Александр Макколл Смит

Незавидная судьба Китти да Силвы

1

Джон пришел раньше агента и простоял на тротуаре минут пятнадцать, не меньше, прежде чем из-за угла появился молодой человек. Агент шел, насвистывая, что было удивительно, ведь редко услышишь, как люди свистят, в этом было что-то почти старомодное. Дома всегда пели птицы, и это воспринималось как должное. Здесь утро было тихим, воздух — обеззвученным. Прозрачным.

— Вы доктор? — спросил агент, глядя на листок бумаги, вынутый из кармана. — Вы доктор Джон? Так?

Доктор покачал головой, остановился и вспомнил, что здесь принято наоборот. В Индии люди качали головой, говоря «да», что было противоположностью здешним обычаям. Это было сродни движению воды в одну сторону, когда она уходила из ванной в Южном полушарии, и в обратную сторону — в Северном, как говорили люди. По часовой стрелке или против. Виддершинс и деазиль[1]. Это были чудесные слова — виддершинс и деазиль, и Джон записал их в своем блокноте для утонченных английских слов, как поступал с детства. Его дядя учил английский в колледже и убедил Джона в важности богатого словарного запаса.

«Британцы подарили нам большое сокровище, когда отправились домой, — говорил дядя. — Самый великий из всех языков мира. Да, я счастлив подтвердить это, хоть я и патриот. Их утонченный язык остался здесь, и ты можешь пользоваться им так же, как они. Это не антииндийский поступок — использование английского. Подобная националистская чушь лишила этого языка целое поколение. Используй его с умом! С умом!»

И Джон копировал дядину привычку записывать в блокнот интересные слова. «Уничижительный, — выводил он. — Сумерки. Видный».

Молодой человек улыбнулся.

— Вы доктор Джон Какой-то? Или доктор Какой-то Джон? Из этой бумаги не совсем понятно, видите ли…

— Мое имя Джон, — отозвался доктор. Он чуть было не сказал: «Это мое доброе имя», потому что так говорили дома, но остановился. Здесь не говорили «доброе имя».

— А, — сказал агент. — Понятно.

— Там, откуда я родом, — сказал доктор, — в моей части Индии, многих зовут Джонами. Это христианское имя. У нас много Джонов и Томасов — в честь святого Фомы. Так принято в Южной Индии. В Керале[2].

— Индия, — повторил молодой человек и засунул листок бумаги обратно в карман.

Джон ждал, что тот скажет что-то еще, но агент промолчал и жестом вежливо указал на дверь, объяснив, что квартира находится на втором этаже и им необходимо подняться и посмотреть. «После вас», — сказал он и вошел в темный коридор, в котором странно пахло то ли мелом, то ли камнем в лишенном света месте, например в пещере. Джон был чувствителен к запахам, всегда, и связывал запахи с конкретными местами и временем суток. Здесь, в этой стране, в этом прозрачном воздухе, они казались непривычно разбавленными. Дома всегда пахло людьми, и маслянисто-зеленый запах моря и порта проникал в город и уносился дальше при правильном направлении ветра. А еще были запахи угля и неочищенного мазута, пряностей и богатый, липкий запах грязи, просто грязи. Но здесь запахи были тусклыми или воздух не пах совсем ничем, только самим собой.

Наверх вела спиральная каменная лестница с железной балюстрадой и отполированным коричнево-красным поручнем. Джон постоял рядом с темно-синей дверью, пока молодой человек бренчал ключами. Потом они вошли внутрь, агент открыл ставни и вслух заметил, что отсюда можно увидеть фирт[3] реки Форт поверх крыш.

— Вон там, видите? Полоску синего? — спросил он. И, улыбнувшись, продолжил: — Людям нравится вид на воду, знаете ли. Поэтому я всегда стараюсь, чтобы из окна квартиры было видно воду. Все очень радуются.

Доктор улыбнулся в ответ.

— Я не люблю находиться в море, — сказал он. — Когда оно неспокойно, у меня начинается морская болезнь. Из меня бы получился никудышный матрос.

— А я вот никогда не ходил на судне, — заметил агент, потирая прыщик на подбородке.

Будучи доктором, Джон хотел посоветовать молодому человеку не трогать прыщик, чтобы не занести инфекцию. На пальцах полно источников заразы, но люди этого не понимают. Он вспомнил, как студентом в Дели смотрел через микроскоп на колонию живых организмов, которую лаборант демонстрировал на сделанном наугад мазке. Все эти организмы такие крошечные, но при этом целеустремленные и поглощенные собственной жизнью. Если бы он был джайнистом[4], что бы он тогда подумал? Задумывались ли джайнисты о ежедневном геноциде, который устраивали, моя руки и отправляя целые города и династии невидимых микроорганизмов в сточную трубу, насылая кару Божью, библейский потоп?

— Ну? — спросил агент. — Что скажете?

— Очень хорошо. Я беру, — ответил Джон.

Молодой человек кивнул:

— Прекрасный выбор.

Они вместе спустились вниз и расстались у входной двери, пожав друг другу руки. Доктор смотрел, как агент идет по дороге; на углу тот повернулся и помахал рукой.

2

Вот люди, с которыми он работал: профессор, высокий мужчина, словно излучавший рассеянность, а также старший помощник профессора, женщина, которая очень мало говорила, и два исследователя. В день, когда Джон впервые примкнул к научной группе, они собрались в университетском кабинете профессора. Из окна поверх верхушек деревьев открывался вид на пустые окна лазарета и больничные палаты, в которых при правильном освещении можно было угадать расположение больничных коек. Ему не нравились больницы, они по-прежнему наводили на него страх, несмотря на годы работы в них. Джон знал, что этот страх стал причиной, по которой он строил свою карьеру именно в лабораториях, подальше от больничных палат и коридоров: здесь он был в безопасности, как офицер разведки, что уклоняется от передовой, анализируя отчеты о действиях врага. В прошлом он занимался именно этим — анализировал отчеты о «вражеской деятельности», глядя на размножающиеся клетки и поперечные разрезы опухолей. Они точь-в-точь напоминали движения войск по полю битвы.

Профессор оказал ему теплый прием и объяснил суть их работы. Джон гордился тем, что входил в эту группу, где ученые работали на передовой биологии, исследовали дифференциацию стволовых клеток, пытались всеми способами разгадать тайну биохимии, лежащую в основе человеческой жизни. Профессор однажды сказал: «Вы знаете, мы должны быть счастливы, что занимаемся этим. В других местах у людей подрезаны крылья. Они не могут этого делать. А мы вот можем». Потом он посмотрел на Джона и улыбнулся. «Ваши люди, — кивнул профессор головой в окно, возможно, в сторону Индии, — без сомнения, тоже придут к этому».

Джон взглянул на остальных, наблюдавших за ним. Второй исследователь, его ровесник, одетый в рубашку с коротким рукавом и без галстука, во время речи профессора глядел в потолок. В какой-то момент он даже взглянул на часы, почти нарочито, чтобы намекнуть, что времени мало. Сам Джон никогда не рискнул бы поступить так дома, где профессора создавали или ломали чужие карьеры, порой по прихоти. Здесь, казалось, было иначе. Он заметил, что первый исследователь называет профессора по имени, даже сокращенно. Это было немыслимо в Дели. Он тоже называл профессора Гошала просто по имени, но никогда в его присутствии. Никогда. Ни разу. Это было невозможно!

Джон снова погрузился в работу. Наблюдал за клетками, вел контроль над средой, в которой они росли. Смотрел на них в микроскоп и чувствовал то же, что всегда, — что он был свидетелем чуда, чего-то, что имело отношение к дыханию огня, трансформации воды, борьбе самой жизни. Он думал о людях, давших эти клетки, и размышлял о желаниях, которые привели их к этому, — прежде всего о желании завести ребенка. Он думал об их последней надежде — унизительной клинике лечения бесплодия. Всем этим заправляла любовь, которая в конечном счете управляла миром. Мы не хотим умножать то, что мы не любим. Биология включила в свою формулу любовь; ради нее мы идем на все, чтобы увековечить себя. Он считал, что здесь никто, кроме него, не думает об этом. Его окружали люди науки, которые свели все к особенностям биохимии клеток и научных документов. Грантов. Денег. Интеллектуальной собственности.

Джон выглянул в окно, перед которым стоял стол. Оно выходило на улицу, такую идеально устроенную, такую чистую, казалось, такую правильную. На углу был паб, в который он заглядывал несколько раз в предыдущие дни. Там пахло старым дымом и алкоголем, и он недоумевал, почему люди проводят так много времени в подобных местах. В Индии можно сидеть под деревом в саду в белом пластиковом кресле и разговаривать с друзьями. Здесь приходилось стоять внутри со спиртным в руке в окружении бледных людей.

3

Его пригласили в дом семьи из Кералы, которая пятнадцать лет прожила в Эдинбурге. Был еще один гость, студент, высокий молодой человек, желавший говорить только о предмете своего изучения, о чем-то связанном с искусственным разумом. Старший сын в семье, лет двадцати пяти — несколько моложе Джона, — показал ему припаркованный на улице автомобиль, который недавно купил. Он чрезмерно гордился машиной и продемонстрировал Джону все ее достоинства. Джон не мог не улыбаться, его не интересовали машины, но для этого молодого человека автомобиль был подтверждением его успешности, отлитым из металла. Он готовился стать дипломированным бухгалтером.

— В этой стране можно преуспеть, — говорил молодой человек, гладя отполированный кузов машины, — если принимать помощь от своих земляков. Вообще-то обычно мы держимся замкнуто. Некоторые живут по-другому, разумеется. Но я считаю, так безопаснее.

— Безопаснее?

— Вас могут побить, — сказал старший сын, потирая невидимую царапину на двери машины. — Или просто унизить, что почти одно и то же. Не ведитесь на риторику. И в Шотландии не лучше, чем где-то еще. Они думают, что отличаются от остальной Британии, но…

Джону стало не по себе. Ему казалось не очень приличным обсуждать других людей. В конце концов это была их страна, так же как Индия была его родиной. Ему бы не понравилось, если бы шотландец в Индии обсуждал недостатки индийцев. Это был вопрос вежливости, так он считал.

— Но разве они не терпимы?

Молодой человек улыбнулся.

— С виду. Но иногда и глубже. Это… не так просто. Единственный способ разобраться — выяснить самому. Вы поймете.

4

Джон зашел в епископальную церковь, поддавшись порыву, потому что шел мимо и увидел, что скоро начнется служба. Его воспитывали в традициях южноиндийской церкви, которая была англиканской, и он знал, что здесь ее называют епископальной. Он сел сзади, за ряд или два от остальных немногочисленных прихожан. Пожилая женщина, обернувшись, улыбнулась ему, и Джон кивнул ей в ответ. Осмотревшись, он стал читать литургию и увидел знакомые, выученные в молодости слова, которые вызвали в нем странное ощущение, что его место здесь.

Он рано потерял веру и помнил день, когда это случилось. Ему было шестнадцать, и школьный учитель богословия заговорил о всемогуществе Бога. Джон посмотрел на своего соседа и, подтолкнув его, спросил: «Но если Бог может сделать все что угодно, почему он позволяет одним людям причинять страдания другим? И почему не наказывает плохих людей?»

Мальчик приложил к губам палец, призывая замолчать. Но Джон продолжал, и его сосед в конце концов прошептал: «Разве ты не знаешь? Это все вранье. Все, чему они нас здесь учат, — вранье. Это такая же выдумка, как индуистские боги. Ганеша и остальные. Просто притворяйся на уроке, что веришь в эту ложь, а потом забудь, и все».

И Джон притворялся, что верил, но не более того. Позднее, стоя у анатомического стола в мединституте и глядя на тело, распростертое перед ним, — уличного торговца, как он предполагал, или подмастерья чернорабочего, тело, отмеченное трудом и невзгодами, — он знал, что принял правильное решение. Потому что в мире не могли одновременно существовать всемогущий Бог и страдания. Это не имело смысла и не несло утешения. Если кто-то искал в этой жизни утешения, думал Джон, то было бы лучше искать его в перспективе как-то облегчить страдания.

Тем не менее сейчас он сидел в церкви просто по причине одиночества, притворяясь верующим. Он посмотрел на знакомый символ — на крест. Теперь крест ничего не говорил ему — в религиозном смысле: это был символ его народа, символ просвещения перед лицом индуистских богов и ритуалов. И все же крест всегда казался ему жестокой вещью — инструментом казни, в конце концов. Насколько лучше смотрелся бы Ганеша, с его добродушным выражением лица, слоновьим спокойствием и ста сорока именами.

Джон сидел во время службы и думал о родине. От тоски по дому не было лекарств — ни одного. Все, что оставалось человеку, — это ждать, пока боль утихнет, и Джон знал: это случится. Он тосковал по дому в Дели, где в первый год своего медицинского обучения жил в шумном студенческом общежитии, славившемся подозрительной пищей и громкой музыкой. «Моя проблема — одиночество, — подумал он. — Мне нужна семья. Место, куда можно вернуться, место, где все знакомо».

После службы к Джону подошла улыбнувшаяся ему женщина и прикоснулась к его рукаву.

— Вы должны выпить с нами чаю, — сказала она. — Там, в подвальном помещении. Мы будем вам очень рады.

Он готов был уже отказаться, когда она спросила:

— Вы из Южной Индии?

Его тронуло, что она поняла. Некоторые в лаборатории считали его мусульманином, что говорило о степени их равнодушия к окружающим людям. Но эта женщина знала, и ее приглашение было искренним.

— Да, — сказал он. — Из Коччи[5]. — Он употребил новое название, но поправил себя — она могла не знать: — Из Кочина.

— А, Коччи, — ответила женщина. — К нам приезжали оттуда несколько лет назад. Кажется, какой-то епископ. Я помню его роскошную рясу.

Она проводила Джона вниз по лестнице в зал. Несколько человек сидели здесь за раскладным столом, на котором стоял чайник. Когда подали чашку чая, он гадал, что подумал бы о нем молодой бухгалтер, тот, с крутой машиной. Он бы, конечно, посмеялся, увидев Джона. Но, с другой стороны, почему надо смеяться над людьми, которые не хотят никого обижать?

Он стоял с чашкой чая и говорил с женщиной, пригласившей его. Но тут ее отвлекли, и он остался в одиночестве. Джон посмотрел по сторонам. От него требовалось пробыть здесь минут десять, не больше, это было вполне вежливо. Потом он мог вернуться в свою квартиру, дождаться вечера и пойти в кино или поужинать в ресторане, если бы вдруг захотелось сорить деньгами.

На обратном пути из церкви Джон зашел в кофейню в конце своей улицы. Когда он стоял за высоким столиком, неловко дуя на горячий кофе, молодая женщина — на пару лет младше его, а может, и ровесница — спросила, будет ли он читать газету, что лежала перед ним на столике. Он отрицательно покачал головой. Женщина сказала:

— Вы живете в квартире надо мной, не так ли? Я вас видела.

Джон раньше не встречал её. Пока он видел только одного соседа с первого этажа — мужчину средних лет, жившего с женщиной помоложе.

Соседка протянула руку для рукопожатия.

— Человек должен быть знаком с соседями, — сказала она, улыбаясь. — Кто знает, когда приспичит у них что-то одолжить.

— Я буду счастлив одолжить вам что-нибудь, — сказал он. — В любое время. — Вспомнив все, что имелось у него в квартире, Джон улыбнулся: — Правда, мне нечего вам одолжить. То есть у меня в квартире нет никакой еды. Ни сахара, ни молока, ничего другого, что обычно одалживают.

Ее рассмешило прозвучавшее признание.

— Тогда вы должны прийти и поужинать со мной. Придете?

Он колебался. Его предупреждали, что люди в этой стране не всегда имеют в виду то, что говорят; например, приглашение не всегда означает, что тебя действительно пригласили. Это просто одна из форм вежливости. Интересно, ее приглашение зайти к ней на ужин было притворным или настоящим?

— Когда? — спросил он, выпалив вопрос, не задумавшись. Теперь, если приглашение было ненастоящим, девушка будет смущена. Она вряд ли сможет сказать «никогда».

— Сегодня, — ответила она. — Если у вас нет на вечер других планов. Приходите сегодня!

Джон принял приглашение, и они договорились встретиться внизу в семь тридцать. Он снова вспомнил, что время тут тоже не совпадает с названным. Семь тридцать может обозначать без пятнадцати восемь или даже восемь часов. Он хотел спросить, но постеснялся, поэтому кивнул, вспомнив, что в этой стране принято качать головой, говоря «нет», а не «да».

5

Девушку звали Дженифер, но она попросила называть ее Джен, как все.

— Никто не зовет меня Дженифер, кроме матери. Мамы всегда называют детей полным именем, даже когда весь остальной мир зовет их иначе.

Джен работала в крупной страховой компании, два года назад закончила университет. Купила квартиру и в течение года сдавала одну комнату, но устала от своей жилицы, которая курила и никогда не прибиралась в кухне.

— Это было самое трудное решение в моей жизни, — сказала Джен. — Когда я попросила ее съехать, она посмотрела на меня очень укоризненным взглядом и спросила, всегда ли я так к ней относилась. «Тяжело думать, что делишь жилье с кем-то, кто тебя ненавидит», — сказала она. Так и сказала. Это было ужасно.

Джон рассказал ей о квартире, в которой жил в Дели, будучи доктором. По соседству обитал трансвестит-панджабец, который распевал на балконе болливудские любовные песни.

— Он пел фальцетом женские партии и низким голосом — мужские. Но от души он пел именно женские. Это чувствовалось.

Джен рассмеялась:

— Могу себе представить!

Он спросил, знает ли она Индию.

— Я была там однажды, — ответила она. — Ездила с подругой в Таиланд, и по пути мы остановились на пять дней в Бомбее. Мы не знали, что делать. Вокруг нас был огромный город, и мы не понимали, как из него выбраться.

— Не хотел бы я застрять в Бомбее, — согласился Джон.

Ему показалось, что она колеблется по поводу следующей фразы, словно взвешивает, стоит или нет говорить ему про свои впечатления об Индии. Так было всегда. Никто не хотел говорить, что думает на самом деле, но он прекрасно знал.

— Можешь мне сказать, что ты думаешь, — произнес Джон. — Индия шокировала тебя, не так ли?

Она отпила вина из бокала. Они сидели в гостиной, прежде чем приступить к ужину на кухне.

— Да, — сказала она. — Я была в шоке.

— Расскажи мне, — попросил он.

— В общем я никак не могла привыкнуть к явной нищете стольких людей. Не просто нескольких людей, а миллионов. Людей, у которых нет ничего. Людей, которые нашли приют у обочины дороги или на краю железнодорожной станции, на шестах у них висят какие-то жалкие тряпки, их окружают кучи вонючего мусора, в котором роются собаки.

— Такого не увидишь на юге, — сказал он и быстро добавил: — Но я знаю, что ты имеешь в виду. Мы, индийцы, стараемся не замечать этого. Или замечаем, но не считаем чем-то исключительным, потому что так было всегда. Мы видим этих бедняков и знаем, что они были всегда, как деревья, камни или облака на небе. Просто часть пейзажа.

Он следил за ней, когда говорил. Было трудно объяснить людям, которые не понимали, которые считали, что вся Земля должна быть такой же, как их маленький мирок. Им тяжело было понять, что где-то все по-другому, просто потому, что так сложилось, так распорядилась история.

— …Просто часть пейзажа?

Он кивнул.

— Не стоит думать, что я бесчувственный. Я за то, чтобы исправить ситуацию. Дома я голосую за тех, кто хочет что-то исправить. Но порой думаю, а можно ли что-то изменить. Иногда мне кажется, что невозможно. Слишком много людей. На место в спасательной лодке чересчур много претендентов.

— Ты так думаешь?

— Да, думаю. В Индии слишком много людей, которым нужна помощь. Все очень просто. Индия — богатая страна по многим признакам. Мы запустили спутник. У нас много больших предприятий. И не только. Но большинство жителей все еще борются за выживание. Поэтому, если кто-то хочет чего-то добиться в жизни, он старается уехать. Посмотри на компьютерщиков, врачей, на тех, кто эмигрировал в Соединенные Штаты. Они уезжают и уже не возвращаются. Дают брачное объявление в «Таймз оф Индия»[6] и заводят семью за рубежом. И каждый, все до одного, думает: хвала Господу, что я вырвался из Индии. — Он посмотрел на свой бокал. — Хочешь знать кое-что? — сказал он. — Я не уверен, что люди здесь понимают, что чувствуем мы там, в Индии. Мы видим вашу жизнь — жизнь, которую вы ведете на Западе, где все чисто, хорошо отлажено и у всех есть деньги, и говорим себе: «И я! Я тоже хочу так. Я хочу жить там». — Он замолк ненадолго. — А разве ты думала бы иначе? Если была бы жительницей Бомбея, скажем учительницей, которая может работать за восемь тысяч рупий в месяц, и знала бы, что кто-то в Сиднее, или Париже, или где-то еще получает в десять, пятнадцать раз больше за ту же работу, а может, и за более легкую. А чего бы захотела ты?

Она улыбнулась.

— Я бы захотела уехать из Бомбея.

— Да, — кивнул он. — Вот именно.

Она задумалась на секунду.

— Глобальная деревня…

— Да, — подтвердил он. — Но в деревнях порой очень трудно жить, не правда ли?

6

Джен приготовила пасту, потому что в то воскресенье у нее не было ничего другого. Они разговаривали, пока она наполняла тарелки и подливала в бокалы вина. Она рассказала, что была недолго помолвлена с инженером-нефтяником. Через несколько месяцев они поняли, что не подходят друг другу, и разошлись добрыми друзьями.

— Я вполне счастлива наедине с собой, — сказала она. — Я поняла, что ценю свободу. Я могу приходить и уходить, когда хочу. В выходные я порой ничего не делаю, ем прямо из банки и читаю газеты. И не испытываю угрызений совести.

Он ответил:

— А я предпочитаю быть с людьми, поэтому мне здесь так тяжело. Думаю, я заведу друзей, но не знаю, как начать. Где мне знакомиться? Если я пойду в индийскую диаспору, они тут же постараются меня женить. Это первое, о чем они думают. Брак. И зарплата. Я уже говорил о «Таймз оф Индия» и брачном приложении. Знаешь, там есть раздел специально для врачей. Врачи ищут врачей или родители ищут врача, чтобы выдать за него свою дочь. Так устроены индийцы.

Джен откликнулась:

— У нас тоже есть нечто подобное. Мы называем их «колонки одиноких сердец». Они очень смешные.

Он удивился:

— Что же в них смешного?

Джен пожала плечами.

— Ох, ну не знаю. Тебе не кажется, что есть что-то странное в том, как люди рекламируют себя, говоря, что у них хорошее чувство юмора, что они любят ходить в кино и так далее. Мне кажется, это смешно и немного трагично.

Он не понял, что в этом смешного. Почему люди не должны писать о себе и своих занятиях? Разве странно любить кино и говорить об этом?

— Я вижу, ты в недоумении, — сказала Джен. — Наверное, наше представление о забавном порой может казаться странным. Но ты привыкнешь. И скоро начнешь смеяться над тем, что раньше казалось несмешным. Ты поймешь, в чем юмор.

7

Джон увидел ее снова на следующий день, возвращаясь с работы. Он стоял внизу лестничного пролета, Джен спускалась. Они поприветствовали друг друга, и он отодвинулся, пропуская ее мимо. Она прошла, улыбаясь, потом сразу же остановилась. Он начал было подниматься по лестнице, но задержался.

— Было очень любезно с твоей стороны пригласить меня вчера вечером, — сказал он. — Все было очень вкусно.

Она сделала отрицающий жест.

— Ерунда. У меня не было ничего. Кроме пасты. В следующий раз я приготовлю что-нибудь получше. Что ты любишь?

— Мне все нравится, — ответил он. — Я непривередлив.

— Хорошо, — она помедлила. — Ну, пока.

Джон не хотел ее отпускать.

— Я могу приготовить что-нибудь для тебя, — поспешно сказал он. — Смотри, я купил рис, сейчас приготовлю соус, и еще…

Она ободряюще улыбнулась.

— Это будет здорово. А когда? Сегодня?

— Почему бы нет?

Она похвалила его стряпню, хотя он говорил, что приготовил простую еду. После ужина Джен посмотрела на часы и сказала, что они еще могут успеть на кино в «Фильмхаусе»[7], которое она хотела посмотреть, если Джон не против. Он с радостью согласился, и они дошли на автобусную остановку за углом.

Они вышли в конце Принсесс-стрит и свернули на Лотиан-роуд. Несмотря на то что был понедельник и еще не поздно, около бара роилась группка разгоряченных спиртным людей, пытавшихся попасть внутрь. Вышибалы с телосложением профессиональных боксеров стояли в дверных проемах. Человек из толпы повернулся и посмотрел на Джона, проходившего мимо.

Она шепнула:

— Не смотри ему в глаза.

Но он уже встретился взглядом с другим мужчиной и увидел выражение его лица. Джон быстро отвернулся и обратил внимание на внушительное здание банка на той стороне улицы — стекло и бетон, рациональное, надежное. Позади осталась вскользь замеченная вспышка ненависти или, может быть, гнева. Почему? Вероятно, мужчина думал, что Джон — мусульманин. А возможно, этот человек со скривившимся от отвращения лицом был одним из тех, кто ненавидел мусульман из-за событий в Нью-Йорке. «А если бы я был мусульманином и знал, что ненависть была настоящей, нацеленной на меня „по праву“, а не по ошибке?»

Через несколько метров Джен сказала:

— Ночью это просто омерзительное место.

— Почему люди столько пьют? — спросил он. — В Индии… — Он не закончил предложение. Критиковать было невежливо, он ведь был гостем в этой стране.

— А что, в Индии пьют меньше? Я не удивлена. Это наша национальная беда. — Она остановилась. — Мы превратились в страну матерящихся невежд. Агрессивных. Проспиртованных. Добро пожаловать в современную Шотландию.

Джон не был уверен, что ее слова стоит воспринимать всерьез. Он посмотрел на девушку, и та кивнула.

— Это правда, — сказала она. — Сущая правда.

Беда в том, думал он, что нельзя понять, действительно ли люди имеют в виду то, о чем говорят. Человек может сказать «это правда» и иметь в виду совсем другое, а его собеседник поймет, о чем идет речь. Его дядя, поклонник английского языка, говорил: «Английский — очень ясный язык. Поэтому он так полезен. Он ясный и точный». Да, он так говорил; но его дядя никогда не бывал за пределами родной страны. Те британцы, с которыми он общался, наверное, какое-то время прожили в Индии. Такие люди обычно верили во что-то и были старомодными, потому что имели в виду то, что говорили.

8

В следующую субботу Джен предложила прокатиться за город.

— Моя машина довольно старая и не всегда заводится, — сказала она. — Но довезет нас туда и обратно. Точно.

Они поехали по дороге на юг и повернули перед Транентом, направляясь на побережье. Стоял погожий день поздней осени, один из тех, в которые природа как бы извиняется за свои летние капризы; солнце снова светило, но казалось, что оно находится дальше от земли и его свет сделался слабее, прозрачнее. Джон посмотрел на скошенные поля с остатками соломы по ту сторону чернильного, слегка волнующегося Форта. Дневной свет сокращал расстояние, и гряда холмов, где начинался округ Файф, казалось, была всего лишь в нескольких милях пути. Корабль — танкер — плыл, таща якорь; о его нос разбивались маленькие волны.

Джон искал слова, чтобы описать пейзаж. Слово «чистый» приходило на ум, но Керала — по крайней мере некоторые места — тоже была чистой. Может быть, «вычищенный»? Нет, тоже не то. Потом он понял, что слово, которое искал, было «северный». Он видел подобный свет в Химачал-Прадеше[8], около Шимлы, когда был там с группой молодых врачей на конференции Министерства здравоохранения, посвященной инфекционным заболеваниям. Они жили в дешевом отеле высоко на склоне горы, и однажды, вернувшись около полудня в свой номер и открыв ставни, он увидел такой же свет. В нем далекие горы, ненадолго открытые взору, казались очень близкими, будто можно было дойти до них пешком.

Они проехали через Северный Бервик по дороге, которая закончилась небольшой парковкой под сенью высоких деревьев. Джен уверенно направилась к песчаным дюнам по тропинке, кажется, хорошо знакомой ей. Ветер усилился с того момента, как они оставили машину, и Джон чувствовал его на своем лице и волосах. На нем был только легкий пуловер, и он продрог, несмотря на солнце, позолотившее примятую ветром траву.

Это было совсем другое море, холодное, оно пахло не так, как дома. Над волнами кружили и ныряли птицы, и им навстречу вдоль прибоя бочком спешили крабы.

Их руки соприкоснулись лишь на мгновение, но она тотчас взглянула на него. Он притворился, будто не заметил. Он не планировал ничего подобного, не планировал идти вдоль узкого побережья где-то в Шотландии с женщиной, своей соседкой, касаясь ее руки.

Она сказала:

— Мы можем пройтись вон до тех скал. Видишь? Да, вон до тех. А потом вернуться к машине другим путем.

Он улыбнулся.

— Я немного замерз. Надо было взять куртку.

— Да, — ответила она. — Я же тебе говорила. Этой стране нельзя доверять. Все меняется, раз — и прошло. Думаешь, что тепло, как вдруг становится зябко.

За несколько недель знакомства у них сам собой сложился ритуал. Она приходила и стучала в его дверь в начале вечера, и они вместе решали, кто будет готовить ужин. Иногда они ужинали в ресторане в нескольких улицах от дома. Вместе ходили в кино. Иногда она звонила, просто чтобы поболтать, например, про конфликт в офисе или какую-нибудь мелкую неприятность. Он рассказывал ей о коллегах и их разговорах. Пытался объяснить ей суть проекта простыми словами, а она пыталась понять. Но у нее в голове сложился образ Джона, склоненного над микроскопом и крутящего колесико фокусировки. Она не могла представить, как можно смотреть целый день на клетки. Он казался ей героем, вовлеченным в борьбу за раскрытие тайны жизни.

Постепенно Джон узнавал о соседке все больше: она родилась и ходила в школу в Пениквике; ее отец был госслужащим и имел отношение к сельскому хозяйству и поддержке фермерства, а мать работала парикмахером, стригла людей на дому. У Джен была сестра, которая уехала в Лондон и работала там на коммерческой радиостанции. Соседка рассказала ему про учебу в университете имени Непера[9], как жила в студенческой квартире над пиццерией и там всегда пахло моцареллой и базиликом, но никто не жаловался, все постепенно привыкли.

Один из коллег Джона, исследователь, который был особенно груб с профессором, сказал Джону, когда они пили кофе в маленькой комнатке для персонала:

— Вижу, у тебя появилась девушка. Она ничего.

Джон удивленно посмотрел на него, но потом понял.

— Я видел вас в ресторане, — продолжил коллега, — Ты с ней там познакомился?

Джон смотрел в пол. Он всегда стеснялся таких вещей. Может, с ним что-то не так? Другие люди открыто говорили об этом, но он — никогда. Он был очень застенчив.

— Она моя соседка, — ответил он. — Ее квартира прямо под моей.

Коллега кивнул.

— Отлично. Приходи с ней как-нибудь к нам. Мы с Хелен будем рады пригласить тебя на ужин вместе с подругой.

Джон ожидал уточнений, но их не последовало, и он решил, что это было одно из тех приглашений, которые не стоит принимать всерьез. Просто дружеская болтовня, не больше.

Когда Джон возвращался домой в тот день, то думал о Джен. Он размышлял о том, что их связывало. Между ними ничего не было, ничего в том смысле, но он понял, что не хочет, чтобы что-то изменилось. Она была другом, соседкой, но не любовницей. Он попытался представить ее своей любовницей, но не смог. Она была ему как сестра. Это были платонические отношения между мужчиной и женщиной, которые порой возникают в подобных условиях между соседями. Он вспомнил, как в ту субботу на пляже их руки соприкоснулись, он видел, как Джен посмотрела на него, словно ожидая, что он что-то сделает, а он, разумеется, не сделал. Не сделал, потому что почувствовал то же самое, что испытал бы, касаясь друга-мужчины. Он не хотел ничего делать, такое желание просто отсутствовало.

Джон подумал, что девушка может чувствовать иначе. Казалось, он ей нравился, она хотела проводить с ним время. Но если она так к нему относилась, придется объяснить, что думает он. Это может оказаться непросто. Он не мог прямо сказать Джен, что она его не интересует; она может рассмеяться и спросить, с чего он вообще взял, что у нее к нему какие-то чувства. Так поступило бы большинство девушек, и их можно понять — они защищали свою честь.

Он покраснел и почувствовал неловкость от одной только мысли об этом, и позже, вечером, когда она пришла пригласить его поужинать вместе, Джон решил было притвориться, что его нет дома, но в коридоре горел свет, заметный из-под двери. Этим вечером Джен спросила, не хочет ли он поехать с ней в Глазго в следующее воскресенье. Они поедут на машине и смогут посетить галерею Баррела[10]. Он колебался. Он хотел отказаться, но не смог подобрать слов, поэтому сказал, что не против. Казалось, ее это обрадовало.

9

Когда он навещал родителей в Коччи перед отъездом в Шотландию, мать дала ему большой альбом в переплете из искусственной красной кожи. Такие альбомы заполняют свадебными фотографиями, а потом убирают подальше. Но на обложке этого были золотом выгравированы слова «Моя семья». «Это на память, — сказала она. — Как бы далеко ты ни уехал, у тебя будет семья. Всегда. Дом — это самое важное, запомни».

Тогда Джон раскрыл альбом перед собравшимися и стал переворачивать черные картонки, служившие страницами. На каждой странице красовалась фотография кого-то из членов семьи, начиная с бабушки в красном сари и дедушки в серых брюках и простой белой курте[11]. Потом шла свадебная фотография родителей, которую он прекрасно помнил; они стояли на фоне маленькой церкви с высокой железной оградой, на которой были выгравированы слова: «Церковь святого Фомы. Да хранит вас Господь». Была и фотография его любимого дяди, который так почитал английский язык. Он сидел на веранде с книгой в руках, что в данном случае было органично; можно было различить, что в руках дяди «Золотая сокровищница» Палгрейва[12].

Джон немного стеснялся подарка. Казалось сентиментальным иметь альбом с надписью «Моя семья», он не мог представить, чтобы у кого-то из его коллег было нечто подобное. Он считал его наивным, как творчество одного из художников, что рисовали одномерных людей на фоне, лишенном перспективы. Но сегодня Джон достал альбом из комода, где тот хранился в полиэтиленовом пакете, и открыл его. На последней странице была фотография кузины Франчески. Снимок был сделан в ателье на фоне нарисованных облаков. Казалось, что Франческа летит и ее преследует фотограф. Даже ее волосы были откинуты назад, как будто от ветра в полете.

Франческа была привлекательной девушкой, на пару лет младше него. Они дружили в детстве, и он был рад, когда она обручилась с его одноклассником, тем самым, который давал советы в области теологии.

Джон посмотрел на Франческу и улыбнулся. Сейчас она могла оказать ему услугу, в которой наверняка не отказала бы. Он аккуратно вынул фотографию из уголков. Измерил и записал параметры. За углом находился магазин, в котором продавались рамки для фотографий. Хозяйкой была женщина, сидевшая с газетой за прилавком. Она всегда торчала в магазине, но он ни разу не видел, чтобы она занималась каким-то делом. Завтра он пойдет и купит рамку.

Джон посмотрел на фотографию кузины и под влиянием порыва поцеловал ее. Франческа отличалась от Джен. Он всегда хотел поцеловать родственницу, начиная с самого раннего детства. Но никогда не делал этого, хотя однажды, когда они сидели вместе на веранде, играя в карты, она сама внезапно наклонилась и поцеловала его макушку.

«Ты пахнешь кокосовым маслом», — сказала девочка.

В одиннадцать лет он не был уверен, что это комплимент, но его словно обожгло. Даже сейчас он вспоминал об этом с восторгом, с которым человек вспоминает запретные удовольствия, моменты сильного эротического возбуждения. Это было то что нужно. Ему нужен был кто-то вроде Франчески, чтобы напоминать о былых днях, о том, кто он на самом деле. Тут требовался именно человек с родины, а не житель здешних мест, лишенных цвета, где вечера холодны, а свет прозрачен.

На следующий день он купил рамку и вставил в нее фотографию. Рамка была серебряной или покрытой чем-то похожим на серебро и придавала фотографии Франчески определенный шик. Его кузина была привлекательной, и он гордился ей, ее стройной фигурой, как написали бы в колонке брачных объявлений, и ожерельем филигранной работы, сделанным изящно и со вкусом.

Джон потратил некоторое время, чтобы найти нужное место для фотографии. Она не должна быть слишком на виду, ведь это покажется странным, словно он пытается что-то сказать. В коридоре стоял маленький столик, на который кладут ключи и всякие бумажки, но он не подходил. Нельзя было поставить рамку и на каминную полку в гостиной — тоже слишком нарочито. Поэтому он выбрал кухню, место на полочке прямо над мойкой. Джен наполняла там чайник или помогала вымыть посуду после еды. Он задвинул рамку подальше, чтобы это выглядело естественно.

Джон посмотрел на Франческу, такую добрую и умную, и почувствовал мимолетный укол совести. Она бы так не поступила. «Почему ты не можешь быть честным?» — спросила она однажды по какому-то поводу, и этот вопрос заставил его замолчать. Был ли он нечестным? Он так не думал, но, увидев его сейчас, она бы точно засмеялась и сказала: «Так я и знала! Ты и меня пытаешься в это втянуть».

Два дня спустя он позвонил в дверь Джен и пригласил ее на ужин. Он чувствовал, как сильно стучит его сердце. Она улыбнулась ему и приняла приглашение. «У меня есть книжка про галерею Баррела, — сказала она. — Пролистай перед поездкой. Держи».

Джен протянула ему брошюру в мягком переплете с внушительной вазой на обложке. Он, стыдясь, посмотрел на книгу. Смысл искусства в правде, разве не так? А он пытался обмануть Джен, обмануть друга. Но он не намеревался обидеть ее, нет, он этого не хотел. Так было проще всего.

Она появилась к ужину. Вошла в кухню, помогая ему с тарелками, и на мгновение ему показалось, что она заметила фотографию, но он ошибся. В гостиной, небольшой комнате с тремя стульями и низким столиком, они ели, держа тарелки на коленях. Она говорила о каком-то происшествии на работе, о ссоре между начальником и новым сотрудником, вылившейся во взаимные оскорбления. Он считал странным, что кто-то мог грубо разговаривать с работодателем и так легко отделаться, и вспомнил грубость коллеги-исследователя, который взял моду громко вздыхать, когда говорил профессор. Здесь люди менее почтительны. Да нет, они просто грубы. В этом все дело, в грубости. А он ожидал, что все будет таким корректным, чистым, хорошо отлаженным. Все и было чистым и хорошо отлаженным, но не корректным.

— Ты сегодня молчалив, — сказала она. — Все в порядке?

Он поспешно ответил:

— Да-да. Все в порядке.

Она искоса посмотрела на него.

— Я не всегда уверена, что знаю, о чем ты думаешь, — сказала она. — Ты иногда, как сейчас, замолкаешь. Хмуришься. И выглядишь вот так. И так. Смотри!

Джен рассмеялась, и он невольно улыбнулся. Он знал, что часто хмурится, и это может казаться забавным.

Внезапно она протянула руку и мягко накрыла ладонью его кисть.

— Видишь ли, я считаю тебя… экзотичным, наверное. Это звучит странно? Так говорят о растениях из других стран. Экзотика.

Джон уставился на нее. Вес руки был легким, но он чувствовал, как нагревается его кожа. Он хотел подвинуть ее ладонь, убрать, но не шевелился. Он не смотрел на свою кисть. И не говорил ничего. Он молчал.

Снаружи, с лестницы, донесся звук голосов. Наверху жил глуховатый мужчина. Он говорил со своей женой, словно отдавая приказы солдату. Она кричала в ответ, от натуги ее голос переходил на визг.

— Снова они начали, — сказала Джен. — По-моему, они не догадываются, что мы все слышим.

Он вяло улыбнулся и убрал руку, чтобы взять тарелки.

— У меня есть десерт, — сказал он. — Индийский. Думаю, тебе понравится. Мороженое с ореховым соусом. Ты ведь его любишь?

Она поднялась.

— Обожаю.

Они прошли в кухню, он поставил грязные тарелки около мойки. Потом подвинулся, чтобы пропустить Джен, и тут понял, что она увидела фотографию.

Сначала она молчала. Взяла чайник, собираясь наполнить его водой из-под крана, но замерла, зажав пальцами вентиль и не поворачивая его. Затем медленно сняла с чайника крышку и начала наполнять. Она повернулась и увидела, что Джон наблюдает. Ему надо было отвернуться, чтобы все было не так очевидно, но он не мог пошевелиться. Как будто устроил ловушку маленькому, беззащитному существу и она сработала. Теперь поздно было что-то менять.

— У тебя новая фотография, — сказала Джен тихим и ровным голосом.

Он был уверен, что заметно нервничает.

— Ах, эта, — ответил он. — Да. Она была в комоде. Я давно хотел поставить ее сюда.

Женщина полуобернулась и снова посмотрела на фотографию.

— Кто это?

Джон сглотнул.

— Это девушка.

Она натужно засмеялась.

— Это я вижу. Но кто она?

Он отвернулся, врать было легче, не глядя в глаза.

— Ее зовут Китти да Силва. Эти имена — португальские — часто встречаются в Коччи. Да Силвы теперь индийцы, но их имя пошло с тех времен.

Она пересекла комнату, чтобы включить чайник.

— Чем занимается Китти да Силва?

Он быстро соображал. Она — медсестра. Нет, не то. Может, учительница? Да, пусть лучше будет учительницей. Медсестра — это слишком банально.

— Преподает в школе, — сказал он. — Это маленькая школа для… маленьких детей. Вот чем она занимается.

— Ты давно ее знаешь? — спросила Джен, потом добавила, словно ей только что пришло это в голову: — Полагаю, она для тебя много значит. Раз у тебя есть фотография. Я не знала…

Он не смел взглянуть на нее.

— Я как-нибудь расскажу тебе. — И затем добавил с нарочитой бодростью: — Десерт, я чуть не забыл. Он в холодильнике. Я достану тарелки… Нет, не нужно. Я сам.

10

Джон не видел соседку назавтра, и на следующий день тоже. Он спустился и постучал в ее дверь, нерешительно, снедаемый чувством вины, но ответа не последовало. Ему показалось, что он слышит ее голос, но не был в этом уверен. Он подумал, что стоит поглядеть через щель почтового ящика, но, если она увидит его, это только увеличит взаимную неловкость. Поэтому поднялся к себе и сидел в квартире, неспособный сосредоточиться на работе, которую принес домой, на научных статьях, которые нужно было прочитать. Через пару дней предстоял групповой семинар, где состоится очередное обсуждение прочитанной специальной литературы. Но он не вникал в то, что читал, и иногда, доходя до конца статьи, понимал, что ничего не почерпнул.

Джон осознавал, что отдалился от Джен и сделал это, ничего не объяснив. Не было неловкого обмена сожалениями, не было произнесено ни слова. Что самое главное, она не должна была чувствовать себя отвергнутой. Он этого не хотел.

Но он скучал по ней и все это время ловил себя на том, что думает о Джен в неподходящие моменты. Он снова ходил стучаться к ней в дверь, но в этот раз понял, что ее там нет, и вернулся к себе, гадая, чем она занимается. Он полагал, что запланированная поездка в Глазго и в галерею отменилась. И кто мог винить ее за это!

На следующий день, вернувшись домой, он обнаружил под своей дверью записку. «Мне нужно уехать в Данди на несколько дней, — прочитал он. — Но я вернусь в субботу, довольно поздно. Ты все еще не против съездить в Глазго в воскресенье? Дай мне знать, если нет. Оставь сообщение в офисе. Там знают, где я».

Закончив читать, он ощутил неожиданный прилив радости. Так он чувствовал себя, когда находил свое имя в списке сдавших экзамен в мединституте, — радостное облегчение и возбуждение. Он подошел к окну и посмотрел на улицу. Там было немного людей, и он почувствовал внезапную, необъяснимую любовь к незнакомцам. Какой-то мужчина поднял голову и посмотрел на него. Джон хотел помахать, обратиться к прохожему, но в этом городе так не поступали. Наверняка они по-своему выражают радость, подумал он, но здесь никогда не бывает парадов, танцев на улицах и салютов из разноцветной муки.

Они вместе шли по галерее Баррела. Джен была молчаливой — не холодной, но молчаливой. По дороге в Глазго она говорила о Данди и своей работе. В разговоре не было долгих пауз, но она была задумчивее обычного. Он ощущал радость, просто находясь в ее обществе. Он хотел извиниться, все объяснить, но не мог. Со временем он что-нибудь придумает. Поговорит с ней и все расскажет. Никогда не поздно снова стать честным.

Они присели выпить кофе.

— Как один человек мог столько всего собрать? — спросила она. — Разве это не удивительно?

— Наверное, он был очень богат.

— О да. Судовладелец. Такие люди обычно бывают очень обеспеченными. Взять хотя бы греков.

— В Коччи тоже есть судовладельцы. Большие люди. И очень богатые.

Она рисовала ложкой узор на пенке капучино. Он пытался разобрать, что она рисует. Возможно, цветок, а может, какую-нибудь завитушку вроде кельтских узоров, поразивших его своей красотой и сходством с орнаментом по краям Махальского[13] манускрипта. Художников связывает братство, подумал он, через годы, через века. Да, братство.

— Как поживает Китти да Силва? — вдруг спросила она. — Как она вообще?

Джон некоторое время молчал, молчало его сердце.

— Ее больше нет, — ответил он.

Она уставилась на него, подавшись вперед.

— Как так?

— Она пошла в лес на холмах, — сказал он. — И ее съел тигр.

Она посмотрела на него с изумлением, а потом, все поняв, расхохоталась.

Примечания

1

«В противоположную сторону» и «в сторону Солнца» (шотл. — гэльск.). Синонимы движения по часовой стрелке и против нее.

2

Керала — штат на тропическом побережье юго-западной Индии.

3

Однорукавное воронкообразное устье реки, расширяющееся в сторону моря (шотл.).

4

Джайнизм — религиозно-философское учение, возникшее в Индия приблизительно в VI веке до н. э. Джайнизм проповедует, что каждое существо обладает индивидуальной и вечной душой и самостоятельно отвечает за свои действия.

5

Город в индийском штате Керала, раньше назывался Кочин.

6

Ведущая англоязычная ежедневная индийская газета.

7

Известный кинотеатр в Эдинбурге.

8

Штат на севере Индии, Шимла — его столица.

9

Университет в Эдинбурге, названный в честь математика Джона Непера, изобретателя логарифмов.

10

Галерея искусства в Глазго, дар городу сэра Уильяма Баррела.

11

Традиционная индийская рубаха чуть ниже колен.

12

«Золотая сокровищница» — популярная антология английских песен и стихов, составленная в 1861 году Фрэнсисом Тернером Палгрейвом.

13

Империя Махалов — влиятельна южноазиатская континентальная империя, существовавшая с начала XVI до середины XIX века.

Content

Александр Макколл Смит
Незавидная судьба Китти да Силвы

Примечания