Ольга Александровна Чигиринская

Предсмертные стихи самураев

С благодарностью Вячеславу Онищенко и Нине Клепиковой.

От переводчика

Было время, когда само это словосочетание — «поэзия самураев» — вызвало бы смех утонченных аристократов, проживавших в Тайра-но Мияко, Хэйан-кё, Столице Мира и Покоя (ныне город Киото). Самураи были низшим, служивым классом, само название «самурай» означало, по сути дела, «слуга». Простые грубые воины, зачастую они были попросту неграмотны, не говоря уж о том, что не могли сравняться происхождением со знатью-кугэ, возводившей свои родословные к тому или иному богу.

Однако годы шли, и по мере того, как разрастался класс кугэ, отпрыски знатных домов все чаще становились воинами, а воинское ремесло — наследственным в некоторых аристократических семьях. Управляя далекими провинциями, эти выходцы из знати вынуждены были вести военные действия против «варваров» — эмиси (коренного населения Японских островов, предков народа айнов). Нередкими бывали и междоусобные стычки, даже настоящие гражданские войны, такие как мятеж Тайра Масакадо. Так воины из знатных родов — Абэ, Татибана, Тайра, Минамото — перенимали воинский образ жизни и особую воинскую этику, отличавшуюся от этики аристократов-кугэ. И в то же время они привносили в грубую жизнь солдата утонченность, присущую знати, особенно увлечение поэзией.

Стихосложение было частью повседневной жизни японского аристократа эпохи Хэйан. Этикет требовал откликаться стихами на любое событие, более или менее значительное, любовная и дружеская переписка непременно подразумевала обмен стихотворениями, при дворе постоянно устраивались поэтические состязания, а составление поэтических антологий считалось важным государственным делом. Поэтому стихосложению обучались с детства и оттачивали мастерство в течение всей жизни.

Впрочем, поэзия была частью не только аристократической культуры: старейшая из японских стихотворных антологий, «Манъёсю» («Собрание мириад листьев») хранит множество народных стихов и песен. Аристократическая поэзия эпохи Хэйан отдалялась от народной традиции с каждым веком все больше, но полного разрыва не произошло, потому что поэзия вака (дословно — «японская песня») корнями уходит в самое сердце японского народа. Поэтому нельзя однозначно сказать, что поэзия вака пришла к самураям именно сверху, из аристократических кругов. Сборник «Манъёсю» хранит несколько прекрасных образцов лирики, написанной воинами:

Когда из дому я в дорогу уходил,

Государеву приказу подчиняясь,

Говоря со мной,

Любимая жена

Все боялась мои руки отпустить.

Мононобэ Тацу (пер. А. Е. Глускиной)

Отец и мать,

За домом позади у вас в саду

Есть «сто веков-трава».

Так сто веков на свете вы живите,

До той поры, пока я не приду!

Икутамабэ Тарикуни (пер. А. Е. Глускиной)

Не отличаясь сложностью поэтической формы, эти стихи поражают искренностью и силой чувства.

Воины-аристократы эпохи Хэйан не называли себя самураями. Они предпочитали слово «буси» («военный чиновник») либо «букэ» («военная семья»). По отношению к аристократам высших рангов они все же чувствовали себя подчиненными, униженными. Люди из «домов лука и стрел» редко удостаивались высоких придворных чинов. Поэтому вельможи вели себя по отношению к ним высокомерно и насмешливо. Например, когда император пригласил своего любимца Тайра Тадамори на пир, знатные гости начали потешаться над ним, напевая: «Исэ-но Хэйси ва сугамэ-нари», что означает «Тайра из Исэ окривел на один глаз».

Сын Тадамори, Киёмори, в юности вытерпев немало унижений от знатной родни, отыгрался за все, когда стал регентом при своем внуке, малолетнем императоре Антоку. Он был первым человеком из воинского рода, достигшим вершин власти. Однако Киёмори не удалось долго почивать на лаврах: его власть начал оспаривать другой могущественный воинский род — Минамото. И хотя Киёмори умер, так и не увидев падения и гибели своей семьи, Минамото победили в кровопролитной гражданской войне, и с их победой эпоха утонченных аристократовкугэ закончилась навсегда. Подлинными хозяевами страны сделались полководцысёгуны, и судьба государства решалась теперь не при императорском дворе в Киото, а в Камакура — в сёгунской ставке-бакуфу (дословно — «шатер полководца»).

Присвоив привилегии кугэ, самураи усвоили и аристократические привычки. Сочинение стихов сделалось теперь обычным не только среди тех, кто происходил из аристократических родов. Хроника «Тайхэйки» описывает (не без иронии), как при осаде замка Тихая самураи развлекаются, устроив поэтический турнир: составляя цепочку рэнга — «нанизанных строф»: каждый участник придумывает на заданную тему две или три строки так, чтобы эти строки, объединяясь с теми, что выше или ниже по цепочке, образовали полноценную танка.

События, описанные в «Тайхэйки», относятся уже к XIV веку, когда император Годайго (1288–1339) попытался оспорить власть камакурских правителей из рода Ходзё, узурпировавших власть рода Минамото. Первоначально императору сопутствовал успех, войска Ходзё были разгромлены, императорская власть восстановлена. Но успех вскружил ему голову — как нередко бывает с победителями, — и он принялся устранять вчерашних союзников, опасаясь их возросшего влияния. И генерал Асикага Такаудзи (1305–1358) поднял мятеж. В 1338 г. Асикага провозгласил себя сёгуном и стал основателем династии сёгунов Асикага, правивших страной (более или менее успешно) на протяжении 15 поколений.

Со временем и сёгунат Асикага пришел в упадок — магнаты клана Хосокава полностью контролировали сёгунов, их власть оспаривали другие магнаты. Десятилетняя гражданская войн Онин (1467–1477) положила начало эпохе Сражающихся княжеств.

В это время окончательно сложился самурайский этос. В стране, раздираемой усобицами, полководец стал главной фигурой. Самураи больше не подражали изнеженным придворным, но и не были теми варварами, о которых с насмешкой писали в романах эпохи Хэйан. Воинский идеал предполагал верность принципам конфуцианской морали, среди которых первое место занимала преданность. Именно в это время главы самурайских домов и полководцы начали составлять своды правил для своих вассалов и домочадцев — такие как «21 правило Ходзё Соуна», «Изречения Асакура Сотэки», «Суждения в девяноста девяти статьях» Такэда Нобусигэ.

Первым, кто серьезно задался целью объединить Японию, стал Ода Нобунага (1534–1582). Собрав вокруг себя плеяду талантливых военачальников, среди которых особенно выделялись Тоётоми Хидэёси (1536–1598) и Токугава Иэясу (1542–1616), Ода одерживал одну победу за другой, но ссора с вассалом Акэти Мицухидэ привела к тому, что Мицухидэ убил Ода и его старшего сына.

Тоётоми Хидэёси продолжил дело объединения Японии, но уже не для наследников Ода, а для себя. Впрочем, и он, достигнув вершин власти, не смог передать ее сыну. Отчасти причиной тому было сословно-родовое сознание японцев: не принадлежащий к потомкам дома Минамото не мог претендовать на звание сёгуна. К тому же Тоётоми был выходцем из крестьян, и родовитые князья не потерпели бы над собой такого сёгуна.

После смерти Тоётоми Хидэёси борьба за власть разыгралась между Токугавой Иэясу и Тоётоми Хидэёри — точнее, его матерью Ёдогими, властной и умной женщиной, племянницей Ода Нобунага. Именно она стояла за спиной Исида Мицунари, председателя опекунского совета при малолетнем Хидэёри. Войска Исида (Западная коалиция) и Токугава (Восточная коалиция) сошлись в битве при Сэкигахара в 1600 году, и партия Исида проиграла. В 1603 году Токугава Иэясу был провозглашен сёгуном. В 1614 году он уничтожил остатки оппозиции, сгруппированные вокруг юного Тоётоми Хидэёри и его матери. Головы побежденных самураев победители расставили вдоль всей дороги от замка Осака, где произошла решающая битва, до замка Фусими.

Наступил долгий мир. Укрепляя свою власть, Иэясу и его наследники окончательно утвердили систему «четырех сословий»: крестьян, торговцев, ремесленников и самураев. Само самурайское сословие тоже расслоилось на четко регламентированные группы; во главе его стояли госанкэ — «три почтенных дома», из которых только и могли выбирать сёгуна. Следующими в иерархии были фудай даймё — князья, чьи предки поддержали Токугаву Иэясу в битве при Сэкигахара. Ниже их стояли тодзама даймё — князья, чьи предки были в оппозиции к правящему дому. Значительность князя определялась не только принадлежностью к фудай либо тодзама, но и размерами его надела — хана . Непосредственно сёгуну подчинялась прослойка хатамото — «знаменосцев», а также личных вассалов — гокэнин . Хатамото и гокэнин также делились на категории: фудай (потомки ближайших сподвижников Токугава Иэясу) и гохо . Следующей ступенью самурайской иерархи были байсин (вассалы князей и хатамото). Ниже всех стояли асигару, «копьеносцы», и госи, деревенские самураи, чей образ жизни мало отличался от крестьянского. Существовала также особая — так называемая прослойка ронины, или роси, — самураи без господина, деклассированные воины. Они пополняли ряды телохранителей, наемных убийц и бандитов.

Самураи служили за жалованье, которое высчитывалось в рисовом эквиваленте. Единицей измерения служил 1 коку (около 180 литров). Размер жалованья каждой категории самураев также был строго регламентирован и зависел не только от должности самурая, но и от того, как долго эта семья служила своему господину. Верные на протяжении 2–3 поколений вассалы получали прибавку к жалованью автоматически. Общий годовой сбор риса по всей Японии составлял 28 млн коку. Из них 8 млн принадлежали сёгуну (40 тыс. шло на содержание императорского двора), а 20 млн являлись собственностью 270 даймё. Таким образом, ни один князь не мог позволить себе войско больше сёгунского. Кроме того, возникновению мятежей препятствовала система санкин котай, официального заложничества. Князья с годовым доходом в 10 000 коку и больше, а также личные вассалы сёгуна каждый второй год или половину каждого года проводили в Эдо. Поскольку размер свиты и расходы на ее содержание также были строго регламентированы, эти официальные визиты становились очень разорительным мероприятием, и князья неуклонно увеличивали налоговый гнет на свои провинции.

Как раз во время одного из таких визитов и случился инцидент, положивший начало самой знаменитой вендетте в Японии. Асано Наганори (1667–1701), князь Ако, не вытерпел оскорбления от чиновника Кира и ударил его мечом. Сёгун приговорил Асано к сэппуку, но 47 его вассалов, отказавшись умирать вслед за господином, превратились в презираемых обществом ронинов. Однако их отказ был продиктован вовсе не трусостью — они тайно поклялись отомстить обидчику. Больше года они готовили покушение на Кира и 14 декабря 1702 года осуществили свой дерзкий план, после чего сдались властям. Несмотря на то что общественное мнение было на их стороне, сёгун Токугава Цунаёси приговорил их к смерти.

Поступок 47 ронинов всколыхнул страну и послужил своеобразным индикатором состояния воинского сословия в годы правления императора Гэнроку (1687–1709). За три поколения мирной жизни отвага, готовность к самопожертвованию и преданность самурая остались провозглашаемым идеалом, но в жизни от самурая, по сути дела превратившегося в гражданского чиновника, требовались умение угождать господину и безынициативность.

Именно в это время были созданы знаменитые трактаты о самурайской этике — «Будосёсинсю» Дайдодзи Юдзана и «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо. Но не стоит переоценивать значение этих трактатов, хотя они и стали в дальнейшем основой классовой идеологии самурайства, на деле же представляли собой своеобразный плач по навсегда ушедшей в прошлое, а следовательно, идеализированной модели отношений вассала и господина. «Тогда молодые люди никогда не говорили о выгоде или потере, никогда не упоминали о ценах и краснели, слыша разговоры о любовных делах. Я считаю, что все самураи должны изучать древние идеалы и восхищаться ими, даже не будучи способными их достигнуть[1]», — пишет Юдзан.

Месть 47 ронинов полностью соответствовала духу бусидо эпохи Сражающихся княжеств, но во времена Гэнроку такие люди, как Оиси, глава и вдохновитель этого дела, были попросту опасны: они обладали инициативой, умели планировать и приводить свои планы в исполнение. Ямамото Цунэтомо, автор «Хагакурэ», осудил Оиси и его людей: а что было бы, если бы за время подготовки к акту возмездия Кира умер своей смертью? Тогда всего сорок семь были бы напрасно опозорены, а напрасный позор — хуже всего для воина. Лучше бы они совершили свою попытку сразу: они бы погибли, не достигнув цели, но явили бы всем чистоту своих намерений. А еще лучше было бы совершить сэппуку вслед за господином.

Новые кодексы бусидо культивировали, с одной стороны, крайний идеализм, с другой — мелочную регламентацию всех сторон жизни воина.

«Когда Сиба Кидзаэмон служил у него, однажды хозяин остриг себе ногти и передал их слуге со словами:

— Выбрось их.

Однако Кидзаэмон, не поднимаясь на ноги, держал их в руке.

— В чем дело? — спросил хозяин.

— Одного не хватает, — ответил Кидзаэмон.

— Вот он, — сказал господин Кацусигэ, протягивая ему ноготь, который он спрятал».

Однако надо отдать должное новым идеологам: они высоко ценили образование.

«Ныне империя находится в мире, и хотя нельзя сказать, что родившиеся в самурайских семьях равнодушны к военному делу, их не посылают в битву в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет, как воинов прежних времен. Поэтому в семь или восемь лет, когда ребенок подрос, его необходимо познакомить с Четверокнижием, Пятиканонием и Семикнижием, а также обучить каллиграфии, чтобы он запомнил, как писать иероглифы. Затем, когда ему исполнится пятнадцать или шестнадцать, его следует обучать стрельбе из лука, верховой езде и всем другим военным искусствам, ибо только так самурай должен воспитывать своих сыновей в мирное время. Нынешнему воину, в отличие от воина эпохи Внутренних войн, безграмотность непростительна» .

Эпоха Гэнроку была временем расцвета японской культуры и искусства. Именно в это время жили и творили Ихара Сайкаку, Тикамацу Мондзаэмон, Мацуо Басё. Все больше выходцев из самурайского сословия, не найдя себе места на службе, предавались искусству. С другой стороны, все больше служащих самураев изучали поэзию, сочиняли китайские и японские стихи. «Стихосложение — это давний обычай нашей страны. Великие воины всех времен писали стихи, и даже самый низший вассал пробовал время от времени сочинять неуклюжие строки», — пишет Дайдодзи Юдзан. В десятой главе «Хагакурэ» самурай в стихах объясняет суть такой добродетели, как искренность (макото ):

Поскольку все в этом мире —

Лишь кукольное представленье,

Путь искренности — это смерть.

Увлечение как классической поэзией танка, так и поэзией новой формы — хокку — в эпоху Токугава пронизало все сословия. Нужно заметить, что принцип искренности, о котором шла речь выше, существовал не только в самурайском кодексе чести, но и в поэзии хокку. Когда великий Басё умирал, ученики попросили его сложить дзисэй — предсмертное стихотворение. Басё поначалу отказывался: каждое стихотворение он писал как предсмертное, которое могло оказаться последним. Но потом все же продиктовал:

Лихорадка в пути.

Сон мой кругами бродит

По выгоревшему полю.

Что ж, недаром Басё происходил из самурайской семьи Мацуо Ёдзаэмона.

Однако с течением времени внутреннее напряжение выстроенной Токугава властной системы неуклонно нарастало. В 1853 году страну сотрясли пушки коммодора Мэтью Перри, и самураи — от самого сёгуна и его прямых вассалов до низших асигару и ронинов — оказались перед лицом ужасного факта: их культивируемая веками доблесть бессильна против европейской военной машины.

Нельзя сказать, что до этого момента не было тревожных предвестий. Японские правители с тревогой следили за ходом «опиумных войн» в Китае (1840–1842, 1856–1860), было также несколько мелких столкновений, в ходе которых европейцы неизменно одерживали верх. Но до Перри никто не выдвигал всерьез требования открыть страну для торговли. Чиновникам бакуфу ничего не оставалось, кроме как сдаться.

Недовольство правлением сёгунов Токугава, зревшее с момента его установления, прорвалось, когда бакуфу пошло на уступки перед лицом превосходящей силы. Молодые самураи толпами срывались со службы в своих ханах и бросались в Эдо и Киото, чтобы предложить свой меч императору. По всей стране звучал призыв «Сон но дзё и!» — «Почитай императора, изгоняй варваров!»

На фоне всех этих беспорядков совершенно незамеченной прошла попытка молодого самурая из хана Тёсю, Ёсиды Сёина, проникнуть на борт корабля Перри. Будучи выдан японским властям, Ёсида объяснил, что причиной его стремления покинуть Японию было желание раскрыть секреты могущества «варваров» с тем, чтобы побить европейцев их же оружием. Сёгунская администрация настолько растерялась перед лицом такой искренности, что Ёсида за преступление, карающееся смертной казнью, отделался тюремным заключением. Выйдя из тюрьмы, он основал в своем хане «Вольную академию под соснами» — частную школу, где кроме традиционных конфуцианских дисциплин преподавалась японская литература (а заодно и патриотические идеи Мотоори Норинага, основателя японского литературоведения), европейская география (по перерисованным голландским картам) и военное дело. Одновременно Ёсида вел активную переписку с друзьями сходных убеждений в Киото и Эдо. Узнав о том, что правительство сёгуната не намерено противостоять «варварам» и уже подписало несколько неравноправных договоров с Америкой, Британией и Францией, Ёсида попытался организовать заговор, чтобы убить чиновника, отвечавшего за этот позор. Узнав о заговоре, правительство хана выдало Ёсиду сёгунату, и в 1859 году учителя-вольнодумца казнили.

Его короткая и, казалось бы, незаметная деятельность в качестве частного преподавателя и невезучего террориста многое изменила в истории Японии. Несколько учеников «Вольной академии под соснами» извлекли из смерти учителя совсем не тот урок, который хотели преподать власти. Молодые самураи Такасуги Синсаку, Кидо Такаёси, Ито Хиробуми, Ямагата Аритомо пришли к выводу, что самураи как военная сила никуда уже не годятся и нет смысла воевать с европейцами по старинке, нужно реорганизовать армию по европейскому образцу, набрав туда простолюдинов и вооружив их по последнему слову оружейной техники.

Примерно в то же время в Эдо преподавал европейское военное и морское дело Сакума Сёдзан, выдвинувший принцип «западная наука, восточная этика». Сакума, чиновник бакуфу, был вдохновителем Ёсиды и хотя не шел на открытое противостояние с властями, все же отсидел какое-то время в тюрьме за неортодоксальный образ мысли. «Если мы не знаем ни врага, ни своих сил, мы, безусловно, потерпим поражение в любой битве. Однако даже если мы знаем врага и свои силы, мы все же в существующих условиях еще не можем говорить о сопротивлении. Только после того, как мы искусно овладеем всем тем, что блестяще использует враг, мы сможем говорить о победе над ним», — писал он. Радикалы из роялистского лагеря не могли простить ему «низкопоклонства перед Западом», и в 1864 году Сакума был убит политическим террористом из Кумамото Каваками Гэнсаем.

На улицах Киото и Эдо открыто лилась кровь. Политические разногласия между ронинами легко переходили в резню, кроме того, безденежные «люди благородных устремлений» не гнушались грабить торговцев, которые в социальной иерархии считались стоящими на низшей ступени. Чтобы положить конец беспорядкам в Киото, Мацудайра Катамори, комендант столицы, принял решение усилить городскую стражу отрядом, набранным из ронинов, которым дали право применять холодное оружие (в Японии того времени органы правопорядка могли пускать в ход только палки). Так был собран отряд «Синсэнгуми», костяком которого стали восемь человек, вышедших из эдоской школы фехтования «Сиэйкан». Во главе их встали Кондо Исами и Хидзиката Тосидзо, крестьяне из провинции Тама. Кондо был принят в самурайское сословие через усыновление, а Хидзиката и вовсе выдумал себе фамилию сам. Отряд был примечателен тем, что в него брали людей самого разного происхождения — имело значение только умение владеть мечом и готовность подчиняться железной дисциплине. Первый пункт устава «Синсэнгуми» гласил: «Запрещается отступать от принципов бусидо». Наказание за нарушение любого из пяти пунктов было одно: сэппуку.

Несмотря на то что большинство из офицерского состава «Синсэнгуми» первоначально придерживалось патриотических и изоляционистских идей, служебный долг сделал их противниками роялистов, действовавших под лозунгом «Сон но дзё и». Целью этих бесшабашных идеалистов было спровоцировать войну Японии с иностранцами. Трезвые же люди понимали, что исходом этой войны может стать только гибель государства, но за два с половиной столетия мирной жизни разрыв между самурайским идеализмом и реальностью стал настолько велик, что вся Япония могла туда провалиться целиком. Людям, именовавшим себя «рыцарями реставрации», было безразлично, погибнет Япония или нет, их интересовала только собственная смерть, по возможности красивая и возвышенная. В 1864 году заговорщики планировали поджечь Киото, похитить под шумок императора и вывезти его на гору Хиэй, чтобы от его имени объявить войну. Возможные массовые жертвы среди населения их не останавливали. Члены «Синсэнгуми», целью которых было сохранить в городе порядок и безопасность, должны были противодействовать «рыцарям реставрации» безотносительно сходства или расхождения в политических убеждениях. Их называли «волки Мибу» и «псы сёгуната».

Наступил момент, когда противостояние достигло апогея и грозило перерасти в гражданскую войну. Собственно, она уже шла — сёгунским войскам было приказано покарать мятежный клан Тёсю. Чтобы война не перекинулась на всю Японию, сёгун Токугава Ёсинобу сложил с себя и рода Токугава сёгунские полномочия, объявив юного императора Муцухито единовластным правителем страны. Началась новая эпоха в истории Японии — эпоха Мэйдзи.

Ученики Ёсиды Сёина — Кидо, Ямагата, Ито, а также двое самураев из Сацума, Сайго и Окубо, — встали во главе правительства императора Мэйдзи. Страна зашагала дорогой индустриализации и вестернизации. Прежний лозунг «Почитай императора, изгоняй варваров!» сменился новым — «Обогащай страну, укрепляй армию!». Но при этом идеологию самурайства отнюдь не предали забвению даже после принятия императорского эдикта о равенстве всех сословий. Напротив, государству было выгодно поддерживать ее и распространять на другие сословия, культивируя в японцах преданность, самоотверженность, верность, считавшиеся ранее привилегией исключительно воинской касты. Хотя армия, полиция и государственный аппарат теперь были открыты для всех, костяк их попрежнему составляли выходцы из самурайских рядов. Многие исследователи именно этим объясняют высокую эффективность и низкую коррумпированность японской полиции.

«Рыцари реставрации» были прагматиками в вопросах государственного устройства, экономики и вооружения, но оставались все теми же романтиками в вопросах идеологии. Национальная религия синто стала официальной государственной религией, японская земля объявлена священной, японцы — народом, превосходящим остальные азиатские народы по уровню культуры. Подобно европейским державам, Япония стремилась к захвату колоний: мишенью японских амбиций стала Корея. В 1894–1895 годах за власть над Кореей разгорелась японо-китайская война, в которой Япония одержала победу благодаря более передовому вооружению, организации и дисциплине. Десять лет спустя победой Японии закончилось и противостояние с первой европейской державой, пытавшейся утвердить контроль над дальневосточным регионом, — Россией. Эти победы как будто подтверждали японское «право первородства», доказывали превосходство «духа Ямато» не только над соседями-азиатами, но и над европейцами.

Одним из проявлений этого духа стало считаться самоубийство генерала Ноги Марэскэ, героя русско-японской войны. Ноги и его жена покончили с собой сразу же после смерти императора Мэйдзи, совершив дзюнси — самоубийство вослед господину. В течение нескольких дней после похорон императора Мэйдзи Ноги стал национальным героем.

Распространение самурайской идеологии «в низах» привело к значительной милитаризации общества. В Японии процветал настоящий культ смерти. Самоубийство представлялось многим единственным способом разрешения всех жизненных трудностей. В первой половине 30-х годов [2] более 20 тыс. человек в год кончали жизнь самоубийством. Именно готовность к смерти идеологи объявляли первой добродетелью каждого японца, возносящей его над представителями всех иных народов и рас. Погибший за императора японец причислялся к лику богов: 1 940 000 японских солдат стали «богами» во время Второй мировой войны. Культ героической смерти на поле боя существовал и в нацистской Германии, и в СССР, но только в Японии были официально признанные целые подразделения смертников: воздушные эскадрильи «симпун» и подводники-самоубийцы «кайтэн». Япония не знала ни заградотрядов, ни указов, приравнивающих сдачу в плен к предательству — просто новым самураям было страшно даже подумать, что в их семью придет уведомление о том, что сын в плену, или гроб, перевязанный веревкой (знак позорной смерти). Они сражались до последнего.

Взятый после войны курс на демилитаризацию Японии подразумевал отказ от подобного образа мыслей. Однако не так-то легко заставить людей забыть то, что им внушали на протяжении нескольких поколений. Возможно, дух самурайской преданности и ушел из общественной жизни, но перебрался в «теневой мир», мир организованной преступности.

Еще и до реставрации Мэйдзи преступные организации Японии в чем-то копировали самурайскую идеологию, что и неудивительно, ведь во многом они формировались из ронинов. В мафии якудза точно так же существует повиновение старшим и кодекс чести, за нарушение которого строго карают.

Последней же попыткой воскресить дух самурайства в японском обществе следует считать создание «Общество щита» писателя Юкио Мисимы и попытку военного путча на базе Итигая, после провала которой (впрочем, ожидаемого и запланированного провала) он покончил с собой.

Мисима подробно исследовал упоминавшийся выше трактат о самурайской этике «Хагакурэ» и даже написал объемистый комментарий к этой книге — «Хагакурэ нюмон».

«Когда Дзётё [3] говорит: „Я постиг, что Путь Самурая — это смерть“, он выражает свою Утопию, свои принципы свободы и счастья. Вот почему в настоящее время мы можем читать „Хагакурэ“ как сказание об идеальной стране. Я почти уверен, что если такая идеальная страна когда-либо появится, ее жители будут намного счастливее и свободнее, чем мы сегодня», — пишет Мисима в этом комментарии.

Видимо, ради мечты об этой идеальной стране он и покончил с собой в кабинете генерала Маситы.

Дзисэй — «предсмертный стих», или, дословно, «прощание с миром», — в своей основе порожден дзэн-буддийской традицией, пришедшую из Китая. Монахи-наставники, чувствуя приближение смерти, слагали хвалу Будде — гатху, короткий стих в одну или две строки. Способность сохранять ясный рассудок в свой смертный час считалась признаком просветления. Вместе с распространением буддизма в Японии распространялась и традиция писать дзисэй. Впрочем, идея попала на благодатную почву: древние японцы имели богатую традицию устного стихотворчества. В хрониках «Нихон Сёки» и «Сёку Нихонги» чуть ли не каждый шаг героев сопровождается песней — как правило, короткой (танка ). Нередко песня предшествует и такому важному шагу, как смерть. Например, древний герой принц Ямато Такэру, умирая, слагает такую песню:

Ах, земля Ямато!

Ты прекрасней всех на свете,

Ты, огражденная

Зелеными горами,

Прекрасная земля Ямато!

«Отцом» же японской классической танка является песня, которую произносит бог Сусаноо, победив восьмиголового змея и взяв в жены девушку, которую змей хотел сожрать:

Восемь туч висят

Над равниной Идзумо.

Восьмистенный град

Я воздвиг здесь для жены,

Восьмистенный град воздвиг!

Первая антология японской поэзии, «Манъёсю», содержит множество народных песен. К концу песни (тёка ) нередко «прикреплялась» короткая песнь в пять строк, как бы резюмирующая общий смысл длинной песни. Ее называли каэси-ута, «ответная песнь». Со временем форма каэси-ута была канонизирована в формате танка: стих в пять строк с размерностью 5–7–5–7–7 слогов. Отточенные веками поэтические фигуры (тропы) — «асихики-но яма» (горы, простирающие ноги), «хиротаэ-но содэ» (белотканые рукава), «ямадори-но о-но сидари о-но» (подобный свисающему с дерева хвосту фазана) — представляли собой фактически готовые строки, что облегчало создание стихотворного экспромта. Богатство омонимов[4] и паронимов[5] давало широкие возможности для игры слов: «мацу» можно было услышать и как «сосна», и как «ждать», «хару» — «весна» и «напрягать» (лук), «тигиру» — «собирать», «срывать» и «клясться» (в любви). К концу эпохи Хэйан сочинение предсмертного стиха превратилось в монастырях чуть ли не в ритуал. Ученики сидели у смертного ложа наставника, держа кисточку наготове. Обстоятельства смерти и сочинения предсмертного стиха тщательно фиксировались (впрочем, так делали в некоторых буддистских общинах не только монахи, но, как отмечает известный буддолог Н. Трубникова, и миряне. Вот как, например, слагал свою последнюю гатху наставник Гоку Кёнэн (1216–1272). Собрав своих учеников, он сел, ударил посохом в пол и провозгласил:

Истина, воплощенная в буддах,

Прошлого, настоящего и грядущего,

Ученье, переданное отцами, —

Все на кончике этого посоха!

После чего снова ударил посохом в пол, воскликнул: «Смотрите! Смотрите!» — и умер сидя. Другой буддийский монах, Хоссин, современник Кёнэна, предупредил, что умрет в течение семи дней. На седьмой день он и в самом деле стал чувствовать себя хуже и произнес следующий стих:

Приходим — это ясно без сомнений.

Уходим — это ясно без сомнений.

Но что это такое?

Его попросили сказать еще что-то, но он только воскликнул: «Кацу![6]» — и умер.

Дзэн-буддизм не отказывал мирянам в достижении просветления, и нередко предсмертные стихи самураев также являются вариациями на религиозные темы. Но при внешнем сходстве как тематики, так и образного ряда стихи мирян отличаются по содержанию. В отличие от монахов, миряне скорее выражают надежду на достижение просветления, нежели претендуют на уже состоявшееся сатори .

Кроме того, предсмертные стихи мирян часто вообще отступают от религиозной тематики, сохраняя лишь религиозную символику: упоминание цветов сакуры или росы как символа бренности этого мира, луны в чистом небе как метафоры просветленного сердца, сна — как символа земной жизни. Миряне обращаются к светским ценностям: от таких конфуцианских моральных категорий, как искренность, преданность господину, человечность — до простых житейских радостей: любовь, дружба, искусство, веселье. Таким образом, автоэпитафия могла быть, по сути, автоапологией, высказыванием своего мировоззрения, воспеванием своих жизненных ценностей.

Жизнь самурая была полна превратностей. И хотя предания рассказывают о выдающихся воинах, умудрявшихся слагать стихотворные экспромты прямо посреди жаркой битвы (например, Уэсуги Кэнсин и Такэда Сингэн, согласно легенде, обменялись на поле боя не только ударами меча, но и стихами), в большинстве своем самураи не полагались на силу своего дара и сочиняли дзисэй загодя.

Бывало и такое, что человек сочинял дзисэй, а неминуемая, казалось бы, смерть откладывалась. Например, военачальник Хосокава Фудзитака (в монашестве Юсай; 1534–1610), ученый, большой знаток японской национальной поэзии и сам неплохой поэт, в 1600 году был осажден в своем замке Танабэ войсками Западной коалиции. В ожидании неминуемой смерти (честь запрещала воину его ранга сдаваться в плен) он написал стих, приведенный в этом сборнике. Однако император Гоёдзэй (1571–1617) не допустил гибели такого выдающегося знатока древней поэзии и выговорил для Хосокавы почетные условия плена, а его самого убедил сдаться.

С расцветом новой поэтической формы — трехстишия хайку — и она вошла в арсенал «предсмертной поэзии». Среди прощальных стихов знаменитых сорока семи ронинов есть несколько хайку, Оотака Тадао, например, считался незаурядным поэтом-«хайдзином» (сочинителем хайку).

Стихи на собственную смерть — явление, широко известное и в европейской литературе. Было создано немало серьезных автоэпитафий, например:

Не нужны надписи для камня моего,

Скажите просто здесь: он был и нет его!

К. Н. Батюшков

Появились и шутливые:

Природа, юность и всесильный Бог

Хотели, чтобы я светильник свой разжег,

Но Романелли-врач в своем упорстве

страшен:

Всех трех он одолел, светильник мой

погашен! [7]

Дж. Г. Байрон

Однако ни в одной европейской поэтической традиции автоэпитафия не занимает столько места, сколько в японской — дзисэй . Нам привычна мысль о том, что поэт может умереть как воин, но когда воин в свой смертный час превращается в поэта — нас это всетаки поражает. Еще больше поражает, когда поэтом становится перед смертью государственный чиновник или, к примеру, бандит.

Популярность дзисэй в японской культуре зиждется на двух основах: во-первых, на популярности поэзии, причем именно национальной поэзии вака. Даже в самые тяжелые послевоенные годы проводились всеяпонские поэтические конкурсы, в которых принимали участие широчайшие слои населения — от простых крестьян, рабочих, домохозяек до самого императора. Вторая основа стойкости традиции дзисэй — само отношение японцев к смерти. Нельзя сказать, что японцы ее совсем не боятся (нельзя даже сказать, что они боятся ее меньше, чем мы), но все же отношение к ней иное: для японца смерть — неотъемлемая часть жизни. Неприятная, может быть, страшная, но все же неотъемлемая. Игнорировать ее нет смысла. Она случится со всяким, рано или поздно — японцы исходят из этого. Посему она является предметом поэтического осмысления, как и любое другое явление действительности. «Мне однажды довелось читать сочинения японских третьеклассников на стандартную тему „Кем я хочу стать“. Если не учитывать национальный колорит (один мальчик хотел преуспеть на поприще борьбы сумо, а одна девочка подумывала, не выучиться ли на гейшу), дети мечтали примерно о том же, о чем положено мечтать девятилетним. За одним исключением. Все тридцать сочинений кончались одинаково: описанием собственной смерти. Кто-то хотел романтически умереть молодым, кто-то планировал дожить до ста лет, но ни один из школьников не оставил концовку открытой. Завершение жизненного пути смертью — это естественно. Как же иначе?» — пишет известный литературовед-японист Г. Чхартишвили [8].

Когда вы будете листать этот сборник, вам может броситься в глаза, насколько редко (практически никогда) предсмертные стихи окрашены в черно-романтические оттенки, присущие «поэзии смерти» в европейской литературе. Нет ни декадентского сентиментализма, ни упоения мрачностью темы. Исключение составляет разве что Хагивара Сакутаро, но и его предсмертный стих не мрачней, чем вся его прижизненная поэзия. В большинстве же случаев, не зная сопутствующих обстоятельств, невозможно даже сказать, что этот стих написан человеком в преддверии смерти. Именно в этом и проявляется особое японское отношение к вопросу умирания.

И последнее. Этого не было на стадии замысла, но в процессе перевода и составления справок обычный сборник стихов начал превращаться в своеобразный комментарий к историческим событиям, как переломным в истории Японии (война Гэмпэй, битва при Сэкигахара, Вторая мировая война), так и, казалось бы, незначительным. За каждым предсмертным стихом виделась судьба человека, и эти судьбы часто оказывались связаны между собой. В сборнике дзисэй неожиданно для составителя и переводчика раскрылась история Японии за две тысячи лет, и специфика сборника такова, что история эта получилась окрашенной в преимущественно трагические тона. И всетаки это живая история, потому что мертвые не пишут стихов, даже о смерти. Прислушаемся к голосам людей, доносящимся сквозь столетия.

Днепропетровск, февраль 2011

Предсмертные стихи

Принцесса Ототатибана (ок. I в. н. э.), супруга принца Ямато Такэру. Принесла себя в жертву божествам моря, чтобы ее муж мог беспрепятственно пересечь Токийский залив на лодке.

О, господин мой,

Стоявший там, на поле

В Сагами,

Среди жаркого огня,

В объятьях пламени! [9]

Принц Арима (640–658) был ложно обвинен вельможей Сога-но Акаэ в заговоре против государя и казнен.

Ветви сосны прибрежной

В Ивасиро на счастье

Узлом завяжу.

Может, судьба мне вернуться —

И взглянуть на нее.

Принц Ооцу (663–686) был ложно обвинен императрицей Дзито в подготовке к заговору и вынужден покончить с собой.

Сегодня утки на пруду,

Что в Иварэ, кричат печально.

Подобно им и я,

Рыдая, в небо вознесусь

И в облаках укроюсь.

Какиномото-но Хитомаро (662–710), поэт, составитель антологии «Манъёсю» («Собрание мириад листьев»). Умер в провинции Ивами, где был губернатором.

Селезня Утес [10],

Что в горах моих родных!

Может статься, там

И ждет меня вдалеке

Младшая сестра моя.

Яманоуэ-но Окура (660–733), сын корейского иммигранта, поэт, конфуцианский ученый. Служил губернатором нескольких провинций, был наставником кронпринца.

Я ведь мужчина, воин.

Так ужели

Без славы суждено мне умереть,

Что длилась бы из рода в род,

На десять тысяч поколений?

Аривара-но Нарихира (825–880), поэт, внук императоров Камму и Хэйдзэя, один из шести величайших поэтов древности. Прославился как автор и возможный герой «Исэ-моногатари», повести начала X века о любовных похождениях столичного кавалера.

Знал я: этот путь —

Раньше или позже — всем

Суждено пройти.

Но что ныне мой черед,

Нет, не думал я о том…

Минамото-но Ёсииэ (1039–1106) и Абэно Садато (1019–1062)

Приведенный ниже стих был сложен в разгар битвы, когда командующий правительственными войсками Минамото-но Ёсииэ погнался за предводителем мятежных войск Абэ Садато, убегавшим из замка Коромо. Стих весьма необычен со всех точек зрения. Во-первых, это рэнга — так называемые «сцепленные строфы», когда один поэт продолжает стих, начатый другим. Во-вторых, оба участника поединка остались живы, однако этот стих вполне можно считать полноценным предсмертным стихом: ведь ни один из них не мог рассчитывать на то, что выйдет живым из битвы. В-третьих, Абэ Садато показал себя здесь более талантливым поэтом, чем его соперник: Минамото мог заготовить свои строки заранее, а Абэ импровизировал, да еще и в разгар боя.

Минамото:

За́мок твой пал, как замки

С твоего доспеха упали!

Абэ:

От времени обветшали

Зеленые нити швов —

О том и печалюсь! [11]

Минамото-но Ёримаса (1106–1180), поэт и воин. Долгое время держался в стороне от политики и уцелел во время мятежей Хогэн (1156) и Хэйдзи (1160), а также избежал последовавших за этим репрессий, но в 1180 году изменил точку зрения и поддержал принца Мотихито в его претензиях на трон. Будучи разбит войсками дома Тайра, покончил с собой, чтобы не попасть живым в руки противника. Его смерть — первое зафиксированное в истории Японии сэппуку.

Бревно,

Что гниет под землей,

Не цветет и не плодоносит.

И моя бесплодная жизнь

Вот так же печальна.

Тайра-но Таданори (1144–1184), младший брат Тайра-но Киёмори, ставший главой клана после смерти старшего брата. Погиб в битве при Итинотани, стих был найден в его шлеме после смерти.

В дороге на ночлег

Под деревом остановлюсь,

Усну в его тени.

Пускай вишневые цветы

Дадут мне этой ночью кров.

Тайра-но Корэмори (1160–1184), один из предводителей клана Тайра в войне с домом Минамото (война Гэмпэй). В битве при Ясима потерпел поражение, бежал и покончил с собой.

Кто в мире родился,

Тому суждено умереть.

Не бывает иначе.

В мире, где нет законов,

Это и есть закон.

Сайгё (1118–1190), буддийский монах, великий поэт, реформировавший жанр танка. Умер в храме Хирокава провинции Кавати.

Умереть весной,

Лежа так, чтоб на меня

С вишни падал цвет,

И чтоб полная луна

Мне сияла с высоты.

Минамото Санэтомо (1192–1219), третий сёгун династии Минамото. Был, по сути дела, марионеткой в руках своей матери Масако (известной как «монахиня-сёгун»). Автор более 700 стихов. Убит своим племянником Киё, мстившим за отца.

Дом опустел,

И хозяина больше нет,

Но красная слива,

Что на крыше пустила корни,

Не забывает весны.

Синран (1173–1263), буддийский наставник, основатель школы Дзёдо-синсю, создатель многочисленных гимнов и трактатов. Первоначально претерпел гонения как еретик, впоследствии был провозглашен «великим учителем, видящим истину».

Что из того,

Что прейдет и закон,

И я исчезну, когда

На Песенном Берегу [12]

Останутся люди и травы.

Фудзивара-но Мицутика (1176–1221), правитель земли Муцу. Принял участие в заговоре императора Готоба, стремившегося отобрать власть у сёгунов из Камакура (события, известные в японской историографии как мятеж годов Дзёкю). Мицутика был против этого ненадежного предприятия, но, верный господину, принял в нем участие. После поражения был предан своим государем и казнен по приказу регента Ходзё Ёситоки.

По теченью лет

К острову плывущему [13]

Вынесло меня.

На равнине, как роса,

Я истаю поутру.

Фудзивара-но Норимоти (1185–1221), начальник охраны императора Готоба. Был казнен за участие в том же заговоре. По его просьбе его не обезглавили, а утопили в клетке.

В далеком краю

Ухожу во глубины

Бездонной реки,

Не обняв напоследок

Любимой супруги стан.

Догэн (1200–1253), буддийский наставник. Учил о недвойственности просветления и практики дзэн: тот, кто стремится достичь просветления, уже его достиг.

Всем телом взыскуя,

Ничего не отыскал.

Мертвый заживо,

К Желтому Источнику [14]

Отправляюсь налегке.

Итикиё Кодзан (1283–1360), буддийский наставник. В день своей смерти попросил учеников похоронить его без церемоний и не служить по нему заупокойных служб, затем сложил приведенный ниже стих и умер с кистью в руке.

С пустыми руками пришел

Я в этот мир, и босым

Ныне покину его.

Приход мой и мой уход

Случайно с миром совпали.

Хино Тосимото (?—1332), конфуцианский ученый, придворный императора Годайго. Служил связным у заговорщиков, которые планировали свергнуть власть регентов Ходзё, правивших в Камакура. Был казнен, когда заговор раскрыли.

«Жизни и смерти нет» —

Строчка одна,

В ней мудрость сотен лет заключена.

На десять тысяч ли облаков гряда.

Прозрачна реки Янцзы святая вода.

Кусуноки Масасигэ (1294–1336), Кусуноки Масасуэ (?—1336), полководцы-братья, сражавшиеся за реставрацию власти императора Годайго. После победы над войсками регентов Ходзё были посланы императором против генерала Асикага Такаудзи, объявившего себя сёгуном. Потерпев поражение в битве при Митаногава, израненные, покончили с собой.

Семикратно родимся

Среди рода людского, чтобы

Государевых супостатов

Вновь и вновь изводить

Под корень.

Кусуноки Масацура (1326–1348), сын Кусуноки Масасигэ. Продолжил дело отца. Умер от раны, полученной при Синдзё Наватэ [15].

Я ухожу,

И мыслю — уже не вернусь.

Лук из катальпы [16] …

Как много имен в этом списке.

Впишите туда и мое.

Иккю Содзюн (1394–1481), буддийский наставник, поэт, художник, каллиграф, мастер чайной церемонии. Первым начал принимать в ученики женщин. Скандально известен как пьяница и бузотер, но еще при жизни многими почитался как святой.

На юг от Сумеру-горы [17]

Найдется ль такой человек,

Кто понял бы дзэн?

За Кидо [18], приди он сюда,

И грошика бы не дали.

Соги (1421–1502), буддийский монах, странствующий поэт, прославившийся в жанре рэнга. Сохранились записи поэтических состязаний в Минасэ и Юяма, где он принял вызов двух других своих величайших современников — Сотё и Сёхаку. Умер от старости.

Пристально гляжу

На небесную крепость,

Где живет луна.

Ота Докан (1432–1486), самурай, вассал дома Уэсуги. Известен как основатель замка Эдо, а следовательно, и города Токио.

Когда бы я

Не ведал, что я мертв, —

Тогда, наверное,

Об этой жизни

Я сожалел бы, покидая мир.

Сайто Досан (1494–1556), полководец эпохи Сражающихся княжеств, князь провинции Мино, известный как «Змей из Мино». Выдал дочь за Ода Нобунага. Пал жертвой заговора со стороны своего сына Ёситацу, которого лишил права наследования.

Отбросить тело

Не больше жаль,

Чем бросить медяк

Тому, кто и сам в этом мире

Не более чем мертвец.

Оути Ёситака (1507–1551), князь провинции Суо, проиграл во внутриклановой борьбе Суэ Харуката и покончил с собой.

И победитель,

И побежденный

В игралище этого мира —

Не больше чем капля росы,

Не дольше проблеска молний.

Суэ Харуката (1521–1555), полководец в эпоху Сражающихся княжеств, сторонник, затем глава клана Оути. Покончил с собой, проиграв войну с домом Мори.

Есть ли, о чем сожалеть?

Есть ли, что ненавидеть?

Ведь изначально

Самим ходом вещей

Тело идет к покою…

Кайсэн Дзёки (1500–1582) — буддийский наставник, глава монастыря Эриндзи, друг князя Такэда. Когда войска Нобунага-Токугава вторглись на земли Такэда, Кайсэн получил приказ выдать одного из бывших полководцев Такэда. Кайсэн отказался и вместе с храмом и другими монахами был сожжен по приказу Нобунага.

Тот, кто себя отверг

И суетный мир отринул —

И среди пламени

Сыщет прохладу

Горной воды.

Асикага Ёситэру (1536–1565), 13-й сёгун из династии Асикага. Погиб в сражении с вассалами клана Миёси, которые добивались его смещения, чтобы посадить на престол марионеточного сёгуна Асикага Ёсихидэ.

Первый летний дождь.

Это слезы ли? Роса?

О, кукушечка!

Мое имя на крыльях

Вознеси за облака!

Мори Мотонари (1497–1571), полководец в эпоху Сражающихся княжеств, глава клана Мори. Один из самых могущественных магнатов своего времени, на момент своей смерти контролировал десять провинций.

Радуйся дружбе.

Вчерашнего дня

Не вернуть.

Ароматом цветущей вишни

Наслаждайся сегодня.

Хатано Хидэхару (1541–1579), глава клана Хатано, владетель замка Ягами. Три года удерживал замок, который осаждали войска Нобунага, согласился на почетную сдачу Акэти Мицухидэ, но был казнен князем Нобунагай, когда прибыл в замок Адзути принести извинения.

Когда зима приходит,

С деревьев листья облетают,

И лишь сосна

Зеленой остается

На горном пике.

Бэссё Нагахару (1558–1580), полководец в эпоху Сражающихся княжеств, выступал на стороне клана Мори. Осажденный в замке Мики войсками Тоётоми Хидэёси и принужденный сдать замок, покончил с собой в обмен на сохранение жизни гарнизона.

Ныне, сожалея

Об уделе своем,

Все-таки я

Ни с кем из людей

Не поменялся бы долей.

Уэсуги Кэнсин (1530–1578), полководец в эпоху Сражающихся княжеств, правитель земли Этиго. Известен как образец рыцарского отношения к сопернику: когда в землях его исконного врага Такэда Сингэна закончилась соль, а все окрестные князья подвергли Такэда торговой блокаде, Уэсуги распорядился пропускать через свои земли караваны с солью для врага: «Я воюю не солью, а мечом». Умер от болезни накануне решительного сражения с Ода Нобунага.

Ни высшим блаженством,

Ни адом

Уже не прельщаясь, стою,

Облитый луною,

Ни облачка на душе!

* * *

Четыре десятка и девять лет —

Одно мгновение сна,

Цветущей славы один лишь миг,

Одна лишь чашка вина.

Такэда Сингэн (1521–1573), полководец эпохи Сражающихся княжеств, правитель земли Каи. Вел успешные военные действия как против альянса Нобунага — Тоётоми — Токугава, так и против Уэсуги Кэнсина. Завещал своему сыну примириться с последним. Погиб в военном лагере при невыясненных обстоятельствах: по одной версии — умер от раны, нанесенной вражеским стрелком, по другой — от того, что старая рана открылась в результате пневмонии.

Вот какой хочу

Погребальной роскоши:

Мой любимый труп

Перед тем как хоронить —

Не румянить, не белить.

Такэда Кацуёри (1546–1582), сын легендарного Сингэна. Проиграл Ода Нобунага в сражении при Нагасино, затем соединенным войскам Нобунага и Токугава при Тэммокудзане. Покончил с собой вместе со всей семьей и преданными слугами.

Когда развеется

Туманная вуаль,

Которой облака

Луну прикрыли,

Так ясны будут западные горы!

Госпожа Тояма (1553–1582), жена Такэда Кацуёри, мать его сына Нобукацу. Покончила с собой вместе с мужем и детьми.

Прядей черных шелк

Спутан весь, не разобрать,

Словно этот мир.

Низка яшмовой росы

Вся истает поутру.

Такэда Нобукацу (1567–1582), старший сын Такэда Кацуёри. Покончил с собой.

Так грезит о буре

Весенняя вишня,

Что сами,

Ветра не дожидаясь,

Цветы ее облетают.

Симадзу Ёсихиса (1533–1611), полководец эпохи Сражающихся княжеств, правитель земли Сацума. Проиграл Тоётоми Хидэёси борьбу за Кюсю, но сумел выговорить почетные условия сдачи: его наследники принесли вассальную клятву дому Токугава, а сам он принял монашеский постриг. Умер от болезни.

Как в этом мире

Для жизни рис и вода,

Так в мире горнем —

Небесный Будды закон,

Великая Пустота.

Симидзу Мунэхару (1537–1582), даймё в эпоху Сражающихся княжеств. Правитель провинции Биттю, воевал против Тоётоми Хидэёси. Покончил с собой, потерпев поражение.

Зыбь мира сего

Ныне пересекая,

Прошу: имя воина

Здесь, под сосной,

Оставить во мхах…

Акэти Мицухидэ (1528–1582), поначалу последователь и вассал, затем — убийца Ода Нобунага.

Нет двух ворот, что вели бы к правде

и кривде.

Великий путь возвращает к истокам сердца.

Пятидесятипятилетний сон. Пробужденье.

Проснувшись, я возвращаюсь к истоку

единства.

Ходзё Удзимаса (1538–1590), князь Одавара. Покончил с собой, потерпев поражение от Тоётоми Хидэёси.

Осенний ветер, развей

Дождевых облаков завесу

На закате, чтобы луна

В небесах и в сердце моем

Беспрепятственно воссияла.

Мы приходим из пустоты

И в пустоту возвращаемся.

Если подумать —

Что угасает?

Только наши тела.

Ненавидят ли дующий ветер

Цветы по весне?

Или алые листья?

Разве могут остаться они,

Если осень уходит?

Исикава Гоэмон (?—1594), разбойник, по легенде, грабивший богатых и раздававший награбленное бедным. Был схвачен при попытке убить Тоётоми Хидэёси и вместе с малолетним сыном заживо сварен в масле.

Среди речных камней [19]

Песок иссякнуть может,

Но в этом мире никогда

Грабители и воры

Не иссякнут.

Тоётоми Хидэёси (1537–1598), вассал Ода Нобунага, выходец из простых крестьян, дослужившийся до военачальника. После смерти Нобунага завершил дело объединения Японии.

Падает роса,

Исчезает поутру.

Не таков ли я?

Что ни говори, а жизнь [20] —

Это сон, всего лишь сон.

Маэда Тосимасу (Кэйдзи) (1543–1612), самурай эпохи Сражающихся княжеств. Служил под командованием Ода Нобунага, затем перешел на сторону Уэсуги и стал близким другом последнего. Известен как обладатель исключительно быстрого и сильного коня Мацукадзэ (Ветер в соснах). Прославился также как изящный поэт.

У корней горы

Заросли азалии

Буйно зацвели.

Но на хворост рубят их —

Как недолог век цветов!

Сэн-но Рикю (1522–1591), мастер чайной церемонии, основоположник «пути чая» в Японии. Служил Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси. Совершил самоубийство по приказу последнего.

Семьдесят лет. Минула жизнь.

Сильный жесток, гнев его слеп.

Я приношу драгоценный меч

Будде и предкам сегодня в дар.

* * *

Вечности меч!

Разом пронзая

Богов и Будд,

Ты в небеса

Пролагаешь путь.

Ода Нобутака (1558–1583), третий сын Ода Нобунага. Потерпев поражение в междоусобной войне с братьями, покончил с собой. В предсмертном письме обвиняет Тоётоми Хидэёси в предательстве.

Хасиба Тидзукэн [21],

Господина предавший,

Возмездия жди!

Как и в древние годы,

Неизбежна расплата.

Сибата Кацуиэ (1522–1583), вассал и соратник Ода Нобунага. Поддержал Ода Нобутака в борьбе против Тоётоми Хидэёси. Потерпев поражение в битве при Сидзугатакэ, предпочел смерть сдаче на милость победителя и покончил с собой.

Летняя ночь.

Дорогою сна

Вознеси мое имя

За облачный полог,

Кукушка…

О-Ити (1547–1583) — младшая сестра Ода Нобунага. Была выдана замуж за Адзаи Нагамаса ради укрепления союза с кланом Адзаи. После того как Адзаи разорвали союз, а Нагамаса погиб, вместе с тремя дочерьми жила под опекой брата. После гибели Ода Нобунага вышла замуж за Сибата Кацуиэ. Совершила самоубийство вместе с мужем.

В эту летнюю ночь,

Предвещая разлуку,

Дорогою сна уйти

Не меня ли зовешь ты,

кукушка?

Камо Удзисато (1556–1595), князь провинции Оми, соратник Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси. Умер от туберкулеза.

Как малодушны

Были бы вишни цветы,

Когда бы, цепляясь за жизнь,

Весеннему горному ветру

Сорвать не давали себя.

Хосокава Фудзитака (1534–1610), военачальник эпохи Сражающихся княжеств, союзник Ода Нобунага и Иэясу Токугава. Принял монашеский постриг под именем Юсай.

В мире, что пребывает,

Изменяясь, вовек неизменным,

Подобные листьям опавшим,

Слова, запавшие в сердце

Глубоко, дают побеги.

Хосокава Грация (Тама) (1563–1600), дочь Акэти Мицухидэ, супруга Хосокавы Тадаоки (сын Юсая). В 1587 году приняла христианство. Погибла при попытке Исиды Мицунари взять ее в заложницы, наиболее вероятно, что ее убил вассал ее мужа Огасавара с ее согласия. Многие почитают ее как святую.

В этом мире

Люди людьми остаются,

Цветами — цветы

Именно потому,

Что о собственной бренности знают.

Исида Мицунари (1560–1600), соратник Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси. В битве при Сэкигахара возглавлял противников Токугава. Потерпел поражение, был взят в плен и обезглавлен.

Подобно пламени

Из Асима-горы,

Угасшему на берегах Цукума,

И я угасну,

Телом и душой.

Симадзу Ёсихиро (1535–1619), — младший брат Симадзу Ёсихисы. В битве при Сэкигахара принял сторону Тоётоми, потому что был унижен одним из генералов Токугава. Когда Исида потерпел поражение, сацумцы Симадзу пробились через окружение и вернулись в свою родную провинцию. Впечатленный такой отвагой, Токугава заключил мир и позволил клану Симадзу сохранить за собой провинцию Сацума. Ёсихиро, передав клан сыну, отошел от дел. Умер от старости.

По весне — цветы,

А по осени — листва,

Мимолетно все.

Вот таков и род людской —

Привратники пустоты.

Курода Ёситака (1546–1604), военачальник эпохи Сражающихся княжеств. Принял христианство, затем отрекся от него по приказу Тоётоми Хидэёси и постригся в буддийские монахи под именем Дзёсуй.

Речи лепестков

В закоулках памяти

Не могу найти.

Ах, оставьте же меня

Заблудившимся в пути.

Токугава Иэясу (1543–1616) — сёгун, основатель династии Токугава, правившей Японией почти 300 лет.

Как сладостно!

Два пробужденья —

А сон один!

Над зыбью этого мира —

Небо рассветное.

Датэ Масамунэ (1567–1636), правитель региона Тохоку, покровитель христианства. Известен как вдохновитель и спонсор посольств в Италию и Испанию.

Луна души,

Не омраченной облаками,

Пролей свой свет

На этот зыбкий мир

И тьму его рассей!

Санада Саэмон Юкимура (1567–1615), полководец эпохи Сражающихся княжеств, в распре между Токугава и Тоётоми-младшим принял сторону Тоётоми и погиб при штурме замка Осака.

Среди этих кантосцев [22],

Хоть миллион собери их —

Одного мужика не найдешь.

Укита Хидэиэ (1573–1655), князь провинций Бидзэн и Мимасака. В битве при Сэкигахара поддержал сторону Тоётоми, был изгнан на остров Хатидзёдзима. Отказался принять помилование от Токугава. Оставаясь в ссылке, пережил всех выдающихся воителей эпохи Сражающихся княжеств.

Глотают слезы

Быстрые воды реки

Куисэгава.

Сливаясь с иной водой,

Исчезает белая пена.

* * *

Подобно телу

Святого бодхисаттвы,

Бесплодно семя

Растущей в этом храме

Сосны вечнозеленой.

Сакаи Тадакацу (1587–1662), также известен как Сануки-но ками — один из приближенных Токугава Иэясу, правитель хана Обама. Известен как человек, оплативший строительство знаменитой пагоды в Никко. Умер от старости.

Встреча со смертью —

Это встреча со смертью.

Встреча со смертью —

Чувство благодарности,

Мысли о господине.

Гэссю Соко (1617–1696), настоятель храма Додзёдзи в Канадзава.

Вдох — выдох, вперед — назад, живем —

умираем…

Стрелы, встречаясь в полете, пронзают

друг друга [23].

Бесцельный полет в пустоте, пустота

без цели —

Таков мой путь, мое возвращенье к истокам.

Хакуин (1685–1768), буддийский монах, наставник дзэн. Родился в семье самурая, в 15 лет принял постриг. Прославился как художник, скульптор, поэт и мастер коанов — дзэнских загадок, ответы на которые обретаются интуитивным озарением, а не интеллектуальным поиском. Самый известный из коанов Хакуина: «Что есть хлопок одной ладонью?»

О юные!

Коль смерти вы боитесь —

Умрите сей же миг.

Ведь умерев

Однажды — вы вдругорядь не умрете.

Яоя О-Сити (1667–1683), дочь зеленщика из Осаки. Попыталась совершить поджог, чтобы увидеться с любимым — послушником храма Икутой Саэмоном. Была приговорена к смерти. Стала героиней многих пьес, песен и рассказов, была упомянута Ихарой Сайкаку в сборнике «Пять женщин, предавшихся любви».

О, печальный мир!

Обрывает с вишни цвет

Ветер по весне.

Мой сегодня день настал,

Белой вишней опаду.

Асано Наганори (1667–1701), князь Ако, известен главным образом как господин 47 ронинов.

Что делать мне с этой весной?

О ней я знаю не больше,

Чем этот вишневый цвет,

Подобно которому я

Сейчас призываю ветер.

Оиси Ёсио (1659–1703), лидер и вдохновитель 47 самураев из Ако, прославившихся местью за Асано Наганори.

До чего хорошо,

Мысли очистив,

Тело отбросив, как ветошь,

Любоваться ясной луной,

В безоблачном небе плывущей.

Оиси Ёсиканэ (1688–1703), старший сын Оиси Ёсио, один из 47 ронинов. Самый юный из мстителей.

В час расставанья,

Прочь отбросив страх,

О часе встречи думаю,

И слово

Я оставляю в память о себе.

Хара Мототоки (1647–1703), один из 47 ронинов.

Мысли о вас, господин,

Приходят одна за другой,

Как слой за слоем ложится

Белый снег на вершине,

Где в соснах гуляет ветер.

Хорибэ Канамару (1627–1703), один из 47 ронинов.

Тает снег.

Расточатся ли так же и думы

После завтрашнего свершенья?

Хорибэ Такэцунэ (1670–1703), один из 47 ронинов.

Нельзя заблудиться, идя

По следу тех, кто ступил

На воинский путь.

Вот почему я не раз

Натягивал лук из катальпы.

Ёсида Канэскэ (1641–1703), один из 47 ронинов. Именно он от имени всех остальных доложил военному коменданту Эдо о свершившемся акте возмездия.

Быстрее всех я спешу

Уйти по горной тропе

Дорогой смерти, которой

Отправились раньше меня

И господин мой, и мать.

Усиода Таканори (1669–1703), один из 47 ронинов.

Тот, кто решил

Не отклоняясь,

Следовать Путем воина,

Без страха должен ступить

На дорогу смерти.

Томиномори Масаёри (1670–1703), один из 47 ронинов.

Отправляясь в путь,

Не могу не вспоминать

Тех, кто прежде нас

Этим же путем пошел.

Думаю о них.

Окано Канэхидэ (1680–1703), один из 47 ронинов.

Этот аромат

От заснеженных полей —

Неужели слива?

Онодэра Хидэкадзу (1643–1703), один из 47 ронинов.

Ничто не удержит

Росу на листьях травы —

Ни листья слов,

Ни трава [24]

Скорописных знаков.

Хаями Мицутака (1659–1702), один из 47 ронинов.

Земля, вода, огонь,

Ветер и небеса [25] —

Извечное обиталище,

Куда возвращаемся мы,

Покидая тело.

Хадзама Мицунобу (1635–1703), один из 47 ронинов.

Целительный сон

На изголовье из трав [26]

Вернет мои грезы

В далекий

Весенний рассвет.

Хадзама Мицуоки (1678–1703), один из 47 ронинов, сын Мицунобу.

Горной тропой ступая

К собственной смерти,

Как долго я ждал

Возможности разорвать

Низку яшмовых рос! [27]

Накамура Ёсатоки , (1659–1703), один из 47 ронинов.

Аромат цветущих слив

Солнышко несет

В мой просторный кабинет…

Мурамацу Хитэнао (1640–1703), один из 47 ронинов.

То, что ты, потеряв,

Так хотел бы вернуть,

Что и жизни не пожалел бы —

От этого, как ни беги,

Не убежать, не сокрыться.

Мурамацу Таканао (1677–1703), один из 47 ронинов, сын Мурамацу Хитэнао.

Не отрекаюсь от рая.

Но если туда идти —

Так всем заодно.

С Буддой Амида вместе —

Нас сорок восемь! [28]

Оотака Тадао (1672–1703), один из 47 ронинов, поэт, принадлежавший к школе Такараи Кикаку.

В смертный свой путь

Выйду из чайного домика,

Где пил аромат сливы.

Такэбаяси Такэсигэ (1672–1703), один из 47 ронинов.

Три десятка лет прошли точно как во сне.

«Бросить тело, долг исполнить» —

это тоже сон.

Упокоились в могиле матушка с отцом.

Справедливость, благодарность —

грезы, пустота [29].

Маэбара Манэфуса (1664–1703), один из 47 ронинов.

Весны ушедшей

Назад не вернуть,

Проходят годы и месяцы —

Что остается?

Одна седина.

Кандзаки Нориясу (1666–1703), один из 47 ронинов.

Глаз не хватает —

Столько рассыпано звезд

На Млечном Пути.

Каяно Цунэнари (1667–1703), один из 47 ронинов.

Даже если представить,

Что высохли все поля —

В небесном раю

Тысячи злаков

Разве не будут расти?

Ихара Сайкаку (1642–1693), японский писатель, мастер короткой новеллы укиё-дзоси («рассказов о зыбком мире»).

Любуется луной

Над зыбким миром в облаках

Двухлетняя сосна.

Токо (?—1795), буддийский наставник.

От смерти не уйти,

А все предсмертные стихи —

Лишь суетная чушь.

Мотоори Норинага (1730–1801), ученый, филолог, философ. Происходил из купеческой фамилии Одзу, не добился успеха в торговом деле и начал изучать медицину. Под влиянием ученого-конфуцианца Хори Кэйдзана перешел к филологии. Написал комментарии на летопись «Кодзики», «Повесть о принце Гэндзи», антологию стихов «Манъёсю». Много сделал для развития философской школы «кокугаку» («национального учения»).

Сегодня, бренное тело

Отбросив,

Я начинаю

Жизнь

Длиной в тысячу поколений.

Бан Нобутомо (1773–1846), ученый, последователь Мотоори Норинага. Умер в глубокой старости.

Таков обычай —

В смертную годину

О чем-то говорить.

Но можно ли найти слова,

Чтоб сердце высказать?

Кацусика Хокусай (1760–1849), знаменитый художник, работавший в жанре укиё-э (цветной гравюры). Умер своей смертью в преклонном возрасте.

Где в конце концов

Дух бродячий отдохнет?

Там, на летнем поле…

Оота Нампо (1749–1823), поэт, писатель, каллиграф. Сотрудничал с такими художниками, как Кацусика Хокусай, Сакаи Хоицу и другими. Составил сборник комической поэзии «Мандзай кёкасю» — «Тьма поколений безумных песен».

И по сей день,

О делах людских размышляя,

Думаю: нет моих сил,

Умереть бы,

Да поскорее.

* * *

Зажился на свете.

Уж семьдесят пятый год

Как живу дармоедом.

Ну что же, спасибочки вам,

И на этом, Земля и Небо!

Кёкутэй Бакин (1767–1848), первый японский профессиональный писатель, автор романа-эпопеи «Легенда о восьми псах-воинах». Сложил предсмертный стих, будучи тяжело болен, но выздоровел и прожил еще пять лет. Шутил, что теперь этот стих нужно называть «прижизненным», как называют «прижизненными» заранее выстроенные гробницы.

Жить в этом мире

И никому не служить —

Все равно что пытаться

Уцелеть под дождем

Песочному человечку.

Найто Нобуёри (1839–1899), даймё эпохи Эдо, правитель земли Мураками. Известен главным образом как отец Кадзивара Хэйма, защитника провинции Айдзу во время войны Года Дракона, и Микава Нобуоми, казненного сторонниками императора.

Листья-слова

Под осенним дождем

Этого мира,

Не достигая бумаги,

Тают.

Симмон Тацугоро (1800–1875), самурай, пожарный из Эдо. Известен главным образом как соратник последнего сёгуна Токугава Ёсинобу и отец его любимой наложницы.

А я полагаю так:

Лучше всего под сакэ —

Идут сасими [30] из тунца,

Суп из фугу [31]

И пухленькая девчонка.

Маки Ясуоми (1813–1864), самурай, синтоистский священник. Отстаивая идеалы реставрации монархии, участвовал в так называемых «беспорядках у ворот Хамагури» (Киото). Окруженный сёгунскими войсками, покончил с собой.

Месяцы, года

У корней великих гор,

У отвесных скал,

Вместе с духом Ямато

И душа моя жила.

Гэссё (1813–1854), буддийский монах, наставник храма в Киёмидзудэра (Киото), друг Сайго Такамори и сторонник роялистского движения. В 1858 году был приговорен к смерти из-за своих роялистских симпатий и бежал в Сацума, к другу Сайго. Полный сочувствия, Сайго Такамори предложил ему покончить с собой вдвоем, вместе бросившись в море. Двойное самоубийство не удалось: Гэссё погиб, а потерявшего сознание Сайго вынули из воды и откачали.

Ради вас, государь,

Не зная, что в жертву отдать,

Здесь, в краю Сацума,

Возле Сэто,

Брошу в море бренное тело.

Иноуэ Сэйгэцу (1822–1887), поэт, сочинитель хайку.

Откуда слышится мне

Журавлиный клич?

Туман повсюду…

Омура Масудзиро (1830–1869), самурай из княжества Тёсю. Изучал военную науку Запада, реформировал войска Тёсю по западному образцу вместе с Такасуги Синсаку. После Реставрации Мэйдзи стал военным министром, но был убит традиционалистами, бывшими единомышленниками, сопротивлявшимися вестернизации.

О том не сожалею,

Что посвященная вам жизнь

Была так коротка,

Но горько оттого,

Что мало сделал для страны.

Ёсида Сёин (1830–1859), самурай из провинции Тёсю, во время прибытия в Японию эскадры Перри попытался проникнуть на корабль, чтобы отправиться в западные страны, раскрыть секрет западного могущества и сделать Японию сильней. Был выдан японским властям и провел некоторое время в тюрьме. По возвращении в родную провинцию основал «Вольную академию под соснами», где стали учиться несколько выдающихся политических деятелей эпохи. Был одним из идейных вдохновителей Реставрации Мэйдзи. Казнен по обвинению в заговоре с целью убийства регента Ии Наоскэ.

Пусть моя плоть

Истлеет на поле Мусаси —

Душу Японии

Не удержать

Под замком.

Огури Тадамаса (1827–1868), самурай из семьи хатамото (личных вассалов сёгуна), участвовал в дипломатической миссии в США (1860), принимал участие в программе модернизации армии. Во время войны Года Дракона попал в плен императорским войскам и был казнен.

В тишину…

Огасавара Нагамити (1822–1891), чиновник сёгуната. Выступал во время войны Года Дракона (1868) на стороне бакуфу [32] , участвовал в битве при Хакодатэ, где сёгунским войскам нанесли окончательное поражение. Получил амнистию и до конца своих дней жил в Токио.

Грезы, о грезы!

Грезящие грезами

Мимолетного мира

Грезы никогда

Не более чем грезы…

Амано Хатиро (1831–1868) сражался в войне Года Дракона на стороне сёгуната. Попал в плен к императорским войскам, умер в тюрьме.

На севере гром,

В небе молнии блещут,

Луна же — во тьме…

Кацу Кайсю (1823–1899), выдающийся деятель эпохи конца сёгуната — реставрации Мэйдзи. Изучал голландский язык, работал переводчиком в Нагасаки, посвятил себя европейскому морскому делу. В 1860 году командовал «Канрин-мару», первым японским кораблем, пересекшим Тихий океан и посетившим с дипломатической миссией Сан-Франциско. Симпатизируя роялистам, оставался верным сёгуну и отправился с ним в изгнание, когда тот сложил с себя полномочия. Вернулся на флот после того, как сёгун получил императорское прощение, и двадцать лет (фактически до смерти) служил в императорском совете.

Ну, вот и конец делам… [33]

Киёкава Хатиро (1830–1863), сельский самурай, ученый-конфуцианец, один из лидеров движения «Почитай Императора, изгоняй варваров». Как и Ёсида Сёин, основал свою частную школу, но, будучи гораздо более горячим человеком, нежели Ёсида, вскоре совершил убийство по политическим мотивам и перешел от преподавания к политическому террору. В 1861 году убил голландского дипломата Генри Хейскена. В 1862 стал одним из организаторов отряда Мибу-Росигуми, но из-за смертельных политических разногласий с другими руководителями отрядов — Кондо Исами и Сэридзавой Камо — вынужден был бежать из Киото. Погиб годом позже в Эдо от рук Сасаки Тадасабуро, еще одного бывшего единомышленника.

Хоть и первым шел,

В горы смертного пути

Первым не успел.

Кручена, хоть и узка,

Государева стезя.

Сакамото Рёма (1835–1867) — самурай из клана Тоса, один из выдающихся роялистов. Будучи упорным противником сёгунской власти, намеревался убить одного из чиновников бакуфу, известных своим западническим настроем, — Кацу Кайсю. Но, попав к жертве в дом, вместо убийства вступил в дебаты и под влиянием Кацу отказался от политического террора против иностранцев и сторонников сёгуна. После этого начал изучать западное морское дело и английский язык, создал в Нагасаки торгово-судовладельческую компанию «Кайэнтай», которая после его смерти была преобразована в концерн «Мицубиси». Помог заключить политический союз между княжествами Тёсю и Сацума, что ускорило падение сёгуната. Был автором «восьми статей» — плана мирного перехода от власти сёгуната к императорскому правлению, а затем — к конституции.

Погиб в 1867 году от рук людей все того же Сасаки Тадасабуро.

Приведенный ниже стих был написан, по всей видимости, перед тем как Рёма отправился убивать Кацу Кайсю.

Есть в этом мире

Только один человек,

Кого я готов

Послушать: что делать мне,

Чего не делать — я сам.

Танака Кавасаноскэ (1815–1862), роялист из Сацума. Погиб при попытке поднять антисёгунское восстание.

Чем любоваться,

Пересекая поток,

Невозвратной луной,

Любуйся плывущим облаком,

Из века в век неизменным.

Сайго Такамори (1827–1877), один из лидеров роялистского движения Мэйдзи. Родом из клана Сацума. Многое сделал для альянса кланов Сацума и Тёсю, костяка будущей императорской армии. В 1867 году командовал правительственными войсками против сил сёгунской коалиции. В 1877 году, недовольный правлением вчерашних товарищей-роялистов, поднял восстание самураев клана Сацума. Будучи тяжело ранен в битве при Кагосима, покончил с собой.

И снова в смертный путь.

Я тело бренное мое

Доверю челноку.

Пусть им играют волны.

Пусть им играет ветер.

Кидо Такаёси (Коин) (1833–1877) — один из лидеров роялистского движения Мэйдзи. Был учеником Ёсиды Сёина, первоначально примкнул к движению «Почитай Императора, изгони варваров», но затем склонился в сторону сторонников реформ по западному образцу. После реставрации Мэйдзи стал членом правительства и императорским советником, но в 1874 году подал в отставку в знак протеста против вторжения на Тайвань. Считается одним их трех величайших деятелей Реставрации (наряду с Сайго Такамори и Окубо Тосимити). Умер в 1877 году от хронической болезни.

Ночь в сезон дождей.

Как непостоянен мир…

Ирисовый цвет.

Только мы с тобой не спим —

Ты, кукушечка, да я.

Ёсида Тосимаро (1841–1864) — ученик Ёсиды Сёина, друг Такасуги Синсаку. Избрал путь политического террора, в 1864 году планировал вместе с Миябэ Тэйдзо и еще несколькими соратниками поджечь Киото, похитить императора и от его имени объявить иностранцам войну. План не удался, штаб заговорщиков в гостинице Икэда-я атаковали бойцы Синсэнгуми, Ёсида погиб при сопротивлении. Как и многие политические террористы того времени, предсмертный стих написал загодя.

Связывать ли их,

Дважды связывать ли их —

Пряди черные

Перепутанных волос…

Не таков ли этот мир?

Мукава Нобуоми (1845–1868), третий сын Найто Нобуёри. Сражался на стороне Сёгуна в битве за Эдо (битва при Уэно), после поражения остался в расположении противника, чтобы собрать информацию. Был схвачен, подвергнут пыткам и казнен.

Словно алый лист

Клена, ветром сорванный,

Сердце верное,

Вырванное из груди,

Пламенеет на земле.

Кусака Гэнсуй (1840–1864), самурай из клана Тёсю, роялист, политический террорист. Был учеником Ёсиды Сёина. В 1864 году был среди тех, кто предпринял атаку на Запретные ворота императорского дворца в Киото. После поражения покончил с собой.

Короткая жизнь

Выпавшей ныне росы

Еще никому не известна —

Но месяц тысячелетний

Ее своим взором коснется.

Ёсимура Торатаро (1837–1863), самурай из Тоса, роялист. Принял деятельное участие в попытке вооруженного восстания против правления сёгуна, известного как восстание Тэнтюгуми («войск небесного возмездия»). После окончательного поражения восставших покончил с собой в деревне Ёсино.

Горы Ёсино!

Листья кленов алые

По ветру летят.

Так же яростно красна

Кровь на лезвии меча.

Окада Идзо (1832–1865), мастер фехтования, один из самых известных политических убийц-хитокири во времена падения сёгуната. Работал на Такэти Ханпэйта из клана Тоса. Был схвачен и казнен.

Сердце истощив

Ради вас, мой государь,

Пеной на воде

Расточусь я, чтоб затем

Возродиться в чистоте.

Кондо Исами (1834–1868), командир отряда Синсэнгуми. Родился в провинции Тама в семье крестьянина. Был усыновлен самураем Кондо Сюскэ, хозяином фехтовального зала Сиэйкан. В 1863 году вместе с Серидзава Камо и Киёкава Хатиро создал отряд Мибу-росигуми, впоследствии Синсэнгуми. В гражданской войне 1868 года сражался на стороне сёгуна, был схвачен правительственными войсками и казнен.

Воле судьбы подчиняясь, молчанье храню.

Будучи воином, честь больше жизни ценю.

В блеске меча — окончанье пути моего.

Жизнью воздам господину за милость его.

Сэридзава Камо (1826–1863), один из создателей и первый командир отряда Синсэнгуми. Отличаясь буйным нравом, он был плохим командиром и погиб от рук товарищей по отряду. Нижеприведенный стих написан много раньше, когда Сэридзава ожидал казни, сидя в тюрьме по подозрению в убийстве правительственного чиновника Ии Наоскэ. Сэридзава написал стих на клочке собственной одежды кровью из прокушенного пальца.

И в стужу, и под снегом

Цветущей сливы лепестки,

Спадая наземь, сохраняют

И цвет,

И аромат.

Яманами Кэйскэ (1833–1865), начальник штаба отряда Синсэнгуми. Участвовал в убийстве Сэридзава и устранении его людей. Из-за разногласий с Кондо и Хидзиката попытался покинуть отряд, был пойман при побеге и приговорен к сэппуку.

С гордостью жертву кладу на небесный

алтарь.

Путь мой на тысячу ри простирается вдаль.

Верность и преданность в этом сокрыта

клинке —

В дар его ныне прими от меня государь!

Это Симпэй (1834–1874), самурай из провинции Сага, роялист, член правительства Мэйдзи, первый министр юстиции Японии, позднее — член оппозиции. Несогласие с курсом на олигархизацию страны толкнуло его на отставку и восстание против центральных властей в родной провинции. После поражения был схвачен и казнен.

Доблестный герой

Выжимает рукава,

Мокрые от слез.

Сердцем заблуждаясь, он

Сыну Неба предан был!

Хидзиката Тосидзо (1835–1869), заместитель командира отряда Синсэнгуми. Родился в крестьянской семье в провинции Тама, дослужился до ранга хатамото (личного вассала сёгуна). Погиб на острове Хоккайдо [34] , отражая правительственные войска во время штурма Хакодатэ.

Плоть моя сгниет

В почве острова Эдзо,

Но бессмертный дух

На восточных берегах

Пусть хранит тебя.

* * *

В быстрый ручеек,

Преклонив колени, я

Рыбку отпущу.

Окита Содзи (1844–1868), командир 1-го отряда «Синсэнгуми» . Сирота из семьи обедневших самураев, поступил учеником в фехтовальный зал Сиэйкан и к 14 годам стал мастером меча и инструктором по фехтованию. Умер от туберкулеза в Эдо.

Неподвижные,

Темнотой разделены

Воды и цветы.

Сайго Тиэко (1835—68), дочь Сайго Таномо, военного советника клана Айдзу. Во время гражданской войны покончила с собой вместе с двадцатью другими женщинами клана, чтобы не попасть живой в руки солдат правительственных войск.

Пусть женское тело и слабо,

Подобно бамбуку,

Что гнется под ветром, —

Но все же

Мой дух несгибаем.

Такасуги Синсаку (1839–1867), ученик Ёсиды Сёина, самурай из провинции Тёсю, один из роялистских лидеров, создавший народное ополчение «Кихэйтай» по европейскому образцу. Умер от туберкулеза, оставив предсмертный стих незаконченным.

Если в мире нет

Удивительных вещей,

Удивительно ли то…

…Что людское сердце в нем

Не желает жить?

Стих закончила Номура Мотони (1806–1867), поэтесса, супруга роялиста Номуры Синсабуро. После смерти мужа приняла постриг, но это не помешало ей участвовать в движении роялистов.

Каваками Гэнсай (1834–1872), политический террорист (хитокири) времен падения сёгуната. После реставрации Мэйдзи получил пост командующего гарнизоном одной из прибрежных крепостей. В 1872 году предоставил убежище нескольким старым знакомым, участвовавшим в противоправительственном выступлении и за это был арестован и казнен.

Для вас, государь,

Тело и кости свои

Вырву, как траву

Сорную, чтоб алое

Сердце вспыхнуло цветком.

Масаока Сики (1867–1902), японский поэт, реформатор классического жанра хокку, основатель направления «сясэй» — «отражения натуры». Умер от туберкулеза.

Цветок тыквы-горлянки

Захлебнулся в мокроте

Умирающего.

* * *

Литры мокроты.

Не успеваешь глотнуть

Воды из горлянки.

* * *

Позавчерашней водой

Из горлянки

Уже не напиться.

Ноги Марэскэ (1849–1912), генерал японской армии, командующий войсками при осаде Порт-Артура и при Мукдене. В 1912 году после смерти императора Мэйдзи покончил с собой в традициях «смерти вослед господину» (дзюнси), совершив сэппуку. Был причислен к сонму синтоистских богов.

Божество мое!

Ты усоп, наш государь,

И тебе вослед

Отправляюсь ныне я,

Покидая бренный мир.

Ноги Сидзуко (1859–1912), супруга Ноги Марэскэ. Покончила с собой одновременно с мужем, пронзив горло кинжалом.

Покойный государь,

Хоть вы к богам

И присоединились —

Я не перестану

Скорбеть о вас.

Одзаки Коё (1868–1903), японский писатель.

Осень в Хинума.

Любуюсь, умирая,

Росой на листьях.

Ито Сатио (1864–1913), японский писатель и поэт, ученик Масаока Сики, мастер чайной церемонии. Умер от инсульта.

Отчего мутна

Гладь зеркального пруда?

В ней глицинии

Отражаться не хотят —

Оттого, что дождь идет.

Вакаяма Бокусуй (1885–1928), поэт, один из приверженцев модернистского натуралистического направления в поэзии танка.

Предсмертный стих?

У тающего снега

Нет запаха…

Хагивара Сакутаро (1886–1942), поэтмодернист. Умер от рака легких.

Эта процессия

Движется прямо в ад

Ненасытных духов.

Симаги Акахико (1876–1926), японский поэт, редактор литературного журнала «Арараги». Умер от язвы желудка.

Куда девался пес,

Что заходить ко мне привык?

Уж вечер наступил.

Дремота веки тяжелит,

Все думаю о нем…

Дакоцу Иида (1885–1962), японский поэт, сочинитель хокку, работавший в духе направления «сясэй», редактор литературного журнала «Уммо». Дожил до глубокой старости.

Зачем ей нужен

Чей-то взгляд? Собой

Довольна осень.

Того Сигэнори (1882–1950), министр иностранных дел императорской Японии, взял на себя ответственность за начало войны между Японией и США в 1941 году. Был приговорен к 20 годам тюрьмы, умер от тяжелой болезни.

О, дети новых дней!

Отриньте поскорее

Войну — она несет

Не славу, не победу —

Но гибель и забвенье!

Амакасу Масахико (1891–1945), офицер японской армии, высокопоставленный чиновник, ответственный за пропаганду. Печально прославился как организатор убийства лидеров анархистской партии и членов их семей, в том числе и 6-летнего ребенка (1923). Покончил с собой, приняв яд, чтобы не попасть в плен к советским войскам.

Великая игра.

До нитки все я проиграл,

Остался без гроша.

Курибаяси Тадамити (1891–1945), генерал японской армии. Командовал обороной острова Иводзима, погиб, возглавив отчаянную атаку на позиции морских десантников США.

Послушай, враг!

На поле брани пав,

Я не исчезну.

Семь раз я снова в мир приду,

Чтоб меч [35] поднять в защиту государя.

Ониси Такидзиро (1891–1945), адмирал японского флота. Один из главных инициаторов создания отрядов «симпун», более известных как камикадзэ. После капитуляции покончил с собой, совершив сэппуку. Агония длилась несколько часов, в течение которых он успел показать предсмертные стихи адъютанту. «Неплохо для старика?» — спросил он.

Чиста и свежа,

После яростной бури

Сияет луна.

* * *

Пускай сто раз

По десять тысяч лет

Продлится сон мой.

Хидэки Тодзё (1884–1948), премьер-министр Японии с 1941-го по 1944 год. Взял на себя ответственность за развязывание войны на Тихом океане. Был осужден Токийским трибуналом и повешен. Он написал четыре предсмертных стиха: один — в ожидании приговора, второй — выслушав приговор, третий и четвертый — перед казнью.

Недостижимое небо

Властным голосом Будды

Меня призывает

На склоны горы Сумеру.

* * *

Разве не слышишь?

Да, не слышишь: без звука

Осыпается вишня.

* * *

Я ухожу, но всё же я вернусь.

Однажды, чтобы долг

Своей стране —

Как я был должен

И не смог — отдать.

* * *

Прощайте. Лежа во мхах

У самых корней

Земли японской,

Я буду чувствовать запах

Ее прекрасных цветов.

Доихара Кэндзи (1883–1948), генерал японской императорской армии, заслуживший своими действиями прозвище Лоуренс Маньчжурский. Был осужден Токийским трибуналом за военные преступления и повешен в тюрьме Сугамо.

Всего не совершив,

Что было должно,

«Прощайте», — говорю.

«Прощайте», — говорю.

Так будет лучше.

* * *

Жизненный вопрос:

Бытие, небытие —

Позади давно.

Наступает ясный день

Теплой ранней осени.

Итагаки Сэйсиро (1885–1948), генерал японской императорской армии и военный министр во время Второй мировой войны. Командовал японской армией при Халхин-Голе. Был осужден Токийским трибуналом за военные преступления и повешен в тюрьме Сугамо.

О, боги, боги,

Японию хранили

От века вы. Теперь

И я иду за вами,

Иду за вами следом.

Акира Муто (1892–1948), генерал японской императорской армии. Был осужден Токийским трибуналом за военные преступления и повешен в тюрьме Сугамо.

В нынешнем мире,

Погружаясь во тьму

Тюремного ада —

В следующем рожденьи

Увижу ли Будды сиянье?

Исикава Рикио (1926–1956), член группировки якудза. Чтобы очиститься от подозрений в нарушении гангстерского кодекса чести, выбросился с верхнего этажа тюрьмы.

От уха до уха

Усмехается тридцатилетняя

Марионетка.

Сима Акита (1934–1967), грабитель и убийца, осужденный в 1960 году на смертную казнь за разбой и зверское убийство нескольких человек. Между вынесением приговора и приведением его в исполнение прошло семь лет, в течение которых Сима начал сочинять стихи, выиграл несколько поэтических конкурсов и подготовил сборник «Завещание», выпущенный после его смерти. Был казнен в тюрьме префектуры Ниигата.

Очищая сердце,

Теплая ночь

Нахлынула так нежданно,

Приближая день

Моей казни.

Мисима Юкио (1925–1970), всемирно известный писатель, драматург, публицист. Будучи богатым и знаменитым литератором, создал ура-патриотическое «Общество щита» и предпринял со своими товарищами попытку военного переворота, заведомо обреченную на неудачу. Покончил с собой, совершив сэппуку.

Вечерние ветры

Вишневый цвет обрывают,

И людям, и миру

Говоря:

«Не страшитесь смерти».

Примечания

1

Здесь и далее цитируется по: «Книга Самурая: Юдзан Дайдодзи. Будосёсинсю. Ямамото Цунэтомо. Хагакурэ. Юкио Мисима. Хагакурэ нюмон», СПб: Евразия, 2003.

2

Мещеряков А . Япония в объятиях пространства и времени. М.: Наталис, 2010.

3

Монашеское имя Ямамото Цунэтомо, автора трактата «Хагакурэ».

4

Омóним — разные по значению, но одинаковые по написанию единицы языка (слова, морфемы и др.).

5

Паронимúя — частичное звуковое сходство слов при их семантическом различии (полном или частичном).

6

«Достиг!» — таким возгласом нередко монахи сообщали о том, что достигли просветления.

7

Пер. А Арго.

8

Чхартишвили Г. Писатель и самоубийство. М., 1999.

9

Принцесса воспевает сражение своего мужа принца Ямато Такэру с варварами, которые подожгли траву на поле Сагами, чтобы сжечь героя. При помощи меча Кусанаги («косящий траву») принц срезал траву вокруг себя и погасил огонь встречным палом, после чего перебил коварных варваров.

10

В стихотворении используется обычная для японской поэзии игра слов: название гор Камояма («утиные») созвучно обороту «камо сирани» — может быть.

11

Двустишие Минамото построено на тонкой игре слов: название замка, принадлежавшего Абэ, и слово «одежда» звучат одинаково: «коромо», и так же одинаково звучат слова «основа» и «замок». Но и ответ Абэ полон тонкого лиризма. Пораженный Минамото отпустил вражеского полководца. Абэ Садато погиб позже, в битве у крепости Курия.

12

Ваканоура — дословно «берег песен», местность в современной префектуре Вакаяма.

13

Место, где был казнен Мицутика, называлось Укисимагахара — «Равнина плывущего острова».

14

Желтый Источник — в китайской картине мира страна мертвых.

15

Битва между армиями Северной и Южной династий в 1348 году. Закончилась поражением армии Южной династии во главе с Кусуноки.

16

Лук из катальпы (адзуса юми) — традиционная поэтическая формулировка, связанная с символикой весны и любви. Будучи незнатным, Кусуноки буквализирует эту метафору, соединяя «лук из катальпы» не с любовью и весной, а с символикой «домов лука и стрел» — воинских семейств.

17

Гора, по буддийским преданиям, находящаяся в центре мира. Япония, Индия и Китай, согласно буддийской космологии, находятся к югу от этой горы.

18

Кидо — Сютан Ци-ю, дзэнский наставник, которого Иккю считал своим духовным отцом.

19

Фамилия Исикава означает «каменистая река».

20

Эту строчку — «нани ва но кото мо» — можно прочесть также «и Нанива». В Осака (старинное название — Нанива) находилась резиденция Тоётоми.

21

Тоётоми Хидэёси, достигнув высокого ранга, сменил свое простое имя на более аристократическое — Хасиба Тидзукэн.

22

Канто — восточный регион Японии.

23

Аллюзия на даосский трактат «Ле-цзы».

24

В японском языке «слово» («котоба») состоит из частей «речь» и «лист». «Травяным письмом» называли скоропись. Роса, выпадающая поутру, — традиционный символ бренности человеческой жизни.

25

Буддийская «пятерица стихий», отличная от традиционной пятерицы «у-син»: дерево, огонь, вода, металл, земля.

26

Изголовье из трав — традиционный поэтический образ ночлега в пути. Буддийское мировоззрение представляет жизнь как странствие.

27

Роса — традиционный символ бренности земной жизни. «Разорвать низку» — расстаться с жизнью.

28

Автор привязывает число «47+Будда Амида» к числу обетов, принесенных Буддой Амида с тем, чтобы всех спасти — их как раз 48.

29

В этом стихотворении автор противопоставляет буддийский принцип «пустоты» и иллюзорности бытия конфуцианскому принципу «пожертвовать собой во имя справедливости» («бросить тело, долг исполнить»). Он совершает самоубийство не потому, что этого требует суд, а потому что для него нет разницы между жизнью и смертью.

30

Традиционная японская закуска — тонко нарезанная сырая рыба.

31

Яд рыбы фугу (иглобрюха) смертоносен, но при правильной обработке мясо иглобрюха дает легкий наркотизирующий эффект и считается при этом необычайно вкусным.

32

Ставка сёгуна.

33

Эта строчка из несложенного предсмертного стиха нуждается в пояснении. Слово «осимаи», означающее «конец делу», записывается знаками «почтенный», «служба» и «танец». Кацу был известен своим ироническим отношением к жизни и, вполне возможно, даже не собирался продолжать стих — в одном этом слове было достаточно смыслов.

34

Старинное название — Эдзо.

35

В оригинале речь идет о другом оружии — нагината (род алебарды).

Content

Ольга Александровна Чигиринская
Предсмертные стихи самураев

От переводчика

Предсмертные стихи

Примечания