – прошептала я, – это совсем не страшно.

Мне было очень страшно.

Мы втроем подались ближе друг к другу. Еще ближе. Крепко обнялись.

ДУША

В окне горели поздние звезды. Больные в палате спали. Мария проснулась рано. Поглядела, как Алена лежит и дышит.

Спустила ноги с койки. Осторожно, выгнув шею, покосилась на Алену.

Высунулась в коридор. Тоненько мяукнула:

– Ира! Ирочка!

Медсестра с трудом приподняла тяжелую голову: спала сидя за столом.

– Ну что?

– К нам не подойдете?

Ира нехотя разогнула спину. Потянулась.

– Идите. Я сейчас.

Пришла в раннюю, сонную палату, неся шприц, как горящую свечу, перед собой. Отбросила одеяло, обнажила Алену. Худые ноги бежать хотели. Горло запрокидывалось, хрипело.

Ирина закатала рукав Алениного халата. Нащупала пальцами вену.

– Попробуем.

Не договорила. Медленно вводила лекарство.

Ирина и Мария видели: Алена вздохнула глубоко. Подняла над одеялом руки.

Выдохнула.

Одно слово.

Ирине послышалось: «Ды-шать».

А Мария услышала: «Ду-ша».

Уронила руки на одеяло. На лицо взошла нежная улыбка.

Медсестра равнодушно сказала:

– Все.

И опустила пустой шприц иглой вниз.

ДЕТСКИЕ СТИХИ АЛЕНЫ

Я буду жить всегда-всегда!

Пусть бегут мои года.

Мы будем весело, радостно жить,

Вкусно будем есть и пить!

Будем на праздник есть виноград, икру!

Я никогда, никогда на земле не умру!

ФРЕСКА ДВЕНАДЦАТАЯ. СОЛНЦЕ

(изображение золотого Солнца на Вратах)

ПОМИНКИ. ИВАН

Я сидел за столом в столовой, где шли поминки по моей матери. Я сидел и пил – одну рюмку водки за другой, одну за другой. Не пьянел.

Хорошо, что меня сюда привезли. Со мной поехал охранник, чтобы я не убежал. Вон он, охранник, за соседним столом сидит, мясо с капустой наяривает, водки тоже много пьет, пирогом закусывает – и тоже не пьянеет. Крепкий.

Мамы нет. Это надо понять. Закрываю глаза – вижу ее лицо в гробу.

Она просто спит. Уснула. А злые люди взяли ее да похоронили.

– Эй, Ванек! – кричит мой сторож. – Ты че не плачешь?!

Подмигивает мне. Будто мы в цирке. Хочется дать ему по роже.

– Слезы кончились, – отвечаю, наливаю сам себе рюмку водки и вбрасываю ее в себя. Хоть бы глотку обожгла, что ли. Не чувствую ничего. Как под наркозом. Охранник регочет отвратительно.

– Бензин кончился, подумал Штирлиц! – кричит он. – Ничего, потом поплачешь! Когда дойдет!

Его толкает в бок какая-то растрепанная, краснолицая баба: замолчи, чего орешь! – и он устыженно замолкает, утыкается щекастой бульдожьей мордой в тарелку. И ест, ест, ест. Поминки – это еда. Много еды. На столах стоят блюда с чем-то белым, а в белом – черные пятнышки. Это рис с изюмом – кутья. Я вижу ее впервые. Мне сказали, это такая священная еда поминальная.

Я не закусываю, шумно дышу. Глажу ладонью бритую колючую голову. На меня из-за столов люди показывают пальцами. Обсуждают. Осуждают.

Охранник разболтал всем, что я болен. И что мне осталось немного. Хотя мне он нагло врет в рожу, что сейчас медицина делает чудеса и что меня вытащат.

«Вытащат». Идиотское слово. Будто за волосы тащат из вязкой смолы. Из дерьма.

И все вокруг шепчут: он умрет, он умрет. Или это кажется мне?

Я почему-то расстегиваю пуговицу на рубахе и щупаю у себя на груди крестик. Однажды в церковь забрел. А там молоденькая девчонка, вся замотанная в черное. Глаза огромные такие у нее. Подошла ко мне и шепчет: «Парень, я вижу, ты без креста, давай я на тебя крест надену, он освященный». Я опешил, как бычок, наклонил голову. И эта девка в черном нацепила на меня крестик.

А я даже не знал, крещеный ли я, мне мать никогда не говорила. Я ведь наполовину татарин. Отец мой татарин был. Я не знал его. Его убили, когда я еще маленький был. Мать меня ни к Аллаху не определила, ни к Христу. Свободу дала.

Сам по себе я был. Ни пришей ни пристегни.

Ну их, думаю, всех этих богов к ляду.

– Я некрещеный, – сказал я девчонке, – ты зачем…

– Надо, – говорит. – Потом спасибо скажешь.

– Вот тебе сейчас спасибо, – говорю.

Пожал плечами и пошел на улицу. Но крестик не сдернул.

Как я попал в тюрьму? Об этом не надо.

Самому бы забыть.

Бьют. Орут. Однажды ударили в одно ухо, в другое, оглушили, я неделю ничего не слышал.

Моя мать, ведь она тоже сидела в тюрьме. Там, на юге, когда воевала. Она мне рассказала. Говорила: «Ты был тогда у меня в животе». И улыбалась. Я этой улыбки никогда не забуду.

Я очень люблю свою мать. Буду любить ее всегда. Всю жизнь, пока не умру.

А умру я скоро, так они все мне говорят. Все анализы мне уже сделали. И не по одному разу. Закололи, замотали. Это дело сейчас не лечат. Не умеют. Зачем я болен? Зачем умираю?

Судили меня. Это хуже смерти. Лучше сдохнуть.

Не надо думать. Давай лучше водки еще.

Плеснул водки не в рюмку – в стакан. В пустой чужой стакан, он рядом с тарелкой стоял. Наплевать. Я не брезгливый. Не из таких мисок лакал. Помянули мать хорошо. Какие такие у нее богатые друзья нашлись? Сложились, сняли столовку, оплатили жратву? Я не знал. Все было честь по чести. Отлично все было.

Под мой нос подставили огурец на вилке. Я взял вилку, захрустел огурцом. Посмотрел на того, кто вилку протянул. Саня Щелокова. Все лицо мокрое, будто с дождя.

– Спасибо, Саня, – сказал я.

Поднял стакан. Саня с ужасом смотрела, как я пью, а потом шумно выдыхаю и долго сижу.

На столе валяется зажигалка. Я хватаю ее, комкаю салфетку, щелкаю колесиком, поджигаю салфетку. Саня хватает горящую салфетку и кидает в пустую тарелку. Дует себе на пальцы.

Глядим на кучку пепла в грязной тарелке. Молчим.

И там, далеко, за всеми столами, в конце зала, я вижу мою мать.

Она идет ко мне по облакам, по столам, по белым скатертям. Она прозрачная. Через нее можно видеть людей, стены, посуду, винные и водочные бутылки на столах, дешевые картины, тюль занавесок.

Выбрасываю вперед руки, поднимаюсь из-за стола. Падаю вперед. Дико кричу:

– Мама! Мама! Я здесь! Я еще живой!

Падаю животом на стол. Посуда валится на пол. Бьются стаканы. Саня ловит меня за рубаху, хватает под локти. Охранник кидается из-за стола ко мне, грубо сует мне кулаком в бок, рычит в ухо:

– Перепил, твою мать.

Моя мать идет ко мне, идет. И вдруг останавливается.

Висит надо мной в воздухе. Нежная улыбка на губах. Ее голос.

– Сынок, не убивай…

Мое лицо тоже мокро, как у Сани. Охранник ругается. Люди едят за поминальными столами посмертную еду. Смотрят на нас. Рядом говорят: «Напился до чертиков. Сынок ее. Бритый, лысый… как все они».

Как все?! Как все они?!

ОНИ?! МЫ?! КТО?!

– Вечером поезд, – рычит охранник, – в девять тридцать. Скорей бы сдать тебя обратно. Ну и поездочка. Навек запомню.

Не вижу мать, летящую над столами, над рюмками и объедками. Вижу тьму.

– Ты! Идем!

Охранник толкает меня в бок, и я иду. Саня Щелокова плетется за нами. Она несет мою куртку в руках, как младенца.

Я оборачиваюсь. Внезапно обнимаю Саню вместе с курткой.

– Саня, – выдыхаю водку ей в лицо, в ухо. – Саня, жди меня из тюрьмы. Я вернусь. Я не умру. Слышишь. Если я не умер, значит, я уже не умру, понятно?

И она целует меня в пьяные губы, как жена.

ПИРОГ С ВИШНЕЙ

Я никогда не думал, что сюда попаду.

Говорят, в Америке тюрьмы удобные. Вкусно кормят; кровати хорошие, не жесткие, без грязи и насекомых; телевизор в камере, книжки всякие. И в волейбол играют, и в шахматы.

Здесь только берегись.

Я подрался тут в первый же день. Ухо чуть не оторвали. Ну и я тоже навешал будь здоров. Здесь свои законы.

Мама! Мама! Я только теперь понимаю, куда я вляпался. И кто мы такие.

Мама, где ты сейчас? Я не верю, что ты в земле. Ты не в земле!

Вчера пришел врач. В лазарет привели. Смотрят… повернись туда, повернись сюда… копаются во мне, как в ящике с картошкой. Ну и что высмотрят, думаю? Хотя знаю: высмотрят, конечно. Мне хуже и хуже. День ото дня.

Боюсь смерти, мама. Надо не бояться? Был бы старый – меньше бы боялся.

Мама, я был неправ. Не надо никого убивать. Ты убьешь одного – придут десятки, сотни. Перебьешь сотни – придут тысячи. Я ничего не понимаю, зла больше, чем добра? Почему ты всегда улыбалась? Помогала тем, кому было хуже, чем нам?

– Какой ты бледный, сынок. Болеешь?

Отвечать нельзя. Надо затаить дыханье и слушать.

Рука ведет по волосам. Нежная, без веса рука.

Легкие шаги обвивают легкой петлей. Сердце маленькое, детский резиновый зайчик. Деревянная уточка, когда-то так ее любил, а потом сломал у нее хвостик и клюв.

– А я перед больницей как раз пирог сделала – как ты любишь, с вишней. Думаю: пирог сделаю, а сыночка моего вдруг и отпустят. Все неправда. Не мог ты убить. Ты такой добрый мальчик.

– Мама!

– Повинись, если что. Ну не звери же люди.

Ты сама лучше других знаешь, что звери. Уйдешь сейчас?

– Дай поцелую…

Тепло ее губ, ее щеки.

Такой хороший сон.

Вздох. Тишина. Улетела. Ушла.

Открыл глаза. Храпят. Вонь. Серая дверь. Голые ноги – с нар – висят над лицом. Люди. Это люди. У них тоже были матери. У кого-то матери живы. У тех, кто нас будет судить и приговаривать, тоже матери есть.

Мертвая лампа под потолком похожа на елочную игрушку. Ее бок блестит и серебрится. Лунная, зимняя ночь там, на воле.

СТУЛ В ПУСТОЙ КОМНАТЕ

Они все-таки пустили ее ко мне.

Она мне потом сказала: я знаешь сколько времени у ворот тюрьмы провела? Не знаешь. И не скажу. Ну, я догадался, конечно, как все это могло быть. Хорошо еще, какой-нибудь вертухай не предложил ей кое-чего. А может, и предложил.

Теперь уже все равно.

Пустили ее ко мне не в камеру, конечно. Кто ж в камеру со свободы пускает! Да еще не родственницу.

Удивился немало, когда пришли и сказали: собирайся, иди.

Откуда знал, что Саня приехала? Ничего не знал. Иду по коридору, чувствую: сзади глазами расстреливают.

Заводят в комнату пустую. В комнате – ни дивана, ни стола – ничего; даже окон нет. Склеп такой. Замуровали, что ли, смеюсь? А они мне: жди здесь. И молча уходят.

Посреди пустой комнаты – стул. Обычный, четырехногий. Черной кожей сиденье и спинка обиты. Старинный. Как дореволюционный. Или сталинский. Медные кнопки в черную кожу воткнуты.

Огляделся еще. Никаких орудий пыток вроде нет, сам про себя смеюсь. Может, обойдется. Дверь скрипнула. Открылась. Оглянулся я. Вошла девочка. О, черт, думаю, детей ко мне ведут…

Лампа тусклая под потолком. Рассмотрел! Саня Щелокова!

Как бросился я к ней!

– Саня, Санечка, – говорю, сам ее тискаю. – Санька, ты! Как тебя ко мне пустили!

– Вот так и пустили, – а у самой в глазах слезы, – вот наконец пустили…

– Ну вот, – говорю, – ну иди сюда! Вот – садись! – На стул показываю.

– Нет, ты садись…

Сел. Хлопнул себя по коленям.

Она села мне на колени. За шею меня ручонками обхватила. Я ее обнял.

– Ванечка… Как ты тут? Тебя тут хорошо кормят? Не бьют?

– Да нет, не бьют, ну что ты болтаешь. – Я крепко обнимал ее, и слышал, как у меня сердце бьется везде, даже в ногах и в плечах. – Меня тут даже лечат. Хвораю немножко. Ну, да ерунда все.

– Правда! Ерунда! – Она засмеялась. – Тебя выпустят – и поправишься! А что у тебя?

Ну не говорить же ей было, что у меня.

– Да чепуха, – сказал я как можно бодрее. – Пройдет.

– Ты прости, я ничего не принесла. У меня – отняли! Там еда, кулечки всякие, вкусности. Обыскали… И отняли. Только тогда пустим, сказали. А то ты ему вдруг нож принесешь. Или пистолет.

– Пистолет – это бы классно было, – весело сказал я. – Пистолет, здорово было бы! Представляешь, ты в трусиках проносишь мне сюда пистолет! И мы с тобой…

– Что?

Глаза ее горели, как у ребенка, что слушает сказку.

– Мы бы с тобой убежали отсюда! Я бы на охрану пистолет наставил…

– Как в плохом фильме!

Она уже хохотала. Так хорошо смеялась.

Я все крепче ее к себе прижимал.

– Ну как там, на воле, Сань, скажи, а? Люди ходят, по улицам, да?

– Ходят! Еще как.

– Как там наши?

– Кузя заходит… Бес тоже заходит… Бутылку приносит. Сидит со мной, с бабушкой. Вспоминает… Пьет. Ну мы, конечно, не пьем. Вернее, пьем чай.

– Саня, а мама моя как?

– Мама?

Саня странно, туманно поглядела на меня. Я испугался ее глаз. Больше ничего не спрашивал.

Она вздохнула еще, раз, другой – и еще крепче меня за шею обняла. Ее лицо напротив моего. Тонко-куриные бедрышки, ножонки под тонким платьем.

Я уже целовал ее. Жар, влага, волна речная. Бедное, бешеное сердце.

– Ванечка, я давно…

– Что – давно?

Голос пропал.

– Хотела…

Ее дрожь. Узкая птичья грудка.

Моя дрожь. Моя восставшая дикая сила.

– Ты сиди, я сейчас… Не смотри…

Я закрыл глаза и видел, как она стаскивает легкое платьишко. Бросает в угол детский, на пуговках, лифчик. Голая девочка моя. Тяжело дышу.

Моя свобода. Моя жизнь. Вся, оставшаяся мне.

Сохрани мое счастье, помни всегда.

Сидел на стуле, она на мне.

– Саня…

– Не говори ничего.

Играли в огненной воде, две рыбы. Обнимались крепко, жадно. Перевивались телами.

Переплелись. Одно.

Сейчас разорвемся и станем опять поодиночке.

Сейчас войдут и засмеются над нами. Плюнут в нас. Выстрелят.

Жизнь невозможно поймать, накрыть сетью, остановить.

Только выпустить на свободу.

Лети. Ты свободна.

– Как хорошо…

– Да.

Молчали. Запомнить вкус, запах друг друга. Помнить все.

– Ваня. Вань, а ты разве не помнишь? Маму твою похоронили. Ты пьяный тогда был. Меня первый раз поцеловал.

Счастье сильнее горя. Зажмурил глаза. Головой к голой Санькиной груди прижался.

Я глядел, как она быстро, грациозно одевается.

– Ты как солдат… Как в армии…

– Да. Я такая.

– Бойкая. Ты… не жалеешь?

Смешно сморщила нос.

– А нас тут никто ни в какой глазок не подсматривал? В темнице этой?

– Ну если даже. На здоровье.

– Видишь, как все вышло.

– Да. Прекрасно вышло все.

Я вспомнил, что она мне сказала. Про мать.

– Саня, а ты правду про маму сказала?

Слышал, как бьются сердца.

С лязгом открылась дверь. Голос ударил нам в спины:

– Ну че, голубки! Свидание окончено! Наворковались?

– Доктору скажи спасибо, – шепнула Саня мертвыми губами. – Это он меня пустил.

Пошла к двери. Крикнула:

– Я буду ждать тебя!

СЧАСТЬЕ

Я сама не ожидала, что так получится. Вот получилось. Бабушка говорит: все к лучшему. Я однажды утром почувствовала. Не поняла сначала. Все вокруг меня поплыло, весь мир поплыл. Вдаль. Как на лодке. Или это я сама на лодке поплыла. В невесомости. Вкус стал другой. Еду ем – все другое. У масла вкус другой, у яйца – другой. Натурально, другой. Лучше или хуже? Не знаю. Другой – и все. Стала к себе прислушиваться. Недели две прислушивалась. Потом бабушке сказала: что со мной, не пойму. Все плывет, и на вкус все другое. Бабушка внимательно так на меня посмотрела. Пронзительными такими глазами. Говорит тихо: Санечка, ты счастливая. А что это я счастливая-то, с чего это, бабушке говорю. Вроде никакого счастья на нас ниоткуда не валится! Наоборот, горе, вот одни живем, мама разбилась. Вот врачи говорят, порок сердца у меня, того нельзя, этого нельзя. Говорят, и рожать будет нельзя. А бабушка плачет, и я вижу, совсем не от горя плачет, а от радости, меня обнимает, к животу своему прижимает и причитает: счастье-то, счастье какое, Санечка, какое же счастье! И я ее оттолкнула так легонько и спрашиваю: да какое же счастье-то, бабуля! Одни несчастья кругом!

Ну, я в скором времени все сама поняла. И врачи подтвердили.

У меня ребенок будет. От Вани. Вот.

ЗА ЧТО?

Он никогда не пришел к Алене, живой, во сне, чтобы рассказать, как он умер.

…прямо смотрел в глаза наемнику Руслана.

Автомат в руках наемника. Сразу понял, что будет.

Никакого страха не родилось. Странная, огромная радость. Наемник целился ему в грудь. Ренат видел: рука Фархада не дрожит.

– За что?

Пакистанец не ответил.

Из молчанья всплыл голос Руслана.

«Ты никогда не будешь с ней. Ты отнял ее у меня. Уйдешь прежде меня. Я так хочу. Никогда не увидишь ее».

Ренат крикнул. Не Фархаду – Руслану:

– Думаешь, убьешь меня? Не меня! Аллаха в себе!

Успел увидеть последний огонь.

И настала тьма; и все перестало быть.

ХАРАМ

Он погиб, отдавая последний приказ.

Аллах хранил его, и Руслан не уставал благодарить Его.

Аллах хранил его, когда федералы сравняли с землей его позиции. Ему удалось уйти и спасти своих солдат.

И он Аллаха благодарил.

Аллах хранил его каждую минуту и каждую секунду. Война – ежесекундная возможность погибнуть, а он был защищен Аллахом от смерти, он это чувствовал и знал.

Он никогда был набожным, истовым мусульманином.

Он стал им на войне.

И за это он был войне благодарен.

Где сейчас та девчонка, которую он вынянчил, как нянька, которую научил изумительно стрелять, которую любил, да, он только теперь это понял, любил больше жизни? И даже, может быть, больше Аллаха, да простит ему Аллах святотатство, но именно так оно и было. Где она теперь? Скорей всего, ее кости истлели в горах, в каменистой этой земле. Что ж, так должно быть. Она знала, куда идет: на войну. Война – печь, в нее надо все время бросать дрова, не то остынет. Он кинул ее живое, любимое тело в войну. А мог бы ведь жениться на ней, родить детей. От русской? Будь она хоть трижды мусульманка, о Аллах, на русской истинному нохчи жениться нельзя. Харам.

Он погиб, отдавая последний приказ, погиб в бою, и Аллах взял его на небо героем. Погиб как мужчина, не как собака, скулящая о пощаде, или свинья, ползающая в грязи; он махнул рукой, крикнул: «Огонь!» Очередь, метко выпущенная из федерального автомата, прошила его грудь и живот. Когда изнутри потекла горячая лава и зверем навалилась боль, он подумал: вот смерть, и она настоящая. Стал падать, а думал, что стоит, и последняя мысль обожгла: «Почему не падаю, я же умер».

«Я умер», – сказал сам себе, когда лежал на земле.

Его наемник, турок Фарух, сидел рядом с ним на корточках, совал ему в мертвый рот флягу со спиртом, бормотал: «Командир, глотни, давай!»

Горячая кровь спирта вытекала на белые камни.

Фарух расстегнул ему воротник гимнастерки: может, жив еще, да славится Аллах. Положил ладонь на сердце. Тишина. Увидел на груди кожаный мешочек на ремешке. Развязал: вдруг записка последняя? Может, матери передать, другу. Нет записки. Прядь темных волос. От срезанной пряди в лицо турка пахнуло забытым. Он поднес волосы к лицу. Закрыл глаза. У него, как у всех солдат, так давно не было женщины. Так давно.

СВОБОДА

Уже не в камере сидел. В лазарет положили. Валялся на койке. Смотрел в потолок. Думал: засудят, точно, пожизненное дадут. А жизни сколько осталось? Смешно.

Врач говорит: крепись. Врач натужно смеется: ты вот что, пацан, давай-ка не сдавайся. Сила еще есть? Или выдохся?

Нет, не выдохся, так же хитро улыбаюсь. Полно еще сил.

Щупает меня, крутит. Сестры приходят каждое утро за анализами. Кровь берут без перерыва, три, четыре раза в день. Всего искололи. Пальцы, вены. В вену иголкой не сразу попадут. Под кожей вздуваются синяки. Так с пятнистыми руками и лежу. В камуфляже.

Таблетками кормят. Уколы делают. Приносят такую штуку, сестры называют ее «система». Такой железный штырь, к нему прикручен пузырь с лекарством. Прозрачная трубка, на конце трубки – игла, в жилу ее всовывают. Лекарство медленно капает из пузыря – через трубку – прямо в кровь.

Глазами слежу, как в меня – из стекляшки – по капле – моя жизнь перетекает. Одна сестричка, смазливая, так и сказала: «Пока капаем – будешь жить».

Что значит «будешь жить»? Разве я могу перестать жить?

Думаю о матери. Приснился кошмарный сон – будто бы я ездил ее хоронить. Чего только ни привидится, если в тебя всякую дрянь литрами вливают. Валяюсь под кайфом. Мама, как отсюда выйду – сразу к тебе. Ты меня заждалась.

Как только громко звать мать начинаю – сестра бежит с уколом. Кричит в коридор: «Опять у него бред! Какую дозу?» Дозу, черт, я уже наркоман.

Сбросить с себя все иглы и трубки. Сбросить простыни в тюремных, казенных печатях. Голым встать на подоконник. Руки раскинуть. Грязное стекло ногой пнуть. Высадить черную решетку. Вот небо.

Свободен!

Воздух, ветер свистит вокруг. Под ребрами огонь. Внизу горы. Перевалы. Ущелья. Пропасти. Камни острые, белые кости. Горы.

Я тут родился. Я прилетел на родину мою.

Мама! Ты где? В сакле, что приклеилась к нависшей над обрывом скале? Слышу твои крики, они летят из открытой двери. Солнце бьет штыками лучей через рваные, черные тучи. Горбоносая женщина в длинной юбке несет, крепко в дужку вцепившись, ведро. Хочет в саклю внести. Падает. Солнце выплескивается из ведра, течет, заливает порог. Заливает руки чеченки, заливает белые острые камни. Разрыв! Снаряд лег рядом!

По спине женщины течет кровь, а из сакли – стоны.

Мама, не плачь. Не кричи. Я сейчас рожусь.

Я сейчас! Потерпи еще! Я…

Иван Исмаилов умер в тюремной больнице. Врач написал подробный эпикриз. Тюремное начальство похлопотало о похоронах. По домашнему адресу Ивана отправили письмо с извещением о смерти. Его похоронили не по православному обряду, опустив в землю на русском кладбище деревянный гроб, и не по мусульманскому – завернув в чистую холстину, с молитвами, бедное тело. Его сожгли в крематории и закопали, на самом далеком кладбище города, маленькую урну с горсткой серого праха.

ДЕТСКИЕ СТИХИ АЛЕНЫ

Солнце, солнце золотое!

Ты летишь в небесах над землею!

Я проснулась – а ты в небесах!

Я тону в твоих чудесах!

Солнце, ты меня всегда будешь греть.

Я буду всю жизнь на тебя смотреть!

НАДВРАТНЫЙ КРЕСТ

«Претерпевший же до конца спасется».

Мф, гл. 24, стих 13

ЭПИЛОГ. ТЬМА И ОГНИ

– Ну что? Хочешь увидеть свою смерть?

Другая Алена стояла перед ней, смеялась.

Она услышала свой тихий и твердый голос:

– Хочу.

Другая Алена улыбнулась. Протянула к ней руки.

И Алена смело, спокойно вплыла в эти руки, и они обняли, обхватили ее старое тело сильно, нежно и любовно, и внезапно ей почудилось – она маленькая, девчонка, младенчик бессловесный, и ее взяли на руки и крепко, тепло прижали к себе – к большому, теплому живому телу, к широкой груди и горячему животу.

Дыхание над собой услышала – забытое дыхание матери.

– Я поняла, – сказала Алена коротко, выдохом.

– Ты переплыла реку.

– А теперь?

Волосы смешались чернью и сединой. Друг на друга наложились огромные, скорбные глаза. Зрачок вошел в зрачок. Легла ладонь на ладонь, и одним теплом налились груди. Слепились спины, склеились позвонки; и ступни вошли друг в дружку – копейка в копейку: так входят ноги в единственную, по мерке пошитую обувь.

– Родная… я же не могу стать Тобой…

Ее губы улыбнулись тихо и скорбно.

Голос свой услышала издалека:

– Ты Мной уже стала.

Алена увидела: от ее головы, от темени, от лица, от глаз и щек, от выгнутых дивными лодками рук льется во тьму нежный золотой свет, льется вовне, в воздух пустой; и она захотела вдохнуть живой воздух – и не смогла.

И открылась незакрытая дверь.

И вошла в избу Кира, Раисы Захаровой дочка.

Сдернула с головы облепленный снегом платок. Стряхнула снег на пол.

Ловко, быстро скинула с ног маленькие валенки.

Пробежала в шерстяных носках в дом. Позвала:

– Теть Алена! А теть Алена!

Тишина стояла сладко, торжественно, как причастное вино в огромной золотой чаше.

– Теть… Алена…

Прямо в лицо девочки, глядящей вперед остановившимися светлыми глазами, сияла со стены чистым, радостным золотом обновленная икона.

И голые ветви терновника били, били в седое от мороза окно.

– Стрэляй! Давай!

Прицел. Черный крест.

У тебя глаз алмаз.

В прицеле человек. Снайпер. Как ты.

Тебе надо его сбить. Успеть.

Ты убьешь. Успеешь.

Прицелься точнее. Тщательнее. Да. Так.

Все. Нажала курок. Ушла пуля.

– Эй! Алена! Алена! Алена! Шайтан!

Ты ненавидишь ночной бой. Тьму и огни.

Content

Елена Николаевна Крюкова
Царские врата

ПРОЛОГ. ЗИМНЕЕ УТРО

СНАЙПЕР левая створка Врат

ФРЕСКА ПЕРВАЯ. ОГОНЬ (изображение языков пламени на Вратах)

ФРЕСКА ВТОРАЯ. ГОЛУБЬ (изображение белого голубя на Вратах)

ФРЕСКА ТРЕТЬЯ. ВИНО (изображение льющегося из кувшина красного вина на Вратах)

ФРЕСКА ЧЕТВЕРТАЯ. РЫБА (изображение играющей серебряной рыбы на Вратах)

ФРЕСКА ПЯТАЯ. МЕД (изображение рамки с сотовым медом и роящихся пчел на Вратах)

ФРЕСКА ШЕСТАЯ. КОПЬЕ (изображение летящего копья на Вратах)

СВЯТАЯ левая створка Врат

ФРЕСКА СЕДЬМАЯ. ЗВЕЗДА (изображение ярко горящей звезды на Вратах)

ФРЕСКА ВОСЬМАЯ. ЖЕМЧУЖИНА (изображение светящейся на ладони жемчужины на Вратах)

ФРЕСКА ДЕВЯТАЯ. ЗОЛОТО (изображение золотой короны на Вратах)

ФРЕСКА ДЕСЯТАЯ. ЧАША (изображение золотой чаши на Вратах)

ФРЕСКА ОДИННАДЦАТАЯ. СВЕЧА (изображение горящей свечи на Вратах)

ФРЕСКА ДВЕНАДЦАТАЯ. СОЛНЦЕ (изображение золотого Солнца на Вратах)

НАДВРАТНЫЙ КРЕСТ