Алла Авилова

Откровение огня

1

«Каждый — Его посланец.

Сколько судеб — столько Его посланий».

Надя?! На улице я бы ее не узнал. На улице я вообще не обратил бы на нее внимания. Короткая стрижка, никакой косметики, джинсы и куртка, рюкзачок за спиной, холодный взгляд — это не те сигналы, на которые я реагирую.

Непринужденная, с дымящей сигаретой в руке, она появилась у моего столика в амстердамском кафе «Де ярен» чуть позже условленного времени. Эту встречу назначила она сама: у нее было ко мне какое-то дело. Я понятия не имел какое — назвать его по телефону Надя не захотела. Мы не видели друг друга двенадцать лет.

— Ну привет, Берт!

«Е» щекотнуло, «р» царапнуло. Нигде так не чувствуешь чужой акцент, как при произнесении твоего имени. Я люблю речь с акцентом. Особенно если голос приятный. У Нади был нежный голос. То, что она курила, шло ему на пользу — без хрипотцы он был бы похож на детский или, того хуже, на ангельский.

Я встал со стула и протянул Наде руку.

— Ты теперь здороваешься только со второго раза? — спросила она на хорошем голландском, отвечая на рукопожатие. Ее первое приветствие я, выходит, пропустил мимо ушей.

Я указал Наде на стул рядом со своим и в свою очередь спросил:

— Ты предпочитаешь говорить по-голландски?

— Мне все равно.

Мы перешли на русский.

Подошла официантка с двумя чашками кофе. Надя сразу же с ней расплатилась.

— Когда ты успела заказать? — удивился я.

— По дороге, чтобы выиграть время. Ты в Москве много пил кофе. Я подумала, возьму заодно и тебе, не ошибусь.

— Спасибо. А ты, значит, спешишь?

Да, она спешила. Через час с небольшим ее ждали на другом конце Амстердама, и ей еще предстояло минут сорок крутить педали: она была на велосипеде. Надя взяла с полу свой рюкзачок и сказала:

— Сразу о главном…

— Подожди, — остановил я ее и чокнулся своей чашкой с Надиной. — За тебя.

— Отличный тост, — похвалила она и сделала глоток.

— Как ты?

— Хорошо, — сказала она, как отрезала. Рюкзачок все еще лежал у нее на коленях. Она расслабила тесемку, запустила в него руку и достала книжку в черной обложке. Мелькнули русские буквы. Надя протянула книжку мне.

«Огненная книга» прочитал я и почувствовал иголки между ребрами: так это «Откровение огня», найденный и потерянный нами манускрипт из Захарьиной пустыни под Рязанью, где жил в XVI веке загадочный затворник Евларий. Его считали основателем мистического «ордена кенергийцев».

ЕВЛАРИЙ

Не молод, не стар, одет как калик, босой, он не бросался бы в глаза, если бы не взгляд. На кого бы из встречных его взгляд ни падал, все торопели. Бодрый был у того калика перехожего взгляд, ничем не обремененный — откуда такой у путника, кладущего версты по разбойным русским дорогам?

Так недоумевал каждый, кто шел или ехал в тот же день и час в Суровск и встречал его. Каликов местный народ навидался, много брело их через Рязанскую землю в Москву и из нее. Убогими и ищущими были калики, этому же — словно искать нечего. Не доходя до Красного села, непонятный ходок свернул на дорогу к Лисьей горе.

Местность за Суровском была ровной, и каждое возвышение называли здесь горой. Их насчитывалось немного, и Лисья гора была среди них самой большой. Лисы на ней уже давно перевелись. Там стояли церковь и несколько домишек, где жили монахи. Первым на Лисьей горе обосновался отец Захарий, и пустынь звали Захарьиной.

Во дворе обители никого не было, когда там появился гость. Всенощная только кончилась, и монахи сидели в трапезной. Только иеромонах Константин сохранил невозмутимость, когда в дверях появился посторонний и бесцеремонно оглядел братьев. Прежде чем игумен Захарий успел что-то сказать, пришелец оказался у икон. Встал перед ними, развел руки в стороны. «И не поклонится», — поразился послушник Матюха, отрок тринадцати лет.

В порыве окликнуть неучтивого гостя отец Захарий закашлялся. С минуту глотал он воду и давил кашель, а братья смотрели на него, сбитые с толку и разобщенные — никто больше не ел. Над затянувшейся смутой вознесся голос калика. Чистый и сильный, он заворожил монахов. Первым воспрянул от очарования иеромонах Константин: что это за лад такой странный? Не пели так в русских церквах.

Отец Константин перевел взгляд на игумена, и тот отпрянул. Только появился смысл в буравчатых Захарьиных глазках, только встрепенулись еще несколько братьев, как последовали новые события. Незнакомец дал своему голосу упасть, затем повернулся к крайней иконе — писанному братом Демьяном образу Иоанна Предтечи, и перекрестился. У тех, кто сидел по левую сторону общего стола и мог видеть гостя сбоку, стало спокойнее на душе: крест его был верный, православный.

Лик Первокрестителя посветлел. Темными оставались соседние Спаситель и Богородица, Предтеча же становился все эфемернее и лучистее. Золотистое сияние сгладило резкие линии его глаз, носа и уст, святой глядел теперь на братию любовнее; живым его лик не стал, но потерял плоскостность.

Матюха вскрикнул, отец Захарий помертвел. Иконописец брат Демьян медленно поднялся с лавки, перебрался через нее и, перекрестившись, рухнул на пол. За ним встал еще кто-то, потом сам игумен, потом уже все. Отец Константин был последний. Присоединился к братии, чтобы не выделяться. По земле, как все, не распластался: молился на коленях, лбом касался пола размеренно.

Чудотворец перекрестил одну за одной все иконы и, повернувшись к отцу Захарию, дал ему знак следовать за собой. Они вышли из трапезной вдвоем, вернулся игумен один. Лицом он был красный, будто с солнца пришел. Отец Захарий встал перед братьями и сказал:

— Господь послал нам несказанную благодать: отец Евларий останется у нас.

Даже слабоумный брат Симеон понял, что это он о чудотворце. Новость вывела иноков из оцепенения. В общей сумятице двое оставались тихими: послушник Матюха и иеромонах Константин. Первому было боязно, второму — тревожно.

— Откуда пришел отец Евларий? — спросил Константин Захария, когда они остались в трапезной одни.

— Он мне этого не поведал, — отозвался игумен, погруженный в свои мысли.

— И сам не спросил?

— Язык не повернулся.

— Кто он, по-твоему? — не отступал иеромонах.

Отец Захарий поразился:

— Так ты же сам видел!

— Что — видел?

— Или сомневаешься? — ушел от вопроса игумен.

— Скажи — что я видел? В чем сомневаюсь? — требовал Константин, но своего не добился.

Отец Захарий сморщился, как от боли, и проронил:

— Ты чуду не отозвался. Оттого твои вопросы.

— Чуду ли? А что, если это обман?

— Грех такое спрашивать.

— Нет греха в вопросах.

Игумен закрыл глаза и ушел в себя.

Два года прожил отец Захарий один на Лисьей горе, уйдя из Юрьевской обители, что имелась в Суровске. Иеромонах Константин из того же монастыря был первым, кто присоединился к нему. Их хижины стояли рядом, их души были попутчицами. Условились насельники: жить будут скудно, с огорода. Меньше трудов хозяйских, больше трудов духовных. Если кто еще попросится, возьмут. Двоих еще возьмут, но не больше: если жить втроем-вчетвером, меньше забот на брата, но здесь и черта — чем больше народу, тем больше бестолковщины и помех. Не умел отказывать Захарий. На Лисьей горе жило теперь четырнадцать братьев, а сам он стал в своей пустыни игуменом.

— Прежней жизни у нас не будет, — прервал молчание Константин. — Уже завтра узнает о чудотворце вся округа, и пойдет сюда народ целыми семьями. Бабы будут здесь сновать, ребятишки. От чего мы ушли, отец, к тому и пришли.

— Что ты такое говоришь? — одернул иеромонаха Захарий. — Или ты не рад чудотворцу?

— Не рад, — тихо произнес тот, и игумен перекрестился. — Что я могу поделать, отец Захарий? Радость душе не прикажешь. Так было с нашей Юрьевской обителью и многими другими: уходит схимник за тишиной в лес, но уединение его не долго. К нему тянутся другие, пустынь растет, глядишь — и у ней уже селятся крестьяне. Все меньше леса, все больше пашен, все меньше молитв, все больше суеты. Случись еще чудо, и прощай покой навсегда. Господи, где же спасение подвижникам от этой навязчивости?

— Много же в тебе самолюбия, брат Константин, — молвил отец Захарий. — Цель монашеского жительства заключается в усвоении воли Божией и покорности ей.

Поучение игумена, еще недавно — равного ему инока, его собрата, задело отца Константина. Не по годам гладкое лицо схимника порозовело. Ему ли, с молодых лет от себя отказавшемуся, слышать такое? Константин дал вспыхнувшему в груди огню пригаснуть и сказал, глядя перед собой:

— Турынин лес мужики обходят стороной. Вот я и мыслю: заберусь туда поглубже и вырою землянку. Слышу в себе призыв к покою и напряжению духа. — Иеромонах покосился на игумена и попросил для порядка: — Дай благословение, отче.

— Не дам, — отозвался тот, уставившись в пол.

— Бог с тобой, да ты что?! — вырвалось у Константина. Он повернулся к собрату лицом и теперь не спускал с него глаз.

— Не дам, — сдавленно повторил Захарий.

— Уйду без благословения, — спокойно заявил Константин.

Игумен взглянул на иеромонаха укоризненно.

— И найдешь покой?!

— Зачем держишь? Какую цель имеешь? Скажи прямо.

— Не я имею цель, а он, — открыл отец Захарий.

— Чудотворец?!

Игумен кивнул и опять стал смотреть в пол.

— Что за цель?

— Мне это не ведомо.

— Где он сейчас?

— У тебя.

— Как?!

Брови у иеромонаха вспрыгнули, и на его лбу резко очертились морщины. Он впился взглядом в висок отца Захария и добился того, что тот повернул к нему лицо. Глаза у игумена бегали — он и сам был сбит с толку.

— Воля его. Он приказал мне отвести его в твою келью.

— Да он меня не знает! — выдохнул отец Константин и замер. В трапезной стало тихо. Иеромонах закрыл глаза, и лоб его медленно разгладился.

* * *

Я взглянул на Надю: она была по-прежнему сама невозмутимость. Так вот что у нее было за дело — она все-таки разыскала и напечатала «Откровение огня».

— Поздравляю, — сказал я Наде. — Ты добилась своего: «книга тайн», она же «самая интригующая древнерусская рукопись» — издана! Только зачем ты ее переименовала?

Ее усмешка стала резче — и только. Отличное самообладание — такого у нее раньше не было.

«Огненная книга» имела подзаголовок: «Древнерусский самоучитель по развитию экстрасенсорных способностей». Что ни придумаешь, издавая старый мистический манускрипт карманной книжкой.

— «Самоучитель», значит, — не удержался я. — Твоя идея?

— А что, похоже?

— Двенадцать лет назад я ответил бы «нет». Теперь же — все может быть. Ты стала другая.

— Разве можно стать другой?! — спросила она риторически.

Я провел пальцем по срезу, и страницы перекатились веером от начала до конца. Увидев в выходных данных на последнем листе тираж, я присвистнул:

— Пятьдесят тысяч! Рад за тебя! Без меня ты достигла большего. И давно твой самоучитель в продаже?

— Пять лет.

— Пять лет? — переспросил я машинально. — Ты нашла «Откровение огня» пять лет назад и говоришь это только сейчас?

— Это не я его нашла, — сказала Надя просто, словно сообщала что-то незначительное.

На обложке «Огненной книги» было указано издательство «Колумб». Я счел за должное, что оно получило рукопись от Нади — ее самоуверенность сбила меня с толку.

— И ты не имеешь к «Колумбу» никакого отношения?

— Никакого. Эту книжку я купила, когда была в Москве.

Я вспомнил, как она убеждала меня после потери «Откровения»: «Я опять найду его, я это чувствую!..» Она очень доверяла своим чувствам в то время. Сейчас же их у нее вроде как и не было.

— Ты обращалась в «Колумб»?

— Да.

— Откуда у них рукопись?

— Говорят, «принесли».

— Кто принес?

— А вот этого они не говорят. «Тайна бизнеса». Сейчас такая присказка стала, как раньше «государственная тайна».

— Этот «Колумб» — частное издательство?

— Да.

— Ты сказала, что «Откровение огня» официально принадлежит АКИПу?

— Я сказала, что оно мое. — Надя заметила мою реакцию. — Смешно?

— Здесь ты не изменилась.

— Да, я по-прежнему считаю эту рукопись своей. Хотя по-прежнему не имею доказательств.

— Значит, ты приехала в Москву, зашла в книжный магазин, а там на прилавке — твоя «Огненная книга»?

— Моя книга называется «Откровение огня», — поправила меня Надя. — А «Огненную книгу» я обнаружила на лотке, в переходе метро. В Москве сейчас всюду книжные лотки с ходовым товаром. Там она и лежит — среди детективов, дамских романчиков, книжонок о черной магии.

Что ж, «Огненная книга» была на первый взгляд того же сорта. Я заглянул в текст, обещавший перевернуть историю древнерусской литературы. Он был переписан современным языком. Как же просто теперь было его читать — обычные слова, короткие фразы, абзацы, знаки препинания. Неплохая, впрочем, обработка.

— Похоже, что с «Откровением» потрудился специалист, — заметил я. — Как ты сама думаешь?

— Никак. Я вообще больше не думаю об «Откровении». Решила сообщить тебе, чем кончилось дело — и поставить точку.

— Уж не присутствую ли я при торжественном закрытии нашего joint adventure[1]?

Надя усмехнулась и повторила за мной:

— Joint adventure, joint venture[2]. Когда я это услышала от тебя в первый раз, я не могла оценить твой юмор. Тогда у нас никто и не слышал о совместных предприятиях. Теперь же ими в России хоть пруд пруди…

— Ты когда была в Москве?

— Только что.

— Как она?

— Другая.

— Коротко же ты о своем городе.

— Москва больше не мой город.

— Как твоя мать?

— Как все.

— А друзья?

— Друзей у меня никогда не было.

То, что она могла стоять перед другим как стена, мне было известно.

— Ну хорошо, — сказал я, — я обещал тебе позвонить тогда… и не позвонил. Это одно. Что еще?

Я увидел: глаза ее потемнели. Но взгляда от меня она не отвела. На миг прищурилась — и в очередной раз отрезала:

— Ты не веришь, что я поставила точку в этой истории? — Надя кивнула на «Огненную книгу». — Она твоя.

— Сколько экземпляров ты привезла?

— Один. Только этот.

Кофе был выпит, разговор исчерпан — пора подниматься. Я положил «Огненную книгу» в карман пиджака и посмотрел на Надю.

— Как ты насчет коньяка? — неожиданно спросила она. — Давай выпьем на посошок.

Коньяк полдвенадцатого, да еще в теплый летний день? Но отказываться я не стал.

— Что значит «на посошок»? — спросил я.

— Ай-ай-ай, — оживилась Надя. — Славист и не знает про «посошок». «Посошок» — важный элемент русской бытовой культуры. Это последняя рюмка, на прощание, когда уже все сказано и сделано. Ее выпивают стоя, перед тем как разойтись в разные стороны. Закажешь? А я пока схожу позвоню.

Коньяк появился быстрее Нади. В ожидании ее возвращения я успел еще раз пролистать «Огненную книгу». И еще раз отметил: профессиональная работа. Имя редактора не было нигде указано. Я заглянул в предисловие — под ним тоже никто не подписался. Начиналось оно так: «Эта старая рукопись в досках, обтянутых кожей, оказалась в нашем издательстве совершенно случайно. Случай продолжает играть важную роль в раскрытии неизвестных сторон нашего прошлого. И „Слово о полку Игореве“, общепризнанный шедевр древнерусской литературы, был обнаружен случайно…» Как может играть случай — я знал сам.

Предисловие было в полторы страницы, но сколько же красивых слов! «Не знающий аналогов эзотерический реликт», «одинокий обертон в хоровом пении монолитного русского монашества», «литературный отблеск многообещавшего, но несостоявшегося мистического ордена в русском православии» и т. д. Впрочем, придраться можно было только к стилю, по сути все было верно. Тот, кто подготовил текст, знал свое дело и был к нему неравнодушен. Неужели у него не было соблазна ввести этот «реликт», «отблеск» и «обертон» в научный оборот? За пять лет это вполне можно было бы осуществить, наш же аноним такой возможностью не воспользовался.

Интересно, а заметили ли «Огненную книгу» специалисты? Я следил за литературоведческой периодикой, выходящей в России: упоминаний об «Огненной книге» мне там не встретилось. Неужели никто из филологов не увидел в продаже этот «древнерусский самоучитель» или хотя бы не услышал о нем от других? К вульгарному изданию трудно отнестись серьезно, но полюбопытствовать, каким оригиналом располагает издатель, — резонно. Впрочем, я знал человека, который непременно бы это сделал, если бы ему попала в руки «Огненная книга»: Парамахин, завотделом рукописей АКИПа — Архива культурно-исторических памятников. Интересно, числится ли «Откровение» до сих пор в его ведомостях?

— Ага, «посошок» уже доставили, — услышал я за спиной Надин голос. Она села на свое место, взялась за рюмку и сказала: — Пить стоя мы здесь, конечно, не будем. Выпьем сидя.

— Скажи, пожалуйста, телефон АКИПа не изменился?

— Нет больше АКИПа. Его упразднили, — нехотя ответила Надя.

— А собрание рукописей?

— Его передали частично Библиотеке Ленина — «Российской Государственной», по-новому. И еще куда-то.

— Где же теперь работает Парамахин?

— Не интересовалась, — резко сказала Надя и поставила рюмку обратно. Неужели еще травой не поросло? Я подождал, пока она зажгла сигарету и выпустила дым.

— Последний вопрос: у тебя еще сохранился его домашний телефон? — спросил я.

— Такой вопрос последним не бывает. Следующим будет: ты мне его не дашь?

— Верно. Дашь? Я в этой истории точку не ставлю. Парамахин, наверное, захочет…

— Домашний телефон Парамахина у меня в старой адресной книжке, — перебила меня Надя. — Не знаю, смогу ли ее найти.

— Я позвоню тебе через пару дней, можно?

— Можно, — смирилась она.

Я спросил ее новый номер. Мне представлялось само собой разумеющимся, что ее телефон изменился.

— Номер старый, — сказала Надя с усмешкой. — Не ожидал?

— Конечно, нет, — признался я. — Как Ханс?

— Поглощен работой. — Она назвала известную фирму, разрабатывающую компьютерные программы, где Ханс ван Сеттен был шефом отдела, и в свою очередь поинтересовалась: — Как Сандра?

— Открыла свою практику. Вышла замуж за врача-ортопеда. — Иными словами, я сообщил Наде о своем разводе.

— Ну а теперь «посошок», — сказала она в полном безразличии к этой новости и опять взяла свою рюмку. — Пьем сразу и до дна, как полагается. И потом сразу встаем.

Склонность к императивам она сохранила. Раньше меня это раздражало. Что ж, раньше многое было иначе. Или иным казалось.

— Значит, ты по-прежнему госпожа Ван Сеттен, — сказал я после «посошка». — А разве ты сама такое ожидала?

— Конечно, — коротко ответила она и взялась за рюкзак.

Надин велосипед стоял прямо у входа в кафе. Она щелкнула замком, забралась на седло, сказала мне «всего хорошего» и укатила. Никаких сантиментов. И никаких вопросов обо мне.

Вернувшись домой, я опять открыл «Огненную книгу», но не смог сосредоточиться на тексте. Говорят, старые истории — как выдохшееся шампанское, но нет ни одной сентенции, которая не давала бы промаха. Я увидел перед собой комнату на одиннадцатом этаже общежития Московского университета на Ленинских горах. Горела лампа под зеленым колпаком — единственный симпатичный предмет в казенном интерьере. На письменном столе, где книги и бумаги были сдвинуты в сторону, лежала старая рукопись. Переплет был обтянут бурой кожей, ее скрепляли с доской пять медных бляшек — четыре по углам и одна посередине. Этот двухсотлетний манускрипт числился в фонде АКИПа, и ему следовало бы находиться там. Книга называлась «Откровение огня».

Комната была моя, и за столом, перед рукописью, сидел я сам, Берт Ренес, славист из Амстердама, приехавший в Москву для работы над диссертацией. Шел 1982 год. Еще был СССР, где царствовал Брежнев, и всем казалось, что политический контроль, цензура и спецхраны в этой стране будут вечны. Манускрипт, что был передо мной, тоже держали в спецхранах — сначала в церковном, потом в советском. За все время эту книгу смогли увидеть всего несколько человек. Среди них не значилось ни одного специалиста — я был первым.

Впрочем, это можно было сказать, если не считать особу, от которой я получил «Откровение огня». Она знала толк в рукописях, однако ее интерес к кенергийской книге не был исследовательским. Та, что принесла мне в общежитие «Откровение», опасалась говорить. Она мне своих намерений не раскрыла, но я о них догадывался.

Рукопись была в моем распоряжении до следующего утра. Я получил ее при условии, что не сниму с нее копии и даже не стану делать выписки — она мне была дана только для чтения. Чтение продвигалось медленно. Скоропись XVIII века нелегко разбирать, если сталкиваешься со своеобразным почерком. Другого быть и не могло у автора «Откровения огня», самого странного из всех кенергийцев. Почерк у него был не просто беглым, он был летящим. Затрудняла чтение и многовариантная графика большинства букв — столь небрежного письма в древнерусских манускриптах мне еще не приходилось встречать.

Если бы только это осложняло жизнь! Утром мне предстояло узнать, чем я был обязан привилегии увидеть пропавшую из АКИПа «книгу тайн». Хорошего ждать не приходилось. Вероятнее всего было то, что я верну рукопись и больше никогда ее не увижу.

Теперь, двенадцать лет спустя, я держал в руках «Огненную книгу». Я пролистал ее от корки до корки и заглянул в оглавление. Глав было семь, в соответствии с семью «тайнами», о которых рассказывалось в книге. Глядя на их выстроенные в ряд названия, я вспомнил чувство, которое они у меня вызывали тогда в Москве. Первое упоминание каждой из тайн было в кенергийской рукописи сродни торжественному возглашению: в этом случае автор пользовался другим письмом — уставом. «Тайна неповторимости», «тайна одиночества», «тайна многоликого страха», «тайна многоликой любви», «тайна причастности», «тайна смирения», «тайна Господнего равнодушия» — выписанные крупными, прямыми, красивыми буквами, эти названия выступали на разных страницах из скорописного текста, как порталы, и гипнотизировали своей значительностью. Странно было видеть их собранными вместе в оглавлении, пронумерованными, снабженными указанием страниц. Я закрыл «Огненную книгу» и убрал ее в шкаф.

«Ты и правда только хотела сообщить, чем кончилась кенергийская история?» — спросил я мысленно Надю. Что ж, получалось симметрично: начало она узнала от меня.

* * *

Двенадцать лет назад, в марте, я приехал в Москву работать над диссертацией. Ее темой было проявление индивидуальности персонажей в русских бытовых повестях XV–XVII веков. У меня имелась своя концепция, и я хотел собрать как можно больше материала для ее подтверждения.

В Москве находятся несколько библиотек, располагающих рукописными отделами. Я собирался начать с самой большой их них — Библиотеки имени Ленина, но получилось по-другому. На кафедре древнерусской литературы Московского университета мне посоветовали познакомиться с фондом АКИПа, о котором я никогда не слышал. Собрание рукописей этого архива было небольшим, но зато скомплектовано исключительно из частных коллекций, где преобладала светская литература. Я почувствовал себя кладоискателем, услышавшим координаты острова сокровищ. Надо ли говорить, что я отправился в АКИП немедленно.

В пятиэтажное, ничем, кроме запущенностью, не примечательное здание у Зубовской площади посторонние допускались не дальше вестибюля. Отдел рукописей располагался там на двух верхних этажах: на четвертом были комнаты сотрудников и читальный зал на два десятка мест, на пятом находились хранение и кабинет заведующего отделом, Андрея Алексеевича Парамахина. Путь на лестницу преграждал милиционер, проверявший пропуска. По его вызову ко мне спустилась сотрудница секретариата, которую мое неожиданное появление привело в растерянность. Приняв у меня необходимые бумаги, она посоветовала мне справиться о «результате» через день. Это было приятной новостью: разрешение на пользование читальным залом в других архивах надо было дожидаться от одной до двух недель. Неприятной новостью было то, что мне в нем здесь могли отказать — иностранцев допускали к себе далеко не все учреждения, а АКИП не походил на национальный форпост культуры, поддерживающий активные международные контакты. Когда я позвонил туда в назначенный день, оказалось, что неприступным бастионом он тоже не был: мой пропуск уже дожидался меня.

Две недели я ходил в АКИП ежедневно и просиживал за рукописями от открытия до закрытия. Посетителей всегда было немного: больше трех-четырех человек в читальном зале мне видеть не приходилось. Увы, и сокровищ здесь оказалось маловато. Самым большим из них была довольно любопытная редакция одной популярной повести. В славистике и это можно считать удачей. Она была мне приятна и только: я хотел большего.

Началась третья неделя моего пребывания в Москве. Я уже успел просмотреть почти все интересовавшие меня в АКИПе рукописи и собирался на днях перенести свою работу в Библиотеку Ленина, куда наконец получил допуск. 26 марта был обычный день. Я решил посвятить его двум спискам «Шемякина суда», сатирического произведения, полного бытовых коллизий. Вместе с рукописями на моем столе в читальном зале АКИПа лежал номер «Исторического вестника» за 1916 год, где был опубликован сравнительный анализ русской и польской версии этой повести. Первым делом я ознакомился с ним. Прежде чем закрыть журнал, я полистал его и обнаружил в последнем разделе статейку под названием «Замечательная находка». В ней шла речь о посланиях одного из епископов, жившего в XVIII веке, Московскому митрополиту. Они были обнаружены в библиотеке Благовещенского монастыря под Бобровом Тамбовской губернии. Статейка заканчивалась словами:

«По всей вероятности, эта библиотека, с недавнего времени доступная для научной общественности, еще не раз удивит исследователей. Ее собрание манускриптов поистине уникально. Говорят, что в монастыре хранится одна из самых интригующих древнерусских рукописей — „Откровение огня“. В ней излагается учение рязанского монаха-чудотворца XVI в. преп. Евлария. Этот инок, почитавшийся как святой, был основателем таинственного, уже давно заглохшего ордена кенергийиев. „Откровение огня“ благовещенские игумены еще никому не показывали».

Орден кенергийцев? Кто такие «кенергийцы»? Разве в православии были монашеские ордена? Где теперь находится «Откровение огня»? А вдруг здесь?! Последняя, безусловно, сумасшедшая мысль сняла меня с места. И в самом деле, а вдруг? Уже столько раз рукописи обнаруживались в самых неподходящих местах. В следующую минуту я был у каталога, где выдвинул ящик с названиями на «О». И вот у меня перед глазами оказалась карточка: «Откровение огня. Скоропись, прибл. 18 в. 86 л. Переплет: доски, кожа». Я смотрел на нее ошалело: «одна из самых интригующих древнерусских рукописей» и правда находилась здесь! Поразительны были и сама находка, и обстоятельства ее: такую ситуацию, вплоть до отдельных подробностей, я воображал студентом — и она стала реальностью.

В читальном зале Архива дежурили по очереди две девицы, которых я окрестил Мальчик и Сова. Они числились архивистками, но совмещали свои прямые обязанности с дополнительной: обслуживанием посетителей читального зала. У меня сразу возникло впечатление, что роль библиотекарш была им в тягость. Они относились к ней с разной степенью неудовольствия.

Более мрачной была Сова — так я прозвал крупную особу лет под тридцать с пучком на макушке и в огромных очках на остром носике, взиравшую на посетителей сонно и сурово. Она как раз и была за столом дежурной библиотекарши в день моей «замечательной находки». Я вручил ей два требования: на рукопись «Откровение огня» и «Месяцеслов», словарь русских святых. Бросив на них равнодушный взгляд, Сова поднялась с места и отправилась в книгохранилище. А я остался ждать, предвкушая три главных момента любовной драмы, переживаемых всяким библиоманом: когда первый раз видишь вожделенную книгу, когда первый раз берешь ее в руки и когда первый раз ее открываешь.

Библиотекаршам обычно требуется минут пять, чтобы подняться в хранилище, найти рукопись и принести ее в зал. Было бы разумнее вернуться на свое место и ждать там, но быть разумным при вожделении невозможно. Я остался у стола дежурной. Когда Сова показалась в дверях с двумя книгами в руках, я сразу отметил, что главная из них — громоздкая и толстая. Сознательно на этот факт я в первый момент никак не отреагировал — только подсознательно: пыл при виде ожидаемого манускрипта не возрос, а поубавился.

Я вернулся к своему столу и открыл полученную от Совы рукопись. Начала не было. Я заглянул в конец — и там не хватало листов. Я пролистал книгу, выборочно выхватывая фрагменты текста. Пройдясь таким образом по ее страницам из конца в конец, я обнаружил, что получил сборник, составленный из фрагментов Нового завета, поучений, псалмов и тому подобного. Он почему-то назывался «Откровением огня» — впрочем, это название значилось только на карточке каталога, сама рукопись была безымянной. Я проверил шифр: О517 — он сходился.

При беглом просмотре ничто в сборнике с его названием не соотносилось. Откуда оно тогда взялось на карточке? Я сходил еще раз к каталогу и выдвинул ящик с титулами на О. Вот она, та головокружительная карточка: «Откровение огня. Скоропись, прибл. 18 в. 86 л. Переплет: доски, кожа». Стоп! Мне выдали другой манускрипт. В древнерусских рукописях используются три типа письма: устав, полуустав и скоропись. Сборник, что лежал на моем столе, был написан не скорописью, а беглым полууставом. Переплет — «доски, кожа», но письмо — другое! Я вернулся к рукописи и пересчитал листы — их оказалось 112, а не 86! Шифр — тот, а книга — не та!

— Не может быть! — решительно отреагировала Сова, когда я сообщил ей о подмене.

Она поднялась со стула и пошла к каталогу, я же сходил к своему столу за «Историческим вестником». Когда мы снова оказались друг перед другом, мне бросилось в глаза, что выражение лица у библиотекарши изменилось.

— Здесь какое-то недоразумение, — сказала она. — Мы должны разобраться.

— Когда у вас была последняя инвентаризация? — поинтересовался я. Вопрос показался Сове возмутительным.

— Мы таких сведений не даем! — отрезала она.

— Извините, я не знал, что у вас не принято говорить об инвентаризациях. Я хотел только прикинуть, как давно могла произойти подмена.

Она бросила на меня колкий взгляд.

— С чего вы взяли, что это подмена?

— Так это же очевидно, — спокойно отвечал я. — Как иначе определить тот факт, что на месте одной рукописи оказалась другая?

— Этот факт можно определить как недоразумение. Произошло недоразумение, и мы в нем будем разбираться.

— Когда я смогу узнать о результате?

— Кто же может это сказать заранее?

Мне надоело получать вместо ответов вопросы.

— Я думаю, это может знать ваш заведующий. Вы не могли бы связать меня с ним?

Сова резко шагнула от меня к стоявшему у ее стола шкафу, где хранились оставленные за читателями рукописи, закрыла его на ключ, убрала со стола в ящик кое-какие бумаги, после чего взяла злосчастный сборник и направилась к выходу.

— Я к заведующему, — бросила она мне на ходу.

— А разве не проще позвонить ему? — спросил я, не приглушив голоса.

Читатели, находившиеся в зале, обернулись на меня. Сова вернулась от двери к столу.

— Я не могу вести такие разговоры по телефону, — сердито прошептала она. — В зале должна соблюдаться тишина. Подождите меня, пожалуйста, за своим столом. Я доложу заведующему о случившемся и передам вам его распоряжение.

— Я хотел бы сам поговорить с вашим начальником. Спросите его, пожалуйста, может ли он принять меня сейчас. Речь идет об уникальной рукописи.

— Из чего это следует, что она уникальная? — Сова вела себя все враждебнее. Я задался вопросом, что ей так не нравится во мне? Лицо? Акцент? Или, может, мой пестрый свитер? Я был единственным в зале, кто не носил пиджак и галстук. Больше всего мне хотелось послать подальше эту девицу, но она стояла стеной между мной и заведующим, и штурмом ее было не взять. Надо было действовать по-другому.

Я открыл «Вестник» на заложенном месте и указал Сове на «Замечательную находку».

— Посмотрите, что это за рукопись, — сказал я ей дружески. — Можете представить, как я ждал вашего возвращения из хранилища?

Это сработало. Сова улыбнулась и взяла в руки журнал. Я заметил, что она порозовела, пробежав глазами указанные мною строчки.

— Можно одолжить на несколько минут ваш журнал? — Ее голос, как оказалось, мог звучать приятно. — Я хочу показать эту заметку заведующему.

— Конечно, — с готовностью согласился я.

Сова ушла с рукописью и «Историческим вестником» наверх, я же вернулся за свой стол и открыл «Месяцеслов». Преп. Евларий Рязанский в нем отсутствовал. Наверное, основатель кенергийского ордена был неканонизированным святым местного значения. В этом случае требовались дополнительные усилия, чтобы найти о нем сведения. Я вспомнил, что получил в Амстердамской православной общине телефон сотрудника Отдела внешних церковных сношений Московской патриархии Геннадия Гальчикова — вот кто мне мог помочь! Гальчиков зарекомендовал себя в контакте с голландскими единоверцами как отзывчивый человек. Я решил позвонить ему сегодня же и запросить информацию о преподобном Евларии — когда он жил, чем себя проявил и что это за кенергийский орден, который он основал.

Сова появилась у моего стола, когда я стал собирать свои бумаги. Она вернула мне только «Вестник» и сообщила, что «Откровение» останется пока у заведующего.

— Андрей Алексеевич просил вам передать, что серьезно отнесется к обнаруженным вами странностям. Будет сделано все необходимое, чтобы их выяснить. Как только что-то станет известно, я вам сообщу. Андрей Алексеевич сказал, чтобы вы держали контакт со мной.

— Я просил его принять меня, — напомнил я.

— Увы, заведующий сейчас очень занят. Кстати, а почему вы заказали «Откровение огня»? Из ваших бумаг следует, что ваша специальность — бытовые повести.

Я понял, куда она клонила. В советских архивах можно было работать только по определенной теме, которая указывалась в ходатайстве о допуске к материалу.

— Я рассчитываю найти в «Откровении огня» жизнеописание Евлария Рязанского. Вам, конечно, известно, что бытовые повести возникли на основе житий? — сказал я. — Кстати, а что именно собирается предпринять ваш заведующий?

— В ближайшее время будет сделана подробная опись вашего сборника, и тогда разъяснится, почему он получил название «Откровение огня», — поведала она.

— Выходит, о подмене нет и речи? — Я опять непроизвольно заговорил слишком громко и еще раз привлек к нам внимание других. Сова дала мне знак следовать за ней, и мы вместе вышли за дверь читального зала.

— Андрей Алексеевич тоже считает, что пока нет оснований думать о подмене. Разве не может сборник О517 называться «Откровением огня»? Это и должна установить опись, — заявила мне библиотекарша на лестничной площадке.

— А полуустав, а количество листов?

— Ошибки при регистрации. Возможно, это был неопытный сотрудник. — Сова смотрела на меня невинно.

— И кто будет разбираться в этих ошибках?

— Один из наших лучших специалистов, — уклонилась она от прямого ответа.

— Такой же неравнодушный к «интригующим рукописям», как и вы?

Сова улыбнулась и стала совсем милой девушкой.

— Хуже. Фанатик.

— Ну тогда это должен быть сам заведующий, — сказал я наобум и, как мне показалось, попал в точку: Сова смутилась — по всей вероятности, у нее возникло чувство, что она сболтнула лишнее.

— Я вам сообщу, если что-то прояснится, — повторила библиотекарша и взялась за дверную ручку.

Я ее остановил:

— У меня еще такой вопрос: у кого был приобретен Сборник О517? Странно, что в его каталоговой карточке не указано, откуда он поступил в АКИП.

— Ничего странного, — сухо сказала Сова. — Это означает, что Сборник О517 приобретен у частного лица, не являющегося коллекционером. Прежнее местонахождение рукописи указывается в карточке, только если она относится к какой-то коллекции — такое у нас правило.

— Можно узнать, кто был то частное лицо, от кого «Откровение» поступило в АКИП?

— Мы таких сведений не даем, — услышал я в очередной раз.

ЕВЛАРИЙ

Иконописец Демьян, родной дядя игумена Захария, закрывался у себя в келье на запирку, когда писал икону. Братья знали: раз дверь его не поддается, значит, к нему нельзя, и в дверь не случали. Кто же сейчас изменил этому правилу? Оказалось, игумен пожаловал.

Демьян открыл, чувствуя душой неладное. Отец Захарий прошел прямо к столу, где лежала доска, что была в работе, бросил на нее взгляд и повернулся к иконописцу с каменным лицом.

— Ослушался все-таки. Я же тебе на образ отца Евлария благословения не дал.

— Причислен он будет. Ты и сам в это веришь.

— Будет. Но еще не причислен.

— Пишу не для нас, а для тех, кто придет за нами. Чтоб был у них его лик истинный.

«Вот ведь до чего дошло! — сокрушился отец Захарий. — Нельзя было дядьке столько воли давать».

— Ахинею несешь, брат Демьян! — напустился он на иконописца. — Разве глаза видят истинное? Глаза видят плоть.

— Разве плоть и дух отдельны? — спросил тот.

Захарий смешался: что на это скажешь?

— Умничать взялся, — укорил он иконописца. — А правила? Или, думаешь, правила не для тебя писаны? Или канон забыл? Препирательств твоих, брат Демьян, я больше не потерплю! Это я тебе как игумен говорю! Доску сжечь, кисти и краски принести ко мне в келью.

— Я тебе не послушник! — вспылил тут Демьян.

— В Захарьиной пустыне все послушны игумену Захарию.

— Или ты выше отца Евлария?

Игумен побагровел и сказал тихо:

— Нет, не выше. Но отец Евларий так высоко, что ближе к Господу, чем к нам.

Иконописец сник, и отец Захарий добавил беззлобно:

— Не свою волю утверждаю, брат Демьян, а волю церкви. Ты, видать, забыл, что главные труды монашеские — послушание и смирение.

Сказал и пошел.

«Матюха донес!» — заключил Демьян, когда остался один. Больше было некому. Только Матюха видел образ Евлария. Он был здесь позавчера. В памяти иконописца снова зазвучал их разговор. «Глаза как живые, — восхитился Матюха, уставившись на доску. — Нос в точности его, коротенький. А это что за черта на правом виске?» — «Шрамик». — «Откуда ты это взял?» — «Увидел, когда чудотворец мимо нас к иконостасу шел. Десять лет уже пролетели, но его лик в памяти все такой же четкий — ни одна черта не стерлась!» — «И я тогда, в трапезной, на него во все глаза смотрел, но шрамика не видел». — «То-то и оно. Смотрел и не увидел. Иконщики смотрят лучше».

«Из-за шрамика донес. Не давал ему покоя шрамик. Надругательство в шрамике усмотрел, — говорил себе, оторвавшись от воспоминаний, брат Демьян и казнился дальше. — Не надо было доверяться Макарию. Не Матюха он больше, а брат Макарий. Шибко правильный стал, скороспелок. А ты-то, старый дурак, — от Захария скрывался, а фарисею сопливому доверился. А с чего?! Услышал, что тот отцу Евларию как святому угоднику молится, и решил: родная душа».

«Он вызовет меня к себе в келью, рано или поздно вызовет, — слышал Демьян опять разгоряченные речи Матюхи-Макария. — Неспроста он отзывается. С чем ни обращусь к нему в молитве, на все отзывается. Я для него второй после отца Константина, нутром чую…»

«Чего племяш-то боится? Дал бы дописать образ, и лежал бы он, своего часа дожидался. Сжигать-то зачем?» — терзался иконописец. Он как осел бессильно на лавку после ухода игумена, так все и сидел, не зная, как быть. Решил: «Не буду сжигать образ. Краски отдам, а образ пошлю самому отцу Евларию, пусть он, а не Захарий распорядится». Полчаса держался этим решением. Кисти собрал, краски, доски. Все сложил в узел, затянул концы и посмотрел на самовольную икону. Лик отца Евлария показался ему поблекшим, глаза — тусклыми. Положив узел на стол, брат Демьян взял в руки образ и почувствовал: пропало его решение. В его душе незаметно образовалась пустота, ничего в ней не стало, кроме слабенького сквознячка на самом дне. Едкий, тошненький такой сквознячок дул теперь там. Инок разжег огонь в печи и бросил туда неправильный образ.

Непривычно было брату Макарию слышать в сегодняшней ночи чужое дыхание. В его келье, у другой стенки, на полу, спал Колян, новый послушник, взятый в Захарьину пустынь для ухода за больным братом Иаковом. Беспокойный, а на новом месте уснул сразу. Бесов, видать, послушник не боялся. Сам Макарий, тогда еще Матюха, в свою первую ночь в пустыни глаз не сомкнул. Понаслышался в деревне: где монахи, там и бесы. Мерещились ему в темных углах козлиные морды — глаза закрыть боялся.

Колян вдруг заворочался. Макарий насторожился: или малец все же не спит? Инок лежал лицом к стенке и послушника мог только слышать. «Встать хочет?» — гадал он. И верно — в следующую минуту Макарий услышал, как Колян поднялся с пола и пошел к окну. Ночь была душная, и они оставили ставни открытыми. «Из окна выбирается, — определил дальше по шуму инок. — По нужде?»

Время шло, Колян не возвращался. Беспокойство Макария росло. Сбежал? Упал где-то впотьмах и встать не может? Проказит? Спрятался? Он встал с топчана и сам пошел к окну. Мир был черный, затерянный. Повеявший ветерок обдал монаха теплым земным духом, от которого ему стало еще беспокойнее. В следующий миг он был за окном.

Ноги сами повели инока через заросли некошеной травы к соседнему домику. Он приблизился к бревенчатой стене и пошел вдоль нее. Сразу за углом было крыльцо. Хоть бы одна какая мысль остановила его у двери. Не смущаясь, не таясь, он толкнул ее и вошел в сени — минуту назад о таком и подумать бы не осмелился.

Дверь из сеней в келью была распахнута настежь. Макарий вошел туда и увидел на полу две светившиеся полоски. Свет проходил через щели в крышке, закрывавшей подвал. У одной из них кто-то сидел. «Колян», — спокойно отметил монах. Услышав Макария, послушник дернулся и опять припал к светлой полосе. В той же бездумности, что привела его сюда, инок опустился на пол и тоже глянул через щель вниз.

Подвал был большой и глубокий. В его центре на полу стояла лампада. Небольшой язычок пламени был ровным. По одну сторону от лампады лежала фигура в белом, по другую — в черном, обе в одинаковых позах: прямо на спине, руки откинуты в стороны, глаза закрыты. Отец Евларий и отец Константин.

«Милостивец непревзойденный!» — безгласно приветствовала душа Макария чудотворца. Словно в ответ, глаза отца Евлария открылись, и его взор скрестился с падавшим на него сверху взглядом молодого монаха. Когда затворник опять закрыл глаза, Макарий отскочил от крышки. Одновременно отпрянул от нее и Колян. Не понимая, почему он видит Коляна, вообще ничего не понимая, инок метнулся к двери и выскочил из домика. Ноги понесли его обратно, тем же путем.

Добравшись до своего сруба, брат Макарий осел у стены и дал себе отдышаться. Скоро появился Колян и сел рядом.

— Видел, как посмотрел на меня отец Евларий? — спросил монах послушника.

— Отец Евларий — это тот, что в черном?

— В черной рясе — отец Константин. Отец Евларий одет в белый подрясник.

— Я видел, как очнулся отец Константин.

— Он — тоже открыл глаза?!

— Да, открыл, — прошептал Колян, и брат Макарий заметил, как изменилось его лицо: глаза, рот, ноздри — все расширилось.

— А до меня они не просыпались? — спросил Макарий послушника.

— А они не спали! — воскликнул тот.

— Как это не спали? Что же они делали?

Колян запялился на Макария и сказал медленно, дробя слова на части:

— Ты что, ни-че-го не ви-дел?

Брат Макарий вспылил:

— Кончай балагурить! Ты как вообще посмел забраться к затворникам?

— А ты?

Макарий подавился от негодования.

— Я скажу о тебе отцу Захарию!

— А я скажу ему — о тебе! — заявил нахальный малец.

— Я искал тебя у затворников!

— Почему это у них?

— Я чувствовал. Меня словно вело.

— Так и меня вело, — искренне поразился Колян.

— Зачем ты выпрыгнул из окна?

— Так говорю же: повело.

Макарий вспомнил, как накануне Колян любопытничал о затворниках, домик которых был виден из окна кельи. Ему пришлось даже ставни прикрыть, чтобы отвязаться от послушника. Монах поднял указательный палец и внушительно сказал мальцу:

— Это тебя бес сманил.

— А тебя?

— Господи! — похолодел брат Макарий и перекрестился.

— Не бес это был, — успокоил его Колян. — Я крестился, когда шел к затворникам. А ноги все равно шли. Не бес в них был. Ход им задали затворники.

— Откуда тебе это знать?

— Я как с отцом Константином переглянулся, так знаю: он меня позвал. Ну а тебя, выходит, позвал отец Евларий.

От слов Коляна в душе Макария взметнулся вихрь. Он машинально перевел на послушника взгляд, а тот, не давая ему передышки, спросил:

— Ты и вправду ничего не видел или притворяешься?

Этот вопрос обдал монаха ужасом.

— Ты о чем? — сдавленно прошептал он.

— Они же не лежали.

— Не лежали? А что же они делали?

— Висели в воздухе.

Инок вскочил и попятился от послушника как от чумного.

— Воистину! Они пола не касались. Верно говорю! — горячо убеждал его Колян.

«К Заступнице припасть!» — раздалось в голове у Макария, и он побежал к храму.

2

«Дитяти — откровение воды об огне,

отроку — откровение огня о земле,

зрелому мужу — откровение земли о воздухе,

старцу — откровение воздуха о Его дыхании.

Дитя, не понявшее откровения воды, убоится огня.

Отрок, не вникший в откровение огня, презрит землю.

Муж, не внявший земле, не удостоится откровения воздуха.

Старец, не получивший откровения воздуха, впадет в детство».

Гальчиков из Московской патриархии охотно согласился найти для меня фактические данные о Евларии и кенергийцах. Он обещал мне их сообщить уже на следующий день, однако, когда я ему позвонил, его ответ был короток:

— Инок Евларий в нашей церковной жизни никак не выделился, и о так называемых кенергийцах нам ничего не известно.

— Как же тогда понимать сообщение в «Историческом вестнике»? — спросил я его.

— Это, должно быть, недоразумение.

Еще одно недоразумение. Недоразумениям я всегда не доверял.

— Кстати, а откуда «Откровение огня» поступило в АКИП? Что указано на этот счет в каталожной карточке? — поинтересовался вдруг Гальчиков.

— Рукопись приобретена у какого-то частного лица. В таких случаях АКИП прежнее местонахождение книг посетителям не сообщает.

— Мда, похоже, что дело безнадежно со всех сторон. — заключил тот, на кого я надеялся, и разговор окончился.

«Недоразумения» вокруг «Откровения огня» не оставляли меня в покое. Я решил покопаться в научной литературе и обратился к систематизированному каталогу Библиотеки Ленина. В ее гигантском фонде, который, как считается, уступает по объему только библиотеке американского Национального Конгресса, оказалось считанное количество монографий, посвященных русским духовным течениям — впрочем, последних было и в действительности немного. Просмотрев именные и предметные указатели всех сколько-нибудь значительных работ, я установил очередную странность: «самая интригующая древнерусская рукопись» нигде не упоминалась. Было такое впечатление, что специалисты по религиозной литературе, исследователи апокрифов, историки церкви о ней и не слышали. Кого же она тогда интриговала? С этим вопросом я уперся в глухую стену. Оставалось признать, что ходу дальше нет, и вернуться к диссертации. И только я это сделал, как по чистой случайности, с совершенно неожиданной стороны, вышел на бесценный источник информации. Получилось это так.

Мне потребовалось посмотреть статью о русских погребальных традициях, которая была опубликована в Научных записках Томского университета за декабрь 1913 г. В разделе о схожих эсхатологических мотивах в славянских и азиатских легендах я обнаружил любопытный пассаж:

«В одном из рязанских монастырей, а именно — в Захарьиной пустыни у Красного села Суровского уезда, монахами практиковалось так называемое „высокое пение“. Необычное для русского православного обряда, оно имеет аналоги на Востоке — например, обертонное пение в тибетских монастырях. Происхождение этой своеобразной традиции под Рязанью восходит к началу XVI века и, наверное, навсегда останется загадкой, ибо связано с именем таинственного затворника, преподобного Евлария, появившегося в монастыре „неизвестно откуда“».

Сообщение сопровождала сноска на статью краеведа И. Г. Сизова «Старинные монастыри в Рязанской губернии», напечатанную в февральском выпуске «Любителя древности» за тот же, 1913 год — то есть за три года до сообщения о кенергийской рукописи в «Историческом вестнике». Конечно же, я немедленно заказал этот журнал. Он оказался популярным изданием, полным исторических курьезов, анекдотов и занимательных рассказов о событиях в прошлом.

Статья Сизова содержала исторические свидетельства и легенды о четырех, в его время уже не существовавших монастырях. Захарьина пустынь выделялась среди других смутной историей и драматическим концом. В конце XVIII века эта обитель была захвачена грабителями и вслед за этим осаждена военным отрядом, присланным на поимку банды. Во время осады произошло убийство и был совершен поджог, что никого не удивило бы, если бы перед этим там не имело место впечатляющее «чудо». Только находившиеся в Захарьиной пустыни бандиты и попавшие к ним в руки монахи знали, как увязалось одно с другим, но они исчезли — все, кроме одного: убитого.

Следствие, проведенное после гибели монастыря, зашло в тупик. Ознакомившись с его материалами в губернском архиве, Сизов особенно заинтересовался последним захарьинским «чудом», о котором имелось подробное свидетельство очевидца, и вознамерился разобраться, почему оно не получило подобающей известности. Краевед отправился в Красное село, рядом с которым располагалась Захарьина пустынь, а затем в Спасский Шоринский монастырь в соседней с Рязанской, Тамбовской губернии, где нашли приют после пожара спасшиеся от бандитов захарьинские иноки. «Разысканья» охладили его пыл: оказалось, что «чудотворец» имел сомнительную репутацию. В Спасском монастыре его называли «кенергийцем», что для богобоязненного Сизова было то же самое, что еретик. Он не стал дальше углубляться в драму Захарьиной пустыни, ограничившись составлением двух текстов, вкратце передававших услышанное им от красносельских старожилов и от спасско-шоринских монахов. Первый он назвал «народным преданием», второй — «монастырской легендой».

История Захарьиной пустыни представала и там и там с огромным перевесом эпизодов, относившихся к XVI веку — времени ее возникновения и становления. Как оказалось, в памяти крестьян она отпечаталась совершенно иначе, чем в сознании монахов. Народное предание и монастырская легенда расходились во многих подробностях не только друг с другом, но и с третьим источником — «Житием преподобных Захария и Евлария», обнаруженном Сизовым в материалах следственного дела. Это житие было составлено незадолго до гибели монастыря, когда готовилась канонизация отцов, прославивших обитель. Особенно сильные расхождения имелись в характеристиках «неизвестно откуда пришедшего» Евлария, его взаимоотношениях с основателем пустыни Захарием и значении происходивших там «чудес». В далеком прошлом небольшого монастыря у Красного села обнаружилось не меньше противоречий, чем при выяснении обстоятельств его гибели. К такому заключению пришел и Сизов. Не надеясь в них разобраться, краевед вышел из положения наиболее простым способом: он поместил в своей статье в один ряд все три варианта истории Захарьиной пустыни, чтобы читатель сделал собственные заключения. Не знаю, как другие — я был ему за это признателен.

Надо было признать, житие Евлария и Захария напоминало многие другие, то же можно было сказать об обоих устных источниках — народном предании и монастырской легенде. Опубликованные Сизовым тексты содержали типичный для религиозных сказаний набор элементов: таинственный странник, затворники, явление ангелов, озаренные иконы, чудодейственные могилы, карающий огонь. Однако, не выделявшиеся особым своеобразием в отдельности, они производили интригующее впечатление как одно целое. Интриговали, наводили на мысли разночтения. Три источника были в сущности три кривых зеркала, которые к тому же стояли на разном расстоянии от объекта и отражали его в отличных друг от друга ракурсах.

Самым притягательным зеркалом была для меня монастырская легенда. Только здесь захарьинские затворники назывались «кенергийцами». Любопытно, что спасско-шоринские монахи ни словом не обмолвились о другой тамбовской обители — Благовещенском монастыре у села Посад, где, по сообщению «Исторического вестника», должно было храниться «Откровение огня». Почему кенергийская рукопись попала туда? И с кем? Был это кто-то из тех, кто находился в осажденной Захарьиной пустыни и бежал оттуда во время пожара? Или «Откровение огня» оказалось в Благовещенском монастыре спустя время каким-то другим, окольным путем?

Обнаруживалось и еще одно несоответствие между сведениями о кенергийцах, полученных Сизовым в Спасско-Шоринском монастыре, и заметкой в «Историческом вестнике»: об ордене в «монастырской легенде» не было и речи. Этот факт, конечно, ничего не доказывал и не опровергал — он только обращал на себя внимание. Я прикинул, сколько последователей могло оказаться у Евлария без малого за триста лет при условии, что в пустыни находилось одновременно два затворника, а менялись они в среднем раз в десятилетие: получалось, что не больше тридцати. Если это был орден, то самый малый в истории монашества.

«Кенергийцы», «кенергийство» — это пошло от провозглашения «кенерги» — «силы Господней». Откуда взялось это слово? Я заглянул в этимологический словарь, потом в словарь диалектов — ничего похожего. Легенда — не документ, и «кенерга» могла иметь в действительности другое значение. Последний кенергиец, между прочим, заявлял, что братья говорили это слово неверно. Еще неизвестно, называли ли сами захарьинские затворники себя кенергийцами, да и существовало ли вообще какое-то особенное кенергийское учение. Ни в монастырской легенде, ни в житии не было и намека на то, что у Евлария и его последователей имелись особенные религиозные представления, и из их поведения это не следовало. В Захарьиной пустыни думали, что затворники хранили какие-то тайны. Уж не потому ли только, что они молчали?

А что, если «кенергийство» и сводилось к паре своеобразных религиозных обрядов? В этом случае «Откровение огня» и правда могло оказаться сборником известных текстов, зачитываемых при их исполнении. Ведь что собой представляла кенергийская книга, никто, кроме игуменов Благовещенского монастыря под Тамбовом, не знал.

Я пожалел, что не посмотрел как следует сборник, выданный мне в АКИПе. Конечно, его несоответствие карточке каталога было подозрительным, но в архивах случаются и не такие накладки. И я отправился в тот же день из Ленинской библиотеки в АКИП, чтобы теперь уже как следует ознакомиться со сборником О517. Мне представлялось само собой разумеющимся, что Андрей Алексеевич Парамахин, оставивший рукопись у себя, не откажет мне дать ее посмотреть еще раз.

В читальном зале АКИП дежурила Мальчик, плоская, угловатая девица. Она была мне симпатичнее Совы — эта библиотекарша, в отличие от свой коллеги, не злилась на читателей, а была к ним просто равнодушна.

— Если рукопись у Андрея Алексеевича, она не может быть выдана читателям, — заявила мне Мальчик.

— Возможно, что ваш заведующий захочет сделать для меня исключение. Сборник О517 попал к нему от меня, потому что я заявил о подмене, — объяснил я.

— Какой подмене? — растерялась библиотекарша и беспомощно посмотрела по сторонам.

Удивился и я: неужели она еще не слышала о «недоразумении» с «Откровением огня»?

— Если вы соедините меня с Андреем Алексеевичем, я сам с ним объяснюсь, — предложил я.

Мальчик подняла трубку: ее представления о тишине в зале оказались иными, чем у Совы. Парамахин был у себя. Наш телефонный разговор не занял и минуты: услышав о моем желании еще раз получить сборник О517, заведующий сказал, что спустится ко мне в зал. Я это понял как намерение принести рукопись собственноручно и был приятно удивлен неформальностью его поведения. Однако, когда Парамахин вырос у моего стола, книги у него в руках не было. Он дал мне знак следовать за ним, и мы оказались на той же лестничной площадке, где я говорил с Совой.

Заведующему отделом рукописей было лет за сорок, и выглядел он типичным книжным червем: очки, буроватое лицо, сутулость. Стоит ли говорить, что одет он был с полным пренебрежением к моде — можно было подумать, что он донашивал костюмы своего отца. Въевшаяся в черты его лица ироничность обещала живое общение.

— Рад с вами познакомиться, — сказал мне Андрей Алексеевич, — и одновременно смущен: не знаю, как вас теперь разуверить, что у нас здесь творится кавардак. Такая мысль у вас наверняка возникла. И в самом деле, что это за хранилище, где пропадают рукописи, а персонал об этом и не знает.

Смысл его слов дошел до меня не сразу. Только что, по телефону, разговор был о сборнике О517, и я рассчитывал что-то услышать о нем. Парамахин заметил мое недоумение.

— Сборник с шифром О517 я, к сожалению, предоставить в ваше распоряжение сейчас не могу: он в работе. Я передал его одному из наших сотрудников для составления подробной описи. Одновременно будет проведена специальная проверка фонда для поиска настоящего «Откровения огня». Шанс, что оно находится где-то у нас, должен сказать, не велик, но исключать его не стоит.

— Значит, теперь вы в подмене уверены? — уточнил я во избежание новых недоразумений.

— Увы, при таком несоответствии характеристик трудно думать о случайных ошибках, — ответил он непринужденно, словно речь шла о житейской мелочи. Манера сообщения поразила меня больше, чем его содержание.

— Если и правда кто-то подменил «Откровение огня», как это могло произойти? — спросил я.

— Еще непонятно. Рукопись хранится у нас с 1938 года. Ее ни разу никому не выдавали. Подмена могла произойти очень давно. Судя по всему, здесь постарался кто-то из наших бывших сотрудников. У нас всегда была текучка начинающих архивистов. Как правило, это молодые девицы с дипломами вузов, не нашедшие ничего лучшего. Сколько их уже сменилось за эти сорок лет! Кстати, я сейчас занимаюсь одной деликатной кадровой проверкой. Как знать, может, она кое-что прояснит. В связи с этим я бы хотел вас попросить об одолжении: не говорите пока ни с кем из наших работников или читателей об инциденте. Пока о нем знают только вы, я и одна из библиотекарш.

— Теперь уже — обе библиотекарши, — поправил я.

— Вы имеете в виду Таню, сегодняшнюю дежурную? Я скажу ей, что вы неверно выразились — никакой подмены нет, а обнаружилась всего только путаница с шифрами. Можете себе представить, какой поднимется переполох в отделе, если открыть правду. У нас ведь рукописи еще никогда не пропадали.

— Печально, что это должно было случиться с таким необычным манускриптом, как «Откровение огня».

Парамахин посмотрел на меня как на ребенка.

— Я бы не стал так сразу называть эту рукопись необычной. Ее никто не видел. Что вы ожидаете от этой книги?

— Ну, ожидать можно разное, — уклончиво ответил я.

— Разное, — повторил он за мной. — Неужели вы верите, что кто-то из монахов захолустного монастыря под Рязанью, человек с минимальным образованием, обязанный во всем следовать правилам, мог написать что-то из ряда вон выходящее? Такого еще не было.

Профессор Глоун, который преподавал древнерусскую литературу в Амстердамском университете, в таких случаях говорил: «Мы можем судить не о тех книгах, что были, а о тех, что уцелели. Что пропало — мы знать не можем». Я не стал возражать Парамахину. Я перевел разговор на более интересное.

— Вы сказали, что «Откровение» в АКИПе никому не выдавали. Меня это поражает не меньше, чем его пропажа.

— Ну уж в этом нет ничего поразительного. Посетителей у нас мало, и рукописей, с которыми еще никто не работал, хватает.

— Была ли составлена хотя бы краткая опись пропавшей книги при ее поступлении в АКИП?

— К сожалению, нет.

— По недоразумению? — не без коварства поинтересовался я.

— По объективной причине, — ответил Парамахин. — У нас маленький штат и потому часть наших рукописей только зарегистрирована.

— Так можно не заметить раритеты.

Правый угол рта у Парамахина пополз вверх, глаза блеснули — так он улыбался.

— Извините, я не верю в чудеса, — сказал он.

— Кстати, о чудесах. Когда-то их было больше чем достаточно, — заметил я и пересказал вкратце прочитанное у Сизова. Эффект был сильнее, чем я ожидал: ирония у Парамахина пропала. Он не сразу заметил, что выдал себя. Когда же он спохватился, было поздно: я уже знал цену его невозмутимости.

— Черт возьми, — сказал он и состроил гримасу, чтобы скрыть растерянность. — В каком номере «Любителя древности», вы говорите, опубликована статья Сизова? — Я назвал выходные данные. — Вы не могли бы мне сказать, кому вы уже сообщили о следе «Откровения огня» в АКИПе? — спросил затем он. Гальчиков был все еще единственным человеком, с кем я говорил о кенергийской истории. Когда я назвал своего знакомца из Московской патриархии, лицо Парамахина заметно напряглось. — Вот оно что, — сорвалось у него с языка.

— Это имеет для вас неприятные последствия?

— Ну что вы! — усмехнулся он. — Какие могут быть тут последствия! Что теперь, в наше время, Московская патриархия? — Он посмотрел на меня проникновенно и попросил еще раз: — Не говорите пока, пожалуйста, больше никому — вообще никому, — что обнаружили у нас в АКИПе «Откровение огня». В интересах следствия, так сказать, — добавил он со своей кривой улыбкой. — Вы ведь тоже заинтересованы в его успехе, не правда ли? Дайте мне месяц спокойно проверить кое-какие предположения. Я вам сообщу в конце апреля, оправдались они или нет.

Что бы ни происходило, диссертация должна была быть написана. Последующие дни я посвятил ей. Захарьина пустынь, однако, не выходила у меня из головы. Особенно меня занимала личность Евлария. Кто же все-таки был этот человек? В житии он выглядел отрешенным аскетом, жившим в тени Захария. Народное предание представляло его воплощенным ангелом, монастырская легенда — богоугодником с особой миссией. Так же, противореча друг другу, источники, эти три кривых зеркала, характеризовали Захария и Константина. А отношения отцов друг с другом? Неужели внутри треугольника Евларий — Захарий — Константин совершенно отсутствовало поле напряжения? И почему была такая тишь да гладь вокруг него? И так это продолжалось 300 лет, вплоть до гибели монастыря в конце XVIII века. Тайны, избрание их хранителей, ожидания, умалчивания, догадки, предчувствия — все это обещало непрекращающиеся драматические коллизии, в действительности же их было мало, поразительно мало. В какой-то момент я наконец понял, что представляю себе драматизм не там, где он больше всего разыгрывался: если где по-настоящему и бурлило, то это было в душах. Тогда я снова приложил друг к другу три кривых зеркала и увидел события в новом свете.

ЕВЛАРИЙ

Колокол звал к вечерне. Отец Захарий шел в храм и думал о брате Иакове. Совсем плох стал бедняга, не сегодня-завтра первая могила появится в Захарьиной пустыни. Тут игумен услышал за спиной чих. Обернулся: Колян. «Окаянный!» — ругнулся про себя отец Захарий и остановился.

Колян как ни в чем не бывало поравнялся с игуменом и опять чихнул. Неотесанный, он не поклонился, не попросил благословения, а с бухты-барахты брякнул:

— Застудился я, видать, без солнца.

Такого бесстыдства отец Захарий уже не выдержал.

— Прикуси язык, охальник. Да как ты осме…

— Прошли мои сорок дней, — оборвал игумена на полуслове Колян, глядя на него как ровня. Хоть бы из хитрости потупился.

«Не будет в нем толку, уж точно не будет», — сокрушился в душе отец Захарий. Не было раскаяния у Коляна и тогда, когда игумен корил его за вылазку к затворникам. Не заметно оно было и теперь. Не исправили непутевого сорок дней молитв в келье Макария, наложенные игуменом, На самого Макария, повинившегося в содеянном, отец Захарий наложил другую эпитимию — ходить за братом Иаковом.

— Сороковой день еще не кончился! — выговорил послушнику отец Захарий и тотчас был ошарашен новой дерзостью Коляна:

— Ты меня, отец, затворил перед вечерней, а считаешь со следующего утра. Вечер должен быть тоже зачтен.

«Все. Вон его. Пусть отец его сам отесывает», — решил Захарий, но только открыл рот, как увидел иеромонаха Константина: тот вышел на дорогу с боковой тропинки.

— Опять! — выдохнул игумен. Колян обернулся и стал смотреть вместе с отцом Захарием на приближавшегося келейника отца Евлария. Иеромонах шел, опустив глаза, и не поднял их, когда поравнялся с игуменом. Дорога была узкой, и отец Захарий посторонился, давая ему пройти, Колян же и не двинулся. Отец Константин смиренно обошел послушника и продолжил свой путь — он тоже направлялся в храм.

Игумен, забыв о Коляне, последовал за иеромонахом. Послушник остался один. Он зажал рот рукой и присел на корточках, чтобы сдержать крик, рвавшийся из горла. Что-то происходило между ним и отцом Константином, и от этого хотелось буйствовать. Он знал этот горячий, щекочущий вихрь в груди, но в этот раз сумятицу перерезал голос, гулко, но отчетливо прозвучавший у него в углах: «Буйствовать нельзя!» Колян зажал уши и замер. Когда благовест умолк, он поднялся и побежал в церковь.

Под конец вечерни иноки помолились сообща за брата Иакова, и отец Захарий сказал:

— Иду причащать страдальца. В помощь беру… — и, оглядев монахов, игумен упер взгляд в того, кто стоял у дверей, после чего произнес: — отца Константина.

Все обернулись на недавнего затворника. Тот же стоял, потупив взор, словно ничего не слышал.

Братья потянулись к выходу. Отец Захарий, оставаясь у алтаря, следил за иеромонахом. Послушается он или уйдет отрешенно, как вчера? Отец Константин оставался стоять, как стоял. Еще одна фигура застыла на своем месте: Колян. И его отец Захарий держал в поле зрения, досадуя, что забыл отослать обратно в келью вредного мальца. Что теперь надумал этот непутевый?

Когда вышел последний из братьев, двинул к выходу и Колян. Приблизившись к отцу Константину, он остановился и вперился в инока, требуя его внимания. Тот же на дерзость никак не отвечал. Юнец упорствовал, пока не услышал подходившего отца Захария. Когда игумен был в двух шагах от него, послушник выскочил из церкви.

Отец Захарий открыл дверь и попридержал ее для отца Константина. Тот не заставил себя ждать. Молча пошли они к келье Иакова — Захарий впереди, Константин за ним, глядя в землю.

Брат Иаков ждал отца Захария. Увидев игумена в дверях, страдалец заморгал чаще. На отца Константина, вошедшего вслед за Захарием, он вытаращил глаза.

Отец Захарий уселся у груди Иакова, отец Константин опустился в ногах больного.

— Ну вот, я опять у тебя, брат… — начал игумен и остановился: Иаков судорожно пытался что-то сказать, но не находил голоса. Упорствуя, он сипел и сипел, пока не вышло членораздельное: «Помоги мне, отец Константин!»

Захарий отпрянул от Иакова, Константин же взял в руки ступни умирающего и сжал их. Лицо Иакова порозовело, и, почувствовав силу, он заспешил сказать наболевшее:

— Отодвинь мой час, отец Константин. Хоть немного. Проклят я бабой моей, отягощен…

Больно было отцу Захарию слушать Иакова. Не ему, своему духовнику, а стороннему Константину исповедовал умирающий муку. За что такое бесчестие?

В то же лето, когда пришел в пустынь отец Евларий, нашел себе здесь душеспасение Игнат Мякина, мужик-бедолага из Красного села. Здоровый как медведь, с виду грубый, он оказался чуток к проповеди и усерден в молитве. Мало кто из Красного села приходил, как он, каждый вечер к монахам на молебны. После молебна Игнат часто плакал. «Оставайся», — сказал ему наконец отец Захарий и постриг несчастного сразу, без послушания — чтобы душа его больше не оглядывалась на дом, полный ребятишек. «Не Таисии ты их оставляешь, — разъяснял тогда Игнату Захарий, — а Господу. Не бежишь ты от семьи в Захарьину пустынь, а следуешь воле Божьей. И правил ты не нарушаешь: ведь вы с Таисией не венчаны». И тот поверил. Стал Игнат братом Иаковом.

Таисия, баба вздорная, приходила в пустынь за своим мужиком, чтоб вернуть его домой. Долго туда ходила, не понимала, что канул Игнат, что не он, а инок Иаков живет в пустыни. Ярая, ни разу не ушла она с Лисьей горы, не прокляв новоначального. Отец Захарий прятал брата Иакова, когда приходила Таисия. Убеждал его: «Проклятия ее к тебе не прилипнут, не бойся. Спиной она повернута к Господу, не внемлет Он ей. Выжди: походит она сюда и бросит». И Иаков верил игумену.

Правота отца Захария подтвердилась: Таисия перестала таскаться на Лисью гору. Воспрял освобожденный Иаков, переродился жалкий увалень в ревностного инока. Отец Захарий ставил новоначального в пример другим, ни в ком не был так уверен, как в нем. Когда Иаков захворал прошлым годом, никто и не вспомнил Таисины проклятия — десять лет без малого как прошло. И сам брат Иаков хоть бы что о них сказал — ни в исповедях ни слова, ни в беседах. И тут вдруг Константину открылся. Как же понять душу человеческую? Отец Захарий сидел на топчане Иакова с потемневшим лицом, слушал разговорившегося больного и сдерживался.

— Боюсь помирать, — сипел и сипел брат Иаков. — Душа от жениных проклятий свинцовая. Боюсь, коль преставлюсь, не взлетит душа, а в ад упадет. Боюсь испускать дух без прощения.

Константин встал и заговорил — первый раз, как вышел из затвора:

— Твори Иисусову молитву всю ночь, брат Иаков. Утром приду к тебе и отведу к Таисии.

«Меня и не спрашивают!» — поразился отец Захарий. Иаков дернулся на своем ложе.

— Да разве я дойду? Мне и не встать!

— Встанешь. И дойдешь, — отвечал отец Константин, идя к двери. Открыл ее и исчез. Отец Захарий вскочил с места и тоже двинулся к выходу — больному ни слова. Рванув дверь на себя, он дал ей за собой резко хлопнуть — зол был на Иакова.

Захарий нагнал Константина и загородил ему дорогу.

— Или я больше не игумен в этой пустыни? Или ты теперь здесь глава?

— Глава — ты, — отвечал отец Константин.

— Я — глава, а распоряжаешься — ты? Нет такого порядка в православных монастырях. Зачем взбаламутил брата Иакова? Он помутился умом, оттого и заныл о Таисии. Еще бы подождать — и усмирился бы Иаков. А теперь что? К чему его тащить к Таисии? Да и как потащишь? Только пустынь перед крестьянством срамить.

— Не будет срама, отче.

С этими словами келейник чудотворца глянул прямо в глаза игумена и пошел. Не острый был его взгляд, а как пригвоздил.

«Что ж я его самое главное не спросил?!» — пронеслось в голове у отца Захария. Он для того и взял Константина к Иакову, чтобы потом, в урочный момент, добиться от него объяснений, но все скомкалось, спуталось, смешалось. Куда делись вопросы, стучавшие в висках? Пусто было теперь у Захария в голове. «Да он все равно бы ничего откровенно не сказал, — оправдывался игумен перед собой за беспамятство. — Отдельный стал, чужой».

Вопросы вернулись к отцу Захарию ночью. Он встал на полуночное правило и не мог сосредоточиться на молитве. Кусая и дергая, вопросы увели его куда не следовало — к отцу Евларию.

«Десять лет прошло, и что же? Какая благодать пустыни от чудотворца? Не видно его, не слышно. Устранился от нас и Константина забрал. Хоть бы раз проявил какую заботу о братии! Галактион разуверился, Демьяна одолела гордость, Иаков захворал — отца же Евлария словно и нет. Кому он помог? Мне — помог?! Где же благотворность Евлария? Кто он вообще? Что надо ему от пустыни? Или тишины у нас только ищет? Нет ему тишины в лесу? Кто страждет безмолвия, не приходит в общину, а уходит из нее!»

Темна была бузина за приоткрытыми ставнями, темна келья, темна душа Захария — ничего в ней не было, кроме обиды. «А радовались-то мы как чудотворцу, простаки, думали, с ним свет возгорится в обители и от нас по всему Божьему миру заструится…»

К рассвету почти все язвы в душе у игумена зарубцевались, только одна оставалась открытой и свербила.

Сон сморил отца Захария только под утро. Когда игумен проснулся и отворил ставни настежь, то увидел братьев, толпившихся у трапезной. С чего бы это? Вмиг он сам был там.

— Чудо свершилось, — взялся объяснять иконописец брат Демьян.

Брат Макарий, не утерпев, перебил:

— Все Красное село говорит о брате Иакове!

— Что с ним? — насторожился отец Захарий.

— Исцелен! Ходит как ни в чем не бывало.

— Где он сейчас?

— В Красном селе! — отвечали игумену сразу несколько голосов, один возбужденнее другого.

— Кто видел брата Иакова? — разбирался отец Захарий в происходящем.

Оказалось, его видел только брат Кондратий, известный баламут, стоявший тут же. Он столкнулся у ворот с отцом Константином и шедшим за ним Иаковом. Те направлялись в Красное село. Кондратий потихоньку увязался за ними.

— Скажи как было, брат Кондратий, — затеребили иноки смутившегося перед насупленным Захарием очевидца.

— Пошли они к Таисии, зашли к ней в избу. Отец Константин пробыл у Таисии чуток и оставил брата Иакова с ней одного. Я встал у забора смотреть, что дальше будет. К дому Таисии стекались люди, бабы большей частью. Многие видели брата Иакова, когда тот шел с отцом Константином по селу, и теперь пришли выведать, почто он явился. Когда брат Иаков вышел на крыльцо, люди не дали ему ходу. Он им все открыл. Голос его гремел, словно и не умирал. Рассказывал, что еще утром лежал у себя в келье, задыхался. Вошел отец Константин, возвел к брату Иакову руки, и засветилось…

— Покажи, как, — перебил брат Демьян. И другие поддержали, хотя сам отец Захарий интереса не проявил — стоял как каменный.

Брат Кондратий поднял обе руки перед собой, и они у него заходили, сближаясь друг с другом и опять расходясь. Окружающие всколыхнулись.

— Чего так сильно? Ты перед этим качал потихоньку.

— Покажи, как брат Иаков показывал!

Кондратий задвигал руками сдержаннее и поведал:

— Так оно было. Брат Иаков сказал, что сам отец Константин остался темным, засветилось лишь меж его рук. Брат Иаков, как увидел то свечение, — в дрожь. «Что это?» — спрашивает, а у самого зубы стучат. И слышит тогда от отца Константина слово. От того слова светлость между рук отца вспыхнула и разлетелась. Полетела на самого брата Иакова, и он…

— Какое слово? — оборвал брата Кондратия отец Захарий.

— Позабыл, — признался несчастный Кондратий и оглядел братьев, ища помощь. — Помнит кто, а?

— Кенерга! — произнес в мертвой тишине брат Макарий.

— Точно, кенерга, — подтвердил жалкий Кондратий. — От слова этого у брата Иакова хворь как рукой сняло…

Под конец рассказа брата Кондратия появились новые слушатели и, не зная начала, переспрашивали о событии. Суета у трапезной разморила отца Захария, как жара. Он стоял среди нее и ловил слова слева и справа, ожидая новых подробностей. Их не было — раздавались лишь повторы одного и того же. Никто не обращал внимания на игумена — имя отца Константина было у всех на устах. Иноки без конца поднимали руки и качали ими, как показывал брат Кондратий. То вместе, то поодиночке повторяли они Константиново слово — оно занимало их больше всего.

«Грецкая премудрость, — было общее убеждение. — От грецких отцов — царьградских или афонских». А иконописец брат Демьян — тот больше других развольничался: «Русским они это святое слово не открывали, из-за простоты нашей. И чудотворец его придерживал, только отцу Константину доверил, а он — не забыл, что наш, и нам его дал». И откуда только взял такое?

От речей Демьяна отцу Захарию стало совсем жарко: тлевшая обида разгорелась пожаром. «Все — Константину!» И пошел со своим огнем прочь от трапезной. Вроде бы направлялся к себе обратно, а оказался у дома затворников. Не думая, толкнул их дверь, как свою, вошел в келью и только тут осознал, что пришел к отцу Евларию.

Чудотворец был один. Он лежал на топчане Константина, глаза открытые. Затворник дал знак отцу Захарию сесть напротив. Игумен сел и стал пустой: ни чувств, ни мыслей, ни желаний. Лишь подивился: десять лет как не бывало. Все тот же был Евларий, ни молод, ни стар. Странно только: взгляд бодрый, а лежит.

— Узнает славу и Захарьина пустынь, — молвил отец Евларий. Отец Захарий вздрогнул от неожиданного голоса чудотворца. — Только не в твое время.

— Почему не в мое? — спросил игумен быстрее, чем успел подумать.

— У твоего времени — другое значение.

— А чудо келейника твоего? Слава о нем уже расходится.

— Хочешь ее?

Вопрос отца Евлария полоснул Захария по живому.

— Почему ты возвысил Константина? Он гордец! — вырвалось у него наболевшее.

Евларий безмятежно смотрел на игумена и молчал.

— Что за слово такое «кенерга»?

И на это молчание.

— Скажи хоть это! — взмолился отец Захарий.

— Кенерга? — переспросил Евларий. — Я такого слова не знаю.

— От кого же оно тогда у Константина? Он с ним свечение сотворил и брата Иакова со смертного одра поднял.

— Словом «кенерга» свечение сотворил? — удивился затворник. Отец Захарий заметил веселость в его глазах и определил: играет с ним, как с дитем.

— Да, словом «кенерга», — упрямо повторил игумен и поднял над лежащим старцем руки, как показывал брат Кондратий. — Вот так сотворил, — объявил Захарий и задвигал руками, чувствуя, как разгорается в нем ярость.

И вдруг заметил между своими руками свечение. Он перевел взгляд с них на отца Евлария и прошептал:

— Что это?! — И тут же почувствовал слабость. Руки у него опустились, спина осела.

— Кто гордец, кто избранник Господень — всегда ли видно, отче? Дерзновение угодно Господу.

— А самовольство?! — вырвалось у Захария.

— В самовольстве — и Его воля. Или Его воля не во всем? — говорил затворник, словно не видя, что творилось с Захарием. — Что смирение без самовольства? Выдох без вдоха.

— Так что ж тогда, гордость — не грех?! — не верил ушам игумен. «Это же чистая ересь!» — застучало у отца Захария в голове, и глаза его забегали.

— Что Господу до ересей, отче? — снова раздался голос чудотворца.

«Да я ж смолчал! Я ж только подумал… — похолодел игумен. — Кто он?!» Отец Захарий дернулся от Евлария и тут же вновь обмяк, словно его одурманило. Сидел дальше безвольный, слушал.

— Может ли Всемогущему быть вред от еретиков? — говорил дальше затворник. — На послушных держится мир, ослушниками — движется. Не Господу противны еретики, а праведникам. Господу угодны все, отче.

«Пресвятой Иисусе, — взмолился игумен, — дай силы подняться. Не могу подняться — уловлен. Кто он — не ведаю. Господи, спаси от него!»

Отец Евларий закрыл глаза и отдалился от гостя. У отца Захария пропала истома. Он вскочил и бросился к двери. Спасся.

На обедне отца Захария не было, и на вечерне он не появился. Братья ходили к нему, стучали в дверь. Никакого ответа. Уж не случилось ли что с игуменом, недоумевали иноки. Брат Демьян хотел открыть дверь силой. Его остановили: еще выждать надо. Как знать, может углубился игумен в молитву — ведь столько знаменательного происходит в обители, одно за другим. Вот теперь Колян вдруг свалился, горит в лихорадке. Брат Иаков оправился — новый послушник при смерти: что это значит?

Слышал отец Захарий, как кричали ему через дверь о Коляне, и серчал в душе: «Ну что за народ!» Суета вокруг мешала игумену услышать Господа. Весь день, как вернулся от Евлария, он взывал к Всевышнему. Но как нарочно: только он начинал улавливать волю Господню, как возникала помеха. И так весь день. Лишь с наступлением сумерек кончили монахи домогаться своего игумена.

Вожделенная тишина установилась, но Господь перестал внимать Захарию. «Не оставляй меня одного в потемках!» — молил он в отчаянии Отца Небесного. Не выдержав безмолвия, игумен устремился душой к своему духовнику в Юрьевской обители, где прежде жил — иеромонаху Феоктисту. «Пойду к нему. Сейчас же, — определился наконец отец Захарий. — За ночь дойду. К вечерне обратно».

Игумен тихо отворил дверь и выбрался из дому. В следующий момент он увидел кравшуюся к келье затворников фигуру. Захарий замер. Фигура добралась до окна, прильнула к ставням и тотчас резко отскочила. Подсматривавший инок побежал в сторону Захарьина сруба. Игумен заспешил ему наперерез и схватил за руку. Макарий!

Молодой инок дрожал. Зубы у него стучали.

— Отец Евларий преставился! — опередил он возмущенного отца Захария.

— Да ты что! — прошипел игумен. — Не померещилось?

— Да нет. Я видел. Лежит белый, прямой, руки сложены. Отец Константин рядом.

— А что келейник?

— Говорю же: сидит рядом, — потеряв учтивость, как в бреду, вскричал инок.

Чтобы перекреститься, отец Захарий выпустил его руку. Инок кинулся прочь.

— Погоди! — крикнул игумен. Инок не услышал.

«Господи, Ты внял мне! Освободил, Спаситель!» — благодарно прошептал отец Захарий.

После похорон отца Евлария была поминальная трапеза, которую, по указанию отца Захария, провели в молчании. В тот же день, на всенощной, в последний раз видели отца Константина. Он встал не в притворе, по своему обыкновению, а прошел к солее. Молился, как все, и ничем не выделялся. Как закончилась служба, первым пошел к выходу. Идя, оглядывал братию, чего прежде никогда не делал.

У стоявшего сзади Коляна отец Константин приостановился и дат послушнику знак следовать за собой. С тех пор и Колян перестал появляться среди братии.

В своей дальнейшей жизни Константин повторил отца Евлария, а Колян был при нем, как прежде он сам был при чудотворце. Скоро по Рязанской земле пошел мор и добрался до Красного села. Не было избы, откуда не раздавались бы стоны. Похозяйничала чума и в Захарьиной пустыни. Умерли тогда сам отец Захарий и многие старшие иноки. Игуменом в опустевшей обители стал молодой и крепкий здоровьем брат Макарий. В один из тех черных дней принял постриг послушник Николай.

Новоначальный испросил у игумена Макария дозволения обойти монастырь с благодарственным распеванием и был благословлен. Брат Николай забрался на монастырскую ограду и обошел ее поверху, распевая псалмы на высокий лад, по образцу преподобного Евлария. Изумив и взволновав братию несказанной красотой и проникновенностью звучания, он скрылся в келье отца Константина и больше среди других не показывался.

В Красном селе пение брата Николая не слышали, но деревня от него в тот же день возродилась: в других местах мор еще держатся, там же он пропал. Захарьинские иноки молили игумена возвестить чудо, но отец Макарий, ради покоя затворников, этого делать не стал. В утешение братии он ввел в службы высокое пение, однако новшество продержалось лишь до Стоглава. После Стоглавого Собора, пресекшего всякие своевольства, отец Макарий перевел службы опять на старые образцы и запретил называть затворников кенергийцами, как это повелось в пустыни после исцеления Иакова. Однако прилипшее к таинственникам имя за ними так и осталось — его перестали лишь произносить в открытую.

* * *

В начале апреля мне позвонил Гальчиков и поинтересовался, нашлась ли пропавшая рукопись. Это было неожиданностью — я думал, что наш контакт себя исчерпал.

— И никаких новых фактов в научной литературе?

— Новые факты есть, — сказал я. — Только не о самой рукописи, а о ее предыстории.

Узнав о статье Сизова, Гальчиков спросил, где она опубликована. Получалось, что не он меня, а я его информировал о кенергийцах и Евларии. Моего собеседника это не смущало. Сама невинность, он мне сказал:

— Уже завтра я буду знать столько же, сколько и вы, и мы сможем обменяться мнениями о публикации в «Любителе древности», если вы не против.

Я принял приглашение прийти к нему на воскресный семейный чай с пирогами.

Гальчиков оказался крепким, жизнерадостным мужчиной средних лет. Круглое лицо, круглые глаза, приятный, внимательный. На нем был спортивный костюм, служивший ему, по всей вероятности, домашней одеждой. Гальчиков ловко принял у меня пальто и открыл одну из двух дверей, выходивших в тесную прихожую. В комнате, используемой в качестве гостиной, я увидел, конечно, и иконы, и соответствующую домашнюю библиотеку, но в целом в ней была обычная обстановка, которую мне приходилось видеть и в других московских домах. Стол был накрыт на шестерых. Из нехитрого подсчета следовало, что у Гальчиковых трое детей.

Квартира была маленькая, стены тонкие.

— Валя, ребята, начнем? — крикнул Гальчиков из гостиной, и возня, раздававшаяся в соседнем помещении, усилилась. Скоро я оказался в компании двух живчиков-дошкольников и светлокудрого ангела двенадцати лет с пристальным взглядом, за все чаепитие произнесшего только свое имя: Анюта. Девочка не была застенчивой, она просто знала себе цену и держалась в стороне от дежурного разговора за столом. На кого она была похожа? Меньше всего на свою мать. Валя, жена Гальчикова, была под стать мужу — такая же энергичная, крепкая, и тоже в спортивном костюме.

Пироги оказались вкусными, чай — хорошо заваренным. Я настроился на долгие семейные посиделки, но ошибся: стоило мне было отказаться от второй чашки чая, как Валя поднялась и стала убирать со стола. Скоро мы с хозяином оказались в гостиной одни. На столе осталось только блюдо с пирогами.

— Должен вам признаться, что до «Любителя древностей» я так и не добрался. Помешали непредвиденные обстоятельства, — сказал Гальчиков, сделав виноватое лицо.

Я удивленно посмотрел на него — к чему тогда было городить огород?

— Думается, наша встреча все равно окажется полезной, — уверил меня он. — Детали мне неведомы, но по существу мне есть что сказать. После нашего последнего телефонного разговора я связался с Духовной академией. Вы меня здорово озадачили: «кенергийцы», «кенергийство». Я даже растерялся: а вдруг и правда в православии существовал какой-то монашеский орден и я еще до него не докопался? Мало ли курьезов в истории церкви!

Здесь он сверкнул улыбкой и пододвинул ко мне пироги. Я отказался от угощения. Тогда он взял пирожок сам, откусил его и, жуя, охотно поведал:

— Прежде я был журналистом. У меня такая привычка выработалась: не сидеть с вопросами, а поднимать трубку и звонить все выше и выше, пока вопрос не разъяснится. Так я поступил и сейчас. Конечно же, оказалось так, как я вам сказал еще при нашем первом разговоре: никакого кенергийекого ордена не было.

Он отложил свой пирожок и добавил:

— Кто уж там в «Историческом вестнике» обмолвился об ордене, не знаю — автор статейки путает понятия. В наших монастырях появлялись причудливые всплески веры, но об орденах не может быть и речи. Идеал нашей церкви — единство, и ордена в православии исключены. Их не было и не будет.

— Что же тогда представляли собой кенергийцы?

— Да ничего особенного. Просто иноки, как-то по-своему совершавшие молитву.

— Последний игумен Викентий хотел канонизировать отца Евлария, — заметил я. — Было написано житие.

— И какие заслуги там упомянуты?

— Долгое затворничество, исцеление инока Иакова.

— Маловато для канонизации, — усмехнулся Гальчиков. — Потому и нет отца Евлария среди канонизированных православных святых. Наша церковь допускает спонтанное почитание местных праведников, но канонизирует их крайне разборчиво. Этот ваш кенергиец Евларий, на мой взгляд, вообще подозрительная личность. Кстати говоря, а что такое «кенерга»? Откуда взялось это слово? Ни в славянских языках такого нет, ни в греческом, ни в арамейском. Сакральные слова в нашей вере не бывают абракадабрами. Ваш Сизов, между прочим, это обстоятельство совершенно проигнорировал.

«А откуда он это знает?» — стрельнуло у меня в голове. Или Гальчиков соврал, что не прочитал Сизова? Соврал, чтобы я поменьше задавал вопросов? Что он вообще от меня хочет?

— А вы уже, наверное, думали, что вернетесь домой с сенсацией, — добродушно подзадорил меня мой собеседник, по-своему поняв заминку. — Не ждите их от нашей религиозной жизни, она их исключает. Она по-другому организована, чем ваша, и дух у нее другой.

— Значит, кенергийцы просто как-то по-своему совершали молитву, — повторил я слова Гальчикова. — И такое своеволие позволялось?

— Православие толерантно, — сказал он мягко.

И вдруг спросил:

— Вы разговаривали об «Откровении огня» только с библиотекаршей?

— И с ней, и с заведующим.

— И услышали, конечно, что «рукопись кто-то зачитал».

— Совсем другое. Рукопись, оказывается, вообще еще никто не читал.

— Вот как, — сказал Гальчиков, и его глаза остановились.

— Она вас тоже интересует? — спросил я прямо.

— «Интересует» — сильно сказано. Она мне любопытна.

— Чем?

— Своей репутацией. Впрочем, эта репутация, по всей вероятности, раздута. Ведь «Откровение огня» неизвестно богословам. Имей оно в действительности какую-то религиозную ценность, они бы эту книгу знали. Но они ее не знают.

— Благовещенский монастырь, где хранилась кенергийская рукопись, никому ее не показывал.

— И чем это, по-вашему, объясняется?

— Видимо, ее там считали опасной.

Гальчиков покачал головой:

— Ну уж это вряд ли. Раз церковь два века терпела этих так называемых кенергийцев, значит, она не считала их опасными. «Откровение огня» игумены Благовещенского монастыря никому не показывали, потому что показывать было нечего. Это была, я думаю, бесполезная книга, и хранили ее в Благовещенском монастыре не как религиозную, а как историческую реликвию. Я понимаю, думать, что «Откровение огня» является записью какого-то тайного учения, — приятнее. Мистика интересует вас лично, верно?

— Нисколько.

— О? — удивился он. — Почему же вы тогда уделяете столько времени этой книге?

— В сущности, по той же причине, что и вы: она мне любопытна своей репутацией. К тому же я не думаю, что «Откровение огня» ничего собой не представляло. Неизвестность этого манускрипта в церковных кругах — еще не доказательство его заурядности. Могло быть и наоборот: «Откровение огня» представляло собой весьма многое, и Благовещенский монастырь скрывал книгу из опасения, что богословы ее у него отберут. Разве такое исключено?

Гальчиков рассмеялся:

— Так может сказать только тот, кто не знает нашей церковной жизни.

— В церковной жизни присутствует все то, что и в жизни вообще.

Гальчиков откинулся на спинку стула и спросил:

— А по какой теме вы пишите диссертацию, если не секрет? — Я назвал. — Далеко от духовных книг, — заметил он. — И что же, вы бы отложили свою диссертацию и переключились на «Откровение огня», если бы его получили?

Я и сам не знал, как бы тогда поступил.

— Зависит от текста, — сказал я. — Насколько он специфичен, насколько своеобразен, насколько интересен для истории культуры. А как бы поступили вы, окажись «Откровение» в вашем распоряжении?

— Ну, ко мне оно никогда не попадет, — ответил он уклончиво.

— Представим чисто теоретически: вы проходили мимо кучи выброшенного старья, а там, среди тряпок и старых газет, валяется книга в кожаном переплете. В ней никаких штампов и пометок. Мы с вами никогда не встречались, про пропажу в АКИПе вы ничего не слышали, а вот Сизова — читали, и «Откровение огня» узнали сразу. Что бы вы сделали с этой, как вы говорите, «бесполезной» книгой? Бросили бы ее обратно в кучу?

Гальчиков усмехнулся и поднял на меня глаза.

— Это было бы глупостью. Зачем же выбрасывать антиквариат? У нас есть букинистические магазины.

— Значит, вы бы отнесли «Откровение огня» в букинистический магазин?

Гальчикову этот поворот разговора явно не нравился, и не в моих привычках было прижимать людей к стенке, но в этот раз меня словно кто ужалил — вопреки всякому приличию я загонял своего собеседника в угол.

— Я этого не сказал. Так бы поступил всякий грамотный человек, найдя старую книгу, которая ему лично не нужна. Что же касается меня, я бы передал ее в соответствующий отдел Патриархии.

— Несмотря на то, что она бесполезная?

Гальчиков вымученно улыбнулся и взял еще один пирожок, в этот раз меня не угощая. Он откусил его, прожевал и выдал:

— Мне кажется, вы меня неверно поняли. Я высказал вам свое собственное мнение об «Откровении огня». Я эту книгу не видел, но какой бы она ни была, для меня лично — она излишняя. Мне самому не требуются никакие дополнения к Священному писанию, я нашел там для себя все. Что мне до умствований какого-то монаха? Что мне вообще до чьих-то умствований? Когда Господь открывался уму? Он открывается душе. Скажите пожалуйста, «мистическое учение»! Наше пение, убранство наших церквей, величие обрядов — вот истинная православная мистика. Сколько потерянных людей задевала служба в православном храме! У западной церкви свое лицо, у нашей — свое. Богословские споры, монашеские ордена, чьи-то мистические авантюры — все это вносит в религиозную жизнь больше сумятицы и раздора, чем пользы. Единая, сильная церковь — и поддержка верующим сильная. Давайте по-честному, без красивых слов — что нам всем нужно, если жизнь прижмет? Поддержка! Вы согласны?

Он сидел передо мной прямой, убежденный, основательный. Его уверенность располагала меня к нему, хотя мы были уверены в разных вещах. Одно лишь мешало идиллии: я видел в нем непохожего на меня человека, и уже этим он был мне любопытен, — он же видел во мне заблудшую душу, и я чувствовал, что был ему в сущности совершенно безразличен.

— Люди разные, и потребность в поддержке разная, — сказал я в ответ.

Гальчиков улыбнулся и покачал головой.

— Да не такие уж люди разные. Оперение — вот что на самом деле пестро. А точнее — хохолок. Вы называете это индивидуальностью, и для вас это превыше всего. Вот вы даже диссертацию на эту тему пишите. Буду с вами откровенен: и для меня это так было. Пока раз на ветру не оказался. Этот хохолок держится на соплях. Налетит ветер посильнее — и нет его.

Сказав это, Гальчиков доел свой пирожок и добавил:

— Хочу повторить, о полезном или бесполезном я говорил от себя, а мое мнение даже для меня самого имеет относительное значение. Если бы я и правда нашел «Откровение огня» и оно было ничейным, я бы передал его нашим богословам, потому что их мнение, а не мое определяет полезность и бесполезность книг для верующих. А их мнение на этот счет меняется. Из чего следует: оценки современных богословов могут не совпасть с оценками их коллег в XVIII или XIX веке. Вот так. Хотите чаю?

От чая я отказался. Пора было уходить. Тогда Гальчиков вдруг спросил:

— А кто вам сказал, что АКИП не называет бывших владельцев рукописей, если они не коллекционеры?

— Дежурная по залу.

— Я бы на вашем месте поинтересовался у заведующего, откуда к ним поступило «Откровение огня».

— Вы думаете, он скажет?

— Шанс, конечно, невелик, ну а вдруг? Это необычный случай. Вы ведь установили непорядок в их рукописном фонде. Теперь вы для них не просто читатель. — Его взгляд оживился. — Прежний владелец, может быть, еще жив, и этот человек не забыл, что за книгу он принес в АКИП.

— Именно поэтому мне его в АКИПе не назовут. Такой возможностью архив воспользуется сам.

— А вы все-таки попробуйте, — мягко сказал Гальчиков.

Дверь открылась, и в гостиной появилась Анюта. Она подошла к отцу со спины и, обняв его, стала меня рассматривать. Гальчиков ласково погладил ее сцепленные замком пальцы и спросил:

— Ты что, детка?

— Скучно, — сказала Анюта. Уголки ее губ и глаз чуть приподнялись.

— Гулливер скучен? Не может быть. — Гальчиков перевел взгляд на меня и пояснил: — Валя читает ребятам мою любимую детскую книжку — «Путешествия Гулливера».

Монотонный голос матери семейства уже давно раздавался через стену. В этот момент он как раз стих. Валя окликнула дочь из другой комнаты. Анюта закусила губу и не отозвалась.

— Ну не дразни ее, иди, — ласково попросил Гальчиков. — Если не хочешь Гулливера, возьми какую-нибудь другую книжку и почитай на кухне. Выбери, что тебе интересно.

— Интересных книг нет, — заявила Анюта, не спуская с меня глаз, где все время играли смешинки. Гальчиков взглянул через плечо на дочь, и те же смешинки появились в его глазах.

— С каких это пор, детка? Такого я еще от тебя не слышал.

— А я тебе не все говорю, — в том же духе отвечала Анюта. Тут появилась Валя и увела дочь с собой.

— Извините, — сказал Гальчиков, — Анюта — девочка с сюрпризами. Раньше меня беспокоило то, что она слишком серьезная, теперь же она становится чересчур игривой. Что говорить — подросток!

— У нее нет неприятностей в школе из-за того, что отец служит в Патриархии?

— Проблемы, конечно, есть, но в меру. Сейчас у нас в стране больше терпимости к церкви. Что еще хорошо, это то, что Анюта умеет за себя постоять. Ее нисколько не смущает, что я работаю в Патриархии, даже наоборот. — Гальчиков гордился своей дочерью. — Не думайте, что это я ее так настраиваю. Она сама такая. Анюта очень религиозная, — добавил он с нежностью. — Причем по-своему. Я уж ее не поправляю, вырастет — выровняется. А вы, наверное, никогда не были верующим?

Я сообщил Гальчикову, что перестал ходить в церковь с шестнадцати лет. Ему непременно хотелось знать почему.

— Потому что вырос, — сказал я.

— Ну и шутник вы! — рассмеялся он. — А я вот приобщился к церкви в свои тридцать пять. Пришлось оставить журналистику и сдать партбилет. Некоторое время претерпевал лишения — но нисколько не жалел. Я был только рад, что ушел из журналистики, что не надо больше врать. В нашем обществе вранье — норма жизни, и ее налагают на тебя, не спрашивая. Вот уж я познал это на собственной шкуре, когда работал журналистом! Видишь одно — пишешь другое, то, что требуется. Моя шкура стала лосниться от вранья. Наша жизнь страшно портит людей. Как крутятся-вертятся наши люди, вы и представить себе не можете.

Что ж, неплохое представление об этом давал как раз он сам. Я бы не сказал, что Гальчиков оказался мастером двойной игры — с его опытом можно было бы вести ее потоньше. Только идиот мог бы поверить, что он пригласил меня к себе из простого любопытства к какой-то «бесполезной книге», примечательной лишь своей репутацией. Чего он добивался, оставалось пока неясным.

— Если появятся какие-то новости об «Откровении огня», вы мне сообщите? — попросил Гальчиков в конце встречи. — Есть у меня один грех: люблю детективы. Обстоятельства пропажи кенергийской рукописи — чистый детектив, вы согласны?

— Совершенно согласен. Только не проще вам держать связь непосредственно с самим АКИПом?

— Нет, не проще, — сказал он со вздохом. — У нас с государственными учреждениями очень и очень непростые отношения.

— Рукописный отдел АКИПа возглавляет человек либеральных взглядов, — сказал я.

— Вы думаете? — спросил он с ухмылкой. Такого выражения лица я у него до сих пор не видел. Уж не завело ли его «любопытство» в АКИП?

— Вы к нему уже обращались?

— Нет, с какой стати. Но мне хорошо известен «либерализм» начальников.

Я вспомнил лицо Парамахина в тот момент, когда я сообщил ему о своем звонке в Патриархию, и снова не поверил Гальчикову.

— Давайте поддерживать контакт друг с другом, хорошо? — сказал мне он еще раз при прощании.

3

«Есть золотой огонь, он в вышине.

Есть красный огонь, он в костре.

Есть белый огонь — он сердцевина всех огней.

Есть черный огонь, он виден лишь ангелам.

Есть незримый огонь, он везде, он в тебе».

Официально я был прикреплен к филологическому факультету Московского университета. Кафедра древнерусской литературы стала моим опорным пунктом. С одним из ее сотрудников, Львом Глебовым, у меня завязались дружеские отношения. Мы были на «вы», но называли друг друга по именам. Лева как раз и посоветовал мне познакомиться с фондом АКИПа. Сам он тоже писал диссертацию. Ее темой было влияние исихазма на древнерусскую культуру.

Исихия, в переводе с греческого, означает внутренний покой. Живший в XIV веке византийский богослов Григорий Палама нашел его в созерцании Фаворского света, известного из Евангельского предания — им озарился Христос на глазах своих учеников. Палама утверждал, что Фаворский свет может увидеть каждый, чья душа соединена с Богом.

Оказавшись на кафедре через несколько дней после чаепития у Гальчикова, я спросил Глебова о кенергийцах. Он о них никогда не слышал. Я подробно рассказал ему о «разысканьях» Сизова и спросил:

— Огонь, свет — это символика одного ряда, не правда ли? А что, если кенергийское учение — разновидность исихазма?

— Не исключено, конечно, — осторожно согласился Лева. — Но совсем не обязательно. Огонь и свет относятся к универсальным символам. С тем же основанием можно предположить, что «Откровение огня» связано с зороастризмом, кабаллой или манихейством.

Он задумался и спросил:

— Вы говорите, эта традиция продержалась в Захарьинском монастыре около трехсот лет?

— Совершенно верно. Любопытная история, правда?

— Странная история, — сказал Глебов, потом покачал головой и произнес: — Невероятная история.

Странным и невероятным было то, что кенергийцы просуществовали так долго, несмотря на многочисленные церковные чистки. Евларий появился в Захарьиной пустыни вскоре после присоединения Рязанского княжества к Московскому. В Москве в то время сжигали еретиков, были осуждены Максим Грек и симпатизировавшие исихастам «нестяжатели», по монастырям рассылались списки отступников, священники боялись читать проповеди из-за кары за случайные ошибки, — а в не такой уж далекой от Москвы рязанской обители, вопреки усиленному надзору и жесткой унификации церкви, жили отдельной жизнью странные затворники, знавшие святое слово «кенерга», которое было не найти ни в одной из церковных книг.

А дальше — опричнина, разгром Новгорода и его независимых от Москвы монастырей, соборное уложение о богохульниках, выискивание и уничтожение неверных и вредных книг — в XVII веке строго контролировались даже книги из Киева, наконец, раскол, — и опять ничто не затронуло Захарьину пустынь и кенергийцев.

— Раз в десять-двадцать лет в их ряду происходили перестановки, — рассуждал Лева, — старший затворник отходил в лучший мир, его место занимал келейник, а место последнего предоставлялось кому-то из братии. Можно представить, в каком напряжении ждали монахи объявление нового избранника. Разве такое событие осталось бы незамеченным для прихожан монастырского храма? В службах участвовала вся братия — и вдруг кто-то из монахов пропадал. Игумены могли запретить разговоры о кенергийцах инокам, но не крестьянам. А их могла вызвать и другая захарьинская традиция: «высокое пение». Вы сказали, что одно время оно было введено в службы. Неужели среди посетителей пустыни не нашлось ни одного ревнителя канона, который бы не сообщил о новшестве церковному начальству? Православие очень серьезно относится к исполнению обряда. У нас все церковные споры разгорались на этой почве. Чтобы в русском монастыре во время литургии звучало какое-то «высокое пение» — это просто немыслимо! Всякий, кто проанализирует борьбу православной церкви с ересями, скажет: кенергийцев быть не могло! А они были! И их никто не трогал. Если придерживаться простой житейской логики, то возникает впечатление, что у кенергийцев имелись покровители среди влиятельных лиц церкви. Это мне кажется гораздо вероятнее, чем столь длительное неведение вышестоящих о своеобразном укладе жизни в Захарьиной пустыни. Скорее всего, это были тайные покровители, — заключил Глебов.

— С какой стати кто-то наверху стал бы покровительствовать кенергийцам?

— Можно представить себе разное. Например, такое: кенергийское учение привносило в православие что-то недостающее. Скажем, какие-то ценные богословские дополнения, которые, однако, было еще преждевременно делать общим достоянием. Это и были пресловутые тайны, которые дожидались «часа откровения».

— Каким образом покровители могли это знать? Захарьинские затворники ни с кем не общались.

— Откуда пришел Евларий — неизвестно. И с кем он был знаком — тоже. Возможно, прежде чем уйти в затвор в Захарьиной пустыни, он встречался с кем-то из высших иерархов. Вот вы обнаружили на периферии нашей церковной жизни протянувшийся из шестнадцатого в восемнадцатый век никому не известный ряд эзотериков. А что, если в среде высшего духовенства существовал параллельный ряд — такой же незаметный?

— Еще вопрос, было ли на самом деле какое-то кенергийское учение, — высказал я свое сомнение. — Во всех источниках, кстати, Евларий предстает только чудотворцем. Между прочим, о святом слове «кенерга» в монастыре услышали не от него, а от Константина, которого поэтому в Захарьиной пустыни стали называть «кенергийцем», после чего это прозвище перешло на других затворников. Что они хранили и передавали друг другу, не знали даже игумены. Может быть, всего лишь «высокое пение»? После Николая, спасшего Красное село от чумы, кенергийцы в жизни Захарьиной пустыни стали незаметны, и чем дальше, тем меньше было к ним почтения. Оно, можно сказать, вообще пропало после происшествия с иконой Евлария незадолго до гибели обители. Монастырская легенда рассказывает, что последний захарьинский игумен, отец Викентий, задумал канонизировать отца Евлария. Было составлено его житие и написана икона чудотворца. Из-за последней канонизация не состоялась: на лике Евлария, над правой бровью, появился шрам. Это событие вызвало у многих сомнения в святости первого затворника и практически свело на нет уважение к кенергийцам.

— Учение было наверняка, — решительно заявил Лева. — Три столетия одну из келий Захарьинского монастыря занимали менявшиеся пары затворников — учитель и ученик. Все указывает на то, что кенергийцы были мистиками, передававшими друг другу какое-то учение.

— А почему не какие-то безобидные обряды или просто молитвы?

— Я думаю, «безобидные обряды и просто молитвы» не существуют, — мягко возразил Лева. — Минутку…

Тут Глебов смущенно улыбнулся и опустился на свой стул — мы разговаривали, стоя у его стола.

— Поверите? У меня даже сердце закололо из-за кенергийцев… — признался он. — Не обращайте внимания, это сейчас пройдет.

— Могу себе представить вашу досаду: ведь «Откровение огня» — рукопись вашего профиля, — посочувствовал я.

— Для меня не это как раз самое главное. Меня захватывает и одновременно выбивает из колеи другое. Монахи-эзотерики, оставившие рукопись — такого, насколько я знаю, в истории нашей культуры не было. То, что я услышал от вас о кенергийцах, заставляет думать о явлении высокой духовной культуры: длительное обучение, аскеза, абсолютный авторитет в монастыре.

— Это было не всегда, — заметил я. — Последний кенергиец, отец Михаил, был полной противоположностью своих предшественников: затвора не держал, жил один, бражничал, даже издевался над самым святым — провозглашением «кенерги». Он утверждал, что монахи говорили это слово неверно.

— Откуда это известно?

— Из монастырской легенды. Там также сказано, что захарьинские монахи в своем благочестии были последнее время не на высоте — а значит, и кенергийцы тоже, поскольку выбирались из братии.

Лева отвел от меня чуть приугасший взгляд и задумался. Снова подняв на меня глаза, он спохватился:

— Вы так и стоите! Я вам сейчас стул найду.

Был большой перерыв, и на кафедре, как обычно, толпился народ. Стул для меня тем не менее нашелся. Ставя его рядом со мной, Лева извинился за невнимательность — которая, надо сказать, была ему и в самом деле совершенно не свойственна.

— То, что монастырская легенда сообщает об отце Михаиле, могло иметь совсем другое значение, — сказал Лева, когда мы уселись друг напротив друга. — Без «Откровения огня» кенергийская история вряд ли когда-нибудь прояснится. Мне кажется, я бы мог все отдать, чтобы увидеть эту рукопись…

У Глебова было чрезмерно выпуклое лицо с низким лбом. Оно выглядело бы уродливым, если бы не озарялось никогда не пропадавшей доброжелательностью к другим, что бы ни происходило. Наверное, такое свойство — знак самодостаточности. Лева расположил меня к себе с первой же минуты, и, едва познакомившись с ним, я обрел ощущение, что у меня в Москве появился близкий человек.

Никому мне так не хотелось объявить о своей находке в АКИПе, как Глебову. И никто не имел большего права знать от меня эту новость: благодаря Леве я оказался в неизвестном мне архиве на Зубовской, а сама рукопись к тому же представляла для него профессиональный интерес. По всей справедливости это он, а не я должен был выйти на «Откровение огня». Несправедливость была такова, что Глебов даже не мог знать, что оно еще недавно хранилось в АКИПе.

Обещание Парамахину поставило меня в двусмысленное положение, и чем дольше я сидел напротив взволнованного Левы, тем труднее мне становилось его переносить. Я счел самым лучшим побыстрее закончить наш разговор, что и сделал. Когда я направлялся к двери, Глебов меня окликнул. Радостно глядя на меня, он объявил:

— Если «Откровение огня» — и правда изложение эзотерического учения, то его автор известен. Возникновение рукописи оправданно только в одной ситуации, и эта ситуация, как вы сказали, была только один раз! Вы понимаете, о чем я?

Я его понял мгновенно. Когда посвящение в эзотерическую традицию происходит в одном месте и в узком, замкнутом кругу, ее запись не имеет никакой функции. Она нужна, если прямая, устная передача знания от учителю к ученику стала невозможной. В ряду кенергийцев имелся только один, который оказался в подобной ситуации — тот, кто значился в нем последним. Отец Михаил не имел ученика.

МИХАИЛ

Под рассвет Захарьину пустынь разбудил брат Леонид, прибежавший из Знаменского монастыря: там разбойничали кочары — банда казака Филимона Кочарова. Филимона и его людей знали: ограбят монастырь дочиста и подожгут его. Братьев бандиты обычно сгоняли в храм, закрывали там, и те разделяли участь своей обители. Так было с Воздвиженским монастырем, Замайским Введенским, Харитоньевским Успенским. Игумен, отец Викентий, распорядился немедленно грузиться. Ясное дело: раз Филимон сегодня ночью за двадцать верст в Знаменском, то завтра, дай стемнеть, — и он здесь.

Игумен приказал уходить из монастыря всем. Бывало, что пустые обители Филимон не поджигал. Распорядившись об имуществе, отец Викентий со свитой снялся первым. Святыни и ценности он забрал с собой, остальные вещи отвезли частично на хранение доверенным людям, частично упрятали.

После полудня в Захарьиной пустыни остались только братья Феодосий и Серафим. Они отвечали за хозяйственную утварь. Игумен приказал ничего не бросать. Братья укладывали посуду в узлы и зарывали их в землю. Провозились до вечера. Только управились, как увидели Леонида. О нем уже и забыли. Знаменский беглец, предупредив захарьинских братьев, пошел за огороды соснуть и очнулся только сейчас.

— Тебе есть куда податься? — спросил его брат Серафим.

Никого у брата Леонида не было: ни семьи, ни родни. Подкидыш, выросший в монастыре. Серафим посоветовал:

— Иди в Турынин лес. Туда пошло много наших Филимона пережидать.

Сам он и Феодосий были местные и собирались отсиживаться в Красном селе у родни.

Брат Леонид стоял вялый, и было неясно, слышал он совет или нет.

— Ты иди, не мешкай, — подталкивал его брат Серафим.

— Хлеба дать? — спросил брат Феодосий.

В этот момент на монастырском дворе появилась еще одна фигура. К колодцу шел старый горбатенький монах. Увидев иноков, он приветственно поднял свой кувшин.

— Кто это? — спросил брат Леонид.

— Иеромонах Михаил, — ответил брат Серафим нехотя.

— А вы говорили, что только вдвоем остались…

— Отец Михаил не в счет, — сказал с усмешкой брат Феодосий. — Он от нас отдельный.

— Как отдельный? — не понял Леонид.

— А так, — только и сказал тот.

— Он знает о Филимоне? — не отставал Леонид.

— Что отец Михаил знает, никто не ведает, — бросил Серафим и, дав знак Феодосию, пошел с ним прочь со двора.

И в Знаменском слышали об отце Михаиле, называемом «захарьинским травником». Неясным был старый инок, то ли чудной, то ли дурной. Не только монахи в нем сомневались — крестьяне тоже: кого вылечивал чернец, кого нет. А бывало, вообще отказывался лечить. Не нравилось, и как он посмеивался — не подобает монаху, как девке, с усмешкой ходить, был бы юродивый — другое дело. За юродивого отца Михаила не признавали, если кто и называл его блаженным, то в насмешку.

Брат Леонид смотрел, как иеромонах поднял ведро из колодца и наполнил свой кувшин. Ловко получилось у старика. Он поставил полный кувшин на левое плечо и, придерживая его обеими руками, двинулся обратно. «Дивный какой, — отметил Леонид. — А вдруг он и правда не знает о кочарах?» Знаменец проводил отца Михаила взглядом до церкви, не зная, догонять ему травника или нет. Только когда тот скрылся за углом, инок определился: «Надо сказать».

Захарьина обитель отличалась от Знаменского монастыря обустройством братьев. Общих келейных строений здесь не было. По всей территории были беспорядочно разбросаны срубы, где жили по одному или вдвоем — такой порядок пошел от отца Захария и сохранился и через двести лет после него.

Брат Леонид не видел, в каком из домов за церковью скрылся иеромонах. Там их было с десяток — низенькие, серенькие, ставни закрыты. К каждому из них отходила от дороги тропинка. Недолго думая, инок направился к домику у монастырской стены и оказался на его задворке. Там он увидел отца Михаила.

Иеромонах сидел у открытого очага. На огне висел котелок. Попахивало хмелем. «Да разве же можно», — звякнуло у Леонида в голове. И хоть бы смутился старый греховодник, так нет, нисколько. Говорить с бражником молодому иноку расхотелось, но раз уж пришел, заставил себя открыть рот:

— Филимон…

— Знаю, — перебил Леонида отец Михаил звонким, молодым голосом. — Садись.

Ноги сами повели Леонида к огню. Когда он опустился на корточки, его окатили сладкие пары, поднимавшиеся из котелка. Щекотнуло в носу, в горле. Знаменец сел на землю и совсем размяк.

Отец Михаил неторопливо снял котелок с треножника. «Голыми руками хватил и хоть бы что!» — поразился Леонид. Налив варево из котелка в кружку, старик отпил из нее и передал ее молодому монаху.

— Попробуй!

Знаменец принял ее, глотнул питье, и у него сразу загудело в жилах.

— Брага-то у тебя, видать, не простая… — встревожился Леонид.

— Не брага это, а медок, — поправил отец Михаил и вдруг спросил в упор: — Первый раз кровь видел?

— Первый.

От воспоминания о своем монастыре и брате Поликарпе у Леонида пропала истома. Поликарп воспротивился бандитам, и один из кочаров зарубил его на глазах у братьев. Далека была теперь от Леонида кровь Поликарпа, но достала его. Он почувствовал у себя на лице ее горячие брызги, словно тогда она попала на него, а не на убийцу. Щеки его загорелись, ум воспалился, и он заговорил лихорадочно, путано, как не говорил никогда прежде:

— Был там один зверь, кабан поганый, мерзкая гадина. Хоть бы утерся. Морда в крови брата Поликарпа, а он хоть бы утерся. Брат Поликарп корчился, орал. Господи, мученичество какое!.. Стояли у церкви, на брата Поликарпа смотрели. Бандиты со всех сторон. Согнали нас к церкви, держали. На брата Поликарпа смотреть заставляли. Брат Поликарп вопил, корчился… Я стоял сзади всех. Рядом — один из изуверов, тоже смотрел. Я юрк ему за спину и побег, он же и ухом не повел. Кровь его захватила…

— Ты иль чадо монастырское? — спросил отец Михаил.

— Ну да.

— К какому послушанию определен?

— Книги списываю, — сказал брат Леонид и посветлел от нового воспоминания. — Апостол переписал, Псалтырь, Месяцеслов, патерики, теперь Палее Толковой сподоблен. Обитель наша малоимущая, пожертвования скудные, книг мало. Игумен сказал: сами будем книги списывать. Я с малолетства к письму определен. Одиннадцать книг уже списал, Палея — двенадцатая. Вот уж книга-то для ума подъемная. Даст Бог, к Покрову кончу.

— Медленно пишешь, — заметил отец Михаил, ласково взглянув на инока.

— Это оттого, что любовно. У меня каждая буква прочувствована. — Брат Леонид зажмурился, сжал пальцы горсткой, словно ухватил невидимое перо, его рука поднялась в воздух и плавно задвигалась.

— Красиво пишешь, — похвалил старик.

— Так оно и есть, — с серьезностью подтвердил знаменский писец. — Все хвалят. Буквы у меня наструненные, осанистые, всяка строка опрятна, и ошибок не бывает.

— Чего не бывает, так это книг без ошибок, — усмехнулся иеромонах.

— Мои списки без ошибок, — упорствовал Леонид. — Их отец игумен проверял — ни одной погрешности.

— Гордишься?

— Так не собой. Таланты от Господа.

Отец Михаил пружинисто поднялся со своего камня и направился в пристройку. Шаги у него были ровные, словно и не бражничал весь вечер. «Что ж я-то все сижу и сижу?» — спросил себя Леонид и дернулся, чтобы подняться с земли, но тут же осел: голова у него закружилась, чуть не упал. Сидел — хмеля в себе не замечал, а зелье его одолело.

Иеромонах вышел из пристройки, в руках — книга. Он уселся рядом с братом Леонидом и поднял верхнюю доску.

— А вот мое письмо, — сказал он благодушно.

Заглавие было выведено крупным уставом.

— Откровение огня, — прочитал Леонид вслух. — Что за книга такая?

— Мои буквы летящие. Летят со сложенными крыльями, как ангелы, — говорил отец Михаил, словно не слышал вопроса. — Что скажешь?

Только заглавие было уставно, остальное — скоропись. Брат Леонид скривился.

— Спешное письмо. — И стал читать вслух:

— «Падающий в землю, скользящий по сторонам, уходящий в невидимость, возносящийся ввысь, потупленный, прямой, горящий, мрачный, пристальный — изменчив твой взгляд, отроче, и мир меняется вместе с ним. Мир мал, мир велик, мир полон, мир пуст. И кажется, что этот мир один. Кажется, что ты и сам один. Кажется все, отроче, в том числе — одиночество…»

Отец Михаил захлопнул книгу. Брат Леонид отпрянул, словно получил толчок в грудь, и перевел взгляд на старика.

— Что это за книга, отче? Кто сказал такие слова?

— Я сказал.

— Ты?! Дурачишь. Ты их списал.

— Нет, то были мои слова, душа моя, — повторил иеромонах. — А дальше — отца Евлария.

— Какого отца Евлария? — перепросил знаменец и в следующий миг сам понял какого. — Отца Евлария?!

— Слышал о нем?

Брат Леонид, не сводя округлевших глаз с отца Михаила, оторопело кивнул головой.

— И что слышал?

— Что чудотворец был, таинственник. В тайности тут у вас жил, в тайности почил, — говорил Леонид, а сам думал о другом. — Чего я не пойму, это откуда ты его слова знать можешь?

— От отца Георгия.

— А тот — от кого?

— От отца Пахомия.

— А он? — продолжал доискиваться брат Леонид, что травнику вроде даже и нравилось. Тот называл знаменцу все новые и новые имена и наконец сказал:

— А отец Константин — от самого отца Евлария.

— Вот ведь как, — выдохнул, как простонал, Леонид, — значит, друг другу тайны передавали. И никто их больше не знал?

— Никто.

— Так разве ж так дозволено? — прошептал молодой инок.

Отец Михаил поднялся с камня и скрылся в пристройке. Книга осталась лежать на земле. Знаменец передвинулся к ней, поднял доску и нашел место, на котором остановился.

«Тепло опускается в бездну, — читал дальше Леонид, беззвучно шевеля губами. — Бездна прохладна. Заглянув в нее, не отвернешься. Темъ дышит неровно. Дыши с нею, и исчезнет страх. Гул уходит ввысь. Высь уходит внутрь. Глубины вздымаются, разлетаются в стороны. Видишь внизу Млечный Путь? Нет меры в пространстве, нет соразмерности. Всюду играет…» — тут он спотыкнулся о слово, которого не знал, и в тот же миг услышал рядом голос иеромонаха:

— Чего ты спешишь?

Знаменец отпрянул от книги и уставился на огонь, не осмеливаясь взглянуть на старика.

— Потом прочтешь, — добавил тот. — Спрячь ее у себя.

Смысл сказанного отцом Михаилом не сразу дошел до молодого инока.

— Ты мне ее отдаешь?

— Хочешь?

— Почто?

— Так берешь?

Спешно, словно надо было бежать, брат Леонид схватил книгу и засунул ее за пазуху.

— Почто мне? Почто не выбрал кого из своих?

— Свои-чужие, какая разница?

Леонид прижал книгу рукой посильнее к телу и зажмурился от блаженства.

— Ты, отец, скажи все же прямо: мне даешь свою книгу или отдаешь ее через меня в нашу обитель?

— Ваша обитель, должно быть, уже сгорела, — услышал знаменец в ответ.

— Господи, — простонал он, вспомнив о бандитах.

— И Захарьина пустынь сгорит, — прорек старик.

Леонида передернуло: «Бежать надо!»

— Не надо бежать! — сказал отец Михаил.

Ровно дышала природа в эту ночь. Тусклый полумесяц едва выделялся среди созвездий. Костер отца Михаила был ярок, и только он. Котелок был убран, и свободный от пользования огонь еще больше притягивал взгляд Леонида.

Сколько они уже молчали? Знаменец перестал чувствовать время. Он и себя почти не чувствовал — если бы не ком в горле, он бы себя совсем забыл. Ком зашевелился, и Леонид услышал собственный голос:

— Всюду играет энергея…

Произнеся эти слова, он очнулся. «„Энергея“ — так это то слово, что в книге было!..»

Старик по-прежнему смотрел в огонь и, похоже, ничего не слышал.

— Отче, — позвал брат Леонид. — Что такое «энергея»?

Иеромонах словно оглох. В следующую минуту слух молодого монаха резануло конское ржание и ночь ощутилась иначе: душной, черной, страшной.

— Отче! — позвал Леонид приглушенно. Он пододвинулся к старику и дернул его за рукав. — Отче, слышишь коней?

— Кочары на подходе, — спокойно отозвался Михаил.

— Что теперь будет?

— Не бойся.

* * *

Шло время, была уже вторая половина апреля. Я работал большей частью в отделе рукописей Библиотеки Ленина над своей диссертацией. После разговора с Парамахиным я был в АКИПе раза два-три и попадал в дни дежурства Тани-Мальчика. Когда я наконец увидел Сову, то сразу отметил, что угрюмая библиотекарша преобразилась: она ходила теперь с распущенными волосами, красила губы и проявляла несвойственную ей прежде приветливость.

— Чудо еще не произошло? — спросил я ее как сообщницу.

— Какое чудо? — не поняла она.

— Я имею в виду возвращение на место подлинного «Откровения огня».

— А, вы об этом! Это безнадежно.

Я посмотрел на нее в недоумении: как это понимать?

— Значит, выйти на след рукописи не удалось?

Она отрицательно покачала головой.

— Следует понимать, что проверка уже закончилась?

— Какая проверка? — насторожилась Сова. Было похоже, что она ничего о ней не знала. Оставалось думать, что Парамахин решил скрыть это дело ото всех, кроме меня. Взяв полученные от Совы рукописи, я отправился работать к своему столу. Не прошло и получаса, как передо мной вырос сам Парамахин. Тот же костюм, то же выражение лица.

— Можно вас на минуту?

Мы вышли на лестничную площадку, как и в прошлый раз.

— Я заглянул в читальный зал и увидел вас, — сказал он мне. — Как ваши дела? Обнаружили еще что-то интересное о кенергийцах?

Узнав, что неожиданности больше не происходили, Андрей Алексеевич заявил:

— Наверное, вы получили все причитавшиеся вам сюрпризы одним разом. Я до сих пор нахожусь под впечатлением вопиющей заурядности обстоятельств, благодаря которым вы вышли на «Замечательную находку» в «Историческом вестнике». Вот и у меня такая же привычка: прочитаю нужную статью в журнале и потом обязательно его пролистаю — мало ли еще что там имеется интересного. Но почему-то мое любопытство пока ни разу не было вознаграждено — вам же выпала удача, да еще какая! И с Сизовым вам поразительно повезло: обнаружить мимоходом единственный источник информации — такое ведь тоже случается редко. Сразу после нашей последней встречи я познакомился с материалом о Захарьиной пустыни в «Любителе древности». Ну и история! Загадочное начало, загадочный конец. Должен сказать, последнее чудо в Захарьиной пустыни — так называемое «действо» во время ее осады — мне показалось более впечатляющим, чем чудеса Евлария. Вы помните описание этого события в следственном деле, пересказанное Сизовым? Я имею в виду некоторые подробности в докладной офицера, руководившего осадой, который узнал о случившемся от очевидца. Там есть одна любопытная деталь: участники «действа» стали после него «тихими». Похоже на шок, вы не находите? Я могу это себе хорошо представить, очень даже хорошо! А потом вдруг какая-то дремучая уголовщина. Кто пролил кровь и зачем? Как связать одно с другим? И куда все же делись люди? Неужели правда сгорели вместе с монастырем, как заключило следствие? Среди них, помнится, была беременная женщина, подруга атамана. Эта подробность делает конец Захарьиной пустыни особенно драматичным. Впрочем, есть одно обстоятельство — неизвестное Сизову, но известное вам и мне, — которое заставляет думать, что по крайней мере один из осажденных спасся. Как бы тогда уцелело «Откровение огня»? Последний кенергиец оставался в Захарьиной пустыни до конца, а значит — и эта книга. Кто-то должен был вынести ее из монастыря, чтобы она спустя сто лет могла обнаружиться в Благовещенском монастыре под Тамбовом, а потом, еще через сто пятьдесят лет после этого, попасть в фонд АКИПа. Разумеется, такое рассуждение оправданно, если верить, что сообщение о кенергийской рукописи в «Историческом вестнике» отражает действительность и что это именно она поступила к нам в 1938 году. Хочу вам признаться, что в последнее я верю все меньше.

Здесь он остановился, чтобы дать мне возможность удивиться. Напрасно он прервался: я и не подумал этого сделать. Зигзаг в его «рассуждении» и в самом деле был неожиданным, но я уже привык к зигзагам.

— На это имеется несколько причин, — пояснил Парамахин. — Вот вам такой факт, например. Из документов следует, что «Откровение огня» принесла к нам в архив одна простая женщина, жительница Москвы. Рукопись была ее собственностью. Как, спрашивается, мог к ней попасть скрываемый от всех манускрипт из тамбовского монастыря? Его наверняка хранили там в тайнике, и невозможно представить, чтобы он мог оказаться в случайных руках — даже если Благовещенский монастырь, как и многие другие, был разорен местными жителями. Крестьяне живились, как правило, остатками монастырского имущества, после того как властями была проведена конфискация всего ценного. Логичнее предположить, что кенергийская рукопись попала в какой-то государственный спецхран или осталась лежать в своем тайнике. И тогда поневоле встает вопрос: а что, если «Откровение огня» в фонде АКИПа и кенергийская рукопись — две разные книги с одинаковым названием? Тогда получается другая картина: наш архив приобрел в 1938 году известный вам сборник без начала и без конца, который его владелица почему-то называла «Откровением огня», а манускрипта, написанного в Захарьиной пустыни и хранившегося в Благовещенском монастыре, в АКИПе никогда не было. Единственное объективное основание для подозрений в подмене дает каталожная карточка. И опять начинаешь думать: не связан ли переполох всего лишь с тем, что кто-то из наших работников сорок четыре года назад плохо сосчитал листы и перепутал скоропись с полууставом? Хоть и маловероятно, но ведь не исключено, вы согласны?

Что ж, с этим я, конечно, согласился — ничего нельзя огульно исключать или принимать за должное.

— Когда мы говорили прошлый раз об «Откровении огня», я и представить себе не мог, что столкнусь с таким обилием темных мест и белых пятен, — продолжал Андрей Алексеевич. — Я вам слишком поспешно пообещал, что дело сдвинется с места в течение месяца. Я просчитался — здесь потребуется больше времени.

— Вы имеете в виду кадровую проверку? — уточнил я.

Брови у Парамахина приподнялись.

— Ах да, — спохватился он. — Та кадровая проверка уже закончилась. К сожалению, безрезультатно. Сейчас я предпринимаю кое-что другое — пытаюсь выяснить, сохранилась ли опись конфискованного имущества Благовещенского монастыря. Я уже послал запрос в одно серьезное ведомство, — мелькнувшая на его лице гримаска дала понять какое. — Увы, я не в том положении, чтобы требовать ответа в определенный срок. Вы сколько пробудете в Москве? До начала июня? — Он задумался и предложил: — Давайте договоримся так: вы зайдете ко мне перед отъездом, и я вас ознакомлю с положением дел на тот момент. Конечно, если какие-то новости появятся раньше, я вам обязательно дам знать.

Мне ничего не оставалось, как принять его предложение, после чего Парамахин вздохнул, указал пальцем в пол, подразумевая кабинет директора АКИПа на первом этаже, и сообщил приглушенным голосом:

— Там еще ничего не знают о странностях сборника О517 под названием «Откровение огня». Наш отдел в АКИПе как государство в государстве. С одной стороны, мы находимся в довольно независимом положении, с другой — и спрос с нас больше, чем с других. Если рукопись не соответствует своим «паспортным данным», — это непорядок, говоря языком нашего начальства — ЧП, и я обязан немедленно доложить о таком ЧП директору. Я еще не подготовил для него докладную записку, потому что дожидаюсь подробной описи нашего «Откровения огня», а она пока не готова. В связи с этим я хочу вас снова попросить о той же услуге: воздержитесь, пожалуйста, еще какое-то время от разговоров об этой рукописи. Если кто-то из древников узнает о связанных с ней несуразицах, начнутся всякие домыслы, и они дойдут до директора быстрее нашей докладной. Это для нас чревато далеко идущими последствиями, вы меня понимаете? Если вам потребуется от меня ответная услуга, обращайтесь немедленно: вы можете на меня рассчитывать.

Я не отказал и в этот раз. Услуга со стороны Парамахина потребовалась мне через час, когда ход моих мыслей, уже переключенных на работу, прервало эхо нашего последнего разговора. «„Откровение огня“ принесла к нам в архив одна простая женщина, жительница Москвы», услышал я опять вкрадчивый голос завотдела. Как же я не спросил имя этой «жительницы Москвы»? Если она в 1938 году была не старше тридцати-тридцати пяти, то, по всей вероятности, еще жива! Я вскочил со своего места и пошел к Сове.

— Разрешите, пожалуйста, позвонить от вас заведующему, — попросил я ее.

— Звонить из зала можно только в исключительных случаях, — сухо сказала она.

— Мой случай исключительный. Мне требуется попросить Андрея Алексеевича об одной услуге.

— Может быть, эту услугу могу оказать вам я?

— Это было бы замечательно. Андрей Алексеевич сказал мне, что «Откровение огня» было приобретено у одной москвички. Я хотел бы узнать ее фамилию и адрес.

На лице у библиотекарши обозначилась растерянность.

— Минуточку, — бросила она мне и после обычной процедуры — шкаф на ключ, бумаги в стол — выскользнула за дверь.

Я вышел вслед за Совой и стал ждать ее на лестничной площадке. Скоро она появилась на лестнице вместе с Парамахиным. Они спускались рядом, в ногу, но в искусстве невозмутимости она явно от него отставала.

— Вы хотели бы поговорить о сборнике О517 с его бывшей владелицей? Я понимаю ваше желание, оно закономерно, но, к сожалению, невыполнимо. Я уже сам обращался к этой женщине и ничего не добился. Ей сейчас за восемьдесят, она очень больна и ничего не помнит. Я пообещал ей больше ее не беспокоить. Как вы понимаете, я не могу вам дать о ней никаких сведений из этических соображений. Надеюсь, что в следующий раз окажусь вам полезнее.

Он легонько хлопнул меня по плечу, словно мы уже стали товарищами, и пошел обратно к лестнице.

Сова шагнула к двери зала и оступилась: у нее подвернулся каблук. Я придержал перед нею дверь, давая ей пройти, и заметил, что она по-прежнему нервничала. Зачем она вообще осталась при нашем с Парамахиным разговоре?

Странности — крупные и мелкие — продолжались. Проверку заведующий рукописного отдела от Совы скрыл, значит, его доверенным лицом она не была. Почему он ее не отослал на рабочее место, перед тем как начал со мной объясняться? Мне пришла в голову банальная сентенция: «слабое место мужчины — женщина», — и я увидел другую женщину в другом месте. Она лежала на высоком, просторном крыльце трапезной Захарьиной пустыни, кривясь от боли. Рядом с ней сидел казак, покуривая трубку. С этой картинкой мое воображение мгновенно соединило ряд деталей из легенды о Захарьиной пустыни и материалов следственного дела о ее гибели. События в монастыре у Красного села увиделись мне в совершенно новом свете. «Так вот как это могло быть!» — сказал я себе.

МИХАИЛ

Василиса, голубка ручная, то закрывала глаза, то открывала — очень томилась. Если открывала глаза, то на Филимона и овевала его взглядом. Она всегда была при нем, беленькая, лицом чистая, дочь кузнеца, безоглядно отдавшая себя казаку-бандиту. Хотел бы Филимон, мог бы ее рабой при себе держать, но он не хотел, сам ей служил. Лютый волк для всех, атаман был со своей подругой голубем. Совсем мягкий с Василисой стал, когда она забеременела. Дитя ждали в конце июля. Было решено: этот промысел для атаманши последний. Кто знал, что ее так прихватит на въезде в Захарьину пустынь? Встала с телеги — и рухнула на землю. Сюда, на крыльцо, ее уже несли. В трапезной Василиса лежать не захотела: на крыльце больше воздуха. Отослав ребят на дело. Филимон остался при ней.

Гаврилка появился с новостью:

— У чернецов в погребах винища — залиться. Ребята теперь дорвутся. Ты бы остановил.

— А сам-то что?

— Говорил. Им хоть бы хны.

— Поди скажи опять, от меня. Что еще нашли?

— Да ничего путного. Добро, видать, припрятано. Иль все с собой забрали.

— Как они вообще про нас пронюхали?! — прошипел атаман и распорядился: — Возьми Миньку, возьми Припадка, и втроем походите по задворкам с фонарем, к землице хорошенько приглядитесь. Коль что увидите, сразу ко мне. Без меня не копать!

Гаврилка понимающе кивнул. Он считал себя вторым после Филимона и держался рядом с ним, а не с товарищами.

— Ты иди, иди, — поторопил его атаман.

Гаврилка насторожился, уставившись в сторону приближавшихся к ним голосов.

— Припадок сам сюда валит, — предупредил он Филимона и опять замешкался. — А кто с ним — не пойму. Иль чернецы?!

В следующую минуту перед Филимоном предстали двое в рясах: старичок и длинный изможденный парень. Припадок подтолкнул их поближе к атаману и сказал:

— Вот тебе, хозяин, два братца. На самых задах затаились. Говорят, что о добре ничего не знают.

— Как не знают? Знают! Забыли только! — ласково проговорил Гаврилка. — Мы поможем, и вспомнят.

— Заткнись! — остановил его Филимон и спросил отца Михаила — это был он с Леонидом: — Это на какую радость вас здесь оставили? Или сами остались?

— Сами остались, душа моя, сами, — отвечал тот.

— Душа моя! — передразнил Филимон и, кивнув на иеромонаха, обвел ребят озлившимися глазами. — Видали, сладенького? Ты, старый, или в святые мученики метишь?

— Да как получится, милый.

— Что мне в тебе не нравится, это то, что ты малого заморочил. Он бы без тебя не остался. Глянь, как дрожит, сопляк. Умишко его в царствие небесное тянет, а плоть упирается. Молодая еще, животрепещущая.

Филимон сошел с крыльца и приблизился к монахам. Встав перед Леонидом, атаман пыхнул трубкой и схватил его за правую руку. Знаменский закрыл глаза и сжался. Филимон притянул его руку к себе и высыпал на нее содержимое трубки. Молодой монах завопил и, ударив Филимона свободной рукой в грудь, вырвался. Гаврилка был наготове — подскочил и, заломив руки Леонида, не дал ему бежать.

— Брат Леонид, покажи им, где зарыто, — раздался голос отца Михаила.

Все посмотрели на старика, потом на молодого монаха.

— Да ты что, отец… — выдохнул смятенный Леонид. На него надвинулись Филимон и Припадок.

— Что зарыто? — рявкнул атаман.

Брат Леонид замотал головой. Гаврилка заломил его руки выше, и молодой монах вновь завопил:

— Ничего я не видел! Когда я пришел, они уже кончили!

— Покажи место, — опять сказал Леониду отец Михаил.

— В какой стороне? — насел Гаврилка.

— За поварней! Не ломай больше! Покажу! Только там не то, что вы ищите!..

И Леонид с бандитами пропал в темноте. Отец Михаил и Василиса остались вдвоем. Атаманша закрыла глаза. Старик сел под деревом ждать.

Когда монахов позже закрыли в подвале трапезной, они с час провели в молитве, каждый в своем углу. Отец Михаил молился тихо, неподвижно, брат Леонид — порывисто. Ненужные мысли мешали молодому иноку. Он гнал их, но они были сильнее его. Наконец Леонид не выдержал борьбы и заговорил, не уважая моления старика — он его ненавидел.

— Вот уж не думал, что ты такой! Иуда ты, вот ты кто! Иуда окаянный!

— Сиротам надо подавать, — сказал отец Михаил, и эти слова остудили знаменского. «Воистину!» — отозвалось в его душе, и он увидел Филимона, Гаврилку, Припадка с узкими, как у малолетних, лицами. По мере того как брат Леонид вглядывался в них, они скорчивались и сжимались все больше, превращаясь в страшных и жалких детей-уродцев.

— Что же будет дальше? — вырвалось у молодого инока.

— Ты книгу читай медленно, настроенно. Слова должны впитываться в ум, для этого нужно время. Читай в день по странице, не больше, и держи мысли на прочитанном. Лучше будет оставить прежние молитвы в стороне, — но не обязательно, можешь продолжать молиться, как привык.

Леонид не сразу понял, о чем это вдруг заговорил старик. «Ах, „Откровение огня“!» — наконец дошло до него. Книга по-прежнему была у него за пазухой, но он ее уже давно перестал чувствовать — привык.

— Когда дочитаешь «Откровение огня» до конца, спрячь его. Через год достань книгу и начни читать ее по второму разу, еще медленнее. В ней открываются одна за одной семь тайн. Посвяти каждой из них год. Просто читать о сокровенном — мало, его требуется прочувствовать. Тебе в этом помогут действа, они в книге описаны. Исполняй их в точности и изучай свой отзыв. Если на какую тайну отзыв мал и за год не вырос, оставь ее — далека она пока от тебя.

— А верная ли твоя книга? — опять усомнился брат Леонид.

— Верная, верная, — добродушно поддакнул старик, после чего встал и пошел к бутылям. Они стояли в ряд на полу. Старик присел у крайней, открыл ее, потом снял с крючка на поясе кружку и налил вина. Отпив его, он промолвил: — Много страха в монахах.

— А как же? И бесов много.

— Нет бесов. Есть страх.

«А может, правда?» — задумался брат Леонид и обмяк от размышления. Когда старик протянул ему кружку с вином, знаменец ее послушно взял и стал глотать жгучую влагу. Вино растеклось по жилам и разогнало мысли.

— Не пойму я, как же так получается? — спросил он. — Ты вот к тайнам Святого Духа приобщился, а бражничаешь. Ты что же, всегда этот свой медок пьешь?

— Нет, не всегда. Только когда дух распорядится, — сказал отец Михаил смеясь.

— К чему духу-то хмель?

— Для игры. Дух игру любит.

Сидели на песке у воды. Вода была тихая и блестела. Звезды, луна, костер. Отец Михаил грел ладони у огня. Время от времени он прикладывал их к вискам, щекам, плечам, потом опять приближал к огню. На брата Леонида старик внимания не обращал. Знаменский наблюдал за иеромонахом и радовался, что все так хорошо: что ночь теплая, что сидит он у реки и что видит перед собой святого. Как бы ни чудил отец Михаил, Леонид больше не сбивался с толку: его душа в старика уверовала. Это ум продолжал еще торопеть от странностей захарьинского травника, но не душа.

Молодой инок задумался: «Сколько же мы уже здесь сидим?» Он понятия не имел об этом. Не знал и как они сюда попали. Заметив, что небо начало светлеть, Леонид вознамерился начать утреннее правило. Он встал на колени, но рука его, двинувшаяся ко лбу, чтобы положить крест, остановилась на полпути: он не мог найти слова Иисусовой молитвы.

— Отец, — крикнул в смятении брат Леонид, — скажи мне Иисусову молитву.

— Полную или краткую?

— Полную!

— Господи, Иисусе Христе, люблю Тебя!

Леонид и узнавал, и не узнавал.

— Назови краткую молитву!

— Люблю!

Брат Леонид повторил за отцом Михаилом «Люблю!», и его душа вспрыгнула. Он стал класть поклоны и креститься, повторяя: «Люблю, люблю, люблю!..» Вдруг ему вспомнилось: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного!» Вот она, Иисусова молитва! Леонид повернулся к отцу Михаилу.

— Почто сказал неверно?

— Все верно, милый, что ж тут неверного? — отозвался старик.

— Да как же верно?! — не отступал брат Леонид. — В Иисусовой молитве другие слова: «Господи, Иисусе Христе»…

— После моего пострига наложил старец Иосиф, мой духовник, на меня послушание, — заговорил, не слушая знаменского, отец Михаил, — каждый Божий день тысячу раз Иисусову молитву творить. Твержу я, как положено: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя»… Твержу и дивлюсь: что это у меня душа не легчает, не светлеет — наоборот даже, духота в ней еще больше нагнетается. Раз язык двинулся по-своему. Получилось: «Господи, Боже мой, люблю Тебя!» Обдало меня свежестью, задышал, взбодрился. Дальше только так и говорил: «Господи, Боже мой, люблю Тебя!» Отец Иосиф, как узнал об этом, возмутился: «В своем ты уме, — говорит, — молитву менять?! Да еще так богомерзко. Иль тебя кто из еретиков-духоборов подбил?» О духоборах я и не слышал. Люблю — общее слово. Спорить я со старцем, понятно, не стал, но дальше молился по-своему. Отец Иосиф сердцем чувствовал мое упорство и сокрушался обо мне, добрая душа: «Гордости-то в тебе сколько, милый мой!..» Гордость, брат Леонид, — это брожение. Брожение Энергеи.

«Э-и-и-и!» — зазвучало эхом в ушах у знаменца. «Энергея!» — повторил он одними губами.

— Знаешь, брат Леонид, как питье на хмелю бродит? — спросил иеромонах. — Первое брожение называют «кислым», второе — «сахарным». Бывает еще третье: «гнилое». До третьего брожения, душа моя, доводить не надо…

Вдруг грохнуло, и все пропало: река, костер, отец Михаил. Леонид открыл глаза и увидел лестницу. Сверху падал свет. По лестнице кто-то спускался. Сам он лежал на полу в подвале Захарьиной трапезной. Река, выходит, ему приснилась!

— Эй, чернецы! — раздался окрик. — А ну, вставай!

У соседней стенки поднялся с полу отец Михаил.

— Вставай быстро! — снова услышал брат Леонид и узнал Припадка.

Наверху, в трапезной, монахи увидели Филимона, молодого парня по имени Тимоня и мрачного мужика, которого звали Егором. Лица были напряженные.

— Есть у вас здесь тайный ход? — обратился атаман к отцу Михаилу.

— Нету, милый.

Филимон повернулся к брату Леониду:

— Точно нету?

— Не знаю. Я…

Леонид хотел сказать, что он знаменский, и запнулся: об этом было лучше молчать.

— Что — «я»? — Филимон теперь впился в него глазами.

— Я не знаю, — повторил брат Леонид, но получилось нетвердо, сомнительно.

Филимон дал Припадку знак. Тот подошел со спины к Леониду.

— Не знает он ничего. Он знаменский, — сказал отец Михаил.

— Бежал?! — прохрипел Филимон и побагровел. — Так вот почему захарьинские чернецы все спрятали и убежали!

— Солдат-то много? — спросил старик.

Филимон резко к нему развернулся.

— Кто сказал?

— Собери сюда всех. Помогу спастись, — продолжал монах.

— Кого всех-то? — встрял Припадок. — Ушли уже все, только мы застряли.

— А Гаврилка-то где? — спросил мрачный Егор.

— Собери всех, — повторил иеромонах Филимону. — Скажу, что делать.

Филимон послал Егора искать Гаврилку.

— И Василису сюда приведи, — сказал отец Михаил атаману.

Филимон ощерился.

— Это-то еще зачем? Спит она. Ни к чему ее тревожить.

— Разбуди ее и приведи, — настаивал старый инок и добился, что Филимон пошел к Василисе.

Атаман вернулся один, его подруга переходить в трапезную не пожелала.

— Тогда я сам пойду к ней, — двинулся было с места отец Михаил, но Филимон его остановил.

— Отвяжись ты от нее, старый, плохо ей, — сказал он устало. — Растрясло ее, видать. Лежнем лежит, из-за того и застряли.

Филимон, как оказалось, дожидался, когда Василиса опять сможет ехать на подводе. Ребятам своим повелел уходить, сам же с подругой остался и Гаврилку с Припадком на всякий случай при себе удержал.

Вернулся Егор. Гаврилки нигде не было.

— Бежал, — процедил сквозь зубы Филимон. — Если попал к солдатам, тогда те знают, чем и как нас брать.

Егор взял со стола бутыль и заправился, после чего предложил вино Тимоне.

— Видеть его больше не хочу! — сморщился тот. Оба проспали по пьянке выезд товарищей и потому тоже попали в осаду вместе с атаманом.

— Да ты не святой, ты бес! — загоготал Филимон, когда отец Михаил кончил объяснение.

Замысел монаха развеселил кочаров — такой потехи они бы сами в жизни не придумали.

— Согласен? — спросил отец Михаил Филимона.

— Кто ж не согласится! Лучше не придумаешь!

— И другие пусть скажут.

— Я ж сказал, что согласен! — заявил Филимон. — Зачем тебе другие? Я тут хозяин!

— Пусть каждый скажет за себя! — потребовал отец Михаил. И Филимон опять ему уступил.

«Согласен!» — один за одним проговорили Припадок, Тимоня и Егор, после чего отец Михаил повел всех за собой на выход. Вывалившиеся из трапезной кочары разбудили Василису, так все и лежавшую на крыльце. Она недовольно проводила их взглядом. Филимон, вышедший последним, опустился перед ней.

— Как ты?

— Лучше.

Филимон обнял ее.

— Куда это они поперли? — спросила Василиса.

— Ты знаешь, что старик-чернец удумал?

— А! — отмахнулась Василиса. — Не до него мне… — Закрыла глаза, сморщилась и добавила: — Кажется, опять накатывает!

— Сильно?

— Пока нет. Вот ведь напасть!..

Из левого глаза Василисы потек ручеек. Филимон смахнул его.

— Пройдет.

— Пропадешь ты теперь из-за меня!

— Уйдем! Ты еще не знаешь, что удумал старик… — И Филимон начал рассказывать.

Василиса приложила ладонь ко рту атамана.

— Посиди со мной. Ничего больше не говори, посиди только.

— Сейчас не могу…

Она опять остановила его.

— Да ладно тебе, «не могу». Иль ты здесь не хозяин?!

Филимон сел рядом с Василисой, вытянул ноги, закрыл глаза и замер. Шло время. Никто за атаманом не приходил. Вдруг он почувствовал запах дыма и встряхнулся.

— Или пожар?!

Вскочил и, пообещав скоро вернуться, исчез с глаз Василисы.

За трапезной, у поварни, горел костер. Высокая стопа дров, уложенная прямо на дороге, была вся охвачена огнем. Прыгали языки пламени, разлетались искры. Монахи и кочары вместе стояли у огня. Товарищи показались Филимону осоловелыми. Отец Михаил посмотрел на него ласково, после чего бросил в костер горсть каких-то семян из горшка, который держал в руках. Огонь побелел. Одновременно повеяло сладковатым запахом.

— Костер-то к чему? — возмутился Филимон.

— Для первого действа, — отвечал отец Михаил.

Атаман обвел кочаров взглядом и опять поразился какой-то дремотной блажи на их лицах.

— Эй, мужики, вы чего?

Все трое перевели на него взгляд.

— Вот огонь горит, — заговорил Припадок и, не найдя больше слов, повторил: — Огонь вот…

Филимон повернулся к отцу Михаилу:

— Пошли в церкву, старый. Время идет! Давай стриги нас, как уговор был. Иль забыл уже все?

— Нет, не забыл, — смиренно подтвердил старый инок. — Очищу и постригу.

И, сказав это, он запел. Пение было неслыханным — ни слов, ни напева. Голос у старика оказался молодым. Вдруг он резко взвился вверх. Брат Леонид вскрикнул и зажал уши — звук был пронзительным. У Филимона сдавило горло, и он потер кадык — тот словно задрожал в отголоске. Странное пение, в первую минуту сбившее с толку и кочаров, и Леонида, так же одинаково их всех заворожило: у всех пятерых полуоткрылись рты, а глаза увлажнились.

Отец Михаил замолк, и стало слышно шмеля, кружившего над горшком с семенами.

— Есть такой обычай: очищение огнем. С него начнем… — заговорил иеромонах, и от его слов кочары встряхнулись. Блажь с их лиц как сдуло — они опять сжались, потемнели, заострились.

— Ты чего несешь, старый! — рявкнул Филимон. — Делай, что уговорено! Ишь надумал: очищение огнем! Не было такого уговору!

— Без очищения стричь не буду, — твердо сказал отец Михаил — такой твердости старик еще не показывал. Филимон опешил.

— Не смеши, старый. Чего нас чистить-то? Нас не отчистишь. Пошли в церкву.

— Без очищения стричь не буду, — повторил отец Михаил.

— Да что еще за очищение-то такое? — набросился на монаха Филимон. — Ты как говорил? Пострижешь нас и пошлешь малого с вестью к солдатам, что, мол, зверюги к Богу обратились. Говорил?

Отец Михаил кивнул.

— Малый доложит, что чудо получилось, и будет молить, чтоб солдаты пока монастырь не трогали. Говорил?

Старик опять кивнул.

— Офицер ушами захлопает, к начальству пошлет спрашивать. Пока сыр да бор, мы подкоп из подвала под стену вырыем и тю-тю. Говорил?

— Все верно, — подтвердил отец Михаил. — И так оно и будет. Но сначала очищение.

Филимон в сердцах плюнул и прорычал:

— И долго эта волынка протянется?

— Нет, недолго. Коль не мешкать.

Костер между тем догорал. Отец Михаил послал Леонида за лопатами. Когда молодой инок вернулся, старик взял у него одну из лопат и сказал, чтобы помогал. Монахи стали вместе дробить головешки и разбрасывать их мелкие куски по дороге. Кочары сидели рядом в траве и наблюдали за ними.

— Ты или жарить нас собрался, дед? — спросил Припадок. Насмешка повисла в воздухе.

Наконец получилась полоса углей длиной в несколько шагов. Отец Михаил встал с одного ее конца и сказал брату Леониду встать у другого, после чего спросил кочаров:

— Можно пройти босиком по горячим углям и не обжечься?

— А то сам не знаешь, — ответил за всех насупленный Филимон.

— Так да или нет?

— Ну нет! — зло крикнул атаман.

— А если Господа в себя призвать?

— Тогда поджаришься с ним на пару! — отозвался Припадок и загоготал.

— Разуйся, отроче! — приказал отец Михаил Леониду, и тот послушался. Припадок стих. Кочары все как один уставились на Знаменского. Молодой монах снова встал перед углями, теперь уже босой. Старик спросил: — Есть у тебя какая обуза на душе, отроче?

Губы у брата Леонида задрожали. Он опустил глаза и кивнул.

— Да спадет она с тебя в огонь! — звучно произнес отец Михаил. — Призови Господа и иди. Обуза сгорит, ноги будут целы!

Леонид открыл глаза и закатил их вверх.

— Иди, отроче! — призвал опять старый инок.

Леонид зажмурился и медленно поднял с земли ногу. Отец Михаил расставил руки в стороны и тихо запел. Его пение было теперь ровным — только высоким, без перепадов. Оставаясь с закрытыми глазами, брат Леонид ступил на угли. За первым шагом последовал второй — словно пошел он просто по дороге. На седьмом шаге полоса углей кончилась, Леонид сошел с нее и остановился. Открыв глаза, он прошептал:

— Господи! — и тут задышал часто и шумно. — Что же это?! Как же это?!

Иеромонах шагнул к молодому иноку и обнял его, но тот сбросил руку старика с плеча и бухнулся на землю. Знаменский развернул руками левую ступню, потрогал ее, погладил, потом проделал то же с правой и поднял лицо к отцу Михаилу.

— Целы! Боже милостивый, и правда целы! — воскликнул он. — Ноги даже как окоченели…

Он пробежал мокрыми глазами по уставившимся на него лицам и прошептал:

— Благодать-то какая, Господи!..

— Кто теперь? — спросил отец Михаил и посмотрел на Филимона. Тот поднялся с земли.

4

«От крика к слову,

от слова к значению,

от значения к смыслу,

от смысла к воспоминанию о Нем,

от воспоминания о Нем к Нему».

На лестнице в АКИПе происходило больше событий, чем в его читальном зале. Спустя несколько дней после объяснений с Парамахиным и Совой у меня состоялся там еще один непредвиденный разговор — с Глебовым. Я поднимался в зал, Лева, спускался на выход, и на одном из пролетов мы столкнулись друг с другом.

— Как часто вы здесь бываете? — поинтересовался я.

— Очень редко. Я захожу в АКИП лишь по случаю, навестить завотделом рукописей. Он мой друг, мы вместе учились в университете. Удивлены?

«Теперь он знает о следе „Откровения“ в АКИПе, — подумал я. — И о том, что я прошлый раз водил его за нос…»

— Парамахин значительно старше меня, но мы тем не менее были однокурсниками, — пояснил Лева. — Он поступил в университет уже в зрелые годы, проработав перед этим лет десять в книжной торговле…

— В букинистическом магазине? — вырвалось у меня.

— Верно! Старые книги — его страсть. Я только что рассказал Парамахину об «Откровении огня». После нашего с вами последнего разговора у меня возникла одна любопытная догадка. Я, между прочим, звонил вам вчера в общежитие, чтобы о ней рассказать, но вас не было. Так вот, только что я поделился этой догадкой с Андреем. Его специальность — апокрифы, но он хорошо знает и исихастскую литературу…

«„Откровение“, между прочим, может оказаться и апокрифом! — отозвалось немедленно во мне. — Апокрифом исихастского толка! У Парамахина к кенергийской рукописи есть личный интерес!»

— Так что вы об этом думаете? — услышал я снова Глебова. О чем он только что говорил, я пропустил мимо ушей.

— И какова была реакция Парамахина? — спросил я наобум.

— Парамахина? Ах да. Андрей был, конечно, поражен.

— Вашей догадкой?

— Всем. И догадкой, и фактом существования «Откровения». То, что сообщение об этой рукописи в «Историческом вестнике» 1916 года осталось незамеченным, объяснимо: шла еще Первая мировая война, через несколько месяцев в России произошла Февральская революция, потом Октябрьская. Объяснимо, но все равно поразительно…

Я смотрел на него не понимая: Парамахин поразился фактом существования «Откровения огня»! Он тоже ломал комедию с Глебовым!

— Ну а что вы сами думаете о моей догадке? — снова дошел до меня голос Левы: он был весь внимание. Наверное, он рассказал мне о ней, когда я размышлял о поведении Парамахина. Переспрашивать теперь уже было поздно.

— Я бы хотел сначала услышать от вас больше подробностей, — сказал я.

Глебов посмотрел на часы и смутился.

— Вот досада, я должен бежать на кафедру. Вы будете у себя сегодня вечером? Я вам позвоню.

И он, попрощавшись, пошел дальше вниз.

Вечером по телефону Глебов мне сказал:

— «Кенерга» может быть искаженной «энергией», или «энергеей», как говорили в Византии. Русское ортодоксальное православие это понятие не переняло, а вот исихасты им пользовались.

— Выходит, иеромонах Константин, склонившись над больным Иаковом, призвал в помощь не Бога, а энергию? Здесь что-то не вяжется.

— Как раз вяжется, — уверил меня Лева. — Энергея в древнегреческом языке не совсем то же самое, что современная «энергия» — она означает «активность», «действие». Григорий Палама, основоположник исихазма, считал энергею Божественным проявлением и вел о ней дебаты со своим идейным противником Варлаамом на Соборе 1341 года в Константинополе в присутствии императора. Он эти дебаты выиграл. Глубокая сущность Бога для человека недосягаема, другое дело — энергея: на этом уровне Бог человеку открывается. И открывается как для познания, так и для «синергии», то есть «общего действия». Исихасты говорили, что Бог все еще создает мир, — он это делает через человека. Остроумно, верно?

— Кто из исихастов это сказал?

— Это не цитата, — признался Лева. — Это мой очень вольный пересказ одного из положений учения Григория Паламы.

— Исихазм увлекает и вас лично?

— В определенной мере, — сдержанно подтвердил Глебов. — Мне нравится у исихастов толкование одиночества. Бог — творец в абсолютном смысле, он не повторяется, говорили они. Всякая тварь уникальна. Отсюда следует, что полное взаимопонимание в отношениях друг с другом невозможно — ведь мы понимаем только то, что знаем по себе. Тоска одиночества для людей, особенно сложных, неизбежна. И эта тоска подводит их к Богу Кто, как не Творец, понимает свое собственное творение? Через тоску одиночества Бог переориентирует человека на себя, через энергею дает себя ощутить. Я не верующий, но мне это хорошо понятно. Я узнаю здесь то, что испытывал сам. Бывает, когда впадаешь в прострацию, приходит вдруг в голову вдохновляющая мысль или воспоминание, и чувствуешь прилив энергии, которая неизвестно откуда приходит. Верующий сказал бы: от Бога. И тоски как не было. Спад и подъем энергии как-то связаны с колебаниями чувства одиночества. Исихасты говорили, что энергея — это Бог в ипостаси Святого Духа, вышедший к сжавшейся в одиночестве душе. Кенергийская рукопись, между прочим, называется «Откровение огня». А как снизошел Святой Дух на апостолов? Как раз как огонь.

— Значит, кенергийцы были ветвью исихастов? — подвел я итог.

— С уверенностью сказать это, конечно, нельзя — ведь энергия — мистическое понятие не только в исихазме. Оно присутствует, например, во всех восточных духовных традициях. Речь идет, конечно, о животворной энергии. Китайцы называют ее «чи», тибетцы — «рлунг», а индийцы употребляют даже несколько имен — «прана», «шакти», «кундалини»… — Лева был эрудитом, и передо мной протянулся ряд религиозных символов и понятий, соединивший Лисью гору под Рязанью с Юго-Восточной Азией.

— Но вы бы, я думаю, все же предпочли, чтобы кенергийцы были исихастами, а не даосистами или йогами, — вставил я.

— Исихазм — не самый интересный вариант, — сказал на это Глебов. — Он призывает к осознанию своего достоинства, личному мистическому опыту и духовному развитию, а средство — все та же покаянная молитва: день изо дня повторять согбенно, кладя поклоны: «Господи, помилуй меня». Несоответствие теории и практики исихазма разочаровывает. Я вообще не вижу в христианстве модель поведения, соответствующую его фундаментальному представлению о богоподобии человека. Церковь ставит слишком сильный акцент на наших слабостях, нашем несовершенстве. Кто христианин прежде всего? Погрязший в грехах раб божий. Такое самоощущение закладывается в него с детства церковными службами и закрепляется молитвами. Мыслимо ли, чтобы верующий обратился к Всевышнему без самоуничижения? Например, так: «Приветствую тебя, Господи, это я, твое подобие!» Мне думается, что в раннехристианских общинах, существовавших до утверждения христианской церкви, акцент был другой. Оппозиционные группы привлекают сильные личности, а для них органично чувство собственного достоинства. «Овцами» от христиан потребовалось стать, когда появились «пастыри». Где пастыри, там стадо, где отцы-священники, там дети. Если уж говорить о личных желаниях, я бы предпочел, чтобы в «Откровении огня» выразилась какая-то неизвестная, чудом сохранившаяся традиция раннехристианского мистицизма. Христианский Восток в первые века нашей эры был многоцветен. Там принимали за должное, что к лестнице, ведущей наверх, можно выйти через разные двери. Знаете, какая мысль меня особенно мучит? А вдруг кенергийство было той «дверью», которой недостает в православии таким людям, как я? Трудно смириться, что «Откровение огня» утрачено.

— Может быть, оно уцелело, — не удержался я. — Лежит себе незамеченным в каком-то архиве.

— Это бы меня очень удивило, — усомнился Глебов.

— Бывают же удивительные случаи…

— Это верно, — согласился он. — Удивительные случаи бывают.

МИХАИЛ

Солнце уже садилось, когда брат Леонид вернулся от солдат в Захарьину пустынь. По мере того как он приближался к келье отца Михаила, все громче билось его сердце. Он видел старика, еще не добравшись до него: сидит у себя во дворе, у огня, из котелка поднимается пар — все в точности, как вчера вечером. Так оно и оказалось.

— Отряд привел поручик Мулин, — рассказывал Леонид иеромонаху, устроившись рядом с ним у костра. — Он думал, что в пустыни сидит вся банда, и потому послал за подмогой. Я сказал Мулину, сколько кочаров укрылось в обители. И про их обращение сказал. Он первым делом спросил: «Разве ж такой постриг действительный?» Я не нашел, что ответить. Подтвердить, что постриг был по правилам, язык не повернулся. Я сказал: «Епископ должен решить».

Знаменский писец ищуще посмотрел на отца Михаила.

— Верно сказал, — одобрил тот.

— Но к епископу Мулин не послал — отправил посыльного к игумену. Отец Викентий где-то недалеко. Он постриг уж точно не признает.

— Не признает, — подтвердил отец Михаил и спросил: — Ты и про Василису сказал?

Леонид кивнул в ответ и сообщил:

— Я как от Мулина вернулся, пошел к сараям — посмотреть, как у кочаров дело продвигается. Прорыто еще только наполовину. Посыльный от игумена вот-вот вернется. Как только Мулин получит подтверждение, что постриг недействительный, он здесь. Что ему теперь ждать подкрепления?

— Солнце уже село. Не поведет Мулин сюда солдат в темноте.

Брату Леониду представились бандиты, какими он их увидел, вернувшись от солдат: были они будто сонные мухи.

— А что кочары после очищения как малокровные? Они такими и останутся? — обратился он к старику.

Тот смотрел в огонь, словно не слышал. Потом спросил:

— Василиса сейчас тоже у сараев?

— Да вроде нет.

И опять повисла тишина.

— Отец, или что не так? — встревожился брат Леонид.

Михаил ласково посмотрел на молодого инока и потер ладонью по его спине. Знаменский задышал, словно пустился в бег. Его шея вытянулась, подбородок задрался. Леонид замотал головой и заговорил сбивчиво:

— Мучит меня моя никчемность, отец, сильно мучит! Сподобился великому чуду, а возвестить его как следует не смог. Поручик Мулин мне ведь не поверил. Говорит, «ладно-ладно, верю», а сам не верит. Я говорю ему: «Святой Дух снизошел на кочаров. Нелюдями были, стали людьми». Поручик же ухмыляется. «Ладно-ладно, — говорит, — верю». А сам, чувствую, ни на грош не верит. Случись бы такое при народе, слава бы разошлась повсюду. А так — только я один и видел, мне же — не поверят… Господи, чем заслужил я такую благодать? Мне же ее не оправдать! Я — небратолюбивый, трусливый…

Отец Михаил похлопал Леонида по спине.

— Да ладно тебе, будет!

Брат Леонид зажмурился и горячо зашептал:

— Боюсь, не выдержать мне увиденной славы Господней! Страх и радость так велики, что не замкнуть их в сердце. Порвут они меня!

— Ну будет-будет! — опять по-старчески усмирил знаменского писца отец Михаил.

Кочары сидели у монастырской стены, за сараями, отдыхали. На земле валялись лопаты. Василиса увидела Филимона, и он увидел ее. Ее лицо расплылось в радости, его же — не изменилось. Атаман чуть задержал взгляд на своей подруге и опустил глаза. Никто не разговаривал.

Василиса погасла. Подойдя к Филимону, она опустилась перед ним на землю, заглянула в лицо и спросила:

— Ты чего?

Глаза у Филимона забегали.

— Да ничего. Вот передышка. Передохнем — опять пойдем рыть. Немного уже осталось.

— Чего — рыть?

— Я же говорил тебе. Подкоп под стену. Из крайнего сарая подкоп делаем. Там есть подпол, почти до…

— Ничего ты мне не говорил! — вскричала Василиса. — Я тебя и не видела с тех пор, как ты на пожар побежал! Что за пожар-то был? Кто поджег?

— Не было пожара. Костер был.

— Ты чего потом не пришел? И не прислал никого.

— Да вот роем, — буркнул Филимон, по-прежнему избегая смотреть на нее. Она обняла его и почувствовала, как он опал. Василиса отпрянула.

— Да ты что такой безразличный? Или правда монахом стал?

— Подожди с этим.

— Чего ждать-то?

Голос Василисы звучал все громче, лицо разгоралось. Она оглядела кочаров.

— Да вы как хворые!

Никто и не посмотрел в ее сторону. Василиса опять метнулась к Филимону, схватила его за рукав и потянула:

— Пойдем!

— Куда?

— Да хоть куда! Пойдем!

Филимон освободил свой рукав и сказал:

— Ты иди сама, полежи еще в покое, пока мы роем. Для тебя ведь и роем — сами-то мы через стену бы махнули. Я пошлю за тобой, когда подкоп кончим.

— Пойдем, Филимон! — потребовала Василиса. — Переговорить надо!

— Потом и переговорим.

— Ты хоть бы спросил, как я! Может, я подыхаю!

— Как ты? — послушно спросил Филимон.

— Да этот старый козел вас попортил! — заголосила Василиса, обводя кочаров почерневшими глазами.

— Ну чего разошлась! — раздалось со стороны.

Василиса узнала по голосу Припадка. В ярости она схватила полено, валявшееся рядом, и резко повернулась к нему.

— Сидим мы у огня, уху ждем, — рассказывал отец Михаил притихшему Леониду. — Хорошо так — река, тепло, лягушки квакают, сами языки распустили. Стало меня подмывать: пойти бы искупаться…

Брат Леонид внезапно схватился за котелок и, вскрикнув, одернул руку. Он посмотрел умоляюще на замолчавшего иеромонаха.

— Отец, давай еще раз большой костер разожжем! Прямо сейчас! Здесь!

Старик опустил глаза.

— Отец! — вскричал Леонид. — Хочу снова по углям пройти! Еще одну обузу мне сжечь надо!

— Сейчас не время.

— А давай без углей! В огонь ступлю.

— Мало тебе обожженных рук?

— Так то ж без твоей молитвы, только с моей.

— И с моей молитвой ноги сожжешь, если прямо в пламя станешь.

— И с твоей?.. — растерялся брат Леонид. — Как же так? Коли вера…

— Господь безмерен, плоть же меру имеет.

Отец Михаил поднялся и пошел в свою пристройку. Он вернулся оттуда с ведром, которое протянул Леониду.

— Сходи за водой, душа моя.

Молодой инок нехотя поднялся.

— Книга-то моя все при тебе?

Брат Леонид положил ладонь на грудь и посветлел.

— Здесь она.

Иеромонах улыбнулся и махнул ему рукой — иди, мол. Леонид отправился к колодцу, недоумевая, чего это отцу Михаилу так спешно вода понадобилась. Улыбка старика показалась ему виноватой, взмах руки — прощальным.

Земля была темной, небо же еще не погасло. В его синеве стали проступать звезды. Брат Леонид смотрел на них и умилялся: свет негасимый, костры небесные, чистый белый огонь. Голова у него покруживалась. Не спеша шел он с полным ведром обратно к отцу Михаилу.

Приблизившись к срубу, Леонид увидел на тропинке шагах в двадцати от иеромонаха еще кого-то. Кто это был, знаменский разглядеть не мог. Он ускорил шаг и тут услышал с задворка женский крик. «Василиса!» — определил он и побежал по тропинке, обливая ноги водой из ведра. Брат Леонид оказался на задворке в тот момент, когда Василиса замахнулась на отца Михаила, все так же сидевшего на камне. В руке у атаманши было полено.

— Стой! — закричал Леонид.

Василиса резко опустила полено. Старик рухнул на землю. Атаманша обернулась на Знаменского и в следующий миг уже нацелилась на него. Леонид схватился за ведро обеими руками, отскочил в сторону и окатил ее водой. Василиса отпрянула и, потеряв равновесие, упала. Леонид бросился к отцу Михаилу. Тот лежал маленький, бездыханный. Из его темени текла кровь.

* * *

В последний месяц своего пребывания в Москве мне надо было много ездить по городу, и я взял напрокат «жигули». В начале мая я приехал на нем в АКИП. Оставить машину поблизости от входа оказалось невозможным. Я обнаружил место несколько поодаль, в коротком тупике. Там по обе стороны стояло уже несколько автомобилей. Я проехал в самый конец и припарковался.

Поднимая ручной тормоз, я увидел в зеркало знакомую асимметричную фигуру: Парамахин. Он подошел к «москвичу» на противоположной стороне. Не знаю почему, но мне захотелось посмотреть, как он водит машину. Я повернул свое зеркало так, чтобы было удобно наблюдать, и остался ждать, пока архивист отъедет. Но странное дело, сев в свой «москвич», Парамахин снял очки и остался сидеть. Меня он не видел.

Прошло несколько минут, но завотделом и не думал уезжать: он кого-то дожидался. Продолжать дальше следить за ним стало совсем неприлично, но и выйти теперь вдруг из машины было неловко: о том, чтобы пройти мимо него незамеченным в узком безлюдном тупике, не могло быть и речи. Пока я искал выход из дурацкого положения, оно усугубилось еще больше: в переулке появилась Сова.

Она подошла к машине Парамахина, села в нее и так же, как и он, сняла очки. Минуту-две они разговаривали, потом Парамахин обнял Сову и прижал ее к себе.

Я достал свои записи и стал их читать — заняться мне больше было нечем. Время от времени я был вынужден поглядывать на архивистов, чтобы контролировать ситуацию. Так продолжалось минут пятнадцать. Наконец Сова вышла из машины и оставила Парамахина одного, а через пару минут ушел и он. Я так и просидел незамеченным. Подождав еще немного, я отправился в АКИП. Сову я там не увидел — в тот день в зале дежурила Мальчик.

Свидание Парамахина и Совы не шло у меня из головы. И здесь факты не увязывались друг с другом. Не те это были люди, чтобы заводить на работе простую интрижку. Что за странный роман? Когда и как они сблизились? Парамахин, между прочим, носит обручальное кольцо.

Я вспомнил удивлявшие меня перемены во внешности и поведении Совы. Они появились где-то в середине марта, после… Нет, я не хотел сразу соединять одно с другим — ЧП и ЧЛ: «чрезвычайное происшествие» и «чрезвычайную любовь». Я взялся искать другие возможные варианты. В каких обстоятельствах завязалась любовная связь угрюмой библиотекарши и ироничного заведующего? Как они вообще могли оказаться наедине? Остались однажды после работы с неоконченными делами и были случайно закрыты в АКИПе рассеянным милиционером? Или же они оказались как-то вместе за столом на дне рождения одного из сотрудников отдела? Пара бокалов вина развязала языки, разговор перешел на личное, разжег интерес друг к другу… Нет, это не вязалось.

Я решил подойти с другого конца: что их могло сблизить? Уж конечно, не вид спорта. Может быть, сексуальная неудовлетворенность? Теоретически возможно, но я чувствовал: не то, опять не то. Все версии не выдерживали логических доводов или были психологически уязвимы. Все, кроме одной — той, что напрашивалась сама собой: Сову и Парамахина соединило «Откровение огня». Это было логично, соответствовало их характерам, увязывалось с обстоятельствами.

Однако и этот вариант при дальнейшем анализе обнаружил слабое место. Допустим, что в тот день, когда с моей помощью обнаружилась пропажа «самой интригующей древнерусской рукописи», они оба почувствовали одну и ту же муку — но не кинулись же они друг другу в объятия только из-за этого! Конструкции не хватало еще какого-то опорного элемента — без него она шаталась. Уж не нашли ли Парамахин и Сова каким-то образом «Откровение»? Нашли — и держат это в тайне ото всех? Тайны сближают даже врагов.

Парамахин работал в книжной торговле, и у него остались связи с букинистами, соображал я дальше. Нет, не то, не то. Не станет Парамахин тайно продавать «Откровение огня», да и какие деньги он за него может получить? Это Москва, а не Нью-Йорк. Скорее, он присвоит рукопись себе, он ведь библиоман, фанатик… Но идти на такое в его положении?! Нет, это было бы слишком глупо. Может, он прячет «Откровение» в ожидании моего отъезда, чтобы потом заявить о себе как о первооткрывателе кенергийской рукописи? И это выглядело глупо — ведь я и из Голландии могу обнаружить такое грубое надувательство и устроить скандал…

Окончательно заблудившись среди логических доводов, я заключил: «Наверное, это и правда любовь. Потому и необъяснимо».

Моя следующая встреча с Совой произошла через неделю. Я приехал в АКИП к открытию и собирался проработать там целый день. В зале дежурила как раз она.

— Давно вас не было видно! Я уже думала, что вы уехали, — приветствовала меня библиотекарша. Дежурные слова, но из ее уст их было услышать приятно.

— Я уезжаю 3 июня. Зайду к вам еще раз-два — и все.

— Вас будет здесь не хватать. — Сова мило улыбнулась. Приятная девушка, не подумаешь теперь, что она когда-то была подвержена ипохондрии.

— Уже готова опись сборника О517?

— Еще нет.

— Ваш заведующий то верит в подмену, то нет. А как вы?

— Мое мнение не изменилось, — сказала она и отвела от меня взгляд. Я успел в нем уловить что-то странное. В следующий момент я сделал то, чего делать не собирался: я взял со стола чистый бланк требования, записал номер телефона на моем этаже в общежитии и номер своей комнаты, после чего протянул бланк Сове:

— На всякий случай. Вдруг в ближайшее время что-то изменится.

— В ближайшее время ничего не изменится, — сказала она, кладя мой листок в карман.

Многое изменилось уже в тот же день. Я прервал работу в читальном зале, чтобы пообедать, и, когда вернулся, увидел в вестибюле на первом этаже молодого человека, прикреплявшего к стене афишку. Я приостановился, чтобы ее прочитать, и узнал, что через неделю созывалось общее комсомольское собрание АКИПа. В повестке дня были подготовка к городской конференции и персональное дело. Фамилия, указанная во втором пункте, была женская: Н. Демьянова.

Войдя в читальный зал, я приостановился у стола дежурной и сообщил Сове об объявлении.

— Что могла натворить эта девушка?

— Какая девушка?

— Н. Демьянова. Вы ее знаете?

Сова покраснела и опустила глаза.

— Нет, не знаю!

С этими словами она встала и вышла из зала.

«Уж не сама ли она „Н. Демьянова“?» — подумал я. Фамилия Совы была мне не известна. Я попытался вспомнить ее имя, раз мимоходом названное Парамахиным, и не смог. Если «Н. Демьянова» и правда Сова, не связано ли ее «персональное дело» каким-то образом с неразберихой вокруг «Откровения огня»? А может — со мной? Вдруг кто-то счел, что Сова ведет себя недостаточно бдительно с иностранцем! Мне рассказывали об историях такого рода.

Я вернулся к своему столу и переключился на работу, за которой просидел, не вставая, часа два. За это время у меня за спиной обосновалась Мальчик. Я обратил внимание на перемену, когда мне потребовалось пройти к каталогу. И в конце дня, когда я сдавал рукописи, в зале по-прежнему дежурила Мальчик. Я вспомнил фамилию на объявлении и спросил библиотекаршу на проверку:

— А где ваша коллега Демьянова?

— Ее сегодня не будет, — неохотно ответила Мальчик, давая понять, что мне не следует рассчитывать на подробности.

Это было во вторник, а в пятницу я снова наведался в АКИП. Мне хотелось убедиться, что неприятности Совы никак не связаны со мной лично. Я решил прямо спросить ее саму о «персональном деле» и, если я и правда имею к нему отношение, помочь ей выпутаться из неприятного положения. Пятница была днем дежурства Совы, но в читальном зале я опять обнаружил Мальчика.

— Я ожидал увидеть сегодня вашу коллегу. Она что, заболела? — спросил я.

— Она уволилась, — последовал ответ.

— Почему?

— Этого я не знаю, — сказала неразговорчивая Мальчик.

Вот тебе и «в ближайшее время ничего не изменится». И это было только начало. На следующий день, в субботу утром, Сова была у меня. В дверь постучали, я открыл, а на пороге — она. Не дав мне выразить удивление и даже не поздоровавшись, она жестом попросила меня следовать за ней.

Мы прошли по коридору, вышли на лестницу, спустились этажом ниже и остановились на лестничной площадке. В правой руке у Совы был полиэтиленовый пакет. Она запустила туда другую руку и показала мне угол книги, переплет которой был обтянут темной кожей. «Откровение!» — пронзило меня. Спрятав книгу обратно, Сова сунула мне в руку записку.

«Не задавайте вслух никаких вопросов. Общежитие прослушивается. Мы можем поговорить завтра, и я вам все объясню. Не думайте ничего плохого: эта книга — моя. Я могу вам оставить ее до завтра при условии, что вы не будете ее фотографировать, переписывать и делать выписки. Кивните два раза, если согласны, один раз — если нет. Мы можем встретиться завтра в 9 утра на перроне станции метро Измайловская. Подумайте и дайте ответ».

Думать было не о чем. Я кивнул два раза. В следующий миг Сова передала мне свой пакет и побежала вниз по лестнице. Я вернулся к себе.

Рукопись, которую я достал из пакета библиотекарши, была заметно тоньше той, что значилась в АКИПе под названием «Откровение огня», и в отличие от сомнительного сборника это название имела. Оно было выведено на первом листе крупным уставом, затем следовал текст, написанный скорописью. Я заглянул в конец книги. На шести последних листах, оставленных автором пустыми, имелись четыре записи, сделанные разными почерками и в разное время. Они принадлежали людям, владевшим кенергийской рукописью. Двое из них назвали себя и сообщили, как они получили «Откровение». Третью запись сделала женщина, представившаяся «первой кенергийкой». Своего имени она не открыла и ничего о себе не рассказала — лишь призналась, что ей трудно читать эту книгу. Четвертый владелец тоже предпочел себя не раскрывать. Его короткая приписка оказалась самой своеобразной — это было грубое ругательство. Начало отзывам об «Откровении огня» положил его первый читатель — инок Леонид: он счел нужным предостеречь начинающих «кенергийцев» от ошибок, которые совершал сам, приобщаясь к «тайнам». Самую большую запись оставил его преемник: некто Никита.

ЛЕОНИД

На другом берегу Латуры горели костры. Никита разделся, сложил одежду в мешок и поплыл через реку, держа свой мешок над головой. Проплыл до середины и попал на мель. Дальше уже можно было идти. Дно было ровное, шлось легко.

На песчаной косе коротали ночь люди, пришедшие и приехавшие к Латурскому старцу. Так называли обосновавшегося в сосняке у реки скитника. Он прославился многими исцелениями, и к нему ехали даже издалека. В теплое время года многие посетители ночевали на косе, чтобы утром попасть в начало очереди — она всегда была длинной, и случалось, что оказавшиеся в хвосте не попадали к старцу в тот же день.

Никита направился к самому большому костру, где собралось человек десять.

— Это все раньше было, — говорил съеженный мужичонка, державшийся знатоком. — Уж такое рассказывают, не знаешь, верить не верить. Ясно дело, когда старец был в силе, он с собой не считался. Сейчас он стал совсем старый и ослаб. А все же, как благословит, так затишье в душе наступает. Идешь лыбишься.

— Говорят, еще позапрошлым летом старец и лечил, и на беседу к себе допускал, — вставила баба, закутанная в теплый платок.

— Не могло такого быть, — решительно пресек ее речи мужичонка. — Уж годов пять никто от него слова не слышал. Теперь только молча благословляет.

Крупный мужик спросил:

— Ну а коль кто немощного привезет? Неужто и немощных обратно отсылает?

— Только благословит, более ничего, — повторил знаток.

— И никакого исцеления? — не верил крупный.

— Давно исцелений здесь не видели.

— Всего-то никто не знает, — утешила баба. — Может, старец кого к себе тайно призывает, чтоб никто не знал.

— Что же, ему людей не жалко более? — продолжал пытать знатока крупный, не обращая внимания на бабу.

— Старец — персона не нашего понятия, — отвечал тот. — Вот молчит он, а почему молчит? Разве ж кто знает?

— Дочку я привез, — открылся крупный. — Вон там она, с бабой моей, лежит. Только заснули. Три года как паралич девку разбил. Коль поднесем ее к старцу и оставим, ведь не отпихнет же он ее от себя?

— Не ты один такой умный. Подносили, оставляли, только без толку это было. Старец глаза закрывал и замирал. Очередь требовала, чтоб больного забрали — все ведь под благословение хотят. Старец в полдень уходит. Кто успеет к нему попасть, кто нет.

— Кто знает, старец буквы еще хорошо разбирает? — влез в разговор Никита.

— При чем тут буквы? Какие буквы? — не понял знаток. — Все старцы святые книги читают.

— Все да не все, кто слаб глазами — не читает, — неуважительно возразил Никита и обвел глазами общество. — Может, кто другой скажет наверняка?

На него посмотрели как на придурка.

— Ну чего привязался? — возмутилась баба в теплом платке. — У людей горе, а он…

Никита перешел к соседнему костру. Там сидел среди спящих пожилой мужик и жевал хлеб.

— Отломи краюху, с утра ничего не ел, — попросил Никита.

Не сказав ни слова, мужик отдал ему свой ломоть. Парень проглотил хлеб, лег, где сидел, и провалился в сон.

Утром старец вышел из скита и сел на камень у дерева. Прямой и сухой, он смотрел в глаза каждому, кто в живой очереди проходил мимо него, и еле заметно кивал. Это было его благословение. Когда подошла очередь Никиты, он остановился перед старцем и поднял руку, в которой держал листок.

— Письмо от моей бабки, — сказал Никита. — Ты ее знаешь. — Он был уверен, что в глазах старца мелькнуло одобрение. Обрадованный, Никита сказал еще громче: — Завтра я приду за ответом.

Старец опустил глаза. И это Никита истолковал как ответ. Мужик, следовавший за ним, толкнул его в спину. Парень положил письмецо на землю у ног старца, сыпнул на него землицы, чтоб его ветром не сдуло, и отошел.

Он думал: «Завтра, на том же месте, будет от старца ответное послание». Он и правда на следующий день увидел там листок, который был похож на его собственный. «Не может быть, чтоб мой!» — не поверил он глазам, прилипшим к белевшей на расстоянии бумажке. Она была сложена так же, как та, которую он вчера оставил, и тоже присыпана землей. «Старец написал ответ на моем листке!» — решил он. Когда подошла его очередь, Никита первым делом поймал взгляд старца. И опять парню показалось, что глаза праведника при виде его подобрели. Со спокойным сердцем Никита поднял с земли листок — его собственный, сомнений больше не было — и отошел. Удалившись немного от очереди, он развернул его. Ни одной строчки не добавилось к тем, что он написал со слов своей бабки Василисы. Никита опешил: «Как же так?!»

К вечеру сгустились облака, и ночь наступила темная. Тем не менее Никита сразу нашел скит старца. Он остановился у двери, прислушался — вокруг домика и внутри него была тишина. Парень тихонько потянул на себя дверь, и она сразу поддалась. Еще одна дверь, из сеней в горенку, была открыта, и он увидел через нее старца, сидевшего на лавке. У его ног, на полу, горела свеча. Старец смотрел на своего гостя. Никита прошел в горенку.

— Я знаю тебя, — сказал он старцу, — ты брат Леонид, мне о тебе бабка Василиса рассказывала. Она раз в молодости с дедом и его людьми от солдат в монастыре пряталась, и ты там был. Ты ведь ее помнишь, верно? Тот монастырь моя бабка подожгла, чтоб от солдат убежать. На деда тогда хворь какая-то напала, и он бежать не хотел — так бабка его огнем спасаться заставила. Ты знал, как они из монастыря выбрались и где потом спрятались, но солдат на них не навел, пожалел их. Верно говорю? Бабка с дедом потом на Кавказе скрылись, там и остались. Я к тебе оттуда пришел. Дед уже умер, бабка еще жива. Грех у нее один есть, тяжкий грех, ты знаешь какой. Отпустить она тебя просит ей этот грех. Я ее покаяние на листке записал и тебе принес. А ты на него даже не взглянул. — Никита достал из кармана листок и протянул старцу. — Вот он. Прочти его сейчас. — Старец не шевельнулся. — А хочешь, я тебе его сам прочту?

Старец по-прежнему смотрел на Никиту и молчал.

— Я к тебе пешком пришел с Кавказа, а ты на меня как на пустое место смотришь! Что ж ты за человек, старый? — возмутился Никита.

Старец закрыл глаза.

— Слушай, старый, бабка на тебя надеется. Самой ей до тебя не добраться, она меня послала. Отпусти ей тот грех, Христа ради, — взмолился Никита. — Дай знак рукой, коль отпускаешь. Рукой-то ты двинуть можешь…

Старец сидел как каменный. У Никиты внезапно сжало грудь. Задыхаясь, парень бросился в сени, из них — на свежий воздух. Там он с трудом перевел дух, но дышать свободно не мог — грудь так и осталась в тисках, они лишь чуть раздвинулись. Ноги повели Никиту в лес. Он брел бездумно, петляя между соснами и стараясь порывистыми вдохами разжать тиски. Когда дыхание наладилось, он обнаружил, что заблудился. Развернулся — и пошел обратно, в намерении выйти к Латуре. Шел по наитию, долго шел — и снова вышел к скиту.

Никита вспомнил о неполучившемся разговоре с Латурским старцем и почувствовал злость. «Нет, я от тебя не отступлю!» С этой мыслью он снова вошел в домик отца Леонида. Дверь в горенку оставалась распахнутой. На лавке, что виднелась в проем одним краем, Никита снова обнаружил старца — только теперь он не сидел, а лежал. Парень прошел через сени и, ступив в горенку, остановился от неожиданности: отец Леонид лежал плашмя, как покойник. Его правая рука, отодвинувшаяся в сторону, безвольно свисала с лавки. Никита подошел к старцу и убедился: он и правда преставился. Парень сделал непроизвольно шаг назад, и тут ему бросилась в глаза книга, высовывшаяся из-под лавки, прямо под рукой покойника. Никита шагнул к ней, взял ее в руки, открыл, но смотреть не стал. «Бежать!» — ударило ему в голову. В следующую минуту парень был уже на крыльце. Книгу он спрятал под рубахой — с мыслью обменять ее на хлеб у чернецов. Монастырей в Рязанской земле хватало, охочих до книг монахов — тоже.

Днем Никита отсыпался в лесу и видел во сне старца. Лицо у отца Леонида было помолодевшим, смотрел он бодро и добродушно.

— Ты ведь умер! — воскликнул Никита.

Старец кивнул, словно подтверждал хорошую новость.

— Ты теперь будешь везде за мной ходить?

— С чего бы это? — отозвался отец Леонид приятным голосом.

— Не ходи за мной! — взмолился Никита. — Ты ведь из-за книги пришел? Хочешь, я ее обратно отнесу. Сам не знаю, чего я ее взял.

— Знаешь, — сказал, смеясь, старец. — Чтоб на хлеб обменять.

— И что ты со мной теперь сделаешь?

— С собой уведу.

— Куда? — в ужасе закричал Никита — и проснулся.

Был день. Никита узнал свою полянку. В глазах у него зарябило от куриной слепоты.

— Иди за мной! — услышал он сзади голос.

Никита вскочил, как ужаленный, и посмотрел назад. За деревом, под которым он лежал, стоял отец Леонид. «Или я все еще сплю?!» Все вокруг было привычного вида, имело верный цвет, обычный запах. Никита, не спуская глаз со старца, дотронулся до ствола — он был твердый, шероховатый. Похоже, и старец был во плоти. Его лицо розовело, глаза смотрели живо, только ряса сбивала с толку — холст такой ослепительной белизны Никита еще никогда не видел.

— Ты мне снишься или ты наяву? — спросил он отца Леонида.

— Я это не различаю, — отвечал старец. — Пойдем.

— Куда?

— Я тебе полянку получше покажу. Она недалеко. К следующему утру туда доберешься. Выроешь себе там землянку, обустроишься, книгу мою читать будешь.

— Ты покойник, — в ужасе прошептал Никита. — Ты меня теперь своей книгой замучаешь…

— Пойдем, пойдем, — поторопил Никиту отец Леонид. — Я тебя выведу к Латуре. Переплыви ее и иди к Богучайскому лесу. Там я тебя встречу.

Никита сорвался с места — и бегом от старца. Он бежал словно невесомый, долго бежал, пока не споткнулся. Упал — и проснулся на той же поляне, только теперь она была потемневшей. Смеркалось. Никита поднялся с земли и услышал за спиной голос:

— Скоро будет совсем темно, не мешкай. Пойдем к реке.

Не оборачиваясь, Никита попросил:

— Отпусти меня, старый. Мне обратно к бабке надо.

— Не надо тебе к бабке. В Богучайский лес тебе надо.

— Ворованную книгу всю жизнь читать! — в отчаянии крикнул Никита.

— Не ворованную, а дарованную, — услышал он спокойный голос.

Никита резко повернулся к старцу.

— Смеешься?

— А ты разве не знаешь, что она тебе дарована? — мягко спросил отец Леонид.

— Кто — я не знаю?! Издеваешься! Я-то все знаю!

— Раз ты все знаешь, тогда тебе должно быть известно, кто ее у лавки для тебя положил.

Лицо отца Леонида было в сумерках темным, но Никита видел каждую его черту.

— Ты?!

Отец Леонид кивнул.

— Напрасно ты, — смущенно сказал Никита. — Я ее читать не смогу. Я только крупные буквы разбираю.

— И мелкие разберешь. Ты ведь крупные разбирать сам научился? И мелкие научишься. Я помогу.

— Посмотришь сейчас на тебя, старый, — ну прям сама доброта. А ты ведь не добрый. Бабку мою ты не пожалел…

— Был я уже у твоей бабки, успокойся, — сказал примирительно старец Леонид.

5

«Зажги костер и вникни в откровение огня.

Узри незримое, вглядевшись в зримое.

Прозрение — это полнота зрения».

Русские считают свою древнюю литературу великой, западные слависты называют ее литературой великого молчания. Бесспорно то, что большую ее часть составляют переводы византийских текстов, разошедшиеся по огромной стране в многочисленных списках. Их качество оставляет желать лучшего: они грешат массой неточностей, произвольными сокращениями, упрощением понятий.

Обращение с текстами в старой России было произвольное. Не только тщательность переводчиков, но и переписчиков оставляла желать лучшего. Списки всегда имеют разночтения, и основное занятие славистов — их исследование. Если несоответствия значительны, можно говорить о разных редакциях. Выявление неизвестной редакции известного текста — уже событие. Шанс обнаружить неизвестный текст настолько мал, что трезвые исследователи его просто исключают. К их категории я не принадлежал.

В 70-е годы, когда я был студентом, самой интересной личностью на филфаке Амстердамского университета считался профессор Рональд Глоун. Он вел семинар по древнерусской литературе. Американец, женатый на голландке, сын австралийца и гречанки, этот человек с перекрестка культур появился на славянском отделении незадолго до меня и успел оживить его своим темпераментом. Его популярность совершенно утвердилась, когда он разместил у себя в кабинете свое собрание старых славянских рукописей и разрешил ими пользоваться студентам.

Прежде у нас работали с фотокопиями и микрофильмами. Рукописи имелись только в Лейденском университете, там их было несколько десятков. Рональд Глоун предоставил в общее распоряжение около ста манускриптов, в числе которых были списки XVII и XVIII веков. Выставив в двух шкафах толстые тома в кожаных переплетах, Глоун возбудил у студентов-славистов небывалый прежде интерес к бедной шедеврами древнерусской литературе. Наверное, сами книги не вызвали бы ничего, кроме простого любопытства, если бы профессор не представил сероватую старорусскую словесность как загадку, как парадокс. Ее недостатки он обращал в ее пользу и научил нас относиться к ее убогости как к таинственному отсутствию совершенства. Трое студентов на нашем курсе решили писать дипломную работу по древнерусской литературе — абсолютный рекорд в истории нашего отделения. Я был в их числе.

Древнерусскую литературу сравнивают с библиотекой провинциального византийского монастыря. В ней преобладают богослужебные, назидательные и догматические тексты. Нерелигиозные произведения можно сосчитать по пальцам — и никаких следов авторов, шедших против течения. Писатели были обязаны самоустраняться и следовать образцам — так называемому канону.

Канон вырабатывался в монастырях. Там писалось и переводилось большинство древнерусских произведений. Игра ума не поощрялась, индивидуальность расценивалась чуть ли не как порок, воображение было ничем иным, как ложью. Личность проявлялась не в замысле, не во взглядах, не в стиле, а во всякой мелкой отсебятине, вроде собственных замечаний, воображаемых деталях, самовольных акцентах и т. п. Таланты обнаруживали себя в иконописи, архитектуре, но не в словесности.

— Имейте в виду, — внушал нам Глоун, — то, что мы не располагаем своеобразными сочинениями, не доказывает, что их не было. До того как любитель старины Мусин-Пушкин не натолкнулся в одном непримечательном сборнике на «Слово о полку Игореве», никто и не заикался о вероятности произведений такого художественного уровня в древнерусской литературе. В старину из ряда вон выходящее задвигалось в угол и легко выпадало из литературного обращения. Сохранилось то, что чаще переписывалось. А что чаще всего переписывалось? Конечно же, полезные, с точки зрения церкви, тексты. Но должны были существовать и другие. Сочинения русских классиков XIX века отличают напряженная внутренняя жизнь героев и широкое осмысление жизни. Невозможно, чтобы подобное как-то не выразилось раньше, уж хотя бы в XVIII веке.

Раз на семинаре Глоун сказал:

— Представьте себе, вы листаете ничего не обещающую рукопись и вдруг подскакиваете на стуле: что это?! В скучную драму под названием «Славистика» время от времени вмешивается Исключительный Случай, и тогда один из нас, библиотечных наседок, не обязательно самый знающий, умный или усердный, вдруг обнаруживает, что он — Исключительный Удачник. Чем хорош всякий случай, это своей демократичностью: он может выбрать кого угодно.

Глоун посмотрел на меня — не знаю, случайно ли или с умыслом, и я покраснел, словно попался с поличным. Я потому и сидел перед ним, что верил в этот Исключительный Случай. Мало того, я ожидал, что он выпадет именно мне. Это была не просто мечта студента — это была глубокая, подсознательная уверенность. При всем своем здравомыслии я не мог освободиться от нее и спустя годы после университета, когда отошел от науки. Она меня в конце концов туда вернула, привела в Москву — и оправдалась! Правда, я обнаружил не то, на что был нацелен — здесь меня мое предчувствие обмануло.

Логично предположить: писателям-оригиналам было легче всего себя проявить в наиболее удаленном от церковного диктата жанре — например, в бытовой повести. Этим жанром я и стал заниматься. Получилось так, что я обнаружил шедевр на другом полюсе словесности. А «оригиналом» оказался монах. Глебов был прав: «Откровение огня» являлось автографом последнего кенергийца, отца Михаила. Снимались ли когда-либо с него копии? Все, что я знал об этом манускрипте, заставляло думать, что он существовал в единственном экземпляре. Оказалась верной и догадка Глебова, что «кенерга» — это искаженная «энергия», а точнее — византийская «энергея». Насколько рассуждения об энергее сближали захарьинских затворников с исихастами, судить было не мне. Я мог только отметить, что эхо учения Григория Паламы в этой книге раздавалось, и оно было здесь не единственным. Меня поразила созвучность многих высказываний в «Откровении огня» с идеями Глебова о раннехристианских «вольнодумцах», религиозное чувство которых, как он считал, отличало сознание собственного достоинства.

Традиционная христианская символика присутствовала в «Откровении огня» минимально, и, я думаю, попади этот текст к консервативному Гальчикову, он бы не признал за ним православной принадлежности. Иная реакция тоже возможна. Что бы ни утверждал мой знакомец из Московской патриархии, игумены Благовещенского монастыря берегли кенергийскую рукопись как святыню — с чего бы они хранили у себя в тайнике «бесполезную книгу»? Возможно даже, что Глебов прав и в третий раз, полагая, что учение Евлария признавали сакральным также какие-то влиятельные лица в кругах высшего духовенства. Можно было ожидать неоднородность реакции и теперешних иерархов на кенергийский манускрипт. Впрочем, не это меня больше всего занимало, когда я читал у себя в общежитии «Откровение огня». Что стянуло на себя мои мысли, это главная тема книги: в ней больше всего говорилось об одиночестве — точнее, о его скрытом значении. С жизненными обстоятельствами оно в этой книге не связывалось.

Самоанализ — современное массовое хобби — был широко распространен и в «препсихологические» времена: как христианское покаяние. Особенно в нем преуспевали монахи. Терзаемые сознанием собственной греховности, они постоянно держали словно под лупой свои мысли и чувства, свойства характера, поведение: то есть свое «я». Оно было помехой для спасения, ради которого эти люди оставили мир. Больше всего они хотели бы оставить в одночасье и свое «я», но этот омут страстей, самомнения и себялюбия не отпускал их души, рвавшиеся ввысь, к Отцу, и в своей оторванности от Него они чувствовали одиночество.

Это чувство было хорошо известно и автору «Откровения огня», отцу Михаилу, но этим и ограничивалась его похожесть на собратьев. В отличие от них, последний кенергиец не считал «я» препятствием для душевных взлетов, что и взялся поведать некоему «отроку». Выбор собеседника был понятен: маленькое, невесомое, детское «я» в отрочестве набухает, тяжелеет и наполняется значением отдельности. В новом самоощущении много тоски по прежней слитности со своими родными, своей средой. Подростки и монахи близки друг другу в переживании одиночества. Само собой разумеется, что в этом и те, и другие хотя бы частично близки всем другим.

В мертвой тишине скованного строгим распорядком общежития МГУ через «Откровение огня» до меня донесся отзвук бесед, которые велись в келье захарьинских затворников. Разговор шел о «тайнах», что следовало понимать в традиционном мистическом значении слова — как невидимое, таящееся в видимом, как несказанное, скрытое в сказанном.

«Вот тебе слова: однажды… единственный… один… одинокий… единство. Что можно о них сказать? Не знаешь? Я скажу тебе: они соединены. За ними — одно».

Соединенность явлений была общим знаменателем «тайн», которые отец Михаил открывал отроку, и первое, чему тот должен был учиться, — это ее чувствовать. Связи были чаще всего подспудными и таились на разных глубинах. Те же закономерности были характерны и для текста кенергийской рукописи. Логика высказываний была не всегда ясна сразу. Кроме того, автор сознательно оставлял между ними пустоты, которые читатель должен был заполнять для себя сам. По стилю «Откровение огня» было похоже на поэму в прозе. Его легче было бы читать, если бы текст был разбит на короткие строчки.

Вот тебе слова:

однажды

единственный

один

одинокий

единство.

Что можно о них сказать?

Не знаешь?

Я скажу тебе:

они соединены.

За ними —

одно.

Тайн было семь. Их ряд начинался с тайны неповторимости, за ней следовала тайна одиночества. Обе они были связаны с целью Божественного Творчества: поддержанием непрерывности жизни через ее бесконечное многообразие. Как и для исихастов. Бог был для кенергийцев Творцом, не любящим повторов. Каждое создание — всегда в чем-то единственное и в своем своеобразии, как бы мало оно ни было, одиноко.

Скрытое значение одиночества поднималось на поверхность порциями в разговоре о пяти следующих тайнах: любви, страха, смирения, причастности всего живого к Вечной Жизни и Божественного равнодушия. Их набор на первый взгляд выглядел сумбурным, но по мере накопления подробностей впечатление разнобоя пропадало. Волны страха, любви и смирения, токи Вечной Жизни бились о берега острова одиночества, омывали его, затапливали, и спасение от тоски приходило тогда, когда они тот остров размывали.

В «Откровении огня» говорилось, что индивидуальность, или чувство «я», — это нить, один конец которой завязан узлом, а другой — уходит в энергею и соединяется через нее с потусторонним, «тайным». Если узел стянут сильно, другой конец нити может не чувствоваться, словно его и нет, а значит — не ощущается и «тайное». Этот образ вкладывал в чувство одиночества вроде бы иное содержание, но на самом деле лишь по-иному передавал ту же самую мысль: подноготная неприкаянности — самоощущение, сдвинутое в одну сторону: в узел. С этого края каждый индивидум отделен от других, единственен по своим особенностям, одинок. В то же время, с другой стороны, там, где «я» соприкасается с энергеей, нет ни разграничений, ни разделений.

Видение тайного — это видение во всех жизненных проявлениях переливов энергеи, всепроникающие токи которой соединяют все существующее друг с другом и Творцом. Энергея не только следует Закону, но и предается свободной Игре. Если бы Господь мог разочаровываться, у Него бы был для этого постоянный повод: Его чада игру энергеи — Его игру — не любят. Они называют ее «произволом случая». Чувство «я», или «узел», стягивает не что иное, как страх — страх перед Игрой. Кенергийцы верили, что постижение «тайного» от него освобождает.

Как представляется «тайное» — светом или тьмой, пустотой или населенным духами миром, как видится Господь, кенергийцы считали второстепенным. Важно, чтобы образы вызывали отзыв в глубине души, чтобы в них узнавалась своя причастность к Вечной Жизни. Религиозная свобода кенергийцев уходила корнями в тайну Божественного Равнодушия. Господу все равно, кто как его воображает. Многообразие представлений о нем — часть многообразия мира. Каждая живая душа добавляет собой новую подробность о Творце и по-своему знает Его.

Бог имел у кенергийцев много имен, которые выражали разновидности Его участия в мистерии жизни: Вседержитель, Разум, Отец, Всевышний, Любовь. Он не «где-то» — Он присутствует везде и во всем как энергея и через нее постоянно ощутим. «Откровение огня» было, в сущности, книгой об обманчивости чувства одиночества. В действительности невозможно быть оставленным Богом или «отойти» от Него — ведь расстояния не существует. Соединенность с Ним может прерываться только в мыслях и чувствах. «И кажется, что ты один…» Часто, и особенно в роковые моменты, неприкаянность и беспомощность ощущаются так явственно, что трудно в них не поверить, но даже когда мы видим себя один на один со своей судьбой, болью и смертью, это не так. В представлениях кенергийцев страдание одиночеством исходит из ограниченного, поверхностного самоощущения, и если последнее меняется, меняется первое. Поскольку личная энергия — то же, что и энергея, их вера в Бога включала в себя веру в свои силы. Отец дает их каждому своему чаду в избытке. Постоянные испрашивания Его помощи в молитвах — такое же недоразумение, как и чувство одиночества.

В «Откровении огня» говорилось, что от одиночества бежать не надо. Через чувство одиночества надо пройти как через туман. Тьма наполнена энергеей, и в ней горит огонь. Отсюда было и название книги.

Этот огонь не жжет.

Невидимый,

он в ночи покажется белым,

золотым

или черным.

Переведи дыхание —

и он пройдет через тебя.

Не спрашивай о нем —

все, что скажет о нем другой, —

лишнее.

Ты знаешь этот огонь.

Вспомни его.

Когда мысли и чувства направлены из «узла» к другому концу «нити», то начинает восприниматься «тайное». Способность к этому дает опыт души — опыт Вечной Жизни, покоящийся в глубинах памяти, под «узлом». Восприятие «тайного» — это, по сути, оживление воспоминаний души о «потустороннем». Для этого кенергийцы применяли действа — мистическую практику с изменением ритма дыхания и использованием силы воображения. Насколько я мог судить, оригинальной ее назвать было нельзя. С моими скромными познаниями в восточной мистике, приобретенными на цикле лекций в Теософском обществе, я видел в кенергийских действах элементы йоги, тибетской тантры, суфизма. Когда я читал рукопись, я все время что-то узнавал. Ассоциации уводили в разные стороны, в том числе в современность: вспоминались, например, экзистенциалисты, Карл Юнг, Виктор Франкел и даже Кен Вилбер, один из авторов трансцендентной психологии.

Впрочем, кенергийская рукопись не удивляла новизной в том смысле, в каком ею не удивляет и всякая истина. Суть вещей не меняется, меняются ее толкования. «Откровение огня» отличали раскованность суждений о сакральном и психологизм оценок человеческих побуждений. Эта книга меня задела, и если бы я отдался душевному волнению, одолевавшему меня при чтении отдельных высказываний, а затем берег бы в себе это чувство, поддерживал бы его, дал бы ему разрастись, возможно, в моей жизни, как говорят сейчас, «вскрылось бы духовное измерение». Такое происходило с другими — я знал об этом из книг, но со мной ничего подобного не случилось. В ту ночь, когда «Откровение огня» попало в мои руки, сильнее оказалось другое возбуждение — интеллектуальное. Феноменальная книга вызвала в моей голове лихорадочное движение, где смешались анализ, гипотезы, умозрительные образы и просто фантазия.

Кенергийское учение было беспрецедентно для своего времени и не увязывалось с местом, где возникло. Тем не менее это было фактом: в захолустном монастыре под Рязанью триста лет жили монахи-мистики, совершенно по-своему исповедовавшие христианство. О происхождении их воззрений можно строить лишь догадки. Являлось ли кенергийство своеобразным ответвлением исихазма? Продолжало ли оно какую-то неизвестную раннехристианскую традицию, как этого очень хотел Лева Глебов? Сказалось ли здесь влияние восточной мистики? И что бы было, если бы по христианскому миру распространилось такое понимание Благой Вести?

Куда меня уводили мысли в ту ночь, когда передо мной лежала раскрытой «самая интригующая древнерусская рукопись», лучше будет оставить для себя. Ночь была сумасшедшей и мысли — тоже. В памяти всплывали мои разговоры с Глебовым и Гальчиковым. Вспоминался мне и священник реформистской церкви, куда меня в детстве водили родители. Став «отроком», я не захотел его больше слушать.

Наверное, самое драматическое недоразумение христианства — это церковное толкование библейско-евангельского положения «человек — чадо Господне». То, что в Священном писании означало происхождение, на практике стало статусом. Только так можно понять, почему послушание для христиан — такая большая добродетель и почему в их религиозной жизни так много чисто детского: страх провиниться (согрешить) и получить наказание, вымаливание прощения, обещание примерного поведения. Любопытно, что в глазах церкви «чадо Господне» не растет. Традиционное церковное наставление верующих таково, что они в своей массе никогда не изживают духовную инфантильность.

То, что взрослый — во многом дитя, считали и кенергийцы, только не малое дитя, а отрок. Такой возрастной сдвиг меняет многое. Отрок — ребенок, в котором пробуждаются силы. Он хочет их испробовать. Он рвется к самостоятельности и делает ошибки. Ошибки отрока как-то нелепо называть грехами. «Расти, отроче!» — повторялось как рефрен в кенергийской рукописи. Своеволие встречало у ее автора понимание, и он открывал отроку глаза на то, что тот еще не осознавал: меру вещей и их скрытое взаимодействие.

Читая «Откровение огня», я обнаружил, что этот уникальный документ сможет интересным образом расширить горизонт моей диссертации. Я предвидел, что «Откровение огня» представляет значительную культурно-историческую ценность, но я не мог ожидать, что эта книга окажется такой интересной для меня самого. В ней много говорилось о том же, о чем я писал свою диссертацию — о «проявлении индивидуальности». Непохожесть, одиночество, стихийность чувств, осознание своих сил и бессилия, внутреннее и внешнее — все это имело отношение к моей теме, а «отрок» был персонажем, которого я искал в бытовых повестях. Интересно было бы соотнести отобранные мной тексты с кенергийской рукописью, но думать об этом не приходилось: передо мной лежал документ, на который я не мог сослаться. Этот факт набирал в весе по мере того, как истекала ночь, а с ней — время, в течение которого я мог располагать «Откровением огня». У меня в кармане все еще была записка Совы с «условиями».

«Эта книга моя…» — написала мне библиотекарша. Что за историю мне предстояло от нее услышать? Неприятные предчувствия сгущались по мере приближения утра и вытесняли эйфорию, которую вызывала у меня кенергийская рукопись. Я представлял дело так: Парамахин и Сова и правда нашли где-то в АКИПе подлинное «Откровение огня». По какой-то причине было решено это скрыть. Тайна свела их, но ненадолго. Произошел разрыв. Манускрипт как-то оказался у Совы. Держать его у себя, будучи в ссоре с Парамахиным, ей рискованно. Она ищет покупателя.

Трудно было предположить какую-то другую причину обращения ко мне Совы, как не желание продать «Откровение». Чем завершится наша встреча, зависело от того, насколько далеко зашли авантюры Совы и сколько она хочет за книгу. Если дело еще можно замять, а желание библиотекарши заработать на «Откровении» скромно, проблем не будет. Я мог бы купить рукопись, передать ее Парамахину и потребовать, чтобы она опять оказалась на своем месте в архиве. Чтобы ввести «Откровение огня» в научный оборот, требовалось, чтобы оно вернулось обратно в АКИП. Если же Сова скрывалась не только от Парамахина, но и от милиции, история становилась криминальной, и еще вопрос, можно ли повернуть ход событий. В этом случае, возвращая «Откровение огня» бывшей библиотекарше, я отдавал бы его в неизвестность.

Не глупо ли придерживаться честного слова в сомнительном деле? Я представил на своем месте профессора Глоуна: он бы сфотографировал «Откровение» без всяких раздумий. Возможно, он даже бы не вернул Сове рукопись — отнес бы ее обратно в АКИП, а с Совой отказался бы и разговаривать. Я так не мог.

НИКИТА

Марья не сразу услышала козу. И сообразила не сразу, что та блеет, потому что недоенная. Когда она доила свою Лушку, просила у нее прощения:

— Опять я чумная. Что я могу поделать?

И как только вспомнила о курах и поросенке? Накормила их. Солнце садилось. Детей все не было.

Длинный жаркий майский день оставил вечеру свое тепло. Марья как присела на лавку у дома, вернувшись от скотины, так и осталась сидеть. Хорошо было на воздухе. Вечерний ветерок пролетал через нее, словно она сама была воздухом. Марья замечала только, как дышала, больше ничего. Из мыслей не пропала только одна: «Где же дети?» Тревоги она не вызывала. Всякий раз, когда эта мысль возникала, возникала и уверенность, что они скоро вернутся.

Дети, все трое, появились, когда рассвело. Натка спросила мать:

— Ты здесь всю ночь сидишь?

— Всю ночь, — отвечала улыбчиво Марья. Сама она ничего не спрашивала. Увидела сыновей и дочь — и не двинулась, только глазами дала понять, что рада им.

Младший сын Марьи Афонька прошмыгнул в избу — он боялся матери, когда она становилась такой. Гриша, старший, подошел к Марье, поднял ее с лавки и увел в дом. Из Марьиных глаз потекли слезы. Переступив порог, она прижалась к груди сына, уже ее переросшего, и расплакалась в голос.

На следующий день пополудни вернулся с промысла Трофим, муж Марьи. Она опять сидела на лавке. Солнце пекло, ей же было хоть бы что. Трофим встал перед Марьей, но она мужа не увидела. Он зло сплюнул и прошел в дом.

— Давно мать такая? — спросил Трофим Натку, мывшую в горнице пол.

— Три дня.

— А ребята где?

— Черт их знает!

— Не ругайся! — крикнул Трофим и выматерился.

Натка продолжала свое дело. Отец сел на скамью, вытянул ноги и сказал:

— Не могу видеть мать, когда она истуканом сидит. Бешеным делаюсь.

— И Афонька такой. Тоже не может.

— А тебе, вижу, на мать наплевать?

— Почему наплевать? Мне не наплевать. Чего беситься, коли ничего нельзя поделать?

— За ней повторяешь. Это ее слова: «ничего не поделаешь». Поделаешь, коли захочешь. Давай обед.

Натка замерла с тряпкой в руке.

— Ну чего стоишь? Говорю тебе: обед давай!

— Мы тебя завтра ждали, — выдавила из себя дочь, не глядя на Трофима. — Все щи съели в обед. Я думала новые варить завтра.

Отец сплюнул, встал с лавки и пошел прочь.

Трофим прошел уже Марью, но вдруг остановился и шагнул обратно к ней. Он опять встал перед женой, заслонив ей ту даль, в которую она не мигая смотрела. Но и в этот раз она не подняла глаз — смотрела сквозь него. Трофим опустился перед Марьей на корточки, схватил ее за плечи и поймал ее взгляд. Глаза Марьи чуть сузились, губы дрогнули. Наверное, это было приветствие.

Трофим затряс жену за плечи, следя за выражением ее лица. Марья сморщилась. Трофим стал трясти ее все сильнее и сильнее, но добился только того, что Марья закрыла глаза. Побагровев, муж отпустил ее, сжал кулак и ударил в левый глаз. Лицо Марьи сжалось как при крике, но она не закричала, только застонала. Трофим выругался и ударил жену еще и по правому глазу.

Марья пришла в себя лишь к вечеру.

— Что у меня с глазами? — спросила она Натку.

— Так отец же!..

— А! — поняла Марья.

Ее глаза заплыли, глазницы стали лиловыми.

— Где отец?

— А черт его знает! — только и сказала Натка. Ее братья были притихшие, молчали.

— Уж ты-то, Наташа, хоть бы не ругалась! — попросила Марья.

— Мамка, сколько Натке годов? — спросил вдруг Афонька.

— Двенадцать.

— Я же говорил, что она врет! — оживился он. — А тот лопух поверил.

— Какой лопух?

— Да мужик один. Живет в лесу. Он нас на дорогу вывел.

Марья продолжала смотреть недоуменно.

— Когда вы ходили в лес?

— Опять ничего не помнишь! — рассердилась Натка. — Ты хоть бы к тетке Катерине сходила. Она уже стольким порчу сводила и тебе сведет.

— Что ж я, по-твоему, порченная?

— А какая же?! Сидишь целыми днями как пень, ничего не слышишь, не видишь, не помнишь. Болеть у тебя ничего не болит. Так это и есть порча.

— Тетка Катерина сказала?

— Сама знаю. А то давай сходим к землянщику, чтоб траву тебе дал…

— Бабам не пристало ходить к мужикам, — оборвал сестру Гриша.

— Да землянщик не мужик, он другой! — заявила та.

— Какой еще землянщик? — спросила Марья.

Оказалось, вчера дети заблудились в лесу и набрели на человека.

— Живет в землянке, ест листья, варит травы, — рассказывала Натка. — Дал нам выпить отвара. Выпили — и спать расхотелось. Кожа да кости, а прошел с нами через лес — и хоть бы что, а мы еле на ногах стояли. Комаров не бьет! Дает им себя кусать.

— Так это, должно быть, скитник, — взволнованно прошептала Марья.

Натка обрадовалась, увидев, что мать расчувствовалась.

— Так пошли к нему! Прямо сейчас! Вдвоем. Он тебе и порчу снимет, и синяки под глазами сведет.

— К нему идти полдня, — вмешался Гриша. — Разве мать дойдет?

— Дойду, — заявила Марья.

— С чего это ты вдруг надумала? — удивился Гриша. — Ты б к тетке Катерине сначала сходила.

— Катерина — колдунья, а скитник — божий человек.

— Не божий он! — крикнул Афонька. — Он тоже колдун.

— Божий он! — цыкнула на него Натка. — Это сразу видно.

— А если отец узнает? — попытался образумить мать и сестру Гриша.

— А чего отец? Ему-то что? — огрызнулась Натка.

— Вы, две бабы, к чужому мужику пойдете, а ему все равно?!

— Иди тогда сам с нами. Отец не придерется. И Афонька пусть идет.

— Не пойду я больше в такую даль! — наотрез отказался Афонька.

— Все вместе пойдем, — твердо сказала Марья. Сыновья больше перечить не стали.

Услышав свое имя, он сначала подумал, что голос ему чудится. Крик повторился. Потом послышался другой голос, тоже звавший его:

— Никита!

«Если не отвечать, не найдут», — подумал Никита и смутился этой мысли.

— Здесь я! — отозвался он.

Первой на поляну вышла девчонка, за ней появился ее старший брат. Они поздоровались и тут же похвастались, что дорогу нашли сразу. Тут среди деревьев показалось страшилище с огромными пустыми глазницами — такое ему несколько раз снилось. Никита содрогнулся и закрыл глаза, чтобы вернуть спокойствие. Когда он их открыл, увидел рядом с собой молодую женщину. Она рассматривала его. Глазницы у нее были не пустые, а синюшные, лицо выглядело нечеловеческим оттого, что было разбито.

— Мы к тебе мамку привели. Лечить. Она порченная и избитая, — протараторила Натка. Гриша покраснел от слов сестры.

— Афонька-то где? — притворно спохватился он. Марья оглянулась и дала старшему сыну знак не беспокоиться. Никита, вглядевшись, увидел за деревьями прятавшегося мальчика.

— Пойду Афоньку искать, — заявил, не обращая внимания на мать, Гриша. Как только он двинулся к деревьям, его брат сорвался с места и побежал в глубь леса. Гриша бросился его догонять.

— Наташа, пойди верни ребят, а то еще заблудятся, — сказала Марья.

Когда дочь ушла с поляны, она прошла к землянке, оглядела ее и приблизилась к Никите.

— Сколько ты так живешь?

— Десять лет.

— А самому сколько?

— Тридцать один.

— И мне столько. Надо же как.

Через некоторое время после знакомства с Никитой, только муж отправился на промысел, Марья объявила детям:

— Пойдем сходим к скитнику!

Все трое насупились, но только Афонька подал голос:

— Опять? Не пойду!

— Сходим еще только раз, сынок, ладно? Ну не артачься, голубчик, — попросила Марья, обняв мальчика, и тот согласился:

— Последний раз.

Утро только началось. Отправились тут же и добрались до Никиты чуть после полудня.

— Вы пойдите поиграйте! — сказала детям Марья.

— Где тут играть-то? — заныл усталый Афонька.

— Пойдем, — сказал Гриша и увел младших с поляны.

Никита смотрел на Марью не отрываясь, опять пораженный ее лицом. Синяки исчезли, опухоль спала, очертания надбровий, носа, скул, подбородка стали плавными. Тонкой кости лицо, только желтизна его портила.

— Вот опять пришла… — пробормотала Марья. Ее слабый голос резанул Никиту по живому. И одновременно загорелась его кровь. Огонь был жгучим. Красный огонь. «Водой залить!» — пронеслось у него в голове. Эта мысль была единственной. Ничего не сказав Марье, скитник пошел прочь с поляны. Марья догадалась почему, и ее неуверенность пропала. Она направилась в ту же сторону.

Недалеко от поляны находился овраг, на дне его тек из родника ручей. Никита, спустившись к нему, омыл лицо, снял рубаху, смочил ее и мокрую натянул на себя. Когда рядом с ним опять появилась Марья, он посмотрел на нее спокойно. От его спокойствия она смешалась.

— Ты мне глаза в прошлый раз вылечил, — сказала Марья, глядя в землю. — Есть еще другое. Душа у меня болит. Вылечи мне душу. Ради детей. Детям плохо со мной.

Никита закрыл глаза. Марья взяла обеими руками его руку, поднесла к губам и поцеловала, как целуют руку батюшки. Никиту вновь ожгло. Он освободил свою руку и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Я этот огонь не хочу.

Сказал и пошел прочь. Рубаха его липла к телу. Он удалялся от Марьи, худой, длинный, чужой. Она присела у ручья и оставалась там, пока ее не нашли дети.

После того как гости ушли, Никита вернулся на поляну и сидел до ночи, прислонившись к дереву. Костер он в тот вечер не зажигал и не ел, не пил. О том, чтобы следовать заведенному распорядку дня, не могло быть и речи.

— Это хворь, — сказал он себе.

И в самом деле, на хворь это было похоже. Лихорадка, помутнение ума — словно застудился. Однако тогда в теле была боль, теперь услада. Ее вызывало видение. Оно было омерзительно.

Он знал средство против призраков: вслух громким, ровным голосом надо было описать наваждение в подробностях Старому — как он привык называть отца Леонида. Надо было сначала вообразить перед собой Старого, поздороваться с ним, дать ему ответить на приветствие и потом выложить все, что видишь. Ужасы, вытащенные словами на поверхность из потемков души, редели в воздухе. Но то, что захватило его сейчас, укрылось не в душе.

Вызванный Никитой старец Леонид поблек и пропал — скитник не смог заставить себя заговорить. Как назвать место, где больше всего пылал огонь? Он знал только его бранное имя.

Он гнал от себя отвратительное видение, пока не вспомнил о «тайне смирения». Прежде чем вызывать Старого, надо было хотя бы раз, преодолев отвращение, отдать себя до конца этой напасти, погрузиться в нее, почувствовать ее с изнанки. Он не стал вырываться из марева, когда оно опять накатилось на него. Он дал ему себя проглотить.

Он увидел себя лежащим в траве. Он увидел Марью, вставшую у него в ногах. Марья опустилась на колени и раздвинула его ноги. Медленно, скользя руками вдоль его ног, она задрала его рубище, одновременно наклоняясь над ним. Он почувствовал своей наготой ее дыхание. Он почувствовал ее губы на своем сраме. Его тело задергалось. Видение пропало. Воспоминание о нем в следующее мгновение было нестерпимо.

— Это во мне! Это не приходит в меня — это живет во мне! — вскрикнул скитник. Такую нечисть он в себе не знал. Он думал, что был высветлен. Белый огонь горел в нем десять лет. Как он вдруг пропал? Он верил, что дух его властен над плотью. Сейчас было наоборот. Огонь, горевший в нем сейчас, был красный. Он жег, слепил, чадил. Немного спав, он опять разгорался, и тогда очередной раз появлялась бесплотная Марья. Бесплотная — но его плоть ее чувствовала. Такого томления в теле он прежде не знал. Испытав его раз, хотелось его опять и опять — только его.

В минуты просветления он страдал: «Это ловушка! Старый, помоги вырваться из ловушки!» Ничего не действовало против захватывавшего его наваждения, и меньше всего — молитвы. «Была бы река рядом, прыгнул бы в реку!» И, подумав о реке, Никита вспомнил Латуру и увидел костер на берегу, парня в подштанниках и бабу в полушалке, сползавшем с голых плеч. Полинка. За десять лет первый раз вспомнил о ней, а память ничего не утеряла, даже имя. Темная, охочая, немолодая. Паренек тот, его ровесник, что с ней был, лицо прятал. Полинка же держалась как царица. Оглядела его, как мужик бабу, и спросила: «Как звать тебя, голыш?»

Он столкнулся с Полинкой в ту ночь, когда Старый отправил его в Богучайский лес. Когда плыл через Латуру на огонь, что горел на другом берегу, не думал, что увидит бабу. Зачем будет баба сидеть ночью у реки? Вышел на берег, узел с одежей и книгой над головой — а там она, солдатка гулящая. Назвать ей свое имя он не захотел, так она допытываться: «Ну скажи, миленький. Уж больно понравился ты мне. „Хозяин-то“ у тебя ишь какой вымахал. Глянь, вскочил!»

Он натягивал одежду на мокрое тело под шуточки солдатки, а парень в подштанниках у костра сидел, в землю смотрел — ждал, когда Полинка для него освободится. Она же о нем будто забыла, все Никиту заманивала.

«Весь дрожишь ведь. Пойдем ко мне, я тебе рубаху мужнину дам, твоя-то вся мокрая стала. Вон мой домик, отсюда видать». Увидела, как книгу с земли поднял, оскалилась: «И я по книжкам обмираю. Пойдем, вместе почитаем…» Он спрятал книгу поскорее за пазуху, чтобы развязная баба не ухватилась, и бегом от нее. А на домик ее взглянул, когда бежал мимо — маленький, низенький, у самого откоса.

Сейчас Полинка — старуха. Ей уже тогда за тридцать было… Лицом еще темнее стала, и зубов теперь, поди, не хватает… Тем лучше. «К утру доберусь до Латуры…» — прикинул Никита.

Когда Никита через шесть дней вновь оказался на своей поляне, он обнаружил там дочь Марьи. Натка рыла яму в нескольких шагах от его землянки. Никита осмотрелся и больше никого не увидел.

— Где остальные? — спросил он девочку.

— Дома. Ты где был? Я здесь уже без тебя второй раз рою.

— Ты что надумала?

— Землянку хочу, как у тебя. Я тоже буду много молиться. С тобой вместе. И еще обеды варить.

— Чудачка, какие у меня здесь обеды? — только и сказал скитник.

— Ну тогда дрова буду колоть, за водой ходить.

«Покоя больше не будет», — подумал Никита и услышал всхлип.

— Ты что?

— Я боюсь, что ты меня прогонишь, — сказала Натка.

— Мать знает о твоей землянке?

— Она опять чумная. Как пришли от тебя в прошлый раз, ее сразу и прихватило. — Сбросив с лопаты землю, Натка сердито добавила: — Может, она это нарочно. Чтоб ничего не делать. Сидит себе на лавке, а вся ее работа — на мне.

— Ты свою мать, наверное, не любишь?

— Это она меня не любит. Ничего мне не говорит, даже если хорошая, не чумная. Она ни с кем не говорит. Ее в деревне нелюдимкой зовут. Бабы говорят, отец выиграл мамку у деда. В карты играли, дед проигрался. Мать была чуть старше меня, пятнадцати лет. Отец с ней потом повенчался — как Гришка зародился, так сделал ее своей женой. Он раньше мамке много подарков дарил. А ей все равно было… Ты почему ее прошлый раз прогнал? Она после тебя еще хуже стала.

Скитник смотрел ей прямо в глаза, но взгляд его не падал на нее, а проходил через нее насквозь.

— Эй, ты меня слышишь? — окликнула его Натка.

— Приведи ее сюда опять, — не сразу отозвался он.

Землянку теперь делали втроем — так сказала мать. Сама она уходила вместе с Никитой к роднику в овраге. И в этот раз Гриша, как обычно, копал, а Афонька с Наткой вытаскивали землю мешками наверх.

— Ты куда? — крикнул Афонька сестре, увидев, что та, не сказав ни слова, подалась куда-то от землянки. Сестра и не обернулась.

Афонька возмутился.

— Чего она шастает туда-сюда? А мы — копай?

— Может, у нее что с пузом, — равнодушно отозвался Гриша.

Приходили копать уже третий раз, и всегда было одно и то же: мать велела сыновьям помогать сестре и уходила со скитником в овраг, а Натка, поработав немного, тоже исчезала. В этот раз Афонька пошел за ней. Он видел, что сестра направилась к тропинке, которая вела к оврагу, и скоро нагнал ее. У обрыва Натка свернула с тропы в кусты и пропала между ними. «Подглядывать будет», — догадался Афонька. Незамеченный сестрой, он пробрался к краю обрыва с другой стороны от тропы и тоже стал смотреть вниз.

У родника расположились мать и скитник. Мать лежала на траве. Никита сидел рядом, в руках у него была книга, он читал ее вслух громким голосом. Слова доносились до Афоньки хорошо. Он их не понимал. Смотреть было не на что. «Натка-то чего здесь выглядывает? Или чтение слушает?» — недоумевал Афонька. Он опять вслушался. Очень часто повторялись два слова, одно обычное — «страх», другое — чудное: «энергея».

«Им-то что за дело?» — изумлялся мальчик на мать и сестру, любопытных до какой-то «энергеи». Сам он слушать больше не стал. Афонька тихонько поднялся, чтобы вернуться к Грише, но оступился. Шума почти никакого, только кусты двинулись, а чтение прекратилось. Афонька сжался в комочек в ужасе от наступившего молчания. Наконец вновь раздался голос Никиты. Он спросил мать:

— Хочешь дальше?

— Хочу.

И чтение возобновилось. Убедившись, что он не обнаружен, Афонька крадучись выбрался из кустов. Натка осталась подглядывать дальше.

Трофим вернулся на два дня позже, чем ждали. Рыбы их артель привезла много, и он дома ни на кого без дела не злился. Марья была обычная: по дому все делала, козу доила, за скотиной ходила. Все сама, помощи от детей не требовала.

За столом Трофим объявил:

— Завтра мы опять туда же. Далеко это, конечно, но ничего не поделаешь: нигде нет столько рыбы, как там.

— Что ж, раз надо… — вздохнула Марья.

«А ты и рада, — зло подумал Афонька. — Уже завтра потащишь нас к Никите». Как же он ненавидел эти их хождения. Столько верст переться — и ради чего?! Землянку рыть? Натка затеяла, а мать сказала, чтоб все вместе копали.

После обеда отец пошел в сарай. Афонька за ним.

— Бать, скажи матери, чтоб не ходила больше к Никите.

— Какому Никите?..

— Марья, я тебе должен что-то сказать.

Марья покраснела и села по-другому: поджала ноги, опустила глаза. Сидели, как обычно, у родника, оставив детей на поляне, только Никита в этот раз был без книги.

— Я читал не для тебя. Я читал, чтоб меня не жгло… Ты не знаешь, как меня жгло, когда я смотрел на тебя…

— Знаю.

Никита вгляделся в Марью. Она покраснела еще больше.

— Знала — и сидела рядом, слушала?

— Да я не слушала. Просто сидела.

— Зачем?

— Да как сказать… Не знаю, как сказать. Нравилось мне.

Марья поднялась с земли, постояла немного, потом зашла Никите за спину и села вплотную к нему, спина к спине. Их головы, одновременно качнувшись назад, тоже коснулись друг друга.

— Марья, — заговорил Никита, — есть черта…

Она перебила:

— Я знаю.

— Даже если бы ты была не замужем, мы бы не смогли зайти за нее.

— Знаю, — повторила она тихо.

— Я свою жизнь менять не буду.

— Ничего не говори. Я все знаю.

— Не все. Я хуже, чем ты думаешь. Я ходил к одной гулящей, чтобы…

— Не черни себя! — перебила она его ослабевшим голосом.

— Не черни?! Ты думаешь, во мне нет черного? Что бывают светлые мужики? Светлых мужиков не бывает. Есть светлые старики.

Марья завела назад руки и охватила Никиту.

— Я к тебе больше не приду, — сказала она еле слышно. Скитник взял Марьины руки в свои и вытянул шею, слушая звуки.

— Кто-то идет, — сказал он.

А в это время на поляне ссорились дети.

— Ты куда бегал? — наскочила Натка на Афоньку, когда тот спрыгнул в землянку. Мальчик вдруг пропал, когда мать с Никитой ушли в овраг.

— Куда надо, — буркнул тот, ни на кого не глядя.

— Срань! Только бы не работать!.. — не унималась сестра.

— Тихо! — шикнул на младших Гриша и сморщился, вслушиваясь. Со стороны оврага раздавались голоса.

— Отец с мужиками! — шепотом произнесла Натка и переглянулась с братьями.

— Никого там нет! — громко сказал Афонька. Гриша замахал на него рукой, а Натка пригрозила кулаком.

Тут из оврага раздался женский вопль.

— Мама! — вскрикнула Натка и стала карабкаться из землянки, за ней — Гриша и Афонька. Все трое побежали к оврагу, откуда теперь явственно слышался голос отца. Он бранил мать на чем свет стоит.

Мальчики направились к тропе, а Натка стала пробираться к оврагу напрямую, через заросли. Добравшись до его края, она посмотрела вниз и завопила не своим голосом. Отец оборвал ругань на полуслове и обернулся на крик дочери. Натка бросилась через заросли кустарника к ручью. Там в крови лежали мать и Никита, оба неподвижные. Внизу ее перехватил отец и силой потащил к тропе.

— Пусти к мамке! — орала Натка, вырываясь от него.

На тропе появились братья. Гриша бежал впереди, лицо темное, перекошенное, за ним — скулящий Афонька.

— Мамку убили! — закричала им Натка. Ребята остановились как вкопанные. Отец набросился с кулаками на дочь и бил ее на глазах у сыновей, пока она не упала.

— Вон отсюда! — взревел он и, оставив детей, пошел к своим товарищам. Те сидели кучкой рядом с убитыми и не обращали внимания ни на них, ни на ребят.

Дети вернулись в свою деревню поодиночке. Страшный долгий день кончился. Солнце уже упало в Латуру. Натка, сидевшая на берегу, услышала за спиной шаги, но головы не повернула: ей было все равно, кто приближался к ней. Это оказался Гриша. Он присел на песок рядом с сестрой и тоже, как она, стал смотреть на розовую реку.

— Афоньку не видела? — оборвал наконец молчание Гриша.

— Нет.

— Куда он делся?!

— Здесь ходит.

— Ты его видела?

— Видела.

— А говоришь — нет.

— Забыла.

— Ты чего?

Не дождавшись ответа, Гриша продолжал:

— Он боится, что бить будем. Это ведь он навел отца. Сам мне сказал. Ты не бей его, ладно? Он теперь как бешеный.

— Наплевать мне на него.

— Домой бы шла. Отца дома сейчас нет.

— Нет у меня дома. Нет у меня отца, — ответила Натка бесчувственно. Она сидела как деревянная — не двигалась, глядела прямо перед собой.

— Ты прям как мамка… — пробормотал Гриша и тоже замкнулся.

Молчание прервала сестра:

— Пойдешь со мной обратно в скит мать с Никитой хоронить?

— Когда?

— Сейчас.

— К чему сейчас-то идти? Ночь уже. Пойдем завтра.

— До завтра их звери изгрызут.

— Не изгрызут, — буркнул Гриша и съежился.

— Я пойду сейчас, — сказала Натка и встала как сомнамбула, не отрывая глаз от темнеющей воды.

— Одна?! — поразился Гриша.

Не обращая внимания на брата, Натка пошла прочь от реки.

6

«И сжалась душа, ужаснувшись ночи.

Кто там маячит, крадется, ползет?

Эти призраки, отроче, родит тоска по пестроте.

Это рычание — от вожделения напевов».

От метро Измайловская, что находится на окраине Москвы, мы направились в лесопарк, примыкающий к станции. Утро было пасмурным, и по дороге нам попадались только бегуны и собачники. Когда и они перестали встречаться, Сова спросила:

— Что скажете о книге?

— Интересная рукопись.

Она недоуменно повернулась ко мне — наверное, не ожидала такой сдержанности.

— Как вас, кстати, зовут? — спросил я.

— Надя. Вы свое обещание сдержали?

— Конечно. — подтвердил я и спросил прямо: — Почему рукопись у вас?

Она усмехнулась:

— Вы думаете, конечно, что я ее украла.

— Я думаю, что вы ее нашли и не захотели вернуть в АКИП. Об этом узнали. Был скандал. Вас уволили. Правда, мне не ясны две вещи: почему она все еще у вас и что вы хотите от меня?

— Рукопись у меня потому, что теперь она — моя, — заявила Надя с вызовом. — Две вещи вы угадали: я ее нашла, и был скандал. Только одно с другим не связано. Скандал произошел не из-за того, что у меня обнаружилось «Откровение огня». То, что оно у меня, никто не знает — кроме вас.

Досадное признание: если это так, то у меня вряд ли были шансы убедить бывшую библиотекаршу вернуть рукопись в АКИП.

— Вы меня вызвали сюда, чтобы все объяснить. Я слушаю.

— Пообещайте, что это останется между нами.

Я дал честное слово.

— Книга и в самом деле украдена, — начала свой рассказ Надя. — Только украдена она АКИПом. Этот проклятый архив незаконно отобрал ее в 1938 году у одной семьи. Он эту семью погубил. Отец погиб в лагере, дети пропали без вести, спаслась только мать. Не АКИП, а она — законная хозяйка «Откровения огня». Книги не оказалось на месте, когда вы ее заказали, потому что она вернулась к хозяйке.

«Простая женщина, жительница Москвы», — раздалось у меня в голове эхо разговора с Парамахиным.

— Хозяйка «Откровения огня» позавчера умерла, — продолжила Надя. — Я была единственная, кто приходил к ней в больницу, а рукопись была ее единственной ценностью. Так одно соединилось с другим. За день до смерти она сказала мне, где спрятана книга. Теперь «Откровение огня» принадлежит мне — и принадлежит на законном основании, как наследнице. За право владения рукописью я должна была пообещать две вещи… Опять «две вещи»! — Надя рассмеялась. Смех у нее был дребезжащим. — Только что вы говорили о «двух вещах», теперь — я. Вас это не забавляет?

— Забавляет. Какие «две вещи»?

— Что я никогда не передам «Откровение огня» в АКИП и вообще ни в какое другое государственное учреждение. И что я найду способ опубликовать рукопись за границей, поскольку у нас здесь это исключено.

Новое обстоятельство обрадовать меня не могло. Надя посмотрела на меня с укором.

— Вы, наверное, думаете, что я хочу продать вам «Откровение огня». Нет, я этого не хочу. Да и не могу. Рукопись должна быть издана под мою ответственность — так потребовала Аполлония Максимовна.

— Это уже третья вещь. Выходит, вы пообещали не две, а три вещи.

— Вы считаете лучше меня! — признала она с нервным смешком.

Значит, старушку зовут Аполлония. Необычное имя для «простой женщины».

— Каким образом Аполлония Максимовна стала хозяйкой «Откровение огня»? — поинтересовался я.

Надя посмотрела на меня ошарашенно.

— Откуда вы знаете ее имя?

— От вас. Вы только что его назвали.

— Ах да! — вспомнила библиотекарша, и ее лицо стало печальным. — Извините, я в растрепанных чувствах, — сказала она.

Мой вопрос остался без ответа, и я повторил его.

— Хозяином «Откровения огня» вообще-то был Степан Линников, муж Аполлонии Максимовны, а к нему рукопись попала из Благовещенского монастыря — того самого, о котором вы нашли заметку в «Историческом вестнике». Линниковы жили прежде в селе Благовещенский Посад Тамбовской области, где находится этот монастырь.

— Значит, путь книги был такой: Благовещенский монастырь — Линниковы — АКИП. А дальше? Как «Откровение огня» снова попало к Аполлонии Максимовне?

— Я расспрашивала ее об этом, но ничего не добилась. Конечно же, кто-то подменил рукопись в АКИПе и тайком ее оттуда вынес. Совершенно исключено, что это была сама Аполлония. Мы имеем дело с очень темной историей, и она, по всей вероятности, такой и останется.

— У Аполлонии Максимовны есть родственники?

— Мне известно только о ее племяннике.

— А он не сможет хоть как-то прояснить эту «очень темную историю»?

Взгляд у Нади заострился.

— Он ничего не знает об этом!

— Вы его уже разыскали? — уточнил я.

— Мне пришлось его разыскать — в связи с похоронами Аполлонии Максимовны. Они назначены на завтра.

И тут она спросила без всякого перехода:

— Скажите, это возможно — издать «Откровение», например, у вас, в Голландии? Иначе говоря, если я окажусь в Голландии и приду в издательство соответствующего профиля, там заинтересуются кенергийской рукописью?

— Вполне возможно, если вы сможете легитимироваться.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, если вы сможете доказать свое право распоряжаться рукописью. Мы называем это копирайт. Иначе ни одно серьезное издательство не возьмется за дело.

— А что, есть еще несерьезные издательства? — спросила Надя с вымученной улыбкой.

— Все есть в поднебесной, — уклонился я от дальнейших объяснений. Я потребовал, чтобы она сначала подробно рассказала мне о событиях вокруг «Откровения огня», иначе я даже и думать не буду, как ей помочь. И Надя выложила все — даже то, о чем я и не просил: о своих отношениях с Парамахиным.

НАДЯ

Волнуясь, она постучала в его дверь. «Да!» — отозвался он из кабинета. Она вошла. Он сидел за рабочим столом спиной к двери и писал. Повернулся, скользнул по ней взглядом, протянул: «А, Надя!» — и опять отвернулся.

— Андрей Алексеевич, — начала она и запнулась.

— Что-то срочное? — поторопил он ее, продолжая писать.

Она подошла к столу и произнесла с мрачной торжественностью:

— Похоже, что украдена одна из наших рукописей. Путем подмены.

Парамахин поднял голову от бумаг. Его всегда скользящий взгляд остановился на ней. Теперь она имела для него значение! Сердце у Нади скакануло и громко забилось. Она машинально двинулась в сторону при мысли, что Парамахин услышал ее сердцебиение. «Если и правда произошла подмена, да еще недавно, его снимут», — пронеслось у библиотекарши в голове, и ее овеяло сырым холодком: отдел без этого человека сразу превращался в затхлый подвал.

— Я тебя спрашиваю — какая рукопись? Отвечай же, черт возьми! — донесся до нее его голос.

— К нам ходит один голландец, его фамилия Ренес, — торопливо заговорила Надя, встряхнувшись от его окрика. — Сегодня он заказал рукопись под названием «Откровение огня», XVIII век. Оказалось, что на месте этой книги, с ее шифром, у нас хранится какой-то сборник без начала и без конца. Другое письмо и никакой связи с «огнем». Вот он.

Надя передала своему начальнику рукопись. Он заглянул в нее и отложил.

— Это что же, твоя собственная экспертиза?

— Это установил голландец. Я просмотрела вместе с ним этот сборник. Может быть, при подробном анализе текста что-то и обнаружится про огонь, но письмо-то — не скоропись, как указано в карточке, а беглый полуустав. И количество листов не совпадает.

— Что еще указано в карточке рукописи? — спросил Парамахин.

— Только технические данные. Я уже проверила: опись «Откровения огня» у нас не составлялась. — Надя указала глазами на журнал, который все еще держала под мышкой, и добавила: — Подробности об этой книге обнаружились в другом месте.

С этими словами библиотекарша открыла «Исторический вестник» на заложенной странице и обратила внимание Парамахина на «Замечательную находку». Тот прочел заметку и откинулся на спинку стула, заложив руки за затылок. Первый раз Надя могла открыто наблюдать за человеком, с которым мысленно всегда была вместе. Она ловила всякое движение на его лице: вот сдвинулись брови, вот дрогнули веки, вот сжались и разжались губы. Ее обдала теплая, душная волна. В своих фантазиях она пережила с ним столько интимных моментов, но не один из них не вызвал в ее теле такого сильного резонанса, как этот. Парамахин просто ушел в свои мысли, она всего лишь стояла с ним рядом, но они были соединены, как никогда.

— Как ты наткнулась на эту заметку? — спросил Парамахин, не меняя позы.

— Это не я на нее наткнулась, а все тот же голландец, — отвечала Надя. — Он, между прочим, требует разговора с вами, прямо сейчас.

— Требует! — произнес ее начальник с сарказмом. — Скажи ему, что я сейчас занят. Кстати, а с какой темой он работает?

— Насколько я помню, бытовые повести.

— Насколько я помню, бытовые повести, — со сжатыми губами и, как ей показалось, зловеще повторил за ней он.

Надю бросило в краску. Она опустила голову, мучась, что невозможно спрятать щеки.

— И ты пошла выдавать ему богословское произведение!

— Из названия это неясно, Андрей Алексеевич, — оправдывалась Надя. — И в карточке каталога характер книги не указан.

— Когда ты смотрела карточку — до выдачи или после? — спросил он ее беспощадно.

— После, — призналась она.

— А по нашим правилам, в неясных случаях надо справляться до. — Выдержав паузу. Парамахин смягчился. — Ну ладно, не будем больше о правилах. Теперь другое. Ты завтра работаешь в отделе? Отлично. Сразу после начала рабочего дня я зайду к вам и попрошу Любовь Васильевну дать мне тебя в помощь часа на два. Ты тогда пойдешь в хранение и выпишешь из регистрационных книг, кто и когда заказывал «Откровение огня» со дня его поступления. Пока о случившемся — никому ни слова. И Любовь Васильевна не должна ничего знать.

Парамахин отвернулся от Нади и еще раз пробежал глазами «Замечательную находку», после чего записал себе выходные данные. Возвращая библиотекарше журнал, он распорядился:

— Передай голландцу, что мы займемся выяснением установленных им несоответствий. Скажи, что на это потребуется значительное время. Сообрази сама, что ему еще надо сказать, чтоб он сидел смирно и нам не докучал.

Надя отправилась обратно в зал. На лестнице она столкнулась со своей непосредственной начальницей Любовью Васильевной.

— Ты чего такая красная? — спросила та с обычной бесцеремонностью.

— Красная? — застигнутая врасплох, Надя не знала, что сказать.

— Ну да, красная. Или не чувствуешь?

— Не чувствую, — отнекивалась Надя. — Вам кажется.

— Ну уж конечно! — насмешливо воскликнула начальница.

Надя спустилась на следующую ступеньку и пробормотала:

— Я пошла. Мне в зал надо.

Спускаясь дальше, она услышала за спиной:

— Эх, девка, не в зал тебе надо, а замуж.

Такие подтрунивания шумная, напористая Любовь Васильевна считала в порядке вещей. Надя резко повернулась к ней и отчеканила:

— Я прошу вас больше не говорить, что мне надо. Я это сама знаю.

— Ты чего брыкаешься? Я же с тобой по-матерински, — не теряла добродушия начальница.

— У меня уже есть мать, Любовь Васильевна, — отрезала Надя и направилась в зал. «Ну теперь начнет грызть. Исподтишка», — подумала она с досадой, которую скоро вытеснили мысли об Андрее. Она уже давно называла Парамахина про себя Андреем.

На следующий день, прямо перед обедом, Надя опять была у Парамахина. Он раскрыл блокнотик, который она положила перед ним на его стол, и вопросительно посмотрел на нее.

— Что это значит?

Этот блокнотик он ей дал утром, чтобы она перенесла в него из регистрационных книг все записи, касающиеся «Откровения огня», и даты выдачи рукописи. Блокнотик остался чистым.

— Эту книгу никогда никому не выдавали. — ответила Надя.

— Ты просмотрела все регистрационные книги?

— Все. Начиная со дня поступления рукописи, 3 мая 1938 года, как вы просили.

Парамахин сморщился, словно собирался рассмеяться, но смеха не последовало.

— Невероятно. Просто невероятно. Невозможно поверить, — произнес он в пространство, качая головой, после чего вскочил со стула и прошелся по кабинету.

— Откуда к нам поступило «Откровение огня»? — спросила Надя.

Вопрос Парамахину не понравился.

— Зачем тебе это?

— Интересно, — смутилась Надя.

— Интересно, — повторил он за ней. — Еще интереснее другое: здесь, у нас, лежала совершенно уникальная книга, и никто об этом не знал — ни руководство, ни сотрудники, ни наши древники. В один прекрасный день она пропала — об этом тоже никто не знал. И не знает до сих пор. Просто сюрреализм.

— Никто, за исключением голландца, — вставила Надя.

— А также тебя и меня, — добавил Парамахин. — Голландец и сегодня в зале?

— Сегодня его нет.

— Посмотри, пожалуйста, для меня, когда у него кончается допуск.

— Я уже сама поинтересовалась: 1 июня.

Парамахин сощурился.

— А ты, оказывается, интересуешься всем.

— Когда пропадает редкая рукопись, невозможно остаться равнодушной.

— Невозможно остаться равнодушной, — повторил Парамахин задумчиво. У него была такая привычка — повторять за собеседником слова с собственной интонацией, которая меняла их смысл. — И все-таки я прошу тебя: будь поравнодушней и ничего самостоятельно не предпринимай.

— Вполне возможно, что об «Откровении огня» что-то знает Канин, — с чувством заговорила Надя. — Он работал у нас в тридцатых годах. Вы знаете его память — если когда об «Откровении» был разговор, — он вспомнит. Я могу сама его осторожненько… — Надя не договорила, заметив, как заострился взгляд заведующего.

— Я же сказал, никому ни слова! — жестко сказал Парамахин. — Я хочу сам спокойно выяснить кое-какие обстоятельства. Твое дело — сдерживать голландца.

Савельевский переулок был недалеко от метро Кропоткинская. Он круто спускался к Москве-реке. На его левой стороне, среди низеньких особняков, стоял шестиэтажный дом дореволюционной постройки. Сетки с продуктами, пристроенные за окнами, а также густота звуков и запахов, вывеявывшихся из форточек, обещали грязный лифт, курильщиков на лестничных площадках и несколько звонков у каждой двери. Парамахин остановился у единственного подъезда и достал из кармана бланк справочного бюро, чтобы проконтролировать номер квартиры. Он запомнил его правильно: 19. Здесь жила Аполлония Максимовна Линникова.

Завотделом рукописей поднимался в лифте вместе с тучной угрюмой старухой. Она ехала на тот же этаж. «Уж не Аполлония ли это? — озадачился Парамахин. — Нет, исключено. Этому моржу лет семьдесят, не больше. Она не может быть Линниковой», — решил архивист. Старуха оказалась соседкой Аполлонии Максимовны. Она впустила Парамахина в квартиру и указала ему на дверь в конце коридора.

Внешне Аполлония Максимовна была полной противоположностью своей соседки: маленькая, сухонькая, нервная. Если та походила на моржа, то Линникова напоминала стрекозу. Она сидела за столиком у окна в обществе девушки, которая держала в руках книгу. Гость был ей явно некстати. Когда Парамахин назвался, на лице Аполлонии добавилось напряжения.

— И чего вы хотите? Как вообще можно так с бухты-барахты врываться к человеку? У меня сейчас урок.

— Я сам сознаю, что нарушил нормы приличия, простите, пожалуйста. В справочном бюро могли дать только ваш адрес. Общий телефон у вас в квартире, наверное, записан на кого-то из соседей? Ну вот, потому мне и не дали его номер. Я бы не стал вас так бесцеремонно беспокоить, если бы не важное дело. Вы позволите мне подождать, пока кончится урок? Я буду сидеть тихо.

Линникова нехотя указала Парамахину на единственный свободный стул, который стоял у двери.

Это был урок французского языка. Слушая чистый голосок ученицы, Парамахин обвел взглядом комнату. Напротив него стояла кровать, накрытая стареньким ковриком, рядом находился комод, на нем — шкафчик со стеклянными дверками, где Аполлония держала посуду и книги. Взгляд Парамахина уперся в темный корешок, на котором не было никаких обозначений. Привлекший его внимание фолиант стоял последним с правого края и выделялся как кожаным переплетом, так и размером. «Неужели?! — кольнул Парамахина вопрос. — Не может быть, это что-то другое».

Он дождался удобного момента и спросил хозяйку как мог непринужденнее:

— Можно пока посмотреть ваши книги, Аполлония Максимовна?

Старушка вся заострилась от безобидной, в сущности, просьбы.

— Нельзя. Вы обещали не мешать.

Парамахин извинился и стал обдумывать новую тактику предстоявшего разговора — примечательный фолиант менял дело.

Ученица наконец ушла. Аполлония пригласила Парамахина занять освободившийся стул.

— Я вас слушаю.

— У вас, Аполлония Максимовна, была когда-то старая рукописная книга, «Откровение огня», — начал Парамахин, — вы, конечно, ее хорошо помните.

— Нет, не помню, — сказала старуха, не моргнув глазом.

— Не помните? Вы принесли эту книгу к нам в АКИП в 1938 году. Теперь вспоминаете?

— Нет, не помню, — повторила Аполлония.

Несколько секунд они молча разглядывали друг друга, после чего Аполлония опять сказала:

— Я вас слушаю. Вы зачем пришли?

— Из-за этой книги, — прямо сказал Парамахин.

— Не помню я такой книги.

— В нашей документации значится, что «Откровение огня» было передано в архив 3 мая 1938 года Линниковой Аполлонией Максимовной. То есть вами.

— Передано? — саркастически переспросила старуха. И еще раз повторила в прежнем духе: — Не помню я такого. Если вы, уважаемый, ради этого пришли, то разговор можно считать законченным. Не та стала у меня память, чтобы говорить о прошлом. Знаете, сколько мне стукнуло? Восемьдесят два года. Родилась вместе с веком, пережила два инфаркта, три операции, а хронических болезней сколько — и артрит, и…

— Аполлония Максимовна, — перебил ее Парамахин, — а что это за книга стоит у вас в шкафу? Последняя справа, большая такая, темный переплет.

— Евангелие, — резко ответила старуха.

— Можно посмотреть?

— Нельзя.

Парамахин соображал: встать, подойти к шкафу, открыть дверцу — и книга в руках, прежде чем старуха помешает. От этой мысли у него сдавило горло. Хозяйка смотрела на гостя не мигая, протыкая его взглядом насквозь. «А если там и правда Евангелие? Эта ведьма может тогда такой скандал устроить…»

— Прошу меня извинить, я сейчас ожидаю другую ученицу и больше не могу разговаривать о книгах, — произнесла Линникова.

Парамахин поднялся с места и прокашлялся: от шального намерения еще першило в горле, хотя само оно уже пропало.

— У вас всегда так много учеников? — спросил он.

— Не всегда. Сейчас их много, потому что я на днях расклеила объявление.

— Можно вам позвонить, если появятся еще какие-то вопросы?

— Не надо мне звонить, — сказала Линникова и стала откровенно выпроваживать гостя из комнаты.

По дороге обратно Парамахин смотрел на стены домов и фонарные столбы — искал объявление Аполлонии. Он обнаружил его при подходе к метро, на щите с мелкой рекламой. Когда Парамахин записывал номер телефона «опытной преподавательницы французского языка с многолетним стажем», у него возникла идея.

Надя посмотрела на себя в зеркало и помрачнела: «Как же уродует лицо двойной подбородок!» В туалете, кроме нее, никого не было. Она повернула голову налево, потом направо — жир, портивший линию шеи, стал еще заметнее. Щеки тоже были чересчур круглые. Надя вынула одну за одной шпильки из пучка, волосы упали на плечи. Она придвинула боковые пряди к плечам и опять повертела головой. «Совсем другое дело!» — воскликнула библиотекарша и сняла очки. Если бы еще можно было ходить без очков!

Ее лицо в зеркале было теперь расплывчатым. Надя смотрела сквозь свое отражение и видела смеющуюся стройную блондинку с развеваемыми ветерком волосами. Такой она могла бы быть, если бы похудела на десять кило, покрасила волосы и заменила очки линзами. «Завтра же сяду на диету. Буду откладывать в месяц по десятке для окулиста. После получки, в следующую субботу — в парикмахерскую».

Дверь туалетной открылась.

— Надя? — услышала она возглас Любови Васильевны за спиной и надела очки. За начальницей в комнатку вошла еще одна сотрудница отдела. — Волосы распустила? Пучок тебе лучше. Сделай опять пучок, а то вид неряшливый. Некрасиво, когда космы висят. Правда, Галина Владимировна?

Сотрудница поддакнула. «Коровы!» — разозлилась Надя и посмотрела на часы.

— Обед начинается. Пойду в столовую. А то народ набежит, — сказала она.

Столовая — небольшая комната со столами на четверых — размещалась на первом этаже. К раздаче всегда тянулась очередь. Надя прошла в ее хвост и встала за ветераном АКИПа, старшим научным сотрудником отдела рукописей Иваном Петровичем Каниным, который оказался последним. Рассчитавшись друг за другом с кассиршей, они оба остановились с подносами посреди помещения, глядя по сторонам, не освободится ли где место. В обеденный перерыв, когда в столовой собирался весь архив, стульев не хватало.

Когда за одним из столов, отобедав, поднялись сразу двое, Иван Петрович и Надя вместе отправились туда.

— Было бы лучше, если бы обед для разных отделов начинался в разное время, — сказала Надя, когда они с Иваном Петровичем взялись за блинчики с творогом, которые в этот раз ел весь архив — выбора горячих блюд здесь не бывало.

— А такой порядок и был у нас введен в пятьдесят седьмом году, когда АКИП расширили. Он продолжался до конца семидесятых годов. Разве я вам уже не рассказывал об этом?

Ну конечно, рассказывал и, может быть, даже не раз, вспомнила Надя. О чем еще говорить, оказавшись вместе за одним столом, как не о еде и заведенных правилах? Или о работе.

— Скажите, Иван Петрович, как часто вам приходилось иметь дело в АКИПе с уникальными рукописями? — не долго думая поинтересовалась Надя.

— Смотря что называть «уникальными рукописями».

— Ну скажем, неизвестные прежде тексты.

— Вы имеете в виду, наверное, новые редакции?

— Да нет, я имею в виду новые оригинальные тексты.

Иван Петрович недоуменно посмотрел на Надю.

— Тексты? — переспросил он, акцентируя окончание множественного числа. — Вы это серьезно, Надежда Павловна?

— А что? — в свою очередь невинно спросила Надя.

— Боюсь, что вы, Надежда Павловна, до сих пор неверно представляете себе древнерусскую литературу. Главная фигура в ней не писатель, а переписчик.

— Я это знаю, Иван Петрович, — заверила Канина Надя. «Ты бы сам им был, если бы жил триста лет назад», — подумала она и добавила: — Я же спрашиваю вас об исключениях.

— Исключения подтверждают правила, — сухо сказал ветеран.

Надя опустила обратно на тарелку вилку, которую поднесла ко рту.

— Вы хотите сказать, что исключения все-таки были?

— Нет, их не было.

— Как же тогда они подтверждают правило?

— Своим отсутствием.

Надя опять взялась за блинчики и покончила с ними раньше Ивана Петровича. Глядя на размеренно жевавшего Канина, Надя мстительно сказала:

— Ну и скука — эта наша древнерусская литература.

Иван Петрович бросил на нее колкий взгляд. Прямой, он еще больше выпрямился на своем стуле, дожевал и произнес громче, чем обычно.

— Вы, Надежда Павловна, наверняка измените свое мнение о древнерусской литературе, если получше с ней познакомитесь.

Незнакомые женщины из другого отдела, с которыми они вместе сидели за столом, уставились на Ивана Петровича, и тот вернулся к своему блинчику. После того как соседки ушли, Канин выговорил Наде:

— Как вы можете, Надежда Павловна, так отзываться о нашей литературе? Будь моя воля, я бы вас за такие слова уволил из архива — хотите обижайтесь, хотите нет. Уволил бы за неквалифицированность. Квалифицированный архивист никогда такого не скажет.

— Я же несерьезно, Иван Петрович, — оправдалась Надя.

— Не верю, — сухо отозвался не имевший чувства юмора Канин. — Я это уже давно заметил, Надежда Павловна: вам и правда скучно работать с рукописями. Разве вы не мечтаете о другой работе?

Надя разозлилась — это уже было слишком.

— Мечтаю! — вызывающе подтвердила она. — А что, или нельзя мечтать?

Библиотекарша отхлебнула глоток из стакана с компотом и стала собирать свою посуду — ее полагалось за собой убирать. Иван Петрович смутился.

— Я не хотел вас обидеть, Надежда Павловна. Куда вы заспешили? Вы компот еще не допили…

Надя взялась на стакан и примирительно сделала еще глоток.

— Я на вас так набросился, Надежда Павловна, потому что мне обидно за наши старые книги, — стал оправдываться Канин. — И свои, и чужие их принижают, а они, между прочим, превосходно соответствовали своему назначению. Беда в том, что это мало кто сейчас понимает. Чтение, в понятиях наших предков, должно было воздействовать как акупунктура — возбуждать душевные силы. Какие книги были у нас в старину самыми распространенными? Религиозные сборники. Что о них говорят? Сборная солянка. Тексты большей частью византийского происхождения, ничего свежего, оригинального. Убожество? Это как посмотреть. Наши сборники — все равно что наборы акупунктурных игл. Книги в патриархальные времена имели другое значение, Надежда Павловна, — это ключ.

«Набор акупунктурных игл» — это Наде понравилось. Она с любопытством вгляделась в Канина, которого всегда считала занудой. Столовая между тем опустела. Кассирша, вытиравшая теперь столы, крикнула им:

— Обеденный перерыв кончился! Ну-ну, вставайте, русского языка не понимаете?

Иван Петрович вскочил как по команде, засуетился с посудой. Его блинчик так и остался недоеденным. Надю кольнула жалость: «Маленький оловянный солдатик». Она тоже встала со стула — и напоролась на взгляд Парамахина: он в этот момент входил в столовую. За ним шли другие начальники АКИПа. «Закончилось совещание у директора!» — догадалась Надя. Ее сердце бешено заколотилось. Начальники прошли к раздаче, Парамахин приостановился, давая своим подчиненным подойти к себе поближе. Канин поздоровался с заведующим и что-то виновато пробормотал о долгой очереди.

— Надя, зайди ко мне через полчаса, — распорядился Парамахин.

Иван Петрович начал подниматься по лестнице слишком спешно. Уже на втором этаже он вынужден был остановиться, чтобы отдышаться.

— Вы идите, не ждите меня, а то мы и так уже опаздываем, — сказал ветеран следовавшей за ним Наде, которая в отличие от него возвращаться на рабочее место не торопилась.

— Успею, у меня в зале сегодня всего два человека. Они сами, наверное, обедают.

— Я всегда говорил: нельзя оставлять читальный зал без присмотра, — заворчал Канин. — Можно ведь ввести порядок подмены обедающих дежурных. Он существует во всех порядочных библиотеках.

— К чему это, Иван Петрович? — возразила Надя. — У нас в открытом доступе ничего ценного нет. К тому же вход с сумками для читателей запрещен, и еще милиционер стоит на выходе.

— Он что, обыскивает? — раздраженно парировал старик.

Надя насторожилась.

— Вы думаете, Иван Петрович, что кто-то может спрятать за пазухой рукопись и вынести ее из АКИПа? — с деланным удивлением спросила она.

— Я это не исключаю, — буркнул Канин.

— Но ведь таких случаев не было.

— Это не значит, что их никогда не будет.

— А вы ведь правы, Иван Петрович, — вдумчиво произнесла Надя, — пронести за пазухой рукопись мимо милиционера ничего не стоит… Вы знаете, что мне сейчас подумалось? Вдруг такое уже было, а мы об этом не знаем?

— А инвентаризация на что? — усмехнулся Канин. — Нет, рукописи у нас, слава Богу, еще не пропадали. Сотрудники пропадали, рукописи же — нет.

— Сотрудники? — опешила Надя. — И сколько?

— Одна сотрудница. А что вы вдруг зашептали? Здесь нет ничего такого особенного. Это было в 1949 году. У нас в отделе работала одна молодая девушка, Оля Линникова. В один прекрасный день она не пришла на работу. Мы подумали, что она заболела. Я был тогда профоргом нашего отдела и пошел к Линниковой домой по имевшемуся в отделе кадров адресу — а там такой и не знают.

Поведав об этом, Иван Петрович двинулся к лестнице и, больше не останавливаясь, отправился на четвертый этаж.

В зале Надю дожидался новый читатель. Его требовалось зарегистрировать, ознакомить с правилами, помочь заполнить требования. Надя знала, что полчаса, названные Парамахиным, прошли, но не спешила: мысль, что Андрей ждет ее, действовала на нее как хмель. Когда она закрывала шкаф, чтоб наконец отправиться к заведующему, он заглянул в зал сам и указал ей кивком на выход.

Надя поднялась за Парамахиным на пятый этаж, прошла в его кабинет, дверь которого он для нее придержал, и, не дожидаясь приглашения, уселась на стул у его стола.

— Почему заставляешь себя ждать? — спросил он ее строго, оставаясь за ее спиной. От его голоса она охмелела еще больше.

— Новый читатель появился.

— Новый читатель появился, — повторил он за ней. Надя чувствовала его спиной. Не оглядываясь, она могла видеть его мысленно: руки в карманах брюк, голова чуть набок, глаза прищурены. — Я нашел «Откровение огня», — сказал он отчетливо, ровным голосом.

Надя вмиг отрезвела и рывком повернулась к Парамахину. Заведующий и правда стоял так, как она представляла.

— Но не у нас, — добавил он, не спуская с нее глаз.

— Где?

— У женщины, которая принесла к нам «Откровение» в 1938 году. Теперь она восьмидесяти-летняя старуха. Дает уроки французского языка. У нее много учеников. К ним на днях добавится еще одна ученица. Ничего не понимаешь? Я тебе сейчас все объясню.

Надя слушала его бездумно, захваченная предложенной им авантюрой.

— Согласна? — спросил ее Парамахин. В следующий момент она почувствовала тяжесть его руки на своем правом плече. Плечо загорелось, от него по телу разошлась дрожь. Надя закрыла глаза и вцепилась в стул.

— Позвони ей сейчас. Договорись об уроке. Скажешь, что собираешься изучать французский, чтобы читать в подлиннике Бодлера. Я думаю, это расположит ее к тебе. — Парамахин убрал руку с Надиного плеча. Она услышала бумажный шелест. — Вот телефон, — сказал Парамахин, протягивая листок так, что он оказался перед ее глазами.

Под номером телефона было написано: «Аполлония Максимовна Линникова».

— Линникова! — вскрикнула Надя. — Она работала в АКИПе! Иван Петрович сказал. Значит, она все-таки не пропала! В действительности-то не Линникова пропала, а ее книга! А Канин думает, что наоборот!

Парамахин пододвинул свой стул к Надиному, уселся рядом и посмотрел на нее вопросительно. Надя передала свой разговор с Каниным.

— Оля Линникова, это я точно запомнила.

— Оля? Старуху зовут Аполлония.

— Бывает, что люди стесняются своих вычурных имен и заменяют их обычными.

— Иван Петрович назвал Линникову девушкой? Если Аполлонии сейчас восемьдесят два, то в сорок девятом году ей было сорок девять.

— Тогда Оля должна быть ее дочерью, — растерянно проговорила Надя. — Что же получается? Мать безвозмездно передает АКИПу рукопись в 1938 году, а одиннадцать лет спустя ее дочь устраивается сюда на работу и… Постойте, как же так?! Неужели «Откровение» подменено в сорок девятом году и это обнаруживается только сейчас, в восемьдесят втором?! Уму непостижимо.

Парамахин отвел от Нади взгляд и направил его вдаль.

— Я ничего не понимаю, — призналась ему Надя без всякой уверенности, что он ее по-прежнему слышит. — Дочь выносит рукопись из АКИПа, возвращает ее матери и пропадает, а мать ставит украденную книгу в шкаф на всеобщее обозрение. Я совершенно ничего не понимаю!

— Вот и разберись! — мягко сказал Парамахин и положил руку ей на колено.

Шкаф Надя увидела сразу, когда вошла в комнату Линниковой. Проходя мимо него к столу, она бросила через стекло взгляд на верхнюю полку. Крайней справа на ней стояла книга в белой обложке, на корешке — латинские буквы «Или „Откровение“ стоит слева?» — засомневалась Надя, когда миновала шкаф. В левый угол она и не посмотрела.

Аполлония Максимовна указала ученице на стул и села за стол сама. Их первый урок начался. Шкаф остался у Нади за спиной. «Я же говорила, что старуха уберет рукопись!» — сказала она Парамахину, присутствовавшему в ее мыслях. «Посмотри еще разок и хорошенько!» — посоветовал он ей. Такие диалоги происходили в ее голове постоянно.

Надя отвечала на вопросы учительницы, а сама соображала, каким образом можно будет прямо сейчас еще раз посмотреть на книги в шкафу. Надо было найти повод пройтись по комнате. «Схожу в туалет», — нашлась она. Однако в следующую минуту ей предоставилась другая возможность разглядеть шкаф, и еще более удобная. Аполлонию вызвали к телефону, находившемуся в общем коридоре, и в отсутствие учительницы Надя беспрепятственно занялась изучением ее библиотеки. Ни на одной из полок «Откровения огня» не оказалось.

«Я же говорила! Говорила!» — повторяла Надя Парамахину. Она стала выдвигать один за одним ящики комода. После того как и они были проверены, библиотекарша оглядела комнату. Голос Аполлонии по-прежнему раздавался из коридора. Надя метнулась к тумбочке у самой двери, заглянула в нее: лекарства, старые чеки, бумажки и подобная дребедень. У окна стояла еще одна тумбочка — и в ней книги в кожаном переплете не обнаружилось.

— «Откровение огня» опять пропало! — рассказывала Надя Парамахину на следующий день о самовольном обыске у Аполлонии. — И опять бесследно. Я не успела посмотреть только под кроватью.

— Вот там оно и лежит! — саркастически заметил заведующий. Они сидели в его машине, припаркованной на безопасном расстоянии от АКИПа. Парамахин счел частые хождения Нади к нему в кабинет вызывающими подозрение и назначил ей встречу после первого урока у Аполлонии здесь.

— Завтра я опять иду к Линниковой. Если она и в этот раз выйдет из комнаты, я загляну под кровать. Постойте, у меня идея. Знаете, как это делают в фильмах? Позвоните ей, когда я у нее буду, и подержите ее пару минут у телефона, ладно?

Парамахин скользнул по ней взглядом.

— Знаете, как это делают в фильмах? — повторил он за ней и рассмеялся. — Ах, Надя-Надя, книгу, стоящую на полке, можно взять в руки, открыть, указать на штамп АКИПа и потребовать вернуть ее нам обратно. О книге, спрятанной под кроватью, разговора быть не может.

— А он и не нужен. Если «Откровение огня» и правда там, я возьму его и положу себе в сумку. А что? Оно же наше. Неужели допустить, чтобы редкая рукопись лежала под кроватью у чокнутой старухи? И чтобы вас из-за нее уволили?

Парамахин засмеялся.

— Никто меня не уволит, о чем ты? Ну и темперамент у тебя! — Он коснулся пряди, падавшей ей на щеку, отвел ее назад. — Тебе идут распущенные волосы. Они меняют твое лицо.

Парамахин и Надя договорились о новой встрече через день, на том же месте. Было решено продолжать с уроками, пока не выяснится, находится ли «Откровение» у его прежней хозяйки или нет.

И на шестой урок Надя опоздала. Дожидаясь, когда Аполлония Максимовна откроет дверь, она мысленно проигрывала предстоявшее объяснение. Старуха требовала абсолютную пунктуальность. Она и слышать не хотела, что обладать таким качеством в Москве невозможно. Если транспорт работает плохо, в метро на эскалаторы — очереди и невозможно пройти мимо уличного лотка, где по случаю торгуют растворимым кофе, надо отправляться на урок на пятнадцать минут раньше обычного. «На те пятнадцать минут, на которые вы всегда опаздываете!»

Из-за опозданий в отношениях ученицы и учительницы нагнеталось напряжение. Как Надя ни старалась, ей всегда что-то мешало прийти на урок вовремя. Она безошибочно спрягала все больше глаголов, но по-настоящему расположить к себе свою учительницу ей не удавалось, а без этого трудно было вызвать старуху на разговор о далеком от Франции предмете — кенергийском манускрипте. Если он и правда находился у Линниковой, возвращение рукописи в АКИП становилось вопросом времени. Его продолжительность зависела от того, насколько легко Аполлония решит расстаться с книгой. В том, что она на это в конце концов пойдет, Надя не сомневалась: старухе были нужны деньги, потому она и давала уроки.

Наде не раз приходилось слышать от своей учительницы, что каждое их занятие может оказаться последним. Аполлония Максимовна говорила это к тому, чтобы ученица больше дорожила уроками. Однако в ее заявлениях о близком конце звучало что-то еще, помимо старческого ожидания смерти. Однажды это выяснилось: Линникову мучила мысль, что еще немного — и она окажется прикованной к постели, а платить за уход ей будет нечем. Этот страх объяснял появление ее интереса к преподавательской деятельности на склоне лет. Учительница собирала деньги для нянечек в больнице или приходящей домработницы — в зависимости от того, где ей предстоит доживать свои дни. Близких у Аполлонии Максимовны не было, чьей-то помощи ей ожидать не приходилось.

Расчет у Парамахина и Нади был такой: если Линникову навести на мысль, что продажа рукописи сразу избавит ее от забот о деньгах, она за нее ухватится. Надя ждала удобного случая, чтобы рассказать о некоем знакомом собирателе древнерусских книг, который не постоит за ценой, если заинтересуется фолиантом. Этим «библиоманом» уже согласился стать приятель Парамахина. При посещении Линниковой он должен был установить, что ее книга принадлежит АКИПу, возмущенно прервать переговоры и забрать краденую рукопись, чтобы вернуть ее архиву.

Дело оставалось за поводом, который дал бы Наде возможность завести разговор об «Откровении огня». Она рассчитывала на удачу при каждой встрече — тоже и в этот раз, придя на свой шестой урок. Дверь учительницы осталась закрытой и после того, как она позвонила второй раз. Аполлония всегда открывала без задержки. Библиотекарша не знала, что думать. Неужели Линникова так разозлилась на нее за очередное опоздание, что не хочет ее впускать?

Надя нажала другую кнопку. К ней вышла тучная мрачная соседка.

— В больнице Аполлония Максимовна, — объявила она. — «Скорая» ее увезла. Стояла у плиты, варила перловку и рухнула.

Учительница находилась в неврологическом отделении 1-й Градской больницы. Надя отправилась туда немедленно.

По обеим сторонам длинного больничного коридора стояли койки. На одной из них лежала Линникова. Маленькая, она едва угадывалась под одеялом — можно было подумать, что кровать пуста, а одеяло горбится, потому что скомкано. Аполлония Максимовна была укрыта им с головой, виднелась только ее макушка. Надя нашла стул и устроилась у изголовья. «Попробовать разбудить? Или лучше не надо?» — не решалась она.

По коридору шла медсестра. Надя остановила ее и спросила, не получила ли больная снотворное.

— Какое ей снотворное! И так все время спит! — огрызнулась сестра и пошла дальше. Надя привстала, наклонилась над Аполлонией и приспустила с ее лица одеяло. У старухи задвигались глаза под веками, словно она пришла в панику.

— Ау! — тихонечко пропела Надя и потянула Аполлонию Максимовну к себе. У той задергались веки. Учительница приоткрыла глаза, часто заморгала, опять их закрыла, потом сморщила лоб и подняла веки выше. Зрачки у нее были расширены, взгляд разъезжался, как у пьяной.

— Пусти, Оля, пусти, — прошептала Линникова. Рот ее растянулся, веки упали, и она опять замерла — в этот раз с подобием улыбки. «Дочь снится!» — догадалась Надя. Она отпустила Аполлонию и поправила одеяло.

— Кончайте посещение, кончайте! Уже девять часов! Стул обратно! — Перед Надей стояла сестра, с которой она недавно говорила.

— Можно мне побыть с бабушкой еще немного? Она так и не приходила в себя.

— Приходила — не приходила, вставайте! После девяти находиться в больнице посторонним не положено. Тут знаешь сколько таких бабушек?

— Где дежурный врач? — резко спросила Надя.

— Еще чего! — совсем разозлилась сестра. — Врач ей понадобился!

Надя все равно добралась до дежурного врача. Молодой человек в халате и чепце, обнаруженный ею в ординаторской, разговаривал по телефону.

— Подожди, детка, — сказал он в трубку и с неудовольствием посмотрел на Надю. Не дослушав о ее страхе за бабушку, он дал ей разрешение задержаться у больной на час.

— А на два — можно?

— Можно, — нетерпеливо бросил врач и спросил в трубку: — Ты еще здесь?

После одиннадцати больница затихла, даже медсестра, все время сновавшая по коридору, пропала. Надя была единственной на этаже, кто не спал. К храпу она уже привыкла, и когда в переполненных больными помещениях остановилось движение, она расслабилась сама и перестала задаваться вопросом, имеет смысл ее сидение у койки Аполлонии или нет. Здесь, в больнице, любое действие, каждая вещь в зависимости от того, как фокусировалось сознание, моментально приобретали или теряли смысл.

Около полуночи Аполлония зашевелилась. Она перевернулась на спину и открыла глаза. Радостный взгляд, с которым старушка очнулась, погас, когда она узнала Надю.

— Вы? Почему — вы? — Аполлония огляделась, и в ее глазах появился ужас. — Больница?!

Надя рассказала учительнице, что с ней случилось — Линникова об этом понятия не имела.

— Не успела! — прошептала она и закрыла глаза.

— Как вы себя чувствуете, Аполлония Максимовна?

— Хорошо, — отозвалась та безразлично. По ее щеке покатилась струйка.

— Ну что вы, что вы, — беспомощно повторяла Надя, не находя других слов.

Линникова перевернулась на бок, попыталась подняться и осела.

— Господи, что ж это? — простонала она.

— Вам плохо?

— Ничего не вижу! Все кружится, искры скачут. Господи, что же это! — бормотала учительница.

Надя вскочила.

— Я за врачом!

— Стой! — панически вскрикнула Аполлония. — Не уходи.

— Вам нужен врач. Я быстро.

— Не уходи, — повторила Аполлония.

Надя опустилась на стул. Старушка потянулась к ней, и Надя взяла ее руку в свою.

— Отходит, — сообщила через несколько минут Линникова, после чего опять забылась. Она просыпалась на пару мгновений и снова засыпала, удерживая Надю в ожидании. Незаметно для себя Надя задремала на стуле.

Около пяти утра Аполлония разбудила свою посетительницу.

— Хорошо, что ты не ушла. Я забыла, как звать тебя, милая? Надежда, значит. И правда, ты — моя надежда. Я только что говорила с Олей. Они с Аликом забирают меня к себе. Все приготовят и придут за мной. И мне надо приготовиться. Ты должна мне помочь, Надюшенька, просить мне больше некого. Поможешь, милая?

— Оля с Аликом? Кто такой Алик? Куда заберут?

— Ты не спрашивай, милая. Ты просто помоги. Я тебе заплачу — у меня деньги есть на сберкнижке. Сберкнижка на предъявителя. Я скажу, где она лежит. Ты должна получить по ней деньги и купить для меня полотно. Какое полотно и сколько, я скажу. За труды ты получишь, уж я тебя не обижу. Привези мне вместе с полотном оставшиеся деньги, и я тебе заплачу. Ты уж помоги мне, милая, не откажи. Поможешь?

Аполлония глядела на свою «надежду» бездонными глазами. Не получив немедленного согласия, она вцепилась в Надино предплечье и сжала его с неожиданной силой. Надя сморщилась от боли и разжала пальцы старухи. Аполлония не сопротивлялась. В ее расширенных глазах появилась влага.

— Последнее? — спросила она в пространство. По всей видимости, ответа ей не было. Она перевела взгляд на Надю и сказала неуверенно: — Должно быть, последнее.

— Что — последнее?

— Последнее унижение. Такая судьба. Восемьдесят два года несет меня судьба от одного унижения к другому, от одного к другому, от одного к другому… — и она еще долго бы так бормотала, если бы Надя ее не остановила.

— Какое же вам сейчас унижение, Аполлония Максимовна? Никакого унижения нет, напрасно вы так.

— Я свою судьбу давно раскусила, — объявила громко старуха. Внемля знаку Нади говорить тише, она перешла на шепот: — Я раскусила ее в Посаде, под Тамбовом, куда она меня бросила в 1929 году. Меня судьба то туда бросает, то сюда, и куда ни бросит — везде унижения. Знаю ее, и все же оказываюсь застигнутой врасплох. Всегда врасплох. Это оттого, что недомысливаю. Готовиться мне надо было раньше к этому часу, вот в чем дело, милая. Знала, что скоро к детям перебираться, а готовиться как надо не готовилась.

— Где ваши дети?

— Далеко мои дети. Очень далеко. Милая, ты уж войди в положение, помоги мне с полотном. Оля сказала, чтоб я ничего шитого не надевала. Я должна одеться в белое сари. Будь добра, купи мне три метра белого полотна. Батист бы был лучше, но где его найти? А может, поищешь батист, милая? Он иногда появляется. — И Аполлония жалко заморгала.

— Я поищу, поищу, — успокоила ее Надя.

— Сберкнижка лежит в верхнем ящике комода, под газетой. На дне ящика постелена газета. Пошаришь под ней и найдешь.

— Аполлония Максимовна, вы подумайте, зачем вам здесь, в больнице, полотно?

— Ты обещала найти батист, — обиженно поправила ее учительница.

— Ну батист. Зачем он вам здесь? Вам надо выздороветь и вернуться домой, и уже тогда думать о батисте.

— К чему мне возвращаться домой, милая? Дети мои, Оля с Аликом, зайдут за мной сюда. Может быть, уже сегодня зайдут. Ты отправляйся сначала в Дом ткани, прямо к открытию поезжай. Если там не найдешь батист, съезди в ГУМ. Я тебе хорошо заплачу. Сколько ты хочешь?

«Проверну дело сейчас!» — решила Надя. И сказала:

— Деньги я не хочу. Если вы и правда собираетесь уезжать, Аполлония Максимовна, оставьте мне ваши книги.

— Бери, конечно, — сразу же согласилась Линникова. — Все бери, так даже лучше — у меня тогда больше денег останется. Если Оля с Аликом вдруг задержатся, будет что нянечкам дать. Теперь в больницах за так ни судна не подадут, ни воды не принесут. Ничего они теперь за так здесь больше не делают. Какое же унижение, какое унижение… — забормотала опять старуха.

— А антиквариат у вас тоже есть, Аполлония Максимовна?

— Есть, милая, есть. — И учительница назвала несколько французских книг.

— И русский антиквариат имеете?

— Нет, русского нет. Чего нет, того нет.

— Я помню, вы мне говорили об одной старой книге. Она вроде церковного содержания… — осторожно начала Надя.

— Ничего я тебе подобного не говорила! — чеканно произнесла Аполлония, и ее глаза, сузившись, поумнели. — Откуда ты это взяла?

— Говорили, говорили, я хорошо помню, — убеждала взъерошившуюся старуху Надя.

— И я хорошо помню! — отрезала Аполлония. — Это он тебя послал?

— Кто?

— Начальник из АКИПа. Может, и ты там работаешь? Господи, как же я сразу не поняла! Это он тебе сказал! Больше некому.

Надя почувствовала, что попалась, и сдалась.

— Аполлония Максимовна, я вам все расскажу по-честному, если вы пообещаете не сердиться.

Немигающие глаза старухи продолжали ее буравить с тем же ожесточением.

— Какая подлость! — воскликнула она. — Господи, какая же мерзкая подлость! Вы здесь сидите, чтобы опять выманить у меня эту книгу?!

— Вы имеете в виду — «Откровение огня»? — спросила Надя, не узнавая собственного голоса, и замерла, вся превратившись в слух.

— Да, «Откровение огня», — размеренно произнесла Аполлония, и в ее взгляде добавилось ненависти. — Какая подлость, — повторила она и закрыла глаза.

— Аполлония Максимовна, — начала Надя, — зачем вы так? Никто из нас, ни я, ни Андрей Алексеевич, не собирается вас обманывать. «Откровение огня» ведь принадлежит АКИПу, и единственное, что мы хотим, — это вернуть его на место. Чтобы с ним можно было работать. Чтобы наша культура не потеряла этот редчайший памятник…

Линникова открыла глаза и отчужденно взглянула на Надю.

— Этот, как вы говорите, «памятник», ваш архив подло отобрал у меня в 1938 году. Я предложила АКИПу купить у меня рукопись, такие обстоятельства были. Меня принял замдиректора. Он попросил дать книгу ему в руки, чтобы посмотреть, — и конфисковал. А потом еще и донес на меня. Я восемнадцать лет провела в лагерях! Вон отсюда!

— Аполлония Максимовна, подождите…

— Вон! — повторила ослабевшим голосом старуха и стала задыхаться.

Надя бросилась в ординаторскую. Врач спал. Она его разбудила. Когда они вместе пришли к Аполлонии, та лежала лицом к стенке. Врач проверил ее пульс и повернулся к Наде.

— Что за паника?! Спит ваша бабка. Хватит здесь торчать. На выход! Немедленно!

Надя опустилась на сиденье в вагоне метро и задумалась. Был седьмой час утра — время, когда встает отчим. Видеть отчима не хотелось. Мать — тоже. Надя проехала станцию Краснопресненская, на которой пересаживалась по дороге домой. Следующей была Киевская, на ней она вышла. «Только посмотрю на его окна», — сказала она себе.

Троллейбус довез ее до Мосфильма. По адресу, который Надя давно знала назубок, она нашла белую, еще не набравшую московской грязи девятиэтажную башню. Подъезд был один. По количеству квартир было легко определить: Андрей жил на последнем этаже.

Дом только начинал просыпаться. Освещенные окна можно было сосчитать по пальцам. Девятый этаж спал. «Если позвонить по телефону, у него вспыхнет свет», — мелькнула у Нади мысль. Без умысла, ради игры, она стала гадать, какие окна тогда зажгутся. «А что? Можно и позвонить», — вдруг сказала она себе. Эта мысль ее взвинтила. Она быстро направилась к телефонной будке, которую заметила по дороге. Белая башня была оттуда хорошо видна.

Номер домашнего телефона Парамахина Надя тоже знала наизусть, хотя никогда его еще не набирала. Ее палец, оттягивавший диск, дрожал. Послышались гудки. После пятого раздался женский голос:

— Алло!

Ни одно из окон на девятом этаже не зажглось. «А вдруг я неверно набрала номер?» — усомнилась Надя. Не отозвавшись, она нажала на рычаг и снова семь раз прокрутила диск. На другом конце провода раздался опять тот же голос:

— Алло!

Не дыша, Надя повесила трубку. «Как же я не подумала, что окна Андрея могут быть с другой стороны! — отругала она себя. — Пойти проверить!» Двигаться было лень. «Если позвонить еще раз, то, скорее всего, Андрей подойдет сам: он догадается, что это я звоню». И Надя снова набрала номер Парамахина.

— Алло, — сказал он.

— Наконец-то! — обрадовалась Надя.

— Кто это говорит? — спросил он, как чужой.

— Андрей это я, не узнаешь? — спросила она, не веря, что такое может быть.

— Вы ошиблись, — произнес Парамахин и положил трубку.

Надя представила рядом с Парамахиным его жену, и ей стало душно. «Что у меня с головой?» Можно было догадаться, что недоумевающая, одолеваемая подозрениями жена будет стоять тут же и слушать разговор. «Надо же сделать такую глупость!» — мучилась Надя. Было необходимо объяснить Андрею, как это получилось, но как? Сегодня ей предстояло дежурить в зале. Пока начнется рабочий день, пока она обслужит читателей…

Надя осталась дожидаться Парамахина поблизости от его башни. Еще минут сорок — и он отправится на своем «москвиче» в АКИП. Дорога туда от его дома одна: он проедет своим переулком и свернет с него на Мосфильмовскую улицу. Она встала на перекрестке, чтобы остановить его. Мимо Нади проехало несколько белых машин, прежде чем она увидела «москвич» Парамахииа. Он ехал с женой. Надя отвернулась в сторону и дала Андрею проехать мимо.

Она добралась до архива на такси с пятнадцатиминутным опозданием. У двери читального зала стояло двое хмурых мужчин. Только Надя их впустила в помещение, как появилась Таня.

— Пришла? А меня послал Парамахин, чтобы заменить тебя. Кто-то уже успел ему капнуть о закрытой двери. Я побуду в зале, а ты зайди к нему, он просил.

— Дверь! — бросил Парамахин, когда Надя вошла в его кабинет: она забыла прихлопнуть дверь. Не дав ей открыть рот, он набросился на нее: — Какого черта? Как тебе вообще могло взбрести в голову звонить мне домой, караулить меня на дороге?

Она не знала, даже не думала, что Андрей может кричать, как мужик. Его лицо стало простым, фигура — уродливой.

— Поговорим в обед. Встретимся десять минут второго, на обычном месте. А сейчас — иди, — закончил он.

Не сказав Парамахину ни слова, Надя вернулась в зал. В обеденный перерыв она осталась за своим столом. В шесть часов библиотекарша закрыла зал и поехала домой. Мысль, что отчим уже вернулся с работы и сейчас торчит на кухне, замедлила Надины шаги по дороге от метро домой. Она свернула к своей бывшей школе. И раньше, когда не хотелось домой, Надя заходила покурить в школьный двор.

В этот раз оттуда раздавались голоса. На лавочке, где она всегда сидела, расположилась компания — две девицы и два парня. Одна из девиц узнала ее в лицо — учились в параллельных классах. Компания была навеселе. Наде налили водки в бумажный стаканчик, она не отказалась. Выпив, расплакалась. Ей налили еще один, «чтоб нервы успокоились». Третья порция водки освободила ее наконец от Парамахина, сколько стаканчиков последовало потом — она не считала. Компания собралась, чтобы основательно погудеть, водки было много.

Надя проснулась в незнакомом помещении. Стены мерзкого салатного цвета, резкий свет. Справа и слева стояли койки, где лежали какие-то женщины, все как одна на спине. Надя подумала, что попала в больницу. Она попыталась вспомнить, что произошло вчера вечером. В памяти всплыли школьный двор, ребята, которых она там встретила. Ведь все было прекрасно, почему же тогда больница?

Надины руки были привязаны к боковым перекладинам кровати.

— Кто-нибудь может меня развязать? — громко спросила она.

— Придут утром, развяжут, — раздался хриплый голос одной из соседок.

— Почему утром? Развяжите меня сейчас!

— Первый раз в вытрезвителе? Здесь все на ночь привязаны. Порядок такой.

Надю отпустили в полдень, после того как проверили, верно ли она назвала место работы. Выяснилось, что библиотекаршу подобрали пьяной на улице, неподалеку от школы — шла после попойки домой и не дошла: заснула прямо на тротуаре. В тот же день Надя позвонила Парамахину. Ее злоключения встревожили его. Мягкость его голоса и осторожность вопросов ее не тронули, его готовность помочь замять дело она восприняла как само собой разумеющееся. Через десять дней Надя опять сидела во время обеда с ним в его машине: возникло осложнение. Не надо было грубить Далько, секретарю комсомольской организации АКИПа, вызвавшему ее пару дней назад на разговор о вытрезвителе, — но она нагрубила. Тот пригрозил обсуждением ее аморального поведения на готовившемся комсомольском собрании.

Парамахин обещал поговорить с Далько. В этот раз у Нади шевельнулось к нему теплое чувство. Она не отказала, когда он ей предложил еще раз навестить ее учительницу французского языка, — попросила только ее с этим не торопить. Парамахин провел пальцем по ее щеке — это был первый интимный жест после их размолвки.

А еще через пять дней появилось объявление о комсомольском собрании. Оказалось, Парамахин забыл связаться с Далько, и теперь уже ничего нельзя было изменить. Он посоветовал Наде заболеть перед собранием. Она попросила у него бумагу, прямо у него в кабинете написала заявление об увольнении и ушла из АКИПа, не дожидаясь конца рабочего дня. Идти было некуда. Душу давил груз — нечистая игра с Аполлонией.

Линникову перевели из коридора в палату. Она лежала у самого окна. Надя присела на ее кровать.

— Только заснула, — сообщила ей женщина, сидевшая на соседней койке с книгой в руке.

Палата была на шестерых. Двух больных на месте не было, еще две играли в карты. Надя спросила соседку Линниковой:

— Навещает кто-нибудь Аполлонию Максимовну?

— Соседка по квартире приходила, толстая такая, пожилая, а так больше никто. Беда с брошенными старухами, не дай бог никому такого.

— Кто ж за ней ухаживает?

— Да никто. Мы сами ухаживаем. А что поделаешь? Не станешь ухаживать, дышать будет нельзя. Няньки ничего делать не хотят. Вот и носим сами за ней судно, моем, белье меняем — коли белье от сестры добьешься.

— Я теперь буду за ней ухаживать! — объявила Надя.

— А вы ей кто? — недоверчиво спросила соседка.

— Ученица.

— Так она и правда учительница? Надо же, а мы не верили. Она ведь… немного того. Эх, плохи ее дела. Вот врачи говорят: жизнь продлеваем. А что ее продлевать таким, как Линникова? Что ей за радость-то от ее жизни? Ни дети ее не хотят, ни смерть.

— Дети? — насторожилась Надя. — Что она о них говорила?

— А! — пренебрежительно махнула рукой женщина. — Да бред всякий. То они у нее где-то в горах, то в Москве. Она все от них телеграммы получает, говорит. А где они, эти телеграммы? Кто их ей носит? Мы бы видели. Ждет все, что они ее отсюда заберут.

— Заберут они ее, кошку драную, как же! Она и про деньги так же заливала — будто у нее дома деньги припрятаны! — вмешалась ни с того ни с сего одна из картежниц и позвала Надину собеседницу сыграть коночек втроем.

Надя забралась с ногами на койку Линниковой, охватила голени, положила голову на колени и закрыла глаза.

— Надя! — тотчас раздался рядом слабый голос. Надя выпрямилась. Аполлония, привстав с подушки, смотрела на нее блестящими, радостными глазами. — Я знала, что ты придешь!

Надя перебралась поближе к учительнице.

— Вы больше на меня не сердитесь, Аполлония Максимовна?

— Уж Оля не могла не позаботиться. Оля ничего не упускает из виду, она все домысливает, — восторженно говорила старуха, не обращая внимания на Надино недоумение.

— Аполлония Максимовна, я из АКИПа уволилась. Вы меня понимаете? Я там больше не работаю. Покончено с АКИПом. У меня теперь много времени. Я буду за вами ухаживать.

— Надя, деточка, надо спешить! Оля с Аликом будут у меня не сегодня-завтра. Не сегодня-завтра, не сегодня-завтра… не перебивай! Ты слушай меня хорошенько. Поезжай сейчас ко мне. Виктория Савельевна, соседка, тебе откроет. Скажешь ей, чтоб впустила тебя ко мне в комнату, у нее есть ключ. Скажешь, что я так распорядилась. У моей кровати стоит тумбочка. Достань из ее верхнего ящика круглую коробку для пуговиц. Там должен быть ключик от чемодана. Чемодан стоит под кроватью. Открой его и возьми… — здесь Аполлония выдержала паузу и проговорила раздельно, — ту книгу, le livre fatal[3]…

— Нет, — запротестовала Надя, — я не хочу…

— Ты слушай! — прикрикнула на нее Аполлония. Картежницы посмотрели в их сторону.

— Опять бунтуешь, бабка! — вмешалась одна их них. — А ну тихо!

Аполлония притянула Надю рукой к себе и приглушенным голосом сообщила, как поступить дальше.

— Так Оля сказала, — заявила она под конец. — Делай все в точности так, как она сказала. Оля была у меня только что. Вот тебе ее слова: «Раз Надя так уж хочет „Откровение огня“, пусть подержит его!» — Старуха закатила вверх глаза, потом закрыла их, подавила смешок и опять обратилась к Наде: — Это редкая книга, антиквариат. Ты ведь, детка, спрашивала про антиквариат? Он теперь сам идет к тебе в руки, держи только покрепче. И другие книги тебе были бы, да мы со Степаном их закопали в Посаде. Закопали, когда в Москву собирались. Только «Откровение огня» с собой в Москву взяли, другие же книги за огородом Гридиных закопали. Мы в Посаде в доме Гридиных жили, напротив Благовещенского монастыря. Дом-то тот еще стоит, я знаю. Никто в нем не живет, а он стоит, и антиквариат в земле все лежит… Я сама его закопала, прямо сразу за забором. За огородом, за забором…

* * *

«За огородом, за забором…» — жужжало у меня в голове, после того как Надя кончила свою историю.

— Что вы знаете о Степане Линникове? — спросил я ее.

— Практически ничего. Он тоже был учителем. Аполлония Максимовна о муже вспоминать не любила. Если она кого и вспоминала — то детей. О них она говорила часто.

— А что за книги закопаны в Посаде, вам известно?

— Понятия не имею.

У меня в голове добавилось жужжания. «Линников был учителем, — соображал я, — похоже, он знал толк в древнерусских книгах. Вместе с „Откровением огня“ он мог найти в Благовещенском монастыре и другие редкие манускрипты. А что, если они и правда до сих пор лежат в земле, „за огородом, за забором“?»

— Вы не знаете, в каком году Линниковы уехали из Посада? — спросил я Надю.

— Знаю, — резко сказала она. — Но теперь ваша очередь отвечать на вопросы. Меня интересуют возможности в Голландии. Я поняла, что соваться в так называемые серьезные издательства не стоит. А если попробовать в других? Да, кстати, такая еще вещь. Аполлония поставила условие, чтобы «Откровение огня» напечатали на русском языке.

— Четвертая вещь.

— В каком смысле? — не поняла она.

— Получается, что вы обещали Аполлонии не «две вещи», а четыре.

— Дважды две! — вышла Надя из положения и рассмеялась.

— Вы что же, думаете издать «Откровение» в Голландии на русском языке?

— То, что древнерусские книги у вас никому не нужны, я, конечно, сама понимаю. Никому, кроме славистов. Вы знаете, о чем я подумала? А что, если подбить славистов издать кенергийский манускрипт за свой счет? У вас же издают книги за свой счет, правда?

— Ни один славист не станет рисковать репутацией и ввязываться в дело, которое может обернуться скандалом. Официальный владелец «Откровения огня» — АКИП. Обнаружив публикацию своей пропавшей рукописи, он может подать на издателя в суд.

— Да бросьте вы! — отмахнулась Надя. — Пока АКИП узнает… Да и не будет АКИП судиться, у нас к этому непривычны. Я еще ни разу не слышала, чтобы наши архивы с кем-то судились за границей.

— Это не гарантия.

— А что, нужна гарантия? — возмутилась она. — Речь идет об уникальной рукописи, переворачивающей представления о древнерусской культуре! Я рассчитываю на заинтересованность ваших коллег и вас самого, на то, что вы встанете на мою сторону и проигнорируете опасность конфликта с АКИПом. Ведь это очень важно — чтобы такая книга, как «Откровение огня», стала достоянием всех, а не была погребена в спецхранах. Сначала это был монастырский спецхран, потом — советский. Я надеюсь на внутреннее неприятие спецхранов у ваших коллег, свободных людей! Вы знаете, сколько литературоведов видели «Откровение»?

— Знаю. Двое.

Она не поняла:

— Кто это?

— Вы и я.

Ее скулы чуть расслабились — настолько, что мелькнула улыбка.

— Я не литературовед, я историк, кончала истфак МГУ, — поправила она меня. — Ну а теперь о сути дела. Захочет все-таки кто-то из славистов помочь мне в издании «Откровения огня», как вы думаете?

— Вряд ли. Конечно же, у каждого из нас есть «внутреннее неприятие спецхранов», и в вашей войне с одним из них мы все — на вашей стороне. Но — опять же внутренне.

— И вы тоже?

— И я.

— От вас я ожидала большего участия, — упрекнула она и перестала на меня смотреть.

— Я не сказал, что отказываюсь вам помочь, — сказал я Наде. — Лучше взяться за дело иначе: в первую очередь написать об «Откровении огня» статью. Вы кое-что уже знаете о перипетиях, через которые прошла рукопись, прежде чем оказалась у вас в архиве. Разузнайте о них больше — как можно больше. На сегодняшний день известно только А и Б. «А» — это кое-что о происхождении «Откровения», «Б» — о том, как оно попало в АКИП. А что было между «А» и «Б»? Мы знаем, например, что Захарьина пустынь, где написано «Откровение», сгорела. Каким образом оно потом оказалось в Благовещенском монастыре? Прежде чем туда попасть, рукопись, по всей вероятности, переходила из рук в руки. Вы видели четыре записи в конце книги? Кто были эти люди, которые их оставили? Леонид и Никита кое-что о себе сообщили. А кто такая «первая кенергийка»? Она написала только, что читать книгу ей трудно, но она обязательно прочтет ее до конца. Прочла она «Откровение огня» или нет? Повлияла книга как-то на ее жизнь, как это было с Леонидом и Никитой? К кому книга попала после нее? Как она оказалась у того, кто накарябал на ее последнем листе ругательство?

— Этих людей теперь не установить, — равнодушно сказала на это Надя.

— Вы и правда так думаете?

Она пожала плечами и оставила вопрос без ответа.

— Если вы сможете расследовать судьбу «Откровения» и написать о ней статью для широкой публики — я поспособствую, чтобы она была опубликована в каком-нибудь голландском популярном журнале. В конце статьи вам надо будет рассказать о своем намерении издать кенергийскую рукопись и обратиться к читателям поддержать вас материально. У нас такие инициативы практикуются и обычно находят хороший отклик. Так могут появиться необходимые для издания средства.

— А сами вы предпочитаете держаться в стороне, — опять упрекнула она.

— Если я поддержу вас открыто, я потеряю доступ в восточноевропейские архивы. Тогда уж лучше сразу поменять профессию. Но как раз теперь, если быть точным — со вчерашнего вечера, мне это делать совершенно не хочется.

Мой ответ ее, кажется, удовлетворил, но полного доверия я у нее не вызывал.

— Что вы хотите за это ваше «участие»?

— Немного больше дружелюбия.

Надя скептически поджала губы и заявила:

— Вы ничего не должны сообщать в печати о кенергийской рукописи, прежде чем будет опубликована моя статья. Договорились?

— Само собой разумеется.

Ее лицо подобрело, и она спросила:

— Вы действительно ничего не хотите?

Я задумался: тот ли это момент, когда можно выпустить мою «муху», все еще продолжавшую жужжать. Надя смотрела на меня изучающе. Я спросил напрямик:

— Вам не интересно посмотреть, что за книги закопали Степан и Аполлония в Пасаде «за огородом, за забором»?

— Ага, вот вы о чем думаете!

— Так вам интересно или нет?

— Интересно, конечно. Только ведь Тамбовская область неблизко. Ехать туда копать огород — нет, я не в том настроении. Может быть, потом как-нибудь.

— А давайте съездим вместе! В следующие выходные.

— Вместе? — изумилась она. — Вы же иностранец. Вам еще визу надо будет получить. Да и не пустят вас в эту глушь.

— Вы лояльнее, чем можно было подумать, узнав о ваших издательских планах.

Она засмеялась:

— Так рискованно же без визы. Вас могут задержать. И меня с вами. Тогда пропали все издательские планы.

— Один мой приятель, тоже славист, спокойно ездил по России без разрешений. Он выдавал себя за эстонца, пользовался только поездом и не жил в гостиницах. По-моему, отличный способ. Ну, что вы молчите? В Посаде вы разузнаете побольше о Степане для вашей статьи.

Она усмехнулась:

— Скажите честно, вы рассчитываете заполучить Степановы книги?

— Я хочу увидеть Степановы книги.

— Только увидеть?

— Пока только увидеть.

— И я должна всему верить? Нашли дурочку!

— Почему дурочку? Я нашел компаньоншу. Только что мы с вами основали joint adventure.

— Что вы имеете в виду? — не поняла она.

— Joint adventure — это разновидность joint venture.

Лучшая разновидность. Она не знала, что это такое joint venture, и моя шутка вызвала у нее раздражение.

— Если мы попадемся, то нас назовут «сообщниками». Это худшая разновидность компаньонов.

— «Сообщники» — в сущности, хорошее слово. Жаль, что оно употребляется в криминальном смысле.

— Нам придется спать в лесу, — заявила без всякого перехода Надя.

— Отлично.

— Палатки у вас, конечно, нет, — размышляла она вслух.

— Я спрошу в общежитии.

— Вы с ума сошли! Не надо привлекать внимание. Палатку для вас я найду сама.

— Собственная палатка, значит, у вас имеется?

— Есть папина палатка. Она, кстати, двухместная. — Надя посмотрела на меня пытливо. — Я без предрассудков. Что касается меня, можно переночевать и в одной палатке. Как вы?

— Я тоже без предрассудков.

— Что ж, тогда проблем нет. Спальный мешок я вам достану. Надо будет взять еще лопату и топор.

— А топор зачем?

— На всякий случай. Только как быть с лопатой? У лопаты длинная ручка, ее в рюкзаке не спрячешь.

— Ручку надо будет из лопаты вынуть и засунуть ее в рюкзак отдельно. Чтобы она не очень высовывалась, ее можно немного укоротить. Я к вам заеду по дороге на вокзал и помогу с лопатой.

— Не надо ко мне заезжать. Ручку я могу сама укоротить.

— С вами не пропадешь.

— А с вами? — спросила она насмешливо.

7

«Слабым — слово, сильным — безмолвие.

Слабым — порядок, сильным — простор.

Слабым — тепло, сильным — прохлада.

Слабым — утро, сильным — ночь».

Через два дня мы встретились у входа на Павелецкий вокзал, откуда идут поезда на Тамбов. Я поставил на асфальт свою дорожную сумку рядом с объемным Надиным рюкзаком, из которого торчала ручка лопаты.

Надя сказала:

— Давайте перейдем на «ты». Мы поедем как парочка.

Без косметики, в джинсах и кедах, с заплетенными в косицу волосами, она была похожа на школьницу. Приятная неожиданность. Надя перевела взгляд на мою сумку и заметила:

— С ней ты выглядишь иностранцем.

— Эстонцы и выглядят иностранцами.

— Ну уж прям, — пренебрежительно возразила она. — Да и потом, мы туристы. Туристы ходят не с сумками, а с рюкзаками.

— Давай поменяемся: я понесу твой рюкзак, а ты мою сумку. Ты сама с ней подозрений не вызовешь, да и мой багаж, я думаю, легче твоего.

— Хорошо. К тому же в рюкзаке лежат твои вещи.

— Я не понял.

— Открой его.

В рюкзаке сверху оказались брезентовая куртка и кепка.

— Это тебе, — объявила Надя. — Так ты будешь меньше бросаться в глаза.

Куртка была из категории безразмерных, подошла и кепка.

— Это, наверное, вещи твоего отца?

Она кивнула.

— Ты посвятила его в курс дела?

— Это не требуется, — сказала она коротко. — А ты совершенно преобразился. Нашим человеком стал, хоть Борей называй. А может, и правда будет лучше, если ты на время нашей поездки станешь Борей?

— Как в фильмах о шпионах?

Она засмеялась:

— Ты прав, это глупо. Твой акцент, твое лицо — нет, за русского тебе никогда не сойти. Оставайся эстонцем. Я только не знаю эстонских имен.

— Я тоже. Зови меня просто Берт.

И мы отправились за четыреста километров от Москвы, в Тамбовскую область, на реку Совуть, чтобы провести выходные на природе. Так делают многие парочки.

Пока поезд проезжал по Московской области, в вагоне была давка, и мы с Надей стояли в проходе. Часа через два я смог наконец занять место у окна. Надя устроилась напротив и, достав из рюкзака книгу, уткнулась в нее. Настала благодать спокойного путешествия. Не хватало только кофе. Я достал из сумки прихваченную с собой бутылку минеральной воды, выпил из горла, вытянул ноги и отвернулся к окну.

То, что я за ним видел, можно было коротко определить как «неуют». Он меня к себе притягивал. Можно типизировать людей по тому, как они себя чувствуют в той или иной среде, и у каждого типа выявится свое идеальное окружение. В моем идеале должна присутствовать определенная доля хаоса. В Голландии мне его не хватало.

— Похозке на Эстонию? — донесся до меня голос Нади. Она оторвалась от книги и смотрела на меня дразнящее.

— Не очень.

— Я так и думала. После Эстонии наша провинция выглядит диковатой.

— Что-то в этом роде, — подтвердил я и заметил, что этого не стоило было делать: Надя поджала губы. — Мне это как раз нравится, — добавил я, и это было правдой.

— Интересно, чем же?

— Мерой беспорядочности. Почти везде усматриваются попытки организовать пространство, и почти везде оно недоорганизовано. Что-то валяется, что-то перекошено, что-то забыто. Уже не хаос, еще не порядок.

— Как может нравиться беспорядочность? — не поверила она.

— Порядок, а точнее — упорядоченное пространство, вызывает у меня тоску. Нет ничего тоскливее голландских полдеров.

Надя покосилась на нашего соседа — пожилого мужчину, сидевшего на моей лавке, который всю дорогу дремал.

— В Эстонии много полдеров, — поправился я. — Ты знаешь, что это такое?

— Я никогда не была в Эстонии.

— Полдеры — это отвоеванная у моря земля. Она планомерно обживается. Дороги там словно прочерчены по линейке, вдоль них — одинаковые деревья на одинаковом расстоянии друг от друга.

В этот момент мы проезжали кривой, поросший травой проселок между лесом и полем, местность без прямых линий.

— Вот мой идеал! — указал я на него.

Надя поджала губы.

— По этой дороге после дождя не проехать, — заметила она сухо.

— Я ведь только о пейзаже.

— Известное дело: там, где хорошие дороги, тоскуют по бездорожью, там, где бездорожье, тоскуют по хорошим дорогам, — сказала Надя и опять уткнулась в книгу.

Взаимопонимание оставалось проблематичным.

Мы пересели с поезда на автобус и примерно через час добрались до места. Посад оказался большим грязным селом. Лай собак перекатывался по нему вдоль и поперек. На улице, что вела к Совути, нам попался только один человек. Из открытых окон домов пахло едой — было время ужина. Наша улица упиралась в другую, которая шла параллельно реке. Еще не доходя до перекрестка, мы увидели слева Благовещенский монастырь. Он оказался внушительных размеров и выглядел на расстоянии неплохо сохранившимся, если не считать обломанную колокольню. Напротив него должен был находиться домик Гридиных, где жили Степан и Аполлония. Мы уже договорились, что Надя пойдет его разыскивать утром одна. А завтра вечером, когда стемнеет, мы отправимся туда вдвоем копать.

Напрямик к реке было не пройти. Мы свернули направо, в противоположную от монастыря сторону, и добрались до края деревни. Там от нас наконец отстали последние псы, сопровождавшие нас по эстафете, когда мы шли по Посаду.

— О чем мы не подумали, это о собаках, — заметила Надя. — Что будем делать с собаками?

— Кормить, — сказал я на это.

О чем мы еще не подумали? В этот момент моя затея показалась мне сумасшествием. Как я выйду из положения, если на нас спустят собак и придется объясняться, зачем я рою землю у чужого забора? Дом Гридиных, как сказала Наде Аполлония, стоял теперь пустой, но в соседних домах жили люди. Оказалось, и сама Надя думала о том же:

— Мы должны быть, конечно, осторожными. Если завтра выяснится, что идти копать по-партизански опасно, надо будет что-то придумать. Я считаю, лучше вернуться ни с чем, чем попасться. Если мы попадемся, я пропала.

Она думала о себе, я — о себе.

Мы поставили палатку на краю леса. Между ним и рекой была песчаная коса, метров в тридцать-сорок. Туда я пошел, после того как мы наскоро поужинали консервами.

Передо мной предстала панорама местности, где все светилось: мокрый песок, вода, небо. Я вернулся к палатке за топором и нашел в лесу сухое деревцо, которое приволок к воде. Разрубив его, я разжег костер. Теперь в окружавшем пространстве присутствовали все четыре основные субстанции бытия: воздух, вода, земля и огонь. Жизнь достигла такой полноты, что добавься сейчас еще что-то или кто-то, и ощущение достаточности исчезло бы. И это произошло: у моего костра появилась Надя. Пространство дало трещину.

— Хочешь водочки?

Она стояла передо мной, держа бутылку с двумя кружками в одной руке и пластиковый пакет в другой. Я отказался от водки. Это не испортило ей настроения.

— Тогда я выпью одна, — сказала она, усевшись рядом на песок, и достала из пакета хлеб и соль. — Закуска, — объяснила она.

Надя посыпала хлеб солью, налила себе водки и провозгласила:

— За очередную «замечательную находку»!

Она опустошила свою кружку и, жуя хлеб, сообщила:

— Река, костер — я это тоже люблю. Я тоже вот так же сидела у воды, когда бывала с папой на рыбалке. И в пионерских лагерях, и в школьных походах самое любимое для меня — костры. Я огнепоклонница. Ты знаешь, меня поразило «действо», которое последний кенергиец произвел с бандитами. Я могу себе представить эту сцену воочию: розовая полоса на песке, с одной стороны старик Михаил с распростертыми руками, с другой — босой Леонид, занесший ногу над углями и все не решающийся на них ступить. Я бы не прочь сама это попробовать. Пройти по углям и не обжечься — такое потом вспоминаешь всю жизнь…

Не могу сказать, что меня занимала Надина болтовня. Вдруг она сказала:

— Что такое иррациональные влечения — ты и сам знаешь. Ты им тоже поддаешься — в этом мы похожи.

Я выпрямился от неожиданности — это был совсем другой предмет разговора.

— Твой интерес к славянским рукописям не может быть рациональным, — заявила Надя. — Зачем голландцу древнерусские книги? Что тебе до них лично? Тем не менее ты ими занимаешься. И со мной нечто подобное. Меня тоже притягивают другие страны, другие культуры, а почему — не понятно. Сказать, какая страна меня влечет больше всего? Испания.

Она выдержала паузу и, не дождавшись от меня реакции, продолжила:

— Испанцы гордые. Мне это нравится. Конечно, это представление из романов. Ну и пусть. Твое представление о русских тоже большей частью из книг, правда? История без литературы — скучная материя. В университете мне пришлось заниматься русской историей. На западноевропейское можно было попасть только по протекции, а за меня словцо было замолвить некому. Конечно, и в русской истории много интересного, но она меня подавляет.

— Получается, что мы не похожи, — заметил я.

— Мы выбираем разное, но похожи в том, что не находим себя в своей среде. Не тот пейзаж вокруг, не те люди, всегда тянет куда-то в другое место. Верно?

Она порозовела от возбуждения.

— Так верно или нет? — не отступала она от меня.

— Место — это иллюзия. Не в месте дело, а в потребности перемены мест. Одни люди по своему душевному складу ищут устойчивость, другие настроены на движение.

— Что ж, может быть, — с подозрительной готовностью уступила она и допила свою водку.

Еще больше раскрасневшись, она сделала дополнение:

— У нас есть и еще кое-что общее. Детство. Я уверена, что ты в детстве больше всего любил читать и хорошо учился. И я такая. Я кончила школу с золотой медалью, потому и в университет сразу попала. Конкурс на исторический факультет был тогда зверский, но я прошла без проблем. И на двух первых курсах была отличницей. Все время проводила только в университете и библиотеке. А потом надоело. И еще отца не стало. — Ее брови, дернувшись, сдвинулись друг к другу. Она замерла и уставилась на огонь.

— Что с ним случилось?

— Глупая смерть — попал под машину. Я всегда любила его больше матери. У нас с матерью вечная грызня. Когда мы остались вдвоем, стало вообще хреново. Мне бы было лучше всего выйти замуж и переехать от нее. Но вышла замуж она. А кто переехал — так это отчим. К нам переехал. Так все изменилось. Дотянуть университет дотянула, но что сломалось — не срослось. А ты не ломался?

— Нет, — сказал я. Внезапные вызовы на откровенность меня всегда раздражали. Мы оба перевели взгляд на огонь и какое-то время сидели молча.

— Я, наверное, тебе мешаю, — произнесла наконец Надя и поднялась. — Я вообще-то пришла к тебе по делу.

Я взглянул на свою компаньоншу и увидел на ее лице обиду. Этого я вовсе не хотел.

— По какому делу? — спросил я как мог заинтересованно.

— Я хотела тебе кое-что рассказать о Степане Линникове. Но это можно и завтра, если тебе сейчас не до этого, — сказала Надя.

— Почему ты решила, что мне не до этого? Расскажи, мне интересно, — сказал я то, что она ожидала услышать.

Надя опять уселась у костра и поведала:

— Аполлония попросила меня оповестить о ее кончине не только племянника, но и Чесучова, товарища Степана по лагерю. На похоронах я с ним познакомилась. Вчера мы встретились по моей просьбе еще раз — я решила как следует расспросить Чесучова о Линникове. Он сидел со Степаном несколько лет в одном бараке. Линников рассказал ему о себе многое. То, что я услышала от Чесучова, было как обухом по голове. Столько неожиданностей. И первая — Степан только собирался стать учителем, он никогда им не был. Вообще-то он из Москвы, и знаешь, кто он в действительности? Чекист! В Посаде Линников оказался из-за «Откровения». Он охотился за ним. И не он один.

СТЕПАН

Апрель, уже апрель. Степан Линников распахнул окно настежь и втянул в себя пахучий воздух. Раньше, в Москве, он воздуха не замечал — там что в помещениях, что на улицах — везде была спертость. И не такой он был человек, чтобы придавать воздуху значение: чем дышать, что есть — какая разница? Что касается жратвы, разбираться не приходилось и сейчас. А вот к воздуху Степан свое отношение изменил.

На воздух ему открыли глаза Посад и Толковый словарь Даля. В Посаде Степан испытал на себе: одно дело читать зимой, лежа на койке в душной комнате, другое — весной, сидя у открытого окна. Линников никогда не жил в деревне, у него щекотало в носу от густых запахов живности. Эти запахи его будоражили.

Воздух свежий — и дух дольше остается свежим. Даль подтвердил: дыхание и дух в родстве. Сколько диалектики, сколько проницательности открывалось в языке. Степан читал Даля как книгу и много размышлял над многозначностью слов. Портило дело то, что у него из четырех было только два тома и весь русский язык он осмыслить не мог.

Даля чекист нашел на чердаке у хозяев, стариков Гридиных, когда чинил крышу. Там, среди массы церковной ерунды, обнаружились хорошие книги: несколько томов «Истории государства Российского» Карамзина, том «Истории церкви» Голубинского, учебник по истории Греции. Старики Гридины, как и другие деревенские, натаскали себе книг из Благовещенского монастыря на топку, когда было его разорение. Историческую и культурно-образовательную литературу Степан забрал себе.

Шел апрель, его шестой месяц в Посаде. Как же изменилась жизнь! Была Москва, борьба с человеческой нечистью, мечта об университете: победит революция во всей России, кончится Гражданская война — и он пойдет учиться. Все перевернулось в один день, когда он проводил обыск у Симаковой. Думал, власть была у него, а оказалось — у нее. Власть, от которой не убережешься — власть над мыслями. Он ей приказывал одно, другое, третье — а она незаметно повернула его мысли в другую сторону. Москва? Грязный город. ЧК? Это не для него. Университет? Успеется. Здесь, в Посаде, у него были первый раз в жизни своя комната и время, чтобы читать.

Линников сидел у окна с Далем и, отрываясь от него для раздумий, смотрел на стену Благовещенского монастыря, что стоял на противоположной стороне улицы. С каждым днем ее все больше заслоняли распускавшиеся листья яблонь: перед домом находился сад. Монастырская стена была высокая, выложена из белого камня, для других — глухая, но не для Степана. Его мысли пролетали через нее, блуждали по пустому двору, вокруг построек, уносились на кладбище за храмом. Два ожидания связывали Степана с Благовещенским монастырем. Одно из них было определенное, и он делил его с другими: в бывшей обители должна была открыться детская колония, и Линников собирался вести там уроки грамоты. Другое ожидание было неопределенным, сугубо личным, тайным — и главным.

Из монастыря раздался лай Полкана, сторожившего территорию. По договоренности с комиссаром Гаковым, своим начальником, Степан должен был присматривать за монастырем, пока наконец не появятся новые ворота — старые были сорваны и поломаны. Если Полкан лаял, Линников шел смотреть — на кого. У входа в обитель был установлен щит со словами: «Хождение запрещено». Свои туда больше и не лезли — только чужаки продолжали наведываться в разоренный монастырь.

Полкан держал за полу бушлата молодого человека, пытавшегося от него освободиться. Линников приказал собаке отпустить нарушителя. По одежде тот был из простых, но не по лицу.

— Из бывших? — спросил Степан.

Незнакомец усмехнулся и спросил в свою очередь с издевкой:

— Чекист, что ли?

— Работник детской колонии номер 23, на территории которой ты находишься. Запрещение видел? Только не говори, что неграмотный. Зачем вторгся?

— «Вторгся», ну и слова у тебя, парень. Просто зашел посмотреть. Я в этих местах бывал.

— С маменькой-папенькой?

— С ними. На Пасху, на Троицу.

— А сейчас — что?

— Захотелось посмотреть, что стало с Благовещенским монастырем.

— Документы есть?

Документом была справка об освобождении из политизолятора номер 8, выданная неделю назад Ломанову Дмитрию Вениаминовичу, проживающему в Петербурге. «Номер 8! Политизолятор, где сидит игумен Евгений», — ожгло Степана, и он по-новому посмотрел на задержанного: явился, долгожданный!

— Значит, освободился — и сюда?

— Не совсем. Еду на юг к родственникам, сюда свернул по дороге, — отвечал Ломанов.

— Всего лишь посмотреть?

— Ну да.

— Врешь. Ты жил в Петербурге, чего ж тогда твое семейство сюда на праздники тащилось? — прижал Степан чужака и тут же пожалел: не надо так, лучше было бы подыграть. Вот этого-то он как раз и не умел.

— Да разве мы одни? Сюда многие из столиц к старцам ездили, — не моргнув глазом отвечал Ломанов. — Тебя как звать-то?

— Зачем тебе?

— Чтоб разговаривать было удобнее. Если остерегаешься назвать фамилию, скажи имя. — Голос петербуржца звучал располагающе, взгляд был дружелюбный. «Думаешь, что ловкий! А вот не знаешь, на сколько очков я впереди», — ответил ему мысленно Линников и назвался. — Степа, значит. А меня зови Митя.

Полкан стоял между ними, виляя хвостом и переводя глаза с одного на другого. Ломанов протянул к нему руку, хотел погладить. Полкан его облаял.

— Хорошая собака, — похвалил Митя. — Твоя?

— Служебная.

Ломанов огляделся.

— А что детей-то не видно и не слышно?

— Детей пока нет. Обустраиваемся только. Территорию уже расчистили, столовую, баню приготовили, церкву, вон ту, большую, для спанья приспособили. Дело за воротами. Сделать их в теперешнее время — большая сложность. А без них колонию не откроешь.

— Точнее, не закроешь, — со смехом поправил Митя.

— Вот-вот, не откроешь, не закроешь. Ждем, значит, ворота. Хорошо еще, Полкан есть. Территория для посторонних теперь закрыта. Полкан стережет.

— Славный кобель. — опять похвалил Полкана Митя и потянулся к нему. В этот раз пес сопротивляться не стал. Ломанов умело почесал его, потрепал, погладил, и Линников увидел, что глаза у Полкана осоловели, а хвостом он завилял с удвоенной скоростью. «Продажная тварь!» — приговорил он пса в душе.

Чекист хоть и сказал «служебная», но считал Полкана своей собакой. Кобель был одним из деревенских псов, брошенных уехавшими из Посада хозяевами. В разоренном Благовещенском монастыре еще недавно их обитала целая стая. Ее ликвидацию Степан произвел собственноручно, всех собак прикончил, кроме одной — той, что теперь заискивающе терлась у ног гостя. Линников дал Полкану имя, кормил его, обучал сторожевому делу — и вот, в решающий момент, предательство.

— У меня одно время были две овчарки. Твой Полкан похож на овчарку, — сказал Митя.

— Вот именно, «похож», — не удержался Степан. — Пока не погладят. Дворняга.

— Дворняги муштре до конца не поддаются, это верно. А уж ласку любят, как женщины.

Степан отогнал пинком ставшую ему чужой собаку и сказал Ломанову:

— Я могу провести тебя по территории, коли хочешь.

Они отправились в глубь двора. Митя осматривал монастырь молча, время от времени озираясь, словно что-то искал.

— У меня какой-то провал в памяти, — наконец сказал он. — Часовня святого Пантелеймона, это та или эта?

У северной стены монастыря стояли два похожих друг на друга строения.

— А черт их знает, — сказал Степан.

— Помню, у Пантелеймона была одна примечательная могила…

— Хватился. Да могилы здесь все разорили. Горшки с золотом там, что ли, искали, дурачье. Или родственник какой у тебя здесь зарыт?

— Можно сказать, родственник. Была здесь одна дорогая для меня могила, князя Стаса Оболенского. Мальчиком умер. Мы с братом у этой могилы дали клятву. Глупую, конечно, детскую. Но и клятва эта, и место, где она произносилась, для меня дорогое воспоминание. Нет ли здесь, в Посаде, кого из монастырских?

Этого вопроса Линников ожидал.

— Есть, — сказал он. — Монашек один тут живет, из местных, брат Флор, теперь его Федькой опять зовут. Хочешь, отведу?

— Да ты скажи, где его дом. Я сам его найду.

— Мне нетрудно. Я отведу, — решительно повторил Степан.

Федька оказался кривым пьяненьким старичком. Гостям он не обрадовался.

— Опять, что ли, про монастырь пришли выспрашивать? Покоя от вас нет, кладоискатели. — Не забыл старик, как Линников у него прошлой осенью пытал, где монахи зарыли ценности.

— Да нет, здесь другое, дед. Благочинная история, ты такие любишь. Вот видишь этого красавца? — Степан подтолкнул к Федьке Митю. — Он у вас, в Благовещенском, дитем часто бывал, с братиком. И дали они раз на одной из могил друг другу клятву. Так вот он теперь это святое место и ищет.

— Поди теперь найди, — привычно забурчал Федька. — Порушили все, поломали, хуже татар.

— Послушай, отец, ты склепик Стаса Оболенского помнить? — вмешался Митя.

Федька насторожился.

— Как же не помнить? Помню. Розового мрамора склепик был, березка у изголовья стояла. При мне хоронили голубчика, я только постригся. Народу на похоронах была тьма, дай бог каждому такие похороны. Мать, бедняжка, денег не жалела…

— А место то найдешь? — перебил Митя.

И пошли обратно, теперь уже втроем, в монастырь. Федька привел Степана и Митю к часовне Пантелеймона и указал на один из пеньков.

— Здесь была березка, а за ней — склепик. Я и сам сюда ходил. На кладбище ангелов чуешь, чистотой и строгостью пропитываешься. Придешь, расчувствуешься…

Степан не выдержал и засмеялся.

— Ну и рожа у тебя, дед, — пояснил он. — Послушать тебя — баллада, а на рожу взглянешь — сатира Агитпропа. Они святош ну в точности такими, как ты, представляют.

— Пустобрех окаянный, — выругался Федька и заковылял к выходу.

— Видал дурака? Ни с того ни с сего взбесился, — незло сказал Степан, переводя взгляд со спины монашка на Митю.

— Да это он спьяну, — примирительно отозвался тот.

— Ясно дело. Когда трезвый, с него слова не выбьешь. Я ведь приходил к нему, расспрашивал о прежней жизни, об их темных делах монастырских — он как стена. «Я был конюх, ничего не знаю!» Для тебя-то он сюда приперся, а вот мне тогда отказал: «Не пойду, и все, я со своим прошлым покончил». Вот тебе и покончил. Он по прошлому видал как тоскует, Флор задрипанный!

— Да ладно ты. Я, кстати, пойду догоню его. Попрошу пустить переночевать. Поздно уже дальше двигать. Пересплю в Посаде.

— Чего тебе к нему в грязь-то идти? Переспи у меня.

— К чему тебя стеснять. У него целый дом на одного.

— А у меня — полдома, — не сдавался Линников. Митя согласился.

— Ты иди, а я сейчас, — сказал он. — Пойду у старика самогонки возьму. Выпить хочется. Разделишь компанию?

— Разделю, — сказал Степан. — Вместе сходим. Тебе у него самогонки не выпросить, он знаешь какой ужимистый.

И они опять двинули вместе к Федьке.

Самогонка монашка была мерзкой. Степан хлебнул, передернулся и поставил стакан.

— Из редьки он ее, что ли, гонит!

Митя оказался небрезгливым.

— Брось критиковать, Степа! Самогон как самогон. Другого теперь не найдешь.

И стал заставлять Линникова пить. «Спаивает», — отметил тот, но уступил: пусть противник думает, что ведет игру. В том, что Ломанов — противник и хочет окрутить его вокруг пальца, чекист больше не сомневался.

— Я вот смотрю, Степа, библиотека-то у тебя такая суровая: ничего для души, все для мозгов. Или самообразованием занимаешься?

— Занимаюсь. А что? Смешно?

— В некотором смысле. Сейчас вообще никто книг не читает, даже те, кто их всегда читал.

— И правильно. Эти пусть теперь поработают.

— Верно, — согласился Митя. — Давай выпьем за тех, кто теперь учится. Им это надо!

Линников чокнулся с гостем. «Сочувствие проявляешь, барчук! Стараешься! Знаю я твое сочувствие, гниль дворянская!» Степан опять притушил взметнувшуюся ярость и поинтересовался:

— А где твой братик?

— Нет братика. Попал в Питере в перестрелку — и конец. Случайная жертва.

— А родители?

— След простыл. Из Питера бежали, где сейчас — неизвестно.

— За что ты в тюрьму-то угодил?

— За ерунду. Одного комиссара дураком назвал. Такое у меня слабое место: как встречу дурака, обязательно должен сказать — дурак ты.

— Надо же, и я такой! — вырвалось у Степана. Он даже почувствовал на миг симпатию к своему противнику. — И сколько ты там просидел?

— С полгода.

— Что-то мало, — удивился Линников. — Или срок скостили?

— Точно. Начальник помог. Лютики он любил. Понимаешь? Одни любят ромашки, другие лютики. Только ты его не закладывай, понял? Я тебе как родному открываюсь.

— Какие ромашки-лютики? — спросил Степан и, сам догадавшись, покраснел.

— Или ты таких дел стесняешься? — спросил с ухмылкой Митя. — Ну-ну, не косись. Сам-то я нормальный. Вот сейчас к невесте еду. Только не спрашивай куда — адрес я тебе не назову. Еще увяжешься и невесту отобьешь. Давай за нее лучше выпьем.

Ломанов взял свой стакан, другой протянул Степану.

— Не могу я больше пить эту заразу, — сказал чекист. — Пей сам, не смотри на меня.

Митя поставил стаканы на место.

— Если по-честному, и мне больше не пьется. Правильно ты сказал: зараза. Может, спать завалимся? После этой отравы нутро как погреб с мышами.

Были еще только сумерки. И от Митиного трепа, и от самогонки у Степана отяжелела голова, и потому ложиться сейчас было никак нельзя. Ляжешь — и отключишься. А гостю только того и надо: чтоб стемнело и хозяин захрапел. Нет, требовалось взбодриться и высидеть до темноты.

— Рано еще спать, — сказал Линников. — Давай выпьем чаю и поговорим о чем-нибудь умном.

* * *

Мой костер догорел. Надя взяла валявшуюся рядом палку и стала дробить головешки.

— А я все-таки это попробую, — объявила она приподнято. Оказалось, она надумала пройти по углям.

— Просто так по углям нигде не ходили. Для этого надо привести себя в соответствующее состояние. Шаманы сначала поют и пляшут, тибетские монахи — медитируют.

— И на Тибете монахи ходят по углям? — поразилась Надя. — А они-то зачем?

— Чтобы доказать, что их дух владеет телом. Ожоги на ступнях в их случае означают провал на экзамене.

— Откуда ты знаешь?

— Читал.

— И меня такие вещи очень интересуют! Не то слово — захватывают! — воскликнула Надя и опять предложила мне водки.

В этот раз я не отказался. Чокнувшись со мной, она объявила:

— За невероятное!

— Отличный тост, — поддержал я.

— У нас принято пить до дна. Это тоже ритуал.

Водки в моей кружке было больше половины.

— И этот ритуал требует подготовки, — заметил я.

Надя придвинулась ко мне, посмотрела прямо в глаза и сказала:

— Этот — не требует. Ну пожалуйста, выпей до дна. Ты такой трезвый! — «Трезвый» она произнесла с сострадательностью. — И тост еще такой хороший…

— Тост хороший, — согласился я и уступил.

— Я прежде сталкивалась с невероятным как с несчастьем, — призналась мне Надя, осушив свою кружку. — Я не помню, чтобы мне в прошлом невероятно с чем-то повезло. Было наоборот. Невероятно, чтобы лучшая подруга тебя предала — а она предала… И с папой случилось невероятное. Он всегда был так осторожен. Я до сих пор помню, как он учил меня переходить улицу. Меня научил, а сам попал под машину… В сущности, невероятное шире, чем себе представляешь, и это большей частью за счет плохого. — Она перевела взгляд на меня и, блеснув глазами, заявила: — Но сейчас другое! Все началось с того момента, когда ты подошел к моему столу в АКИПе и сказал: «Пропала рукопись!» Ах, какая я тогда была дура! — рассмеялась она и достала из кармана пачку сигарет.

Надя закурила опять, посмотрела мне прямо в глаза и проговорила:

— Твоя идея заняться историей «Откровения» — просто гениальна. Я не преувеличиваю, не смейся! Это дело меня совершенно захватило. Оно даже изменило мою жизнь. Прежде были одни мелочи, теперь же… Знаешь, я решила написать не статью о кенергийской рукописи, а документальную повесть о кенергийской цепи. Тебе, конечно, неясно, о чем это я — я сейчас все объясню.

Она сделала глубокую затяжку, выпустила дым и произнесла со значением:

— Существует цепь людей, причастных к замыслу Евлария. Она тянется из шестнадцатого века. Евларий что-то задумал пятьсот лет назад. Что — мы никогда не узнаем. Может быть, задуманное у него не получилось. Мы знаем только, что первый кенергиец обучил своим наукам Константина и преставился. Мало все-таки, верно? Но если посмотреть в перспективе времени, видишь кенергийскуто цепь, по которой передавались «тайны»! Она дотянулась до нашего века, и тут все в России изменилось — я имею в виду Октябрьскую революцию. Монастыри закрылись, православие потеряло свое прежнее значение, по стране распространился атеизм. Казалось, продолжение цепи немыслимо, даже бессмысленно, но она все же не оборвалась. Кенергийская цепь просто стала наращиваться другими звеньями — и в этом тоже есть смысл. Изменилась жизнь — изменился смысл существования цепи, понимаешь? Первым за игуменами Благовещенского монастыря следует чекист, все бросивший из-за кенергийской книги, — разве не символично?

Разгоревшиеся глаза Нади вызывали у меня лишь угрызения совести — меня не заражал ее энтузиазм.

— Как Степан узнал об «Откровении огня»? — перевел я разговор на другое.

— От одной бабки, — ответила Надя и добавила смеясь: — Похоже, что она была ведьмой.

— В каком смысле?

— В прямом. Я думаю, Степан ее боялся.

— Серьезно?

— Нет. Если серьезно, то их отношения неясны. Чесучов сказал, что эта бабка послала Степана за «Откровением огня» в Посад.

— Вот так бабка. Уж не она ли была той «первой кенергийкой», которая оставила в рукописи свой автограф? Как ее звали?

Надя замерла и ее взгляд стал беспомощным.

— Черт! Забыла. Какая-то простая, распространенная фамилия…

— Ты ее записала?

— Да нет… Постой-постой! Я вспомнила. Фамилия бабки — Симакова. Точно — Симакова! Такие фамилии сразу забываются.

— Как же тогда ее запомнил Чесучов?

— Хороший вопрос, — похвалила Надя и объявила: — Он возник у меня тоже, и я задала его Чесучову. Оказалось, что он родом из деревни Симаково — еще бы не запомнить такое совпадение.

— Ему известно, откуда у Симаковой кенергийская рукопись?

— Он сказал мне что-то невнятное о монахах. Вроде бы Симакова получила «Откровение огня» у одного монаха, а другой у нее потом эту книгу выманил.

— Это были монахи Благовещенского монастыря?

— Подробностей Чесучов не знает. Ясно и без него, что монах-обманщик был из Благовещенского монастыря, раз рукопись угодила туда.

— И к хозяйке она в тот раз не вернулась, — добавил я. Надя взглянула на меня вопросительно. — Ты заметила параллели в ходе событий вокруг «Откровения», когда оно находилось в руках «бабки» Симаковой и Аполлонии Линниковой? Обе они лишились книги в результате какой-то подлой интриги и обе с утратой не смирились.

— Да, я тоже это заметила! — возбужденно согласилась Надя. — Кстати, Симакова была обманута дважды: сначала монахом, потом Степаном. Ведь Линников не вернул ей кенергийскую рукопись — он сам ею загорелся. Дело дошло до обсессии. Ты еще всего не знаешь. Степан, между прочим, — невероятно трагическая фигура. Представь себе — все бросить ради книги, о которой он знал только понаслышке. Он рисковал ради нее жизнью, получил ее наконец — и…

Она не договорила и испытующе посмотрела на меня. Сейчас должно было последовать что-то ошеломляющее.

— …И не смог ее читать.

— Что значит не смог? Не смог разобрать скоропись отца Михаила?

Надя на это многозначительно улыбнулась и рассказала мне, чем кончилась охота Степана за «Откровением огня». Когда она ушла спать, я собрал ветки и опять разжег костер. Не прошло и десяти минут, как я его потушил — мне больше не сиделось. Я отправился по песчаной косе в сторону Благовещенского монастыря. Громадный, темный, с внушительной стеной, над которой возвышались купола без крестов и обломок колокольни, монастырь вызвал у меня всплеск меланхолии, к которой, надо сказать, я был близок.

Я прошел по берегу вдоль монастырской стены и, не долго думая, пересек косу. С боковой стороны монастыря обнаружилась тропинка. Она вывела меня на улицу, где находились его ворота. На конце ее, прямо напротив монастыря, стояли три дома. Один из них должен был принадлежать в прошлом неким старикам Гридиным, у которых поселились Степан и Аполлония. Сруб на краю улицы им быть не мог — он выглядел новым. С той же бездумностью, которая привела меня сюда, я пошел к соседнему с ним дому. Он был темным и, похоже нежилым. Стоило мне к нему приблизиться, как с соседнего, третьего от края двора раздался лай и оттуда выскочила собака. Еще минута — и я оказался бы в положении Мити Ломанова. Мне ничего не оставалось, как ретироваться.

Я отступал по тропинке к реке от неумолкавшего пса в уверенности, что гридинский дом — это тот, что второй с краю: он имел все признаки. Там «Откровение огня» десять лет держал человек, который не мог разобрать в нем ни буквы.

СТЕПАН

Митя приблизился к зиявшему входу в монастырь и позвал Полкана. Пес выбежал к нему, виляя хвостом. Была уже глубокая ночь, и Посад спал. Спал теперь и разговорчивый чекист. Ломанов достал из мешка завернутое в полотенце сало, которое нашел у Степана, и вынул из кармана нож-финку. Присев на корточки, он развернул полотенце, разрезал кусок на четвертушки и запустил одну из них на монастырскую территорию. Она пролетела метров двадцать и упала во дворе. Полкан бросился за добычей. Митя, захватив остатки сала, последовал за псом. Следующая четвертушка погнала Полкана к стене. Ломанов оставил ему там два последних куска и отправился на другой конец монастыря, к часовне Пантелеймона.

Прежде чем приступить к делу, Митя присел на пень березки Стаса Оболенского и вслушался в звуки. Ночь была ветреная, отовсюду раздавались шорохи. Ни один из них Ломанова не насторожил. Часовня св. Пантелеймона была прямо перед ним. Митя встал с пня и направился к ее алтарю, к которому подступали заросли бузины.

Вычислить нужный куст не составляло труда. Митя присел перед ним и достал из мешка совок. Удачное место выбрал отец Евгений: и хорошо скрыто, и легко найти. Взбодренный легким оборотом дела, Ломанов принялся рыть землю. Через несколько минут он вытащил из ямки сверток в побуревшем холсте.

Приближаясь к месту, где он оставил Полкана, Митя позвал кобеля. Тот не отозвался. Ломанов насторожился. Он сделал несколько шагов вдоль стены и остановился, как вкопанный: собака лежала бездыханная, в крови. В следующее мгновение Митя услышал у себя за спиной движение. Он резко отскочил в сторону и оглянулся. Конечно же, это был Степан. Не сумев остановиться в инерции нападения, чекист потерял равновесие и оступился.

Ломанов увидел в руке Линникова револьвер. Он прыгнул на чекиста и повалил его лицом к земле. Степан сопротивлялся неистово, но Митя знал приемы, а Линников — нет, и одолеть его было минутным делом. Ломанов отобрал у противника револьвер, обыскал его и обнаружил у него в кармане веревку.

— Что тебе не спится, ищейка! Пса-то зачем забил, зверюга? А что веревку взял — молодец.

Степан рычал и дергался. Митя быстро и крепко связал одним концом веревки Степановы руки, другим — ноги, потом стянул узлом перевязь между ними. Когда дело было готово, он забросил подальше револьвер и сказал чекисту едва не дружески:

— Ты ведь, наверное, думал, что я за кладом наведался? Нет в монастыре кладов, дорогой. Я ведь сидел вместе с настоятелем, отцом Евгением, и мне это известно доподлинно. Напрасно ты так возбудился, чекист. Я всего только за сувениром заехал — вот, убедись.

Митя достал из-за пазухи свою находку, развернул холст, и Степан увидел книгу в кожаном переплете.

— Я только это и забираю, больше ничего. — И для полной убедительности Ломанов показал, что ни в одежде, ни в мешке у него ничего больше не припрятано. — Как тебе ни неприятно твое теперешнее положение, Степа, ты уж больше не рыпайся. Какой смысл? Это временное неудобство. Днем тебя найдут и развяжут.

Митя стал опять заворачивать книгу, но передумал — сунул ее в мешок необернутую, а тряпку всунул в рот Линникова.

— Прости, Степа, но только дурак оставил бы тебя с открытой глоткой.

Поезд на Воронеж ожидали в Боброве в девять утра, но и в десять часов его еще не было. Люди, толпившиеся на перроне, думали, что он просто опаздывает — как все поезда в теперешние времена, — пока кто-то не сообщил, что состав остановлен у Самсонова яра, окраинного района города. Пара ретивых мужиков бросились к начальнику вокзала и вырвали у него правду: в соседнем Протасове, узловой станции в сорока верстах от Боброва, бунт. Советская власть сброшена, что за руководство у них там сейчас — никто не знает. Пока положение дел в Протасове не прояснится, велено поезда, направляющиеся к прифронтовому Воронежу задерживать.

Люди, ожидавшие поезд, пришли в волнение. Такую неопределенность из-за бузы в Протасове большинство терпеть не желало. Скученные на маленьком перроне пассажиры сплотились и стали называть себя «народ». Народ был возмущен. Народ был опять притеснен.

К начальнику вокзала отправилась делегация, с тем чтобы добиться поезда на Воронеж, и так нажала на него, что он, переговорив с ответственным товарищем в бобровском ревкоме, уступил: «Катитесь!»

Когда поезд наконец подъехал к станции, «народ» опять распался на отдельных пассажиров, которые поодиночке или целыми семьями бросились штурмовать вагоны. Как и все вокруг, работая плечами и локтями, Митя продвигался к ступенькам. Если, может, кто-то и мог пропустить этот поезд, то только не он.

В вагоне не то что яблоку — семечку было некуда упасть. Люди сплющивали друг друга и на лавках, и в проходах. Тем, кто стоял, становилось легче по мере продвижения поезда: кое-кто из них исхитрился найти своим детям и старикам местечко на лавках, отчего там теснотища росла, а в проходах убавлялась.

Только немного поутряслось, как кто-то вздумал продвигаться по вагону. Митя слышал на противоположном конце прохода ругань, сопровождавшую перемещение общего ненавистника, который все время наступал на чьи-то ноги.

Скоро поблизости раздался крик: «Куда прешь? Не пущу!» — и пулеметная очередь мата. Митя изогнулся и глянул туда, где теперь происходила толкотня. На мгновение мелькнуло лицо нахала — и этого мгновения было Ломанову достаточно, чтобы узнать его. Конечно же, Митя не считал такое невозможным, но все же…

«Черт, надо было его от входа куда-нибудь оттащить, чтоб не сразу нашли…» Противно вдруг почувствовать себя идиотом, особенно если был только что так собой доволен. В следующее мгновение Митя уже встретился со Степаном взглядом — их разделяло только четыре человека. Лицо у чекиста было красное и потное, глаза нехорошо сверкали. Он протаранивал себе путь большей частью молча, цыкая только на самых докучливых. Митя сжал сильнее ногами свой мешок, опущенный на пол.

— Ну вот теперь мы рядышком, — прошипел в лицо Мите Линников, добравшись до своего противника. — Где мешок-то?

Митя молчал. Степан нашарил мешок ногой.

— Отдай книгу по-хорошему!

— Чего?! — поразился Митя. — Книгу? Зачем тебе книга?

— Отдашь — не видел я тебя в Благовещенском монастыре ночью и не ты на меня там напал. Не отдашь — сниму тебя с поезда в Протасове и сдам в ЧК.

Мужик, стоявший к ним впритык, услышав о ЧК, зыркнул и стал в открытую следить за разговором.

— В ЧК в Протасове? — с издевкой переспросил Митя. — Или ты не знаешь?!

— Чего это я не знаю?

— Скинули в Протасове комиссаров. Самоуправление теперь у них.

— Бреши-бреши!

— Верно говорит, — подтвердил сосед. — Сам-то, видать, тоже комиссар?

Степан посмотрел на мужика как на муху и продолжил наступление:

— Ты от меня, Ломанов, больше не улизнешь. Я тебя если не в Протасове, так на следующей станции, в Малеевке, в ЧК сдам.

— Не будем загадывать, — молвил, усмехаясь, Митя.

— Там она, твоя ЧК, осталась, — встрял опять мужик, тряхнув головой в сторону отодвигавшегося все дальше Боброва. — Слава богу, вырвались. Тебя вот только в подарок получили, хоть и не просили.

— Мы этот подарок, Денисыч, протасовским вручим, на память, — поддержал его парень, стоявший тут же. — Нам самим его не надо, у нас еще в памяти свежо.

Денисыч добавил:

— Протасов уже вот-вот будет.

Поезд въехал на станцию. Те, кто сидел и стоял у окон, объявляли:

— Мужиков у вокзала полно!

— Многие с ружьями…

— А мешок-то висит, видали? Флаг сняли, на его место мешок повесили!

— Эй, кто грамотный, глянь-ка, чего там за слова на стене намазаны!

Кто-то прочитал вслух:

— «Долой комиссаров-брехунов! Коммунизм — наше мужицкое дело!»

У Степана сорвалось с языка:

— Контра лапотная!

— Слыхали? — тут же привязался Денисыч, надрывая голос, чтобы все слышали. — Наш-то комиссарик сердится!

— У, черт! — выругался на него Степан.

— Слышь! Черта на помощь зовет!

Вокруг загоготали.

— Хоть бы одна баба мелькнула, — сокрушалась женщина у окна. — Баб вообще нет! Ой, налетят!

— Чего — налетят? Может, это у них в Протасове самооборона устроена.

— Все налетают. И эти налетят. Видишь, поезд оцепили?

— Да им в вагоны-то не зайти. Весь поезд битком.

Протасовские мужики и не думали заходить в поезд — они обработали его по-другому. Каждый вагон, один за одним, получил приказ «разгрузиться». Это означало, что все пассажиры должны были выйти на перрон с вещами.

— Дай мне книгу, — опять потребовал у Мити Степан. — Я ее лучше сберегу.

— Для кого? — ехидно спросил Ломанов.

И опять замолчали. Прижатые друг к другу, стоящие лицом к лицу, они теперь оба молчали, каждый глядя в свою сторону.

— Что будет! Что будет! — причитали там и здесь старухи. Кое-кто ругался, проклиная меняющиеся власти — красных, белых, зеленых, большинство же оцепенело выжидало.

Было приказано выходить из вагона с обеих сторон. Степан, двинувшись вслед за Митей к тамбуру, изловчился ощупать его мешок.

— Переложи книгу за пазуху! — зашептал он ему в затылок. — Отберут мешок, и тю-тю.

Митя и ухом не повел.

От крайних, продвинувшихся к выходу, прокатилась в глубь вагона новость:

— Поезд дальше не пойдет! В Малеевке Чуня!

— Черт! — выругался опять Степан и со злостью пнул коленом Митю. — Надо же так угодить! И все из-за тебя!

Митя отплатил локтем.

— Не отстанешь — точно стряхну тебя протасовским, чекист.

— Да ты сам-то кто? — зашипел в бешенстве Линников. — Я тебя им тоже стряхнуть могу. Им что красные, что благородные.

У выхода из вагона стояли трое с винтовками. Вглядываясь в мешки, они выуживали пассажиров с многообещающим багажом. Один из задержанных стал пререкаться:

— Чего арестовываете?

— Никто тебя не арестовывает, не шуми. Досмотр багажа проводим на выявление излишков.

— Какие еще излишки? Нет у меня никаких излишков!

— Молчать! Сказано — жди, и жди.

Кто-то спросил:

— Эй, ребята, вы кто будете? Вы ведь не зеленые?

— Мы — народная дружина Прохора Деряева!

— И эти «народные»! Чего ж тогда народ хватаете?

Попался и Денисыч со своим огромным мешком. Увидев, что Степан пропущен, отомстил:

— Глянь-ка, а комиссарик-то проскочил! Ишь, идет себе тихой сапой.

Один из деряевцев услышал.

— Какой еще комиссарик?

— Да вон идет, в безрукавке, — указал на Линникова его бывший сосед. — В поезде ехали, арестовать грозился. А теперь ишь притих.

Деряевец нагнал Степана и схватил его за плечо.

— Стой! В комиссарах, говорят, ходишь?

— Каких еще комиссарах! Я учитель из Посада, — отвечал Линников.

— Что ж ты тогда арестами-то грозился? Учителя! До смерти заучиваете! — доканывал его Денисыч.

— Тебе я, что ли, грозил?! — огрызнулся Степан.

— А кому? — насторожился деряевец.

— Сказал там одному, чтоб припугнуть, — нашелся Линников. — Книгу он у меня выкрал. Я думал, припугну ЧК — может, отдаст.

— Вон он стоит, другой-то, — помогал Денисыч — добивался, видно, чтоб отпустили.

Деряевец обернулся к Мите, на которого указал пальцем задержанный, вгляделся в него и спросил в упор:

— Из бывших?

— Господами не были, — отвечал Митя. — Отец — из трудовой интеллигенции, трудом его жили.

— Что за труд такой?

— Отец учителем был.

Все, кто слышал разговор, засмеялись. Кто-то влез:

— Да они тут все учителя, видали? Вот за книгу-то и дерутся!

— Подозрительно мне ваше дело, — с важностью сказал деряевец. — Отойди в сторону, оба! Разбор с вами будет.

К Мите и Степану подошли двое с ружьями и взяли их под стражу.

К пассажирам, прошедшим досмотр, обратился сам Деряев, пожилой, плотный мужик, ничем не отличавшийся от других:

— Люди добрые! Комиссары-краснобаи из Москвы власти у нас в Протасове больше не имеют! Они хотели нам диктовать, как жить. Народу такая жизнь не нужна! Мы, мужики, построим сами, без столичных прохиндеев, счастливую жизнь! Долой народных кровопийцев — старых и новых!

И Деряееву требовалось хлопать. Хлопали вяло.

— Чтобы эту мечту сделать былью, нам нужна ваша подмога. В Посаде комиссары, в Малеевке — Чуня. Сами видите, враги со всех сторон. Дружина должна быть всякий час готова к отпору. Бойцам требуются жратва и одежа. Потому был учинен досмотр на выявление излишков. Этой меры оказалось мало. Нам требуются помощь и поддержка каждого из вас. Предлагаю вам добровольно, из мужицкой солидарности, поделиться имуществом с народной дружиной, которая борется за счастливую жизнь простого люда.

Толпа заволновалась.

— Что белые, что красные, что народные — все одна саранча!

— Саранча! Саранча! — как эхо прокатывалось по толпе. Одна из баб вскричала:

— Да мы от комиссаров бежим, потому как поборами замучены. Теперь вы за последнее хватаетесь!

Несколько отчаянных двинулись к оцеплению, намереваясь прорваться из кольца. Прохор стрельнул в воздух, и все опять замерли.

— Не хотите по-хорошему, тогда будет другой разговор с вами, — хмуро, с обидой сказал Деряев. — Оставляй здесь все имущество и расходись! За сопротивление — арест!

Началась потасовка с воплями, криками, визгами. Она продолжалась недолго. После того как деряевцы похватали сопротивлявшихся и увели их с пустыря, реквизиция прошла быстро. Задержанных для «разбора» отправили вместе с бунтарями в складской сарай неподалеку от вокзала.

Сарай был бревенчатый, добротный, с тяжелой дверью, без окон. Сидели в темноте. Какая-то вентиляция происходила, когда приводили новых арестантов. К вечеру пополнение прекратилось. В сарае росла духота. Начали высказываться опасения, что «разбора» сегодня не будет. Несколько мужиков, в том числе Митя, стали стучать в дверь. Охранники отозвались угрозами. Митя призвал:

— Мужики, будем стучать, пока не откроют! Будь что будет!

Однако другие капитулировали.

— Ведь сказали же, что постреляют тех, кто будет безобразить!

— Безобразить! — передразнил Митя. — Один за одним подохнем без кислорода в этой душегубке. Эй, есть смелые? Давай сюда! Надо, чтоб дверь ходуном ходила.

Лишь один смельчак объявился — Митин враг.

— Правильно ты говоришь. — поддержал Степан.

И заколотили в дверь вдвоем.

— Деряева давай сюда! Деряева! — кричал Митя.

С другой стороны в этот раз застучали прикладом. Все замерли. Охранник крикнул через дверь:

— А ну кончай! Пошли уже к Деряеву.

Сарай возбужденно загудел.

— Наша взяла! — оживился Степан и панибратски хлопнул Митю по плечу. Тот, ничего не сказав, отполз от двери — из-за кромешной тьмы по сараю легче было передвигаться на четвереньках.

— Ты чего устроил? — напустились на Линникова несколько мужиков.

— Пошли вы! — отмахнулся от них чекист и пополз к Ломанову.

— Ты куда?! — кричали у него за спиной. — Наломал дров — и в кусты?!

Степан нашел Митю в одном из дальних углов, где никого поблизости не было.

— Что-то я тебя не пойму, Ломанов, ты чего от двери теперь отсел? Деряев придет, первым делом спросит, кто звал?

— Пусть он придет сначала, там видно будет.

— А видно пусть будет — из-за чужих спин, верно?

— Мужики навалятся на Деряева лучше меня.

— Так ты что же, с таким расчетом и в дверь барабанил? — Степан дернулся от Мити и выкрикнул: — Эй мужики…

Митя не дал ему докончить — навалился на него, зажал рот ладонью и зашипел в лицо:

— Заткнись, дубина! Ты-то чего вылезаешь, чекист? Или сказать мужикам, как ты в Кирееве хлеб из амбаров изымал и целые семьи от старого до малого расстреливал?

Степан неистово задергался и вырвался.

— Ты что несешь? Какое еще Киреево?! Не был я никогда в Кирееве!

— И докажешь?

— Ну ты мразь, — выдохнул Линников и осел.

— Путаешь понятия, чекист. Мразь выбирает из двух зол большее. Я так никогда не делаю. И потому без надобности не заговорю о Кирееве. Я рационалист, Степа: выбираю из двух зол меньшее.

— Зачем тебе книга? — резко спросил Степан.

— Книга? — не сразу понял Митя. — Да ты, парень, того. Какой нормальный человек думает о книгах в нашем положении?!

— Тебе игумен сказал, что это за книга?

— Святая книга, старая, для монахов, монахом написана. Ты-то что к ней липнешь?

— А ты? За золото стараешься?

— Какое золото?! Откуда оно у немощного старика, испустившего дух в тюремном лазарете?

— Игумен умер?

— Умер.

— И сказал, где лежит книга, только тебе?

— Ну уж не знаю. Забрать ее — он просил меня.

— Почему — тебя?

— Потому что я был санитаром в том тюремном лазарете, ухаживал за ним. Все теперь понятно?

— И что ты за это получишь?

— Да ничего. Я выполняю волю умирающего, парень. Славный старик был. Душа у него болела. Попросил: отвези, Митенька, одну святую книгу в Пантелеймонов монастырь на Афон, а то она в земле сгниет.

— Ты, значит, чувствительный.

— Умирающие — моя слабость.

— Значит, игумен попросил тебя ни за что ни про что забрать книгу, а ты ему — пожалуйста? — не верил Линников. — Что тебе — делать нечего?

— Нечего, мой дорогой. Греция — страна культурная, поставленная цель — благородная. Что ж не взяться? Плохо сейчас с целями. А без них — безразличие одолевает.

— А то, что эта книга — краденная, тебе игумен не говорил? Благовещенский монастырь украл ее у одной гражданки, ее фамилия — Симакова. Тебя игумен послал за «Откровением огня», а меня — она. Вот какая карусель нас завертела, Ломанов. И смотри, что получилось: сейчас книга в твоем мешке, а мешок — у деряевцев. И из-за того, что ты, белая сволочь, не хотел меня слушать, книга Симаковой перейдет им. Соображаешь, что будет?

— Что? — не понял Митя.

— Соображаешь, что получится, если всему этому научатся бандиты?

— Чему научатся?

— Наукам всяким, умственным приемам. Каким монахи учились.

— Господи! Да пусть учатся! — воскликнул Митя. — Глядишь, ангелов больше станет.

— Каких ангелов?! Ты ничего не понимаешь! — вспылил Степан. — Знаешь, какая власть у них тогда будет?

Митя схватился за голову и захохотал.

— Ну комиссарик! Ну учудил! Это же надо так первобытно верить в книги!

— Ты ничего не понимаешь! — повторил Линников с досадой.

— А ты-то что понимаешь? — тешился Митя. — Ты сам-то эту книгу видел? Ты что себе вообразил — что кто-то прочтет ее и сразу какую-то власть над другими получит?

— Я эту власть не вообразил, я ее сам испытал. — И Степан рассказал Ломанову, как Симакова «отправила» его в Посад. — Когда я пришел первый раз в монастырь и увидел, что он разорен, меня прокололо чувство: «Откровение огня» — здесь, и я должен быть здесь! Рано или поздно эта книга попадет ко мне в руки. Это чувство было внушением Симаковой. Вот такая у нее власть.

Митя придвинулся к Степану и прошептал издевательски:

— Тебе такой власти и самому хочется, верно?

Ответить Степан не успел — где-то вдалеке раздались пулеметные очереди.

— Красные! — обрадовался чекист и пополз к двери. И другие стали перебираться к ней поближе. Скучившись у входа, арестанты строили догадки о происходящих событиях. «А Деряев-то так и не появился!» — вспомнил Степан и стал опять стучать кулаком в дверь. Его оттеснили.

— Да брось ты дверь-то колотить. Там за ней давно никого нет, колотили уже.

«А я и не слышал, — удивился Линников. — Наверное, мужики опять охранников вызывали, когда мы с барчуком о Симаковой говорили». Когда у Степана в голове появлялась Симакова, он ничего другого не видел, не слышал.

Время шло, а в сарай никто не приходил. Теперь уже стало слышно стрельбу, и звучала она поблизости. Наконец за стеной раздались громкие грубые голоса. Арестанты замерли. «Чуньки!» — определил по разговору Степан и осел, как от удара.

Из отпертой настежь двери упал слабый, предрассветный свет. В проеме показались несколько человек — все, несмотря на апрель, в папахах. Один из них, заглянув в сарай, присвистнул.

— Кто вы? — спросил другой.

— В поезде ехали. Деряев с поезда снял, — ответил кто-то из арестантов.

Люди в папахах ушли и снова закрыли дверь на засов. «Чуня в Протасове!» — прокатилось по сараю, и потом арестанты опять замерли: решалась их судьба. Решалась она не больше получаса. Дверь распахнулась второй раз, и было объявлено:

— Граждане! Бандиты Деряева разбиты. Бойцы атамана Чунина наводят порядок в Протасове. Невинные жертвы произвола деряевцев будут освобождены. Проходи к выходу по одному.

Жмурясь от света, ежась, первым вышел мужик в шинели и был остановлен:

— Кто будешь?

Мужик назвался.

— Что это на тебе за шинель?

— А кто ее знает! Купил на толкучке.

— На «толкучке»! Небось в комиссарах ходил! Отойди в сторону.

И Степан был остановлен.

— Чего зыркаешь так ненавистно? — спросил его чунька.

— Глаза режет с темноты.

— Кто такой?

— Вот кто комиссарик, — выдал попавшийся мужик в шинели. — Его берите, а не меня!

— Никакой я не комиссар, — снова отнекивался Степан. — Я учитель из Посада.

Не помогло: и его оттолкнули в сторону. Митя тоже был остановлен. «Барчук», определили его чуньки. Было задержано человек десять. Других отпустили, их же снова закрыли в сарае. Часа через два туда втолкнули истерзанных людей.

— Да это деряевцы! — догадался кто-то из заключенных.

Пассажир в шинели сорвался с места и набросился с кулаками на недавних обидчиков. И другие последовали его примеру. Ни Степан, ни Митя в стычке не участвовали. Подавленные, они оба сидели в стороне от драки и друг от друга. Когда в сарае затихло, рядом со Степаном оказался один из избитых деряевцев.

— Эй, «мужицкая солидарность», — обратился к нему Линников, — куда вы наши вещи с вокзала отвезли?

— Вещей хватился! С вещами, что ли, на тот свет собрался? — огрызнулся тот.

— Почему на тот? Я на этот собрался. Чуня долго не продержится. У него красные на хвосте. Скажешь, где вещи — помогу тебе, когда в Протасов вернутся наши.

— Да пошел ты!

— Не рявкай! — разозлился Степан. — А то по зубам двину.

— Зубами испугал! Нет их уже у меня! И вообще отвали! Вещи ему! Нас еще сегодня всех порешат. Подсоберут еще народу и перестреляют всех разом.

— Нас-то за что стрелять?! — вмешался один из старых арестантов, слышавший разговор. — Мы пассажиры с поезда, гражданские лица. Нас оставили для выяснения личности.

— Ну и дурачье! — сказал на это деряевец. — Прямо Чуня ваши личности выяснять будет, делать ему больше нечего.

Степан толкнул соседа локтем и зашептал:

— Слышишь, мешок у меня отобрали — холщовый, небольшой такой. В нем только пара тряпок лежала да книга. Куда его дели, как ты думаешь?

— Да отвяжись ты, ради Бога, — попросил тот.

— Скажешь — отвяжусь.

— Да никуда! Посмотрели да бросили.

Застучал засов, отворилась дверь, и вошли трое чунек. Один из них, с фонарем в руке, крикнул:

— Кто здесь «комиссарик»?

Степан сжался. «Конец?» Он почувствовал не столько страх, сколько растерянность. «А как же Симакова, внушение, власть мыслей, книга тайн, белый огонь?..»

— Выходи сам, комиссарик! Все равно найдем! Не выйдешь — только хуже будет! — крикнул чунька и сказал своим: — Ну и вонища здесь, уж на что я терпеливый. — Ходить по сараю ему явно не хотелось. — Эй, мужики! — крикнул он снова. — Кто укажет на комиссара, того отпустим. Коли сам не комиссар.

— Здесь он!

Степан вздрогнул от Митиного голоса. Когда на Ломанова упал свет фонаря, Линников увидел указывающую на него руку. Степана схватили и повели на выход.

В прокуренной избе, набитой бандитами, большинство которых нервно сновало туда-сюда, Степан уже в который раз прогонял свой рассказ.

— Учитель я. Из Посада. Деряев снял с поезда. Посадили за драку. Подрался я с барчуком, что на меня указал, из-за книги. Книгу он у меня украл. Из-за нее я в поезд тот чертов увязался. Думал книгу у него забрать обратно.

Бледный, как поганка, противный парень, допрашивавший Линникова, скривился и сказал двум другим, сидевшим рядом:

— Видали, за книгой гнался! Аль книгоед?

Те заржали.

— Да правда это. Книга эта… — Степан запнулся, поймав себя на том, что чуть не проговорился об опасных науках, — …память для меня… от матери, — неловко кончил он.

— Маму, значит, любишь. Ах ты, мой маленький! Мама говорила, «книжки читай», — издевался «поганка». Он достал из кармана нож и приставил его к переносице Степана. — Значит, читать любишь? Тогда надо глазки беречь. Говори, куда и зачем тебя товарищи командиры послали! Иль глазенки долой.

— Да правда же это, — выдавил из себя Степан. — Никто меня никуда не посылал, за книгой я…

— Эй, Остап, держи его! — Это было последнее, что услышал Линников.

Не стало больше дней — были только ночи. Взрывы, пожары, молнии, вспышки высвечивали окрестности, и чаще всего это была степь с валунами, скатывающаяся к внезапному, еще более черному, чем ночь, обрыву. Негде было укрыться от убийц. Убийцы выскакивали отовсюду, и их было больше, чем бедняг, за которыми они охотились. Поодиночке и группками, белесые и плоские, как тени, проносились мимо Степана затравленные люди, обдавая его жгучим, нестерпимым страхом. Тогда он тоже срывался с места и бежал — всегда в другую сторону, не туда, куда они. Он не хотел быть с ними, он ненавидел их так же, как убийц.

Его убивали уже столько раз, а он был цел. Одних убийц он узнавал, других — и их было большинство — нет. Митя охотился за ним и убил, мужики из сарая в Протасове устроили ему засаду и, набросившись скопом, долго-долго душили. Симакова с огромной, жуткой головой — черные глазницы, выкаченные шарами сизые бескровные щеки — тоже его душила. Его мать кидала в него ножи, и один из них рассек его голову надвое. Полкан загнал его в пропасть и там перегрыз на куски.

Время от времени он сознавал: это сон, так не может быть наяву. Но когда он снова был пойман и мучился болью, больше не верил, что спит: боль была настоящая и смерть тоже настоящая — правда, временная. Много раз все пропадало — пропадало неизвестно на сколько, — и потом незаметно вновь появлялись чернота и боль. Болела всегда голова.

Незнакомый голос в этот раз прозвучал так близко и явственно, что он с уверенностью определил: «Вот теперь я проснулся».

— Дядя, дядя, — звал его какой-то мальчик.

Голова болела и наяву. Он не мог понять, почему было не открыть глаз. Наконец догадался: на глазах повязка. Он двинул руками — они оказались связанными.

— Очнулся? — спросил мальчик.

— Ты кто?

— Данилка.

— Где я?

— У нас в избе.

— У кого «у нас»?

— У Шестаковых.

— Зачем связали?

— Чтоб тряпки не срывал.

— Какие тряпки?

— На голове.

— Глаза-то чего завязали?

— Нет у тебя глаз! — просто сказал мальчик. Эти слова, как и предыдущие, мягко коснулись ушей Степана, эхо же от них его сотрясло. И он все вспомнил.

Так, значит, не сон это был — слизняк в папахе, с финкой в руке. Степан завопил и задергался. Какие-то руки, большие, сильные — их было много, — стиснули его с двух сторон и держали. Грудной женский голос размеренно заувещевал его:

— Ну полно тебе, ну полно!

— Кто здесь еще? — спросил Степан.

— Тетя Даша, — отвечала женщина. — И Анфиска, дочка моя, со мной.

— Какая тетя Даша?

— Шестакова. У нас ты лежишь, милый, у Шестаковых, в Протасове. Изуверы бросили тебя на улице. Думали, что ты преставился. Наш Данилка тебя увидел, потрогал лоб — холодный. Он уж тоже подумал, что ты дух испустил, а ты — дерг. Ну мы тебя и взялись отхаживать. Уж дней десять отхаживаем…

— Какая власть сейчас в Протасове?

— Комиссары вернулись.

Еще через три дня Степан позвал Данилку и сказал ему:

— Помоги мне, брат. Сходи на станцию, там где-то должны валяться остатки барахла с поездов. Деряева знаешь? Он со своей бандой поезда обирал. Найди свалку и посмотри там, не валяется ли где холщовый мешок, с помочами, небольшой такой. В нем должна лежать книга — толстая, в кожаном переплете, рукой писанная. Нужна мне эта книга, парень. Может и такое быть, что мешок кто-то себе забрал, а ее обратно на свалку бросил. Ты уж постарайся, хорошо поищи.

Данилка долго не возвращался. Линников лежал в кладовой, приспособленной для него тетей Дашей, и вслушивался в звуки, раздававшиеся за стеной, в горнице. Он ждал, когда стукнет входная дверь и тетя Даша вскричит: «Ноги-то отер?» Данилкины шаги будут бухающими и частыми — он не пройдет по горнице, а пробежит. Потом скрипнет дверь его кладовки и раздастся звонкое: «Нашел!» Степан ничего другого не ждал, только это. И это произошло — точно так, как ему виделось. И он даже нисколько не удивился.

Июнь был холодный, дождливый. Комиссар Владимир Гаков жаловался, что девчонок приходится чуть ли не целыми днями держать взаперти, а они, скученные, безобразничают, какие там воспитательницы — его самого не слушают. В отсутствие Степана в Благовещенском монастыре сделали наконец ворота и открыли колонию для девочек-беспризорниц.

— Надо же так тебе влопаться! — сказал комиссар уже в который раз, перескакивая от воспитанниц к Линникову, сидевшему перед ним. — Собирались вместе дело наладить, а теперь… Буду тогда еще кого искать, вместо тебя. Одному с ними трудно. Воспитательницы не в счет — орут, а толку-то что? Девки их ни во что не ставят. Это такие, Степа, девки, видел бы ты их!

— Я не прочь! — ухмыльнулся Степан.

— А черт! Сразу не привыкнешь, — смутился Гаков и опять пробормотал: — Надо же тебе так влопаться! Я-то думал: ты двинул в Москву…

— Володя, помоги мне. Вон бабка Гридина привела, потому и здесь, а так бы дома сидел. Сам один ходить не могу. Всякий раз на старуху не понадеешься. Она знаешь какая — когда уважит, когда к черту пошлет. Мне нужен постоянный кто-то, пока к новой жизни не привыкну. Дай мне девчонку какую-нибудь, чтоб при мне все время была.

— Так сбежит!

— Не сбежит. Ручаюсь. Дай только грамотную.

— Да как я ее тебе дам? Мои они, что ли? А отчетность?

— Отчитаешься! Что ж я, отдавший себя революции, от бандитов пострадавший, помощи не заслуживаю?

— Заслуживаешь, — согласился Гаков. — Девки-то только здесь одна дрянь. Воровки, проститутки.

— Да ладно тебе, дрянь. Иль настоящей дряни не видал? Грамотные-то есть?

— По складам-то читают многие. Надо будет подумать, какая тебе подойдет…

— Чего думать? Дай ту, что лучше всех читает.

— Есть у нас тут одна, Сонька, читает как взрослая. Только девка-то разбойная, самая трудная здесь.

— Вот эту мне давай. Прям сейчас.

— Да как ты, увечный, с ней справишься?

— Мое дело. Зови ее, — нетерпеливо настаивал Степан.

Гаков стукнул кулаком по столу и сказал:

— Давай тогда уговоримся: сбежит, других не проси.

— Согласен.

— А со жратвой-то как у тебя?

— Порядок, — ответил Степан. — Веревку делаю вместе с дедом Гридиным. Пустяковое дело, а барыш от него хороший.

Когда Гаков привел Соньку, Степан попросил комиссара оставить его с воспитанницей одних.

— Сколько тебе лет? — обратился он к раздавшемуся рядом сиплому дыханию.

— Двенадцать, — сказал прокуренный голос. Не знал бы Линников, кто перед ним, подумал бы, что говорит с мальчишкой.

— Мне нужна помощь — сварить, убрать, постирать, отвести, куда скажу, книгу вслух почитать. Такое тебе от меня предложение: ты мне помощь — я тебе стол и дом. Сыта будешь, в тепле, в безопасности. Сама знаешь, малолеткам везде плохо. На вокзалах, на дорогах, в колониях — везде. Тебе надо расти. Вырастешь — другое дело. Расти у меня! Сделала, что я сказал, — дальше делай что хочешь. Согласна?

— Сними очки! — потребовала воспитанница.

— Зачем?

— А может, ты с глазами.

— Не веришь?

— Не дура, чтоб каждому верить.

— Ну смотри.

Сонька подошла к Линникову вплотную. Он приподнял очки. Девочка задержала его руку своей и, разглядывая, сказала:

— Ты похож на упыря.

— Значит, подхожу? — усмехнулся Степан.

— Подходишь, — серьезно ответила Сонька.

8

«Ангел, устыдившийся своего плача,

ангел, проглотивший слезы,

чернеет, глохнет, слепнет, тяжелеет.

Черный ангел не услышит крика.

Черный ангел не увидит крови.

Черный ангел не заметит, как раздавит».

Когда я проснулся на следующее утро, Нади в палатке не было, и мне не довелось ей рассказать о своей ночной вылазке. Компаньонша вернулась с другим заключением:

— Гридинской избы больше нет и в помине. На ее месте стоит новый дом, и там живет семья.

— Он крайний?

— Откуда ты знаешь?

— Интуиция.

Она посмотрела на меня испытующе.

— Ты ведь не ходил ночью в Посад? Это было бы очень опрометчиво.

— А как там с собаками? — ушел я от вопроса. — Собаки могут совершенно испортить дело.

— Собака имеется только в третьем от края дворе. Симпатичный пес, между прочим, дворняга, его будка стоит в палисаднике. Надо сказать, что огороды здесь у всех здоровенные. На задах, за ними, нас никто не увидит. И пес будет от нас далеко. Все складывается очень и очень удачно. Ты еще не знаешь главного: от реки к монастырю идет тропинка! Нам вовсе не надо идти на раскопки через деревню. Что ты улыбаешься?

— Хорошая новость!

— Тропинка пересекает улицу и идет вдоль забора последнего двора к дороге, которая имеется за огородами. Дорогой пользуются лишь тракторы и комбайны, вне рабочего времени по ней не ездят. Когда мы пойдем сегодня вечером копать, нам не попадется ни души!

— Ты уверена, что в крайнем дворе нет собаки?

— Совершенно уверена. Ни в нем, ни в соседнем. Я была и там и там.

— А это разве было не опрометчиво?

— Пройтись по деревне и остаться незамеченной все равно невозможно. В такой глуши каждый чужак бросается в глаза и вызывает подозрения. Лучше нейтрализовать их собственным объяснением, чем давать пищу домыслам. Я назвалась внучатой племянницей Степана и сказала, что заехала в Посад из Тамбова, где навещала родственников. Очень уж захотелось посмотреть, где жил дядя Степа. Кстати, его здесь забыли. Хозяева нового дома, что стоит на месте гридинского, ни о Степане, ни о Аполлонии вообще не слышали. Они живут в Посаде недавно. Соседи же — старожилы. И в ближайшем доме, и в следующем, что с собакой, живут бабки, которые здесь родились. Только одна из них, с соседнего двора, могла с моей помощью вспомнить Степана. И та и другая называют дом, где он жил, «космохвосткин». «Почему?» — спрашиваю соседку Линникова. «Потому что там жила „Космохвостка“», — отвечает она. Так в Посаде прозвали первую местную комсомолку. Это потому, что она волосы не заплетала, как другие девки, а собирала их в хвост. Немудрено, что они до сих пор ее помнят. Эта Космохвоетка здесь знаешь как буйствовала! Ты еще не догадался, кто она?

Я догадался. Так вот кто проклинал «Откровение»!

СОНЬКА

Аполлония услышала телегу со стороны Боброва еще издалека. Телега продвигалась к ней, она же осталась лежать как лежала: спиной к дороге, свернувшись калачиком — так было легче животу. Живот болел сильно, она не могла без крика и привстать, не то чтобы перебраться подальше от дороги. Да и правой ногой лучше было не двигать — похоже, она была вывихнута. Вот сейчас ее увидят с телеги, окликнут, подъедут и пристанут, обязательно пристанут. Ей хотелось только одного: чтобы ее оставили в покое.

— Эй, девка, жива? — раздался с подошедшей телеги бабий голос.

Аполлония не ответила.

— Господе Исусе, да она вся в крови! Глянь-ка, Егорка, дышит или нет. Ну что ты рожу корчишь, сынок, пойди посмотри, говорю!

Неизвестный Егорка спрыгнул с телеги и, присев у Аполлонии, двинул ее за плечо. Аполлония вскрикнула от проколовшей тело боли.

Сошла с телеги и мать парня, тоже подсела.

— Эй, кто ж над тобой так надругался, родимая? Сама-то ты кто?

Аполлония только стонала, и ее перестали спрашивать. Когда Егорка, его мать и присоединившаяся к ним неуклюжая молодая толстуха ухватили бедняжку с трех сторон, она пыталась их остановить, истошно крича, но ее не слушали. Оказавшись на телеге, Аполлония опять поджала ноги и взмолила Бога, которому не верила, чтобы разорвалось сердце. Оно могло разорваться от боли, но все никак не разрывалось. Мольба не помогла.

Часа два ей пришлось мучиться на ухабистой дороге. Когда подобравшие ее крестьяне въехали к себе во двор, они оставили ее лежать на телеге. Наступала ночь. Она обещала быть теплой. Аполлонию укрыли пуховым одеялом, подложили под голову подушку, заставили выпить горячий горький отвар. Она спросила толстуху, сновавшую к ней из дома и обратно:

— Где я?

— В Посаде. У Ершовых, — ответила та. Ее звали Грунька. Она была женой Егорки.

11 ноября Посад жил двумя событиями: очередным раскулачиванием и первым снегом. Дети радовались: можно было кидаться снежками. Взрослые им не мешали — крестьянам было не до ребят. Они наведывались друг к другу с новостями и тревогами. В селе орудовал комсомольский спецотряд из Боброва, прибывший на помощь недавно созданному Комитету социалистического преобразования Посада. У сельсовета стояло шесть подвод для кулаков. Кого погонят к ним с наскоро собранными в дорогу пожитками? Говорили, что раскулаченных выселяют в Казахстан, в голодные степи.

От председателя колхоза прибежала домой Грунька вся красная.

— Ничего от него не добьешься, — выложила она. — Пьяный уже в дым. Я ему: «Скажи, Игнатич, есть ли мы в списке или нет». А он в ответ только одно бубнит: «Не имею права сказать. Государственная тайна». И гонит. А чего это она «государственная», спрашивается? Список-то кулаков новый комитет составлял, то бишь сам Игнатич, Макаров и эта задрыга брюхатая, Сонька-Космохвостка. Она-то сейчас с этим списком и ходит.

— Чего это вдруг она-то? — спросил Егорка.

— Так она же тоже председатель. Этих… как их… космоволъцев. Говорят, она с их головой из Боброва сженилась, и муж ее здесь, у нас, председательшей поставил. Он сейчас и сам в Посаде, с бобровским отрядом приехал, вместе с Сонькой по домам ходит…

— Кого уже с места сняли? — оборвал Груньку свекор Мартын Иванович.

Она назвала три семьи.

— В Авдеевке в сентябре восемнадцать дворов очистили, — сказал Егорка.

— Поля, щи-то на печке стоят? — подала вдруг голос непривычно молчавшая мать семейства, Настасья.

Про щи Аполлония, которую Ершовы звали по-деревенски Полей, совсем забыла. Хозяйка пошла к печке сама. Аполлония бросилась к ней.

— Тетя Настя, я поставлю!

— Да сиди уж. Мне все равно делать нечего.

И Аполлония, пораженная уступчивостью повелительной тети Насти, в замешательстве попятилась обратно к лавке, в свой уголок. Егорка тоже заметил эту перемену.

— Ты чо, маманя?

— Где Манька? Где Петруха с Семкой? — спрашивала та от печки о младших.

— Манька к Тимоне пошла, мальцы во дворе снежками играются.

— Зови их. Пусть в тепле посидят. Да есть надо. Щи-то быстро согреются.

Влетела Манька, дочь Настасьи и Мартына, и в рев:

— К Тимоне заявились. Прямо при мне, только что. «Собирайтесь! — орут. — Вещей — сколько унесете».

Тимоня, старший сын Ершовых, жил через несколько домов от родителей. Настасья бросила печь.

— Поля, гляди за щами и собирай на стол. Егорка, живо за мальцами. Грунька, пошли укладывать.

— Чего ты взбаламутилась? — возразил хозяин. — Тимонька, дурак, не записался в колхоз. Говорили ему говорили — доигрался. Мы-то записаны. Нас не тронут.

— Шел бы ты, Мартын, в сарай, пособрал что надо. На новом месте, говорят, ничего не дают, сам как можешь, — отвечала Настасья.

К Ершовым пришли еще до того, как семья села за стол. Их было четверо: трое ребят в овечьих тулупах и молодая женщина с лицом нездешней красоты, одетая в лисью шубу, которая топорщилась спереди. Аполлония сжалась в своем углу, больше всего боясь встретиться глазами с высоким чернявым парнем, остановившимся в дверях. «Кому должно быть стыдно, тебе или этому животному?» — ругала она себя. Не помогало.

Список был в руках смазливого блондина, державшегося главным.

— Ершовы? — спросил он. И зачитал имена всех семерых: Настасьи, Мартына, их детей Маньки и Егорки, невестки Груньки и двух внучат, Петрухи и Семки.

— По постановлению Комитета по социалистическому преобразованию села Посад вы, как кулацкая семья, подлежите раскулачиванию.

— Мы ж колхозники! Какие еще кулаки?! — вскричал хозяин.

— А то мы не знаем, зачем кулачье в колхозы лезет, — с ухмылочкой заявила красавица в шубе.

— Да ты бы уж молчала, вертихвостка! — сорвался Мартын Иванович.

Блондин подскочил к нему и ударил кулаком в челюсть. Из носа и рта Ершова-старшего потекла кровь. Жена и сын вцепились в него с обеих сторон и держали его руки.

— Чтоб представителей советской власти не оскорблял! — разъяснил блондин.

— Это она — представитель?! — рычал окровавленный хозяин.

— Товарищ Софья Певунова — председатель Комитета комсомола вашего села и один из членов Комитета по его социалистическому преобразованию, — наставительно заявил главный и подмигнул Космохвостке.

— А ты кто? — не отступал от обидчика Мартын Иванович.

— Певунов Илья Ильич, уполномоченный Бобровского райкома комсомола, — непринужденно представился тот.

— Соня, голубка, ты же — наша, посадская. Чего ж ты допускаешь, что людей не по справедливости хватают? — заговорила тетя Настя ослабевшим голосом с Космохвосткой. — Какие же мы кулаки? Кто-то напраслину навел, а вы верите. Разве ж так можно?

— А кто батраков в доме держит? — колко спросила та.

— Каких батраков? — смешалась хозяйка. — Нет у нас никаких батраков.

«Товарищ Софья Певунова» указала рукой на Аполлонию.

— А это кто? Вот оно, живое доказательство вашей кулацкой сущности.

Все, кто был в доме, уставились на «доказательство». Аполлония поймала уголком глаза взгляд чернявого и подумала с облегчением: «Не узнал!»

— Так это ж Поля! — обрадовалась тетя Настя, думая, что обнаружилась ошибка и сейчас все уладится. — Какая же она батрачка? Она живет с нами, сама попросилась. Спроси у нее.

— Хватит языком чесать! Сказано — собирайтесь! Всяк норовит вывернуться, не ты одна, — прикрикнул на Ершову-старшую Певунов.

— Поля, да скажи ты им! Разве ж ты батрачка?! — взмолилась тетя Настя.

Оцепеневшая Аполлония еле выдавила из себя:

— Да нет.

Ее и не услышали. Ершовых заторопили, стали выталкивать.

— На выход! Все! Гоп! Гоп! — кричал громче всех Певунов. Глаза у него косили, и оскал съезжал в одну сторону — поддатый пришел. Пьяными были и другие. Торопя Ершовых, не дав даже, как ни умоляла Грунька, накормить ребят, они вытолкали их из избы. Благо дело, тетя Настя заранее об узелках позаботилась.

— А ты что сидишь? — крикнул Певунов Аполлонии, обратив на нее внимание в последний момент. — Очистить помещение. Дом будем опечатывать.

Сонька вмешалась:

— Ты иди, Илюха. Я с ней разберусь.

Оставшись с Аполлонией одна, Космохвостка сказала:

— Ты на деревенскую не похожа. Уж не из Боброва ли будешь?

— Оттуда, — поддакнула Аполлония.

— Все умеешь по хозяйству?

— Да вроде все.

— Вот что, оставайся здесь. Я этот дом за собой оставлю. Мне баба нужна, чтоб при мне была. Гляди!

Певунова распахнула шубу, и Аполлония увидела вздутый живот.

— Какой месяц? — машинально спросила она.

— Восьмой уже. Я живу у отчима. Сама понимаешь, какой от него толк. Да еще курит. Ершовская изба с тобой в придачу — то, что мне надо. Сиди и жди меня. Мы как управимся, придем сюда обратно. Есть здесь что пожрать?

— Щи есть.

— Вот и хорошо. Придем — и сожрем.

Ходиков больше не было — тетя Настя забрала их с собой. Время можно было теперь только чувствовать. Аполлония чувствовала: прошло два часа. Может быть, три. Она сидела все там же, у стола, одна в большом, чужом доме. Как же здесь всегда было тесно, и вот — никого. Когда все ушли, дом повис в воздухе. Ненадежный дом. Встанешь с лавки — и он зашатается. Лавка казалась прочнее. Чтобы не омертветь в пустоте, Аполлония говорила с собой.

«От Певуновой надо бежать. Сейчас же, пока она не вернулась. Певунова — опасная. Что ж ты сидишь? Встань, соберись — и на станцию».

Не вставала, не собиралась. Чем станция лучше? Денег у Аполлонии не было, ехать было некуда. И сидела, не двигаясь.

«Бедная, бедная тетя Настя. Ходики забрала, думает, на новом месте начнет сначала. Нет, хватание никогда не кончится. Все думали: похватают „бар“ — и успокоятся. Нет, они всегда будут хватать людей. Вот теперь на мужиков бросились. И никому не спастись!.. Бедная, бедная тетя Настя…»

Странное дело, Аполлонии было больше жалко Настасью, чем себя. В ее собственной обреченности проглядывалась линия судьбы. Жизнь, установившаяся после большевистского переворота, выталкивала ее как чужую. Но вот Ершовы! Еще вчера в этом доме правила тетя Настя, и невозможно было представить, что сегодня здесь станут распоряжаться Певунов, Сонька-Космохвостка и тот чернявый мерзавец, имя которого она и не знала. Эти полулюди будут здесь хозяйничать, а властная мать семейства притихнет и беспрекословно им подчинится. Преображение тети Насти потрясло Аполлонию: громкогласная, бившая ослушников, Ершова старшая вдруг превратилась в покорную деревенскую бабу.

«Сейчас придет „товарищ Софья Певунова“, — возвращала себя к настоящему моменту Аполлония. — Со своими прихотями, приказами. Будет орать, визжать. Станет снова допытываться, кто я и откуда, узнает, что о Боброве я солгала, добьется правды — и потом будет шантажировать».

Но сколько бы ни говорила с собой Аполлония, ни одно слово, ни одна мысль не прорывали ее оцепенение. От многих повторов образ самодурки Певуновой сгладился, и наконец Аполлония сказала себе: «Ну и пусть будет Певунова. Какая разница». Деревенская девка в реквизированной дорогой шубе тоже вписывалась в линию ее судьбы. «Смысл моей жизни — испытание унижений. Самых разных — прямых, скрытых, внезапных, постоянных». Свою судьбу она поняла. Даже приняла — почти приняла. Окончательно ее принять мешала забывчивость. Аполлония все забывала и забывала свое давнишнее открытие: справедливость — это мечта, сантимент, иллюзия, обман. И сейчас она об этом забыла — потому оставалась сидеть на лавке в избе Ершовых и доискивалась до логики того, что с ней происходило.

«Разве я ставлю себя так уж высоко? Разве я хочу не минимума — всего только, чтоб не хватали, не мяли, как вещь? Но, может, в этом-то и ошибка, что я все еще чего-то хочу от этих людей?»

И вот вернулись Певуновы. Не увидев Аполлонию в темноте, Сонька крикнула:

— Эй, бобровская, как тебя… Ты здесь?

— Здесь, — отозвалась Аполлония.

Космохвостка зажгла лампу. Ее муж прошел к кровати тети Насти и, плюхнувшись на нее, рявкнул от удовольствия. Ходики, кровать — тетя Настя хотела жить не хуже бар.

— Так и сидишь сиднем весь вечер? — возмутилась на Аполлонию новая хозяйка. — Печь-то остыла уже, квашня ты чертова. Иди печь разожги, щи поставь. Я же говорила тебе: придем, жрать будем.

Аполлония встала и поплелась к печи.

— Да ты еще и хромая! — злилась дальше Сонька. — С рождения такая?

— Да нет. Недавно покалечилась.

Без спешки, но расторопно Аполлония зажгла печь. Сонька ее ловкость оценила.

— Как тебя звать? — спросила она.

— Поля, — назвалась Аполлония.

— Терпеть не могу это имя, — заявила Космохвостка. Я буду звать тебя просто «помощница». А ты зови меня товарищ Певунова. Ты где всегда спала?

— На полу. За печкой. С ребятами.

Певунова прошла к двери, ведшей в пристройку, и заглянула за нее.

— Ну и холодина. А здесь кто спал?

— Егорка с женой.

В пристройке была своя печка, сегодня еще не топленная.

— Теперь ты будешь здесь спать, — распорядилась новая хозяйка.

— Тогда я печь затоплю, — сказала Аполлония.

— Ни к чему сейчас эта возня, — заявила Сонька. — Так ночь поспишь. Ты вот что, сходи-ка за моими вещами. Знаешь, где Степан-слепец живет? Не знаешь? Ну а дом-то Игушиных уж найдешь? Нет?! Тебя что ж, здесь взаперти держали?

— Сама выходить не хотела.

— Ну точно как Степа. И он в своей норе так же сидит, только на партсобрания выбирается. Разница лишь, что он слепой, а ты хромая. Илюха, слышишь, какая парочка могла бы быть: он слепой, она хромая, клинышек к клинышку. А что, я могу перед отъездом поспособствовать, — забавлялась Сонька.

— Вы уезжаете? — вырвалось у Аполлонии.

— Уезжаем. Едем на самую главную стройку нашей страны. Слыхала о Турксибе?

— Нашла с кем о Турксибе говорить. Иди сюда, — позвал Космохвостку с койки муж.

— И когда вы уезжаете? — спросила Аполлония.

— Скоро. А вам — счастливо оставаться в вашем гадюшнике! Не вздумай после меня за дом цепляться. Я из него — и ты из него. Дом теперь сельсоветовский.

«Так или иначе, с места мне сниматься придется, — задумалась Аполлония. — И чем раньше найдется новое пристанище, тем лучше. Мое положение торопит. Еще немного, и его уже не скрыть…»

Сонька толкнула Аполлонию:

— Ты что, или не слышишь? Говорю тебе: иди к Степану-слепцу и принеси мои вещи.

Аполлония вышла из дому и обрадовалась белизне. В мир вернулись невинность и уют. Она успела только раз вздохнуть полной грудью, как из дома послышался визг Певуновой: новые хозяева резвились. Аполлония поспешила к калитке, чтобы побыстрее оторваться от голосов.

В горнице было темно. Степан сидел спиной к двери на табурете посреди комнаты и плел веревку. Разговаривая с Аполлонией, он от своего дела не отрывался.

— Что это ей загорелось? — вяло удивился он поручению Соньки. — Могла бы утром сама прийти и забрать, что ей надо. Вон ее сундук, у окна. Иди бери, что она тебе сказала. Мне-то что.

— Лампу бы зажечь, — стесняясь, попросила Аполлония.

— Зажигай. Лампа на столе.

Сундук был заполнен едва наполовину — не так много вещей оказалось у Космохвостки. Аполлония связала их в узелок, закрыла крышку и сообщила Степану, что готова.

— Готова, так иди.

— Что-нибудь передать от вас Соне?

— Все уже передано. Эй, постой-ка, ты или из Москвы?

— С чего вы взяли? Я из Боброва.

— Уж меня-то не дурачь. Я твой выговор слышу. Я сам из Москвы.

— Правда? — вырвалось у Аполлонии.

— Ты ведь ершовская батрачка?

«Кто ж разнес это по всему селу?..» — растерялась Аполлония и стала отнекиваться.

— Защищаешь, значит. Эх, рабское твое сознание, — буркнул Степан и снова взялся за работу.

Аполлония захромала дальше к двери.

— Ты в Москве-то что делала? — остановил ее на выходе слепец. — У господ, наверное, прислуживала?

— Мне надо идти, — сказала Аполлония и прошмыгнула в сени.

Певуновы спали. Аполлония прошла в тихий дом, легла в постель Егора и Груни и, накрывшись одеялом с головой, сама провалилась в глубокий сон. Проснулась она только под утро и услышала за стенкой новую возню супругов. Потом Сонька прощалась с мужем, возвращавшимся в Бобров. Она говорила, что будет ночами выть от тоски, торопила его с выездом на Турксиб, который задерживали какие-то дела, и требовала прислать с неким Толиком «колбаску» из райцентра.

Новая жизнь Аполлонии оказалось вполне сносной. Сонька дома бывала редко и многого от нее не требовала. Помимо ведения хозяйства «помощница» должна была ежедневно щупать живот своей хозяйки — той все казалось, что «Белка» лежит криво. Певунова верила, что родит девочку и она будет беленькой, потому и звала ее уже сейчас Белкой-Белочкой.

Белка много ворочалась.

— С характером будет девка, как и я, — горделиво повторяла Сонька.

— Говорят, если ребенок беспокойный — то это мальчик, — раз неосторожно сказала Аполлония.

— Не лезь ко мне со своей бабьей брехней! — разозлилась на нее Сонька. — У меня будет девка, или не ясно?

«А я хочу мальчика», — подумала Аполлония.

Толик появился в Посаде дней через шесть после отъезда Певунова. Аполлония приняла у него мешок, пахнущий копченой колбасой, и спрятала его в подпол, чтоб не подмывало открыть — а подмывало ее сильно. Сонька пришла как всегда вечером и, услышав о посылке, немедленно ее потребовала. Аполлония спустилась в подвал и оцепенела: мешок был со всех сторон прогрызен. «Как же я не подумала о мышах? Или это крысы? Певунова меня убьет». Сонька сверху торопила. Аполлония поднялась по лестнице настолько, чтобы передать мешок, и тотчас же спустилась обратно в подвал.

Сонькина брань разразилась, когда «помощница» была уже на последней ступеньке. Аполлония отползла от лестницы в угол и почувствовала себя в безопасности: ход в подвал был для Соньки с ее животом слишком узок.

— Я сейчас, — отговаривалась Аполлония от Сонькиных требований подняться наверх. — Здесь прибрать надо. Приберу и поднимусь.

— Не выйдешь — закрою! — пригрозила разъяренная Певунова.

И закрыла.

В подвале обнаружилась рогожа, и Аполлония, укрывшись ею, чтобы не закоченеть, приготовилась ждать до утра — утром Сонька подвал наверняка откроет, не станет же она все делать сама вместо «помощницы». Но крышка, плотно закрывавшая вход, задергалась гораздо раньше. Она часто заклинивала, так получилось и в этот раз.

— Помощница! — позвала сверху Сонька дребезжащим голосом. — Ты сможешь открыть эту чертову крышку сама?

— Нет, ее изнутри не откроешь, — ответила Аполлония.

— Попробуй, а!.. Помираю я…

По голосу было слышно — с Космохвосткой и правда что-то случилось. Аполлония научила ее, что надо делать, и крышка наконец поддалась.

— Ой, не знаю, что со мной! — говорила жалкая Сонька. — В животе режет, и горло горит. Уж не отравилась ли. Черт знает где Илья эту колбасу раздобыл.

С помощью Аполлонии Сонька забралась в постель, но лежать спокойно не могла. Она ворочалась, стонала, вскрикивала и, когда ей стало совсем невмоготу, послала Аполлонию к тете Маше, повитухе. Та идти к Певуновой отказалась.

— Кто ж тогда поможет? — спросила Аполлония.

— Да никто. Кто ж в Посаде станет помогать этой заразе? Воздается ей.

Тетя Маша жила недалеко от Степана Линникова, и Аполлония пошла от нее к отчиму Певуновой, рассчитывая, что он назовет ей другую повитуху или кого-то из баб, кто хорошо может лечить домашними средствами. Линников отозвался не сразу — только тогда, когда она застучала ему в окно. Они разговаривали через дверь: открыть ее Степан не счел нужным.

— Фельдшер должен лечить, а не бабки, — холодно заявил он.

— Так нет же в Посаде фельдшера, — растерялась Аполлония, не ожидая, что и здесь встретит безучастие.

— Медпункт отсюда недалеко, всего в пяти километрах, — в Авдеевке. Надо послать туда утром за фельдшером.

— Почему утром? Фельдшер требуется сейчас.

— Ночью ради Соньки никто в Авдеевку не поедет, — услышала Аполлония в ответ, после чего раздались шаги — Степан пошел обратно в комнату.

— А если до утра возникнут осложнения?! — беспомощно вскричала она. — Ведь Соня беременна.

Шаги остановились.

— Значит, это ее судьба, — прозвучало из-за двери после заминки.

— Но ведь под угрозой еще и жизнь ребенка! — не сдавалась Аполлония.

— А что, у ребенка нет судьбы?! Судьба есть у всех. И у всякого — своя, — бесстрастно отозвался Линников и ушел из сеней.

Это могла бы сказать и она сама — судьбу Аполлония тоже признавала. Но произнесенные слепцом, раздавшиеся через закрытую дверь в глухой ночи, эти слова обдали ее ужасом. Впрочем, его мгновенно сменило другое чувство, еще более сильное — негодование. Безучастие повитухи тети Маши Аполлонию не возмутило, поведение же Линникова разожгло в ней ярость. «Пошел ты к черту!» — произнесла сквозь зубы Аполлония и, спустившись с крыльца, заспешила, как могла, обратно к больной — если бы не хромота, она бы не шла, а бежала.

Когда Аполлония вернулась к Соньке, та бредила.

— Папа, стреляй! — кричала Певунова, повторяя эти слова на разные лады.

Аполлония приложила ей ко лбу мокрое полотенце, но Сонька его сбросила. Всякое прикосновение она воспринимала как покушение и истошно вопила — ее лучше было не трогать.

— Дима, беги! — вдруг выкрикнула Певунова и потом, забыв о папе, долго звала Диму. С этим именем она и пришла в себя. Увидев «помощницу», Сонька сморщилась.

— Где болит? — спросила Аполлония.

— Везде болит. Живот болит, голова болит, горло жжет, — сказала Певунова и заплакала. Сколько раз уже менялось на глазах у Аполлонии Сонькино лицо, но такой жалкой она еще не была. «Бедняжка!» — расчувствовалась «помощница».

— Еще обойдется, ну что ты… Тебе уже лучше, — успокаивала она Певунову. — Ведь только что ты бредила, а теперь…

В Сонькиных глазах появился испуг.

— ЧТО — бредила?

— Папу звала, Диму.

Певунова шумно задышала.

— Они пришли за мной! — прошептала она, и глаза ее стали безумными.

— Ты сама их звала, а не наоборот.

— Они пришли за мной!.. — исступленно повторила Сонька.

— Кто?

— Дима, пропади! Я не могу это видеть!..

— Кто такой Дима? — спросила Аполлония.

— Диму убили. Я спряталась, а он — нет, и они его убили, я видела. И маму убили. Наши мужики убили, зверье тупое. Мама их детей-ублюдков крестила, денег им давала, подарки дарила, а они ее убили. И меня бы убили, но я хорошо спряталась. Ненавижу деревенских, этих скотов ненавижу! Завистники, сволочи. Только бы урвать. Дом наш подожгли. Папа сгорел вместе с домом. — Сонька шумно задышала и завопила, срывая голос: — Отомщу! Вот уж я им отомщу! Я им уж так отомщу!..

Истерику оборвали приступы рвоты. Аполлония засновала туда-сюда с ведром, тазом, тряпками. Потом она кипятила воду, варила отвар из зверобоя, как научилась у тети Насти, и поила им больную.

К утру наступило улучшение.

— А что же тетя Маша? — только тут вспомнила о повитухе Сонька.

— Она сама больна.

Сонька поджала губы.

— Заболела вдруг, старая сука. Деревенские бабы еще хуже, чем мужики. И ты больше ни к кому не ходила?

— К отчиму твоему еще зашла. Думала, что он назовет мне кого-то, кто бы смог тебе помочь. Но он признает только фельдшеров.

Сонька изменилась в лице.

— Вот оно что! Наш тайновед признает только фельдшеров! — издевательски воскликнула она.

— «Тайновед»? — переспросила Аполлония. — Почему «тайновед»?

— А, не спрашивай! Мура это все, — отмахнулась от вопроса Певунова.

— «Тайновед»! — усмехнулась Аполлония. — Так вот почему он распространялся о судьбе.

— Конечно-конечно: судьба, смирение, одиночество, нитка с узлом и прочая чушь, — в глазах у Соньки снова блеснула злость. — Скрытое, прикрытое, закрытое, зарытое, немытое! Понимаешь? И хорошо, что не понимаешь. Этот сверчок всякую заумь любит. А лучше бы ему свой шесток знать. Дубина проклятая, фельдшеров он, видите ли, только признает! А коль подохнешь — так «судьба»!

— Ну-ну, не думай об этом. Думай о хорошем.

— О хорошем? — удивилась Певунова, словно Аполлония сказала несусветную глупость.

— Зачем тебе сейчас думать об отчиме? Думай о муже, о Белке.

— Белочка! — воскликнула Сонька и стала щупать живот. Она отчаянно взглянула на «помощницу» и прошептала: — Не слышно ее.

Аполлония тоже положила руку на Сонькин живот, но та ее отпихнула:

— Не лезь, я сама.

Наконец Сонька громко объявила:

— Выжила! Крепкая будет девка. Как я.

Аполлония опять слышала «товарищ Певунову». Бедняжка, которую она отхаживала всю ночь, пропала.

Утром Космохвостку увезли на телеге в Бобров. Свои вещи она оставила в Посаде, намереваясь приехать за ними через несколько дней, как окрепнет. Провожавшей ее Аполлонии Певунова сказала:

— Оставайся у Ершовых. Я договорюсь, чтоб дом держали за тобой. И вот что еще: о том, что слышала от меня сегодня ночью, никому ни слова.

Через неделю к Аполлонии наведался работник сельсовета и приказал съезжать.

— Товарищ Певунова сказала мне, чтобы я оставалась здесь и дожидалась ее, — запротестовала Аполлония.

— Откомандовалась товарищ Певунова, — было ей сказано.

— В доме остались ее вещи.

— Отнеси их Степану-слепцу. Там Космохвосткин дом.

И Аполлония понесла Сонькин узелок обратно к Степану.

— А сама-то ты теперь куда? — спросил Степан.

— Не знаю.

— Хочешь, оставайся у меня. Уговоримся так: я тебе — стол и дом, ты мне — помощь. Что мне надо, так это сварить, убрать, постирать, отвести куда скажу, газету почитать. Годится?

— Годится, — ответила Аполлония.

* * *

Огород, который нас интересовал, настоящего забора не имел — им служила натянутая между кольями проволока. Мы прошли по тропинке вдоль нее до конца участка и обнаружили там старый сарай. Надя описала ситуацию утром точно: увидеть нас здесь из дома было невозможно. Остановившись за сараем, мы вслушались в звуки: поблизости не было ни людей, ни собак. Уже почти стемнело.

— Похоже, что сарай остался от Гридиных, — сказала Надя и указала на место, где мы стояли: — По-моему, книги закопаны как раз здесь. Закопать сразу за сараем — самое удобное. И легко потом разыскать.

— Еще удобнее — закопать у середины участка, на безопасном расстоянии от тропинки. Тоже легко потом найти. Я считаю, надо копать там.

— Как хочешь, — уступила Надя.

Я достал из рюкзака лопату, прикрепил к ней ручку. Приступив к работе, я попросил Надю вернуться к тропинке и держать ее под наблюдением. Шанс, что на ней кто-то появится в этот час, был микроскопический, но я хотел исключить и его.

Стоять на одном месте Надя не могла. Каждые три минуты она появлялась рядом со мной, чтобы посмотреть в медленно увеличивавшуюся яму. Земля была твердая, копать из-за укороченной ручки было неудобно.

— В сарае наверняка имеется нормальная лопата, — сказала Надя. — И он не на замке.

Я думал, она сказала это просто так, но нет — моя компаньонша взяла и перелезла через забор. В следующее мгновение она уже дергала дверь сарая. Надя оказалась права: там и в самом деле нашлась лопата. Она взяла ее себе и принялась копать там, где предлагала мне. И оказалась права второй раз: ее лопата скоро натолкнулась на железо.

Это была крышка большого чана. Надя очистила ее от земли и сняла. Чан был набит книгами. И при лунном свете одного взгляда на них было достаточно, чтобы потерять к ним интерес. Я смотрел, как Надя вынимала дорогие Степану фолианты — разрозненные тома словарей, исторические монографии.

— Даль! Карамзин! «История церкви» Голубинского! — радостно восклицала она. Достав со дна последнюю книгу, она повернула на меня сияющее лицо и сообщила: — Я всю жизнь мечтаю о Дале и Карамзине. Их в магазине не найдешь. — Тут она вспомнила обо мне и добавила виновато: — Ты, должно быть, очень разочарован?

— Удачи не гарантированы, — отвечал я как мог бесстрастно. Я был не просто разочарован, я был зол. Опустившись на корточки, я стал складывать книги обратно в чан.

— Что ты делаешь! Подожди! — вскричала Надя. — Даля и Карамзина я беру с собой.

— Разрозненные тома? — удивился я.

— Пусть. Хотя бы разрозненные. Полный комплект все равно не достать. Ты не представляешь, какая это теперь ценность.

Она запихнула большую часть книг в рюкзак. Сложив остаток в чан, мы закопали его на прежнем месте. Надя вернула лопату в сарай и последовала за мной обратно к реке.

Когда мы вернулись в палатку, я спросил о водке. Со вчерашнего вечера оставалось чуть больше полбутылки. Надя вызвалась составить мне компанию. Она наполнила наши кружки, отрезала два ломтя хлеба. Мы чокнулись.

— За наше joint adventure, — сказала Надя. Когда мы опустошили кружки, она призналась: — Честно говоря, я рада, что в тайнике не оказалось рукописей. Если бы мы сейчас нашли еще какую-нибудь редкую книгу, ты бы переключился на нее, а к «Откровению огня» охладел. Нет-нет, не отнекивайся, так бы это и было. Когда ты еще сможешь заняться «Откровением», — а новая «замечательная находка» была бы уже у тебя в руках. Лучше синица в руках, чем журавль в небе — знаешь эту нашу пословицу? И в самом деле, хорошо, что ничего другого не вклинилось между тобой и «Откровением»… что ты не только внешне, но и внутренне… Черт, как же это сказать…

Совсем сбившись, Надя потянулась за бутылкой. Не спрося, она долила водки и мне.

— За тебя! — провозгласила компаньонша и задрала подбородок.

Она пила водку, как я в детстве пил лекарство — быстро-быстро, не дыша, сморщившись. Надя поставила пустую кружку на землю и принялась жевать хлеб, поглядывая на меня. Было похоже, что она готовилась мне что-то сказать. Ждать пришлось недолго.

— Скажи, Берт, как зовут твою жену?

— Сандра.

— Ты ведь ее не любишь, верно?

— Откуда ты это взяла?

— Ты слишком любишь рукописи. Слишком.

Я усмехнулся. Она приблизила ко мне свое лицо.

— Скажи, Берт, ты никогда не кричишь, не ругаешься?

— В каком смысле?

— Если зол.

— Если очень зол, ругаюсь.

— Но такое случается редко, верно? — Наде очень хотелось услышать подтверждение.

— Верно, — согласился я.

— Это класс, — похвалила она. — Я сама могу легко раскричаться. У нас все везде кричат друг на друга — в магазинах, на транспорте, дома… — Раскрасневшаяся, с поволокой в глазах, она продолжала меня расхваливать: — У тебя легкий характер. Я таких легких людей еще не встречала. С тобой так просто…

Что ж, это приятно было слышать. Легких людей и я ценил.

— Ой! — хохотнула Надя и завалилась на бок. Ее голова легла мне на колено. Закрыв глаза, она сообщила:

— Я, кажется, переборщила с водкой. У меня отключились все тормоза…

У меня они отключились тоже. Было бы лучше, если бы хотя бы один из них сработал.

САНДРА

За год до работы в Москве, весной 1981 года, у меня усилилась депрессия. Она держалась уже несколько лет и была довольно сносной, пока вдруг чувство скуки не стало сплошным. Причины его разрастания я не заметил, повода — тоже.

5 мая, День освобождения, мы проводили всей семьей на пляже в Зандфорте. День выдался солнечный, кое-кто купался. Дочери нашли компанию ровесников и играли с ними в мяч. Наши с Сандрой шезлонги стояли рядом, но мы не обращали друг на друга внимания. Она читала, я просто сидел. Солнце меня раздражало, двигаться было лень. Мне было грех жаловаться на жизнь, но именно это мне больше всего и хотелось. Жаловаться было некому, только самому себе — я это и делал. Глупое занятие помогло мне увидеть, что я уперся в глухую стену. В ней не было двери. Ее было не пробить. Оставалось только одно: повернуть от нее в другую сторону.

Я окликнул Сандру и сказал ей:

— Я ухожу из лицея.

— О? — сдержанно удивилась она. Ее безукоризненное самообладание, ее блистательное умение не перегружать разговор эмоциями уже давно действовали мне на нервы. Что ж, сейчас это было мне на пользу — мне и требовалось подзавестись.

— Я делаю разворот на сто восемьдесят градусов. Возвращаюсь в науку, — сказал я то, о чем уже давно вяло думал.

— Переходишь на другую работу? — уточнила Сандра.

— Принимаюсь за другую работу. Я решил посвятить год диссертации. Начну сразу после летних каникул. Три месяца — разминка в Амстердаме и Лейдене, подготовка к Москве, три месяца — работа в московских архивах, по возвращении — полгода на доработку концепции, текст, проверку и тому подобное.

Этот радикальный план сорвался у меня с языка, еще не побывав в голове. Сообщая о нем как о решенном деле, я удивил не только Сандру, но и самого себя. Впрочем, мое раздвоение было секундным: та часть сознания, которая ничего не знала о созревшем перевороте, приняла его сразу за должное. Реакция Сандры была, естественно, другой. Как только я произнес «диссертация», ее взгляд, пересекавшийся с моим, соскользнул в сторону и ушел в пространство.

— Это меняет наши договоренности, — сказала жена. Другой реакции от нее я не ждал. Из всех известных мне людей Сандра — самая предсказуемая.

— Да, — подтвердил я. — Но наши договоренности все равно изменились бы в ближайшее время. Если бы все оставалось по-прежнему, к концу этого года я бы состарился, а в начале следующего — умер и тоже не смог бы выполнить наши договоренности.

Она вгляделась в меня.

— В лицее уже знают, что уходишь?

— Да, — соврал я.

Никому, даже Сандре, не удается мрачнеть, не меняя цвета лица. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы собраться и спросить с обычной трезвостью:

— Как ты представляешь в таком случае наши новые договоренности?

Что ж, с разумной, спокойной Сандрой было нетрудно делать повороты, это требуется признать. В сущности, не с ней было что-то не так, а со мной: я был рад, что она никогда не обременяла меня своими чувствами — и хотел ее чувств. Когда я обнаружил первое, я захотел быть с ней, когда осознал второе — начались проблемы.

Я познакомился с Сандрой сразу после окончания университета в клинике, что находилась в ста метрах от моего дома. Она работала там физиотерапевтом, и я стал ее пациентом: меня мучила боль в шее. Розовое, приветливое личико, негромкий голос и сильные пальцы были для меня, страдавшего в то время от юношеских разочарований в людях, исключительно приятной комбинацией качеств.

Когда она, старательная, пахнущая хорошим мылом, массировала мою спину, я любил ее. Сандра была единственная, кто облегчал мне жизнь осенью 1972 года, в мой первый жизненный кризис, когда все было муторно — начало учительских трудов в лицее, угасавшая дружба с бывшими однокашниками, дежурное посещение родителей, переставших меня понимать. Ко всему прочему я еще ненавидел свою новую квартиру, куда переехал по необходимости — там из окон можно было увидеть только другие окна.

Я виделся с Сандрой дважды в неделю, каждый раз полчаса. Цель встреч, их результат, наши отношения — все было прозрачно и давало чувство покоя. Моя шея отходила, но я умалчивал прогресс — продлевал свои хождения к Сандре. Как оказалось, мы оба водили друг друга за нос: Сандра знала, что шея у меня перестала болеть — она чувствовала мои мышцы, она видела меня.

Я говорил ей: «Лучше пока не становится». Она серьезно кивала и, зная правду, с полной отдачей принималась за работу. От упражнений я отказался — только массаж. Я лежал на массажном столе с закрытыми глазами, избавившись от всех чувств, кроме осязания. Мир сокращался до матраса, покрывавшей меня до пояса махровой простыни, подогретого электропечкой воздуха и пальцев Сандры. Было всегда тихо — мы не разговаривали.

В середине декабря Сандра объявила мне:

— После Рождества я беру десять дней отпуска. Вам тогда придется походить к другому физиотерапевту нашей клиники, я уже договорилась с ней, — и она назвала фамилию одной из своих коллег.

— Это невозможно. Другой физиотерапевт мне не нужен.

Сандре не требовалось объяснения. Зачем вообще нужен физиотерапевт, если уже все в порядке?

— Тогда вам придется ждать моего возвращения.

— Это тоже невозможно.

Так были выяснены наши отношения.

Я спросил Сандру, куда она едет. Конечно, это были Альпы. Она назвала известный лыжникам высокогорный поселок в Австрии.

— И я туда собираюсь, — сказал я.

Она порозовела и отвела взгляд.

Сандра ехала с подругой. Я присоединился к ним. Никогда прежде я не переключал деловые отношения на личные так решительно. Сандре моя бесцеремонность понравилась, мне же понравилось, что с ней можно быть бесцеремонным. После австрийских каникул я переехал к Сандре. Через полгода она спросила меня, хочу ли я ребенка. У меня не было тогда ни одного определенного желания, кроме как продолжать жить с Сандрой. Я не мог представить себе более легкой женщины, чем она. Легкие женщины вообще редкость. Мне казалось, что именно такая мне нужна.

Когда родилась Мике, мы с Сандрой поженились и переехали в наш теперешний дом у зоопарка Артис. Там родилась Лаура. В Амстердаме появилась еще одна стандартная семья среднего достатка: двое детей, собака, кошка, хомяк, «вольво», трехэтажный дом с садиком в хорошем районе. Глава семьи — учитель, жена сидит дома с детьми и ведет хозяйство. В выходные — загородные поездки, вечером — книги и музыка, иногда «ящик», зимой — Альпы, летом — Франция или Италия, небольшой круг старых друзей, раз в два месяца — ужин с родителями. В моем случае такое могло продолжаться только шесть лет. Или я должен сказать — это продолжалось целых шесть лет?

Я отношусь к людям, которые любят смотреть в окно. Они норовят везде устраиваться у окна — в транспорте, кафе, любом другом помещении. Свободный вид из окна — их непременное условие при выборе квартиры. Я думаю, этот тип людей плохо приспосабливается к ограничениям, накладываемым семейной жизнью. Они могут ее ценить, любят, как все, своих детей, но не в состоянии поддерживать огонь в очаге.

Мике исполнилось пять, Лауре — три. Был обычный день, мы только что поужинали. Девчонки копошились в садике, мы с Сандрой сидели там же и смотрели на них. Наш брак к этому времени превратился в рабочий контакт по уходу за детьми и выполнение общих обязательств по отношению к друзьям и родственникам. Я сказал Сандре, что меня последнее время одолела хандра. «Это начало депрессии, — сказала жена. — Я думаю, тебе просто требуется побольше личного пространства». В своей школе физиотерапии Сандра изучала и психотерапию.

Мы договорились какое-то время тянуть телегу семейной жизни по очереди и составили схему «домашних дежурств». Было решено ради детей проводить воскресенья вчетвером, а также раз в середине недели всем вместе ужинать. Я захотел пока спать в своей рабочей комнате на чердаке. Сандра согласилась и на это. Потом я установил у себя электроплитку и холодильник, с тем чтобы в свои свободные дни вести холостяцкую жизнь. Предполагалось, что я отделюсь таким образом на два месяца. Они прошли, но мы с Сандрой так и остались на расстоянии. Ни она, ни я ни разу не заговорили о восстановлении прежнего уклада. Через три года, в Зандфорте, я объявил, что намерен внести в свою жизнь еще одну поправку, а именно — снова взяться за диссертацию. К этому времени я уже девять лет занимался не своим делом. Вполне достаточно.

Согласно моему плану, полтора-два года мы должны были жить на наши сбережения.

— Надо так надо, — сказала Сандра, когда мы, вернувшись домой из Зандфорта, обсуждали практические последствия моего решения. — Я тебе говорила, что собираюсь опять начать работать? Нет еще? Когда ты вернешься из Москвы, я попробую куда-нибудь устроиться. Нет-нет, это не из-за денег. Я хочу работать. Я люблю свою профессию.

Я смотрел на Сандру и видел в чертах ее лица, позе, во всем ее облике бравую девочку, выросшую в тени. Она никогда не ныла, что обделена солнцем.

— Сандра, тебе не хочется разочек послать все к черту — хотя бы на пару дней?

— Не хочется, — ответила она коротко.

— Представь себе: ты едешь в аэропорт. Оставляешь машину на долгосрочном паркинге, идешь в зал отъезжающих. Смотришь на табло: в течение часа улетают шесть самолетов. Перед тобой шесть точек на глобусе. Ты выбираешь одну из них и покупаешь билет. Через несколько часов ты в другом мире. Там ты думаешь о другом, ешь другую еду, носишь другую одежду, говоришь по-английски. Что скажешь?

— Мне это неинтересно, — отвечала она со своей приятной улыбкой.

— Что тебе интересно — ежедневная рутина?

— Я ничего не имею против нее. Я сама ее создала, она такая, как мне нужно. Мне совершенно ни к чему другая точка на глобусе.

— Скажи тогда, есть ли что-то, что тебе хочется — помимо рутины?

— Извини, я не вижу смысла в этом разговоре.

И разговор был окончен.

Было глупо беспокоиться за Сандру. У нее был другой набор качеств, и с ним она прекрасно переносила ограничения, была хорошей матерью и отличным физиотерапевтом. Я думаю, наша отдельная жизнь рядом друг с другом и деловое распределение родительских обязанностей ее вполне устраивали, иначе бы она изменила положение вещей.

Сандре можно было верить, она не знала страстей. И не вызывала их. Она привлекала других, как привлекает скамейка под деревом в жаркий день. С ней было легко, о ней было легко вспоминать. Легко было и перестать о ней вспоминать.

* * *

Под утро Надя разбудила меня.

— Здесь, неподалеку, кто-то ходит, слышишь?

Со стороны реки раздавались голоса. На часах еще не было пяти.

— Наверное, это рыбаки, — сказал я.

— А что, если нам сняться прямо сейчас, пока еще темно? — предложила Надя. — Будет лучше, если рыбаки тебя не увидят.

— Я же эстонец, — напомнил я.

— Все равно рискованно. Лучше исчезнуть отсюда, пока не рассвело. К тому же рассвет на дороге — это красиво.

Ее голос звучал резко.

— Ты спала?

— Не могла, — ответила Надя смеясь. — Ни сна, ни похмелья.

В отличие от нее, похмелье у меня было двойным, и то, что вызвала водка, было не самым тягостным. Я представил себя с Надей за завтраком у реки, во всей двусмысленности наших теперешних отношений, и мне стало совсем не по себе. Отправиться прямо сейчас на станцию, не дожидаясь первого автобуса, было не такой уж плохой идеей.

Идти предстояло часа два. Я был благодарен Наде: она вела себя, словно сегодня ночью ничего не произошло. Или словно наша близость ничего не изменила. Правда, появилась одна новая деталь: «Откровение огня» она теперь называла «нашей рукописью». О «нашей рукописи» она в основном и говорила по дороге на станцию. Где-то на подходе к ней Надя сказала:

— Чем больше я втягиваюсь в эту историю, тем больше она меня захватывает. Словно это мое собственное прошлое. Да так это и есть. В конце кенергийской цепи — я сама. А кто передо мной, знаешь?

— Аполлония, конечно.

— Нет, ты. Аполлония — перед тобой.

— О! — машинально отозвался я. Надиным словам я не придал значения. То, что последовало потом, можно назвать сумасшедшей игрой воображения. Только что я шел по дороге, в холодном рассудке, — и вдруг произошел какой-то сдвиг сознания. Одно за одним на меня стали наплывать видения. Они были связаны с «Откровением огня» и менялись произвольно, при этом одни из них длились мгновения, другие — дольше. Сначала я увидел себя в Захарьиной пустыни. Я переходил там с одного места на другое — от ворот к трапезной, из поварни к келье Демьяна, от домика Константина к закутку Михаила. Время теперь не имело протяженности, и отдаленные друг от друга годами монахи оказались вместе. Лица, голоса, здания, деревья казались мне знакомыми, и я чувствовал себя в Захарьиной пустыни как дома.

С тем же чувством я сидел потом на вечеринке студентов Московского университета и наблюдал за танцующими. Костюмы и платья походили на те, что я видел на фотографиях моих родителей времен их молодости. Я знал этих ребят, и они знали меня. Под конец мы играли всей компанией в «бутылочку». Рядом со мной сидел щуплый, тихий паренек. Я увидел, как загорелась его щека, когда его целовала рослая черноглазая девушка.

— Что с тобой? — достиг моего сознания голос Нади. Я ее не услышал бы, если бы она не дернула меня за рукав. Наверное, я и внешне выглядел ненормальным: Надя не отводила от меня недоуменный взгляд.

— Не выспался, — отговорился я.

В поезде я спал. Снов я не видел — пробыл несколько часов в черной дыре. Надя разбудила меня, когда мы въезжали на Павелецкий вокзал Москвы.

— Как ты себя чувствуешь? — озадаченно спросила она.

— Честно говоря, хреново, — признался я ей и предложил подвезти ее до дома. Мои «жигули» стояли рядом с вокзальной площадью.

— Спасибо, я на метро. Мне так удобнее, — поспешно отказалась она и еще торопливее спросила: — У тебя будет время в ближайшие дни заняться нашим делом?

«Наша рукопись», «наше дело» — здесь явно намечалась тенденция роста.

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу заняться детьми Аполлонии, Олей и Аликом, — отвечала Надя. — Странные дети, между прочим. Я слышала от Кареева, племянника Аполлонии Максимовны, что они вдруг все бросили и уехали из Москвы. Официально считается, что Оля и Алик пропали без вести. Аполлония Максимовна относилась к ним как к живым, а вот Кареев уверен, что их давно нет на свете. Кареевы и Линниковы, между прочим, в тридцатые годы жили в Москве в одной коммунальной квартире. На похоронах Аполлонии мне поговорить с ее племянником как следует не удалось, и я собираюсь встретиться с ним еще раз. Слушай, а что, если нам сходить к Карееву вместе, как ты на это смотришь? Я позвоню ему прямо сегодня и постараюсь договориться о встрече на завтра.

Я почувствовал себя еще паршивее: эта ночь вызвала у Нади ожидания, которые я не мог оправдать.

— Я не думаю, что это имеет смысл, — сказал я. — К тому же меня ждет диссертация — я и так уже выбился из схемы.

— Ты собираешься в ближайшие дни в университет? — спросила тогда она.

Я планировал в начале недели заехать на филфак к Глебову. Узнав об этом, Надя оживилась.

— В АКИПе до сих пор хранится анкета Ольги Линниковой, и там указано, что она проучилась год на филфаке. Может быть, остался кто-то из преподавателей, кто ее помнит? Ты не мог бы осторожно навести справки?

— Довольно странно: голландец вдруг интересуется какой-то студенткой МГУ тридцатых годов, — заметил я.

— Не тридцатых, а сороковых. Оля поступила в МГУ в сорок восьмом году. В сорок девятом она уже бросила университет и работала в АКИПе. А причина для расспросов может быть, например, такая…

Тут Надя запнулась и беспомощно попросила:

— Может, ты сам что-нибудь придумаешь?

Я не выдержал ее просящего взгляда и неопределенно пообещал.

— Послезавтра вечером, часов в девять, я к тебе зайду, можно? Расскажу тогда, что узнаю у Кареева, — объявила Надя и, прощально махнув рукой, пошла к метро.

Стоило мне расстаться с Надей и отправиться к своей машине, как Москва исчезла из моего поля зрения. Я увидел катившуюся назад полосу темного леса — я опять ехал в поезде. Недостававшая мне только что энергия вновь наполнила меня. Я стоял в тамбуре у наполовину застекленной двери. Через час должен быть Омск. Я развернулся посмотреть, что мы проезжали с другой стороны. И там катилась тайга.

У противоположной двери стояли двое: невысокий худой паренек в кепке, которого я уже видел в другом окружении, и статная, вровень с ним, блондинка с клубком косы на макушке. Они так же, как и я, глядели на деревья. Девушка курила. Выпуская дым, она отворачивалась от своего спутника в сторону. Почувствовав мой взгляд, паренек повернулся ко мне лицом. Темные, меланхоличные глаза меня теперь не узнавали. И, разглядывая меня, он думал о своем. Вслед за ним посмотрела на меня блондинка. Взгляд у нее был пронзительный. Я не сумел сразу отвести от нее глаза. Девушка затянулась папироской и, дымя, тихонько засмеялась.

— Мы где-то встречались? — спросила она.

— Вы Оля Линникова, — сказал я.

Лица, повернутые ко мне, напряглись. Я перевел взгляд с нее на него.

— А вы — Алик Линников.

— Кто вы? — спросила Оля.

Я не спешил с объяснениями. В конце концов давать их стало поздно — я уже подошел к своей машине. Поезд пропал. Я опять был в Москве.

Видения одолевали меня до конца дня. Вечером я почувствовал себя совершенно изнуренным и лег рано спать. Десять часов глубокого сна вернули мой мозг в прежнее состояние. Ничего подобного я больше никогда не испытывал.

9

«Солнце слепит. Ближние оглушают.

Утешители губят.

Сладкопевцы умыкают на чужбину.

Миротворцы застилают взор.

Отцы неволят. Матери усыпляют.

Невестки разжигают. Враги изнуряют.

Как спасешься, отроче?»

Следующим утром, во время завтрака, я подумал: а что, если сделать так? Я вроде бы получил письмо от старого знакомого моих родителей, пусть он будет Петер Касперс. Узнав, что я сейчас в Москве, он просит меня найти адрес дочери своего русского друга, Степана Линникова, с которым он вместе сидел в сибирских лагерях. Положим, Касперс был активным членом Третьего Интернационала, жил в 30-х годах в Москве и перед войной вместе с другими коммунистами-эмигрантами стал жертвой сталинского террора. Линников погиб в лагере, а Касперс выжил. Теперь он ищет дочь Степана, чтобы передать ей какую-то памятную вещь, полученную им в лагере от друга. Старый, больной человек, он хочет, чтобы реликвия перешла семье погибшего. Касперс знает, что дочь Линникова зовут Ольгой и что она училась в конце 40-х годов на филфаке Московского университета. Вот и причина, чтобы спросить об этой студентке на факультете. Конечно же, я подумал в первую очередь о Глебове и поехал, не откладывая, в университет.

— А я собирался вам опять звонить! — сообщил мне Лева, ответив на мое приветствие. После разговора об энергее мы еще ни разу не общались. — У меня набралась новая порция соображений, касающихся «Откровения огня». Ваши кенергийцы меня совершенно захватили. У меня даже диссертация застопорилась. Можете себе такое представить?

Я, конечно, ожидал разговора об «Откровении огня» — он был неминуем. Я приготовился свести его до минимума и перейти к Петеру Касперсу. Как же трудно оказалось осуществить этот простенький план под солнечным взглядом Левы. Я почувствовал себя актером, забывшим текст.

— У меня есть друг, медиевист, — поведал Глебов, которому очень хотелось рассказать мне свое. — Когда я ему сообщил об Евларии и кенергийцах, он обратил мое внимание на ряд легенд, прежде всего на цикл о священном Граале. Там упоминается Братство Грааля. В одном из источников оно называется «общиной просветленных» и обитает где-то на Востоке. Это Братство вроде бы хранило ту самую чашу Грааля, которую европейские мистики, рыцари и трубадуры искали все Средневековье. К легендам о Граале примыкает еще один цикл — о пресвиторе Иоанне, христианском царе-священнике, правившем в некоей горной стране Истины где-то в Индии. Опять Восток и опять община «просветленных» христианского происхождения! «Просветленный», то есть человек, видящий скрытые закономерности жизни, — типичный персонаж восточных легенд, однако с некоторой натяжкой можно сказать, что у нас в христианстве имеется его аналог: это старец. Слухи о тайной христианской стране в Азии существуют с тех пор, как был осужден епископ Несторий на Соборе в Эфесе в начале пятого века. Он был объявлен еретиком, и его последователи стали подвергаться гонениям. Говорят, они бежали на Восток. Есть схожесть между «высоким пением» кенергийцев и религиозными распеваниями тибетцев. А что, если Евларий пришел с Востока? Почему бы не допустить, что он — выходец из какой-то духовной общины в Гималаях, восходящей к беженцам-несторианам, где христианство соединилось с элементами восточной мистики? Надо сказать, легенд о странах, поселках, общинах просветленных — как христианских, так и нехристианских — хватает. Возьмите ту же самую Шамбалу, которую искал в двадцатых годах в Юго-Восточной Азии Николай Рерих. Неизвестно, восходят ли подобные легенды к одному первоисточнику или просто похожи друг на друга, потому что отражают общую для всех нас мечту о совершенстве. А может, они и правда связаны с неизвестными историческими реалиями? Физических следов существования поселений «просветленных» нет, но это ничего не доказывает. Как подумаешь, что в России существовала община того же сорта, что Братство Грааля, и остался автограф одного из ее членов…

Глебов недоговорил, вздохнул, опустил голову, покачал ею и вскинул на меня сияющие глаза.

— Я ведь искал «Откровение огня» в каталогах фонда рукописей Ленинской библиотеки и Исторического музея. Так, на всякий случай. — И он смущенно улыбнулся.

— И в АКИПовском каталоге смотрели?

Лева засмеялся.

— Ну уж так далеко мое сумасшествие не зашло! Это было бы слишком! Я сам понимаю, что нет никакой надежды найти сейчас «Откровение огня», но все же… Да, я забыл вам сказать об Аполлонии Тианском! — воскликнул Лева. — Вы о нем знаете?

Я знал не Аполлония, а Аполлонию. Лева уловил на моем лице реакцию на забавное совпадение и понял ее по-своему.

— Глупый вопрос, ну конечно, знаете. Его путешествие в Индию в первом веке с посещением ашрама браминов — еще один вариант той же истории. И здесь фигурирует община «просветленных», которую по собственной инициативе не найдешь. Грек Аполлоний задал браминам дежурный вопрос софистов: знают ли они себя? Те ответили: «Мы с этого и начали, потому знаем все». — «Кем вы себя считаете?» — спрашивает тогда Аполлоний. «Богами». — «Почему?» — «Потому что мы добрые люди». Хорошо, правда? Это эпизод из жизнеописания Аполлония, принадлежащего Флавию Филострату. Он пишет еще, что брамины большей частью молчат — зачем ворочать языком, если улавливаешь мысли и передаешь их прямо в сознание? Брамины поклонялись Солнцу, то есть Свету. Они были и целителями, и хранителями тайного знания. Опять похоже на кенергийцев, не находите?

Он смотрел на меня выжидательно, рассчитывая на реакцию. Я слушал Леву и ничего не говорил. Приведенные им параллели были действительно интересны, но события последних дней, перегрузившие мою голову, мешали оценить по достоинству его рассуждения. Глебов это заметил.

— Я вижу, вы думаете о чем-то другом. — Он не обиделся, только смутился.

— Да-да, — пробормотал я. — То есть нет. В общем, и да и нет, — признался я и заговорил о Петере Касперсе.

— С сорок девятого года прошло больше тридцати лет, если быть точным — тридцать три года, — подсчитал Глебов. — На нашей кафедре преподавателей с таким стажем нет. Постойте-ка, вот вам кого надо спросить об Ольге Линниковой — Дмитрия Алексеевича Завьялова с кафедры советской литературы! Он сам учился у нас на филфаке — и, по-моему, в то же время, что и Линникова! Дмитрия Алексеевича, правда, сегодня нет. Но мы можем ему позвонить домой, если хотите. Это вполне удобно: Завьялов — профорг факультета, и в неприсутственные дни ему звонят по разным вопросам домой. Хотите?

Конечно же, я хотел. Глебов соединил меня с Завьяловым, и я спросил мужчину с раскатистым голосом, говорит ли ему что-нибудь имя «Оля Линникова». Он не задумался ни на секунду:

— Говорит!

Удачу я, надо сказать, так быстро не ожидал. Да еще какую!

— Оля Линникова, Алик Линников. Мы были однокашники, — услышал я дальше.

— Алик тоже учился на филфаке?

— Конечно. А откуда вы их знаете? — спросил Завьялов. Я рассказал.

— Вот ведь что, вот ведь что, — пропыхтел он, и я представил себе на другом конце провода человека, страдающего избытком веса, эдакого толстого, уютного дядюшку. — Увы, многого я рассказать вам о них не могу. Они проучились-то у нас всего год, даже меньше. Алика я знаю больше, он жил у меня месяц — скромный, неприметный парень. А вот Оля была факультетская красавица. У нас на курсе тогда имелись две неотразимые красавицы — она и Тома Назарова. Кстати, Тома была влюблена в Алика, я сам носил ему от нее записки. Носил и недоумевал: что она в нем нашла? Алик квартировал у меня, потому что заболел. Линниковы — детдомовцы, приехали в Москву из провинции и жили в общежитии, где комнаты на четверых, на шестерых — там не поболеешь. Вот я и взял Алика к себе в конце первого курса, когда мои родители в санатории отдыхали. Ну а потом он с сестрой ушел из университета. Почему — не знаю. Вам надо поговорить с профессором Резуновым Борисом Васильевичем. Он, знаете, был Олиной любовью. О них весь факультет сплетничал. Спросите его о ней — старик наверняка расчувствуется и разговорится. Он сейчас все время дома, прикован к постели. Операцию перенес тяжелейшую, никак после нее не оправится…

Глебов позвонил от меня и Резунову. «Пусть заедет после обеда», — передал тот через моего посредника.

ОЛЯ И АЛИК

Лекции профессора Поршанского не было. Она стояла в расписании перед обеденным перерывом. Получалось два с половиной часа свободного времени.

— Пойдем, Зяба, прогуляемся? — предложила Оля брату.

Алик согласно кивнул.

На Олю всегда смотрели. Она шла победоносно — прямая, насмешливая, босоножки на голую ногу, хотя еще только апрель. На Алика никто внимания не обращал: обычный.

Прошли по улице Герцена к Никитским воротам, перешли бульвар, повернули к Арбату — любимый маршрут Оли. Все было всегда так, как любила Оля.

— Ты когда вчера в общежитие вернулась? — спросил брат.

— А я не вернулась! — гордо отвечала Оля и ничего не добавила — ожидала дальнейшего расспроса.

Однако Алик замкнулся и шел дальше, глядя под ноги.

— А я думала, тебе интересно, где я была, — не выдержала его молчания сестра.

— Я догадываюсь, — тихо сказал Алик.

— Догадываешься? Скажи тогда где?

— У Резунова.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Оля.

— Говорят.

— Кто?

— Все.

— Уже во всю сплетничают, значит, — довольно засмеялась Оля. Отсмеялась и оглушила: — Зяба, я стала женщиной!

Алик покраснел. Она это заметила и сказала:

— И тебе надо становиться мужчиной. Нам уже девятнадцать.

— Ты реферат по диамату подготовила? — спросил, не глядя на нее, Алик.

— Нет! — с раздражением выкрикнула сестра. Подошли к перекрестку, и Оля, толкнув брата локтем, бросила с лихостью: — Сказать, как это делается?

— Не надо.

— Не ревнуй, — сказала с сочувствием Оля. — Ты брат, а Резунов всего лишь любовник. Я об этом, между прочим, только тебе. Тебе одному.

Сказала и положила руку Алику на плечо. Они были одного роста.

Ели в столовой у Никитских ворот.

— Жаль, что сегодня не было Поршанского. Самые стоящие лекции — его, — сказал Алик.

— А как тебе Резунов? — игриво спросила Оля.

— Никак, — сухо ответил брат. — Ты можешь о чем-нибудь другом, кроме Резунова?

— Неграмотный вопрос. Резунов — не «что», а «кто», — поправила сестра.

Оля доела свой обед, отодвинула тарелку, водрузила локти на стол, охватила ладонями подбородок и уставилась на Алика. Тот еще ковырял котлету.

— Вот уж не думала, что именно ты испортишь мне этот день.

Алик посмотрел на Олю виновато, и она смягчилась.

— Никогда меня ни к кому не ревнуй, слышишь? Клянусь тебе, никто не станет мне ближе тебя. У нас одна кровь. Если у тебя в жилах гудит, у меня отдается. С другими у нас такого быть не может. Только у меня такая же кровь, как у тебя, и только у тебя такая же кровь, как у меня.

— Ты говоришь, как заговариваешь, — произнес брат.

— Я не хочу, чтобы в такой день, как сегодня, между нами зашаталось.

— Ну что ты, — пробормотал Алик. — Никогда не зашатается.

— Ты думаешь, я счастливая только из-за Резунова? Я вообще счастливая. Я встала сегодня с солнцем. Борис спал, и я его оставила: пусть спит. Он живет у площади Ногина. Я шла оттуда переулками к остановке автобуса, и мне хотелось петь. Эх, как же хороша Москва ранним утром! И какие у нас замечательные люди! Бодрые, уверенные! Я смотрела на лица рабочих, спешивших на автобус. Они шли трудиться с радостью. Многие мне улыбались и подмигивали. На Солянке я встретила дворничиху, она мела улицу. Отругала меня: чего ты, задрыга, с голыми ногами ходишь, или лето тебе? «Лето! — кричу ей. — Лето!» Она меня хвать метлой по икрам — и смеется вместе со мной. Зяба, это чистая правда, что мы родились в лучшей стране мира. Где еще люди живут вот так, одной семьей! Тетя Паша, голубка, нам в блокаду свой хлеб отдавала. Где еще найти такую тетю Пашу? А как дружно и весело мы жили у себя в детдоме в Будаевске! Все другие страны — серые, свинцовые, там каждый за себя. А у нас жизнь залита солнцем и люди сияют. Да, я сегодня ночью чувствовала горячую любовь к Резунову. Я его очень люблю, но я думаю, родину я люблю еще больше. Я не могу найти, что бы мне у нас в стране не нравилось. Мне нравится все! Наши праздники, наши песни, товарищеский дух, наши светлые, высокие идеалы, грандиозные планы, университет.

Алик перестал есть и смотрел обожающе на сестру. Она же внезапно помрачнела и доверила ему наболевшее:

— Мне только больно от мысли, что я получаю больше, чем даю сама. Эта мысль отравляет мне счастье. И хочется сделать что-то большое, всем нужное. Ты не знаешь что?

Брат растерянно пожал плечами.

— Надо сначала получить профессию. Мы ведь ничего не умеем, — сказал он и неожиданно спросил: — Как ты относишься к евреям?

— Да никак. Плохо, конечно, что они не могут так же любить нашу родину, как мы.

— Поршанский, говорят, тоже еврей.

— Ну и что? При чем тут Поршанский?

— Его ведь сегодня не было. Ты сама знаешь, что у нас последнее время говорят о евреях…

— Ах, я тебе об одном, а ты — о другом! — сердито перебила Оля.

— Прости, я думал, ты кончила. Поршанский у меня из головы не выходит. Я его больше всех у нас на факультете ценю — неужели он тоже двуличный?

— Я двуличных людей ненавижу. Ты будешь доедать? Тогда пошли.

По дороге обратно в университет Алик сказал:

— Сегодня вечером Шурик опять собирается крутить пластинки. Пойдем к нему?

— Я сегодня не могу. У меня дело. Ну что ты сразу надулся? Резунов ведет меня к своему другу, журналисту Михину. Они были вместе фронтовыми корреспондентами. Сейчас Михин редактор в «Вечерке». Он может дать мне задание, понимаешь? Сначала писать заметки по мелочам, а потом — что-то настоящее. Может, журналистика и станет моим большим жизненным делом? У Михина сегодня день рождения. По правде говоря, я сама к нему напросилась.

Прежде, в Будаевске, они были неразлучны. В Москве их жизни стали расходиться.

* * *

Я представился пожилой элегантной даме, открывшей мне дверь.

— Вера Игоревна Резунова, — назвалась она в ответ. — Муж ждет вас.

Мы прошли через просторный холл к одной из дверей, и хозяйка распахнула ее.

В небольшой, светлой, полупустой комнате, похожей на больничную палату-люкс, стояла у окна высокая кровать. На ней покоился член-корреспондент АН СССР, бывший профессор МГУ, а ныне пенсионер, Борис Васильевич Резунов. Больной лежал на спине, руки поверх одеяла. Из широких рукавов дорогой серебристой пижамы высовывались сухие кисти. Резунов лежал и смотрел через окно в небо. Девятый этаж не только возвышал его над землей, но и отъединял от нее — небо было ему ближе.

Борис Васильевич осторожно повернул голову в мою сторону и приветствовал меня глухим голосом. Я почувствовал себя неловко: напросился к человеку, находившемуся на исходе сил.

— Я оставлю вас на полчасика, — сказала Вера Игоревна.

— Не командуй, Вера, — неожиданно громко произнес Резунов.

— Мы же договорились. Боря.

— Ты иди, Вера, иди.

Когда мы остались одни, Резунов философски заметил:

— Опека, с одной стороны, дает покой, с другой — оборачивается неволей. Ох уж эта вечная неволя… Но вас интересует не это, я знаю… Оля Линникова, — произнес он и закрыл глаза, словно вглядывался в отпечатки в своей памяти. — Она очень выделялась среди других, очень…

Резунов поднял веки и посмотрел на меня изучающе, словно решал, насколько стоит допускать меня к своим воспоминаниям.

— Если прикован к постели, устаешь от чтения на пятой минуте, радио и телевизор ненавидишь, видишь одно небо, а с людьми теряешь живой контакт, остается только ворошить прошлое. Что же, ворошить мне есть что. Слава богу, что боль, по мере удаления от событий, смягчается и можешь не избегать в воспоминаниях одного, другого, третьего… — многого бы тогда пришлось избегать. Светлых эпизодов в моей памяти не так уж много. Мало, слава Богу, и черных. Большинство моих воспоминаний — полосатые. Такие — самые беспокойные. На стыках полос, как гвозди, торчат вопросительные знаки. Много их оставила и Оля…

ОЛЯ И АЛИК

Гостей у Вячеслава Михина собралось десять человек. Он ожидал больше народу. Несколько стульев пустовало, но хозяин их не убирал: держал для тех, кто нагрянет позже. Но никто так и не нагрянул, и всего оказалось слишком много, особенно водки. Общество с самого начала разделилось на мужской круг, состоящий из друзей хозяина, и женский, образовавшийся из их жен. С женами Оле было скучно. Она держалась при Резунове и прислушивалась к мужскому разговору.

Мужчины много говорили о майоре Ковальчике, служившем в штабе ПВО Москвы. Только что его оттуда уволили.

— Ведь ничего при проверке не нашли. Чист как стеклышко. Вы его знаете. Только за то отстранили от должности, что фамилия Ковальчик.

— А я думал, что он украинец.

— Тогда он был бы Ковальчук, — заметил Михин.

— Вы хотите сказать, что ваш друг — еврей? — обратилась Оля к хозяину.

Мужчины уставились на нее — она первый раз подала голос.

— Мы раньше не задумывались о том, что евреи — иностранцы, — продолжала Оля. — Только сейчас выясняется, сколько среди нас чужих. Я слышала, Борис Васильевич, что и Поршанский — еврей…

На людях Оля называла Резунова по имени-отчеству и говорила ему «вы».

— Да вроде бы, — пробормотал Резунов и повернул разговор в другую сторону. — Уже четыре года прошло, как кончилась война. Куда уж лучше — быть дома, а вот скажите мне честно, кто хочет обратно на фронт?

Оля слушала норовивших перекричать друг друга товарищей Резунова и ругала себя: не надо было сюда навязываться. Десять возбужденных мужчин и три шушукавшиеся в своем углу женщины относились к ней как к неуместному здесь ребенку. Конечно же, если тебе нет и двадцати, трудно поставить себя на равных с тридцатилетними, особенно в компании, где старшие пренебрегают младшими, а разговоры разделяются на мужские и женские.

Мужчины пили безудержно, и Резунова скоро развезло. Михин проводил его в свой кабинет, уложил на диван. Вернувшись к столу, он сказал Оле:

— Посиди при нем, мало ли что.

И Оля тоже перебралась в кабинет. Она уселась за рабочий стол Михина, спиной к Резунову. Видеть пьяницу ей не хотелось. Хотелось встать и уйти, а еще лучше — раствориться в воздухе. «А что, возьму и уйду. Что здесь делать? К черту Резунова! К черту Михина! И журналистику — к черту! Все равно ничего не получится». Оля толкала себя на решительный шаг и оставалась сидеть.

На стенах кабинета висели фотографии, репродукции и собственное художество хозяина. Олю привлек один рисунок. Чем дольше она на него смотрела, тем сильнее он притягивал.

Михин зашел поинтересоваться состоянием друга.

— Ну как он?

Оля посмотрела на него, не понимая.

— Ты что такая? Ты что, дрожишь?

— Дрожу? — переспросила она. — И правда… Что это за рисунок? Тот, темный, где изображены двое у камня?

Михин вгляделся в Олю острее.

— Чем он вас заинтересовал? — спросил он, переходя вдруг на «вы».

— Сама не знаю. Что-то в нем задевает. Это ваш рисунок?

— Мой. Я сделал его с картины художника Николая Рериха.

— Рерих. Странная фамилия.

— Он русский, — предвосхитил неизбежный вопрос Михин.

— Жил в прошлом веке?

— Нет, наш современник. Умер два года назад.

— Рерих, — задумчиво проговорила Оля. — Никогда не слышала. Он, наверное, никому не известный?

— Я бы не сказал «никому».

— Он член Союза художников?

— Да нет, — усмехнулся Михин. — Он жил в Индии, в Гималаях. Эти горы — Гималаи.

— Эмигрант? — изменилась в лице Оля.

— Рерих — друг нашей страны, — еще шире усмехнулся Михин. — Он уехал из России еще до революции. Собирался возвращаться на родину, но не успел, смерть застала его врасплох.

Михин достал из шкафа книгу и протянул ее Оле.

— Вот посмотрите, здесь много его репродукций. Есть и предисловие, где рассказано о жизни и творчестве этого художника. Вы читаете по-английски?

— Немного.

Когда Оля взяла книгу в руки, проснулся Резунов. Он застонал, стал жаловаться на самочувствие. Михин послал Олю ловить такси.

— Можно мне взять книгу о Рерихе с собой? — спросила она перед уходом. — Я верну ее вам завтра.

Михин заколебался.

— Ну, пожалуйста, — настаивала Оля. — Хочу разобраться, что же меня все-таки у него так задевает.

Михин вздохнул и согласился.

Студенток на филфаке училось больше, чем студентов, так же было и на вечеринке у Шурика. Если танцевали все, то четыре пары были смешанные и четыре — девичьи. Девушки, игравшие роль кавалеров, задевали ребят. Все смеялись их хохмам, Алика же они раздражали.

Задавала тон Тома Назарова, черноглазая красавица с грубым голосом. Высокую, цыганистую Тому ребята танцевать приглашали редко — предпочитали партнерш поменьше ростом. Самой популярной была ее подруга, Света Макарова — смешливая, со светлыми кудряшками, полненькая. На занятиях она тушевалась, на вечеринках же чувствовала себя в своей стихии. «Кошка», презирал ее Алик, но и ему хотелось до нее «случайно» дотронуться.

Танцевал Алик только по принуждению. Просто сидеть и смотреть на танцующих девушки ему подолгу не давали — вытягивали силой со стула на маленький пятачок в центре комнаты, где топтались парочки. Если его оставляли в покое, Линников тайком поглядывал на Тому. Она привлекала его, только когда молчала. Стоило Томе открыть рот, как он переводил взгляд — от ее голоса он содрогался.

После одиннадцати Шурик крутить пластинки больше не стал, чтобы не ссориться с соседями. Перед тем как разойтись, гости решили сыграть в «бутылочку». Все засмеялись, когда Свете выпало целовать сморщившуюся от деланного отвращения Тому. Прежде чем крутануть бутылку, Тома задержала взгляд на Линникове. Бутылка еще не завертелась, а он уже знал, что горлышко уставится на него. Так и получилось.

Тома попросила Алика встать, и он встал. Вровень Линникову, как и Оля. Назарова обняла его. Грудь Алика ожгло прикосновение ее груди. У него загорелись щеки. Под смех, гиканье и шутки Тома впилась губами в губы Линникова. Незаметно для других она переступила на левую ногу, а правую вдвинула между ног Алика. Почувствовав, что с ним стало, она отпрянула от него и объявила:

— Мне, между прочим, уже пора. Линников, ты меня проводишь?

И, не обращая внимание на протесты компании, Тома потянула Алика за собой в прихожую. Там она победоносно взглянула на него и рассмеялась. Он охватил ее, прижал к себе и теперь уже сам впился в нее губами. Они вместе попятились и уперлись в стенку.

Алик оторвался от Томиных губ и отдышался.

— Ты уже женщина? — спросил он, взглянув исподлобья на сокурсницу.

Она прыснула и зажала рот ладонью. Его взгляд стал жестким.

— Ты умеешь?

— Я все умею, — отвечала Назарова, блестя глазами. — Есть только одна помеха.

— Какая?

— Ты крови не боишься?

— Пошли! — сказал, как приказал, Алик.

Первым проснулся Резунов. Свежий, словно вчерашнего перепоя и не было, он разбудил Олю с горячим кофе и бутербродом. Она должна была приподняться на кровати и, не умываясь и не одеваясь, позавтракать.

— Как в американских фильмах. Ты когда-нибудь видела американские фильмы?

— Нет…

— А я вот в конце войны насмотрелся.

Оля взяла с большой столовой тарелки, служившей подносом, чашку с кофе, отхлебнула, сморщилась и проглотила. Резунов засмеялся.

— Ты и настоящего кофе, наверное, не пила?

Оля отдала тарелку с завтраком и подтянула одеяло к подбородку.

— Я так не могу. Есть неумытой, непричесанной — у нас в детдоме знаешь что за это было! Отвернись, я встану и оденусь.

— Ты все еще меня стесняешься? — засмеялся Резунов.

— Просто непривычно, — еще больше смутилась она. — У нас в детдоме везде были тетеньки — учительницы, воспитательницы, врачихи.

— «Тетеньки»! — передразнил Резунов. — С этим надо кончать — с тетеньками, детдомом. Что ты все: детдом да детдом. Забудь его.

— Почему забудь? Я люблю свой детдом. Там…

Но Резунов не стал ее слушать.

— В университете ты прямо орлица, а здесь, у меня — как кролик. Чего ты себя показать боишься? Молодая, красивая. Видела скульптуры греческих богов? На Олимпе нагота была нормой. Нагота — это независимость, свобода. Хватит у тебя смелости все с себя сбросить и встать с постели?

— Подумаешь, какая смелость! Разве это смелость?

— Конечно. А ты думала, что смелость — это только когда жизнью рискуют? Какая разница, страх смерти или страх наготы? Страх есть страх, а смелость есть смелость.

— Борис, я тебя очень прошу, — взмолилась Оля, — выйди на минуту, дай мне спокойно одеться. Уже первый час…

— Первый час! — спохватился Резунов. — Сейчас Галька придет обедать!

Он поднялся со стула и пошел к двери.

— Какая Галька?

— Дочка моя. Я тебе разве не говорил? Она живет у жены, ко мне приходит по воскресеньям.

— Так ты женат?! — поразилась Оля.

— Был женат, — отвечал Резунов от дверей.

— Вы разведены?

— Давай быстро! — бросил он ей, выходя из комнаты.

Резунов курил на кухне, выжидая, когда Оля пойдет в ванную умываться, но она все не показывалась. Он вернулся в комнату и застал ее на диване с раскрытой книгой на коленях. Оля подняла на Бориса глаза и сказала:

— Посмотри, какая красота!

Он подсел к ней и глянул на горный пейзаж, который она рассматривала.

— У Михина висит рисунок с этой картины, ты его, конечно, знаешь.

— Что-то не помню, — пробормотал Резунов и посмотрел на часы.

— Да ты гляди не на часы, а сюда.

— А что тут такого особенного? — недовольно спросил он. — Горы как горы. Памир, наверное?

— Это не просто горы. Если смотреть на них долго и не отрываясь, то они… Подожди, не могу найти верное слово…

— Ждать некогда, детка. Потом расскажешь. Сейчас придет Галька.

— Ну и что?

— Не доходит? Дочь она мне. Не надо ей тебя у меня видеть. Ей уже двенадцать, она все понимает.

Оля захлопнула книгу и насмешливо взглянула на Резунова.

— Боишься, значит!

— Да не в этом дело!

— Тогда скажи в чем!

— Ну боюсь, боюсь, — признал, смеясь, Резунов и потянул Олю с дивана. Он дал ей сумку и стал ее выпроваживать.

— Страх есть страх, — крикнула она, когда он открыл входную дверь.

— Да тише ты! — взмолился он.

— Смелость есть смелость! — крикнула она еще громче, идя к лестнице.

С драгоценной книжкой в сумке Оля отправилась не к Михину, а в общежитие, к Алику. Он был в комнате один и выглядел мрачным. «Из-за Резунова», — решила Оля. Она села на его койку, приглашающе махнула ему рукой и открыла свою книгу.

— Гляди, что у меня.

Алик вяло подошел к сестре и сел рядом. Оля принялась медленно переворачивать страницы, пропуская перед глазами брата один горный пейзаж за другим — с долинами, сидящими и стоящими фигурами, всадниками, выбитыми в скалах изображениями, храмами. Она переводила взгляд с книги на Алика, радуясь, что его лицо светлеет.

Дойдя до картины, которую она впервые увидела у Михина, Оля остановилась.

— Что скажешь?

Алик замялся.

— Дыхание сдавливает?

— Что-то в этом роде.

— Я знала, что и ты это почувствуешь! Одна кровь!

Алик внезапно встал с кровати и прошелся по комнате.

— Ты что такой? — спросила недоуменно Оля.

Брат вымученно улыбнулся.

— Какой — такой? Тебе кажется.

— Это Рерих, — вернулась Оля к книге. — Слышал о таком художнике?

— Нет.

— Вот это меня и мучит. Друг Советского Союза, а его никто не знает. Он ведь не у нас жил, а в Индии, понимаешь? Как же это может быть? Здесь что-то не то. И фамилия не русская.

Алик только пожал плечами в ответ.

— Мне кажется, Михин мутит воду, — продолжала сестра. — Поедем прямо сейчас к нему вместе и доберемся до правды, а?

— Я не могу, — быстро отказался Алик.

— Ты что такой? — опять удивилась Оля.

— Да никакой я не такой. Что ты заладила одно и то же?

Оля посмотрела на брата внимательно.

— Ты должен мне все рассказать! — потребовала она и отложила Рериха.

— Мне нечего рассказывать! — отрезал Алик.

Оля оторопела: он прежде никогда так резко с ней не говорил. Взглянув на сестру, Алик оправдался:

— Тошнит меня. Съел что-то не то в столовой. Ты сама поезжай к Михину. Поезжай, не волнуйся. Я полежу часок и пройдет. Это несильно. Просто муторно. Не обижайся.

— Я понимаю ваше недоумение. Олечка, — сказал Михин, — но отбросьте подозрения. Рерих — безупречная личность, без пятнышка. Уехал еще из царской России, потому что задыхался в дореволюционной атмосфере. Будучи за границей, с радостью воспринял новость об Октябрьской революции. В Отечественную войну собирал средства для помощи Красной Армии. Видел в России единственную спасительницу мира от фашистской чумы. Писал статьи, исполненные самого высокого патриотизма. Он был бы сейчас здесь, если бы не смерть. Смерть настигла его при подготовке к возвращению на родину.

— Почему же он не вернулся раньше? Сразу после революции?

— Олечка, он же художник. Это надо понять. Он начал одну работу…

— Никакая работа не может оправдать добровольный отрыв от родины, — возмущенно перебила Михина Оля. — Вы можете оправдать человека, бросившего свою мать?

— Вы не горячитесь, Олечка. Ну зачем же так горячиться? Картины Рериха вас задели, верно? А почему они такие? Потому что судьба у художника была особенная.

— Горы можно писать и у нас в Средней Азии.

— Я думаю, что Рерих любил Россию не меньше нас с вами. Он жил в отрыве от родины по необходимости.

— У него было задание? — встрепенулась Оля.

Михин улыбнулся и сказал:

— Можно сказать, что да.

— Секретное?

— Да.

— Почему же тогда ВЫ об этом знаете? — спросила Оля коварно.

Михин усмехнулся:

— Это не такое задание, о котором вы думаете. Мне известно об этом от одного рижского искусствоведа. Он был близким знакомым художника. Люди из круга Рериха знали о его деятельности в Индии. Я имею в виду те ее стороны, о которых не говорится в его жизнеописании. — Михин кивнул на шкаф, куда уже успел спрятать возвращенную Олей книгу.

— Я тоже хочу знать об этих сторонах, — заявила Оля с решительностью. — Расскажите мне, Вячеслав Иванович, о Рерихе все, чтобы я не думала дурное.

Михин посмотрел на нее пристально и спросил:

— Как вы относитесь к легендам?

— Как к фольклорному жанру. При чем тут легенды?

— А при том, что Рерих относился к легендам как к замаскированной правде. Он считал, что в образах и символах спрятана неизвестная для большинства из нас действительность. В Индии, Монголии, на Тибете ходят рассказы о Шамбале, таинственной горной стране, где живут высокоразвитые люди. Они умеют, например, общаться с другими на расстоянии. Вот мы с вами сидим здесь, разговариваем о Шамбале, а там, может быть, кто-то нас слушает. Если надо, он может отправить вам или мне прямо в сознание свою мысль — так, как мы посылаем телеграммы.

— Что за чушь! — воскликнула Оля и вдруг почувствовала озноб.

— Вы что, опять дрожите, Олечка? — спросил озабоченно Михин.

— С чего вы взяли? — отказалась она признать очевидное. — И Рерих в эту глупость верил?

— Говорят, он сам получал такие «телеграммы».

— Он это просто вообразил! — воскликнула Оля.

— Горные пейзажы Рериха, что вы видели, связаны с его экспедициями. Он предпринял несколько экспедиций в поисках Шамбалы. Никто не знает, где она находится. В легендах говорится, что Шамбалу могут найти только те, кто туда вызван. Рерих искал ее в Гималаях, на Тибете. Он даже был у нас на Алтае. Легально, разумеется — вы не подумайте. Интересно, что в Сибири, вокруг Байкала, тоже ходит легенда о загадочной высокогорной стране без адреса. В одних местах ее называют Беловодье, в других — Нагорье…

— И нашел Рерих Шамбалу? — оборвала Михина Оля.

— По-моему, нет.

— Значит, он туда не был вызван! — злорадно заявила она. — Высокоразвитые люди, телеграммы в сознание — как можно в это верить?!

— А почему вы так нервничаете, Олечка? Разве мы, в нашей стране, не провозгласили, что возможности человека неисчерпаемы?

Оля вскочила, поискала слова, не нашла их и сбивчиво проговорила:

— Я пошла. Мне надо идти. Мне надо подумать…

И бросилась к двери.

Душистый апрельский воздух, овеявший Олю на улице, снял ее дрожь, но тогда началось другое. Солнечная Москва потускнела и отодвинулась, а перед Олиными глазами возникли розовые и голубые горы Рериха. Картины наплывали друг на друга, изображенные на них фигурки двигались и, оставляя свой антураж, перебирались в другой. Скоро Оля увидела на одной из горных вершин у самого горизонта вытянутую к небу башню с крышей-конусом. Этой башни у Рериха она не помнила.

На острие конуса вспыхнул яркий свет, и Оля инстинктивно зажмурилась. Когда она открыла глаза, перед ней была Москва. «У меня галлюцинации!» — подумала Оля, и от этой мысли ей почему-то стало радостно. Она успела только отметить, что идет уже по Пятницкой улице, как снова оказалась в горах. Теперь с башни, через все огромное пространство, падал ей на дорогу луч. Оля делала шаг, и луч ровно на столько же отодвигался от ее ног.

Без какой-либо закономерности ее зрение перемещалось с одного фокуса на другой — с московской улицы на горную тропу. Улицы менялись, тропа оставалась та же. Наконец она обнаружила, что успела пройти пешком Замоскворечье, Китай-город и оказалась теперь у площади Ногина. Через пару переулков жил Резунов. Недалеко была и остановка автобуса, на котором можно было доехать до общежития. «К Алику!» — решила Оля.

Алика в общежитии не было, и его соседи не знали, где он. В своей комнате она застала вечеринку. Оля выпила с компанией чаю, но сидеть за столом не осталась. Она еще раз сходила к Алику. Брата у себя по-прежнему не было. Тогда она поехала к Резунову — ей нужно было кому-то это рассказать. Что «это» — требовалось еще разобраться. Почему вдруг появились галлюцинации? Перевозбуждение? А оно из-за чего? Из-за картинки? А башня откуда взялась? Видела она ее все-таки у Рериха или нет? А дрожь? И чего это она так веселится из-за всего этого? Отмечает признаки явного сумасшествия — и веселится!

Резунов оказался дома. Оля выложила ему взахлеб свою историю. Он слушал рассеянно, думал о чем-то.

— Тебе, наверное, неинтересно? — обиделась Оля.

— Да нет, почему же.

Зазвонил телефон. Борис взял трубку нехотя, но, узнав голос, изменился в лице.

— Здравствуйте, Аркадий Викторович! — приветствовал он звонившего.

«Да это декан!» — поразилась Оля.

— Ефим Сергеич мне звонил буквально несколько минут назад, — сообщил Резунов в трубку.

«Он только что говорил с парторгом! Что-то стряслось», — соображала Оля и слушала дальше.

— Нет, я сейчас не один… Хорошо-хорошо, Аркадий Викторович. Через полчасика.

— Что случилось? — спросила Оля, когда Борис положил трубку.

— Да ничего, — ответил он ей как чужой. — Партийные дела.

— В воскресенье?

— А что особенного? И в воскресенье могут быть партийные дела.

Оля опять начала о башне, но Резунов ее остановил:

— Детка, давай в другой раз. Мне еще надо доделать одну работу.

У Оли потекли слезы. «Я же не плачу, а слезы текут, — спокойно подумала она и поправила себя: — Раз слезы текут, значит, плачу. Только с чего?»

— Ну что ты, детка, что ты… Я не хотел тебя обидеть, — забеспокоился Резунов. — На факультете и правда заваривается сейчас каша, но я не могу об этом говорить, ты же понимаешь… Ты скоро сама все узнаешь…

— А, каша! — воскликнула Оля и засмеялась сквозь слезы. Они продолжали течь. Оля попросила у Резунова платок, вытерлась, чмокнула его в щеку и ушла.

В общежитие она вернулась поздно. Заглянула к брату — его соседи были еще на ногах, сам Алик так и не появился. Она пошла к себе спать. На следующее утро соседки не смогли ее добудиться. Она проснулась только в полдень. В университет было ехать уже ни к чему — она поехала к Михину.

— Можно еще разочек посмотреть вашу книжку о Рерихе? — ошарашила Оля его прямо на пороге.

Он впустил ее, дал книгу. Когда Оля стала переворачивать страницы, у нее опять потекли слезы.

— У меня какое-то нервное воспаление, — объяснила она Михину трезво, вытирая лицо. — Слезы, смех — все не к месту. Не обращайте внимания! А башни-то той и правда здесь нет!

— Какой башни?

Оставив вопрос Михина без ответа, Оля стала расспрашивать его об экспедиции Рериха.

Следующим утром повторилась та же история: проснуться вовремя Оля не смогла, на занятия не поехала. И снова к Михину — он разрешил ей заехать еще раз, если опять появятся вопросы. Вопросам не было конца.

В среду Оля наконец попала в университет. У входа в аудиторию, где была первая лекция, она столкнулась с Томой Назаровой.

— Алику лучше? — спросила Тома.

С воскресенья Оля больше не заходила к Алику и ничего о нем не знала.

— Он все еще болен? — растерянно спросила она Тому. Та усмехнулась и прошла мимо Линниковой в аудиторию. Оля бросилась к выходу.

Алик в общежитии так и не объявился. Он нашелся у Димы Завьялова, родители которого были в санатории. Тошнота, головокружение, упадок сил у него не прошли.

— Почему ты мне не передал записку через Диму? — ругала брата Оля, добравшись до него.

Алик лежал на диване, укрытый шерстяным пледом, смотрел тусклыми глазами. Осунувшийся, пожелтевший, он повторял одно и то же: «Да ерунда все это». Поверить в это было невозможно.

— Нет, ты должен мне сказать, что случилось, — настаивала Оля. — Такое состояние не может быть из-за пищевого отравления. Когда ты почувствовал упадок сил?

— Не наседай. Ничего серьезного. Отлежусь и пройдет.

— Что тебе сейчас больше всего хочется?

— Спать.

Оля была у Алика в среду, а в пятницу, в перерыве между лекциями, к ней опять подошла Назарова.

— Ты к Алику скоро собираешься?

— Скоро, — машинально ответила Оля.

— Попроси его мне позвонить, ладно?

Тому Оля не любила. Ни она сама, ни брат с нею прежде не общались, и вдруг — «позвонить».

— Алик пока не хочет ни с кем общаться, — сказала Оля.

— Правда? — делано удивилась Тома. — Знаешь что, передай ему, пожалуйста, записку.

Назарова достала из портфеля карандаш и тетрадку, вырвала листок, написала несколько слов, сложила листок вчетверо и вручила его Линниковой. Оля отправилась на лекцию по диамату, но и любимый предмет не смог ее отвлечь от мыслей о записке для брата. Она достала ее из кармана и прочитала: «Зяба, это мое второе письмецо. Первое я передала через Завьялова — или этот „сверхсознательный“ тебе его не отдал? Вот досада, что у Димки нет телефона. Позвони мне с улицы. Сердце изнылось. И все остальное тоже. Жду звонка. Твоя Тома». Дальше следовал номер телефона — на тот случай, если Алик его потерял.

Оля содрогнулась от «изнылось». У Алика роман с Томой?! И она зовет его Зябой! Оля почувствовала себя преданной. Ей, сестре — ни слова! Она сунула записку обратно в карман и стала ждать звонка. О занятиях и думать было нечего. Все мысли устремились к брату.

Когда кончилась лекция, она поехала к нему. Квартира Завьяловых была недалеко от университета. Усевшись в трамвае у окна, Оля без всякого повода вспомнила о Шамбале. Она увидела горы, дома-шкатулки, но в этот раз они словно полиняли. В ее сознании, как бумажки на ветру, закружились обрывки разговоров с Михиным и пропали. Брат был важнее всего на свете. Так это было раньше, так это и сейчас. Только Зябой его больше называть не хотелось.

10

«Всякое рождение — Его выдох.

Всякая смерть — Его вдох».

Вечером того же дня, когда я познакомился с Резуновым, у меня в общежитии неожиданно появилась Надя. Как и в первый раз, она в комнату не зашла, а, приложив палец к губам, сунула мне записку, после чего исчезла. Записка сообщила, что Надя ждет меня на выходе из моего корпуса и что ей надо со мной поговорить.

Мы пошли от здания университета к пустынной центральной аллее. Она ведет к смотровой площадке на Ленинских горах, откуда открывается панорама Москвы. Надя взяла меня под руку и начала говорить:

— Мы договорились встретиться завтра, но мне надо сказать тебе так много, что я не могла ждать. Господи, не знаю, с чего начать… Начну с Кареева. Я у него сегодня была. Рассказ о встрече будет коротким — многого я от него не добилась, только… Постой, а то забуду, — я придумала для тебя отличный повод, чтобы навести справки в университете об Оле Линниковой!

— Спасибо, но я ее уже разыскал.

— Правда? Расскажи!

Я поведал Наде о скоротечном романе первокурсницы-детдомовки с молодым преподавателем филфака, на продолжительности которого сказались ревность брата, борьба с «сионистами» и необычная реакция Оли на живопись Николая Рериха. Когда я кончил, мы уже стояли на смотровой площадке. Кроме нас пришли посмотреть на Москву только несколько человек — ни туристических групп, ни шумных компаний в этот раз, к счастью, не было.

— Неужели у Оли и правда было психическое расстройство? — спросила Надя.

— Так думает Резунов.

— А что думаешь ты?

— Это может быть транс.

— Транс из-за рисунка? Странное дело.

— Транс и есть странное дело. А задеть может что угодно. Один из святых, например, увидел однажды в сплетении оленьих рогов распятого Христа, и это мгновение перевернуло его жизнь.

— Но ведь все это — только воображение… — пробормотала Надя, не подозревая, что затрагивает мой любимый предмет разговора. Я рассказал ей об эксперименте, проведенном в Вене с некой Элизабет Колбе, имевшей феноменально сильное воображение. Когда этой женщине проникновенно рассказали о страданиях Христа на Голгофе, у нее появились на теле кровоточащие раны. Они открылись в тех же местах, что и у Спасителя, как это случилось в другое время и при других обстоятельствах с Франциском Ассизским.

— Природа воображения непонятна, а что касается его силы, то известен лишь ее нижний предел, — заметил я и здесь остановился, так как обнаружил, что Надя думала о другом.

— Это все очень интересно, — сказала она, — но мы уходим слишком далеко от Оли и Алика. Почему они все бросили и уехали из Москвы в неизвестном направлении? Может быть, они бежали от НКВД? Оля и Алик ведь скрывали, что они дети «врагов народа». А в сорок девятом году шли массовые разоблачения «вражеских элементов» и арестовывали не только «сионистов».

— Ты спрашивала об этом племянника Аполлонии?

— Спрашивала, но ничего от него не добилась. Неприятный тип. Кстати, его мать, Нина Кареева, которая приходится Аполлонии двоюродной сестрой, была арестована вместе с Линниковыми в тридцать восьмом году. После войны она освободилась и вернулась в Москву. Спрашиваю Кареева: «А какое отношение к книге имела ваша мать?» Ни она сама, ни он обстоятельств дела не выясняли. Они даже не ходатайствовали о реабилитации. Кареев сказал мне на это: «К чему опять нервы трепать? И так истрепаны». Он знает только, что у всех троих была пятьдесят восьмая статья: обвинение в «подрывной деятельности». Мать сказала Карееву, что их взяли по анонимному доносу. Он был, конечно же, написан тогдашним замдиректора АКИПа, который отобрал у Аполлонии «Откровение огня». Так и осталось непонятным, почему вместе с Линниковыми пострадала Нина Кареева — вдова, скромная медсестра, далекая от древнерусских книг, — ее-то тот подлец не знал. Я бы сама обратилась в КГБ за разъяснением, но там информируют только прямых родственников.

— Попроси Кареева навести справки в КГБ для тебя. За вознаграждение.

— У нас так не делают — это тебе не Голландия. — отмахнулась она. — Мне кажется, Кареев знает больше, чем говорит. А что, если тряхнуть его еще раз — и теперь уже вместе? Это нетрудно устроить. Я позвоню ему и скажу, что ты разыскиваешь родственников Линниковых, потому что твой дядя Петер Касперс был другом Степана. Только не делай своего Касперса в этот раз коммунистом.

— И Кареев поверит?

— Да ему все равно, он алкоголик. Он думает о другом: раз ты набиваешься в гости, значит, придешь с бутылкой. Если мы будем у Кареева вдвоем, он наверняка станет вести себя по-другому. Я совершенно не могу общаться с такими людьми. Это какой-то ядовитый гриб! Я таких мизантропов еще не встречала.

— Каким же еще быть человеку с разбитой жизнью?..

АПОЛЛОНИЯ

Нина Кареева не спала. То, что ночь будет бессонной, она ожидала. Первый раз за четыре месяца этого тяжелого 1938 года она легла в постель без снотворных. «Хватит! — сказала она себе. — Пора отучаться от таблеток. Уже по три в один прием глотаешь. Куда дальше? По утрам словно кукла ватная».

Без внутренней борьбы не обошлось. Где-то около часу ночи Нина почти сдалась: время страшное, нервы натянуты, все спят со снотворными, ей-то что геройствовать? Но удержалась, посмотрев на свою жизнь с другой стороны: а что у нее самой случилось такого, из-за чего оправданны четыре таблетки в ночь? Нина выстроила в ряд события последних месяцев. Стасика Метелкина арестовали, его жену Катю — тоже. И Слава Семяшин — враг народа. Теперь его жена Татьяна ждет, когда и за ней придут. Больно за них. Друзья пропадают, а ты бессильна им помочь. Но ведь близкие-то не тронуты. И ей самой, вдове, простой машинистке в жилконторе, нечего бояться. Сейчас летят шишки, хвоя же — простой народ — держится крепко.

Бедная Татьяна! У нее сыновья под крылом — что будет с ними, когда сама загремит? А то, что загремит, — это точно. Сейчас вслед за мужьями берут жен, а детей отправляют в спецдома. Подстригут Таниных мальчиков наголо, в казенную форму оденут, и не станут они никогда дипломатами, как она для Славы хотела. Разве можно было сравнить ее тоску с отчаянием Тани? А Аполлония?! Как та выдерживает? Двое детей, муж-инвалид, сама на двух ставках и беспросветная нищета.

Легка на помине, из своей комнаты в коридор вышла Аполлония. Ее шаги с другими было не спутать. Она прошла мимо Нининой двери и захромала в другой конец коридора, на кухню. Семь дверей выходило с двух сторон в коридор. Дверь Аполлонии была последней, у туалета.

«За водой пошла», — подумала Нина. Что еще было делать на кухне в половине третьего ночи? Последнее время Аполлония стала выдыхаться. Нина увидела ее во вспышке воспоминания на балу в гимназии, где они вместе учились. Сказал бы кто тогда, двадцать лет назад: Аполлония — Полли, как ее тогда называли, генеральская дочь, выйдет замуж за слепого мужика и станет уборщицей «Полей». «А что это она так долго на кухне делает? — принялась гадать Нина. — Или чай кипятит? Выпью и я чая, все равно не заснуть…» Кареева встала, накинула халат и пошла на кухню к кузине.

Кухня была темной. Нина на миг усомнилась: не пропустила ли она случайно шаги Аполлонии из кухни обратно к себе? Нет, не пропустила. Аполлония сидела у своего стола. Зажмурившись от зажженной Ниной лампочки, она так и осталась сидеть со сморщенным лицом.

— Ты что здесь делаешь? — спросила Нина.

— Бессонница замучила.

— И меня.

— Если тебе свет не нужен, выключи, пожалуйста.

— Сейчас, только воду поставлю.

Нина взяла со стола свой чайник и пошла к раковине.

— Ты мой чайник опять поставь, — предложила Аполлония. — Воды тебе там хватит, и она еще не совсем остыла.

— И заварка осталась?

— Я пью без заварки.

«Чай экономит», — решила Нина.

— Заварить на двоих?

— Спасибо, но я чай пить перестала.

— Что так?

— Вредный он. Кипяток — лучше.

«Ну да, так ты и скажешь правду», — усмехнулась про себя Нина.

Она поставила чайник, приготовила заварку и погасила свет.

— Полли, что будет со всеми твоими, если ты свалишься? — спросила она молчаливую Аполлонию. — Взгляни на себя — ты истощена и физически, и психически. Я тебя очень прошу, позволь мне для моего же спокойствия хотя бы раз в неделю покупать вам продукты. Это мне ничего не стоит: пенсия за мужа плюс моя зарплата — немалые деньги, на нас с Витюшей вдвоем более чем достаточно. Зачем так упрямо отказываться? Мы же родные.

— Вода кипит, — сказала Аполлония. Нина заварила чай и, взяв табурет, подсела к кузине.

— Полли, к чему эта гордость?

— Гордость? — громко переспросила, как вскрикнула, Аполлония и добавила тихо: — Гордости у меня давно нет. Не надо, Нина, опять ты о том же…

— Ты не выдержишь, если будешь так продолжать. Я уверяю тебя. Извини, что я повторяюсь, но в последние дни ты выглядишь просто пугающе плохо…

— Это не то, что ты думаешь, Нина. Это другое…

У Нины екнуло сердце. «Неужели и ее гложет то же самое?»

— Что ты имеешь в виду?

Аполлония еще больше сжалась и сказала:

— Я сделала одну глупость. Боюсь, что большую. Сейчас время такое, с каждым человеком надо быть осторожной… Сколько мерзавцев перевидала, а вот об этого споткнулась, не могла вынести…

— Какой мерзавец? Где?

— Была у Степана одна старая книга из Благовещенского монастыря в Посаде. Редкая рукопись. Принесла я ее продать в букинистический магазин, а там мне за нее копейки предлагают. Тогда я решила попытать счастья в АКИПе. Знаешь этот архив? Он находится недалеко от нас, за Зубовской площадью. Принял меня там замдиректора, вот уж негодяй. Посмотрел мою книгу и набросился: «Откуда? Как это она к вам попала? От кого?» Какое там покупать — отобрал ее, и все. Имущество монастырей, говорит, перешло государству, и мы со Степаном не имеем права держать при себе эту книгу. Я требую ее обратно, он не отдает. Угрожает сообщить в НКВД. Вот я тогда и сорвалась. Ты знаешь, я ему в лицо плюнула. Вот уж: не думала, что кому-то могу в лицо плюнуть. Он меня из кабинета вытолкнул и пригрозил: «Об этом плевке всю жизнь жалеть будешь!» Я была у него по пропуску. Он все мои данные знает. Точно, теперь донесет в НКВД.

«Господи, что ж теперь будет?» — прокололо ужасом Нину.

— Как называется Степанова книга?

— «Откровение огня».

— «Откровение огня», — повторила за Аполлонией Нина. — Странное какое название. Как его понимать: это значит, что огонь о чем-то откровенничает?

— Кто там о чем откровенничает, я не знаю и знать не хочу. Меня это «Откровение» никогда не интересовало. — Аполлония понизила голос и добавила: — Это духовная книга, какая-то мистика.

— Да, неосторожно ты… — пробормотала Нина. — Да сходи ты в АКИП еще раз, замни дело, извинись, в конце концов, — ради детей. Ради детей чего не сделаешь.

— Я сама об этом думала. Только до того подлеца так просто не доберешься. Я уже ему звонила. Он не хочет со мной разговаривать, через секретаршу передает, чтоб я больше не звонила. Секретарша у него всегда трубку снимает, тоже хамка.

— Письмо напиши.

— Письмо лучше не писать. Если что, его к делу пришьют. Извинение могут истолковать как признание вины. Если в НКВД придет донос, мы пропали. Эта книга — как проклятая. Степан глаза из-за нее потерял, и вот теперь, кажется, она меня погубит. Если б только меня… Нина, голубчик, в случае чего возьмешь детей к себе? Ведь если меня арестуют…

— Ну конечно, конечно, — горячо заверила ее Нина. — Да ты подожди, рано ты мрачным мыслям предаешься, необязательно, что этот негодяй из АКИПа донос напишет. Знаешь, как бывает — вспылил, пригрозил, а потом остыл и забыл.

Аполлония покачала головой и прошептала:

— Чувствую я, Нина, что на меня мрак надвигается. Говорю же тебе, эта книга губит людей, к которым попадает…

— Да брось ты, Полли, разве книга их губит? Да живи вы со Степаном, скажем, во Франции, разве вы пострадали бы за какую-то книгу?

Аполлония помолчала и сказала:

— Да-да, ты права, Нина… Самое лучшее — принять свою судьбу. Покорность судьбе, как ни странно, делает сильной. Помнишь, я тебе об этом из Посада писала? Там мне удавалось на все махнуть рукой — будь что будет. Все стало иначе, как появились дети. С детьми на руках рукой не помахаешь. Звучит как каламбур, но по сути — это совершенно верно. Дети на моей совести — я не должна была брать на себя непосильную ответственность. Дети — и еще один поступок на моей совести…

— Какой поступок?

— Нельзя было таким образом устраивать себе жилье…

— Ты имеешь в виду переселение Харитоновых?

Линниковы с детьми жили первое время после Посада у Нины — шестеро в одной комнате. Нужно было срочно найти свое жилье, и Степан обратился за помощью к старому сослуживцу по ЧК Богдану Белянкину, ставшему начальником в НКВД. Тот счел самым удобным устроить Линниковых в той же квартире, переселив кого-нибудь из соседей.

— Харитоновы не хотели переезжать. Им дали к тому же плохую комнату. Я думаю, Богдан им пригрозил.

— Вот ведь совпадение! Ты сейчас заговорила о Харитоновых, а я как раз на днях случайно, на улице, отца семейства встретила. Идет, качается.

— Узнал тебя? — быстро спросила Аполлония.

— Узнал. Он мне навстречу шел. Я посторонилась, а он все равно прямо на меня валит. «Соседушка, — орет, — старая культура!» И дальше матом.

— Он же не пил. Может, он из-за этого переселения спился?

— Причину, чтоб спиться, найти нетрудно.

— Вы разговаривали?

— Черт дернул меня сказать: «Напился, так иди домой». А он мне: «Куда — домой? Туда, откуда меня выперли?»

— Я не могла тогда представить, что Богдан нам так поможет. Он стал большим начальником, мог бы что-нибудь другое придумать. Несправедливо получилось.

— «Несправедливо»! — возмутилась Нина. — С кем у нас обходятся справедливо? Может, с нами? Может, со Стасиком и Катей?

— Что с ними? — вскрикнула Аполлония.

— Черт! — вырвалось у Нины: проговорилась. Не надо было заводить разговор об арестах.

— Что с ними? — повторила Аполлония.

— Взяли их, сначала его, потом ее. Стасик какую-то не ту статью пропустил в газету. Только ты себя с ним не сравнивай, ладно? Он завотделом всесоюзной газеты, а ты — уборщица. Не будут энкавэдэшники из-за тебя «воронок» гонять.

Аполлония улыбнулась.

— Ладно, пошли спать, — сказала она.

Через две с половиной недели, ночью, когда все в квартире спали, к их дому подъехал «воронок». Забрали, ничего не объясняя, Аполлонию, Степана и саму Нину. Детям — Алику, Олечке и Вите — было сказано утром в школу не идти, а сидеть дома. В течение дня за ними должна была приехать машина и отвезти их в детдом.

* * *

Мы оставили смотровую площадку на Ленинских горах и пошли от нее по безлюдному Воробьевскому шоссе к Мичуринскому проспекту. Там, перед перекрестком, мы остановились: дальше вдоль шоссе шла череда правительственных дач, обнесенных высокими заборами. У каждого входа — будка, в ней — милиционер. Я предложил повернуть обратно.

— Ноги устали, — сказала Надя. — Отдохнуть бы.

К тротуару примыкал лесопарк, спускавшийся к Москве-реке. Надя шагнула к деревьям и исчезла за ними. Скоро она позвала меня к себе. Я нашел ее на небольшом лысом бугре, с которого открывалась панорама огней города. Надя сидела на пне и непременно хотела, чтобы я устроился с ней рядом.

— У тебя есть брат или сестра? — спросила она меня.

— Два брата, одна сестра.

— Счастливый. У меня никого.

— Счастливая.

— Неправда, — всерьез запротестовала Надя. — Быть одной плохо. Родители работали, со мной была бабушка, а она хотела только одного: чтобы я сидела смирно. Играть было не с кем. Я была все время одна — с куклой, с книжкой, потому и стала толстой и трусливой. Я себя не люблю. Скажи, Берт, что ты чувствовал к своей сестре?

— Ничего особенного.

— Это потому, что ты закручен в себя, — заявила она безапелляционно.

— Ты думаешь? — позволил себе усомниться я. — Кстати, а ты знаешь, что именно чувствовал Алик к своей сестре?

ОЛЯ И АЛИК

Оля звонила и стучала в дверь Завьяловых, пока за ней не послышались шаги. Алик был один. «Здравствуй!» — вяло ответил он на ее приветствие и пошел обратно в комнату, на диван. Май, теплынь — а у него окно закрыто и плед натянут до подбородка. Оля взяла стул, поставила его у дивана, села, достала из портфеля Томино послание и протянула его брату.

Алик прочитал записку и сунул ее под подушку, после чего бросил колкий взгляд на Олю.

— И сама прочитала?

Брату Оля врать не могла.

— Без спросу, — упрекнул он ее.

— Целовались?

— Все было.

— Что — все?

— Все, что и у тебя с Резуновым.

Оля уставилась в пол и сказала:

— И теперь она тебя зовет Зябой. Что ж, Алик, пусть тогда она тебя так зовет…

Брат на это только усмехнулся.

— Что вы сейчас проходите по старославянскому? — спросил он.

— По старославянскому? — растерянно переспросила Оля. — Не знаю. Я в прошлый раз не была.

— Как не была? И ты — тоже? Почему?

Оля холодно посмотрела на Алика.

— Потому, что я сошла с ума.

— Я серьезно.

— Я тоже. Вижу галлюцинации, веду себя странно.

Тут у нее потекли слезы — так же неожиданно и беспричинно, как это уже не раз было. Алик порывисто поднялся, взял ее руку в свою и всмотрелся в ее глаза.

— Я не плачу, это просто слезы текут, — пояснила Оля обычным голосом.

Он обнял ее и шепнул в ухо:

— Открой шкаф! — так они говорили в детстве, если один что-то умалчивал от другого.

Оля рассказала Алику о двойном зрении, башне, бессоннице, отвращении к еде, разговорах с Михиным, разочаровании в Резунове, навязчивых мыслях, пропавшем интересе к лекциям, нежелании видеть сокурсников.

— Разве это не сумасшествие?

Брат смотрел на нее несчастными глазами.

— Но ты не бойся, это должно пройти, — успокоила она его. — Сама я не боюсь. Я только не могу понять, что со мной. Как вообще такое возможно? Ведь я же всегда была в порядке, и вдруг… И из-за чего?! Из-за рисунка! Все началось у Михина, когда я смотрела на тот рисунок…

Оля опустила голову и уставилась в пол. Помолчав, она воскликнула в отчаянии:

— Как все далеко зашло! Как далеко! Что только ни приходит в голову! Вчера утром, когда ехала на лекцию, загорелась идеей написать письмо в улан-баторский университет. В голове застучало: Шамбала находится в Монголии! Надо организовать совместную советско-монгольскую студенческую экспедицию, чтобы продолжить поиски Рериха.

Оля растерянно посмотрела на Алика и жалко спросила:

— Откуда такое берется? Ты можешь это объяснить? — И, не дождавшись ответа Алика, вдруг оживившись, она спросила другое: — А что, может, это не такая уж глупая идея? Монголия — социалистическая страна, у нас с монголами братское сотрудничество.

— Это так не делается, ты сама знаешь, — мягко сказал Алик. — Кто же пишет письма о сотрудничестве от себя, минуя партком, комсомольское бюро, деканат? Представляешь, что тебе будет за такое письмо?

— Представляю, — резко ответила Оля. — Сумасшедший дом. Ведь, помимо всего прочего, Шамбалы еще и нет на карте.

— Вот именно. Это всего лишь легенда, — осторожно поддакнул Алик.

— Не знаю, и да и нет, — замотала головой Оля. — Это сложно. Я совсем запуталась. Я не то чтобы верю в Шамбалу… я не могу в нее не верить. И потом, это мое странное состояние… А вдруг и правда оттуда может исходить какое-то воздействие? Как ты думаешь?

— Откуда — оттуда?

— Из Шамбалы.

— Так ты, значит, веришь, что она существует?

— Я же говорю, что сама не знаю. Разве такое исключено на сто процентов? Разве не могут люди развить свою способность догадываться, читать чужие мысли, внушать что-то другим? Эта способность существует в зачатке в каждом из нас! И могут быть еще другие способности, о которых мы пока понятия не имеем. Мы используем наш мозг в незначительной степени — это научный факт.

— Тебе нравится идея Шамбалы, страны людей с развитым мозгом.

— А тебе — нет?

— Мне тоже. Знаешь, как я себе это представляю? По утрам в Шамбале всему населению посылается в мозг сигнал на подъем. Радио там нет, оно не нужно. Все начинают день с гимнастики, как у нас. Только у нас гимнастика физическая, а у них мозговая…

Оля смеясь закрыла брату ладонью рот и запоздало упрекнула:

— Как ты мог позволить Назаровой называть тебя Зябой?

Алик освободился от ее руки и выкрикнул:

— К черту Назарову! Это меня от нее с апреля тошнит. Кончено с Назаровой.

— Правда? — обрадовалась Оля и пересела со стула на диван к Алику. Она обняла его и повалилась вместе с ним на подушку. — Зяба-зяба-зяба, зяблик мой, — прошептала она брату в ухо и прижалась к нему грудью. — Помнишь, как мы грели друг друга в блокаду зимой?

То, что произошло дальше, Оля не сразу поняла. Зяба — всегда пассивный Зяба, вдруг стиснул ее, перевернул на спину и впился в ее губы своими. Она почувствовала всем своим телом его возбуждение и стала вырываться.

— Ты сошел с ума! Ты что делаешь?

Брат держал ее. После нескольких попыток Оле удалось сбросить Алика с себя. Спрыгнув с дивана, она бросилась бегом к двери.

На следующий день Дима Завьялов передал Оле записку от Алика. Она пробежала глазами по строчкам:

«Ты должна меня простить. Я этого в себе не знал. Это было как взрыв. Я теперь буду начеку. Забудь о случившемся и будь, как всегда, сестрой. Ты для меня — все. А.» Оля порвала записку. Этого А. она ненавидела.

Шамбалу Оля больше не видела, смеяться и плакать перестала. Мрачная, она высиживала ежедневные лекции и семинары и, когда кончалось последнее занятие, в числе первых шла к выходу. Ее выступления на семинарах перестали вызывать любопытство: знание предмета она показывала, но оригинальных высказываний больше не делала.

Потускневшая Оля, все не выздоравливавший Алик — в другое время на девичьем филфаке им бы перемыли все косточки. Но во второй половине мая 1949 года однокурсникам было не до Линниковых — начались события поважнее странностей брата и сестры из Будаевска.

Обнаружилось, что на факультете свили гнездо агенты международного сионизма. Студентки и студенты поражались: профессор Поршанский — двурушник! Вулич и Днейдер пропагандировали исподволь враждебные взгляды! Ротштейн из учебной части продвигал на общественную работу евреев! И никто ничего не замечал! Напряжение достигло кульминации в последние дни мая, перед открытым партийным собранием. Пошли слухи, что на нем, в числе других, будут обсуждать Резунова — он хотя и не еврей, но был вроде бы замешан в подготовке сионистских диверсий. Его уже несколько дней не видели на факультете.

«Если Борис — враг, то я спала с врагом», — сказала себе Оля. Невыносимая мысль. Собрание должно было состояться в пятницу. В четверг вечером Линникова не выдержала и позвонила Резунову.

— Да! — прозвучал на другом конце провода глухой голос. Резунов или нет?

— Борис Васильевич? — спросила Оля для верности.

— Линникова? — прозвучало в трубке.

Сомнения отпали: она попала к Резунову. Он же нес какую-то ахинею:

— Я ваш конспект просмотрел, есть кое-какие неточности. Давайте так сделаем: вы подъедете сейчас к моему дому, и я вам его вынесу. Просмотрите еще сегодня мои замечания. Если будут вопросы, подойдете ко мне завтра после собрания.

И он назвал ей адрес, словно это было ей впервые — ехать к нему. Прежде чем Оля успела открыть рот, Резунов повесил трубку. Она села на трамвай и поехала к нему на площадь Ногина.

Резунов перехватил ее на остановке.

— Пойдем погуляем, — сказал он и кивнул в сторону переулка, уводящего от его дома. Когда они туда свернули, он заговорил, как это делают подпольщики в фильмах: не глядя на нее, скороговоркой, не давая ей что-то вставить от себя: — Слушай и не перебивай. Дела серьезные. Я привлечен к кампании против сионистов. У меня с профессором Поршанским были близкие отношения. И еще с некоторыми другими. Я должен быть сейчас очень осторожным. У меня, кажется, прослушивается телефон, так что ты мне больше не звони, пожалуйста. Вообще, лучше будет пока держаться друг от друга на расстоянии. Понимаешь? Это сейчас необходимо. Надо это время переждать. Ты меня понимаешь?

Оля кивнула. Резунов облегченно вздохнул.

— Ну вот и ладушки. Ты и сама будь поосторожнее, особенно с подругами. Даже брату не стоит говорить всего.

— Нет у меня подруг! Нет у меня брата! — резко сказала Оля.

— Как «нет брата»? — не понял Резунов.

— Между нами разрыв.

— Что ж, и к лучшему. Сейчас и брат может подвести. Это даже хорошо, что у тебя сейчас никого нет…

Она посмотрела на него с ненавистью.

— Почему же никого? У меня как раз появился человек, с которым я могу говорить обо всем.

— Кто-то из студентов? — встревожился Резунов.

— Да нет, — насмешливо отвечала Оля. — Это твой друг, Михин.

Резунов остановился.

— Ты что? — спросила Оля, увидев, что его лицо исказилось, как от зубной боли.

— Ты когда его видела в последний раз?

— В прошлую пятницу.

— В понедельник ночью его арестовали.

— За что? — выдохнула Оля.

— Не знаю. Что-то делается… Непонятно, что делается…

— Так он же не еврей!

— В том-то и дело. Что он, кто он — я теперь не знаю. Его уже раз арестовывали, перед войной. И вот опять. Неужели и он — враг?

— И он — враг! — прошептала Оля.

Оля, как и Резунов, пришла на следующий день в университет только к собранию. Села среди незнакомых — замкнутая, безучастная.

В конце собрания она попросила слово и высказалась:

— Не могу согласиться, что где свет, там и тени. Смотря какой свет. От косого переменчивого света и в самом деле падают тени. У нас в стране светит прямой и постоянный свет, как свет электрической лампочки. Это свет знания, свет великих идей. И то, с чем мы сталкиваемся, — это не тени, это нечисть. Мы потому и видим ее, что свет хороший — сильный и не гаснет. Плохо, что ослеплены и не всегда видим. Это относится и ко мне лично. Жизнь у нас счастливая, как нигде, а счастье слепит. Я когда узнала, что вокруг затаилось столько врагов, у меня чуть не разорвалось сердце. Как же так, в нашей замечательной стране, которой завидует весь мир, имеются люди, которые хотят все испортить. Это не укладывается в голове! И не надо, чтоб укладывалось. Вычистить требуется нашу жизнь от грязи, а не укладывать эту грязь в голове. Так я считаю!

Парторг, сидевший в президиуме, захлопал ей первым, за ним — весь зал. Оля пробежала сверкающими глазами по повернувшимся к ней лицам и опять замкнулась.

Дима Завьялов вернулся домой в растрепанных чувствах. После собрания почти вся группа поехала к Шурику. Обсуждали выступления и спорили о сознательности.

— Каждый из нас воспитан пионерской организацией и комсомолом, читает газеты, слушает радио, — пересказывал Дима Алику суть дискуссии. — Как увязать друг с другом целеустремленное развитие сознательности с детских лет — и такое постыдное отсутствие самой простой бдительности? Вот и тебя взять. Ты так любил профессора Поршанского…

— Ты сам его любил.

— Любил, да не так. Ты превозносил его до небес. На собрании товарищ Филатов из парткома зачитал несколько цитат из его статей. Это же очевидная провокация. Сам Поршанский это публично признал.

— Ольга тоже была у Шурика? — спросил Алик.

— Нет, ее не было. Она, кстати, ярко выступила в прениях. Очень хорошо сказала о грязи и свете. Подожди, дай вспомнить… что-то в смысле «мы видим, что хотим видеть».

Мрачный Алик посветлел. Глядя мимо Димы, он задумчиво произнес:

— А что, если и сейчас то же самое получается, только наоборот?

— В каком смысле?

— В том же смысле: что мы сейчас хотим видеть грязь — и видим грязь. Только грязь…

— Да ты что? — возмутился Дима. — Это было партийное собрание. Присутствовал инструктор ЦК. Ты что же, сомневаешься в верности партийных оценок?!

— Да нет, я не о том, я говорю чисто теоретически — о сознании вообще, о сознании отдельного человека.

— Ляпаешь всякое. Ты бы уж лучше подождал высказываться, — буркнул Дима и пошел на кухню. Он вернулся оттуда с булкой в руке и, жуя, спросил Алика: — Ты когда был последний раз у врача?

— Уже не помню.

— А справка-то у тебя до какого?

— Справку мне не дали.

— Как не дали? — опешил Дима. — Так тогда это прогул! Ты у меня уже почти месяц лежишь. Да за месяц прогула тебя сразу отчислят!

— Не отчислят, — хмуро отговорился Алик. — Я все объясню в учебной части, там поймут…

— Что — поймут?! — еще больше возмутился Дима.

— Что и с нормальной температурой человек может чувствовать себя плохо.

Дима стремительно направился обратно на кухню. Не прошло и минуты, как он снова вырос у кушетки Алика — лицо сжатое, взгляд колючий.

— Ты, Линников, не болен. Я это и раньше подозревал. Лучше будет, если ты вернешься к себе в общежитие. Завтра же.

— Широкий жест, Завьялов, ни к чему это. Я вернусь сегодня же, — сказал хладнокровно Алик.

Алик приехал в университет в субботу к первой лекции. Он вошел в аудиторию со звонком и занял место в последнем ряду. Оттуда хорошо просматривалось все помещение. Линников пробежал глазами по затылкам — сестры здесь не было. Он скомкал в кармане записку, которую собирался послать Оле по рядам.

Когда лекция кончилась, Алик вышел в коридор и остался там стоять, наблюдая за выходившими из аудитории однокурсниками. Он встретился взглядом с Димой Завьяловым и, кивнув ему в знак приветствия, стал смотреть мимо него. Линникова интересовала Света Макарова, Олина соседка по комнате в общежитии, только она.

Дима подошел к Алику сам.

— Как вчера добрался до общежития? Нормально? — поинтересовался он. Алик, не обращая на него внимания, продолжал следить за выходившими. — Линников, пусть все будет честно. Я счел своим долгом сообщить о твоем отношении к последнему партсобранию в комитет комсомола — и сообщил.

— Когда? — удивился Алик.

— Перед лекцией.

Алик хлопнул Диму по плечу.

— Молодец, Завьялов! Теперь все долги отдал? Или еще есть?

Наконец показалась Света Макарова. Она шла под руку с Томой Назаровой — вот уж некстати. Тома увидела Алика первой. Отцепив руку Светы и что-то ей сказав, она направилась к Линникову. Света осталась ждать подругу.

— Алик, Зяблик, наконец-то! Как ты? Что с тобой было?

Тома встала перед Аликом и заслонила собой все пространство. Он потерялся в ее темном бархатном взгляде. Назарова качнула бедрами, и ее грудь коснулась груди Алика — известный ему прием. Алик отодвинулся и сказал:

— Я еще не выздоровел.

— Да что у тебя за болезнь-то объявилась?

— Ничего особенного, — ответил он и соврал, не выдержав ее испытующего взгляда: — С сердцем связана. У меня порок сердца.

— А я уж стала думать, что тебе от меня какая-то зараза передалась — что-то, о чем я сама не знаю, — как всегда грубо, пошутила Тома. — Надо же так совпасть — ты как от меня ушел, так и сердце заболело. У меня сердце, между прочим, тоже болит, — со значением добавила она и предложила: — Айда вместе обедать сегодня?

— Сегодня я обедаю с сестрой, — отказался Алик.

— С сестрой? — удивилась Назарова. — А где она? Я ее на лекции не видела.

— Должна прийти. Пойду Светку спрошу, почему Оля задерживается.

И Алик направился к стоявшей в стороне Макаровой. Тома последовала за ним и на ходу крикнула подруге:

— Что с Ольгой-то? Или проспала?

— Она сегодня и не ночевала, — сказала Света. И, поджав губы, добавила: — Не в первый раз.

— А вещи на месте? — поинтересовался Алик.

— Вещи-то на месте. С вещами все в порядке. — Макарова постучала по голове. — Здесь не в порядке.

— Это в каком смысле? — холодно спросил Линников.

— В прямом. Говорит всякое. Бред какой-то. Показалась на днях, девчонки ее спрашивают: «Ты чего пропадаешь?» А она: «Не могу больше волчьих морд видеть». У нее теперь все враги. Глаза как у лихорадочной, смотреть страшно.

— Я тоже думаю, что твоя сестрица не того стала, — вставила Тома. — Когда она на собрании выступать стала…

— Вот что, мне надо еще в учебную часть, — оборвал ее Алик и пошел прочь от девушек. Но отправился он в другую сторону — на выход.

* * *

— Забавно, — сказала Надя, выслушав мое добавление к истории Оли и Алика, и насмешливо посмотрела на меня. Можно было подумать, что интимные отношения между братьями и сестрами в ее окружении были в порядке вещей.

— Что именно забавно? Страсть Алика к Оле?

— Нет, другое. То, что они все забыли. — И она произнесла со значением: — Мне тоже есть что добавить к твоему рассказу.

Я посмотрел на часы.

— Давай отложим на следующий раз.

— Тебе не интересно? — удивилась она.

— Конечно, интересно. Только уже пол-одиннадцатого. Сколько тебе отсюда ехать до дома?

— Не беспокойся за меня, — говорила Надя и одновременно что-то искала в своей сумке. Сначала она вынула из нее сигареты и закурила. Пачку положила обратно, спички оставила. Потом она достала из сумки сложенный пополам листок бумаги, развернула его, пробежала глазами и торжествующе протянула мне.

Зажженная Надей спичка осветила коряво написанные строки. Это было своего рода свидетельство о рождении. Надя зажигала одну спичку от другой, пока я читал этот любопытный документ. Из него следовало, что 15 января 1930 года у С. С. и И. И. Певуновых родилась дочь Ольга.

АПОЛЛОНИЯ

«Здравствуй, дорогая моя кузина Ниночка, — писала Аполлония 22 февраля 1930 года, спустя три месяца после того, как перебралась к Степану Линникову. — Я сейчас далеко от Москвы, живу другой жизнью и сама стала другой — но не с этого мне хочется начать свое письмо. Я оказалась одна в доме, первый раз за долгое время и на меня нашло сентиментальное настроение. Знакомо тебе такое состояние? Вспомнились все, кто еще остался в живых — сестра Маргарита, кузен Матюша, дядюшка Глеб Казимирович, вспомнилась ты, и на тебе это чувство задержалось дольше, чем на других. Тебя это, наверное, удивит, ведь родная сестра вроде бы должна быть ближе. Должна, но не ближе: у меня с Маргаритой всегда были трудные отношения, а в прошлом году и вообще произошел разрыв.

Голубчик Ниночка, мы не виделись семь лет, с похорон тети Симы. Я не давала о себе знать, потому что у меня было много скверного и не хотелось приобщать тебя к своим несчастьям. Их пик пришелся на сентябрь прошлого года, когда я потеряла свою комнату в Москве (не буду говорить как — это подлая история). Услышав тогда, что еще существуют толстовцы, я отправилась в одну из их коммун в Тамбовскую губернию. Такой поворот жизни казался мне замечательным: и идеи Толстого мне близки, и работать на земле хотелось, — но и этот план сорвался. Когда я добралась до места, коммуну уже закрыли. Сейчас ведь везде организовывают колхозы, а прежние кооперации упраздняют.

Получилось так, что я осела в деревне Посад и стала деревенской бабой. Я не шучу. Меня зовут здесь Полей, и я живу как все: работаю по хозяйству, ложусь спать рано, встаю тоже рано, ношу валенки и платок. Я квартируюсь у одного инвалида, и мне с ним хорошо. Он все время погружен в свои мысли, ко мне равнодушен, и наше общение сводится к обговоренным услугам. Одно неприятно: я сама тоже стала увечной — повредила ногу и теперь хромаю.

В моем теперешнем положении мне хорошо вот так вот постоять на якоре. Я чувствую, что эта жизнь утихомирила меня и укрепила мое здоровье. Кто я, что у меня за жизнь — такими вопросами я задаваться перестала. Живу, и ладно. Такая судьба. Судьба должна состояться. В каждой судьбе есть смысл. Если смотреть на собственную жизнь, не сходя со своего места, — в ней один смысл, если же приподняться над ней и взглянуть сверху — смысл другой. Этот фатализм дает мне покой, которого я прежде не знала. Нет, глушь, ее простота и пустота меня нисколько не тяготят…»

Голос Степана, раздавшийся у крыльца, оторвал Аполлонию от письма. «Почему он здесь?» — насторожилась она. Степан должен был находиться в клубе на вечере, посвященном дню Красной Армии.

Дверь открылась резко.

— Поля! — позвал Степан с порога. — Подойди!

Аполлония подошла к нему, и, прежде чем она успела двинуться, Степан провел рукой по ее телу сверху вниз.

— Значит, правда, — произнес он зло. — Ты почему мне ничего не сказала?

— Потому что это мое дело, — как могла твердо, ответила Аполлония.

— Ты подумала, в какое ты меня ставишь положение? Ведь все решили, что отец — я. Ко мне в перерыве подходили товарищи со всякими там… шуточками. Когда рожаешь?

— Прости, Степан, — выдавила из себя Аполлония.

— Я тебя спрашиваю — когда рожаешь? — прорычал он.

— В июне.

— И где рожать собралась? Небось здесь, у меня?

— Я бы хотела родить и оставить ребенка в Посаде, в какой-нибудь семье. С собой в Москву я его взять не могу — некуда. Я думаю, в деревне ребенка пристроить легче, чем…

— Дура ты! — взорвался Степан. — Куда ты его пристроишь?! Ты знаешь, какие сейчас дела в деревнях? Осенью у мужиков почти весь урожай отобрали. Они сейчас посевное едят. Кто же теперь возьмет лишний рот?! Говоришь, это твое дело? И хорошо. Можешь сейчас съезжать, можешь — позже, но чтоб в июне тебя здесь не было! Мне младенцы ни к чему. Мне тишина нужна. Отец-то где?

— Погиб.

— Когда?

— Двенадцать лет назад. И мама умерла…

— Да не твой отец! Отец ребенка.

— Не знаю.

— Ну вот что, раз ты не хочешь говорить по-человечески, тогда…

— Я и правда не знаю, кто отец! — оборвала Степана Аполлония.

Она перевела дыхание и продолжила:

— Это было прошлой осенью, в сентябре. Я только приехала из Москвы. Мне надо было в Авдеевку, и я пошла туда пешком. По дороге меня нагнала подвода. На ней сидели пять пьяных мерзавцев. Они остановили лошадей — и… набросились. В общем, понимаешь. Похоже, это были комсомольцы из Боброва, которых посылали куда-то на раскулачивание. Одного из них я увидела еще раз уже здесь, в Посаде, когда раскулачивали Ершовых.

«Дорогая кузина Ниночка, — писала дальше Аполлония. — Вот ведь как получилось: начала письмо с одним настроением, продолжаю с другим. Жизнь только что казалась устроенной — вот именно, казалась. Я ведь умолчала о чем-то очень важном: я в положении. Эта беременность по несчастью, и мне не хотелось писать о ней. Я скрыла и от Степана, что жду ребенка. Теперь вижу, что сделала глупость. Ему сказали об этом другие — сказали только что, когда он был на партсобрании. Туда привела его я, и люди заметили мой живот. Степан попал в нелепое положение — ведь все решили, что ребенок от него, и сейчас он зол на меня.

Я думала, что Степан не станет возражать, если я буду рожать у него в доме, но он возражает. Мы договорились, что до июня я от него съеду. В наших местах ожидается голодный год, но я все равно попытаю счастья в Посаде и соседних деревнях, чтобы найти для малыша хорошую семью, которая захотела бы его примять. Мне самой его на ноги не поставить, я ведь хромая не только физически. Несмотря на то что ребенок нежеланный, я чувствую к нему глубокое сострадание и не могу допустить, чтобы он страдал из-за моей невезучести и несуразности, а то и, не дай Бог, погиб. Отдать его в какой-нибудь из наших детских домов, чтоб ему там искалечили душу, — об этом я и думать не хочу. Самое лучшее — оставить его здесь.

А теперь я вынуждена обратиться к тебе за поддержкой, дорогая Ниночка. Не могла бы ты одолжить мне хоть какую-то сумму, с тем чтобы обеспечить содержание ребенка на первое время? У меня самой сейчас нет ни копейки, а времена наступили тяжелые, и пристроить малыша без денег очень и очень трудно. Извини меня, милая Ниночка, что, начав так браво, я заканчиваю свое послание этой просьбой. Как бы ни получилось с ее выполнением, напиши мне хотя бы маленькое письмецо о себе — так хочется знать, как ты и что ты.

Целую тебя, родная, твоя Аполлония».

За ранней зимой последовала ранняя весна. В конце февраля зачастил снег с дождем, в марте дожди заладили уже без снега и шли почти ежедневно. Дороги развезло.

Степан должен был ждать до мая, чтобы отвезти свою веревку в приемный пункт, за тридцать верст от Посада. Ехал он туда первый раз — прошлым летом помер хозяин дома, дед Гридин, который сдавал его продукцию вместе со своей. Аполлония, будучи уже на последнем месяце беременности, сопровождать Линникова отказалась. С ним поехал, за хороший куш, его старый знакомец Флор-Федька.

С Аполлонией Степан договорился так: как он вернется, она на той же телеге с тем же Федькой отправится на станцию. Уезжала Аполлония к Нине. Та отозвалась на ее письмо телеграммой: «Приезжай ко мне, что-нибудь вместе придумаем». Телеграмма пришла в марте, когда уже было не проехать.

Степан собирался обернуться за три дня. В тот же день, когда он уехал, у Аполлонии появился гость.

Аполлония сначала подумала, что детский плач ей мерещится: откуда взяться в действительности младенцу за окном? Не было в мае новорожденных в Посаде, даже беременных в эту мрачную весну, кроме нее самой, в полупустой деревне не было. Плач, послышавшийся на улице, между тем не пропадал, а приближался. Стукнула калитка.

Аполлония подошла к окну и увидела на дорожке, ведущей к крыльцу, Певунова. Осунувшийся, небритый, непривычно съеженный, он прижимал к груди завернутого в одеяло ребенка. «Белка», — догадалась Аполлония. А где же Соня?

— Нет больше Соньки, — бесстрастно сообщил Певунов, когда вошел в дом. — Померла при родах. Непредвиденное осложнение: ребенок лежал неправильно. В общем, большая потеря крови, заражение — и конец. У нас там, на стройке, больницы нет. Живем в палатках. И больные в палатках. Врачей нет, один фельдшер на все болячки. Потому я и здесь. Сама понимаешь, каково в наших условиях младенцев держать. Линников как-никак дед, у него свой угол имеется — пусть ребенок здесь будет. Зовут его Ольгой.

Певунов протянул Аполлонии дергавшийся сверток и добавил:

— Мокрая она, перепеленать бы надо.

Когда девочка оказалась в руках растерянной Аполлонии, Певунов козырнул и пошел.

— Стой! — крикнула Аполлония и последовала за ним в сени с Белкой на руках. — Ты куда?

Певунов обернулся у двери и бросил:

— Мне обратно надо. Отпустили, только чтобы ребенка отвезти.

Открыл дверь и пропал.

— «Зовут его Ольгой»! — передразнила Аполлония Певунова и прижала к себе малышку покрепче, пропев: — Оля — О-леч-ка!

Девочка мгновенно замолчала. Аполлония поцеловала ее в лобик и положила на стол, чтобы перепеленать. Зрачки у Олечки сузились, и посветлевшие глазки — широко распахнутые, серые, как у Соньки, — уставились на Аполлонию. И, словно узнав ее, Белка улыбнулась.

Федька помог Степану сойти с телеги и повел к катитке. Увидев вышедшую на крыльцо Аполлонию, он крикнул:

— Вещи где? Выноси их.

Аполлония сошла с крыльца и пошла ему навстречу. Она переняла Линникова у Федьки и объявила, что на станцию сегодня не поедет.

— Чего это? — спросил Степан.

— Пока тебя не было…

Степан резко двинул руку в сторону и попал ею на живот Аполлонии: вопрос отпал.

— …кое-что произошло, — закончила Аполлония.

— И здесь «произошло»! — с досадой отреагировал Степан. — Что-то уж очень много стало происходить.

— Или что-то случилось? — встревожилась Аполлония.

— Крах случился. Кончилась наша кооперация. Взяли изделие сейчас за треть цены, из жалости, можно сказать. Кустарей побоку. Никаких единоличников больше не будет. Совхозы, колхозы — такое теперь время. А здесь-то что стряслось?

Аполлония дала знак Федьке, чтобы шел домой, и, подведя Степана к крыльцу, уселась вместе с ним на ступеньку.

— Сони больше нет. Умерла при родах.

Степан дернулся и отвернулся от Аполлонии. Прямой, с вытянувшейся шеей, он замер как неживой. Аполлония положила Линникову руку на плечо.

— Прими мои соболезнования.

Степан поднялся.

— Ты в дом? Подожди, — остановила его Аполлония. — Олечку разбудишь. Она только уснула. Здесь Сонина дочка. Певунов принес.

— Как принес? Зачем принес? Где он? — вскричал Степан.

Аполлония тоже поднялась и, взяв Степана под руку, повела его за дом.

— Там поговорим.

Они обошли дом, сели на лавочку. Степан стал теперь вялый, словно тряпочный. Таким жалким Аполлония его не знала.

— Я вижу, ты Соню все-таки любил… — начала она, но он замотал головой.

— В том-то и дело, что нет. Взял ребенка в дом, а полюбить не смог.

— Могу представить. У нее был нелегкий характер…

— А меня она, — перебил Аполлонию Степан, — вообще ненавидела. Виноват я перед ней.

— В чем виноват?

— Как на дело ни посмотри, я перед Сонькой виноват, — произнес Линников в пространство. — И все из-за книги. Кто поверит — вся жизнь сломана из-за какой-то книги…

— Из-за какой книги? — опять подала голос Аполлония, но и в этот раз Степан ее не услышал.

— Нельзя отдаваться вещам. Даже если это книги… — сказал Линников и замолчал.

Аполлония тронула руку ушедшего в свои мысли Степана.

— Я не пойму, что тебя так мучит?

Линников встрепенулся от ее прикосновения и заговорил снова:

— За книги я на все был готов, как чокнутый. Дорвался до книг и одурел, алчный стал, ненасытный, только читать хотел, больше ничего. Днем и ночью читал бы. Память еще была у меня прямо дьявольская. Все что ни читал, запоминал. Датами, именами любил других подавлять. Самомнение разрослось — больше меня стало. Нравилось знать, чего другие не знали, понимаешь?

— Честно говоря, не очень, — призналась Аполлония.

— Ты ничего еще не знаешь. Я все бросил и приехал сюда, в Посад, из-за одной книги. «Откровение огня» — ее заглавие. Услышал, что ее еще называют «книга тайн», и вообразил себе черт знает что. Это самое «Откровение огня» было спрятано в Благовещенском монастыре. Когда я приехал сюда, монастырь был уже разорен. Все порушено, растащено, вверх дном перевернуто. Я все равно остался, на случай стал надеяться. Случай-то и правда подвернулся. Вслед за мной появился в Посаде еще один. Тоже приехал за этой книгой. Досталась книга все же мне, добился я своего — только глаз у меня уже не было. Сонькины глаза я в действительности удочерил, а не Соньку. До самой Соньки мне и дела не было. И она это сразу почуяла. Книга была написана старой прописью, читать ее Сонька не смогла. Я договорился с Федькой, и он за месяц научил ее разбирать буквы. Я едва дождался, когда она начала мне читать это проклятое «Откровение». Я заставлял ее читать целыми днями. У самого-то голова уже не та, что была — и гудела, и болела, и память как пулеметом изрешеченная стала. Я заставлял Соньку повторять прочитанное, иногда по нескольку раз одно и то же. И зачем? Ведь что в той книге написано — было мне совершенно ни к чему. Я-то представлял ее совсем другой. А «Откровение огня» оказалось учебником для монахов. Но разве сразу признаешь, что книга, из-за которой стал инвалидом, тебе не нужна! И заставлял Соньку читать, а себя — слушать. Даже заставлял себя воображать разное, как в книге было сказано. Два раза мне Сонька прочитала «Откровение огня» с начала до конца, в третий раз мы и до половины не дошли. Сам сказал: хватит. Почувствовал, что ненавижу эту книгу. А Сонька ее ненавидела уже давно. И вместе с ней — меня. Знаешь, как она мне отомстила? Запил я. Уж больно горько мне стало. Зальешь в себя самогонки, и ничего не помнишь — то, что мне было надо. Утром очухаешься, позовешь Соньку, а она ничего тебе делать не хочет. Чай поставить, щи сварить, куда отвести — все отказывает. «Ты напился и как мужик меня домогался», — говорит. Каждый раз одно и то же. Слышишь такое — холодеешь. Сам-то я ничего не помнил. И не мог поверить: я до баб никогда охоч не был. Как такое могло со мной случиться — на ребенка кидаться, пакость-то какая! Правда, Соньке уже шестнадцать стукнуло, не совсем уже ребенок, но все равно. Верить не верил, но и уверенным на сто процентов быть не мог. Вот на какой крючок меня тогда Сонька подцепила и держала. Ее характер потом, когда выросла, еще больше сказался. Любила она с людьми в темную играть, власть над ними любила, в комсомол из-за этого пошла. Это она-то, урожденная княжна Мещерякова…

— Княжна? — поразилась Аполлония. Она снова увидела перед собой Соньку в лисьей шубе, стоящую посреди опустевшей горницы Ершовых, — и себя, съежившуюся на лавке в углу. Космохвостка и «помощница». Княжна и генеральская дочь — обе без семьи, обе скрывающие происхождение, обе беременные. Вот ведь ирония судьбы…

— Только я один знал, кто Сонька на самом деле — сама проговорилась еще в первый год, когда попала ко мне. Она жила с родителями и братом в поместье, в Оренбургской губернии. Мужики их после революции подпалили. Когда мать и брат выбежали из дома, спасаясь от огня, их забили. Отец отстреливался из дома до последнего — с домом сгорел. Сонька единственная из семьи осталась в живых: ей удалось выбраться из окна и спрятаться в кустах. Потом беспризорщина, детская колония — и слепой дурак, требовавший, чтоб читала ему одну и ту же галиматью с утра до вечера. Отомстила за все и здорово отомстила. Она могла бы погубить меня совсем, сообщив о насильничании в партком. Спасло то, что я ее тайну знал. Такой был у нас зарок: молчание за молчание. Настоящего покоя мне от такого положения быть не могло. Откуда ему взяться, если не знаешь, запачкан или чист? Пить бросил, чтоб грязи больше не нарастало. Но прошлая грязь — настоящая или наговоренная — на мне. И правды теперь никогда не узнать…

Когда они вернулись в дом, Олечка уже проснулась и плакала. Аполлония, взяв девочку на руки, передала ее Степану, не обращая внимания на его сопротивление. С ее помощью Линников прижал к себе дергавшееся тельце. Потом почувствовал, что держит ребенка один.

— Останься рядом! Не отходи! Еще уроню! — запаниковал Степан. Он инстинктивно прижал к себе Олечку, и она доверчиво замерла. — Что же теперь делать? — растерялся Линников. — Я слепой, работы нет, деньги кончатся уже к лету, год в деревне голодный. Вон ты столько домов обошла, чтоб свое дитя пристроить, — и все без толку И у меня ребенка здесь никто не возьмет…

— Вот что, поедем все вместе в Москву: ты, Олечка и я, — решительно заявила Аполлония. — Нина поможет найти комнату и занять денег на первое время. Я научу тебя кормить из бутылки, пеленать и стирать — ты это сможешь. Будешь мне помогать с Олечкой, пока не рожу, и потом еще месяц-два. Я как оправлюсь от родов, пойду работать и отдам детей в ясли. Пойду работать на фабрику — большие производства имеют ясли. Как все устроится, я отвезу тебя обратно в Посад. Согласен?

— Как все наскоком получается… — пробормотал Степан.

— Так согласен или нет?

— Что еще придумаешь? — спросил в пустоту он.

— Из практических соображений, лучше всего будет, если мы распишемся и запишем обоих детей на себя. Как ты к этому относишься?

— Мне — что, — сказал Линников.

На следующий день Аполлония и Степан зарегистрировали брак в Посадском сельсовете и стали собираться в Москву. Линников отказался оставить книги бабке Гридиной на растопку. По его просьбе Аполлония сложила их в чан и закопала за огородом. После этого Степан вручил ей рукопись в кожаном переплете.

— Вот оно, «Откровение огня», та чертова «книга тайн». Сунь ее куда-нибудь в узел. Станет в Москве туго, продадим. Хоть какой-то прок будет от этого талмуда. Не я один чокнулся на книгах — найдется и еще какой-нибудь сумасшедший, кто за «Откровение огня» ничего не пожалеет…

В начале июня у Аполлонии родился мальчик. Она назвала его Аликом.

* * *

Надя встала с пня, зашла мне за спину, опустилась на корточки, обняла меня и сказала:

— Берт, мне нужно с тобой поговорить.

Мы говорили уже часа два.

— Возможно, ты сейчас здорово удивишься. У меня есть один план. Я тебя очень прошу, выслушай меня до конца. Даже если мой план покажется тебе чушью — не говори сразу, что это чушь, ладно?

— Это не в моем характере.

— Ты можешь спокойно отказаться, я пойму. Только ты не отказывай сразу, ты подумай, пожалуйста, — все тянула она и наконец произнесла со значением: — Я уверена, что все происходящее с нами — не просто приключения, это судьба.

Я присвистнул.

— Ладно, не свисти, я могу сказать и проще: это не случайно, что ты стал искать «Откровение огня», а я его нашла. И наша близость не случайна… — Здесь она замялась и спросила: — Ты мне ничего тогда не сказал. Скажи сейчас: тебе тогда, в палатке… было хорошо со мной?

Запоздалый вопрос. Я думал, что он меня уже миновал.

— Очень хорошо, — ответил я. — Так что у тебя за план?

Она еще помедлила и заговорила:

— Из-за увольнения из АКИПа я не смогу в ближайшее время выехать за границу как туристка, не говоря уже о поездке по приглашению — ведь для оформления выездной визы требуется характеристика с места работы. Даже если я завтра опять куда-то устроюсь, эту чертову характеристику мне нигде сразу не получить. У меня, в моем положении, есть только одна возможность попасть за границу без промедлений: вступить в брак с иностранцем. Можно договориться с кем-то о фиктивном браке за деньги. А можно провернуть все дело вдвоем — и мой выезд, и издание «Откровения огня». Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Еще нет.

— Твой брак с Сандрой ведь формальность, верно?

— Не совсем.

— Ты не любишь Сандру, — упрямо сказала Надя.

Я промолчал.

— Извини, у меня получается все как-то грубо, — беспомощно проговорила она. — Я не могу найти верные слова. Это очень трудно… Я скажу прямо. Если ты разведешься с Сандрой и распишешься со мной, мой выезд в Голландию будет обеспечен. Наш брак станет чисто деловым, только ради издания «Откровения». Если хочешь, мы можем сразу договориться о его продолжительности. Я согласна на все твои условия. Ничего не отвечай сейчас, пожалуйста. Ты подумай, ладно?

Я чувствовал спиной ее напряжение. Я сделал так, как она просила: сказал, что подумаю.

Услышав это, она поцеловала меня в затылок. Была уже ночь. Огни на другом берегу Москвы-реки поредели. Мне надоело на них смотреть. Я поднялся, и мы пошли обратно на Воробьевское шоссе.

11

«Черный ангел летит к белому ангелу,

белый ангел летит от черного ангела.

Черного ангела влечет белый ангел,

белого ангела никто не влечет.

Белый ангел летит на свет,

черному ангелу света не вынести».

Отправив Надю домой на такси, я возвращался пешком в университетское общежитие и думал о нашем с ней разговоре. Ее фиктивный брак с кем-то может непредсказуемо повлиять на дальнейший ход событий. Что станет с нашим joint adventure, если Надя, к примеру, выйдет замуж за американца и уедет в Нью-Йорк? Если и правда «провернуть дело вдвоем», все будет зависеть только от Нади и меня.

Я представил себе, как говорю Сандре:

— Одной моей русской коллеге требуется выехать в Голландию. Я могу ей в этом помочь, если заключу с ней брак.

— Тебе требуется развод? Хорошо, — скажет Сандра. Вряд ли она станет задавать вопросы. Может быть, спросит только: «Ты уже был у адвоката?»

Мы так и договаривались: наш брак останется до тех пор, пока у кого-то из нас не появится необходимость его расторгнуть.

Сколько времени уйдет на развод? За месяц с этим не обернешься. А потом завертится брачная мельница — одна бумажная волынка чего стоит! Потребуется, как минимум, два раза лететь в Москву — сначала, чтобы сдать документы в ЗАГС, потом — чтобы выслушать свадебный марш Мендельсона…

Я представил, как встречаю Надю в аэропорту Схипол. Где она будет жить? В Амстердаме легко найти только подозрительные закутки и дорогие апартаменты. Денег у Нади нет, и у меня их теперь негусто. Я увидел еще одну картинку: мы с Надей живем вместе у меня на чердаке, — и почувствовал раздражение. Какого черта я думаю об этом? Иностранный отдел полиции, муниципалитет, квартирные бюро, культурный шок, тоска по родине, денежные проблемы, языковой барьер, разбитые иллюзии — что еще? Много еще всего. Например, неясные отношения: она ждет от меня одного, другого, третьего, а я прихожу домой все позднее. Опущенные глаза, поджатые губы, взгляд мимо, поверх, в другую сторону — она это хорошо умеет. Злые слова, нервные требования, упреки, сердитое молчание, крик, невозможные просьбы…

Нет, сказал я. Нет и все. Я только что изменил свою жизнь. Моя жизнь наконец меня устраивает. Только дурак стал бы менять ее снова. Или влюбленный.

ОЛЯ И АЛИК

Детская площадка с песочницей, качели, турник, бревно для тренировки равновесия — вот он снова, ее двор. Она, как вернулась в Москву, была здесь уже несколько раз — просто чтобы подышать его воздухом. Была у своего старого дома на Плющихе и не знала: в нем и сейчас живет Витя, только в другой квартире. Оле стало известно об этом сегодня.

Планка качелей с одного конца была обломана. В песочнице валялась забытая формочка — жестяная выпуклая звезда. Оля присела, взяла ее в руки и сделала одну песочную звезду, другую, третью. Когда опрокидывала формочку в четвертый раз, увидела человека в кепке и пиджаке, надетом на майку. Низенький, невзрачный человек, в руке — дощатый чемоданчик с инструментом, на буром лице щетина.

— Все еще в песочек играешь? — зло набросился он на нее. — Уж не ты ли качели сломала? Ишь по чужим дворам шастают, телки непокрытые. А ну пошла отсюда!

«Пьяный», — определила Оля.

Витина квартира оказалась на первом этаже за лестницей. Тогда, давным-давно, у их старой двери было семь звонков, здесь имелся только один. Оля нажала кнопку.

— Кто? — раздался за дверью старушечий голос.

— Я к Виктору.

— Кто будете-то?

— Родственница.

— Как звать?

— Оля.

Дверь распахнулась.

— Тетя Нина? — вскрикнула Оля. И прошептала, не веря глазам: — Ты жива. А папа и мама?

— Я ничего о них не знаю, — прошептала в ответ полная неряшливая старуха и с чувством обняла Олю. — Витя сказал, что в ночь ареста вы убежали из дому и с тех пор ваш след пропал. Почему ты раньше не объявилась?

— Я думала, тогда всему пришел конец. Я была уверена, что ни тебя, ни мамы с папой давно нет в живых.

— Да что же мы все в дверях стоим! — спохватилась тетя Нина.

Она провела Олю на кухню, усадила на табурет, стала собирать чай. Кухонька была маленькая, да и квартира — тоже. Только на одну семью. Оля ее похвалила:

— Как вам удалось получить отдельную квартиру? Витя, наверное, начальник? Где он сейчас?

Тетя Нина рассмеялась:

— Витя — дворник. Мы живем в служебной квартире — для дворников. Такие мы вот начальники. А ты, наверное, Витю видела. Он сейчас во дворе качели чинит. Кто-то сорвал качели. Не его это дело, но он все равно взялся. За все берется. Такой характер.

«Значит, тот пьяный в кепке — Витя!» — похолодела Оля, но ничего не сказала.

— Где Алик? Почему пришла без него? — расспрашивала тетя Нина.

— Алик? — растерялась Оля. — Он сейчас живет у друга. Постой, а когда ты последний раз видела маму с папой?

— Тогда же, когда и ты. По дороге в следственный изолятор со мной случился приступ. Попала не в камеру, а в больничную палату. Меня начали допрашивать три месяца спустя после ареста, когда твои родители уже были в лагере… Ну что мы сразу об этом ужасе. Сначала о тебе, об Алике. Давай по порядку, с самого начала. Вы попали в детдом?

— Да, в Будаевский детдом имени Красной Армии.

— Где этот Будаевск?

— Урал, Челябинская область.

— Челябинская область… — проговорила, как эхо, тетя Нина. — Вот ведь вас куда занесло с нашей Плющихи.

— Не с Плющихи — из Ленинграда! Мы жили сначала в Ленинграде, у тети Паши.

— Какой тети Паши?

— Ты ее не знаешь. На следующий день после вашего ареста мы оказались на Ваганьковском кладбище. Там у церкви стояли нищие. И мы с ними встали — есть хотелось. Там тетя Паша нас и подобрала. Мы ей сказали, что от детдома прячемся. Тетя Паша гостила в Москве у сестры, сама она была из Ленинграда. Она нам сказала: «Поедем ко мне в Ленинград! У меня вас не найдут». Мы в детдом все равно попали — но уже после блокады. Тетя Паша ее не пережила. Нас эвакуировали в Будаевск. Мы в детдоме сказали, что остались сиротами. Настоящую правду о папе и маме никто не знает. Я сама ее не знаю. Знаю только, что тогда была ежовщина, а Ежов — вредитель. Так за что же вас всех арестовали?

— Вся чехарда закрутилась после того, как твоя мама побывала в АКИПе, — есть такой архив у Зубовской площади. Она пошла туда из-за большой нужды, продать одну старую книгу, которую Степан нашел в каком-то монастыре. Монахи эту книгу прятали — в ней вроде бы какие-то тайны записаны. Аполлония надеялась получить за рукопись приличные деньги. В АКИПе она нарвалась на негодяя. Он просто отнял у нее книгу. Сказал, что эта книга имеет большую историческую ценность и потому принадлежит государству. Я думаю, этот мерзавец написал анонимку, по которой нас всех арестовали. Он тогда угрожал твоей маме, что посадит ее.

— Думаешь? — переспросила Оля. — Разве из анонимки не ясно, что ее написал он?

— В том-то и дело, что нет. В доносе не было ни слова об «Откровении огня». Оно и понятно: назвать рукопись — это все равно что расписаться.

— «Откровение огня», — задумчиво проговорила Оля.

— Вот именно — огня. На нем мы и погорели, — мрачно пошутила тетя Нина.

— А что именно было сказано в анонимке?

— Ах, да всякая чушь: ненависть к Советской власти, буржуазная пропаганда и тому подобное. Стандартный текст. Написано с одной целью: расправиться с человеком руками НКВД. Из-за таких анонимок тогда тысячи пострадали. Ах, Олечка, сколько сволочей вокруг, ты еще не знаешь.

— Знаю, — заверила ее Оля. — У нас на факультете только что вскрыли целое гнездо сионистов. Тетя Нина, после того как я узнала, сколько врагов затаилось у нас в университете, я не могу заставить себя ходить на лекции! И из общежития ушла.

Лицо у тети Нины стало несчастным.

— Олечка, детка, не доверяй всему, что говорят. Ведь и тогда, в тридцать восьмом году, тоже говорили о притаившихся врагах. А кто были те враги? Да вот такие, как я, как твои мама с папой. Мы ведь ничего не сделали, а нас — в лагеря. Ты представляешь себе, что такое лагерь? Я выжила только потому, что работала в медчасти. Те, кто попал на общие работы, мерли как мухи. От истощения большей частью. Ты бы видела эти скелеты. Таким скелетом, наверное, стала твоя мама — ее-то уж точно послали на общие работы. Сейчас тоже начали хватать, как тогда. И я вот опять держусь на волоске. Вместе с «сионистами» и «космополитами» пошли «повторники».

— Кто это — «повторники»?

— Такие, как я. Которые прежде сидели по политическим статьям. Их хватают снова.

Оля зажмурилась, закачала головой и прошептала:

— Так вот почему взяли Михина.

— Какого Михина?

— Это один мой знакомый, — нехотя сказала Оля, и у нее потекли слезы.

Тетя Нина схватила полотенце и стала им вытирать ей лицо, как маленькой.

— Ты в него влюбилась, детка?

— Может быть. Я не знаю. Я запуталась. Так много странного, и ничто не соединяется друг с другом. Не обращай внимания на эти слезы. Они текут сами. Давно их не было, теперь снова та же история.

— Какая история?

— Все началось с рисунка Михина. Я увидела его рисунок, который он сделал с картины одного художника, Рерих его фамилия. Этот Рерих увлекался мистикой. Картинка ничего особенного, но я от нее будто помешалась. Только о ней и могла думать…

— Невероятно, — пробормотала тетя Нина. — И Степан так говорил. Говорил, что помешался из-за «Откровения огня». Он тоже…

Тетя Нина не договорила и встала со стула.

— Витя пришел, — объявила она и направилась в коридор.

Оля и не слышала, как хлопнула входная дверь.

— Витюша, у нас гостья. Вот уж ты удивишься! — говорила за Олиной спиной тетя Нина. Дверь в кухню оставалась открытой, вот-вот в ней должен был появиться злой, пьяный человек. Оля съежилась.

Тетя Нина ввела сына за руку на кухню, поставила его прямо напротив гостьи.

— Узнаешь? — ласково спросила она Виктора. Оля подняла глаза на своего троюродного брата и сразу их опустила — его взгляд проколол ее насквозь. Что в нем было — не понять, выдержать его было невозможно.

— Нет, — жестко ответил Виктор.

— Да как же ты не узнаешь? — ворковала тетя Нина. — Ты вглядись получше и узнаешь.

Виктор освободился от матери и, ничего не сказав, пошел из кухни. Она посмотрела ему вслед с добродушной улыбкой.

— Устал он. Встает рано, к вечеру — выжатый лимон. Тяжелая работа у дворников, Олечка. Ты уж на него не обижайся, в другой раз поговорите. Приходи завтра на обед! Или на ужин — когда тебе удобнее.

Растерянная, сама теперь усталая, Оля поднялась с места и сбивчиво сказала:

— Я приду. Когда — не знаю, но приду. Скоро приду. А сейчас мне пора…

Оля открыла дверь подъезда и обмерла. По детской площадке слонялась одинокая фигура, и этой фигурой был Алик. Тут она вспомнила о деле, по которому разыскивала Виктора, — оно совершенно забылось в обвале неожиданностей. Алик тоже увидел Олю и уже шел к ней быстрыми шагами. Подошел, посмотрел ей в глаза, поздоровался. Она сдержанно ответила.

— Все как прежде? — спросил Алик и протянул Оле руку.

— Нет, — сказала она и дала ему свою. Он засмеялся и обнял ее. Она не сопротивлялась.

— Скажи «да», — шепнул он ей в ухо.

— «Нет» лучше, чем «да».

— Почему?

— Больше я пока сказать не могу Требуется проверить один факт. Я бы уже сейчас знала правду, если бы не забыла кое-что спросить у тети Нины.

Алик отпрянул от нее.

— Ты видела тетю Нину?!

— Только что. И Витю тоже. Они живут по-прежнему в нашем доме, но в другой квартире. Пойдем! Поговорим по дороге.

В скверике у Бородинского моста они сели на лавочку и какое-то время молчали. Оля только что кончила свой рассказ о тете Нине.

— Почему ты вдруг решила разыскать Виктора?

— Я тебе уже сказала: надо было проверить одну догадку. Пошла в Центральное адресное бюро и сказала: ищу родственника, переехавшего из Москвы. А он, оказалось, — и не думал переезжать!

— Что за догадка? Открой шкаф.

— Рано.

— Все равно открой.

Алик поднялся со своего места, присел перед Олей на корточках, взял ее руки в свои и требовательно посмотрел ей в глаза. Она помедлила и уступила:

— Ты помнишь, как тетя Паша прописывала нас к себе? Она тогда спросила, когда мы родились. Мы сказали. А тетя Паша тогда: «Вы что-то путаете, этого не может быть. Дети так быстро один за одним не рождаются. Запишем вас обоих на одну дату, как двойняшек». Выбрали твой день рождения. Мне это не понравилось — я должна была стать младше на полгода. На полгода — понимаешь? Я ведь и сейчас хорошо знаю, когда мой настоящий день рождения.

Алик вскочил.

— Это же меняет все! — крикнул он. — Совершенно все!

— Не спеши. Сначала надо, чтобы это подтвердилось.

— Да что тут подтверждать? Ясно же и так. Мы друг на друга и не похожи.

— Отец, кстати, у нас может быть один…

Алик схватил Олю за руку и поднял ее с лавки.

— Обратно к тете Нине! Чтоб все вопросы отпали!

— Сейчас уже поздно.

— Пусть! Пошли на мост, возьмем такси! Там их много с Киевского вокзала проезжает…

В такси Оля сказала:

— Я должна увидеть папину книгу… — и поправилась: — Книгу Степана.

Алик, указав глазами на шофера, прижал палец к губам.

* * *

Виктор Георгиевич Кареев был теперь пенсионер и жил на Красной Пресне. Служебную квартиру, которую он с матерью занимал в конце сороковых и где бывала Оля, ему пришлось сменить опять на комнату в коммуналке.

Носатый, темнолицый, неприветливый, Кареев бесцеремонно оглядел меня с головы до ног, прежде чем посторониться и дать нам с Надей войти в квартиру. Приведя нас к себе в комнату, он прямо у двери спросил, по какому делу мы приехали — будто и не говорил об этом вчера с Надей по телефону. Он переспросил фамилию голландского солагерника Степана и бросил на меня колкий взгляд.

— Сколько ему лет?

— Восемьдесят пять.

— Долго же у вас живут.

У меня в портфеле лежала бутылка виски. Я достал ее и протянул Карееву.

— Давайте помянем Степана Александровича и Аполлонию Максимовну.

— Что это за дрянь?

— Виски. Американская водка. Я бы купил голландскую, но в Москве ее не найти.

— Тоже мне, водка. Чего она такая ржавая? Спрячь ее обратно. Такой не поминают.

Указав нам на диван, хозяин открыл шкаф и надел на свою теплую не по погоде фуфайку еще и пиджак, на лацкане которого имелась внушительная колодка.

— Военные награды? — поинтересовался я.

— Что же еще, — веско бросил Виктор Георгиевич и назвал свои ордена. После этого он достал из буфета начатую бутылку водки и три стакана. Кареев налил два стакана до краев, а третий — наполовину: «для дамы». Мы чокнулись.

Все, кроме меня, выпили до дна.

— Это неуважение, — упрекнул меня Кареев, но настаивать не стал. — Тетя Поля не обидится: она водку в рот не брала. И дядя Степа ее не пил. Видал, характер? При его жизни — и не пить.

— У вас случайно нет их фотографии? — спросил я.

Кареев ухмыльнулся.

— Случайно есть. 29 мая 1938 года, когда я бежал из дому, чтобы не угодить в спецназовский детдом, я взял с собой карточку, где мы запечатлены все вместе: мама со мной и тетя Поля с дядей Степой и детьми. Наша единственная общая карточка. Снялись в Парке культуры и отдыха имени Горького. Было лето 1937 года.

Он достал фотографию, и мы втроем вгляделись в черно-белые лица, каждое из которых выделялось по-своему.

Самой заметной фигурой был, конечно, Степан — стриженный наголо, в круглых черных очках, длинный и узкий, как жердь. Линников держал под руки смеющуюся Нину и Аполлонию — олицетворенный знак вопроса: он был и в ее позе, и во взгляде. Пышная жизнерадостная Нина обнимала мальчика со шкодливым выражением лица.

— Вам здесь лет двенадцать? — спросил я Виктора Георгиевича.

— Четырнадцать.

Не скажешь, что четырнадцать. Мальчик Витя был на полголовы ниже матери и одет в короткие штанишки на помочах.

Изнуренная женщина-вопрос по другую сторону Степана выглядела полной противоположностью Нины. Короткие, прямо отрезанные, зачесанные назад волосы были повязаны светлой ленточкой. Темное, длинное, с изящными чертами и узким носом лицо заставляло думать об иконах — не очень оригинальное сравнение, но я не видел еще другого лица, которое так бы явственно выражало «тихую скорбь».

За руку Аполлонии держалась беленькая девочка-ясноглазка. Она прямо смотрела в объектив и держала в свою очередь за руку похожего на мать мальчика. Дети были одного роста и одинаковых пропорций, но странное дело: мальчик выглядел хрупким, а девочка — нет. Оля и Алик.

— Я так понял, что Оля и Алик пропали без вести. Уже после войны. Как это могло случиться?

— А кто его знает, — буркнул Кареев и хотел забрать у меня фотографию, однако по моей просьбе оставил ее на столе.

— Может, они еще живы?

— Они не могут быть живы, — сказал с раздражением Виктор Георгиевич и, кивнув на Надю, спросил: — Как и она, что ли, тети-Полиным словам верите? Я сам был с тетей Полей на той горе. Тропа у часовни кончается, а за часовней — обрыв. Если бы Оля с Аликом спустились обратно с горы, их бы видели. Горы там голые, всякого видно. Но их никто не видел. В часовне остались все их вещи, мы с тетей Полей привезли их домой. Эх, бедняжка тетя Поля! И часовню видела, и вещи, а в очевидное не поверила. Мать, что тут скажешь…

История внезапно скакнула за горизонт. Какая гора? Где? Почему часовня? Девочка на фотографии притягивала к себе внимание. Никто из пятерых не смотрел в объектив так требовательно, как она.

— Необычная девочка, — сказал я.

— Снежинка, — прошептал Виктор Георгиевич, и его раскрасневшееся лицо сжалось. — Ее в новогодние праздники в детсаде всегда снежинкой наряжали. Выросла и пропала в снегах… Мать дала Оле и Алику деньги на дорогу, все свои сбережения. Дала под условие: они будут писать и сообщать все свои новости. Пришли две телеграммы, обе с Алтая. В первой, посланной из Барнаула, значилось: «Добрались благополучно». Вторую телеграмму они отправили из городка Елизарова у монгольской границы. Там говорилось: «Все хорошо, едем на встречу в Маковку, подробности письмом». Письма не пришло. Тетю Полю освободили осенью пятьдесят восьмого года, и она сразу взялась разыскивать своих детей. Кроме нас с матерью, никто не знал, что они подались в Сибирь. Тетя Поля еле дождалась весны, и в марте пятьдесят девятого, десять лет спустя после отъезда Оли и Алика, мы с ней отправились на Алтай искать их следы. Мы добрались до Маковки — это высокогорный поселок за Елизаровом, и узнали там, что наши путешественники прожили в самой Маковке пару дней, а потом обосновались в часовне на горе Су-бун. Никто к ним в часовню не поднимался. Они в ней все время только вдвоем и были. Были и сплыли.

— А какая встреча у них предполагалась в Маковке? — раздался голос все время молчавшей Нади.

— Да никакая! — отмахнулся Кареев. — Та «встреча» просто взбрела Оле в голову. — Он перевел на меня помутневшие глаза и сказал с болью: — Ведь если говорить правду, Оля-то стала «того» — не выдержала перетрясок. Помутилась в уме и Алику голову заморочила. Я не думал, что это так кончится… Они спали у нас последнюю ночь перед отъездом. Никогда не забуду: у Оли глаза были не серые, а черные — такие зрачки расширенные. Надо же такое удумать — на Алтай ехать к этому чертову монаху!

— Какому монаху? — встрепенулась Надя.

— О ком книга написана. Он ей снился, звал ее — до бреда дошло. Книга-то в часовне осталась, а вот их самих — след простыл.

Надя изменилась в лице.

— В часовне лежало «Откровение огня»?! — медленно, почти по слогам, спросила она.

Кареев взглянул на нее непонимающе.

— Вы имеете в виду старую книгу в кожаном переплете, найденную Степаном Александровичем в монастыре?

— Ну да, — насупившись, подтвердил Виктор Георгиевич, словно Надя приставала к нему с какой-то ерундой. — Оля ее с собой на Алтай взяла.

— В голове не укладывается, — произнесла с чувством Надя, — чтобы книга, пусть даже такая уникальная, как эта, так сильно могла влиять на судьбы людей. Сначала из-за нее арестовывают Аполлонию Максимовну и Степана…

— Да не из-за нее их арестовали! — не выдержал Кареев. — Это мама и тетя Поля так думали, а на самом деле все было по-другому. Узнавал я в органах: Харитонов на них донес, наш бывший сосед. Отомстил за то, что его переселили. Анонимку послал в НКВД, сволочь. Ни маме, ни тете Поле энкавэдэшники тогда стукача не назвали, хотя сами до него доискались…

ОЛЯ И АЛИК

«А может, взять и все сказать прямо?» Алик представил несчастные Олины глаза. Нет-нет-нет! Пусть останется все как есть: бессонница, разгрузка товарных составов, шатание по Москве, Олины фантазии о Шамбале, неясность с университетом — все, кроме вагончика. С вагончиком надо было кончать. Как — он не знал. Комнаты в Москве дорогие, да их еще не найдешь.

«У нас есть теперь свое место!» — объявила Оля в ту ночь, когда обнаружилась тетя Нина. После разговора с ней «папа» стал для обоих Степаном, «мама» должна была превратиться для Оли в Аполлонию Максимовну, но не превратилась. «Я могу называть ее только мамой, — сказала она, — иначе я запутаюсь в воспоминаниях». Об Аполлонии у нее их было слишком много — не то что о Степане…

В Будаевске они поклялись друг другу все забыть. Сироты. Ни дома, ни прошлого. За семь лет — ни слова о московском детстве. Когда они стали студентами МГУ, все-таки приехали взглянуть на старый двор — Оле очень хотелось. Только взглянули и сразу ушли: на воспоминаниях по-прежнему лежал запрет. Теперь его не было, и воспоминания потекли. И сколько их уцелело!

Вспоминали мебель в их комнате на четверых, домашние коржики, зверюшек, вырезанных из картона — их единственные игрушки, раннее чтение по складам трудных маминых книг, странную зарядку Степана: изогнется и замрет. Вспоминали дворовую кошку Милочку, качели во дворе — они и тогда ломались, а вот тогдашнего дворника вспомнить не могли. Забыли и большинство соседей по квартире. Многое помнили, но многое и забыли — хотели ведь вообще все забыть. «Хорошо, что желания никогда не сбываются полностью», — сказала Оля.

После разговора с тетей Ниной они прошлись по местам, где бродили семилетними детьми после ареста старших. Тогда они скрывались в переулках. Улиц избегали — там их могла найти машина из детского дома. В книжках, которые им читала Аполлония, сироты больше всего боялись приютов и прятались на кладбищах. «И мы будем жить на кладбище. На Ваганьковском, где бабушка похоронена», — сказала Оля, которая держалась старшей сестрой. Через двенадцать лет, в другую ночь блужданий по Москве, она сказала: «Я нашла вагончик, где можно спать. Он стоит за Курским вокзалом. Я теперь обитаю там. Ты можешь ко мне перебраться».

В вагоны, дожидавшиеся своей очереди на подступах к ремонтному депо, приходил ночевать всякий сброд. Оля спала безмятежно среди пьянок и драк. Алик же боялся за нее и спать в их купе не мог: дверь закрывалась на хлипкую защелку, которую ничего не стоило сорвать. Страх, что к ним вломятся темные личности и будут пользоваться Олей у него на глазах, держал Алика в напряжении каждую ночь. Ему, с его мускулами, Олю было не защитить. Он ненавидел себя за малый рост, за бесхарактерность. «Я даже не могу найти в Москве нормальную комнату. Я все такой же „младший брат“…»

Алик мог только удивляться, что Оле еще не открылось, какое он ничтожество. Впрочем, он был уверен: рано или поздно откроется. Это может произойти в любой день. Сейчас она ничего не видела, потому что была занята Степановой книгой. Роковая рукопись и правда находилась в АКИПе. Оля хотела прочитать ее во что бы то ни стало. Допуск в АКИП ей получить не удалось — тогда она пошла туда работать и теперь свободно могла заходить в хранение архива. Там она урывками, тайком читала «Откровение огня».

Когда Оля устроилась в АКИП, Алик стал ходить разгружать вагоны. Виделись они теперь только вечерами. Местом встречи был, как правило, зал ожидания Курского вокзала. Оба усталые, они перебрасывались парой слов и шли вместе в вагон. И сейчас Алик ждал Олю на вокзале. Условились встретиться в полдесятого. Оля опаздывала: только что стукнуло десять.

Сияющая, со свежим лицом, словно это был не поздний вечер, а утро, она предстала перед ним на час позже.

— Алик, родной, ты не представляешь, как все меняется! Едем к тете Нине. Она в прошлый раз сказала: можно ей сваливаться на голову до одиннадцати. На такси до одиннадцати успеем. Я получила сегодня зарплату — берем такси.

Ничего не спрашивая, Алик встал с лавки и пошел за Олей к выходу из вокзала. В такси она взяла его руку в свою и сказала в ухо:

— Что я в тебе очень уважаю, это то, что ты не торопишь с объяснениями. Вообще ни с чем не торопишь.

Хваля его, она одновременно тянула его руку в глубь своей сумки, которую держала на коленях, пока его пальцы не коснулись плоской твердой поверхности. Книга. Лицо Оли говорило какая. Вынесла из архива «Откровение огня»! Еще не было случая, чтобы Оля не добивалась своего. Добилась золотой медали, университета, Резунова, добралась до Степановой книги, и вот теперь — прятала ее в своей сумке.

Алик выпрямился и встретился в зеркале со взглядом шофера.

— Мы сегодня будем спать у тети Нины. Так будет лучше для нашего «гостя», понимаешь? — спросила Оля. Конечно, он понимал: не нести же рукопись из госархива в их новое пристанище, где бывали облавы.

— И завтра у тети Нины, и послезавтра? — спросил он мрачно.

— Только сегодня, — веско ответила Оля и загадочно улыбнулась.

Тетю Нину и Витю они подняли с постели.

— Ах, все-таки поздно, — смутилась Оля.

— Ничего-ничего, — сказала тетя Нина. — Только где мне вас положить? Давайте так: ты, Олечка, ляжешь в комнате на раскладушке, а тебе, Алик, придется переспать на полу на кухне.

— Мы будем спать вместе на кухне, — объявила Оля. И, не давая тете Нине рта открыть, ошарашила: — Мы муж и жена. С того дня, как были у тебя.

— Вот ведь как, — только и нашлась сказать тетя Нина. А Виктор вообще промолчал. В этот раз он был необычно тихий.

Первый раз Алик прижимал к себе Олю и ничего не боялся — ни своего предательского тела, как это было во времена брата-сестры, ни внезапного нападения из темноты, грозившего в вагончике. А Оля, обстоятельная Оля, шептала ему свое:

— Подожди, дай сначала рассказать. Я тебе уже говорила, что Евларий мне снился, помнишь? И сегодня я его тоже видела во сне. Сегодня он мне сказал: «Я на Алтае. Приезжай». В «Откровении» говорится о некоем Божественном Огне, который обычно видится белым — отсюда, кстати, и название книги. Я так понимаю, что белый огонь — это энергия ума. Сам Михаил белый огонь никак не объясняет, но догадаться, что это такое — можно. Огонь — очень точный образ! Есть мысли, от которых загораешься, а есть мысли, от которых гаснешь. Белый огонь зажигается в людях, когда они проникаются «тайной одиночества». Ты вслушайся, как это звучит: тайна одиночества. Таких «тайн» в «Откровении» семь. Знаешь, что случилось сегодня, когда я читала о белом огне? У меня появилась опять та же дрожь, как тогда, в квартире Михина. Не спрашивай почему — это необъяснимо. А потом вдруг вспышка в голове, словно в нее молния ударила. Знаешь, как ночью бывает — вспыхнет молния и все осветит. Так вот, у меня точно так же вспыхнуло в голове, и я увидела гору. На ее вершине — башня, та самая, что мне раньше привидилась, только в этот раз я еще увидела спускавшегося оттуда человека. Я сразу догадалась: это Евларий! И тут меня осенило: Шамбала находится на Алтае! Рерих искал ее на Алтае, но не нашел, а она — все же там! Тайны «Откровения» — это тайны Шамбалы! Евларий пришел в Захарьину пустынь оттуда, чтобы открыть их монахам, а те должны были приспособить учение об энергии ума для обычных людей и открыть его всем нам. Но что же получилось? Тайны Шамбалы оказались в АКИПе! Это же абсурд! В Шамбале такой оборот дела вызвал возмущение. Я поняла мой сон так: Евларий хочет, чтобы я забрала «Откровение огня» из АКИПа и вернула его в Шамбалу. Я знаю точно — мой сон послан оттуда. Едем вместе на Алтай, Алик! Я думаю, Рерих не нашел Шамбалу, потому что она его не звала. Меня же, нас она зовет! Это такой сильный зов, Алик, я не могу ему противостоять. Да и зачем? Что нам делать в Москве? С университетом теперь покончено, и нет ничего, что бы нас здесь держало. Моей получки на два билета до Барнаула не хватит, но не важно. Купим билеты до станции, куда денег хватит, а там что-нибудь придумаем. Как бы там ни было, до места мы доберемся, я уверена… Алик, ты спишь? Как же ты можешь спать, Алик!..

12

«Вместе с сердцем забилась память.

Сердце и память стали одно,

и ночь изумила своей прозрачностью.

Пустота наполнилась смыслом,

а в безмолвии услышалось Его дыхание».

— Ты веришь в переселение душ? — спросила меня Надя на Тверском бульваре, где мы прогуливались после посещения Кареева.

— Я это не исключаю.

— Уже который раз мне приходит в голову мысль, что я была в прежней жизни Олей Линниковой. И у меня, как подумаю о Шамбале, возникает какое-то лихорадочное чувство. Я раньше совершенно не сознавала, как много происходит в жизни необъяснимых вещей. А икона Чесучова? Я тебе о ней рассказывала?

— Какого Чесучова?

— Солагерника Степана, с которым я разговаривала перед нашей поездкой в Посад. Этому человеку после рассказов Линникова тоже приснился Евларий, и он его нарисовал. Свой рисунок Чесучов называет «иконой». Он прежде никогда не рисовал, для него рисовать все равно что для тебя выйти на сцену и запеть оперную арию…

— Я, между прочим, занимался пением, — заметил я.

— Да подожди ты, ты слушай, как это было, — с досадой остановила меня разгорячившаяся Надя. — Уже одно то странно, что пожилой человек, простой колхозник, собирается что-то рисовать. Причем Чесучову это не просто захотелось — его охватило жгучее желание и не отпускало, пока он не взял картонку и карандаш. Рука, говорит, сама двигалась. Никогда не рисовал, а получилось не хуже, чем у профессионального художника. Чесучов пришел со своей иконкой на похороны Аполлонии, и я видела его художество. У Евлария довольно характерное лицо: короткий нос, чуть прищуренные глаза, над правой бровью — шрамик…

Шрамик… Где я уже слышал о шрамике?.. Не слышал — читал! Читал в «Любителе древности» у Сизова. Или Чесучову известна монастырская легенда о Захарьиной пустыни? А может, он знает от Степана какую-то другую легенду?

— Слушай, Надя, как ты думаешь, согласится Чесучов показать свою иконку и мне? — спросил я.

— Ага, любопытно стало! А сначала все ухмылялся!

— Так согласится или нет?

— Думаю, что легко согласится. Только ведь он живет не в Москве, а в Малоярославце, туда часа два ехать на электричке.

— Не важно. Как я могу с ним связаться?

— Связаться с ним довольно сложно. Он работает сторожем в школе. Надо звонить в эту школу и просить передать ему, чтобы он перезвонил. Я свяжусь с ним сама и договорюсь о встрече. Кстати, мы можем съездить в Малоярославец вместе, в эти выходные, например. Как ты на это смотришь?

И Надя пообещала мне уже сегодня позвонить Чесучову.

Я взглянул на часы и сообщил, что мне пора.

— Ты спешишь? — разочарованно спросила она.

— Я собираюсь еще поработать. Из-за Кареева у меня выпало полдня — придется наверстывать вечером.

— Я понимаю, — уныло согласилась Надя. — Я, между прочим, тоже теперь работаю. Надо же зарабатывать на жизнь. Устроилась санитаркой, в 1-ю Градскую больницу, где лежала Аполлония. Удивлен? А меня такая работа вполне устраивает. Вчера я отдежурила первый раз. На этой неделе я в ночной смене, с восьми вечера до восьми утра. — Она посмотрела на часы. — Через три часа опять заступать. Ты к метро? И я с тобой. Съезжу домой переоденусь.

Мне предстояло еще сообщить ей о своем решении.

— Надя, я должен тебя разочаровать и по другому поводу. Супружеские перестановки…

Надя внезапно остановилась.

— Правда? — выдохнула она, и ее взгляд упал в землю.

— Я хочу тебе все объяснить…

— Не надо, не объясняй! — опять перебила она меня. Морщинки у нее на лбу стали еще резче. — Ты знаешь, Берт, я хочу пройтись еще разок по бульвару. Ты иди, а я — обратно.

Я поймал ее за руку и остановил.

— Надя, моя кандидатура неудачна во многих отношениях. Лучше будет найти другого «жениха». Я знаю одного голландского стажера в МГУ, его зовут Ханс ван Сеттен…

Надя молча выслушала перечень достоинств моего знакомого. Она не задала ни одного вопроса. Я предложил познакомить ее с Хансом на днях. Она согласилась.

На свидание с Александром Парамоновичем Чесучовым я поехал один. Надя, как и обещала, договорилась с ним о встрече, но сама в ней участвовать не стала. Чесучов вызвался сам приехать из Малоярославца в Москву. Встреча была назначена у Киевского вокзала.

Мне предстояло увидеть человека, пробывшего двадцать два года в лагерях. Если бы не амнистия после смерти Сталина, он отсидел бы свой полный срок — двадцать пять лет и потом доживал бы свой век в ссылке. Таково было в то время наказание за уклонение от службы в Советской Армии. Чесучов был из баптистской семьи. Когда его призвали в армию, он повредил себе руку, и ее пришлось ампутировать. Я должен был узнать его по пустому рукаву.

Маленький, в черной кепке и в безукоризненно белой рубашке, один рукав которой был засучен, а другой заправлен под пояс брюк, он уже стоял на условленном месте до моего прихода и, жмурясь от солнца, смотрел по сторонам — типичный провинциал, теряющийся в большом городе, только сойдя с поезда. В единственной руке у него была клеенчатая сумка.

Я подошел к Чесучову и назвался. Он засунул сумку между ног, протянул руку и представился:

— Дядя Саша.

За вокзалом был пустырь, где сидели на траве люди, многие с вещами. Лучшего места для разговора поблизости было не найти, и мы тоже устроились там. Иконка находилась в сумке. Дядя Саша достал ее и положил передо мной на траву. Я увидел карандашный портрет мужчины на буром картоне. Надя оказалась права: для неопытного человека рисунок был очень хорош.

— Пресветлый Евларий, наставник встревоженных душ, — сообщил умиленно дядя Саша.

— Встревоженных? — непроизвольно переспросил я.

— Встревоженных, — подтвердил Чесучов. — Так он мне сказал.

— Он вам снился, как я понял?

Дядя Саша кивнул и стал рассказывать:

— Сижу я на лавочке у дома. Тут подходит наставник и садится рядом. Все как наяву: дом мой, лавочка моя. Лавочка у меня коротенькая. Я подвинулся к краю, чтоб ему места побольше было. Сижу с ним, что сказать — не знаю. И он сидит молчит. Потом спрашивает: «А чего ты тайной Господнего Равнодушия проникнуться боишься?» Ну и пошел у нас после этого разговор.

— Вы совершаете кенергийские обряды? — удивился я. Удивление появилось и у него на лице.

— Кени… кеги… — Дядя Саша не смог выговорить это слово — он его и не знал. — Я тебе скажу по-своему. Степа узнал из одной старой книги о семи святых тайнах. Чтобы ими проникнуться, надо совершать действа. Это не обряды, как ты говоришь, это другое. Степа научил меня им всем, но я совершал только шесть. К тайне Господнего Равнодушия у меня душа не лежала. Пугало меня это равнодушие. Отец Евларий мне глаза открыл: равно-душие. Пугаться-то надо, если б дело было наоборот! — Чесучов радостно взглянул на меня и приугас. — Ты, наверное, милый, меня не понимаешь? Говорить я не мастер.

Я и правда был в некотором замешательстве, но по другой причине. К этому еще надо было привыкнуть: «действа», триста лет скрывавшиеся даже от монахов, совершались теперь сторожем-инвалидом у себя дома.

— И что было дальше? Вы попробовали после сна седьмое действо? — спросил я Чесучова.

— Попробовал. И проникся. Теперь все семь действ совершаю.

— А вы не боитесь, что совершаете их… ну, что ли, неверно?

— Я совершаю их верно, — сказал дядя Саша убежденно.

— Ну а вдруг — нет?

— Да как же — нет, милый, коль во мне белый огонь горит? Правильно он зажегся или неправильно, я не знаю. Знаю, что он зажегся и горит. Светит, греет, бодрит, мусор в душе сжигает. Я так думаю, что все получилось правильно.

— Белый огонь — это что?

— Этого я тебе объяснить не смогу. Уж на что Степан ученый был, и тот белый огонь объяснить не мог.

— Я видел книгу, что была у Степана Александровича, — сообщил я.

Чесучов посмотрел на меня обрадованно.

— Ну тогда ты сам все знаешь, — сказал он. И никакого интереса к самому «Откровению». Даже не спросил, где я его видел.

— Вам Степан, наверное, рассказывал, как он узнал об этой книге?

— Рассказывал. Узнал он о ней от старушки по фамилии Симакова. Книгу-то ту прежде Симакова держала.

— А после нее — кто?

— После нее — монахи.

— Что за монахи?

— Этого я не знаю. Знаю, что монахи книгу у Симаковой выманили.

— Она ведь от монахов ее и получила, верно? Может быть, от тех же самых?

— Нет, не от тех же. Симакова получила свою книгу от одного старца. Он жил в лесу, всего себя белому огню отдал.

«Никита! — мгновенно определил я. — Так „старушка Симакова“ — это, наверное…» И чтобы проверить свою догадку я спросил дядю Сашу, известно ли ему, как Симакову звали по имени. Увы, ответ был отрицательный.

— Симакова — случайно, не родственница Степана Александровича?

— Да нет, он ее встретил по работе. Степан чекистом работал в Москве. Это она, старушка Симакова, рассказала ему о белом огне, но он ей не поверил. И ее книга тайн ему не помогла. Тайны-то эти не для ума, а Степан привык все умом брать, — вот они ему и не дались. Так бы он и помер, думая, что белый огонь — выдумка, если бы под конец жизни озарению не сподобился. Это было в лагере. Свалила его там раз лихорадка, застудился он. Так вот, в горячке он белый огонь и распознал. Двадцать лет в него не верил, а тут вмиг душой прозрел. Так оно часто бывает — через озарения. — Здесь Чесучов перевел свой взгляд на меня и спросил: — Теперь тебе понятно, как было дело?

— Понятно, — машинально ответил я и поинтересовался, когда Степан умер.

— Еще до войны, — сообщил мой собеседник. — Тихо умер, как голубок. Раз заснул и не проснулся.

— Вы, наверное, сейчас единственный, кто совершает действа? — спросил я.

— Ну, почему единственный. Племянника им научил, Геру. Он все ко мне приставал, как я в лагере смог выжить. Подозрительно это ему было, что я живой и бодрый оттуда вернулся. «Столько народу, — говорит, — там померло, а ты жив-здоров. Это какими же заслугами?» Ну я ему о белом огне и рассказал. Недавно Гера ко мне двух девушек привел, подружек — чтобы и им рассказать. Я не отказал. Вот так, потихоньку да понемногу, и узнает народ о белом огне. Все получается, как пресветлый хотел. — Дядя Саша перевел взгляд на иконку, лежащую перед нами на траве. Шрамик был изображен изогнутой линией.

— А что это за черта над правой бровью? — перешел я к тому, ради чего была эта встреча.

— Повреждение. Наставник поранился при камнепаде в горах. Он ведь с гор пришел.

— Он что, и об этом вам во сне рассказывал?

— И об этом. Он много всего рассказывал.

— И сказал, с каких гор пришел?

— Нет, этого не сказал. — Губы у дяди Саши дрогнули. Было похоже, что я ему тоже время от времени представлялся чудаком. — Скажешь тоже — «с каких гор»! Да какая разница с каких? Ясно, что не с тех, где на лыжах катаются.

— И Степан знал про камнепад?

— Этого я сказать не могу. Мне он ничего не говорил про камнепад.

— Наверное, и Степану Евларий снился?

— И этого я, милый, не знаю. Думаю, что пресветлый не мне одному снился. Он, как опочил, только так с нами встречаться и может.

— А забыть вы не могли, что знали про шрам и камнепад от Степана?

— Да нет, этого я бы не забыл. Говорить приходилось мало — то работа, то отбой. В лагере, милый, не поговоришь — только урывками, и каждый разговор остался в памяти как отчеканенный. Нет, милый, я бы о камнепаде не забыл. Веришь не веришь, а отца Евлария я знаю через себя.

— Сколько раз он вам снился?

— Один раз, 3 мая 1971 года. Одиннадцать лет уже пролетели, а душа и по сей день насыщена. Чего ты еще хочешь узнать, милый?

Вопросов у меня больше не было. Мы распрощались.

В тот же день, вечером, я поехал в 1-ю Градскую больницу. Надю вызвали ко мне в вестибюль. Я увидел ее в новом облике: медицинский халат, косынка на голове. Белое ей шло.

— У тебя что-то важное? — спросила она тоном, каким разговаривала когда-то с посетителями АКИПа. — Меня отпустили только на минуту.

— Я хотел тебе рассказать о встрече с Чесучовым. Обнаружились интересные вещи.

— И ты только из-за этого приехал?

— Это главное. Оказывается, Степан в лагере практиковал «действа» кенергийцев и научил им Чесучова. Как тебе нравится такой поворот событий? — Надя вяло пожала плечами. — Есть и другое. Кое-что выяснилось о Симаковой. Степан познакомился с ней, когда служил в ЧК. На ее счет у меня есть одна догадка.

— Уж не то ли, что она была коллегой Линникова?

Я оценил Надино чувство юмора, а точнее — тот факт, что оно к ней вернулось, но оказалось, что она не шутила.

— Симакова была старой революционеркой, подпольная кличка — Налама, — бесстрастно сообщила Надя.

Я усмехнулся: ну и дядя Саша! Мне он этого не рассказал.

— Может быть, Чесучов назвал тебе и ее имя-отчество?

— О Наламе я знаю не от Чесучова. Я нашла ее письмо Степану. Оно лежало в том же томе Даля, что и свидетельство о рождении Оли.

— Почему ты мне ничего не сказала об этом письме?!

Надя встала со стула и сказала с вызовом:

— А что, я должна говорить тебе все? Мне пора обратно.

Я остановил ее, поймав за рукав.

— Надя, твое разочарование мне хорошо понятно, но ведь я — не самое главное в твоей жизни, правда?

— Конечно нет, — подтвердила она, и ее подбородок вздернулся.

Я невольно улыбнулся. В чувстве юмора она мне в этот раз не уступила — и ее губы двинулись.

— Ну а теперь скажи нормально, как компаньону — что еще было в письме Симаковой Степану?

— Мы еще не стали компаньонами.

— Как так? Мы вместе собираем материал для твоей повести.

— Скажи пожалуйста!

— Это начало.

— Начало уже кончилось! — объявила она. — Мне надо идти.

— А как же письмо?

— В другой раз! — ответила Надя через плечо, уже направляясь к двери.

Я поймал себя на том, что ее заносчивость перестала меня раздражать.

СТЕПАН

— Осталась еще эта старуха… как ее… — Комиссар Замоскворецкой районной ЧК Сочельник замешкался.

— Налама, — подсказал Степан. Леша Каманов и Богдан Белянкин, его товарищи по оперативной группе, одновременно глянули на него, каждый со своей ухмылкой.

— Тебя спрашивают, Линников? — гаркнул Сочельник и полез в карман. Он извлек оттуда бумажку и дальше говорил по ней: — Налама, настоящая фамилия — Симакова. Буддистка. Спекулирует золотом. Прячет у себя золотого идола. Сама вся в золоте. В общем, — подвел он итог, — случай серьезный, но так получается, что идти к этой спекулянтке я не могу. Уже почти полвосьмого, а мне мать еще хоронить.

— Ой, — вырвалось у Леши, — у тебя, товарищ комиссар, мама умерла?

— Давай без соплей! — прикрикнул на него Сочельник. — Короче, пойдете к Наламе-Симаковой одни. Старшим будет…

Белянкин был самым крепким из этих ребят, но именно его, хитрюка, Сочельник особенно не любил.

— Линников будет старшим.

И, выбрав Степана, мрачного тощего парня, отличавшегося убийственной памятью и равнодушием к имуществу, Сочельник дальше обращался только к нему:

— Кто дал сигнал, неизвестно. Письмо без подписи, дата поступления — 11 ноября 1919 года. Это значит, что оно лежит у нас в отделе неделю, и откладывать это дело больше нельзя. Сигнал проверить. Как опознать золото — вы теперь научены. Если золото у Симаковой и правда имеется, его — изъять, а спекулянтку — под арест. Дело сделаете — забирайте паек и по домам. На сегодня все.

Тройка была на дежурстве уже тринадцать часов.

По дороге к Наламе Леша спросил:

— А кто вообще эти би… бо… буситы?

— Буддисты, — поправил Степан. — Это вера такая. У православных — Христос, у буддистов — Будда.

— Откуда ты это знаешь? — поразился товарищ.

— Читал.

— Про этих… как их… читал?!

— И про этих, и про других. Я про всех читаю, понял?

Когда подходили к дому Наламы, Степан объявил:

— Допрос поведу я! В допрос не встревать!

Богдан сплюнул.

— Гляди-ка, — сказал он, — ну, прям, командир! Заставь дурака молиться…

Не успел он договорить, как Линников вцепился в него и стал душить. Леша еле-еле растащил их.

— Я тебя за «дурака» в следующий раз… — прорычал Степан и подкрепил угрозу ударом под дых.

Пока Богдан ловил воздух, он открыл дверь подъезда и бросил через плечо Лепте:

— А ты, Каманов, больше не суйся, понял?

Комната Наламы-Симаковой была на втором этаже. Замок на двери отсутствовал. Степан приблизил ухо к двери, ничего не услышал и толкнул ее ногой. Дверь распахнулась настежь, и чекисты увидели полупустое помещение. Стены, потолок, занавесь на окне, половики были белыми. Мебель в комнате отсутствовала, если не считать сундука у левой стены и длинной скамейки у окна. Но не эти особенности бросились им прежде всего в глаза, а две фигуры приблизительно одного и того же размера, сидевшие друг перед другом. Одной из них был пресловутый идол. Поставленный на лавку лицом к двери, он возвышался над второй фигурой — хозяйкой этой странной комнаты. Она была одета в красное и сидела на полу спиной к чекистам в той же позе, что и ее истукан: ее ноги были скрещены, а кисти рук лежали на коленях ладонями вверх.

С первого взгляда обнаружилось: сигнал пришел ложный. Только идиот мог принять крашенное золотой краской дерево за золото. Кто-то просто возвел поклеп на Симакову. Впрочем, делать окончательные выводы было еще преждевременно — раз уж пришли, надо было производить обыск.

— Встать! Предъявить документы! — скомандовал хозяйке Линников.

Старуха не шевельнулась. Степан повторил приказ, и опять никакой реакции.

— Белянкин, Каманов, заходи с обеих сторон! — распорядился он.

В тот момент, когда Богдан и Леша двинулись к Симаковой, она сняла руки с колен, соединила ладони у груди и поклонилась своему истукану. Встав рядом с ней, чекисты ее трогать не стали — она сама поднялась с пола и, ни на кого не взглянув, пошла к сундуку, снимая на ходу шаль с головы. Открылись ее седые волосы, закрепленные пучком на макушке.

Налама порылась в сундуке и достала свернутый листок, который вручила стоявшему ближе других Богдану. Теперь чекисты могли увидеть ее лицо. Никаких украшений старуха не носила — и то, что она «вся ходит в золоте», оказалось враньем. Единственной примечательностью была маленькая коробочка из бурой кожи, привязанная к пучку надо лбом.

— Дай сюда документ! — крикнул Богдану Степан. Белянкин не спеша выполнил распоряжение старшего.

Линников развернул листок и пробежал глазами по строкам. Это оказалась «охранка»! Вот уж чего он не ожидал. Документ был выдан ветерану революционного движения Симаковой Н.Т. Внизу стояла подпись товарища Калистратова, зампредседателя Замоскворецкого райисполкома. «Не фальшивка ли?» — усомнился Степан. Он перевел взгляд на Симакову и не смог связать одно с другим: революционерка, коробочка в волосах, истукан со свечой! Что за чертовщина?! Нет, не может такая птица быть ветераном революции. Точно, фальшивка!

— По каким это ты делам, Симакова, революционерка? Или в боях на Красной Пресне участвовала? — спросил он уничтожающе.

— Я участвовала в организации «Земля и Воля», — последовал спокойный ответ.

— В балахоне? С этой своей коробочкой?

— Вы зачем пришли, голубчики? — спросила Налама.

— Поступил сигнал, что ты прячешь золото. Что у тебя в коробочке, Симакова?

— Слова.

Это прозвучало издевательски, но Степан сдержался и приказал, не повышая голоса:

— Снять и предъявить.

Старуха словно и не слышала.

— Золота у меня нет, милые. — С этими словами она прошла к сундуку и открыла крышку. — Вот, пожалуйста, убедитесь сами.

Все трое подошли к ней.

— Каманов, проверь! — распорядился Степан. Леша стал выкидывать из сундука ничем не примечательное барахло, пока не добрался до дна. Там лежала какая-то брошюрка в серой бумажной обложке. Степан опередил Лешу и взял ее в руки. На обложке было только название.

— «Моя революция», — прочитал Линников и вопросительно посмотрел на Симакову. — Что это за литература? Кто ее написал?

— Я ее написала, — сообщила старуха.

Степан хмыкнул и сунул книжонку за пазуху.

— Тогда надо будет ознакомиться, — сказал он.

Симакова — хоть бы что. Линников указал пальцем на коробочку в ее волосах.

— А теперь — это!

Вместо того, чтобы подчиниться приказу, Налама потребовала:

— Дай мне обратно мой документ, уберу.

Ее «охранка» была все еще у Степана.

— Документ! — делано рассмеялся чекист. — Это?! — Он потряс бумажкой в воздухе и демонстративно разорвал ее.

Проследив, как клочки охранки разлетелись по полу, старуха спросила:

— Скажи, дружок, ты все время так горячишься?

— Или не нравлюсь?

— Мне не нравится, что ты носишь оружие. Оружием владеешь, а собой нет.

— Хватит трепать языком! — рявкнул Степан. — Ты слышала? Снимай свою шкатулку и предъявляй для контроля!

— Если это и правда требуется, пусть ее тогда проконтролирует товарищ Калистратов.

— Чего? — пропел Линников и переглянулся с ребятами. Те забавлялись. — Очень хорошо, — сказал он. — Собирайся. Отведем тебя к товарищу Калистратову.

— Скажи ему, голубчик, чтоб он сам ко мне зашел. Мне ходить трудно.

Чтоб зампредседателя исполкома сам наведался к такой вот старухе? Смешно представить!

— Выходи, Симакова!

— Делай, что я тебе сказала, дружок. — Старуха оглядела всех троих умными глазами. «А вдруг?» — засомневался Степан, но рука его уже выдернула револьвер из кобуры.

— Это ты будешь делать, что я тебе сказал, Симакова! Выходи! — приказал он и махнул револьвером.

— Знал бы ты, дружок, сколько у меня уже побывало таких же мальчиков, — невозмутимо сказала Налама. — Каждый хотел командовать, каждый махал револьвером. Ты бы лучше передал мою просьбу товарищу Калистратову.

Что теперь было делать? Стрельнуть в воздух? Рука у Степана стала вялая.

— Райисполком рядом. Давай я схожу к Калистратову, он еще, наверное, не ушел, — шепнул ему Богдан. Линников двинул его локтем, чтобы не встревал, и спрятал револьвер.

— Белянкин, Каманов, оставаться здесь! Я в райисполком, — сказал Степан.

* * *

Через пару дней после встречи с Чесучовым я сидел в научном зале Ленинской библиотеки. Внезапно у меня за спиной раздался Надин голос:

— Привет, Берт.

Я обернулся и отметил, что в этот раз она смотрит на меня дружелюбно.

— Пойдем покурим? — предложила Надя.

Я встал и последовал за ней на выход.

Мы дошли до лестницы, по которой надо было спускаться, если идти в курилку. Надя повернула от нее в сторону и остановилась.

— «Покурим» — это было для твоих соседей. В курилку мы, конечно, не пойдем, она прослушивается вдоль и поперек. Лучше будет поговорить здесь. — Надя мило улыбнулась и добавила: — Я вела себя глупо в прошлый раз. Было плохое настроение. Ты ведь не очень обижаешься?

Я совсем не обижался.

— Ты интересовался письмом Симаковой. Там нет ничего особенного. Степан, как я понимаю, написал ей из Посада, когда там только обосновался. Наверное, о том, что монастырь разорен и «Откровение» теперь не найти. И еще что потерял написанную Симаковой «брошюрку» под названием «Моя революция».

— Ты взяла с собой то письмо?

— Нет. Было бы неосторожно показывать его тебе здесь. За нами могут наблюдать. — Заметив мою усмешку, она мне выговорила: — Ты напрасно думаешь, что у меня паранойя. У нас действительно все везде за всеми наблюдают.

— Что же написала Симакова в ответ Степану? — спросил я.

— Ее письмо совсем короткое. О том, что Линников недооценивает неожиданности. И что у нее не осталось больше ни одного экземпляра ее брошюрки — тот, что взял у нее Степан, был последним.

— Ты не думаешь, что Симакову звали Натальей?

Надя недоуменно взглянула на меня.

— Натальей? Почему — Натальей? В письме к Степану она подписалась «Наламой». По-моему, это ее подпольная кличка — что же еще? Кстати, я пришла сюда из-за ее опуса. Кто знает, — может, там не только марксизм-ленинизм, но и что-то из ее биографии. Я искала «Мою революцию» в каталоге и под «Наламой», и под «Симаковой», а нашла по названию, как произведение анонимного автора. Впрочем, ее ли это «Революция», требуется еще проверить. Так или иначе, я хочу эту книжонку посмотреть, однако здесь имеется препятствие — как оказалось, она относится к категории изданий, которые свободно выдаются только в твоем «профессорском зале». Закажешь для меня этот шедевр?

Мы пошли к каталогу, нашли карточку «Моей революции», и я выписал на нее требование.

— Налама — это что-то означает? — поинтересовался я.

Надя пожала плечами.

— Мне «Налама» ничего не говорит. Только «налим» приходит в голову.

— Налим, революция и «Откровение огня», — подытожил я.

— По всей вероятности, все было очень просто, — трезво заметила Надя. — Эта Налима рассказала об «Откровении» Степану, когда разговор зашел о книгах. Степан ведь был помешан на книгах, вот она ему и выдала захватывающую историю о тайном манускрипте, упрятанном в Благовещенском монастыре.

— По всей вероятности, — повторил я за ней. — А по всей невероятности?

— Ты это о чем? — сухо спросила Надя.

— О невероятном. В кенергийской истории больше невероятного, чем вероятного. Чьи слова?

— Не знаю.

— Твои.

— Я ошибалась, — сказала она хмуро. — Во всех историях больше вероятного, чем невероятного, и в этой — тоже.

Когда мы вернулись в читальный зал, я проводил Надю к своему столу, нашел для нее свободный стул и пошел за «Моей революцией». Скоро я получил тоненькую книжку в серенькой бумажной обложке и сразу заглянул в нее. Первая строка текста подтвердила, что передо мной был именно тот «опус», который разыскивала Надя — его автор начал с того, что представился:

«Когда-то меня звали Наталья Трофимовна Симакова, теперь мое имя — Налама, и оно вытекает из первого, как река из родника…»

«Значит, все-таки Натка!» — первым делом отметил я. Я это ожидал. Дочь Марьи и Трофима могла дожить до 1919 года — и она действительно оказалась той, кто попал в «кенергийскую цепь» между скитником Никитой и Степаном Линниковым. Как это получилось и что было дальше, рассказывалось в «Моей революции». Марксизмом-ленинизмом в ней и не пахло. Под своей «революцией» Налама подразумевала перемены в ее собственной жизни, которые произошли во время ее ссылки в горном Забайкалье, у границы с Монголией. Там она побывала в духовной общине, после чего товарищи стали называть ее в шутку Наламой, что означает «Наталья-лама». Это прозвище ей, надо полагать, нравилось, раз она оставила его за собой и после ссылки.

Я представил себе, как воспримет новые факты Надя, и в тот же момент увидел ее саму: она шла по проходу. Вслед за ней шествовала дежурная по залу. Встретившись со мной взглядом, Надя кивнула мне головой в сторону выхода. Уж не выпроваживали ли ее из зала? Так оно и оказалось. Я перехватил Надю у самой двери.

— В твоем зале разрешается сидеть только академикам, — сообщила с сарказмом она.

Дежурная тоже остановилась и ждала.

— Мы коллеги, — объяснил я строгой женщине, которую хорошо знал в лицо. — Вместе работаем над одной научной статьей.

— И работайте на здоровье, — ответила дежурная, — только не здесь. Вход в этот зал по специальным пропускам.

Я вышел вместе с Надей за дверь. Мы последовали к лестнице и остановились на том же месте, где разговаривали полчаса назад.

— Страна начальников. Каждая шушера тобой командует! — возмущалась Надя. Заметив мою усмешку, она вскипела еще больше: — Уж не хочешь ли ты мне дать понять, что и я сама такая, как та мымра?

Вместо ответа я сообщил:

— «Моя революция» — совсем не то, что ты думаешь.

Новость впечатления на Надю не произвела: ее настроение было совершенно испорчено.

— Спасибо за услугу. Извини, что так получилось, ты только зря потерял время.

— Если хочешь, я прочитаю книжку Наламы и перескажу тебе вкратце ее содержание.

— Спасибо, не стоит. Я что-нибудь придумаю и доберусь до Наламы сама. Знать в общих чертах содержание для меня мало, мне надо сделать выписки.

— Я могу для тебя сделать и выписки.

Надя просмотрела на меня оценивающе.

— А твое драгоценное время?

— Завтра ты получишь от меня конспект.

— Спасибо, — сдержанно поблагодарила она и посветлела.

— Завтра же я могу тебе передать и ответ Ханса. Я разговаривал с ним позавчера о тебе, он попросил дать ему подумать. Сегодня вечером я собираюсь зайти к нему за ответом.

— Хорошо, — только и сказала Надя, опять изменившись в лице.

СТЕПАН

Калистратова Степан перехватил на выходе из парадного. Зампредседателя райисполкома сопровождал неизвестный товарищ.

— Моя группа провела обыск у некой Симаковой, по кличке Налама… — начал докладывать Линников.

— Что?! Кто послал? — вскричал Калистратов.

— Комиссар Сочельник. Пришел сигнал, что эта гражданка прячет золото.

— Вот ведь дурачье! — возмутился зампредседателя и переглянулся с товарищем. — Это у Симаковой золото! Ты что, парень, никогда не слышал о Симаковой?

— Не слышал, — признался Степан.

— Посмотри, какая неграмотность! Молодежь ничего не знает о нашем революционном прошлом, — пожаловался Калистратов товарищу. — Вот он, губошлеп — стоит, моргает, в голове сквозняк. Видели ее «охранку»?

Степан ответил глухим, низким голосом, не поднимая глаз от земли:

— Я ее порвал. По ошибке.

— Какая еще ошибка? Ты мне дурака не валяй! — прорычал Калистратов.

Степан стал красный. Он вскинул на Калистратова взгляд и проговорил:

— Товарищ зампредседателя! Я сегодня без отдыху, не емши, четырнадцать часов на дежурстве и могу ошибиться. Я готов свою ошибку исправить. Вы сами знаете, внешний вид гражданки Симаковой может сбить с толку. Я думал, ее «охранка» — фальшивка. Мало ли теперь фальшивых «охранок»…

— Чего ж не емши-то? Мы ваш отдел повышенным пайком обеспечиваем, — недовольно отреагировал Калистратов и объяснил товарищу: — Я знаю Наталью Трофимовну по ссылке в Забайкалье, в Бурятии. Там она нас всех удивила — буддизмом увлеклась.

— Религией, что ли? — уточнил товарищ.

— Она говорит, что это не религия. Их Будда — вроде не бог, а этот, как же выразиться…

— Просветленный, — подсказал Линников быстрее, чем успел подумать.

Зампредседателя с товарищем недоуменно на него уставились.

— А ты откуда знаешь? — строго спросил Калистратов.

— Да так, случайно, — смутился Степан, ругая себя: ведь зарекался не влезать в разговор со своими познаниями, сколько уже было неприятностей из-за этого.

— Наталья Трофимовна говорит, что это тоже атеизм, только азиатский, — продолжал Калистратов. — Симакову надоумили посетить поселок Нагорье в горном Забайкалье. Там живет всякая сборная селянка: китайцы, персы, индийцы и прочая азиатчина. Предки их были религиозными мракобесами, и сами они такие же. Кто бы мог подумать, что Симакова в этот их буддизм вдарится. Когда она из Нагорья вернулась, мы ее не узнали: одета в красный балахон, на макушке коробочка привязана. Там она какую-то записку носит. Видал, как бывает?

— Чокнулась, что ли? — хохотнул товарищ.

— Да нет, она в своем уме. Ум у нее — другим бы такой. Я и говорю: никто не понимает, как Симакова, одна из наших первых социал-демократов, в такую причуду могла впасть. Ну да ладно, ей, с ее заслугами перед революцией, почудить на старости лет позволить можно — верно говорю?

Товарищ снисходительно махнул рукой, и Калистратов повернулся к Степану.

— Как Наталья Трофимовна, в полном здравии?

— Вроде да. Она вас просила зайти, — сказал Линников и задним числом обнаружил, что все у него в голове перепуталось: к чему было теперь Калистратову заходить к старухе, раз подтвердилось, что в ее дурацкой коробочке — только какая-то записка?

Незнакомый товарищ, услышав о просьбе Наламы, удивленно вскинул брови.

— Я иногда проведываю ее. Никого у нее нет, одинокая она, — пояснил Калистратов и повернулся к Степану. — Я сейчас Симаковой новую «охранку» выпишу, а ты отнесешь, понял? И извинишься. В следующий раз веди себя умнее. Больше надо мозговать, парень. А то ведь мозгуете уж больно примитивно: старуха в балахоне — значит, дура или враг народа. Жизнь, парень, сложнее. Надо учиться мозговать. Вообще надо учиться, больше книжек читать! Ты вот когда последний раз книгу открывал?

— Сегодня ночью.

— Почему ночью?

— Я ночами читаю, больше некогда.

— А читал-то что?

— Новый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, том семь.

— Книгочей х…! — выругался Калистратов и, попросив товарища обождать, отправился обратно в свой кабинет.

Степан проводил зампредседателя недоуменным взглядом: чего он на словарь-то обозлился?

Лешу и Богдана Степан обнаружил у двери Наламы.

— Опять молиться взялась, — доложил Каманов.

— Вы чего здесь, а не внутри?

— Нас там в сон клонит, — был ответ.

Сообщив о разговоре с Калистратовым, Степан отправил ребят в райчека. Сам он туда возвращаться не намеревался и потому сказал Леше, с которым жил в одной комнате, чтобы тот получил в отделе заодно и его паек. После того как товарищи ушли, Степан тихонько толкнул дверь и увидел то же, что час назад: друг напротив друга сидели, раздвинув колени, две неподвижные фигуры. За окном стало темно. Свеча была теперь единственным источником света. Степан тихо прикрыл за собой дверь и остался стоять на пороге.

Прошло какое-то время, и Налама поднялась с пола. Величавая, она посмотрела на Линникова как царица. Как он мог принять ее за чокнутую? Степан подошел к старухе и протянул ей бумагу.

— Товарищ Калистратов просил вам передать новую «охранку».

Налама, взяв документ, кивнула головой.

— Извините. Ошибочное впечатление.

Старуха, кивнув еще раз, пошла с бумагой к сундуку.

— Бывает, сделаешь упрощенное заключение, — оправдывался Степан, сам не зная зачем. — Недостаток образования. Вот кончится война, пойду учиться. Теперь такая возможность есть для всех, кто тянется к знаниям. Я с детства тянусь. Читаю все подряд.

— Я не думаю, что читать все подряд — хорошо, — наконец подала голос Налама.

— Так выбирать-то не приходится, — обрадовался Степан ее отзыву. — Читаю, что под руку попадет. При обысках у «бывших» хорошие книжки попадаются. Сунешь за пазуху и ходишь с ней, пока не вычитаешь…

— А что, так можно — совать за пазуху вещи при обыске? — спросила Налама и перевела взгляд на грудь чекиста. Линников и забыл, что у него под рубахой все еще лежала брошюрка Симаковой. Он покраснел и пробормотал:

— Так это ж книги, не бриллианты же…

— Книги могут быть дороже бриллиантов.

— Вы имеете в виду сердечную привязанность? Это верно. Это я и по себе знаю. Только вы забываете, что мы имеем дело с врагами народа. Какое может быть к ним сочувствие? — оправдываясь, он двинул руку к спрятанной книге, но старуха его остановила.

— Можешь мою книжку оставить у себя.

Взбодренный легкостью, с какой уладилось неприятное дело, Линников спросил:

— Хочу вот полюбопытствовать, что за записку вы носите у себя в коробочке?

Налама пристально взглянула на чекиста и проговорила отчетливо, как учительница:

— Слова там такие: «кажется все, в том числе — одиночество».

Степана прокололо разочарование. Глупость какая! Дурацкие слова не просто ему не понравились, они почему-то вызвали в нем тихое бешенство. Он вгляделся в Наламу: какая это, к черту, царица? Перед ним стояла маленькая старушка в нелепом красном балахоне. Неприятно выделялась ее непропорционально большая голова — уродица цирковая, а не царица.

— Чушь это, брехня! — бросил он зло старухе. — Кажется-то как раз наоборот: кажется, что ты не один, раз имеешь родню и товарищей. — И добавил с превосходством: — Пока у черты не окажешься.

— У черты можно увидеть белый огонь, — сказала Налама, глядя ему в глаза.

Степан почувствовал, как на дне его памяти забилось какое-то смутное воспоминание.

— Белый огонь? Я где-то об этом читал.

Налама прищурилась.

— Где?

Воспоминание билось, как мотылек о стекло, но пробиться на поверхность не могло. Налама спокойно ждала.

— Никогда ничего из прочитанного не забываю, а сейчас забыл, — растерянно признался чекист. Старуха не спускала с него глаз.

— И давно читал?

— И этого не помню. Чертовщина какая-то, ничего не помню, как в дыру все провалилось…

— Значит, у черты ты уже побывал, — размеренно произнесла Налама. — Тиф?

— Ну да. — нехотя подтвердил Линников.

— Вот там ты его и видел.

— Кого? — машинально переспросил он, хотя догадался, о чем это она.

— Ты видел белый огонь. Читать о нем ты не мог.

Смутное воспоминание перестало шевелиться.

— Ничего такого я не видел, — решительно отказался Степан, словно его уличали в чем-то постыдном. — И почему это я не мог читать о белом огне? Я много всего читаю. У меня под койкой места больше для книг не стало — столько уже собралось, и все они прочитаны.

— Не мог ты читать о белом огне, — повторила старуха. — О нем только в одной книге написано. И этой книги у тебя нет.

— А может, есть. Вы моих книг не знаете, — упорствовал задетый Степан. — Как она называется?

— «Откровение огня».

— Такой книги у меня и правда нет, — признал он. — Значит, она мне где-то попалась.

— Не могла эта книга тебе попасться, — усмехнулась Налама. — Она спрятана.

— Что значит спрятана? Кем спрятана?

— Монахами, в Благовещенском монастыре, что в Тамбовской губернии, под Бобровом.

— Чего это они ее спрятали? — спросил Степан, сам — весь напряжение.

— Потому что думают, что о белом огне могут знать только они. «Откровение огня» — книга тайн, и сама она — тайна. Только в ней можно прочесть о белом огне. Вот бы тебе, милый, такую книгу — а?!

Степану насмешка не понравилась.

— К чему мне она? — огрызнулся Линников и перевел взгляд в сторону.

— Хочешь снова увидеть белый огонь? — спросила Налама.

— Не видел я никакого белого огня! Сколько же говорить! — сорвался Степан, не вынося больше двусмысленностей и духоты в комнате. Он вскочил со своего места и бросил на ходу: — Я пошел!

— Белый огонь можно раздуть, — раздалось у него за спиной. — Рэпа, жрецы-тантристы, это умеют. Они ходят зимой в одних рубахах и не замерзают, даже если их на морозе облить водой…

Степан замер: старуха намекала на Шухина. Чекисту Шухину было дано спецзадание внедриться в подпольную сеть белой контрразведки, и он попался. Чтобы выявить других подсадных уток, беляки раздели Шухина догола и обливали водой на морозе. Дело было в январе. А в феврале один за другим попались четыре товарища, засланные к врагу, — Шухин предал. Орел, сорвиголова, а холода-то — как раз холода! — не выдержал.

Степан развернулся и спросил Наламу прямо:

— Слышали от товарища Калистратова о Шухине?

— Каком Шухине? Шухина я не знаю. Я знаю рэпа. Видела их в Забайкалье. Да ты сядь.

Степан внезапно почувствовал свою усталость. Неприятно заломило в коленях. Налама указала ему на подушку напротив истукана. Степан прошел к ней и опустился на пол.

— Сядь, как Будда, — сказала старуха, указывая на своего идола.

Степан скрестил ноги, раздвинул колени, выпрямился. Когда соединил кольцом большие и указательные пальцы, в них стало покалывать. Чекист опустил глаза, и они забегали из стороны в сторону.

— Закрой глаза.

Степан послушался и сам же возмутился: «Чего это я под ее дудку пляшу?» Он инстинктивно двинулся и почувствовал, что тело его как ватное. «Что за наваждение?» — растерялся Линников.

— Не сжимай зубы, — раздался опять голос Наламы. — Все внимание отдай теперь дыханию. Огонь без воздуха не горит. Чтоб вызвать белый огонь, надо знать, как дышать. Следи пока, как входит в тебя воздух, как выходит. Проследи его путь в себя и обратно… Если появится какая мысль, отсылай ее прочь. Всякую мысль, не важно, какая она, отсылай прочь…

От последнего указания Степан дернулся как ужаленный и открыл глаза.

— А это-то зачем? — выкрикнул он, чувствуя, как его заливает ярость. — К чему мне гнать мысли? Чтобы в безгласную скотину превратиться? Мысли в человеке — самое главное!

— Мысли — это облака. Кто видит только облака, думает, что они — небо. А небо за ними…

— Какое еще небо?! Какие облака?! Чего вы мне голову морочите? — оборвал Степан старуху и вскочит с пола. От наваждения не осталось следа. Чекист шагнул к двери и рванул ее на себя.

Когда Линников вернулся домой, Лешки еще не было. Не зажигая лампы, он прошел к своей койке и лег на нее в одежде и ботинках, только книжку Наламы из-под рубахи вынул и бросил на пол. На душе было муторно. «Дурак!» — ругал он себя, повторяя и повторяя это невыносимое слово; если он слышал его в свой адрес от других, становился бешеным. Особенно тягостно было вспоминать, как он сидел на полу напротив Будды с идиотски растопыренными пальцами. «Может, она меня одурманила?» Как же это Калистратов ей попустительствует? Она же стала вредным элементом, а он ей все рассказывает! Врет старуха, что не слышала о Шухине.

И только подумал о предателе, как увидел, будто воочию, падающий снег. Снежинки были огромные, махровые, но легкие. Они падали кружась, и в их мельтешении было не разглядеть, где он вдруг оказался и был ли кто рядом. Только когда снегопад стал редеть, проступили очертания местности: вокруг были белые горы, а сам он находился в небольшой долине, которую они окружали со всех сторон.

Послышались трубы, и Степан увидел процессию, медленно двигавшуюся в его направлении. Люди были узкоглазые, с широкими плоскими лицами, одни — в шубах, другие — закутанные в одеяла. Впереди всех шли четверо, одетые только в длинные белые рубахи, на голове — колпаки. «Рэпа! — догадался Линников. — А кто же те, в одеялах?» — «Неофиты!» — подсказал ему какой-то голос, раздавшийся у него в ушах. Дойдя до долины, люди в шубах — они составляли большинство — отошли в сторону, а неофиты скучились вокруг рэпа.

Публика молча держалась в стороне, ждала. Кое-кто сел на снег. Сел и Степан. На него никто не обращал внимания. Кучка переговаривавшихся людей, на которую были устремлены все взгляды, скоро задвигалась. Рэпа пошли прочь, неофиты встали в ряд. Их было семь человек, все молодые, наголо остриженные парни. Никто ими не командовал, однако они все одновременно, словно по команде, сбросили свои одеяла и сели на снег. Неофиты тоже оказались в белых рубахах из тонкого полотна.

Вновь появились четверо рэпа, каждый нес ведро. «За водой ходили! — определил Степан. — Откуда они ее взяли?!» Рэпа подошли к ряду неофитов и встали друг за другом, повернувшись правым плечом к парням. Рубахи жрецов были подвязаны веревкой, за ней — молоток. Этими молотками четверка разбила корку льда в ведрах. Одновременно, слаженно, рэпа приподняли ведра над правым плечом и пошли вдоль ряда, поливая неофитов водой. Рубахи на парнях намокли и стали леденеть на глазах, сами же неофиты оставались неподвижными. Было видно, как ходила у них под полотном грудь, пока ткань не замерзла.

Скоро от оледеневших рубах неофитов пошел пар. «Мерещится!» — сказал себе Степан и вскочил. Осмысливая происходящее, он пошел к ряду. «Куда?! Куда?!» — закричали на него другие зрители. Он бросился в бег от этого крика, как от натравленных собак. Бежал и бежал, не заметив, как вбежал в пар. «Где же неофиты? Где рэпа?» — недоумевал Степан. Он бежал не останавливаясь, только вперед — пока не очнулся.

Комната была мрачной, воздух тяжелый. Между стен Линников почувствовал себя как в овраге. Лешина постель no-прежнему пустовала. Часов у Степана не было, и он мог только гадать, сколько времени длился его сон. Должно быть, недолго, раз сосед еще не вернулся.

Линников поднялся с койки и зажег лампу. Ему бросилась в глаза брошюрка Симаковой-Наламы, валявшаяся на полу. Он взял ее в руки и открыл. Всякую книгу он читал от корки до корки, ничего не пропуская. В этот раз Линников своей привычке изменил. Он пролистал страницы, где рассказывалось о детстве Наташи в рыбацком поселке на Латуре, ее жизни в поместье Артюшиных, «хождении в народ», работе в организации «Земля и Воля». Степан было задержался на подробностях ареста революционерки в 1906 году, когда ей было 56 лет, но все же перескочил и через этот эпизод. По-настоящему Линников стал читать «Мою революцию» начиная с главы «Забайкалье».

«Меня сослали в забайкальскую деревню Нижние Подрезки. Это было русское поселение. А в Верхних Подрезках, в 20 верстах от нас, жили буряты. Там тоже находились в ссылке наши товарищи. Один из них квартировал у местного ламы. Мы с этим ламой волей-неволей общались. Он был отзывчивый человек, но разговора с ним не получалось: мы ему о народной власти, он нам — о карме, мы о новом обществе, он — о медитации.

Лама рассказал нам о рэпа, „людях в рубахах“, которые после многих лет ежедневных медитаций в состоянии согревать себя в морозы без зимней одежды. Чтобы быть признанным как рэпа, требуется пройти ритуальное испытание гтум-мо, которое производится зимой в присутствии публики. Претенденты надевают желанные белые рубахи, после чего их обливают на морозе водой. Рубахи сразу замерзают. Те, кто теплом своего тела может растопить оледеневшую ткань и высушить ее, доказывают свою власть над рлунг — жизненной силой, одушевляющей все живое. Рэпа сравнивают ее с дикой лошадью…»

Степана самого бросило в жар. «Как же так получается? Мне это гтум-мо приснилось прежде, чем я о нем прочитал!..» Нетерпение узнать, что было дальше, не давало чекисту вникнуть в несуразицу, и он вернулся к книге.

«…Обуздавший рлунг, становится ее всадником и достигает внутренней независимости от обстоятельств и других людей. Всадника можно узнать по просветленному равнодушию ко всему, что с ним происходит. Желания, боль, смерть он воспринимает иначе, чем мы.

Рэпа признаны непревзойденными всадниками рлунг. Они развивают свои способности ежедневными длительными медитациями с использованием силы воображения. Такая практика, восходящая к традициям тантризма и других мистических ответвлений буддизма, называется „школой внутреннего огня“. Она держится в тайне от посторонних.

Один из наших товарищей заметил, что рэпа — живое воплощение сверхчеловека Ницше. Мы тогда все вместе читали „Так сказал Заратустра“ и много спорили об этой книге. Вставал вопрос: что станет с обществом, если в нем и в самом деле утвердится идеал сверхчеловека? Доступен этот идеал только для отдельных личностей или его может достичь каждый, кто занимается самоусовершенствованием? Насколько будут отличаться друг от друга наиболее и наименее развитые люди и не столкнемся ли мы на практике, несмотря на теоретически равный потенциал мозга, с духовным неравенством — еще более несправедливым, чем социальное? И можно ли предотвратить злоупотребление сильных личностей своим преимуществом перед слабыми?

Нам захотелось увидеть своими глазами, что собой представляет жизнь в поселке Нагорье, находящемся в горном Забайкалье у российско-монгольской границы, где наш лама встретил рэпа и других религиозных практиков. Нагорье основали в XII веке беженцы-буддисты из Индии, которых преследовали исламисты. Впоследствии к ним присоединились тибетцы, китайцы, монголы, персы, тоже спасавшиеся от религиозных гонений у себя на родине. Так возникла многорелигиозная община, где уживались вместе и даже в чем-то друг с другом взаимодействовали разные духовные традиции Востока: буддизм, тантра, даосизм, зороастризм, суфизм, йога.

О Нагорье знают в Азии, но оно совершенно неизвестно в России, на территории которой — или рядом с которой — оно возникло. Неопределенность в отношении географического положения этого поселка связана с тем, что он находится в труднодоступном месте, куда без проводника не попасть, и никто не знает его точные координаты. Любопытства Нагорье среди православного населения Забайкалья не вызывает, многие считают его монгольской деревней.

Говорят, что за семьсот лет в разное время в Нагорье перебывало несколько русских. Их имена узнать мне в Забайкалье не удалось, но я думаю, что сама могла бы назвать одного из них. Дело в том, что у меня был когда-то старый мистический манускрипт из одного монастыря под Рязанью — Захарьиной пустыни, теперь уже несуществующей. Там говорится и о внутреннем огне, и о рлунг — только они в той книге называются по-другому. Она раскрывает, в сущности, то, что скрывают рэпа. Ее название говорит за себя: „Откровение огня“. Я думаю, что в Захарьиной пустыни имелась своя „школа внутреннего огня“. Она появилась там в XVI веке вместе с неким отцом Евларием, который скрывал от братии свою прежнюю жизнь.

Когда я услышала от нашего ламы о Нагорье, у меня возникла догадка, что Евларий был не кто иной, как рэпа, и мне захотелось ее проверить. Таким образом, мое любопытство к „общине сверх-людей“ было двойным, но задуманный нами поход туда состояться не мог: лама отказался помогать нашей группе в его организации — по всей вероятности, ему были чужды наши мотивы. Я добилась все же, чтобы он сделал исключение для меня лично. Я сказала ламе, что хочу рассказать старейшинам общины о Евларий и „Откровении огня“. Это было не больше чем уловка, но она подействовала. Лама дал мне проводника, и в начале марта 1911 года я оказалась в Нагорье.

Не могу сказать, что мне там были рады. Даже простого дружелюбия я на первых порах в Нагорье не встречала. Это закрытое общество, не подпускающее к себе посторонних. Язык препятствием для общения не был — мой проводник был бурят, а бурятов в Нагорье достаточно. Препятствием было нежелание жителей поселка общаться с пришельцами — у них отсутствует интерес к внешнему миру. Больше всего меня поразило равнодушие старейшин общины к „Откровению огня“. Никто из них не пожелал со мной встретиться, и мне не удалось прояснить, был ли Евларий рэпа из Нагорья или нет.

Я могла наблюдать жизнь Нагорья только со стороны и потому воздержусь от каких-либо характеристик этого социального феномена — мои впечатления поверхностны. Могу сказать, что община по-прежнему состоит из разных религиозных групп, организованных как духовные иерархии. Послушание старейшинам там общепринятая норма поведения, но жить по-своему в Нагорье тем не менее можно — я сталкивалась и с такими случаями. Община следует негласному правилу: если ты не мешаешь ей, она не мешает тебе.

Я тоже, как и наш лама, хотела увидеть гтум-мо собственными глазами. Мне и в этом было отказано. К ритуалам, играющим в жизни Нагорья важную роль, меня вообще не допускали. Я решила ни за что не уходить из Нагорья с пустыми руками, и моя настойчивость была вознаграждена: мне сделали уступку и разрешили самой испытать ритуал шод — правда, при условии, что после этого я покину общину.

В Нагорье умерших не хоронят и не сжигают, а оставляют для грифов на отведенном месте — „месте мертвых“. Там, среди разрубленных на части трупов, и проводится шод. Мне было сказано, что его назначение — освобождение от страха одиночества. Я согласилась на шод не раздумывая. Одиночества я никогда не боялась — мне было страшно другое: пустота, бездействие, беспомощность. Я еще не знала, насколько последнее связано с первым.

Меня привели на „место мертвых“ трое жрецов в ритуальном одеянии. Там я увидела столб, на котором была закреплена цепь длиной не больше метра, с обручем на конце, который закрывался на замок. Один из провожатых подвел меня к столбу, замкнул мне обруч на щиколотке, а ключ оставил у себя. Прежде чем уйти, жрецы провели ритуальное представление, меняя несколько раз обличие — они взяли с собой для этого мешок с атрибутами. Жуткие маски, ужасное пение-завывание, дикие движения — все это невероятно действует на нервы. Я думаю, людям Нагорья шод гораздо страшнее, чем мне — они ведь верят, что в ритуале участвуют духи. Для меня это был театр. Я знала: скоро он кончится, жрецы уйдут, я останусь одна — и тогда начнется главное. На сколько дней меня оставят на „месте мертвых“, мне было неизвестно. Это всегда держится в тайне. Известно только, что шод продолжается самое большее четыре дня. Надо сказать, что остаешься без еды и воды и проводишь все время в полном одиночестве, если не считать грифов.

Когда жрецы исполняли предписанные действия — попросту говоря, изображали нападение на меня, — произошло непредвиденное. Один из них по неловкости наскочил на меня буквально. Я завалилась под его тяжестью и поранила руку — она попала на что-то острое, камень или кость. Когда „представление“ окончилось и жрецы ушли, я увидела, что рука у меня опухает. Воспаление развивалось с пугающей скоростью: если к середине ночи горела ладонь, то к утру рука опухла уже до локтя, и кровь в ней гремела. Было похоже, что у меня развивалась гангрена.

Днем ко мне никто не пришел, и к вечеру началась сильная лихорадка. Рядом сидели грифы, ждали. Вот тут, когда пропала надежда, что меня спасут, когда стало ясно, что наступающая ночь — последняя, я испытала одиночество неприкрытым. Прежде оно было всегда чем-то прикрыто. Теперь же, когда идеи, планы, революционная работа, дискуссии, книги, борьба с правительством — все, что всегда было так важно, потеряло значение, когда в голове стало пусто, а в душе темно, я узнала ужас, о котором слышала от других…

Та ночь многое для меня изменила. Что со мной тогда произошло, могут понять только те, кто сами побывали у последней, роковой черты. Только они знают, что она иллюзорна: жизнь и смерть не имеют четкой границы, между ними — туман, и вернее будет сказать, что он их соединяет, а не разделяет. Там, на стыке, и одиночество начинает видеться по-новому.

За мной пришли на следующее утро и перенесли с „места мертвых“ в поселок. Мою рану залечили, и я довольно быстро встала на ноги. Прошедших через шод причисляют в Нагорье к ордену ринг-ма-па. Его члены носят в волосах коробочки, туда заложены бумажки со словами из священных книг. В орден меня не включили, но атрибуты, полагающиеся после шода, мне дали. Слова, которые я получила, были такие: „Кажется все, в том числе — одиночество“. Интересно то, что они были мне известны — из моей пропавшей книги. Только их смысл прежде до меня не доходил…»

Степан вздрогнул от стука двери. Пришел Леша Каманов.

— Не спишь еще? Ну, будет тебе завтра, Степок, от Сочельника. Прижмет он тебе хвост, командир! — весело объявил сосед. От него несло сивухой.

— Чего это прижмет? Откуда ты взял?

— Ну и взбесился он, когда узнал про комедию с Симаковой — как ты ее «охранку» порвал, а товарищ Калистратов ее потом опять выписал! Сказать, как он тебя называл?

— Ты или Сочельника где видел?

— Ясно, что видел, и ясно где: в райчека, когда мы с Богданом там пайки получали. Сочельник с кладбища могильщика привел под арестом. Видать, наперчил тот ему в яйца. Мать-покойницу оставил на теток, а сам с той контрой — в райчека.

— Кто сказал ему про «охранку»?

— Богдан. Сочельник пойдет завтра сам к Калистратову и заявит, что послал нас к старухе, только чтобы ее расспросить. А что там у нее было — это твое своевольство. Сказал, чтоб мы с Богданом вместе с ним пошли и подтвердили.

— И пойдете?

— А куда денешься? Он все равно устроит по-своему, уж будь уверен. Сочельник сказал, что всегда в тебе сомневался. Ты и медленный, говорит, и как товарищ говно, — все себе на уме, этот, как его… кулист, что ли? Ну этот, который себя любит…

— Эгоист! — раздраженно подсказал Степан.

— Вот-вот, он! И в политграмоте слаб. Ерунды всякой начитался, а дельными книгами, какие, например, товарищ Ленин пишет, не интересуешься.

— Ладно, хватит! Чего напился-то?

— Да опять же Сочельник. Тот его контра — еще и самогонщик. Он его с самогонкой вместе взял. Мы ее и изучили — как улику. Сочельник рассказал, что они там, на кладбищах, творят…

Кладбище! Темная комната и Леша на миг пропали, и Степан увидел пологий скат, освещенный полной луной, с раскиданными кусками мяса — мякоть, ребра, кости, как он это видел в мясных лавках, только здесь мясо было серое и мерзкое, потому что человечье. Он увидел отрубленные головы и сморщился от отвращения.

— Наше кладбище еще ничего, — сказал Линников. — Знаешь, какие еще бывают? — И он рассказал о шоде, а затем о рэпа, Нагорье и «книге тайн».

— Я вот о чем подумал, — сказал глубокомысленно Леша, когда Степан кончил, — опасные это занятия. Знаешь, как может получиться? Вся контра, которую мы никак не истребим, уйдет в подполье и научится этим фокусам. Нам тогда империалистических гнид и их пособников уже никогда не одолеть. Ведь они ни смерти, ни пыток не будут бояться. На любую диверсию — пожалуйста, на допросах — как стена. Да это что! А если они еще, как колдуны, волшебствам научатся? Они же под свою власть всех нас подомнут. Какая там свобода угнетенным — рабство наступит, какого еще не бывало!

— Ну и занесло тебя! Ты или в волшебство веришь?

— А что ты об этом знаешь? Вон тетка моя рассказывала, у них в деревне колдун был…

Степан ругал себя, что разболтался, — разве можно что сказать дураку?

— Знаю я эту твою историю, ты уже рассказывал — оборвал он Каманова. — Нагорье далеко. Туда просто так не доберешься, да и кто туда пойдет?

— Нагорье — Нагорье! Не о Нагорье я! — вспылил Леша. — Я о старухиной «книге тайн». Раньше ее монахи охраняли, а теперь кто? Книги сейчас на топку растаскивают, и ее уж точно кто-то в дом взял. А там — может, бросит в печку, а может — нет. В какие руки она попала — вот где гвоздь дела. Ты сам-то как думаешь?

«А ведь верно!» — подумал Линников. Первый раз он не знал, что ответить своему полуграмотному товарищу.

— Ты подумай-подумай, — снисходительно бросил Леша Степану и без всякого перехода ошарашил его еще одной новостью: — Богдан просил Сочельника помочь ему с комнатой. Известное дело, Сочельник — принципиальный, отказал. Говорит, другим еще хуже. Ты знаешь, у Богдана и так теснотища, а тут им на голову еще родня с Украины свалилась. Беженцы. В общем, я сказал Белянкину: пока родня не устроится, можешь к нам. Комната у нас большая, место для тюфяка найдется…

— Чего?! Ты меня спросил?

— Я здесь тоже хозяин! А он — наш товарищ! Ты не очень-то возвышайся, понял? Правильно говорит Сочельник, ты только за себя.

И опять не знал Линников, что сказать. Сосед победоносно посмотрел на него и объявил:

— Пойду спать!

Когда Леша утром проснулся, Степана в комнате не было. На столе лежало письмо.

«Каманов,

я думал сегодня ночью о нашем разговоре. Ты прав, книга Симаковой-Наламы очень опасная. Я решил ее разыскать и обезвредить. Отправляюсь в Тамбовскую губернию. Передай тов. Сочельнику, что я уезжаю на четыре дня, а то, что не спросился у него лично — прошу понимания: дело срочное. С товарищеским приветом, Линников».

Дорога от Боброва до Посада была горбатой. С последнего возвышения открылся вид на Благовещенский монастырь, стоящий на берегу Совути. К нему Степан сразу и отправился, войдя в село.

На улице не было ни души. Редко в каком окне светилось, народ уже спал. Было бы разумно первым делом поискать ночлег, но Степану не терпелось осмотреть монастырь. Улица, тянувшаяся параллельно берегу, вывела его ко входу в обитель. Ворота были сорваны. С территории раздался лай. Чекист вынул из кобуры револьвер и взвел курок.

Они налетели на него, как только он ступил на монастырский двор — одичавшие, тощие собаки. Отстреливая их, Степан истратил почти все патроны. Собаки были злые, он — тоже.

Эту войну Степан выиграл. Только один пес спасся, остальные были повержены. Несколько из них еще дергались и скулили. Чекист не стал больше тратить патронов — нашел палку и добил раненых, чтоб не мучились. Сам он был покусан, некоторые раны кровоточили. Ничего не оставалось, как отложить осмотр монастыря на завтра и идти искать прибежище.

Улица за монастырем кончалась. Недолго думая, Степан направился в крайний дом, смотревший на угол монастырской ограды, где горел свет. Светилось одно из трех окон. Поднявшись на крыльцо, чекист забил в дверь кулаком и скоро услышал за ней шаркающие шаги.

— Кто? — спросил из сеней старушечий голос.

— Уполномоченный ЧК Линников. Отворяй.

— Чего тебе? — продолжала спрашивать бабка.

— Раны перевязать. Отворяй, говорю!

— Так бы и сказал, — проворчала хозяйка и сняла засов.

В узкой, тесной горнице на лавке у стены сидел старик и плел веревку. Он взглянул на пришельца мельком и не прервал работы.

— Собаки в монастыре, что ли, покусали? — спросила бабка, оглядывая Степана.

— Они. Что стоишь? Воду принеси, и тряпки какие почище.

— Чего тебя в монастырь-то понесло? Там ничего больше нет, все уж унесли, что можно, — проворчала хозяйка и взялась за дело.

Перевязанный, накормленный, Степан спросил старуху:

— А кто живет за стенкой?

Оттого и был свет в одном окне, что горница была перегорожена.

Оказалось, что хозяева, старики Гридины, разделили дом для сына, который собирался жениться. Перед свадьбой тот попал в призыв. Ушел на фронт и не вернулся.

— Можно мне переночевать за перегородкой?

— Ночуй, — разрешила бабка и дала Степану ключ: в сыновнюю половину был отдельный вход со двора.

13

«Смерть — не самое страшное.

Боль — страшнее».

Я пришел к Хансу ван Сеттену с бутылкой красного вина.

— Я не употребляю алкоголь, — сказал он.

— Даже по случаю?

— Никогда. И по случаю алкоголь замутняет сознание.

Я пил свое вино, он — свой кофе.

— Конечно же, я хочу помочь твоей знакомой выехать из СССР, — объявил Ханс, — и в принципе намерен сказать «да», однако я хочу сначала обговорить кое-какие практические детали, прежде чем дам окончательный ответ.

— И я бы так поступил.

— Кстати, а что это за рукопись? Ты в прошлый раз только и сказал о ней, что она старая. Она — собственность Нади?

Резонный вопрос. Всякий нормальный человек хочет первым делом выяснить, не попадет ли он по недоразумению в темную историю. История «Откровения» была такой запутанной, что со стороны могла видеться только темной. Я упростил ее как мог и сместил акцент на благородную цель, с какой манускрипт вывозился в Голландию.

— Но если я положу рукопись в чемодан и таможенник ее обнаружит, это будет квалифицироваться как кража и контрабанда, верно? — уточнил Ханс.

— Вполне возможно. Однако это чисто теоретический вопрос. Ты не будешь причастен к вывозу «Откровения огня». Можно даже договориться, что официально — ты о нем вообще ничего не знаешь.

— Тогда рукописи не должно быть и в чемодане Нади. Если она поедет в Голландию вместе со мной и у нее обнаружится контрабанда, неприятности будут и у меня.

Он смотрел на меня чистыми глазами. Прямодушный, честный математик, он был всем хорош, кроме одного: он не уважал присущий жизни хаос, а может, и того хуже — бежал от него. Наверное, он собирался решиться на первую в своей жизни авантюру, что было похвально, однако, не умея иначе, он пытался и для нее вычертить линейный график. Я пошел ему навстречу.

— Ханс, можно обо всем так договориться, что всякие неожиданности будут исключены, и твой личный риск сведется к нулю.

— Нуль — это мало, — пошутил он. — Риск должен быть немного большим, скажем пять процентов. Однако в определенных вещах я его и правда хочу исключить, как, например, при контроле на границе. Теперь о финансовой стороне дела. Брак должен быть оформлен на основе раздельного владения имуществом, это кажется мне само собой разумеющимся. На что Надя собирается жить? Работу ей, как я думаю, не найти.

Мы договорились о сумме, которую я ежемесячно буду выделять в пользу Нади — Ханс назвал ее сам. На эти деньги можно содержать в Голландии только аскетов, но больше абсолютного минимума Ханс получать от меня не хотел — было похоже, что он искал не столько финансовой поддержки, сколько удовлетворения своему чувству порядка. Не возникло и жилищной проблемы: Надя могла жить у своего «супруга».

— У меня есть свободная комната, она может ее занять, пока не подвернется что-то другое. Важно, чтобы и соседи увидели, что мы живем вместе — нельзя исключить, что подлинность наших супружеских уз будет проверяться иностранным отделом полиции. Однако я хочу, чтобы Надя дала в твоем присутствии обещание, что будет рассматривать свою комнату в моей квартире не как собственное жилище, а как временную крышу над головой, и что она немедленно ее оставит, если это потребуется. Дальше: у меня самого гости практически не бывают, и я хочу, чтобы покой сохранился. Ну и конечно, она должна пользоваться наушниками, если захочет слушать музыку или смотреть телевизор. Я люблю тишину в доме. И вообще говоря, если у меня с Надей возникнут проблемы, я рассчитываю на твое вмешательство.

Я дал Хансу несколько обещаний, ответил на массу вопросов и выпил полбутылки вина, прежде чем он наконец сказал, что все теперь в порядке. Пожимая мне в дверях руку, ван Сеттен произнес с чувством:

— Я считаю ваш издательский план хорошим делом и буду рад вам помочь.

Ханс ван Сеттен был забавным парнем.

НАТАЛЬЯ

После службы к отцу Иоанну подошла вдова Почулова, церковный староста, с массой мелких хозяйственных забот Церковь уже опустела, а Почулова, многоречивая и дотошная, все еще держала иерея. Стояли у аналоя.

Отец Иоанн слушал старосту и держал в поле зрения две фигуры: неизвестного ему мужика с котомкой, переходившего на задах от иконы к иконе, и девицу в северном крыле, застывшую у образа Владимирской Богоматери. Девицу он знал. Она бросалась в глаза непомерно большой головой. В остальном это была обычная девица, простое, круглое лицо. На службах она всегда стояла впереди. Он не любил встречаться с ней глазами — она смотрела неприятно, в упор. Располагающее лицо, можно было бы сказать, если бы не этот ее недевичий взгляд.

Сейчас его молодая прихожанка стояла лицом к Богоматери и вроде бы молилась, но отец Иоанн чувствовал: неспроста она осталась в церкви.

Мужик ушел. И староста наконец кончила жаловаться на хозяйственные неурядицы. Попрощавшись с ней, отец Иоанн направился к северным воротам, и здесь его перехватила девица.

— Я хочу исповедаться, — заявила она, глядя в сторону. — Сейчас. Прямо здесь. Это очень важно.

Отец Иоанн спешил домой и почувствовал досаду, но дал девице знак продолжать.

— Я люблю вас, — проговорила она быстро. И покраснела. Глаз она все еще не поднимала, и слава богу: иерей покраснел тоже.

Он не знал, что сказать. И надо же — спасла все та же надоедливая Почулова. Она вернулась в церковь, что-то забыв доложить. Отец Иоанн сказал девушке:

— Через час я буду дома. Приходите ко мне, поговорим.

Тут она наконец подняла на него глаза: они были влажные, радостные. Девица кивнула в ответ и ушла. Откуда она, кто она — Иоанн не знал: эта особа появлялась у него на службах всего месяца два, не больше.

Она пришла к нему не через час, а через два, когда он уже думал, что тяжкий разговор его миновал, во всяком случае — на сегодня. Отец Иоанн только что пообедал и взялся вместе со своей женой Аннушкой разбирать счета, чтобы определить, права ли староста, и тут — стук в дверь.

— Опять Почулова! — сказала, посмеиваясь, Аннушка.

Иоанн пошел открывать. А за дверью — влюбленная в него девица.

— Простите, получилось чуть позже. Мне нужно было зайти домой, — оправдалась она.

Иерей повел гостью в горницу. Аннушка, привычная к неожиданным визитерам, приветливо поздоровалась с девушкой. Иоанн представил свою супругу.

— Наталья Симакова, — назвалась гостья и бесцеремонно оглядела хозяйку.

Аннушка поднялась с места и обратилась к мужу:

— Чай еще не остыл, принести?

Он одобрительно ей кивнул.

Иоанн указал Наташе на освободившийся стул жены, сдвинул счета на край стола и сел опять на свое место. Чай ждали молча, слушая доносившиеся с кухни звуки — дверь осталась открытой. Наконец появилась Аннушка с подносом. Разгружая его, она посмотрела на мужа с характерным смешливым прищуром. То же выражение лица мелькнуло в ответ на лице у Иоанна. Знак, данный друг другу супругами, не ускользнул от Натальи. А от священника не ускользнуло, что она вдруг сникла.

Отец Иоанн пододвинул к гостье вазочку с печеньем. Послышался приглушенный стук закрываемой Аннушкой двери. Наташа на вазочку и не взглянула. Девушка сидела неподвижно, уставившись в стол. Вдруг она зажмурилась, закачала головой из стороны в сторону и часто задышала.

— Ну что ты, Наташа, что ты! — Иоанн придвинулся к ней и по-отечески положил руку ей на плечо. Симакова его руку сбросила и ударила его недобрым взглядом:

— Ты свою жену любишь, верно?

— Верно, — отвечал он ей ровным голосом, не обращая внимания на ее ответное «ты». Он знал: девушка сейчас расплачется, и был готов к этому.

— Господи, какая же я дура! — вскрикнула Наташа и с размаху хлопнула себя ладонью по лбу. — Надо же такое надумать!

Нет, она не расплакалась, она была в ярости.

— Ничего не говори! — крикнула она иерею, в то время как он искал слова. — Ты понятия не имеешь, что значит вот так вот… слететь с обрыва!

— Имею, — возразил он. — У меня у самого была такая же история. Много лет…

Она не стала его слушать.

— Какая «такая же история»?! Не было у тебя такой истории! Ты что, знаешь мою историю? Да ты ничего не знаешь! Совершенно ничего! — Она резко перевела на него горячий взгляд. — А хочешь знать?

Отец Иоанн опустил глаза и сдержанно произнес:

— Скажи.

Гостья откинулась на спинку стула и посмотрела на него издалека. Она готовилась к реваншу.

— Ты думаешь, я только себя тебе предлагаю? — заговорила Наташа с деланным спокойствием. — Не только себя. Я хотела предложить тебе другую жизнь.

Он поджал губы, чтобы не улыбнуться, и не поднимал глаза, боясь, что они его выдадут. Не помогло: она почувствовала его.

— Смешно такое слышать, я понимаю! — воскликнула она, уязвленная.

Он попробовал исправить положение.

— Дочь моя, ты…

— Иди ты! — оборвала она его. — Ты мне сейчас не батюшка! Мне вообще попы не нужны. Я не в церковь ходила, я ходила к тебе. К тебе на свидание, понял?

Речи ее были вызывающие, а вид — жалкий.

— А теперь послушай меня, пожалуйста, — сказал он мягко.

Она перевела взгляд в сторону.

— Много лет назад я любил девушку. Я думал, что она — моя судьба. Но она любила другого. А я еще не знал Анны, моей жены…

— Не то все это, не то! — вскричала Наташа, вспрыгнув на своем стуле. — Я же сказала тебе, что разные у нас истории. Наплевать мне на твоих девушек, на твою жену! Что ты все про жену и про жену! Что тебе дала твоя жена? Она тебе даже детей не дала! — Священник отвел глаза от Симаковой. — А я бы дала тебе… Нет, ты слушай, ты слушай! Я бы дала тебе — тайны. Такие тайны, которые и патриарх не знает!

— Детей дает не жена, а Господь, — отвечал сдержанно Иоанн. О «тайнах» словно не слышал.

— Если хочешь детей, а их нет — это несчастье, — сказала Наташа жестко.

Иерей посмотрел гостье прямо в глаза и увидел в них злую усмешку. Он потерял к девушке остаток сочувствия и сказал, обрезая разговор:

— Несчастье может связывать людей сильнее счастья. Есть у тебя еще что-нибудь ко мне?

Выдержав паузу, она заговорила, глядя на него в упор:

— Тебе, конечно, известна молва о чудотворце Евларии. Его называют еще «кенергийцем».

У Иоанна поднялись брови.

— Он жил тайной жизнью. Что за тайны он скрывал — никто теперь не знает. Никто, кроме меня!

Священник опять отвел взгляд.

— Не веришь? Все, кто знал тайны Евлария, умерли. Последним умер скитник Никита. Он знал их из книги. Эта книга теперь у меня.

Голос гостьи звучал все громче. Иоанн теперь не спускал с нее глаз.

— Книга называется «Откровение огня». Написана монахом Михаилом. Евларий был первым кенергийцем, Михаил — последним.

Иоанн опустил веки, и его глаза заходили под ними из стороны в сторону. Наконец он снова взглянул на девушку и глухо спросил:

— Она у тебя дома?

— Она у меня здесь.

Наталья подняла с пола матерчатую сумку и достала оттуда книгу в темном кожаном переплете. Она открыла ее и повернула к Иоанну. Он увидел лист, исписанный мелкой скорописью.

— Можно посмотреть? — спросил иерей, одновременно потянувшись к рукописи.

— Нет, — резко ответила девушка. Она захлопнула книгу, положила ее обратно в сумку и встала. — Говоришь, несчастье связывает сильнее, чем счастье? Только лучше все-таки, чтоб счастье связывало, а?

— Как у тебя оказалась эта книга?

Наташа шла к выходу, игнорируя вопрос Иоанна. Он вскочил со своего места и остановил ее у двери.

— Ты должна ответить, как к тебе попала эта книга!

Она посмотрела на него заносчиво.

— По наследству.

— От кого?

— От Никиты. Скитника Никиты. Ты, между прочим, похож на него. Это-то и сбило меня с толку. Дай пройти.

— Скитник — значит монах. Имущество монахов принадлежит церкви.

Наташа побагровела.

— Ах вот ты о чем думаешь! Книгу у меня хочешь отобрать!

— Или сама не понимаешь, что такие книги нельзя держать мирянам? Тем более женщинам.

Она показала ему кукиш.

— Книга моя.

— Господь тебя накажет, — сказал Иоанн бессильно.

— Посмотрим, — произнесла она сквозь зубы.

И ушла.

На следующий день, вечером, в дверь Иоанна громко постучали. Он открыл — за дверью никого. У порога лежал конверт, на котором было написано только его имя. Он сразу догадался, от кого он.

«Отец Иоанн, я вела себя ужасно, простите, — читал иерей в письме. — Сейчас меня мучит совесть. Я хочу, чтобы вы это знали. Это не ваша вина, а моя собственная, что я в вас ошиблась, но сразу это не приходит в голову. После нашей встречи я не спала всю ночь, всю ночь думала. Откуда взялась эта мысль о нас, что мы друг другу суждены? В мае я услышала в Боброве от одной бабы, что в Кривинской церкви появился новый батюшка. Она сказала: „Хороший такой, ну прямо икона живая, только лицом светлее будет“. У меня от этих слов кровь закипела. В тот же день в твою церковь побежала. Увидела тебя: ты вылитый Никита. И такая сразу уверенность: мой. Мне жизнь как у всех не интересна. Был бы Никита жив и сказал бы мне — „иди ко мне жить“, я бы не раздумывала. Ты на него похож. Теперь знаю — только внешне. Ты обыкновенный. Ты жену и церковь ради особенной жизни не бросишь. Тебе особенная жизнь не нужна. А мне нужна. И она у меня будет. Не думай отбирать у меня книгу Никиты. Моя мать любила его. Отец их зарубил. Я их похоронила и книгу забрала себе. Я ее никому не отдам. Это чушь, что она не для женщин. Никита читал ее моей матери. Он читал бы ее и мне, если бы я не была тогда ребенком. Книга моя. Я хочу найти человека, с кем бы я могла прочитать ее от начала до конца. Но, может быть, еще лучше сделать это одной. Не для женщин эта книга, говоришь? Я буду первой кенергийкой. Я тебя больше не люблю, живи спокойно. Завтра я вообще перестану о тебе думать — я так решила. Наталья Симакова».

Иоанн закрыл глаза и взмолился: «Господи, надоумь, что делать». Он пошел было обратно в горницу, но передумал и вышел из дому. Пошел в церковь.

Аннушка прождала мужа до полуночи и, только когда пробило двенадцать, пошла его искать. Она нашла Иоанна в храме, распростертым на полу у аналоя. Супруги вместе вернулись домой и легли спать, но ни он, ни она заснуть в ту ночь не смогли — иерея мучил кашель. Врач, посетивший отца Иоанна утром, установил у него воспаление легких. Священник оправился только через месяц. В тот день, когда врач разрешил ему выходить, он заказал извозчика и отправился в имение Леснянка, принадлежащее Варваре Савельевне Артюшиной, которое находилось в восьми верстах от Боброва. Там проживала в качестве домоправительницы Наталья Симакова.

— Я этот день очень хорошо помню, — рассказывала отцу Иоанну Варвара Савельевна. — Когда это было? Восемь лет назад, полагаю. Нет, десять. Уже теперь десять лет будет, — она перевела взгляд с иерея на потолок и задумалась.

— Вы позволите открыть окно? — спросил он. Воздух был спертый.

— Окна не открываются. Заколочены.

«Как она так может жить?» — подумал Иоанн, обводя комнату взглядом в очередной раз. На окнах паутина, вещи разбросаны, ковер на полу грязный, на нем — крошки и мусор. Примечательно было, что всюду в комнате валялись книги, многие из которых были оставлены открытыми.

Варвара Савельевна сложила руки замком, положила их на голову и, закрыв глаза, погрузилась в свои раздумья. Иоанн увидел, что платье у нее под мышками порвалось, и смутился.

— Из всех чувств самое обманчивое — это чувство времени, вы не находите? — произнесла Артюшина из своего далека.

Иоанн мучился духотой, сидением в провалившемся, ухабистом кресле, неопрятностью хозяйки, ее многословием. Варвара Савельевна была меланхолична, рассеянна и временами казалась не в себе. При первом взгляде хозяйка Леснянки вызвала у иерея сочувствие. Но начали говорить — и его отношение к ней изменилось: себялюбка. Занята только собой. Ей только б мыслям своим предаваться, книжки читать да пустословить.

— Значит, вы знаете Наталью десять лет? — вернул отец Иоанн Артюшину к своему делу.

— Да, — подтвердила она и опять перескочила на другое: — А вы у нас недавно, верно? Я хорошо знала вашего предшественника, отца Иллариона. Где он теперь, кстати?

— Переведен в Воронежскую епархию.

— Это, наверное, хорошо для батюшки — из нашей глуши в Воронеж переехать?

— Кому как. Наталья, насколько я понял, попала к вам ребенком. Она старше вашей дочери Ирины?

— Они одногодки. А вам сколько лет, если позволите немного полюбопытствовать?

— Если только немного, — сказал Иоанн, пряча за улыбкой раздражение. Артюшина явно игнорировала его сан, но еще досаднее было то, что разговор постоянно съезжал на постороннее. — Мне двадцать восемь.

Варвара Савельевна проницательно прищурилась и спросила:

— Вы ведь не поповский сын, правда?

— Нет. У моего отца была лавка.

Ответ иерея добавил удовольствия его собеседнице.

— Сын лавочника в семинарии — это ведь необычно, верно? — спросила она. — Почему вы туда поступили?

— Я пошел в семинарию по зову души, — сухо сказал Иоанн.

— А как это было: «зов души»? — любопытничала дальше Артюшина.

— Если живешь неверно, вразрез с собой, со своей судьбой, душа все время ноет, — отвечал Иоанн словами одной из своих проповедей. — Если не обращать на это внимание, можно привыкнуть. Если же задумываться: что мне не хватает? что мне надо? куда душа меня зовет? — то в конце концов твое предназначение тебе откроется.

Варвара Савельевна слушала его с живым интересом.

— И вы это испытали лично?

— Конечно. Я был раз в церкви и увидел себя мысленно на месте батюшки. В душе сразу появилась радость. Это был ответ на все мои вопросы.

Артюшина улыбнулась, покачала головой с каким-то неуместным сочувствием, перевела взгляд на пол и в следующее мгновение бросила его обратно на иерея, вместе с вопросом:

— Скажите честно, сколько раз вы уже усомнились в верности этого ответа?

— Ни разу.

— Не могу себе это представить. И со мной бывало подобное. Думаешь, к примеру: это обязательно надо сделать! И делаешь. А потом понимаешь, что делать это было ни к чему. Я ни во что не верю. Я буду с вами предельно откровенна: я и в Боге сомневаюсь. Я его не понимаю.

— Кто же в силах постичь Божий промысел! — устало заметил Иоанн. — Кстати, а как Наталья оказалась в Леснянке?

— Вот именно, вот именно! — со значением произнесла Артюшина. — Судьба от Бога. Бога не постичь. Как же тогда постичь судьбу?

— Ее можно почувствовать.

— Но чувство может обмануть.

— Да, может, — обреченно подтвердил Иоанн. Видно, придется уходить ни с чем.

— Именно это я хотела от вас услышать! Именно это! — оживилась Варвара Савельевна и даже помолодела от возбуждения. — Чувства могут обмануть — а на чувствах держатся все наши самые важные представления: о себе, о других, о Боге! — Артюшина победоносно посмотрела на своего собеседника и заговорила спокойно: — Теперь о том, как оказалась в Леснянке Наталья. Предыстория такая. У нее есть отец и два брата, но она не хочет их знать. Она говорит, что отец убил ее мать. Так это или не так, я не знаю — эта девица часто врет. Фактом является только то, что она ушла из дому и побиралась весной 1861 года в Ряжске на почтовой станции. Там мы ее и встретили по дороге в Леснянку. Мы — это покойный муж, Ирочка и я сама. Муж в 1861 году вышел в отставку, и мы перебирались из Петербурга в имение. Когда меняли лошадей в Ряжске, Ирочка заговорила с нищенкой, грязной, вонючей, жалкой. Это была Наташа. Она казалась покладистой. Теперь уже давно известно, что это была хитрость. Ирочка загорелась: пусть Наташа поедет с нами и поживет у нас в Леснянке. Надо сказать, что мы с ней уезжать из столицы не хотели, но муж настоял. Ирочка стала упрашивать: «Возьмем Наташу хотя бы на недельку, чтобы первое время было с кем поиграть!» Я ее очень хорошо понимала — в глуши после Петербурга тошно, но была против. А муж — сжалился. Приехала Наташа на недельку, а осталась насовсем… Помню, вошла она в первый раз с нами в гостиную и спрашивает: куда можно сесть? Мебель еще в чехлах. «Подожди пока», — говорю. Она тогда садится на пол, открывает свой мешок, достает булку — и как зверек за нее. Мешок у нее был небольшой, но набитый. Я сказала ей в шутку: много у тебя харчей, на неделю точно хватит. А она так вдруг значительно в ответ: «У меня там книга». Потом я эту книгу увидела — какая-то старая рукопись, что-то церковное. Это меня тронуло: девочка тянется к хорошему. Но не прошло и пары дней, как Наташа показала свой характер. А Ирочка от нее как одурманенная. Эта нищенка так подчинила себе Ирочку, что мы сместились для дочери на второй план. Разлад усилился, когда умер муж. Он скоропостижно скончался через год после нашего переезда. Все пошло потом вкривь и вкось. Из-за нехватки средств пришлось уволить прислугу. Ирина и я без прислуги беспомощные. Наталья взяла домашние работы на себя. Можете представить, что она о себе возомнила. И не прогонишь — ведь ей за труды платить было не надо. И вот вам финал: моя дочь и Наталья вместе подались в Москву Конечно же, придумала это Наталья.

— Кто там у нее?

— Дронов.

— Кто он ей?

— Бог. Нет, я не шучу. Вот вы говорите все время: «Господь повелел», а она: «Дронов сказал».

— Кто он такой? Никогда не слышал это имя.

— Сам он говорит, что рабочий из Москвы. Но я не верю. Рабочие работают, а этот разъезжает. Наташа познакомилась с Дроновым в Боброве, в швейной мастерской Калитиной, она там подрабатывает. Этот «рабочий» туда приходил со своими листками, дал один и ей. Наталья показала листок Дронова Ирине. Они его от меня прятали, но я его все же увидела. Листок глупый, о каком-то царстве трудового народа. Не думала я, что эта чушь так изменит Ирину. «Я должна работать!» — объявила. «Работай здесь, — говорю. — Подними имение. Ведь все запущено, живем в долгах». Нет, «работать» для нее — другое. Если для себя — это не «работать». Поехала вместе с Натальей в Москву, к Дронову. Обе собираются зарабатывать на жизнь шитьем.

— Что ж, похвальное дело…

— Похвальное? Было бы похвальное, если бы не слепой фанатизм. Ведь они уехали не просто начать самостоятельную жизнь — это-то я бы как раз поняла и приняла. Нет, они уехали «служить народу». Почему бы этому народу здесь не служить? Да потому, что служить по-настоящему кому бы то ни было скучно. Интересны собрания с разговорами об идеалах, вся эта крикливая групповщина. Этот Дронов ведь организовал у себя в Москве какой-то кружок, и наши девицы собираются в нем участвовать, А вот мать поддержать в ее одиночестве, ее безысходности — о том и речи не может быть. Ирина, когда уезжала, мне столько жестокого, обидного наговорила — я и паразитирую на труде народа, я и никчемная, ничего не умею, и так далее. Она ведь меня теперь ненавидит. Это моя боль.

— Скажите, в Леснянке остались вещи Натальи?

— А почему вы так Натальей интересуетесь? — запоздало заинтересовалась Артюшина.

— Есть одна причина. Исповедовалась она у меня. Большего сказать не могу.

— Понимаю-понимаю, — пробормотала Варвара Савельевна. — Наталья все забрала с собой. Я думаю, она сюда больше не вернется. И слава Богу.

Извозчик, привезший отца Иоанна в Леснянку, встретил священника недовольным взглядом, но ничего не сказал. Иерей и забыл, что обещал держать его не больше получаса. На разговор с Артюшиной ушел целый час — вот уж не рассчитывал, что столько с ней проволынится. У Иоанна от усталости покруживалась голова. «Обратно!» — бросил он извозчику.

От рывка коляски священник упал на спинку сиденья и так, полулежа, остался сидеть. Закрыл глаза, дал душе отойти. Такое удовольствие — никого не слышать и самому молчать. Если бы еще мысли не докучали.

— Голубчик, — обратился Иоанн к извозчику, когда подъезжали к Боброву, — возьми дорогу на Посад, в Благовещенский монастырь. Мне надо еще туда заехать. Я останусь в Посаде, а ты отправляйся оттуда обратно в Бобров и завези от меня письмецо матушке. Понял?

Извозчик дернул в ответ головой. «Хороший мужик, — отметил иерей. — Надо будет не забыть написать Аннушке, чтоб хорошо ему заплатила».

Когда добрались до Благовещенского монастыря, отец Иоанн первым делом пошел в контору и попросил там перо и бумагу. «Дорогая Аннушка! — писал он жене. — Я нахожусь сейчас в Посаде и собираюсь на исповедь к отцу Прокопию. Я буду просить его оставить меня на время в монастыре. Чувствую, мне нужно уединение. Со мной творится неладное. Не могу сказать что — я сам этого не понимаю. Поехал от Артюшиной домой и не доехал — велел извозчику повернуть в Благовещенский монастырь. Прости меня, Аннушка. Нечисто в душе. И болезнь была от того. Я сделаю так, как скажет отец Прокопий. Тысячу раз прости. Господь с тобой. Иоанн».

Иерей запечатывал письмо с чувством, что что-то забыл.

— Матушка тебя не обидит, — пообещал он извозчику, передавая свой листок. И тут вспомнил, что не написал о вознаграждении. Экономная Аннушка наверняка будет торговаться с извозчиком. «А, да ладно!» — отстранился он от этой мелкой заботы.

Ни с кем не было Иоанну так спокойно, как с иеромонахом Прокопием. Он чувствовал себя с ним просто. Мысли, самомнение, себялюбие — все, что делает твердым и тяжелым человеческое «я», — становились неуместными в присутствии его духовника. А если «я» продолжало торчать в Иоанне и в беседе с ним, тот незаметно вынимал эту занозу.

Курносый, с щечками-яблочками, отец Прокопий не поражал чем-то особенным. Его наставления были смесью известных мест из Священного писания и житейской мудрости, и скажи их кто-то другой, они казались бы банальными. Выходя же из уст безмятежного монаха, общеизвестное приобретало значение «вечных истин».

Выслушав пространный рассказ своего духовного чада, отец Прокопий вздохнул.

— Беда сейчас с девицами. Раньше отцы-матери мне все о сыновьях плакались, теперь больше о дочерях.

— Может, книга Натальи и вправду из Захарьиной пустыни?

— Все может быть, — опять вздохнул отец Прокопий. Он посмотрел на иерея и добродушно усмехнулся: — Ну что ты взял на себя эту заботу? Твоя ли она?

— Да как же в стороне оставаться! Ведь считается, что поучения преподобного Евлария ушли в небытие — а они, выходит, записаны преподобным Михаилом!

— Не был инок Михаил преподобным, — поправил Прокопий. — Бражник он был, болтун, бесстыдник.

— Так-то оно так, но он все же мог записать поучения отца Евлария.

— Зачем?

— Чтоб не пропали.

— А что толку-то в записи бражника? Можно ли верить такой записи?

— Бражник он, конечно, бражник, но не только ведь. Разбойников-то отец Михаил раскаяться заставил!

Отец Прокопий вздохнул и сказал с сочувствием:

— Сын мой, уж очень ты россказням доверяешь. Молва о кенергийцах разошлась из Спасского монастыря, от захарьинских братьев, которые перебрались туда после пожара. Но что те иноки могли знать о затворниках? Да ничего. Все, что захарьинские братья порассказали о кенергийцах, — всего лишь их домыслы. Ты видел книгу, о которой говорила девица?

— Мельком.

— Чего так?

— Наталья мне ее в руки не дала.

Отец Прокопий покачал головой.

— У меня нет над ней никакой власти, — оправдывался иерей. — От церкви она отбилась. Эта книга ей голову заморочила.

— А что она о скитнике сказала?

— Только то, что ее отец его порешил. За связь с матерью.

Отец Прокопий перекрестился.

— Отче, я как увидел книгу Натальи, так сердце зашло. Отчего так? Измучила меня эта книга. И ночью нет мне от нее покоя — снится. Ведь Наталья мне ее предлагала — на условии, что уйду от жены и оставлю приход. Немыслимое дело, невозможное. Что делать, отец? Мысли о кенергийской книге рвут меня на части. Пусть отец Михаил — бражник, но поучения отца Евлария он знал. Пусть путано их записал, но разобраться все ж можно. Мучение думать, что его книга по рукам ходит. Здесь и кощунство может быть, и злоупотребление. Вот и думаю я, уж не требует ли Господь от меня жертвы? Страшное это дело, чтобы священник брак свой рушил, паству бросал. Но ведь другие ради Христовой церкви и не на такое шли! Пути Господни неисповедимы, разве не так? Может, это мученичество мое? Моя судьба? Сколько подвижников, мучеников правды Христовой даже детьми своими жертвовали…

— Господь с тобой, — остановил Иоанна отец Прокопий. — Надо же вздумать такое! В своем ли ты уме, что сравниваешь себя со святыми мучениками? Иль не разумеешь, что такие мысли от лукавого? Запрещаю тебе думать об этом. Отправляйся домой и выброси из головы Наталью Симакову и ее книгу. Иди.

Отец Иоанн припал к руке духовника и попросил:

— Позволь мне здесь, в монастыре, пока остаться!

— Это ни к чему. Возвращайся к пастве своей и супруге.

— Не могу я, отец, сейчас домой! — вскричал иерей.

Отец Прокопий внимательно посмотрел на него и сказал:

— Ладно, оставайся.

После того как Иоанн удалился, отец Прокопий отправил своего келейника к игумену узнать, когда отец Арсений может принять его по очень важному делу.

14

«Эта тревога, милый, не предчувствие,

это то, что таится за чувствами,

это мерцание воспоминаний.

Ты говоришь: „моя жизнь“,

я говорю: „твое забытье“.

Это ль не забытье,

коль не узнаешь голос Отца в отзвуках?

Это ль не забытье.

коль ничего не видишь в отсветах?

Это ль не забытье,

коль принимаешь за любовь желания?

В недрах памяти мерцают воспоминания —

воспоминание об Отце,

воспоминание об Огне,

воспоминание о Любви,

воспоминание об Игре».

Договоренность была такая: я встречался с Надей у метро Университет, мы вместе шли в находившуюся неподалеку кафе-закусочную, занимали там столик и начинали ужинать. Ханс должен был прийти в кафе минут на десять позже, как бы случайно нас там обнаружить и подсесть к нам.

По дороге Надя спросила:

— Скажи честно, ты заплатишь Хансу за услугу?

— Нет. Он поможет бескорыстно.

— Зачем это ему?

— Я же тебе уже говорил: ему приятно помочь. И нетрудно. Он хороший парень.

— Не понимаю: ввязываться просто так в брачную волынку? Что здесь может быть приятного?

— Не волынка приятна, помочь — приятно. Он идеалист. Не ломай голову — таких ребят, как Ханс, на свете много. Он считает несправедливым, что в одних странах люди имеют все, а в других — только проблемы.

— Он коммунист?

— По-моему, нет. Расслабься. Жизнь ведь и правда несправедлива. Считай, что Ханс тебе должен и хочет свой долг вернуть.

Надя хмыкнула — она не верила в идеализм.

— Можно тебя переключить на другое? — спросил я ее.

— Даже нужно, — сказала она с деланным вздохом.

— Мне кажется разумным сделать фотокопию «Откровения огня», прежде чем везти его через границу. Что бы впредь с книгой ни случилось, ее текст останется в сохранности.

— У кого — «останется»? — резко спросила Надя, словно уличала меня в дурных намерениях.

— У меня. Или ты мне уже не доверяешь?

— Я никому не доверяю! — раздраженно отвечала она. — И подожди ты с перевозкой книги, пожалуйста. Я сейчас об этом думать не могу, потом…

Мы появились в кафе около семи, за час до закрытия. Как и следовало ожидать, оно было полупустым. Полупустыми были и полки на раздаче. Я все же кое-что для себя нашел, а Надя взяла только кофе с молоком.

— Ты уже ела? — спросил я ее.

— Нет. Мне не хочется. Черт, курить-то здесь нельзя.

Мы сели за столик напротив входа. Я приступил к ужину.

— Как выглядит Ханс? — спросила Надя. Я удивился ее вопросу. — Ну и что, что ты его уже описывал. Я ничего уже не помню, скажи еще раз.

Так бесцеремонно она себя прежде не вела. Что ж, я мог понять: нервы, разочарования, неуверенность в себе, риск.

— Метр девяносто, блондин, большие серые глаза… — начал я.

— Навыкате? — перебила она меня.

Глаза у Ханса и правда были навыкате.

— Большой рот, губошлепый, можно сказать. Стрижка-бобрик, — дополнила Надя.

Это был портрет Ханса.

— Значит, я и правда видела его вчера в обед в университетской столовой, — сообщила она. — Я заходила к тебе в общежитие, но тебя не было. Пошла в столовую и увидела каланчу в свитере, похожем на твой. У тебя есть такой сине-зеленый свитер с молнией у ворота, вот и у него такой же. Между прочим, Ханс мне понравился, — сообщила Надя, пристально глядя на меня.

Вот уж не подумал бы, слыша, как она описывала его внешность. Тут мы увидели Ханса.

Он вошел в кафе и остановился в дверях. Я помахал ему рукой. Ханс тряхнул в ответ головой и направился к нам. Я взглянул на Надю и поразился перемене: она теперь сияла — ни растерянности, ни усталости. Ханс подал ей руку и представился.

— А я вас вчера видела, — приподнято сообщила она ему, когда он устроился за нашим столиком. — Я так и подумала, что это вы. И вы, по-моему, обратили на меня внимание.

Ханс бросил на меня беспомощный взгляд. Я ничего не сказал. Комедия, которую Надя зачем-то стала ломать, была и для меня неожиданностью. Мы собрались, чтобы втроем коротко, по-деловому обговорить условия Ханса и план общих действий.

— Вы курите? — спросила Надя Ханса.

Он не курил.

— И никогда не курили?

— Никогда.

— Ах, как же мне тогда вам объяснить, как я сейчас мучаюсь. Здесь нельзя курить. Можете представить, что значит для курильщика в такой момент, как сейчас, не иметь возможности затянуться?

Она вела свою игру грубо, не обращая на меня внимания.

— Да, я понимаю ваше положение, — простодушно подтвердил Ханс.

— Правда? Ловлю вас на слове. Я знаю, что вы еще должны ужинать. Я, между прочим, тоже. Давайте перейдем в ресторан, где можно курить. Здесь есть один поблизости. И он очень даже ничего.

Ханс растерянно взглянул на мою тарелку.

— Берт, я думаю, ты не против, если мы тебя здесь оставим? — спросила Надя. — Ты ведь все равно собирался уходить.

Такого я Наде не говорил. От ее наглости я на мгновение потерял дар речи. Этого мгновения ей было достаточно, чтобы встать и протянуть руку Хансу. Совершенно дезориентированный, он тоже поднялся со стула.

— Подожди-подожди, — остановил я Надю. — Кое-что нам надо обсудить втроем.

Ханс освободил свою руку из Надиной.

— Надо? Кому? — Надя посмотрела на Ханса с деланным удивлением. — Вам?

Он что-то промямлил.

— Мне, — сказал я.

Надя взяла Ханса под руку и невинно обратилась ко мне:

— Тогда, может быть, в другой раз? Мне бы хотелось сначала все обсудить с Хансом вдвоем. Вы не против? — спросила она его.

И я на месте Ханса не нашелся бы, как возразить. Они ушли.

До моего отъезда оставалась почти неделя. Найти другой день для разговора втроем большой проблемы не представляло. Я рассчитывал, что Надя после ужина с Хансом сразу же позвонит или зайдет, но она пропала. Мне по-прежнему были неизвестны ни ее домашний телефон, ни адрес. Я зашел к Хансу в надежде, что ему она свои координаты дала, — но нет, и он был в том же положении.

— Надя боится, что ее телефон прослушивается, и потому не хочет, чтобы я ей звонил. У меня сильный акцент, — объяснил Ханс. Он повторял Надины слова, не задумываясь, можно им верить или нет.

— Как вы тогда поддерживаете связь?

— Надя сказала, что сама позвонит мне.

— У вас уже был контакт после первой встречи?

— Пока нет.

Что ж, удивляться не приходилось.

— Мы, кстати, тогда, в ресторане, обо всем договорились, — сообщил Ханс и стал выравнивать ладонью стопку книг на столе.

«Господи, да она его охмурила», — подумал я, следя за ним. Можно было догадаться, что рестораном их знакомство не ограничилось.

— И о брачном контракте вы договорились? И о порядке развода?

— Да-да, обо всем.

— А как насчет пользования комнатой в твоей квартире? Ты, я помню, хотел обговорить это дело при свидетеле.

— Она согласна на все мои условия, никаких проблем, — поспешно подтвердил он и это.

— И на «пособие» от меня согласна? — поинтересовался я. — Я ей об этом еще ничего не говорил.

Ханс порозовел.

— Я теперь думаю, что в твоей финансовой поддержке необходимости нет. Расходы предстоят не такие уж большие, я могу взять их на себя.

— Есть ли в таком случае необходимость что-то обговаривать втроем? — спросил я во избежание недоразумений. Как и следовало ожидать, такая необходимость отпала. Я мог устраниться от этого дела. Однако оставалось еще другое: снятие копии с «Откровения». Нужно было во что бы то ни стало убедить Надю пойти на это. В тот же день я поехал в 1-ю Градскую больницу. Там мне сказали, что Надя уволилась.

За несколько дней до отъезда я принимал гостя: Гальчикова из Московской патриархии. Он пришел «попрощаться и вручить мне сувенир на память о нашем знакомстве» — так он назвал мне цель своего визита по телефону. Войдя ко мне в комнату, Гальчиков первым делом попросил поставить музыку. Радио, проигрыватель или магнитофон были средствами против прослушивания, которому, по всеобщему убеждению, подвергалось все общежитие. Я завел первую попавшуюся пластинку.

Сувениром оказался альбом Троице-Сергиевой лавры в Загорске, где находится Духовная академия. Я поблагодарил Гальчикова за подарок и предложил ему коньяку. Он не отказался. Мы чокнулись.

— Давайте выпьем за «Откровение огня»! — предложил он. — Оно свело нас друг с другом.

Мы выпили, как полагалось, до дна и поставили наши пустые рюмки на стол, после чего мой гость попросил:

— Налейте сразу по новой. У меня есть еще один тост. — На его щеках появился румянец, энтузиазма в глазах поприбавилось. — Я хочу сейчас выпить за вас, — объявил он. — Вы хороший человек. Но я думаю, что вы глубоко одинокий человек. Это оттого, что вы полагаетесь во всем на себя. Вы думаете, что все в вашей жизни зависит только от вас. Такой образ мыслей приводит к беспросветному одиночеству. Я знаю, что говорю. Я сам через это прошел.

— «Кажется все, в том числе — одиночество», — сказал я. Он посмотрел на меня озадаченно.

— Вы что-то цитируете?

— Да нет, я сказал это просто так.

Мы опять опустошили рюмки, и мой гость спросил как бы между прочим:

— Есть ли какие-нибудь новости об «Откровении огня»?

Лгать ему мне было проще, чем Глебову, но все-таки…

— Вы ставите меня в трудное положение, — сказал я. — Я не могу ответить ни «да», ни «нет». Дело в том, что я связан обещанием пока ни с кем не говорить об «Откровении».

Глаза у Гальчикова вспыхнули как лампочки.

— Скажите только, сдвиг значительный?

— Я не могу вам сказать даже это.

— Усвоил! — воскликнул Гальчиков радостно. — Вы это дело не оставляйте! И не давайте водить себя за нос! Наши учреждения это могут.

— Я это знаю.

— Вы вряд ли знаете, как они могут водить людей за нос.

Он приблизился ко мне и прошептал:

— Не отступайтесь от «Откровения». Это и правда очень своеобразная рукопись. — С этими словами Гальчиков подвинул ко мне свою рюмку. — Вы и в свой «наперсток» налейте, — потребовал он.

Опустошив рюмку, мой гость приложил ладонь ко рту, опустил глаза и ушел на несколько мгновений в себя.

— Хорошо зажгло, — сообщил он наконец удовлетворенно. Я это и сам видел: покраснели не только его щеки, но и глаза. Гальчиков кивнул на бутылку с остатком коньяка. — Тоже ведь огонь. Дети ли, взрослые — все любят поиграть с огнем, кто с каким.

Он посмотрел на меня проникновенно и произнес с ударением:

— «Откровение огня». С каким огнем играли кенергийцы? Синод дважды отправлял в Благовещенский монастырь запрос по поводу «Откровения», в 1873 году и в январе 1917 года. Последний был реакцией на известную вам заметку в «Историческом вестнике» 1916 года — на нее тогда обратили внимание самого митрополита. Этот запрос остался без ответа: через месяц в России произошла Февральская революция, потом — Октябрьская, и монастырей не стало. Иными словами, мы не располагаем подтверждением из Благовещенской обители, что сообщение в «Историческом вестнике» отражает действительность. Однако мы знаем доподлинно, что рукопись была там в 70-х годах прошлого века, во времена игумена Арсения — это он, кстати, положил начало прославившейся потом монастырской библиотеке. Отцу Арсению и был направлен первый запрос Синода. Вопрос об «Откровении огня» возник в связи с жалобой на игумена. Ее написал некий иеромонах Киприан из Москвы. Один из его духовных чад, семинарист, покаялся ему в непозволительной охоте за «книгой тайн». Он занялся этим делом не для себя, а для своего дяди — им же был не кто иной, как отец Арсений. Игумен Арсений узнал, что «Откровение огня» находится в Москве, в руках одной девицы, и послал к ней своего племянника, с тем чтобы тот выманил у нее эту книгу любой ценой. Я не буду вам называть все подробности, скажу только, что дело было грязным. Я ознакомился с жалобой Киприана лично и выписал из нее то, что касалось «Откровения огня». Как вам нравится, например, такое…

Гальчиков достал из внутреннего кармана пиджака записную книжку, полистал ее и, остановившись на одной из страниц, зачитал:

«Сию книгу сочинил неуч, Священного писания не знающий, слепец, наших грехов не видящий, дерзкий скоморох, над нашими надеждами надсмеивающийся. Называет себя иноком, а страх Господень отвергает. Хоть бы раз признал некудышность своего умишка — какое там! Какой-то белый огонь в себе удумал. Этот гордец и писанину свою назвал „Откровение огня“. Сжечь бы ее надо было настоящим огнем, а игумен Арсений самолично на ту книжонку польстился и вот уже два года ее у себя прячет…»

Убрав записную книжку, мой гость добавил:

— Конец истории туманен. Отец Арсений написал в Синод, что жалоба иеромонаха Киприана — поклеп. За рукописью из Захарьиной пустыни он никогда не охотился. Книга действительно попала к нему несколько лет назад, но произошло это по чистой случайности, к чему его московский племянник не имел никакого отношения. Зачем тому потребовалось так кощунственно клеветать на родного дядю — для него загадка. А что касается «Откровения огня», то он тоже счел эту книгу вздорным бредом и сам поступил так, как предлагал сделать его обвинитель: сжег ее. Позже появились основания усомниться в чистосердечности отца Арсения, но тогда, в 1873 году, его ответ показался Синоду убедительным. Больше сорока лет после этого инцидента об «Откровении огня» не было произнесено ни звука. И вот наступил 1916 год. Благовещенский монастырь возглавил отец Евгений, последний его игумен, стремившийся прослыть просвещенным клобучником. Наезды столичных профессоров ему льстили. Он хвалился перед ними редкими книгами, и весть о тайной кенергийской рукописи дошла до Московского и Петербургского университетов, а оттуда проникла в «Исторический вестник». И снова встал вопрос об «Откровении огня». В университетских кругах возникли всякие спекуляции. Наши гуманитарии всегда чувствовали себя сиротами без бенедиктинцев и доминиканцев. Вот и ухватились: кенергийцы! И назвали этих кенергийцев «орденом». В действительности же можно говорить только о том, что в Захарьиной пустыни была написана книга мистического характера под названием «Откровение огня».

— То есть «бесполезная книга», — заметил я.

— Кто это сказал?

— Вы.

Гальчиков задумался.

— Так это я сказал от себя. — Он хмыкнул и пояснил: — Я плохой дипломат. Говорю и сам же забываю. Да и дипломатия здесь, в сущности, ни к чему. Какой тут секрет, что «Откровение огня» интересует и нашу Духовную академию, и… Ну не буду заходить далеко в своей откровенности, да и вам это тоже ни к чему. Вы только не думайте, что я перед вами кручу-верчу. Я с вами по-честному.

Он со стуком поставил свою пустую рюмку рядом с моей, тоже пустой. Я наполнил их, и мы опять выпили.

— Я сам такие книги и правда считаю бесполезными. Все, что мне надо, я нашел в Священном писании и больше ничего не ищу. Мне так называемые «тиски церкви» не мешают — даже наоборот. Видели, как взлетают птицы? Они сначала сожмутся, а потом раз — и оторвались! Мы так не можем. Вот чтобы наш дух смог взлететь, церковь и сжимает нас. Церковное послушание дало мне то, что не даст никакая личная свобода. Но бывают другие случаи. Среди новообращенных сейчас стало много интеллигентов. Так вот им-то в православии и не хватает дополнительных «откровений». Благая Весть ведь проста. Эта простота их пугает. Многие из наших неохристиан теперь копаются в духовно-философской литературе начала века, увлекаются Булгаковым, Бердяевым, Флоренским. Я сам через это прошел — к счастью, быстро. И потому знаю, что говорю: самое страшное для раздутого «я» — это простота. Вы не думаете?

— Я думаю, что Благая Весть не проста.

— А она — проста, — заверил он меня с безмятежной твердостью человека, знающего абсолютную истину. — Меня это даже тронуло.

— И еще я думаю, что церковь не получит кенергийское «Откровение» обратно, — добавил я.

— Вы имеете в виду оригинал? — уточнил Гальчиков. И сказал с нажимом: — Что касается оригинала «Откровения огня», то он, естественно, должен храниться в АКИПе.

Иными словами, его начальство вполне удовлетворила бы копия кенергийской книги, — так я это понял. «А что, если такой вариант устроит и Надю?» — мелькнула у меня мысль. Дать мне сфотографировать «Откровение огня» ей почему-то не хочется. Может быть, она согласится оставить копию рукописи в библиотеке Духовной академии?

Мы с Гальчиковым стали прощаться.

— Давайте и дальше поддерживать контакт друг с другом, — предложил мой гость. Я вручил ему свою визитную карточку и спросил:

— Как ваша дочь Анюта?

— Все фокусничает, — сказал он любовно.

Я увидел Ханса еще раз перед самым отъездом. Он пришел ко мне в субботу вечером с парой писем, которые я должен был захватить с собой в Голландию. Надя так и не дала о себе знать — ни мне, ни ему.

— Может быть, с ней что-то случилось? — спросил меня Ханс. — Я не думаю, что Надя вдруг решила разорвать наш контакт. Мы переговорили обо всем, проблем нет. Кроме, пожалуй, одного небольшого разногласия: Надя хочет, чтобы рукопись вывез я. Я сказал ей, что это слишком рискованно и лучше придумать что-нибудь другое. Может быть, это ее разочаровало? Рукопись для нее, в конце концов, самое главное. Как ты думаешь?

Ханс стал выглядеть моложе своих лет: Я успокоил его. Надя появится. А что касается вывоза «Откровения огня», то здесь мог помочь один мой знакомый, Вим Харрисон, который работал в голландском посольстве. Он часто ездил из Москвы в Гаагу и мог провезти через границу кенергийскую рукопись. Я уже разговаривал с Вимом на эту тему. Надя об этом пока ничего не знала. Я дал Хансу телефон Харрисона, сказал, что надо сделать, и попросил:

— Убеди Надю снять копию с «Откровения» и оставить ее дома или у друзей.

О других вариантах больше думать не приходилось.

— Да-да, конечно, — пообещал Ханс.

Я улетал в воскресенье утром. Шанс, что моя компаньонша еще удивит меня своим появлением в аэропорту, был минимальный, но он все же был — она любила удивлять. Надя не объявилась и в Шереметьеве. Я не понимал ее поведения, но был уверен, что с ней все в порядке и рано или поздно она даст о себе знать. Оснований для такой уверенности у меня не было, тем не менее я не сомневался, что увижу Надю в Амстердаме.

НАТАЛЬЯ

Вещи были собраны. Что теперь? Наташа находилась дома одна. Она оглядела комнату, которую делила с Ириной, такую же пасмурную, как вечер за окном. Вспомнила: надо еще убрать все с полок в шкаф. Двигаться не хотелось. «Успеется. Выпью сначала чаю». Но идти на кухню и кипятить воду тоже не хотелось. Наташа вылила остаток из заварного чайника и стала пить чай неразбавленным и холодным.

— Что меня гложет? — спросила она в пустоту.

Завтра ее группа выезжала в Курскую губернию, старшая — она. Может, глодала неуверенность в себе? Наташа представила себя идущей по проселку между Ириной и Сергеем и отметила, что щемящее чувство от этой картинки сильнее не стало. Может быть, ее глодала неуверенность в этой затее? Нет, только не это. Задумано великое дело — поход социалистов в народ, — и участвовать в нем — настоящее счастье.

— Да, я счастлива освободиться от мыслей о себе и жить для России! — выкрикнула Наташа, но легче не стало.

Дронов сказал, что этим летом тысячи студентов и молодых рабочих отправятся в деревни и будут готовить крестьян к революции. Все участники дроновского кружка вызвались участвовать в походе. Дронов считал, что работать втроем — самое лучшее, и было решено разойтись по разным губерниям группами-тройками. Каждый кружковец должен был привлечь к делу двух знакомых и возглавить свою тройку. Наташа отправлялась под Курск с Ириной и ее новым ухажером Сергеем.

«Может быть, меня пугает ответственность?» — спросила себя Наташа и сразу же поняла: опять не то. Взять ответственность на себя ей как раз хотелось. Нет, в себе она нисколько не сомневалась. Если в ком Наташа и не была уверена, так это в Сергее. Она уже давно жалела, что согласилась на него. Теперешний кавалер Ирины вызвал у Наташи неприязнь в первый же день знакомства. Закрытый тип. И взгляд холодный. Ко всему прочему — семинарист. Семинаристов Наташа недолюбливала: догматики в своих семинариях, догматики в революции. В сущности, она никогда бы не согласилась на Сергея, если бы не соображения конспирации. Его участие в походе было для конспирации плюсом. Сергей и Ирина будут выдавать себя за мужа и жену, она сама станет сестрой и свояченицей. Кустарь-ремесленник с женой и свояченицей, задумавший основать дело, крестьян не насторожит. Все трое выучились красильному делу.

Наташа заметила, что ком у нее в горле стал тяжелее, когда она задумалась о конспирации. «Уж не страх ли ареста это у меня?» — озадачилась она. Она представила, что конспирация подвела и деревенский староста с прихвостнями связывают их всех троих и везут на телеге в уездную жандармерию. Дальше — суд, потом тюрьма, несколько лет одиночки. Представив себя в темной клетке без книг, без разговоров, без дела, Наташа вскочила со стула и прошла к окну. «Лучше виселица, чем такая пустота!» Она посмотрела вниз и сказала себе: «Так вот я чего боюсь — пустоты!»

Во дворе никого не было. Наташа скользнула взглядом по деревьям и отвернулась от них. «А почему я ее боюсь? Да и не может быть полной пустоты даже в одиночке. Мои мысли, мои знания, мои воспоминания — все это всегда со мной! Разве я пустая?..»

Раздался стук в дверь. Это был Сергей — нежданно-негаданно.

— А Ирины нет, — объявила Наташа ему на пороге.

— Я ее немного подожду. Ты не будешь возражать?

И, не дожидаясь приглашения, Сергей прошел в комнату. Он увидел на столе чайник и сказал:

— Чаю бы я тоже выпил.

— Чаю больше нет, — объявила Наташа.

— Тогда я пойду его поставлю.

Наташа проводила Сергея взглядом до двери и остановила вопросом:

— А ты разве не знал, что Ирина сегодня будет у Дронова?

Сергей хлопнул себя по лбу.

— Забыл. Ты сказала — и вспомнил.

Семинарист вышел из комнаты, а Наташа села за стол и подумала: «А актер он плохой. Что ему надо?»

Когда пили чай, Сергей посмотрел на полку над Наташиной кроватью и спросил:

— Эти книги — все твои?

— Да.

— Своеобразная библиотечка.

— О чем мы, собственно, говорим? — раздраженно спросила Наташа.

— Обо всем.

— Терпеть не могу пустых разговоров.

— А еще чего?

— И еще много всего.

— Много всего, включая меня.

Наташа посмотрела не него недобро, в упор и сказала:

— Мы идем дело делать. Давай тогда и разговоры вести о деле.

— Ладно. Вопрос по делу: за что ты меня так не любишь?

Наташа с шумом вздохнула и отодвинула от себя стакан.

— Ненависть, как и любовь, мешает делу. Я тебе всего-то и предлагаю разобраться в отношениях в интересах дела, — спокойно продолжал Сергей. — Скажи прямо. В своем духе.

— Хорошо, я скажу. Я тебе не верю. У тебя на уме не революционная работа, а что-то еще.

— Ты имеешь в виду — сейчас?

— Я имею в виду — всегда.

— Я могу тебе сказать, что у меня на уме сейчас. Подготовка к отъезду. Я только что был на другом конце Москвы, в Никольской церкви в Хамовниках. У меня там знакомый дьячок. Я отвез ему на хранение кое-что из своих вещей: письма, документы, бумаги. Все может случиться. Если придут с обыском, ничего важного не заберут. Я могу и твои вещи туда отвезти, хочешь?

Наташин взгляд, все еще оставаясь на Сергее, опрокинулся. Подумав, она ответила:

— Мне нечего прятать. Что мне надо — это спокойно собраться.

Сергей поднялся. Похоже, что он был разочарован. Попрощавшись до завтра, семинарист оставил Наташу одну.

«Напрасно я отказалась от Никольской церкви», — пожалела Наташа. Среди ее вещей была одна, которую стоило бы поберечь. «А! — отмахнулась она от беспокойной мысли. — Будь что будет! „Откровение огня“ — это прошлое. Во всех смыслах — прошлое. Теперь для меня главное совсем другое».

Группа нашла себе пристанище в селе Нахабине Курской Губернии. На его окраине стояла пустой бывшая школа. Там и обосновались Наташа, Ирина и Сергей с разрешения нахабинского помещика Куликова, дед которого первым в уезде занялся образованием крестьян. Прогрессивный Куликов-внук, успевший построить в Нахабине новую школу, симпатизировал социалистическим идеям. Ему понравилось, что энергичные, толковые красильщики хотели не только основать дело, но и научить крестьян «экономической грамоте». Помещик посоветовал им как можно меньше афишировать их «экономический кружок» во избежание неприятностей со стороны уездных властей, которые относились подозрительно ко всякой просветительной работе среди крестьян. Наташа пообещала Куликову, что они будут проводить занятия под видом вечеринок.

Лучших условий для работы было не придумать, и ячейка смогла открыть свой кружок уже через неделю после приезда в Нахабино. Для занятий приспособили бывшую классную — большую комнату, где раньше размещалось по тридцать-сорок детей. Теперь здесь собирались каждый вечер шесть-восемь мужиков, большинство — молодые, грамотные, с намерением развернуться. Чаепитие перед углублением в учебный материал было идеальной возможностью завести разговор о жизни.

Некоторое время спустя после начала занятий с крестьянами Наташа, Ирина и Сергей сидели у себя и обсуждали: хорошо ли это, что большинство кружковцев мечтают просто-напросто разбогатеть. Через открытое окно классной раздались громкие бабьи голоса. Ирина выглянула на улицу и сообщила:

— Пять баб. Среди них, по-моему, Катерина, жена Дениса Поелова. Уж не к нам ли?

— С чего бы? — недоуменно воскликнула Наташа.

— К нам, — объявила Ирина. — То ли друг с другом ругаются, то ли нас ругают.

— С чего это им нас-то ругать? — снова удивилась Наташа.

Дверь открылась, и первой вошла неизвестная им полнотелая баба в грязном сарафане, за ней — другие. Среди них и правда была Катерина Поелова — единственная, кто выглядел смущенной. Предводительница в сарафане сказала Сергею:

— Слышь, мужик, выйди — у нас с твоими бабами свой разговор.

— Какой еще разговор? — спросил Сергей.

— Выйди по-хорошему, а то вышибем. Нас тут много, а ты один.

— Оставь нас, свояк, дай нам поговорить, — сказала повелительно Наташа.

Сергей усмехнулся и послушался.

Как только он переступил порог, баба в сарафане закрыла дверь на засов. Наташа с деланным спокойствием обратилась к жене их первого кружковца, кузнеца Поелова:

— Вы чего, Катерина?

— Дивишься, что бабы пришли? К мужикам все небось привыкла, — отвечала вместо Катерины предводительница. — Мы вам, задрыгам, сейчас покажем, как мужиков от семей отбивать!

Прокричав угрозу, она тут же кинулась к Наташе и схватила ее за волосы. К бабе в сарафане присоединились две другие, остальные наскочили на Ирину. Крестьянки били девушек, царапали, плевали им в лицо. Теперь и Катерина рассвирепела, как все. Кричащая, визжащая куча мала барахталась в классной несколько минут, потом рассеялась. Наташа и Ирина остались на полу одни. Там и нашел их Сергей, когда вернулся в избу.

Он опустился на корточки возле Ирины и перевернул ее.

— Господи! — вырвалось у него, когда он увидел ее лицо.

Его «жена» разразилась рыданиями. Наташа задвигалась и поднялась на колени. И у нее были синяки под глазами, а щеки расцарапаны.

— Возьми себя в руки, — сказала она Ирине. — Это борьба, ты знала.

— Борьба — кого с кем? — вскричала Ирина.

— Старого с новым! — ответила Наташа.

Ирина делано рассмеялась. Сергей отвел от девушек взгляд, поджав дрогнувшие губы.

— Мы сами виноваты! — объявила Наташа. — Всю работу направили только на мужиков, бабам же — никакого внимания! Их возмущение мы должны признать справедливым!

Ирина отпрянула от Сергея и забила кулаками по полу.

— Хватит! Хватит! Нас бьют, а мы виноваты?! Что за чушь! И все остальное — такая же чушь! Все! И что народ добрый, и что он всегда прав…

— Ты что, с ума сошла? — вскрикнула Наташа.

— Вон в Покровке на этой неделе один крестьянин другому из зависти амбар поджег…

— Замолчи, я не хочу этого слушать! — перекричала Наташа подругу.

— А почему — «не хочешь»? Потому что сама понимаешь, что мы поверили в чушь?

«Неужели им не больно?» — удивлялся Сергей, державшийся в стороне от перепалки. Наконец повисла зловещая тишина, и Наташа сказала с неестественной отчетливостью:

— Так вот ты какая на самом деле. Вон отсюда! Немедленно!

Сергей вмешался:

— Кончайте сходить с ума!

Наташа не обратила на него внимания.

— Лицемерка! — крикнула она Ирине. — Все твое «служение народу» — лицемерие! Забирай свои вещи и убирайся отсюда! Я не хочу больше с тобой иметь ничего общего.

— Зачем ты гонишь Ирину? — опять вмешался семинарист. — И куда она пойдет в таком виде?

— Я и сама не хочу больше оставаться с этой самодуркой, — заявила Ирина Сергею. — Вместе уйдем, хорошо? Очень прошу, не уговаривай! Я решила. Деньги на поезд есть, что нам еще?

Сергей встал.

— Я пойду к Денису Поелову, договорюсь, чтоб довез до станции.

Ирина вышла из дома вместе с Сергеем и осталась ждать его на улице. Скоро она увидела телегу Поелова, направлявшуюся в ее сторону, и пошла ей навстречу. Здороваясь с Ириной, Денис скорчил гримасу, но ничего не сказал. Сергей, сидевший рядом с ним, соскочил с телеги и помог «жене» забраться на его место. Поцеловав ее три раза в щеки, он проговорил:

— Благополучно доехать!

— А ты?! — опешила Ирина.

— Нельзя в этих обстоятельствах оставлять Наташу одну, — сказал невозмутимо Сергей. — Ты же сама понимаешь.

— Нет! — вскричала Ирина. — Я ничего не понимаю!

Сергей дал Поелову сигнал трогать. Лошадь дернулась с места и пошла. Ирина очумело уставилась на оставшегося на дороге Сергея. Он махал ей рукой.

На следующий день Наташа готовилась к очередной «вечеринке». Глядя перед собой, она говорила, чеканя каждое слово:

— Русский мужик не эгоист, не хищник, он природный социалист… — Здесь Наташа запнулась и посмотрела в лежащий на столе листок с текстом.

— Не каждая девушка отважится, как ты, выступать с разбитым лицом, — заметил наблюдавший за ней с кровати Сергей. Они находились в бывшей учительской, служившей группе общей жилой комнатой.

Наташа усмехнулась.

— Ты по-прежнему недооцениваешь крестьян, — сказала на это Наташа. — Я уверена, что происшедшее не помешает, а наоборот, еще больше сблизит нас с крестьянами. Они почувствуют, что мы ничем не поступимся ради нашего дела. Самоотверженность и преданность — заразительны.

Мужики начали собираться еще до назначенного для «вечеринки» времени. Сергей перебрался в «классную», как только там появились первые гости. Наташа прислушивалась из «учительской» к гулу голосов и гадала, сколько же человек пришло. Сергей заглянул к ней и сообщил:

— Народу собралось полно.

— Сколько? — нетерпеливо спросила Наташа, не придавая значения его озабоченному лицу.

— Уже четырнадцать человек.

— Это в два раза больше, чем в прошлый раз! Ага, я тебе говорила! Они хотят дать понять, на чьей они стороне!

— Здесь, я думаю, другое… — начал Сергей и недоговорил: открылась дверь, и в проеме появился Миша Мочкин, один из постоянных кружковцев.

Он посмотрел на Наташу, сморщился и пропел: «О-го-го!»

— Тебе чего? — одернул его Сергей.

— Да вот заждались. Что ж хозяйка-то не идет? — игриво отвечал Миша.

— Иду, иду! — поднялась с места Наташа.

Ее появление в классной было встречено свистом и шуточками.

— Эй, мужики, кончай зубоскалить! Вы что, за этим пришли? — одернул балагуров Сергей.

— А за чем же? Посмотреть пришли! — сказал кто-то из новых, и все засмеялись.

Наташа стукнула кулаком по столу.

— Я не против, смотрите, — сказала она. — Я, кстати, и не против ваших баб. Пусть, если хотят, приходят в следующий раз, я на них не в обиде. Те пять баб, что на нас набросились, просто темные, они не понимали, что делали…

— Может, они и темные, да и ты больше не белая! — возразили ей из публики. И опять был общий смех.

— Посмеялись и хватит! — крикнула Наташа. — Сейчас переходим к делу. Кто пришел только ради потехи, пожалуйста, уйдите и больше нам не мешайте.

— Миша Мочкин, Денис Поелов, кто там еще? Давайте начинать, — распорядился Сергей.

На занятие остались только трое старых кружковцев.

— Друзья! — обратилась к ним Наташа. — Русский мужик не эгоист…

Сергей ушел из «классной» в «учительскую» и растянулся на кровати. Из-за двери раздавалась речь Наташи. Она произнесла ее от начала до конца, так же вкладывая себя в свое выступление, как если бы делала это перед многочисленной публикой. Когда кружковцы ушли, Наташа вернулась в «учительскую», молча прошла к своей кровати и задернула занавеску. Скрипнули пружины, после чего опять установилась тишина.

— Хочешь чаю? — спросил Сергей.

— Лучше воды.

Когда он передавал Наташе стакан, их руки коснулись друг друга.

— Да тебя лихорадит! — воскликнул Сергей. Он потрогал Наташин лоб и присвистнул. Наташа выпила воду, отдала стакан и легла, повернувшись к стенке. Сергей остался у ее постели.

— Давай спать, — сказала она ему, не поворачиваясь, и натянула одеяло до подбородка.

Сергей не отходил.

— Ты дрожишь. Дать тебе Ирино одеяло?

— Не надо мне ничего Ириного.

— Брось глупости! Тебя лихорадит по-настоящему.

Он сходил за одеялом и укрыл им Наташу. Она не переставала дрожать. Тогда он лег к ней в постель и обнял ее. Она не выразила никакого протеста. Он прижал ее к себе крепче. Тут раздался ее слабый голос:

— Я эту схватку со старым и косным в народном сознании проиграла. Помоги мне добраться до дома.

— Конечно. Если тебе завтра будет лучше, сразу уедем.

— Нет, сейчас.

— Сейчас поздно. На вечерний поезд мы уже не успеем. Возьмем завтра лошадей у Поелова и…

— Пошли прямо сейчас, пешком. Доберемся как раз к утреннему поезду.

— Идти ночью семнадцать верст с лихорадкой? Бог с тобой.

— Я дойду. Я себя знаю.

По дороге Сергей удивлялся, сколько же воли было у Наташи. Она шла размеренно, твердым шагом. Если Сергей ее что-то спрашивал, отвечала коротко, сама же разговоров вообще не заводила — берегла силы. Убедить ее время от времени останавливаться и отдыхать было невозможно. Только когда прошли Овсятино, что было в двух верстах от станции, она согласилась на привал. Здесь произошло то, чего Наташа боялась: она села и размякла.

Только что железная, неутомимая, Наташа вмиг потеряла твердость, словно из нее выпал стержень. Опустившись на землю у обочины, она завалилась на бок и осталась лежать на земле, подогнув колени, маленькая, как ребенок. Сергей достал из мешка куртку, легонько тронул Наташу за плечо:

— Привстань, я подложу под тебя.

Наташа уже спала. Сергей потрогал ее лоб, он по-прежнему горел. Он накрыл ее и пошел искать место поудобнее.

Когда Сергей вернулся к Наташе, он застал ее в той же позе. На его зов она не отозвалась. Семинарист взял ее на руки и перенес в лесок у дороги. Там, под сосной, где уже была готова хвойная подстилка, он уложил Наташу и взялся разводить костер.

Сергей не сразу заметил, что его спутница проснулась. Перевел очередной раз взгляд с огня на нее и увидел, что она на него смотрит.

— Выспалась? — спросил Сергей.

Наташа кивнула.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался он.

— Прекрасно.

— Ты феникс. Тогда я тушу костер — и дальше.

— Подожди, — остановила она его.

Он поймал ее острый взгляд.

— Ты что?

Она молчала. Он ей улыбнулся.

— Я что-то не то сказал?

Наташа поколебалась и произнесла:

— История повторяется.

— Какая история.

— Лес, костер, он и она, у нее — разбитое лицо, он — небесное благородство.

— Ты о ком?

— Моя мать любила скитника.

— А он?

— Он ей книгу читал.

— Какую книгу?

— Не важно какую. Она ничего не понимала.

— Духовную книгу?

— Говорю же, не важно. Моя мать была далека от книг, вообще неграмотная. Она слушала не книгу, а того скитника. Его звали Никитой. Она была счастлива, что он читает для нее. Он зажигал костер. Они сидели у огня.

— И все же что это за книга? — опять спросил Сергей.

— Господи, опять лезут в голову те мысли… — произнесла Наташа, думая о своем. Она тряхнула головой и посмотрела на Сергея в упор. — Ты ведь не из-за Ирины пошел с нами, а из-за меня, верно?

Он сощурился и ничего не сказал.

— Я знала это. Меня это не трогало. Ты мне не нравился. Я знала — тебе наплевать на социализм, а для меня он был святое дело…

— Был?! — переспросил Сергей.

— Подожди, не перебивай! Слушай, что я сейчас скажу. Только что мне открылось: весь этот поход по деревням, все, что случилось, — все это вело нас к этому огню, к этому моменту, к этому разговору. Понимаешь?

— Пока нет, — сказал он, не спуская с нее глаз.

Она сникла и стала смотреть в сторону. Он пересел к ней поближе, обнял, повернул рукой ее голову к себе, заглянул в глаза и потребовал:

— Говори дальше.

Ее взгляд остался холодным. Наташа опустила глаза и произнесла:

— Раз ты не понимаешь это с первого слова, тогда это трудно объяснить.

— А ты все же попробуй, — настаивал семинарист.

— Не сейчас. Сейчас нам надо на станцию. А то поезд пропустим.

Наташа убрала руку Сергея со своего плеча, поднялась и стала тушить костер.

У Наташи на квартире они были под вечер.

— Ирина уже забрала вещи, — заметил Сергей.

Он прошел к ставшей теперь свободной койке, сел на нее и стал покачиваться на пружинах, борясь с сонливостью.

— Ложись, — предложила Наташа.

— А ты? Хочешь, я схожу за доктором? — спросил семинарист.

Она подошла к нему, опустилась на корточки, взяла его руки в свои и сказала:

— Я была несправедлива с тобой. Теперь я это вижу.

— Только теперь? — спросил он с вымученной улыбкой.

Наташа поднялась и повторила:

— Ты ложись, отдохни. Остальное — потом.

Семинарист послушался и, растянувшись на матрасе, тут же заснул.

Сергей проснулся среди ночи, оттого что не мог перевернуться на другой бок. У него за спиной, прижавшись к нему, лежала Наташа. Он повернулся к ней. Глаза у Наташи были открыты.

— Не спишь? — удивился он. Она была все еще в платье.

Наташа прильнула к нему всем телом, и он почувствовал ее горячие губы на своих щеках, лбу, веках. Сергей стат целовать ее сам и одновременно расстегивать ее платье.

После того как они отольнули друг от друга и отдышались. Наташа соскочила с постели и побежала к сундуку. Порывшись в нем, она вернулась к кровати с книгой в руках и присела у изголовья на корточках, на губах — многозначительная улыбка.

— Видишь книгу? Она называется «Откровение огня». Это ее читал моей матери скитник Никита. Отец убил его. Его и маму. Когда я пришла в скит их хоронить, я нашла «Откровение» в землянке Никиты. Я пыталась его читать, но дальше одной строки у меня не пошло. Мне такое письмо читать трудно. До сих пор я одолела только первый лист… Ты ведь легко читаешь старые книги?

— Давай попробую. Зажги лампу!

— Завтра, — сказала Наташа.

Она захлопнула книгу, положила ее под кровать и забралась обратно в постель. Прижавшись опять к Сергею, она спросила:

— Мне Ирина сказала, что ты тоже рано остался без матери, это правда?

— Без матери и без отца.

— Кто тебя растил?

— Тетка, сестра матери.

— Это она надоумила тебя поступить в семинарию?

— Нет, на семинарии настоял мой дядя, брат отца.

— А ты сам не хотел в семинарию?

— Нет, я хотел в университет.

— Зачем же ты тогда согласился на семинарию?

— Не хотел отказывать дяде. Я его уважаю больше всех.

— Расскажи мне о нем.

— Он игумен.

— Где его монастырь? Под Москвой?

— Далеко отсюда.

— Где именно?

— Под Тамбовом.

Наташа отпрянула от Сергея, приподнялась и посмотрела на него в упор.

— Какой это монастырь? — спросила она скороговоркой.

— Благовещенский, под Бобровом.

— И ты там, конечно же, бывал! — воскликнула она.

— Пару раз, ребенком, — все так же коротко отвечал Сергей, словно не замечая Наташиной взволнованности.

— И Ирина это знала?

— Кажется, я ей об этом рассказывал. Разве это важно?

— Конечно же это важно! — выкрикнула Наташа. — Это такое поразительное совпадение! Лecнянка всего в пятнадцати-двадцати верстах от Благовещенского монастыря. Такие совпадения не бывают просто так — это знак общей судьбы. Странно, что Ирина мне и слова не сказала, что ты несколько раз бывал поблизости от нас.

— Наверное, она тебе не все говорила.

— Да нет, она мне как раз говорила все!

— Не будем больше об Ирине, хорошо? — сказал Сергей и притянул Наташу к себе.

Проснувшись на следующее утро, Наташа обнаружила, что лежит одна. Она огляделась. Одежды Сергея не было, вообще никаких его вещей не было. «Пошел к булочнику», — решила она, но на душе стало неспокойно. Наташа осталась лежать в постели, дожидаясь Сергея. «Если бы он ушел надолго, то оставил бы записку», — думала она.

Время шло, и лежать ей надоело. Она встала, оделась. «Где он?» — недоумевала Наташа. Этот вопрос тикал у нее в голове, как часы. Она заглянула под кровать и вскрикнула: книги не было.

15

«Кто ищет одно Его имя, найдет одно Его имя.

Кто ищет много Его имен, найдет много Его имен.

Кто ищет Его за именами, выйдет на простор.

Кто не станет Его искать, окунется в мечту.

Кто перестанет Его искать, встретит Его».

Я должен был защищаться в середине ноября. Стать моим оппонентом было предложено в числе других профессору Глоуну. Он согласился. Я послал ему текст диссертации по почте. Не прошло и недели, как Глоун мне позвонил.

— Поздравляю, Берт, достойная работа. В чем упрекнуть, как всегда, найдется, но, к счастью, только по мелочам. О подробностях, мой дорогой, — на защите. А что ты, кстати, не заходишь последнее время?

«Последним временем» Глоун назвал одиннадцать лет, прошедших после того, как он мне сообщил: «Мой дорогой, ты, наверное, очень удивишься, но я сделал выбор не в твою пользу. Я буду рекомендовать в аспирантуру твоего друга Герарда Лоддера». Зануда Лоддер никогда в моих друзьях не числился — мы просто были вместе дипломниками Глоуна, и потому я решил в первый момент, что мой профессор меня дразнит: все, включая меня самого, были уверены, что он оставит меня при себе в университете. Однако то, что я услышал дальше, не оставляло сомнений в серьезности его слов: «Выбор в пользу Лоддера связан с характером исследований, запланированных на ближайшие несколько лет. Ты на такой работе засохнешь, Герард же на ней — взрастет. С нового семестра выдвинется на первый план палеографический анализ. И тему диссертации аспирант должен будет взять соответствующую. Сам видишь, не твоя эпопея. Только не думай, что это трагедия. Ты иди сейчас, освойся — мы потом еще поговорим о будущем. Окажешься в университете, зайди ко мне». Я ушел тогда от Глоуна, так и не открыв рта, даже не попрощался. Диплом уже был получен, «заходить» в университет мне больше было незачем — и я больше туда не заходил.

Одиннадцать лет спустя Глоун был конкретнее.

— Может быть, заглянешь на днях? Например, завтра? Мне бы хотелось расспросить тебя о московских архивах. Ты ведь работал не только в Ленинской библиотеке, верно?

— Верно. Еще в ЦГАЛИ и АКИПе.

— Что это еще за АКИП?

— Один небольшой архив с турбулентным рукописным отделом.

— В каком смысле — «турбулентным»? — Я чувствовал по голосу, что Глоун напрягся. — Или там произошло что-то из ряда вон выходящее?

Я не спешил с ответом.

— Алло, ты на проводе?

— Я на проводе. Я задумался, как этот случай определить точнее — как «из ряда вон выходящий», «необычный», «примечательный» или «исключительный».

Профессор был всегда нетерпелив. Можно догадаться, каково незаурядной личности оказаться на заурядной роли в скучной драме под названием «Славистика».

— Ну-ну, я ценю твой юмор, а теперь скажи, они там, в АКИПе, что-то откопали? — насел он на меня.

— Увидимся — расскажу, — сказал я хладнокровно. Мне хотелось ему отплатить.

Своего славного профессора я долго мучить не стал — через два дня я уже был у него в университете. Глоун мало изменился. Однако мой рассказ состарил его у меня на глазах.

— Как можно было допустить, чтобы такой манускрипт вышел из научной сферы? А если бы эта Надя исчезла вместе с ним навсегда? — набросился он на меня.

— Какой ей был смысл исчезать? Она хочет издать рукопись за границей. Ханс ван Сеттен для нее — редкий шанс.

Глоун хлопнул кулаком по столу.

— А разве не могла она вслед за Хансом встретить какого-нибудь Анри, Пабло, Джека или Хасана? Неужели ты сам не понимаешь, что экзальтированная девица с бесценной рукописью, ищущая мужа-иностранца любой ценой, приманивает к себе проходимцев? Пусть у нее имеются самые похвальные намерения, но ее могут просто-напросто надуть. Мало ли на свете авантюристов, мечтающих заработать капитал на исторических манускриптах?

— Не по Москве же они рыскают! — заметил я. — Теперь уже можно сказать: все кончилось благополучно. Я поддерживаю контакт с Хансом и нахожусь в курсе событий. Его брак с Надей недавно оформлен. Сам он уже в Голландии, а госпожа Надежда ван Сеттен сейчас дожидается выездной визы. Когда она ее получит, то передаст «Откровение огня» моему знакомому в голландском консульстве, и он доставит рукопись сюда. Так что все отлично устроилось.

— Фотокопия текста сделана? — сухо спросил меня мой профессор.

Точно такой же вопрос я задал Хансу, когда тот позвонил мне по возвращении в Амстердам. До его отъезда из Москвы этого еще не произошло, но он уверил меня в намерении Нади собственноручно сфотографировать текст «Откровения огня», перед тем как отвезти рукопись моему приятелю Харрисону.

— Будет сделана, — ответил я Глоуну.

Глоун зыркнул на меня, собрался с мыслями и поведал:

— Ты меня, Берт, удивляешь не в первый раз. Первый раз ты меня удивил в студенческие годы. Уж от кого я не ожидал такого… — он поискал слово, — буквального, что ли, отношения к моим рассказам о древнерусской литературе, так это от тебя. Казалось, такой трезвый парень, как ты, в состоянии отличить игру ума от серьезной концепции. У меня возникло чувство, что я, сам того не желая, здорово заморочил тебе голову. Это чувство в конечном счете повлияло на мое решение оставить на кафедре не тебя, а Лоддера. Можно сказать, я освободил тебя от своего дурного влияния, но моя совесть все равно побаливала и потом. Этому недомоганию только что пришел конец: к счастью, ты удивил меня второй раз. Я имею в виду твой рассказ об «Откровении огня». Получилось, что моя игра пошла тебе на пользу. Даже больше того: я играл — ты выиграл. Увы, мне пришлось удивиться еще и в третий раз. Чего я не понимаю и что никогда не пойму — как ты мог уехать из Москвы без копии «Откровения»?!

Я услышал дальше то, что знал заранее: никакие обещания не помешали бы моему бывшему профессору застраховать копией всякий документ, не говоря о бесценных. Его бы не остановила даже смертная казнь. Мое «растяпство» было непростительным, и Глоун его не простил. На моей защите он держался индифферентно. Сделал несколько замечаний — и все. Возникало впечатление, что моя диссертация наводила на профессора Глоуна скуку. На банкет он не остался, сославшись на нездоровье.

Через месяц после защиты диссертации и через полгода после моего возвращения из Москвы, незадолго перед Рождеством, вечером у меня зазвонил телефон. Я снял трубку и назвался. С другого конца провода до меня донеслось дыхание. «Надя», — подумал я и услышал ее голос:

— Ну привет, Берт.

Я знал, что она уже в Амстердаме. О ее приезде мне заранее сообщил Ханс. «Надя позвонит тебе сразу, как прибудет, — заверил меня он. — Она просила тебе передать, что встречать ее в Схиполе не надо».

Ехать в аэропорт Схипол я и сам считал излишним. Ничего не подозревая, я ждал Надиного звонка. Когда он не последовал и через неделю после ее приезда, я попытался связаться с ней сам, но попал на автоответчик Ханса. Я обратился через него к Наде с просьбой мне перезвонить, но она этого не сделала. Та же история повторилась и во второй раз. Мне ничего не оставалось, как набраться терпения и ждать, когда Надя объявится сама. И вот наконец я услышал ее голос — впервые после нашего «ужина» в кафе у станции метро Университет.

— Наконец-то, — обрадовался я. — Как доехала, как устроилась?

— Все хорошо. В смысле, хорошо устроилась, — сбивчиво ответила она. Мне не понравилось, как прозвучал ее голос.

— «Откровение» уже в Амстердаме? — поинтересовался я.

— Пока нет.

— Когда Харрисон должен привезти рукопись? — решил уточнить я.

— Харрисон мне сейчас помочь не может, — прозвучало в ответ с подозрительной заминкой. Я не знал, как мне это понимать.

— Где «Откровение»? — спросил я прямо.

— Не знаю.

— Не знаешь?! Да скажи же, наконец, в чем дело! — не выдержал я.

— Ну вот, и ты кричишь, — вяло произнесла Надя. — Я скажу, что случилось, только ты больше не кричи, пожалуйста. Минутку… — Ее голос, ненадолго пропав, зазвучал громче. — «Откровение» опять исчезло. Я попросила одного студента-голландца, приятеля Ханса, отвезти рукопись к Харрисону…

— Ты копию сняла? — перебил я ее.

— Нет, — глухо раздалось в ответ.

Я откинулся на спинку кресла и опустил трубку. В ней был слышен Надин голос.

— Ты этого голландца не знаешь, он новенький, в Москве с сентября, зовут его Роб. К Харрисону я ехать сама не хотела. Я боялась, что Парамахин все же дознался, что «Откровение» у меня и что я с ним собираюсь в Голландию. Он бы этого не допустил. Этот фанатик может из-за рукописи даже настучать… Ты меня слышишь? Что ты все время молчишь? Теперь ты понимаешь, что я не могла сама отправиться к Харрисону? Ведь он живет в доме для иностранцев, где на входе надо предъявлять милиционеру паспорт. Я попросила Ханса съездить к Харрисону, но он сказал, что будет лучше отправить к нему с рукописью Роба. Мы договорились, что Роб отвезет «Откровение» на такси, а он поехал к Харрисону на метро. Он мне сказал, что не смог поймать такси. В метро была толкучка. На Новослободской выходило много народа и Роба случайно вытолкнули из вагона. Много народа было и на перроне, и Роб не успел протиснуться обратно в вагон. Он остался на станции, а его сумка, где лежала рукопись, — уехала…

Я не мог уложить в голове то, что слышал. Еще и Надин голос сбивал меня с толку — он звучал механически, словно она читала сводку погоды.

— Я обращалась в бюро находок. Сумку туда не приносили. Кто-то забрал ее себе… — говорила и говорила Надя.

— Ну а теперь скажи, что это шутка.

В трубке какое-то время было молчание.

— Я говорила Робу, поезжай только на такси, деньги я тебе потом отдам, — повторила Надя. — Но он сделал по-своему. Не смог поймать такси и поехал на метро. Сумку поставил на пол между ног. Такая у него, оказывается, привычка…

Обрастая подробностями, происшествие в метро становилось все реальнее. Я спросил Надю:

— Почему ты не позвонила мне сразу, когда приехала?

— Мне надо было собраться с духом, — призналась она. — Мне и сегодня было нелегко набрать твой номер, но сколько можно тянуть… Если хочешь знать полную правду, я написала все на бумажку и прочитала тебе по ней. И еще глотнула коньяку… Ну скажи же что-нибудь!

Что говорят люди, пережив только что землетрясение?

— Я тебе позвоню завтра или послезавтра.

— Подожди! — вскричала она. — Не клади трубку. Ты не представляешь, как мне было трудно решиться рассказать тебе о потере «Откровения». Не надо так — «завтра», «послезавтра»! Ты не представляешь, каково мне сейчас! Я жила нашим joint adventure, это было для меня как кислород, и вдруг — кислород перекрыт. Но знаешь, Берт, у меня такое чувство, что будет продолжение. «Откровение» все время пропадало, а потом опять всплывало на поверхность. Я уверена, что эта история просто сделала сейчас поворот. Не может у нее быть такой глупый конец. Просто не может! Я чувствую, что найду «Откровение». Я еще не знаю как — но найду. Вот приду немного в себя — и обратно в Москву. Давай вместе переберем варианты. Ну что ты молчишь?

— «Откровение», возможно, опять в АКИПе. На рукописи должен стоять штамп архива. Если ее нашел порядочный человек, он вернет ее в АКИП.

— В это я не верю. Правда, я на всякий случай договорилась с Таней — помнишь ее? Она вместе со мной дежурила в читальном зале. Таня даст мне телеграмму с условным текстом, если «Откровение огня» всплывет в АКИПе.

— С каких пор ты ей доверяешь? У вас не было никаких отношений.

— Появились. Я жила у нее последний месяц перед отъездом. У меня произошел разрыв с матерью. Тогда вообще столько было всяких передряг!.. Только одна мысль грела: скоро вырвусь из Москвы — и будет другая жизнь. Можешь себе представить, каково мне было узнать от этого лопуха Роба о потере «Откровения»! Я бы сдала билет и осталась в Москве, если бы мне хотя бы было где жить — ведь Таня приютила меня только до отъезда. Ни крыши над головой не было, ни сил, чтобы что-то предпринимать — вот я и уехала… Слушай, Берт, давай сейчас встретимся, прямо сейчас! Ты можешь? Я тебя очень прошу! Ну скажи «да»!

Я ничего не чувствовал, кроме раздражения.

— Дай мне сначала прийти в себя. Я тебе на днях позвоню, — сказал я Наде. И не позвонил — ни в последующие дни, ни потом.

Трубку снял Ханс. Я назвался по фамилии и сдержанно поздоровался.

— Ренес? — переспросил он и замялся. — Извините, у меня плохая память на имена.

— Ничего, это простительно. Наш контакт оборвался двенадцать лет назад.

— А когда он завязался?

— Тоже двенадцать лет назад, в Москве.

— Берт? — вскричал он. — Берт Ренес! Ты?! Я сразу не сообразил. Ничего себе, «простительно». Вовсе не простительно! Ты же меня женил, а я тебя не узнал!

Прозвучало это двусмысленно.

— Я надеюсь, что ты на меня не в претензии, — осторожно сказал я.

— Нет, что ты, — с готовностью заверил он меня.

— Рад слышать. Как твои дела?

— Налаживаются. Ты уже, наверное, знаешь обо всем от Нади?

Я ответил утвердительно и спросил, дома ли она.

— Нади нет, — услышал я в ответ. — Что-нибудь передать ей?

— Попроси ее, пожалуйста, мне позвонить. Она обещала мне сообщить номер телефона одного нашего общего знакомого в Москве. Хотя, впрочем, я могу сам ей перезвонить попозже, если позволишь. Когда она будет дома?

— Трудный вопрос, — ответил он. — Я понятия не имею, когда Надя может вернуться. Даже не могу сказать, сегодня или завтра. Она иногда остается ночевать у друзей.

— Понятно, — сказал я, хотя понятным это не было. — Тогда пусть она мне позвонит. Я уже собирался попрощаться с Хансом, но он поинтересовался:

— А ты сам-то как? Я слышал от Нади, что ты стал профессором, много работаешь за границей, недавно преподавал в Праге. Или в Варшаве?

«Интересно, а откуда Надя знает такие подробности?» — поразился я.

— Я преподавал в Софии, — поправил я Ханса.

— После защиты диссертации ты здорово пошел в гору! — похвалил он меня.

— И ты пошел туда же, как я понял от Нади.

— Сейчас я топчусь на месте, — признался Ханс.

— Это долго не продлится, — утешил я его.

— Не знаю, не знаю, — вздохнул он. — Душевные травмы заживают медленно. Если иллюзии теряешь так болезненно, то что говорить о потере Денниса.

Я не знал никакого Денниса и спросил, кто это?

— Так Надя тебе не рассказала… — Ханс не столько удивился, сколько задумался вслух. — Деннис — наш сын. Он умер два года назад. Острый менингит.

— Странно, что Надя ни словом не обмолвилась об этом, — только и мог сказать я.

Ханс не удивился и в этот раз.

— Так часто бывает: когда один из родителей много говорит о смерти ребенка, другой — особенно сдержан, — сказал он. — У нас так получилось, что говорящей половиной стал я.

— Тогда Наде должно быть труднее, чем тебе.

— Не думаю. Это я топчусь на месте, а не она. Ее жизнь пошла дальше. Теперь ее увлекло пение. Она поет в капелле Омнибус. Очень своеобразный ансамбль: обертонное пение. Слышал о таком? Это такая манера пения, когда голос звучит вместе со своим резонансом в гортани.

— Так поют монахи-буддисты на Тибете, — заметил я.

— Правда? Первый раз слышу. Я знаю только, что обертоны использовались в грегорианском пении и что современным авторитетом в этом деле признан немец Микаэл Веттер. Его ученик, кстати, и основал Омнибус. Это активный коллектив, надо сказать. Они регулярно ездят на гастроли, только что побывали в Москве.

— Надя мне о Москве говорила.

— Ах Москва! — воскликнул Ханс сентиментально. — Сам я там с 1982 года больше не бывал. Ну уж ты в Москву, конечно, ездишь?

— Да нет, и мне не приходится. Но я туда собираюсь в ближайшее время.

— Уж не вместе ли с Надей? — засмеялся он. — Так бы сразу и сказал.

Я не подал виду, что и эту новость слышу впервые.

— Мой план пока неопределен. Кстати, а когда она выезжает?

Тут удивился Ханс.

— Разве Надя тебе не говорила? Она отправляется в Москву первого сентября, в день своего рождения. По-моему, это типичная русская черта — приурочивать дела к знаменательным датам, верно?

У меня мелькнула догадка о Надином «деле», и, чтобы проверить ее, я спросил не терявшего разговорчивости Ханса о подробностях.

— Надя вернулась с московских гастролей подавленной. За двенадцать лет, которые она не была в Москве, там многое изменилось. И хотя особых патриотических чувств у Нади никогда не было, Москва все же значит для нее немало. Всегда есть какие-то воспоминания о родном городе, которые что-то обещают в будущем. Я думаю, надежда на это у Нади после гастролей в Москве пропала. На нее было больно смотреть, когда она вернулась в Амстердам. Я посоветовал Наде как следует проанализировать свою ностальгию. В этот раз она меня послушалась и вот теперь едет в Москву, чтобы на месте разобраться в своих чувствах. Что ж, я рад, что она решила взяться за дело так радикально. Конфликт со своей средой, если его игнорировать, оборачивается хронической депрессией, верно?

— Так говорят психотерапевты, — сказал я.

— Точно, — засмеялся Ханс. — Слышал то же самое от своего?

— Своего у меня нет. Я слышал это от других.

— А я вот стал теперь ходить к психотерапевту и очень доволен. Я бы каждому это посоветовал. Мы ведь все живем с иллюзией, что знаем себя. Вот и Надя так думает. На этой почве у нас даже начался серьезный разлад. Ну уж это-то Надя тебе, наверное, сказала?

— Мы не говорили о личном, только об «Огненной книге».

— Какой «Огненной книге»?

Тут мне стало смешно.

Короткая стрижка, куртка и джинсы, рюкзачок за спиной, насмешливый взгляд — я увидел ее перед собой как живую, когда положил трубку.

— Сколько точек ты поставила в «этой истории»? — спросил я ее. — Случайно не три?

На следующий день вечером я прокручивал записи на своем автоответчике и услышал голос Нади. Она сообщила номер телефона Парамахина — и больше ничего. Я сразу же соединился с бывшим заведующим отделом рукописей бывшего АКИПа. Он был дома.

— Здравствуйте, господин Ренес! Рад вас слышать, — раздался знакомый вкрадчивый голос.

Оказалось, Парамахин знал, что «Откровение огня» издано. Согласился со мной, что оформление «Огненной книги» безвкусно, подзаголовок вульгарен, а обработка текста, как ни странно, совсем неплохая.

— Кстати, вы случайно не знаете, кто подготовил текст для печати?

— Знаю, — спокойно ответил он. — Это был я.

Приходила мне в голову и такая мысль: к изданию «Откровения» был причастен Парамахин — в голову приходит все. Я счел это все-таки маловероятным. Пять лет назад, когда вышла «Огненная книга». Парамахин был еще шефом рукописного отдела АКИПа. Чтобы он, в его позиции и с его снобизмом, связался с каким-то издательством «Колумб» — этого я не мог себе представить. Я исходил из вероятного — и промахнулся.

— Где находится оригинал? — поинтересовался я.

— У меня, — сообщил он, нисколько не смущаясь.

— И давно?

— С тысяча девятьсот восемьдесят второго года.

Получалось, что рукопись оказалась у него сразу же после пропажи.

— Можно узнать, как к вам попало «Откровение»? — спросил я, как мог, нейтрально. Хорошо, что он не мог видеть мое лицо.

— Отчего же нельзя — здесь секретов нет. Кто-то вез его в метро и оставил в вагоне в спортивной сумке. На станции Краснопресненская один добрый человек вынес забытую вещь из вагона и сдал ее дежурной. Та осмотрела сумку и обнаружила в ней только один предмет: книгу со штампом АКИПа. Дежурная сразу позвонила нам. Я сам забрал у нее «Откровение» и оставил у себя, до лучших времен.

— Что значит «до лучших времен»?

— Вы сами знаете, в прежние времена такие книги, как «Откровение огня», были похоронены в наших хранилищах, — счел нужным напомнить мне Парамахин. — Я решил дождаться, пока появится возможность сделать кенергийский манускрипт общим достоянием.

— «Общим достоянием», — с другой интонацией повторил я за ним, как это любил делать он сам. — Похвальное намерение.

— Я его доказал. «Огненная книга» — общедоступна и в смысле приобретения, и в смысле понимания.

— И в смысле профанации, — добавил я.

— Профанация — снобистское понятие, — заявил он. — Для одних — профанация, для других — то, что надо. Кстати сказать, когда «Откровение» оказалось у меня, я собирался запустить в самиздат его рукописные копии. Вы бы и это назвали профанацией?

— Собирались, но не собрались.

— Не нашел надежного переписчика — такого, чтоб в случае чего не заложил.

— Вы показывали «Откровение» Глебову?

— Конечно, нет. Я никому его не показывал.

— Ну, уж Глебову вы могли бы довериться?

— Зачем? И в какое бы положение я его поставил? Лева моего решения не одобрил бы. Он стал бы уговаривать меня вернуть рукопись в АКИП, я бы стал отказываться. Можете себе представить эту мороку? Нет, так с друзьями поступать нельзя.

— Как Глебов воспринял «Огненную книгу»?

— Я думаю, он ее не видел. «Огненная книга» вышла, когда Левы уже не было в Москве.

И до меня донеслось эхо конфликта, разыгравшегося лет семь назад на филфаке Московского университета. В России уже была перестройка, и система советского образования переживала первые волны перетряски. На научной конференции в тогда еще спокойном Белграде один из русских коллег, знавший Глебова, сообщил мне, что Лева в МГУ больше не работает.

— Где сейчас Глебов? — спросил я Парамахина.

— Преподает где-то в Сибири. К сожалению, мы потеряли связь друг с другом. И в МГУ не знают, где он устроился. Он ведь в обиде на свой факультет и пропал, что называется, с концами. Лева — наивный человек. Его замешали в какие-то интриги, потом сократили. Наивным Лева Глебов был всегда. Он не тот тип, кого можно было привлечь к судьбе «Откровения» в прежние глухие времена. О чем я тогда подумывал, так это о контакте с Духовной академией. Люди оттуда обращались ко мне, еще когда вы были в Москве — как раз для того, чтобы я разрешил им снять копию с кенергийской рукописи. Но с церковью я связываться тоже тогда не стал — и рискованно, и душа у меня к церковникам никогда не лежала. К счастью, в России через несколько лет все изменилось. Теперь можно издавать что угодно и как угодно, только бы покупали. Я решил сначала выпустить «Откровение» для массового читателя и на выручку осуществить научное издание. Увы, здесь я допустил промах — не принял в расчет инфляцию. У нас всегда называли рубли капустой, не слышали? Теперь это буквально. — Он выдержал паузу, я тоже. — Может быть, не будем ссориться, а подумаем вместе, где найти недостающие средства? Вам, как первооткрывателю кенергийской рукописи, сам Бог велит принять участие в таком издании. Между прочим, я вам и раньше хотел это предложить, но не решился после той комедии, которую мне пришлось перед вами ломать.

Комедия, надо сказать, была многоактной. Парамахин морочил мне голову не только в Москве, но и позже, когда я справлялся по телефону из Амстердама, есть ли что нового о кенергийской рукописи. Он врал мне несколько лет, что ему так и не пришлось увидеть никакого другого «Откровения огня», кроме известного мне сборника О517 под тем же названием.

Я не стал возмущаться по этому поводу — факт, что кенергийская рукопись нашлась, был важнее чувств, связанных с прошлым. Я мог отреагировать на этот факт по-разному. Как — лучше было решать спокойно, не сейчас.

— Как вы относитесь к моему предложению? — торопил меня Парамахин. — Могут быть разные варианты. Сейчас другое время — возможно все. Вы подумайте.

Время было другое, но история повторялась. Я уже слышал такое: «издадим вместе».

— Официальное приглашение я могу отправить вам хоть завтра, по факсу, — сообщил мне мой собеседник. — Хотите?

— Еще не знаю, — кончил я разговор.

Прошлое высвечено пятнами. Когда мы заглядываем в него, нам становится неуютно из-за дыр, портящих его картину, и мы заполняем пустоты предположениями. История «Откровения огня» — такая же мозаика из фактов и реконструируемых событий, как и все другие. Личность составителя мозаики влияет на изображение очень сильно. Тот, кто обрабатывает исторический материал, не только добавляет к нему что-то от себя, но и соединяет отдельные элементы в соответствии со своими представлениями о жизни.

Я думаю, что в Надином изложении история кенергийской рукописи выглядела бы другой. Можно не сомневаться, что ход событий имел бы у нее ясный смысл и, согласно правилам, шел от завязки к развязке. Стремление все понять и объяснить крайне уязвимо, и это доказал тот факт, что Надя свою «документальную повесть» так и не написала. Двенадцать лет спустя в амстердамском кафе «Де Ярен» она призналась мне, что отказалась от своего намерения, потому что перестала понимать смысл кенергийской истории. Я бы выразился иначе: она перестала видеть в этой истории тот смысл, который она в нее вкладывала.

Надя видела «кенергийскую цепь», тянувшуюся из прошлого в настоящее, чтобы донести до нас по эстафете некое важное «откровение» — раскрыть нам «тайны жизни». И вдруг эта картинка исказилась до неузнаваемости: сцепление некоторых звеньев «цепи» оказалось иллюзорным, а сама она искривилась и неожиданно оборвалась. В сущности, возникла другая картина, где отпечатался иной смысл, и он соответствовал больше моим, а не Надиным представлениям о жизни. Потому так и получилось, что об «Откровении огня» рассказала не она, а я. Присущие этой истории «нелепости» вызывали у Нади разочарование, меня же они, наоборот, — привлекали.

Многомерность и многослойность прошлого и присущий жизни хаос, проявившийся в событиях вокруг «Откровения огня», представляются мне не менее интересными, чем сама кенергийская рукопись. Что еще показательно в ее истории, это разнородность реакций на нее. В своем рассказе о судьбе «Откровения огня» я сознательно отвел важное место Аполлонии, так и оставшейся равнодушной к попавшему в ее руки уникальному манускрипту, и Соне, возненавидевшей эту книгу. Без таких реакций кенергийская история предстала бы в неверном свете.

Не все загадки можно разгадать, наше понимание действительности весьма ограниченно, и не все соединено со всем — в истории «Откровения огня» это проявилось очень отчетливо. Здесь часто срывались замечательные планы, хорошие намерения оборачивались бедствиями, достойные не получали по заслугам, а дурное давало в будущем добрые всходы — иными словами, логика, здравый смысл и моральные нормы постоянно обнаруживали здесь свою уязвимость в оценке действительности.

Эта история поражает своей парадоксальностью уже с самого начала. Кого не ошеломит тот факт, что в захолустном рязанском монастыре три века тянулась цепь учеников-учителей, о которых никто ничего толком не знал? Их называли кенергийцами, однако, как оказалось, это было по недоразумению. В том, что странных затворников никак не коснулись антиеретические кампании, церковный раскол и интриги, можно было бы увидеть высший смысл, если бы их цепь так бессмысленно не оборвалась как раз тогда, когда религиозные катаклизмы стали стихать.

Странностям, неожиданностям и просто глупостям нет конца. Монастырь сгорел, последний кенергиец погиб, но произошел многообещающий поворот: появилась книга. Ей бы ввести «кенергийство» в национальную культуру, но le livre fatal блуждала два столетия вдалеке от академий и университетов, попадая то в личное пользование, то в спецхран. Цепь посвященных в «тайны» наращивалась дальше звеньями, все более и более отличавшимися от первоначальных: полуграмотный крестьянский парень, дочь рыбака, чекист-книгочей, измученная несчастьями женщина, восторженная студентка-комсомолка. Много сирот, много своенравных личностей, каждая судьба с изломами. Эти люди были далеки от медитаций, но получалось так, что именно они становились владельцами «Откровения огня».

А дальше? Наступает наше просвещенное время, и о феномене «кенергийства» узнают сразу несколько человек, которые могут его оценить: три специалиста по древнерусской литературе и работник Московской патриархии. История переходит на новый виток, но и здесь все наперекосяк. Тот, кто обнаруживает книгу, вынужден о ней молчать; тот, кто ее «вычислил» и был больше других достоин ею заняться, так ее и не увидел, а стать ее публикатором выпадает цинику — и он выпускает уникальный манускрипт как бульварное издание.

Собственно, мне ли было удивляться парадоксам? К ним меня неплохо подготовил профессор Глоун. Студентом я записывал себе в блокнот его изречения. Там имелось такое: «Большая История и малые истории складываются подспудно, и через парадоксы обнаруживает себя то, чего мы не видим. Мы вообще мало видим, даже если очень хорошо смотрим». Среди жертв парадоксов много и их любителей. «Я играл, а ты выиграл», — сказал мне мой профессор после того, как признался, что долго мучился угрызениями совести из-за своего влияния на меня.

Парадоксы несоответствия, парадоксы подобия. Надя говорила, что узнает себя в Оле Линниковой. Я бы сказал, что она больше похожа на Наташу. А кто действительно похож на Олю, девочку с пристальным взглядом на фотографии Кареева, — это Анюта Гальчикова. Взглядом выделялась и Наташа, только он у нее был больше чем пристальный — она смотрела в упор. Так делала и Надя.

Отдельные элементы кенергийской истории переходили из одного ее фрагмента в другой, некоторые ситуации повторялись даже по нескольку раз, конфликты многократно проигрывались все в новом исполнении, и случалось даже, что одни и те же слова произносили непохожие друг на друга люди, причем в разное время и по разному поводу.

В «Откровении огня» сказано и об этом:

«все кружит

и кружа

в другое превращается

уходя в другое

другим возвращается

уходит и возвращается

уходит и возвращается

вращается

вращается

вращается

круг не очерчен

но выйти из круговорота

некуда»

Утром следующего дня я справился в российском консульстве, какие изменения произошли в оформлении въездных виз. Раньше эта процедура отнимала массу времени. Оказалось, что сейчас виза выдавалась всего через две недели после сдачи документов.

— При желании можно получить срочную визу, — охотно сообщил мне из консульства на моем родном языке низкий женский голос с резким акцентом. — Мы это делаем по особому тарифу. Такая виза оформляется в тот же день.

Что ж, стоило только захотеть, и уже через день-два можно было лететь в Россию. Для полной картины я позвонил еще в справочную авиакомпании KЛM и услышал, что билеты имеются на все рейсы в Москву.

Было еще одно дело, в котором я хотел разобраться. Я узнал телефон менеджера ансамбля Омнибус и позвонил ему.

Район восточных гаваней в Амстердаме я знал плохо, и мне пришлось поблуждать, прежде чем я нашел нужный мне дом — бывшее складское здание. Когда я открыл обшарпанную дверь, на которой была прибита табличка «Зал-студия Омнибус», то услышал раздававшееся сверху пение.

Я поднимался по ступенькам, минуя заколоченные двери на первом, втором, третьем этажах, и голоса, преимущественно женские, все сильнее резонировали у меня в ушах. Особенно те, которые вырывались из хора и утончались до пронзительного звона.

Дверь на верхнем этаже была распахнута. Я вошел в длинный полутемный зал и прошел к группе людей, сидевших на стульях в середине помещения. Перед ними, у задней стены, стояли восемь певцов Омнибуса. Шла репетиция. Никто из присутствовавших не обратил на меня внимания, кроме Нади.

Когда руководитель отпустил ансамбль, Надя подошла ко мне.

Короткая стрижка, никакой косметики, джинсы и куртка — ей это шло. В ней мне этот стиль даже нравился.

— «В одном из рязанских монастырей, а именно — в Захарьинском Суровском, монахи практиковали так называемое высокое пение. Необычное для русского православного обряда, оно имеет аналоги на Востоке — например, обертонное пение в тибетских монастырях»... — проговорил я по памяти известную нам обоим цитату.

— Это то, что тебя сюда привело? — спросила она.

— Не только. У меня к тебе пара вопросов. Точнее, два вопроса и два сообщения. Скажи сама, с чего я должен начать.

— С вопросов.

— Вопрос первый: от кого ты знаешь о моей жизни?

Ее взгляд соскользнул с моего лица и ушел в левый нижний угол зала, где ничего не было. Надя помедлила и назвала мне одну из сотрудниц Амстердамского университета.

— Вы подруги?

— Это второй вопрос?

— Это второй сегмент первого вопроса.

— Ты не предупредил о сегментах.

— Я рассчитывал на исчерпывающие ответы.

— У меня с ней деловые отношения. Я делала для нее переводы, чтобы подзаработать. Иногда она что-то говорила о тебе.

— Почему ты ей не сказала, что я тебя давно не интересую?

— Потому что ты меня давно интересуешь, — сказала Надя и посмотрела мне в глаза. Если бы не ее взгляд, я бы пропустил ее слова мимо ушей. Она перевела дыхание и, не дожидаясь моей реакции, как ни в чем не бывало спросила: — Это был очередной сегмент первого вопроса?

— Это был последний вопрос, — ответил я и собрался сказать ей главное. — Надя… — начал я, но она меня перебила:

— Ты не мог бы теперь перейти к «сообщениям»? Мы договорились после репетиции собраться у одной из наших певиц. Я еду в ее машине, неудобно заставлять ее ждать.

— Я буду краток, — сказал я. — Первое: позавчера я говорил с Парамахиным. — Я сделал паузу, но вопросов не последовало. — Второе: я лечу в Москву.

Надя сощурилась, словно в зале вспыхнул свет.

— Когда?

— Первого сентября. В твой день рождения.

Эта история еще не кончилась.

Примечания

1

Совместное приключение.

2

Совместное приключение, совместное предприятие.

3

Роковая книга.

Content

Алла Авилова
Откровение огня

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Примечания