Григорий Волчек

Дедушка русской авиации

Издание второе, исправленное и дополненное

Посвящаю незабвенной С.А.[1]

Предисловие к первому изданию

Эта книга была написана в славном городе Перми летом 1988 года всего за 45 дней (и ночей). Потом пару месяцев рукопись печаталась на машинке в «Бюро добрых услуг». Потом я размножил листы в одной солидной нефтяной организации (на весь миллионный город было всего с десяток мощных копиров, но мне повезло — тогда как раз отменили их обязательную регистрацию в ГБ и жесткий контроль за «посторонними» ксерокопиями), красиво переплел два тома книги и начал рассылать их в различные толстые журналы.

Естественно, через некоторое время красивые тома мне были возвращены с коротенькими приписочками от редакций: «Спасибо, не подходит, не отчаивайтесь, дерзайте, желаем новых творческих успехов». А из журнала «Урал» пришло разгромное письмо на трех машинописных страницах плотного текста. Рефрен был примерно такой: «Ну и гадость же ты написал! И мерзость! И все это совершенно беспомощно и антихудожественно! А главный герой совершенно отвратителен! И никакой он вообще не герой!».

Ого, подумал я — значит, заело. И дал почитать книжку нескольким неглупым людям. Люди сказали: «Если ты это опубликуешь, то будет настоящая бомба! Но ты это не опубликуешь».

Люди, как всегда, оказались правы. Ни стране, ни мне было не до книг. Рукопись пролежала «в столе» 18 (!) лет (я и думать-то о ней почти забыл), а потом, достигнув призывного возраста, подверглась придирчивому редактированию.

Вот, читайте.

17 января 2008 года

Предисловие ко второму изданию

Первое издание «Дедушки…» вышло в Перми в начале 2008 года мизерным тиражом, на средства автора. Ружье, висевшее на стене почти два десятилетия, наконец, выстрелило. Увы, этот выстрел мало кто услышал — и тираж невелик, да еще и книготорговая фирма, взявшаяся за реализацию издания, успешно обанкротилась, не дожидаясь всеобщего кризиса.

Сейчас, конечно, запал посильнее, да и у меня литературного опыта немного прибавилось, в связи с чем я решил провести «апгрейд» рукописи: сделал общую редактуру и добавил к основному тексту краткий глоссарий — расшифровку армейских аббревиатур, терминов, идиом и прочих вербальных примет позднесоветского периода (некоторые из них, признаюсь, стерлись и из моей памяти — все ж таки почти четверть века прошло).

Читайте на здоровье.

9 июля 2009 года

Метель

Военнослужащие действительной срочной службы имеют обыкновение издавать во сне самые разнообразные звуки — стоны, крики, несвязные обрывки слов, могучий храп, глухое бульканье, грудное клокотание, судорожные всхлипы, урчание диафрагмы, сипение носоглотки, и, чего уж греха таить, хлопки метеоризмов.

Рядовой Игорь Константинович Полторацкий никаких звуков не издавал, ибо бодрствовал. Обычно в это время, глубокой ночью, кубрик[2], за редким исключением, замирал. Бывали, конечно, авралы, тревоги и сверхнормативные гонки, но сегодня все проходило по плану — последний карась вернулся с трудовой вахты около двух часов ночи и сейчас, сжавшись в комочек под жидким одеялом на койке второго яруса, пребывал почти в коматозном забытье. Впрочем, это не мешало ему время от времени вздрагивать всем телом и, поскуливая, мелко сучить захолодевшими ногами.

Трехэтажная казарма спала. «Отдыхали лежа, без сапог, со снятым поясным ремнем» свободные от нарядов военнослужащие солдатского и сержантского составов, дрыхнула измотанная камбузная команда, «отрабатывали сон-тренаж» дневальные на тумбочке, «давили на массу» дневальные за дежурных, подняв воротник шинели и касаясь носом тумблера громкой оперативной связи, «мочил харю» дежурный по полку. Люди восстанавливали силы, поистраченные за тяжелый, длинный, серый и невзрачный армейский денек — отчасти рационально-деловой, отчасти идиотско-бестолковый.

Игорь еще вечером почувствовал желание уединиться, собраться с мыслями, и вышел прогуляться. На вечерней поверке дежурный по роте, видя отсутствие Полторацкого в строю, скромно обошел его одиозную фамилию молчанием, а старшина «не заметил» означенного пропуска. Такая ситуация часто повторялась в последние недели. Прогулка перед сном — далеко не самая вредная привычка казарменного бугра, и особенно заострять на ней внимание действительно ни к чему.

После прогулки и отбоя Игорь крепко и безмятежно заснул, спал без сновидений, а теперь почему-то проснулся со смутной тревогой. Развеять тревогу он решил холодным северным ветром, ввиду чего оделся и вышел из казармы. На улице была классическая февральская заполярная погода — «тридцатчик» с метелью. После очередного сильного порыва ветра Игоря чуть не сбило с ног. Мороз пробирал до костей, мешал сосредоточиться. Хотелось спокойно подумать о чем-то важном, но мысли сбивались на второстепенные вещи.

Возле котельной копошились солдатики. Работа у них была важная, жизнеобеспечивающая — бомбить ломом замерзшую груду угля, кидать куски в тачку, завозить ее в кочегарку, сваливать груз у топки. Сто пятьдесят тачек — и всю ночь казарма может спать относительно комфортно: 10 градусов Цельсия ей обеспечено.

— Как служба, бойцы?

— Служба медом, Игорь!

— Молодцы, военные!

— Рады стараться!

— Вольно! Расслабиться, оправиться, курить! Сколько сделали?

— Примерно половину.

— Медленно работаете. Почему вас трое? Где четвертый?

— Черпак Мельников в кочегарке.

— Сюда его!

Вышел разомлевший Мельников. Он был в одном кителе — пригрелся, значит. Незлобивый взгляд Игоря скользнул по дородной фигуре черпака, его туповатой физиономии, пухлым щекам со следами повидла.

— Что происходит, Мельников? Твои товарищи пашут, а ты кайф ловишь?

— Так… это… вроде… По уставу не положено! — заученно выпалил Мельников чрезвычайно популярную среди черпаков фразу.

— Ах, вот оно что! Объяснением удовлетворен.

Окончание длинного слова совпало с легким движением Гошиной руки. Черпак молча согнулся, хватая губами морозный воздух. Последовавший удар ногой в живот опрокинул его на кучу угля.

— Встать!

Мельников, кряхтя, поднялся в четыре приема.

— Народ в казарме мерзнет, поэтому на работу даю час. Сто семьдесят тачек. Впрочем, можно и больше — не ограничиваю. Лично долбишь эту кучу, от лома практически не отрываешься!

Мельников вырвал у близстоящего бойца увесистый «карандаш» и стал конвульсивно крушить угольную гору. Полторацкий пошел в кочегарку. Два дежурных кочегара рубали в подсобке. На небольшом обитом клеенкой столике стоял чайник, рядом — ломти белого хлеба, сахар — рафинад, кружочки масла, банка повидла.

— Расселись, п…юки, а кто печь топить будет? А ну-ка брысь отсюда!

Один из кочегаров направился к топке. Второй продолжал сидеть.

— В чем дело?

— А сейчас его очередь уголь шуровать!

— Что ты сказал?

Кочегар не стал повторять сомнительный тезис, поднялся и вышел.

Гоше нравилась эта комнатка в котельной. Днем здесь дежурила Надя, жена прапорщика Колесника. В самое первое свое дежурство она привела помещение в порядок и с тех пор постоянно поддерживала здесь идеальную чистоту, которую не могли нарушить даже два ее замурзанных сменщика. Игорек частенько наведывался к мадам Колесник в гости — одесситка Надя была приятной и остроумной собеседницей. Впрочем, не только собеседницей. Еще четыре месяца назад Игорек склонил Надежду к супружеской измене (надо сказать, что изменница сопротивлялась вяло), и с тех пор они регулярно совокуплялись.

Игорь сел на скамью, оперся локтями о столик и вперился взглядом в большое цветное фото какой-то полуголой дивчины. Он должен подумать о чем-то важном… О чем? Красотка с умело подчеркнутыми формами отвлекала от мыслей. Да и обстановка не способствовала мыслительному процессу: теснота, жара, духота.

На полке лежала растрепанная книжка — из тех, что Надя читала на дежурстве. Гоша взял томик в руки. Гюстав Флобер, «Воспитание чувств». Полторацкий был начитанным человеком, знавал и «Госпожу Бовари», и «Саламбо», но эту книгу видел впервые. Рассеянно пролистав страницы, Игорь незаметно для себя начал читать с середины.

Читая, Полторацкий, как правило, не замечал ни времени, ни происходящего вокруг. Читал он очень быстро и почти ничего из прочитанного впоследствии не забывал. При этом Игорь очень не любил, когда его отвлекали от любимого занятия. «Полторацкий читает», — шепотом неслось по кубрикам и в казарме сразу становилось тише.

Незаметно прошло больше часа. Полторацкий оторвался от книги и выглянул из комнаты. Кочегары дремали. В топке бушевал яркий белый огонь. Куча угля выросла метра на полтора. Гоша вернулся в казарму, где было теплее, чем обычно, лег в койку и попытался заснуть, но сон не шел.

«Неужели бессонница? — подумал Полторацкий. — Интересное дело, раньше за мной этого не замечалось».

За окнами бушевал снежный круговорот. Метель усилилась и сейчас бесперебойно кидала в стекла пригоршни мелкого снежного песка. Вой ветра отчетливо слышался в кубрике, и, смешиваясь с характерными казарменными звуками, создавал неприятный звуковой фон. Игорь нажал на подсветку и посмотрел на часы: полчетвертого ночи. Два с половиной часа до подъема.

Глава I

Июнь — октябрь

Готов к труду и обороне

Учебка была «детским садом». Безусловно, отдельные стороны армейской жизни воплощались в ней стопроцентно (как известно, кто в учебке не бывал, тот службы не видал), и все же… Занятия проходили по преимуществу в классах, распорядок дня соблюдался с точностью до минут. Дедовщина, пьянство, наркомания, самоволки, неуставняк — ничего этого здесь не было.

Итак, учебка, школа младших авиационных специалистов, сокращенно — ШМАС. Тысяча духов, тридцать застаревших бойцов из взвода обеспечения, столько же сержантов и сотня офицеров и прапорщиков, компактно сосредоточенных на территории бывшего владения какого-то оборотистого купца-промышленника. В центре — большое пятиэтажное здание (здесь — казармы), по всему периметру, как крепостная стена — двухэтажка (здесь — все остальное). За воротами — учебный аэродром и свалка.

Как ни странно, Полторацкий вспоминал учебку со смутной благодарностью. Правда, было от чего и содрогнуться. Например, первый день службы — самый длинный, самый тяжелый, самый памятный. Еще бы — до обеда ты еще гражданский человек, в цивильной одежде, с сумочкой «Крым» на плече, а после…

…Стоит на плацу, под жарким летним солнцем, здоровенный, почти двухметровый парень, в общем-то, симпатичный, но… Крепкие квадратные плечи, рельефные бицепсы, трицепсы, грудные, дельтовидные, широчайшие и прочие мышцы утопают в безразмерной гимнастерке, плотные ляжки потерялись в галифе, паскудно обезображенную голову венчает огромная пилотка, налезающая на уши. Складки под ремнем не подобраны, сам ремень — затянут, крючок на воротнике застегнут. Короче, человек полностью готов к труду и обороне.

Полторацкий до армии армией не интересовался. Солдатские байки своих великовозрастных сотоварищей пропускал мимо ушей, с военнослужащими контактов не имел (уроки НВП — не в счет), фильмов и телепередач, посвященных армии и флоту, не смотрел из принципа, печатной продукцией аналогичной тематики решительно пренебрегал. К стыду своему (а может — и к гордости) он не различал даже воинских званий, не представлял воинской иерархии частей и подразделений. Вот и поступил Игорь в распоряжение министра обороны СССР Маршала Советского Союза товарища Соколова С. Л. совсем-совсем зеленым — как в прямом, так и в переносном смысле.

Кто такой Владимир Ильич Ленин?

Иногда в учебке было весело, и даже очень. Вот, например, самое первое политзанятие. Командир-преподаватель 57-го учебного взвода капитан-инженер Синявский по кличке «Кощей» вызывает к доске рядового Якшиликова. На доске висят две большие политические карты — мира и СССР. «Якшиликов, покажи Советский Союз». Якшиликов лезет в Северную Америку, рыскает по Магрибу, смещается в сторону Бангладеш, сползает по маршруту Индонезия-Австралия-Тасмания-Новая Зеландия и останавливается на Антарктиде. Кончик стальной указки, переделанной из рапиры (ею Синявский частенько прохаживался по рукам, спинам и задницам нерадивых курсантов) останавливается на береговом шельфе Земли королевы Мод.

— Нашел? — спокойно вопрошает Синявский, тяжелым взглядом подавляя позывы смеха, наметившиеся у личного состава взвода.

— Нашел, таващ каптан, — радостно извещает непросвещенный Якшиликов.

— Переходи к соседней карте. Вот это — Советский Союз. Все это, серым цветом — это не СССР, а цветное — это СССР. Понял?

— Понял, таващ каптан!

— Покажи границу СССР.

Якшиликов чертит указкой спираль. В центре спирали — город Новосибирск.

— Якшиликов, а ты вообще-то знаешь, что такое граница?

— Нет, таващ каптан!

— А что такое Советский Союз?

— Таки тошно, таващ каптан!

— Скажи, будь любезен.

— Это …страна.

— Правильно. А Узбекистан родной знаешь?

— Знаю.

— Отлично! Вот Узбекистан, вот Ташкент, вот Фергана, вот Маргилан. Покажи, где примерно находится твой родной кишлак. Читать умеешь?

— Таки тошно, таващ каптан!

— Ищи кишлак.

Якшиликов ищет, но увы, не находит.

— Ладно, Якшиликов, не мучайся, отойди от карты. Задаю тебе два легких вопроса. Ответишь — значит, будем считать, что ты у нас политически грамотный. Итак, кто такой Владимир Ильич Ленин?

— Это… Это…

— Последний вопрос. Кто у нас в стране, в Советском Союзе, самый-самый главный?

— Это… Рузметов Салим Кабирович!

— Вот те на! Кто такой Рузметов?

— Это… раис… колхоз!

— Садись Якшиликов, пять баллов!

(К слову сказать, Якшиликов до самого конца своего пребывания в учебке думал, что находится совсем недалеко от своего кишлака. Что ж, его заблуждение объяснимо. Во-первых, здесь так же жарко, а во-вторых, всю их боевую команду везли из Ферганы, откуда призвался Якшиликов, до приволжского города, где находится учебка, на самолете. Якшиликов, первый раз в жизни летевший по воздуху, сразу же после набора высоты сладостно задремал, а проснулся уже перед самой посадкой. Таким образом, расстояние между Узбекистаном и Средней Волгой в сознании Якшиликова было совершенно минимальным).

Полковник Попов

Еще случай. Командиром части был полковник Попов. Невысокий такой мужчина, худощавый, чернявый, смуглый. В учебке его очень уважали и боялись. Никогда товарищ полковник голоса не повышал. Курсантов он практически не трогал, да это было и не нужно. Затюканные солдатики, завидев сразу шесть больших звезд (3 × 2 = 6), моментально впадали в состояние оцепенения и застывали в позе под названием «отдание воинской чести старшему начальнику на месте». Мурыжить и без того замотанных курсантов полковник, видимо, считал ниже своего достоинства. А вот офицеров, прапорщиков и сержантов долбал почем зря. Излюбленным наказанием Попова была не губа, не наряды, и не выговоры — он карал устными предупреждениями. «Капитан Фролов, я делаю вам первое предупреждение». Допустим, злосчастный Фролов проштрафился и во второй раз. Аналогично: «Делаю вам второе предупреждение». И вот, наконец, третье нарушение. Попов вообще ничего не говорит, а вызывает начальника строевой части и приказывает: «Откомандировать капитана Фролова в распоряжение генерал-майора Гордеева с сопроводительным письмом». И бедный Фролов едет к генералу Гордееву (начальнику инженерно-авиационной службы армии ПВО), а тот, заранее получив крайне негативную аттестацию, затыкает капитаном Фроловым самую глухую и беспросветную дыру в своем обширном хозяйстве. Примерно то же самое происходит и с нерадивыми прапорщиками. А с сержантами все гораздо проще — их Попов за залеты своей властью безжалостно списывает в боевые полки. Это — худшее из наказаний: в полках с чрезвычайно чванливых и борзых учебкинских сержантов сбивают спесь в течение считанных минут.

И вот в один прекрасный вечер Попов заступает ответственным офицером части и приходит в казарму пятой роты. Рота — на вечерней прогулке (горланит песни и мочалит ефрейторским шагом булыжник по периметру учебки), в казарме только внутренний наряд — дежурный по роте курсант Чатов и свободный дневальный Костаки (оба — греки из Причерноморья). Возле ближайшей койки полковник останавливается и откидывает матрас с одеялом. На подматраснике — скомканные и грязные носки. Грубейшее нарушение устава и соответствующих инструкций! Попов указывает пальцем на позорные носки: «Выкинуть!» Костаки тихо по-гречески говорит: «Это мои носки». Чатов по-гречески отвечает: «Пока спрячь, а когда этот придурок уйдет, положишь на место».

Далее события развиваются несколько неожиданно. Отказавшись от дальнейшего осмотра казармы, полковник Попов приглашает дневального и дежурного в Ленинскую комнату. Стены Ленкомнаты пятой учебной роты никогда еще не слышали такого отборного греческого, турецкого, армянского и русского мата. Исчерпав свои интернациональные словарные запасы, полковник Попов запальчиво объяснил умирающим от страха курсантам, что он чистокровный грек родом из-под Туапсе, и что настоящая фамилия его Попидис, и что весь их разговор он понял как нельзя лучше, и что поступать так, как поступили они, его земляки, которыми он, по идее, должен гордиться, очень даже неправильно.

Расстались земляки почти друзьями.

В грязь лицом

История номер три произошла при непосредственном участи Игоря. Дело было во внутреннем карауле. Диспозиция — начкар, помначкар, пятнадцать караульных, двое разводящих, пять постов. Вооружение — карабины СКС образца 1943 года — тяжелые и грубые, как дубины. В принципе — охранять в этом карауле нечего, незачем, да и не от кого. Но не будем забывать — в учебке все действия имеют скорее не практический, а дидактический смысл. Курсанты учатся нести караульную службу и поэтому все армейские условности воспринимаются здесь всерьез. Скажем, какая реальная значимость у внутреннего поста номер один? Да, название у него громкое — склад артиллерийского вооружения, но что там внутри? Лафеты, расчлененные корпуса списанных зениток, стволы, имитационные болванки, инертные боеголовки. Склад металлолома — так было бы вернее. И все же денно и нощно возле закрытой и опечатанной двери бдит часовой, регулярно, через каждые 3–4 часа, проверяет при смене печати разводящий, регулярно, через 3–4 часа проверяют несение караула командир роты, от которой выслан наряд, дежурный по части, ответственный офицер, и также регулярно, но уже через день-другой прапорщика Багаутдинова срывают с его насиженного места в любимой каптерке и он, сломя голову, несется обновлять оплывшие от жаркого солнца пластилиновые печати, ибо в противном случае вновь заступающий в караул взвод отказывается принимать пост.

Полторацкого, как толкового солдата, капитан Синявский назначил первым разводящим. В его ведение на ближайшие сутки вошли три поста — пресловутый оклад артвооружения, солдатская чайная и автопарк. Расшифруем понятие «толковый солдат». Полторацкий первым во взводе выучил наизусть все положенное главы Устава гарнизонной и караульной службы Вооруженных Сил СССР. Буквально сразу же после ознакомления с увлекательной книжонкой Игорь начал шпарить наизусть с любого указанного места — с соблюдением строчности и пунктуации, как будто диктовал машинистке: «Часовому запрещается двоеточие абзац… отправлять естественные надобности точка с запятой абзац принимать от кого бы ни было и передавать кому бы ни было какие-либо предметы точка с запятой абзац иметь при себе курительные и зажигательные принадлежности точка с запятой абзац»… и так далее.

Синявский, пораженный памятью Игоря и пренебрегший издевательским оттенком цитирования, поручил уникуму ознакомиться с разделами, касающимися деятельности разводящего. Через полчаса Гоша отрапортовал все заданное с поразительной точностью. Еще через час Игорь доложил командиру обязанности начкара и помначкара, выученные им в порядке личной инициативы. Естественно, судьба Игорька в ближайшем карауле была решена — он стал разводящим.

В караульном помещении было гулко, пусто и противно. Жрать было совершенно нечего (салаги в силу отсутствия опыта в этом отношении не озаботились). Изрядно выспавшись между сменами часовых, Полторацкий мечтал о женщинах. Месяц солдатчины, а стало быть, воздержания, давал о себе знать. Несмотря на тяготы и лишения воинской службы, несмотря на усилия майора медицинской службы Шведова и лошадиные дозы брома, которые он вбухивал в общекурсантский котел обеденного киселя по вторникам, четвергам и субботам, естественное половое влечение у военнослужащих не пропадало, а у Игоря, по его мнению, даже усилилось. По крайней мере, всю последнюю неделю ему еженощно снились сцены бурного группового секса.

Вот и сейчас Полторацкого обуревали злокачественные думы. Он мысленно перебрал женщин, работавших в части, прощупывая их на сексуальную пригодность и уверенно остановился на штабной машинистке Ирочке Малышевой — высокой стройной блондинке, ходившей в джинсах и открытых блузках, пахнущей приличными духами.

Мечты мечтами, но тем временем в караульное помещение вошел Синявский (он — начальник караула), помначкар сержант Миков, а с ними — ценный гость и большой начальник — подполковник Черняк, заместитель командира части по тылу, в данном случае — ответственный офицер, проверяющий несение караула.

Полторацкий встал по стойке «смирно»:

— Почему не спишь? — добродушно осведомился толстенький и кругленький Черняк (все в части знают, что он — первый гад в учебке, но сегодня, видимо, у него приличное настроение).

— Так… служба, товарищ подполковник!

— Молодец, солдат! Ты кто?

— Первый разводящий рядовой Полторацкий!

— Ясненько. Ну что, помначкар, пойдем посты проверим. Здесь, Синявский я вижу, все в порядке.

Кэп залился багровой краской смущения и гордости. Полторацкий дернул из стойки свой карабин.

— Ты куда?

— С вами, товарищ подполковник!

— А зачем? Мы уж как-нибудь сами. А ты, сынок, лучше поспи, или лучше устав подучи. Вот так.

Военные ушли. Полторацкий решил последовать совету подполковника (в первой его части), но как следует поспать ему не удалось. Минут через десять Игоря столкнул с топчана капитан Синявский.

— Давай быстрее, едрена матрена! Караул, в ружье! Шипицын, за пульт! Бодрствующая смена, за мной!

— В чем дело, товарищ капитан? — спросил на бегу Полторацкий.

— Вызов со второго поста!

На втором посту (автопарк) взгляду запыхавшихся караульщиков предстала интересная сцена. На расстоянии нескольких метров от постового грибка, под которым стоял с карабином наперевес часовой (рядовой Гусаров), в луже, вниз головой лежали Миков и Черняк. Миков молча сплевывал воду, Черняк громко матерился.

Синявский рванулся к лежавшим, но тут подал свой веский голос рядовой Гусаров:

— Стой, кто идет?

Синявский застыл:

— Я, капитан Синявский! Гусаров, кончай комедию!

Голос из лужи (Черняк):

— Синявский, убей гада, оторви ему голову! Я его, суку, уморщу, я его в дисбате сгною!

— Молчать в луже! Начкар, осветить лицо!

— Гусаров, ты что, е…лся?

— Осветить лицо! Без разговоров!

— Бл…, да нету у меня фонаря! Кончай,… твою мать, гондон ты рваный!

— Молчать! Предупреждаю последний раз: еще одно слово, и ляжете на землю за оскорбление часового! Где разводящий?

— Саня, я здесь, — подал голос Полторацкий, потрясенный увиденным и услышанным.

— Разводящий ко мне, остальные на месте!

Гоша подошел. Гусаров отдал честь, доложил, как положено. Игорь собрался было подать отбой лежащим, но передумал. Пусть немного еще освежатся душной ночью.

— Рядовой Гусаров, что произошло на посту?

— Подошли двое. Я дал команду. Они ответили. Я приказал помначкару осветить лицо. Он сказал, что нет фонаря. Разводящего тоже нет, а кругом темно, как у негра в жопе. Вот я и приказал им лечь на землю и ползти на расстояние семи метров, как в уставе сказано. Они матерятся, кричат: «Не выпендривайся!» Ну, я тогда снял карабин с предохранителя, взвел затвор. Тогда они подчинились.

— Да вы чего там базарите? Я вас обоих, пидарасов, расстреляю! Вы, бл…, суки, долго нам тут лежать? — не унимался Черняк.

Игорь милостиво разрешил военнопленным встать. Синявский дал Черняку свой платок и ринулся отряхивать грязную и намокшую подполковничью одежду. Черняк с матом отверг помощь, и всю обратную дорогу к караулке сладострастно возвещал, какому наказанию подвергнутся пидоры Миков (за то, что не взял с собой фонарь), Синявский и Полторацкий, а также (особенно жестокому наказанию) самый злостный пидор — часовой третьей смены второго поста рядовой Гусаров.

Когда Черняк выговорился, Игорь поделился своим видением ситуации:

— Товарищ капитан, разрешите обратиться к товарищу подполковнику. Товарищ подполковник, извините, но вы не правы, а вот рядовой Гусаров абсолютно прав. Он действовал строго по уставу — УГ и КС, статья 80. Предлагаю объявить ему благодарность за бдительность на посту.

Черняк резко повернул голову, несколько секунд, хлопая короткими ресницами, смотрел на Игоря, потом негромко, в последний раз, матюкнулся и поплелся в штаб — чиститься и сушиться. Обещанного им наказания не последовало.

Леха и швабра

…Об учебке можно вспоминать долго. Вот, скажем, характерный момент — капитан Синявский любил давать курсантам самые неподходящие кликухи (в основном, технического свойства) «Курсант Чупринин, ты у нас будешь „Гидропривод“, курсант Туров, ты будешь „Краскопульт“, курсант Дубков, а вот ты будешь „Плунжерный насос!“». Далее Синявский морщит нос и в раздумчивости бормочет: «В каждом приличном взводе обязательно должен быть свой „Штуцер“. Кто у нас будет „Штуцер“? Это должен быть образцовый солдат, отличник боевой и политической подготовки. О, нашел! Курсант Манаенко, ты будешь „Штуцер“!»

— Я не хочу быть «Штуцером», товарищ капитан! — протестует Манаенко.

— Удавлю гада! Сядь и не рыпайся, «Штуцер!»

Заместителем командира 57 взвода (замком) был старший сержант Леха Горохов — невысокий худощавый паренек с непомерно большими грудными мышцами (он накачивал их денно и нощно). Леха имел обыкновение сопровождать воспитательную работу с курсантами увесистыми тычками в солнечное сплетение (аккурат район третьей пуговицы на гимнастерке), за что во взводе его, мягко говоря, недолюбливали. Потом Горохов глупо залетел. За несанкционированное распитие спирта в санчасти полковник Попов Горохова наказал и разжаловал, но по причине скорого дембеля сослал не в боевой полк, а во взвод обеспечения, самым обыкновенным рядовым солдатом.

Буквально через два дня взвод Полторацкого прибыл на помывку в баню. Переодеваясь в новое белье, Игорь обнаружил, что в раздевалке маячит Горохов, фигурируя в качестве дневального по бане. Естественно, прибирать за своими вчерашними подопечными экс-сержант не собирался и потому самовольно назначил себе в помощники самого забитого курсанта. Курсант по старой памяти беспрекословно подчинился, но здесь вмешался Гоша.

— Леха, ты чего это посторонних бойцов припахиваешь?

Леха сделал вид, что не услышал, повернулся к Игорю спиной и торопливо зашептал курсанту: «Давай-давай, быстрей!»

Тогда Игорек взял швабру и похлопал Леху до плечу. Горохов осторожно повернулся. Гоша миролюбиво протянул ему швабру:

— Смотрите, товарищ рядовой — пол грязный, слякотный, заплеванный и засраный. Ваша задача — чтобы пол стал чистым. Выполняйте.

Леха тупо взирал на пол.

— Вы игнорируете мое предложение? Тогда я вам сейчас начищу морду, в смысле — харю. А потом глаз на жопу натяну, и скажу, что так и было. А потом яйца оторву, на нос повешу и скажу, что так и было. Ну!

Леха очнулся от забытья и мелкими шажками, скользя по мокрой кафельной плитке, быстро пошел на выход. Игорь прицелился и метнул швабру в удаляющегося Горохова. Сваренная из двух поперечных железных трубок, с навернутой на нее огромной грязной тряпкой, швабра увесисто хряпнула Леху по спине и со звоном упала на пол.

Приключения «луноходов»

Игорю осталось служить в ШМАСе совсем немного. Призвался он первого июня одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года (в день защиты детей), в учебку прибыл третьего июня, присягу принял двадцатого. Незаметно пролетели июль, август и сентябрь, а в середине октября — уже выпускные экзамены, затем — распределение и отправка в полки. Как говорил незабвенный Синявский: «Щеглы, дрочите жопу — вас ждут боевые полки». Кэп, отмечая в своей записной книжке штрафников, выдавал смачные комментарии: «Молодец, боец, очки набираешь. Еще парочку-другую очков наберешь, и я тебя, сынок, отправлю, на Амдерму-2, к белым медведям! Там здорово — одиннадцать месяцев зима, остальное — лето. Стричься не надо — все равно лысым ходишь от радиации. Одним словом, на Новую Землю тебя, дурака, к е…й матери!»

Надо сказать, что подобный агитпроп оказывал сильное воздействие. Ближе к распределению расслабившийся и «понявший службу» взвод подтянулся — «курсанты повернулись к службе лицом, а не жопой» (выражение капитана Синявского). Только Игорь не хотел расставаться с вольностями.

Впрочем, мы немного забежали вперед. До распределения произошел еще целый ряд примечательных событий. Например, чем не событие — наряд по кухне? В последний свой кухонный наряд Полторацкий записался на самую непыльную работу — начальником команды «космонавтов». Это значит вот что. Для нормальной работы кухни необходимо время от времени вывозить оттуда пищевые отходы. Баки с отходами водружаются на тележку, называемую «луноходом» и откатываются на свинарник — на «Луну». Поэтому команда отвозчиков пищи и называется «космонавтами», или «луноходами».

Для повышения общественной значимости своей новой профессии Гоша, неравнодушный к английскому языку, назвал свою команду «мунуокерс», а себя — «мунуокерс чиф». Поразмыслив, он решил облагодетельствовать таким образом и других своих коллег. Так на свет божий родились новые звучные термины: «грэндхоллеры» (рабочие большого зала солдатской столовой), «уотермены» (мойщики посуды), «китчен-хелперы» (помощники поваров), «фудкэрриеры» (доставщики продуктов со склада) и даже совсем уж экзотические «дэйстэндеры» (дневальные на входе в столовую).

Разобравшись с классификацией, Гоша позволил себе расслабиться. Бойцы споро управлялись с огромными пищевыми баками, а Полторацкий плотно поевший и нашедший пристанище в овощном цехе, отрабатывал взаимодействие щеки с ладошкой.

Бесконечно долго спать нельзя. Вот и Гоша, наконец, проснулся, ополоснул лицо и вышел проверить своих подопечных. «Космонавты» отправлялись в очередную экспедицию.

— Мужики, а вы чего через взвод обеспечения не едете? Так же короче.

— Да какая разница?

— А ну, поворачивай оглобли!

Пришлось сконфуженным «мунуокерам» объяснять своему «чифу», что старослужащие из взвода обеспечения запретили «луноходам» возить дурно пахнущую и грохочущую телегу мимо их окон.

— Это наглый произвол, коллеги. Властью, данной мне свыше, это противозаконное вето отменяю. Поехали.

Пустившихся было рысью «космонавтов» Гоша попридержал. Телега проплывала мимо двухэтажной казармы взвода обеспечения медленно и величественно (нагло и вызывающе).

На скрип и вой несмазанных тележных подшипников из казармы вышли трое солдат.

— Эй, уроды, вы что, хреново всосали?

— Это вы нам, товарищи? — откликнулся Гоша.

— Длинный, иди сюда.

Игорь с готовностью подошел.

— Слушаю вас внимательно!

— Тащи свою колымагу обратно!

— Рубикон перейден, господа, назад дороги нет!

— А вот я тебе сейчас хлебальник раскрою, фуфло поганое!

Обидную фразу произнес самый крупный военнослужащий. С него же Гоша и начал, определив мерой пресечения легкий пинок в пах. Остальных двух Игорь выщелкнул с двух рук, словно шашки при игре в «Чапаева», а затем вернулся к первому оппоненту, пребывавшего в позе вопросительного знака, и несколько раз окунул голову здоровяка в чан с помоями. Солдат мотал головой, мычал и отплевывался.

— Осторожнее, братуха, брызги летят. Ну, все, оздоровительная процедура закончена!

Гоша вытер руки о китель дедушки, развернул его на 180 градусов и пнул под задницу. Старичок пропахал носом гравий и лег на землю рядом с двумя своими товарищами. «Луноход» пошел дальше.

Гоша против свинтуса

«Луна», как положено, четко делилась на две части — видимую и обратную. То есть, снаружи — аккуратная свиноферма, крытая шифером, а внутри — грязные, неухоженные, изъеденные болячками свиньи, утопающие в говне загончики, вонь и дикий гвалт.

Тварей с розовыми пятачками Полторацкий невзлюбил с первого взгляда. Человек сугубо городской, Игорь до сих пор вплотную со свиньями не сталкивался. И вот, пожалуйста, — приятное знакомство состоялось. Игорь брезгливо вошел в вонючее помещение. Хавроньи вели себя безобразно. Почуяв приближение кормежки, они взвыли, будто бы их собрались не потчевать, а резать. Грязнущий хряк лежал на куче навоза в индивидуальном загоне и копытом лениво шлепал по жидкой вонючей слякоти, разбрызгивая дерьмо по всему помещению. Густая капля неаппетитной субстанции едва не попала Игорю в физиономию. Полторацкий обиделся, принес с улицы камней и принялся бомбардировать кабана. Игорь метил в пятак и вскоре угодил точно в цель. Боров взревел, как сирена боевой тревоги, вскочил на ноги и принялся оскорбленно хрюкать.

Тут началась раздача пищи. О, в какой содом сразу превратилась ферма! Свиньи выли, орали, вопили, толкались, грызли друг друга, лезли на загородку. Полторацкого чуть не стошнило, и он вышел на свежий воздух. Во дворе развлекались курсанты. Поставив перед здоровущим боровом бачок с пищеотходами, «космонавты» с разбега пинали его сапогами в жирный зад.

— Чем это вы здесь страдаете?

— Игра такая — кто этого говноеда с места сдвинет, тот и выиграл.

— Ну и чего?

— Не сдвигается, гадюка, стоит как вкопанный. Он, когда жрет, бесчувственный.

— Тем не менее, сейчас мы его попробуем побеспокоить.

Гоша разбежался и с размаха ткнул любителя пожрать в отвислый зад. Зад оказался на удивление твердым, Игорину ногу отшибло, а хрюша даже не пикнул.

— А ты, оказывается, чувырло, крепкий орешек. Но все равно я тебя расколю!

Игорь предпринял вторую попытку. На этот раз он взял более длинный разбег и пнул уже не одной, а двумя ногами. Эффект оказался прежним.

— Да, мужики, дело гиблое. Просто так его не сдвинешь. Надо применить технические средства — вот, например, подходящий кувалдометр.

— Да брось, Игорь, ты ему сейчас хребтину переломаешь — отвечай потом!

— Не ссыте, пацаны. Будет инвалидом первой группы — харчи без очереди. Чем плохо?

Полторацкий размахнулся и врезал пудовой кувалдой по спине несчастного животного. Вопреки тревожным ожиданиям, хряк всего-навсего просел, болтнул задницей, обиженно вякнул и отошел на пару шагов. Возможно, отошел обжора только потому, что в бачке закончился хавчик, но это не помешало победителю громко возрадоваться.

— Ура! Наша взяла! Решающий матч «Гоша против свинтуса» состоялся, счёт 1:0 в нашу пользу!

Светлана Павловна

Мы уже знаем, что Гоша страдал от одиночества. Днем было еще терпимо, а по ночам Гошу мучили самые настоящие эротические кошмары. Виртуально-сексуальные вакханалии начального периода службы прекратились, но зато начались мучительные, изматывающие сновидения, когда до желаемого коитуса оставался всего один шаг, один миг, одно движение, но… но желаемое так и оставалось недосягаемым во сне, так же, как Ирочка Малышева — наяву.

Ирочка теперь стала часто сниться Игорю как символ его «полового бессилия». Однажды Игорь увидел совсем уж гнусный сон — на прекрасную голую Ирочку лез майор Малышев (законный супруг), тоже голый, но с надетой на голову офицерской фуражкой. Тьфу!

Конечно же, Гоша не был половым гигантом или сексуальным маньяком. Он был просто здоровым и красивым парнем, рано начавшим половую жизнь и до армии трахавший девчонок регулярно, без долгих пауз и драматических коллизий. И вот сейчас эта практика жестоко мстила за себя. Конечно, выручал вынужденный онанизм, и были еще кое-какие выходы из положения. Скажем, в соседней роте одуревший от длительного воздержания курсант Гумбаридзе взял и трамбанул во время несения кухонного наряда повариху тетю Аню — женщину весьма средних лет. Ну и что? Повариха пожаловалась ротному, тот — прокурору, завертелось дело, и Гумбаридзе загремел на три годочка в дисбат (это еще повезло парню).

Гоша в дисбат не хотел, а от другого варианта отказался сам. Вот как это произошло.

В конце июля Гоша оказался в санчасти с диагнозом «эпидермофития» (говоря попросту, подхватил в бане грибок, поселившийся между пальцами ступни). Три дня Гоша лечился (нога без сапога заживала быстро), а еще три дня просто отдыхал. Как-то ночью Гоша мирно почивал в белой больничной коечке. Неожиданно его растолкали.

— Чего надо?

— Тише, Игорь. Это я, Светлана Павловна. Я тут генеральную уборку затеяла в процедурной. Но там шкаф очень тяжелый, не сдвигается. Помоги, пожалуйста.

Светлана Павловна работала медсестрой в санчасти. Было ей далеко за сорок, но выглядела она вполне прилично, разве что была полновата. Сегодня она была на ночном дежурстве.

Игорь, чертыхаясь про себя (дура-баба, спать не дает), прошел вслед за медсестрой в процедурную. Пропустив Игоря вперед, Светлана Павловна защелкнула дверь на шпингалет, сняла с себя белый халат и осталась совершенно голой. Гоша изумленно смотрел на бледное тело. Женщина подошла поближе.

— Ты что, испугался? Ну, смелее! Обними меня!

Гоша послушно обнял Светлану Павловну. Та, закатив глаза, крепко прижала его к себе, дотянулась до губ Полторацкого и поцеловала взасос. Губы у Светланы Павловны оказались мягкими, ищущими, влажными.

У Гоши помутнело в голове. Светлана Павловна повлекла Игоря к диванчику. У диванчика Светлана Павловна вновь впилась губами в рот Синодского, потом стала целовать его волосатую грудь, одновременно стаскивая трусы.

— Подождите, я сам.

Гоша снял трусы и положил их на табуретку. Светлана Павловна прижалась к Игорю, запустила руку в его промежность и принялась безостановочно теребить Игорин член, который, в отличие от его обладателя, реагировал на происходящее гораздо адекватнее.

— Обними меня. Крепче, крепче. Ну что ты такой робкий?

Неужели мальчик? Ну что ж, в первый раз — это первый класс! Я тебя научу, не бойся.

Игорь постепенно возбуждался. «Сейчас я тебе покажу, какой я мальчик!» Медсестра отлепилась от Игоря и встала, чтобы выключить свет. Этих нескольких секунд хватило Игорю, чтобы увидеть у Светланы Павловны:

— дряблую, обвисшую грудь;

— круглый и рыхлый живот;

— оплывшую талию;

— тяжелый бугристый зад;

— короткие кривоватые ноги с жирными бедрами и толстыми лодыжками;

— тронутое морщинами лицо женщины, «бывшей в употреблении»;

— короткую некрасивую шею;

— начавшие редеть волосы, собранные заколкой в пучок, на манер учительницы средней школы.

Игорь привык иметь дело со стройными, красивыми молодыми девчонками. А здесь…

— Игорек, ложись. Не бойся, я тебе помогу, научу всему-всему. У тебя получится. Ну, ложись, не заставляй тетю ждать.

Игорь молча надел трусы, отпер дверь и прошел к себе в палату. Повалившись в койку, он сразу же заснул.

Наутро Гоша попытался проанализировать свое ночное поведение. Как же так — сексуально озабочен, а на бабу не полез? А вот так! Игорь с удовлетворением отметил, что врожденная брезгливость и разборчивость не отказали ему и здесь, в суровых армейских условиях. «Нет, на таких у меня член не встает. А, кроме того, вдруг бы она меня потом застучала? Кто знает, что у этих б…й на уме? Вот у Гумбаридзе вроде тоже сначала все было по согласию, а потом…». Гоша решил, что поступил правильно.

Как бороться с депрессией

Теперь немного о гарнизонном карауле. Из учебки посылались наряды на два гарнизонных караула — большой и малый. В большом было пять постов, начкаром ставился командир взвода, помначкаром — сержант. А в маленьком карауле было всего два поста, начкаром назначался прапорщик (только не старшина роты, тот освобожден от всех нарядов), а помначкаром и одновременно первым и единственным разводящим — курсант. В 57-м взводе эта должность была зарезервирована за Полторацким.

В карауле — лафа. Во-первых, ценна сама возможность вырваться из ограниченного пространства учебки, во-вторых, очень существенно моральное отдохновение — ни тебе начальства, ни мозгокрутки. Целые сутки на вольном воздухе (а дело происходит летом и ранней теплой осенью), с запасом продуктов (салаги быстро понимают службу и готовятся к караулу тщательно) — чем не жизнь? Проверки здесь редки — это тебе не внутренний караул на территории учебки, где каждая сволочь считает своим долгом проверить несение службы, а чужой прапор в качестве начальника практически не в счет. Живи и радуйся, спи и ешь до отвала.

Итак, караул. Крытая бортовая машина везет курсантов от комендатуры, где происходил развод, к месту несения караула. Ребята сидят на скамейках и, открыв рты, слушают рассказ Полторацкого — близкое к тексту переложение романа Джозефа Хеллера «Уловка-22». Машина идет мимо городского парка, на минуту останавливается у светофора, и… взгляд Гоши застывает. Курсанты оборачиваются в ту сторону, куда неотрывно и завороженно смотрит Гоша. А смотрит он на девушку, стоящую у ограды городского парка. И это не просто девушка, это красавица! Это блондинка, золотистая блондинка с роскошными, блистающими на солнце волосами! А лицо! Голубые глаза, точеный нос, алый рот, смуглая кожа — ой, невозможно! Девушка одета в снежно-белый комбинезон, на ногах — белые туфли на высоком каблуке. Девушка явно кого-то ждет. Она глядит на часы, нервничает, кусает губы. Какой-то хам, недостойный этой богини, опаздывает на свидание.

Гоше мучительно захотелось выпрыгнуть из машины, подойти к девушке, взять ее за руку, сказать: «Ты ждешь меня, ты — моя!» Но… машина дернулась, резко рванула с места, Гоша покачнулся и ударился лбом о карабин. Боль напомнила ему, кто он такой есть в настоящее время.

Короче говоря, в караул Гоша приехал в состоянии глубокой душевной депрессии. Он безучастно ковылял по территории поста, принимая от старого разводящего печати, пломбы, замки, двери, сигнальные лампочки.

— Эй, братан, ты спишь, что ли? — вывел Игоря из забытья голос разводящего. — Смотри, вон там, на территории поста — рыбаки. Вообще-то им здесь находиться категорически запрещено, но не стрелять же. Так что обрати особое внимание.

— А почему они ловят рыбу именно на территории поста? Им что, остальной реки мало?

— Да говорят, здесь заводь глубокая, а в других местах — мелководье. Рыбаки, в основном, здешние прапора и офицеры. Тут же часть кадрированная — склады и прочая чухня. Сразу после обеда куски переодеваются в гражданку, обувают резиновые сапоги и ловят себе на уху.

— Да они просто опухли, сволочи! Чего ты их с поста не прогонишь?

— А как я их прогоню?

— Смотри сюда, и не говори, что не видел!

Полторацкий прищуренным глазом оглядел ландшафт. Рыбаков было человек двадцать. Все они преспокойно удили рыбу, не обращая внимания на вооруженных солдат.

— Эй, рыбаки, приказываю вам сматывать удочки!

— Заткнись, воин, всю рыбу распугаешь!

— Товарищи военнослужащие! Даю вам минуту на то, чтобы слинять!

В ответ — мат. Никто не двигается о места. Гоша смотрит на часы, затем стаскивает карабин с плеча.

— Предупреждаю в последний раз — через пятнадцать секунд открываю огонь!

— Эй, придурок, в жопу засунь свое ружжо! — на берегу от души смеются.

Гоша снимает карабин с предохранителя. Щелчок. Хорошо. Гоша передергивает затворную раму. Громкий щелчок и лязг. Еще лучше. Никто из рыбаков даже не шевелится. Совсем прекрасно.

Пятнадцать секунд прошли. Карабин готов к бою, патрон — в патроннике. Полторацкий тоже готов к бою. Он уже присмотрел себе первую жертву — толстого краснолицего бугая со спиннингом в руке. «Одним куском на свете будет меньше — от этого мир точно не перевернется. Ну, а мне похрену: я действую по уставу, разводящий — свидетель».

— Ну, все, молитесь, грешники!

Гоша вскинул карабин и начал прицеливаться в краснорожего. Так, прапор на мушке, палец на спусковом крючке — медленно выбирает свободный ход.

— Мужики, а ведь он не шутит! Убьет же, чурка! — взрывается истошным криком толстяк. — Эй, ты, не стреляй, слышишь? Опусти карабин, падла!

Гоша сосредоточенно ловит на мушку мечущегося толстяка. Толстяк, бросив спиннинг, убегает первым, с трудом продравшись через колючую проволоку заграждения. Остальные бегут за ним. Рыбаки в лодках выгребают за территорию поста.

Игорь разрядил карабин, поставил его на предохранитель, закинул за спину.

— Понял, как это делается? — подмигнул он старому разводящему. — Пошли дальше!

Игорь бодро принял охраняемый объект и приступил к несению караульной службы. От депрессии не осталось и следа.

Жертва хлорпикрина

Под самый занавес пребывания Игоря в учебке ШМАСовское начальство решило устроить учения по противохимической обороне. На футбольном поле поставили специальную палатку, в которую начальник химслужбы ШМАСа капитан Львов накачал изрядное количество удушливого хлорпикрина.

Львов был колоритной личностью. Огромный толстый мужчина, вечно ходивший в подтянутых на живот штанах, носивший толстенные очки в роговой оправе, Львов выделялся на фоне других офицеров учебки, скроенных, в основном, по усредненному шаблону. Начхим был ужасный циник. Он любил долго и смачно распространяться по поводу кошмарных свойств отравляющих веществ. Покрываясь испариной от удовольствия, Львов с большим мастерством изображал корчи пораженных синильной кислотой, имитировал удушье и кашель, которые наступают у человека после заражения газом CS, с ужасными гримасами расчесывал воображаемые язвы и нарывы, вызванные воздействием зарина и зомана. Кроме того, начхим своеобразно, с массой антигуманных подробностей, рассказывал о том, как необходимо пользоваться индивидуальными противохимическими средствами:

— Вытаскиваем из коробочки тюбик-шприц, хотим повернуть колпачок, а там его нет — сп…дили братья до казарме, ха-ха-ха! Ну, допустим, что не сп…дили, а случайно забыли это сделать. Итак, поворачиваем колпачок, делаем инъекцию, но она, конечно же, не помогает, ха-ха-ха! А почему не помогает? Да потому что концентрация газов слишком велика, и значит, вас уже можно оттаскивать к Аллаху, ха-ха-ха! Вот так, раздолбаи, нужно пользоваться индивидуальными защитными комплектами!

Львов любил вспоминать, как во время его курсантства в высшем училище химзащиты на полигоне произошло ЧП: «Надышались ребятишки V-газами, народ прибежал, а тех уже можно оттаскивать — все отделение накрылось, ха-ха-ха!»

Особым коньком капитана Львова была тема применения химических веществ в боевых условиях. «Зря мы эти конвенции подписали, талдычим все время — Женева, Женева… Сейчас химикаты — первое дело на войне! Распылил на приличной высоте — и половина Америки уже у Аллаха, ха-ха-ха! Или взять Афган. Если хотим с душманами скорее покончить, без химии нам не обойтись! Вот если, скажем, душманы в ущелье заползли — ну как их оттуда без тяжелых газов выкуришь? Да никак. А самое эффективное средство — аэрозоль инертного газа и взрывчатка. Накачал в ущелье, поджег — и объемный взрыв! Кого в клочки не разнесло, того смело можно оттаскивать, ха-ха-ха!»

И еще один штрих: добродушный капитан Львов очень любил ставить двойки в журнал. Он ставил их в огромном количестве, целыми рядами, ставил за любое неточное слово курсанта.

Возвратимся к футбольному полю и химпалатке. Курсантов решили загонять в нее группами по пять человек и держать там одну минуту. Итого — за час должна успеть пройти вся рота, за время от завтрака до обеда — вся учебка. Капитан Львов лично проверял правильность одевания средств индивидуальной противохимической защиты, наличие во всех противогазах клапанов (во время учебных тревог и занятий, когда курсантам приходится много бегать в противогазах, клапаны из них безжалостно удаляются).

Гоша и четверо его коллег зашли в затемненную палатку, по которой низом стлался какой-то дымок. Утонув сапогами в сизоватом тумане, у выхода из палатки стоял как изваяние капитан Львов. Газы не ощущались — противогаз был плотно пригнан и действовал отлично. Гоша даже подумал, что никаких газов вообще нет, просто напустили в палатку дыма и пугают, как сопляков пугают Бабаем.

— Внимание, товарищи курсанты, — подал голос Львов, — слушай вводную: у противогаза порвана соединительная трубка! Действуйте!

Гоша, набрав в легкие воздуха и затаив дыхание, стал, не торопясь, отвинчивать резиновый гофрированный шланг. Отвинтил. Засунул трубку в подсумок. Теперь надо прикрутить бачок к шлем-маске и можно снова дышать. Но бачок почему-то не прикручивался. Гоша начал злиться. Бачок упорно не шел на место. Воздуха не хватало. Гоша, потеряв бдительность, хватанул ртом воздух.

Будто тошнотворным уксусом обожгло грудь Полторацкого. Он мгновенно покрылся холодным потом, инстинктивно присел на корточки, но здесь концентрация газа была еще выше, и Гоша вторично заглотил добрую порцию вонючей отравы. Полторацкого обуял смертный страх, буквально выбросивший несчастного «химика» из палатки (капитан Львов предусмотрительно приподнял полог, иначе бы Гоша разнес чертову палатку к чертовой же матери). На свежем воздухе Полторацкий сорвал шлем-маску, но обнаружил, что нормально дышать не может. Носоглотка, забитая ядовитым дымом, превращала воздух в хлорпикрин. Игорь залился горючими слезами и зашелся судорожным, сухим кашлем. После нескольких минут мучений Игорь смог наконец освободиться от хлорпикрина в горле, задышал свободнее, но, тем не менее, чувствовал себя крайне дерьмово. Наилучшим вариантом сейчас было бы отлежаться. Полторацкий с трудом встал, и, шатаясь, поплелся в казарму. Ему казалось, что весь мир провонял хлорпикрином.

Секретный список

Подошли выпускные зачеты и экзамены. Их Гоша сдал без особого труда. По технической подготовке (изучение самолета и двигателя) ему попалась гидросистема, по спецподготовке (проверка практических навыков) — сборка-разборка шасси самолета, включая снятие пневматика. Все это для соображающего в технике, образованного и рукастого Гоши не составило никакого труда.

Экзамен по политподготовке Гоша вообще сдавал, как поэму читал — с политподготовкой у него проблем не было (газету «Правда» он привык ежедневно читать, начиная … с пятого класса, и привычка к ежедневному обзору свежей прессы не изменяла Игорю ни при каких обстоятельствах). Вообще, в целом Гоша был лоялен к власти, а Горбачеву просто-таки симпатизировал. Закон о борьбе с пьянством Гоша, правда, не одобрил: как это так, взять и отобрать у советского человека продукт первой необходимости? Призыв в армию внес свои коррективы в мировоззрение Игоря: прослужив совсем немного, Гоша явственно ощутил, что глубоко не разделяет военную политику КПСС и Советского государства, но при сдаче экзамена по политподготовке Полторацкий об этом благоразумно умолчал — немного нелепо диссидентствовать на выпускных экзаменах в ШМАСе.

Итак, экзамены сданы на одни пятерки. Сразу же в повестку дня встал актуальнейший вопрос распределения. Синявский упорно темнил, а курсанты не на шутку волновались — еще бы, решается твоя судьба на ближайшие полтора года. Гоша тоже испытывал дискомфорт от этой неопределенности, поэтому поручил посыльному по штабу аккуратно пошуршать в строевом отделе и найти секретный список с распределением курсантов по боевым полкам. Посыльный задачу выполнил и доложил Гоше, что тот будет направлен в Красноводский авиаполк ПВО, Туркестанский военный округ. Гоша обрадовался — сухой жаркий климат, море, фрукты и наличие цивилизации в виде довольно крупного портового города, областного центра, его вполне устраивали.

Шапки и пилотки

17 октября после обеда взвод сидел в классе на самоподготовке. В класс зашел дежурный по части.

— Полторацкий, на выход!

— Товарищ капитан, это отправка в полк?

— Да, первый покупатель приехал.

— Я что, один из взвода поеду?

— Да, и из роты один. Попрощайся с ребятами. Через пять минут чтобы был в казарме.

— А куда ехать-то? В Красноводск?

— Скоро узнаешь.

В казарме Гоша зашел в каптерку старшины, получил шмотки — вещмешок со всем необходимым барахлом и новую зимнюю шапку с кокардой (курсанты на зимнюю форму одежды еще не перешли и носили пилотки). Гоша покидал в вещмешок пожитки, стукнул дверцей тумбочки — последний раз. Посидел на койке — здесь уже не спать. Окинул взглядом пустой кубрик с аккуратно заправленными рядами коек — паскудное жилище, а все-таки привык здесь за четыре с половиной месяца.

На душе у Гоши было скверно. Отсылают одного из всей роты — это значит, что в команде не будет знакомых ребят, а в новой части — привычных лиц. Хреново. В принципе, Гоша не особенно нуждался в чьей-то поддержке, но все-таки, один — он и есть один.

Вскоре появился сержант-покупатель. Взглянув на его красное, обветренное лицо, на зимнюю шапку, Гоша понял — парень с севера.

«Малый дембель»

Познакомились быстро: сержант Макиенко, или попросту Сергей. Будет везти команду один. Да и команда маленькая — всего пять человек со всей учебки. Выезжают сегодня, поезд через три часа.

— Куда едем, Сергей?

Макиенко помялся.

— Нельзя пока говорить, не положено. На вокзале скажу.

Гоша матюкнулся, но настаивать не стал. Военные вышли на улицу. Там уже их ждали четверо солдат — недостающая часть команды.

— В колонну по два становись! — неожиданно бойко скомандовал Макиенко.

— Сережа, ты эти штучки брось! Мы будем ехать спокойно и без криков. Ты врубился? — внушительно сдвинул брови Гоша.

— Так точно!

— Ну, вот и здорово. Пошли, ребята!

Команда подошла к воротам. Макиенко направился подписывать пропуск. Гоша спросил дежурного по КПП:

— Ты не знаешь, откуда этот мудак?

— Знаю — из Кирк-Ярве. Это в Заполярье вроде.

Появился Макиенко. Солдаты прошли через вертушку КПП. Через эту вертушку Полторацкий прошел третьего июня, сто тридцать шесть дней тому назад. Крутанулась тогда вертушка, и завертелась Гошина солдатчина. Теперь вертушка прокрутилась в обратную сторону, и жизнь армейская у Гоши пойдет теперь совсем другая. Учебка закончилась, наступил «малый дембель», впереди — гарнизон с дурацким, но экзотическим названием. И это уже будет настоящая служба, поскольку учебка, как известно — детский сад.

Глава II

Октябрь — январь

Писарь — должность почетная

Автобус, дребезжа, катился по укатанной снежной дороге. Пейзаж за окнами — сопки, скованные льдом озерки. Полторацкому эти северные красоты уже успели примелькаться в поезде (заснеженные сопки пошли уже перед Петрозаводском), но, тем не менее, он неотрывно смотрел в окно — а что еще делать в автобусе?

На железнодорожном вокзале областного центра команду встретил представительный капитан. Имени — отчества — фамилии — должности он не назвал, а только коротко рубанул: «Пошли!»

Семь человек вольготно разместились в автобусе «Таджикистан».

— Сколько до места, товарищ капитан?

— Сто восемьдесят три кэмэ. В самоволку не убежишь.

Через минуту капитан заснул, не дав больше никакой информации. А без необходимой информации Гоша не мог строить гипотетическую модель поведения в боевом полку.

Разговоры о том, что в полку все совсем по-другому, нежели в учебке, что жизнь там не сахар (особенно, на первых порах), что встречают там молодых солдат отнюдь не хлебом-солью, были среди курсантов ШМАСа делом обычным. Очень часто в таких разговорах мелькало тревожное слово «дедовщина», означавшую все, что угодно, но только не свободную, спокойную и вольготную жизнь.

Между тем, Макиенко — единственный человек, который мог внести полную ясность в этот актуальный вопрос — о житье-бытье в полку рассказывал крайне лаконично и невнятно: «в общем, ничего», «нормально», «жить можно», «как положено». Гоша сначала было уловил в этих отговорках злой умысел, за что и отоварил сержанта, но скоро понял, что эта лапидарность проистекает от природной тупости и некоммуникабельности Макиенко, помноженной на «тяготы и лишения» полуторагодичной воинской службы. Ничего, кроме строевых команд, из Макиенко выдоить было нельзя. Полторацкий плюнул на сержанта и попытался отвлечься от тревожных дум привычным способом. Пассажирский поезд — не учебка, здесь можно и расслабиться. Найдя в соседнем вагоне веселую компанию, Гоша пил, не просыхая. Время от времени в мозгу вспыхивала мысль о том, что едет он все-таки не к теще на блины, но Гоша гасил ее с залихватским ухарством: «Е…ал я весь этот полк со всеми причиндалами! Приеду — разберусь, как жить и с кем жить!»

…Капитан проснулся и, приняв от Макиенко бумаги (анкеты, личные дела, справки), молча начал их перелистывать.

— Кто тут Бегичев? — спросил кэп.

— Я, — ответил с заднего сиденья худой ушастый солдатик.

— Из Смоленска родом?

— Так точно, товарищ капитан!

— Молодец, земляк! В строевом отделе штаба работать хочешь?

— Не знаю…

— Ну, писать красиво умеешь?

— Вроде ничего…

— Молодец! Готовься в писари, будешь работать у меня.

— Так я же на эсдешника учился.

Капитан залился смехом.

— Нет, ты посмотри на него! Ты еще скажи, что всю жизнь мечтал самолетам хвосты крутить! Ты вообще, младенец, знаешь, каково эсдеком пахать — на аэродроме, на ветру, при минус сорока градусах? Полк — это тебе не ШМАС! И запомни: самая почетная должность в полку — писарь! Скажи, сержант!

— Ага, — поддакнул Макиенко.

— Короче, Бегичев, завтра с утра после развода придешь в штаб. Там поговорим предметно. Усек!

— Так точно, товарищ капитан!

«Один при деле», — подумал Гоша. «А куда меня запихнут, одному богу известно».

Деньги для Вики

Полторацкий оглянулся на своих попутчиков. Ушастая лысая солдатня (ребята были из третьей роты, где старшина брил курсантов перед распределением) дремала.

В поезде присутствие рядом босоголовой команды Полторацкого несколько тяготило. Их соседство, можно сказать, компрометировало Гошу, тем более, что сам Полторацкий, обросший густой шевелюрой и щеголявший в подогнанной парадной форме, выглядел весьма презентабельно. В промежутках между возлияниями Гоша пытался обольстить брюнетку по имени Виктория — угощал ее сигаретами, водкой, конфетами и шоколадом, а также рассказывал похабные анекдоты. Вика реагировала правильно (чуть смущалась, но в нужных местах заразительно хохотала), поэтому вскоре Гоша перешел к действиям — обхватил за талию и крепко поцеловал в ярко накрашенные губы. Вика перенесла поцелуй сдержанно, а когда Гоша залез девушке под кофточку, не остановила. Это был добрый знак.

— Ну что, ночью продолжим, Вика?

— Легко. Сотенка найдется?

— Откуда у солдата деньги?

— Тогда отвали.

Игорь раскурил погасшую сигарету. Сколько у него денег? Рублей пятнадцать, не больше. Может, сбросит?

— Вика, сто рублей — это чересчур, честное слово!

— Я беру за два часа, и торг здесь неуместен.

Помолчали. Чтобы заполнить тягостную паузу, Игорь снова принялся рассказывать неприличные байки и сальные армейские анекдоты. Вика беззаботно смеялась. Глядя на трясущуюся от смеха грудь, Гоша придумал, как выйти из создавшегося положения, и вернулся в свой вагон. Четверо его попутчиков были на месте. Гоша пересчитал свою наличность — одиннадцать рублей с мелочью.

— Мужики, нужно восемьдесят девять рублей! Срочно! Скидываемся.

Ребята не шевелились.

— Вы чего, малыши? Доставайте деньги, живо! Не бойтесь, беру в долг. В полку отдам, честное пионерское. Ну, быстрее, быстрее!

Солдаты полезли в карманы, стали там рыться.

— Выкладывайте все!

Трое ушастиков вывернули карманы. Гоша взял бумажки, мелочь отодвинул в сторону.

— Ну, теперь давай ты!

Четвертый солдат, Мубаракшин, крепкий и молчаливый парень, неотрывно смотрел в окно.

— Ау, лысина!

— У меня нет денег.

— Не пи… ди, я знаю, что есть!

— Мне нужно.

— Да я отдам потом!

— Мне нужно самому.

Гоша рывком поднял упрямца на ноги:

— Деньги на стол!

Мубаракшин оторвал от себя Гошины руки и, багровея от ненависти, закричал:

— Ты чего раскомандовался, говно? Кто ты такой, чтобы тебе деньги давать? Пошел ты знаешь куда?!

Гоша без замаха ударил крикуна в челюсть. Мубаракшин повалился на сиденье, закряхтел, потом сел, держась руками за стол.

— Ожил? Теперь — деньги.

Мубаракшин достал деньги, Гоша сгреб полученные от всех бойцов купюры в общую кучку и пересчитал собранную наличность. Семьдесят шесть рублей беспроцентного кредита плюс свои одиннадцать, итого восемьдесят семь. Еще тринадцать «рябчиков» — и все в порядке!

— Где Макиенко?

— Курит, наверно.

Макиенко действительно курил в тамбуре.

— Сережа, дело есть!

Гоша кратко изложил суть вопроса.

— Да ты что, совсем опух, салага? Тебе еще моих денег не хватало!

Полторацкий подарил сержанту оглушительную пощечину. Обычно багровый, Макиенко побелел.

— Нету денег!

— А где наши проездные?

— Так мы их на хавчик потратили!

— Руки вверх!

Макиенко недоуменно задрал свои грабли. Гоша вытащил все из сержантовых карманов. Ни копейки. Проездные деньги проедены, а своих у Макиенко не было. Воистину бедный сержант.

Гоша вернулся к Вике и протянул девушке деньги.

— Извини, что мелкими купюрами. И еще — не хватает тринадцати рублей. Может быть, все-таки военнослужащим действительной срочной службы полагается небольшая скидка?

Виктория, не считая, сунула деньги в сумочку. Ночью, впервые после пяти месяцев воздержания, Игорь, наконец, нормально потрахался.

Аборигены

На обочине мелькнул дорожный указатель с надписью «Кирк-Ярве». Вот оно, искомое место. Вид поселка удручал. В котловине, образованной невысокими, поросшими редким хвойным лесом сопками, хаотично разбросаны разномастные домики, в основном, одноэтажные. По огромному огороженному колючей проволокой аэродрому с ревом ползают тепловые машины. Снега — по пояс (и это октябрь!). Небо затянуто низкими серыми облаками. Никакого сходства с привычной, аккуратной и компактной учебкой. Ни тебе булыжных плацев, ни тебе тенистых деревьев, ни тебе монументальной шестиэтажной казармы.

— Где казарма, Макиенко? — спросил Игорь у проснувшегося сержанта.

— Да вот же она! Все, приехали! Дома!

Автобус притормозил у трехэтажного светло-зеленого здания. Из казармы высыпались аборигены в шинелях и теплых меховых куртках. На подтянутых, мужественных и доброжелательных старослужащих из передачи «Служу Советскому Союзу» здешнее воинство совсем не походило. У всех обветренные рожи (как у Макиенко), все расстегнуты до пупа, ушиты, шапки набекрень, сапоги сбиты в гармошку. Вольница!

— Здорово, карасей!

— Караси, бабки есть?

— Откуда прибыли? Из ШМАСа?

— Из Казани есть?

— А из Воронежа?

К Полторацкому вразвалку подошел крепыш — явно один из хозяев положения.

— Откуда, братан?

— Оттуда.

— На грубость нарываешься? Как фамилия?

— П…да кобылья.

Крепыш схватил Гошу за грудки:

— Как разговариваешь, падла?

Гоша сжал кулаки. Сказал, тем не менее, спокойно:

— Руки убрать.

Крепыш убрал руки, сплюнул, дернулся — хотел испугать. Гоша не пошевелился.

— Молодец, нервы крепкие. Но Саня тебя сделает. Потом.

Из казармы вышел капитан-строевик в сопровождении золотозубого прапорщика.

— Нестор Васильич, передаю тебе гавриков. Четверых отдаю в заботливые руки командира ТЭЧ, а вот этого — Бегичева — беру к себе. Ты его завтра с утра отправь ко мне в штаб.

— А що, добры парубки. Здоровеньки булы, хлопцы! Я — прапорщик Охримчук, Нестор Василич, ваш старшина. Ось — гарнизон, ось — казарма, ось — я, ха-ха-ха! За мной, бойцы!

Старшина всегда прав

В казарме было холодно, неуютно и грязно. От скользкого цементного пола веяло стужей, по коридорам гулял зябкий ветерок. В старшинской каптерке Охримчук критически осмотрел новичков. Наметанный глаз старшины сразу отметил существенную разницу между четырьмя обритыми и одним волосатым.

— А тебя чего ж не обскубали?

— Я из другой роты. У них старшина был гондон — обстриг.

— Ух, як загнул! Запамятуйте, хлопчики — старшина всегда правый! От так! Вещички заклеймены? Парадку и вещмешки оставите здеся, а шапки я вам зараз сменяю. Курбатов, принеси пять капелюхов!

Каптерщик Курбатов принес пять старых засаленных шапок.

— На, хлопцы, одевайте. А эти ваши шикарны шапчонки нехай полежат покуда.

— Зачем менять шапки?

— Як зачем? Щоб не отобрали деды эти, бисовы дети, дембеля. Они ведь, як хищники налетят — перушков не оставят. Им, паразитам, на дембель обязательно все новое надо одеть!

— Я шапку менять не буду, — заявил Полторацкий.

— Так отберут!

— Не отберут.

— Молодец! Так и надо — беречь мущество.

Тем не менее, остальным четверым Охримчук шапки поменял.

— Зараз выдам вам новое обмундировання — пэша. От так. Причепите погоны и петлички.

Старшина бухнул на пол кипу поношенных кителей и штанов из полушерстяной ткани оливкового цвета.

— Выбирайте, хлопцы!

— Что это за тряпье? Дайте новое! — возмутился Игорь.

— Як твоя хвамилия, хлопчик?

— Полторацкий.

— Повторацкый, ты, конечно, прав, но нема у меня нового! Нема, хоть тресни! Так що пока это поносите.

Полторацкий брезгливо перебрал мятое, заношенное шмотье, нашел себе более-менее чистый китель. Приличных штанов по своему росту Гоша не отыскал.

— Повторацкый, бери вот эти. Ты не бачь, що воны грязненьки — скоро воскресення, в бане простирнешь.

На кителе Полторацкого был полуоторван погон. Он быстро подметал его (иголка и нитка были запрятаны в шапке), прикрепил на петлицы «птички» (авиационные эмблемы), проверил наличие пуговиц на гимнастерке и штанах, а потом, как и все остальные, переоделся в новое старое обмундирование.

— Ось, зараз файно! Хэбешки я заберу — будете на подменку брать. А зараз свожу вас покушать, мабуть, вы голодные як собаки.

Курбатов принес продовольственные аттестаты и Охримчук повел бригаду кормиться. Путь до столовой был неблизок — примерно полкилометра. Это тебе не учебка, где столовая — на первом этаже, а рота — на втором. Внутри одноэтажная столовая удручала гораздо больше, чем снаружи — грязный свинарник с изрезанными, покрытыми трещинами столами и скамейками. Солдат в столовой не было. Время послеобеденное — все на работах.

Вернулись в казарму. Старшина завел ребят в кубрик — узкий, длинный (восемь окон), заставленный двухъярусными койками. Все, кроме деревянного, выкрашенного олифой пола и побеленного потолка, было выкрашено в серо-стальной цвет.

— Вот ваши пять коечек. Будете лежать по алфавиту.

— Почему у меня верхний ярус?

Старшина внимательно посмотрел на Игоря, как будто видел его впервые:

— А ты що, хотел бы нижний?

— Да, я в учебке спал на нижнем.

— Об учебке забудь, голубь. Хотя я не запрещаю — можешь поменяться — ха-ха! Ну, я зараз пиду до хаты, а вы пока побачьте окресть, принюхайтесь. Зайдите в Ленкомнату, бытовку. Из казармы не выходить, добре? Я перед ужином появлюся.

Гоша в ожидании ужина зашел в Ленкомнату и углубился в газеты. Газет было много, они были собраны в подшивки — «Правда», «Советский спорт», «Красная звезда», окружная газета и корпусная многотиражка. Полторацкий не читал газет трое суток, поэтому запоем стал глотать чтиво.

Боевое крещение

— Рота, стройся на ужин! — раздался крик дневального (час назад его на тумбочке не было — в учебке за такое сразу бы отправили на губу).

— Гоша вышел из Ленинской комнаты. Несмотря на громкий призыв, солдаты не спешили строиться (в учебке строились мгновенно). Игорь встал посреди коридора один. Из каптерки высунулся старшина, и ТЭЧ неторопливо построилась. Кроме Гоши, все были без шинелей.

— Иди сними шинель, — дернул Полторацкого за рукав белобрысый солдатик.

— Холодно без шинели.

— Иди сними, кому говорю!

— Отвали.

Поужинали (во время еды Гоше навалили кружочков десять масла — дембеля его не ели), вернулись в казарму, включили телевизор. Полторацкий телик смотреть не стал — пошел опять читать газеты.

Долго читать ему не пришлось. В Ленкомнату зашел крепыш, вырвал у Гоши подшивку и сбросил ее на пол.

— Слушай ты, борзота! Я у себя борзых не потерплю! Быстро в кубрик порядок наводить!

— Я уже ходил в кубрик, а туда не пускают, говорят, что в сапогах нельзя. И действительно, все ходят в тапочках. А у меня тапочек пока нет, не выдали.

— Босиком походишь!

— Босиком холодно, можно простудиться.

— Все, хватит порожняки гонять! Быстро в кубрик!

— Да иди ты нах… со своим кубриком!

Саня размахнулся и ударил. Попал в воздух. Он, видимо, считал себя непобедимым и потому в драке допускал грубые ошибки. Гоша увернулся и врезал Сане в солнечное сплетение. Саня задохнулся и посерел от боли. Следующий удар заставил его согнуться пополам. Еще одна плюха, и Саня мешком рухнул на пол, прямо на подшивку. Полторацкий аккуратно высвободил газеты из-под обмякшего тела и продолжил чтение.

Саня, кряхтя, медленно поднялся, и, шатаясь и протирая глаза, покинул Ленкомнату, а через пару минут вернулся сюда с группой товарищей. Верховодил в ней не Саня, а еще более здоровый мужик. Товарищи расселись на столах по разным углам комнаты. Здоровяк подошел к Полторацкому.

— Земляк, ты, я вижу, читать любишь.

— Есть такой грех.

— Есть и другие грехи.

— Например?

— Не работаешь, грубишь старшим, нарушаешь форму одежды. Крючок застегни, ремень подтяни, чтобы все было по уставу. Подтяни ремень, сука!

Переход на оскорбления был ожидаем. Игорь резко поднялся, боднул головой, и окровавленный верзила отшатнулся назад. Не дав сопернику опомниться, Полторацкий пнул его в полноватый живот. ЗДОРОВЯК отключился, а на Гошу с трех сторон налетела кодла. Игорю пришлось попыхтеть, но вскоре все нападавшие были нейтрализованы. Сане хватило одного удара в челюсть, некий костлявый субъект налетел лбом на кулак, и, видимо, потерял сознание, а третий молодец, более верткий, чем остальные, после небольшой возни лег, пропустив боковой удар в ухо.

Остался еще один участник агрессивного квинтета, который все это время спокойно сидел на столе и разглядывал стенды, повествующие о жизни и деятельности В. И. Ленина. Казалось, что избиение товарищей его абсолютно не касается.

— А ты чего сидишь, ублюдок? — крикнул Гоша, разгоряченный схваткой.

— За ублюдка ответишь, — сказал флегматик, встал и неожиданно прыгнул на Гошу. Отшатнувшийся назад Полторацкий получил ощутимый удар сапогом в грудь. Нападавший попытался продолжить успешную атаку, но Полторацкий, решив для верности использовать подручные средства, загасил прыгуна подвернувшимся под руку стулом. Пока каратист приходил в себя от мебельного сюрприза, Гоша от всего сердца закатил контрагенту между глаз. Несмотря на стенобитный удар, противник устоял, но после повторного удара заметно обмяк и повалился на ближайший стол. Потушив свет, Полторацкий вышел из Ленкомнаты.

Гоша и Володя

По телику шел какой-то фильм, солдаты зачарованно пялились в ящик. Один солдат телевизор не смотрел, а, заложив руки за спину, неторопливо вышагивал вдоль коридора. Гоша приблизился:

— Ты какого призыва?

— Твоего.

— О, товарищ по несчастью! Гоша Полторацкий.

— Володя Гиддигов.

— Кавказ?

— Так точно. Северная Осетия.

— Когда приехал сюда?

— Четыре дня назад.

— Освоился уже?

— Да как тебе сказать? В общем, понял здешнюю службу. В ТЭЧ сейчас человек восемьдесят. Дембелей, дедушек, черпаков и карасей примерно поровну — по двадцать человек. Дембеля не в счет — в течение двух-трех недель они уедут, а вот с черпаками и дедушками нам жить. Черпаки злые как черти — их долбили полгода, они еле нас дождались. Деды тоже не подарок. Короче, в ТЭЧ дедовщина, причем мрачная. Караси здесь почти не спят — по ночам построения, «разводы на работу» — сначала пи…ят, потом дают разные задания. Короче — караси пашут, черпаки их гоняют, а деды тащатся.

— А ты?

— А я борзый карась. Мне сказали: кто-нибудь пальцем тронет — будет иметь дело с Кавказом. Здесь кавказское землячество шишку держит. Кавказцы живут по своим законам, их эта иерархия «карась — черпак — дед» не касается.

— Меня она тоже не касается, и терпеть рисовки этого говна я не намерен. Но при этом мне нужна помощь. Пятерых я пока угондошил, но с тридцатью-сорока балбесами не справлюсь. Надо бы нам объединить усилия. Не возражаешь?

— Не возражаю.

— Ночью подъем будет?

— Нет, первую ночь здесь разрешают спать спокойно, а вот во вторую точно поднимут.

— Не дрейфь, Володя! Мы их законопатим!

Ночью Полторацкого, как и предполагалось, никто не тронул. «Правило первой ночи» соблюдалось в ТЭЧ так же неукоснительно, как и в старофранцузских герцогствах.

Самая лучшая техничка

— ТЭЧ, подъем! — омерзительно завопил дневальный.

Гоша вскочил, как ошпаренный (ШМАСовская привычка). Добрая половина обитателей нижних коек даже не шевельнулось.

— Покуда старшина не пришел, будут дрыхнуть, — шепнул Гоше Володя.

Соседом Полторацкого снизу был тот самый белобрысый паренек, который накануне настойчиво рекомендовал Игорю снять шинель. Фамилия его была Голдобин. Гоша внимательно слушал вечернюю поверку и постарался запоминать выкрикиваемые Курбатовым фамилии. Особо Гоша отметил такой факт: в ТЭЧ всего один кавказец (Володя), один узбек, а остальные — русские, татары и башкиры с небольшой примесью украинцев. Видимо, основной контингент призван сюда с Волги, где располагался Игорин ШМАС. Полторацкий ткнул в плечо соседа:

— Эй, Голдобин, давай меняться местами! Ты — наверх, я — вниз!

— Ох…л, карасюга? — Голдобин беззлобно зевнул и продолжил сон-тренаж.

Кругом кипела работа. Караси заправляли и отбивали свои койки и койки черпаков, мели и мыли пол в кубрике, подшивали к кителям свежие подворотнички (свои — в последнюю очередь). То тут, то там звенели пощечины, глухо бумкали удары, хлопали пинки — это черпаки подбадривали работяг. По первой блямбе уже получили Бегичев и Мубаракшин. Белолицый узбек Юлдашев (тоже из Игориной команды) работал как заведенный, поэтому пока рукоприкладства избежал.

Полторацкий умылся, побрился, обработал свою койку и сел подшивать воротник. Его мирное занятие попытался прервать Федя-каратист (вся рожа — большой синяк; интересно, что он втравил старшине о причине травмы?).

— А ну, иди пахать!

— Федя, пошел нах…, или я тебе еще раз оптику поправлю.

Федя ретировался. Остальные наказанные вчера граждане хранили полное молчание и олимпийское спокойствие, не обращая на Игоря никакого внимания.

После завтрака бойцы стали переодеваться на работу. Каптер выдал Гоше новый технический комбинезон и старую замасленную меховую куртку.

— Курбатов, замени мне куртку, я это барахло носить не намерен! — обиделся Гоша.

— Бери, что дают, других все равно нет.

Полторацкий пошел к старшине и потребовал новую техничку.

— Настырный ты хлопец, Повторацкый, — проворчал Охримчук, но техничку выдал — офицерскую с капюшоном. Так Полторацкий стал обладателем самой лучшей в ТЭЧ технички.

Путь до ангара ТЭЧ был значительно дольше, чем до столовой, и пролегал по рулежной дорожке аэродрома. Шли строем под командой Курбатова. Как ни странно, порядок строя в анархичной ТЭЧ соблюдался — все, даже деды, застегивали крючки, затягивали ремни и шли в ногу.

Группы по интересам

Здание ТЭЧ производило впечатление. Такого размаха учебка не знала. Гладкий пол красноватого цемента, огромное гулкое пространство ангара, светящееся окно диспетчерской под потолком, громкая связь — все, как в цехе большого завода. К ангару был пристроено длинное двухэтажное здание — там помещались группы регламентных работ, классы, лаборатории, мастерские и склады. В ангар на регламенты были закатаны три МиГ-23 (закатывание всегда производилось вручную — раздвигали огромную штору, расталкивали в стороны гигантские створки-кассеты и вталкивали самолеты). Все МиГи были полуразобраны, кругом стояли выкрашенные в оранжевый цвет тележки, стремянки, лестницы, стойки, гидроподъемники, лежали водила, тормозные колодки, заглушки и тому подобные железяки.

Поясним, зачем нужно все это громоздкое хозяйство. Предназначение ТЭЧ — проведение регламентных работ на самолетах. Даже если все системы самолета работают в штатном режиме, без отказов, сбоев и прочих авиационных неурядиц, после ста часов налета истребитель направляется на регламенты в ТЭЧ. Таково незыблемое правило советской военной авиации, выстраданное горьким опытом аварий и катастроф, написанное кровью и проиллюстрированное грудами искореженного дюралюминия.

В ангаре самолет разбирают чуть ли не до последней гайки, проверяют, испытывают и вновь собирают. Каждая группа ответственна за свой участок работы. Группа СД (самолет и двигатель) обслуживает планер со всеми его внутренностями и наружностями (шасси, гидравлика, пневматика, механика, тяги, рули, плоскости элероны и т. п.), группа АО (авиационное оборудование) отвечает за генераторы, аккумуляторы и кислородные приборы, радисты (навигационное и радиосигнальное оборудование) ковыряются в электронных блоках, люди из АВ занимаются авиавооружением — пушками, снарядами и ракетами. В общем, все при деле.

В ангаре Гоша обнаружил, что ТЭЧ отнюдь не исчерпывается шестидесятью бойцами срочной службы. Оказалось, что в ТЭЧ офицеров и прапорщиков значительно больше, чем солдат (Игорь в ШМАСе привык к обратной пропорции). Работали на авиационной технике, в основном, прапорщики и офицеры, а солдаты занимались неквалифицированной физической работой — в первую очередь, уборкой помещений. Как говорится: «Зачем в армии женщины — там есть солдаты!».

Начальник ТЭЧ майор Рудык определил Полторацкого по его ШМАСовской специальности — в группу СД. Вместе с Игорем туда попали Мубаракшин и тихоня Воскобойников, приехавший в часть вместе с Полторацким. Гоша познакомился с личным составом группы. Начальник группы капитан Браташ был в отпуске, его временно замещал старший лейтенант Лекомцев. Далее следовали два лейтенанта, четыре прапорщика украинско-белорусского происхождения, старшина — сверхсрочник и пятеро гражданских служащих Советской армии. Из срочной службы в группу входили знакомые нам дедушка Курбатов (командир отделения, в просторечии — комод) и дедушка Голдобин, а также дедушка Тухватуллин, черпак Лада и вышеназванные караси плюс карась Жужгов, прибывший в команде вместе с Володей пять дней назад.

До обеда не особенно обремененный работой Полторацкий переговорил со всеми своими сослуживцами — карасями. Увы, примкнуть к борзой двойке «Полторацкий — Гиддигов» все они отказались. Мотивировка: «Полгода попашем, год будем отдыхать».

Первый рабочий день пролетел быстро и безмятежно. Даже самые задрипанные караси почувствовали себя в ангаре ТЭЧ гораздо увереннее и спокойнее — в многочисленных нычках и шхерах огромного здания можно немного отдохнуть от тяжкого бытия молодого солдата.

После ужина Гоша с Володей вальяжно читали газеты в Ленкомнате, потом травили друг другу анекдоты и от души хохотали. Но радоваться было рано: впереди — отбой.

Битва при синей лампочке

…Первые полчаса после отбоя проходят в казарме спокойно. Мягко горит ночник (лампочка, окрашенная синей краской), раздается легкое шушуканье. И вдруг…

— Караси, подъем!

Это кричит вышедший на середину кубрика огромный Кобыхнов (тот самый, крепко побитый Гошей в Ленкомнате). Как спелые яблоки с дерева, падают с верхнего яруса на пол караси. Легкими белыми тенями (нательное белье делает их похожими на привидения), босые, слетаются караси на середину и встают в строй.

— Шинкаренко — на секу к дневальному! Веденеев — за дверь!

Наблюдатели для надежности выставляются на двух точках — у дверей кубрика и у входа на этаж. Система срабатывает безукоризненно за исключением тех случаев, когда «секач» засыпает. Впрочем, в ТЭЧ на секу всегда ставятся самые ответственные караси.

Секачи занимают посты. Кобыхнов грозно рычит:

— Где карась Полторацкий?

— Полторацкий спит!

— В строй, сука!

Гоша спрыгнул с койки, подскочил к Кобыхнову и мощным ударом свалил его с ног.

— Караси, отбой! Черпаки, деды, подъем! Всем подъем! Деда ударили! Мочите гада! — истошно завопил Саня.

Против Гоши — более тридцати человек. Гоша отбежал в угол казармы. Толпа надвигалась медленно — Саня, за ним человек пять покрепче, за их спинами — остальная шушера. Проход узкий — это дает некоторое преимущество. Все, пора!

Гоша прыгнул вперед и пнул Саню в промежность. Саня скрючился. Противники, наступавшие вторым эшелоном, вскинули кулаки. Сейчас все решает быстрота. Гоша замахал руками как отбойным молотком. Несколько человек получили болезненные увечья и упали на пол, образовав своеобразную баррикаду. Гоша немного отступил, и каждого, пересекавшего «барьер», встречал рукой или ногой.

— Заходи сбоку! — раздался клич, и толпа, рассыпавшись, стала охватывать Гошу со всех сторон. Нападающие полезли через койки, стали бросаться на Игоря справа и слева. Полторацкий прижался спиной к стене, но это лишило его маневра. Он бился как гладиатор, но ежесекундно терял силы. Все, больше невмоготу, надо уходить. Через верхний ярус коек, прыжками по животам и спинам лежащих карасей, Гоша выскочил из кубрика.

Погони не было, но и сил практически не осталось. Болело исколоченное тело, саднило в горле, распух рот. Гоша, кряхтя, влез в сапоги, взял у дневального шинель и вышел из казармы. На улице было очень холодно и ясно. Горели звезды. Светил месяц. Мороз немного взбодрил измотанного воина. Он обтер колючим жестким снегом лицо, помахал ноющими руками — стало получше. Но вот вопрос — куда идти? Где провести ночь? В Ленкомнате, в бытовке, в подвале? Все равно найдут. Кроме того, скрываться, ночевать в укромном месте, а не на своей законной койке — участь чухана. Будь что будет, а в кубрик подниматься надо.

По дороге Гоша зашел в туалет, умылся, прополоскал рот, смыл кровь с костяшек пальцев. У дверей кубрика Гошу ждал Володя.

— А, наконец-то проснулся, осетин! Жаль, проспал самое интересное. Впрочем, шоу продолжается — сейчас, видимо, будет вторая серия. Ты со мной?

— Да, с тобой, но сегодня второй серии точно не будет. Так что можешь спокойно ложиться спать.

— Как спать? А эти козлы?

— Затихарились, мирно лежат в своих койках и вставать не собираются. Приходил дежурный офицер — видимо, шум услышал.

— Так почему же ты за меня не вписался?

— Хотел тебя в деле посмотреть.

— Вот скотина! А если бы они меня угондошили?

— Я бы не дал. В конце концов, позвал бы кавказцев.

Граница на замке

Утром Гоша проснулся с большим трудом. Одновременно с криком «ТЭЧ, подъем!» в кубрик вошел старшина, поэтому встали все.

— На зарядку, хлопцы! Ну улице тепло, тымпатура меньше двадцати градусов, можно бежать помаленько!

ТЭЧ выбежала на улицу. Дембеля и деды сразу же растворились в пространстве, как сахарный песок в стакане кипятка, а черпаки погнали стайку карасей по обочине обледенелой дороги в сопки. Тишь, безмолвие. Темно-фиолетовое небо с ярчайшими звездами, прозрачно-холодный воздух, редкие огоньки казарм. Стоит повернуться спиной к гарнизону, как взгляду открывается сплошная снежная пустыня и белые силуэты сопок. Гоше вспомнились рассказы Джека Лондона про золотоискателей Клондайка. Да, наверно, природа здесь почти такая как на Аляске, только вот золота нет. Одно дерьмо.

Пора сказать несколько слов об окружающем Гошу антураже — сиречь, поселке Кирк-Ярве. Поселок разделен на три части. Первая — аэродром (плюс ангары, стоянки, заправки, пункт управления и помещение дежурной смены). Вторая — гарнизон, где находятся солдатский клуб, штабы, санчасть, пекарня, столовая, кочегарки, автопарки, гауптвахта, казармы срочной службы полка, отдельного батальона авиационно-технического обеспечения, второй по значимости части в гарнизоне (ОБАТО), отдельного батальона связи и радиотехнического обеспечения (ОБС и РТО), передвижных авиаремонтных мастерских (ПАРМ), центра боевого управления (ЦБУ) и транспортного отряда (подразделения, обслуживающего транспортные самолеты и вертолеты), а также казармы прикомандированных частей. Наконец, собственно поселок с офицерской столовой, почтой, Домом офицеров, магазинами, школой, детсадом, больницей, аптекой и жилыми домами. Рядом с поселком проходит железная дорога. За дорогой склады и подсобное хозяйство — теплица, коровник, свинарник. За подсобкой — сопки.

Живет в поселке две тысячи человек, включая солдат срочной службы, смысл существования которых — обеспечение боеготовности авиационно-истребительного полка № 419 войск ПВО страны, прикрывающего с воздуха Северный флот и участок северо-западной границы СССР. Государственная граница здесь совсем недалеко, причем, граница между противостоящими военными блоками — Организацией Варшавского договора и НАТО. Говорят, с запасного аэродрома в Быковке в сильный бинокль видна Норвегия, а на ее территории — американская военно-воздушная база со звездно-полосатым флагом и надписью US Air Force. Каждый день (и не по одному разу) летают вдоль границы над нейтральными водами юркие F-15, элегантные «Дракены» с треугольными крыльями и громоздкие «Орионы», переделанные из гражданских «Локхидов». Каждый день звучит пронзительная сирена, и истребитель дежурной смены взлетает на сопровождение самолета «вероятного противника».

Вот зачем существует Кирк-Ярве. Он защищает нашу границу, наше небо, наш флот, нас с вами от тех, кто вообще-то и не собирается на нас нападать.

Кто в доме хозяин

Перед отбоем Гоша сказал Голдобину:

— Долго я терпел тебя, дурака, и хватит! Убирайся нахрен, на второй ярус!

— Чтобы я спал на втором ярусе, а какой-то чмошный карась внизу? Да ты умом е. лся!

Гоша молча сбросил на пол голдобинскую постель, а на ее место положил свою.

— Ты чего это делаешь, карась поганый?

Звонкий удар в ухо заставил Голдобина замолчать. Гоша громко сказал на весь кубрик:

— Не дай бог еще какая-нибудь б… назовет меня «карасем»!

Действительно, Полторацкого трудно было назвать «карасем» — после подъема он не вставал, ходил по кубрику в сапогах, расстегивался до пупа. А еще он назначил расторопного карася Жужгова своим личным ординарцем:

— Отныне пашешь только на меня! Усек? Увижу нарушение — получишь звездюлей и ты, и тот, кто тебя припахивает!

Наведя шухер в ТЭЧ, Полторацкий обратил свои ясные очи на другие подразделения. Ему хотелось лидерства, он тяготел к большой гарнизонной политике. С первой эскадрильей больших проблем не возникло. Добрая половина этого подразделения состояла из узбеков. Вычислив «отца узбеков» — сержанта Базарбоева, Полторацкий провел с ним разъяснительную беседу на тему «кто в доме хозяин». Базарбоев оказался парнем смышленым и «просек поляну» почти сразу — всего лишь после второго удара. Со второй и третьей эскадрильей дело было сложнее — там задавала тон сильная кавказская фракция. К этим ребятам «подъехать на кривой козе» было невозможно, поэтому Полторацкий при посредничестве Гиддигова вступил в переговоры с лидером кавказской «диаспоры» Гией Мгеладзе. Гия как истинный сын Востока, от принятия окончательного решения уклонился, но, уезжая на дембель, подарил Полторацкому свой охотничий кнопочный нож, то есть, практически передал скипетр. Так начался переход кавказской фракции под Гошин протекторат.

Красный день календаря

К 7 ноября в полку остался лишь один дембель — ярый залетчик Ширяев, который целыми днями или пьянствовал, или слонялся по казарме в кителе со споротыми погонами.

В отличие от Ширяева, Игорь чувствовал себя неважно — простудился. Все вновь прибывавшие в Кирк-Ярве солдаты рано или поздно простужались и заболевали. Климат тут гиблый. Постоянная почти стопроцентная влажность, сильнейшие ветры, периодические заряды метелей, сильный холод (поселок находился в котловине), сменяемый неожиданной оттепелью (сказывалось дыхание близкого моря), резкие скачки давления. Кроме того, опустившаяся полярная ночь — она здесь продолжалась с ноября до января — нагнетала апатию, душевный дискомфорт и депрессию. Добавим к этому радиоактивный фон — в нескольких километрах от гарнизона находилось кладбище радиоактивных отходов.

В канун «красного дня календаря», 7 ноября, Полторацкий почувствовал себя особенно хреново. Игорь не пошел на вечернюю поверку, сразу после ужина плюхнулся в койку и забылся тяжелым, нездоровым сном. Постоянный комок в горле и сопли, забившие нос, мешали дышать. Вдруг поступление воздуха в легкие Полторацкого прекратилось вообще. Голову Игоря накрыла плотная ткань, чьи-то руки крепко схватили за горло, тяжелый груз навалился на ноги, безжалостный кулак ударил в пах.

Боль прошила Гошу насквозь, на время лишила сил. Но это было ничто по сравнению с муками удушья. Ворсистая ткань забила рот и нос, железные пальцы сдавили горло и полностью перекрыли кислород. Игорь начал умирать. Когда удушье стало совсем нестерпимым, мозг Полторацкого прошила ослепительно-белая молния, пробудившая скрытые силы и давшая последний шанс. Повинуясь неведомому ранее инстинкту (разум бездействовал), руки Игоря, по чьему-то недосмотру оставшиеся свободными, схватили ненавистную ткань и с оглушительной треском ее располовинили. Вырвавшись наружу, руки, напрягшись, оторвали вражеские клешни от измученного горла. Глоток воздуха вернул полутруп к жизни.

Гоша издал горловой клик. Ноги стряхнули тяжесть, тело распрямилось. Перед глазами плыли круги, голова была чугунно-тяжелой, но руки и ноги действовали исправно, как бы сами по себе.

Враги были повержены и обращены в бегство. Гоша, тяжело дыша, пошел по проходу. На койке Черемисова не было одеяла, и сам Черемисов тоже отсутствовал. Гоша откашлялся и проскрежетал:

— Внимание, ТЭЧ! Все участники этого паскудства будут выявлены и наказаны — им предстоит смыть содеянное кровью, потом и слезами! Черемисов разжалован в караси, с остальными разберусь позже. Ночью возле моей кровати устанавливается мертвая зона. Любого приблизившегося немедленно и без предупреждения замочу. А теперь — отбой!

Сорок градусов

Утром Полторацкий (поздравим его с 68-летием Великого Октября) настолько расклеился, что ему не хватило сил подняться с койки. Подошедший Охримчук сочувственно покачал головой:

— Захворал ты, хлопчик. После завтрака пойдешь в санчасть, а пока полежи, порцаечку тебе принесут.

Надо пояснить, что такое «порцайка». Этим страшноватым словом в Кирк-Ярве обозначалась солдатская порция пищи. Скажем, завтрак — три куска белого хлеба, четыре куска сахара-рафинада, кружочек масла и фляжка кофе. Ужин — то же самое, но вместо кофе — чай. С обеда порцайки почему то не носились.

Сквозь дрему Гоша слышал, как Охримчук разносил Черемисова за порванное одеяло. Черемисов убедительно отмазывался (на сей счет у него имелся богатый опыт бывшего карася). В итоге Охримчук приказал черпаку сегодня же заштопать огромную прореху, и на этом инцидент был исчерпан.

ТЭЧ пришла с завтрака, Жужгов принес порцайку и помог Гоше встать и одеться. Борясь с тошнотой, Полторацкий съел хлеб с маслом и потащился в санчасть. В приемном покое врачиха бегло осмотрела больного и измерила температуру. Термометр показал сорок градусов.

— Ты где раньше был? Осложнение хочешь заработать?

Гоша, покрытый испариной от слабости, одышливо не очень внятно пробормотал в том духе, что осложнения не хочет, и надеется, что такая очаровательная женщина его, безусловно, вылечит.

— Комплименты потом, больной! Вот, примите таблетки. Белье чистое? Немедленно в постель!

Гоша прошел в раздевалку, сдал форму, облачился в больничную пижаму, и, едва добравшись до палаты, рухнул койку и сразу же заснул.

Грустный солдат

Проснулся Гоша только после ужина. Перед ним на табуретке стоял поднос с едой и пластмассовой стаканчик с таблетками. Полторацкий принял таблетки и запил их чаем. Есть не хотелось. Гоша чувствовал себя лучше, чем утром, но температура не спала. Гудела голова, пламенели щеки, болело горло.

В палате было тепло (в таком тепле Гоша давно уже не спал). Стены оклеены обоями, пол застлан линолеумом. Все, как у людей.

Рядом с Гошей на соседней койке сидел парень в больничном халате.

— Ты кто?

— Олиференко. Алексей, — грустно откликнулся Алексей Олиференко.

— Когда призвался?

— Двадцать девятого октября.

— Прошлого года?

— Этого.

Парень и десяти дней еще не служит, а уже в санчасти. Вот жизнь!

— Так значит, ты дух? А почему грустный? Дух должен быть веселым — что ему еще остается делать? Чем страдаешь?

— Почки у меня больные — пиелонефрит. Как сюда приехал — сразу отказали. Сейчас вот откачали, и вызывают на комиссию.

— А потом, получается, домой? Так радоваться же надо, а не грустить!

— А вдруг снова прихватит? У меня здесь был такой приступ, что я чуть не умер. Больше не хочется.

(Самое время сделать небольшое пояснение. В то пост-застойное, пост-андроповское время, когда о перестройке еще только начали говорить, когда за каждым бугром нам мерещился злой, коварный, агрессивный и недремлющий враг, в армию загребали граждан призывного возраста практически без разбора, гуртом — студентов, диссидентов, отсидентов, уркаганов, адвентистов, евангелистов, нацистов, пацифистов, лиц без гражданства, бомжей, бичей, язвенников, почечников, эпилептиков, энуретиков, очкариков с коррекцией зрения до восьми диоптрий, венерических больных — в общем, всех, кто попадался под горячую руку районного военкомата или военно-учетного стола. Тогда же были введены так называемые «диетические столы» для солдат, страдающих хроническими заболеваниями желудочно-кишечного тракта. Следующим шагом должно было быть, по-видимому, введение строевых костылей для тех, кто не может передвигаться на своих двоих. Это все к тому, чтобы объяснить, почему гражданин Олиференко, больной хроническим пиелонефритом, попал в Советскую армию).

Женщина — это не мужчина

Ночью наступил кризис. Постель Полторацкого промокла от пота. Спал он беспокойно, дергал ногами, стонал, ворочался, но под утро крепко заснул. Пробудился Гоша только после завтрака — мокрый, взъерошенный, бледный, как-то сразу похудевший, но почти здоровый!

На табуретке опять, как и вчера, стоял поднос с завтраком и таблетками. На этот раз Гоша съел и выпил все. Добросовестно проглотив таблетки, Гоша решил подняться. Тело заметно ослабело, ноги гудели. Сунув ноги в тапочки, Гоша направился на обход санчасти.

Из солдат знакомых никого не было. Двое ребят мыли коридор. Оказалось — черпаки. В лазарете иерархия призывов соблюдалась нестрого — народ здесь больной, обстановка расслабленная, поэтому черпаки и даже деды не считали западло вымыть пол, посуду, убрать со столов. Хотя, безусловно, как и везде, основная работа ложилась на карасей и духов.

Дежурила на приеме та же врач, что и вчера.

— Ты чего встал? Иди ложись немедленно!

— Я уже здоров.

— Как это здоров? Температуру мерял?

— Нет еще.

Врач дала Игорю градусник. Ртутный столбик показал 36,2.

— Все равно ложись — сейчас придет муж, будет обходить больных.

— А кто ваш муж?

— Майор Немировский, начальник медицинской службы полка.

— Я просто-таки завидую майору Немировскому — у него прекрасная супруга! Однажды старик Бодлер, великий французский поэт Шарль Бодлер сказал: «Женщина — это…».

— …Женщина — это не мужчина. Иди в кровать, Бодлер!

— Слушаюсь и повинуюсь.

А что, врачиха и вправду что надо — молодая (не старше тридцати) брюнетка, незлая, неглупая, и, кроме того, очень симпатичная. В связи с этим Гоша твердо решил подъехать к ней при первой же возможности. Конечно, ему сейчас далеко до Дон Жуана и Джакомо Казановы — бледная физиономия, круги под глазами, подгибающиеся от слабости ноги, да еще эта дурацкая пижама и дурацкие больничные тапки! И, тем не менее, попробовать все же стоит.

Пришел майор Немировский — высокий худощавый блондин. Он осмотрел Гошу, послушал грудную клетку, потрогал лоб.

— Будем считать, боец, что ты почти выздоровел. Теперь даю три дня на укрепление сил, и можно выписываться.

Значит еще три дня можно тащиться. Отлично!

«Белый аист»

Полторацкому в санчасти определенно нравилось — здесь было чтиво (почтальон каждый день приносил свежую прессу, а если не хватает газет — пожалуйста, через дорогу солдатская библиотека) и приличная кормежка (еда доставлялась сюда из летной столовой). Повезло Гоше и с соседом — фельдшером срочной службы Мусиным, постоянно жившим в больничной палате. Мусин, маленький, черноглазый татарин был самым взрослым солдатом гарнизона — ему недавно исполнилось 28 лет. Взяли бедного Мусина в армию с последнего курса медицинского института. Как ему удалось так неаккуратно залететь, Мусин из скромности не рассказывал.

К своим обязанностям Мусин относился безответственно — исключая периоды больших авралов (эпидемий гриппа, гепатита, дизентерии или, например, ремонта санчасти), фельдшер на своем рабочем месте отсутствовал. Вот и сегодня сразу же после ужина Мусин ушел. Вернулся он только к полуночи и растолкал спящего Гошу:

— Просыпайся, лечиться будем!

Гоша продрал глаза. Мусин таинственно подмигнул и вынул из кармана галифе бутылку коньяка «Белый аист». И это притом, что в гарнизоне сухой закон и спиртного в магазине не бывает.

— Здорово! Где взял, Риф?

— Где взял, там уже нет! Водилы из Мурманска привезли.

— То есть, товарищ Мусин, вы предлагаете данный продукт оприходовать?

— Точно!

— А повод?

— Ты что, больной на голову? Годовщина Октябрьской революции на дворе!

— Да, это дело святое, тем более что я уже три недели не пимши.

Мусин разлил коньяк в фаянсовые чашки и выложил на тумбочку несколько яблок и коробку конфет. Мужчины опрокинули сосуды, закусили, повторили, потом пошли по третьей и четвертой.

— Ты знаешь, Риф, вообще-то я коньяк — не очень. Но вот именно сегодня, когда Советской власти стукнуло уже много лет, коньяк — это самое то! Ведь что символизирует «Белый аист», а?

— Бухло.

— Примитивно мыслишь, Риф. Белый аист — символ надежды! Когда у тебя дембель?

— Я дед Советской армии.

— Да, а я еще после тебя годик послужу. Но это все чухня. Главное — это что? Главное — это здоровье.

— Да, здоровье — это главное! Это точно! Подтверждаю как фельдшер.

Выпили за здоровье.

— Риф, с тебя следующий тост.

— Я предлагаю — за мир во всем мире!

— Умница! Очень правильный тост.

— И еще — за Советскую армию — гарант мира, как написано на плакате возле штаба полка.

— За Советскую армию — не буду!

— Гоша, так ты же в ней служишь, в Советской армии!

— Правильно, служу, но не по своей воле, а по воле маршала Соколова! А за маршала Соколова я пить отказываюсь!

— Гоша, я тебе предлагаю пить не за Соколова, а за армию!

— Соколов — министр обороны, значит, Соколов и армия — едины! А, кроме того, как я могу пить за армию, если в этой армии пить строго запрещается?

— Ну, давай тогда просто — за мир.

Мужики выпили просто за мир. Закусили.

— Петь будем?

— Нельзя — Аня услышит.

— Кто такая Аня?

— Медсестра, она сегодня дежурит.

— Это та телка, которая после ужина заступила?

— Ну да.

— Симпатичная бабенция, скажу я тебе. Надо бы к ней подъехать.

— Бесполезно.

— Почему?

— Во-первых, она замужем. Во-вторых, солдат срочной службы терпеть не может. В-третьих, чуть что, сразу бежит стучать Немировскому. В-четвертых, у нее сейчас дверь закрыта, и она тебя не впустит. В общем, Гоша, я тебе не советую к ней лезть.

— А ты что, уже пробовал?

— Пробовал.

— Ну и?

— Чуть отсюда не вылетел. Застучала меня Немировскому.

— Риф, а может, ты просто неумело подъехал? Может, ты просто чайник в этом деле?

— Кто, я чайник? Да я пол-Казани перетрахал! У меня двое детей на стороне!

— Это к делу не относится. Я все-таки попробую прорваться. Как зовут гражданку, напомни.

— Аня.

— Красивое имя. Коньяка больше нет? Тогда я пошел.

В поисках любви и теплоты

Дверь в приемный покой, как и предупреждал Мусин, была закрыта. Гоша осторожно постучал.

— Кто там?

Гоша внутренне собрался и сказал самым писклявым, самым тоненьким и безобидным голоском:

— Извините за беспокойство, ради бога! Это больной Полторацкий, из ТЭЧ, меня вчера положили с гриппом. Вы знаете, очень болит голова! Не могли бы вы дать мне таблетку цитрамона или анальгина?

Щелкнул замок, дверь открылась. Полторацкий состряпал на своей физиономии смущенную улыбку.

— Проходи.

Гоша робко прошел в приемный покой. Медсестра открыла стеклянный шкафчик и стала искать цитрамон.

Игорек внимательно оглядел девушку: высокая, стройная, на вид — лет двадцать пять. Симпатичная мордашка, белые кудряшки. Потянет. Теперь только вести себя по-умному.

— Вот, возьми таблетку. Сейчас запить принесу.

— Спасибо. Если можно, накапайте в стаканчик несколько капель валерьянки.

Медсестра пошла готовить раствор. Гоше нужна была валерьянка, чтобы забить резкий коньячный дух — некоторые девушки инстинктивно боятся пьяных ухаживаний. Кроме того, Ане совсем ни к чему знать, что больной Полторацкий пьет коньяк во время ее дежурства.

Аня принесла микстуру. Гоша разгрыз таблетку и медленно выпил пахучую жидкость, тщательно прополаскивая рот. Потом он сел на стул и закатив глаза, стал шевелить губами и тереть виски. Аня с удивлением смотрела на странного больного. Через несколько секунд Гоша открыл глаза и широко улыбнулся.

— Вы знаете, боль прекратилась! Честное слово, прекратилась! Спасибо вам, Анечка! Вы — волшебница, ангел-исцелитель!

— Ну что ты! Простой цитрамон, вот и все.

— Нет, нет, и еще раз нет! Очень важно, из чьих рук я получил эту прекрасную таблетку и чудесную микстуру! Заботливые руки и доброе сердце — вот главные причины исцеления! Доброта спасет мир, как говорил классик! Чем я могу воздать этот долг? Может быть, я смогу своим скромным присутствием скрасить ваше долгое и скучное дежурство? О, извините, бога ради, я до сих пор не представился! Меня зовут Игорь.

— Очень приятно!

Дурной пример заразителен, и Аня тоже стала кокетничать. Не теряя драгоценного времени, Игорек принялся угощать Анечку всевозможными байками и анекдотами. Анечка внимательно слушала, охотно смеялась. Почувствовав нужную кондицию собеседницы, Гоша плавно перешел к теме «Тяготы и лишения воинской службы». Всеми силами пытаясь выдавить у Анечки жалостливую слезу, Гоша трагическим звенящим шепотом рассказывал про родной уютный ШМАС такие кошмарные вещи, что можно было подумать, что это не учебка, а концлагерь. Гоша рассказывал о зверствах сержантов и издевательстве офицеров, о страшных физических и моральных нагрузках, об изнурительном труде несчастных курсантов. Гоша уже сам был разрыдаться от жалости к себе. Службу в Кирк-Ярве Полторацкий представил как логическое продолжение его мученической учебкинской жизни.

— Этот изверг, капитан Синявский, знал, что у меня больное сердце и слабые легкие! Он знал про это, мерзавец! И, тем не менее, он послал меня сюда, в этот чудовищный климат! Он сознательно загубил мне жизнь! И вот я здесь, в этом холоде и мраке! Мой организм не выдерживает испытания суровым Заполярьем! Кто знает, куда я попаду из лазарета завтра? Но главное даже не это! Самое тяжелое и ужасное — отсутствие милого, доброго лица, отсутствие любимого человека! Как мне тяжело среди этой грубой солдатни, среди этих моральных уродов, готовых растерзать тебя за малейшую провинность! Как мне не хватает элементарной человеческой теплоты, живого, искреннего участия, и, конечно же, нежной, преданной любви! Как мне тяжело!

Гоша с заметным усилием поднялся со стула и медленно, прихрамывая (хотя про больные ноги разговора не было), подошел к Анечке. Медсестра сидела в задумчивости, глаза у нее были влажными. Подействовало! Гоша встал у Анечки за спиной, отдернул штору, посмотрел в окно.

— Темень, жуть, полярная ночь! Холод и страх! Как хочется любви и теплоты! Как хочется…

Продолжая негромко причитать, Полторацкий покосился на Анечку. Та, похоже, расклеилась. Пора! Гоша наклонился и ткнулся носом в Анину щеку.

— Что ты, Игорь?

— Как хочется теплоты! Анечка, только вы можете подарить мне радость и скрасить мое сумрачное существование.

Гоша прижался к медсестриной груди, обхватил цепкими руками талию, прикоснулся губами к шее. Воспринимает терпимо, но взаимностью не отвечает — впрочем, это пока и не нужно. Сейчас главное — не торопиться, не спугнуть. Гоша осторожно поцеловал Анечку в губы. Реакция спокойная. Отлично, все идет по плану! Следующий поцелуй — подольше. Теперь — длительный и томный засос…

— Ты что, очумел! Нажрался, а теперь на людей кидаешься? Отвяжись от меня, пьяница! Марш в палату! Завтра же доложу Немировскому!

Это облом — Аня учуяла запах. Проклятый коньяк! Недаром говорят: алкоголь — враг человека.

— Анечка, ты чего? Ты меня боишься? Меня, измученного солдата? Анечка, если б ты знала, как мне не хватает простой человеческой теплоты, любви…

Полторацкий зациклился на «теплоте». На разгневанную Анечку «жалобы турка» уже не действовали.

— А ну, быстро спать! Сейчас дежурного по караулам вызову!

Анечка потянулась к телефону. Дежурный по караулам — это персона нон грата. Придется отступить.

— Мой добрый ангел! Я повинуюсь твоему веленью и ухожу, но твой образ навсегда останется в моем сердце! Конечно, жаль, что ты осталась глуха к моим мольбам! А ведь мне так не хватает… (впрочем, мы это уже слышали).

С чувством произнеся грустную прощальную тираду, Полторацкий вернулся в свою палату, где растолкал смачно храпевшего фельдшера.

— Ну, как?

— Завернула меня, сучка. Все в точности как ты и говорил, включая обещание настучать Немировскому.

— Не переживай, Гоша, не застучит — я с ней поговорю. Она хоть и не давалка, но баба в целом нормальная.

— Спасибо, Риф. Будем считать, что годовщину революции мы отпраздновали достойно, на высоком идейно-политическом уровне.

«Северное сияние»

Жизнь в санчасти — сахар. Гоша усиленно питался, спал, читал и смотрел телевизор в офицерской палате. С Анечкой Гоша не разговаривал, да и вообще старался на нее не смотреть. Мусин сдержал слово, потолковал с медсестрой по душам, и Анечка не застучала — и то хлеб.

Свою неудачу Полторацкий пережил легко — авантюра чистой воды, да еще слепленная на пьяную голову. Конечно, подобные спонтанные мероприятия могут заканчиваться успехом, но в данном случае просто не повезло. Ситуация скрашивалась и тем, что неудовлетворенное половое чувство сейчас терзало Гошу гораздо слабее, нежели в учебке — холод, голод, радиация и апатия полярной ночи сделали свое дело.

Вместе с тем, Гоша не захотел отказываться от намеренья обольстить доктора Немировскую. Эта зрелая женщина нравилась Игорю все больше и больше, но удобного случая не представлялось, и Полторацкий записал докторшу в «резерв главного командования».

В один из приходов Жужгова он заявил ординарцу:

— У Кобыхнова и Черемисова есть шанс загладить свою вину. Я их обкладываю данью. Передай им, что мне нужен четвертной, причем, срочно, сегодня вечером. Пусть берут, где хотят, меня это не колышет. Да, и еще с них блок «БТ» — в качестве полезной нагрузки!

Вечером все было доставлено. Сигареты Гоша подарил Мусину, после чего пошел в гарнизонный магазин, где запросил самую шикарную из имеющихся в наличии коробку конфет. Продавщица с сомнением покосилась на солдата:

— Есть шоколадное ассорти «Северное сияние» за семнадцать рэ. Берешь?

— Беру.

Гоша заплатил, взял коробку, а на оставшиеся деньги купил пряников, печенья и халвы, которые, вернувшись в санчасть, раздал больным.

После ужина, зайдя в приемный покой, Игорь увидел Немировскую.

— Добрый вечер, Наталья Вениаминовна! Что вы изволите здесь делать?

— Дежурю, Полторацкий.

— Как так? Врачи по ночам не дежурят.

— У Ани заболел ребенок, я ее замещаю сегодня.

Такой случай упускать нельзя!

Марио Варгас Льоса и его тетя

После отбоя Полторацкий подождал, когда все затихнут, взял под мышку «Северное сияние» и постучался в приемный покой.

— Да-да.

Дверь была не заперта. Гоша тихо вошел. Немировская сидела за столом и заполняла медицинские карты.

— Еще раз добрый вечер, Наталья Вениаминовна! Не помешаю?

— Чего тебе, Полторацкий?

— Цель моего визита двоякая. Во-первых, не буду скрывать, мне не спится, поскольку в последние дни я непривычно много спал. Поэтому у меня возникает естественное желание вместо того, чтобы без толку ворочаться на скрипучей койке, пойти и поговорить с умной и очаровательной женщиной. Во-вторых, пользуясь случаем, я хочу поблагодарить вас за проявленное ко мне внимание, заботу и высокое профессиональное мастерство!

С этими словами Гоша церемонно разорвал обертку и самым галантнейшим образом вручил Наталье Вениаминовне сияющую золотом и серебром коробку конфет, перевязанную алой лентой. Не забыл Игорь и поцеловать руку Немировской. Докторша смутилась.

— Зачем все это? Где ты взял деньги?

— Вопрос о деньгах, как неуместный, я из стенограммы вычеркиваю. А вот насчет «зачем»… Затем, что таким образом я хочу выразить вам свою благодарность, признательность и симпатию.

Немировская потрогала рукой глянцевую коробку.

— Спасибо! А теперь иди спать, Полторацкий.

— Наталья Вениаминовна, пожалуйста, называйте меня просто Игорем. Мне, конечно, нравится моя звучная фамилия, но в данном случае она звучит чересчур официально. И еще одна просьба. У вас очень длинное имя и отчество. Можно, я буду называть вас просто Наташа? Все-таки, разница в возрасте у нас не такая уж и большая.

— А сколько тебе лет?

Гоша хотел было соврать (выглядел-то он весьма солидно), но вспомнил, что в медицинской карте указан его год рождения — 1967.

— Скоро будет девятнадцать.

Немировская засмеялась.

— А мне сколько лет?

Гоша прикинул — не больше тридцати. Максимум тридцать один. Ну, тридцать два.

— Скажем, лет этак двадцать шесть.

— Спасибо за комплимент! Мне исполнилось тридцать девять. Я вдвое старше тебя. У меня сын в десятом классе.

Тридцать девять! Ничего себе! Но как сохранилась женщина!

— Значит, вы просто уникум! Тем не менее, настаиваю — выглядите вы на двадцать шесть!

— Поверю на слово. Если хочешь, называй меня Наташей. Будем считать, что в общении с солдатами срочной службы я молодею ровно на треть.

— Тем более что в наше время, Наташа, разница в возрасте — сущая ерунда! Например, знаменитый писатель Марио Варгос Льоса женился в первый раз на своей двоюродной тете (звали ее, что примечательно, Хулия), которая была старше его на четырнадцать лет! И это в пуританские пятидесятые годы, в католическом государстве Перу!

— При чем здесь Льоса и его тетя?

— У них, Наташа, тоже все началось с заурядного секса, а потом завертелось на целых восемь лет. Ну, восемь лет я вам не обещаю, а полтора года гарантирую. Предлагаю начать прямо сейчас.

Игорь сам не ожидал от себя такой откровенности. А что, со взрослой женщиной можно (и нужно) вести себя по-взрослому. Наталья Вениаминовна вздохнула и с силой потерла лоб.

— Глупости говоришь, Полторацкий. И пошлости. Ведешь себя нагло. Претендуешь на исключительность, а, по сути, совершенно банальный типаж — сексуально озабоченный сопляк. Извини за грубость — сам нарвался.

— Грубость, конечно, извиняю — женщинам я прощаю все. Но вот с упреком в пошлости не согласен. Вообще-то, я стараюсь избегать пошлости, считая ее следствием примитивного ума. Кстати, иногда очень выручают медицинские термины. Вот, например: индивид склоняет фригидную фемину к конгрессусу без анестезии, но процессу мешает комплексная патология: у контрагента А — преждевременная эякуляция, затрудненная эрекция и заторможенная фрикция, у контрагента Б — хронический вагинизм, нарциссизм и эксгибиоционизм!

Наташа сдержанно засмеялась.

— Откуда столь глубокие познания в медицине?

— В детстве моей настольной книгой была «Краткая медицинская энциклопедия», издание 1964 года — здоровая такая книженция в серо-зеленом переплете.

— Да, популярное издание, мне оно тоже нравилось.

— Расскажите о себе, Наталья Вениаминовна.

— Зачем?

— Интересно.

— Действительно интересно?

— Действительно.

— Или у тебя все еще продолжается приступ недержания спермы?

— Наталья Вениаминовна, что вы, я…

— Перестань блеять!

— А вы не грубите! Я отвечу на ваш вопрос. Да, вы мне интересны. Но и недержание спермы тоже имеет место. Это, как гласит медицинская энциклопедия, не порок и не распущенность, а чистая физиология — фертильный гиперсексуальный возраст плюс длительное половое воздержание. Ну, так что, расскажете?

Ночные откровения

Немировская долго молчала, отвернувшись к окну. Убавила свет. Начала говорить.

— Я родилась и выросла в Куйбышеве, в семье медиков. Соответственно, выбрала профессию. Школу закончила с золотой медалью, вуз — с красным дипломом. На шестом курсе я в качестве старшей операционной сестры стала ассистировать профессору Гуревичу — гранду нейрохирургии. После каждой операции профессор целовал мне руки и говорил: «Эти золотые руки вправят еще немало мозгов». Гуревич взял меня на кафедру, я начала писать диссертацию, но…

Однажды на танцах в нашем студенческом клубе я познакомилась с Георгием, курсантом выпускного курса Военно-медицинской академии. Он был интересным парнем — симпатичным, неглупым, начитанным, хорошо учился, делал успехи в практической медицине. Георгий приходил на свидания за полчаса, прощал мне опоздания и неявки, дарил цветы, водил в кафе, кино, театры. Отношения крепли, постепенно дело дошло до интима. Во время одной особенно пылкой встречи с Георгием я потеряла бдительность и забеременела. Георгий продемонстрировал порядочность и предложил выходить за него замуж. Я согласилась. Сыграли свадьбу. Потом родился сын Вадик.

Когда Георгий получил распределение, мне пришлось оставить свою любимую кафедру. За десять лет мы сменили четыре гарнизона, а потом наши странствия прекратились, и мы плотно осели в этом чертовом Кирк-Ярве. Не знаю, как Георгий, но я здесь просто физически загибаюсь. Мое призвание — нейрохирургия, а я вскрываю фурункулы, вправляю вывихи, лечу от простуды, поноса и грибка. Я дисквалифицировалась, перестала читать литературу по специальности, потеряла профессиональные навыки.

Здешняя культурная жизнь меня тоже, мягко говоря, не устраивает. Я люблю театр, выставки, яркие праздники, а здесь из развлечений только телевизор, кино в Доме офицеров и походы в гости. А еще мы здесь гуляем — ходим кругами по поселку, как кони в манеже. Один круг — пятьсот метров. За час нарезаем десять кругов — вот тебе и весь моцион. А какие здесь нравы! Мы живем в доме вместе с летчиками. Жены у них не работают, встают в час, в два, отправляются по магазинам, покупают себе безвкусные, совершенно ненужные вещи, ссорятся, сплетничают, развратничают. А с другой стороны — что им остается делать? Что здесь делать нормальному, здоровому, приличному человеку? За что мне такая участь? Что я сделала плохого, и кому я сделала плохо? Почему я должна годами жить в этой дыре? Без настоящей работы, без друзей, без увлечений — почему?

Наташа помолчала.

— Извини, Игорь. Не нужно мне было всего этого говорить. Бабская привычка — причитать, жаловаться на судьбу. Не обращай внимания.

— Наталья Вениаминовна, я могу сказать вам только одно — с этим надо кончать!

— С чем кончать?

— С гарнизоном Кирк-Ярве, с его северной экзотикой, полярной ночью, вонючим лазаретом, чирьями и ОРЗ. Возвращайтесь-ка вы домой, к родителям и к чудо-доктору Гуревичу.

— А муж?

— Насчет мужа я еще не решил. Этот вопрос надо обдумать особо, тем более, что я лицо в некотором смысле заинтересованное.

— Что-то я чересчур разоткровенничалась с тобой, Игорь, и расхныкалась. Не бери в голову, у тебя и своих забот хватает, солдатских.

— Отныне ваши заботы — это мои заботы.

— Спасибо, что выслушал меня. Я выговорилась, и мне стало гораздо легче. Я тебе благодарна.

— Не стоит благодарности, Наталья Вениаминовна, я всегда к вашим услугам. А теперь разрешите откланяться. Конфеты положите в холодильник, а то растают.

Игорь направился к двери.

— Куда ты пошел?

— Как куда? Спать. Уже два часа ночи.

— Подойди сюда. Сядь.

Игорь сел. Наташа забралась ему на колени.

— Поцелуй меня.

— Гм… А вам потом не будет мучительно больно и стыдно?

— Не будет.

Служба продолжается

После бурной любовной сцены Гоша расчувствовался:

— Если бы мы жили в Перу, как Марио Варгас Льоса со своей тетушкой, я бы на тебе женился, Наталья Вениаминовна! Мы бы с тобой ходили на нудистские пляжи, и хрен бы кто сказал, что тебе — столько, а мне — вот сколько!

— Нет, Игореша, я бы за тебя не пошла. Ты должен быть вечным любовником!

— Мысль интересная, хотя и спорная.

— Чего тут спорного? Плохо быть женой человека, на которого все девки бросаются! Ведь бросаются?

— Нет, не бросаются.

— Не ври, Полторацкий, бросаются! Вот как я сейчас!

Новые поцелуи, и… продолжение следует. Около шести часов утра Игорь и Наташа, наконец, оторвались друг от друга. Игорь еле двигал руками и ногами, Наташа была бодра и весела. Казалось, что она действительно помолодела лет на десять.

— Наталья Вениаминовна, чертовски хочется побыть с вами еще, но, похоже, надо прерваться — скоро подъем.

— Кому подъем, а кому отбой. Сдам дежурство, приду домой, завалюсь спать, и буду дрыхнуть до самого вечера! Красота!

— Увы, не могу похвалиться тем же — у меня сегодня выписка. Возвращаюсь в строй, служба продолжается.

— Тебе понравилось со мной?

— Очень!

— Хочешь продолжить?

— А то!

— Тогда жду тебя в гости. С утра и до обеда я почти всегда здесь.

— А с ужина и до утра? Наталья Вениаминовна, я торжественно обещаю, что буду заглядывать к вам при каждом удобном случае! Я в этом крайне заинтересован! Разрешите идти?

— Иди, герой-любовник! И приходи снова. Как можно чаще.

Чистые погоны — чистая совесть

Наконец-то спали морозы, и установилась относительно мягкая малоснежная погода. Таким образом, природа временно отменила главную трудовую повинность солдат Заполярья — ручную чистку от снега огромных пространств аэродрома и жилого городка.

Приятные сюрпризы продолжались. Однажды во время утренней проверки Охримчук вызвал Игоря из строя и повелительно ткнул в него толстым пальцем:

— Повторацкый, причепляй две лычки. Будешь младшим сержантом, командиром отделения СД. С начальником группы уже сговорено.

— Как сержантом? А Курбатов?

— Курбатов — каптер, он в ТЭЧи не робит, а ты робишь. Мы должностя разделили. К вечеру щоб причепил лычки.

Идея назначить Полторацкого сержантом принадлежала многомудрому Охримчуку. Старшину смущало лишь одно — за всю новейшую историю полка карась ни разу не становился сержантом. В Кирк-Ярве сложилась традиция присваивать звания только на втором году службы. После некоторых колебаний Охримчук решил, что дело того стоит.

Озадаченный Полторацкий вернулся в строй. Гиддигов толкнул Игоря в спину:

— Поздравляю, рубанок!

После построения Гоша зашел в старшинскую каптерку.

— Я не хочу быть сержантом!

— Як так — не хочу?

— Мне звания не нужно! Чистые погоны — чистая совесть!

— Що значит — не нужно? Я казав — будешь сержантом, значит будешь! Приказ! Ты мне эти финтифлюшки выкинь. Ты не на базаре — хочу, не хочу.

— Я не буду сержантом!

— Слухай, сюда, Повторацкый! Ты у нас хлопец боевой, так? Значит, тебе власть нужна до зарезу! Такие, як ты, в армии или при власти, или решетку грызут!

Аргументация Охримчука показалась Игорю убедительной, и к вечеру Полторацкий пришпандорил на свои погоны две узкие золотистые лычки.

Святое время

Жизнь потекла по-новому. Если раньше Гоша игнорировал большинство формальных мероприятий — построения, зарядку, вечернюю прогулку и т. д., то сейчас он сам их организовывал. Естественно, большого удовольствия от этого Игорь не получал. Особенно не нравилось Полторацкому бегать на утреннюю физзарядку, в связи с чем он реанимировал должность физорга, назначил на нее Саню Расторгуева, и бедный дед отныне каждое утро мерзнул и мучился на проклятой зарядке.

ТЭЧ стала жить почти по уставу. В шесть часов утра все вставали по подъему и выметались из кубрика на пятьдесят минут — кто на зарядку, кто куда. В это время уборщики приводили казарму в порядок. Затем все готовились к утреннему осмотру. В 7.20. начинался осмотр, после чего в кубрике наводили окончательный марафет, а без десяти восемь Гоша строил ТЭЧ на завтрак и докладывал старшине. Истосковавшееся по настоящему воинскому порядку сердце Охримчука ликовало. Он не мог нарадоваться на своего протеже, и в казарму теперь приходил редко и ненадолго — был уверен, что там и так все в ажуре.

Через неделю сержантства Гоша уже сам уже составлял наряды, назначал уборщиков, отправлял людей на работы (а работ этих всегда было предостаточно, особенно, после ужина — рытье или засыпка канав, чистка снега и льда, завозка угля, и т. д.). Делал кое-что Полторацкий и для благоустройства казармы. Он организовал бригаду, которая выпустила воздух из радиаторов отопления, заклеила рамы и застеклила окна во всей казарме. Сразу стало значительно теплее. Немного погодя Гоша взял у старшины краску, и казарма обогатилась новым колером — коридор был окрашен в приятный бежевый цвет. Далее была организована расчистка и уборка огромного подвала казармы, в котором разместились склад, небольшой спортзал с двумя теннисными столами и каптерка для избранных.

Перемены в руководстве ТЭЧ восприняла по-разному. Караси были довольны — жизнь стала более упорядоченной, спокойной и предсказуемой. Не стало ночных гонок, и у молодых солдат появилась реальная возможность выспаться и отдохнуть от трудов праведных. Черпаки и деды негодовали и жаловались на беспредел: Игорь лишил их законных привилегий, включая сон после подъема. Напряженность усугублялась тем, что, кроме уставных нововведений, Полторацкий практиковал и неуставные — например, построения черпаков, в ходе которых черпаки получали не только ценные указания, но и болезненные плюхи (за порядок Полторацкий спрашивал не с карасей, а с черпаков).

При всем при этом Полторацкий ТЭЧ в обиду не давал. Как-то раз дежурный по полку капитан Еремеев из гадства решил устроить ТЭЧ тренировку «подъем-отбой». Но поданная Еремеевым команда «Подьем!» была дезавуирована Игориной репликой «ТЭЧ, отставить!». Еремеев кошачьей походкой приблизился к Гоше, лежавшему на койке.

— Как фамилия?

— Полторацкий.

— Встать!

— И не подумаю!

— Встать, я говорю!

— Товарищ капитан, вы это можете говорить своему члену.

— Что-о? Молчать! Арестую! Встать!

Взбесившийся майор стал срывать с Полторацкого одеяло. Гоша брезгливо отпихнул Еремеева.

— Ты, сука, на офицера руку поднял? Да я тебя посажу! Да я тебя…

Гоша спрыгнул с койки и бесцеремонно вывел дежурного в коридор.

— Что за бардак, товарищ капитан? Вы дежурный по полку, должны следить за неукоснительным соблюдением порядка, а сами его нарушаете, причем грубейшим образом! Что, хочется власть показать? Не имеете права! Отбой, время отдыха солдата с 22 до 6 часов — это святое время! Даже министр обороны не может будить солдата без надобности! Так что, возвращайтесь в свою дежурку и почитайте Устав внутренней службы Вооруженных Сил СССР. Настоятельно вам рекомендую!

Самая гнилая категория граждан

Время шло. Полторацкий ужесточал «ШМАСовские» порядки. Однажды он взял черпака Ладу за пуговицу и отвел в подвальную каптерку.

— Наслышан я, что ты вовсю барабанишь в вышестоящие инстанции.

Вообще-то мне похрену, стучи, если у тебя такая физиологическая функция, но хочу особо подчеркнуть — я в твоих доносах фигурировать не должен. Усек, Павлик Морозов? Я, как жена Юлия Цезаря, должен быть вне всяких гнусных подозрений!

Лада молча кивнул головой.

— О-кей, идем дальше. Ты меня, сука, душил? Не отмазывайся, душил, я знаю. Ты жаждешь прощения? Жаждешь. Что ж, ты его получишь, но только с одним условием. Я должен знать все обо всех! Кто что думает, кто что говорит, и даже кто как пукает! Чем лучше и полнее будет информация, тем быстрее наступит отпущение грехов со всеми вытекающими последствиями. Завтра жду первых сведений. А теперь — мелкий грим для конспирации. Скажешь своим корешам, что попал под воспитательный процесс.

Гоша несильно тюкнул Ладу по носу. Из разбитого носа обильно потекла кровь.

— Вот с такой блямбой можешь смело показываться почтенной публике! Иди.

С тех пор Лада держал Полторацкого в курсе всех внутренних дел ТЭЧ. Канал информации работал постоянно и безостановочно. Что касается Черемисова, то его ждала печальная участь. Полторацкий прилюдно произвел Федю обратно из черпаков в караси, то бишь застегнул ему крючок, затянул ремень, расшил шапку, расправил смятые голенища сапог, распорол ушитую форму, разогнул кокарду и запретил подшиваться «с жилкой». С этого момента Федя де-факто пополнил ряды карасей, вечных пахарей. Более того, Полторацкий следил, чтобы Черемисову доставалась самая грязная и неблагодарная работа вроде мытья туалетов.

Вскоре, войдя во вкус Гоша ввел новые ограничения, запретив покидать казарму без уведомления, есть и курить в кубрике, отбирать у карасей получку. Отныне практически все привилегии в казарме принадлежали только Полторацкому и Гиддигову, а у ТЭЧевских дедов остались лишь чисто символические преимущества. О черпаках и говорить не приходится — для «самой гнилой категории граждан» (определение Полторацкого) начались поистине черные дни.

Охрана и оборона переднего края

Между тем, в полку ждали новую технику — с авиазавода в Комсомольске-на-Амуре должны были поступить десять новых самолетов, полная эскадрилья. О самолетах знали пока только их кодовое наименование — «изделие Т-1 °C».

20 декабря личный состав гарнизона был выстроен на аэродроме. Ради особо торжественного случая из штаба полка вынесли боевое знамя. Больше полутысячи человек, стоя на трескучем морозе и сильнейшем ветру, ждали прилета диковинных аэропланов. Самолеты запаздывали. Люди начали коченеть. Полторацкий почувствовал, что у него отмораживаются уши.

— ТЭЧ, опустить клапана шапок!

Солдаты с готовностью выполнили долгожданную команду. Глядя на ТЭЧ, то же самое проделали бойцы всего гарнизона, а за ними — все прапорщики и офицеры, включая командира полка подполковника Варфоломеева.

С дальнего конца взлетно-посадочной полосы раздался легкий шелест. Участники построения дружно повернули головы на звук и в тусклом мареве (стоял пик полярной ночи, светало только на час после полудня) появился нежно-голубой, причудливой формы самолет. С легким свистом аппарат опустился на шасси, прокатился метров триста по полосе, повернул и замер на стоянке. Самолет был странно изогнут. Вислый нос склонялся чуть не к самой бетонке, а горб, увенчанный кабиной, возвышался метров на пять над землей. Огромные треугольные крылья, емкие прямоугольные воздухозаборники, два длинных движка, два высоких киля, острый колпак тормозного парашюта, вся сложная конфигурация новой машины была совершенно непохожа на убористые формы МиГ-23. Новый самолет напоминал огромного хищно распластавшегося в полете орла-стервятника.

С полуминутным интервалом приземлились остальные девять самолетов. Затем выступил комполка:

— Товарищи, мы сегодня получили новую, могучую и совершенную технику! В этом ярко выражается неустанная забота нашей партии и Советского государства об обороноспособности страны, о защите рубежей нашей великой Родины!

Мы должны помнить — дело охраны и обороны переднего края Северо-Западного театра военных действий — это наш первейший долг перед Отчизной, главная задача и почетная обязанность! Мы, как и весь советский народ, строя социализм, не забываем о нашем враждебном окружении, о наших вероятных противниках. До них здесь близко, пять минут лету, то есть, мы находимся на самом передовом рубеже! Наш полк территориально максимально приближен к противостоящему блоку НАТО, и ближе нас никого нет! Именно поэтому мы первыми в войсках ПВО страны получили новую технику — самолеты T-1 °C, другими словами, Су-27, созданные в конструкторском бюро Павла Осиповича Сухого и оснащенные мощными двигателями конструкции Архипа Михайловича Люльки. Наш воинский долг — оправдать доверие партии и правительства, доказать на деле нашу преданность идеалам социализма, воинскую выучку и мастерство!

Вместе с нами обслуживать технику будут доработчики с завода-изготовителя и других предприятий Министерства авиационной промышленности СССР. Поэтому наша задача — создать им все условия для работы, для организации доделок, восстановления и замены узлов и деталей. До нас самолет прошел предварительную обкатку в морской палубной авиации. Правда, он был опробован в укороченном варианте — с обрезанными соплами и без тормозного парашюта.

Опыт эксплуатации показал, что боевой потенциал этой машины очень высок. С подвесными топливными баками, на максимальном потолке и с максимальной скоростью 2М самолет может летать до восьми часов. Он делает полный разворот в круге диаметром четыреста метров и идет под углом атаки более ста градусов. Поэтому теперь мы можем надежно сопровождать не только истребители и «Орионы», но и «Блэкберды», и любую другую машину вероятного противника! Сегодня наша главная задача — в сжатые сроки провести боевые стрельбы по макетам крылатых ракет над морем с использованием тепловых и радийных ракет, провести стрельбы из пушек и поставить самолеты на боевое дежурство ко дню открытия двадцать седьмого съезда КПСС! За работу, товарищи военнослужащие! Ура!!

Табуреткой по голове

В ТЭЧ образовались новые группы регламентных работ (теперь их стало уже одиннадцать). Группа СД разделилась на самолетчиков (С) и двигателистов (Д). Полторацкий, Жужгов и капитан Браташ остались в группе С. В ТЭЧ из других подразделений перевели более десятка офицеров и прапорщиков, добавили духов, недавно вышедших из карантина. Служба усложнилась — самолеты часто ломались: клинило створки тормозного парашюта, отказывали радиоантенны, проливалась гидравлическая жидкость, подтекало топливо, стопорило фонарь кабины, и т. д., и т. п. Винты на планере новые, неразработанные, залитые краской. Чтобы открутить один маленький лючок, приходилось зачастую возиться по часу и более. Однажды Полторацкому довелось открывать боковую решетку воздухозаборника. Отвернув штук двести винтов, Игорь почувствовал, что у него отваливаются руки. Тремор держался до самого отбоя.

Командование торопило — до съезда оставались считанные недели. Стали приходить самолеты со стрельб. От пусков ракет у планеров были опалены и оплавлены плоскости — конструктивная недоработка. Пришлось дорабатывать на ходу. А тут еще пошла скакать погода — потепление чередовалось с морозом, повалил снег. Взлетная полоса время от времени схватывалась ледком, который не брали даже тепловые машины. Полк будили в пять часов утра, везли на полосу и приказывали долбить ее ломами — делать на гладком льду зазубрины, чтобы за них цеплялась тепловая струя и сдирала ледовую корку.

ТЭЧ забыла о телевизоре, кино, выходных, книгах, газетах и прочих радостях жизни. Только работа, работа и работа.

Под самый новый год ударил сорокаградусный мороз. Как назло, после ужина ТЭЧ неожиданно послали на разгрузку вагона угля. Вкалывали всю ночь, приползли в казарму около семи часов утра. Едва помывшись, повалились спать. Полторацкий отправил нескольких карасей в столовую за порцайками. Гонцы притащили три чайника кофе, десяток разрезанных буханок белого хлеба, сахар и масло, но есть почти никто не стал — все мертвецки хотели спать. В одиннадцать часов явился майор Рудык, поднял ТЭЧ и приказал идти на работу. В ангаре солдаты ползали сонными мухами. После обеда Охримчук увел в санчасть семерых простуженных (включая Гиддигова и Жужгова). Спать ТЭЧ легла сразу после ужина.

В полночь Полторацкий проснулся и пошел в туалет по малой нужде. В сортире было грязно, причем, уборка явно не проводилась в течение всего дня. Такого безобразия при Гоше еще не было. С отвращением помочившись в загаженное очко, Полторацкий вернулся в кубрик.

— Наряд по роте! Курбатов, Черемисов, Юлдашев! Подъем!

С койки сонно отозвался Курбатов:

— Ну, в чем дело?

— Весь сортир в дерьме!

— И хрен бы с ним. Ночь на дворе.

— А вот ты сейчас сам пойдешь говно языком слизывать! Наряд — подъем!

— Оставь их, Полторацкий! Ребята спать хотят, я им разрешил. Завтра утром до прихода старшины все вымоют.

— Значит, старшину ты боишься, а меня — нет? Зажирел в каптерке, службу понял?

Полторацкий стащил Курбатова с койки, дневальные встали сами. Гоша решил не ограничиваться наказанием нерадивого наряда, а провести широкую разъяснительную работу.

— ТЭЧ, подъем!

Полторацкий стал трясти койки, стаскивать наземь сонных бойцов. Через минуту ТЭЧ стояла в строю.

— Товарищи бойцы! Есть несколько проблем. Первая. Наряд положил на службу. Вторая. Наряд положил на меня. Третья. Некто Курбатов заявил, что старшину боится, а на меня чихать хотел. Четвертое — налицо ослабление дисциплины в последние дни, и эта тенденция мне очень не нравится. Итак, все вышеперечисленное означает, что сейчас виновные будут строго наказаны. Курбатов, Черемисов, Юлдашев, выйти из строя!

Юлдашев быстро сделал шаг вперед, Курбатов продолжал стоять, потупив голову, а Черемисов вдруг с воплем бросился в конец кубрика, схватил подвернувшуюся под руку табуретку и истошно завопил:

— Не подходи, гад! Убью!

Полторацкий, кривя лицо в ухмылке, приблизился. Черемисов с силой метнул в Гошу табуретку. Гоша небрежно отмахнулся, табуретка улетела в сторону. Федя, истерично рыдая, схватил поясной ремень с увесистой бляхой и начал его вращать перед собой. Полторацкий подходил все ближе. Федя продолжал орать:

— Мужики, не стойте! Бейте его, суку! Навались! Давай!

ТЭЧ не двигалась с места. Черемисов усилил обороты до максимума. Федю трясло мелкой дрожью. Полторацкий выкинул вперед руку, на которую тотчас же намотался ремень. Не мешкая, Гоша зарядил Черемисову головой. Потом добавил еще. Федя рухнул на пол.

И тут случилось неожиданное: кто-то накрыл Гошу табуреткой. В глазах у Гоши звездное небо — из мрака высыпались искры и пустились в хоровод. Полторацкий упал на пол. Нижнюю челюсть пронзила острая боль — кто-то пнул сапогом. Посыпались новые удары и пинки. Ничего, не смертельно. А вот лежать и корчиться на полу некрасиво, надо бы встать. Гоша подобрал по себя ноги, попытался сгруппироваться. Еще удар — снова сапогом, снова в челюсть. Электрический разряд, искры, голубое пламя. Очень больно, но сознание еще есть, и оно велит встать, оно говорит, что если не встать сейчас, то можно уже не встать никогда.

Гоша перевалился на живот и уперся руками и коленями в пол. Оторвал от пола живот, и сразу же получил пинок в пах. Свет померк, сознание притупилось, но совсем не ушло. Гоша кое-как сел на корточки. Теперь главное — распрямиться, сделать вдох и выдох, открыть глаза и рот. Закричать, взять на испуг. А вот еще один удар — уже даже не поймешь, чем и куда. Снова очень больно. Но ничего, распрямляемся. Еще удар. Огненный ком охватывает голову, потом разгорается добела, потом медленно гаснет. С огнем уходит сознание. Пока не ушло совсем — распрямляемся. И еще один удар. Пустота, темень, гулкая тишина. Вот это уже все.

Квазимодо отдыхает

Гоша проснулся на своей койке, открыл заплывшие глаза. Перед ним стоял Бегичев. Гоша с трудом просипел:

— Что случилось, Бегичев?

— А ты что, ничего не помнишь?

— Помню. Сначала табуретка, я лег, навалились кучей, я встал, потом снова табуретка. А что потом?

— Потом тебя долго месили. Потом Курбатов крикнул, что ты умираешь, и тебя стали откачивать. Когда ты задышал, положили на койку. Мне приказали следить за тобой, если вдруг кровью харкать начнешь, или корчиться, или что-нибудь в этом духе. Но ты спал крепко.

— А кто меня бил? Ты бил?

— Нет, Гоша, честное слово, не бил! Еще Кобыхнов и Лада не били — типа брезговали, не хотели пачкаться. А остальные все били.

— И караси?

— И караси тоже.

— Вот сволочи! Помоги встать.

— Может, не надо?

— Надо.

Движения причиняли острую боль, но Полторацкий все-таки спустил ноги на пол.

— Видишь, полдела сделано. Теперь тащи меня.

Бегичев рванул Полторацкого вверх. Тот заорал от боли, но сел.

— Смотри, вся постель в кровищи. Надо поменять. Сбегай к Курбатову за бельем.

Пока Бегичев ходил, Гоша с трудом разделся и осмотрел тело. Один сплошной кровоподтек. Особо удручающе выглядел пах. Мошонка и член были синими, отечными. Да, после такой обработки у отца полка может не быть детей. Придется усыновить кого-нибудь, например, Саню Расторгуева. Кстати, не он ли махал табуреткой?

Пришел Бегичев, помог встать. Вернуть Гоше статус homo erectus (человек прямоходящий) удалось только с четвертой попытки. Полторацкий переоделся, Бегичев поменял постельное белье. Гоша посмотрел в зеркало.

— Квазимодо конкретно отдыхает. Что деется, а? Из нормального человеческого лица сделали практически квази-морду! Как считаешь, Бегичев, возьмут меня теперь в дикторы Центрального телевидения? Смотри, одна только щека чего стоит.

Оделся Полторацкий самостоятельно. Казарма была пуста — народ после завтрака убыл в ТЭЧ нести предсъездовскую вахту. Видимо, Гошу отмазали как простудившегося, а Охримчук на подъем не пришел — ждал роту в столовой. Гоша сходил в туалет, умылся. Освеженная холодной водой голова вновь стала мыслить стратегически. Так, сначала надо идти в баню отмывать кровь (по дороге закутаться, чтобы никто не увидел жуткую рожу). Потом надо ложиться в лазарет, дабы укрепить пошатнувшееся здоровье и восстановить репродуктивную функцию — с этим шутить нельзя.

Упал с лестницы

В бане мылся командированный стройбат — разноцветный Гоша ему был пофигу. Не пофигу Гоша был Наталье Вениаминовне Немировской.

— Игорь, боже мой, что это!

— Не пугайтесь, Наталья Вениаминовна, это, как выражается старшина Охримчук, всего-навсего «маленька гулька»! Банальная история — ночью пошел на второй этаж в эскадрилью за сигаретами, поскользнулся на лестнице. Выжил практически чудом.

— Тебя побили?

— Сама посуди — ну кто меня, богатыря, может побить? Официальная версия — упал с лестницы.

— Ну, мне-то ты можешь сказать правду!

— Тебе могу, но более никому! Если проболтаешься — я тебя больше не знаю. Я серьезно.

— Ну, говори же!

— Толпа распнула Иисуса Христа, сожгла Яна Гуса и отметелила Гошу Полторацкого.

— Но кто это сделал, кто?

— Говорю же тебе — толпа, широкие народные массы.

Внезапно Наталья поцеловала Гошу в изувеченную распухшую щеку.

— Ты знаешь, я все время вспоминала ту ночь! Я скучала по тебе. А ты с тех пор приходил всего пару раз. Да и как приходил — заскакивал на несколько минут! И вот теперь ты появился снова, но в каком виде! Что они с тобой сделали! Это же просто кошмар, это чудовищно!

— Наташа, прекрати! Давай без избыточных эмоций. Я обратился за медицинской помощью. Начинай меня лечить.

— Лечить тебя надо в госпитале, в Мурманске. У тебя наверняка все переломано. Челюсть-то уж точно. Сильно болит?

— Несильно.

Наташа вызвала санитарную машину. В ожидании спецтранспорта Гоша позавтракал, почти не чувствуя вкуса пищи. Рот открывался плохо, челюсть болела. Да, в общем, сейчас у него все болело.

Приехала санитарка. Гоша отказался ехать в кабине, забрался в теплую будку, где была откидная койка, и все четыре часа пути до Мурманска добросовестно проспал.

В госпитале дежурный врач осмотрел Гошу, записал в медкарте — «множественные гематомы челюсти» (удивительно, но перелома челюсти не было) и отправил Полторацкого в стоматологическое отделение. В отделении Гоша второй раз за день вымылся в душе, сдал вещи на хранение в раздевалку, получил белье и пижаму.

Отделение располагалось в старом госпитальном корпусе. Здесь были просторные палаты, располагавшиеся по обе стороны длинного и широкого коридора с высоким потолком и яркими люстрами.

— Палата 211, — сказала медсестра. — Иди, устраивайся.

Над столиком медсестры висел отрывной календарь. Полторацкий прочитал дату на листочке: «31 декабря 1985 года».

Земля обетованная

Больные в двести одиннадцатой были все как на подбор моряками разных призывов — от главного корабельного старшины атомного ракетного крейсера «Киров» до подметайлы из морской инженерной службы. Бегло познакомившись с моряками, Гоша упал в койку — крайнюю у окна, самую дальнюю от двери (как ни странно, эту лучшую в палате койку никто не занял). Общаться ни с кем не хотелось.

Госпиталь, куда Игорь попал на излечение, был райским местом для воинов. Большое пятиэтажное здание с высокими окнами, просторными холлами, теплыми палатами, благоустроенными туалетами и душами с горячей водой большинству попавших сюда солдат и офицеров (особенно, прибывших из глухих гарнизонов и дальних точек, которых в заполярном крае тьма-тьмущая) казалось землей обетованной. Режим здесь мягкий, больничный, нравы нестрогие, служебной иерархии нет (в том числе деления солдат на призывы), питание диетическое, сытное и обильное. Соответственно, люди здесь менялись на глазах — из костистых, злых, обветренных и издерганных превращались в румяных, пополневших, подобревших и почти домашних. Из госпиталя возвращались в лучшем виде, чем из отпуска. Правда, потом госпитальный душок благоденствия быстро и бесследно растворялся.

После обеда Игоря вызвал на осмотр начальник отделения подполковник Кислицын. Он усадил Полторацкого в зубоврачебное кресло, рванул челюсть (Гоша чуть не отключился от резкой боли) и стал твердыми сильными пальцами теребить и мять опухоль. Блямба заныла, засвербила.

— Что, больно?

— Да нет, товарищ подполко… Эй, вы чего?

— Молчи! Тебе же не больно — сам сказал!

Доктор-садист стал давить еще сильнее. У Гоши потекли слезы, боль стала нестерпимой.

— Можешь закрыть рот. Что с тобой приключилось?

Гоша принялся заученно рассказывать басню о падении с лестницы.

— Хватит валять дурака! Ты что, меня за идиота считаешь? Лестница! Расскажи это кому-нибудь другому! Открой рот!

Гоша с трудом открыл. Кислицын принялся энергично тыкать пальцем в Игорину блямбу.

— Раз гематома, два гематома, три гематома! Четыре, пять, шесть, семь, и далее в том же духе! Больше десятка гематом только на нижней челюсти плюс подвижка кости у шестого зуба! Ты что, специально челюстью ступеньки считал?

— Так, вроде…

— Меня не обманешь! Кто тебя бил?

— Вы все равно их не знаете, товарищ подполковник.

— А мне и не нужно знать! Мое дело — лечить, а не расследованиями заниматься! Пусть твое начальство разбирается! Сейчас же доложу твоему комполка! Кирк-Ярве — это что у нас, двенадцатый корпус? Какой у вас узел связи?

— Комполка точно на месте нет, он на полетах.

— Это мы выясним.

— Товарищ подполковник, можете не тратить ваше драгоценное время. Все равно я упал с лестницы, даже если вы документально это опровергнете.

— Вот из-за таких мерзавцев как ты, у нас в частях процветает дедовщина!

— Не согласен. В этом деле замазаны все.

— Будешь корчить из себя Муция Сцеволу — получишь срок за сокрытие преступления.

— Ну и получу — максимум год штрафбата. Там меня перевоспитают, и все будет чудно. Товарищ подполковник, оставим эту бесплодную дискуссию. У меня к вам личная просьба — посмотрите мою мочеполовую систему.

— Что у тебя там, трехголовый многочлен? Ну, обнажись. Ничего себе! И это тоже лестница-чудесница? Ну, класс! Поздравляю, молодой человек, вы будете полным импотентом! Это в лучшем случае. А что, правильно — нахрена плодиться таким дебилам? Я, конечно, не специалист по паховым травмам, но, думаю, коллега подтвердит мой диагноз.

Вызванный Кислицыным майор из соседнего отделения долго мял Игорины причиндалы, затем вынес вердикт:

— Ни в коем случае не простужать, не травмировать. Носить просторную одежду. Гематомы снимать наружными средствами — противоотечной мазью. Ежедневно с утра приходить ко мне на осмотр. При жалобах обращаться немедленно.

— Товарищ майор, а как насчет этого…? До свадьбы заживет?

— Заживет.

Кислицын поморщился:

— Саныч, может, ты его к себе возьмешь? У него, помимо яиц всмятку, две здоровенные гули на башке — не исключено микросотрясение мозга. Еще как минимум четыре ребра сломаны. Как катком по нему проехались. Короче, твой клиент.

— Ты ведь знаешь — у меня аншлаг. Пусть лежит у тебя. Сотрясения, похоже, нет, но для профилактики выпиши ноотропил. Если рентген покажет перелом ребер, сделаем тугую повязку и поколем противовоспалительное.

Майор ушел. Кислицын заполнил историю болезни.

— Значит так — по поводу челюсти лечение я тебе назначу простое — УВЧ, глюкоза, витамины общеукрепляющие. Конечно, надо бы тебе, стервецу, симметричную плюмбу поставить на левую щеку вместо лечения! Ничего — твои друганы еще поставят. Почаще массируй опухоль — вот так, пальцами, легонько. Старайся на этой щеке не спать. На улицу — ни под каким видом до полного исчезновения опухоли! Продует щеку, начнется воспаление, нагноение — все, конец! Сгноишь опухоль — отпилим пол-хари! Ну и, конечно — никаких драк и прочих боестолкновений! У тебя легкая подвижка, это значит микротрещина в челюсти. Если будет перелом — копец!

Как Витя уезжал домой

В ТЭЧ процветала двойная мораль. Карасю и духу стучать категорически запрещалось — это было самое страшное воинское преступление. Клеймо «заложника и стукача» делало незадачливого бойца последним человеком, отравляло его жизнь в гарнизоне до самого дембеля. О стукаче знали все и везде. Где бы он ни появился — в санчасти, в столовой, на губе — везде становился униженным и оскорбленным.

«Официальных» стукачей в ТЭЧ нынешнего состава не было. Последний из «заложников» уехал на дембель нынешней осенью. Звали бедолагу Витя Китаенко. Он застучал еще по карасевке, буквально в самые первые дни пребывания в гарнизоне, и до самого дембеля прослужил «вечным духом». У Вити была страшная армейская судьба, и только тугой ум и толстая кожа помогли ему выжить. Домой Китаенко уехал без шинели (это в заполярные октябрьские морозы!), в старой засаленной парадке, с жидким солдатским вещмешком.

С другой стороны, старшие призывы, черпаки и, особенно деды, могли себе позволить стукачество. В основном, они закладывали духов, карасей и оборзевших субъектов вроде Полторацкого.

Игорь не боялся общественного презрения, но отлично понимал, что стукач не может быть «отцом полка». Поэтому Гоша решил упираться до конца. Лучше губа, дисбат, чем репутация стукача.

Чайный новый год

На ужине сосед Гоши по палате, морской старшина Валюкевич, спросил Полторацкого:

— У тебя бабки есть?

— Есть, а что?

— Как что? До нового года пять часов осталось! Надо праздничный стол готовить!

— С алкоголем?

— Нет, не получится. Будем встречать безалкогольно, в духе последнего указа.

Гоша приуныл, но денег, тем не менее, дал больше остальных — четвертной.

Поясним, откуда у Полторацкого деньги. Четырнадцать пятьдесят — месячное денежное довольствие сержанта и командира отделения — это так, на сигареты. Основной доход — карасевская получка, которую Гоша полностью изымал. Старшина выдавал карасям на руки шесть рублей в месяц (рубль брал на хозяйственные расходы — ткань для подшивки воротничков, нитки, иголки, мыло, зубная паста, щетка, сапожный крем). Шесть умножаем на двадцать — сто двадцать рублей. Были у Полторацкого и «депозитные вклады». Некоторые караси, получив из дома переводы, вручали Гоше деньги на хранение. Переводы у карасей не отбирались, но черпаки и дедушки постоянно «брали в долг». Долги, за редчайшим исключением, они не отдавали, поэтому с некоторых пор караси стали вручать переводные деньги Гоше, а по мере надобности брали обратно.

Валюкевич со товарищи закупили в магазине, находившемся на территории госпиталя, кучу разнообразной провизии — в основном, сладости. У старшины был кипятильник и поэтому вся палата пила крепко заваренный чай и растворимый кофе. После полуночи Валюкевич вытащил из-под подушки свой кассетник Sharp, купленный в Норвегии во время загранпохода, и врубил гимн Советского Союза (на своем сторожевом корабле старшина отвечал, в частности, за радиорубку, и вся потребная для флотской службы фонотека была у него записана на магнитофонных кассетах).

Потом вся палата отправилась в холл — смотреть традиционный «Голубой огонек» (разрешили смотреть до двух часов, реально смотрели до шести). Под утро Гоша завалился спать.

Ниночка и ниточка

Дни шли один за другим — тихие, гладкие, благодатные. Гоша стремительно выздоравливал — опухоль проходила, шишки рассасывались, ребра срастались, мошонка вновь приобретала естественный телесный цвет. Полторацкий глотал книги из госпитальной библиотеки, читал свежую прессу, рассеянно слушал треп соседей-мореманов, иногда включаясь в беседу, почти ежедневно из незапертого кабинета Кислицына звонил Немировской по межгарнизонному коммутатору. Наташа волновалась, но Полторацкий ее успокаивал: «Вот увидишь, всего через пару недель приеду как огурчик».

Игорь и вправду заметно поправился, замордовел. Медсестры твердо решили, что Полторацкий — самый симпатичный мужчина в отделении.

Вряд ли стоит говорить, что с отделенческими женщинами Гоша вел себя очень галантно. Особого внимания он удостаивал двух медсестер и одну совсем молоденькую докторшу. Последнюю Гоша одаривал самыми помпезными комплиментами, общаясь с ней, церемонно кланялся, целовал ручку, припадал на колено и цитировал Блока, Есенина и Роберта Рождественского.

Конечно, с прикладной точки зрения Ниночка была бесперспективна — она совсем недавно вышла замуж за симпатичного лейтенанта медслужбы, мужа своего любила, и изменять ему не собиралась (по крайней мере, пока). Но Полторацкому нравилось, как Ниночка смеялась над его пижонским поведением, смущалась от поцелуев, краснела от двусмысленных анекдотов и полупрозрачных намеков, которые изредка подкидывал Гоша — так, на всякий случай. Максимальный физический контакт, который Игорь позволил себе с Ниночкой (помимо упомянутых уже поцелуев) произошел тогда, когда Полторацкий любезно помогал даме снять ее белый халатик. Под халатиком у Ниночки оказалась белая блузка и темно-синяя облегающая юбка «миди».

— Ой, Ниночка, у вас на юбке ниточка! Ой, получилась неожиданная рифмочка! Я уберу ниточку с вашего разрешения?

Полторацкий предельно аккуратно, двумя пальцами, снял ниточку, а потом не вытерпел и дважды стряхнул с выпуклой Ниночкиной попки несуществующую пыль, затем снял волосок с ее плеча и поправил локон.

— Вот так, чудненько! Ниночка, вы сегодня просто королева бала!

Ниночка стояла по стойке «смирно», не шевелясь, ожидая, что будет дальше. Полторацкий с трудом поборол сильнейшее желание сорвать с Ниночки ее темно-синюю юбку, крякнул с досады и тонким голоском пропищал:

— А Валюкевичу сегодня кокарбоксилазу дополнительно прописали! Ох, у него и попка болеть будет!

Ниночка облегченно рассмеялась, Полторацкий — вслед на ней. Возможно, Гоша ошибся в своих расчетах, и Ниночка была гораздо более податливой, нежели он предполагал, но Полторацкий предпочел отнестись к Ниночке «по-братски», чем даже немного гордился про себя.

Радиация и порнография

С дежурными медсестрами дело обстояло так. Одна из них — Люда — была небольшого росточка, коротко стриженая, миловидная женщина, веселая и заводная. Гоша знал точно, что для него Люда с готовностью раздвинет свои кривоватые ноги, но… Но Гоши был человеком принципиальным. Кроме почти библейских принципов (не стучать, не обманывать, не воровать, не бить заведомо слабейших, не поддаваться силе, не прощать оскорблений, и т. д.), был еще один: Гоша не спал с женщинами, не подходившими под его жесткие критерии отбора. Соответственно, у низкорослой и кривоногой Люды шансов заполучить Полторацкого не было. Гоша с удовольствием с ней болтал, хихикал и обменивался сомнительными анекдотами, но грани приятельских отношений не переступал. Как Люда ни старалась взбодрить Гошу амурными историями из жизни ее подруг и жалобами на вынужденное одиночество (Люда недавно прогнала из дома мужа-пьяницу), Игорь оставался ко всему этому глух.

В конце концов, Люда высказалась открытым текстом:

— Игорек, развлечься хочешь?

— В смысле?

— В смысле целоваться, обниматься, жучить, дрючить?

— А, ты про это… Ну, вообще-то, оно, конечно, можно…

— Тогда пошли.

— Куда?

— В ординаторскую!

— Люда, я тебе должен сказать одну вещь…

— Что такое?

— Видишь ли, Люда, там, где я служу, в Кирк-Ярве, там кругом сплошная радиация! И у меня, блин, такое дело…

— Хочешь сказать — не стоит?

— Да, именно — не стоит. Не стоит, и все! Хоть плачь! Потому что радиация.

— Не ври! Что я, Кирк-Ярве не знаю? Что, я людей оттуда не знаю? Нет там никакой радиации!

— Нет, есть! Там недавно радиоактивные отходы начали хоронить. Ну вот, выдал тебе военную тайну.

— При чем здесь отходы? В Кирк-Ярве нормальные мужики!

— А я ненормальный! На одного действует, а на другого — нет. Ты же медик, должна понимать. У меня и до армии была тенденция к снижению потенции. Ты думаешь, я бесчувственный? Нет, просто больной, из-за радиации.

— Не расстраивайся, Игорь. Я как чувствовала, что у тебя с этим делом проблемы, поэтому сегодня прихватила кое-что.

Люда, порывшись в сумочке, протянула Игорю пакет из черной бумаги. Полторацкий открыл пакет и вынул стопку фотокарточек. Это была порнуха, и весьма качественная. Каждую из этих фоток он мог бы загнать озабоченным солдатикам как минимум по пятерке. Вопреки легенде о радиоактивной ущербности, покоцанный Гошин агрегат выпрямился и напрягся. Тонкие пижамные штаны скрыть этого не могли. Не удовлетворившись визуальным осмотром, Люда пощупала Игорину промежность.

— Вот видишь, подействовало! А ты боялся — не стоит! Стоит как вкопанный!

— Люда, а подари мне несколько карточек — на память о нашей встрече!

— Подарю, но потом. Пошли!

Гоша покорно поплелся за Людой в ординаторскую. Принципы рушились. Вдруг в конце коридора раздались шаги. Из полумрака появилась сутуловатая фигура дежурного врача, в свое время принимавшего Полторацкого в госпиталь.

— Извините за беспокойство! Зуб у меня что-то заныл. А где облегчения искать, как не в стоматологии? Дайте чего-нибудь для успокоения!

Люда выдала страдальцу таблетку.

— Спасибо большое! Успешного дежурства!

Доктор удалился, а Люда снова потащила Гошу в ординаторскую.

— Да ты что, с ума сошла? А если этот кретин опять припрется — за новой таблеткой? Или у него еще что-нибудь заболит? Нет, я не могу! Я не могу подвергать такому риску и тебя, и себя!

Люда обиженно замолчала. Гоша выбрал из Людиной коллекции пять самых скабрезных фотографий и пошел спать.

Два удара в живот

Старостой стоматологического отделения был сержант Власенко, здоровенный хохол с зычным голосом. Служил он в роте охраны отдаленного гарнизона типа Кирк-Ярве. В госпитале Власенко задержался почти на три месяца — Кислицын не хотел отпускать такого замечательного старосту. И действительно, Власенко командовал жестко, любил распускать руки, а при злостном неповиновении стучал Кислицыну, который досрочно выписывал штрафника. Досрочное «изгнание из рая» было в госпитале самым жестоким наказанием.

Однажды Власенко зашел в палату и небрежно бросил Полторацкому:

— Щека, назначаешься завтра в наряд по столовой.

— Увы, мне нельзя работать по состоянию здоровья.

— Не е…и мозги! Припухать я тебе не дам! Завтра — в столовую, послезавтра — уборщиком!

— Кстати, а почему вы так грубо со мной разговариваете? Почему называете «Щекой»? У меня, между прочим, есть имя и фамилия. Смотрите, как красиво звучит — Игорь Полторацкий!

Власенко захохотал.

— Мало тебя пи…или, карасюга! Игорь! Полторацкий! Х…цкий! Не дорос ты еще до Игоря, призывом не вышел! Скажи спасибо, что «козлом» не назвал!

— Что же вам мешает, товарищ Власенко? Назовите.

— Короче — завтра идешь в наряд по столовой!

— Нет, не иду.

— Почему?

— Потому что западло.

Власенко набычился, утробно загудел и замахал перед Игорем огромным кулаком.

— И что же, товарищ Власенко, по-вашему, я должен восхититься этим экспонатом? Да, действительно, я вижу пухлый подушкообразный кулак. Ну и что? И кулак дрянь, и его обладатель — тоже.

Власенко горой надвинулся на Игоря. Нехилый Полторацкий потерялся на фоне громадного сержанта. Пресловутый власенковский кулак с медленно описал широкую дугу. Ой как медленно! За это время можно получить не менее двух увесистых ударов в живот. Власенко их как раз и получил. Булькнув горлом, он медленно сложился пополам. Еще один удар сверху по шее — и Петя у ног Полторацкого.

— Мужики, поднимите эту кучу дерьма.

Ребята с большим трудом посадили Власенко на табуретку.

— Слышишь меня, дистрофик?

Петя моргнул в знак того, что слышит (говорить ему было трудно).

— Про наряды и работы — забудь! Полторацкий этими грязными делами не занимается! Застучишь Кислицыну — изувечу. Пошел вон!

Власенко, пятясь, покинул палату.

Базар-вокзал, помывка в душе

Вызванный Кислицыным Браташ приехал в субботу. Подниматься на этаж он не стал, вызвал Полторацкого в вестибюль.

— Здравствуйте, товарищ капитан!

— Привет, воин! Выкладывай, что у тебя стряслось?

— Я бы не хотел муссировать подробности. Скажем так — конфликт с подчиненными.

— Из-за чего?

— Дележка власти всегда порождает конфликты.

— Говори конкретно — кто и за что тебя бил?

— Конкретно я могу сказать вам только одно — я не хочу огласки всей этой истории.

— Стучать начальству я не собираюсь.

— Мое начальство — это вы. Вы офицер, у вас соответствующая психология. Думаю, вы меня не поймете.

— Пойму.

— Что вас интересует?

— Кто и за что тебя бил?

— Ответ очень простой. Метелили меня практически все бойцы ТЭЧ, находившиеся в казарме в ночь на 31 декабря. За что? За то, что я главный. Знаете, у людей иногда возникает острое желание замочить главного.

— Кто был зачинщиком?

— Такового не было. Кто-то крикнул: «Ату!», толпа побежала, накинулась и смяла. Потом от удара табуреткой по голове я потерял сознание. Все.

— Ты ведь будешь мстить, Полторацкий.

— Всей ТЭЧ не отомстишь. Обещаю, товарищ капитан, что массовых репрессий не будет.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— Чем занимаешься здесь?

— А чем в госпитале можно заниматься? Сон, еда, чтение, базар-вокзал, помывка в душе.

— Когда выписываешься?

— Послезавтра, наверное. Тут обычно по понедельникам выписывают.

— Возможно, ты здесь задержишься. Санитарная машина сломалась, да еще и водила заболел, так что, забирать тебя пока некому.

Сладкая жизнь в рембате

Вечером Игорь впервые за все время не смог заснуть — сказался переизбыток сна. От нечего делать Гоша ввязался в традиционный вечерний разговор о бабах и коротенько изложил пикантный любовный сюжет из гражданской жизни. Самым заинтересованным слушателем был матрос Деревянкин.

— Гоша, а правда классно, когда баба замужем? Все знает, все умеет, ничего не боится. Кроме мужа, конечно.

— Есть такие, что и мужей не боятся.

— Да, вот у нас в рембате служит Васька Никитин, так он тоже сдвинут на замужних. Целку ему не надо — замужнюю подавай! Короче говоря, в итоге наш Вася злое…чий жахнул жену самого командира!

— А командир Ваську не жахнул?

— Нет, он не узнал! Прикинь — весь батальон знает, а командир — нет!

— Это называется «феномен обманутого мужа».

— У нас вообще в рембате кайфово служить. Настоящий бардак, в натуре! Наша рота однажды целую неделю сразу трех б…й у себя прятала!

— Вот это уже интересно. Поподробнее, плиз.

— Мы в казарме живем на четвертом этаже, а шмарам выделили «квартиру» на чердаке. Навели там порядок, поставили три койки. Пайку им носили из столовой. Короче, е…ли и кормили! В жизни я столько не трахался!

— А как распределяли ценный ресурс?

— Очень просто. Духам, карасям, чуханам и стукачам не давали — не положено! Авторитетные деды (ну и я, конечно, в их числе) драли самую молодую и симпатичную. Очередь формировали тоже по авторитету. Я, например, подходил третьим.

— И сколько же человек приходилось на одну женщину?

— Первую мы драли вдесятером, а на остальных — человек по двадцать.

— Ничего себе! Несчастные телки!

— Да никакие не несчастные! У них же там ведро со свистом! А как трахались, стервы, как подмахивали! Красотища!

Переполненный приятными воспоминаниями, Деревянкин зажмурился и сглотнул слюну. Полторацкий предполагал развить интересную тему дальше, но вдруг с противоположного конца палаты подал голос матрос Сарычев:

— Эй, урод, ты чего там расперделся? Сними тельняшку, говно! Ты не моряк! Протащился полтора года в вонючем рембате, скоро домой пойдешь, будешь там п…еть о флотской службе! Тварь позорная! Шлюх водил и водку жрал — служил, называется! Тебя бы к нам на точку! Тебя бы самого там грохнули как козла!

Сарычев захлебывался от ненависти. Тянуть лямку ему пришлось на морской навигационной радиоточке, расположенной на краю земли — на мысе Канин. Из десяти матросов, служивших на дальней точке, он был единственным духом, а затем единственным карасем и единственным черпаком. Соответственно, и пахать ему приходилось за десятерых, и по морде получать в десятикратном размере. Так Сарычев прослужил два года, пока не загремел в госпиталь с остеомиелитом нижней челюсти — результатом бесчисленных жестоких избиений. Ему сделали уже три операции на кости, но ощутимого эффекта они не дали. Скорее всего, в перспективе у матроса была ампутация челюсти. Ходил он постоянно в плотной повязке, был хмур, молчалив и озлоблен.

Полторацкий подошел к койке Сарычева.

— Никита, я тебя по-дружески прошу не влезать в мои разговоры. И Деревянкина не обижай, он мой ближайший собеседник.

— Да пошел ты нах…!

Этого стерпеть уже было нельзя. Полторацкий на несколько секунд взял Сарычева двумя пальцами за кадык. Матрос зашелся в кашле.

Носки и книжка

Через неделю приехала санитарная машина, и Полторацкого выписали из госпиталя. Лежа на койке в теплой будке, Гоша не мог отвлечься от невольных сравнений. Той же дорогой и в том же направлении он ехал чуть больше трех месяцев назад. Очень многое было по-другому — другие попутчики, сопровождающие, мысли, чувства. А вот настроение, как и тогда, было неважнецкое. Действительно, позади остались уют, комфорт и медсестры с порнушными карточками. А впереди ТЭЧ, которой надо мстить.

Гоша появился в казарме перед самым отбоем, поздоровался с Бегичевым (он стоял в наряде по роте) и Кобыхновым, обнялся с Жужговым.

— Где Володя?

— Все еще в санчасти, у него осложнение какое-то было. Но сейчас вроде все нормально — скоро выписывают.

— Прими, Серега, мой скромный новогодний подарок!

Гоша протянул Жужгову плотные черные носки.

Из каптерки выглянул Охримчук.

— Ой-ма! Ты побачь — Повторацкый собственной персоною! Выздоровел, чи шо?

— Выздоровел, товарищ старшина!

— Ось гарно! А то мы заждались, скучаем!

Поздоровались за руку. Полторацкий протянул Охримчуку «Книгу о вкусной и здоровой пище».

— А это подарок вам!

Засыпая, Гоша вспомнил, что завтра, двадцать первого января, у него день рожденья. Девятнадцать лет — не бог весть какая дата, но все-таки первый армейский день рожденья. В этот день именинник спит, сколько хочет, не идет на работу и получает увольнение в гарнизон. А еще устраивает праздничный стол в бытовке (если, конечно, он не карась, и у него есть деньги). В общем, день рожденья — это хорошо. Игорь, додумав приятную мысль, заснул.

Глава III

Январь — май

Андрюша Воскобойников

Полторацкий вскочил по подъему. Настроение было отличным — редкое состояние для Игоря, который утром всегда был злым и раздражительным (типичная «сова»). Он даже есть не мог по утрам — никогда, даже в период самой зверской голодухи, у Игоря с утра не было аппетита.

Но сегодня день был особый, праздничный. Правда, Гоша решил, что в ангар сегодня он пойдет, а день отдыха перенесет на пятницу, чтобы праздновать три дня подряд (такая практика была распространена в ТЭЧ). Сегодня вечером он накупит провизии, заберет Жужгова и пойдет в санчасть, где в обществе Сереги, Володи, Рифа и Наташи скромно отметит свое девятнадцатилетие. Ну, а к пятнице он подключит вездесущего Мусина с его «внешнеторговыми связями» и выходные дни проведет, как положено.

Гоша вышел в коридор. Здесь ярко горел свет. С вытаращенными глазами торопливо прошагал дежурный по полку. Охримчук, не заходя в кубрик, промчался мимо Полторацкого и стал кому-то звонить по телефону с тумбочки дневального. У запасного выхода в торце коридора толпилась плотная массовка. Дверь запасного выхода всегда была заперта — никто никогда этим выходом не пользовался, поскольку он выводил на заметенный снегом пустырь позади казармы. Заинтригованный Гоша мощными толчками пробил брешь в толпе, протиснулся к двери и увидел на лестничной площадке пролетом ниже труп своего однопризывника Андрюши Воскобойникова.

Андрюша лежал на цементном полу, вытянувшись и запрокинув голову. Посинелое и опухшее лицо его хранило выражение, от которого у Полторацкого на лбу выступили капли холодного пота. Остекленевшие глаза покойника воткнулись в Полторацкого в упор. Игорь застыл.

Воскобойников был самым маленьким и хилым карасем. До того, как Полторацкий пришел в ТЭЧ к власти, Андрюшу почти не трогали. Потом, когда Гоша навел свои порядки, и карасям стало легче, от Воскобойникова отстали окончательно. Сам же Полторацкий Воскобойникова почти не замечал, и уж тем более, не бил. Впрочем, и весь свой призыв Гоша практически никогда не «воспитывал», считая это излишним — караси и так слушались его беспрекословно. Во время памятного предновогоднего избиения Воскобойников отсутствовал — лежал в санчасти. Так что Полторацкий не видел Андрюшу как минимум месяц. Теперь вот увидел.

На шее у Воскобойникова из-под набрякших сизых складок кожи торчал обрывок бельевой веревки. Андрюша был одет по полной форме, на поясе — штык-нож дневального по роте.

Дежурный по роте Курбатов, дневальный Бегичев и дежурный по полку сидели на корточках у плеч покойника. Больше у трупа никого не было — образовалась мертвая зона. Полторацкий спустился к покойнику.

— Курбатов, врача вызвали? Командиру сообщили?

— Да. Старшина пошел звонить.

— Бегичев, простыню из кубрика, быстро!

Бегичев принес простыню, Гоша накрыл ею Воскобойникова. Сразу стало как-то легче.

— Эй, народ, расходиться по кубрикам! Быстро! ТЭЧ, готовиться к утреннему осмотру! В семь двадцать построение! Уборщики — быстро наводить порядок! Дневальный — на тумбочку!

Властные команды подействовали. Дежурный по полку принялся рассредоточивать толпу. Полторацкий, одевшись, вернулся к месту происшествия.

— Курбатов, Бегичев, а ну, в темпе — что произошло? Почему недоглядели?

Курбатов подавленно молчал, Бегичев затараторил:

— В два часа мы с ним сменились. Андрей сначала пошел курить, потом в Ленкомнату, потом в туалет. Потом я сам немного прикемарил, а когда проснулся, стал писать письмо. Смотрю — Воскобойникова нет нигде. Ну, думаю, в кубрике спит. Без двадцати шесть пошел будить Курбатова. Разбудил, стали вместе искать Воскобойникова. Осмотрели все койки — нет. Хотели начать шмон по всей казарме, и тут я увидел, что дверь запасного выхода приоткрыта. Зашел я туда, и чуть не умер от страха — прямо передо мной он… Висит… Рядом — табуретка откинутая. Я застыл, ни шага сделать не могу. Потом пришел в себя, позвал Курбатова, мы поставили табуретку и сняли его. А потом подъем, старшина пришел, народ собираться начал…

— Где он взял веревку?

— Она под крайней койкой всегда валялась… Мы по ней койки равняли.

— Уроды! Везде по нитке равняют! Распустились без меня! Что он тебе говорил, ну… перед этим?

— Да ничего такого. Вообще он нормально себя вел. Он всегда вялый, а этой ночью так даже вроде веселый был.

Подошел бледный старшина.

— От беда! Ой, лышенько! Ну як так можно?!

— Товарищ старшина, вы Немировского вызвали? А Рудыка, комполка?

— Да, всем позвонил, зараз придут! Ну як же так! Що ж це такое робыться, а?

Появились начмед и командиры. Немировский откинул простыню, провел пальцами по обезображенной шее, потеребил обрывок веревки, пощупал отечную кисть трупа.

— Мертв. Повесился. Или повесили. Время смерти мне определить сложно, я не судмедэксперт. Труп уже окоченел, значит, смерть наступила как минимум несколько часов назад.

Варфоломеев подал командирский голос:

— Немировский, повезешь покойника в санчасть, оформишь первичные документы, потом сразу же в город на вскрытие и экспертизу. Где он висел, показывайте.

Бегичев показал пальцем вверх — на изгибе водопроводной трубы, шедшей под потолком, болтался обрывок веревки.

— Здесь ничего не трогать, ждать комиссии! Старшина, поставь здесь временный пост. К веревке не притрагиваться! Запасной выход — закрыть.

Где ключи?

Бегичев показал на оттопыренный карман Воскобойникова, где лежала связка ключей от всех дверей третьего этажа.

— Ключи изымаю! Используйте запасной комплект.

Варфоломеев надел перчатку, аккуратно вытащил связку, завернул в носовой платок и положил в карман летной куртки.

— Рудык, следите здесь за порядком, я пошел докладывать начальству!

Водитель санитарной машины принес носилки. Тело погрузили в будку, машина уехала.

Пламенный физкультпривет

Гоша отозвал Бегичева в сторону:

— Переживаешь?

— До сих пор поверить не могу. Мы с Андрюхой в учебке в одном взводе были, и еще почти что земляки.

— Да, жалко парня, а его родителей еще жальче. Ну все, кончай киснуть, лучше расскажи, как вы тут жили без меня?

— Плохо, Гоша! Подъемы каждую ночь, работы до черта! Самолеты сейчас облетывают в экстренном порядке — до съезда всего месяц остался. Снег кидаем с утра и до вечера, полосу долбим…

— Старики снова за вас взялись?

— Ну да! Все по-старому пошло — построения, разводы на работу, ночные гонки. Январскую зарплату всю отобрали. Говорят: «Вы при Полторацком оборзели, а теперь снова наша власть!»

— Воскобойников не выдержал гонок?

— Возможно.

— Он не стучал?

— Нет.

Примерно такую же информацию Полторацкий получил и от своего тайного агента Лады. После обеда Полторацкий зашел в санчасть, навестил Володю и заглянул в кабинет начальника медслужбы, где в отсутствие супруга часто работала Немировская.

— Здравствуй, Наташенька!

Наташа всплеснула руками, обняла Гошу, поцеловала в губы.

— Упреждая личные вопросы, сообщаю — рад встрече, соскучился, чувствую себя отлично, практически здоров, готов к труду и обороне! Кроме того, у меня сегодня день рожденья!

— Я знаю.

— Откуда? Ах да, медкарта…

— Поздравляю тебя, желаю тебе всего-всего-всего самого-самого-самого, и как можно больше! Это тебе, носи на здоровье!

Наташа протянула Игорю целлофановый пакет со спортивным костюмом и коробку с баскетбольными полукедами.

— Это — единственная одежда, которую сейчас тебе можно носить, помимо формы.

— Ну, Наталья, удружила! Спасибо тебе, милая, и еще пламенный физкультпривет! Разрешите чмокнуть в щечку?

— Разрешаю.

— Наташа, в пятницу я собираюсь отпраздновать свой день ангела здесь. С тобой, Гиддиговым и Рифкатом. Имей в виду.

— Имею.

— Я бы и сегодня не прочь, но, увы, день скорби.

— Да, кошмар! Я присутствовала на осмотре тела — совсем еще ребенок. Отчего он повесился?

— Отчего в армии караси вешаются?

— Его били? У него синяки на ногах.

— Наташа, я не знаю, я только что из госпиталя. При мне к нему даже не прикасались.

Имя, фамилия, отчество

После обеда в казарме появились двое штатских. Один из них, юркий маленький человечек, сновал по казарме, опрашивал очевидцев, рыскал по запасному выходу. Рядом с человечком ходил фотограф — толстый, вальяжный мужчина. Своим «Зорким» с фотовспышкой он снимал все, на что указывал тонкий палец человечка. Затем шустряк обосновался в канцелярии и стал поочередно вызывать к себе свидетелей, включая Полторацкого.

— Проходите, садитесь. Фамилия, имя, отчество?

— Полторацкий Игорь Константинович. А ваши?

— Что — ваши?

— Имя, фамилия, отчество? С кем имею честь разговаривать, если не секрет, конечно.

— Следователь военной прокуратуры капитан Дроздов Павел Владимирович.

— Очень приятно, Павел Владимирович. А почему вы в штатском, товарищ капитан?

— Так удобнее работать. Должен заметить, что здесь вопросы задаю я.

— Не знаю, не знаю. Наши контакты пока юридически не оформлены.

— Вы юрист? Студент, или после вуза?

— Я — младший сержант Советской армии. Кроме того, в личном деле подробно изложена моя скромная биография.

— Товарищ младший сержант. Я вызвал вас сюда на допрос в качестве свидетеля. По факту смерти Воскобойникова возбуждено уголовное дело, мною ведется следствие. Допрос в соответствии с УПК РСФСР будет оформлен соответствующим протоколом. Вас это устраивает?

— Устраивает.

— Тогда приступим. Расскажите, пожалуйста, все, что вам известно о происшедшем? Что вы знаете и можете сказать о личности покойного Воскобойникова? Ваша версия его гибели — причины, мотивы, основания?

Полторацкий вкратце рассказал обо всем, о чем считал нужным.

— То есть, ночью вы выходили в туалет и видели там Воскобойникова. Соответственно, вы были последним, кто видел Воскобойникова?

— Возможно.

— Во сколько это было?

— В 03.06.

— Почему так точно?

— Я смотрел на часы.

— Вам не показалось странным поведение Воскобойникова?

— Нет, нисколько. Человек спокойно курил у окна.

— Кто может подтвердить факт вашей встречи с Воскобойниковым?

— Никто. Дневальный, увы, спал вопреки уставу. Ну, а остальная ТЭЧ спала в полном соответствии с уставом и распорядком дня. Хочу заметить, товарищ следователь, что я намеренно рассказал вам о встрече с Воскобойниковым, хотя этот факт не в мою пользу. Этим я хочу показать свою предельную искренность. Как говорится, следователю рассказывают или все, или ничего. Я рассказал вам все.

— Спасибо, гражданин Полторацкий, я оценил вашу правдивость, эрудицию и логику изложения. Ваша версия происшедшего?

— Самоубийство.

— Почему именно самоубийство?

— Потому что никто Воскобойникова не вешал, он сам повесился на этой чертовой веревке. Типичный армейский суицид.

— Мотивы самоубийства?

— Служба в Советской Армии.

— И только?

— И только.

— Почему же вы тогда не вешаетесь?

— Все люди устроены по-разному. Такие как я, как правило, сами себя не убивают. Воскобойников же, по-видимому, был тонко устроен, и потому не смог жить в аномальной среде. Кроме того, в нем, возможно, были гены самоубийства.

— Об аномальной среде — поясните, если можно.

— Можно. Вам как юристу, наверняка известны первые строки американской Декларации независимости: «Каждый человек от рождения является свободным и имеет некоторые неотъемлемые права, включая право на жизнь, свободу и стремление к счастью». Грамотно излагал старик Джефферсон, ничего не скажешь. Если брать что-нибудь поближе к нам, пожалуйста: «Человек рожден для счастья, как птица для полета» — Максим Горький. В армии свободы и счастья нет, а есть служба — так называемый «священный долг» и так называемая «почетная обязанность». Раньше, видимо, люди были почестнее, и эта бодяга называлась «воинской повинностью». Повинностью! Так что, все мы, по сути, без вины виноватые, жертвы армейского Молоха, системы принудительной службы и принудительного, заметьте, труда — бесплатного, зачастую бессмысленного, иногда очень тяжелого, иногда очень противного. Я имею в виду, например, уборку говна в солдатском сортире. В общем, все это очень хреново, особенно на фоне затяжной полярной ночи. Где солнце? Запарился народ без солнца.

— Солнце появится через несколько дней. Теперь, пожалуйста, о генах.

— Гены — более спорная категория. Я прочитал где-то о гипотезе одного ученого. Суть ее в том, что в каждом человеке есть гены самоубийства. У большинства людей эти гены содержатся в малых количествах. Но есть такие граждане, у которых концентрация этих генов гораздо выше предельно допустимой нормы. При любом удобном случае такие люди убивают себя.

— Что значит — при любом удобном случае?

— Это значит при любом. От самого уважительного — скажем, личная трагедия, смерть близкого человека, тяжелая болезнь, и так далее, и до самых мелких. Могу рассказать реальный случай — мужику нахамили в автобусе, а он после этого взял и выбросился с двенадцатого этажа. В данном случае, по-видимому, накапливался депресняк, а затем произошел некий всплеск — и привет.

— Как вы считаете, непосредственный повод для самоубийства у Воскобойникова был? Как у того мужика, которому нахамили?

— До вчерашнего вечера я был в госпитале, поэтому насчет повода не знаю.

— А этим поводом не могла быть ваша встреча в туалете?

— Нет. Когда я зашел в ватерклозет, Воскобойников задумчиво курил у окна и на меня даже не посмотрел. У меня тоже к нему вопросов, жалоб и предложений не было. Я помочился, вышел, лег в койку и заснул. Каюсь — руки не вымыл, ибо находился в сомнамбулическом состоянии. Для справки — за все время совместной службы с Воскобойниковым я его и пальцем не тронул, слова кривого ему не сказал. Он был тихоней, а я всегда считал для себя недостойным обижать таких людей. Они же безответные, безропотные. У меня в этом отношении принцип действует железно.

— Вы говорите, Воскобойников был тихоня, безответный. Но как у него хватило силы воли, характера на такой поступок? Ведь самоубийство — это поступок, не так ли?

— Согласен. О генах я сказал, теперь — о силе характера. У каждого человеке есть потенциальные возможности, которые реализуются только в критических, экстремальных ситуациях. У Воскобойникова, по-видимому, был необходимый волевой потенциал. Кроме того, недаром говорят: «в тихом омуте черти водятся».

— Излагаете вы очень убедительно, но…

— Я знаю, что вы хотите сказать. Умник всегда немного подозрителен. Но прикидываться дурачком как-то западло.

— В таком случае у меня к вам больше вопросов нет. Подпишите протокол, пожалуйста.

Следователь пододвинул Игорю почти пустой листок, где были записаны только анкетные данные Полторацкого и несколько формальных вопросов и ответов.

— А где все остальное?

— Остальное не нужно. Я уверен, что вы здесь абсолютно ни при чем.

Новый порядок

Ночью Полторацкий поднял ТЭЧ.

— Деды, черпаки, караси, духи — подъем! Кобыхнов, Лада, Жужгов и Бегичев — спать!

ТЭЧ поднималась и строилась неохотно. Некоторых пришлось персонально сбрасывать с коек и вталкивать в строй.

— Довожу до сведения почтеннейшей публики следующее! Я никого не застучал, хотя и мог бы в отместку за пошатнувшееся здоровье. А оно-таки пошатнулось, и еще как — яйца чуть не отвалились! А если бы я стал импотентом, а? А олигофреном — после близкого знакомства с табуреткой? А если бы мне отпилили челюсть? Даже подумать страшно! Но перейдем к делу. Отныне в ТЭЧ вводится новый порядок! Есть один дед — Кобыхнов, один черпак — Лада, два борзых карася — Бегичев и Жужгов. Я и Володя Гиддигов — вне конкурса. Все остальные — караси, за исключением четырех духов. Подчеркиваю — четырех! Черемисов отныне — вечный дух, прямой наследник Вити Китаенко! Вопросы?

Вопросов не последовало.

— Теперь вторая проблема — Воскобойников. Тут вы немного перестарались, граждане экс-дедушки и экс-черпаки — у него все ноги в синяках. Соответственно, у вас могут быть крупные неприятности. Поэтому настоятельно рекомендую на допросах твердить одно и то же — ТЭЧ живет по уставу, хочет завоевать честь и славу. И еще отпуск и ранний дембель. У меня все. Отбой!

Капитан Нечипоренков

На следующий день приехала комиссия — три подполковника из политотдела корпуса. Они тоже обосновались в канцелярии ТЭЧ и, подобно Дроздову, вызывали поочередно солдат то ли на допросы, то ли на беседы, то ли на разговоры по душам. Но содержательных диалогов не получалось — бойцы ТЭЧ ограничивались тупыми односложными ответами. А Гоша не отказал себе в удовольствии поиздеваться над комиссией. Имея в активе обнадеживающее заявление Дроздова, Игорь позволил себе невинное развлечение в приятной компании. В течение полутора часов (столько длилась беседа с политотдельцами) Полторацкий поочередно разыгрывал то законченного дебила в третьей стадии олигофрении, то высоколобого интеллектуала, цитирующего Ницше, Спинозу и Кьеркегора.

В итоге комиссия уехала ни с чем. Воскобойникова в цинковом пиджаке увезли хоронить на родину, Варфоломееву, Рудыку и Охримчуку влепили строгие служебные и партийные взыскания, Курбатова разжаловали в рядовые, а ставшие вакантными сержантские лычки повесили на Кобыхнова.

Одновременно с этим в ТЭЧ появился новый замполит — капитан Нечипоренков. Капитан знавал в жизни и лучшие времена. Еще совсем недавно он был растущим перспективным политработником, замполитом соседнего авиаполка в звании майора. Но Нечипоренкову крупно не повезло — его подопечный старослужащий воин, упившись «массандрой», до смерти забил карася. Убийце дали пятнадцать лет (первые пять — в тюрьме), а Нечипоренкова понизили на одну ступеньку и в звании, и в должности.

В ТЭЧ замполит прибыл с твердым намерением навести железный уставной порядок и восстановить свое реноме. Обо всем этом Нечипоренков прямо заявил ТЭЧевцам, собрав их в Ленкомнате. «Я, воины, хохол — упертый, як козел. Запомните это» — такими словами замполит закончил свое выступление, после чего прочитал Полторацкому и Кобыхнову отдельную лекцию о том, что младшие командиры должны быть первыми помощниками и надежной опорой. Нечипоренков выразил надежду на дружбу, сотрудничество и взаимопомощь, а для начала предложил сержантам регулярно докладывать ему обо всем, что творится в подразделении (о нарушениях устава, дисциплины и распорядка дня — в первую очередь). Полторацкий в ответном слове был изумительно краток: «Служим Советскому Союзу, товарищ капитан!». Нечипоренков довольно улыбнулся и угостил сержантов дефицитными болгарскими сигаретами «Стюардесса». На том и разошлись.

Дух Филимонов

Еще одним новичком ТЭЧ был рядовой Максим Филимонов. Осенью прошлого года он был с позором изгнан с пятого курса Ленинградского высшего военно-политического училища войск ПВО страны имени Ю. В. Андропова (причина отчисления осталась тайной) и направлен служить в Кирк-Ярве. Сначала Филимонов кантовался на командном пункте «4-й километр». Лафа продолжалась всего пару месяцев — экс-курсанта невзлюбил комполка Варфоломеев. «Уберите отсюда эту наглую рожу» — потребовал суровый подполковник, и «рожу» задвинули в ТЭЧ, подальше от начальства.

Рожа у Филимонова действительно была наглой, да еще и усатой. Максим носил яловые курсантские сапоги, курсантскую шапку (сродни офицерской) и офицерский значок «Специалист 3 класса» (полученный заслуженно — после четвертого курса все курсанты училища проходили стажировку в боевых частях на должностях командиров зенитно-ракетных взводов).

Попав в ТЭЧ в отсутствии Полторацкого, Филимонов продемонстрировал бойцам свой военный билет, где в строчке «призван на действительную военную службу» значилось «август 1981 года», и безапелляционно объявил, что является «супердедом», отслужившим четыре с половиной года. Соответственно, он высказал претензии на все полагающиеся деду блага и привилегии. Работал Филимонов художником в политотделе, подчинялся непосредственно начпо подполковнику Бондареву. Рисовал Максим плохо, аляповато, но утверждал, что это — сознательно выбранный им стиль в духе постимпрессионизма и фовизма.

— Старик Гоген, как известно, учил, что главное в живописи — яркое цветовое пятно, обведенное по контуру четкой линией! — заносчиво отвечал он на мягкие отеческие замечания традиционалиста Бондарева по поводу изображения странных сине-красно-зеленых субъектов, отдаленно напоминавших летчиков в высотных костюмах.

Гоша почувствовал в Филимонове опасного демагога и соперника. Максим, овладевший военно-политической «наукой побеждать», был неглуп, умел гладко говорить, выглядел внушительно, вел себя высокомерно. Полторацкому пришлось принимать срочные меры. Однажды ночью в кубрике раздалась необычная команда:

— Духи, подъем!

С коек соскочили трое духов. Гоша вытащил из-под одеяла и быстро отоварил Черемисова (тот, несмотря на усилия Полторацкого, плохо привыкал к своей новой роли). Вскоре четверо бойцов стояли перед Игорем.

— Мало! Некомплект получается! Где пятый?

Проснувшаяся и настороженно следящая за происходящим ТЭЧ искренне изумилась. Кого Полторацкий имеет в виду?

— Я спрашиваю — где пятый? Филимонов, подъем!

ТЭЧ ахнула. Ну, дает! Филимонов, стало быть, у Полторацкого — дух?

— Игорь, брось эти шутки! Дай поспать!

— Дух Филимонов, команда подъем!

Дух Филимонов продолжал лежать. Полторацкий молча направился к его койке. Почуяв опасность, Максим быстро вскочил.

— Игорь, ты чего?

— На середину!

— Зачем?

— На середину, сказал!

Филимонов нехотя вышел в проход.

— Ну, чего надо?

— В строй!

— Зачем?

— Повторяю последний раз — в строй!

— Я не встану!

ТЭЧ ждала бурной реакции, но, ко всеобщему удивлению, таковой не последовало. Полторацкий спокойно взял табурет, поставил его на середину кубрика, сел.

— Почему не встанешь?

— Потому что я не дух!

— А кто ты?

— Я дед! Можно даже сказать, супердед!

— Вот как! Интересно! И почему жe ты дед?

— Я служу уже больше четырех лет, в несколько раз дольше, чем ты!

Игорь рассмеялся. ТЭЧ продолжала удивляться.

— Так вот оно в чем дело — товарищ Филимонов искренне заблуждается! Значит, попробуем объяснить товарищу его ошибку. Ведь все мы знаем, что очень часто убеждение действует сильнее, чем принуждение. Правильно?

Нестройный гул голосов.

— Правильно. Так вот, Филимонов, объясняю тебе популярно. Да, четыре года ты оттащил в училище, это бесспорно. Но разве ж военное училище — это настоящая служба? Нет, боец, это не служба, а лафа, детский сад! Так что ты нам свой сраный военный билет в морду не тычь! Когда ты прибыл в Кирк-Ярве?

— В конце ноября.

— Правильно — в конце ноября, вместе с духовским призывом. Значит ты — самый настоящий дух Советского Заполярья! В строй!

— Игорь, подожди, что за ерунда…

Игорь резко встал, отшвырнул табуретку, шагнул к Филимонову. Тот отскочил назад и принял боксерскую стойку.

— О, так мы, оказывается, с боксом дружим?

Игорь подошел к Максиму поближе и пнул его в пах. Бедолага с жалобным стоном повалился на пол. Гоша за ногу подтащил Филимонова к стоявшим в строю духам.

— Поставьте его!

Духи подхватили Филимонова под мышки, подняли, выпрямили. Через пару минут Максим обрел возможность стоять самостоятельно.

— Боец, может быть, у вас есть ко мне какие-нибудь вопросы?

— Сволочь! Что ты делаешь, ублюдок?

— Делаю из тебя человека, Филимонов!

Гоша выдал Максу несколько звонких оплеух. Голова Максима болталась, щеки тряслись.

— Теперь небольшой тренаж! Дух Филимонов!

Молчание. Серия неприятных ударов по болевым точкам.

— Дух Филимонов!

— Я!

— Молодец!

Молчание. Еще несколько плюх.

— Я сказал — молодец! Значит, надо отвечать: «Рад стараться!».

— Понятно.

— Не «понятно», а «так точно»! Чему вас только в училище учат? Молодец, дух Филимонов!

— Рад стараться!

— Молодец!

— Рад стараться!

— Теперь так, Филимонов! Всю духовскую науку пройдешь у своих собратьев. Поскольку Жужгов — борзый карась, мне нужен новый ординарец. И я тебя, Филимонов, за твои боевые заслуги беру в ординарцы. Это большая честь — служить на благо Полторацкого и во славу родимой Отчизны! Для начала погладишь и подошьешь мне китель. Ущучил, дух?

— Так точно!

— И запомни — если ты настучишь своему Бондареву или кому-нибудь еще — я тебя кончу. Без дураков! В ТЭЧ стукачи не живут! Духи — отбой, Филимонов — за работу!

Итак, в новые обязанности Максима входили: подшивка воротничка, стирка и глажение формы, чистка бляхи ремня, начесывание шинели, мелкий ремонт одежды, ношение порцаек, походы в магазин, поиски курева, и т. д. Всю грязную и тяжелую работу в ангаре за Полторацкого делал Черемисов. И еще — Черемисов чистил Гошины сапоги. Чистка чужих сапог считалась в ТЭЧ западло, даже Витя Китаенко не чистил чужие сапоги. Но Черемисов нес и этот позорный крест.

Дембель неизбежен

В пятницу, как и было условлено, Полторацкий явился в санчасть. Наташа отослала дежурную медсестру домой и посидела с ребятами за праздничным столом, который Гиддигов, Жужгов и Мусин соорудили из подножного корма. Посидели славно, но выпили мало — бутылку шампанского и две бутылки «Белого аиста». Полторацкий, конечно, хотел выпить еще (и было чего), но решительно воспротивилась Наташа. В качестве компенсации Гоша добросовестно пропьянствовал все выходные.

А в понедельник Игоря ждал сюрприз. После ужина его вызвал старшина.

— Я с завтрашнего дня в отпуску, поеду домой, на Тернопольщину. Треба замена. Повторацкый, думаю поставить старшиною тебя. Не против?

— Сколько времени продлится ваш отпуск?

— С дорогою — пятьдесят пять дней. К приказу вернуся.

— Согласен, товарищ прапорщик!

— А то!

— На что обратить особое внимание?

— Главное, это гроши, белье и оружие! Вот ключи — от каптерки, оружейки и патронных ящиков. Береги як зеницу ока! Вот здесь подпишися. От так. Смотри, Повторацкый, теперь ты материально ответственное лицо. В курсе, шо бывает за растрату? Ну, а если с оружием и боеприпасами напортачишь, то и дисбатом не отделаешься. Усек?

— Товарищ старшина, оружейка на замке, ключ в кармане. Все будет под контролем, не волнуйтесь, отдыхайте спокойно и полноценно.

Так Полторацкий стал и. о. старшины ТЭЧ. Первый же день в новой ипостаси омрачился печальным событием. Накануне выписки из санчасти Володя Гиддигов повздорил с сержантом с 7-го километра, где стояла зенитно-ракетная позиция. Горе-сержант, крепко получив от Володи по физиономии, не нашел ничего лучшего, как ночью взломать каптерку, взять оттуда свои вещи и убежать из санчасти через окно в туалете. Под утро замерзший и изнемогший беглец притащился на свою позицию. Вернуться обратно в санчасть он наотрез отказался. Командир зенитчиков потребовал у Варфоломеева отдать Володю под трибунал. Комполка воспротивился — на фоне недавней гибели Воскобойникова шумиха по поводу мелкого неуставняка была совершенно неуместна. Дело надо было срочно замять. Но как?

Выручил Полторацкий, организовавший нужные свидетельства больных. Ситуация в новом свете стала выглядеть так: сержант, привыкший к попустительству начальства и безропотности подчиненных, грубо оскорбил рядового Гиддигова и первым затеял драку. Гиддигов, естественно, ответил (в пределах необходимой самообороны). Обиженный сержант самовольно и тайно покинул санчасть, что, кстати, является грубейшим нарушением устава, воинской дисциплины и распорядка дня. Дня большей достоверности всей этой волнующей истории Гоша поставил несколько блямб на округлившийся после обильного лазаретского питания Володин живот. С помощью Мусина и Наташи (согласившейся, правда, с большим трудом) Гоша организовал также официальную характеристику санчасти на сержанта. Из документа следовало, что злосчастный сержант был хроническим нарушителем больничной дисциплины. После всего этого Варфоломеев безбоязненно вызвал следователя военной прокуратуры, который, побыв полдня в Кирк-Ярве и опросив свидетелей, уголовное дело решил не возбуждать. На радостях Варфоломеев распорядился наказать Гиддигова пятью нарядами вне очереди.

Что касается ТЭЧевских дел, то здесь все существенно упростилось. С учетом высокого официального статуса власть Полторацкого стала абсолютной, и ТЭЧ с этим смирилась. Старики ждали дембеля (общеизвестно — дембель неизбежен, как крах империализма), а черпаки и караси понемногу свыклись с «новым курсом». А что им еще оставалось делать?

Трое суток ареста

А вскоре Игорь залетел на губу. Все произошло очень глупо. На счету Полторацкого было столько прегрешений, что его уже можно было расстрелять десять раз, но на губу он пошел всего-навсего за скромную пощечину.

Дело было так. Замполит, зайдя на этаж, увидел, что дневальный стоит не на тумбочке, а рядом с ней.

— Полторацкий, почему не следишь за порядком? Безобразие! — выкрикнул Нечипоренков, и ушел в канцелярию.

Замполит был неправ. Полторацкий за порядком следил. Такого порядка, как при Игоре, в ТЭЧ не было со дня постройки казармы. Например, если раньше увидеть дневального на тумбочке было большой редкостью, то сейчас еще большей редкостью стала возможность увидеть тумбочку пустующей. Но замполиту повезло — он увидел.

Полторацкий подошел к дневальному:

— Что, сука, припух?

Не дожидаясь объяснений и извинений, Гоша влепил дневальному звонкую пощечину, звук которой эхом разнесся по гулкому коридору. Услышав громкий шлепок, из канцелярии выскочил Нечипоренков.

— Полторацкий, ты что, ударил дневального? А ну-ка, зайди ко мне! Ты что себе позволяешь?

— Я старшина.

— Хоть маршал! Бить не имеешь права, особенно подчиненных. То, что ты совершил — это тягчайший проступок, по сути, воинское преступление! Вместо того, чтобы вести индивидуальную воспитательную и разъяснительную работу со своими подопечными, например, занятия и инструктажи с заступающими в наряд, ты занимаешься оголтелым рукоприкладством! Безобразие! И какой же ты после этого младший командир! Короче говоря, объявляю тебе дисциплинарное взыскание — от имени командира подразделения трое суток гауптвахты!

— Вы серьезно?

— Абсолютно.

— Тогда пишите записку об аресте. Только не забудьте кого-нибудь на мое место поставить.

— Я думаю, Кобыхнов справится.

Нечипоренков заполнил бланк. Игорь взял записку и пошел в санчасть. Дежурила Немировская.

— Здравствуй, Наташенька!

— Привет, доблестный воин! Что-то тебя давно не было видно.

— Я ж теперь за старшину, дел выше крыши.

— Да знаю, знаю, ты сейчас большой начальник! Так служба пойдет — скоро Варфоломеева сменишь!

— Ежели по мозгам судить, то я могу и в командармы. Только вот подучиться надо маненько. А лучший воинский университет, как известно — гауптвахта. В связи с этим, уважаемая Наталья Вениаминовна, прошу подписать данную записочку о моем, так сказать, аресте. Очень смешной срок — всего трое суток.

— Тебя сажают на губу? За что?

— Ерунда, мелочи жизни.

— Я это подписывать не буду! Я тебя лучше в санчасть положу!

— Не надо, Наташа, тут дело принципа. Кроме того, я не умею симулировать. В общем, подпиши.

— Не буду!

— Наталья, пожалуйста, мне это нужно.

— Но зачем? Все нормальные солдаты бегут от губы как черти от ладана!

— Значит, я ненормальный. Я хочу этим козлам продемонстрировать: меня понтами и наказаниями не напугаешь! Губа так губа, мне пофигу!

— Ну и когда ты собираешься садиться? Прямо сейчас?

— Нет, на губу после восьми не принимают. Сяду завтра с утра.

Губа и ее обитатели

Утром Полторацкий отправился на губу. Одет он был соответственно статусу арестованного солдата. Отглаженную форму, блистающие сапоги на сточенных каблуках с подковками, ворсистую шинель, красный кожаный ремень с сияющей бляхой и квадратную темно-синюю шапку с выгнутой кокардой Игорь оставил в каптерке. Вместо пижонского прикида он одел два комплекта теплого белья, хлопчатобумажную подменку, «деревянный» ремень из кожзаменителя, стоптанные кирзачи, старую шапку и шинель. Нарушения формы одежды на губе не допускались, и принимали туда только одетых по уставу.

Губа представляла собой часть здания караульного помещения, стоявшего на отшибе, у самого выезда из поселка. От внешнего мира гарнизонную гауптвахту отделял высокий темно-зеленый дощатый забор, обвитый колючей проволокой. Двор губы — квадратный строевой плац — освещали лампы под конусообразными жестяными колпаками. В углу забора стояла маленькая будка — туалет.

Внутри губа столь же лаконична. Двойная входная дверь, тесный тамбур, налево — кабинет начальника гауптвахты (она же — комната дежурного по караулам и военного коменданта гарнизона), прямо — решетка с табличкой «Граница поста». В решетке — дверь. За дверью — квадратный пятачок с длинным обеденным столом и двумя скамейками. Справа — металлические двери двух больших общих камер — для солдат и сержантов. Налево — узкий коридорчик и три одиночные камеры — для прапорщиков и офицеров (старожилы гарнизона не помнят, чтобы в этой камере кто-нибудь когда-нибудь сидел), для временно задержанных и для находящихся под следствием. Вся губа изнутри выкрашена в темно-зеленый цвет. Пол — голый, цементный. По коридорчику и квадратному пятачку прохаживается часовой.

Полторацкий зашел в комнату начальника. Начальник гауптвахты, старшина-сверхсрочник Кичкайло (по совместительству руководитель гарнизонного духового оркестра), комичный толстощекий субъект, сидел за своим столом и клевал носом. На диванчике сидя спал черноусый капитан — дежурный по караулам.

— Товарищ старшина, младший старшина Полторацкий явился для отсидки!

— А? Шо?

— Садиться пришел!

— Пришел, ну и добре! Давай сюды квиточек, зараз побачим! Ага, неуставные взаимоотношення, трое суток. Мало, мало! Ничего — мы здесь суточки добавляем дюже счедро, от всей души.

Кичкайло позвонил в караулку и вызвал выводного, который отвел Полторацкого в сержантскую камеру, где в гордом одиночестве сидел сержант Аблекимов из второй эскадрильи. В камере было сравнительно тепло, учитывая, что на улице тридцать градусов мороза. Полторацкий приободрился.

— Смотри-ка, а здесь не холодно. Зря я две пары белья надел.

— Не зря. Майор Сташевич придет и убавит, падла! Сразу дубак будет. У Сташевича в кабинете есть вентиль отопления, вот он его и крутит под настроение.

Принесли хавчик, заключенных выпустили из камер. Зеки из солдатской камеры, клацавшие от холода зубами, быстро расхватали миски и ложки и разобрали белый хлеб. Полторацкому и Аблекимову, вальяжно вышедшим в коридор, еды уже почти не досталось. Свободного места за столом тоже не было.

— Эй, тошнотики, место!

Из-за стола никто не встал, все лихорадочно жевали, не реагируя на внешние раздражители. Полторацкий стал расшвыривать едоков.

— Уродцы, запомните расклад! По эту сторону стола сидят двое — я и вот этот бравый сержант. По ту сторону — трое, чтобы не толкаться. Остальные стоят. И еще — отныне хавку делю я. Если кто-нибудь до меня притронется к еде грязными лапами — прибью на месте!

Полторацкий принялся за пищу.

— А почему каша холодная? И кофе тоже? Выводной, я тебя, сука, спрашиваю!

— Чего дают, того приносим!

Полторацкий схватил выводного за воротник полушубка, рывком нагнул в себе.

— Слушай, погань, и запоминай, а потом передашь другим сменам: пока я здесь, пищу приносить горячей! Кроме того, для меня дополнительно буханку хлеба, сахар и масло! А если вы, чмыри, слушаться не будете, то я отсюда выйду (а я совсем скоро выйду) и всю вашу роту охраны передушу голыми руками! Всех до одного заколбасю, причем начну с тебя!

Для большей убедительности Полторацкий несколько раз брякнул выводного лбом об угол стола.

— Не дай бог, обед будет холодным! А застучишь — так лучше тебе вообще не жить!

После завтрака губарей увели на работу. Полторацкий объяснил выводному, что арестованных сержантов общая работа не касается. Выводной не возражал.

Проблема «пи-пи»

До обеда Игорю пришлось экстренно решать одну деликатную проблему. Для полноты картины вернемся немного назад. Сразу же после приезда в Кирк-Ярве у Игоря началось нечто похожее на недержание мочи. Гоша был вынужден мочиться с интервалом полтора-два часа, причем желание опорожниться возникало как-то сразу, и терпеть не было никакой возможности. Продержаться можно было максимум минуту. Ночью было еще хуже — приходилось вскакивать и бросаться в туалет бегом. «Хоть струбцину на член надевай!» — мрачно шутил Полторацкий, хотя на самом деле ему было совсем не до шуток. Путем осторожных расспросов Игорь установил, что со всеми вновь прибывшими в Кирк-Ярве происходит то же самое — организм реагирует на холод, ветер, стопроцентную влажность и прочие заполярные прелести.

Со временем ситуация стала входить в норму, Гоша мог уже приличное время сдерживаться, но частая периодичность опорожнений по-прежнему внушала опасения. Впрочем, эта тревога потом рассеялась — оказалось, что все аборигены ходят «по-маленькому» в среднем примерно раз в два часа, и считают это нормальным. Игорь успокоился, тем более что на половую функцию, как выяснилось, это не повлияло. В привычку Полторацкого теперь вошло при любом удобном случае идти в туалет. Но вот что делать на губе, сидя в закрытой камере, если выводной увел зэков на работу, а ключи есть только у него? Гоша не на шутку встревожился. До обеда было еще далеко, а терпеть становилось все труднее и труднее. Спросить Аблекимова Гоша стеснялся. Это был не комплекс, а нежелание проявлять слабость. Ситуация становилась отчаянной. Мочевой пузырь неудержимо распирало содержимое. Гоша напрягся так, что на лбу выступили капли пота. Что делать?

И тут пришло спасение. Аблекимов откинул нары, расстегнул ширинку… и преспокойно помочился в трубу, служившую опорой для нар. Через трубу моча бесследно ушла в бетонную подушку камеры. Полторацкий с величайшим облегчением последовал примеру Аблекимова. Острейшая проблема была успешно решена. Отныне Гоша вызывал выводного лишь для того, чтобы покачать права.

Обед принесли горячим. Кроме того, Игорю доставили дополнительную буханку хлеба, половину которой он милостиво отдал другим губарям. В полседьмого сменился караул. Губарей выстроили в коридорчике, обыскали, заставили снять левый сапог. Ничего предосудительного (режущего, колющего, съестного, курительного, зажигательного) не нашли. Заступивший наряд оказался для двух заключенных сержантов не чужим. Разводящим был сержант Бабин, ближайший земляк Аблекимова, а выводным — ефрейтор Имезошвили, бугор роты охраны, знакомый Полторацкого. В камере у арестантов появились курево и еда. Когда комендант гарнизона Сташевич отрубил отопление, зеки взяли себе по две шинели. Курили они в открытую, несмотря на то, что, учуяв запах дыма, Кичкайло или Сташевич спокойно могли выписать «доппаек» от трёх до пяти суток. Между тем, все обошлось. Наоборот, срок Полторацкому чуть было не сократили.

Принципиальная позиция

Через двое суток после Игориного ареста на губу явился Кобыхнов с устным распоряжением Рудыка немедленно освободить Полторацкого «ввиду важности и необходимости его пребывания в ТЭЧ». Сташевич вызвал Гошу.

— Собирайся, пойдешь в казарму.

— У меня срок кончается только через сутки.

— Твой командир приказывает тебя отпустить.

— Что за ерунда — сначала сажает, потом досрочно отпускает. А где принципиальная позиция? Не пойду я!

— Как не пойдешь?

— А так! В записке об аресте сказано — трое суток, значит, буду сидеть трое суток. Я законопослушен.

— Ты гляди! В первый раз вижу, чтобы солдат с губы уходить отказывался! Ну, хотишь как хотишь. Досиживай.

Удивленному Кобыхнову Гоша пафосно заявил:

— Так и передай всем: Полторацкий будет честно мотать отмеренный ему срок!

Через час на губу пришел лично замполит Нечипоренков.

— Ты чего это, Полторацкий? Собирайся и пошли!

Гоша интенсивно замотал головой.

— Полторацкий, хватит дурку валять! Встать! Одеться! Я приказываю!

— Не кричите, товарищ капитан. Здесь приказывает майор Сташевич.

— Товарищ майор, прикажите!

— Полторацкий, не дури, выходи из камеры, — произнес майор не совсем уверенно (душа его протестовала против досрочного освобождения).

— Я не могу, не имею морального права! Почему все должны сидеть полный срок, а я нет? Нечестно это, и несправедливо! Что за привилегии? В армии все равны! А вы товарищ майор, не вписывайтесь, у вас документ, где написано «трое суток», и все тут!

Замполит негромко выругался и вышел из камеры. Сташевич задержался на пороге.

— Молодец, Полторацкий, правильно мыслишь! Сначала сажают, потом обратно. Мать их за ногу!

Еще через сутки Полторацкий законно освободился и в сопровождении Кобыхнова (без сержанта с губы не отпускали) вернулся в расположение ТЭЧ. В казарменных помещениях царил образцовый бардак.

Бойня в карауле

Через несколько дней после Гошиного освобождения с гауптвахты состоялось экстренное построение полка. Варфоломеев, непривычно волнуясь, довел до сведения личного состава следующее. Ночью в помещении гарнизонного караула рядовой Девятов из автомата в упор расстрелял спящих Имезошвили, Бабина и еще двоих караульных из отдыхающей смены. Девятов прострочил их несколькими длинными очередями, потом захотел застрелиться сам, но вбежавшие начкар и караульные бодрствующей смены разоружили убийцу. Девятов бился в истерике, его отвезли в санчасть.

Караульная комната отдыха, по словам очевидцев, представляла собой настоящую бойню. Белые наголовники топчанов были залиты кровью, на полу расползлась зловещая лужа. У Имезошвили (он лежал ближе всех к убийце) снесена половина черепа, по стене разбрызганы ошметки мозга. У Бабина прострелена сонная артерия (из нее фонтаном хлещет кровь) и выбит правый глаз. Двое застрелены наповал, двое умерли в течение часа, не приходя в сознание.

Повод для убийства был предельно ясен. Девятов был ротным чуханом, всеобщим «любимцем». Особенно доставалось ему от Бабина и Имезошвили. Командир роты охраны, зная о том, что Девятов — жертва жестокой дедовщины, в караулы солдата не ставил, гоняя его по нарядам, главным образом, кухонным. Но, когда из-за лютых февральских морозов бойцы стали пачками ложиться в лазарет, и в роте охраны образовался острый некомплект, Девятовым заткнули брешь в гарнизонном карауле. Так изгой получил в руки автомат с полным магазином боевых патронов, а его обидчикам был подписан смертный приговор.

Полторацкий живо представил себе, что было бы, если б грозный «калаш» оказался в руках, скажем, у Черемисова… Все-таки правильно, что ТЭЧ не ходит в караулы!

В тот же день в Кирк-Ярве приехали сразу две комиссии — из политотдела и штаба североморского корпуса ПВО — и большая оперативно-следственная группа. Следом прибыли высокие комиссии из Москвы — из Главкомата войск ПВО страны и Главной военной прокуратуры. Не дожидаясь окончания следствия, сменили комбата и замполита ОБАТО, командира и замполита роты охраны (эти оба потом пошли под трибунал). Варфоломееву как начальнику гарнизона объявили неполное служебное соответствие, и его военная карьера повисла на ниточке. Инцидент в гарнизонном карауле Кирк-Ярве был доведен до сведения всего личного состава Вооруженных сил СССР.

Лишняя кровь

23 февраля в гарнизоне отметили День Советской армии, правда скомкано, без должного размаха (командование не могло сильно отвлекаться от предсъездовской вахты — надо было срочно завершать облеты и контрольные стрельбы новых самолетов). На обед солдатам дали вареные яйца, печенье «Юбилейное» и карамель типа «дунькина радость». К вечеру следующего дня комиссия из Главкомата ПВО подписала протокол, и первые пять «сушек» были поставлены на боевое дежурство. Проводя в связи с этим внеочередное политзанятие, Нечипоренков, победно улыбаясь сообщил, что учения НАТО «Анкор Экспресс-86», проходившие недалеко, в Норвегии, захлебнулись в снегу и были прерваны (снегопады по обе стороны границы были непрерывными и очень обильными), а вот доблестный авиаполк Кирк-Ярве свою боевую задачу полностью выполнил.

На следующий день после завтрака и построения полк на работу не пошел, а сел у телевизоров — смотреть и слушать открытие съезда и речь генерального секретаря. Не чуждый политике Полторацкий сначала внимательно вникал в произносимое с экрана, на затем историческая речь ему наскучила. Взяв с собой Курбатова и трех карасей покрепче, Гоша направился в прачечную за чистым бельем. Встреченный замполит попытался помешать движению процессии и вернуть солдат к телевизору. Полторацкий буркнул: «Завтра сами тюки потащите, товарищ капитан, если, конечно, к тому времени в прачечной что-нибудь останется!». Настырный Нечипоренков был вынужден сдаться и признать, что организация помывки бойцов — уважительная причина для уклоняющихся от политпросвещения.

В прачечной Гоша тщательно пересчитал белье и отправил носильщиков с тюками в казарму, а сам остался поболтать с новой приемщицей. После обеда Полторацкий повел ТЭЧ в санчасть — сдавать кровь. Идея проведения этой патриотической акции принадлежала замполиту, который специально вызвал из города передвижную станцию забора крови. Перед санчастью Нечипоренков толкнул краткую речь.

— Сейчас, когда вся страна с энтузиазмом встретила двадцать седьмой съезд нашей партии, мы проявим высокую сознательность, и все как один сдадим донорскую кровь! Кровь нужна всем, а особенно — нашим воинам, раненым при выполнении интернационального долга в составе ограниченного контингента войск в Афганистане. Никто не должен остаться в стороне!

— Афган, конечно, это святое, но неужели вы думаете, что у нас много лишней крови? — задал риторический вопрос замполиту Полторацкий. — Мне кажется, всю лишнюю вы уже выпили, товарищ капитан!

Пока Нечипоренков раздумывал, как отреагировать на эту борзость, Полторацкий скомандовал повеселевшей ТЭЧ:

— Заходить по одному! В дверях не толпиться!

После сдачи крови Полторацкий зашел к Наташе. Та, заговорщицки подмигнув, закрыла дверь.

— Игорь, есть новость.

— Если ты про открытие двадцать седьмого съезда и историческую речь товарища Горбачева, то я в курсе.

— Не болтай! У Ани опять заболел ребенок, и я сейчас буду через трое суток дежурить. Сегодня — первое дежурство.

— Ну и отлично! Я сегодня к тебе приду — отметим съезд, черт возьми!

Любовь без контрацепции

Гоша вышел из казармы через запасной ход. Со времени самоубийства Воскобойникова ход был закрыт и опечатан, но и ключ, и печать хранились у Полторацкого. Дверь в лазарет была не заперта.

— А вот и я! А где пуховая постель, перина, подушка? Где все это? Где необходимые условия для высокопроизводительной деятельности?

Наташа засмеялась и постелила на кушетку чистую простыню.

— Обойдемся без излишеств, Игореша.

— Ты права — советский солдат, как истинный пролетарий умственного труда, весьма неприхотлив. Итак, задачи ясны, цели определены — за работу, товарищи!

Время летело незаметно, Гоша млел от удовольствия. «Почему мне с ней так хорошо? Неужели любовь?»

— Наташа, кстати, а как у тебя с контрацепцией?

— Никак.

— Ты что, серьезно?

— Конечно.

— Ты дурочка? Вроде непохожа… В чем дело, Наталья Вениаминовна?

— Может, я хочу от тебя родить?

— Ничего себе! Ты шутишь?

— Нисколько.

Гоша от изумления надолго замолчал.

— Получается, что в семье майора Немировского будет расти прямой наследник младшего сержанта Полторацкого? А как же субординация?

— Я рада, что ты не злишься. Я хочу, чтоб это был мальчик, похожий на тебя. Чтобы был таким же красавчиком!

— Да, и фамилия у него будет двойная: Полторацкий — Немировский. Звучит шикарно! Слушай, а не поздно тебе рожать?

— Обижаешь, служивый! Самый раз — будет мне опорой на старость.

Гоша молчал еще дольше.

— Наталья, если ты от меня родишь, я тебя от майора Немировского заберу. Доведем наш адюльтер до логического завершения — вот каков девиз партии на данном историческом этапе!

— Глупый, зачем тебе такая старуха? И вообще, не надо брать на себя невыполнимые обязательства.

— Я, в отличие от партии и Советского государства, свои обязательства выполню!

— Не надо, Игорь. Ты просто на мне зациклился от тоски и одиночества, а на безрыбье, как известно, и рак рыба.

— Я не зациклился. Я тебя люблю.

Новый день

— Ты раньше признавался в любви?

— Нет. Сегодня первый раз.

— Дай бог, не последний.

— Ну что ты, Наташа!

— Нет, ты должен еще влюбиться! Ты должен полюбить самую прекрасную девушку! И она должна полюбить тебя! Потому, что ты самый умный, самый добрый, самый красивый! Самый лучший! Как здорово, что мы повстречались! Мне просто повезло!

— Мне тоже очень повезло!

— Ты самый хороший у меня!

— Боюсь, что целый ряд военнослужащих ТЭЧ с тобой не согласятся. Впрочем, предлагаю пока оставить лирику, тем более что признание в любви, как выяснилось, здорово стимулирует сексуальное влечение. Берегитесь, Наталья Вениаминовна!

…Перед самым подъемом Полторацкий, пошатываясь от усталости и блаженно улыбаясь, вернулся в казарму. Через трое суток — новая встреча с любимой женщиной. Черт возьми, как здорово звучит — «с любимой женщиной»! Ну, а теперь, увы, надо возвращаться к службе.

— Рота, подъем!

Все вскочили с коек. Остались лежать только избранные — Кобыхнов, Лада, Жужгов и Гиддигов. ТЭЧ вывалилась на зарядку. В кубрике зашуршали уборщики. Начинался новый день.

Дисциплина и ответственность

Прошел съезд. Все его материалы Полторацкий бегло прочитал в газетах. Ничего из съездовского новаторства Гоша всерьез не воспринял — похоже, никаких кардинальных изменений в жизни все это не сулило. Более того, ухватившись за тезис о повышении дисциплины и ответственности, типы вроде замполита могут организовать новый виток прессинга.

После постановки «сушки» на боевое дежурство и прекращения обильных снегопадов у солдат прибавилось свободного времени. Полторацкий проводил свободные часы либо в гостях у Наташи, либо в гарнизонной библиотеке. При этом Гоша в меру сил способствовал тому, чтобы и караси личное время проводили за чтением. Если Полторацкий видел карася, болтающегося без дела, то огорчался и загонял бедолагу на уборку и без того сверкающего кубрика или туалета. Но если карась мирно читал книгу или газету, то сердце и.о. старшины смягчалось.

В силу своей страсти к регламентации Гоша развел кучу условностей и неписанных правил. Например, запретил курить на этаже — только на улице. Кстати, сам Гоша, хоть и курил мало, но делал это в самых неподходящих местах. Для него представлял интерес не столько сам процесс курения (он мог длительное время совершенно безболезненно жить без курева), сколько возможность курить в неположенных местах. Именно поэтому Гоша курил в почти сакральной Ленкомнате, канцелярии, кубрике, столовой, ведя строй. Начальству приходилось терпеть — никогда ранее, при Охримчуке и каком-либо другом старшине, в ТЭЧ не было такого образцового порядка, чистоты, дисциплинированности и организованности. Это признавали все.

Далее, Гоша запретил:

— находиться в Ленкомнате и бытовке в верхней одежде;

— рвать подшивки газет (тем более что время порцаек, заворачиваемых обычно в газетную бумагу, кончилось);

— входить в канцелярию и каптерку без стука;

— надевать чужие вещи даже в случае временного отсутствия их хозяина;

— отлучаться из казармы без разрешения (предупреждения);

— и т. д.

Все это, с одной стороны усложняло, а с другой упорядочивало ТЭЧевскую жизнь.

Важнейший атрибут боевой и политической подготовки

Однажды Нечипоренков вызвал Полторацкого в политотдел полка.

— Сержант, тебе надо ходить на политзанятия. (Замполит реанимировал в ТЭЧ систему регулярных политзанятий для солдат и прапорщиков).

— Мне некогда.

— Как это некогда? Политзанятия — это важнейший атрибут боевой и политической подготовки! Игнорировать их нельзя!

— Товарищ капитан, а что мне прикажете делать на политзанятиях? Учить страны НАТО и Варшавского договора? Зубрить фамилии членов Политбюро и высшего армейского командования? Показывать горячие точки планеты на карте мира? Конспектировать тезисы, позаимствованные вами из последнего номера популярного журнала «Коммунист Вооруженных Сил»? Так ведь все это я знаю наизусть — и про руководящую роль, и про «всегда на страже», и про «враг не дремлет»!

— Полторацкий, согласен, ты парень эрудированный. Но важно, чтобы твои знания превращались в убеждения!

— От ваших политзанятий мои убеждения крепче не станут. А что касается торжества коммунизма во всем мире, то я убежден в обратном.

— Крамольные вещи говоришь.

— Что думаю, то и говорю.

— В духе перестройки пока прощаю. Ты материалы съезда читал?

— Читал.

— Ты разделяешь идеи съезда?

— Смотря какие. Некоторые — перепев старых песен на новый лад, некоторые — получше.

— Какие, например, получше?

— Например, про экономическую реформу.

— Ты признаешь, что в этом вопросе на съезде сделан шаг вперед?

— Полшага признаю.

— Отлично! Я хочу, чтобы ты сделал на ближайшем политзанятии доклад о съезде. Сможешь?

— А почему именно я?

— Больше некому.

— А Гиддигов?

— Нужно, чтобы этот доклад сделал сержант, младший командир. Это будет правильнее и солиднее.

— Уговорили, я сделаю доклад, только скажу все, что думаю.

— А вот этого не надо. Надо остановиться на положительных моментах, ведь их в материалах съезда немало, согласись.

— Вот так всегда! Чуть что — давай только положительное!

— Полторацкий, людей надо взбодрить, поднять настроение! Солдат должен служить с огоньком! Кстати, это и в твоих же интересах как старшины. И еще я тебя прошу — поменьше в казарме всех этих деморализующих разговоров. В общем, готовься, доклад послезавтра.

Новая веха коммунистического строительства

Полторацкий поплелся в ангар на политзанятие. Ночью у него было очередное свидание с Наташей, и Игорю очень хотелось спать. Во всяком случае, говорить и даже думать о съезде не хотелось.

ТЭЧ расселась в небольшом актовом зале. Вошли замполит с начальником политотдела полка Бондаревым. Замполит, не поднимаясь на трибуну, произнес:

— Товарищи, сегодня мы проводим очередное политическое занятие, посвященное итогам двадцать седьмого съезда КПСС. Слово для доклада предоставляется исполняющему обязанности старшины подразделения ТЭЧ, младшему сержанту Полторацкому. Прошу!

Гоша выступал пятнадцать минут, складно и политически грамотно. Замполит чувствовал себя именинником. Бондарев хлопал ресницами и думал о том, что не слышал такой шикарной лекции уже лет десять, с того времени, как их, политработников ротного и батальонного звена, собрали в Ленинграде на окружное совещание, где выступал лектор ЦК КПСС. Речистый цековец рассказывал о непреходящем значении для всего прогрессивного человечества трилогии Леонида Ильича Брежнева «Малая земля», «Возрождение» и «Целина». Увы, из всей этой длинной речи Бондарев запомнил только одну фразу: «Леонид Ильич Брежнев — крупнейший политический деятель второй половины двадцатого века!» Ну, правильно, первая половина — Ленин, вторая половина — Брежнев.

Полторацкий закончил. Первым захлопал Бондарев, затем — замполит, затем — все остальные. Гоша немного смутился. Замполит поднялся с места.

— Товарищи, я думаю, что после такого превосходного выступления трудно что-либо добавить. Я просто выражу надежду, что двадцать седьмой съезд КПСС послужит новой важной вехой в коммунистическом строительстве, тем более что во главе нашей партии стоит такой верный ленинец, как товарищ Михаил Сергеевич Горбачев! Вы знаете, товарищи, а я ведь знаком с Михаилом Сергеевичем, обменивался с ним рукопожатием, вот этой самой рукой!

Замполит вытянул вверх свою руку.

— Да-да, товарищи, было дело — жал руку самому генеральному секретарю! Я тогда еще курсантом Ставропольского военно-политического училища был, молодым коммунистом. Так вот, на вручение нам дипломов об окончании училища приехал Михаил Сергеевич — он работал тогда первым секретарем крайкома партии. Он выдал мне диплом и офицерское удостоверение, поздравил и руку пожал! Надо сказать, что все мы, коммунисты краевой парторганизации, очень уважали Михаила Сергеевича — за отзывчивость, внимание к людям, доброту и принципиальность. И сегодня мы можем смело надеяться на успех нашего дела, раз во главе ЦК стоит такой прекрасный человек, такой опытный и преданный делу партии руководитель, как товарищ Горбачев! Это настоящий коммунист!

— Полностью согласен, с вами, Валентин Иванович! — подал голос Бондарев. — Вы знаете, что в соответствии с духом перестройки Михаил Сергеевич не любит подхалимажа — даже вот известного нашего кинорежиссера Льва Кулиджанова на съезде прервал, когда тот начал славословить. Тем не менее, с уверенностью скажу, что товарищ Горбачев — это крупнейший политический деятель второй половины двадцатого века! Да, товарищи! А после женевской встречи в верхах это признал и весь мир, все прогрессивное человечество! Куда там до нашего Михал Сергеича всем этим Рейганам, Миттеранам, Тэтчерам, Колям и Петям!

Бондарев первым засмеялся своей шутке. За ним захихикал замполит, а следом — и вся ТЭЧ.

На следующий день замполит вызвал Гошу в канцелярию.

— Поздравляю тебя, Полторацкий, тебе присвоено звание сержанта! Это Бондарев распорядился, а я поддержал.

Так на погонах у Гоши появилась «эмблема „Адидас“».

Старинные армейские традиции

К концу марта зима стала отступать, а световой день — резко прибывать. На солнышке уже можно было спокойно снять меховую куртку. Установилась приятная безоблачная погода, с Баренцева моря прилетел теплый антициклон. Снегопады прекратились, снизилась потребность в угле, а значит, самой противной и изнурительной солдатской работы стало значительно меньше. Караси заметно оживились. Еще бы — скоро приказ, конец мучениям! Приказ — это рубеж, это веха, приказ означает, что прошло еще полгода службы!

Охримчук возвращаться из отпуска не спешил. С Тернопольщины пришла телеграмма, заверенная печатью врача районной поликлиники. Бумага извещала о том, что Охримчук серьезно заболел и, стало быть, задерживается минимум на две недели. Старшина не устоял перед соблазном и пошел на избитый трюк, к которому прибегают почти все солдаты срочной службы, чтобы законно продлить отпуск. Таким образом, старшинство Полторацкого вынужденно продлялось.

Приказ был совсем близко. Нарастало возбуждение. Полторацкому это надоело, и в ночь на двадцать седьмое марта он поднял ТЭЧ на ноги.

— Зашевелились, обормоты? Приказ почуяли? Докладываю — на данном историческом этапе этот приказ не про вас! Дембелями в день приказа становятся только Кобыхнов и Голдобин, причем Голдобин — с большим скрипом. Они станут квартирантами, гражданскими людьми, и я им уже не начальник. Не думайте, что я совсем уж скурвился и не признаю старинных армейских традиций, тем более что эти граждане в общем и целом заслужили свои дембельские права. Что касается остальных, то у них, как говорится, какая служба, такой и дембель, уж не взыщите. Идем дальше. Лада становится дедом, Бегичев и Жужгов — черпаками. Разрешаю расстегнуться также Филимонову, в порядке исключения. Все пашут так, как и пахали вплоть до приезда новых карасей. Они приедут недели через три — вот тогда и посмотрим, что делать со старыми карасями. Да, очевидно — Черемисов остается духом. И еще немного о приказе. Повышают в звании только я и Гиддигов. И больше чтоб никакой самодеятельности!

«Приказ объявить во всех батальонах»

«Красная звезда» опубликовала приказ министра обороны. Полторацкий ночью поставил на тумбочку духа Оборина, и тот с выражением зачитал текст документа. Как только Оборин произнес заключительные слова: «Приказ объявить во всех батальонах, дивизионах и эскадрильях. Маршал Советского Союза Соколов», Игорь пнул ногой тумбочку. Дух с шумом грохнулся на землю.

— Итак, приказ объявлен. Теперь вступают в силу мои вчерашние поправки. Начинаем прием населения. Бегичев, Жужгов, Филимонов — на середину. Бегичев, нагнись!

Бегичев нагнулся. Белая ткань кальсон плотно облегла задницу. Полторацкий взял в руки белый парадный ремень, намочил его в заранее приготовленном ведре с водой, скрутил жгутом.

— Предупреждаю: кто заорет, тому черпаковки не видать!

Первый удар. Бегичев скрипнул зубами.

— Терпи карась — черпаком станешь!

И Полторацкий с силой влепил по Бегичевской заднице еще одиннадцать хлестких протяжек. Бегичев стонал, дергался, но держался молодцом. Потом процедура повторилась, но Гиддигов бил слабее — жалел.

— Бегичев, ты официально принят в черпаки! Поздравляю! Временно свободен.

Бегичев, потирая зад, потащился к себе на койку. Гоше пришла в голову свежая идея.

— Курбатов, принеси еще один ремень! Зачем по очереди бить, если можно одновременно?

Курбатов принес ремень. Настала очередь Жужгова.

— Ты хоть, Серега, мне и друг, но истина дороже! Поехали, Володя!

Два «приемщика» заколошматили попеременно по бедной Жужговской попе. Получив свои двадцать четыре удара, Жужгов даже не ойкнул.

— Молодец! Всем брать пример с героического рядового Жужгова! Правда, как дружбана, я бил его вполсилы. А вот ты, Филимонов, пощады не жди!

После процедуры Филимонов чуть не потерял сознание от боли.

— Все! Почетная традиция соблюдена! Отбой всем!

Первого числа коварный Гиддигов распустил слух, что всех заслуженных карасей примет в черпаки сегодняшней ночью. После отбоя, когда страждущие построились в кубрике, Володя объявил, что это была первоапрельская шутка.

Вскоре приехал Охримчук. Он совсем не походил на человека, перенесшего тяжелую и продолжительную болезнь. Скорее, наоборот, Охримчук был бодр, весел и румян. Он вступил в свои права, и Гоша снова стал простым командиром отделения. Нельзя сказать, что он сильно переживал. Правда, теперь ему пришлось ежедневно ходить в ангар, но зато и хлопот у Игоря убавилось — как раз ушел в отпуск инструментальщик, и Полторацкий временно занял его место. Работа эта непыльная, но ответственная. Если в конце дня на месте нет какой-нибудь отвертки или гаечного ключа — это ЧП. Если инструмент не найден к утру, в полку отменяются полеты — до тех пор, пока не найдется железяка. Таково незыблемое правило авиации — слишком много техники и людей угроблено из-за оставленных внутри самолета инструментов.

Двадцать страниц

Наступила пора итоговой проверки за зимний период обучения. Как всегда перед проверкой, в последний день начались тренажи по защите от оружия массового поражения, боевые стрельбы из автоматов, усиленные физзарядки, продленные политзанятия. Замполит и старшина попросили Гошу подключиться, он, скрепя сердце, согласился и уже буквально через неделю даже самый последний болван в ТЭЧ знал наизусть первые двадцать страниц своей тетради для политзанятий. Эту обязательную военно-политическую информацию должен знать, хотя бы в общих чертах, каждый солдат Советской армии.

На данных страницах помещены:

1. Текст воинской присяги.

2. Текст (без нот) государственного гимна Советского Союза.

3. Положение о боевом знамени части.

4. Высшее политическое руководство страны — члены и кандидаты в члены Политбюро ЦК КПСС, секретари ЦК КПСС. Эта страница в период перестройки доставляла солдатам и замполитам особенно большие затруднения — не успеешь заучить фамилии высокопоставленных бонз, а они, черти, уже сменились.

5. Высшее командование Вооруженных сил СССР — министр обороны, его заместители, главнокомандующие видов и родов войск, начальник Главного политического управления.

6. Командование объединения (соединения).

7. Командование части (в данном случае — авиаполка).

8. Командование роты (в данном случае — подразделения ТЭЧ).

9. Общие обязанности военнослужащих (пункт Устава внутренней службы Вооруженных сил СССР).

10. Обязанности солдата (матроса) — пункт того же устава.

11. Обязанности сержанта — командира отделения (это только для младших командиров вроде Полторацкого).

12. Агрессивные империалистические блоки (НАТО, СЕНТО, СЕАТО, АНЗЮС и АНЗЮК).

13. Страны Европейского экономического сообщества («Общего рынка»).

14. Страны Варшавского договора.

15. Страны Совета экономической взаимопомощи.

16. Выписка из Дисциплинарного устава, первые четыре статьи (в частности, знаменитые слова о том, что «…солдат должен стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы»).

17. Государственная структура СССР (пятнадцать союзных республик и их столицы).

18. Выписка из Закона о государственной границе СССР (это только для войск ПВО страны и пограничных войск);

19. Боевая история части.

20. Личный комплексный план солдата на предстоящий период обучения.

Безусловно, переварить такой солидный массив информации, скажем, для рядового Юлдашева, совсем непросто. Но когда рядовой Юлдашев денно и нощно зубрит проклятые пункты, страны и фамилии, спит и ест с тетрадкой в руке и ежечасно чувствует поблизости неумолимый кулак Полторацкого, то невозможное становится возможным.

Двойка за отчетный период

С огневой подготовкой гораздо легче — стреляют солдаты почти всегда с удовольствием, и довольно метко, если они, конечно, не совсем уж пропащие очкарики и лопухи. Несложной оказалась и защита от оружия массового поражения — все солдаты ТЭЧ прошли в свое время краткий курс химзащиты в учебках. Те же, кто подзабыл эту науку, требующую ловкости и сноровки, были подстегнуты предупреждением Полторацкого: «Вы у меня, суки, спать и жрать в противогазах будете!»

С физподготовкой в ТЭЧ возникли проблемы. Стометровка, трехкилометровый кросс, прыжки через козла, отжимание на брусьях особых вопросов не вызывали. Но вот пресловутая перекладина доступна далеко не всем. Скажем, сам Полторацкий без проблем подтягивался, крутил «солнце», делал выходы силой, «склепки» и «кресты», но как заставить делать то же самое, скажем, хилого Оборина? Здесь уже избиения и угрозы не помогут — нужны многочасовые тренировки. В ангаре ТЭЧ был турник, во дворе казармы находился спортгородок, и все время, свободное от политучебы, личный состав проводил там под руководством Полторацкого и физорга Расторгуева. Вскоре даже самые явные доходяги уже могли кое-что изобразить на турнике.

Итоги оказались соответствующими — на проверке ТЭЧ по всем дисциплинам и разделам получила пять баллов. Эскадрильи сдали проверку на четыре. И, тем не менее, полк в целом получил двойку: за отчетный период здесь потеряли человека — самоубийцу Воскобойникова. Естественно, получил двойку и батальон ОБАТО — за памятный расстрел четверых караульных.

Прекрасное боевое подразделение

На следующий день после подведения итогов проверки приехали новые караси. Прошло это важнейшее событие на удивление обыденно. Карасей ждали со дня на день, для них уже были приготовлены и застелены койки. Макиенко, профессиональный доставщик карасей, в сопровождении двух офицеров выехал за пополнением в Игорин ШМАС еще неделю назад.

В тот день ожидание достигло апогея — сколько можно, уже двадцать пятое число на дворе! Тем не менее, легли спать ни с чем. И вдруг, уже в половине одиннадцатого, Бегичев случайно взглянул в окно и заорал: «Едут!». ТЭЧ соскочила с коек и прильнула к окнам. Из-за угла выруливали два вместительных ЛАЗа. Автобусы остановились, и из них вышли караси. Сколько же их! Десять, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят… Да уж, это не пять человек, приехавшие полгода назад! И все равно это не повод устраивать бардак. Полторацкий отрывисто скомандовал:

— Всем в койки, быстро! Отбой! Полная тишина! Караси зайдут в кубрик и спокойно лягут спать. И никаких шушуканий — земляков отыщете завтра.

Полторацкий оделся по форме и вышел вниз, где старшины эскадрилий делили вновь прибывших солдат. Охримчука не было (видимо, он все еще находился в послеотпускном расслабоне), поэтому в процесс сходу включился Полторацкий. Карасей построили в просторном вестибюле в три шеренги. Гоша быстро подсчитал — восемьдесят один человек! Вот это пополнение! Хотя все логично — нужно обслуживать новую технику (недавно прилетели еще двадцать «сушек» и из старых МиГов в полку остались только «спарки» — двухместные учебно-тренировочные истребители).

Молодых солдат разбили на четыре приблизительно равные группы. Полторацкий взял себе двадцать пять ребят и повел их наверх. В коридоре возле кубрика он построил «молодую гвардию».

— Я — сержант Полторацкий, заместитель старшины, командир отделения. Сегодня вы переночуете в ТЭЧ, а завтра вас распределят по подразделениям. Может быть, кто-то здесь и останется. Все подробности утром, а сейчас порядок такой — в тапках тихо заходите в кубрик, занимаете пустые койки, укладываете форму, ложитесь спать и бесшумно засыпаете. Услышу базар — всю ночь будете репетировать «подъем-отбой»! Это не ШМАС! Вопросы есть?

Вопросов не последовало. Караси легли. ТЭЧ настороженно молчала.

Утром после подъема Полторацкий выгнал всех на зарядку. В полседьмого пришел Охримчук. На построении на плацу Варфоломеев поздравил всех новоприбывших и произнес краткую речь. Потом Рудык отобрал двадцать три человека, построил их у казармы и произнес небольшую речь. Главный тезис — отобранным карасям необыкновенно повезло, ибо они попали в ТЭЧ — прекрасное боевое подразделение, уникальное и элитное по своему составу, крайне серьезное и ответственное по своим задачам, подразделение, где царит дисциплина, организованность, порядок, боевой дух взаимовыручки и товарищества. Караси заметно воспрянули. После построения их привели в ангар и рассортировали по группам и отделениям. В отделение, которым командовал Полторацкий (самое большое), выделили десять человек, а в группу С — четверых, которые должны были заменить погибшего Воскобойникова и троих дембелей. Новеньких звали Паша Рогачев, Ростислав Турчанинов, Джахан Маджидов и Азат Заулетдинов.

Этих карасей Полторацкий собрал в классе и провел с ними отдельную беседу. При первом знакомстве караси произвели неплохое впечатление. Турчанинов (здоровый лоб, чем-то внешне напоминавший Полторацкого) — студент, отучившийся два курса в университете, Заулетдинов — явно трудяга, рукастый парень, Рогачев — хоть и из деревни, но отнюдь не придурок, Маджидов — прохиндей, с быстрой реакцией, ловкими движениями и колоритной речью.

Гиддигов тоже был доволен пополнением:

— Гоша, мне в группу дали классного парня, земляка — Ваху Колоева. Он чечен, из Гудермеса.

— Так ты же из Орджоникидзе.

— Какая разница, это все равно Северный Кавказ.

Новая иерархия

Полторацкий сдержал слово — после первичной акклиматизации новоприбывших все ТЭЧевские караси стали черпаками, черпаки — дедами, а деды — дембелями. Крупномасштабное принятие и восстановление призывной иерархии произошло на пятый день после приезда новых карасей. Правда, Черемисова все эти изменения не касались, но немного оттаявший под весенним солнышком Полторацкий обещал «вечному духу», что за сто дней до приказа переведет его в караси, а на дембельский приказ расстегнет и даст черпаковские права. Более того, Полторацкий гарантировал Черемисову приличный отъезд (а не такой как был у Вити Китаенко), но только в том случае, если Черемисов будет себя вести идеально.

Новоявленные черпаки и деды рьяно взялись за дело, и Полторацкий теперь мог отдыхать — ему уже было не нужно сбивать в кровь кулаки, мотать нервы и драть горло, воспитывая подчиненных. В плане внутриказарменной организации труда и быта и «воспитательно-разъяснительной работы с молодым пополнением» все делали черпаки и деды, а непосредственно вкалывали караси, то есть, в ТЭЧ установился обычный расклад. С работой караси справлялись, тем более что летом пахоты значительно меньше, чем зимой. Как только Полторацкий заметил, что караси поняли службу, он отменил регулярные ночные построения и резко ослабил репрессии. В итоге ТЭЧ жила и работала как хорошо смазанный механизм.

Чтобы довести систему управления до полного совершенства, Полторацкий ввел институт «уполномоченных» — то есть, каждый призыв теперь руководился и управлялся Гошиным доверенным лицом. Дедов курировал Лада, черпаков — Гиддигов, карасей — Колоев. Сообразительный Турчанинов занялся в ТЭЧ агитпропом. Его разъяснительные мероприятия были направлены на предотвращение таких нежелательных явлений как стукачество, отлынивание от работы и неповиновение старшим. Особенное место в идеологической работе Турчанинова занимало поддержание института личной власти и авторитета Полторацкого. До культа личности в ТЭЧ было еще далеко, но фамилию «Полторацкий» в казарме начали произносить с придыханием. Соответственно, Турчанинов, как и Колоев, стал борзым карасем.

Дембеля уезжали один за другим. Каптера Курбатова сменил ловкий Маджидов, предварительно принятый в борзые караси. С делами толковый и оборотистый азербайджанец справлялся отлично, а его стремление к личной выгоде Полторацкий пресек образцово-показательной трепкой.

Май, в отличие от апреля, был серым, холодным, промозглым, безрадостным. Повседневную рутину скрашивали регулярные встречи с Наташей. Полторацкий с каждым днем привязывался к ней все крепче и крепче, и Наташа отвечала взаимностью. Мысль о грядущей женитьбе на Наталье Полторацкого не оставляла, а пример Марио Варгас Льосы говорил, что эта идея отнюдь не из разряда безумных. Черт возьми, причем здесь арифметика, если речь идет о настоящей любви!? Подумаешь, всего двадцать лет разницы!

Концерты по заявкам

В последнее время Гоша стал часто и надолго покидать ТЭЧ, поскольку принялся за реализацию плана захвата лидерства в гарнизоне. Некоторые подразделения сдались без боя — скажем, аэродромная рота, батальон связи и рота электро-газо-теплотранспорта, сиречь аэродромных спецмашин. С другими подразделениями, например, с вертухайской ротой охраны и «обычной» авторотой, пришлось повозиться. И, тем не менее, к лету весь гарнизон признал несомненный авторитет Полторацкого.

Отношения с гарнизонными подразделениям строились у Гоши, в основном, на практической основе. В аэродромную роту, где имелся купленный в складчину магнитофон, Игорь ходил обменивать и перезаписывать свои магнитофонные кассеты (музыка нужна была еще и для дела — например, во время ночных гонок Гоша врубал «тяжелый металл»). В грузовой автороте всегда имелась приличная еда (это было существенно, поскольку в паскуднейшей солдатской столовой Полторацкий решительно ничего не мог есть, кроме бутербродов, чая и кофе) и алкоголь, завозимый из Мурманска. Кстати, в автороте Полторацкого почему-то уважали особенно сильно — ротные караси даже начали отдавать ему честь. Это было явным перебором, поскольку в приличном авиагарнизоне честь отдается только непосредственным командирам и высшему командованию. Ведь, как известно, «где начинается авиация, там кончается субординация».

К Гоше зачастили гости из соседних рот. Визитеров Гоша встречал чрезвычайно радушно. В честь особо уважаемых посетителей Игорь устраивал целые представления. Чаще всего это были дискотеки (танцевали караси). Изредка — например, для дагестанского авторитета Хаджиева или лидера прибалтийского меньшинства Юстинайтиса, Гоша устраивал театрализованные представления.

Для этого в казарме ТЭЧ собирались все наличные творческие силы полка. Сержант Аблекимов мастерски показывал карточные фокусы, Турчанинов пел под гитару похабные частушки, а в качестве чтеца-декламатора бессменно выступал Бегичев, знавший огромное количество стихов, но чаще всего исполнявший любимого Игориного Маяковского. На ниве декламации блистал и маленький комичный киргиз Турсунбеков, читавший отрывок из книги Свядоща «Женская сексопатология», посвященный хронической фригидности (ценную книженцию Полторацкий вывез из госпиталя). Вскоре Турсунбекова сменил эстонец Кокла, понимавший суть проблематики и пересказывавший сухой академический текст своими словами. Зрители плакали.

Заключало гала-концерт, как правило, выступление карася из первой эскадрильи Мукимова. На гражданке Мукимов учился в Ташкентском институте культуры на отделении узбекского фольклора, у парня был явный талант. Национальные песни Мукимов исполнял здорово — страстно, громко и пронзительно, сопровождая искусной игрой на гитаре (домры, увы, в ТЭЧ не нашлось). Особенно удавались Мукимову хорезмские песни, которые Полторацкий и Турчанинов считали чистой психеделией, а суровый Хаджиев — высшим проявлением искусства.

Фляжка — признак эпидемии

К концу мая поселок и близлежащие сопки практически очистились от снега. Только самая высокая, так называемая «четыреста восьмидесятая» (высота — 480 метров) хранила на своем северном склоне огромное снеговое пятно. Во второй половине месяца солнце, наконец, вышло из-за обложных свинцовых туч и за горизонт уже не заходило. На солнцепеке было тепло, почти жарко. Солдаты сняли с себя теплое белье, шапки-ушанки и меховые куртки, одели майки-трусики, хэбешки и пилотки.

…Полторацкий в новом элегантно ушитой ярко-зелено-блестящей форме (так называемой «стекляшке») и сдвинутой набок пилотке бодро шагал по объездной дороге по направлению к лазарету. Дабы не засекли, Гоша сделал большой крюк, обогнув поселок справа. Под ногами хрустел песок (после схода снега Кирк-Ярве оказался сплошь песчаным, прямо Каракумы какие-то). По обе стороны дороги голубели лужицы, лужи, озерки и озера — водоемов разного размера здесь были тысячи.

Наташа, как и всегда, приходу Игоря обрадовалась, но в объятия не бросилась.

— Посиди, я сейчас. — Наташа кивнула Полторацкому на диванчик и углубилась в свои записи.

Холодноватый прием! Впрочем, у Наташи много работы — в гарнизоне опять появился гепатит. О приходе этого эпидемиологически опасного заболевания солдаты узнавали по простой примете: если им выдавали фляжки, значит, кто-то заболел гепатитом. Фляжки нужно было использовать в качестве индивидуального стаканчика. Командование гарнизона боялось гепатита как огня. В 1984 году в гарнизоне случилась эпидемия — гепатитом группы А заболела почти треть солдат и офицеров. Батальон связи превратился в полевой госпиталь и эвакопункт. Больные лежали вповалку — их не успевали отвозить в город.

Последняя встреча

Наташа закончила писанину, аккуратно сложила бумаги в ящик стола и присела рядом с Игорем.

— Мне нужно сказать тебе одну очень важную вещь.

— Слушаю тебя.

— Видишь ли, Игорь, это …последняя наша с тобой встреча.

— То есть?

— Послезавтра я уезжаю. Завтра беру расчет, оформляю документы, а послезавтра уезжаю. Вещи уже практически собраны.

— Куда ты уезжаешь? Зачем? На сколько?

— Я уезжаю в свой родной город. Помнишь, я тебе рассказывала? Немировскому дали перевод — он будет работать в госпитале при Военно-медицинской академии, которую когда-то заканчивал. Представляешь, какая удача! Нам страшно повезло! Жизнь возвращается на круги своя! Я написала Гуревичу — он меня, оказывается, помнит, и с ходу пригласил работать на кафедру! Он уже, правда, не заведующий, а профессор-консультант, но его слово на кафедре по-прежнему решает все. И еще Гуревич написал мне в ответном письме, что если я буду старательной девочкой (это он по старой памяти называет меня девочкой), то через два года под его руководством смогу защититься! Я буду кандидатом наук! Представляешь себе, как все здорово складывается! Ну почему ты молчишь? Ответь!

— А что я должен тебе ответить?

— Я не знаю, но только не молчи! И не хмурься! И не злись!

— Я, по-видимому, должен смеяться от счастья?

— Игорь, ну зачем ты так? Это последний, единственный мой шанс начать новую, настоящую жизнь! Это просто чудо, что так все получается! Может быть, это все из-за того, что я повстречала тебя, полюбила тебя! Может, это награда свыше за мою любовь! Ведь такое бывает только раз в жизни! Для жены средненького офицера это все! Пойми, я должна ехать! Это мой долг перед всеми — перед собой, перед мужем, перед сыном! Перед моими родителями, наконец! Они у меня уже пожилые люди, живут там совершенно одни, а папа — инвалид войны, часто болеет. Мама, молодец, держится, но ей все равно нужна помощь.

— Мама, папа, муж, сын, воссоединение семьи… Да, вот уж действительно счастье привалило.

— Не иронизируй, это все очень важные вещи.

— Я знаю. Все предельно ясно, Наталья. Тебе хорошо — значит, и мне хорошо. Я рад, что тебе крупно повезло. Разрешите идти?

— Нет, не разрешаю! Игорь, пойми — я не могу поступить иначе!

— Понимаю. Не можешь поступить иначе.

У Полторацкого вдруг сильно заболела голова. Наташа крепко сжала Игоря своими неожиданно сильными руками, стала целовать в лоб. Игорь захотел разорвать объятия, но не смог, не было сил. Боль в голове уменьшалась, таяла, уходила куда-то в глубину, потом исчезла совсем. Навалилась слабость и противная испарина. Под поцелуями Наташи Игорь обмяк, вдруг захотелось спать. Нет, даже не спать — просто лечь и забыться.

— Да, я полюбила тебя, полюбила по-настоящему, сразу и навсегда! Но почему я должна отказываться от реальной жизненной перспективы?

— Я согласен — не надо отказываться от перспективы.

— Ты эгоист, думаешь только о себе! А ведь мне сейчас тоже тяжело! Мне мучительно тяжело с тобой расставаться!

— Значит, нам тяжело обоим. Впрочем, никто и не обещал нам легкой жизни.

Игорь встал. Он немного пришел в себя. Пора идти.

— Игорь, не уходи! Нам надо все сказать друг другу, до конца! Иначе нельзя! Сядь, не уходи!

Игорь послушно сел, тупо уставился в точку на противоположной стене, где в центре обойного узора торчал какой-то одинокий гвоздик.

— Игорь, не молчи, говори!

— А чего говорить? Все уже сказано. Я, дурак, хотел, чтобы мы после моего дембеля уехали отсюда в цивильное место, поженились, и ты бы родила ребенка. Сына. Впрочем, на дочь я тоже согласен. А ты уезжаешь.

— Игорь, ну о чем ты говоришь? Ты хотел жениться на мне? Ты, которому любая нормальная женщина просто обязана кинуться на шею! Да ты просто одичал здесь! Смахни пелену с глаз, пошевели мозгами, вспомни гражданку! Ты должен взять в жены красавицу, умницу, принцессу, кинозвезду!

— Спасибо за предложение. Ну, в общем, ты делаешь правильный выбор. Поезжай на свою историческую родину, живи и радуйся.

— Игорь, если ты сейчас скажешь, чтобы я осталась, я останусь.

— Нет, не скажу. Если ты останешься, то потом будешь всю жизнь ругать меня самыми последними словами. Мне это надо? Не надо. Ты знаешь, я сейчас понял — я даже хочу, чтобы ты уехала. Потому что я желаю тебе счастья.

— А как же ты здесь без меня?

— Ничего, проживу как-нибудь. За меня не беспокойся. И не надо долгих разговоров, прощальных поцелуев и клятв. Я просто скажу тебе: «До свиданья, Наташенька, дорогая и любимая! Пусть у тебя все будет хорошо — всегда и во всем! Счастья тебе!». Вот, сказал. А сейчас я просто уйду. Я пошел?

— Да, иди.

— Иду. Прощай!

Полторацкий вышел из лазарета. Идти было трудно — ноги вязли в песке, глаза застилали слёзы.

Наташа продолжала сидеть на диване. Вдруг она встрепенулась, выбежала на крыльцо. Было три часа ночи — самое темное время суток зрелой заполярной весны. Спящий поселок окутывала неплотная серая дымка. Присмотревшись, Наташа увидела расплывчатый Игорин силуэт. Наташа хотела крикнуть, но не смогла — горло перехватило спазмом. Силуэт удалялся, терял очертания. Наташа до боли в глазах вглядывалась в маленькое темное пятнышко. Затем пятнышко начало сливаться с фоном, стало почти невидимым, а потом полностью растворилось в грязно-серой дымке.

У Наташи подкосились ноги, она села на ступеньку крыльца и глухо застонала. Стон превратился в сдавленный крик, крик — в клокочущие, надсадные рыдания. Наташа уронила голову на колени. Плач душил ее, она захлебывалась в слезах и судорожно глотала воздух. Потом плач прекратился, перешел в противную мучительную икоту, от которой Наташа стала задыхаться. Потом прошла и икота. Теперь можно было встать, уйти с крыльца, выпить снотворное, заснуть тяжелым сном. Но у Наташи не было ни сил, ни желания куда-то идти и что-то делать. Поэтому она еще очень долго, согнувшись и поджав под себя озябшие ноги, сидела на крыльце, терла лицо, тихо стонала и повторяла одну и ту же фразу: «Будь все проклято!».

Глава IV

Июнь — октябрь

Идеальный порядок

Полторацкий сидел на деревянном ящике и курил, пуская колечки дыма. Чуть поодаль, отложив автомат в сторону, развалился на травке выводной Салимов. Резко контрастируя с двумя бездельниками, рядом напряженно трудились голые по пояс, обливающиеся потом губари. Арестованные рыли нескончаемую канаву под кабель засекреченной связи. Кабель проложили еще осенью ударными темпами (устроили для этого специальный субботник), но при укладке, видимо, порвали. Всю зиму прямая связь отсутствовала (пользовались запасным каналом), а когда снег сошел, связисты, используя бесплатную рабсилу с гауптвахты, начали искать повреждение. Арестанты отрыли стометровую канаву, но на поврежденный участок так и не наткнулись. Похоже, что для губарей эта шабашка становилась бесконечной.

Сегодня пошли восемнадцатые сутки пребывания Полторацкого на губе. Он оброс густой щетиной — бриться на гауптвахте нет возможности, поскольку лезвия и станки отбираются при шмоне, а электробритва здесь не работает — воткнуть некуда.

Быт Полторацкого-арестанта прост: ест вволю, курит по желанию, спит сколько душе угодно. На работы выходит, только если стоит хорошая погода. Тогда можно раздеться до трусов и загорать на солнышке, в то время как остальные губари вкалывают за себя и за того парня. Иногда Полторацкий ненадолго уходит в гарнизон по делам. На Гошиных плечах нет погон, и он теперь больше походит на дезертира, чем на авиамеханика 2 класса авиационного истребительного полка войск ПВО страны.

Что же произошло?

Той памятной майской ночью Игорь, проплакавшись, пошел в автороту, устроил жестокую трепку наряду, разбудил Юстинайтиса и попросил у него водки. Юстинайтис водку дал и согласился составить Игорю компанию. Тактичный и спокойный литовец не утомлял Полторацкого вопросами, но про себя удивлялся скорости, с которой Игорь опрокидывал стаканы. Выпив поллитра, Полторацкий успокоился окончательно. Для полного ажура теперь полагалось еще кого-нибудь отоварить.

В кубрик ТЭЧ Полторацкий влетел, как ошпаренный. Включил полный свет, заорал бешено:

— ТЭЧ, подъем! Всем встать! Припухли! Пригрелись, суки! Полторацкого забыли? Угондошу всех! Всем подъем! Боевая тревога! Радиационная опасность! Ядерное нападение! Бомбовые удары! Встать, падлы! Ракеты с термоядерными боеголовками летят сюда! Подъем!

Не дожидаясь, пока все встанут в строй, Полторацкий принялся вышвыривать из нижних коек черпаков, дедушек и немногочисленных оставшихся дембелей.

— А это кто еще спит? А, Володя! Извини, братан, спи дальше!

ТЭЧевские караси построились, старослужащие благоразумно вышли из кубрика.

— Десять секунд — отбой!

Караси разбежалась по койкам.

— Десять секунд — подъем!

Караси вскочили и построились.

— Отбой! Подъем! Отбой! Подъем! Отбой! Подъем! Опухли, ожирели! Полторацкого через х… бросаете! Убью!

Полторацкий неистовствовал и метелил всех подряд. Упала гардина. Опрокинулась тумбочка. Под тяжестью шмякнувшегося тела распалась табуретка. Полторацкий продолжал бить с двух рук и истошно орать.

— Сохранять строй! Держаться на ногах! Я вам устрою красивую жизнь! Службу почуяли?

Неизвестно, чем бы кончилась эта вакханалия, если бы не Гиддигов. Выждав момент, когда после очередной серии ударов Полторацкий переводил дыхание, Володя подошел к нему сзади.

— Игорь!

— Чего?

— Хватит на сегодня!

— Отвали!

— Я говорю — хватит! Изувечить кого-нибудь хочешь? В дисбат не терпится, или сразу на зону?

— Мне похрену!

— А мне — нет! До подъема два часа осталось. Надо успеть все привести в порядок.

— Какой порядок?

— Элементарный.

— Элементарный — это хорошо, а идеальный — лучше. ТЭЧ, навести идеальный порядок, и в койки! Всем — отбой!

Не раздеваясь и не снимая сапог, Полторацкий лег поверх одеяла и сразу же заснул.

Без погон и без петлиц

Утром старшина и замполит увидели «разрисованную» ТЭЧ. Нечипоренков вызвал Полторацкого в канцелярию.

— Полторацкий, в подразделении почти два десятка избитых бойцов. Все отмалчиваются, отпираются, приводят какие-то фантастические версии. Но истина проста, не так ли? У тебя содраны кулаки, изо рта несет перегаром. Это, скорее всего, означает, что ты вчера напился и устроил разборки. Или я неправ, Полторацкий?

— Вы же знаете, товарищ капитан — командир всегда прав.

— Почему ты сорвался? У тебя какие-то серьезные личные проблемы?

— Да, очень серьезные, и очень личные.

— Тогда для начала объявляю тебе трое суток от имени командира ТЭЧ.

После завтрака было очередное полковое построение. Варфоломеев решил посвятить его состоянию воинской дисциплины. Как всегда, он стал опрашивать подразделения. Добрался и до ТЭЧ.

— Рудык, доложите о нарушениях дисциплины!

Вместо майора откликнулся замполит:

— Товарищ подполковник, сержанту Полторацкому объявлено трое суток ареста за…за пререкания (о массовом мордобое Нечипоренков благоразумно умолчал).

— Полторацкий — на середину! — приказал Варфоломеев.

Полторацкий не пошевелился. Поселившийся в нем бес показывал язык всем, независимо от воинского звания и занимаемой должности. Вместо того чтобы выходить на середину плаца, Полторацкий демонстративно закурил сигарету, глубоко затянулся, выпустил несколько колец сизого дыма.

— Полторацкий, на середину, бегом!

— Сейчас, только докурю.

— Выйти из строя, сука, … твою мать!

Полторацкий растолкал стоящих перед ним и неспешной походкой направился к казарме.

— Стоять! — взревел Варфоломеев так, что находившийся рядом начальник политотдела Бондарев пошатнулся. — Распустились, б…! Десять суток, от имени комкора! Потом — дисбат, в рот тебе сто х…в, п…а в скафандре!

Так Полторацкий поселился на губу. Просидел он тринадцать суток, вышел на свободу, а на следующий день опять пошел на губу — сменивший гнев на милость Варфоломеев объявил ему семь суток.

— Сажать этого говнюка в дисбат себе дороже — в корпусе вонь поднимут. Я ему лучше дисбат прямо здесь устрою, не отходя от кассы!

В промежутке между отсидками Игоря лишили сержантского звания. Замполит построил роту, объявил о снятии Полторацкого с сержантов и вызвал штрафника на середину. Никто на середину не вышел.

— Где Полторацкий?

— В кубрике вроде.

— Сюда его, немедленно!

Рогачев, новый Гошин ординарец, забежал в кубрик. Полторацкий валялся на койке и пускал в потолок сигаретный дым.

— Игорь, тебя замполит зовет! Он ТЭЧ построил, сказал, что тебя звания лишили!

Игорь молча снял китель, сорвал с погон приклеенные на расплавленный полиэтилен лычки, вручил их Рогачеву.

— На, отнеси замполиту, пусть он подавится этими соплями!

Рогачев ушел. На пустых погонах остались белесые следы клея. Полторацкий брезгливо поморщился и содрал погоны с кителя. Потом очередь дошла и до петлиц.

Постановка на вид

Когда Игоря освободили с губы, Рогачев пришил на его китель новые погоны рядового. На следующее утро замполит организовал в ангаре ТЭЧ комсомольское собрание с участием молодых офицеров, прапорщиков и гражданских (так называемых «служащих Советской армии») — члены комсомольской организации ТЭЧ. Председателем собрания избрали комсомольского вожака лейтенанта Угрева, определили рабочий президиум из трех человек, вести протокол доверили писарю Бегичеву. Игорь по всем пунктам повестки дня воздерживался.

Угрев сразу же предоставил слово «присутствующему на собрании коммунисту Нечипоренкову, замполиту ТЭЧ». Присутствующий на собрании коммунист, обозвав Полторацкого хулиганом и злостным нарушителем воинской дисциплины, рекомендовал собранию исключить Полторацкого из рядов Ленинского комсомола. Это предложение поддержали Угрев, лейтенант Трубачевский из родной группы С (они с Игорем не ладили с первого дня службы) и дебелый прапорщик Колесник. Полторацкий слушал выступавших с большим интересом, несколько раз даже аплодировал. Затем слово взял Турчанинов.

— Сразу же соглашусь с товарищем Нечипоренковым в главном: нет вопросов, Полторацкий оступился. Но значит ли это, что он один во всем виноват? Нет, товарищи, виноваты все мы, вся комсомольская организация ТЭЧ, а товарищи Нечипоренков, Угрев и Трубачевский — в особенности! Где вы были, когда Полторацкий, как говорится, скатывался по наклонной плоскости? А? Скажем прямо — вы самоустранились от проведения с Полторацким индивидуальной политико-воспитательной работы! Нельзя так, товарищи! Наказать легко, направить на путь истинный — трудно! Ведь что это значит — исключить из рядов ВЛКСМ? Это значит сломать человеку жизнь, лишить веры в себя, в коллектив, по сути, выкинуть за борт с нашего общего корабля! Нет, товарищи, так нельзя — это не по-комсомольски, да и не по-партийному! С Полторацким необходимо работать, воспитывать его, вовлекать в общественно-полезную деятельность! А наш дружный коллектив, в свою очередь, может взять Полторацкого на поруки! Так, товарищи комсомольцы? Возьмем Полторацкого на поруки?

Товарищи комсомольцы дружно загудели.

— Вот видите — берем! А Полторацкому я предлагаю, товарищи, объявить строгий выговор с занесением в учетную карточку! Пусть подумает над своим поведением. А через два-три месяца соберемся снова, и посмотрим, сделал товарищ Полторацкий надлежащие выводы, или нет.

Турчанинов сел. ТЭЧ захлопала в ладоши.

Слово взял Бегичев. Он во всем согласился с Турчанинов, но предложил строгий выговор без занесения. Затем поднялся Жужгов. Он предложил скостить Полторацкому наказание до простого выговора. Выступивший затем Гиддигов популярно и аргументировано объяснил собравшимся, что самым справедливым наказанием для Полторацкого будет постановка на вид, а потом предложил предоставить слово Полторацкому.

Игорь встал.

— Я не хочу давить на собрание. Как решите, так и будет, в полном соответствии с принципами демократического централизма.

Угрев начал голосование:

— Кто за то, чтобы исключить?

Проголосовали «за» три человека — Угрев, Трубачевский и Колесник (замполит не имел права голосовать).

— Кто за строгий выговор с занесением?

Подняли руки два прапорщика.

За строгий выговор без занесения и «простой» выговор не проголосовал никто. За то, чтобы поставить Полторацкому на вид, проголосовало абсолютное большинство собравшихся.

Хлебное место

Вечером того же дня Гошу отвел в сторону старшина.

— Повторацкый, замполит с Варфоломеевым хочут тебе дюже гарное життя устроить: неделю робишь, в пятницу идешь на губвахту до понедельника, потом все по-новой. И так все лето. Нравится?

— Нет.

— То-то! Поэтому, Повторацкый, предлагаю тебе гарный вариант — сделать финт ушами и сховаться от замполита в хлеборезке, там як раз вакансия открылася.

— А что я буду с этого иметь?

— Як що? Начальства нема, распорядка нема, подъема-отбоя нема! Сам себе голова! Будешь при хлебе, цукре, масле! Гарное життя!

— Мысль интересная! Я подумаю!

Охримчук был прав — с каждым днем армейская иерархия, субординация, дисциплина, правила воинской вежливости — короче, все то, чем жива и без чего невозможна любая нормальная армия, становилось для Полторацкого все более ненавистным. Да, он открыто игнорировал и постоянно нарушал пресловутую воинскую дисциплину, но долго это продолжаться не могло, а загреметь в дисбат Гоше, при всем его пофигизме, совершенно не хотелось. При этом Гоша знал, что любая система, какой бы гнилой она не была, всегда сильнее нонконформиста, индивидуалиста, бунтаря-одиночки, но, тем не менее, добровольно сдаваться на милость армейской системе Гоша тоже не хотел.

Еще один аргумент в пользу предложения старшины — должность хлебореза почетна и уважаема. Сейчас хлеборезом в солдатской столовой работает некто Абдуллаев (с приходом сменщика он должен уйти на дембель). Так вот, этот щуплый косноязычный Абдуллаев в гарнизоне считается большим человеком! Серьезные мужики приходят, склоняются к окошку выдачи, смиренно просят: Абдулла, дай еще порцаечку! И Абдуллаев решает — дать порцаечку, или погодить!

Сложились определенные отношения с Абдуллаевым и у Гоши. Однажды Гоша послал Жужгова в хлеборезку за добавкой. Абдуллаев, конечно же, Жужгова послал. Обиженный нечутким отношением к своему посланцу, Гоша пошел разбираться — вышиб ногой запертую изнутри дверь хлеборезки, ногой же опрокинул Абдуллаева на пол и, присев на корточки, провел с хлеборезом воспитательную беседу. Абдуллаев, забившись под дальний стеллаж и глотая потекшие от страха сопли, пообещал исправиться. И исправился.

В общем, Полторацкий, склонялся к положительному решению. Увидев на следующее утро хитрую физиономию замполита, Игорь окончательно решил: надо идти в хлеборезку. Старшина этому сообщению обрадовался, а Браташ огорчился:

— Жаль терять такого специалиста! Но вообще это правильное решение — в противном случае замполит тебя просто сожрет. Он же вообще с цепи сорвался, вся ТЭЧ от него плачет. Даже до меня докопался — заставляет конспекты по политподготовке писать. А я, между прочим, университет марксизма-ленинизма окончил!

На следующий день Полторацкий перешел в хлеборезку.

Тетя Женя и «маленький Ташкент»

В общей сложности в солдатской столовой кормилось в две смены около восьмисот человек. Это значит, что три раза в день надо разрезать примерно по двадцать лотков хлеба (в лотке — четырнадцать буханок, каждая буханка режется на двадцать кусков). Кроме того, на завтрак и ужин выдается сахар и масло (в обед дается сладкий кисель или компот). Это значит, что нужно отмерять каждому по четыре кусочка сахара-рафинада и по пятнадцатиграммовому кусочку масла (масло штампуется специальной формовкой). На каждый день из штаба ОБАТО хлеборезу выдается строевой список — сколько в каком подразделении людей. По этой строевке хлеборез выдает продукты. Вот и все нехитрые дела.

Из орудий производства — широкий нож-резак, круглый точильный камень, весы, холодильник, стеллажи для лотков с хлебом, длинный стол. Все это сосредоточено в одной маленькой комнатке — собственно хлеборезке. К ней пристыкована еще одна, совсем малюсенькая комнатка с кушеткой, тумбочкой, двумя табуретками и вешалкой. Здесь хлеборез, так сказать, живет.

Столовая работает в две смены. Первая смена: завтрак — 7.00, обед — 13.00, ужин — 19.00. Вторая смена принимает пищу на час позже. Столовая — одноэтажное длинное деревянное здание с большими окнами, оштукатуренное и окрашенное в характерный для строений поселка желтовато-коричневый цвет. Внутри столовая предельно лаконична — три ряда столов на десять человек и длинные скамьи. С одной стороны зала — хлеборезка, с другой — варочное отделение, почему то называемое «центром», с подсобными помещениями. Сбоку — мойка и сушилка посуды. В пристрое — кладовые и кочегарка. Руководит столовой ее начальник прапорщик Шилов. Впоследствии Полторацкий удивлялся — а какие, собственно, функции выполняет прапорщик Шилов? Живьем его Полторацкий видел всего раза три.

В столовой работают три гражданских поварихи — тетя Женя, Люба и Варя. Люба и Варя — обычные тостушки-поварихи средних лет, а вот тетя Женя очень колоритна — худющая пожилая мегера, пылающая к солдатам лютой ненавистью. Заводится Женя с четверти оборота и орет до тех пор, пока не устанет. Просить у нее добавки бессмысленно. У Жени имеется юная дочь Оля, весьма симпатичная особа. У солдата, оскорбленного Жениными криками и категорическим отказом выдать добавку, нет лучшей возможности получить сатисфакцию, нежели сказать: «Женя, я твою дочку вые…!». Это святотатство неизменно вызывало у Жени натуральную истерику.

Единственного, кого Женя уважала из солдатского племени — это, конечно же, Полторацкого. Игорь покорил слабое женское сердце с первого же знакомства. Тогда, помнится, Полторацкий степенно подошел к окну раздачи, обворожительно улыбнулся и произнес сочным басом:

— Здравствуйте, глубокоуважаемая Евгения Ивановна!

Женя недоверчиво зыркнула на джентльмена из-под замусоленной косынки.

— Пришел, как говорится, представиться! Я, видите ли, здесь недавно, и сейчас знакомлюсь с наиболее выдающимися людьми гарнизона!

— Чего надо?

— Ну, так вот, мне сразу же по прибытию в гарнизон, сообщили, что на кухне работает поистине очаровательная женщина — Евгения Ивановна Благовещенская! Хочу отметить, что у вас прекрасная, звучная фамилия! А моя фамилия — Полторацкий. Полторацкий Игорь Константинович. К вашим услугам.

Женя была покорена. С таким культурным обхождением она давно уже не сталкивалась. С тех пор и завелась между Гошей и Женей дружба. Кстати, подобную галантность Полторацкий проявил не случайно — он поспорил с Гиддиговым на четвертной, что сможет заслужить благорасположение кухонной фурии. Гоша смог и, соответственно, выиграл пари.

Неизменно вежливый и интеллигентный красавец Полторацкий заинтересовал Женю вот с какой стороны. Женя, рассудив, что лучшего парня в гарнизоне все равно не найти, решила женить Полторацкого на своей прелестной дочурке. Она почему-то решила, что Гоша ухватится за эту идею. Гоша не прочь был ухватиться непосредственно за Олю, но без далеко идущих последствий.

Если говорить о солдатах, то до прихода Полторацкого на кухне властвовала узбекская диаспора. У всех столовских узбеков почему то были русские имена, точнее — псевдонимы. На кухне работали повара Миша и Ваня, а посудником был Сережа. Кроме того, наряд по столовой (двенадцать человек — по двое из разных подразделений, исключая ТЭЧ) почти всегда составлялся из узбеков, и поэтому солдатскую столовую в гарнизоне называли «маленьким Ташкентом».

Первоначальное накопление

Итак, Полторацкий начал «володеть и княжить» в хлеборезном хозяйстве. Для начала он загнал в хлеборезку пяток пахарей из наряда, и те буквально вылизали хлеборезку, истребив дух ее прежнего хозяина. С первого же дня Игорь взял твердую установку на то, что он не стукнет здесь пальцем о палец. И действительно, всю работу делали за него бойцы кухонного наряда. Протесты прапорщиков-дежурных по столовой Полторацкий гасил на корню.

С приходом Гоши в хлеборезку здесь установилась идеальная чистота и строгий порядок. Кончилась солдатская лафа — никому, кроме своих близких друзей и приятелей Игорь добавки не давал. Сразу же стали накапливаться сэкономленные продукты. К концу первой рабочей недели у Игоря набежало два килограмма лишнего сливочного масла, не говоря уже про менее ценный сахар. Игорь, недолго думая, стал менять профицитные продукты на промтовары. Например, командировочные моряки, разгружавшие на станции продукты для своих дальних гарнизонов, получали доппаек в обмен на летние тельняшки — майки, которые затем продавались сухопутным фраерам по червонцу за штуку. В итоге за первый месяц работы Гоша наварил почти три сотни рублей только на масле.

Маслом бизнес не исчерпывался. По указанию Полторацкого повара ежедневно вносили в «фонд голодающих матросов» по банке тушенки и две банки сгущенки. Все это добро в комплекте затем обменивалось на настоящую тельняшку (с рукавами). Полноценный теплый тельник стоил уже пятнадцать рублей. Вот вам еще 450 рублей в месяц. Так Гоша стал настоящим богачом.

Народный контроль

Как-то после обеда, когда сытый Полторацкий валялся на кушетке и читал свежую прессу (Маджидов регулярно доставлял ему «Правду» и «Красную звезду», а также иллюстрированные журналы «Советский воин», «Знаменосец», «Крылья Родины», «Авиация и космонавтика», «Советское военное обозрение» и «Зарубежное военное обозрение»), в дверь хлеборезки постучали.

— Кто там?

— Комиссия народного контроля! Откройте!

— Какая еще комиссия!

— Народного контроля! Открывайте немедленно!

— Какого контроля?

— Народного! Откройте сейчас же, я требую!

— Кто требует!

— Капитан Щеглов!

— Капитан Щеглов, а у вас есть полномочия, документы соответствующие?

— Есть, откройте, вам говорят!

Щеглов принялся долбить в дверь ногой.

— Эй, Щеглов, полегче!

— Открыть немедленно! Или я вызову патруль и коменданта гарнизона!

Полторацкий поднялся с кушетки и открыл дверь. У входа стоял зеленый от злости Щеглов, оргинструктор политотдела полка. Чуть поодаль расположились другие члены комиссии — малознакомый прапорщик из батальона ОБАТО, какая-то цивильная женщина и… рядовой Бегичев. Писарь, которого привлекли из-за его расчудесного почерка, смущенно улыбался. Улыбнулся и Полторацкий.

— Здравствуйте, товарищи! Предъявите вашу ксиву, пожалуйста!

Капитан протянул Игорю листок бумаги. Полторацкий прочел отпечатанный на машинке текст за подписями Варфоломеева и Бондарева.

— О-кей. Ну и что же вам угодно, капитан Щеглов?

— Нам нужно взвесить продукты! Пустите!

— Не пущу!

— Почему?

— Не имею права. У меня четкая инструкция — внутрь хлеборезки никого не пускать! Пройдите медосмотр у врача, оденьте спецодежду — тогда пожалуйста!

Насчет спецодежды Полторацкий не врал — на нем была отутюженная белая поварская куртка.

— Что за ерунда? Какая инструкция?

— Инструкция — это не ерунда, товарищ капитан, а нормативный документ, в отличие от вашей сомнительной цидульки. Инструкция определяет важнейшие вопросы гигиены и санитарно-эпидемиологической безопасности! Сейчас вы мне занесете синегнойную бактерию, палочку Коха, стрептококковую инфекцию, потом гарнизон вымрет в мучениях, а мне отвечать?!

— А…

— Никаких «а», «бэ» и «цэ»! Инструкция, батенька! Не верите мне — спросите у начпрода лейтенанта Назарова. Нет, вы пойдите и спросите у Назарова — можно ли травить советского солдата стафилококком? И он таки вам ответит!

— Хорошо, мы не зайдем в вашу «неприкосновенную» хлеборезку. Несите продукты сюда.

— Куда?

— Вот сюда, на этот стол.

— Не могу — стол грязный, санитарно не обработан.

— Бегичев, солдата из наряда сюда, с водой, тряпкой и хлоркой!

Бегичев нерешительно потоптался. Гоша облегчил его участь.

— Ну, чего стоишь? Капитан приказал. Выполняй, Бегичев.

Бегичев привел посудомойщика со всем необходимым скарбом. Солдат тщательно вытер стол.

— Так что вам привести сюда, товарищи инородные контролеры?

— Весы.

— И все?

— Продукты.

— Какие?

— Масло и сахар.

— А хлеб?

— Хлеб не нужно.

— Как это не нужно? Хлеб всему голова! Будет хлеб, будет и песня! Как это — без хлеба?

— Хватит болтать! Весы, сахар и масло — быстро все сюда!

— Ничего я вам не принесу! Носильщика нашли, шустряки!

Щеглов побагровел, сглотнул слюну, сделал глубокий вдох и достал из папки листок бумаги.

— Значит так! Если через минуту здесь не будет продуктов, я готовлю протокол!

— Готовьте, если вам так хочется.

— Вы отказываетесь принести продукты?

— Да, отказываюсь.

— Почему?

— Вы мне не внушаете доверия.

Щеглов махнул рукой и принялся диктовать Бегичеву:

— Протокол о факте проверки наличия продуктов в хлеборезке солдатской столовой. Комиссия народного контроля в составе капитана Щеглова, прапорщика Туровича, рядового Бегичева и служащей Советской армии Усольцевой при проверке установила, что хлеборез… Напомните вашу фамилию и звание.

— Плохо знаете личный состав полка, товарищ Щеглов, а еще в политотделе работаете. Рядовой Полторацкий, к вашим услугам.

— Полторацкий, вы понимаете, что этот протокол — юридический документ?

— Ну, естественно!

— А вы понимаете, что по нему вы можете быть привлечены к дисциплинарной и даже уголовной ответственности?

— Понимаю — не дурнее паровоза.

— Тогда почему вы отказываетесь принести продукты?

— Я уже говорил об этом. Повторяю — я не доверяю вашей комиссии.

— А может быть, у вас нет этих продуктов?

— Может, и нет.

— А где же они?

— Со склада еще не привезли.

— Когда привозят продукты?

— В шестнадцать часов. График завоза продуктов находится в варочном отделении.

— Бегичев, принеси график!

Бегичев принес искомую бумажку. Щеглов внимательно ее просмотрел.

— Ну что ж, все правильно! Чего же ты здесь дуньку валял, Полторацкий?

— Для вас, может, и Дунька, а для меня — инструкция!

— Ну ладно. Протокол мы должны заполнить в любом случае. Бегичев, пиши: «Нарушений не обнаружено. Продукты отсутствуют ввиду того, что их не привезли со склада. Подписи, дата». А о вашем вызывающем поведении, рядовой Полторацкий, я доложу начальнику ТЭЧ.

Вечером, после ужина, в хлеборезку (она на этот раз была открыта) мягкой кошачьей походкой вошел заместитель командира ОБАТО майор Щербина. Он выгнал ползающего по полу камбузника с тряпкой и присел на кушетку к Полторацкому.

— Куда ты дел масло, боец?

— Все раздал по норме.

Майор вытащил из кармана протокол комиссии.

— У тебя после обеда должно оставаться как минимум пять килограммов масла и десять килограммов сахара. А тут написано, что у тебя в хлеборезке ничего нет. Куда дел продукты? Продал, сменял? Знаешь, как это называется? Хищение государственной собственности! В тюрягу захотел?

Игорь засмеялся.

— Эх, товарищ майор, и вы туда же! Я уже просто со счета сбился — столько вдруг охотников развелось меня посадить. Только вы меня в тюрьму не посадите. В худшем случае вы посадите меня на губу. Ну, чисто теоретически — полгода дисбата. А в тюрьму пойдет бедный лейтенант Назаров как материально ответственное лицо. А вы за ослабление должностного контроля получите либо строгий выговор, либо предупреждение о неполном служебном соответствии.

Щербина в задумчивости пожевал густые усы.

— Да, хорошенький подарочек мне сделал старшина Охримчук! Вот что, Полторацкий, завтра ты перебираешься в пекарню — будешь работать там. И без разговоров, иначе пойдешь в дисбат! Будь здоров.

Так началась новая яркая страница в армейской биографии рядового Полторацкого.

Через дорогу от ЦК

Гарнизонная пекарня находилась на главной площади «солдатской» части поселка, в окружении роты охраны, санчасти и ЦК (было в гарнизоне и такое солидное учреждение — центральная котельная). Внутри пекарня состояла из трех помещений — жилой комнаты, склада муки и рабочего зала. В зале помещались дежа с тестомесом (здоровый чан с двухлопастной лапой на электроприводе), стойки для хлебопекарных форм, парилка (отсек возле отопительных труб для создания высокой температуры и лучшей всхожести теста) и большая печь с люльками. Печь работала на дровах, топилась снаружи, из небольшой кочегарки.

Традиционно в пекарне работали только представители Кавказа. Доминировали армяне и чеченцы. Основателем армянской пекарской династии был полулегендарный Ашот Саркисян, который, по преданиям, на заре восьмидесятых годов собственными руками перестроил перевалочную базу для привозимого из города хлеба в настоящую гарнизонную пекарню. Себе в команду Ашот набрал, естественно, одних армян. Через пару лет в монолитную общину вклинился чеченец Ильяс Халилов, и пекарня стала двуязычной. Потом появились представители других национальностей, но кавказский критерий соблюдался строго. Пекари подбирались по определенным критериям, главными из которых были борзость, чистоплотность и трудолюбие.

К моменту прихода в пекарню Полторацкого там трудились Гайк Аветисян, черноморский армянин из-под Туапсе, Джамал (в просторечии Джон) Алиханян — армяноговорящий курд (езид) из Ноемберянского района Армении, а также Ризван Гайсултанов — чеченец из горного аула близ Шатоя. Аветисян числился в батальоне связи, Джон — в командировочной стройроте, которая возводила новее здание котельной, Ризван — в центре боевого управления. Со всеми пекарями Гоша ранее был знаком. Игорю предложили на выбор две профессии — либо пекарь третьей смены (в пекарне делалось по три выпечки в день, и за каждую отвечал один из пекарей, а остальные ему помогали), либо кочегар-истопник.

— Вообще-то, я хочу быть начальником пекарни, но так и быть, выбираю топку.

Вольный стрелок

Так Полторацкий стал кочегаром. В первый же день, он, призвав пекарей, очистил кочегарку от сваленных туда огромных древесных кряжей и навел там идеальный порядок. Работа его отныне строилась так — с утра Игорь накладывал полную печку дров, раскочегаривал ее добела с помощью топочного мазута, поставляемого из ЦК, и целый день ходил вольным стрелком-фрилэнсером.

Немного о быте пекарей. Гайк и Ризван ночевали в своих родных подразделениях, Джон до прихода Полторацкого «проживал» на диване в комнате отдыха. Гоша, выдавив езида с шикарного дивана («Мне до полка ходить дольше, чем тебе до стройроты»), стал полноправным хозяином пекарни — и дневной, и ночной.

Стены комнатки, где отныне обитал Гоша, были расписаны незабвенным Ашотом. Над входом был нарисован обрамленный национальным армянским орнаментом натюрморт — железный узкогорлый кувшин, чеканное блюдо и чаша, наполненная персиками, виноградом и миндалем. На стене напротив входа красовался древний армянский символ — башня Аленберд и крылатый лев с горящими глазами. Стену над окошком украшали вычурные вензеля, стилизованные кресты и крупная надпись «Ашот» на армянском языке. Полуметровые буквы были оформлены узорными виньетками. Стену напротив окна украшал горный пейзаж — долина, село, горная речка, поля, валуны, хачкары (камни с выбитыми на них крестами) и две горные вершины — Сис и Масис. В этой живописной комнатке пекари проводили практически все свободное время — ели, пили, играли в карты и нарды. По субботам и воскресеньям исправно ходили в Дом офицеров — смотреть кино.

В рацион пекарей входили щедрые дары солдатской столовой, продукты из магазина и местного подсобного хозяйства, а также все то, что разгружалось на станции Кирк-Ярве командировочными моряками. Алкоголя было тоже вдоволь — дрожжи имелись в изобилии, эти дрожжи выдавались на руки гражданским лицам, те гнали дома самогон и приносили его в пекарню во фляжках. В принципе, пекари могли бы гнать первач и сами, но опасались майора Щербину. Майор приходил в пекарню каждый день и тщательно шмонал по всем укромным уголкам, приговаривая «Найду самогон — выгоню из пекарни!».

Кстати, про безошибочный нюх Щербины рассказывали удивительные вещи. В частности, однажды он шел по коридору аэродромной роты, выложенному по стенам деревянными панелями, и вдруг остановился, вынул из кармана перочинный нож и отколупал одну из панелей. Под панелью открылась укромная ниша, в которой стояла бутылка водки, которую Щербина немедленно изъял.

Джон был наркоманом. Из дома ему присылали анашу, которой он делился с Гайком. Резван и Гоша курить траву категорически отказались.

Группа захвата

Солнце ходило по эллипсу. Ночи не было. В четыре часа утра (или ночи) солнце стояло под углом 45 градусов к земле. В поселке было жарко, в пекарне — вдвойне. Пекари ежедневно ходили в баню или в душ при ЦК, а по ночам купались на близлежащем озере, где у костра собирались представители наиболее анархистских подразделений — моряки, строители, пожарники и хозяйственники. Купались все, кроме Джона, который не умел плавать и боялся воды. После тяжелой затяжной зимы все это казалось Полторацкому курортом. Гоша раздобрел, округлился и приобрел ровный «средиземноморский» загар.

Как-то ночью в пекарне раздался требовательный звонок. Гоша проснулся, но дверь открывать не пошел. Звонок повторился. На этот раз он сопровождался стуками и пинками в дверь.

Гоша соскочил с дивана, открыл дверь и увидел четверку вооруженных воинов, одетых в пятнистые комбинезоны.

— Здоров спать, пекарь! Хлеб давай!

— А кто вы такие, чтобы вам хлеб давать?

— Не видишь, что ли — десантура на учениях. Жрать охота! Тащи хлеб, а то сами возьмем! Давай бегом, мудила!

— Сейчас принесу.

Гоша натянул штаны, влез в сапоги, намотал на левую руку солдатский ремень. Выйдя на улицу, он сразу же ударил стучавшего в лицо. Не дожидаясь, пока среагируют остальные, Игорь звезданул близстоящего солдата ременной бляхой. Третьего Игорь свалил пинком в пах, четвертого потряс хлестким ударом в челюсть. Уже лежачих Игорь для надежности дополнительно оглушил, потом снял с отдыхающих ремни с амуницией, сдернул с плеч рюкзаки и собрал автоматы. Все это Игорь закрыл в пекарне, надел китель и ремень, взял в руки автомат, присоединил к нему заряженный магазин и принялся приводить в чувство потерпевших. Когда десантники очухались, Гоша построил их в колонну по одному.

— Прямо шагом марш! Без фокусов, а то стрелять буду! Примочу к чертовой матери — мне похрену!

Десантники не дергались, а наоборот, шли медленно, пошатываясь и запинаясь.

— Эй, рахиты, а ногу кто держать будет? Левой, левой, раз, два, три!

Десантники пошли в ногу.

— Отмашку рук, доходяги! Носок вытягиваем, каблук поднимаем на двадцать сантиметров от земли!

Странная процессия дошла до гауптвахты, где Гоша вызвал дежурного по караулам.

— Что за спектакль, Полторацкий? Кто это?

— Не видите — диверсанты, шпионы империализма!

— Кончай п…деть, говори по делу!

— Если по делу, то это хулиганствующее незаконное вооруженное формирование, причем не из нашего гарнизона.

— Откуда автомат?

— У них отобрал.

— Автомат давай сюда и иди в дежурку составлять рапорт. Задержанных — в камеру! Утром разберемся.

Десантники скрылись за глухой железной дверью, а Гоша, кратко описав случившееся на тетрадном листке, вернулся в пекарню досыпать.

Защищая социалистическую собственность

Утром посыльный из штаба ОБАТО вызвал Гошу к комбату. В кабинете, помимо комбата Коробкина, сидели Щербина и десантник с перевязанной головой. Комбат прорычал:

— Полторацкий, как ты осмелился поднять руку на офицера? Да еще с ремнем, с бляхой? Совсем, что ли, нюх потерял?

— Товарищ майор, он не представился, а на камуфляже знаков различия нет. А если он офицер, то кто ему дал право ночью ломиться в пекарню, оскорблять военнослужащего и угрожать ему физической расправой? А я, между прочим, рискуя здоровьем, защищал социалистическую собственность!

— Куска хлеба пожалел для брата-десантника?

— Да, пожалел! Вот сидит ваш заместитель — спросите у него, можно ли хлеб разбазаривать? Он скажет — нельзя. Вежливому безоружному брату-мореману днем нельзя, а наглому вооруженному брату-десантнику ночью можно? Так, что ли?

— Что скажете, Щербина?

— В общем и целом он прав, товарищ комбат. Это ведь партизанщина какая-то, непорядок.

Коробкин потер коротко стриженую голову.

— Вы, товарищ лейтенант, сами виноваты. Будем считать, что вам просто не повезло. Кроме того, хочу заметить, что даже во время учений в полном объеме действуют советские законы и общевоинские уставы!

— На учениях нужно проявлять инициативу и смекалку.

— Вот вы и проявили, и нарвались на принципиального бойца. Будем считать, что инцидент исчерпан. Даю бортовую машину, она вас довезет до места дислокации. Дополнительная медицинская помощь вам требуется?

— Нет, спасибо, товарищ майор.

— Где ваше оружие?

— У него все осталось. Еще один автомат на губе.

— Полторацкий, где их оружие и вещи?

— В пекарне.

— Неси все сюда, и побыстрей!

— Невозможно, товарищ майор! Автоматы, причиндалы, радиостанция, четыре здоровых вещмешка!

— Хорошо, за вещами они заедут. Щербина, покорми людей и организуй им машину.

Через час к пекарне подъехал бортовой грузовик. В кузове сидели десантники — изукрашенные и злые. Полторацкий выбросил за дверь вещмешки и оружие. Десантники, забрав амуницию, не досчитались фляжек, котелков, фонарей и компасов.

— Верни вещи, гондон!

— Может, вам еще и хлеба вынести? Скажите спасибо, что я ваши автоматы вернул, а не в озере утопил! Валите отсюда, вы мне уже надоели, в натуре!

Десантники в кузове угрюмо замолчали.

Люди едут отдыхать

Одной из постоянных тем разговоров в пекарне были любовные похождения Гайка Аветисяна. Жил он на гражданке у самого Черного моря, в курортной зоне, так что проблем с женщинами у него не возникало.

— Придешь на танцплощадку в какой-нибудь санаторий, пригласишь телочку, потом базар-вокзал, ля-ля-три рубля, трешь-мнешь, и она — твоя. Нет, конечно, говорить, что ты местный, ей нельзя — они местных боятся, их администрация воспитывает: не связывайтесь с местными, они сплошь бандиты, хулиганы и насильники. Ну, я в таких случаях говорю, что я из Москвы. У меня сестра в Москве, я к ней почти каждый год ездил в гости, так что город знаю.

— Гай, не пи…и! У тебя на роже написано, что ты армян!

— Нифига у меня не написано. Я телкам говорю, что я еврей.

— Ну и что, верят девушки?

— А как же! Я специально несколько словечек выучил для убедительности.

— Например?

— Мазл тов! Азохен вэй! Майне цорэс! Цудрейтер коп! Киш мин тухес, шлемазл!

— А что это означает?

— А хрен его знает.

— И как же ты представляешься чувихам? Шмуль, Мойше или Борух?

— Зачем? Представляюсь Гришей.

— А если тебя какой-нибудь приятель встретит и поздоровается: «Барев дзэс, Гая-джан!» Что будешь делать?

— Нет, у нас так не принято. Если парень с приезжей телкой гуляет, мы делаем вид, что с ним незнакомы.

— Допустим, ты — интеллигентный еврей Гриша из Москвы, и тебя никто не разоблачил. Где в этом случае происходят сексуальные оргии?

— Варианта три. Самый удобный и простой — у нее в номере. Самый неудобный, зато романтичный — в парке, на травке. На худой конец — у друзей на хате (я говорю, что отдыхаю дикарем и остановился на квартире).

— А вот, допустим, познакомился ты с клевой девчонкой, но она не хочет идти с тобой ни в номер, ни на травку, ни на хату. Допустим, она антисемитка, и с евреями не дружит. Или ты ей не понравился. Или твой интеллектуальный уровень ее не удовлетворил. Или она глубоко морально-устойчивая девушка. Твои действия?

— У меня обломов не бывает.

— Что, ни разу тебя по бороде не пускали?

— Ни разу. Я сразу вижу, кто даст, а кто нет.

— Вслед за Станиславским говорю: «Не верю!».

— Можешь верить, можешь не верить, мне по барабану. Просто ты не врубаешься, где я живу — на черноморском курорте! К нам люди со всего Союза отдыхать едут! Люди едут от-ды-хать!

Баня с «розочками»

…Банный день. После помывки распаренные пекари облачались в чистое белье. В баню вошли шестеро солдат со стройбатовскими эмблемами. Полторацкий их не знал — командировочные строители постоянно менялись. По виду все шестеро были типичными отсидентами. Вскоре это подтвердилось — мужики разделись и обнажили густо наколотые тела. Один из экс-зеков, высокий худощавый парень с полным ртом золотых зубов, развесив одежду по всей вешалке, небрежно бросил Полторацкому:

— Эй, подвинь свои шмотки!

— Чего?

— Того!

Приблатненный стройбатовец смахнул с вешалки китель Полторацкого и повесил на освободившееся место свои грязноватые штаны. Игорь поймал китель на лету, аккуратно положил его на скамейку, и молча врезал по золотым зубам отсидента. Блатной упал и заскулил. На шум из соседнего отсека заглянул его соратник, который быстро оценил обстановку, издал сакраментальный крик «Наших бьют!», и был тут же повален на пол кулаком Полторацкого. Прискакали четверо оставшихся полураздетых разбойников.

— Кто тут самый деловой? — задал вопрос зэковский предводитель.

Вместо ответа Игорь пнул его сапогом в живот. Бугор упал плашмя на скамью. Трое оставшихся кинулись на Игоря, но тут вмешались другие пекари. Через несколько секунд все дисбатовцы лежали на полу. Первым очнулся самый старший (и самый страшный — настоящий Кащей Бессмертный), который кряхтя прошкандыбал в предбанник, откуда вернулся с двумя пустыми бутылками. Затем Кащей шмякнул бутылки об радиатор и медленно пошел с «розочками» на Ризвана.

Гайсултанов вынул из кармана нож и пошел навстречу. Лицо чечена было спокойным, но правую щеку бил нервный тик. Кащей уяснил диспозицию, отбросил «розочки» и помог покоцанным дружбанам подняться и одеться. Квелые стройбатовцы ушли из бани, не помывшись.

Стукач и аллах

Через пару дней Ризван снова отличился. После обеда он затащил в пекарню испуганного солдата.

— Вот, смотрите, пацаны, этот пидор меня застучал.

— Когда, за что?

— Давно, год назад, мы тогда еще духами были. Однажды в наряде я его отпи…ил, а он на следующее утро меня застучал. Меня — на губу, семь суток дали, хотели вообще в дисбат упечь. Земляки меня отмазали, а потом в пекарню взяли. А этого гондона на точку запрятали, на четырнадцатый километр. Ты чего с точки слез? Смерти захотел?

— Ризван, извини! Слабину дал по духовщине, командир роты говорить заставил. Ну, прости!

— Будем считать, что я тебя простил. Теперь проси прощения у аллаха. Вставай на колени!

Боец встал на колени, Ризван повернул его лицом к востоку.

— Кланяйся и стучи лбом об пол! Ты же стукач!

Солдат стал бить поклоны и легонько прикладываться лбом к кафелю.

— Сильнее стучи, стукач! Еще сильнее!

Теперь бедолага бился лбом со всей силы.

— Еще! Еще! Еще! А теперь иди сюда!

На лбу стукача вскочила напухшая красная шишка. Ризван снял с пояса солдатский ремень и с силой прижал бляху к воспаленному лбу. На лбу четко отпечаталась и налилась кровью пятиконечная звезда.

Мясная промышленность

В один прекрасный день недалеко от пекарни раздались автоматные очереди.

— Рота охраны тренируется, — предположили пекари.

Это была не рота охраны. Через полчаса в пекарню пришел подписывать ведомости лейтенант Назаров… с автоматом на плече. От лейтенанта пахло порохом.

— Это вы стреляли? — спросил Полторацкий.

— Я.

— А что, начпроды тоже огневой подготовкой занимаются?

— Я быков забивал на коровнике.

— Быков? Из автомата?

— Да, а что? Очередь в голову — и все, труп!

— Какой вы жестокий, оказывается!

— Мне людей кормить надо! Мясо ведь каждый день жрете!

— И сколько же бедных животных вы планируете угондошить?

— Двенадцать голов. Одного производителя оставим, а двенадцать — забьем.

Этого счастливчика-производителя Полторацкий знал лично. Как-то однажды он заприметил коров, пасущихся возле пекарни. Гоша, в принципе, был не против крупного рогатого скота, но тут одна из коров опорожнилась прямо под окнами пекарни. Гоша взял палку и стал прогонять буренок. Животные покорно пошли прочь, но одна особь осталась. Полторацкий подошел к здоровой красно-коричневой телятине и узрел, что это не корова, а бык.

— Эй, вали отсюда! — крикнул Полторацкий и шлепнул палкой по филейной части животного. Бык неторопливо развернулся и пошел на Полторацкого. Гарнизонный производитель рыл и загребал землю копытом, грозно мычал, пускал пар из ноздрей и мотал головой не хуже испанского быка на корриде. Глаза у агрессивной скотины наливались кровью. Гоша испугался. С буйными животными он ранее не сталкивался.

Бык приближался. Гоша отступил еще на шаг, поборол страх и стал ждать агрессора. Он решил пойти на принцип: кто, в конце концов, хозяин в гарнизоне — Полторацкий или этот чертов бык? Кто он такой, этот бычара, чтобы Полторацкий от него бегал? Игорь занес палку над головой. Грозная скотина размеренно приближалась. Два метра, полтора, метр… Бах! Палка опустилась на бычью башку промеж крутых рогов. Бык мотнул головой. Гоша отскочил назад и повторил удар. Бык дернулся, но не остановился. Гоша жмякнул быка в третий раз. Раздался оглушительный треск — сломалась палка. Бык остановился, замотал башкой и обиженно замычал. Гоша рубанул воздух обломком палки и заорал:

— Канай отсюда, сука! Яйца отрежу!

Бык попятился, развернулся и побрел догонять остальное стадо. Гоша ликовал.

— И так будет с каждой скотиной, которая вздумает срать у пекарни!

Боевой лейтенант

Но вернемся к лейтенанту Назарову, который готовился к очередному убийству мирных животных. Полторацкий подкалывал:

— Значит, товарищ лейтенант, теперь вы будете самым боевым офицером в гарнизоне! Еще бы, двенадцать быков завалить — не шутка! Пора вам на прикладе автомата делать зарубки — скольких за день укокошили! А потом вас как отпетого мокрушника пошлют в Афганистан — мочить душманов!

Назаров предпочел не ввязываться в щекотливую дискуссию и пошел к выходу. Вскоре раздалась новая очередь. Ризван молча вышел из пекарни и направился к коровнику. Гоша решил тоже посмотреть на бойню — он никогда не видел, как забивают скотину.

Ребята пришли на коровник. Под навесом скотного двора лежал привязанный за ноги бык с раздробленным черепом. Кровь заливала все вокруг, но бык был еще жив — отчаянно мычал и дергал туловищем. Лейтенант перезаряжал магазин.

— Вы чего пришли? Делать нечего?

— Нечего, товарищ лейтенант.

— Ну, раз нечего, смотрите! Живучие они твари! Весь магазин выпустил, а ему хоть бы что!

Лейтенант вскинул автомат, и тут Ризван не выдержал.

— Стойте, товарищ лейтенант! Нельзя так!

— Ты чего, Гайсултанов?

Ризван вытащил из кармана нож, подошел к быку, присел на корточки, примерился и всадил лезвие под лопатку. Бык дернулся и обмяк. Ризван быстрыми точными ударами отсек быку голову. Хлынула потоком кровь. Когда кровь сошла, Ризван с Гошей перевернули быка на спину. Ризван сделал на бычьих ногах надрезы и принялся свежевать тушу. Работал он быстро и качественно — на шкуре не оставалось ни волоконца мяса. Содрав с туши шкуру, Ризван сделал разрез на животе, вытащил раздутый желудок, печень, почки и остальные внутренности. Через пятнадцать минут работа была закончена. В качестве гонорара Полторацкий потребовал кусок вырезки.

— И надо еще член с собой взять! — Ризван крутанул длинным, как шланг, половым органом убиенного быка.

— Это еще зачем? — округлил глаза Назаров.

— Как зачем? Аветисяну в подарок!

— Ты, Гайсултанов, не муди. Остальных быков поручаю тебе. Завтра приступаешь к работе.

На обратном пути Ризван рассказывал:

— Я в нашем ауле был лучший резчик. Все знали — младший Гайсултанов лучше всех скотину забивает. Вот мой брат быка или барана забьет — мясо невкусное получается, а я забью — пальчики оближешь! Легкая рука у меня. Но у этого быка все равно мясо невкусное будет — слишком долго забивали. И стоял он неправильно.

— А как правильно?

— Головой на восток.

— А зачем это?

— Как зачем? Там Мекка, священная Кааба.

В пекарне, увидев принесенное мясо, Джон спросил у забойщиков:

— А почему яйца не принесли?

— Могли х… принести, как раз для твоей задницы!

— Ну и дураки! Яйца — самое вкусное у быка!

Значки в ассортименте

С приближением осени витаминный стол бравых пекарей существенно разнообразился. На станцию эшелонами приходили дыни, арбузы, яблоки, груши, виноград. Все это великолепие разгружалось командированными моряками и отправлялось на машинах в отдаленные военно-морские гарнизоны, не имевшие сухопутного железнодорожного сообщения. Толика южных плодов перепадала и пекарям — яства приносили благодарные моряки в обмен на хлеб. Пекарня благоухала фруктами. В запасной деже громоздились арбузы, заполнявшие огромный чан с верхом, более нежные дыни лежали на затемненных стеллажах, яблоки и груши хранились в огромном фибровом чемодане, виноград лежал в объемистом эмалированном бачке.

Красивая жизнь сильно изменила Полторацкого. Он все реже появлялся в гарнизоне в форме, предпочитая надевать короткие матросские сапоги (так называемые прогары), штаны военных строителей (они, в отличие от обычных хэбешных галифе, в бедрах узкие, а в коленях и икрах широкие, то есть имеют покрой обычных гражданских штанов), футболку и изобиловавшую молниями и кнопками техническую куртку, которая после многочисленных стирок напоминала джинсовую. Пилотку Гоша не носил, чтобы не отдавать честь (впрочем, он не отдавал честь и будучи в головном уборе).

В пекарне Игорь вплотную занялся серьезным бизнесом. От продсклада толку было мало — Игоря там интересовали только сахар и дрожжи как ингредиенты для приготовления самогона. А вот вещевой склад сулил большие перспективы. Игорь совместно с солдатом-вещевиком Струком разработал и осуществил план максимального обогащения с минимальным риском. Гешефт делался исключительно на солдатских значках. Их на складе были горы. Исчезновение даже тысячи значков не вызывало ни у кого ни малейшего беспокойства. Струк приносил Игорю маленькие белые коробочки со значками, а Полторацкий лично или через торговых агентов реализовывал их в гарнизоне.

Выбор был широк: Игорь мог предложить заинтересованному потребителю значок парашютиста-десантника (15 руб.), гвардейский значок (15 руб.), «Мастер» (15 руб.), «Отличник ВВС» (15 руб.), «Отличник СА» (15 руб.), «Воин-спортсмен» (10 руб.), «I класс» (10 руб.), «ВСК» (военно-спортивный комплекс) — «1 разряд» (10 руб.), «II класс» (5 руб.), «ВСК — 2 разряд» (5 руб.).

Страсть к различным цацкам у советского солдата ничуть не меньше, чем у Леонида Ильича Брежнева. Неудержимая тяга иметь все возможные солдатские награды особенно возрастает ближе к дембелю. Считается, что чем больше висюлек болтается на дембельской груди, тем почетнее и солиднее будет его путь на родину, тем радостнее его встретят дома. Да и потом будет что показать — вытащит бывший солдат форму из шкафа и скажет: «Вот, смотрите, как я служил!».

Шарик под кожей

Ближе к дембелю Гайк решил проделать с собой изуверскую операцию — по зековской технологии загнать под кожу члена плексигласовый шарик. Цель — «чтобы женщины с ума сходили». Операцию проделал стройбатчик-отсидент Вася Летов. Он вымыл руки с мылом, подержал в кипящей воде лезвие перочинного ножа и выточенный на токарном станке шарик и торжественно произнес:

— Член на лавку!

Гайк положил на табуретку тряпку, а на нее — свой приличных размеров агрегат. Вася оттянул двумя пальцами кожу и резко проткнул ее ножом (Гайк охнул). Затем «хирург» взял шарик, ловко затолкал его в образовавшуюся дырочку и сдвинул подальше от пореза. Крови не было.

— Все, операция закончена! Для быстрого заживления ранки рекомендую содовые ванночки. Можешь стрептоцидом присыпать — тоже сойдет.

Так Гайк Аветисян стал «шаровиком». Правда, заживление ранки шло не очень гладко, кожа вокруг пореза вспухла, воспалилась, ранка болела и не затягивалась. Мнительный Аветисян ходил бледный, испуганный, проклинал себя, Васю Летова и плексигласовый шарик, поминутно доставал член и пялился на болячку, каждый час делал содовую ванночку и присыпку стрептоцидом. Помогало плохо.

— Видишь, Аветисян, довела тебя антисанитария! Вот подожди, отрежут тебе твое хозяйство! — увещевал Полторацкий.

— Ох, калирис калох! — сопереживал Джон.

— Надо в санчасть сходить, — советовал Ризван. — Сначала вылечат, потом на губу посадят.

Через несколько дней рана начала заживать. В честь чудесного выздоровления Аветисян и Джон обкурились анашой до полного одурения. Чтобы привести «плановиков» в чувство, Полторацкому пришлось выволакивать их на свежий воздух и долго хлестать по щекам.

Оля и боевая тревога

Но вернемся к женскому вопросу. Как-то раз, возвращаясь из цековского душа, Гоша встретил Олю — дочку поварихи Жени.

— Здравствуйте, Оля! Давно не виделись.

— Здравствуйте. Теперь мы уже долго не увидимся.

— Отчего же?

— Я поступила в торговый техникум. Сдала все экзамены на пятерки. Завтра уезжаю в город.

— А почему ты не пошла в кулинарный техникум — так сказать, по стопам матери?

— Не люблю готовить.

— Как так! Такая девушка — и не любит готовить? Это неправильно. Сейчас ребята, особенно военнослужащие вроде меня, предполагая жениться, перво-наперво смотрят, как невеста готовит. Путь к сердцу солдата лежит через желудок — Наполеон сказал!

— Плевать я хотела на Наполеона!

— Да, для советской девушки-комсомолки Наполеон, конечно, не авторитет. Счастливой учебы, Оля!

Через час, ближе к полуночи, Оля неожиданно пришла в пекарню, молча протиснулась мимо удивленного Игоря, по-хозяйски присела на диван в комнате отдыха.

— Как интересно! Я здесь ни разу не была! Кто это нарисовал? Ты?

— Служил здесь такой парень Ашот, армянин — он раздраконил.

— А ты тоже армянин?

— Нет. Неужели похож?

— Похож. Сам черный, нос большой, глаза карие, грудь волосатая.

— Нет, я не армянин. Я… еврей.

— Как интересно! Первый раз в жизни вижу живого еврея! Никогда бы не подумала, что такой парень — и еврей! Значит, маманя хочет выдать меня замуж за еврея.

— Что, по-прежнему хочет?

— Да, хочет.

— А ты?

— А я не хочу замуж! Пока, во всяком случае. Выключи свет!

Игорь, который уже примерно сообразил, что к чему, выключил электрическое освещение, но через задернутые шторы в комнату все равно проникал мутноватый свет: августовские ночи в Заполярье — белые. Оля быстро скинула одежду и нырнула под одеяло, Гоша последовал за ней. Девушка взялась за дело профессионально — чувствовался большой практический опыт. Полторацкий не удержался и спросил:

— А мама знает про твои увлечения?

— Конечно, знает!

Оля оперативно привела Игоря в состояние полной боевой готовности, и…

И вдруг тишину спящего поселка прорезал рев сирены. Сколько гудков? Если два, то все нормально, это значит «Дежурная смена — в воздух!» (патрулирование НАТОвских истребителей над нейтральными водами). Но нет — раздается три гудка! Боевая тревога! Точно, ведь еще днем штабные всезнайки предупреждали — в полночь объявят тревогу! Сирена не унималась и давала строенные гудки с интервалом в пять секунд.

— Оля, одевайся, быстро!

— Игорь, ты успеешь!

— Ты чего, не врубаешься? Ты же гарнизонный человек, должна знать — сейчас сюда прибежит вся продслужба, здесь пункт сбора! Люди сегодня спать не ложились, ждали сигнала!

— Пока наши люди очухаются, можешь разик засадить!

Полторацкий выругался, чего раньше не позволял себе при женщинах, соскочил с дивана и стал одеваться.

— Я сказал — быстро напяливай шмотки! Сеанс окончен! Наверстаешь в городе!

Оля, презрительно надув губы, с одеванием не спешила.

— Ты что, хочешь, чтобы нас застукали, дурында? Быстрее шевелись! Даю тебе полминуты! Не оденешься — голой на улицу выкину!

Оля резко ускорила темп. Надев туфли, она направилась к двери.

— Куда!? Там уже куча народа! Иди за мной!

Игорь провел Олю через рабочий зал и открыл боковое окно, выходившее на пустырь. Под окном рос густой кустарник.

— Прыгай!

Оля забралась на подоконник, спрыгнула, присела в кустах, осторожно выглянула — вокруг никого не было.

— Все, беги домой! Привет тете Жене и торговому техникуму!

Полторацкий едва успел закрыть окно, как практически одновременно появились лейтенант Назаров, пекари, трудноуловимый начальник столовой прапорщик Шилов и вся столовская братия. Потом все гуртом пошли на продсклад, где в грузовик наспех накидали несколько мешков с крупой, после чего машина уехала на дальнюю точку. Пекари завалились спать, через час их растолкал начпрод и распустил по подразделениям. Тревогу отбили, вернувшуюся машину разгрузили столовские узбеки.

Немного южного солнца

О Наташе Игорь теперь вспоминал редко и без прежней пронизывающей боли. Прекратились и сны, в которых Полторацкий ловит ускользающую Наташу, сжимает ее в объятиях: «Оказывается, ты никуда не уехала!». Понемногу Игорь пришел к выводу, что отъезд Наташи — наилучший вариант и для нее, и для него. Полторацкий продолжал любить Наташу, но его любовь стала тихой, спокойной и негромкой.

Примерно таким было душевное состояние Игоря в тот памятный день (вернее, вечер), когда в пекарне раздался робкий звонок. Отложив газету, Полторацкий пошел открывать. За порогом стояла женщина. Красивая. Если быть точным — очень красивая.

— Здравствуйте! Извините меня, ради бога! Видите ли, мне нужно немного дрожжей — пироги собралась печь. Извините, пожалуйста, мне, конечно, не следовало вас беспокоить, но просто в гарнизоне хронически нет дрожжей, и мне посоветовали обратиться к вам. Это, конечно, очень неудобно…

— Проходите, пожалуйста!

— Мне так неудобно!

— Ничего, ничего! Вы обратились точно по адресу! Только сюда, и никуда более!

— Но вы, наверно, не имеете права?

— Ничуть, смею вас уверить! Одна из наших задач — оказание услуг населению.

— Неужели!

— Именно так! Сюда, пожалуйста!

Женщина вошла в комнату отдыха. Увидев разноцветные картины, она округлила глаза.

— Не удивляйтесь! Это, так сказать, продукт стилизованного народного творчества. Помните у Франсуазы Саган — «немного солнца в холодной воде»? Так вот, это все — немного благодатного южного солнца в нашем холодном северном крае! Вам нравится?

— Да, красиво. А кто это рисовал?

— Ваш покорный слуга! Да, извините, я не представился! Игорь.

— Ирина.

— Очень приятно! Пожалуйста, присаживайтесь!

— А почему вы нарисовали здесь горные пейзажи? Это ваша родина?

— Не совсем. Видите ли, Ирина, это Армения, древняя земля Айастан! Я был там не так давно и остался на всю жизнь покорен ее суровой, но чудесной красотой — красотой гор, камня, древней архитектуры, обычаев, традиций, и наконец, богатейшей культуры: танцев, живописи, музыки! Скромный и непритязательный звук дудука — это древнейший армянский национальный инструмент — до сих пор ласкает мое эстетическое чувство! А Егише Чаренц! Аветик Исаакян! Ованес Туманян! Сильва Капутикян! Арам Хачатурян! Фрунзик Мкртчян! Тигран Петросян! Иван Баграмян! Это круто!

— А что означают эти иероглифы?

— Это «Игорь» по-армянски.

— Вы талантливый человек.

— Спасибо! Но если честно, я впервые попробовал себя в жанре фрески.

— Это фреска?

— Конечно! Живопись масляными красками по сырой штукатурке.

— Никогда бы не подумала! Прямо как в Италии! Честное слово, я совсем не ожидала встретить в пекарне такого просвещенного человека! Я даже немного боялась сюда идти! Вы, видимо, художник?

— В некотором роде — да. Но сейчас, я, увы, всего лишь хлебопек. Зато, будь я художником, я вряд ли смог предоставить столь необходимые вам дрожжи! Минуточку!

Игорь выскочил в зал и вернулся с полной трехлитровой банкой дрожжей.

— Ой, зачем так много?

— Ирина, не отказывайте мне, свободному художнику, в удовольствии сделать вам скромный подарок! На ваших завтрашних пирогах жизнь не кончится. Это югославские гранулированные дрожжи длительного хранения, они не портятся. Это самые лучшие дрожжи, от них тесто всходит как сумасшедшее. Кроме того, дрожжи — отличное лекарство, применяемое при заболеваниях крови, кожи и нарушении обмена вещей. Хочу надеяться, что вас эти болезни (тьфу-тьфу) минуют.

— Спасибо большое! Сколько я вам должна?

Игорь скорчил самую обиженную рожу из всех, которые только имел в своем мимическом арсенале. Он присел на диван и всплеснул руками.

— Ирина, ну что вы такое говорите! Прошу вас — ни слова о презренном металле!

— Извините, Игорь, я не хотела вас обидеть!

— Все, замяли тему. Пойдемте, я вас провожу.

— Зачем? Не нужно.

— Ирина, я не могу отпустить вас одну! Уже ночь, а наш гарнизон, увы, отнюдь не райский сад.

— Да, но…

— Никаких «но»! Пойдемте! Заодно и банку вам донесу. Она тяжелая.

Квартира 93

Вышли на улицу, стали подниматься по дороге в «офицерскую» часть гарнизона. Игорь нарочно шел очень медленно — надо было обо всем обстоятельно поговорить с Ириной. Информация — основа и стратегии, и тактики. Отступаться от красавицы, оказавшейся в зачуханном поселке, Полторацкий не собирался. Несколько раз Гоша легонько поддерживал Ирину под локоток (ямка, бугорок, лужица, лесенка). Ирина руку не отдергивала.

Как Игорь не растягивал удовольствие, но добрались до места все равно очень быстро — в поселке Кирк-Ярве больших расстояний не существовало. Остановились возле «гостевого» подъезда самого высокого и престижного жилого дома поселка (в обиходе его называли «стоквартирным»). Здесь жили гарнизонные командиры, летчики и несколько «блатных» семей — короче, местная элита. Половина одного из подъездов использовалась в качестве гостиницы.

— Спасибо вам огромное, Игорь!

— Не стоит благодарности! Если вам понадобиться что-нибудь еще — смело заходите ко мне в пекарню в любое время суток! Сочту за честь оказать любую посильную услугу!

— Спасибо! Дрожжами вы меня обеспечили, похоже, на всю жизнь, так что мне теперь в пекарне уже ничего не нужно. Лучше уж вы сами заходите.

— А где вы живете, осмелюсь спросить?

— Вот здесь, на четвертом этаже, квартира 93.

— Насколько я знаю, здесь расположены квартиры для командированных?

— Да, мы и есть командированные.

— Кто это мы?

— Мы с мужем. До свиданья, Игорь! Спокойной ночи!

День воздушного флота

В течение всех последующих дней мысли Игоря крутились исключительно вокруг Ирины. Ужасно хотелось зайти к ней в гости, но мучили сомнения: удобно ли? Вчера только пригласила (и то расплывчато), а сегодня, глядишь, уже объявился. Не солидно как-то. Кроме того — муж. Хотя, с другой стороны, и у Наташи тоже был муж, но разве это мешало? Ничуть.

Интересно, а кто он, Ирин муж? Приехали они недавно, иначе Игорь наверняка приметил бы такую яркую женщину. Итак, кто же муж — летун, технарь или проверяющий? Военные в командировку жен не берут. Впрочем, и гражданские тоже не берут. Может быть, Ирина командированная, а муж — при ней? Маловероятно. Работают в одной конторе, на каком-нибудь авиазаводе? Это возможно, но внешность Ирины мало соответствовала образу работницы авиационной промышленности. В общем, интрига.

Игорь бросил работу («Без меня справитесь, оглоеды!») и пошел в библиотеку Дома офицеров. В тиши читального зала Игорь, опершись локтями о подшивку журнала «Советский воин», напряженно думал: «Зачем она мне? Командированная, замужем… Она уедет, а я останусь здесь службу тащить — вот тебе и душевная травма! В общем, я стал влюбчивым и сентиментальным идиотом. Нет, тут должен быть красивый солдатский роман — смачный флирт с еще более смачным итоговым адюльтером. И ничего более! Ничего более! Запомните это, гражданин Полторацкий! Но за дело надо браться серьезно, причем, начинать надо сегодня же. Время дорого — возможно, она уже скоро уедет. Кстати, очень даже может быть, что все грандиозные планы рухнут как карточный домик, и останется гражданин Полторацкий со своим большим шнобелем! Поэтому надо быть готовым к облому, но и веру в победу терять нельзя!».

Игорь тщательно подготовился к вечернему визиту — сходил в баню, побрился, погладил спецовку, начистил до блеска ботинки. Теперь надо подумать о подарке. Лучший подарок женщине — цветы. Игорь внимательно обследовал близлежащую сопку. Среди множества растений не было ничего похожего на приличные, презентабельные цветочки. Были грибы и ягоды, которые пекари пожирали ежедневно, и в больших количествах. Загнать, что ли, на сопку духовскую команду и принести трехлитровую банку какой-нибудь морошки или брусники? Нет, не пойдет — не тот случай. Кстати, а какой мы имеем случай? Вчера был День воздушного флота — главный гарнизонный праздник, наряду с 23 февраля и апрельским Днем войск ПВО. Вот вам и повод!

Полторацкий решил, что для такого дела при отсутствии цветов нужны три вещи — приличная коробка конфет, бутылка водки (с муженьком выпить) и бутылка какого-нибудь пристойного вина для Ирины. Игорь пошел в автороту и изложил задачу сержанту Бубнису — преемнику ушедшего на дембель Юстинайтиса. Бубнис молча прошел в оружейную комнату, достал из укромной нычки и вручил Гоше — «винт» пшеничной водки емкостью 0,75 литра и бутылку красного болгарского вина «Монастырская изба». Затем Полторацкий отправился в гарнизон, купил там солидную коробку конфет и торт. Ближе к вечеру Игорь оделся в свою пижонскую техничку, надушился мужскими духами «Фламинго» и тщательно причесался.

Инженер и журналистка

Через несколько минут Гоша с легким душевным трепетом нажимал кнопку звонка квартиры 93. Дверь открыла Ирина. Она была одета по-домашнему — мужская рубашка с закатанными рукавами, простая юбка, кухонный фартук.

— Здравствуйте, Ирина! Извините за визит без предуведомления. Воспользовался предложением и осмелился посетить вашу временную резиденцию. Впрочем, если мой визит неуместен, я готов откланяться, без обид.

— Нет, что вы, все в порядке. Пожалуйста, проходите.

Игорь снял ботинки.

— Можно попросить тапочки? Я, видите ли, привык ходить в тапочках — солдатская привычка.

— А вы одевайте Сережины! Подойдут?

— Да, конечно! Спасибо!

Игорь прошел в комнату.

— Познакомься, Сережа, это Игорь!

Сережа оторвался от телевизора, встал с кресла и пошел навстречу Полторацкому. Да, такой парень, несомненно, подходил красавице Ирине — высокий, крепкий, плечистый. Фигурой похож на Полторацкого, только постройнее. Плакатное лицо типичного ударника коммунистического труда. Мужчины пожали друг другу руки. Игорь, как и положено при встрече с конкурентом, что было силы сжал протянутую Сережину кисть. Полторацкий выжимал динамометр до ста килограммов, поэтому лицо ударника слегка исказилось.

— Игорь Полторацкий.

— Сергей Пелагейченко.

— Очень приятно, Сергей… Как вас по батюшке?

— Зачем этот официоз? Просто Сергей.

— Ну, тогда меня просто Игорь Константинович!

Новые знакомые рассмеялись.

— Значит так, дорогие товарищи! Вы, наверно, в курсе, что вчера весь советский народ и все прогрессивное человечество отмечали День воздушного флота СССР — наш профессиональный авиационный праздник! Так вот, предлагаю сегодня, хоть и несколько запоздало, его отметить!

Игорь жестом фокусника извлек из пакета и поставил на стол две дефицитные бутылки. Для гарнизона, где царил горбачевский сухой закон, это был сильный жест. Затем Игорь достал коробку конфет и преподнес их Ирине, а торт вручил Сергею.

— Игорь, зачем такие подарки?

— У нас, авиаторов, большое торжество, а какой же праздник без подарков?

— Так ведь получается, что надо праздничный стол накрывать!

— Безусловно!

Через полчаса на столе стояла более-менее приличная закуска. Гоша разлил вино и водку, провозгласил тост:

— Я, право же, в растерянности: что важнее — День воздушного флота, или факт нашей встречи? Памятуя слова старика Монтеня о том, что самая большая ценность в мире — роскошь человеческого общения, я все-таки рискну провозгласить первый тост за наше приятное знакомство!

Чокнулись, выпили, закусили. Второй тост был провозглашен за День воздушного флота, потом за здоровье присутствующих, потом за мир во всем мире.

— Ребята, расскажите о себе — кто вы, откуда, как здесь очутились? Или это секрет, военная тайна?

— Да нет никакой тайны. Мы из Киева. Поженились недавно, в апреле — свадьба была аккурат в день чернобыльской аварии. Я работаю на военном заводе инженером. Сюда меня послали на два месяца на доработку техники, привез целый контейнер электронных блоков, сейчас ставлю их на самолеты. Ира — журналист, работает в республиканской молодежке. Взяла аванс под серию очерков о солдатской жизни и службе, письмо редактора к командиру части и махнула сюда, вслед за мужем — ну, прямо декабристка! Приехали мы пять дней назад. С размещением повезло — как семейной паре дали квартиру для высоких гостей.

— Скучновато у нас здесь?

— Да, в общем, все нормально, только прохладно. Конечно, после Киева это просто дыра, но с другой стороны — радиации меньше.

— Правильно рассуждаешь, Сережа! Я чертовски рад знакомству! Честно признаться, я не ожидал встретить в нашем заштатном гарнизоне таких отличных ребят! Причем, подчеркиваю, цивильных!

— Мы тоже не ожидали встретить здесь таких продвинутых солдат!

— А я не солдат, а начальник пекарни. Это прапорщичья должность.

— А ты чем до армии занимался?

— Учился.

— Где?

— В вузе.

— В каком?

— В гуманитарном.

Анкетных вопросов Гоша очень не любил. Не будь Ирины, он бы ответил этому плакатному инженеру (не хватает только белого халата и кульмана) гораздо жестче.

— Ты знаешь, Сережа, Игорь замечательно рисует! — почувствовав напряженность, вмешалась Ирина.

— Серьезно? А что он еще умеет делать?

— Еще я умею печь вкусный хлеб, — натянуто улыбнулся Игорь.

— Угостишь? Здешний магазинский хлеб — полное дерьмо!

— Угощу, не вопрос.

— Выпьем пшеничной водки, закусим пшеничным хлебушком…

Игорь встал.

— Спасибо за компанию, друзья мои! Я, пожалуй, пойду.

— Как это «пойду»? А чай с тортом?

— Извините, мне пора. У меня — распорядок дня, отбой-подъем, все строго по уставу. Чай попьем в следующий раз.

Путеводная звезда

На следующий вечер Игорь зашел к молодоженам с двумя буханками свежего, еще горячего хлеба. Хлеб произвел фурор.

— Ты сам его пек? — спросила Ирина.

— Конечно. По спецзаказу, только для вас.

— У тебя просто хлебопекарный талант! Все, с сегодняшнего дня я буду есть только твой хлеб! Пусть я ожирею, но я буду поглощать его беспрерывно! Обеспечишь?

— Конечно, обеспечу, без вопросов.

Ребята попили чай, съели Ирины пироги, благодаря которым состоялось знакомство, и торт. За чаем Игорь спросил:

— Ирина, как продвигается сбор материала?

— Пока, увы, никак. Сначала пробивалась к командиру полка, но он все время занят — то полеты, то командировка, то рыбалка. Звонила начальнику политотдела Бондареву, он меня принял, но ничего вразумительного не сказал. По-моему, он не хочет, чтобы я совала нос в гарнизонные дела. Правда, он обещал дать мне своего инструктора, чтобы тот все мне показал и рассказал, только вот один инструктор сейчас в отпуске, а второй уехал на всеармейскую конференцию групп народного контроля. Конечно, кое-что рассказал Сережа, кое-что женщины в поселке, но все равно информации крайне мало. Сегодня опять звонила Бондареву, он сказал, что завтра приедет с конференции этот инструктор, забыла его фамилию, вот тогда, мол, все и организуется.

— Инструктора зовут капитан Щеглов?

— Да. Ты его знаешь?

— Сталкивался по работе. Но Щеглов в качестве путеводной звезды тебе не подойдет. Твоим Вергилием на кругах гарнизонного ада должен быть я. Я знаю здесь все и вся, лучше любого Бондарева, и уж тем более Щеглова. Завтра я прихожу сюда в восемь-ноль-ноль. Поедем на экскурсию!

Экскурсия по гарнизону

На следующее утро Полторацкий появился, как и обещал, ровно в восемь часов утра. Сережа уже ушел, а Ирина собиралась в дорогу, стоя перед зеркалом в прихожей. Игорь залюбовался ее изящными движениями.

— Не усердствуйте слишком, мадам! Вы и без косметики избыточно красивы, прямо как иностранная шпионка!

У подъезда Игоря и Ирину ждала «буханка».

— Как прикажете это понимать, рядовой Полторацкий?

— Автомобиль выделен командованием автороты для выполнения особо важного учебно-боевого задания! Поехали!

Маршрут поездки пролегал через ангар ТЭЧ, стоянку эскадрильи, инженерный пункт управления, расположение дежурной смены, командно-диспетчерский пункт и авиазаправку. Затем Игорь организовал демонстрационный показ очистки аэродрома — прогон тепловой машины по рулежке. После этого, изрядно проголодавшись, молодые люди пообедали в поварской комнатке солдатской столовой. Пищу принесли не в зажиренных алюминиевых мисках, а в фаянсовых тарелках.

— Кушай на здоровье! Самый лучший способ проникнуться солдатским духом — порубать из общего котла!

Ирина с сомнением посмотрела на жидкий суп с оранжевыми кругляшами жира и клейкую овсянку бурого цвета.

— И вы это едите?

— А как же! Кое-кто даже по две порции.

— А живот потом не болит?

— Душа болит. И сердце.

— По тебе не скажешь, что ты плохо питаешься.

— Хочу напомнить, что я работаю в продслужбе.

После обеда экскурсия продолжилась. Ирина увидела гауптвахту (тюремный антураж губы подействовал на журналистку угнетающе), караульное помещение (хотя это и запрещено по уставу), автопарк, пожарное депо, службу ГСМ, санчасть, лазарет, прачечную, котельную, солдатский клуб, библиотеку, казарму полка и роты охраны. Одновременно Игорь объяснял Ирине армейскую специфику — от устройства самолета до военно-стратегической обстановки на Северо-Западном театре военных действий.

Демократия и диктатура

Ближе к вечеру состоялась встреча с рядовым составом ТЭЧ. Началось с того, что когда Полторацкий с Ириной зашли на третий этаж, где располагался кубрик ТЭЧ, дневальный подал команду «Смирно!».

— Из-за кого это он подал такую команду? Неужели из-за меня? — спросила Ирина.

— Вообще-то при появлении штатских такая команда не подается. Исключения — генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель Президиума Верховного совета СССР, председатель Совета министров СССР и… Ирина Пелагейченко! Дневальный ужасно рад твоему приходу!

ТЭЧ, только что вернувшаяся с ужина, расселась в кубрике на расставленных табуретках. Игорь подбоченился.

— Товарищи бойцы! Сегодня у нас в гостях находится корреспондентка украинской республиканской молодежной газеты Ирина Николаевна Пелагейченко. Ее интересуют жизнь и быт советских солдат, славных авиаторов Кирк-Ярве. Посему прошу честно и полно отвечать на все поставленные вопросы. Так, сейчас мы организуем репрезентативную выборку. Лада и Минибаев, наш боевой сержантский состав — сюда, поближе. Володя, Ваха, Ростислав, Маджидов, Жужгов — давайте тоже поближе. Из молодых — вот ты, Белоконь, сидай сюды, это земляк ваш, Ирина Николаевна. Видите, Ирина Николаевна — перед вами представители разных призывов и разных национальностей. Ну, а теперь, ребята, расскажите Ирине Николаевне о своем житье-бытье. Посмелее, пожалуйста, поактивнее!

Инициативу сразу же захватили Володя и Турчанинов. Кокетничая и соперничая друг с другом, они принялись наперебой рассказывать Ирине о своей солдатской службе. Иногда в их рассказ неумело встревал Лада — он тоже хотел пообщаться с красоткой. Шустрый карась Белоконь, наоборот, пытался расспросить Ирину о том, «як живе ридна Украйна». Ваха впился в прелестную корреспондентку горящими глазами и смотрел в упор до тех пор, пока не увидел угрожающий Игорин кулак. Только тогда чечен опустил глаза долу. Ирина записывала страницу за страницей своего объемистого блокнота.

— Вы все очень интересно рассказываете, ребята! Вот такой вопрос у меня — как здесь обстоят дела с неуставными взаимоотношениями, так называемой дедовщиной?

Повисла неловкая пауза. Пришлось отвечать Игорю.

— Видите ли, Ирина Николаевна, конечно, у старослужащих есть определенные привилегии ввиду их большего опыта, знаний, умений, навыков, выучки, а также воинского мастерства. Но главная проблема все же не в мордобое, а в системном попрании наших прав. Страна уверенно идет к демократии, а наша доблестная армия по-прежнему представляет собой образчик тоталитарного строя. Какие там права человека, какой там гражданский контроль! В двухтысячном гарнизоне нет ни одного представителя гражданской власти, даже милиционера нет, хотя тюрьма есть (гауптвахта, вы ее видели). Командир гарнизона — царь, бог, воинский начальник, мент, прокурор и судья в одном лице. А подразделениями части командуют сатрапы, которые тоже что хотят, то и воротят. Диктатура! Как следствие — дерьмовый культсоцбыт, отвратительные условия жизни, гнусное питание и прочие тяжести и невзгоды воинской жизни. И все мы жертвы этой системы, этого Молоха! Правильно я говорю, бойцы?

Бойцы Игоря единодушно поддержали.

Грамотность — пять, содержание — два

Возвращались домой уже поздно вечером.

— Спасибо тебе, Игорь, огромное! Как здорово, что ты взялся мне помочь!

— Не надо оваций. Как ты себя чувствуешь? Устала?

— Есть немного.

— Кушать хочешь?

— Зверски!

— Ну что ж, тогда продолжим экскурсию.

— Ты что? Я с ног валюсь! Да и поздно уже.

— Ирина, журналисту нужна целостная картина. У нас есть еще два неохваченных важнейших объекта — солдатская баня и родная пекарня. В бане сейчас моется караул, так что мы туда не пойдем, а вот в пекарню заглянуть стоит — посмотреть, что там и зачем. Заодно я тебя и покормлю.

Отпустив машину, Игорь провел Ирину в пекарню (пекари уже разошлись по своим ротам), кратко объяснил техпроцесс и сварганил нехитрый ужин: салат, яичница, жареная картошка с грибами, кофе с бисквитом, засахаренная морошка и арбуз.

— Роскошно! Где ты все это берешь?

— Напоминаю: я работаю в продслужбе. Кроме того, я отвечаю гостеприимством на гостеприимство, поскольку два вечера подряд я объедал вас.

— Ты меня просто удивляешь, Игорь. Ты всех знаешь, всюду вхож, умеешь общаться, как у нас говорят, «раскрутить человека на разговор». И знаешь, что я подумала: ты бы мог стать отличным журналистом. Ты человек грамотный, контактный, умеешь создать нужную атмосферу, расположить к себе собеседника, вытянуть из него информацию. Я благодаря тебе весь блокнот исписала.

— Кстати, о блокноте. Почему ты работаешь по старинке, без диктофона?

— Ненавижу диктофон, не могу с ними работать — он парализует интервьюируемого. Кроме того, он привязывает к мелочам, частностям, интонациям, дробит общее построение речи. Блокнот — лучшее оружие журналиста!

— Да, «лейка», блокнот, в особых случаях — пулемет.

— Нет, все-таки тебе надо быть журналистом. Ты как школьные сочинения писал?

— Грамотность — пять, содержание — два.

— Почему?

— Я выбирал неправильные темы. Кстати, неправильный выбор темы — большой грех для советского журналиста. Что касается журналистики — ты пока посмотри свежую прессу, а я быстро уберу со стола.

Игорь вытащил из тумбочки ворох периодических изданий.

— Очень кстати! Сто лет уже газет не читала! В вашем гарнизоне нет киоска «Союзпечати».

— Как и многого другого.

— Игорь, ты не дашь мне все это почитать?

— Бери, конечно. Сейчас я тебе заверну.

Игорь упаковал кипу в оберточную бумагу, потом подсел к Ирине и взял в руки ее кисть.

— Знаешь, что я заметил? У нас с тобой инициалы одинаковые — И.П. Говорят, это счастливая примета.

— У меня до замужества был другой инициал.

— И, тем не менее, Ирочка, я расцениваю нашу встречу как очень счастливую примету!

Игорь наклонился и поцеловал Ирину в щеку, потом скользнул губами по бархатистой коже и поцеловал в губы. Ирина не ответила, резко отстранилась.

— Нe надо, Игорь!

— Почему?

— Извини, мне пора!

— Ирина, останься! Прошу тебя!

— Не проси.

— Ну, тогда я провожу.

— Не надо.

— Но, Ирина, не откажи мне хоть в этом, черт возьми!

— Отказываю!

— Ирочка, мы же друзья! Зачем так круто?

— Если ты сейчас же не отстанешь, я ударю тебя по физиономии! До свиданья!

«Дурак, что не жахнул!»

Неудачу Игорь пережил на удивление спокойно. Более того, из-за провала на личном фронте вновь проснулся интерес к работе. С утра Игорь решил расколоть, наконец, огромные древесные кряжи, в беспорядке валяющиеся вокруг кочегарки. Игорь взял штатную кочегарскую кувалду, набор клиньев разной величины и принялся за дело. Через пару часов страшноватые на вид пни метрового диаметра развалились на относительно тонкие, пролезающие в отверстие топки поленья. Тем временем пришел Гайк.

— Гоша, ты мне только одно скажи — с кем это ты вчера целый день по гарнизону болтался? Я прихожу в батальон, а мне говорят: Гоша такую телку снял — обалдеть можно! Невозможно смотреть — глаза болят! Правда?

— Правда.

— Но вот ведь какая лажа получается — весь гарнизон видел, весь гарнизон знает, и только родные пекари ничего не видели, ничего не знают! Ай, жаштам! Ай, пуцэт кунэн! Как некрасиво, как обидно!

— Что ты квохчешь, как курица.

— Просто обидно, Гоша! Нет, ты скажи — кто она? Ты, между прочим, такой скрытный! Вот я совсем не скрытный! Я лично про кого хочешь тебе расскажу, а ты нет! Ну, кто она?

— Журналистка.

— Вай! Откуда она здесь взялась?

— От верблюда.

— Какой интересный верблюд! Последний вопрос: почему ты ее сюда не привел, паразит? Почему нам не показал, а? Совесть у тебя есть? Нет, ты скажи!

— Скажу — не привел я ее сюда, потому что вы некультурные люди. Вы женщин глазами насилуете.

— Слушай, Гоша, а ты ее случайно на жахнул? Только не дергайся, скажи — жахнул? Скажи!

— Не жахнул.

— Почему?

— Повторяю специально для тех, кто в танке: она — журналистка!

— Ну и что? Журналистки — не люди?

— Гайк, или ты сейчас заткнешься, или я тебя с говном смешаю, и скажу, что так и было!

Аветисян замолк, отошел на безопасное расстояние и оттуда выпалил:

— Ну и дурак, что не жахнул! Я бы ее обязательно жахнул! Элементарно!

После обеда Игорь перехватиил идущего на почту Маджидова и вручил каптеру буханку хлеба, завернутую в полиэтиленовый пакет.

— Зайдешь в стоквартирный дом, последний подъезд, четвертый этаж, девяносто третья квартира. Передашь посылку хозяйке или хозяину, и еще оставишь им по одному экземпляру всех центральных газет плюс окружную. На обратном пути зайдешь сюда.

Маджидов вернулся через полчаса.

— Рассказывай.

— Значит так, Гоша. Зашел, звоню, открывает баба…

— Не баба, а женщина.

— Да, женщина, правильно! Открывает женщина, с которой ты вчера в казарму приходил, корреспондентка. Я ей отдаю хлеб и газеты. Она говорит — что это? Я говорю — Гоша Полторацкий передал. Она говорит — не надо. Я говорю — берите, от хлеба отказываться нельзя — грех! От газет тоже нельзя — политически неправильно!

— Молодец!

— Да. Ну вот, она взяла и сказала «большое спасибо». Я сказал «пожалуйста» и ушел. Все.

— Отлично! Будешь ходить к ней с посылками каждый день. Действуй.

Комплексный подход

У пекарей возникли производственные проблемы. Резко похолодало, и надо было срочно утеплять пекарню, чтобы она держала тепло для нормального всхода теста. В рекордно короткий срок пекарня была отремонтирована и покрашена в темную охру с черным смоляным «сапожком», дырки заделаны, паровое отопление отрегулировано, вода из труб спущена, трубы и дымоходы прочищены, вторые рамы и недостающие стекла вставлены. Заодно привели в порядок и интерьер пекарни — покрасили подоконники, рамы, двери и косяки, побелили стены и потолок, окультурили электропроводку, установили лампы дневного света. Пекарня преобразилась — даже сдержанный майор Щербина удовлетворенно цокал языком.

Любивший комплексный подход, Гоша организовал наведение порядка и в захламленном чулане. Оттуда было выброшено не менее тонны мусора, после чего помещение отремонтировали. Майор Щербина, чье обширное хозяйство нуждалось в дополнительных площадях, объявил пекарям устную благодарность и распорядился разместить в бывшем чулане склад для хранения мебели офицерского общежития.

Как-то раз, Маджидов, вернувшийся из очередного похода на почту и в квартиру 93, выдал Игорю, помимо свежей прессы, записку. Игорь развернул свернутый вчетверо тетрадный листок, прочитал лапидарный текст: «Игорь, жду тебя сегодня в гости. Ирина», и стал готовиться к выходу «в свет». Перед уходом Игорь в раздумье лег на диван. А с какой, собственно, стати, он должен идти? Подумаешь, великая радость! Прямо как по Роберту Бернсу: «Ты свистни — собачкой прибегу!» Нет, не дождется госпожа Пелагейченко, чтобы Игорь Константинович Полторацкий перед ней унижался! Не на того напала!

Преисполнившись гордости, Игорь стремительно выскочил из пекарни и чуть ли не побежал к дому Ирины — боялся передумать и повернуть назад.

Когда муж в командировке

Игорь позвонил. Дверь открыла Ирина в нарядном платье.

— Здравствуй, Ирина! Вот, получил приглашение и пришел. Извини, на этот раз без подарка.

— Ничего, все нормально. Подарков и так предостаточно. Спасибо, что откликнулся. Вот твои тапочки.

Игорь зашел. В комнате был накрыт стол.

— Ждешь гостей?

— Все гости уже здесь.

— А Сережа?

— Он подъедет позже. Наливай.

Игорь вскрыл стоявшую на столе бутылку, разлил вино по бокалам.

— За что первый тост?

— За дружбу. За примирение. Мы ведь помирились, не так ли?

— Ну, вроде помирились.

Выпили под несколько нейтральных тостов, поговорили о пустяках, потом еще выпили.

— Смотри, так ведь Сереже ничего не останется. Он не обидится?

— Не обидится.

— Хороший парень.

— Да, очень хороший, и, кстати, очень толковый инженер с карьерной перспективой! Я чувствую себя с ним комфортно и уверенно. Но самое главное — я его люблю!

— Поздравляю. Надеюсь, твое чувство взаимно.

— Да, я его люблю, и он меня любит!

— Ирина, ты счастлива в браке, и я искренне за тебя рад.

— Да, я счастлива! Сережа — просто чудо, а ты — доморощенный гарнизонный донжуан, болван и подонок! Знаешь, почему я тогда ушла?

— В целом догадываюсь.

— Я ушла, потому что я не привыкла к такому обращению! Все мои мужчины обхаживали меня месяцами! Сережа ходил за мной как привязанный четыре года! Четыре! А ты в первый же день полез ко мне своими похотливыми губешками!

— Извиняюсь, но мы к тому времени были знакомы уже трое суток.

— Это мизер!

— Нет, не мизер. Посидела бы ты на губе — поняла бы тогда, как это много — трое суток!

— Ты хулиган, посягнувший на неприкосновенную личность! Мужчины до меня не могут дотронуться без специального разрешения!

— Да, я слышал, есть такие разрешения — в письменном виде, в двух экземплярах, с подписью и печатью профкома. Или ЖЭКа. Или кожвендиспансера.

— Не смешно.

— Где уж мне. Ну, что, Ирина Николаевна, уже ночь на дворе, мне пора. Разрешите откланяться?

— Не разрешаю.

— Почему? Мы ждем Сережу? Кстати, он что-то сильно задерживается. Я уже начинаю сомневаться в том, что он отличный семьянин.

— Сережа со своими блоками уехал на неделю в Озерский полк. Так что оставайся, будешь за него.

— Не буду.

— Ты что, совсем дебил?

— Нет, у меня твердые моральные устои.

— А вот мы сейчас проверим твои устои.

Ирина поцеловала Полторацкого в губы, крепко обняла, прижалась грудью. Гоша вздрогнул, на его лбу выступил пот. Он начал мелко дрожать. Яростно стучало сердце, кровь била в голову, кожа пошла мелкими пупырышками. Ирина положила голову на плечо Полторацкого. Игорь молчал и как заведенный, гладил Ирину по спине. Потом Ирина встала и потянула разомлевшего молодца за собой. Тот шел, прикрыв глаза.

Открыл глаза Гоша уже утром. Ирина лежала на боку, вытянувшись и тесно прижавшись к Полторацкому. Игорь обнимал гибкое горячее тело, красивое даже на ощупь.

Когда Игорь, глупо улыбаясь, пошел в родную пекарню, он столкнулся с патрулем. Знакомый прапорщик и двое солдат из аэродромной роты поздоровались с Игорем, но он их даже не заметил.

— Полторацкий! — окликнул Игоря прапорщик.

— А? Чего?

— Ты почему не здороваешься?

— Извини, Степаныч, задумался. Я вас приветствую, доблестные авиаторы, соколы Заполярья!

Чувак с большой буквы

Пекари были в сборе. Гайк бушевал.

— Что за херня! Я прихожу, а печь не натоплена! Все я должен делать — и печь кочегарить, и хлеб печь, да?

— Не ори, Аветисян, не порть мне настроение.

— И ты мне не порть настроение! Мы тут пашем, а ты болтаешься неизвестно где! Посмотри на время! Уже почти десять часов!

Аветисяна поддержал обкурившийся с утра Джон.

— А что, Гая правду говорит! Ты что, особенный? Мы — старший призыв, мы — Кавказ! Почему мы пашем, а ты балдеешь?

«Все, мир в пекарне кончился» — подумал со скукой Полторацкий. Неожиданно пришел на помощь Ризван.

— Молчать! Разгавкались, щенки! Вы сначала спросите, а потом наезжайте! Может, у человека есть уважительная причина. Гоша, у тебя есть причина?

— Есть. И именно из-за этой причины я хочу закосить от работы, ибо всю ближайшую неделю я собираюсь жить в гарнизоне.

— Где?

— У одной женщины.

— С ночевкой?

— Естественно.

— Ну и ночуй на здоровье! А мы здесь и без тебя справимся.

— Спасибо за проявленную чуткость. Обещаю приходить и помогать.

— Гоша, если не секрет — что за баба? Интересно просто!

— Корреспондентка.

— Ух ты! Это та, которая красива как солнце?

— Да.

— Тогда ставлю тебе одно условие — приведи ее сюда. Мы хоть посмотрим на нее живьем, а она у нас интервью возьмет.

Назавтра Полторацкий привел Ирину в пекарню. Пекари приоделись, навели на объекте образцовый порядок. Не обошлось без казуса. Когда Игорь представил Ризвана, Ирина спросила:

— А откуда вы родом, Ризван?

— Из ЧИАССР.

— А кто вы по национальности — чех или словак?

— При чем здесь чехи и словаки?

— Притом, что они живут в ЧССР.

— Извините, но в ЧИАССР живут чечены и ингуши. Я чечен.

В общем, пообщались живенько. Когда молодые люди ушли, пекари единодушно решили: «баба — супер, а Гоша — чувак с большой буквы».

Черновик в пяти частях

Игорь прочно обосновался у Ирины и наслаждался жизнью. Его беспокоило только одно — досрочный приезд Сережи. Ирина успокаивала:

— Не бойся, Сережа обязательно позвонит перед приездом.

— Почему это он позвонит?

— Он всегда звонит перед приездом.

— Всегда, но не сейчас.

— Нет, он позвонит и сейчас.

— Неужели он ничего не понимает?

— А что он должен понимать?

— Тебя и меня.

— Он не ревнует меня к тебе. Он вообще не ревнивый.

— Не ревнует — значит, не любит.

— Не ревнует — значит, уважает и полностью доверяет. Он всегда говорит: «ревность унижает человека».

— Вот поэтому он и стал рогоносцем!

Как-то раз Полторацкий, увидев, что Ирина села за свою пишущую машинку, не ушел, как обычно, из комнаты.

— Ирочка, ты бы дала мне посмотреть свои зарисовки.

— Это еще черновики.

— Хотелось бы посмотреть черновики.

— Нет, нельзя. Черновики не для постороннего глаза — это закон журналистики. Тем более, они вряд ли тебе будут интересны. Пока это только картинки с натуры, которую ты знаешь гораздо лучше меня.

— Всегда интересен свежий взгляд со стороны. У тебя есть общая концепция материала?

— Есть.

— Доложи.

— Первая часть — общая: природа, заполярная экзотика, сопки, самолеты, энская часть близ границы, провокации проклятого загнивающего империализма. Вторая часть — солдаты: жизнь, быт, служба, боевая учеба, отдых, тоска по дому, надежды и мечты. Третья часть — молодые офицеры: учеба в училищах, распределение, карьера, семьи, сложности, трудности, проблемы. Четвертая часть — партийно-политическая работа: армейский комсомол, общественная жизнь в гарнизоне, военно-патриотическая деятельность, ретроспектива геройской обороны Заполярья, история 16-го гвардейского авиаполка, летчики-герои Великой Отечественной войны — Сафонов, Хлобыстов, Небольсин, Грачев.

— Это еще зачем?

— Не забывай, наша газета — официальный орган ЦК комсомола Украины. И наконец, пятая, заключительная часть: жители гарнизона, молодежь и юношество, размышления об их будущей судьбе. Затем итоговый комментарий командира полка и замполита и заключительное романтически-возвышенное описание здешних природных красот. Ну, еще по тексту перебивки, вставки, фрагменты официальных документов. Общий объем — пять тысяч строк.

— Солидно. В-принципе, схема стройная, но много партийно-политической шелухи, а вот армейского юмора нет вообще. Кстати, для повышения читабельности материала юморок, скажем, в виде армейского фольклора, совсем бы не помешал. Вот, например — как расшифровывается ПВО?

— Противовоздушная обо…

— Неправильно. ПВО означает «полувоенная организация». Или еще вот так: «постой, вдруг отменят» — намек на боевую тревогу.

Древнейшая профессия

Через пару дней, когда у Ирины оформился более-менее связный сюжет, она отдала готовый текст — десяток листков, отпечатанных через полтора интервала — на рецензию Игорю. Полторацкий углубился в изучение материала, и чем дальше читал, тем больше изумлялся. О каком гарнизоне идет речь? «Очаровательный пейзаж, великолепные северные ночи и шелковая лента полярного сияния» (это летом-то!), «разноцветные аккуратные домики», «вежливые подтянутые солдаты», «строгие, но заботливые командиры», «идеальная чистота в казармах», «солдаты все делают сами, уборщиц в армии нет», «рядовой Асламов задушевно рассказал о родном Джизаке», «крепкая дружба, царящая в интернациональном подразделении», «отслуживший полтора года Сторожук заботливо опекает новичка Мухамадиева», «старшина заботится, чтобы его подопечные были одеты, обуты и накормлены», «генеральная уборка в бодром темпе», «уютный теплый кубрик», «строгая уставная дисциплина», «железный армейский порядок»…

Игорь с негодованием бросил листки на стол.

— Ирина, откуда ты это взяла, из какой такой заграничной жизни? Я тебе показывал другой гарнизон, не имеющий ничего общего с этой идеальной картинкой!

— Это смотря какими глазами смотреть! Ты зациклился, тебе здесь все осточертело, а у меня взгляд объективный, ты же сам говорил!

— Отставить базар! Я для чего тебя водил по казармам, для чего показывал все это убожество и рухлядь? Ты же на себе почувствовала, что там холодина, ветер свищет изо всех углов! Жаль, сейчас не зима, когда в казарме плюс пять-семь градусов. А как тебе понравились пахари из аэродромной роты, которые круглые сутки вкалывают на полосе как сволочи? Ты же все видела — круги под глазами от недосыпания, носы заостренные, морды вечно мазутные, чумазые, техничка блестит от керосина! А где описана наша замечательная столовка — рассадник антисанитарии, источник тотального гастрита? Где у тебя все это? Почему правду не пишешь?

— Игорь, по-другому об армии я написать не могу!

— Почему?

— Такова специфика нашей профессии. Я ведь далеко не последняя инстанция. В газете есть строгая иерархия — материал пойдет сначала к заведующему отделом, потом к заместителю редактора, потом к самому редактору. Все они будут читать и править. Потом за дело возьмется ответственный секретарь, главный в редакции специалист «по ловле блох». Одновременно я должна отдать копию материала в лит — это организация, которая…

— Знаю!

— Ну, вот — один экземпляр — в лит, второй — военному цензору. Это обязательно. Материал большой, серьезный, так что для надежности могут послать в копию в ГлавПУР — это структура…

— Знаю!

— Если я напишу что-то лишнее, это будет убрано сразу, на первом же этапе. Чуть-чуть больше вольности — и могут зарубить вообще весь материал! И месяц работы насмарку!

— Ну и пусть! Чем так писать — лучше вообще ничего не писать.

— Но почему же лучше? Матери прочтут этот очерк и хоть немного успокоятся за своих сыновей. Да и ребята охотнее пойдут в армию.

— Извини, но твое вранье не очень убедительно. Кроме того, начитавшись таких статей, люди тяжелее переносят столкновение с жестокой реальностью. А потом все вокруг удивляются — с чего это солдатик себе вены взрезал, с чего это он повесился? Вон был тут один дух — из города Чернобыля, между прочим. Только зашел он в батальонный карантин, только здешнего хавчика отведал, только на него звероподобный сержант гавкнул, так он бритвочку из кармана достал — и по руке! И кровища — фонтаном, еле остановили. Духу жгут накладывают, а он в истерике бьется, орет: «Не хочу оставаться здесь, домой отправьте!» Ему фельдшер ласково так говорит: зачем домой, там ведь радиация. А он: «Лучше я в самом реакторе жить буду, чем здесь!»

— Я бы с обязательно обо всем этом написала, но я в системе, а система диктует свои условия!

— Извини, но это не журналистика, а проституция!

— Ты неоригинален, журналистку с древнейшей профессией сравнивал еще Робеспьер. Правда, буржуазную журналистку.

— А я уж, извини, обижу этим сравнением нашу родную советскую прессу.

— Неужели тебе совсем-совсем ничего в материале не понравилось?

— Нет. Автор — золото, а очерк — говно. Диалектика. Хотя по сравнению с пасквилями газеты «На страже Заполярья» твое произведение — высший класс журналистики.

— Спасибо и на этом. Вот ты упомянул о Чернобыле. Как здесь откликнулись на аварию? Для нас это очень актуально.

— Особо рассказывать нечего. Деньги собрали — у солдат сугубо добровольно (чего с них взять, голодранцев), а у офицеров и прапоров — добровольно-принудительно. Офицеры раскошелились, а прапора жмутся. Тогда Варфоломееев собрал полк на построение, обложил всех пятиэтажным матюгом и сказал: «Товарищи прапорщики, большинство из вас с Украины родом, а вы пятерку жалеете?» Потом прозрачно намекнул, что к несдатчикам у него будет особое отношение. Тогда все сдали минимум по червонцу. А еще у моряков, которые на станции эшелоны разгружают, новую должность ввели — техник-дозиметрист. Как поезд с Украины или Белоруссии приедет, он сразу же со своим щупом кидается вагоны проверять. Один поезд с картошкой завернул обратно. У них с этим строго.

— Все это весьма интересно.

— Да, забавно. Кстати, тот дух из Чернобыля сейчас в психушке. Когда гласность победит вашего ответсека, ЦК комсомола Украины, Главлит, ГлавПУР и военную цензуру, можешь смело об этом написать.

«Челюскин» на льдине

К радости любовников, Сережа вместо одной недели отсутствовал почти две. Со времени «идеологической» размолвки молодые люди не ссорились. Игорь ловил себя на мысли, что из них могла бы получиться образцовая семейная пара. Впрочем, эту мысль он немедленно прогонял прочь.

Поздним вечером в квартире раздался телефонный звонок.

— Игорь, это звонил Сережа с Озерского узла связи. Будет сегодня ночью.

— Значит, мне надо срочно эвакуироваться, а тебе — заметать следы.

— Да.

— Не расстраивайся, Ирина, я тебя буду навещать.

— Да, конечно.

— Э, мать, да ты совершенно деморализована! Выше нос, красавица! Тебе ли плакать? Когда-нибудь это все равно должно было кончиться.

— Да, конечно.

— Ира, не кисни, прошу тебя! Это мне впору горевать — у тебя-то хоть муж есть, а я здесь один, как «Челюскин» на льдине. Но ведь еще не все потеряно! Кто знает, может, в дальнейшем свидимся на гражданке? Киев такой город, что проехать мимо него никак невозможно!

— Ты серьезно?

— А когда я шутил?

— А ты будешь писать мне в Киев?

— Буду.

— Спасибо тебе большое, Игорь! Спасибо за все!

— Что за тон? Мы еще не расстаемся! Жизнь продолжается!

Ниткой по подушке

Подошел осенний приказ. Пекари изрядно выпили по этому поводу, а потом Игорь пошел на «приемку» в ТЭЧ, где всласть отколотил карасей мокрым скрученным ремнем, расстегнул их и поздравил с «черпаковкой». Турчанинов, Колоев и Маджидов подверглись избиению чисто символически, и только от Полторацкого и Гиддигова. Когда стандартная процедура была завершена, у Игоря вдруг появилась свежая идея.

— Внимание, ТЭЧ! Полторацкий возрождает старую, добрую и незаслуженно забытую традицию!

Полторацкий отобрал двух новообращенных черпаков и отдал краткие распоряжения. Через пару минут одетый Полторацкий возлежал животом на своей койке (койка была зарезервирована за ним и пустовала уже больше трех месяцев). Под койкой сидел хилый черпачок, а еще один солдатик встал наготове с толстой скрученной ниткой в руке. Рядом — ведро воды. Полторацкий положил на задницу подушку.

— Давай!

Боец обмакнул нитку в воду и шмякнул ею по подушке.

— Извините, дедушка!

Черпак под койкой истошно заорал, изображая крик от боли. «Ударов» было двенадцать. Пьяный Полторацкий безмятежно улыбался.

— Вот так в приличных частях принимают в деды! Кто хочет — вперед!

Все новоявленные деды изъявили желание принять участие в процедуре.

На следующий вечер пьянство в пекарне продолжилось. Еще бы — сразу трое пекарей стали дембелями! Увы, в самый неподходящий момент появилась заведующая общежитием — жена комполка Варфоломеева.

— Как поживает моя мебель?

— Нормально поживает, Тамара Фоминична!

— Сейчас посмотрим!

Тамара Фоминична тщательно пересчитала имущество и выявила крупную недостачу.

— Игорь, в чем дело?

— Часть в зал унесли, часть в комнату отдыха. Немного мебелишки поварам в солдатскую столовую отдали от щедрот наших. Еще складским ребятам шкафчик-другой подкинули. Подчеркну — на сторону мы отдали только списанную мебель. Вы не волнуйтесь, пожалуйста — если надо, завтра же все вернем в целости и сохранности.

Женщина нахмурилась и ушла. На следующее утро, как только Полторацкий растопил печку и поставил тесто, в пекарню пришел дежурный по караулам.

— Собирайся, пойдешь со мной на губу!

— Как на губу? За что?

— Комполка на семь суток посадил. За какую-то мебель. И еще за пьянку.

— Где записка об аресте?

— Вот, все уже оформлено, только в санчасть сходить.

Игорь переоделся — одел теплое белье, старый ватник, ветхую пилотку, потрепанные кирзачи. Бегло набросал записку, положил на видное место: «Гайк, Джон, Ризван! Меня посадили на губу, на семь суток — приказ Варфоломеева. Гоша».

Забастовка протеста

На неправедный арест коллеги пекари ответили саботажем. Перед обедом хлеборез Касымов закрыл хлеборезку на ключ и скрылся в неизвестном направлении. Перед закрытой дверью на лавочку сел Джон. Когда заготовщики пищи пришли за хлебом, Джон прогнал их выразительным русско-армянским матом. Заготовщики спорить не стали — пекарей в гарнизоне боялись. Затем пришли голодные подразделения, обнаружили отсутствие хлеба и подняли кипеж. К Джону подошли сразу несколько старшин, которым Джон терпеливо объяснил, что пока Полторацкий на губе, хлеба гарнизон не получит. Старшины привели начпрода Назарова. После того, как Джон затопал на лейтенанта сапогами и страшно завращал мефистофельскими зенками, спекся и Назаров. Потом пришел Щербина, привел за шкирку испуганного хлебореза, взял у него ключ, отодвинул присмиревшего Джона, открыл хлеборезку и самолично выдал страждущим необходимое количество хлеба. На ужине ситуация повторилась — выдача шла под строгим контролем Щербины.

Но уже утром новая система дала сбой. Пришедший за хлебом наряд обнаружил пекарню закрытой на ключ. Сообщили Щербине. Он незамедлительно пришел, открыл пекарню своим ключом и констатировал отсутствие пекарей, готового хлеба и его полуфабриката, сиречь теста. Печка стояла холодной, топливо (дрова и мазут) не заготовлено. Щербина прошелся по гарнизону, нашел попрятавшихся пекарей (мы помним, что чутье у Щербины звериное, от него не спрячешься), привел их в пекарню, приказал ставить тесто. Пекари наотрез отказались: «Выпустите Полторацкого — будем печь!» Щербина кричал, матерился, грозил дисбатом и тюрьмой, но пекари были непреклонны. Тогда Щербина объявил об их увольнении, вызвал из автороты хлебовозку и сам поехал в Мурманск за белым хлебом. Вернулся он поздно вечером, очень злой и без хлеба — на городском хлебозаводе Щербину послали, ибо разовых поставок завод не делал, а договоров на оптовую поставку хлеба воинским частям Кирк-Ярве не существовало в природе. Тогда Щербина сунулся в ближайший поселок Мяйве, но и оттуда уехал ни с чем. На следующее утро майор вновь собрал пекарей, восстановил их в занимаемой должности и провел сеанс психотерапии, аналогичный вчерашнему. Все опять закончилось безрезультатно. Тогда майор сдался.

— Хрен с вами, мафиози! Выпущу я вашего ненаглядного Полторацкого! Ставьте тесто на завтрак!

— Когда Гоша придет, тогда и тесто поставим, — резонно заметил Джон.

Щербина матюкнулся и пошел на губу. Гошу выпустили из камеры. Пекари поставили утреннюю выпечку.

Лекарство от тоски

К Ирине Гоша заходил примерно через день. По мере приближения отъезда у Ирины усиливалась депрессия. В канун отъезда Игорь решил устроить Ирине и Сереже полноценный отходняк, для чего получил от Бубниса целый ящик водки. Ирина приготовила плотный ужин, накрыла стол. Прощание проходило под почти непрерывный звон рюмок, всех сильно развезло. Впрочем, Полторацкий этого и добивался — таким образом он решил сгладить тяжесть расставания.

Эксперимент удался. Слез и нервотрепки не было. Утром немного опухший Полторацкий пришел помогать Пелагейченкам собираться и упаковываться, он же тащил тяжеленные чемоданы до автобусной остановки. Ирина держалась молодцом. На прощанье молодые люди обменялись крепкими дружескими рукопожатиями. Ирина шепнула Игорю: «Пиши чаще, а потом приезжай! Обещай!» Игорь энергично мотнул башкой:

— Заметано! Счастливого пути!

Пока Сережа копался с вещами, Ирина быстро поцеловала Полторацкого в губы, и, не оглядываясь, зашла в автобус. Игорь помахал рукой, вернулся в пекарню, практически не закусывая, проглотил поллитра водки и плюхнулся спать.

Пора прощаний

Спокойная жизнь пекарни продолжалась недолго — на этот раз залетели Ризван, Джон и Гайк. Все произошло на удивление нелепо, еще дурнее истории с мебелью. Пекари пошли в санчасть на очередной медосмотр, а потом завернули в магазин, за что начальник патруля, молодой прапорщик, арестовал всех троих (нахождение в жилом городке без увольнительной вроде как запрещено). Троица оказалась на губе, куда незамедлительно явился и Полторацкий.

— Вы что, умом е…лись! Какой-то сраный прапор отвел вас на губу! Что за дела?

— Гоша, он пистолетом грозил! Он вообще какой-то психанутый, с такими связываться нельзя!

Гоша выругался, вернулся в пекарню, собрал кипу теплой одежды, большой пакет жратвы и послал все это с гонцом на губу. Потом он устроил короткое замыкание, сжег пульт тестомеса и лег спать. Утром пришел Щербина.

— Почему не печешь хлеб?

— Я один должен работать за четверых?

— Должен. Ставь тесто!

— Не могу — тестомес сломался.

Щербина проверил, матюкнулся и вызвал электрика. Электрик починил проводку.

— Вперед!

— Хоть вперед, хоть назад! В печке свод обвалился — топить нельзя!

Щербина приказал топить. Полторацкий пошел в кочегарку, обвалил на своде кирпичи и затопил печку. Пекарня наполнилась едким дымом.

— Туши! — крикнул зашедшийся в кашле майор. — Закрой дырку кровельной жестью, потом попробуй по новой.

Полторацкий выполнил поручение, оставив в своде щель, и снова затопил печь предварительно смоченными дровами. Снова дым, гарь, копоть. Щербина решил больше с Игорем не тягаться, и распорядился, чтобы пекарей выпустили. Полторацкий заделал дыру в своде и ритмичная работа пекарни была восстановлена.

А вскоре настала пора прощаний. Уехал домой Ризван, вернулся в родной военно-строительный отряд Джон, находившийся в Кирк-Ярве в командировке, ушел в батальон связи и с головой погрузился в дембельские аккордные работы Гайк. Когда Игорь остался один, Щербина сделал программное заявление:

— Полторацкий, с завтрашнего дня пекарня закрывается и переоборудуется в складское помещение.

— А хлеб?

— Хлеб будем возить из города и выгружать прямо в хлеборезку.

Короче говоря, без работы ты остался в продслужбе. Поэтому иди-ка ты, милый друг, обратно в свою ТЭЧ!

Так Гоша вновь оказался в родном подразделении.

Глава V

Ноябрь — февраль

Член-корреспондент из штаба

После долгого и мрачного предзимья наступила зима — суровая, малоснежная. Метели случались через день. Света становилось все меньше, наступала полярная ночь. ТЭЧ с нетерпением ждала приезда карасей. И вот они приехали — необычно поздно в этом году, уже в ноябре, в канун годовщины Октябрьской революции.

Караси подобрались приличные, многие из них были студентами, призванными в армию из вузов. После недолгого совещания двоих парней из молодого призыва приняли в борзые караси: аварца Дукаева и литовца Гедрайтиса. Дукаев прошел в борзые «по списку кавказской фракции», то есть, по просьбе Володи, а на приеме Гедрайтиса настоял Игорь. На недоуменный вопрос «Зачем нам нужен борзый „немец“?», Игорь ответил, что Гедрайтис — талантливый (играет на гитаре, поет на четырех языках, бойко танцует брейк-дэнс), спокойный, юморной и интеллигентный парень, к тому же студент, выдернутый с третьего курса Вильнюсского госуниверситета. Сельский забияка и драчун Дукаев, напротив, особой интеллигентностью не отличался, поэтому вскоре нажил себе в гарнизоне несколько влиятельных врагов, в частности, авторитетного хлебореза Касымова. Конфликт, едва не перешедший в поножовщину, вышел из-за добавки. Полторацкий счел нужным вмешаться и провести с Дукаевым краткий «разбор полетов».

— Тебе что, еды не хватает, бычара? Еще раз прыгнешь на Касымова — крупно получишь по шее! Кроме того, мне сказали, что ты взял моду тасоваться по гарнизону и искать приключений на свою черную жопу. Так вот: еще раз выйдешь из казармы без моего разрешения — получишь вдвойне!

Слово Полторацкого было для Дукаева законом — никого другого он не признавал, даже своих земляков, включая Володю.

Новым денщиком Полторацкого стал чрезвычайно расторопный карась Руденко. Как и прежние адъютанты, он располагался на верхнем ярусе над Полторацким.

Помимо организационных проблем, Гоша быстро решил и пресловутый «женский вопрос». После двух недель сексуальной гармонии с великолепной Ириной вынужденно холостая жизнь Игоря превратилась в настоящую пытку. Повторялись ШМАСовские скабрезные сны и прочая мутотень. Выручило близкое знакомство с Надей Колесник, работавшей в котельной, располагавшейся возле казармы полка. Непринужденный культурный подход, аккуратные знаки внимания, и уже через неделю Надежда была в полном распоряжении Полторацкого. Конечно, по сравнению с Ириной Надя была грубым суррогатом, но и нее были определенные преимущества. Надя, типичная «одесская шмара» (это была ее собственная квалификация), отличалась острым языком, быстрой реакцией и сексуальной раскованностью. В интимной обстановке Надя позволяла делать с собой такое, о чем Полторацкий применительно к Ирине и думать бы устыдился. Кроме того, Надя была чрезвычайно чувственной, и Полторацкий впервые в жизни столкнулся с тем, что не смог в полном объеме удовлетворить ненасытную женщину. Пришлось неуклюже отшучиваться:

— Сорри, мой стойкий боец уже не справляется, придется вызывать на подмогу член-корреспондента из штаба! (Поясним, что речь идет о хранящемся в штабе сувенире, подаренном делегацией шахтерского Донбасса — огромном, толщиной с милицейский жезл, красном карандаше в виде отбойного молотка с золотой надписью «Горняк»).

Чрезвычайные происшествия

В гарнизоне наступила «черная полоса» серьезных ЧП.

Началось все с самого настоящего международного скандала. Старший лейтенант Цымбалюк, летчик дежурной смены, вылетев на патрулирование F-15, опасно сблизился с ним над нейтральными водами Баренцева моря. Неизвестно, кто стал хулиганить первым (Цымбалюк клятвенно утверждал, что именно американский летчик начал закладывать провокационные виражи и подлетать так близко к краснозвездной машине, что можно было видеть, как этот подонок и идеологический враг приветственно-издевательски машет рукой), но в итоге Цымбалюк поддался эмоциям и пошел на таран противника. К счастью, в самый последний момент Цымбалюк все-таки включил голову и дернул ручку управления на себя. Старлея и американского агрессора спасла только удивительная маневренность «сушки». Самолет, чиркнув крылом по плоскости F-15, круто взмыл вверх, заложил крутейший вираж, несколько секунд пролетел вверх брюхом (Цымбалюк от страха забыл отжать ручку) и стал заваливаться набок. Доблестный летун с трудом выправил машину и благополучно вернулся на родной аэродром. Самолет получил минимальные повреждения — слегка помялось ребро правой плоскости (Полторацкий самолично заделывал эту вмятину — его бросили на подмогу слесарно-механической группе), а вот у американского истребителя напрочь снесло левое крыло, и он еле-еле, на предельно малой скорости, дотянул до запасного аэродрома авиабазы Киркенес.

В итоге Советское правительство получило жесткую ноту протеста от американского госдепартамента, а Цымбалюк — образцовую выволочку от Варфоломеева, беспрерывно матерившего старлея в течение получаса. Затем вспотевший и выдохшийся командир полка устало произнес: «Ракетами надо было его, падлу! Тебе зачем ракеты повесили, целых шесть штук?», и отпустил Цымбалюка восвояси. Оргвыводы последовали на удивление гуманные — старлея, не понизив в звании, перевели в авиационно-техническую службу в соседний авиаполк.

Буквально через пару дней заместитель командира полка по летной подготовке Егура решил посадить самолет, пренебрегая стандартной глиссадой, в фирменном стиле «сухой лист». Уже на самом подлете к полосе Егура не справился с управлением, и самолет вынесло со взлетно-посадочной полосы на кочки. Подпрыгнув несколько раз, Су-27 клюнул землю вислым носом и замер. У самолета заменили кок (носовой колпак), а Егуру убрали из полка с понижением.

После всех этих летных происшествий в гарнизоне стало пропадать оружие. Началось с малого — со штык-ножа. Первую пропажу (в гарнизонном карауле) обнаружили быстро. Приехавший на место Щербина, проявив фирменное чутье, быстро отыскал нож, завалившийся в щель между бортом караульной машины и натянутым брезентом.

Со вторым ножом было сложнее. Во время передачи наряда вновь заступивший дневальный Саитов повздорил со старым дневальным Гулямовым из-за уборки туалета. Пока страшина разруливал конфликт, пропал штык-нож дневального. Сначала пропажу искали в казарме — безрезультатно. Потом сообщили комэску, затем Варфоломееву, организовавщему общеполковые поиски. Вся эта свистопляска Полторацкому быстро надоела, и он, устроив «очную ставку» виновников пропажи, дубасил их до тех пор, пока Гулямов не выдержал, и, брызгая кровью из разбитых губ, признался, что это он взял нож.

— Зачем?

— Чтобы Саитову попало.

— И где ж ты спрятал ножик, падла?

— В спортгородке закопал, под турником.

Гоша отвесил еще несколько штрафных плюх зачинщику скандала и позвал Жужгова.

— Серега, кажется, в спортгородке еще пропажу не искали. Поищи там под турником — может, и найдется.

Недоумевая, Жужгов пошел к турнику, распинал под ним снег, потыкал землю саперной лопаткой, и наткнулся на искомый штык-нож. Назавтра Варфоломеев перед строем объявил Жужгову благодарность и предоставил краткосрочный десятидневный отпуск на родину (поясним альтруизм Полторацкого: слава кладоискателя ему была не нужна, да и в отпуск его бы все равно никто не отпустил). Счастливый Жужгов уехал домой, а в гарнизоне опять пропало оружие — на этот раз пистолет, табельное оружие летчика дежурной смены.

Похитителя вычислили быстро — это был карась из эскадрильи, некий Кизимов. Из города приехали сыщики, перетряхнули личные вещи Кизимова и обнаружили последнее по дате отправления письмо подружки солдата, содержащее, в частности, такую фразу: «Меня достал Володька со своими приставаниями, и я ему дала, прости». У оперативников тут же возникла рабочая версия: «солдат взял пистолет для того, чтобы застрелиться от горя». Соответственно, была дана команда: искать в окрестностях поселка труп. Весь гарнизон с прибывшими на подмогу частями Внутренних войск трое суток прочесывал близлежащие сопки, но труп найден не был. Тогда организовали рейдовые поисковые группы, придав им вертолет Ми-8. Группы дошли до Колы, но опять-таки ничего не нашли. Затем было решено провести сквозной контроль всех праздношатающихся солдат Заполярья. Выявили трех дезертиров и более двухсот незаконно отлучившихся из своих частей, но Кизимова не оказалось и среди них. Тогда поиски перенесли на родину Кизимова — Смоленщину, и места обитания его близких родственников и знакомых. При углубленном знакомстве с биографией Кизимова выяснилось, что перед самым призывом в армию он проходил свидетелем по делу о разбое. Поиски стали еще более интенсивными — уже почти никто не сомневался, что пистолет понадобился Кизимову отнюдь не для суицида. В итоге нашли бойца аж в Волгоградской области, где он со своими двоюродными братьями готовился ко взятию сберкассы.

Следующий случай произошел встык с исчезновением Кизимова. В озере, где летом регулярно купался Полторацкий, утопился солдат из строительной роты по фамилии Дахно. Он отслужил полтора года, но дедовскими привилегиями не обладал, поскольку был последним ротным чуханом, да еще и «опущенным». Дахно носил грязную форму, ходил бочком, затравленно озираясь, ел в столовой после всех из собственной посуды, спал в казарме под койкой, регулярно получая пинки и плевки от блатарей. Утопился Дахно ночью — вышел на середину замерзшего озера, подпрыгнул, проломил еще неокрепший лед и ушел под воду в образовавшейся полынье. Нашли тело только потому, что по пути к озеру Дахно издали засек гарнизонный караул. Когда рассвело, сослуживцы утопленника кирками отбили лед вокруг почти затянувшейся полыньи и вытащили закоченевший труп. Тело Дахно скрючилось в причудливой позе, напоминавшей гигантского краба с раскинутыми во все стороны конечностями. По пути в санчасть неудобный труп упал с узких носилок, а потом еле поместился на прозекторский стол. Подполковника Бондарева, присутствовавшего при осмотре тела, стошнило.

Наряд по кухне

На праздник 7 ноября Полторацкий принес в казарму ящик конфет и печенья, позаимствованных у Касымова в хлеборезке. Устроив раздачу подарков, Игорь неожиданно нарвался на комплимент замполита:

— Молодец, Полторацкий, уважил коллектив на наш самый главный праздник!

Тем не менее, резко негативное отношение Нечипоренкова к Гоше никуда не делось. Сразу же после празднования годовщины революции замполит, настаивая на максимальной изоляции Полторацкого от здорового коллектива ТЭЧ, предложил через день гонять Игоря в наряды: кухня, патруль, внутренний наряд по роте. Замполит с удовольствием бросил бы Полторацкого и на караул под знамя полка, но делать этого было нельзя: Гоша по своим морально-политическим качествам для такой ответственной службы не подходил.

Гоша не протестовал — наряд для него был равнозначен отдыху. В наряде по роте Игорь преимущественно спал, а патрульный наряд проводил в читальне, кинозале Дома офицеров, или на квартире прапорщика — начальника патруля, беззаботно пьянствуя с хозяином хаты. Но лучше всего было в столовой. Ветеран продслужбы, Игорь четко распределял между камбузниками их задачи, проверяя исполнение четыре раза в сутки — перед ужином, завтраком, обедом и сдачей наряда. В остальное время Игорь спал, ел, играл с Касымовым в шеш-беш, или читал, благо солдатская библиотека совсем рядом со столовой.

Ради справедливости стоит упомянуть и один случай, когда четко отлаженная Игорем система организации кухонных нарядов дала сбой. Гоша, как обычно, пришел в столовую за полчаса до обеда — проверить общую готовность. Зал был вымыт до блеска, столы сервированы, не хватало только мисок. Полторацкий прошел в мойку и увидел в одной из ванн кучу мисок, не вымытых после завтрака и покрытых застывшим жиром.

— Где мисочник?

— А черт его знает. После завтрака исчез куда-то.

Игорь посмотрел книгу нарядов, прочел: «Шакаров, рота охраны».

— Кто такой этот Шакаров?

— Дух, недавно из карантина пришел.

— Всем быстро искать Шакарова!

Через несколько минут Шакарова нашли в гостях у земляка — посудника Пулатова. Игорь зашел в каптерку посудника. Шакаров, расстегнутый до пупа, закинув ногу на ногу, полулежал в кресле. Солдат курил, прихлебывал чай из граненого стакана и неторопливо беседовал с Пулатовым. Полторацкий разразился громким, длинным и кощунственным ругательством. Шакаров спокойно выслушал возмущенного Гошу, поставил стакан чая на стол, затянулся сигаретой и произнес магическую фразу:

— Да пошел ты нах…!

Полторацкого прошила молния: его, отца гарнизона, послал какой-то камбузник, дух, вчера вышедший из карантина! Да еще нагло развалившись в кресле! Да еще в присутствии свидетеля! Да еще в ответ на справедливую претензию! Ужас! Позор! Бесчестье! Игоря заколотило. В один прыжок Полторацкий очутился возле кресла, вытащил оттуда Шакарова, швырнул его головой об стену, а потом еще добавил и руками, и ногами. Когда к Игорю вернулась способность разумно мыслить, он подумал, что забил Шакарова насмерть. Тот лежал ничком, не дыша и не шевелясь. По полу расползалась лужа крови. Сохранявший спокойствие Пулатов вылил на земляка три ведра холодной воды. Когда Шакаров пришел в сознание, Полторацкий отчеканил:

— Идешь и моешь миски! На работу — десять минут! Иначе убью! Вперед!

Шакаров сорвался с места, прибежал в мойку, напустил в ванну крутого кипятку, обмотал руку тряпкой и стал с неимоверной быстротой полоскать миски. Вскоре все миски были вымыты и расставлены по столам.

Средневековый ритуал

Еще с прошлого года Игорь скентовался с ребятами из стройроты, казарма которой располагалась недалеко от казармы полка. Несмотря на то, что состав роты часто менялся (это и понятно — публика командировочная), структура и пропорции между категориями личного состава военных строителей оставались неизменными. Руководящее и направляющее ядро составляли бывших отсиденты, оттоптавшие либо «малолетки», либо взрослые зоны, либо, на худой конец, «химию». В основном, это были славянские кадры, изредка прибалты. К этому правящему слою примыкали кавказцы, как правило, не сидевшие, но борзые. При этом кавказцы не доминировали, как это было в некоторых других подразделениях — их подминали более старшие, опытные и тертые жизнью «люди с прошлым». Остальная масса строителей представляла собой «рабочий контингент». В разряде пахарей числились, в основном, среднеазиаты и неблатные «очкарики» всех национальностей.

Специфика строительных войск, где солдатам не доверяют боевого оружия (поэтому, кстати, они принимают присягу, держа в руках не настоящие автоматы, а деревянные макеты) проявляется не только в том, что здесь служит абсолютное большинство призываемых в Советскую армию бывших зеков. В строительные части засовывают все охвостья призывной молодежи, включая наркоманов, хроников и калек, не годных больше ни к какой другой службе. Однажды Полторацкий пошел в баню в неурочное время и застал там мывшуюся стройроту. Татуированная элита вольготно заняла все скамьи, душ и парилку, а остальная шушера скученно толпилась возле краников с водой. Полторацкий обратил внимание на двух солдатиков-азиатов: маленького роста, худых и очень смуглых. Вместо солидных мужских приборов между ног у них болтались какие-то крошечные висюльки. На вид пацанам было не больше одиннадцати-двенадцати дет.

— Что это за звереныши? — поинтересовался Игорь у Джона.

— Да ну их нафиг. Доходяги, один кирпич унести не могут. И не сделаешь им ничего — страшно трогать. Щелкнешь по лбу легонько — они уже умирают. Сейчас эти уродцы через день в наряды ходят — одну швабру вдвоем таскают! (Джон не преувеличивал — швабра в стройроте представляла собой грандиозное сооружение, сваренное из железных труб; весила она не меньше пуда, зато драила полы до блеска).

Потом Полторацкий видел этих солдат в строю. Утопая в ватниках, они с трудом ковыляли в сапогах, приходившимся им до колен.

Но изредка попадали в стройроту и выдающиеся люди. Однажды в санчасти Полторацкий познакомился с симпатичным и серьезным парнем Леней, призванным в армию сразу после окончания иняза. Он отлично знал несколько романских языков — французский, испанский, итальянский, и даже румынский. Культурный близорукий Леня работал помощником бетонщика — вручную месил раствор лопатой. В качестве «компенсации» за урезанный срок службы (после окончания вуза служат полтора года) буйные «шишкари» метелили бедного Леню постоянно, и если бы за него не вписался авторитетный земляк, Лене пришлось бы совсем туго. Интересно, что за время службы неутомимый полиглот выучил дополнительно к имеющимся еще узбекский, азербайджанский и грузинский языки.

После возвращения в ТЭЧ Полторацкий наведывался в стройроту часто, преимущественно по вечерам. Помимо ведения приятных разговоров, Полторацкий пил с ротными авторитетами водку, играл в карты на интерес, сражался в настольный теннис (Игорь, игравший в пинг-понг на уровне перворазрядника, обыгрывал всех). В знак уважения к Гошиным интеллектуальным и спортивным достоинствам местный умелец Вайшвилла бесплатно вставил Полторацкому рондолевую фиксу на верхний зуб, где у Игоря стояла пломба. Здесь, в стройроте, Полторацкий впервые увидел настоящего бугра. Еще по карасевке Игорь познакомился с «отцом азиков» Реджебовым, который поставил дело так, что при встрече с ним все гарнизонные азербайджанцы кланялись в пояс. Но Леша Татарчуков пошел гораздо дальше.

Леша, в свое время отбарабанивший два года на малолетке и четыре на «взросляке», одевался исключительно в гражданку, предпочитая свитера, фирменные джинсы и кроссовки. В казарме Леша устраивал церемонии с элементами театрализации. Возьмем, скажем, утреннее пробуждение. На этот случай существовал строго разработанный ритуал, видимо, слизанный из практики средневекового королевского двора. Один «придворный» свешивал на пол Лешины ноги, другой — помогал подняться, третий — подсовывал тапочки, четвертый произносил: «Доброе утро, Алексей Геннадьевич!». Затем «королю» подносили тазик с теплой водой и Леша сидя умывался. Затем Лешу здесь же брили, протирали харю лосьоном и одевали. Одновременно «мажордом» объявлял, сколько Леше осталось до дембеля и пел дембельские песенки. Бережно поддерживаемый под руки, Леша вставал, и на этом сложный процесс заканчивался — передвигался Леша уже без посторонней помощи.

Громилы с хлеборезами

Как-то, после сравнительно долгого перерыва, Полторацкий в очередной раз наведался в стройроту. Дело было после отбоя, часов в одиннадцать. Обычно в это время рота жила полной жизнью: смотрела телевизор, рубала, пела, играла. На этот раз в кубрике стояла мертвая тишина и свет был погашен, что Полторацкого удивило. Гоша включил свет и весело проорал:

— Вы чего это залегли, суслики? Устали от непосильного труда в сфере капитального строительства? Подъем! Леха, вставай, в теннис сыграем!

В ответ в Полторацкого был запущен сапог. Вслед за сапогом прилетела громкая ругань, составленная из наиболее оскорбительных русско-кавказских ругательств. Игорь пошел на шум. Навстречу ему выскочил незнакомый рослый кавказец с тонкими усиками, массивными кулаками и недобрыми намерениями. Полторацкий коротким ударом отбросил агрессора далеко назад, но тут же с коек как по команде соскочило сразу несколько человек и кинулись на Игоря. Гоше пришлось нелегко — ребята были резкие и злые. В общем и целом Полторацкий защищался удачно, пока не почувствовал какой-то непорядок с правой рукой. Гоша мельком взглянул на правое предплечье. Из-под длинного разреза на рукаве кителя проступало кровавое пятно. Нож! Игорь инстинктивно отпрыгнул назад и обнаружил, что у всех оставшихся на ногах противников в руках поблескивали лезвия разной длины. Полторацкий органически боялся холодного оружия. Каждый раз, когда ему приходилось идти на нож, Игорь подавлял в себе липкий животный страх. А тут сразу несколько громил с хлеборезами! Это уже слишком. Полторацкий выскочил в коридор и побежал к выходу. Сзади раздался топот. Но звуку Игорь определил, что преследует его один человек. Ну что ж, хана смельчаку! Игорь миновал длинный коридор, выбежал на улицу и налег на дверь. Раздухарившийся кавказец стал крушить дверь с разбега. Один мощный толчок Игорь удержал, а на второй отошел от двери. Азартный преследователь грохнул в незапертую дверь, с шумом вылетел наружу и плюхнулся в снежный сугроб. Игорь навалился сверху, вывернул неудачнику руку, отобрал нож и безжалостно истоптал.

Утолив жажду мести, Полторацкий вернулся в свою казарму, где разобрался с поврежденной рукой. Рана оказалась пустяковой — длинная и глубокая царапина.

Леха и Анвар

После обеда Игорь вычислил шатавшегося по гарнизону Лешу Татарчукова.

— Ну, рассказывай, Леха, что там у вас за дела такие мутные.

— А чего рассказывать? Кончилось наше царствование! С новым призывом пришли в отряд девять кавказцев. Все друг за друга держатся. Пробовали наши ребята на них кидаться — не получается. Эти звери, чуть что, сразу достают перья. Стали их тогда по уставу гонять, так они старшего сержанта Венжера, бугра нашего главного, примочили — распластали брюхо поперек! Никто, естественно, не раскололся, а сразу девятерым одно дело не пришьешь. Вот и прислали их сюда.

— Ну и?

— Ну, и установили они свой порядок. Витек Шаронов кипеж поднял, так они его позавчера привели его в туалет — там очко забилось и сранье на пол потекло — и говорят: «Ложись на пол и плыви, иначе кишки выпустим!» Витек потрепыхался немного, а потом увидел ножик у горла и лег на пол без разговоров. Прямо в дерьмо! Вот так они всю нашу команду зачуханили. Только ко мне, Вайшвилле и Васе Летову пока не прикапываются. Я им траву достаю, Вайшвилла коронки ставит, а Летов шары вгоняет. Нужные люди!

— А чего вы им отмашку не дадите?

— Мне до увольнения две недели осталось — я жить хочу! Эти джигиты режут не глядя! Как только Анвар — это главный у них — крикнет «Кес!», все достают жала и начинают ими махать, только шум стоит. «Кес!» по-ихнему значит «Режь!»

— Леха, все равно надо их на место ставить. Ты, может, и смирился, дембель чертов, а мне здесь служить еще долго! Я это осиное гнездо под боком терпеть не намерен!

— Не возьмешь ты их, Гоша.

— А если ночью?

— Они с ножами спят, и очень чутко — ты же сам видел.

— А если договориться с этим Анваром?

— О чем?

— О дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи.

— Не знаю. Думаю, не проканает.

На ужине Игорь дождался стройроты и, широко улыбаясь, подошел к столу, за которым сидел Анвар. Стол был накрыт на десятерых, но ели там всего трое человек, Анвар — посередине.

— Привет, Анвар!

Сидевший слева от Анвара изрядно покоцанный парень (в нем Игорь узнал своего вчерашнего визави) рванулся было с места, но Анвар его удержал. У самого Анвара под левым глазом красовался солидный бланш — тоже дело рук Полторацкого. Игорь придвинул скамейку, сел.

— Потолковать надо, Анвар!

— Говори.

— Прямо здесь, в этом свинарнике? Предлагаю более интеллигентное место — скажем, кафе в Доме офицеров. Сядем культурно, порубаем, поговорим.

— Говори здесь.

— О-кей. Я — Игорь Полторацкий, отец гарнизона, это здесь тебе любой подтвердит. Ты тоже вроде человек авторитетный. Так что давай дружить домами.

— Где нож?

— Какой нож?

— Который ты взял у Хасана.

— А, это мой трофей. Хотя, если мы договоримся, я нож верну — проблем нет.

— Мы не договоримся. Отдай нож.

— Не отдам.

— Тогда пошел нах…!

Игорь встал и с размаху хряпнул Анвара. Кавказец завалился на пол. Двоих его соседей Игорь прикрыл опрокинутым обеденным столом. Кавказцы вскочили, в руках у них блеснули ножи. Полторацкий встретил их скамейкой и длинными прыжками покинул ристалище.

Группа захвата

После бессонной ночи у Полторацкого возник план операции. Для реализации задуманного необходимо было набрать два десятка надежных ребят. Несколько человек нашлось сразу — верные Турчанинов, Бегичев, Гедрайтис, Жужгов. На удивление быстро в акции согласились участвовать кавказцы. Володя — первый кореш, как без него, Ваха шел в фарватере Володи, а Дукаеву было решительно все равно с кем воевать. Остальных Полторацкий навербовал из эскадрилий полка. Отбор был строгий, но проводился на сугубо добровольной основе. На следующий день группа захвата была полностью сформирована.

Игорь встретился с Татарчуковым, который набросал план кубрика с местонахождением коек, на которых спят кавказцы из команды Анвара. Полторацкий заручился также Лешиной поддержкой в случае непредвиденных обстоятельств. Кроме того, Татарчуков брал на себя внутренний наряд. Затем Гоша побеседовал с Толиком Куличкиным. Толик служил в ОБАТО, носил сержантские погоны и был известен в гарнизоне как оружейный маньяк. Еще летом Толик выменял у мотострелков, проводивших в окрестностях Кирк-Ярве учения с боевой стрельбой, несколько магазинов с боевыми и холостыми патронами. За четвертной Игорь купил у Куличкина по одному магазину — и с теми, и с другими боеприпасами. Был и еще один вопрос.

— Толик, можно сделать глушитель в кустарных условиях?

— Почему нет? Берешь подходящий кусок текстолита, обтачиваешь, и готово.

— Чертеж можешь нарисовать?

— Смотря на какую игрушку.

— На «Калаш».

Толик немного подумал и набросал чертеж.

— Размеры примерные. Длина — сантиметров тридцать, больше не надо. Единственно, что надо выдержать максимально четко — диаметр канала внутри глушителя должен соответствовать калибру. Канал, естественно, должен быть строго прямой. Диаметр резьбы я не помню. Свинтишь пламегаситель, замеряешь сам. А дырок насверлить надо побольше, и самым тонким сверлом, какое только есть. Но на качественное глушение не рассчитывай — на коленке настоящий глушак все равно не сделаешь.

На следующий день Полторацкий собственноручно выточил на токарном станке в слесарно-механической группе два текстолитовых глушителя, навернул метчиком резьбу, насверлил дырок.

Укрощение строителей

Около трех часов ночи Игорь собрал всю группу у оружейной комнаты. Дежурный по роте, проинструктированный Полторацким, позвонил дежурному по полку:

— Товарищ капитан, разрешите вскрыть оружейную комнату — пол вымыть надо.

Получив «добро», дежурный открыл оружейку и выдал девятнадцать автоматов и семнадцать пустых магазинов. Полторацкий вставил в свой автомат купленный у Куличкина магазин с боевыми патронами, в автомат Турчанинова — магазин с холостыми, потом отвернул со стволов пламегасители и установил на снаряженные пушки два самодельных глушителя. Дырчатые цилиндры смотрелись диковато, но держались крепко. Затем Полторацкий еще раз подробно проинструктировал группу.

— Главное — все делается строго по моей команде! Никаких дерганий, никакой самодеятельности! Подопечных контролировать постоянно, не отвлекаться ни на секунду! Должна быть полная, стопроцентная персональная опека! В случае непредвиденных обстоятельств слушать только меня. В колонну по трое становись! Шагом марш!

Группа вышла из казармы через черный ход. Погода выдалась подходящая — морозная, ветреная. Гарнизон спал, словно вымер. Зашли в казарму стройроты. На тумбочке дневального сидел Леша Татарчуков.

— Ну что там, Леха?

— Все в порядке, спят.

Команда, сняв автоматы с плеча, бесшумно вошла в кубрик и разбилась на девять пар — по числу кавказцев Анвара. Каждая пара подошла к спящему кавказцу и навела на него автоматы. Самого Анвара взяли на мушку Гиддигов и Колоев. Полторацкий занял позицию в центре кубрика и взмахнул рукой. Леша врубил полный свет.

— Всем лежать! Не двигаться! Лежать, не двигаться! Иначе — стреляю! — отчаянно завопил Полторацкий, не узнавая своего голоса.

Гоша боялся, что проснувшиеся кавказцы кинутся на ребят, но все прошло нормально. Вид зияющих автоматных дул подействовал на сонных, полуослепших от яркого света кавказцев, впечатляюще.

— Всем лежать! Не двигаться! Иначе открываю огонь! Кто смелый, кто хочет дернуться! Замочу падлу!

Дергаться никто не хотел. Полторацкий подошел к Анвару.

— Здорово, сучара! Это я! Узнал?

Полторацкий с силой двинул Анвара прикладом в лицо.

— А теперь — встать! В строй, суки! Быстрей! Замочу, уроды!

Кавказцы, подталкиваемые бойцами Полторацкого, вышли на середину кубрика. Анвар обливался кровью. Для верности Полторацкий заехал Анвару со всей дури по затылку. Анвар, охнув, упал, соседи помогли ему подняться. Кавказцам скрутили руки поясными ремнями, затолкали в рот носовые платки, связали по трое бельевой веревкой. Появились первые признаки сопротивления.

— Что за шум, твари?

Полторацкий разбил физиономии бухтевшим. Дерганье не прекратилось. Тогда Гоша вскинул автомат и дал очередь в потолок. На головы кавказцев посыпалась побелка и штукатурка. Все посмотрели наверх и увидели в потолке выразительную зигзагообразную линию маленьких аккуратных дырочек.

— Следующая очередь вам в башку, козлы вонючие! Выходить по одному!

Кавказцев в одном белье, босых, прикладами выгнали на улицу. Перед оградой казармы вышла заминка — первая троица упала в снег и засучила ногами. Гоше пришлось подбодрить бедолаг прикладом. Когда порядок был восстановлен, Полторацкий построил пленных цепью и повел в сторону замерзшего озера. Кавказцы шли медленно, скукожившись и коченея на глазах.

— Так вы, суки, всю ночь шкандыбать будете! Бегом!

Бежать связанным кавказцам было трудно, они запинались и падали. Конвоиры подгоняли отстававших прикладами.

Расстрел на льду

Процессия вышла на заснеженный лед озера, давшего название всему гарнизону. Полторацкий приказал остановиться.

— Слушайте сюда, чуханы! Сейчас вы будете расстреляны! Я не потерплю борзоты в своем гарнизоне! Даю вам минуту на последнюю молитву.

Внезапно Турчанинов спустил предохранитель, щелкнул затвором и истошно заорал:

— Кончаем гадов! Всех урою!

Потом он прицелился и нажал на спусковой курок. Полторацкий оттолкнул ствол автомата в сторону. Глухо пророкотала очередь.

— Гоша, все равно я их замочу! Они моего лучшего кореша, Витю Шаронова, опустили, суки! Я их кончу, в натуре!

Турчанинов убедительно бился в истерике — сбросил с себя ремень, шинель и шапку, порвав пуговицы, распахнул китель, выл, скрежетал зубами, потрясал автоматом. Полторацкий отобрал у неистового Ростислава оружие, ударом опрокинул его на снег, но Турчанинов не унимался — он подбежал к ближайшему кавказцу и начал его душить.

— Я их, собак, зубами грызть буду! Я им глотки перегрызу!

— Отставить кипеж! Отойди в сторону, мудила, а то самого в строй поставлю! Эти ублюдки будут расстреляны только после моего приказа!

Турчанинов взвизгнул, заплакал и упал на колени. Полторацкий крикнул кавказцам:

— И вы на колени! Все на колени! Молитесь! Тридцать секунд даю!

Для вящей убедительности Гоша выпустил над головами кавказцев еще одну очередь из автомата Турчанинова. Кавказцы рухнули на колени и стали исступленно шевелить губами. Один из них, яростно мотая головой, подполз к Игорю и стал биться головой об лед. Из его глаз текли слезы, он мычал, икал, дергался всем телом, и, по-видимому, обмочился от страха. Полторацкий отбросил слабака ударом сапога в челюсть.

— Не жрите сопли, уроды, умирайте красиво, без слюнтяйства! Помолились? Отлично! Взвод, строиться!

Конвоиры вытянулись цепью.

— Спустить предохранители!

Клацнули рычажки предохранителей.

— Взвести затворы!

Щелкнули запираемые затворы.

— Взвод, приготовиться!

Стрелки подняли автоматы и прицелились.

— Взвод, стрелять по моей команде!

Повисла пауза. Не выдержали нервы еще у нескольких кавказцев — они упали плашмя на снег и зашлись икотой и судорогами. Задрожали связанные руки даже у Анвара.

— Слушай мою команду! Взвод! Товсь!

Сделав небольшую паузу, Полторацкий вразвалку подошел к Анвару, за шиворот оттащил его в сторону, вытащил изо рта кляп.

— Что, неохота подыхать?

У Анвара тряслись губы, челюсти отбивали барабанную дробь.

— Не слышу!

— Н-нет-тт!

— Мне твоей крови не нужно! Мне нужно твое хорошее поведение!

— Игорь, все сделаю! Не убивай!

— Поклянешься?

— Да!

— Не слышу!

— Да! Все сделаю!

— Клятву дашь?

— Дам!

— На пидараса?

— На пидараса!

Игорь повернулся к своим солдатам.

— Взвод, отставить! Оружие на предохранитель! Твари, встать, построиться! Шагом марш!

Еще не веря своему счастью, кавказцы встали с колен и, поминутно оглядываясь, заковыляли обратно в казарму. В кубрике Анвар под диктовку Полторацкого произнес:

— Братья, отныне слово Полторацкого для меня — закон! Клянусь всем святым — матерью, хлебом, кораном! Если я нарушу эту клятву, буду пидарасом!

Полторацкий дал команду своим ребятам обшарить койки и тумбочки кавказцев. Через пару минут Полторацкому принесли изъятые ножи.

— Ножи иметь запрещаю! Если узнаю, что вы снова светите ваши хлеборезами — кончу без всяких разговоров! Просто приду ночью в казарму и пришью вас спящими! Далее — Лешу слушаться, как меня! Услышу жалобы — конец вам, сукам!

Полторацкий выпустил в потолок еще одну короткую очередь. Вновь посыпалась штукатурка. Прихлебатели Татарчукова развязали кавказцам руки и вытащил из их ртов кляпы.

— Потолок заделать, в казарме навести порядок, потом всем спать!

Полторацкий увел команду. В родную казарму зашли через запасной выход, сложили автоматы у оружейки.

— Ну что, чуваки, отработали нормально. Молодцы! Герои, скитальцы, морей альбатросы! Короче, всем спасибо! Вы знаете — Полторацкий добро не забывает. И еще, прошу вас, хлопцы — смирите гордыню, не пи…ите об этом, ибо крайне чревато! А теперь тихо отбиваемся.

Дежурный по роте вновь позвонил дежурному по полку. Тот не сразу взял трубку — спал в своей кондейке.

— Товарищ капитан, разрешите вскрыть ружпарк! У дневального ремешок на штык-ноже порвался, заменить надо!

Дежурный открыл оружейную комнату, протер автоматы ветошью, прочистил стреляные стволы и поставил оружие на место.

Руденко и Кшися

Дембеля уезжали. Уехал «тайный агент» Лада, уехал «вечный карась» Черемисов — спокойно и достойно (Игорь сдержал свое обещание). Гиддигову нацепили сержантские лычки, за что Гоша время от времени его подкалывал. К середине декабря никого из дембелей в казарме не осталось. Призыв Полторацкого стал самым старшим. Все чаще в адрес Игоря, Володи, или, скажем, Бегичева, звучала старая как мир дембельская песенка:

Масло съели — день прошел.

Старшина домой ушел.

Спи глазок, спи, другой!

Пусть приснится дом родной,

Баба с пышною пи…ой,

Море водки, пива таз,

И Соколика приказ.

Ты, Соколик, не робей —

Присылай приказ скорей!

Вам осталось… (проставляется цифра) дней,

И ровно столько же ночей!

Уже вплотную приблизилась стодневка, но как ни странно, чем ближе к дембелю, тем чаще на Полторацкого стали накатывать приступы хандры. Игорь стал более раздражительным и менее разговорчивым, куда-то исчезло его чувство юмора. Помимо всего прочего, у Полторацкого испортились отношения с Володей. Короче говоря, Полторацкому надоело все, надоело до чертиков! Игорь ненавидел окружающий мир — от сопок, обступивших поселок, до собственных блестящих кирзачей. Однажды, в приступе жестокой тоски, Игорь написал письмо Ирине. Хотел написать и Наташе, но не знал ее нового адреса, а узнавать в санчасти постеснялся.

Письма Игорь писал очень редко (относил их на почту сам), и получал тоже нечасто. Все получаемые письма были без обратного адреса, по прочтении Гоша их незамедлительно сжигал. Вторжений в свою личную жизнь Полторацкий категорически не терпел, и поэтому никто в казарме, включая Володю, ничего не знал о доармейской Гошиной биографии.

Но шила в мешке не утаишь. Однажды Руденко, единственный, кому разрешалось открывать Игорину тумбочку, загружал в нее продукты и нечаянно смахнул на пол лежавшую на стопке книг фотокарточку. Боясь, что Полторацкий заметит, адъютант быстро положил снимок на место, мельком успев зафиксировать, что запечатленная на нем девушка — редкостной красоты. Но Полторацкий все-таки заметил.

— Дай-ка сюда фотку, друг Руденко! Что, нравится? Да, приличная бабенция, ничего не скажешь! Вот смотришь на нее и реально получаешь эстетическое удовольствие. Ангелочек! Даже и представить трудно, что по жизни она конкретная стервоза. Знаешь, как ее зовут? Стелла! По латыни это значит «звезда». И вот эта самая «звезда» страстно хотела меня на себе женить! Меня, восемнадцатилетнего сопляка, на себе — почти тридцатилетней женщине! Безобразный мезальянс!

Полторацкий задумчиво повертел фото в руке.

— Кстати, могу дать тебе, Руденко, ее адрес и телефон. Если вспомню. Хочешь?

Руденко смутился и покраснел.

— Ну, не хочешь, как хочешь! Вечер воспоминаний объявляю закрытым.

Еще осенью Гоша поймал на улице беспризорную молодую кошку и оставил ее жить в пекарне, где шустрая охотница исправно ловила мышей. Затем киса вместе с Полторацким перекочевала в казарму ТЭЧ. Жила Кшися (польское сокращение от имени Кристина) под койкой Полторацкого на коврике, ночью всегда спала у Игоря в ногах. Питалось животное отменно — Руденко носил ей из столовой сырую рыбу и сгущенку — эти два продукта привередливая Кшися любила больше всего. Чтобы Кшися не скучала, Полторацкий поручил Гедрайтису сшить для кошки несколько тряпичных мышек. А однажды Игорь уличил своего адъютанта в том, что время от времени Руденко вместо того, чтобы скармливать сгущенку Кшисе, съедает ее сам. Гоша беззлобно попенял своему ординарцу и отдал необходимые распоряжения. С тех пор Руденко носил из столовой по две банки сгущенки: одну для себя, другую — для Кшиси.

Фиолетовые яйца

В связи с постоянными приступами хандры у Полторацкого казарма приучилась внимательно наблюдать за пробуждениями Игоря. Если он бодро вскакивал с койки и затягивал песню Beatles или Led Zeppelin — значит, все в порядке. Но если Полторацкий хмуро свешивал с постели свои волосатые ноги и, кривя рот, медленно брел в туалет — значит, дело дрянь. Как правило, плохое настроение Полторацкого в течение дня почти не менялось, а вот хорошее могло быстро улетучиться.

Однажды мрачному с утра Игорю показалось, что в туалете грязно.

— Костаниди!

Прибежал дневальный Костаниди.

— Службу не тащишь, сука? Десять минут — чтоб все блестело как у кота яйца!

— Есть!

Минут через пять Игорь решил проверить выполнение приказа. Увы, в туалете по-прежнему был бардак. Более того, Костаниди, еще не приступавший к уборке, с безмятежным видом курил, опершись о подоконник.

— Ах ты, падла!

Полторацкий, подлетев к Костаниди, вложил весь свой праведный гнев в сильнейший пинок. Гоша целил в толстый живот Костаниди, но дневальный дернулся, и удар пришелся в область паха. Костаниди, застонав, сел на грязный пол. Игорь, матюкнувшись, вызвал второго дневального, который привел Костаниди в чувство и навел порядок в туалете.

В банный день старшина заметил в экстерьере Костаниди нечто необычное.

— Що там у тебя, Костаниди?

— Да ничего, товарищ прапорщик!

— Як ничего? А ну, скидавай кальсоны!

— Да все нормально, товарищ прапорщик!

— Скидавай, говорю! Ну!

Костаниди нехотя расстегнул кальсоны, приспустил их с бедер. Мошонка и пенис Костаниди были фиолетового цвета, при этом каждое яичко было величиной чуть не с кулак. Старшина ахнул и, причитая, направил Костаниди в санчасть, откуда Костаниди немедленно отвезли в госпиталь. Вечером того же дня замполит лично отвел Полторацкого на губу.

— Полторацкий, я тебя поздравляю — ты стал фигурантом уголовного дела! Доигрался, голубчик! Как лицо, подозреваемое в нанесении тяжких телесных повреждений, ведущих к инвалидности, будешь сидеть на губе весь период следствия. Потом суд, потом зона лет на пять-семь-десять. А я ведь тебя предупреждал, боец. Не слушал ты Нечипоренкова — вот и не дожил до дембеля.

Подарок от матери-природы

В одиночной камере для подследственных было тепло, но очень тесно — лежа на нарах, нельзя было вытянуть ноги. Для разминки знакомые караульные «по блату» выводили Полторацкого на прогулку и сажали в общую камеру — там холодно, зато весело. Полторацкий оброс густой щетиной и потерял счет дням. Ничегонеделание его угнетало. Однажды пришедший навестить Турчанинов сказал, что сегодняшняя ночь — новогодняя.

— Как, уже? Вот ведь гадство — встречать новый год в камере, без елки, без водки, без салата оливье! Ростислав, сделай одолжение, притащи еловую ветку!

Турчанинов принес большую хвойную лапу, и Полторацкий вставил ее в зарешеченное оконце, через которое в камеру поступал свет из коридора (наружного окна не было). Без пяти минут полночь выводной открыл Игорину камеру. Полторацкий, накинув шинель, вышел во двор. Было холодно — градусов сорок. Через все небо перекинулась огромная дуга зелено-сине-красного полярного сияния. Такой красоты Игорь еще здесь не видел. Разноцветные сполохи колыхались над самой землей. Сияние меняло очертания, неуловимо перемещалось, играло цветом. Появились желтые, розовые, бирюзовые отблески. Казалось, подпрыгни — и схватишься за пестрое сияющее одеяло!

«Вот тебе и новогоднее украшение! Aй да подарок от матери-природы!»

Полторацкий вернулся на губу и похлопал выводного по плечу.

— Спасибо, дружище, теперь уже не все так кисло: Новый год я встретил не в камере, а на воле!

Прокурорское предупреждение

Через пару дней Турчанинов привел на губу покаянного Костаниди.

— Игорь, прости! Я сначала по-честному молчал, а потом мне майор в госпитале сказал, что меня кастрируют, иначе гангрена! Ну, я это… расстроился сильно, и сдал тебя. Все равно, думаю, жизнь пропала, так что насрать на все.

— Как видишь, не пропала. Как поживают твои драгоценные муди?

— Нормально. При выписке сказали, что без последствий.

— Значит, здоровье твое полностью поправилось, так?

— Так.

— А если так, то теперь твоя главная цель в жизни — меня отмазать! Стопудово отмазать, начисто! Не Полторацкий бил, и все тут! Скажешь, что бил какой-то пьяный стройбатовец, командированный. Вспомни мелкие убедительные детали, дай подробное описание злодея пусть следователь его в Видяево ищет до скончания веков. Турчанинов тебе поможет соврать поубедительнее. И еще скажешь, что на Полторацкого бочку покатил, потому что сильно на него обиделся.

— А за что обиделся?

— За то, что я постоянно и прилюдно обзывал тебя… ну, скажем, «жирным пидарасом». И вся ТЭЧ это слышала, и может подтвердить. И запомни — тебе за вранье ничего не будет, а меня могут посадить, причем всерьез и надолго! Учти также — если меня посадят, тебе кранты! Я это обеспечу!

Через неделю Полторацкого, отсидевшего уже больше месяца, выпустили. Корпусной прокурор, приехавший закрывать дело, объявил Игорю прокурорское предупреждение, а Костаниди посадил на трое суток на гауптвахту за ложные показания.

Дембельское солнце

Игорь шумно и весело справил свое двадцатилетие. В кафе Дома офицеров организовали застолье, во главе стола сидел Полторацкий, рядом с ним — Ростислав и Володя, остальные места занимала гарнизонная знать. Не отказался принять участие в званом вечере и старшина Охримчук. Пили, увы, только лимонад и пиво — Охримчук наотрез запретил даже упоминать о более крепких напитках.

После слабоалкогольного пиршества Полторацкий с Гиддиговым, Турчаниновым, Гедрайтисом и Колоевым перекочевали в солдатскую столовую, где приняли на грудь по полной программе. Назавтра Игорь пировал с друганами сначала в «чипке», а потом в гостях у Наденьки. На третий день слегка опухший Гоша принес пару бутылок водки в ангар ТЭЧ и угостил своих начальников — Браташа и Лекомцева. А еще через день, впервые после долгой и нудной полярной ночи, из-за окрестных сопок выглянуло красно солнышко. И это было не простое, а дембельское солнце!

Игорь теперь все чаще думал о грядущем увольнении в запас (раньше он эти расхолаживающие мысли гнал от себя), и даже стал готовить необходимые дембельские атрибуты, в частности, достал офицерское пэша и хромовые сапоги и отдал Гедрайтису на доработку. Литовец сточил каблуки сапог, подковал их, обшил китель изнутри голубым и алым бархатом, прострочил по краям воротника и обшлагов белую окантовку, распустил парашютную стропу и свил из нее аксельбант. Затем народный умелец, используя золотистую рондоль, гвардейскую ленточку и полиэтилен, обработал погоны, петлицы, шеврон и годички (две лычки, помещенные на рукаве и обозначающие два года службы).

На грудь Полторацкий повесил значки «Мастер» и «Воин-спортсмен». От значков «Гвардия», «Парашютист» и «Ударник ЦК ВЛКСМ» он отказался — не любил совсем уж оголтелого вранья.

Масскульт высокого качества

А вот с оформлением дембельского альбома было посложнее. Игорю нужен был настоящий художник, способный создать произведение искусства, а не рядовую поделку с цветочками, вырезанными из почтовых открыток и выточенной из дюралюминия сакраментальной надписью «Память о службе» (в букве «о» — физиономия дембеля). Но в казарме полка достойных мастеров кисти и резца не оказалось. Игорь стал обшаривать гарнизонные роты и через пару дней выудил нужного ему человека. Преемник Татарчукова, новый стройротовский бугор Жора Кожевников порекомендовал Полторацкому художника, который исполнял в роте обязанности штукатура-маляра и по совместительству «вечного шныря» (уборщика). Богомаз оказался худеньким нескладным парнишкой — грязная куртка, лоснящиеся штаны, скособоченные тусклые сапоги, немытое лицо, клочковатые волосы.

— Как тебя зовут, боец?

— Александр. Фамилия — Савич.

— От бога талант, или ты профессионал?

— И то, и другое. Я учился в «Мухе», забрали с третьего курса.

— Какие-нибудь работы есть у тебя? Посмотреть, оценить…

— Мои работы все на руках. Вот у товарища Кожевникова, например.

— Жора, засвети!

Жора достал из тумбочки свой портрет. Полторацкий повертел картинку в руках.

— А что, нормально, почти шиловский уровень.

— Шилов для меня не авторитет. Мои кумиры — Филонов, Малевич, Родченко. Еще, конечно, Ван Гог, Кандинский, Пикассо. В какой-то степени Матисс и Модильяни. Может быть, еще Дали как основоположник жанра, но у него показухи много, нарочитости какой-то.

— О-кей, о вкусах спорить не будем. Можешь быть свободен.

Когда Савич ушел, Игорь сказал Кожевникову:

— Вот что, Жорик. Завтра присылаешь Сашу ко мне. Не в таком виде, конечно, а вымытого, причесанного, в чистом обмундировании. Он будет мне альбом делать. И еще я тебя очень прошу, чтобы в период творческого отпуска его никто здесь пальцем не тронул. Монстры, не мешайте вдохновению творца!

Начиная со следующего дня, практически все время Савич проводил в подвальной каптерке казармы полка. Гоша снабдил живописца всем необходимым и распорядился, чтобы в столовой художника кормили в любое время и до отвала. Несмотря на идеальные творческие условия, работа у Савича шла медленно. Он вознамерился впихнуть в альбом Полторацкого все мыслимые художественные жанры — и гравюру на металле, и гравюру на дереве, и инкрустацию, и аппликацию, и акварель, и пастель, и фотомонтаж.

— А не получится ли дешевая эклектика, дружище?

— Конечно, получится.

— Так это ж будет безвкусно!

— Не будет! Смешение, напластование жанров — это подлинный авангард, контркультура!

— Сашенька, ты пойми, что место этого альбома — не в музее Соломона Гуггенхайма, а у меня дома. И будут смотреть его не эстеты и битники, а обычные, рядовые советские люди. Так что ориентируйся, помимо творческих сверхзадач, и на мещанско-обывательские вкусы большинства. Твоя задача — сделать креативный товарный продукт, масскульт высокого качества. Чтобы было как у «Битлов» — и гениально, и всем доступно! Усек?

Саша старался, но работал очень медленно. Прошла уже неделя, а готовы были только первые три страницы — правда, как говорил Савич, наиболее сложные. Игорю эта волынка надоела.

— Андрюша, скажи честно, ты нарочно работу тянешь, чтобы в роте не появляться подольше? Да?

— Да.

— Вот что, богомаз — если ты мне альбом сделаешь быстро и качественно, станешь в стройроте первым человеком. Не то что сявка сраная, тебя сам Кожевников тронуть не посмеет! Обещаю!

Через неделю альбом был готов. Гигантский фолиант, обтянутый темно-синим бархатом, содержал полсотни высокохудожественных страниц, стянутых выточенными из алюминия болтиками. Гоша работу принял.

Лучший день жизни

Свою неизбывную хандру Гоша пытался лечить не только выпивкой, но и физическими нагрузками — например, многочасовыми поединками в пинг-понг. Наиболее достойным соперником Полторацкого был эстонец Харри Янсон (Игорь для простоты называл его Харрисон) — огромный двухметровый детина. Янсон был флегматичен и великодушен. Однажды Гоша увидел, как маленький черпак из соседней эскадрильи «наезжает» на огромного эстонца. Потребовалось не менее десяти ударов, чтобы Янсон, наконец, обратил на них внимание.

— Чего ты ко мне пристал, чучело? — с длиннющими паузами произнес Янсон.

— Немец, ты оборзел, сука! Конкретно оборзел!

— Я не оборзел. Это ты оборзел. Чего ты прыгаешь? Ты дурак, что ли?

После этой «агрессивной» фразы Янсон легонько шлепнул своей огромной ладонью по черпаковскому затылку. Агрессор отлетел на несколько метров и затих.

Как и многие эстонцы, особенно уроженцы острова Хийюмаа (а Янсон был именно оттуда), Харри говорил по-русски очень медленно и с сильным акцентом. Несведущие думали, что Янсон туповат, но это было отнюдь не так. Он избороздил почти всю Атлантику, много где был и много чего видел. Если кому-нибудь удавалось раскрутить эстонца на байку, то он рассказывал интересные вещи — например, о том, как его рыболовецкое судно в Саргассовом море во время густого тумана чуть не столкнулись с советской атомной подводной лодкой, шедшей в надводном положении. Или о том, как его развлекали в портовом борделе славного города Гетеборга:

— Выходит белобрысая телка. Красивая, даже очень. Типа местная порнозвезда. Мы говорим по-фински. Она спрашивает: «Откуда ты?» Отвечаю: «Эстония, остров Хийюмаа». Она смеется: «Значит, ты холодный как лед». Я говорю: «Нет». И я доказал ей, что не холодный. А она здорово танцевала стриптиз в одних чулках. И еще целовалась взасос — у меня потом два дня губы болели. Лучший день моей жизни.

Самая крутая гонка

Система, тщательно выстраиваемая Гошей почти полтора года, рухнула в одночасье. Более того, под угрозой оказался дембель, армейская сверхзадача. Как всегда, копец подкрался незаметно. После очередного совершенно рядового ночного построения один из ТЭЧевских карасей, Кеша Горенков, пошел в политотдел и застучал Полторацкого — официально, написав на него соответствующее заявление с подробным и грамотным изложением многочисленных фактов грубейших нарушений воинской дисциплины и социалистической законности. Бондарев доложил Варфоломееву. Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения сурового командира полка.

— Ну, все, этот долбаный Полторацкий меня окончательно достал! Выписываю ему десятидневную путевку в санаторий на Ура-губу, пускай он там подыхает к чертовой матери! Ну, а если вернется, в чем я сомневаюсь — закачу ему срок на полную катушку! Надоело цацкаться, б…!

Таким образом, Игорь в сопровождении старшины отправился на гауптвахту в Ура-губе — место, печально знаменитое во всем Заполярном крае. Об Ура-губе в гарнизоне рассказывали страшные вещи. Цепкая память Игоря сохранила рассказ Аветисяна:

— Ура-губа — это самая крутая гонка. Оттуда — или в дисбат, или в госпиталь с инвалидностью какой-нибудь. В гарнизон после нее уже не возвращаются. В нашем батальоне парень служил, на год старше меня, Степа Терещенко. Здоровенный мужик — весил килограмм сто двадцать, да еще борзый до беспредела. Любимое развлечение — по верхним койкам прыгать, когда народ спит. Бойцы рвотой давились, в постель срали — представляешь, стокилограммовый мужик с маху на живот наступает! Короче, шугались Степу абсолютно все — от духов до ротных офицеров. А потом пришел новый комбат, крутой дядя, быстро разобрался что к чему и отправил Степу в Ура-губу. Посидел там Степа совсем немного и спекся, видимо, зачморили его по полной морде. В итоге он наглотался иголок, загремел в госпиталь и с тех пор мы его не видели. Не знаю, что дальше было — может, комиссовали мужика, а, может, посадили за членовредительство.

…Из-за сопки показалась зона, окруженная глухим высоким забором и сторожевыми вышками. Машина остановилась у ворот КПП, просигналила. Никто ворота не открыл. Из-за двери показался сержант-вэвэшник.

— Чужой транспорт не пропускаем! Пешком идите!

Полторацкий с Охримчуком миновали КПП и подошли к отдельно стоящему зданию гауптвахты. У входа Полторацкий остановился.

— Товарищ прапорщик, обещайте мне, что ровно через десять суток приедете за мной.

— Не ссы, Повторацкый — приеду. Слово Охримчука! Удачи тебе, сынок!

Сдвиг коленной чашечки

Ура-губинская гауптвахта расположена на территории флотского дисбата и представляет собой штрафной изолятор для «рядовых переменного состава» (официальное название дисбатчиков). Кроме того, Ура-губа — узилище для закоренелых залетчиков со всего севера Кольского полуострова. Если командованию нужно было тихо, без шума, избавиться от неисправимого нарушителя воинской дисциплины, его сплавляли именно сюда.

Местная гауптвахта интерьером напоминала Кирк-Ярвскую, только была в несколько раз больше — одних общих камер здесь было штук десять. Камеры практически не отапливались — все обширное помещение грела одна тонкая труба отопления. Если температура в камерах поднималась выше нуля, это считалось большим и радостным событием. Жила гауптвахта строгой уставной жизнью (это самое страшное, что только может быть в армии). Сон — семь часов, все остальное время — тяжелая физическая работа или строевая подготовка. Тотальный шмон, никаких вольностей, вечно холодная жратва (остатки от пищи «переменного состава»). Караул несли вэвэшники, те же самые, что и охраняли дисбат. Личных контактов между арестантами и караульщиками не было — это жестко каралось и пресекалось.

Полторацкого посадили в камеру № 2. Здесь сидело восемь человек, все из разных родов войск, все незнакомые. Народ только что пришел с работы. После небольшой свалки Игорь отвоевал себе место у едва теплившейся трубы. Принесли остывший ужин. Есть Игорю не хотелось. Пока губари жадно поедали скудный рацион, Гоша вызвал выводного и пошел по-маленькому. Туалет, находившийся через двор от основного здания гауптвахты, был основательно загажен. Брезгливо морщась, Игорь помочился в дырку, проделанную в цементном полу. Дырка была покрыта льдом от замерзшей мочи и оформлена узорами частично застывшего, частично свежего дерьма. Игорь не удержался от привычного менторства.

— Выводной, что это у вас здесь за бардак?

— Да, непорядок. Вот ты и приберись здесь.

— Что?

— Что слышал. Убирай!

— Что ты сказал, чмарюга?

— Я сказал — убирай! Руками греби!

— Я?! Дерьмо?! Руками?! Козлина вонючая! Да я тебя… (далее совершенно непечатно).

Выводной сдернул с плеча автомат и замахнулся прикладом. Через несколько секунд он уже лежал без сознания на загаженном цементном полу с головой, засунутой в очко. Игоря душила неутоленная злость, поэтому бездыханный выводной получил еще несколько пинков под ребра. Немного успокоившись, Игорь снял с пояса выводного ключи, пришел обратно на губу, на глазах у изумленного часового открыл свою камеру.

— А где выводной?

— В очке застрял.

Через несколько минут в камеру Игоря зашел начальник караула.

— Который? — спросил он у часового.

— Вот этот!

— Выходи! — приказал начкар.

— Не выйду, — буркнул Полторацкий.

— Тогда оставайся. Остальным выйти из камеры!

Полторацкий остался один, но ненадолго. В камеру ввалились пятеро караульных с автоматами наперевес. Начкар закрыл дверь. Заколбасить Полторацкого вертухаям не удалось — все произошло с точностью наоборот. У первого же нападавшего Гоша вырвал из рук автомат и в дальнейшем успешно действовал им как дубиной. Полторацкому помогло и то, что караульщики, в отличие от него, были в шинелях, стеснявших движения. Хотя одетых пробивать труднее, но Гоша справился. Выйдя из камеры, Игорь с ходу залепил по физиономии стоявшему у двери начкару. Молодой лейтенант сник с первого же удара. Обалдевший часовой, увидев столь дерзкое нападение на своего непосредственного начальника, потянул с ремня автомат. Полторацкий утихомирил и часового, после чего вытащил из лейтенантской кобуры пистолет и отхлестал начкара по румяным щекам. Начкар открыл глаза.

— Слышишь меня?

— Слышу.

— Соображать можешь?

— Могу.

— Сейчас же переводишь меня в одиночку, оформляешь документы, что я болен. В залог беру пистолет. Если все проканает, к следующей смене отдам. Если нет — пойдем под трибунал оба. Тебе за утрату боевого оружия дадут больше. Понял?

— Понял.

— Тогда идем дальше. Нужно, чтобы все проглотили языки и забыли наши разборки как страшный сон. Проведешь с караулом соответствующий инструктаж.

— Проведу.

— Повторяю еще раз, специально для бронепоездов: будешь валять дурака — твоя пукалка исчезнет, а вслед за ней и ты как боевая единица! Причем сидеть мы будем вместе! Тебе это надо?

— Не надо.

— Тогда действуй!

Перед отбоем Полторацкого перевели в одиночку. Вскоре появился начкар.

— Я тебе записал «сдвиг коленной чашечки», так что придется хромать.

— Похромаю.

— С караулом все в порядке, будут молчать.

— Молчание — золото.

— Отдай пистолет, а?

— Перед сменой караула отдам. И чтобы потом никаких фокусов! Я на всякий случай запомнил номер пистолета. И еще — новому караулу скажи, чтобы отнеслись ко мне повнимательней. Шепни начкару, что я твой земляк, или сын генерала, или внук министра внутренних дел.

Витя и Индира Ганди

Скоро одиночка перестала быть одиночкой. На следующий день в камеру поместили еще двоих человек — тоже больных, но уже настоящих. Один из них — Витя, проштрафившийся вэвэшник. Злой на вертухаев, Полторацкий хотел было отоварить парня, но передумал — Витя загибался от ревматизма, у него опухли суставы на руках и ногах. Бить такого доходягу Полторацкий посчитал ниже своего достоинства. К тому же краснопогонник оказался неплохим парнем, и когда его отпускали боли, рассказывал интересные вещи. Другим соседом Полторацкого стал дисбатчик Слава, страдающий острым фурункулезом (все ноги усеяны язвами) и почечными коликами. Во время частых приступов у дисбатчика мертвенно бледнело лицо, под глазами обозначались темно-синие круги, на лбу выступал обильный пот.

Полторацкий был рад компании. Одному сидеть скучно, а тут у Вити рот не закрывается:

— Первое дело в нашей службе — определить позицию: либо ты зекам друг, либо враг. Если первое, то надо заниматься «перекидкой». Это значит передавать в зону чай, наркотики, карты, деньги. Конечно, отцы-командиры могут за это дело капитально взгреть, но зато зеки за «перекидку» платят щедро — либо деньгами, либо вещами. Видел ножички с ручками из разноцветной пластмассы? Все оттуда — презенты вэвэшникам! Не исключен и вариант блат-хаты в качестве материального стимулирования. Я однажды заслужил, поэтому в воскресенье на увольнение пошел не по городу шарахаться, а культурно, на хату. Хозяин выставил угощение, водку, врубил видик, вызвал телок. Что интересно — все замужние бабы. Хозяин платит щедро, общак не оскудевает. Денег там крутится — ого-го! Однажды мы на караульной тропе сверток нашли, срываем обертку, а там двадцать пять тысяч, скромненько!

Вот это когда с жуликами дружишь. А можно наоборот, вовсю рубиться и зеков метелить. Тогда не исключен электродный вариант. Был у нас один парень — хлебом не корми, дай повыеживаться! Гонял жуликов почем зря! Ну, запустили в него из барака отточенным электродом. В шею попали, парнишка чуть ласты не склеил.

Вообще, разных случаев у нас много было. Однажды послал нас старшина забор в зоне чинить. Мы ему говорим: «Товарищ старшина, сообщите караулу!» Он отвечает: «Будь спок, сообщу!» Ну, пошли мы, и только начали прогнившие доски отрывать, как сверху, с вышки — пулеметная очередь. Мы чуть дуба не дали! Прижались к забору, а рядышком, в полуметре от нас, косяком очереди ложатся! Самое смешное, что караульный был прав на сто процентов. Что он видит — копошатся в запретке какие-то типы в темных ватниках — или побег, или подготовка! Ну, конечно, старшина услышал очереди, и давай в караул звонить. Короче, попка пулять перестал, а мы лежим ни живые, ни мертвые, и пошевелиться боимся! Честно скажу — штаны у меня были мокрые! Обоссался, как последняя проститутка! Но я тебе говорю — тут любой бы схлыздил!

А вот в выездных караулах прикольно. Приехали мы как-то с караулом в Ленинград и двое суток провели в образцовой части ВВ. В казарме кругом зеркала, витражи, паркет, ковровые дорожки. Полный отпад! Каждому поганому прапору честь отдается! Да что прапору — я в казарму зашел, так и мне дневальный честь отдал! А какая там наглядная агитация! Фотографии воинов-спортсменов и отличников боевой и политической подготовки — цветные, в полный рост, вставлены под оргстекло с подсветкой! А стенд с фотографиями членов Политбюро — это просто иконостас Петропавловского собора! А еще у них в Ленкомнате лежит книга отзывов почетных гостей — громадный такой том, корка красная, бархатная, с золотым тиснением, а бумага, наверно, в миллиметр толщиной, мелованный картон. И на каждой странице запись: Дидье Рацирака, Самора Машел, Дени Сассу-Нгессо — короче, вся африканская шушера, что там в гостях была. И еще есть запись Индиры Ганди. Лично видел, по-английски написано, и перевод: «Поражена и восхищена условиями службы советских солдат!».

Витя замолк и стал массировать колено — у него начинался приступ. Неожиданно вякнул доселе молчавший Слава:

— Дисбат бы этой старой суке показать — интересно, что бы она тогда написала. Ох, и служба здесь, бляха-муха! По колено в грязи идешь — строем, с песней, по пояс в снегу — строем, с песней! Работаешь — бегом, тачку возишь — бегом, чуть что на так — прикладом по голове! Однажды на работу шли, так конвоир в ГАЗ-66 забрался и сказал: «За мной, бегом!». Бежали до карьера километров семь, чуть не сдохли! Я уже хотел вены резать, но тут почки начали шалить, и я от работы отмазался. Стало быть, повезло. Скорей бы в часть, а то уже почти год здесь парюсь, достало все. Голые камни, три стены, а четвертое — море!

Полторацкий и не знал, что здесь где-то рядом море.

Храбрец и альтруист

Брякнул засов, открылась дверь камеры.

— Полторацкий, на выход!

— В чем дело?

— Приехали за тобой!

Выводной провел Полторацкого через улицу в торец здания, где помещался начальник гаупвахты. В кабинете топтался Охримчук. Небольшие формальности, и Гоша уже ехал обратно в Кирк-Ярве.

— Спасибо, что приехали, товарищ прапорщик!

— Ты сильно не радовайся, Повторацкый. С Ура-губы вернулся, а от суда все равно не уйдешь — Варфоломеев приказал довести дело до конца. От так!

— А Нечипоренков? Рудык?

— Нечипоренков рад до ушей, а Рудыку твои дела похрену — у него своих навалом.

Игорь приуныл. Скоро, по-видимому, он понюхает либо Славин дисбат, либо Витину зону. Симпатичная перспектива!

В Кирк-Ярве путешественники вернулись незадолго до ужина. В казарме Полторацкий подошел к Горенкову, сидевшему в кубрике в полном одиночестве.

— Здорово, Кеша. Поговорим?

— Мне не о чем с тобой говорить!

Горенков был стукачом, а, следовательно, лицом неприкосновенным (какой дурак будет трогать «заложника» — разве только тот, который соскучился по губе или дисбату), поэтому мог позволить себе такой тон даже в разговоре с Полторацким.

— А мне есть о чем! Почему застучал?

— Я не хочу с тобой говорить!

— Будешь говорить!

Удар, хлесткий и болезненный. Полторацкому терять нечего.

— Повторяю вопрос — почему ты меня, сука, застучал?

— Сам ты сука, сволочь и гад! О сегодняшнем разговоре я тоже доложу замполиту!

— Докладывай. Кеша, я жду ответа.

— Я не собираюсь мириться с такой жизнью!

— С какой жизнью?

— С жизнью под твоей пятой! Это жизнь рабов! Ты не имеешь права так с нами обращаться!

— С нами — это с кем?

— С ТЭЧ, с карасями, со мной лично!

— А как с вами надо обращаться? С ложечки кормить? Кеша, ты не в профилактории, а в Советской армии, со всеми вытекающими отсюда грустными последствиями! Это система, да, абсолютно гнилая система, но от нее никуда не деться ни мне, ни тебе, никому — мы все в ней живем, и все вместе одно говно разгребаем!

— Не надо все на систему валить! Именно ты больше всего отравляешь жизнь и мне, и всем остальным!

— Ты за остальных не расписывайся! Остальные, в отличие от тебя, молчат!

— Потому что ты их запугал до смерти!

— А ты, значит, не боишься?

— Нет!

— Инстинкт самосохранения отказал?

— Я тебя не боюсь! Ты меня больше пальцем не тронешь!

Полторацкий ударил без замаха.

— Вот видишь, тронул. И дальше буду трогать.

— А я все равно не боюсь! Завтра же тебя изолируют!

— Даже если меня изолируют, мои ребята здесь останутся.

— А мне на них плевать! Твои дружки — трусы, они мне ничего не сделают! А остальные потом еще и благодарить будут, ведь это все для их же пользы!

— Значит, ты у нас сильная личность, храбрец и альтруист. Хочешь себе красивой жизни, и еще хочешь облагодетельствовать людей помимо их желания. Что ж, попробуй, мешать не буду. Более того, делаю тебе конкретное предложение — я обязуюсь впредь не распускать руки, а ты берешь свои слова обратно и меня по-умному отмазываешь. Согласен?

— Нет.

— Почему?

— С тобой нужно бороться до конца!

— Зачем?

— Ты не должен жить в ТЭЧ. Твое место — в тюремной камере.

— Хорошо, я готов пойти еще дальше и дать тебе слово, что отныне и до самого дембеля буду вести себя тихо и скромно как серая мышка. Это тебя устроит?

— Нет. Я тебе не верю. Даже если ты дашь слово и будешь его держать, то кто ответит за все твои предыдущие «подвиги»? Ты должен за них ответить!

— Кеша, а ты вообще знаешь, что это именно я не дал тебя зачуханить? Ты знаешь, что в «классической» ТЭЧ с «классической» дедовщиной, которая здесь была до меня десятилетиями, ты бы жил в сто раз хуже?

— Нет, не знаю, и не хочу знать. Если бы не ты, я бы пресек безобразия в самом начале. А тебя я раньше боялся, скажу честно, но теперь уже не боюсь.

— Значит, мы не договоримся?

— Нет.

— Ты, наверно, понимаешь, что этот разговор может иметь для тебя самые роковые последствия? Неужели инстинкт самосохранения тебе ничего не подсказывает? Или он у тебя атрофирован?

— Не пугай меня, это бесполезно. Пока ты сидел на губе, я все тщательно обдумал. Ты, в сущности, трус, и сейчас сам меня боишься. И правильно делаешь.

— Это не трусость, а безграничная гуманность, увы, в ответ на твое безграничное упрямство. Заметь — я вежлив, не кричу, не обзываю тебя последними словами, хотя ты их, несомненно, заслуживаешь, не давлю тебе на психику, не избиваю (а мог бы — мне бояться уже нечего, поскольку ты мне не оставил выбора). Но мое терпение на исходе. Мы договорились?

— Нет.

— Ну и падла же ты, Кеша! Даю тебе время на раздумья до отбоя. У тебя еще есть в запасе два часа.

Перед самым отбоем Игорь подошел к Горенкову.

— Что скажешь?

— Скажу «нет».

— Ну что ж, как известно, отрицательный результат — это тоже результат.

Ночью Горенков вышел в туалет. В умывальне, сидя на подоконнике, курил Полторацкий.

— Поговорим, Кеша?

Горенков вздрогнул. Полторацкий протянул солдату пачку сигарет. Кеша взял сигарету, прикурил.

— Если честно, Кеша, я уже почти не сержусь на тебя. Ну, посадят меня в дисбат годика на три. В историческом масштабе это просто фигня. И незачем здесь древнегреческие трагедии устраивать. Надо в любых ситуациях вести себя по-джентльменски. Согласен?

— Согласен.

— Наконец-то ты со мной согласился.

— Когда ты говоришь разумные вещи, с тобой трудно не согласиться.

— Значит, все-таки я человек разумный?

— В общем, да.

— А разве правильно такого хомо сапиенса в тюрьму сажать?

— Правильно.

Без названия

«Полторацкий резко ударил Кешу кулаком под дых, потом коленом в промежность. Горенков всхлипнул и начал оседать на пол. Когда Кеша лег, Игорь затолкал ему в рот носовой платок, плотно забил ватой ноздри, после чего наступил ногой на кадык. Кеша почти не дергался — из состояния болевого шока он плавно перешел в летальную стадию. Через пару минут все было кончено. Глаза Горенкова закатились, остекленели, пульс прощупывался. Полторацкий открыл окно, поднял труп с пола и выбросил наружу. Перевернувшись в воздухе, тело плюхнулось в снежный сугроб. Игорь закрыл окно, вышел из туалета, забрал из кубрика свои вещи и вещи Горенкова. Дневальный, по обыкновению, спал. Игорь своим ключом (он хранился у него еще с незапамятных сержантских времен) открыл запасной выход, оделся и вышел из казармы, прихватив горенковские пожитки, скрученные в баул, и топорик с пожарного щита. На улице Игорь вынул труп из сугроба, взвалил на плечо и понес, проваливаясь по колено в снегу. Потом Полторацкий выбрался на дорогу, и идти стало легче.

Через полчаса Игорь был на месте — на небольшом песчаном карьере, где осенью брали песок для подсыпки дороги на Мяйве. По окончании работ экскаваторы уехали, но инструментальная будка с инструментами осталась до следующего сезона. Полторацкий бросил затвердевший труп, раскопал снежный сугроб, выросший у будки, сбил топориком замок, приоткрыл дверь и взял из будки лопату, лом и кувалду.

Лопате мерзлый песок не поддавался. Полторацкий снял шинель и принялся остервенело долбить ломом песчаную стынь. Час работы в лихорадочном темпе — и некое подобие могилы готово. Игорь выпрямил кувалдой согнутое закоченевшее тело, положил его в могилу, засыпал песком, тщательно утрамбовал и закидал снегом. Затем положил инструмент обратно в будку и быстрым шагом вернулся в казарму, снова пройдя через запасной выход. В туалете Игорь закурил, глубоко затягиваясь. Бешено стучавшее сердце успокоилось, сумятица в голове улеглась. Полторацкий выбросил в очко ключ от запасного выхода, взглянул на часы. Около шести. На все про все ушло чуть более двух часов».

Завершение дискуссии

ТЭЧ вернулась с зарядки и занялась подготовкой к утреннему осмотру. Гоша подошел к заправлявшему койку Горенкову.

— Иннокентий, оторвись на минутку. Сообщаю тебе, что я дезавуирую все свои реплики и предложения, высказанные в ходе нашей бесплодной дискуссии. Можешь делать все, что считаешь нужным. Хочешь, чтобы меня посадили — на здоровье. Меня посадят, карасям временно перестанут бить морды (подчеркиваю — временно, потому что испуг скоро пройдет), и ты сможешь всю жизнь гордиться, что сделал очень благое, полезное и нужное дело. Маме-папе расскажешь, а потом жене, детям и даже внукам. И все они тоже будут тобой гордиться.

— Папы у меня нет, он недавно умер от рака, есть только мама.

— Не знал про папу, сорри. А маме передавай привет от благородного арестанта Полторацкого.

— Хорошо, передам.

— Кстати, Иннокентий, а ты мне сегодня снился.

— Небось, в гробу в белых тапочках?

— Что за ужасные ассоциации? При чем тут гроб? Снилось мне, Кеша, заседание Генеральной ассамблеи ООН, на котором мы с тобой, представители Советского Союза, даем суровый отпор нашим идеологическим врагам. Руководитель делегации, конечно же, я. Впрочем, оставим болтологию. Продолжай тактильные упражнения, и пошустрее.

После завтрака Горенков, отпросившись у старшины, вместо работы пошел в политотдел, где провел целый день в неприятных разговорах с Бондаревым и Нечипоренковым и написании кучи формальных и неформальных бумаг. В результате Полторацкому была выдана полноценная индульгенция. Тюрьма отменялась. А на следующий день Маджидов принес Игорю сразу два письма — от Ирины Пелагейченко и Наташи Немировской.

Письмо Ирины

«Привет, Игорешка! Как живешь, любезный друг?

Сразу же хочу отчитаться о проделанной работе. Я вернулась из Кирк-Ярве практически с готовым текстом, и сразу же сдала его в секретариат. Материал сначала мариновали, ответсек бухтел, что текст не влезает на полосу, поэтому я подсократила кое-какие длинноты, и очерк пошел в печать, вызвав большой и положительный резонанс как в республиканском ЦК (это главное!), так и среди широких читательских масс. В результате я, грешная, удостоилась похвалы редактора на планерке, повышенного гонорара, а также премии в размере должностного оклада! Очевидно, что это наш с тобой общий успех — без твоей помощи никакого материала бы просто не было. Так что, еще раз большущее спасибо тебе за подмогу!

Живем мы с Сережей нормально, дружно. Тем не менее, я очень часто вспоминаю наши с тобой дни. Иногда мне тебя очень не хватает. Поэтому я сейчас занимаюсь немного странным делом — считаю дни до твоего дембельского приказа. Сегодня 12 февраля, значит, осталось всего 42 дня. Соответственно, максимум через четыре месяца ты уедешь домой и станешь свободным человеком. Надеюсь, воздух свободы не вскружит тебе голову, и ты не забудешь, что тебя очень ждут в Киеве? Нет, правда, Игорь, я очень-очень хочу тебя видеть. И слышать. И… В общем, жду и надеюсь!

Сейчас я готовлю тебе посылочку к 23 февраля — с праздничной открыткой, подарками и пачкой газет с очерком для раздачи друзьям и гарнизонному начальству. Соответственно, жду алаверды к 8 марта. Подарков не надо, а вот теплых и даже горячих слов — побольше, побольше, побольше!

Засим пока. Будь здоров, бодр и весел! До встречи!!

Обнимаю и целую крепко-крепко. Твоя Ирина».

Письмо Наташи

«Здравствуй, дорогой Игорь! Ты меня еще не забыл?

Извини меня за столь долгое молчание. Все как-то не решалась тебе написать (известное дело, бабские штучки), но сейчас желание пообщаться с тобой хотя бы эпистолярно пересилило страхи и сомнения.

Сначала вкратце расскажу о том, что произошло после моего отъезда. Сначала приехали мы, потом прибыл контейнер с вещами (все в полной сохранности), нам быстро дали квартиру, довольно приличную. Немировский сразу же приступил к новой службе в госпитале при ВМА, а я как и предполагала, пришла на кафедру нейрохирургии, где работает несколько моих старых знакомых. Профессор Гуревич сдержал свое слово и дал мне диссертабельную тему. После трехмесячной интенсивной стажировки я восстановила свои прежние навыки, освоила новые методики и была допущена к самостоятельным операциям. Говорят, у меня неплохо получается. Правда, в данный момент я не работаю, не пишу диссертацию и не оперирую, впрочем, по весьма уважительной причине.

Теперь о главном. Прошлой осенью я развелась с Немировским и вышла замуж за другого человека. Мой новый муж — заведующий кафедрой, преемник Гуревича. Раньше я его не знала — он приехал сюда несколько лет назад, уже зрелым специалистом. Зовут моего мужа Александр Викторович Мартьянов (так что у меня теперь фамилия Мартьянова). Ему сорок семь лет, он доктор наук, раньше был женат, развелся год назад, имеет взрослую дочь от первого брака.

С Немировским мы расстались нормально, без скандалов, отношений не прервали, время от времени перезваниваемся. По моему, он уже себе кого-то нашел, и это неудивительно — он мужчина видный, нестарый и малопьющий, так что за его личную жизнь я спокойна. Сын живет с нами, летом будет поступать в Военмед, пойдет по стопам Немировского.

И, наконец, хочу сообщить тебе еще одну новость, возможно, самую важную для тебя. Месяц назад я родила сына. Твоего сына. Я назвала его Игорем. Игорь Александрович Мартьянов — по-моему, звучит неплохо. Мальчик получился крупный: вес — 3850, рост — 56. Роды прошли нормально, нас выписали из роддома через шесть дней. Несмотря на „старородящую“ мамашу, патологий у ребенка нет (три раза плюю через левое плечо и стучу по деревяшке). Ребенок чувствует себя хорошо, я тоже. А если быть точной, я просто счастлива.

У пацана на удивление густые волосы, твоего цвета. И глаза тоже твои — большие, выразительные, зелено-карие. С учетом того, что дни рожденья у вас почти совпадают, думаю, что Гошенька будет копией папы. Мальчик спокойный (опять плюю три раза), много спит, просыпается практически только на кормление, но зато уж если присосется, не оторвешь. Молока у меня, конечно, мало, ресурсы быстро истощаются (хотя спасибо и на том, что есть), и поэтому приходится прикармливать. Так что мальчишка будет „искусственником“. Но ничего, потом наверстаем.

Когда Гошка-маленький не спит и не ест, я на него смотрю, а он смотрит на меня своими глазищами, часто моргает и улыбается. И у меня просто сердце переворачивается, я начинаю плакать от счастья. Это такое чувство, что описать его нельзя.

Еще до свадьбы я рассказала Саше про тебя, про наш с тобой роман. Для нормальной семейной жизни очень важно, чтобы между людьми не было никаких тайн, недомолвок, недоговоренностей. Саша все воспринял спокойно — он человек интеллигентный, современный, не ханжа и не пурист. Мне с ним очень легко. Надеюсь, Саша будет любить ребенка как собственного сына.

Пришлось, увы, все сказать и Немировскому, чтобы он не питал иллюзий насчет ребенка. Конечно же, он воспринял это крайне болезненно, накричал на меня, обозвал всячески, да и тебя помянул „незлым тихим словом“. Но уже на следующий день он позвонил, извинился, и мы помирились. Вот такие у нас семейные драмы и коллизии.

Как у тебя дела, Игорь? Очень хочу, чтобы ты написал мне о своем житье-бытье (адрес — на конверте). Скоро у тебя увольнение в запас, оставшиеся месяцы, надеюсь, пролетят очень быстро. А потом, когда ты уйдешь на гражданку, я приглашаю тебя в гости. Я не знаю, как ты отнесешься к этой идее, не знаю, как отнесется к ней Саша, но я этой встречи очень хочу, и считаю, что я ее заслужила.

До свидания, Игорек! Всего тебе самого доброго, дорогой мой. Целую. Наташа.

P.S. Да, чуть не забыла — поздравляю тебя с наступающим Днем Советской армии! Ты — самый лучший солдат Вооруженных сил СССР! Целую тебя еще раз — это уже в честь праздника.

P.P.S. У тебя недавно был юбилей — прими запоздалые поздравления! Надеюсь вручить тебе подарки при встрече. И еще раз тебя целую. И еще раз».

Долго и счастливо

До подъема осталось два с половиной часа. Полторацкому по-прежнему не спалось. В башке крутились бессвязные мысли. Игорь встал, вышел из кубрика, стал мерить «взлетку» шагами. Закурил, закашлялся, выбросил сигарету. Растолкал спящего дневального, дал ему тумака — не зло, а так, для проформы. Вернулся в кубрик, встал в середине прохода, обвел глазами ряды коек. Полчетвертого, самый сон. ТЭЧ спит крепко, смачно. Нехрен спать.

— ТЭЧ, подъем!

ТЭЧ с трудом продирала глаза. Что за дурацкие шутки глубокой ночью?

Гоша начал сдергивать одеяла с сонных бойцов.

— Спящие, проснитесь! Поднимайтесь, лежебоки! Вставайте, бегемоты! Очнитесь, тюлени! Сонные хомяки, вылезайте из своих нор! Взбодритесь, однополчане, братья по оружию! Всем в строй! Всем! Бугры остаются в койках, но сидя — я настаиваю! Ибо это — торжественный момент!

Недоумевающая ТЭЧ вяло построилась.

— ТЭЧ, внимание! Слушайте важное правительственное сообщение! Рядовой действительной срочной службы, воин-спортсмен, отличник войск ПВО страны, дедушка русской авиации советского Заполярья Игорь Константинович Полторацкий в ознаменование его исключительных заслуг перед Родиной досрочно становится дембелем и квартирантом! И еще рубанком, как ни дико это звучит! Да, коллеги, теперь мне надо рубиться, чтобы побыстрее уехать на гражданку, ибо там меня ждут замечательные люди и великие дела! А вы, други мои, живите без меня, живите долго и счастливо! Службе — п…ец!!

Пермь, июль — август 1988 года

(Вторая редакция: Москва, ноябрь — декабрь 2007 года)

Краткий глоссарий: аббревиатуры, термины и идиомы

(в алфавитном порядке)

F-15 (полное название — McDonnell Douglas F-15 Eagle) — американский всепогодный тактический истребитель четвертого поколения.

АК («Калаш») — автомат Калашникова, основное стрелковое оружие Советской армии.

Алаверды — право произносить ответный тост (ответное слово).

Андропов Юрий Владимирович (1914–1984) — советский государственный и политический деятель, председатель КГБ СССР (1967–1982), генеральный секретарь ЦК КПСС (1982–1984), председатель президиума Верховного совета СССР (1983–1984).

АНЗЮК, АНЗЮС, СЕАТО, СЕНТО — «империалистические» военные блоки периода 50-80-х годов, ныне не существующие.

Бернс Роберт (1759–1796) — британский (шотландский) поэт и фольклорист, писавший «равнинном шотландском» и английском языках.

Бланш — синяк (из блатного жаргона).

«Блэкберд» (Blackbird, «Черный дрозд») — неофициальное название самолета Lockheed SR-71, сверхзвукового стратегического разведчика Военно-воздушных сил США. Самый быстрый самолет в мире (3,37 тыс. км/ч). Максимальная высота полета — 26 тыс. метров.

Бóрзый — наглый, самоуверенный, обладающий дополнительными правами и возможностями.

Брейк-дэнс — молодежный танцевальный стиль, остро модный в СССР в середине 80-х годов.

Бугор (шишка, пахан) — властный, авторитетный человек (из блатного жаргона).

«Буханка» — полноприводный микроавтобус УАЗ-452.

Ван Гог, Дали, Кандинский, Малевич, Матисс, Модильяни, Пикассо, Родченко, Филонов — великие художники XIX–XX веков. Шилов — современный российский художник (не великий).

ВВ — Внутренние войска МВД СССР (ныне — МВД РФ); вэвэшник, краснопогонник — военнослужащий ВВ.

ВВС — Военно-воздушные силы.

Вертухай — охранник тюрьмы, зоны или гауптвахты (из блатного жаргона).

Винт — бутылка водки с завинчивающейся пробкой, как правило, объемом 0,75 литра.

ВЛКСМ — Всесоюзный Ленинский Коммунистический союз молодёжи (комсомол) — общественная молодежная организация в СССР, работавшая под руководством Коммунистической партии; создана в 1918 году, в 1990 реорганизована в Российский союз молодежи. В 80-х годах в СССР членами комсомола было около 40 млн. молодых людей в возрасте от 14 до 28 лет.

ВМА — военно-медицинская академия.

ВПП — взлетно-посадочная полоса на аэродроме (при этом «взлетка» — длинный коридор казармы).

Выводной (выводящий) — караульный, охраняющий гауптвахту и имеющий право выводить арестантов из камеры (в том числе, за пределы гауптвахты).

Ганди Индира Приядаршини (1917–1984) — премьер-министр Индии в 1966–1977 и 1980–1984 годах.

Главлит (Главное управление по охране государственных тайн в печати при Совете министров СССР) — орган идеологической цензуры и охраны гостайн, существовал под разными названиями с 1922 по 1991 год.

ГлавПУР (Главное политическое управление Советской Армии и Военно-морского флота) — орган, руководящий партийно-политической работой в Вооруженных силах СССР, работал на правах отдела ЦК КПСС; существовал под разными названиями с 1919 по 1991 год.

«Голубой огонек» — популярная музыкальная передача Центрального телевидения СССР, показ которой всегда приурочивался к государственным праздникам.

Гонки (полеты) — неуставное привлечение молодых солдат к различным работам и иным действиям, как правило, сопровождаемое побоями и издевательствами.

Губа — гауптвахта (от немецкого Hauptwache, буквально — главный караул) — специальное помещение для содержания арестованных военнослужащих; губарь — арестант.

Дед (старый) — солдат четвертого полугодия срочной службы (при двухгодичном сроке службы).

Дедовщина — устойчивая система организации действительной срочной военной службы, альтернативная уставному порядку; базис системы — иерархия по длительности срока службы, основной инструмент — моральное и физическое насилие старших призывов над младшими.

Дежурный (по роте, по столовой, по контрольно-пропускному пункту и т. д.) — как правило, руководитель соответствующего наряда.

Дембель (ДМБ, квартирант, гражданский человек) — солдат срочной службы в период после приказа об увольнении запас; солдат, возвращающийся со службы домой.

Дисбат — дисциплинарный батальон, особое воинское подразделение, в котором отбывают наказание осужденные военнослужащие срочной службы и курсанты военных вузов; срок в дисбате (от одного до трех лет) не засчитывается в общий срок службы, за исключением особых случаев; военнослужащий, направленный в дисбат, лишается воинского звания, которое ему восстанавливается после освобождения.

Дневальный — рядовой участник внутреннего наряда.

«Дракен» (Draken) — самолет-истребитель производства компании SAAB, в 60-70-х годах — основной боевой самолет ВВС Швеции.

Дух (щегол, зеленый) — солдат первого полугодия срочной службы (при двухгодичном сроке службы).

Душман — боец афганской вооруженной оппозиции (в советское время говорили: «участник афганских бандформирований»).

Европейское экономическое сообщество (ЕЭС, «Общий рынок») — интеграционная группа 12 западноевропейских стран (Бельгия, Великобритания, Греция, Дания, Ирландия, Испания, Италия, Люксембург, Нидерланды, Португалия, Франция, ФРГ), основанная в 1957 году; в ЕЭС был создан единый таможенный союз, отменены таможенные пошлины и количественные ограничения во взаимной торговле, введен единый таможенный тариф по отношению к третьим странам; в 1993 году ЕЭС вошло в состав Европейского Союза.

Ефрейторский шаг — четкий строевой шаг с высоким поднятием ноги, оттягиванием носка, энергичной отмашкой рук и т. д.

Жало (перо) — нож (из блатного жаргона).

«Жаштам», «калирис калох», «пуцэт кунэн» — армянские ругательства.

Залет — выявленное нарушение воинской дисциплины, устава или распорядка дня.

Заложник (стукач) — жалобщик.

Замок (серый) — заместитель командира взвода, сержант.

Запретка — запретная для зэков территория по периметру тюрьмы или зоны (из блатного жаргона).

Каптерка (кондейка) — небольшой склад, служебное помещение; каптерщик, каптер — солдат, ответственный за хранение имущества.

Карандаш — длинный тяжелый лом.

Карась (молодой) — солдат второго полугодия срочной службы (при двухгодичном сроке службы).

Караул внутренний — караул внутри части.

Караул гарнизонный — караул по охране объектов гарнизона вне части.

Катить бочку — предъявлять претензии, жаловаться (из блатного жаргона).

Кипеж — шум, беспорядок (из блатного жаргона).

Коль Гельмут Йозеф Михаэль (род. в 1930) — федеральный канцлер ФРГ в 1982–1998 годах.

Комод — командир отделения (как правило, сержант).

Косить — уклоняться от выполнения обязанностей.

КПП — контрольно-пропускной пункт.

КПСС (Коммунистическая партия Советского Союза) — правящая политическая партия в СССР, существовала под разными названиями с 1898 по 1991 год; руководящий орган — Центральный комитет (ЦК), высшее руководство — Политбюро во главе с генеральным секретарем, главное партийное событие — съезд, проходивший раз в пять лет.

Краб — кокарда.

Кубрик — спальное помещение казармы.

Кусок — прапорщик (старший прапорщик).

Кьеркегор (1813–1855) — датский философ, протестантский теолог и писатель; развивал иррационалистические воззрения.

«Лейка» (Leica) — семейство фотоаппаратов, выпускаемых одноимённой немецкой компанией (герой цитирует строчку из популярной «Песни фронтового корреспондента»).

Лычки (сопли) — знаки отличия ефрейторов, сержантов и старшин (у срочной службы — полоски желтого цвета, крепящиеся на погоны).

Малолетка — зона для несовершеннолетних преступников 14–18 лет (из блатного жаргона).

Марш-бросок — в данном контексте — бег с полной выкладкой на длинные дистанции.

«Массандра» — антиобледенительная самолетная жидкость, смесь этилового спирта с дистиллированной водой.

Машел Самора Мойзес (1933–1986) — первый президент независимого Мозамбика.

Мекка — священный город мусульман, центр паломничества, расположена на западе Саудовской Аравии. В Мекке находится Кааба — одна из главнейших мусульманских святынь, кубическая постройка во внутреннем дворе мечети Аль-Харам (Запретной мечети). Кааба служит киблой — ориентиром, к которому обращают свое лицо мусульмане всего мира во время молитвы.

Миттеран Франсуа Морис Адриан Мари (1916–1996) — президент Франции в 1981–1995 гг.

Монтень Мишель Эйкем (1533–1592) — знаменитый французский писатель и философ эпохи Возрождения, автор книги «Опыты».

Музей Соломона Гуггенхайма — одно из ведущих собраний современного искусства в мире, названо в честь основателя — мецената С. Р. Гуггенхайма; главное здание находится в Нью-Йорке (США).

«Муха» (училище имени В. И. Мухиной, ныне — Санкт-Петербургская государственная художественно-промышленная академия имени А. Л. Штиглица) — один из наиболее известных художественных вузов России и Европы.

Наряд — любой вид дежурства внутри части (по роте, по столовой, по контрольно-пропускному пункту и т. д.).

НВП — начальная военная подготовка, учебный предмет в советской средней школе.

Ницше Фридрих Вильгельм (1844–1900) — немецкий философ, культуролог, представитель иррационализма, разработчик собственной этической теории.

Нычка (шхера) — укромное место для хранения неуставного имущества или совершения неуставных действий.

Общак — уголовная «касса взаимопомощи» (из блатного жаргона).

Октябрьская революция (Великая Октябрьская Социалистическая Революция) — произошла 25 октября (7 ноября по новому стилю) 1917 года, ее результатом стал приход к власти правительства с преобладанием большевиков во главе с В. И. Лениным; официальная дата рождения Советского государства.

Опущенный (обиженный) — пассивный педераст (из блатного жаргона).

Организация Варшавского договора — военный союз европейских социалистических государств: Албании (вышла из состава блока в 1968 году), Болгарии, Венгрии, Германской Демократической Республики (1956–1990), Польши, Румынии, СССР (играл в организации ведущую роль) и Чехословакии; существовал с 1955 по 1991 год.

«Орион» (Orion) — береговой патрульный самолет, созданный на базе гражданского Lockheed L-188; находится на вооружении ВВС ряда стран НАТО.

Отбивание коек — выравнивание краев застеленных коек специальными дощечками (при этом «отбиваться» означает засыпать, от слова «отбой»).

Ответственный офицер — офицер, ответственный за порядок в подразделении (части), наряду с дежурным по подразделению (части); дополнительная, не прописанная в уставе и малоэффективная мера борьбы с неуставными отношениями.

Отец полка (ночной командир полка) — наиболее авторитетный солдат части.

Отмазка — отговорка, объяснение и оправдание неуставных действий; ложь.

Отмашка — отпор.

Перо (жало) — нож (из блатного жаргона).

Пневматик — авиационное название шины с колеса шасси.

Подменка — комплект поношенной формы, надеваемый на время стирки и сушки основного комплекта.

Подшивка с жилкой — подворотничок, пришиваемый с окантовкой из куска провода, прерогатива старослужащих.

Политотдел — партийно-политический орган в Советской армии, проводивший политику КПСС в Вооруженных силах и воспитывавший воинов в духе идей марксизма-ленинизма; руководство политотделами осуществлялось ГлавПУРом; начпо — начальник политотдела.

Понять службу — адаптироваться, занять выгодное положение или должность.

Попка — охранник тюрьмы или зоны, дежурящий на смотровой вышке (из блатного жаргона).

Порожняк — пустой разговор, болтовня (из блатного жаргона).

Пухнуть — отдыхать, расслабляться, наглеть.

Разбор полетов — выяснение отношений (из военно-авиационного сленга выражение перекочевало в широкий обиход).

Развод на работы — назначение в наряды и на работы.

Разводящий — солдат, обладающий, наряду с караульными начальниками, эксклюзивным правом ставить часовых на пост и снимать с поста.

Рацирака Дидье (род. в 1936) — президент Мадагаскара в 1975–1993 и 1997–2002 годах.

Рейган Рональд Уилсон (1911–2004) — президент США в 1981–1989 годах.

Рембат — ремонтный батальон.

Рисовка — демонстративное поведение.

Робеспьер Максимилиан Франсуа Мари Исидор (1758–1794) — один из лидеров Великой Французской революции, глава якобинцев, руководитель Комитета общественного спасения, развернувшего террор против врагов революции; казнен на гильотине.

Рубанок — усердный и добросовестный военнослужащий, карьерист, служака.

Саган (Куарэ) Франсуаза (1935–2004) — французская писательница и драматург.

Сассу-Нгессо Дени (род. в 1943) — президент Республики Конго с 1977 по 1992, и с 1998 по настоящее время.

Сека (шухер) — внешнее наблюдение (в основном, при совершении неуставных действий).

Скорость 2М — скорость, в два раза превышающая скорость звука.

СКС — самозарядный карабин Симонова.

«Служу Советскому Союзу!» — передача Центрального телевидения СССР, посвященная армии; шла много лет подряд в воскресенье в утреннее время, была обязательной для просмотра военнослужащими срочной службы; за тотальную лакировку армейской действительности получила ироническое прозвище «В гостях у сказки».

Спиноза Барух (Бенедикт) (1632–1677) — голландский философ еврейского происхождения, один из главных представителей философии нового времени, рационалист, пантеист.

Совет экономической взаимопомощи (СЭВ) — межправительственная экономическая организация, «общий рынок», объединивший Болгарию, Венгрию, Вьетнам Куба Монголия Польшу, Румынию, СССР и Чехословакию в целях экономического и научно-технического сотрудничества, а также выработки единых госстандартов, норм и технических регламентов. Существовала с 1949 по 1991; штаб-квартира находилась в Москве («книжка» у Новоарбатского моста, сейчас здесь здание московской мэрии).

Соколов Сергей Леонидович (род. в 1911) — Маршал Советского Союза, министр обороны СССР с декабря 1984 по май 1987; на солдатском сленге — «Соколик».

Стодневка — сто дней до приказа.

«Сухой лист» — посадка самолета по максимально пологой глиссаде (траектории снижения летательного аппарата).

Сявка — неавторитетный человек (из блатного жаргона).

Тащить службу — добросовестно служить. Не смешивать с:

Тащиться — отдыхать, расслабляться, наслаждаться.

Театр военных действий — обширная территория, на которой в случае войны будут происходить основные военные действия.

Тепловая машина — машина, очищающая взлетное поле аэродрома; укомплектована реактивными двигателями, выработавшими летный ресурс.

Тэтчер Маргарет Хильда (род. в 1925) — премьер-министр Великобритании в 1979–1990 годах, баронесса.

ТЭЧ — технико-эксплуатационная часть, подразделение авиационного полка, проводящее регламентные и ремонтные работы по самолетам (кроме капремонта).

УГ и КС — Устав гарнизонной и караульной службы, один из четырех общевоинских уставов Вооруженных сил СССР (три других — Устав внутренней службы, Строевой и Дисциплинарный).

Учебка — учебная часть, где солдат служит первые полгода службы.

Фикса — зубная коронка (из блатного жаргона).

Хавчик (хавка) — еда.

Химия — зона облегченного режима для бесконвойных зеков, в основном, на так называемых «стройках народного хозяйства» (из блатного жаргона).

Хлорпикрин — слабодействующее несмертельное отравляющее вещество, применяемое, в основном, в учебных целях.

Черпак — солдат третьего полугодия срочной службы (при двухгодичном сроке службы).

ЧИАССР — Чечено-Ингушская Автономная Советская Социалистическая Республика (существовала до 1991 года).

Чипок — солдатская чайная.

Чмо (чмырь, чухан, чушка) — никчемный, униженный, опустившийся человек; серьезное оскорбление.

Цивильный — гражданский (то есть, не военный) человек.

Шмара — сексуально распущенная женщина; проститутка (из блатного жаргона).

Шмон — обыск (из блатного жаргона).

Шнырь — уборщик (из блатного жаргона).

«Эмблема Адидас» — на погонах сержанта, как и на логотипе фирмы Adidas, размещены три параллельные полоски.

Эсдек (эсдешник) — специалист по авиационно-техническому обслуживанию самолета и двигателя (СД).

Сноски

1

Советской Армии.

2

Если вы не понимаете какого-то слова, весьма вероятно, что оно найдется в Глоссарии.

Content

Григорий Волчек
Дедушка русской авиации

Предисловие к первому изданию

Предисловие ко второму изданию

Метель

Глава I Июнь — октябрь

Готов к труду и обороне

Кто такой Владимир Ильич Ленин?

Полковник Попов

В грязь лицом

Леха и швабра

Приключения «луноходов»

Гоша против свинтуса

Светлана Павловна

Как бороться с депрессией

Жертва хлорпикрина

Секретный список

Шапки и пилотки

«Малый дембель»

Глава II Октябрь — январь

Писарь — должность почетная

Деньги для Вики

Аборигены

Старшина всегда прав

Боевое крещение

Гоша и Володя

Самая лучшая техничка

Группы по интересам

Битва при синей лампочке

Граница на замке

Кто в доме хозяин

Красный день календаря

Сорок градусов

Грустный солдат

Женщина — это не мужчина

«Белый аист»

В поисках любви и теплоты

«Северное сияние»

Марио Варгас Льоса и его тетя

Ночные откровения

Служба продолжается

Чистые погоны — чистая совесть

Святое время

Самая гнилая категория граждан

Охрана и оборона переднего края

Табуреткой по голове

Квазимодо отдыхает

Упал с лестницы

Земля обетованная

Как Витя уезжал домой

Чайный новый год

Ниночка и ниточка

Радиация и порнография

Два удара в живот

Базар-вокзал, помывка в душе

Сладкая жизнь в рембате

Носки и книжка

Глава III Январь — май

Андрюша Воскобойников

Пламенный физкультпривет

Имя, фамилия, отчество

Новый порядок

Капитан Нечипоренков

Дух Филимонов

Дембель неизбежен

Трое суток ареста

Губа и ее обитатели

Проблема «пи-пи»

Принципиальная позиция

Бойня в карауле

Лишняя кровь

Любовь без контрацепции

Новый день

Дисциплина и ответственность

Важнейший атрибут боевой и политической подготовки

Новая веха коммунистического строительства

Старинные армейские традиции

«Приказ объявить во всех батальонах»

Двадцать страниц

Двойка за отчетный период

Прекрасное боевое подразделение

Новая иерархия

Концерты по заявкам

Фляжка — признак эпидемии

Последняя встреча

Глава IV Июнь — октябрь

Идеальный порядок

Без погон и без петлиц

Постановка на вид

Хлебное место

Тетя Женя и «маленький Ташкент»

Первоначальное накопление

Народный контроль

Через дорогу от ЦК

Вольный стрелок

Группа захвата

Защищая социалистическую собственность

Люди едут отдыхать

Баня с «розочками»

Стукач и аллах

Мясная промышленность

Боевой лейтенант

Значки в ассортименте

Шарик под кожей

Оля и боевая тревога

Немного южного солнца

Квартира 93

День воздушного флота

Инженер и журналистка

Путеводная звезда

Экскурсия по гарнизону

Демократия и диктатура

Грамотность — пять, содержание — два

«Дурак, что не жахнул!»

Комплексный подход

Когда муж в командировке

Чувак с большой буквы

Черновик в пяти частях

Древнейшая профессия

«Челюскин» на льдине

Ниткой по подушке

Забастовка протеста

Лекарство от тоски

Пора прощаний

Глава V Ноябрь — февраль

Член-корреспондент из штаба

Чрезвычайные происшествия

Наряд по кухне

Средневековый ритуал

Громилы с хлеборезами

Леха и Анвар

Группа захвата

Укрощение строителей

Расстрел на льду

Руденко и Кшися

Фиолетовые яйца

Подарок от матери-природы

Прокурорское предупреждение

Дембельское солнце

Масскульт высокого качества

Лучший день жизни

Самая крутая гонка

Сдвиг коленной чашечки

Витя и Индира Ганди

Храбрец и альтруист

Без названия

Завершение дискуссии

Письмо Ирины

Письмо Наташи

Долго и счастливо

Краткий глоссарий: аббревиатуры, термины и идиомы (в алфавитном порядке)

Сноски