Сергей Городецкий

Избранные произведения. Том 2

Сады Семирамиды

Роман

Один из тысяч

Осенью 1916 года в пограничное с Турцией селение Игдырь ворвалась двуколка, запряженная загнанной лошадью, прогремела несколько десятков сажен по единственной замощенной улице и, подняв столб пыли, погрузилась в песок перед одноэтажным длинным зданием для приезжающих.

Пахчан выскочил из двуколки, взбросил на плечо хурджины[1], отдал приготовленные деньги вознице и, ринувшись в дверь, столкнулся с ленивым и сонным толстяком, загородившим ему дорогу.

— Номеров нет! — едва поднимая веки и пуская клубы дыма из маленького деревенского наргилэ[2], сказал толстяк.

— Не надо мне номера! Лошадь мне! Лошадь! — крикнул Пахчан и, обтирая своим брезентовым пальто пузо хозяина, протиснулся в дверь. Но, увидев скамейку, грузно опустился на нее, свалив под голову себе хурджины и будто сразу вспомнив, как он устал, как ему трудно было ехать из Тифлиса в прифронтовой толчее, как ему нужно было бы еще полежать в лазарете.

— Ва! — воскликнул хозяин, вынимая мундштук наргилэ из жирных от недавно съеденного плова губ. — Тут жить будешь? Надо лошадь, а сам спать ложишься?

Пахчан, только на секунду погрузившийся в сладкую и густую темноту отдыха — первого после больничной койки, — мгновенно вскочил при слове «лошадь».

— Да! Да! Лошадь! Лошадь! — как бы подхлестывая себя и изгоняя этим усталость, закричал он.

Хозяин привык за год военной суматохи к виду обессилевших от усталости людей и даже научился слегка издеваться над ними, вымещая на них свои хлопоты, которые в его глазах не оправдывались даже крупными барышами.

— Ва-а! — протянул он, — это вагоны бывают и для людей, и для лошадей! Здесь гостиница. Только для людей. Лошадей не держим.

— Где же мне взять лошадь? — с отчаяньем спросил Пахчан.

Хозяин приподнял еще чуть выше жирные веки. Куда торопится человек?

— Ты военный? На этапе дадут.

— Я не военный.

— Тогда купить надо. Куда ехать?

— В Ван. Сегодня же. Сейчас! Где купить? Где?

Хозяин высунулся в дверь, посмотрел на небо, все как будто из голубого цельного стекла, вернулся к Пахчану и, взяв его под руку, чтобы поскорее выпроводить, сказал:

— Еще рано. Когда стемнеет, иди на полигон. Казачья сотня уезжает домой. Лошадей продает. Брак! При свете нельзя продавать. Там купишь!

Снова вскинув хурджины на плечо, Пахчан пошел на базар, чтобы там, в чайхане, дождаться, пока начнет темнеть. Выехать он решил сегодня же.

Улицы Игдыря запрудили толпы хлопотливых, озабоченных солдат, возвращавшихся с фронта и успевших напиться, как только ступили на порог родины, безудержно веселых казаков, пьянствовавших не первый день от радости, что едут домой.

Желто-зеленые пирамиды спелых осенних дынь вздымались над землей, и тягучий приторный запах их смешивался с едким запахом свежей кожи. Теплый, медленный ветер нес с собой аромат горячей пшеницы с лавашей, развешанных на веревке в дверях пура[3]. Совсем низко на земле, на пыльных клочьях мешковины белели маленькие пирамидки припудренного пылью солдатского сахара. Товар, продавцы, покупатели, арбы с задранными оглоблями и лавки с раскрытыми настежь ставнями, весь Игдырь, все это серое месиво людей, домишек, деревьев и низкого кизякового дыма показалось бы кучкой мусора, если б кто-нибудь поднял голову и увидел бы неправдоподобно высокую, правильную пирамиду Арарата с его сахарно-белой головой, шершаво-зеленой грудью и кирпично-рыжим подножием.

Пахчан взмахнул глазами на знакомый с детства конус великана и досадливо перевел их на дверь чайханы: бесконечный день сиял на челе Арарата, как будто никогда и не будет вечера. А Пахчану больше всего было сейчас нужно, чтобы скорей наступил вечер, когда можно будет купить лошадь. Слова короткой телеграммы, вытолкнувшие его из лазарета на эту базарную площадь, ни на минуту не переставали толкать его все дальше, туда, за Арарат, к Ванскому озеру. Он задержался взглядом на двери чайханы и, стремительно работая локтями, прошел туда сквозь толпу.

Это была обычная, низкая, без окон чайхана, застланная циновками, с лавками по стенам и двумя огромными самоварами на стойке. Перс задумчиво тянул тютюн[4] из длинного чубука, два казака, обнявшись, дремали над остывшим чаем, красневшим в стаканчиках, как засохшая кровь. Легкий угар, запах тютюна и еще чего-то носились в воздухе.

Пахчан сел за столик. Взгляд его упал на неубранную еще розовую фаянсовую тарелку с жемчужинами недоеденного плова. Кто-то недавно отсюда ушел. Росинки масла сверкали на рисовых зернах, отражая золотой свет лампы. Рядом с тарелкой лежал темно-голубой шелковый кисет с ярко-рыжим табаком в расстегнутом рту.

— Эй, хозяин! — позвал Пахчан, показывая на кисет.

— Табак забыл! — воскликнул, подбегая, хозяин с таким ужасом, как будто ушедший гость забыл на столе свое сердце. Осторожно, чтобы не рассыпать табак, взял кисет, затянул и отнес за стойку. Потом вернулся и унес тарелку, высоко поднимая ее. Рисовые жемчужины поплыли от Пахчана и, сверкнув в последний раз под лампой, бултыхнулись вместе с тарелкой в лохань, полную липкой, мутной воды.

— На ходу спит! — усмехнулся Пахчан, глядя на хозяина. — Как здесь все медленно!

В рамке открытой двери базар дымился солнечным светом.

Пахчану хотелось схватить солнце за желтые косы лучей и пригнуть его к Арарату, чтобы скорей купить лошадь, вскочить на нее и гнаться по белой дороге к Вану. Свисавшая с потолка желтая дыня лампы несколько успокаивала его, напоминая, что вечер будет.

Хозяин не спеша поставил перед ним подносик с чаем и куском рыхлого кукурузного бисквита. Пахчан проглотил обжигающий чай. Ему показалось, что он чем-то пахнет.

— Чем это пахнет здесь?

Пахчан потянул воздух, и губы его, искривленные недавно зажившей раной, обнажили десны: доктора в лазарете предупредили Пахчана, что его улыбка теперь всегда будет неприятной, что, впрочем, совершенно не беспокоило его — при ежеминутно убегающем вбок левом глазе на выкорчеванном оспой лице.

Пахчан узнал сладковатый, въедливый, липнущий к легким, запах терьяка.

— Это убьет время! — решил он и, поманив хозяина, прошептал ему что-то на ухо.

Хозяин закивал головой и, отпахнув ковер от стены, пропустил его в маленькую, душную комнату с двумя сдвинутыми тахтами посредине. Задыхающаяся лампа была немногим ярче угольев на небольшой жаровне, стоявшей в углу. Пахчан сел на тахту.

— Умеешь? — спросил хозяин, подавая ему трубку.

Пахчан молча кивнул головой и взял в руки чубук с костяным наконечником для губ с одной стороны и небольшим глиняным, пустым внутри шаром с другой. На шаре было маленькое отверстие, к которому хозяин уже прилепил размятый пальцами коричневый комочек терьяка. Пахчан прочистил отверстие иголкой, привинченной к чубуку, пока хозяин выбирал легкими цепкими щипцами уголек на мангале. Увидев, что гость не новичок в этом деле, хозяин на цыпочках удалился из комнаты. Пахчан поднес щипцы с угольком к терьяку не слишком близко, чтобы не поджечь его, и, как только терьяк вспузырился и закипел, вдохнул горячий, пахнущий разгоревшимися на солнце цветами мака, дым.

Пахчан курил терьяк редко, но хорошо знал его успокаивающее и погружающее в грезы действие.

Первая же трубка погасила его тревогу и чувство времени. Пахчан отломил новый кусочек терьяка, размял и прилепил к трубке. Уголек в щипцах погас. Пришлось встать и взять в мангале новый. Ленивая истома уже стягивала мускулы ног.

— Действует! — подумал Пахчан, ложась на тахту. — Как скоро! Это оттого, что я не ел. Надо бы съесть плов.

Розовая тарелка с жемчужинами риса поплыла перед глазами. Желтая лампа вспыхнула весенним золотым солнцем. Бело-розовые жемчужины повисли в воздухе бесчисленными лепестками распускающихся цветов плодового сада. Какой сияющий сад! И как он знаком!

Да, да, Пахчан узнал его: это его сад возле их дома, там в Ване, посаженный дедом и выхоженный отцом. Отец огромного роста, и ему ничего не стоит сорвать цветы с верхней ветки и, нагнувшись к земле, передать их маленькому Пахчану.

— На, косоглазый! — говорит отец, подавая ветку. — Вот и пропал из-за тебя десяток абрикосов!

И он подымает Пахчана высоко на руки и всовывает его голову в самую гущу цветов. Цветы качаются и щекочут щеки, смугло-розовые, еще не изрытые оспой. Пахчан смеется и хватает цветы ручонками, обрывая лепестки, но цветов так много, что их невозможно оборвать. Пахчан злится и начинает плакать. Отец спускает его на землю возле веселого арыка, с хлопотливым журчаньем пробегающего мимо, чтобы напоить корни деревьев. Пахчан с отцом идут к дому. Навстречу им выходит совсем еще маленькая Шамирам.

— Шамирам, Шамирам! Сестра моя!

Трубка выпадает из рук Пахчана.

От стука ее он приходит в себя и обводит глазами комнатку. Никакого сада нет. Лепестки цветов съеживаются и опять становятся зернами риса на розовой тарелке. Мутная, липкая вода заливает их и, набухая, вылезает из лохани. Это не вода! Это бурый дым. Дом горит, и цветущий сад высыхает в горячем дыму. Голые ветки, и пламя бросается на них из почерневшего дома. Пахчан вскакивает с тахты, делает несколько неверных шагов. Лампа коптит, выбрасывая струйку огня из черного стекла.

— Хозяин! Хозяин! — кричит Пахчан, не в силах поднять руки к фитилю.

Круглая голова хозяина с внимательными глазами показывается в дверях. Он входит и прикручивает фитиль. Он приносит Пахчану стаканчик чаю. Какой он огромный, этот хозяин! Его тело занимает всю комнатенку. Комнатенка кажется тесной ямой, когда он в ней. Поскорей бы вышел.

— Не надо! Не надо! — говорит Пахчан, когда хозяин начинает заправлять ему новую трубку. — Я сам!

Которая это трубка? Третья или четвертая? Хозяин вышел, а комнатенка не перестает казаться тесной ямой. Стены сближаются, пятна сырости на них расползаются, ее наполняет смрад. Пахчан опускает голову с тахты, и ему кажется, что пол уходит вниз. Да, это яма. Тяжелый дух идет из ямы. Она полна трупов. И среди них труп отца. Пахчан это знает. Отец был в дружине, попавшей в засаду к курдам. Никто не ушел. Но бились так, что по лицам, залитым кровью, никого нельзя было узнать. Все же Пахчан знает, что он найдет отца. Отец был на голову выше самых высоких жителей Вана. Да вот его спина! Рука Пахчана скользит по грязному ковру. Трудно поднять отца, но он выволакивает его из ямы, он обмывает его лицо соленой водой Ванского озера, он роет могилу, он его хоронит на этом безмятежном берегу голубого озера, шепча слова проклятия и мести. Темно-голубые шелковые волны выбрасывают рыжий, табачного цвета песок на берег.

Тихое, тихое озеро. Могила армянских женщин и детей, юношей и стариков из Вана.

Когда отца Пахчана и всех, кто был вооружен, перебили, толпа беззащитных армян в триста три человека кнутами и прикладами была загнана в это тихое озеро.

Тихое, тихое озеро. Могила женщин и детей…

Синева наплывает на Пахчана, и ноги его тонут в рыжем песке. Шатаясь, он встает. Лампа погасла. Стрелка света из-под ковра показывает ему путь. Он выходит в первую комнату. За входной дверью, на улице, от базарных фонариков до звезд разлита оливковая синева вечера. «Вечер! Можно покупать лошадь!» — эта мысль протрезвляет Пахчана. Он расплачивается с хозяином, который разговаривает с седым человеком. У седого человека темно-голубой кисет в руках.

— Гурген! — кричит Пахчан, хватая за руки седого человека. — Ты здесь? Давно?

Изумленные глаза в сморщенных веках поднимаются на него.

— С первыми пришел. Идут, идут, все идут сюда.

— Шамирам, где Шамирам? Ты ничего не слышал про нее?

— Арменак ее видел, был здесь. Больной Арменак.

— Когда был?

— Вчера. Купил лошадь, навстречу народу поехал. Мало нас осталось. Нет Вана. Обугленные камни на месте Вана. Все сюда идут.

Старик говорил глухим голосом, словно не понимая смысла своих слов. В одной руке он держал кисет, другой засовывал куски лаваша в рот, не замечая, что уже давно сыт.

Пахчан больше не слушал его. Он выбежал на базар, схватил за руку первого попавшегося казака и затормошил его.

— Где полигон? Где лошадей продают? Мне лошадь нужна, сильная лошадь.

Рыжебородый гигант, повисая на Пахчане и чуть не сваливая его с ног, завопил:

— Друг ты мой сердечный! Тебе лошадь? Да я тебе такую лошадь добуду — на край света в трое суток доедешь! У нас что хочешь есть, разлюбезный ты человек. Я тебе и лошадь, и вино, и бабу… Для хорошего человека почему не постараться? Где это тебе глаз выворотило? Дай я тебя поцелую, несчастный ты мой!

Нагнувшись для поцелуя, он вдруг осекся, выпрямился и заговорил деловитым шепотом:

— Только уговор — магарыч вперед! Нет, шалишь! Казака не проведешь! Может, ты шаромыга какой? Тогда и лошади тебе не будет. Сиди, где сидел. Никуда не поедешь!

— Бери деньги, веди к лошадям! — крикнул Пахчан.

— Ты вправду? Я ж говорю, что ты разлюбезный человек. А что кривой, это ничего! Бабы не на глаза глядят! Идем, идем!

Он поволок Пахчана в переулок, скрылся за воротами и вышел с небольшим бочонком кишмишовки.

— Плати!

— Скорей, на полигон! — торопил Пахчан, отсчитывая деньги в чьи-то мокрые ладони.

— Тут рукой подать! — зашевелился казак, обеими руками прижимая бочонок к животу, — Вот она, тепленькая! И до чего вкус у нее противный после нашей! А пьем! Ничего не поделаешь! Домой едем!

Темнота умыла улицу. Сияющий Арарат остался позади. Поле пахло полынью. Звездное небо низко прижимало Пахчана к земле. Подымались по косогору. Внезапно из лощины в облаке легкого зарева выплеснулись пьяные песни, прорезаемые ржанием. Еще несколько шагов вниз, и в ночной черноте заметались искры и клочья костра, замелькали фигуры. Пахчан вошел в открытые ворота и по развороченной копытами земле пробрался вслед за казаком к шалашу.

— Вот ему лошадь! — сказал казак, вталкивая его в шалаш.

Шалаш освещался маленькой керосиновой лампой. В круге ее света валялись персидские стаканчики и бутылки. Над ними, обхватив колени руками, сидел тяжелый, словно вытесанный из дерева идол, казак. Мрачно и недоверчиво взглянул он на Пахчана.

— Лошадь? А ты кто?

— Вот! — ответил за Пахчана приведший его казак, ловко ставя на землянистый пол бочонок кишмишовки.

Маска идола прояснилась. На ней обнаружились два удивительно голубых глаза, с дружеским любопытством уставившихся на Пахчана.

— Лошадь? Это можно.

— Сильную, выносливую лошадь.

— Ты куда?

— В Ван.

Казак не спеша высыпал как из мешка ворох стружек мелкий мягкий смех.

— Иван из Вана, а он в Ван? — отсмеявшись, спросил он. — Так мы ж ушли оттуда. Сам видишь, лошадей продаем. Там же людей нет. Мертвень да смрад.

— Там сестра моя. В пригороде.

— В пригороде? Пригороды есть, которые целы.

— Мне сейчас надо ехать.

— Ночью?

— Да, поеду ночью.

— Ну, сейчас и дадим лошадь. Вот выпьем, закусим.

Стаканчики блеснули в больших казачьих руках. Один был старательно вытерт полой — для Пахчана. Пахчан отказался.

Ему ответили спокойно:

— Не будешь пить — лошади не будет.

Пробужденная острым запахом кишмишовки, какая-то фигура в углу зашевелилась, и в свете лампы Пахчан увидел испитое, темное лицо, еще не старое, но истертое ветрами лицо бородача с припухшими глазами, вопросительно устремленными на Пахчана.

— На! — отрывисто сказал Пахчан, протягивая свой стакан. Загорелая, грязная, с налипшей землей, но тонкая рука до локтя высунулась из темноты.

Когда казаки несколько ублаготворились кишмишовкой, Пахчана повели выбирать лошадь. Кони стояли у стен в ряд, обмахивая проходящих хвостами.

— Скорей! — торопил Пахчан, — Самую сильную!

— Так ему дать гунтера[5]?

— Гунтера?

Казаки задумались, потом ухмыльнулись.

— Ну что ж, дадим гунтера.

Пахчану вывели огромного, черного, тяжелого коня с мохнатыми ногами. Таскал он, должно быть, пушки по горам.

Надели седло. Пахчан сел, казак стегнул, земля оторвалась от копыт.

Три или четыре круга сделал Пахчан по полигону крупной рысью, и конь ему понравился.

— Купит! — хохотали казаки. — Двести рублей даст.

— А не даст!

— Даст!

— Двести пятьдесят, — объявили Пахчану, когда он, довольный испытанием, вернулся к стойлу.

Не слезая, Пахчан расплатился. Казаки подтянули седло, привязали хурджины, предлагали еще выпить на дорогу и наставляли:

— Ты, как выедешь за ворота, не мешай коню идти. Он приведет тебя к заставе, а там и дорога видна. Конь знает дорогу. Третий раз пойдет в Ван. Счастливо!

Конь уверенно шел по мягкому грунту. Ночь здесь не казалась такой темной. Свежий воздух быстро прогнал опьянение от терьяка и водки, мысль о том, что он уже едет, бодрила Пахчана. Еще раз стал он вдумываться в короткие, но полные страшного смысла слова телеграммы, вытолкнувшие его из тифлисского лазарета.

В телеграмме было всего три слова:

«Уходим Шамирам Саркиса»

Уходим!

Пахчан знал, что это значило. Это значило, что Ван опять эвакуирован. Это значило, что десятки тысяч людей опять, как лава из жерла вулкана, выброшены из города в горы, на дорогу, утоптанную сотнями тысяч, убеленную костьми людей и животных, окутанную облаками пыли. И нечеловеческого горя. Это значило, что число нескольких десятков тысяч, оставшихся в живых, станет еще меньше. Это, наконец, значило, что Пахчан встретит народ свой в пути. Он на память знал все остановки и расстояния этой братской могилы турецких армян и стал высчитывать, где он может встретить уходящих ванцев. Оргов — Кзил-Риза — пятьдесят шесть верст. В Кзил-Ризе обычно ночуют. Он там будет рано утром. Передохнет и — дальше. Тапаризский перевал и Сувалан — сорок пять верст. Будет там завтра к вечеру. Дальше опять придется ехать ночью. Это оттого, что ночью выехал. Надо было подождать утра. Но ждать нельзя было ни минуты. В Бегрикальском ущелье будет на рассвете, и еще останется восемьдесят семь верст до Вана, но там уже в Панзе берег Ванского озера. Сколько успел пройти народ, пока он едет из Тифлиса? Не дальше Сувалана. Там есть надежда что-нибудь узнать о Шамирам, там нужно найти Арменака, приславшего телеграмму:

«Уходим Шамирам Саркиса».

Это значит, что Шамирам осталась у Саркиса. Он живет в Пир-Карибе, не доезжая Вана, на склонах гор, где виноградники. Казаки говорят, что пригороды целы. Пахчану представилось, как он входит в комнату Саркиса с маленькими окнами, за которыми видно безмерное синее озеро в окружении гор с жемчужным Сипаном прямо против окон. Шамирам выходит к нему, живая, молодая, с глазами, сияющими радостью встречи с братом.

А если Саркис ушел вместе с народом?

Надо в Сувалане найти Арменака.

Пахчан не заметил, как проехал первые четырнадцать верст. Во тьме мелькнул и быстро вырос, приветливый огонек Орговского питательного пункта. Заведующий не спал. Он возился с кипятильниками, уже извещенный о том, что народ идет. Пахчан решил на минуту слезть с лошади. Заведующий предлагал ночевать, ужинать, пить чай, посмотреть хозяйство и оборудование. Пахчан жадно проглотил стакан горячей воды с разведенным в ней сладким молоком и по просьбе заведующего записал в книге для посетителей искреннее свое впечатление:

«Гостеприимство поражает своими размерами. Пахчан».

Как искра погас во тьме огонек питательного пункта. Пахчан, согретый молоком и лаской, ехал дальше. Все круче вставал над ним матовый блеск остроконечной громадины Арарата. Не останавливаясь в Карэ, он взял путь прямо на Кзил-Ризу. Его гунтер уверенно шел там, где была ровная дорога. Но на подъемах и спусках иногда вдруг останавливался и, фыркая, наклонял голову и что-то вынюхивал. Пахчан сначала принимал эту повадку за лень, но скоро убедился, что конь делает это из осторожности, и не стал мешать ему. Иногда из пропастей и срывов с правой стороны дороги поднимались душные потоки накаленного за день воздуха. Тогда конь начинал беспокоиться, но Пахчан отпускал поводья, и через минуту они, человек и конь, спаянные вместе, спокойно двигались дальше. Дорога шла на юго-восток. Раньше, чем можно было угадать начало рассвета, тьма перед глазами Пахчана стала раскалываться. Узкая щель рассвета разделила землю и небо, слившихся за ночь. Проступали контуры дальних гор. Щель становилась шире, принимала цвет: из дымно-серого стала смугло-желтой, и вдруг сама расщемилась, как кожа под ножом, выбросив во всю свою длину режущий лимонный свет. Мазок за мазком небо закрашивалось зеленью, поплыли голубые облака тумана по ущельям, и такие же облака тяжело окутали вершину Арарата. Щель зари уже сочилась неистощимой кровью. Утренний ветер врывался в ноздри коня и всадника. Потухшие вулканы вставали на горизонте. Сквозь облака вершина Арарата засверкала, как рубин, расплавленный в золотом вине.

Питательный пункт Кзил-Риза гудел работой: первые колонны беженцев могли подойти уже завтра. Пахчан сам раздобыл себе кипятку и плотно закусил из своих запасов. Тело требовало отдыха и сна, но он не больше часа дал себе полежать на бурке. Медленный подъем на Тапаризский перевал гунтер брал рассчитанным, тяжелым шагом. Пахчан часто ловил себя на том, что он спит на лошади. Весь этот жаркий день он проехал в полудреме, без мыслей и порывов, очнувшись только к сумеркам, вблизи Сувалана.

По бесконечным извилинам спускаясь в ущелье, гунтер измучил Пахчана ежеминутными остановками, фырканьем и раздумьем.

Уход

Они двигались сплошной массой людей и животных, они шли, они ползли, как застывающая и не желающая застыть лава, и с каждым днем движение их становилось все медленней, после каждой новой ночевки все трудней было подниматься, чтоб идти дальше. Все мучительней был им каждый шаг, удалявший их от разоренной родины. Гонимые страхом, они сравнительно быстро прошли Бегрикальское ущелье, где можно было ожидать нападения, но после первой же ночевки на плоскогорье пошли тише, тысячами голов оборачиваясь назад, чтобы бросить последний прощальный взгляд на узкую долину, в глубине которой ненадолго просияла снежная вершина Сипана, старого сторожа Ванского озера. Тысячи загорелых на солнце и огрубелых на мотыгах рук поднялись в воздух, тысячи старушечьих и девичьих губ высунулись из-под киткалов, чтоб послать и прошептать последний привет Сипану за минуту до того, как он скроется из глаз.

Дорога стала шире — людская лава выплеснулась далеко вправо, на истоптанные еще в прошлом году пашни. Слева на много верст протянулась застывшая черная лава вулканов, огненной рекой вытекшая когда-то из молчаливых теперь Хори и Тандурека, контуры которых — острый, настороженный у первого и уютный, разлапый, как жерло тондыра[6], у второго — вырезались на безоблачной синеве вдали за разливом лавы.

Стало жарко. Голодные волы все медленней тащили перегруженные женщинами и детьми фургоны. Лошади, быки и коровы задыхались под навьюченными на них разноцветными одеялами и медной посудой. Пузатые хазаны для плова сверкали на солнце и перезвякивались с высокими гюгюлями. Дети, зачастую сидевшие поверх одеял и посуды, просили отцов снять их и бежали в пыли, подымаемой бесчисленными копытами животных и ногами людей. Неумолчный, жалобный говор низкой тучей висел над этим уходящим народом.

Отцы и старшие сыновья, в лохматых бараньих жилетах, в истрепанных широченных шароварах, в нахлобученных папахах, с длинными трубками в левой руке и кнутом или короткой палкой в правой, шли впереди своих волов, тащивших все, что осталось от нажитого за долгие годы имущества. Не было ни одного семейства, в котором не насчитывалось бы несколько убитых. Часто вместо отца впереди вола шел десятилетний мальчик, оставшийся старшим мужчиной в своей семье. Так же, как старшие, он хмурил брови, покрикивал на вола и тянул горький табак из отцовской трубки. Часто вместо мужчины впереди семьи шла седая старуха, потому что мужчины были все убиты.

В свете ослепительного горного солнца пестрые головные уборы женщин, полосатые, красные и синие юбки, рыжая шерсть мужских жилетов и синева домотканых шаровар, белые, золотистые и черные спины быков и коров, блеск медной посуды и разноцветное тряпье одеял в облаке мелкой известняковой пыли — все это сверкало и пестрило на фоне голых, безлесных каменных скал и пустой голубизны безоблачного неба.

Это был уже второй уход.

Когда уходили в первый раз, после невероятной борьбы из-за каждой изгороди, из-за каждого окна, из-за угла каждого дома, шли с отчаяньем, не таким мертвым, с надеждой, не такой зыбкой, с силой, почти еще нетронутой. Верили, что казачьи сотни, заняв Ван, дадут народу возможность вернуться домой и восстановить свои хозяйства. И действительно, потеряв десятки тысяч в стычках, в беженстве, в тяжелом пути, ванский народ вернулся домой и в обугленных домах с неистощимым упорством начал строиться, копить запасы, сеять на полях хлеб, проводить в сады арыки, любить и рожать. Но это была только кратковременная вспышка жизни. Две-три сотни сумасшедших в своей смелости казаков не могли удержать Ван от вихря руководимых немцами турецких войск. И внезапно народ узнал, что он беззащитен и что опять нужно уходить.

Когда уходили в первый раз, можно было собраться, было время для того, чтобы напечь лепешек, подкормить скот, починить одежду. Теперь нужно было уходить сразу.

Когда уходили в первый раз, многие думали, что в русской Армении готова помощь, что там есть дома и хлеб. Но в пределах русской Армении хозяйничали дашнаки. Они не подготовили помощи. Весь дошедший до этих пределов народ превратился в тысячеголового, изъеденного вшами и истощенного голодом нищего. И тогда раскололся народ надвое, как сухой орех. Половина ушла в русскую Армению, через перевал к Севанскому озеру, к Эривани, чтобы там рассосаться по окраинам, разметаться таборами и по одному вплавляться на работу только за харчи в пур, к жестянщикам, столярам и кожевникам — ванский народ издавна славился своим искусством и любовью к ремеслам. Другая половина, не в силах оторваться от пределов родины, бедствовала вокруг Игдыря, как бы боясь потерять из виду Арарат, в трех переходах от которого лежала их родина. И теперь все знали, что впереди только нищенство и болезни, и никто уже не верил, что хватит сил вернуться назад, к своим домам и садам. Теперь шли, как на смерть.

И оттого каждое дерево там, в Ване, от которого остался только почернелый ствол, каждый камень в основании дома, обугленный огнем, каждая давно высохшая извилина арыка казались оторванной частью собственного тела. Развалины домов, остовы садов тянули к себе назад, в Ван и тормозили, как цепи, ноги идущих.

В хвосте людского потока, в обвешанном тряпками фургоне, на охапке соломы лежала Шамирам. Старуха руками, похожими на ветки старого миндаля, часто поила ее мутной и теплой водой из маленького кувшина. Это был сборный фургон. Остатки нескольких семейств поместились в нем. Тут не было родных — роднило только горе. Черноглазые, глазастые дети, еще не понимая, что они лишились отцов и матерей, занимали большую часть фургона. Старик с перевязанной головой уже третий день шептал одно и то же: что он не хочет умирать в пути, что он умоляет, если только в людях осталась капля жалости, спустить его на землю, положить его на землю — на земле он хочет умереть. Нестарая женщина с растрепанными волосами быстро-быстро перебирала четки и время от времени начинала кричать отчаянным голосом:

— Акопа не убивайте! Он самый маленький!

— Шамирам! Шамирам! — шептала старуха. — Ну, открой же глазки! Ну, покажи же свои глазки солнцу! Ведь оно соскучилось по твоим глазкам! Ведь они у тебя круглые, как спелая вишня. Такие ж глаза были у твоей матери. Ну выгляни же на солнышко! Тогда твои щеки не будут такими бледными! Ну скажи хоть одно слово! Сколько дней ты уже молчишь! Расскажи, что с тобой случилось! Ведь я знала твою мать еще совсем маленькой! Ведь вы все родились на моих глазах! Ведь я всех твоих братьев и сестер хоронила своими руками. Одна ты осталась из всего рода Пахчанов. Ну открой же глазки!

— Не надо в колодец! — чуть слышно простонала Шамирам.

— Что ты говоришь? Какой колодец? — старуха нагнулась еще ниже к ней.

— Я из колодца ее вытащил, — глухо подтвердил старик. — Турки забивали народ в колодцы. Полон мертвых колодец. Живыми набили его, да в колодце не проживешь! Сверху она сидела. И как пролезла! Щель-то узенькая!

— Не надо в колодец! — опять застонала Шамирам. — Не надо в колодец!

Слезы хлынули из ее глаз, она стала всхлипывать, как ребенок, и вдруг, съежившись в комок, заскрежетала зубами и стала отбиваться от старухи, тщетно пытавшейся ее обнять и успокоить.

— Шамирам! Шамирам! Сердце мое! Что ж это сделали с тобой! — причитала над ней старуха, укладывая ее на соломе. — Да расскажи ты, из какого колодца ее вытащил? Где это было? — набросилась она на старика.

Но тот уже снова отдался своей мысли — умереть, лежа на земле и, уставившись бесцветными, невидящими глазами в старуху, лепетал:

— Спустите же меня на землю! Спустите! Неужели в людях нет ни капли жалости?

Тогда старуха, сбив с себя головной убор, запустила в седые волосы одеревенелые, как ветки старых миндалей, пальцы и, рванув свою голову вниз, завыла протяжным волчьим воем, без слов, без мысли, без надежды.

Услышав ее вой, крупный белоголовый вол поднял морду и замычал, давая знать, что он тоже страдает, что он устал, голоден и хочет отдохнуть. Соседние волы, быки и коровы тотчас ответили ему сочувственным мычаньем. Молодой строптивый бычок где-то впереди, широко расставив ноги, упер голову в землю и остановился. Но останавливаться было нельзя, потому что этот переход был самым длинным, и до ночевки в Сувалане оставалось еще много верст.

Коротконогий, коренастый человек, в шапке спутанных черных волос, осыпал быка ударами палки, перемежая их самыми нежными словами, которые приходили ему на ум:

— Да ну, сыночек! Да ну, атласный мой! Да ну, цветочек! Ну иди же!

Бычок посмотрел на хозяина прекрасным, ясным, как небо, глазом и, мотнув головой, согласился идти дальше.

Хозяин его, Вагаршак, дал ему еще несколько легких ударов и вспрыгнул на арбу, отпахнув полотняную занавеску.

Оттого, что заботливо прикрепленные занавески были из белой холстины, внутри арбы уютно разливался смягченный холстом солнечный свет. Похоже было на лазаретную комнату. К этому и стремился Вагаршак, несмотря на всю торопливость отъезда успевший устроить арбу так, как ему хотелось, для своей сестры Анаид. Он взял ее прямо из лазарета, где она провела последние два месяца и где было так светло и чисто среди недавно выбеленных стен.

Она была беременна, Анаид, сестра Вагаршака. В ее узких, как косточка финика, глазах светилось любопытство и пробегал испуг. Природа уже учила ее бережно относиться к своему телу, и она, лежа на уже успевшем запылиться холсте, укладывала свои маленькие ноги так, чтоб было удобно зародышу, с самой весны развивавшему в ней свою жизнь. Смуглые ручонки она часто прикладывала к детским своим грудям, которые набухали с такой странной, никогда не испытанной болью. Потребность покоя, неподвижность ленивой неги — это было главное, что она чувствовала теперь. Розовый свет солнца подчеркивал рыжеватый загар материнства на ее щеках. Пухлые губы запеклись от истомы, не покидавшей ее тело. Арба качалась, как люлька, и убаюкивала ее. Она начинала дремать, крепко смыкая длинные и черные ресницы, и вся погружалась в полусон, в котором слышнее была двойная жизнь ее тела, пока арба, круто поворачивая на спуске или натыкаясь на камень, не давала резкого толчка. Тогда Анаид подымала испуганные глаза на брата, как бы ища у него защиты, и хваталась за живот.

— Лежи, лежи спокойно! — успокаивал ее Вагаршак. — Это камень, простой камень. После Сувалана дорога пойдет лучше.

Он гладил ей волосы и, не зная, как выразить свою ласку, так крепко сжимал ей руку, что она вскрикивала от боли.

Анаид улыбалась ему, и опять туго сплетенные ресницы, как две черные, запекшиеся раны, лежали на ее лице.

Вагаршак долго смотрел на нее, и по мере того, как она засыпала, выражение нежности в его глазах сменялось тревогой и ужасом. От судьбы Анаид его мысль перебегала к оставшемуся уже далеко позади разоренному дому и высохшему саду, и тотчас молодой его упорный мозг начинал работать, прикидывать количество материала, необходимого для восстановления дома, его стоимость и время, нужное для ремонта. У него начинали ныть мускулы, требующие работы, ему становилось жарко под холстиной арбы, он соскакивал на землю, подстегивал вола, все еще высчитывая и соображая, но здесь в этом море голов человечьих, бычьих и лошадиных, в этом половодье слез, в этой реке, потерявшей свои берега, ни считать, ни думать о хозяйстве было невозможно. Волна отчаянья захлестывала Вагаршака, и он спешил опять залезть в арбу, под защиту своих пронизанных солнцем холстов, в которых каждая нитка набухала розовым светом, как жилы кровью в теле Вагаршака.

Несмотря на голод и горе, он чувствовал в себе неукротимую жажду жизни. По сильной его спине под меховой жилеткой катились капли пота, который, высыхая, давал приятное ощущение прохлады. Опуская веки на глаза в дремоте, навеваемой зноем, он видел свою темно-алую кровь. Это она стучала так ровно и громко в его сердце и, забегая в мозг, пробуждала в нем певучее и сладкое имя Шамирам.

— Шамирам! Шамирам! — помимо воли двигались мускулы его полнокровных губ, чтоб беззвучно произнести это имя. — Где она?

Вагаршак знал, что она здесь, в этой многотысячной реке людей и животных. Но напрасно обходил он на ночевках костры и заглядывал, нарушая обычай, в арбы, где спали женщины. Разве можно найти кольцо, заброшенное в волны Ванского моря? Разве можно найти пчелу в лепестках цветущего сада?

Как пчела в цветы ушла она в свой сад в последний раз, когда они встретились. Сады их смыкались, разделенные низким, колючим кустарником, без калитки. Они стояли, Вагаршак и Шамирам, над плетнем, крепко взявшись за руки, и Вагаршак не чувствовал, как острые колючки впивались ему в ладонь, когда он перегнулся через плетень, чтобы поймать ускользающие губы Шамирам своими едва опушенными черным пухом губами. Все было решено у них, и она ушла к своему дому. Тогда еще не было войны, и Вагаршак уходил со свиданья, полный планов и надежд, и, роняя густые, темные капли крови с оцарапанной ладони на землю, не жалел этой крови. Тогда никто не знал, что наступает время, когда армянский народ изойдет кровью и слезами.

Защищая город, Вагаршак дрался в отряде самых смелых дружинников и не раз уходил в горы, к Востану, чтоб охранять подступы к Вану. Там он был, когда город погиб, обойденный с севера и запада. В числе немногих он остался в разоренном Ване, когда народ в первый раз уходил из него. Защищая Ван, он защищал и свое будущее счастье.

Но маленькое его счастье пропало в океане народного горя, как камень, брошенный в Ванское море.

Шамирам, Шамирам! Как найти ее в этом потоке?

Тяжелый зной, крупными клочьями света падавший на эти толпы людей, к вечеру стал ослабевать. В тесных рядах изредка вспыхивала песня, порождаемая желанием преодолеть отчаянье. Мерный шаг людей, торопящихся к ночи прийти на место ночлега, несмотря на усталость, стал быстрей. Чаще раздавались крики, обращенные к животным, легко понимающим голоса хозяев, и утомленные быки, лошади и коровы, наклоняя головы, как их хозяева, старались идти побыстрее.

Таяли в сумерках контуры фигур людей и животных, теснее смыкались ряды, растворялись в темноте звуки, вся масса сжималась в растянутый на несколько верст отросток мирового человечества, стиснутый краями этой дороги и дороги, по которой шло брошенное в войну все человечество.

Истерзанное звездами черное небо медленно двигало свои язвы над уходящим народом.

Много часов прошло прежде, чем перед первыми рядами на дне лощины вспыхнули огни.

Сувалан!

Передние остановились. Движущаяся сзади толпа постепенно вжималась в передних, уплотняясь до тесноты, смешивая головы людей и животных.

— Сувалан! Сувалан! Сувалан! — понеслось по рядам вместе со вздохами предвкушаемой радости отдыха.

Уже передние ступили на спуск, когда это слово «Сувалан» донеслось до самых задних. И немедленно там, в хвосте, движение ускорилось. Сзади были самые усталые, самые беспомощные. Надежда на отдых, как взрыв ракеты, толкнула их вперед. Они рванулись, надавили, поддали. Их толчок, нарастая, передавался дальше и дальше до самых передних. Самые передние уже заполнили спуск дороги к Сувалану. Так как дорога в извилинах спуска была уже и так как ни люди, ни животные, жаждавшие отдыха, не могли затормозить своего движения, под натиском идущих сверху стиснутый на дороге поток вздыбился, выталкивая из себя повозки, фургоны, людей и животных. С верхних колен на нижние, кувыркаясь, повалились повозки, люди и животные. Дикий крик распорол безучастный воздух.

— Курды! — крикнул кто-то, и, как волны от брошенного в воду камня, паника распространилась по верхним рядам.

Весь персонал питательного пункта в Сувалане выбежал на дорогу. Наверху уже раздавались выстрелы.

Пахчан, только что успевший задать корм своему гунтеру и расположившийся поужинать, выбежал из палатки. Сверху, с почти отвесной горы, изрезанной извилинами дороги, на него несся грохот криков отчаянья. Он бросился в гору наперерез извилинам дороги. На первом же колене остановился, втиснулся в людской поток и, схватив за шиворот какого-то обезумевшего старика, понукавшего корову, на которой он сидел, осыпал его градом ругательств.

Втискиваясь в толпу, отстраняя от себя испуганные морды волов, он поднялся на следующее колено. На третьем колене ему удалось удержать движение вниз. Он лез выше, перерезая извилины дороги, ругаясь и крича. Мысль о том, что он должен найти Шамирам, должен найти Арменака, погасла в его воспаленном мозгу. Остановить движение, которое может погубить много людей, — вот что волновало его. Он уже был на верхнем колене дороги, когда опомнился и осмотрелся. Паника утихла. Движение остановилось. Сгрудившиеся на извилинах дороги медленно сползли вниз. Еще медленней и ленивей трогались за ними верхние.

Совершенно обессиленный, Пахчан повалился на траву у дороги и, не столько видя, сколько слыша, пропускал мимо себя человеческий поток.

— Просто пробка! Больше ничего! Откуда тут взяться курдам? — услышал он голос из темноты.

— Арменак! — неистово закричал Пахчан.

Через минуту они обнимались и зажигали спички, чтоб закурить. Пахчану показалось, что у Арменака слишком горячее дыхание и слишком блестят глаза.

«Выпил!» — подумал Пахчан.

Арменак, отвечая на вопрос Пахчана о Шамирам, говорил быстро, отрывисто, не заканчивая фраз.

— Шамирам у Саркиса… Я тебе телеграфировал из Вана… У военного телеграфиста длинная, длинная папироса. Военный телеграфист… Саркис в своем винограднике… Ну откуда же курды? Парон Костя поехал… Новый маузер… Почему папироса… Шамирам не хотела… Не говорит… А где твоя лошадь?

— Внизу.

— Ну, ты с ума сошел! Он наверху! А лошадь внизу!

Арменак захохотал и, не выпуская узды своей лошади, потащил Пахчана прямо вниз, мимо дороги, к обрыву.

— Тут я знаю тропинку! — раздался его голос снизу.

Пахчан спустился за ним. Никакой тропинки не было. Обрывистыми уступами гора рвалась вниз. Прыгая с камня на камень, цепляясь руками за выступы, ежеминутно теряя из виду Арменака, слыша только его крики, Пахчан спускался за ним, боясь потерять его из виду.

— Шамирам тебе письмо написала, — неслось снизу.

Арменак спускался гораздо быстрей, чем Пахчан. Что-то давало ему непонятную уверенность в скачках и прыжках, которой не было у Пахчана. Темнота загустела, и небо ушло.

— Где письмо? — кричал Пахчан, срываясь вниз.

— У меня лошадь трусливая, — раздавалось в ответ. — Тут великолепный спуск! Ты трус, Пахчан!

— Где письмо? — рискуя сорваться, кричал Пахчан.

— А ведь ты трус, Пахчан! — раздавался снизу хохот.

Этот спуск шел боковым склоном, так что даже огней питательного пункта не было видно.

Но вдруг, когда Пахчан терял последние силы, слева выбрызнула струйка света, и раздался голос Арменака:

— Дорога!

Повиснув на руках, Пахчан спрыгнул на дорогу.

— Где письмо?

— Все дело в том, что на восьмой ноге с левого боку справа у моей лошади соскочила подкова, — сосредоточенно ответил ему Арменак.

— Она письмо тебе передала?

— Если б в Баязет-Арарате был кузнец, ничего бы не стоило закурить подкову, — продолжал серьезно Арменак, — но все дело в том, что Акоп закрыл лавочку. Ты можешь себе представить, мы целый месяц питались пареной тыквой без крупинки соли. А Шамирам очень любит соль, я тебя уверяю! Она говорит…

— Где письмо Шамирам?

— А у меня есть папиросы. Зачем лезть за табаком?

Он галантно вынул коробку «Египетских»:

— Закуривай!

Пахчан, совершенно обессиленный, опустился на край дороги.

— Отдыхать? Нет! Не на такого напал! Закуривай!

Арменак всунул ему в рот папиросу, зажег ее и скомандовал:

— На пункт! Там дают сладкое молоко в табакерке.

Быстрой, широкой походкой, твердо держа своего коня за узду, Арменак зашагал. Пахчан покорно пошел за ним.

Уже горели костры, у кипятильников гудела очередь, и по близлежащим склонам загорелись огни.

Пахчан и Арменак вошли в палатку, набитую людьми.

Над столом, заставленным консервными банками, два офицера спорили между собой:

— Надо сейчас же объявить это! — кричал один.

— Никакой нет надобности, — ответил другой, слизывая с чайной ложки густое, сладкое молоко, — пускай идут на север. Не все ли им равно, где жить.

— Но ведь они могут идти домой! Сувалан почти на полпути. На юг сто одна верста. На север сто сорок две.

Пахчан прислушался. Арменак торопливо стал есть.

— А пускай идут куда хотят. Две недели от Маруськи письма нет.

— Надо объявить.

— Что объявить? — судорожно поймав мысль разговора, вскрикнул Арменак.

— Объявить, что народ может идти обратно. Получено известие, что войска получили подкрепление и возвращаются в Ван. А раз возвращаются войска, может возвращаться и народ. Нет надежней защиты для тамошнего населения, чем наши казачьи части.

— Объявить? Идти назад? — закричал Арменак. — Я объявлю.

Пахчан едва успел выбежать за ним из палатки.

Вскочив на коня, без шапки, Арменак мчался к подъему дороги. Пахчан вскочил на гунтера и помчался за ним.

— Объявить!.. Объявить!.. — тяжело дыша, повторял Арменак, когда Пахчан нагнал его.

— Но ведь народ внизу. Там, наверху, никого нет, — уговаривал его Пахчан.

— А я объявлю никому!

Когда они поднялись наверх, Арменак пришпорил лошадь и дико помчался по дороге. Пахчан за ним. Гунтер капризничал и останавливался, но письмо Шамирам заставляло Пахчана не жалеть ударов нагайки.

Дорога шла по краю крутого обрыва.

Бессвязные крики, прерываемые хохотом, неслись в лицо Пахчану. Он напрягал все силы, чтобы не отстать.

Внезапно крики и хохот грохнули вниз, и все смолкло. Гунтер остановился над обрывом, отказываясь идти дальше.

— Сорвался! — Пахчан слез с лошади, зацепил узду за камень, сел.

«Что можно сделать ночью?»

Пахчан несколько минут просидел, напряженно вслушиваясь.

Ночная тишина властно топила летящий из Сувала на шум располагающегося на ночлег народа.

Ни шороха, ни шелеста, ни стона снизу.

«Погиб, — решил Пахчан. — А письмо?»

Раздираемый этими мыслями, утомленный дорогой, он забылся. Было уже светло, когда он открыл глаза.

Мгновенно все вспомнив, он заглянул вниз.

Сажени на три вниз, на выступе отвесной скалы лежал Арменак. Коня не было видно — дальше была бездна.

Отойдя вбок, Пахчан спустился к трупу.

Голова Арменака, с широко раскрытым ртом и не боящимися лучей солнца глазами, лежала в луже крови.

Пахчан снял с него маузер. Из кармана выпала табакерка.

Пахчан схватил ее. На крышке был выгравирован силуэт Сипана. Пахчан раскрыл табакерку, обсыпанная табаком, там лежала записка:

«Брат мой милый. Я жива. Я у Саркиса в Пир-Карибе. Приезжай скорей. Боюсь. Твоя Шамирам».

Дом Саркиса

Вагаршак стоял на крыше дома, единственного дома, уцелевшего в небольшом селении на северной окраине Вана. Оно ютилось на склонах гор, обращенных к югу, здесь отлично зрел желтый, сладкий виноград, и у всех жителей были сады. Глубокий овраг отделял его от тех кварталов Вана, где в апреле 1915 года последняя горсть повстанцев защищалась от уже разгромивших город курдских шаек и турецких регулярных войск квартальной экспедиции. Сюда, в это селение, отступили остатки повстанцев, и Вагаршак в их числе, когда глинобитные стены их убежища, в которых пули завязали, все-таки были насквозь изрешечены. Преследуя повстанцев, войска сожгли селение. Уцелел только стоявший на отлете дом старого Саркиса. Осенью того же пятнадцатого года Саркис вернулся на свое пепелище, собрал виноград, вымочил его в уксусе и подвесил под потолок. На зиму заботливо укрыл лозы соломой и сейчас дожидался хорошего урожая. Хлеба не было. Кроме винограда, был только тарех — высушенная в соли селедка. Но Саркис считал себя счастливым: сам жив, дом цел, с голоду не умрет. Оттого, что выпало ему на долю такое счастье — остаться живым, старинное чувство гостеприимства, свойственное всем ванским крестьянам, развилось у него с особенной силой, и когда к его дому подъехал фургон Вагаршака, он встретил гостей с поклонами и приветствиями, помог Вагаршаку перенести Анаид в дом, сам выпряг вола и захлопотал по хозяйству. Он редко видел людей и перед каждым новым человеком, которого встречал, испытывал острое чувство стеснения, почти стыда, за то, что он остался жив, когда сотни тысяч людей погибли, и старался искупить свою «вину» лаской. Разбитая дорогой, Анаид уснула. Вагаршак для того и сделал остановку, чтобы дать ей отдохнуть.

Вагаршак поднялся на крышу. Глаз не хватало, чтобы охватить все сразу. Слез не хватило бы, чтобы выплакать горе, зажавшее горло.

Прямо у ног его змеилась черная щель оврага, но на том берегу оврага, на месте того квартала, где защищались повстанцы, нельзя было найти признаков человеческой жизни: серо-розовые остатки домов слились с серо-розовыми горами, с которых брали глину для их постройки. Были горы, пришли люди — построили, пришли люди — разрушили. Ветер и дождь смели и смыли мусор разрушения, остались только горы. Только по узенькой перекладине полуразрушенного мостика можно было догадаться, что здесь жили люди.

У Вагаршака заныла рана в плече, которую он получил, защищая жизнь на том месте, где теперь ничего не было, и он, подняв глаза, впился в белоснежный конус Сипана, подымавшийся прямо с густо-синей осенней глади озера. Жгучее бывает солнце в Ване в летние дни, но никакому солнцу никогда не расплавить вечной белизны Сипана. Таким же он был тысячелетия тому назад, когда смотрели на него урартийцы, предки армян, таким же он был, когда Семирамида строила свои сады, таким же он был, когда в этих цветущих долинах рос армянский народ, таким же он остался, когда народ этот был изгнан отсюда в месопотамский плен за то, что поднял восстание, и для того, чтобы погибнуть в пути под раскаленными бичами солнца, под горячими не только от солнца, но и от армянской крови прикладами аскеров.

Сипан, Сипан, ты все видел! Что же ты молчишь, Сипан?

К югу от Сипана, над той же густо-синей гладью озера, тревожно насупились буро-рыжие гребни Варага.

Вараг!

На груди твоей, в древней расщелине, приютился Варагский монастырь. Если напрячь глаза, можно увидеть даже отсюда его остроугольные главы. Главы и стены целы. Но библиотека? Вагаршак знает, что только стены целы, но пусты стены, и горьким эхом отдается в узких голосниках голос путника, если какой-нибудь путник забредет теперь туда. Еще можно на дворе, из груды щебня и пепла вытащить обгорелый клок пергамента. Но все, что копили веками мудрецы, все рукописи и книги — все погибло. И колокол замолк, и тропинка заросла, по которой еще две осени назад поднимались в праздник принаряженные жители Вана.

Недвижимо синее озеро, как будто напоила его покоем не осень, а тяжесть людей, живыми брошенных в его волны.

Напротив Сипана, с этого берега, острой и узкой грядой вонзается в воздух святилище Вана, Ванская скала. Как загорелый пальчик маленькой девочки, поднимается в небо с ее середины минарет. Он был построен поздно, несколько сот лет тому назад, когда от урартийцев остались только выбитые на отвесной скале клинописные надписи. Его построили жители турецкого поселка, лежащего внизу, по ту сторону Ванской скалы. Над этим поселком, на скале, небольшие уступы, по которым только босой ногой смельчака можно пройти, напоминают о висячих садах Семирамиды. Давно погибли сады, и только в песнях о них поют.

И Вагаршак гонит из своей памяти обрывок песни, проскользнувшей в мыслях, и переводит глаза на огромное пространство между Ванской скалой и оврагом, который лежит у его ног.

Там странными пятнами живой зелени высоких тополей, таких высоких, что даже пожар их не осилил, испещрена суматоха развалин.

Там был город.

Там было несколько городов, примыкавших друг к другу садами.

Там было то, что называлось Ваном.

Вагаршак отсюда, с гор и крыши, в этих пепельно-рыжих, непохожих на человеческое, городское жилье пятнах, угадывает контуры обугленных зданий и мелкую, как дрожь в спине человека, рябь оконных впадин. Там, вот где-то там, был дом и за домом сад, в котором он в последний раз видел Шамирам.

И чтоб погасить острую боль воспоминаний, Вагаршак быстро переводит взор от города и озера, скользнув по седой вершине Сипана вправо от себя — от маленькой личной боли к великой боли народной.

Там, направо, людской поток, из которого он только что вышел, чтобы отдохнуть в доме Саркиса.

Там, направо, желтые обнаженные горы. Солнце не может так выжечь, ветер не может так выбелить, дожди не могут так обтесать, как выжгли, выбелили и обтесали эти горы бессчетные ноги уходящего из Вана и опять в него возвращающегося, и опять уходящего, и опять возвращающегося армянского народа.

И вот опять, на глазах Вагаршака, он идет в пепельно-желтом облаке пыли, он идет домой, если можно назвать домом обгорелое пепелище.

Плакать хотелось Вагаршаку, когда он смотрел на кручу над оврагом, где он защищался с товарищами, но он сдержался. Слезы подступали к горлу, когда он смотрел на Вараг и на развалины Вана, но он проглотил слезы. Теперь, когда он взглянул на этот движущийся людской поток и заметил, что он движется, несмотря на чудовищную усталость, быстрей, чем когда уходил из Вана, быстрей потому, что идет домой, где никаких домов нет, где только обгорелые краеугольные камни напоминают о домах, слезы перестали ему повиноваться, и он сам не мешал им катиться по обожженным в пути щекам.

Он ведь был одним из них, и все они плакали сейчас его серыми от дорожной пыли слезами.

Вдруг его взгляд оживился. Обгоняя людской поток, кто-то на черной, крупной лошади скакал по самому взгорью. Лошадь, видимо, не повиновалась седоку, не желая уходить со знакомой, должно быть, дороги, но седок, настегивая ее, старался забрать выше, чтобы скорее попасть в Ван. Все хотели в Ван, но он хотел обогнать всех. Или он хочет заехать к Саркису? Вот, вот он уже миновал самую удобную для подъема сюда тропинку. Ага! Он пробирается на тропинку, которая выводит к оврагу. Он не хочет терять времени на шоссе, он отличный ездок и хочет сократить путь. Но странная у него лошадь! Она идет как слепая. Часто наклоняет голову к земле и, проскакав несколько шагов, круто останавливается и нюхает воздух. Но седок нетерпелив и настойчив, он бьет лошадь и пришпоривает, но она терпит боль и ступает осторожно. Какая сильная, большая лошадь! И кто это едет?

Вагаршак слезает с крыши и выходит на улицу — на пустое место, где была улица, — и, прыгая с камня на камень, пробирается к тропинке.

— Куда? — кричит ему Саркис с крыльца. — Я тарех жарю!

— Сейчас, — отвечает Вагаршак.

Ему непременно надо узнать, кто это едет и почему так спешит. В нем проснулось любопытство жителя тихих деревень, где каждый проезжающий мимо возбуждает желание расспросить и разузнать, что делается на свете. Он детство провел в Айоцдзоре — цветущей долине, там, за Варагом, откуда Ван казался столицей заманчивой и далекой, хотя только пять часов пути через перевал отделяли Айоцдзор от Вана.

Он подходит к скале, под которой вьется тропинка, ведущая к мостику, и поджидает, пока всадник покажется за выступом гор. Осенние колючие цветы стоят над обрывом и задумчиво смотрят вниз. Спугнутая птица вылетает из-под самых ног Вагаршака. Цветы и птицы давно уже привыкли к тому, что здесь нет людей.

Вот из-за выступа скалы показывается крупная лошадиная морда, и в то же мгновение Вагаршак кричит радостно и так громко, как будто тот, кому он кричит, за версту от него:

— Пахчан!

Пахчан вздрагивает, смотрит вверх мимо Вагаршака. Лошадь, чувствуя, что ее не понукают, решительно останавливается, закапываясь ногами в щебень тропинки.

— Здесь я, здесь! Ну, гляди сюда! — кричит Вагаршак и, схватившись руками за камень, ловко спрыгивает вниз, на тропинку.

— А я думал, тут никого нет, — говорит Пахчан, нагибаясь с лошади, чтобы обнять Вагаршака.

— Никого нет, а я тут, — продолжает кричать Вагаршак, отплевывая пыль, которую он слизнул со щеки Пахчана, целуя его. — Я тебя давно увидел. Лошадь у тебя строптивая! И как это я сразу не догадался, что это ты!

— Хорошая лошадь. Гунтер. В Игдыре купил. Двести пятьдесят рублей отдал. Клад, а не лошадь. Верная лошадь, куда хочешь повезет.

— А вот с дороги-то она не хотела в гору идти!

— Она знает дорогу. А ты почему здесь?

— Я Анаид везу. Устала. Остановился у старого Саркиса.

— Саркис жив?

— Ты его знаешь?

— Где он?

— Вон его дом. В доме Анаид лежит. Уснула.

И они, обнявшись как братья, стали подниматься к дому Саркиса.

— Я из Тифлиса, — отрывисто говорил Пахчан. — В Сувалане встретил народ. Офицеры сказали, что можно идти обратно. Половина пошла обратно. Половина осталась. Больных много. Не перенесут дороги. Я сестру ищу.

— Шамирам?!

— Да, Шамирам. Саркис знает, где она.

— Саркис знает?

— Знает.

И оба задумались.

— Мы найдем Шамирам! — сказал Вагаршак, когда они подходили к дому.

— Я найду Шамирам, — сказал Пахчан. — Больше никого у меня нет.

С теми же поклонами и приветствиями, с какими встречал Вагаршака, встретил Саркис и Пахчана, взял его лошадь под уздцы и широким жестом предложил подняться в дом.

— Неразоренный дом! В Ване! — восхищался Пахчан, радуясь, что попал в родную среду. — Тарех! — воскликнул он, останавливаясь в сенях, где около двери, в лаще, насыпана была крупная ванская соль, в которой лежали свернувшиеся кольцом большеглазые рыбки.

— Жарится! — поддержал его восторг Вагаршак, втягивая вкусный воздух ноздрями. — Сейчас будем есть!

Они вошли в комнату, низкую, с маленькими окнами, в обрезах которых тем не менее были видны и белый Сипан, и полоска синего озера, и гребни Варага. С потолка свисали рыжие гроздья винограда. Стол был уже накрыт, то есть посреди его было поставлено большое круглое медное блюдо с резными краями, выглядывавшими из-под горы винограда. Пахчан с жадностью оторвал несколько сморщенных коричневатых ягод и высосал их кисловатый сок.

— Пойдем к Анаид! — шепнул Вагаршак и провел Пахчана в соседнюю маленькую комнату, где на лавке лежала, забывшись тревожным сном, Анаид. Косы ее разметались, рот был полуоткрыт. Вздымался под покрывалом неестественно большой живот.

Изуродованное лицо Пахчана исказилось от боли.

— Звери! Звери! — подавляя крик, чтобы не разбудить Анаид, сказал он и сжал руку Вагаршака, готового разрыдаться. — Звери! Сколько ей лет?

— Девять.

— Тише! Мы ее разбудим.

Они, стараясь не шуметь тяжелыми сапогами, вышли.

Навстречу им с крыльца входил в комнату Саркис с широким листом лопуха в руках, на котором он бережно нес сыр.

— Паныр[7]! Настоящий паныр! — сморщивая в гостеприимную улыбку все свое волосатое загорелое лицо, провозгласил он и осторожно, чтобы не рассыпать, положил свое сокровище на стол.

Мелкий, желтоватый сыр, перепутанный с длинными стеблями пахучих трав, рассыпался по лопуху. В его запахе остро чувствовался дух овечьей шкуры, в которой его хранят.

— Тарех готов! — суетился старик, снимая с жаровни сковородку с несколькими, плававшими в собственном жиру, рыбками. — Теперь только вина и дорогих гостей можно просить за стол.

Он исчез еще раз и вернулся с узкогорлым кувшином.

Все было готово, гости сидели за столом, но беспокойство не покидало хозяина.

— Хлеба-то? А? Нет хлеба! Что делается! Хлеба-то в доме ни куска нет! Женщины собирают зерно, раскапывая пожарище. Еще вчера обещали принести, нет, не принесли! Трудно собирать по зернышку!

Пахчан быстро встал, подошел к своим хурджинам, лежавшим на полу, развязал их и вынул лаваш.

— Есть хлеб! Из Тифлиса.

— Из Тифлиса? — нахмурился старик.

Его седые брови ощетинились, мрачная молния какой-то мысли пробежала по его лицу, но он ничего не сказал и жестом пригласил Пахчана к столу.

Все были голодны. Соленый тарех резал горло, но казался необычайно вкусным. Ели, стараясь не уронить ни крошки сыра, ни осколочка лаваша.

— Вот за этим столом, — сказал Саркис, наливая вино, — за этим столом собиралась вся моя семья.

Вагаршак и Пахчан встали.

— Вся моя семья… — продолжал старик, тоже вставая, но окончить не смог, махнул рукой и поднял глиняную чашку с вином. — Благословен час прихода вашего, будьте живы! Я так давно не видел живых людей, что говорить разучился!

Он попытался улыбнуться, вспомнив старинное правило гостеприимства: не омрачай гостя печалью своей, а если у гостя есть печаль, возьми ее себе.

Ели медленно, в глубоком молчании. Каждый вспоминал своих близких, с которыми никогда уж больше не разделит хлеба.

— Благодарим тебя, — сказал Пахчан, вставая. — Жива еще Армения, пока живы такие, как ты, Саркис.

Вагаршак пошел посмотреть, не проснулась ли сестра, и остался там, притаившись у нее в ногах и прислушиваясь к ее тревожному дыханию.

— Саркис! — сказал Пахчан. — Мне тебя спросить надо.

Старик съежился, как от удара, которого давно ожидал, и глаза его ушли далеко за морщинистые веки и седые ресницы.

— Саркис! Ты помнишь безумного Арменака?

— Арменак! Бедный Арменак, сын моего дяди! Где он?

— Арменак погиб три ночи тому назад. Я завалил его тело камнями. Я принес тебе его табакерку. Вот она.

Он передал Саркису серебряную табакерку старинной ванской работы. На крышке был выгравирован силуэт Сипана.

— Сипан! Табакерка моего дяди. Я ее знаю. Бедный, бедный Арменак! Ему теперь легче, если он погиб.

Он зашептал слова поминанья, углубившись в рассматриванье серебряного Сипана.

— Саркис! — оторвал его от молитвы Пахчан. — В этой табакерке была записка. Арменак нес ее мне. Записка от сестры моей, Шамирам. Я ее не видел после восстания. Я ее не видел шестнадцать месяцев. В этой записке она пишет, что она у тебя. Что ты знаешь про нее? Где она?

Старик вскочил и обнажил грудь. На волосатой груди виднелось несколько шрамов, еще розовых.

— Видишь эти раны? Бог не хочет моей смерти. А Саркис благословил бы свою смерть. Меня кололи, как барана, но старая кожа тверда, и кинжал не достал до сердца. Я думал, что истеку кровью. Я потерял память. Когда я очнулся, Шамирам не было со мной.

— Где это было?

— Это было в Ване. О, зачем я пошел тогда в Ван! Я думал достать хлеба, немного хлеба. Я боялся оставить Шамирам здесь одну. Она пошла со мной. В эту ночь было отступление. Напали курды, народ ушел. Мы спрятались в развалинах. Рыжая кошка ходила вокруг нас, рыжая кошка. Мне надо было убить ее камнем. Я пожалел ее. Из-за кошки курды догадались, что там кто-то прячется. Убей меня, но не спрашивай, где Шамирам. Я не знаю.

— Но ты видел что-нибудь? Ведь не сразу же потерял ты память. Говори же! Говори!

Он схватил старика за ворот и тотчас отпустил.

— Прости меня. Но ты должен сказать мне правду.

Саркис молча взял его за руку и повел к двери в комнату, где лежала Анаид.

— Видишь, что они с детьми делают? А Шамирам — взрослая девушка, красивая девушка. Ее понесли куда-то. Я двоих отбросил, чтобы защитить ее. На меня навалились четверо…

Пахчан выбежал из комнаты.

Огненный закат пылал над Ваном. Озеро налилось расплавленной медью. Снега Сипана сверкали еще ярче. Ванская скала, как черная могила, темнела в этом бешенстве красок. Из огня гремело имя, от которого сердце наполнялось болью, и голос терялся в грохоте отчаянья.

— Шамирам! Шамирам! Шамирам!

Это кричал Пахчан, и ему казалось, что это кричит все вокруг.

Вагаршак нашел его под скалой на тропинке, с искаженным лицом твердившего имя сестры, которое и для Вагаршака было самым дорогим в жизни.

— Пойдем седлать лошадей. Едем в Ван. Анаид я оставлю здесь.

Он увел его, как ребенка, и через полчаса они, опасаясь за каждый шаг, вели лошадей под уздцы по разрушенному мостику через овраг. Вагаршак шел со своей лошадью впереди. Черный гунтер Пахчана ступал, вытянув морду и раздувая ноздри, чтобы ловить малейшее движение воздуха из пропасти. Перейдя мост, они сели на лошадей и поднялись над обрывом к тому кварталу города, где шли последние бои повстанцев.

Маленькая треугольная площадь одной стороной подходила к оврагу. Две другие стороны с развалинами домов, постепенно суживаясь, переходили в длинную улицу, ведущую к центру. Крайний дом на углу представлял собой груду камней и комков глины, только угол стен зубцом подымался вверх, как памятник восстанию.

— Помнишь? Помнишь? — заволновался Вагаршак, — вот здесь было окно, и за этим окном стояли мы с тобой, расстреливая последние патроны. А вон там стоял Арменак. Как он бился! Он был самым храбрым.

Темнота наступала без сумерек. Один за другим озеро всасывало в себя последние лучи, и только Сипан алел на фоне позеленевшего неба. Дальние горы, где шел народ, заволакивались перламутровой дымкой, сразу похолодало, из оврага быстро поднималась синева, на гладком небе, в зените, белым хлопком запестрели звезды.

Торговля, ради которой, рискуя жизнью, Акоп оставался в Ване, когда все население ушло, была невелика. В маленькой его лавчонке стены были совершенно пустые, а на треногом, с ящиком вместо четвертой ножки, столе, заменявшем прилавок, аккуратно было разложено несколько коробок «Египетских» папирос, пять-шесть жестянок с консервами, две-три катушки ниток, стояла банка с сыром и с десяток разного размера и формы фарфоровых чашечек для кофе. В углу, на низком мангале, в крохотных кастрюлечках с длинными ручками варился кофе. Несколько столиков стояло около стен, и за ними, на обломанных стульях, на скамейках, наскоро сколоченных из ящиков, на жестянках из-под сибирского масла, прикрытых доской, в папахах, бурках и куртках, с наганами, с маузерами в деревянных футлярах, превращавшихся в приклад, у пояса, с лентами патронов через плечо сидели защитники Вана. Рядом с каждым стояла у столика винтовка, готовая в любой момент впаяться в грубые, но ловкие на стрельбу руки.

В углу против двери на неимоверно ободранном кресле сидел человек без шапки, с копной иссиня-черных, густо подернутых голубой сединой волос, с лохматой, спутанной бородой, с исступленными огромными глазами, белки которых сверкали, как снег Сипана. Обгорелые, обветренные щеки и мясистые губы под волосами усов и бороды быстро двигались, крупные, темные руки нервно дергались, ежеминутно хватая серебряный крест, цепочка которого то выскакивала, то пропадала в складках рясы.

Вардапет Даниил, архимандрит-воин говорил.

Ван знал, когда Даниил говорит, землетрясение не прогонит слушающих его. И теперь все сидели, уставившись в него глазами и забывая про стынущий в чашках кофе.

Вагаршак и Пахчан, расседлав лошадей, тихо вошли и стали у притолоки.

— …рассеян народ наш, и по костям братьев наших можно пройти через всю Армению из России в Месопотамию. Рядом с черепом матери лежит череп утробного младенца ее. Чтобы родить его, она легла на землю и умерла под прикладами аскеров[8], понуждавших ее идти, не останавливаясь. Косы молодых девушек покрывают опозоренную наготу костей их, и хищные птицы вьют гнезда из этих кос. Сотни тысяч братьев наших погибли на пути в изгнание. Город наш лежит в прахе. Армянин даже не может мечтать о том, чтобы быть погребенным по обряду отцов наших. Камениста страна наша, лишь трудами предков наших созданы были обширные пахоты и бессчетные сады. Но земли со всех пахот и со всех садов не хватило бы, чтобы принять непогребенные тела наших убитых родичей. Гниют наши мертвые там, где упали. Смрад и тление окружают нас. В каждом доме был колодец, но неоткуда напиться нам, потому что все колодцы забиты трупами. Враги не могли заставить служить себе братьев наших, когда они были живы. Они заставили их служить себе, когда они стали мертвыми. Братья наши телами своими отнимают у нас воду! С начала мироздания не знали люди большего позора, больших мучений, чем мы, армяне.

— Вот и сейчас идут наши братья, днем изнуряемые зноем, ночью терзаемые холодом, идут на север последние из братьев наших. Я шел с ними до Бегри-Калы. Я проводил их до того места, где в диком ущелье смерть подстерегала каждого из нас. Но бог удержал врагов в логовищах их, и народ прошел спокойно. Сейчас он входит в пределы России — страны, которая защищает нас…

Пахчан сделал движение, чтоб броситься к Даниилу и обрадовать его и всех вестью о том, что народ возвращается в Ван, но Вагаршак схватил его за руку, негодуя, что он осмеливается прерывать Даниила. Многие укоризненно посмотрели на Пахчана. Даниил продолжал говорить низким, гортанным голосом:

— Я вернулся к вам, последним бойцам. Мы должны быть здесь! Мы не выпустим оружия из рук! Мы будем бороться до последнего человека!

Он схватил свою винтовку и, потрясая ею, закричал:

— Бороться, братья! Бороться!

— Бороться! — раздался в ответ ему хриплый голос огромного горбоносого человека, обвешанного оружием больше, чем другие.

— Говори, Григор! — сказал Даниил.

— Я умею говорить только пулями! Надо убить меня, чтобы отнять у меня оружие. А пока оружие у меня в руках, я буду бороться! Мы подняли знамя восстания, мы его не уроним! Не уроним! — тяжело отчеканил он.

— Мало нас, — тихо сказал Вагаршак.

Все прислушались.

— И что защищать нам? Ничего не осталось. Народ…

— Что защищать? — крикнул Григор. — Ван защищать! Нашу родину, наш первый город! Вот этот дом! Вот эти стены! Вот этот клочок земли, на котором я стою и которого я никому не отдам, пока я жив!

Он затопал тяжелыми сапогами по глиняному полу.

Акоп из-за своего прилавка заботливо посмотрел вверх, не валится ли кое-как сложенная крыша, с которой от топота Григора сорвалось несколько комков глины.

Плотный человек в куртке офицерского сукна, подпоясанной новеньким ремнем, который все время молчал, встал и поднял руку.

— Говори, Амазасп, — сказал Даниил.

— У меня есть сообщение. Очень важное сообщение. Нам на помощь едет отряд американских армян под командой капитана Чингальяна. Отряд прекрасно вооружен, имеет своих лошадей. Численность его мне неизвестна, но, во всяком случае, он представляет собой внушительную силу. Он на днях должен быть здесь.

Говорил он слегка небрежно, как бы нехотя, гладким, мягким, будничным голосом и, кончив, тотчас сел на свое место.

Сообщение произвело впечатление. Все сразу заговорили взволнованно и радостно. Амазасп, Григор и Даниил отошли в угол и совещались вполголоса. Двое дружинников, обнявшись, запели первую фразу боевого гимна. Другие дружинники лихорадочно стали щелкать винтовками.

— Надо им сказать, что народ возвращается, — волновался Пахчан, нагибаясь к Вагаршаку, который нашел место, где сесть, чтобы выпить кофе.

— Скажи ты!

— У меня есть сообщение! — крикнул Пахчан.

Все обернулись к нему.

— Кто это? — спросил Амазасп у Григора.

Григор пожал плечами.

— Какое сообщение? — спросил Даниил.

— Народ возвращается. Дошли до Сувалана. Там узнали, что можно идти обратно. Многие остались ночевать в Панзе. Некоторые идут и, вероятно, уже в городе.

— Не может этого быть! — воскликнул Амазасп. — В городе нет войск. Здесь опасно.

— Войска вернулись обратно, не доходя до Сувалана. Они обогнали нас в пути.

— Странно, — сказал Амазасп.

Он быстро вышел и сейчас же послышался топот его лошади. За ним ускакали Григор и Даниил. Дружинники, вскинув винтовки, возились у лошадей. Лавка Акопа опустела.

Пахчан сел за столик к Вагаршаку.

— Ты заметил?

— Что?

Они не обрадовались. Почему? Никто не обрадовался.

— Они боевые люди. У них, вероятно, был план защиты. Теперь надо его менять. Надо заботиться о населении.

— Это дело Кости.

— Костя в городе? — спросил Пахчан Акопа.

— Костя в Панзе.

— У тебя можно переночевать? — спросил Вагаршак.

— Мой дом всегда открыт для моих гостей, — ответил Акоп, широко расставляя руки над столиками и табуретками.

— Надо лошадей напоить, — сказал Вагаршак, — потом спать.

Он исчез в темноте за дверью.

— Акоп! — позвал Пахчан. — Сядь здесь! Акоп, ты знал Пахчанов, Геворк Пахчан, высокий такой, мой отец. Наш дом был рядом с тем, где живет теперь Костя. Хороший дом. Ты помнишь Пахчанов?

— Геворк Пахчан! Геворк Пахчан! — вспоминал Акоп. — Да, я носил ему рыбу. Его убили над озером. У него была рыжая кошка.

— Ты помнишь? Ты помнишь? А сестру мою, Шамирам, помнишь?

— Она очень любила рыжую кошку. Помню.

— Ты ничего о ней не слышал?

Пахчан затаил дыхание. Акоп сосредоточенно смотрел в потолок.

— Акоп! Ты ничего о ней не знаешь?

— Если б она ушла на север, она взяла бы с собой свою кошку. А кошка ходит здесь, вокруг вашего дома. Я ее видел. Она здесь, на развалинах. Ты утром можешь ее увидеть.

— Там, в народе, нет Шамирам, — глухо сказал Вагаршак, который стоял уже у дверей. — Я искал ее. Не нашел. Слушай, Пахчан! Лошадь твоя слепая!

— Мой гунтер слепой? Неправда!

— Твоя лошадь слепая. Удивляюсь, как ты доехал.

— Но я ехал и днем и ночью! Она отлично шла.

— Чутье! Но она слепая. Пойдем, я тебе докажу.

Они прошли к лошадям, и долго мелкие огоньки их спичек мелькали в темноте перед мордой гунтера. Гунтер раздувал ноздри от запаха серы, но зрачки его никак не реагировали на свет.

— Позови Акопа, если не веришь.

Акоп после обследования подтвердил, что лошадь слепая.

— Слепой! Мой гунтер слепой! Я ехал на слепой лошади! — долго повторял Пахчан, ворочаясь под буркой.

Генерал-ревизор и его спутники

В те же дни, когда армянский народ возвращался к Вану с севера, от Игдыря к тому же Вану шел небольшой отряд с юго-востока, из персидского города Дильмана. Это не был военный отряд. Это была просто небольшая компания, которую с трудом сколотил себе генерал-ревизор Ладогин, посланный в Ван из Тифлиса с совершенно специальной, самому ему не вполне понятной ревизией. Генерал Ладогин, мечтательный, кабинетный, петербургский человек из прогоревших помещиков, принимая поручение, не представлял себе трудностей пути. Напуганный в Тифлисе рассказами об опасностях северного пути и не осведомленный о том, что там тысячами шел народ, генерал Ладогин составил себе собственный маршрут из Персии по самой крайней, занятой русскими войсками линии. Он не знал, что этот маршрут еще опаснее северного. Войска с него были сняты еще летом, тотчас после падения Битлиса. Только кое-где, на редких этапах, как тушканчики в своих норках, сидели прапорщики, не имевшие права уйти самовольно и не получавшие приказа об уходе из-за отсутствия связи. Выбирая этот маршрут, генерал Ладогин удовлетворял одну свою страсть: он был любителем-археологом. Ему мало было висячих садов Семирамиды, остатки которых он надеялся увидеть в Ване. Ему хотелось побывать и в Деере, где стояла армянская базилика св. Варфоломея IV века, и в Хошабе, где были развалины крепости, построенной римлянами. Но все эти приманки избранного им маршрута мгновенно потускнели после дильманских рассказов об издевательствах курдов над пленными. Генерал затягивал свой отъезд насколько можно, но все-таки на заре одного голубого дня к его дому был подан фаэтон.

Спутники, которых генерал подобрал себе за дни проволочки, были уже в сборе. На темном тонконогом жеребце, предвкушавшем вольный путь, гарцевал почти мальчик с огромными глазами, Артавазд, сын любимейшего поэта Армении. Ему не терпелось ехать так же, как и его коню. На грубой рыжей лошади бочком сидел и напевал какой-то романс студент Мосьян, ежеминутно поправляя туго набитые кишмишом и орехами хурджины. И Артавазд, и Мосьян ехали в распоряжение парона Кости, особоуполномоченного по устройству беженцев в Ване. На шустрой лошадке юлил вокруг фаэтона тифлисский лавочник Тигран, уже работавший в Ване и возвращавшийся теперь из Тифлиса, где он успел прицепиться к генералу Ладогину. Два пеших офицера и несколько казаков ждали выхода генерала.

Город еще спал, только кое-где женщины возились у своих дверей в арыках. Повыше мать подмывала ребенка. А еще выше задумчивый ишак прибавлял влаги в арык. Текучая вода — святая. От подножия розоватой синевы стен по всей улице ползли длинные, темно-лиловые утренние тени. Сияющее стекло безмолвного, неподвижного воздуха лопалось и звенело под криками петухов.

Генерал вышел, выбритый и вымытый, пропуская кпереди себя двух денщиков с тщательно укупоренными ящиками с бисквитом и коньяком. Третий нес тяжелую, обшитую холстом корзину. Она причиняла наибольшие заботы генералу, потому что в ней были упакованы подарки, собранные его женой, петербургской дамой-патронессой, для армянских сирот. В корзинке что-то звенело и стукало, когда ее грузили, но генерал не знал, какие там лежат подарки и как и кому он будет их раздавать. Но наказ жены был строгий: привезти и раздать.

Кроме этого, в фаэтон было уложено несколько винтовок.

Между «здорово, молодцы!» и «здравия желаем!» Тигран успел, отдавая честь по-военному, вставить восхищенным голосом:

— Какая погода, ваше превосходительство! — Но ответом не был удостоен.

Торопливо простившись с провожающими, генерал скомандовал:

— С богом!

И влез под открытый зонт фаэтона, жестом пригласив офицеров сесть на скамеечку.

Передние казаки гикнули и понеслись, столб пыли взвился перед фаэтоном. Тигран сразу взял такой аллюр, чтобы идти рядом с фаэтоном, но, заметив, что пылит в нос генералу, мгновенно переметнулся на другую сторону.

— Фу! — воскликнул Артавазд, едва сдерживая своего коня. — Какая пылища!

— А мы пропустим их вперед, — посоветовал Мосьян. — Они скоро пойдут шагом. Хотите орехов?

— Вы, кажется, на целый месяц взяли запас?

— А как же? В опасной дороге главное — это еда. Я все могу перенести. Я только не могу не есть.

— И не петь? — улыбаясь, добавил Артавазд.

Когда он улыбался, его удлиненное лицо с несколько крупным, тонким носом и большим ртом становилось прекрасным. Правильные густые брови приподнимались, открывая налитые влажной темнотой детски удивленные глаза.

— Я сегодня еще не пел, — ответил Мосьян. — Хотите?

— Еще рано. Вот погодите, проедем ущелье, тогда запоем.

— Ущелье? Самое опасное место. Поедем вперед и займем высоты. А ну?

Он пришпорил, и лошади перешли в галоп.

Долина, беспрестанно суживаясь, пузырилась холмами по обе стороны. Кругловатые холмы все заострялись, дорога переставала пылить, подковы, высекая искры, зазвенели по камню, подъем, крутой поворот, брод через шипящую речку, и горы сдвинулись, оставляя только узкую тропинку над обрывом. Мосьян круто забрал вверх, чтобы «занять высоты», Артавазд, не угадав глазами места подъема с другой стороны, остался внизу один. Мосьян махал руками и кричал что-то сверху. Артавазд беспомощно показывал рукой вперед.

Ему стало весело, как бывает весело только в двадцать лет. Его мечта исполнилась: он едет в Ван. Певучие гласные армянского языка в свите грузных гортанных сразу стали складываться в стихи, такие же беспричинные, как шумовые фразы эха, так же легко рифмующие конец строк, как рифмует эхо рокот речки. Артавазд знал этот наплыв звуков — это были счастливейшие моменты его сознания — и правил ими в ритм узде, которой он поддавал бег своему безупречно ритмичному коню. Он не успевал даже ловить и запоминать смысла летящих стихов, он целиком был в полете звуков, и звуки его были только частью полета природы — речки, эха, коня.

— Стоп!

Выстрелы! Миг тревоги, и сейчас же звонкий хохот Артавазда огласил ущелье. Он увидел, что наверху, «заняв высоты», Мосьян беспорядочно палил в воздух. Конь настороженно поднял свои красивые маленькие уши и вдруг заржал призывно. Кобыла Мосьяна тотчас ответила, и оба всадника опять понеслись, спаянные невидимой, но общей волей движения вперед.

Но стихи уже улетели от Артавазда. Он стал думать о своей драме из времен древней Армении, о погибающем здесь армянском народе, которого он еще не видел, о первой встрече с ним, о пароне Косте, о том, как он, Артавазд, отдаст всего себя своему народу и, если нужно, погибнет, молодой и сильный, без слез и страха, без жалоб и сожаленья.

Когда стрелял Мосьян, опасное ущелье уже подходило к концу. В двух или в трех верстах впереди генерал Ладогин, услышав выстрелы, приказал остановиться. Казаки схватили ружья на изготовку, но отсутствие ответных выстрелов, мирный грохот речки и безлюдье показали им, что тревога была напрасной.

Но генерал скомандовал:

— Трое вперед! Двое назад! Берите винтовки!

Тигран услужливо сунулся к фаэтону, но офицер остановил его:

— Бросьте! Ничего нет! Это наверно наши… Как их… Которые едут с нами.

— Так точно, ваше высокоблагородие! Балуются это, — отозвался один из казаков.

— Балуются? — вскипел генерал. — На фронте? Где они?

— Не волнуйтесь, ваше превосходительство, — продолжал офицер. — Давайте сделаем пятиминутный привал. Смотрите, как красиво! Какой ручей!

Ледяной хрусталь струился из скалы, тихая долина лежала за выходом из ущелья, напоенная уже высоким и горячим солнцем, дикие хребты широко расступались, уводя взор за край горизонта.

— Хорошо, — сказал генерал. — Но не больше пяти минут!

Послушно щелкнула фанера одного из ящиков, забулькал коньяк в походных стаканчиках, и захрустел на зубах соленый бисквит.

Когда подъехали Артавазд и Мосьян, генерал дошел до конца своего тоста. Кончалась и бутылка.

…Там, в этой голубой долине, лежит древнейший город Деер. Один из первых апостолов, святой Варфоломей, основал там храм. Мы его увидим! За древний город! За святого Варфоломея!

— Сурб-Бартоломэ! — кричал Тигран, расплескивая коньяк на голову своей лошади.

— Нельзя стрелять без команды! — строго сказал генерал, увидев Мосьяна и Артавазда. — Кто стрелял?

— Я стрелял! — ответил Мосьян. — Чтоб испугать курдов. Я занял высоты.

— Курдов? Заняли высоты? Ну, на первый раз пусть будет вам наказаньем то, что вы не получите коньяку. А впредь — смотрите!

— Я не пью, — сказал Артавазд.

— Но вы и не стреляли? Нет? Ну, то-то же! Поехали! За здоровье вашего батюшки!

Кивая Артавазду, генерал опрокинул в горло остатки коньяку.

— Благодарю вас, — удивленно сказал Артавазд. Разве русские знают его отца?

Воспоминание об отце-поэте взволновало его, и опять полетели стихи…

Пропустив вперед фаэтон и казаков, он медленно стал спускаться в долину.

— Напрасные страхи, — докладывал генералу Мосьян. — Курдов нет нигде. Сверху далеко видно.

Необъятный и беззвучный тихий простор лежал перед ними. Дорога отходила теперь от реки и опять стала пылить. Беспощадно палило солнце, выжигая последние клочья тени и заливая землю пустотой.

Разморенный коньяком и зноем, генерал Ладогин благодушествовал, откинувшись в глубину сиденья, стараясь собрать в одно целое обрывки идей, которых он наслушался в Тифлисе. Если б не пыль, поездка оказывалась исключительно приятной. Дильманские страхи разлетелись бесследно в этой мирной долине.

— Д-да! — говорил генерал. — Смотрите, какая обширная область.

— Область очень обширная, — почтительно поддакивали офицеры.

Сидеть им на скамеечке было неудобно, ноги затекли, колени ныли, но оба они старались держаться прямо и бодро. Поездка эта была для них таким же исполнением служебного долга, как и всякое другое. Никакие идеи их не волновали.

Но генерала Ладогина волновала одна идея. Когда он в Тифлисе изучал по десятиверстью свой маршрут, он не представлял себе, в какую роскошную панораму развернется узенькая черная линия его пути, какие необъятные просторы откроются на каждом дюйме между редкими точками селений и городов.

И вот пленительная гамма красок в глубине долины и на склонах гор, пятна солнца на осенней траве и медленный наплыв голубых теней, не оказывающая никакого сопротивления цоканью копыт и поскрипыванью фаэтона, все заполняющая тишина стали пробуждать в сознании генерала настойчивое желание забыть Россию чинов, титулов, мундиров и орденов, в которой он, внук солдата, чувствовал себя выскочкой, остановиться — все равно где — на этой прекрасной чужой земле, забыть военные канцелярии, командировки, походы, стать совсем простым, как его дед, человеком, отрастить бороду и в белой рубахе, как Лев Толстой, в поте лица ходить за плугом.

Он смутно помнил рассказы деда, георгиевского кавалера турецких походов, о том, как война оторвала его от земли, и о том, какой доброй матерью может быть земля везде и всякому человеку, если ее приласкать. Он помнил, как его отец, выходя в отставку в чине полковника, попробовал осесть на землю и завести образцовое хозяйство и как после его смерти мать из пенсии выплачивала бесконечные долги по этой затее.

— Вот бы там домик построить. В английском стиле. Коттеджик этакий. А? — говорил генерал офицерам, высовывая голову из-под зонта фаэтона и играя рукой в солнечном воздухе.

— Где именно? — заботливо осведомился один офицер, изображая полную готовность сейчас же выпрыгнуть из фаэтона и строить домик.

— А вон там, на холмике! Или немного левее, вон где деревцо стоит.

Другой офицер уже пристроил к глазам длиннейший полевой бинокль и, хотя не поймал в поле зрения указываемое место, все же произнес:

— Прекраснейшее местоположение!

— А вокруг домика виноградники, виноградники, виноградники, — воодушевлялся генерал. — Изабелла! Аликант! Розовый мускат!

— Тут все растет! — восторженно воскликнул первый офицер.

— А вы, ваше превосходительство, знаток виноделия? — перебил второй.

— Немного понимаю, — скромно сказал генерал.

— Тогда уж надо вам ставить виноделие как следует! Давильные машины! Погреба, — продолжал первый офицер.

— Не ногами же давить! — опять перебил второй.

— Нет! — отрезал генерал. — Это мы предоставим разным Шустовым и Смирновым. Я помаленьку. Только для себя. Для спокойной старости.

— Ну, какая же старость, ваше превосходительство!

— Ползет, проклятая! К земле тянет.

И он потрогал свои тщательно расчесанные, тронутые сединой усы.

Многоверстный спуск кончался, и облака пыли совершенно закрыли прекрасное местоположение будущего домика.

Фаэтон покачивался на пыльных ухабах, опустошенная страна шаг за шагом расступалась и опять замыкалась, как будто пряча свои раны.

Прикрывая глаза и рот батистовым платком, генерал изредка впивался острым взглядом в просветы этого клубящегося душного облака, и одна и та же мысль все назойливей сверлила ему мозг.

Где же люди? Сколько часов едем! Сколько горных склонов, сколько долин осталось за нами! Неужели этот острый запах гари, который сквозь пыль не раз врывался в фаэтон, это все, что осталось от здешних людей?

Генерал слышал в Тифлисе, что турки режут армян, гонят их с родных гнезд в пустыню, видел даже какие-то ведомости истребления. Но эти слухи и цифры не давали никакого представления об этом омертвелом ужасе обезлюдевшей страны.

Генерал все плотнее закрывал глаза и рот батистовым платком. Но мысль — где же люди? — заставляла его вновь и вновь вглядываться в пустыню. Как будто он где-то видел это безлюдье или что-то слышал про него.

Да, это дед рассказывал про пустыни и пожарища, где жили люди, которых вырезали турки.

И дед рассказывал, как он спасал детей из горящих домов.

Найти кого-нибудь… Спасти хоть детей, чтоб раздать им подарки.

Пока генерал мечтал, Артавазд и Мосьян скакали по траве по обочине дороги. Тигран, подслушивавший разговоры в фаэтоне, проклинал пыль, мешавшую ему вставить вовремя удачное словцо. Он бы мог пригодиться генералу. Ведь он такой хозяйственник! Демонстрировать свои хозяйственные способности перед генералом еще до приезда в Ван ему нужно было во что бы то ни стало. Парон Костя ему не особенно доверял, а стать заведующим складом припасов для беженцев составляло его ближайшую цель. Кто же, как не генерал-ревизор, мог этому помочь? Но время еще есть. На ночевке в Вашкале Тигран решил не упустить случая.

Солнце палило прямо в глаза едущим, и внезапно в глубине долины возникло как бы начерченное теневое пятно города с тяжелым силуэтом необычно высокого здания в центре. Первым увидел его Артавазд.

— Деер! — воскликнул он.

— Ну, значит, закусим! — обрадовался Мосьян, запуская руку в хурджин. — Хотите орехов?

— У меня уже горло от них заболело.

— Это оттого, что вы без кишмиша их едите. Надо непременно вместе!

— И без того пить хочется!

Они обогнали фаэтон и присоединились к передовым казакам, чтобы первыми въехать в Деер.

— Деер! — сказал Артавазд, ища сочувствия у молодого рыжебородого гиганта с грязным от пыли и пота лицом и показывая кнутом вдаль.

— А пущай себе! — отозвался тот и, с равнодушным сожалением взглянув на Артавазда, продолжал прерванную речь к своему соседу, коренастому, словно вытесанному из дерева старому казаку: —…опять-таки я ей говорю, выходи к плетню, как стемнеет, а она опять не выходит, стерва! Ну до чего девки у нас норовистые, объяснить тебе невозможно!

— Это они всегда так, покуда необъезженные… — задумчиво, как бы вспоминая что-то, ответил коренастый.

— Подпругу-то подтяните! — обратился он к Артавазду. — Седло на бок съехало. Непривычно верхом-то? Конь-то, видно, кормленый, а весь в мыле.

— Нет, я хорошо езжу, — возразил Артавазд, гибко перегнулся, чтобы поправить подпругу, и пустил коня.

— В забаву это им, — еще задумчивей сказал коренастый, глядя вслед Артавазду. — Поскакал!

— Будто домой! — усмехнулся молодой.

— А домой-то, может, и не попадет. Ну что он будет делать, если на нас из засады человек двести сейчас выскочат курдов?

— Курдов?

— Ну да, курдов!

— Мы при генерале. Не посмеют тронуть.

— Какой это генерал! Генерал должен впереди всех скакать на белом коне.

Старик подбоченился, махнул нагайкой и выдался вперед, показывая, как должен ехать генерал.

— Я знаю. Видал на картинках.

— Так то ж картинка! — захохотал молодой и опять свел разговор к своему:

— Морочила она меня, морочила, вот и говорю я ей напоследок…

— А ну тебя к лешему с девками твоими! Сейчас в город въезжать будем!

— Опять небось пепел да гарь. Лошади не напоишь: колодцы людьми смердят.

— Нет, тут что-то виднеется.

— Ездим мы, ездим, а кой в том толк?

— Молод ты, не разумеешь. Опять-таки, как в тот раз под Плевной и Рущуком, народ спасаем. Тогда братушек болгар. Теперь армян. Тоже народ. Жить хочет. Режут их турки. А где мы, там резать не смеют.

— Да уж тут все повырезано. Сколько земли проехали, а человека не видали. Под корень, видно, вырезали.

— Глуп ты. Так и болгар резали. А живут. Народ под корень вырезать нельзя. Народ всегда свою смерть обманет. Уж куда-нибудь, да уйдет от нее. Вот сейчас войдем в город, мертвень и смрад. А чуть узнают, что казаки пришли, и выползут. «Цыц, цыц-тютюн» — скажут. По-ихнему — это «здравствуй». И тютюном тут же угостят. Шаровары у здешних армян широченные. И тютюн забористый. Тебе впервой, а я их знаю. Не понимаю по-ихнему, а ничего, разговариваем. Хороший народ, толковый. Землю любит. И мастерство всякое знает. Это я про армян. А еще есть айсоры. Бродячий народ. По могилам своих отцов ходят. Ищут, где их старики захоронены. В горшках, говорят, хоронили. Смешно спервоначала, а подумаешь — не все ль равно, где гнить — в горшке или в гробу? Я думаю, это оттого, что дерево у них тут на камне да песке не растет. Христиане они. А царем у них простой поп. Нашей веры. А еще есть езиды. Эти в черта верят. А тоже ничего люди. Пляшут шибко. Веселый народ, добрый. Сам голодный, а вшей кормит. Как мы с тобой. А?

— Ишь ты, сколько насчитал народу разного.

— Все едино. Все едим, все живем, все умрем.

Его темное, словно вырезанное из дерева лицо все зазмеилось улыбчивыми морщинками.

А лицо молодого нахмурилось от непосильной думы.

— Спасаем, говоришь? А где ж войско, где оружие? Всего-то тут нас — ничего. Два пулеметчика да пушчонка. Да и командир-то наш, Кеппинг, на пушку свой фон наводит. Боится, как бы не выстрелила.

— Снарядов мало. Бережет. Ты про него это зря. Он еще в ту войну турок бил.

— Может, и бил, коли люди у него были. А теперь нас тут горсточка. Где войско?

— Англичанам помогает. Там, за Евфратом, где рай был.

— Какой рай?

— Где Адам с Евой согрешил.

— И там мы?

— А что? Казаку везде дорога.

— А этих англичан тоже турки режут?

— Не режут, а бьют, дурья голова. Союзники они наши. Они тут не живут. У них свой остров. Там, за Архангельском. Сюда воевать пришли. А их турки бьют. Выручать надо.

— Тех спасать, а этих выручать. Эх ты, Русь-матушка! Без тебя, видно, никому житья нет!

Он стеганул лошадь.

По обе стороны дороги начинались низкие глинобитные стены. Лошади, почуя отдых, пошли бодрее. Дороги извивалась, и выраставшая на глазах мрачная громадина Деерского собора поворачивалась к едущим то одним, то другим боком.

Артавазд и Мосьян были уже у его стен.

— Настоящая базилика! — восхищался Артавазд, поднимая голову к барельефам над главным входом.

Там грубо были высечены из камня ангелы с вытаращенными глазами, поджатыми для полета ногами и завитыми крыльями.

— А знаете, — хихикнул Мосьян, — в Тавризе ангелов всегда изображают голыми, только в поясочках.

— Там же нет христианских храмов, — возразил Артавазд.

— В Персии ангелов изображают не на церквах, а знаете где?

— Ну?

— Над входом в бани! Мне один профессор говорил, что это правильно. Ангелов выдумали в Вавилоне, и там они были не просто вестниками, а вестниками любви. А бани ведь на всем свете служат не только для мытья, но и для любви. Значит, ангелы там вполне на месте. Да, слушайте, — захохотал он, — ведь и в Евангелии то же самое! Ангел-то деве Марии о чем шепчет?

— Бросьте! — серьезно сказал Артавазд.

И они впились глазами в барельефы, каждый высматривая в них свое. К Мосьяну подъехал Тигран, и они оба долго визгливо хохотали, остря над ролью ангелов. Когда подъехал фаэтон, офицеры по приказанию генерала разыскали сторожа и велели ему открыть собор.

Полумрак и вековая сырость обдали вошедших.

— Это православный храм? — осведомился генерал на пороге.

— Армяно-григорианский, — почтительно доложил Тигран. — Это почти то же самое.

Все сняли фуражки, генерал и офицеры перекрестились.

— А где же иконостас? — спросил генерал.

— Не полагается, — опять разъяснил Тигран.

— Какое прекрасное сооружение! — говорил генерал, проходя мимо изображений святых, как перед строем солдат. — Бррр! Холодно!

Повернувшись, как на параде, он пошел к выходу.

В тени собора устроили привал, чтобы основательно закусить и выпить. Понемногу собирались армяне и айсоры, останавливаясь поодаль и молча наблюдая невиданных гостей. Казаки спешились и, тоже раздобыв себе кишмишовки, пили ее, заедая сухарями.

— Что видали эти стены! — восторгался генерал, поглаживая свободной рукой — в другой руке он держал стакан — замшелые, шершавые камни фундамента. — Здесь проходили полчища ассирийского царя Саргона, когда он, расправившись с Египтом, начал войну против Биайны, теперешнего Вана, и опустошил всю эту область, по которой мы едем, всю, от Ванского озера до Урмийского! Помните?

Генерал, кокетничая своими познаниями, обводил всех глазами. Тигран из кожи лез, чтобы что-нибудь вспомнить.

— Не помните? — с презрением повторил генерал. — Молодежь должна изучать историю! Там много примеров для нас! А я вот помню! Там, дальше, в каком-то ущелье… Мы ведь поедем еще через ущелья?

— Поедем! Непременно поедем! Сейчас поедем! — обрадовался Тигран.

— Так вот там, куда мы сейчас поедем, Саргон Великий велел живьем содрать кожу с одного непослушного армянского князя. Да! Слушайте! Подрезали ему кожу на ногах у щиколоток. И стали задирать. А он смеется. До колен содрали, а он смеется. К животу подошли. А он из последних сил смеется. Саргон бесится, смотрит на мясо, копьем в него тычет. До шеи ободрали. К ушам подходят. А князь-то армянский вдруг как закричит: — Жги! Жги! Всю землю нашу ободрал и обжег, а жива она, жив народ армянский. — И плюнул Саргону Великому в его ассирийскую морду. Вот это здесь было!

Генерал опрокинул стакан и молодцевато, обеими руками, расправил усы.

— Не помню, как его звали, героя этого армянского. Однако пора в путь.

Подымая пыль, вся компания бойко откатилась от Леера.

Впереди казаки затянули песню:

Зеленый дубочек

На яр похилився.

Молодой казаче,

Чего зажурився?

Того зажурився,

Что без доли родився.

И только мне доли,

Что черные брови.

В хвосте кавалькады Мосьян тоже не выдержал и нестерпимым баритоном рявкнул:

Ах, любовь — это тот же камин,

Что печально в груди догорает!

— В поле вас еще можно слушать! — с улыбкой, смягчая свою мысль, сказал Артавазд. Мосьян не обиделся и продолжал петь.

После короткого ущелья распахнулась необузданность гор, без жилья, без травы, без деревьев, без людей.

Артавазд отстал. Далеко впереди, из-под колес фаэтона курился смерч. Солнце быстро падало вниз, заливая полнеба оранжевой сочностью.

Вдруг конь Артавазда бросился с дороги в степь и понесся по засыхающим цветам, жадно вдыхая их смолистый запах. Артавазд не мешал ему, стараясь только не потерять из виду столб пыли впереди. По брюхо в траве, конь несся, раздувая ноздри и подчиняя Артавазда своему порыву. Артавазд не заметил, как потерял из виду дорогу. Он забыл о ней. Радость быть наедине с природой, в ее движении, в полете захлестнула его. Может быть, он и кричал — кто мог слышать? Тело его слилось с телом коня, глаза глотали летящие навстречу контуры гор, встречный ветер заливал легкие озоном, и кровь его билась в том же ритме, в котором солнце уносилось за горы. Вдруг как-то боком свалилось оно за крутую вершину, заливая кровью горизонт. Горы потухли, пугливо запахиваясь бесцветной синевой, конь резко остановился под струей ледяного ветра, хлынувшего из ущелья. Артавазд едва удержался в седле. Внезапное потухание красок отрезвило его. Где он? Беспорядочно поворачивая коня то в одну, то в другую сторону, он не находил дороги. Заблудился! И радость сменилась страхом. Один в этой травяной пустыне! Сейчас стемнеет, придут волки, он погиб! Он опустил поводья. Сумерки слепили его. Он на минуту закрыл глаза. Большая комната, посредине стол, лампа. В ее луче печальные глаза отца всегда вспыхивают молниями тревоги. Последний вечер дома. Отец говорит о родине, он отдает ей сына. Седая, маленькая мать, родившая столько сестер и братьев, не спускает глаз с Артавазда. Она молчит, но Артавазд знает, что делается сейчас в ее сердце. Сейчас он самый любимый ее сын. Сестры влюбленно смотрят на него, особенно одна, старшая…

— Счастливого пути! — говорит отец, все встают, и отец уже не в силах помешать тревоге гореть в его глазах.

— Дай бог нам опять увидеться…

Он целует сына в губы и в округлые веки закрытых от волнения глаз.

Артавазд очнулся от внезапного броска коня. Нагнув голову, широкими кругами рыскал конь по траве, вынюхивая путь. Он раньше всадника почуял опасность, но так как все, что томило его память, — вольная жизнь, запахи осенних трав, ветер, обжигающий ноздри, — было им выпито до полного насыщенья, он не потерялся, как всадник. Среди благоуханных запахов засыхающих цветов он скоро уловил знакомый запах человеческого жилья, кизяка, жирной гари, уверенно стал на свой след, все также, наклонив голову, бодро пошел вперед и скоро вынес Артавазда на дорогу.

Темнело, темнело быстро, неизбежно, неумолимо, алый занавес зари сползал за горы, уволакивая за собой изумрудно-зеленый край сине-седого полога, запахнувшего уже все небо.

Пустив коня галопом, Артавазд скоро увидел перед собой столб пыли, нагнал его и присоединился к едущим.

«И чего я так испугался? — думал он. — Милые мои, родные, живите спокойно, я жив!»

Казаки молчали, Мосьян устал петь, в фаэтоне спали.

Томительно ползли часы, ленивым шагом усталые лошади проглатывали дорогу, ущербный месяц висел уже над черной стеной гор, когда показались скудные огни Башкалы. Как глаза шакалов мерцали они из темноты и, казалось, выли изголодавшимися зверьми. Развалин не было видно, но запах сырой гари и черная тишина в провалах между огнями не оставляли никаких сомнений в том, что город разрушен. Когда отряд подъехал к одному из уцелевших домов с лампой за окнами, на крыльцо вышел человек в сюртуке. Узнав от казаков, кто приехал, он грациозно подбежал к фаэтону и, произнося приветствия, помог генералу Ладогину выйти.

— Ляхоцкий, депутат Государственной думы, член партии трудовиков, уполномоченный по устройству беженцев Башкалинского района, — рекомендовался он сначала генералу, потом его спутникам. — Прошу пожаловать, всех размещу на койках.

Когда Артавазд и Мосьян поднялись наверх, Ляхоцкий уже угощал генерала сливочной карамелью.

— Необыкновенного вкуса и питательности. Получаем прямо из Петрограда. Поднимаем мускульную энергию, — щебетал он, поднося коробку и Артавазду с Мосьяном. — Здесь поразительное местоположение. Можно устроить курорт мирового значения, завтра сами убедитесь.

— Да и по дороге сюда, — поддерживал его генерал Ладогин, — мы видели прекраснейшие места, где можно построить небольшие коттеджи в английском стиле.

— Ну зачем же в английском? — смягчая возражение нежной огорченностью тона и расширяя зрачки своих круглых бирюзовых глаз, говорил депутат.

— А почему же не в английском? Этот стиль очень принят при дворе.

— Конечно, можно и в английском, — быстро соглашался депутат — в выборе места я могу вам помочь, я ведь, собственно говоря, начальник здешней области. Мы завтра же осмотрим окрестности.

— К сожалению, мы на заре должны выехать. Я имею срочное поручение в Ван от верховного командования.

Депутат почтительно склонил голову.

В дверях появился Тигран, тащивший ящик.

— У вас даже бисквит английский! Понимаю. Вы цельный человек, ваше превосходительство, — многозначительно произнес Ляхоцкий, наблюдая, как Тигран выволакивал на стол бутылки и жестянки. Привыкнув произносить речи с трибуны Государственной думы и слыхав уже не раз, как произносит речь тамада на кавказских пирах, он поднял чайный стакан, до краев налитый вином.

— Позвольте нам, русским людям, заброшенным в эту пустыню… — начал он.

Больше всего на свете он любил говорить. Тосты и речи возникали в его голове мгновенно и низвергались на слушателей, как весенний ливень. Вступление: русские люди в армянской пустыне. Тема: спасти армянский народ, раздать подарки. Заключение? Тут его мысль запнулась, но он надеялся найти экспромтом павлиний хвост для конца речи, хоть радужных перьев этого хвоста еще не видел.

Но генерал, не дотрагиваясь до предложенного ему стакана, прервал созревшую в голове депутата приветственную речь.

— Вы говорите, что вы начальник здешней области, как ее… Ваш… Ваш… Башка?.. — спросил он.

— Башкала. Кала — это крепость. А Баш…

— Вы давно здесь?

— С прошлого года.

— А скажите, вам приходилось встречать кого-нибудь, так сказать, из населения… Ну, армянина какого-нибудь? Или армянку? Или ребенка армянского? Дети меня особенно интересуют. Ведь я не ошибаюсь? Это — область армянская?

— Совершенно верно. Армяне здесь живут более двух тысяч лет.

— Но где они?

— Должен сознаться, что я еще не мог собрать сведений. Живого армянина я еще не видел. Мертвых мы закопали. Но живых…

— И детей?

— И детей убитых закапывали. Когда я прибыл в Башкалу, не было руин, где не лежали бы мертвые. Жара. Смрад. Ужасная работа — закапывать.

— Я везу подарки живым армянским детям. Моя жена — председательница Петербургского благотворительного комитета помощи армянским сиротам. Как вы думаете, где я могу встретить детей?

— В Ване, если туда доедете.

— А что?

— Этапы по дороге в Ван эвакуированы.

— Эвакуированы?

Генерал встал и молча зашагал в узком промежутке между столом и стеной.

Пир явно расстраивался.

Схватив бутылку коньяку, Тигран улизнул за дверь, успев подмигнуть Мосьяну, поспешившему за ним.

Артавазд опустил на стол поднятый уже стакан.

— Эвакуированы? — переспросил генерал. — Когда?

Артавазд почувствовал, что он лишний и вышел на крыльцо. Черная пустота охватила его, подтверждая слова депутата. Ночь разнуздалась в пространстве, как будто никогда не видела живого человека.

— Когда? — спросил генерал.

— Недели две тому назад.

— Верховное командование в Тифлисе этого не знает.

— Вполне вероятно. Связи не имею второй месяц.

— Не понимаю! Не понимаю! — повторил генерал, нервно шагая между столом и стеной.

— Все понятно, ваше превосходительство, — вкрадчиво сказал Ляхоцкий. — Мы здесь не воюем, фронт не здесь…

— А где?

— В Месопотамии, где надо выручать наших союзников. Здесь один казак стоит против тысячи. Я очень рад, что вы приехали. Ваш отряд и мой отряд… Сколько? Два десятка? Жутковато одному. Я ведь штатский. Но не уйду. Вы едете в темноту. В неизвестность. Давайте выпьем?

Они подняли стаканы, молча чокнулись, залпом выпили.

Подготовленная речь умерла в голове депутата.

«Кому же и где раздавать подарки?» — думал генерал.

Прошагав еще два раза, он вышел на крыльцо и резко скомандовал:

— Спать! На рассвете выезжаем.

Артавазд вздрогнул. Он стоял на крыльце, в двух шагах от обрыва в пропасть, где смутно клокотала река. Где-то вдали, по ту сторону пропасти, истерически плакали шакалы. Будто прислушиваясь к их плачу, звезды приникали к извилистой черной стене гор и одна за другой медленно исчезали за ней. Артавазд слушал этот плач и ропот реки, и ему казалось, что это тени убитых просятся откуда-то из смерти в жизнь, на свою землю.

Мосьян и Тигран, выпивавшие без закуски, сидя над самым краем обрыва, быстро встали и пошли в дом. Артавазд, шатаясь от дум, пошел за ними.

Все улеглись по койкам. Проспав часов шесть, на заре тронулись в путь.

— Вы говорили, что там, впереди, небезопасно? — уже сидя в фаэтоне, спросил генерал Ляхоцкого.

— В пределах моего района — спокойно. У вас весь день уйдет на подъем к Чуха-Гедукскому перевалу. Грандиозные картины! За перевалом, ближе к Вану вы попадете во владения курдского князька Бегри-бека. Его царство называется Хошаб. Он любопытный тип. Местный Вильгельм Телль: выстрелом сбивает яблоко с головы сына, но и сын может выбить у него изо рта папиросу.

— А курды наши союзники или враги?

— В моем районе, когда я здесь, — друзья. Уйдем — не знаю.

По берегу желтой и пустынной речки потянулся отряд в гору. Долина подымалась незаметно, но волны реки все убыстрялись и берега суживались. Шаг лошадей становился медленней, дорога стала крутить. Башкала осталась далеко внизу, и стало видно, на каком уступе она повисла над пропастями, защищенными со всех сторон стенами скал. Чем выше, тем пейзаж был унылей. Казалось, будто едешь с косогора на косогор, и часто часами ничего не было перед глазами, кроме подымающейся плоскости, скучно подпирающей пустое небо. И вдруг с вершины одного из косогоров открылся пейзаж, как будто обнаружился процесс сотворения мира. Природу здесь можно было подглядеть за работой. Шире и дальше, чем мог охватить невооруженный глаз, расстилалась котловина. Со всех сторон в нее спускались горы — террасами, ярусами, площадками, срывами, как будто здесь производились грандиозные земляные работы для постройки промышленного гиганта. Только машин и рабочих не было видно, потому что рабочими были вода, ветер и солнце. Река, извиваясь, неслась синими полукольцами в центре долины. Рядом с ней, несколько выше, как белая спутанная нитка струилась дорога. А вокруг век за веком, миг за мигом осыпалась почва, выветривались известняки, обнажались граниты, в них появлялись трещины, вода размывала их, разламывалась порода, расщемляясь на щебень, песок и пыль, опять появлялась почва, ветер приносил семена, и опять зеленела трава.

Спуск уже закончился, когда дорогу преградила веселая горная речка. Артавазд с казаками быстро взял ее вброд, и конь вынес его вперед. Дорога шла среди широкой луговины.

Из-за края ее поднялась и понеслась навстречу какая-то черная, продолговатая полоса. Не сбавляя ходу, Артавазд пригляделся и, чуть не вылетев из седла, на всем скаку остановил лошадь. Сомнений не было: навстречу мчались курды.

Артавазд оглянулся: генеральский фаэтон лениво выбирался из воды. Расстояние между фаэтоном и Артаваздом галопом покрывал Мосьян с винтовкой на изготовке.

— Проезжай скорей! — донесся приказ генерала вознице.

Черная полоса выросла в отряд скачущих курдов. Уже видны были цветные пятна головных уборов и кушаков. Отряд генерала Ладогина сгрудился.

От страха генерал прилип к скамейке. Другой офицер суженными глазами, как бы выбирая цель, всматривался в приближающихся курдов, стоя на подножке фаэтона. Тиграну показалось мало одной винтовки, и он выхватил другую из-под ног офицеров, забыв всякую субординацию. Мосьян занял позицию на краю дороги. Казаки встревоженно остановились впереди фаэтона, ожидая приказаний. Артавазд присоединился к ним. Любопытство боролось в нем со страхом.

«Их больше ста человек, — думал он, — а нас и десятка нет. Что они сделают? Винтовки держат наперевес. Значит, стрелять не собираются. Выхватят сабли? Вот сейчас, через минуту, режущая сталь со страшного размаха вонзится в мое тело?..»

Сцена последнего прощания с отцом, с семьей как вздох ветра пронеслась в его голове, и сейчас же он заметил, что совершенно необычайной зоркостью видит мельчайшие подробности одежды и вооружения курдов. Зеленые и синие нитки бахромы на бронзовых лицах, складки коротких, развевающихся, как юбки, казакинов, патронташи, лошадиные гривы — все эти мелочи, слипаясь в мохнатый, угрожающий комок, казалось, через глаза Артавазда входили в него самого и наполняли его странной тоской. Но струйка любопытства пробивалась сквозь тоску все сильней. Он тронул лошадь и оказался совсем вблизи курдов, когда они на полном ходу остановились перед отрядом генерала Ладогина. Казаки замерли, не понимая, почему не слышно никакой команды. Генералу Ладогину стало тесно в его застегнутом френче.

Тогда высокий, сухой курд с большим хищным лицом тронул лошадь на несколько шагов вперед. Чуть отступя, за ним двинулся второй курд.

Судорога, охватившая отряд генерала Ладогина, разрешилась.

По каким-то в детстве прочитанным романам генерал Ладогин хотел вспомнить какой-нибудь подходящий ритуал для встречи с вождями диких племен, но два курда уже стояли у его фаэтона, и ему ничего не оставалось сделать, как вылезти и в ответ на «селям» курда, приложившего руку ко лбу и животу, откозырнуть.

На чистейшем французском языке курд сообщил его превосходительству, что, узнав о приближении русского генерала к его владеньям, он счел долгом с лучшими своими всадниками выехать навстречу.

Генерал, от удивления не сразу сумевший подобрать французскую фразу, чтобы ответить на приветствие, спросил, с кем он имеет удовольствие говорить.

Артавазд, жадными глазами наблюдавший курда, уже догадался.

— Бегри-бек! — воскликнул он.

Бегри-бек, хитро улыбаясь, повторил свое имя.

Весь кортеж торжественно тронулся в путь.

Впереди понеслись курды, показывая высокое мастерство скачки в тесном строю. За ними, несколько поодаль, но тоже желая выказать мастерство, казаки. В центре фаэтон. И сзади опять курды. Конь Артавазда, скакавший рядом с фаэтоном, почувствовал что-то родное, стрелой ворвался в ряды переднего курдского отряда. Загорелые дочерна лица, белые частые зубы, запах кожи и шерсти окружили Артавазда. Перестраиваясь на ходу, курды дали ему место рядом с Бегри-беком.

— Курд! — сказал ему Артавазд, показывая на свою лошадь. Бегри-бек, взглянув недоверчиво, тотчас же нашел характерные для курдских лошадей отметины на шее. Злость промелькнула в его глазах, но тотчас же расплавилась в улыбке гостеприимства.

Дорога шла ущельем. Через несколько поворотов, вонзаясь в озаренное закатом небо, справа высоко вознеслась остроконечная скала. Сливаясь с ее выступами, по ней ползли стены крепости, и на самом верху стояла зубчатая башня. Время сплавило древнюю крепость со скалой в одно неразрывное целое.

Гора с башней приближалась, вырастала и наконец нависла над всадниками и фаэтоном отвесной, уходящей в небо громадой. Курды на лету остановили лошадей и спешились. На небольшой площадке лепилось несколько глинобитных домов. Над ними вилась тропа в горы.

Усыпая свою речь комплиментами, Бегри-бек просил оказать ему честь отночевать не здесь, а выше, в его столице, ауле Боганис.

В не менее любезных выражениях генерал Ладогин категорически отказался от этого предложения и проследовал за Бегри-беком в кунацкую.

В небольшой комнате, устланной коврами, генералу и его спутникам подали кофе, разогреваемый тут же, на мангале, в крохотных, высоких, с отвороченными краями и длинными ручками кастрюлечках. После кофе генерал остался наедине с Бегри-беком.

— О чем они там будут говорить? — полюбопытствовал Артавазд.

— Просто будут торговаться о цене нашей жизни, — ответил Мосьян.

Лицо Артавазда выразило удивление.

— Наше положение совершенно ясно, — продолжал Мосьян, — мы в плену. Эти головорезы могут сделать с нами что хотят. Разве мы можем сопротивляться? Я, по крайней мере, чем бы ни кончился торг, не войду для ночлега в дом.

— А как же?

— Выволоку тахту и буду спать здесь, на воздухе, с винтовкой под буркой. Я дешево свою жизнь не отдам!

— А это верно. Но чем же может откупиться генерал?

— А вон казак стоит на часах у фаэтона. Разве он коньяк стережет? Бисквиты? В фаэтоне есть подозрительная корзина, содержимое которой может очень пригодиться Бегри.

— С чем?

— Что вы наивничаете? С золотом! А кроме того, Бегри, конечно, уже заметил в фаэтоне и нечто другое, более дорогое для него, чем даже золото: винтовки. Вопрос только в том, сколько золота и сколько винтовок он потребует. Своей, по крайней мере, я из рук не выпущу.

Смута овладела Артаваздом. Романтический образ горного вождя превращался в образ предводителя простой разбойничьей шайки.

С нахмуренным лицом генерал вышел из кунацкой, сопровождаемый улыбающимся Бегри. Генерал отдал какое-то приказание, и оба они вернулись в кунацкую. Корзину тотчас пронесли туда.

— Полегчает его корзиночка! — издевался Мосьян.

Площадка опустела. Курды исчезли куда-то.

Тигран и Мосьян о чем-то горячо спорили.

Артавазд стоял над обрывом, наблюдая, как вечерняя мгла заволакивала ущелье, как на фоне угасавшего заката все мрачнее нависала скала с крепостью. Горы смыкались, грохот реки ушел в темноту, тоска овладевала Артаваздом.

— Идите помогать! — услышал он крик Мосьяна. Мосьян и Тигран тащили на спинах широкие тахты. Они, поставили их на краю дороги, недалеко от лошадей и фаэтона. Приготовления ко сну были кончены, когда из кунацкой вышел генерал.

Бегри начал уговаривать идти спать в кунацкую.

— Горный воздух всего дороже, — ответил ему генерал.

Он всемерно одобрил предложение Мосьяна ночевать на воздухе. Английские коттеджи выветрились из его головы. Хмурый и неразговорчивый, он улегся рядом с часовым. Мосьян, Тигран и Артавазд укутались в бурки. Непроглядная ночь укутала их еще плотнее. Рядом с каждым под буркой лежала винтовка. Сквозь непреодолимую дрему Артавазд слышал удаляющееся цоканье копыт по каменистой дороге.

Когда он открыл глаза, все уже были на ногах, утренний горный холод обжигал глаза и ноздри. В зелено-лимонном небе белыми льдинками висели звезды.

— А я здорово вчера сдрейфил, — говорил Мосьян Артавазду. — Ну, ничего! Если ночью остались живы, днем не пропадем! Смотри — и винтовки целы! А корзиночка полегчала!

Он побежал умываться к ручью.

Горная тропа, не шире полусажени, упершись в скалу, заворачивала за нее куда-то вниз, в неизвестность. Курды в полном вооружении выходили откуда-то и выстраивались в два ряда лицом друг к другу. У многих на шее блестели какие-то женские бусы.

Из кунацкой вышел Бегри-бек и помог генералу усесться в фаэтон. Две красавицы с открытыми, без чадры, лицами поднесли генералу ржаные лепешки с проступающими крупинками сухого сыра, на котором были замешаны. Бегри-бек, трижды отдав «селям», легко вскочил на коня и мигом домчался до поворота тропы, где и застыл, вырисовываясь острым, хищным силуэтом на фоне зеленоватого утреннего неба. По его команде, раньше, чем генерал велел трогаться, лязгнули и взвились и воздухе длинные косые сабли. Алый луч зари блеснул на них, и Артавазду показалось, что это кровь.

Между двух рядов вооруженных курдов проехал генерал Ладогин со своим отрядом.

— К нам бы их, были б казаками! — сказал старый казак молодому. — Дети еще, бусами и тряпками увешались, а лошадь понимают!

Опять природа раскрывала тайники своей неутомимой работы, но путникам было не до наблюдений: скорей бы в Ван!

До Вана оставался еще один этап — Пор-Кох.

— Опять гарью понесло! — сказал молодой казак, вырвавшийся вперед.

— И свежей! — ответил старый, догоняя его.

С низины, куда они мчались, плыл вверх удушливый туман.

— Дым! — сказал генерал, высовываясь из фаэтона.

Артавазд вырвался вперед. Ноздри у его коня раздувались, и он фыркал, мотая головой.

Обогнав передовых, Артавазд объехал скалу и вдруг ворвался в дымящиеся развалины. Здесь был погром недавно, неужели этой ночью? Промчавшись мимо нескольких затухающих костров на месте только что сгоревшего жилья, Артавазд чуть не вылетел из седла: конь прянул в сторону от чего-то пестрого, распростертого на дороге. Молодая девушка, разметав спутанные волосы и раскинув смуглые руки, с открытым ртом и изумленными огромными глазами лежала неподвижно, будто вопрошая небо: что это случилось. Задранный подол обнажал круглые, раздвинутые колени.

Артавазд соскочил с лошади и, еще не веря тому, что видит, сдвинул девушке колени, выпрямил ноги, натянул на них юбку и, нагнувшись, чтоб закрыть ей глаза, потерял сознание.

Он очнулся от плача. Стоя на коленях, Мосьян поднимал его и причитал:

— Вот она, Армения! Родина наша!

В его плач ворвался резкий крик:

— Кто здесь хозяин? Кто здесь хозяин?

Генерал Ладогин, без фуражки, с лицом, налитым кровью, с револьвером в руке, бегал между развалин, ища невидимого врага.

Казаки, спешившись, с обнаженными шашками бежали за ним.

— Вот это устроил встречу! — на бегу бросил старый.

— И когда ж успел? — ответил молодой.

— А пока мы дрыхли. Им это привычно.

Из дымящихся развалин выбежал Тигран. На руках у него была маленькая девочка с окровавленной головой.

— Она жива! Она дышит! — кричал он. Все бросились к нему.

— Скорей! Медикаменты! Там, в ящике! — распоряжался генерал.

Офицеры мгновенно вскрыли какой-то ящик и, достав бинты, неловкими руками стали перевязывать рану на голове девочки. Мосьян и Артавазд, уже обагривший кровью девушки свой френч, помогали им.

Девочка открыла глаза и заплакала, увидев перед собой незнакомых людей.

— Отойдите! Отойдите все! — приказывал генерал. — Вы ее испугаете. Обыщите все, нет ли еще живых.

Генерал взял ребенка на руки. Оглянувшись и убедившись, что никого кругом нет, он зашептал девочке:

— Я тебе подарки привез… Слышишь? Я ему покажу, кто здесь хозяин… Я его прикажу повесить… Слышишь?

Но девочка опять закрыла глаза, откинув забинтованную головку.

— Никого живого больше нет, — доложили офицеры.

Медленно тронулись в путь, и тяжелый, едкий запах гари долго еще плыл за отрядом.

Девочка лежала на бурке, на коленях офицеров. Генерал часто наклонялся, прислушиваясь к ее едва заметному дыханию.

Артавазд, Мосьян и Тигран нарочно замедлили шаг, чтобы лишний раз взглянуть на ребенка.

— Одна! Одна живая из целого селения! — говорил Мосьян.

— Всех не могли вырезать. Многие в горы ушли, — отвечал Тигран.

«И так везде, везде, по всей Ванской области, и в Битлисе, и в Муше, и в Моксе, и в Эрзруме… — неслись думы Артавазда. — А ту, которая на дороге… сегодня ж ночью… шакалы растерзают».

Ехали весь день, забыв о еде, останавливаясь только у родников, чтоб напиться и попоить лошадей, умыться и переменить повязку на голове девочки, все время набухавшую кровью.

На этапе Пор-Кох из притулившейся под склоном горы землянки навстречу путникам выскочил человек в вылинявшем на солнце, истертом френче. Давно не бритый, с истомленными, провалившимися глазами, он отрекомендовался:

— Начальник этапа Пор-Кох, прапорщик Сергеев.

— Что вы тут делаете? — накинулся на него генерал. — Дорога эвакуирована.

— Не имею приказа об оставлении пункта.

— Кто с вами?

— Я один.

— Садитесь в фаэтон, вот здесь, на ступеньке.

— Не имею права, ваше превосходительство.

— Продовольствие?..

— Немного сухарей.

Генерал приказал выдать ему коньяку и закусок.

— Завтра будете в Ване.

Снова тронулись в путь. Через недолгое время на конце подъема открылся вид вниз, на долину.

Среди зеленых склонов сверкнул треугольник Ванского озера.

Парон Костя

Ночь уже редела — та же холодная, горная ночь, от которой прятались в бурки Пахчан и Вагаршак в лавке Акопа, — когда к одному из очень немногих уцелевших домов на окраине Вана прискакали трое.

Коренастый, большеголовый человек первым грузно соскочил с лошади и застучал в дверь старым виноградным корнем, заменявшим ему плетку.

— Эй, Айрапет! Отворяй! Ты здесь? Ты жив? Не убежал? Айрапет?

Одинокий среди развалин дом ожил от стука и низкого, густого голоса. В верхнем этаже хлопнула дверь, хрустнула лестница под быстрыми шагами, в стекле над дверью показался свет.

— Кто стучит?

— Мы, свои! Отворяй скорей!

— Парон Костя?

Радостный крик слился с грохотом засова.

— И Ашот? И Вартан?

— И весь народ за нами. Кормить надо. Дрова есть?

— И дрова есть, и крупа есть. Подымайтесь наверх. Вот фонарь. Я и без фонаря лошадей поставлю.

Айрапет нырнул в дыру двора. Парон Костя, Ашот и Вартан поднялись в верхнюю комнату. Пустые белые стены сверкнули черными частыми окнами. Парон Костя поставил фонарь на стол и тяжело сел на койку.

— Кто, кто это делает?

Круглые кулаки закачались на коротких руках в воздухе.

— Кому это нужно? Десятки тысяч людей гнать на север по безводной дороге, когда можно было спокойно оставаться тут, когда никакой опасности не грозило! Сколько заболело, сколько умерло, сколько детей опять потеряно! О, когда-нибудь распахнутся горы и выйдет из чрева их мститель и отплатит за все наши страдания!

Глаза его наливались темным блеском, как два черных окна в ночь, запахнувшую горы тоской и гневом.

— Вартан! Куда ты больных положишь? У тебя десять коек. А их сколько? В приют нельзя. Там дети.

— По своим домам. Где кто жил. А заразных изолировать.

— По домам! Без крыш, без окон! Ашот! До рассвета нужно развести огонь под котлами, засыпать пшено. Айрапет тебе поможет. Думал ли ты когда-нибудь, Ашот, народный учитель, воспитанник Варагского монастыря, читатель древних книг, что будешь простым кашеваром для своего народа?

Горькая усмешка скривила тонкие губы Ашота. Воспаленные от ветра веки прикрыли узкие, острые глаза.

Заложив руки за спину, он зашагал, как в классе, по пустой комнате.

— Вся история армянского народа — это история нечеловеческих страданий, предсмертных судорог и быстрого возрождения. Так было уже много раз, как теперь. Кажется, что мы погибаем. Но мы не погибнем!

Глаза его широко раскрылись. Вдали блеснула синева Канского озера.

— Не погибнем!

— Мы живучие! У нас горячая кровь! — обнажая крупные белые зубы в кольце красных губ, окруженных черной щетиной, закричал Вартан, и коротким ударом распахнул окно. — Здесь кошками воняет! Айрапет без нас опять кошачий приют устроил!

— Этому городу, — продолжал, шагая, Ашот, — не первая тысяча лет. И не один раз в тысячелетие его сравнивали с землей, как сейчас сровняли. И каждый раз он снова вставал в цвету садов, в гуле девичьих песен.

— Да, эти звезды видели много.

Вартан сказал эти слова в окно, в пустую, немую ночь, едва оживляемую журчаньем арыка. Густые ивы под окном сливались в одно черное пятно с гребнями Варага, над которым низко висели пушистые звезды.

— Скоро светать будет. Ночи у нас такие темные, что, кажется, света никогда не будет, а чуть заря — и день сейчас же.

— Ассирийцы топтали предков наших в этом городе, продолжал Ашот, — и не растоптали. Теперь турки хотят растоптать и не растопчут.

Отсветы узких языков пламени лизнули ночь, вырезывая зелень деревьев из темноты.

— Айрапет костер развел! За работу! — приказал парон[9] Костя.

Ашот тем же марширующим шагом направился к двери. Вартан двинулся за ним.

— Подожди! — остановил его парон Костя.

Взял под руку, увел в угол комнаты и шепотом стал расспрашивать. Лицо его исказилось от гнева и страданья.

— Вартан! Я слышал, что много малолетних девушек пострадало при этом отступлении. Есть малолетние изнасилованные. Есть пропавшие без вести. Враг в корню истребляет наше будущее.

— Это правда. Были набеги. Народ плакал от горя и стыда.

— Если нельзя их спасти, им все-таки надо помочь. Если больница доктора Мандьяна не разгромлена, размести их там.

— У меня плохие отношения с доктором Мандьяном.

— Он фантазер. Не обращай на это внимание. Я напишу приказ. Сейчас же иди, займи помещение и приведи его в порядок.

Он набросал несколько слов на бланке особоуполномоченного по устройству беженцев. Вартан торопливо вышел. Парон Костя перегнулся через подоконник во двор, где у огня мелькали черные фигуры Ашота и Айрапета.

— Живей! Живей! — крикнул он. — Я пойду посмотрю, что осталось от детского приюта.

Погасил лампу, шаги его громыхнули вниз и смолкли.

По стенам комнаты забегали отсветы огня. Черные пятна окон стали быстро зеленеть. Проявлялся пейзаж: руины, ивы, обглоданные пожаром тополя. Гребни Варага ушли вдаль и, утомленно налегая друг на друга, ждали света.

В открытую дверь осторожно вошла кошка. Беглые отблески огня и запах гари не испугали ее. Она прыгнула на кровать и, почуяв на ней человеческое тепло, блаженно вытянулась, замяукала и замерла в ожидании еды. Смутное воспоминание о теплом молоке в блюдце в детских ласковых ручках заставило ее вскочить. Она стала умываться и чиститься. Соскочила с койки, забегала по комнате, рыжая, будто соскочивший со стены кусок света. Но никто не приходил. Нет! Это не ее дом! Кошка выскользнула за дверь.

Пламя костров перескочило на небо. Рассвет опоясал полгоризонта. Звезды тонули в нем одна за другой. Вместе с рассветом наплывал на разоренный город похожий на шорох волн путаный гул приближающегося народа.

К дому торопливо подходили Пахчан и Вагаршак.

— Я же говорил, никого нет! — волновался Пахчан. — Видишь, дверь открыта.

— Дверь открыта, значит, в доме люди, — рассудительно ответил Вагаршак. — Пойдем на крышу, оттуда увидим.

Обежав пустые комнаты, они вышли на крышу. За садами и развалинами золотой полосой сверкало озеро с крутым хребтом Ванской скалы посредине.

— Костер! Люди! — вскричал Вагаршак. — Да это Айрапет! И Ашот тут!

Он готов был спрыгнуть вниз от радости.

В заднюю дверь через сад быстро выбежали на двор, где на зубьях обгорелого фундамента стояли котлы с закипавшей водой.

Обнялись без слов, жадно, неистово.

— Костя в приюте, Вартан в больнице, — передохнув, сказал Айрапет.

— Я на скотный двор… Буду опять выхаживать лошадей! — заторопился Вагаршак.

— Дождись каши.

— Я уже пил кофе у Акопа.

Он убежал, отбрасывая длинную тень на кучи развалин и мусора.

Пахчан ничего не слышал. Он стоял на краю крыши, лицом к северу и, не отрывая глаз, смотрел на то, что было перед ним. Две картины сбивали одна другую в его сознании: та, которая была сейчас, и та, которая была раньше. Мальчишкой он часто лазил на эту крышу. Рядом стоял их дом, дом Пахчанов. Он был этажом выше. Теперь этого этажа не было. Вместе с крышей он свалился внутрь двора. Два колодца с провалами выбитых окон, с обгорелой штукатуркой. Это столовая и спальня?..

Внезапно стены развалин поднимаются. В ореховых рамах окна за чистыми стеклами цветущие азалии, за ними лицо матери. Она и сердится, и улыбается: грозит ему пальцем, чтобы он не упал с крыши. Вдруг, лукаво улыбнувшись, она исчезает и возвращается, показывая что-то сыну. Он сразу догадывается, что это, и бежит домой. Алани — сушеные персики, начиненные миндалем, любимое его лакомство!

Все проваливается. Колодцы комнат, за ними стены с выбоинами окон, тополя и красноватая спина Топрак-Калы: там пещеры, а еще дальше огромная дверь в скале, за которой тысячи лет томится великий Мгер. Он давно хочет на свободу, он хочет выломать дверь, он стучит в нее, и вся земля трясется. Посуда падает с полок, лампа качается, окна звенят. Пахчан прячет лицо на груди у матери. Мать ласкает его волосы, целует левый убегающий вбок глаз и шепчет:

— Не бойся! Это Мгер стучит. Когда он выйдет на волю, все люди будут счастливыми.

— Все люди будут счастливыми…

Сзади дома сад с высохшими деревьями. Скорченные ветки и тени их на сырой земле сплетаются в безвыходную паутину.

Мгер еще не выломал дверь своей темницы.

Замученный воспоминаниями, Пахчан поворачивается лицом к западу.

От края крыши в мертвых садах остовы домов, все уменьшаясь, бегут вдаль, ища спасенья под стенами Ванской скалы, мощно вздымающейся над черноватой синевой озера. Как хлысты погонщиков, над ними свищут в воздухе голые прутья пирамидальных тополей.

Мгер еще не выломал дверь своей темницы.

Пахчан смотрит на юг.

В полуверсте, на равнине, линия окопов и ряды проволоки. Ни русских солдат, ни армянских дружинников не видно. Вход в город открыт.

О, если б русский народ пришел сюда!

Мгер выломал бы дверь своей темницы!

Пахчан повернулся к востоку.

Прямо из-за края крыши подымаются обломки стен с той стороны узкой улицы и громоздятся дальше, надменные и гневные, взывая обожженными дымоходами к пурпурно-синим, стоящим над ними, скалам Варага. Но не поможет им Вараг: он сам разрушен, и две остроконечных главы его монастыря пугливо жмутся в расселине гор.

Мгер еще не выломал дверь своей темницы.

Как раненый тянется рукой к своей ране, так и Пахчан захотел еще раз вдохнуть гарь, увидеть пепел и тронуть прах родного дома.

Груда щебня до половины засыпала входную дверь. Проваливаясь в него ногами и толкаясь головой о притолку, он пробрался по лестнице, повисшей над разрушением, и сел на обугленной балке, оглядываясь и мучительно цепляясь глазами за уцелевшие клочья былого уюта: кусок голубой штукатурки в спальне, угол подоконника в столовой, звено узорчатых перил на лестнице. Вдруг глаза его застыли. На другом конце балки показалась кошка, постояла и пошла к нему. Рыжая кошка, которую так любила Шамирам и которая погубила Шамирам.

— Кату! Катвик! Катвик! — беспомощным голосом позвал ее Пахчан.

Кошка, выгибая спину, осторожно и ловко, стараясь не запачкать лапок сажей, подошла к нему и, узнав, прыгнула на плечо. Мягкое тепло и сухая пыль обдали лицо Пахчана.

— Ты не ушла? Ты стережешь дом? Ты ждешь хозяина? — зашептал он ей. — Ты видишь, что сделали с нашим домом? Кто это сделал, кто?

Она замурлыкала и пригрелась у него на коленях. Он обхватил ее голову руками, вглядываясь в глаза. Один глаз, голубой, был ласковый и тихий, другой — желтый с черным зрачком — смотрел настороженно и хищно.

— Эти глаза все видели! Они видели, как уносили Шамирам! Говори, где она! Почему ты не можешь говорить? Говори! Говори!

Он в беспамятстве сдавил ей шею и тряс ее. Пытаясь вырваться, она закричала, замяукала и выпустила когти.

— А, из-за тебя нашли Шамирам! Я задушу тебя!

Вся изогнувшись, кошка вырвалась и побежала по балке. Пахчан, рискуя свалиться, бросился за ней. Она ускользнула в окно. Пахчан выпрыгнул за ней, схватившись руками за выбоину. Она была уже опять наверху. Он растерянно стоял на груде мусора.

Горячий, веселый хохот привел его в себя.

— Не поймаешь! Люди здесь одичали, а уж кошки подавно! — кричал ему парон Костя, широко расставив ноги и мотая остренькой, густой бородкой. — Но заметь, — наставительно прибавил он, — они все-таки не покидают своего дома. Умирают с голоду, но не покидают. Ты когда приехал?

— Вчера к ночи.

Нельзя играть с кошкой, когда люди гибнут. Я сейчас был в приюте. Все разграблено, но дом цел. Тебе легко будет привести его в порядок. Займись этим. Ночи холодные, нужно, чтобы дети уже к вечеру были в приюте.

— Я не играл с кошкой… Шамирам…

— Где Шамирам?

— Не знаю. Саркис видел, как ее уносили курды.

Рыжий загар на лице Кости стал лимонным. Он поднял к небу короткие с тяжелыми кулаками руки и, круто опустив их, крепко обхватил Пахчана.

— Что бы ни случилось, ты должен работать. Твоя семья — народ! У тебя сотни маленьких сестер и братьев, которые сейчас придут сюда голодные, усталые, больные и будут стучаться в твое сердце. Их отцы и матери убиты. И если твое сердце не отворится им навстречу, ты, значит, самый ничтожный человек.

Он выпустил Пахчана из рук.

— Иди в приют!

Низко опустив голову, шатаясь, Пахчан сделал несколько шагов. Потом выпрямился и быстро скрылся за поворотом.

Солнце уже выбралось из-за гребенчатых холмов в бездонный простор голубизны. Тени быстро ссыхались, укорачивались, прижимаясь к руинам. Со стороны озера между солнцем и дорогой плыло белое облако пыли, полное нарастающего гула. Глухой топот ног и копыт, перекрытый протяжным гортанным говором, вдруг прорезывался мычанием молодого вола или радостным ржанием лошади. Люди и животные одинаково волновались, приближаясь к своему городу.

Гул этот звучал для парона Кости лучше всякой музыки. Он стал посреди дороги, будто врос в нее, наклонив голову и прислушиваясь.

Хлеб из Персии? Где он? Хорошо если задержался в пути. Тогда придет. А если он попал в руки курдов? Тысяча пудов! Керосин! Он спрятан в развалинах. Цел ли он? Огороды! Не обобраны ли? Надо скорей восстановить склад! Амбулаторию! Обозный двор!

Как река, вливаясь в море, разветвляется на бессчетные потоки дельты, так и народ, повернув от Ванской скалы к городу, распался на отдельные реки и ручьи, наводняя мертвые улицы и переулки.

Там, в этом жарком и пыльном аду, которым была для него дорога к Сувалану и обратно, все было смешано и спутано: зажиточные и беднота, торговцы и крестьяне, лавочники и ремесленники. Горе и опасность сравняли всех.

Но город, даже разрушенный, мгновенно овладел толпой народа, как только она прикоснулась к нему, и властно стал ее раскалывать и распределять по своим клеткам. Каждого тянуло к своему.

К окраинам по длинным переулкам покорно шли землевладельцы за своими волами, хорошо знавшими дорогу к месту своего стойла. Торговцы, проводив семьи и скот к развалинам своих домов, стекались к центральной площади, толпились у лавочки Акопа и незаметно друг для друга, по одному, отходили в лабиринт руин, чтобы там вынуть из укромных мест свои уцелевшие сокровища: одежду, турецкие лиры, русские серебряные рубли. Лавочники хозяйственно расхаживали по главной улице, — торговать на которой прежде им не приснилось бы, — высматривая расселину или угол стены, где можно было бы пристроить лавочку. Ремесленники, кожевники, серебряных дел мастера, резчики, шорники и чувячники, все имущество которых — мешок с инструментами — было у них на плече, бродили почти беспечно, выискивая, где можно было бы приладить навес для работы. Еще не ослабел прибой толпы у входа в город, а уже в недрах развалин рождались первые робкие звуки: не то топор ударил, не то застучал молоток. А вот пошла в работу деревянная мотыга. Безоглядно синий день разгорался над Ванской равниной.

У крыльца дома, где остановился Костя, скапливались группы старух с детьми, родителей которых они и глаза не видели — беспомощность объединяла их, крестьяне из окрестных выжженных долин, которым некуда было идти, больные и раненые, нуждавшиеся в помощи. Их отчаянье было сильней голода. Они и не пробовали протиснуться во двор к котлам, из которых Айрапет и Ашот, потные и охрипшие, разливали кашу в бесчисленные котелки, кружки и жестянки, мелькавшие перед ними в протянутых руках. Они стояли тупо и покорно, прижимаясь к стенам, когда улицу затопляла новая волна людей, волов и лошадей. После каждого такого прилива их ряды увеличивались. Некоторые тут же ложились в тень и засыпали. Если среди детей начинался плач, окрик старухи прекращал его. Если бы их спросили, что им нужно сейчас, никто из них не знал бы, что ответить, хотя каждый из них был голоден и мечтал о теплом крове на ночь. Если б их накормили и спросили бы их, могут ли они работать, немногие нашли бы что ответить, хотя многие знали ремесла и все — земледельчество и садоводство. Усталость и горе выдавили из них все их силы, все их навыки. Они ничего теперь не умели, не знали, не хотели. Они заблудились между живыми и мертвыми.

Парон Костя давно уже наблюдал за ними из окна, вглядываясь в их притупленные лица и замедленные движения. Ни родных, ни знакомых среди них у него не было, но все они были ему близкие, свои. Что им более всего сейчас нужно? Напомнить, что они живы. Угадав это, он быстро вышел на балкон, висевший низко над входной дверью.

— Граждане города Вана! — начал он. — Вы вернулись в свой город. Печально он встречает вас. Арыки высохли, сады погибли, дома без крыш. Все, что вы успели поправить и починить, опять разрушено.

Всплеск вздохов пробежал по рядам.

— Многие из вас потеряли своих близких при этом отступлении. Нет в Ване семьи, где не было бы мертвых. Но тем ближе стали мы друг другу. Теперь мы одна семья. Теперь мы все родные. У нас ничего не осталось, кроме нашей жизни. И мы не отдадим ее! Мы будем бороться за нее! Бороться с голодом, болезнями и смертью! Ну что ты плачешь! — обратился он к старухе с лицом, потрескавшимся, как земля, на которой она стояла. — У ног твоих ребенок, возьми его на руки! Подыми! Вот так!

Кудрявый, загорелый, с перепутанными волосами мальчуган встал на костлявое плечо старухи. Смышлеными, черными глазами деловито обвел толпу.

— Смотрите, он хочет говорить! Что он хочет сказать вам? Будем живы, будем расти, будем работать! Правда!

Мальчуган потянулся к парону Косте на балкон. Отвыкшие от улыбки лица оживали при виде его.

— Вырвем же камень тоски из сердца нашего и положим его в край угла нового нашего дома!

Парон Костя потянул воздух волосатыми ноздрями.

— Чем это пахнет? Кашей? У нас уже есть горячая каша! Неплохо подкрепиться с дороги. Эй, Айрапет! Отдельный котел для детей и старых! Дети вперед!

Толпа пришла в движение. Звякая, из складок шаровар появились жестяные кружки и миски.

— Кто хочет горячей каши — во двор, к отдельному котлу!

Перегнувшись через перила, парон Костя подзадоривал народ:

— Сегодня привезут муку. Завтра у нас будет горячий лаваш. Откопаем припрятанный тарех. Зажарим его! Будем живы! Кто хочет есть, к котлам!

Толпа заметалась и рванулась во двор.

На дороге показались три всадника.

Впереди, размахивая кнутом, бойко скакал Тигран. Он уже издали заметил парона Костю за любимейшим его делом — беседой с народом — и спешил захватить его для делового разговора, пока он не потерял обычного для него в таких случаях доброго настроения. За Тиграном, едва держась в седле от усталости, понуро ехал Мосьян. Он уже не пел и не щелкал орехов. Бесконечные картины разоренья, окружившие его с момента въезда в Ванскую область, подавили его. С рассвета этого дня он увидел больше, чем за всю свою прежнюю жизнь. Его веселую беспечность вышибла полная растерянность. Все, что он мог сейчас, — это стараться не глядеть на развалины. За ним, опустив поводья, ехал Артавазд, впиваясь провалившимися глазами в зияющие руины, как если б они были язвами его собственного тела. Он и читал и слышал о теперешнем Ване и даже видел фотографии, но действительность была несоизмерима ни с каким рассказом, ни с каким снимком. Жажда немедленного действия, немедленной отдачи всех своих сил на помощь этому городу мучила его сильней муки физической. Пересохшим горлом, сам не слыша себя, он шептал:

— Что же я должен делать? Что можно тут сделать?

Когда Артавазд и Мосьян подъехали к крыльцу, Тигран уже отрапортовал парону Косте о своем прибытии. По его разочарованному лицу было видно, что задание он получил не то, о котором мечтал.

— Смени лошадь и сейчас же на разведку. Хлеб должен прибыть с Котурской дороги. Склад разграблен, но не сожжен. Соберем народ и будем раскапывать запасы. А сейчас на разведку за хлебом!

Когда парон Костя приказывал, его слушались безоговорочно.

— Еду! — мрачно сказал Тигран. — Вот новые на помощь нам приехали.

Парон Костя внимательно всмотрелся в Артавазда и Мосьяна.

— Не спали? Подымайтесь ко мне. Тут есть койка.

— Слезайте! Я заберу лошадей! — распорядился Тигран.

Непослушными, одеревенелыми ногами Артавазд и Мосьян ступили на землю. И тому и другому хотелось сделать или, по крайней мере, сказать что-нибудь торжественное, но все кругом было так просто, ясно и страшно, что нужного слова или жеста не нашлось. Они молча сдали лошадей и поднялись наверх.

Загоралась зарницами звуков, закипала пеной голосов эта окраина города вокруг дома парона Кости. Подтягивались все новые и новые ряды людей и животных. Уже котлы были опустошены, и Айрапет с Ашотом торопились разогреть вновь налитую воду. Уже рассевшись под высохшими деревьями садов, матери обнажали пыльные, истощенные груди, и к их крупным, темным соскам припадали нетерпеливыми губами маленькие дети. Молодые мужья грохотали кусками обгорелого железа и с треском выламывали высокие ветки, чтобы соорудить навес для ночлега. За углом дома рослый парень, держа за руку девушку, жадно смотрел, как она высвобождала из-под киткала крупный рот и подбородок, чтобы начать есть засохшую лапшу, которую он только что вынул из-под лохматой меховой жилетки. Айрапет, гибкий и ловкий, скачками бросался от костра к дровам и обратно, легко обхватывая корявые коряги; он знал, что маленькая Сирануш, которая нашла его сейчас же, как пришла, подымает на него влажные виноградины черных глаз всякий раз, как сгребет губами с пальцев крупный комок каши, наложенный ей в миску Айрапетом.

— Желаю вам состариться на одной подушке! — поддразнивал Айрапета Ашот, стреляя острыми глазами на Сирануш, и Айрапет не имел возражений против этой старой поговорки.

— Ми барци вра церанак! — сочувственно повторяли пожелания старухи из толпы, протягивая кружки и сплетая свою радость утоления голода со страстной радостью Айрапета.

Наверху в комнате, на койке, лицом к стене блаженно спал Мосьян. На той же койке сидел Артавазд, впиваясь огромными глазами в парона Костю, стоявшего перед ним.

— Твой отец, — говорил парон Костя, — отдает родине лучшее, что он имеет, — своего сына. И сын великого поэта Армении в груди своей несомненно носит сердце, не худшее, чем у его отца. Я призываю тебя на подвиг, на вдохновенную работу, на великое служение.

— Да, — растерянно говорил Артавазд, — но что я должен делать, чем я могу помочь?

— Дела здесь столько же, сколько гор. Но если старые вулканы потухли, каждый работник должен здесь пламенеть!

— С чего мне начать?

— Иди на помощь к Пахчану, собирай сирот, замени им отца и мать. Ванские дети видели столько, сколько иные старики за всю свою жизнь не видали. У них больной мозг. Больше, чем еда, им нужна любовь.

— О, я их видел только краем глаза, но я их люблю, как своих младших братьев и сестер! — с воодушевлением сказал Артавазд. — Где приют? Я сейчас же пойду туда.

— От ворот направо и потом первый переулок налево. Большой дом с обгорелым верхом. У нашего дома уже много детей. Собери их и веди туда.

Забыв усталость, Артавазд вошел в толпу. Запах человеческого пота, бараньего меха и деревенского табака ударил ему в ноздри. Ласково наклоняясь к детям, он объяснял старухам, что поведет их в приют. Маленькая круглоглазая девочка доверчиво пошла к нему на руки. Дети постарше собирали малышей, и скоро во главе низкорослого говорливого отряда Артавазд выбрался из толпы и свернул в переулок. Парон Костя, улыбаясь, наблюдал за ним из окна.

«Пахчан и Артавазд при детях, Вагаршак на обозном дворе, Ашот и Айрапет на питательном пункте. Эти свои, — считал он, подходя к спящему Мосьяну. — Хорошо спит, а надо разбудить!»

Он тронул Мосьяна за плечо.

— Хорошо спит, кто хорошо поработал! А работа еще ждет тебя. Через дорогу от нас налево склад. Там закопаны запасы. Собери людей и откопай. Приведи все в порядок и возьми на учет.

Мосьян, растопырив брови, старался вырваться из сна и понять, где он и что ему говорят. Ему снилось, что он ест крупную виноградную кисть с какой-то девушкой, в садах, над звенящей рекой.

— Пить очень хочется, — сказал он. — Сейчас пойду. Напротив, налево? Склад? Откопать?

Он вытащил обмякшую в дороге записную книжку в красной козлиной коже и записал: откопать, взять на учет.

Встал, встряхнулся. Костя залюбовался его сильной и ладной фигурой.

Легкий как пыль, но очень густой топот маленьких копыт донесся с улицы. Костя выглянул в окно.

— Мука! — крикнул он и с несвойственной ему быстротой побежал вниз. Вся улица была запружена ишаками. На спине каждого висели продолговатые хурджины. Погонщики в шапках, похожих на горшки, пробивались сквозь стадо к дверям. Один из них снял шапку и вынул из нее пропотелый пакет. В нем было отношение тифлисских организаций о посылке муки для беженцев и требование уплаты крупной суммы наличными подателю. Костя омрачился: мука нужна, а денег мало.

— Надо попробовать муку! — сказал Мосьян, выходя из дома.

— Верно! Возьми пробу.

Мосьян осторожно прокалывал мешки у самого узла и, выдавливая муку на ладонь, пробовал ее и сплевывал.

— Мука не годится, — сказал он. — Прогорклая.

— Не может быть! Развяжи мешки!

Скидывая хурджины на землю, они развязывали мешки, по локоть погружали в них руки, брали пробу.

— Убийцы! — кричал парон Костя. — Майданщики! Наживаются на голоде! Ведь эту же муку нельзя есть! Нет! Я этого так не оставлю! Я поеду в Тифлис и разоблачу этих мошенников. Им деньги дороже судьбы своего народа! Их надо всенародно выставить к позорному столбу!

— Но что же сейчас мы будем делать? — спросил Мосьян.

— Гони муку обратно! Я не плачу ни копейки ни за доставку, ни за гнилой товар!

Генерал-патриарх

Пахчан, подгоняя рыжую ленивую Марью, которая сменила ему слепого гунтера, скакал в туче известковой пыли к дому генерал-губернатора Термена. По чину, Термен был только полковником, по должности — генералом. Так его все и звали.

Приют надо открыть немедленно, сегодня же. Сейчас же надо освободить то здание, где приют помещался до отступления и которое в суматохе теперь было захвачено какой-то обозной частью. Парон Костя сказал Пахчану, чтоб без нужной бумажки он не возвращался. Пахчан и сам горел желанием вырвать эту бумажку во что бы то ни стало. Матери уже толпились с детьми у запертых ворот приюта, дети и сами стекались со всех сторон к стенам приюта, как ручьи в речку. Спасти детей — значит спасти будущее Армении. Эта мысль заслонила все остальное. Если генерал не задержит, детей можно будет успеть покормить перед сном.

Было за полдень. На площади перед домом штаба копошились вокруг застрявшей в песке пушки серые, запыленные солдаты. Немые улицы змеились среди развалин. Неожиданно справа потянулся живой, не засохший от недостатка воды сад за каменной, недавно починенной изгородью. Пахчан толкнул калитку ногой, и Марья, едва ступив в сад, шарахнулась от испуга. Из-под самых ног ее разбежалось во все стороны стадо кроликов. Пахчан соскочил с лошади, привязал ее и неуверенно сделал несколько шагов вперед. Перед ним был дом с высоким крыльцом и новой дверью. Пахчан поднялся по каменным, хорошо прилаженным ступенькам и остановился. Из большого ящика, затянутого металлической сеткой, зашипела на него жирная, зеленая змея. Тяжелая черепаха неторопливо поползла от него под стол. Пахчан сбежал с крыльца. Беленькая козочка подняла к нему из кустов умные доверчивые глаза, с кудахтаньем полетели из-под крыльца откормленные хохлатые куры.

«Попробуй тут умереть с голоду!» — подумал Пахчан, вспоминая, как он вчера выдавал мешок риса для супа на две тысячи человек, из которых многие не могли уже раскрыть рта от голода.

— Вы ко мне пришли? — услышал он над собой приветливый, грассирующий голос.

Подняв голову, он увидел за стеклом в окне над зеленью выхоленных комнатных цветов подстриженную, как будто сейчас от парикмахера, русую бородку и розовые, немного одутловатые щеки.

Бородка исчезла. Пахчан догадался вернуться к крыльцу.

Широко распахивая дверь и любезно улыбаясь, генерал-губернатор приглашал его войти.

Небольшого роста, с заметно выступающим из-под мягкого кителя брюшком, в вышитой золотом шапочке, он совсем не был похож на генерал-губернатора завоеванной области.

«С этим я быстро договорюсь!» — подумал Пахчан, протискиваясь между косяком двери и брюшком губернатора, тотчас закрывшего дверь на французский замок.

— Проходите! Проходите! — картавил губернатор. — Нет, не сюда! Здесь кабинет. А вы прямо в столовую! К столу! Здравствуйте! Как фамилия? Пахчан? Очень приятно. Термен!

Он тряс руку Пахчана, суетился, подставлял ему кресло. Пахчан пытался заговорить о деле, он его перебивал, подавая быстрые ободряющие реплики.

— Дети? Дом? Да, да! Непременно! Вы необычайно кстати. Вот сейчас поговорим. Я все устрою. Хотя вы знаете, я здесь не хозяин. Генерал Воронов меня недолюбливает. Но в случае чего поможет генерал Ладогин. Милейший человек. Высококультурный.

Бросая эти фразы, он очень быстро, несмотря на свои короткие ноги, бегал от стола к буфету и обратно, доставал какие-то банки, развязывал их, нюхал, опять завязывал, вглядывался в ярлычки на банках, разливал что-то по блюдечкам, менял ложки, расставлял блюдечки на подносе и по мере того, как число их увеличивалось, улыбался все шире и благодушней.

Пахчан недоумевал, разглядывая то суетливую фигуру губернатора, то комнату. Кругом стояли столы с банками, нумерованными бутылками, мешочками семян, пучками сушеной травы, на всем были наклейки, надписи, этикетки.

— Вот! Пожалуйста! — прервал его наблюдения губернатор, ловко ставя перед ним поднос с несколькими блюдечками, на которых было налито что-то желто-красное, темно-красное, буро-черное.

— Пробуйте!

Пахчану было неловко, что он сидит, а губернатор стоит, как бы прислуживая ему, и он сделал движение встать с кресла.

Мягкая рука губернатора довольно сильно налегла ему на плечо, и то же слово раздалось опять почти уже в тоне приказа:

— Пробуйте!

И сейчас же губернатор сорвался с места, добежал до буфета и вернулся, сияя.

— Ложечку забыл! Ну?

Пахчан взял ложечку, зачерпнул немного и попробовал.

— Ну? — не терпелось губернатору.

— Вкусно! — сказал Пахчан, проглатывая липкое, приторное варенье.

— Я знаю, что вкусно! — захохотал губернатор. — Вы скажите, что это?

У Пахчана дернулась раненая губа, обнажая десны. Нужно немедленно получить приказ о передаче дома. А тут изволь узнавать, из чего сварено варенье. Резкая фраза была готова сорваться с губ Пахчана, но, взглянув на детски любопытствующее лицо губернатора, он решил переменить тактику.

— Сейчас скажу.

Пахчан поднес блюдечко к губам и ложкой сдвинул все, что на нем было, себе в рот. С трудом проглотив, он взялся за второе.

— Нет! — отрезал губернатор. — Сначала скажите!

— Яблоки!

— Нет!

— Груша!

— Нет!

— Слива! Айва! Дыня! Абрикос! Персик!

— Нет! Нет! Нет!

При каждом восклицании губернатор заливался гортанным коротким смешком, и щеки его колыхались от удовольствия. Насмеявшись вдоволь, он объявил:

— Свекла! Да! Да! Никто не может узнать!

И, закинув руки за спину, зашагал вокруг стола.

— Обычное деление плодов земных на фрукты, овощи и корнеплоды не выдерживает ни малейшей критики. Всякий плод может быть приготовлен в трояком виде.

Губернатор поднял три пальца:

— В трояком! А именно: в сушеном, вареном и маринованном. Результат зависит от ингредиента. Солнце! Сахар! Уксус! Поняли?

— Понял! — сказал Пахчан, вытирая губы. Он уже опустошил все блюдца.

— Что же вы сделали? — с отчаяньем воскликнул губернатор. — Если б вы знали, что вы съели! Шкурки зеленого миндаля. Тыквенные корки! Скорлупа молодых орехов! Если бы вы знали! Мой принцип — никаких отбросов!

Пахчан встал.

— Сидите, сидите! Впрочем, можем пройти в кабинет. Покурим и поговорим о деле. У меня собственный табак.

Кабинет мало отличался от столовой. Половину пола его занимали циновки с уже высушенными фруктами. На столе, среди вороха бумаги, стояли баночки с нежными ростками, пускавшими бледные нитки корешков в позеленевшую воду. Виноградные черенки лежали на груде нераспечатанных газет. Какая-то брошюра, испещренная поправками, покрывала глубокую тарелку с замоченными в ней косточками.

— Вот, — сказал губернатор, опускаясь в кресло и предлагая сесть рядом Пахчану, — вот мой многолетний труд.

Он снял брошюру с тарелки и прочитал заголовок:

«Воспоминания администратора. Опыт исследования принципов управления инородцами». Петроград. 1914. На правах рукописи.

Перелистав пожелтевшие на солнце страницы, он начал читать:

«До сих пор в администрации недостаточно применялись выводы исследований в областях биологии, социологии, психологии и этнографии. А между тем все эти науки тесно связаны между собой, имеют непосредственную связь с администрацией»!

Он поднял голубые, чистые глаза на Пахчана:

— Разве это не правда?

Пахчан, за минуту до этого готовый вспороть его кругленькое брюшко своим кинжалом, был обезоружен.

— Правда! — сказал он.

— Губернатор должен быть воспитателем инородцев, — продолжал губернатор, откладывая брошюру, — должен быть их ближним! Я должен постоянно иметь перед глазами народный идеал вверенных мне инородцев! Согласны? Вот теперь я изучаю народный идеал вверенных мне несчастных армян.

Голос его задрожал. Он даже всхлипнул.

«Про что это он? — подумал Пахчан. — Про армян? Почему же они инородцы? Почему дети, которые сейчас в своем родном доме толпятся у закрытых ворот, — инородцы? Э! Пусть будут инородцами, только бы выжить».

— Вы совершенно правы, ваше превосходительство, — сказал Пахчан. — Народный идеал достоин уважения и изучения. Наш народный идеал требует любви к детям. Вы не можете не любить наших детей! Они сейчас стоят у закрытых ворот дома, где они живут. Они измучены дорогой. Они голодны. Напишите приказ, чтобы они могли войти в дом. Это единственный дом, в котором можно разместить несколько сот детей.

— Приказ? Сейчас же напишу!

Губернатор забегал руками по столу, выискивая перо, чернила и бланк.

Один из пузырьков с ростками опрокинулся. Губернатор тревожно схватил его в руки, и тотчас лицо его озарилось блаженной улыбкой.

— Цел, — прошептал он, — понюхайте! Слышите запах горечи. Это редчайший сорт миндаля. Не больше чем через десять лет этот росток будет давать плоды!

— Приказ! — напомнил Пахчан.

— Да, да! Сейчас напишу.

Изящным почерком губернатор стал писать. Пахчан посмотрел в окно. Безмятежный сад упивался солнцем. В пестрой сетке светотени кое-где сверкали крупные осенние яблоки и персики. На минуту Пахчану показалось, что Ван цел, что развалины — бред, что всюду в Ване стоят такие же, вдоволь напоенные водой арыков сады, как у дома Пахчана…

Он заскрипел зубами, едва сдерживая стон.

Губернатор вскинул на него глаза и продолжал писать.

— Простите… ваша фамилия? — опять оторвался он.

— Пахчан.

— Должность?

— Я нахожусь в распоряжении особоуполномоченного по устройству беженцев. Моя цель — собрать и спасти детей. Я здешний, ванский житель. У меня все родные погибли, кроме… кроме… Впрочем, я сейчас не об этом. Я только о детях.

— У вас есть план? Приюты? Транспорт?

— Я отвожу детей на север. В Игдырь. Оттуда их направляют на Кавказ. Хуже всего с транспортом. Его сейчас налаживает мой друг Вагаршак. Но важней всего сейчас впустить детей в дом, чтобы не оставить их на ночь на улице, дать отдохнуть им!

— Да, да! У вас широкие замыслы.

Губернатор отложил перо и откинулся в кресле.

— Знаете, что я предложу вам? Я уже сказал: мой принцип — никаких отбросов! Город в развалинах. Но вы думаете, что в этих развалинах ничего нельзя найти?

— Женщины собирают там обгорелые зерна.

— Это очень разумно. Но там и еще кое-что можно собрать. Я уже давно об этом думаю. Там знаете что есть?

Он хитро улыбнулся, восхищаясь своим замыслом.

— Тряпье! Да, да! Среди развалин много тряпья. Его надо утилизировать! Собрать! Прополоскать! Выварить! Размельчить! Изготовить массу! Чувствуете идею?

— Нет! — откровенно признался Пахчан.

— Это оттого, что вы не хозяйственник. Слушайте! Если здесь построить бумажный завод, он будет обеспечен сырьем на целый год! Больше! На два года! Вы смотрите, на чем писать приходится!

Он помахал перед Пахчаном обрывком бумаги, на котором писал долгожданный, так необходимый Пахчану приказ.

— К сбору сырья вы отлично можете приспособить детей. Поняли? Займитесь этим делом.

— Это хорошо, — согласился Пахчан, чтобы не затягивать дело спорами, — но сейчас нужно дать детям ночлег.

— Ах, да! — оторвался губернатор от грез о бумажном заводе, — сейчас, сейчас!

Он наклонился над листком, но в это время на улице послышался топот, губернатор оторвался от кресла, заглянул в окно и бросился из комнаты.

Пахчан в отчаянье рванул на себе пояс.

До его слуха долетело щелканье дверного замка, потом восклицания, шаги: губернатор ввел кого-то в соседнюю комнату. Там сейчас же начался громкий разговор.

«Неужели он опять будет угощать вареньем?» — с ужасом подумал Пахчан.

Но в столовой только начало разговора было сладким.

— Ваше превосходительство! Прошу вас, присядьте! — картавил губернатор.

В ответ раздавался сытый голос:

— Благодарю вас, ваше превосходительство. Я по срочному делу. Я закончил ревизию вашей канцелярии. Вопрос ясен. Обстановка складывается не в вашу пользу. Среди бумаг никакого приказа об эвакуации Вана не обнаружено. Я установил совершенно точно, что командующий войсками генерал Воронов такого приказа не отдавал.

— Совершенно верно, — уже немного растерянно грассировал губернатор, — такого приказа не было.

— Тогда почему же все население ушло отсюда на север, теряя в пути раненых, больных и убитых? По имеющимся донесениям вся дорога опять пришла в антисанитарное состояние, везде трупы, войскам грозит зараза. Почему ушло население? Если не было приказа, значит, было создано такое настроение, что необходимо уходить.

— Вот именно, — перебил Термен, — они не могли не уйти!

— Почему?

Термен заволновался и повысил голос:

— Потому что, несмотря на отсутствие приказа об эвакуации, генерал Воронов вывел все войска из Вана. Населению грозила гибель от набегов.

— Извиняюсь, — после небольшой паузы ответил генерал, — вопросы передвижения войск не входили в мою компетенцию. Они находятся всецело в ведении генерала Воронова. Я не имею полномочий входить в рассмотрение его стратегических замыслов. В своем рапорте в Тифлисе вы изволили выдвинуть против генерала Воронова обвинение в том, что благодаря его действиям население покинуло Ван и потеряло… — Он вынул из бокового кармана записную книжку, перелистал ее и продолжал: — Точных сведений у меня еще нет, но это и не важно сейчас. Важно то, что при строжайшем расследовании я выяснил, что ваш рапорт был написан без всяких оснований. Никаких обвинений к генералу Воронову предъявить невозможно. Вы понимаете, что такой результат расследования не может не иметь последствий для вас?

Слышно было, как Термен задвигал креслом.

— Но ведь это же факт! Факт! Это все знают! Население ушло потому, что ушли войска! Это неоспоримо! Вам известно, что я не уходил, я оставался здесь. Я протестовал против увода войск. Своим присутствием здесь я доказал, что можно было не выводить войск.

— Повторяю, вопросы стратегии не в нашей компетенции.

— Да, да! Не отрицаю! Но это входит в мои обязанности как администратора, как вождя вверенных мне инородцев, как человека, наконец, как христианина! — с пафосом воскликнул Термен. — Вот и сейчас один из их представителей сидит у меня!

— Ах и сейчас? Вот видите! А не приходит ли вам в голову, что настроения, приведшие к уходу армян из Вана, питались вашими беседами с их представителями?

— Что?

Слышно было, как Термен вскочил, шумно отодвинув кресло, и забегал по комнате.

— Скажите, — продолжал уже тоном допроса генерал-ревизор, — вы развивали перед армянами свои взгляды на то, что уход войсковых частей не вызывается необходимостью?

— Ну, конечно! Ведь об этом только и шел разговор. Ведь так все думали. Ведь это для армян вопрос жизни и смерти.

— Благодарю вас, — сухо перебил генерал-ревизор, — вы подтверждаете все мои предположения. Я имею все основания сделать вывод, совершенно обратный вашему рапорту, а именно, что армяне покинули Ван в результате вашей агитации.

— Это безумие! Это совершенное безумие! Если бы я агитировал за уход, зачем было бы мне самому оставаться здесь, в покинутом городе, одному, без охраны? Уверяю вас, что я рисковал своей жизнью.

— Ни минуты не сомневаюсь в вашей личной храбрости. Но опять-таки вопрос о местопребывании генерал-губернатора, так же как и вопрос о стратегии командующего войсками, не входит в мою компетенцию. Я считаю свое дело законченным. Разрешите откланяться.

Звуки расшаркивания и звяканье шпор долетели до слуха Пахчана.

— Если вас не затруднит, — расслышал еще Пахчан удаляющийся голос, — я просил бы вас предоставить какого-нибудь гида из местных армян. При ваших связях с населением это не трудно сделать, а я, знаете, интересуюсь археологией.

Ответа Пахчан не слышал, но через минуту сам генерал-губернатор вбежал в комнату. На нем лица не было. Щеки обвисли и дрожали, из-под тюбетейки выбились потные волосы.

— Скорей! Скорей! — бросился он к столу, торопливо подписывая бумажку, и подал ее Пахчану:

— Скорей, бегите, догоняйте его! Я уже ничего не могу. Я, вероятно, уже не генерал-губернатор! Это безумие! Это ужас! Я агитировал за уход вверенных мне инородцев! Но я еще буду бороться! Я этого так не оставлю! Да бегите же скорей! Догоняйте его! Везите его на скалу, к двери Мгера, на Топрак-Калу, покажите ему пещеры! Скорей! Если он подпишет на моем приказе свою резолюцию, вы немедленно получите дом! Да бегите же скорей! Ведь там дети! На улице! У запертых ворот! Скоро вечер! Ночь! Они могут остаться на улице! Некормленые! Ужас!

Голос его переходил в причитание, он почти плакал.

Пахчан бросился из комнаты с бумажкой в руках, рванул замок и выбежал на двор. Два казака подавали генералу красивого коня.

Пахчан вскочил на свою разлапую Марью и, отдавая честь по-военному, отрапортовал:

— Имею честь представиться, ваше превосходительство: гид! По распоряжению генерал-губернатора откомандирован в ваше распоряжение.

Термен метался по комнате.

— Где мой посох? Посох где? Проводить нужно! Неудобно все-таки.

Длинная, тяжелая кизиловая палка с серебряным набалдашником стояла в углу столовой. Без нее Термен никогда не выходил из дому. С ней он чувствовал себя патриархом армянского народа.

Схватив посох, он выбежал за калитку, на улицу.

Голубое облако пыли медленно ложилось на развалины. Вдали видна была кавалькада: впереди казаки, за ним генерал-ревизор, рядом с ним Пахчан.

— Ну, слава богу! — перекрестился Термен. — Догнал! Теперь дети будут устроены.

Проводив глазами кавалькаду, он вернулся в сад сгорбленный, усталый, встревоженный. Косые лучи пронизывали темную листву. Козочка подошла к губернатору и положила голову ему на колени, когда он сел на скамейку. Под крыльцом возились куры, кролики мирно белели среди травы и цветов. Сочный персик свешивался прямо над головой губернатора. Привстав, он протянул руку, и теплое, пушистое тело плода обласкало его ладонь. Полюбовавшись, Термен надкусил персик. Сок брызнул ему на руки. Умиленная растроганность перед природой, горечь несправедливой обиды, жалость к самому себе охватили Термена. Слезы покатились из его глаз, смешиваясь с соком персика, но персик был на редкость вкусный. Губернатор обсосал косточку и бережно понес ее на решето — сушиться Можно потом посадить, а можно и расколоть, растолочь ядро и примешать к варенью: придает остроту и запах.

Новоселье

— Я не поеду, — отказывался Тигран, пытаясь высвободить свое острое плечо из-под тяжелой руки парона Кости. — Мне некогда! Нашли время справлять свадьбу! Не могут жить без пирушек!

Тигран весело принялся увязывать хурджины, набивал в них все, что можно было собрать для подарков жестянку сладкого молока, куски сахара, пачки папирос, несколько катушек ниток — сокровища из лавки Акопа.

Ашот, Вартан, Артавазд и Мосьян нетерпеливо наблюдали за его сборами. День был удачный, и все чувствовали себя вправе оторваться на несколько часов от картины бедствий. Артавазд и Пахчан уже наладили работу в столярной и слесарной мастерских. Вартан открыл амбулаторию. Вагаршаку удалось достать сена в окрестных селениях. Мосьян закончил раскопки на складе.

— Лошади готовы! — донесся со двора голос Вагаршака.

— Ты не понимаешь, что эта свадьба — символ возрождения всего нашего народа! — упрекал парон Костя Тиграна, спускаясь по лестнице.

— Просто всем вам выпить хочется, — огрызнулся Тигран.

— Мы не монахи! Где мир, там и пир.

Едва отъезжающие скрылись за поворотом дороги, Тигран шмыгнул в кладовую и вытащил оттуда хурджины, наполненные такими же сокровищами, как и хурджины Пахчана. Вынув из кармана широких галифе бутылку тутовой персидской водки, он старательно, чтоб не разбилась, уложил ее вместе с остальными припасами, привязал хурджины к седлу и ускакал в сторону, обратную той, куда уехали семеро.

Город оживал. Как птичьи гнезда в оголенном лесу, десятки лавочек и мастерских гнездились в щелях развалин. Уютный запах кизякового дыма расползался из наскоро сложенных печей. Журчанье воды в арыках веселило воздух. У амбулатории стояла очередь людей, вспомнивших, что они больны. Степенно, как в мирное время, судача, группами ходили мужчины. Всюду на развалинах мелькали фигуры женщин и детей, разрывающих на пожарище остатки хлебных запасов. Звенели пилы, стучали топоры, и белые пятна пролитой известки сверкали на дороге около ремонтируемых домов.

Тигран круто остановил лошадь у лавочки Акопа.

— Монпансье есть?

— Ландрин! — многозначительно ответил Акоп, поднимая палец кверху и хитро щуря глаза: живем, мол!

— Давай сюда.

Акоп вынес две коробки.

— За эту деньги плати, а эту передай Сирануш. Мед, а не девушка. В садах выросла. Я ее отца знал. Ты ведь на свадьбу едешь?

— Нет! — резко оборвал Тигран, пряча обе коробки в карман.

— Нет? Почему? Тогда отдай одну коробку назад!

— За обе плачу.

Тигран отсчитал серебро и пустил лошадь.

«Значит, на другую свадьбу едет, — глубокомысленно рассуждал Акоп, провожая его глазами. — Конфеты купил! Куда едет?»

Он долго смотрел ему вслед. Тигран, нарочно сделав крюк, выехал за город и галопом помчался к турецкой части города, к тому домику, на крыше которого Пахчан разглядел старуху.

Она и сейчас также сидела, перебирая зерна. Все спуталось в ее седой голове. Почему из всей огромной семьи она одна осталась в живых? Ну, судьба. Откуда взялся этот добрый человек, который привез ее с Шамирам в этот дом? Судьба привела? Куда он увел вола и почему не позволяет ходить в город? Почему курдянка живет в одном доме с ними? И ее судьба привела? Путались темные нити судьбы в ее голове, и боялась она их распутывать, потому что голод кончился с тех пор, как судьба привела ее в этот дом.

Она увидела Тиграна с крыши, спустилась и на первый же стук отворила недавно исправленную им калитку. Увидев туго набитые хурджины, улыбнулась: опять сытой будет.

— Сахар! — сказал Тигран, поймав ее взгляд.

Она зашептала благословения доброте сердца человеческого.

Тигран передал ей коня и вошел в дом. Сквозь занавешенные окна косыми стрелами лучи солнца падали на пол. На тахте, покрытой ровно сложенным одеялом, сидела Шамирам. Глаза ее безучастно следили за стрелами света. Голова была плотно закутана, как будто она собралась в дорогу.

— Шамирам! — придавая нежность голосу, позвал ее Тигран.

Она вздрогнула и прижалась к стене, рукой упираясь в тахту, будто готовясь сделать прыжок и убежать.

— Я тебе конфеты привез. Хочешь?

Она забилась в угол, не отвечая. Он сел на самый краешек тахты и заговорил вкрадчиво:

— Шамирам! Тебе же хорошо тут. Ты сыта, у тебя есть комната, в то время, как другие девушки, не хуже тебя, голодают и ночуют под открытым небом.

Она ничего не отвечала, испуганно глядя на него.

— Скажи, чего ты хочешь. Я принесу. Вот монпансье. Самое лучшее. Ландрин, знаешь? Попробуй!

Он открыл коробку и протянул ей, показывая, как блестящие, разноцветные конфеты играют на солнце.

Она слабо улыбнулась.

— Ты боишься меня? Ну вот я встану и отойду, а ты возьми конфетку.

Он отошел в угол, хищно следя за ней.

Она подождала немного и, не спуская с него глаз, протянула руку за конфетой. Положила одну в рот. Пахучая сладость обожгла ей отвыкшие от сахара десны, рот наполнился слюной. Она жадно схватила другую и третью и, не выдержав, наклонилась над коробкой, набивая рот, хрустя зубами и втягивая в горло липкий сок.

Тигран одним прыжком бросился на нее, обхватил за плечи и прижал ее сладкий рот к усам и бороде.

С неожиданной силой она схватила его за горло и, оттолкнув от себя, выплюнула ему в лицо мокрые конфеты. Он выпустил девушку и, обтираясь, отошел в угол. Она бросила ему в голову всю коробку.

— Ведь это же ландрин, сумасшедшая!

Тигран выбежал на двор.

— Пойди, подбери там конфеты. Шамирам рассыпала, — спокойно сказал он старухе и стал умываться.

Старуха, причитая, ползала по полу, обдувая и укладывая конфеты в коробку.

— Как же ты их рассыпала? Видно, обрадовалась очень. Вот беда какая! Ну ничего, подберем! Они слаще сахара!

Украдкой она засовывала себе в рот монпансье.

Лучи вечернего солнца подобрались на подоконники, полежали на них недолго и ушли с окна, с дома, с развалин. Долина и подножия гор погружались в синеву, но тем ярче сверкали над долиной и озером Ванская скала, Топрак-Кала, смуглый Нимруд и верхушка белоснежного Сипана.

По берегу озера мчались семеро. Они уже приближались к цели своей поездки — селению Ардамет.

Крутые красные камни, нависая друг над другом, порогами шли к берегу. Подымая облака брызг, лошади с наслаждением шагали по мелководью.

Селенье было разрушено, как и все кругом. Но из груд камней и щебня прямыми столбами подымался дым костров: вернувшиеся сюда жители готовились к ночлегу. Несколько одиноких домов, еще пригодных для жилья, гудели, как ульи. У дверей одного из них Айрапет уже поджидал гостей. Он, как мог, принарядился.

— Пожалуйте, пожалуйте! Хозяева заждались!

— Кувшин с полки свалился, своей крышкой накрылся, да? — пошутил парон Костя. — А где хозяйка?

— Хлопочет наверху. Подымайтесь! Только по одному! Лестница шаткая, сам сегодня кое-как пристроил.

По ступенькам из обрубков молодых стволов все поднялись наверх.

— Ва! Это дом? — спросил Пахчан. — А где крыша?

Между стропил сияло зеленоватое вечернее небо.

— Сейчас дождей нет, а к зиме будет и крыша.

Маленькая Сирануш стояла, вся красная от застенчивости.

Пахчан выложил перед ней на стол дары из хурджина.

— Пусть твой дом всегда будет полон друзей и подарков, как сейчас!

— И вправду гостям надо поосторожней, — воскликнул Вагаршак, ступив на качающуюся половицу, — а то дом развалится.

— Дом старый, крепкий. Дед строил. Бабку звали тоже Сирануш. Сюда он привел ее из Айоцдзора. На пороге этого дома он сидел еще в прошлом году и ждал вестей о старшем сыне. Старший сын, мой брат, погиб, защищая Хач-Поган. Когда деду принесли весть об этом, он позвал меня и сказал: — Приведи жену в этот дом, чтоб наш род не пропал. — В тот же вечер на этом же пороге он умер. И сегодня я исполняю его волю.

Айрапет никогда не говорил таких длинных речей и отер лоб рукавом, окончив.

— Так ты, значит, полюбил Сирануш за то, что ее зовут так же, как твою бабку? — суживая глаза, спросил Ашот.

Айрапет только покраснел и так взглянул на Сирануш, что она в ту же минуту нагнулась над столом, переставляя в полном порядке стоящую еду и посуду.

Все уселись, на чем могли, вокруг стола, а Айрапет принес глиняный кувшин с вином.

— За здоровье молодых, — сказал, вставая, парон Костя, — пусть жизнь их будет долгой и счастливой!

— Я уже пожелал им состариться на одной подушке, — вставил Ашот.

Костя строго взглянул на него и выше поднял кружку с вином.

— Поломанная бурей виноградная лоза дает сильные юные ростки, — продолжал Костя. — Так и наш народ. На сотни верст кругом страна наша усеяна костями близких наших. Но тем сильнее мы, живые, хотим жить, бороться и работать. Айрапет коренной здешний житель. Немного уцелело таких, как он. Посмотрите на него: крепкие плечи, упрямый лоб, синие глаза. Посмотрите на Сирануш…

— Не надо! — воскликнула она, закрывая лицо рукавами.

— Пусть кругом здесь колосится спелая пшеница, когда ты будешь матерью. Когда земля принесет жатву, ты родишь Айрапету сына. За счастье будущего поколенья!

— Джан-гюлюм! — потребовал Артавазд, и Мосьян, склонив голову на плечо, начал эту песню. Бас Вагаршака в припеве сплелся с тенором Ашота. Дирижируя короткими руками, парон Костя покрыл их голоса сочным, густым баритоном. Робко, но чисто запела Сирануш. Песня вольно неслась к высокому, открытому небу:

Соловей в сады зовет.

Моя роза, джан, джан!

Песню милого поет:

Мой цветочек, джан, джан!

Ты лети к нему, зови,

Моя роза, джан, джан!

Пусть он в сад скорей придет,

Мой цветочек, джан, джан!

Мосьян уверенно начал новый куплет:

Прозвени, река, песком!

Уже спевшийся хор подхватил:

Моя роза, джан, джан!

Мосьян умоляюще продолжал, уставив глаза на Сирануш:

Молви милому тайком…

Поднимая мольбу до требования, загремел хор:

Мой цветочек, джан, джан!

Чтобы он, любимый мой, —

надрывался Мосьян, прерываемый хором:

Моя роза, джан, джан! —

и рыдающим тремоло[10] закончил:

Взял меня скорей в свой дом!

Окрепший вокруг баритона Кости хор закончил:

Мой цветочек, джан, джан!

— У гостей стаканы пустые! — тихо сказал Айрапет Сирануш, у которой щеки зарделись. — Чего же ты стыдишься? Ведь ты уже у меня в доме!

Она гибко нагнулась, подняла кувшин с пола и налила вино.

Парон Костя постучал кружкой о доску стола и таинственным шепотом начал:

Ночь велела людям спать!

Приглушая голоса, хор ответил:

Моя роза, джан, джан!

Округляя глаза, как будто он рассказывал страшную сказку детям, парон Костя продолжал:

Птицам ночь велит молчать!

Прислушиваясь к его тону еще тише, как будто убаюкивая, хор продолжал:

Мой цветочек, джан, джан!

С молодым задором парон Костя поднял голос:

Пусть что хочет ночь велит!

Хор подхватил:

Моя роза, джан, джан!

и замер.

Поцелуемся опять! —

поднимая кружку, почти прокричал парон Костя, и голос его утонул в веселье хора:

Мой цветочек, джан, джан!

— В каждом армянине живет поэт, — задумчиво сказал Ашот.

— Верная пословица, и ты напрасно думаешь, он она тебя не касается! — утешил его парон Костя.

— Эх, кяманчу[11] бы сюда! Зурначей! — затосковал Пахчан.

— Ашугов! — мечтательно добавил Артавазд.

— Ты же сам поэт, значит, ашуг!

— Поэт и сын поэта!

— Я драматический поэт, — покраснев, разъяснил Артавазд, — я пишу драмы.

— Желаю тебе долголетия отца твоего. Пусть судьба твоя не будет так драматична, как судьба многих наших ашугов! — взволнованно сказал парон Костя:

По родным садам тоскует на чужбине соловей.

Жажду я, чтоб ты вина мне подала рукой своей.

— Кто это сказал?

— Саят-Нова![12] — раздалось несколько голосов.

— Вы знаете, как он погиб. Воины персидского хана Ага-Махмуда вытащили престарелого ашуга из храма, где он заперся с народом, и растерзали его.

— Но ашуг Дживани[13] умер своею смертью, — заметил Ашот.

— А ты помнишь, что значит его имя? Горемычный! Жизнь его была мученьем. Хуже персидских солдат были для него царские городовые! Пристав 6-го участка города Тифлиса, Глебов по фамилии, запретил ему садиться и останавливаться на улице, потому что вокруг него тотчас собиралась толпа. Не смея взять ашуга, он не раз арестовывал его кяманчу, и Дживани посылал своего сына в участок выручать свою верную подругу.

— Это потому, что он пел:

Все народы — цветы с одной грядки.

Только разные волосы, рост и повадки, —

воскликнул Артавазд.

— А Даниэл Варужан[14]? А Сиаманто[15]? — глухо сказал Вагаршак, — оба они погибли во время прошлогодней резни.

Пустота молчания грохнула в комнату, как на дно колодца, из потемневшей высоты неба.

— Я знал Даниэла, — продолжал Вагаршак, принимая печаль всех глаз в свои глаза, — его жизнь — это свеча, зажженная от костра, на котором горит армянский народ. Он родился в крестьянской семье, в селении Бргник, в Сивасе. Семья была так бедна, что отец уехал на заработки в Константинополь. Даниэл не знал своего отца до двенадцати лет. А двенадцать лет ему исполнилось во время Зейтунской резни. Он ребенком видел этих горцев наших, которые у самой природы, в неприступных скалах искали защиты от осадной артиллерии Эдхема-паши. Он ребенком видел их героизм, их гибель. Ему грозила участь всех детей Зейтуна, но его увезли в Константинополь. В большом городе этот пастушонок, этот маленький пахарь стал искать отца и нашел его в тюрьме. Я не знаю, кто ему помог, но он попал в Венецию, в колледж мхитаристов[16]. Потом окончил университет в Генте, в Бельгии. Страдания родины наполнили его сердце песней. Мастерство Эмиля Верхарна помогло ему переложить эту песню в слова:

В сердце пламенем грохочет

Крик рабочих, крик рабочих, —

писал он еще в Бельгии. Он написал книгу «Сердце нации». Он вернулся на родину. Помните его «Возвращение»?

— Давай, скорей!

— Вот его «Возвращение»:

Там, над озером зеркальным,

Домик мой в краю далеком.

Настежь дверь. Родимым оком

В нем горит огонь печальный.

Гроб уж вынесли оттуда —

Унесли мою с ним душу.

На пороге плачет — слушай!

Кот лохматый, белогрудый.

День придет. Вернусь с тоскою

В дом, к лампаде бездыханной.

Дверь закрою с болью странной

И с котом заплачем двое.

— Прекрасное стихотворение! — воскликнул парон Костя, — но не эту музыку уныния мы любим в Варужане! Главное в нем не это!

Красота лишь там родится,

Где пучина сил струится! —

Вот в этих словах весь Варужан. Сила сопротивления, сила самообороны, сила самозащиты — вот что нам дорого в Варужане!

Мосьян вскочил, взмахнул рукой.

Зовет заря зейтунцев в путь.

Хватай ружье и на коня!

Довольно горцам спины гнуть!

К свободе горы нас манят!

Все хором подхватили боевой марш зейтунцев.

Крики, топот и стуки внизу у дверей прервали песню.

Артавазд распахнул окно, выглянул и тотчас захлопнул его.

— Курды! — закричал он весь бледный.

Кружки загремели со стола на пол, Мосьян схватился за маузер и бросился к двери, Вагаршак и Пахчан за руки отволокли Сирануш в угол и стали перед ней, выхватив наганы.

Ашот и Вартан продолжали сидеть, прижавшись друг к другу. Парон Костя встал, как будто готовясь произнести речь.

Толпа ворвалась в комнату. Впереди Айрапет, хохоча, припадал на плечо человека с гибкой талией, задорными, смеющимися глазами и хорошо подстриженными усиками. Огромная серая папаха, заломленная на ухо, увеличивала его рост.

— Вот он, курд! — воскликнул Айрапет, выталкивая своего спутника на середину комнаты, и тотчас обернулся к остальным. — Входите, друзья, входите родичи!

— Христофор! — закричал парон Костя. — Конечно, это ты! Кто же другой мог устроить такую игру! Когда приехал?

— Днем. Восстановил питательные пункты до Бегри-Калы, подобрал детей. У Майрик узнал, что вы здесь.

— А игра хорошая! — сказал Ашот. — Старинная, свадебная игра! Остаток родового быта. Ведь это же умыкание!

— Нет! — поправил Артавазд. — Это требование выкупа за невесту. А если не дадут выкупа, тебя, Сирануш, отобьют обратно гости.

— Дадим выкуп! — кричал Айрапет. — Хороший выкуп! Вином!

— И песней! — воскликнул Артавазд.

Соловей в сады зовет.

Моя роза, джан, джан!

— Пойдемте на берег, разложим на камнях костер, будем там петь и беседовать! — предложил парон Костя, прерывая хор.

— Тем более, что сейчас совсем стемнеет, — поддержал Вагаршак, — а есть ли у молодых лампа, это еще не известно.

— Зачем им лампа? Звезды им светят! — с пафосом воскликнул Мосьян. — Крыши-то ведь нет!

Толкаясь и шумя, все выбирались из комнаты.

— Лестницу, лестницу берегите! — беспокоился Айрапет. — Пахчан, Артавазд! Забирайте вино и кружки. А я потащу хворост.

— Неправильно! Не по порядку! — бурчал один из пришедших гостей, старик, весь в шерсти жилета, папахи и бороды. — Здесь, в доме мы должны были сказать приветствие молодым и выпить вина, за их здоровье, в их доме. А то их дом непрочен будет. И вся жизнь их пройдет в пути. Неправильно сделано.

Темно-зеленый, прохладный вечер, пестрый от звезд, накрывал землю и море. Разоренные дома ушли в темноту. В неистощимой тишине волны без конца лепетали и шептали терпеливым камням вековые свои сказки и, вдруг затосковав, взбрасывались быстрыми всплесками и опять затихали в жалобном лепете.

Артавазд подошел к самой воде, глотая соленый, тугой воздух, чувствуя свои огромные глаза ничтожно маленькими перед тем простором, который в них лился с моря и неба. Ему хотелось побыть одному, но чья-то рука легла ему на плечо.

— Вон, смотри туда, налево, к югу, — сказал Ашот. — Если бы была луна, ты мог бы там заметить, на воде, недалеко от берега, как будто светящуюся жемчужину Это вправду жемчужина, последняя жемчужина нашего древнего искусства. Она еще цела, но что будет с ней завтра! Что будет с ней завтра!

Он почти с рыданием схватился за голову.

— Ахтамар? — угадал Артавазд.

— Да, Ахтамарский монастырь. Это единственный в мире памятник с барельефами на наружных стенах. Я был там. Какое мастерство! В этих барельефах сквозь аскетизм средневекового христианства пробивается вся мощь природы Востока. Кисти винограда. Кресты, а на нем два попугая — самец и самка! Жизнь! Тигр, впившийся в горло молодому джейрану. Борьба! Скачущий единорог. Есть, конечно, и христианские мотивы. Но и в них чувственная радость жизни. Кит выбрасывает Иону. А он уже спит под кукурбитой… Кейфует!

— Что это за кукурбита?

— Тыква, кажется. Не знаю. В истории искусства так называется растение с крупными плодами, под которым обыкновенно изображают Иону.

— Надо поехать на Ахтамар… — мечтал Артавазд, тщетно стараясь поймать глазами жемчужину в туманной дали. Но даль уже запахнулась плотной завесой темноты. С треском вздымалось веселое пламя костра, озаряя усевшихся вкруг хозяев и гостей. Глаза и головы всех были повернуты в сторону парона Кости. С возбужденным, медно-красным от пламени костра лицом, жестикулируя быстрыми, энергичными пальцами, он рассказывал:

…И вот, исколесив всю свою родину, двумя хищниками разорванную на две части, этот мальчик попадает в Америку. Вместо родных гор он видит холодные, уходящие в туман небоскребы. Вместо простых поселян, почти не знающих денег, он встречает людей, готовых за один пенс перегрызть друг другу горло. Его уши, привыкшие к горной тишине, оглушены грохотом города. Вместо звезд над ним фонари, вместо травы под ногами его асфальт. Он чувствует, что он может погибнуть, но он хочет жить, — жить для своей родины. И вот этот пастушонок вступает в борьбу с американским городом. Он нанимается мыть грязную посуду в дешевом ресторане. У двери, на сквозном ветру, обдаваемый то жарким чадом из кухни, то пронизывающим ветром с улицы, над лоханкой с сальной водой он обдумывает свою судьбу и судьбу своей родины. Смышленость помогает ему вскарабкаться на одну ступеньку выше. Он становится поваренком. Отказывая себе во всем, он копит свои пенсы, и когда у него набираемся несколько долларов, чтобы купить приличную курточку и сапоги, он поступает служить мальчиком при лифте. Теперь он видит высшее общество города и скоро научается его ненавидеть. Вся юность проходит в тяжелой борьбе за существование. Но разве для того он родился, чтобы стоять всю жизнь при посудной лоханке или подъемной машине богачей? Нет, он родился для служения своей родине. Что нужно армянским крестьянам? Агрономы! Сколотив деньги, он едет в Бельгию и там в величайших лишениях проходит курс наук. Достигнув цели, он возвращается на родину, но едва он успевает прикоснуться к армянской земле, как война растаптывает и эту землю и ее народ…

— Он свою жизнь рассказал! — шепнул Ашот Артавазду, когда парон Костя замолк.

— Не робей, Костя! — воскликнул Христофор, — хищники перегрызут друг другу горло, а мы будем живы!

— Мы будем живы! — вскричал Пахчан, сверкая белком косого глаза и красными обнаженными деснами.

— Пахчан, а ведь у тебя тоже, должно быть, интересная жизнь, — обратился к нему Христофор, — ведь имя твое значит «беглец». Расскажи, откуда и как ты бежал.

— У меня никакой жизни нет!

— Ты хочешь сказать, что у тебя бедная биография?

— Нет! География большая!

Христофор хотел его поправить, но Пахчан уже разогнался…

— Ты спрашиваешь, откуда бежал Пахчан? Из России. Это было двести лет тому назад.

Хохоток поднялся над костром из темноты, где сидели гости, не попадавшие в лучи костра. Зычный хохот Кости заколотил по этому ласковому хохотку.

— Я не вру! — обиделся Пахчан, — двести лет тому назад первый из Пахчанов — я не знаю, как его тогда звали — бежал из России.

— Так ты, значит, русский?

— Я армянин! — закричал Пахчан, вставая.

— Это интересно! Рассказывай! Почему первый Пахчан бежал из России?

— Почему? Очень просто почему. Он убил своего помещика. Почему убил? Очень просто почему. Помещик его выпорол. Почему выпорол? Очень просто почему. Моего предка вместе с другими крестьянами подарила этому помещику царица Екатерина, и он делал с ними что хотел. А Пахчаны все упрямые. Первый Пахчан бежал в Персию. Царица велела шаху его поймать. А он убежал в турецкую Армению, женился на армянке и обзавелся семьей. Большой семьей. Ее вырезали вот теперь. Я один остался и сестра моя Шамирам. Кроме нас, Пахчаны есть и на Кавказе, и в Америке. Вот какая большая у меня география.

— Помещик царицы Екатерины выпорол твоего отца, а ты хочешь стать подданным царя Николая? — в тишине раздался голос Христофора.

— А куда же нам деваться? — заволновался Костя. — Клочок земли, на котором мы живем тысячи лет, попал между двумя жерновами — Западом и Востоком. Нас топтал Восток — персы, ассирийцы и вавилоняне. Руками императора Трояна Запад хотел нас раздавить и сделать своей колонией. Восток не растоптал нас, Запад нас не взял. Мы только год были римской колонией! Теперь нас уничтожает Турция. Мы знаем, что царская Россия не сахар, но мы не у царя ищем защиты, а у русского народа.

— Его мы любим. Ему мы верим, — задумчиво сказал Ашот.

Артавазду вдруг показалось, что их костер горит в темной, бесприютной пустыне, что эта кучка людей у костра — весь армянский народ и что надо куда-то деваться, где-то приютиться.

— Песню, песню! — закричал Вагаршак. — Мы на свадьбе!

— Плясовую!

Из темноты, из задних рядов раздался высокий, красивый голос:

Пусть проходит наша жизнь в пирах!

Не очень еще стройно, хор ответил припевом:

Вот это так!

Будем мы всю ночь гулять в садах!

Вот это так!

Песней мы прогоним грусть и страх!

Вот это так!

Задние вскочили на ноги, передние отодвинулись, освобождая место перед костром. Старик заплясал на месте. К нему тотчас присоединились другие.

Будем мы плясать и пить арак[17].

Вот это так!

Знаем вкус мы в сочных шашлыках.

Вот это так!

Пляской смерть растопчем в прах!

Вот это так!

Встали все. Плясали уже почти все. Заломив папахи, Мосьян и Христофор разделывали в паре замысловатые фигуры. Пахчан, выбрасывая руки, ходил перед Вагаршаком. Сирануш плыла перед Айрапетом. Ритм ускорялся. Парон Костя тяжелыми ногами долбил землю рядом с тоненьким Артаваздом.

Эхом нам ответ пошлет Вараг.

Вот это так!

Звезды нам разгонят ночи мрак.

Вот это так!

Пусть проходит наша жизнь в пирах!

Вот это так!

Густой темнотой ночь накрыла пляшущих. Понемногу пляшущие уходили во мрак.

Айрапет, обняв Сирануш, шел с ней по мокрому песку, и легкие волны ласкали им ноги, как будто шепча: «счастливый путь, бари джанапар».

Старик один остался на берегу.

Пляской смерть растопчем в прах,

Вот это так! —

пел он, старыми ногами отбивая такт.

Острый серп луны показался над Ванским морем. Извивающаяся тень старика удлинилась и весело затанцевала по золотому песку.

Алый смерч

Роман

I. Опять щами пахнет

В одиннадцатом часу вечера, в феврале 1917 года, по Коджорской дороге вниз к Тифлису бесшумно неслась великолепнейшая открытая машина. Два белых как мел сектора света от фонарей врезывались в ночь, выхватывая из темноты скалы, обрывы, придорожные деревья, спящую саклю. Россыпью огненных звезд внизу полыхал Тифлис, исчезая на мгновение, чтоб за следующим поворотом сверкнуть еще ярче и крупней. Опытный шофер привык весь этот стремительный спуск делать в пятнадцать минут. Ко дворцу надо было поспеть ровно в половину одиннадцатого. Оставалось еще четыре минуты. Уже промелькнули смуглые огни духанов, и звуки заунывной зурны остались наверху. Влажный и пахнущий фиалками ночной воздух гор сменился дыханием города.

Сидевший в машине, откинувшись в угол, очень высокий человек плотнее запахнулся в бурку и надвинул низкую папаху. Ни того ни другого он носить не умел, но верховному главнокомандующему кавказскими армиями неудобно было на выезд не одеваться по-кавказски. Эта вечерняя прогулка предпринята была его высочеством для того, чтобы оно могло собраться с мыслями и суммировать, как оно любило выражаться, впечатления дня достаточно неприятные.

Впрочем, в Тифлисе ничто не могло быть для его высочества приятным, потому что неприятен был основной фон всех здешних впечатлений, самый факт пребывания здесь был очень неприятен. С тех пор как его величество Николай Второй соизволил принять на себя верховное командование всеми русскими армиями — как об этом писалось в газетах — или с тех пор как этот Гришкин помазанник зазнался до того, что забыл свой полковничий чин, как о том же факте мыслило его высочество, в полном, как оно не без основания полагало, согласии с московским дворянством, высшим генералитетом и всем, за исключением самого императора и его семьи, домом Романовых, — с тех пор желчная обида отравляла существование его высочества.

Чем выше были титулы, чем неограниченней была предоставленная ему над Кавказом власть сатрапа, чем больше пил за здоровье победоносной кавказской армии император и чем милостивее были извещавшие об этом телеграммы и рескрипты, тем было очевидней, что все это — только маскировка опалы.

Мечта захватить Константинополь с суши, волновавшая его высочество вначале, как возможность превратить свое унижение в неслыханную славу освободителя Царьграда и таким образом расчистить себе путь к престолу, — оказалась неосуществимой при первом же ознакомлении с состоянием Кавказского фронта. К тому же к еще не взятому Константинополю уже тянулись толстопалые лапы Распутина и красные от нервной экземы руки императрицы. Брать Царьград для них — это было слишком для больной печени его высочества.

Мечта отплывала — оставались заботы и тревоги фронтовых буден, особенно тяжелых на Кавказе. Недостаток снарядов, провианта, фуража и транспорт, транспорт, транспорт — верблюжий, ишачий, человечий — без дорог, по горам, — срывал всякую мысль о какой бы то ни было сколько-нибудь приличной стратегии.

— Фарс, а не фронт! — справедливо говаривало его высочество.

На этом основном, достаточно неприятном фоне ежедневно вставали все новые неприятности. Сегодня была особенно крупная: англичане, не удовлетворяясь успехами генерала Арбатова, требовали немедленного наступления на Урмийском направлении на Банэ, для облегчения их диверсии на Багдад. Вследствие этого его высочество, во-первых, должно было вспомнить о существовании урмийского направления, совершенно им забытого направления, потому что если для сумасшедшей идеи брать Константинополь с суши могли пригодиться трапезундское, эрзерумское и, пожалуй, ванское направления, то уж захудалое урмийское даже стратегам сухопутного похода на Константинополь ни на что не могло понадобиться; во-вторых, его высочество, считавшее себя величайшим патриотом великодержавной России, лишний раз почувствовало, что Россия, то есть десятки миллионов пудов ее мужичьего мяса со всеми костями и кожей, запродана англичанам. Посол Англии и Петрограде сэр Бьюкенен не стеснялся давать это чувствовать, так же как и представитель английского командования при его высочестве полковник Ковейль.

Если его высочеству мыслилось какое-либо наступление, так это на Ванском направлении — с перспективой пройти к Евфрату. Несмотря на то, что после сдачи Битлиса 25 июля 1916 года положение и здесь было непрочно — его высочеству казалось, что Ван, столица турецкой Армении, может возместить неудачу с Константинополем. Две идейки, не такие блистательные, как константинопольская, но такие же, как она, гнилые, улыбались его высочеству. Первая идейка: «нам нужна Армения без армян». Она достаточно исправно проводилась в жизнь и наполовину уже осуществилась: провокация национальной резни между горцами — курдами и долинными землепашцами — армянами, внезапные фиктивные отступления, беженство и гибель многотысячных масс уже основательно очистили турецкую Армению от армян, покрыв трупами весь путь от русского Игдыря, через Сувалан и Бегри-Калу к Ванскому озеру. Нужная его высочеству турецкая Армения была уже почти без армян, но потеря Битлиса заставила очистить и Ван. Его высочество предполагало захватить Ван и Битлис снова, чтобы осуществить вторую идейку: пробиться к Евфрату и создать в его бассейне евфратское казачество, переселив туда донцев и кубанцев и ассимилировав уцелевших от резни курдов. Уж если где наступать — то именно на Ванском направлении.

Эти замыслы ликвидировались английским приказом наступать на Урмийском направлении.

Никаких выгод наступление на Урмийском направлении не сулило. Нелепость его была очевидна. Без особого напряжения памяти его высочество вспомнило командующего урмийским отрядом генерала Буроклыкова: маленького, сытенького старичка, который, будучи приглашен к завтраку, после того как он представлялся его высочеству, усиленно пожирал эклеры и даже при этом слизнул с пальцев выдавленные сливки. Сладкоежка! И еще о чем-то он усиленно хлопотал?.. Да! О добавочных грузовиках. Ковры вывозить собирается, шельма! — тогда же догадалось его высочество. И с таким генералом вести наступление? А заменить его поздно И кем? А войска? А транспорт, транспорт! Этот транспорт! О том же, чтоб не исполнить английский приказ, — нельзя было и думать. Приказ о наступлении был уже послан.

Тридцати минут вверх на Конджоры и пятнадцати вниз было слишком мало, чтобы «суммировать» все эти неприятные мысли. Его высочество катилось вниз в еще более смутном настроении, чем подымалось вверх.

Тифлис сверкал своей огненной россыпью все ярче, все ближе. Его высочество приняло молодцеватый вид, что достигалось некоторым выпячиванием, уже от природы выпирающей, наследованной от королевских немецких кровей, нижней губы.

Автомобиль лихо влетел в Сололаки по асфальтовой мостовой, в звон и свет ресторанов, где бесновался тыл и кутили заезжие фронтовики, круто срезал Эриванскую площадь, где его высочество отдало честь восторженно встречавшему его в лице городового населению, и через полминуты, ровно в половину одиннадцатого, остановился у дворца, где жили когда-то кавказские наместники — князь Голицын и граф Воронцов, а теперь была резиденция его высочества.

Его высочество журавлиным шагом вымахнулось из машины и, сбросив бурку на руки красных гайдуков, взметнулось по лестнице.

Уже на втором повороте его обдал кислый запах разогреваемых на кухне в подвале, к ужину дворцового конвоя, русских щей. Его высочество брезгливо вздернуло ноздрями. Не то чтобы оно не любило щей. Наоборот, отведывало их не без удовольствия на патриотических обедах, особенно в Москве. Но то были московские щи, а это — тифлисские. В Москве они пахли престолом, а здесь — опалой. В Москве они возбуждали непомерные мечты, здесь они лишний раз напоминали, что мечты эти в отлете. За тифлисскими щами нервному воображению его высочества чудилась чуть ли не демонстрация, чуть ли не крамола. Конечно, дворец был провинциальной стройки, хотя и знаменитого какого-то архитектора, и вопросы вентиляции не были еще разрешены во время его сооружения. Но все же… опять щами пахнет.

Отшагав несколько комнат по красным дорожкам, его высочество вступило в собственный кабинет.

Это была длинная и высокая комната. Русский дух разгулялся в ней неудержимо. Стены от пола до потолка и весь потолок были покрыты деревянной резьбой и русском стиле. Мало того, по стенам были развешаны расшитые руками костромских, вологодских, и тамбовских крестьянок полотенца с красными, синими и черными петушками, избушками, елочками по концам и длинными, плетенными на колышках, кружевами. Мало того, под полотенцами были развешаны резные деревянные и серебряные с надписями славянской вязью блюда и тарелки — приношения верноподданных бывшим наместникам. Но и этого мало: между блюдами и тарелками высовывались огромные рога убитых на праздничных охотах оленей и туров, загонявшихся прямо под дула винчестеров царей и наместников.

Прежним наместникам, организаторам всей этой патриотической роскоши, конечно, казалось, что этот кабинет — рассадник русской культуры на Кавказе. Его высочеству этот кабинет напоминал зал ресторана Крынкина в Москве, на Воробьевых горах. Его высочеству было совершенно очевидно, что вкусы блаженной памяти его двоюродного брата императора Александра Третьего и всей его эпохи трогательно совпадали со вкусами московских купцов даже не первой гильдии, что несомненно свидетельствовало об «единении царя с народом». Но сейчас его высочество раздражали все эти резные и вышивные петушки, избушки и елочки: ему казалось, что они невыносимо пахнут щами.

В глубине комнаты стоял огромный письменный стол, заставленный письменными принадлежностями того же, что и сама комната, стиля. Тут было и сибирское шитье, и уральская яшма, и дагестанское серебро с чернью, как будто все края Российской империи покорно снесли сюда дары своего каторжного и зачастую бессмысленного труда.

Бросив папаху на стол, его высочество распахнуло дверь на балкон, выходившую в сад. В кабинет ворвалась музыка ресторанов, сквозь которую слышалась далекая зурна. Мотив популярного марша «Под звуки лихих трубачей» несколько развлек его высочество. Оно подошло к зеркалу. Вплоть до верхней перекладины в зеркале, отразилась сухая, длинная, как жердь, фигура его высочества. Длинная рука, согнувшись острым углом, зацепилась костлявым пальцем за пуговицу. Голова дернулась и повернулась в три четверти. Этот поворот его высочество находило наиболее портретным. Но лицо? Трудно было придать ему давно искомое «императорское» выражение. Мелковаты и незначительны были черты лица его высочества. Что бы ни задумало соорудить из них его высочество — властность, высокомерие, надменность, милостивую улыбку, — выходила одна и та же гримаса мелкой хищной птицы. На подзеркальнике лежал журнал — не первой свежести — с многокрасочным героическим портретом его высочества на обложке работы знаменитого художника. На коне, под стягом, с простертой рукой, во главе предполагаемых вне обложки войск, а внизу — пушки, дым от пушек, под ногами лошади — вражеские знамена, — оригинал явно отставал от обложки.

— Теперь не поместят! — пробурчало его высочество, взглянув на журнал, и с болью перечитало подпись: «верховный главнокомандующий всеми русскими армиями…».

С журнала глаза его высочества перескочили на часы, стоявшие на подзеркальнике. Тридцать три минуты одиннадцатого! А Орлова еще нет! Но прежде чем его высочество успело разгневаться, с улицы донесся знакомый сигнал орловского автомобиля, и едва его высочество успело сесть за стол и принять позу обремененного мыслями государственного деятеля, в дверях кабинета показался непомерной толщины, тяжело дышащий коренастый человек, торопящийся, насколько позволяло ожирение сердца.

Его высочество встало Орлову навстречу, протянуло длинные пальцы похожей на крыло летучей мыши костлявой руки и, брезгливо почувствовав, как они погрузились в широкую, мягкую и горячую, как булка, ладонь Орлова, теми же пальцами указало на кресло против себя.

Помощник наместника и начальник собственной его высочества канцелярии генерал Орлов сел, тяжело дыша, и отер пот с лица, мгновенно взмокшего, большим батистовым платком.

Две пары глаз — сухие, старчески острые его высочества и хитрые, заплывшие жиром, Орлова — всверлились друг в друга.

Глухая борьба шла между этими двумя людьми, по внешности необычайно похожими на Дон Кихота и Санчо Пансу. Дальше это сходство ограничивалось только тем, что роль доброй ключницы, поручившей Дон Кихота заботам и наблюдению Санчо Пансы, в данном случае играла императрица. Его высочеству хорошо была известна эта роль его оруженосца, и потому уже один вид Орлова приводил его в немое бешенство. Орлов был не умен, хитер и дальновиден и всячески старался не дать никакого повода прорваться наружу этой реакции его высочества.

— Разрешите доложить, ваше высочество, — начал Орлов, отдышавшись и дав время его высочеству подавить первый приступ бешенства.

— Потом! — оборвало его высочество. — Что вызнаете об Урмии?

— Озеро Урмия, ваше высочество, замыкает с юга треугольник, образуемый им, Ванским озером и Севанским, оно же Гохча. Оно отличается необычайной соленостью, плотностью воды…

Все это Орлов прочитал в переведенной с английского книге.

— Не то!.. Что дальше?

Орлов посмотрел на свой живот и продолжал:

— Человек средней плотности не сразу может окунуться в него.

— Не то! Не то! — уже начинало гневаться его высочество. — Кто там живет?

— Персы, ваше высочество.

— Еще?

— Айсоры, ваше высочество.

— Это что?

— Бывшие ассирийцы, ваше высочество, которые на барельефах в берлинском музее. Отличаются низким ростом, длинными бородами и вообще волосатостью. Правление имеют такое же, как у нас.

Его высочество удивленно вздернуло брови.

Орлов пояснил:

— Глава государственной власти и глава власти духовной, ваше высочество, у них соединяются в одном лице, именуемом Маршимун и имеющем местопребывание в Дильмане. Маршимун недавно был убит нашими войсками.

«Это он, чтоб злить меня, нарочно на распутинского помазанника намекает», — мелькнула у его высочества мысль, но, взглянув на сонное лицо Орлова, оно успокоилось.

— Эти ассирийцы с нами воюют?

— Никак нет, ваше высочество. Они — кочевники. Они кочуют по своим древним могильникам.

— Буроклыков дурак! — крикнуло его высочество. — Сладкоежка! Из возможных союзников делает врагов! Затребовать объяснения по поводу убийства этого Марья… Марму…

— Маршимуна, ваше высочество.

— К карте!

Его высочество выскочило из-за стола и в два-три шага оказалось перед картой Кавказского фронта, усеянной флажками, и пальцем, выпрыгивающим из ладони, стало водить по линии фронта.

— Трапезунд — Эрзерум — Ван. Ага! — Вот Урмийское озеро. А что между Трапезундом и Эрзерумом? Между Эрзерумом и Ваном? Фронт?

— Никак нет, ваше высочество.

— Между Ваном и Урмией?

— Были сторожевые посты. Сняты после падения Битлиса.

— Где фронт? Нет фронта! Фарс, а не фронт! Что такое Банэ, куда мы наступаем?

— Селение, ваше высочество.

— Дорога туда?

— Озером до Гейдерабада, ваше высочество, потом на Караверан, через персидский Курдистан на Саккиз и далее, через Калиханский перевал, на Банэ. Генерал Буроклыков будет бить с фланга Исханбея, отступающего под давлением генерала Арбатова.

Орлов коротеньким пальцем тыкал в карту вокруг Урмийского озера, показывая называемые места с точностью весьма приблизительной. Только вчера в штабе его высочества все это показывалось им на десятиверстке, но на этой карте все сжалось до неузнаваемости. Но Орлов знал, что его высочество запомнило еще меньше, чем он.

При слове «Курдистан» его высочество насторожилось. Вчера оно прошло мимо его ушей.

— Курдистан? Там есть курды?

— Там есть курды, ваше высочество. Персидские курды.

— Курды…

— Независимое племя, ваше высочество.

— Что значит: независимое племя? Таковых не бывает.

— Они не платят податей персидскому шаху, ваше высочество.

Его высочество зашагало по ковру.

— Тем лучше… Тем лучше… Курды… Это начинает меня интересовать.

Нервное воображение его высочества заработало. Если не удалось евфратское казачество, может быть, удастся караверанское? Курды — везде курды…

— Буроклыков выступил?

— Сведений еще не имею, ваше высочество.

Его высочество продолжало шагать. Пока оно шагало, Орлов скромно стоял в углу, сложив рыхлые руки на непомерном животе и не выпуская из-под мышки туго набитого портфеля.

— Ваше высочество!

Оно не слышало.

«Выродок! — думал Орлов, наблюдая его. — Закаченный череп, губа торчит, а рост-то, рост! Как береза на болоте! И ничего не знает. Ничем не интересуется. Книг не читает. Императором хотел быть! Оскудела семья Романовых. Доклада боится! Погоди, я тебя угощу! Хорошенькие вести с фронта. Из Петрограда не лучше. Долго ли он будет шагать?»

Орлов посмотрел на часы. Было уже близко к одиннадцати. К одиннадцати Орлов привык уже быть у дамы своего ожиревшего сердца, тифлисской красавицы, Нины Георгиевны. Опоздает!

Искоса поглядывая на Орлова, его высочество вперемежку с мечтами о караверанском казачестве, в свою очередь, думало об Орлове:

«Соня! Обжора! Кутузову подражает! Никакого государственного размаха! Туша, набитая соломой! Никаких планов! Карьеру делает на шпионстве! Гессенский клоп! Опять присосется со своими канцелярскими докладами!»

— Что у вас там? — резко остановился он перед Орловым, кивая головой на его портфель. — Что-нибудь важное?

— Разрешите доложить, ваше высочество.

— Докладывайте.

Они вернулись к столу и сели на прежние места.

— Генерал Воропанов, генерал Пирогов, генерал Буроклыков, ваше высочество, пишут…

— Сводку! — оборвало его высочество.

«А, ты так? — внезапно озлившимися глазами взглянув на его высочество, подумал Орлов. — Сводку так сводку!»

— В армиях, ваше высочество, неблагополучно.

— Опять транспорт? Я просил ишачьими вопросами меня не беспокоить.

«Ишачьими вопросами»? — регистрировал где-то у себя в желчи Орлов и с напускной кротостью возразил:

— Не в транспорте дело, ваше высочество. Дело в настроениях армий.

— У моих армий должно быть только одно настроение: вперед, на врага!

— Имеются и другие настроения, ваше высочество.

— Агитация социалистов! Выловить и перевешать.

— Социалистов мы вылавливаем, ваше высочество. Метехская тюрьма переполнена. Солдаты волнуются, ваше высочество.

— Плохо кормите! Сколько раз я вам говорил, что солдат — это ноги, живот и ружье! Ноги солдата должны быть обуты, живот — набит, ружье — заряжено. Тогда — победа!

— Ежедневная дача улучшена, ваше высочество. Выдается вермишель. Соль поступила на фронт в достаточном количестве.

— Ну и что же? Не едят вермишели? Бульона к ней требуют? Гренков с сыром? Салфеток? Мадеры?

Выждав, пока прошла вспышка и даже как-то подпольно насладившись ею, Орлов продолжал тем же убийственно спокойным тоном:

— Едят, ваше высочество. На воде варят и едят. Но волнуются.

— Вы судите по донесениям генералов? Наши генералы любят панику. Кто волнуется — под ружье! Под ранец! а в ранец — кирпичей! Сутки простоит — успокоится!

— У меня имеются, ваше высочество, секретные сведения из другого источника. Тайный английский агент при урмийском отряде, служащий в Шерифхане в союзе городов, доносит…

— Откуда вы знаете, что доносит тайный агент Англии?

— Он и у меня служит, ваше высочество.

Его высочество пустило смеховую трель…

— Что же он вам доносит? — Его высочество сделало ударение на слове «вам».

— Он доносит, выше высочество, что патриотический дух в армиях угасает, что солдаты ропщут и не понимают, зачем они стоят в Персии…

— С каких пор солдаты должны понимать? — прервало его высочество. — Вы верите английским источникам? Вы испугались обычной генеральской паники? Вы знаете, каких нам дали на этот фронт генералов! Канцелярские крысы, а не генералы! Астмики! Геморроидики! Ревматики!

По лицу Орлова пробежала тень. Камни летели явно в его огород.

— В наступление! Наступление оздоровит армию. А сомнительными источниками советую вам не пользоваться.

— Не угодно ли ознакомиться с документами, ваше высочество?

— Кавказская армия верна царю, — он слегка поперхнулся перед этим словом, — и отечеству.

Его высочество встало, показывая, что доклад окончен.

Когда толстая спина Орлова была уже в дверях, его высочество еще что-то вспомнило.

— Зачем вы ко мне этого докторишку на прием допустили? Как его? Погосов? Поносов?

— Доктор Ослабов, ваше высочество. У него важные рекомендации из Москвы.

— Чего он хочет от меня? Чего он вообще хочет?

— Единственно из патриотических чувств желал представиться вашему высочеству.

— Откуда вы это знаете? Из его слов? Это тоже достоверный источник осведомления?

— Его бумаги, ваше высочество.

— Его бумаги? Его образ мыслей, вот что важно.

— Я имел с ним беседу. Вполне преданный патриот.

— Я не ретроград, вы знаете. Я либерал. Я благожелательно отношусь к реформам. Но пока война — никаких реформ. Кончим войну — тогда реформы… Но этот доктор Слабов…

— Доктор Ослабов, ваше высочество, — почтительно склоняя голову, прервал эту декларацию Орлов.

— Чего он хочет? Он толстовец? Он едет на войну и боится крови? Я ему высказал свои взгляды. Он был поражен. Он кончил естественный факультет в Петрограде. Чему их там учат? Вы слышите, я вас спрашиваю, чему их там учат?

— Резать трупы, ваше высочество, — сострил Орлов, изнемогая от нетерпения уйти отсюда скорей, чтобы не слишком опоздать к своей даме.

— Вы не лишены остроумия.

Жестокая улыбка проскользнула по губам его высочества.

— А живых людей резать не учат? — продолжало оно. — Фронт научит! Пошлите этого доктора на фронт, в Урмию, в наступление! И впредь мне таких институток в галифе не представлять!

Орлов поклонился и вторично направился к двери. На полпути ему еще раз пришлось остановиться.

— Да! Вы проходили по лестнице?

Едва сдерживая себя, Орлов ответил:

— Проходил, ваше высочество.

— Чем там пахнет?

— Не могу знать, ваше высочество!

— Там опять щами пахнет! Понюхайте! Никакой вентиляции! Халупа, а не дворец! Скажите, чтоб больше не пахло щами! Пусть жрут баранину.

— Слушаю, ваше высочество, — поклонился Орлов, задыхаясь от негодования на такое поручение и на такую задержку.

— Письменную сводку о… о… настроении армии представите завтра утром.

— Слушаю, ваше высочество.

«Опоздал! Опоздал! — думал Орлов, в третий раз, насколько мог, быстро направляясь к двери. — Будет сцена!»

На этот раз ему удалось уйти.

Спускаясь с лестницы, он потянул воздух ноздрями.

«Действительно, пахнет щами! И очень вкусными притом!» — подумал он, прислушиваясь, есть ли у него аппетит для ужина с Ниной Георгиевной.

— Наверх! — махнул он рукой шоферу по направлению к улице, где жила Нина Георгиевна, грузно влезая в лимузин и тотчас опуская занавески.

К Нине Георгиевне последнее время он ездил только по вечерам, ужинать, потому что весь город знал об его связи и вся улица наблюдала из окон за ним, когда он приезжал днем, к обеду.

II. Наступление! Наступление!

Почти ежедневно, часам к восьми, у Нины Георгиевны собирались на чашку чая. Засиживались поздно, а часто и до утра. С тех пор как Орлов стал ездить к ней по вечерам, она назначила точное время для приема — от шести до десяти. Оправдываясь в этом ограничении перед друзьями, Нина Георгиевна сверкала своими знаменитыми на весь Тифлис белками и говорила: «Надо же хоть чуточку пожить для себя», что надо было понимать: «После десяти ко мне приезжает Орлов». Ровно в десять «чашка чая» закрывалась, и тут, торопя гостей уходить, Нина Георгиевна не стеснялась сыпать намеками: «Вы же знаете… Я ведь занята… Я ведь пленница».

Нину Георгиевну и до войны хорошо знали в Тифлисе. Отец ее, сподвижник Голицына, один из покорителей Кавказа, оставил ей в наследство уютный двухэтажный домик на Верхней улице. Мать ее, разорившаяся грузинская княжна, была еще жива, но все хозяйство вела сама Нина Георгиевна. Мать только хранила в доме старинные кавказские традиции гостеприимства хлебосольства — «нам каждый гость дается Богом», носила старинный костюм, ездила по святыням и не мешала Нине жить, как она хочет. Некоторое время Нина Георгиевна была замужем в Петербурге за каким-то видным чиновником, но незадолго до войны вернулась оттуда одна, без мужа, но с деньгами. Если бы не война, такое возвращение долгое время служило бы темой для сплетен, но война перешибла эту мелкую тему, и, забыв о муже Нины Георгиевны, тифлисское общество простило ей эту неясную главу ее биографии. Широкие приемы, которые открыла у себя Нина Георгиевна, участие в благотворительных вечерах, в устройстве курсов для сестер милосердия, несколько небольших, но все-таки взносов в Красный Крест, открытие кафе и публичных чашек чая в пользу раненых, возня с подарками для «солдатиков», все это быстро выдвинуло Нину Георгиевну в ряды виднейших дам-патронесс Тифлиса. Когда же на каком-то рауте в городской Думе ее заметил и там же попросту договорился с ней Орлов, место первой дамы-патронессы за ней было обеспечено.

Орлов был подозрителен и туго поддавался на протекцию. Но все же Нине Георгиевне удавалось иногда проводить кое-какие дельца, а одно или два даже крупных. Делала она это совершенно бескорыстно, без всякого куртажа, единственно для того, чтобы все восхищались не только ее красотой, но и властью. Красива она была весьма условно. Знаменитые белки ее с черно-матовыми зрачками, в обрамлении чересчур длинных ресниц, которые она даже подстригала, действительно могли ошарашить не только ленивого к впечатлениям Орлова. Его, пожалуй, раздразнили не столько белки Нины, сколько ее гибкая худоба, кошачья подвижность, многообещающая вкрадчивость всех ее жестов.

На чашку чая к Нине Георгиевне собиралась самая разнообразная публика. Воротилы тифлисского отделения Всероссийского союза городов и земского союза, начальники и служащие тыловых частей армии, гастролеры из центра, налетавшие в Тифлис по всевозможным делам, крупные местные спекулянты и поставщики на армию считали небесполезным для себя посещать салон Нины Георгиевны, где всегда можно было встретить нужного человека, разузнать последние новости, завести необходимые знакомства.

По натуре Нина Георгиевна была слишком артистична, чтобы удовлетвориться такого рода публикой. Она дружила также с представителями искусства и литературы. У нее бывали издатели и редакторы местных газет, профессора консерватории, артисты и артистки, наконец, у нее бывал идол тифлисских дам, автор фривольных песенок на собственные слова, выступавший в костюме и под гримом Пьеро, гвоздь всех концертов на чашке чая — Вертинский.

Конечно, заезжие фронтовики были желанными гостями в салоне Нины Георгиевны.

На приемах гостям предоставлялись все три передних комнаты особняка: длинная, в пять окон, увешанная коврами и заставленная оттоманками гостиная, столовая с балконом и даже половина спальни, — вторая половина, где стояла кровать, была отгорожена пестрыми паласами.

Сегодняшнее собрание было особенно оживленным. Вести об удачном наступлении генерала Арбатова и о начале наступления генерала Буроклыкова просачивались в город раньше опубликования телеграмм. Каждое известие о наступлении создавало в тылу необыкновенно приподнятое настроение. Мгновенно приходила в движение вся грузная тыловая машина. Интенданты, подрядчики заполняли центральные улицы и кафе, толпились на тротуарах и в скверах, предлагая никому не нужные, а часто и несуществующие товары. Все нужное — кожа, мука, крупа, соль, сахар, рис — давно исчезло с рынка, было продано или спрятано, и владельцы этих товаров сидели в своих лавках и конторах, по большей части имеющих совсем не соответствующие товару вывески часовых магазинов, кондитерских, просто восточных лавок, и ждали, когда к ним придут. На улицах слышались фразы: «Два вагона каустической соды», «Вагон вермишели», «Вагон лаврового листа». Потные, возбужденные фигурки спекулянтов в пальто клеш, синих брюках и рыжих ботинках сновали взад и вперед, ловили друг друга, толпились на перекрестках, выводили цифры в блокнотах, уверяли друг друга в счастливых сделках, приглашали друг друга в кафе, с тайной надеждой выпить оранжад или проглотить мороженое за счет приглашенного. Те из них, у кого были в руках кончики хвостика, ведущего к какому-нибудь интенданту, строили непроницаемые физиономии, горя желанием выболтать новости: «Новая победа! Наступление!» — «На Константинополь?» — «На что вам Константинополь?! На Багдад! Через неделю там будем». Необычайная воинственность охватывала всю эту нечисть тыла. То и дело слышалось: «Ну и колошматим же мы турок!», «Всыпали по первое число!», «Куда им против нас!». По мостовым неслись автомобили с расфранченными военными тыловиками, вперемежку с сестрами в развевающихся свежих апостольниках[18], мчались дельцы на лихачах с Эриванской площади и обратно, со всех сторон неслась музыка марша «Под звуки лихих трубачей». Музыке подпевали, подсвистывали, подмаршировывали. Особенно нравилось вот это место песенки: «А там, приподняв занавеску, две пары таинственных глаз…»

Чем ближе к вечеру, тем более усиливался угар. Кое-где в городских духанах, в двух шагах от центра, уже заказывались шашлыки и лилось кахетинское. Военное возбуждение усиливалось винным. Уже были сумерки, когда сквозь беснующийся в пафосе наступления город прошла рота обглоданных ветром и зноем солдат, в наскоро подправленных и подчищенных гимнастерках, только что, очевидно, пришедшая с фронта, откуда-нибудь из-под Эрзерума, кое-как пополненная и вновь гонимая на вокзал, в теплушки, на новый фронт, в Персию.

Измученные злые глаза солдат косились с мостовой на усеянные разодетой толпой тротуары и освещенные окна кафе. Молоденький щеголеватый офицерик, из прапорщиков, шедший впереди солдат, наоборот, гарцевал, хотя и не был верхом, перед улицей, перемигивался с женщинами и чуть не вымаливал глазами напутственного на подвиг привета. Но улица старалась не замечать хмурых, настороженных лиц солдат, а потому не замечала и офицерика.

Высокий, в широкой не по мерке шинели, человек, с университетским значком в петлице, в сбившейся на ухо фуражке, загляделся на солдат несколько пристальнее, чем другие. Даже попробовал идти по тротуару в ногу с ротой, но не поспел за крупным солдатским шагом, отстал и растерянно пошел в обратную сторону. В руках у него было несколько свертков, мелких и аккуратных, как увязывают в аптеках. Он пополнял свою дорожную аптечку, мучительно вспоминая, чего не хватает: йод, главное — йод, камфора есть, хинин есть, что еще? Бледное лицо его с узенькой бородкой, слишком выросшими усами, с большими недоверчивыми глазами было непохоже на лица улицы. И нескладная фигура его как-то топорщилась среди уличных франтов. На него оборачивались, отпускали на его счет шуточки. Доктор Ослабов и сам чувствовал себя не по себе на этой улице. Он не на нее ехал. Он ехал на фронт. Но несмотря на недостаток врачей на фронте, попасть туда было не так легко. Уже несколько дней Ослабов бегал по канцеляриям, подавал заявления, получал обещания и все не мог выехать. В один из таких дней беготни ему пришла в голову нелепая, как теперь ему было ясно, мысль пойти представиться верховному главнокомандующему и сказать ему: «Вот я, доктор Ослабов, не могу больше оставаться в тылу, иду на фронт, сражаться я не умею, но опасности не боюсь. Хочу быть полезным родине, в великую годину испытаний, ниспосланных» и т. д., и т. д. Казалось Ослабову, что все это «и так далее», то есть вся мотивировка необходимости его личного участия в войне, придумано и найдено им самим, является самым его задушевным помыслом, самой драгоценной его собственной идеей. Не знал он, что вся эта мотивировка подсунута ему, вдолблена ему в мозг, вбита ему в нервы ежедневными статьями газет, стихами и рисунками журналов, речами и тостами, парадами и проводами, даже театром, даже музыкой, даже папиросными коробками и конфетными обертками. Но это было так, это было так для очень многих, и не могло не быть так, потому что все, что окружало рядового интеллигента, было пропитано идеей оправдания войны и необходимости личного в ней участия.

Что-то узнать о войне, может быть, самое главное узнать и хотелось Ослабову, когда он шел к верховному главнокомандующему. Против ожидания его очень легко пропустили. И против ожидания он не только ничего не узнал, но, наоборот, что-то потерял из своего пафоса, что-то навсегда оставил в завешенном полотенцами кабинете. Все слова умерли перед этим любезным генералом, в руках которого были десятки тысяч солдатских жизней и которому ничего не стоило принять в эти же длиннопалые руки и маленькую, испуганную жизнь доктора Ослабова.

«Лучше бы не ходить, — думал Ослабов, бегая по улицам за недостающими медикаментами, — лучше бы прямо туда, вот с этой ротой, которая тут прошла».

Кто-то крепко взял его сзади под руку.

— Наслаждаетесь тифлисской духотой, доктор? — раздался над его ухом скользкий, лакированный голос. — Пойдемте выпьем лучше доброго кахетинского. Или вот что. Пойдемте к Нине Георгиевне. Да, конечно, к ней. Там будет и кахетинское и все прочее.

Говоривший был в очень изящном френче. Небольшого роста, большеголовый, с хорошо выбритым тяжелым подбородком, с узкими, бесцветными, холодными глазами, с уверенными жестами, твердой походкой, он похож был на иностранца.

Ослабов нервно выдернул руку и сейчас же, сконфузившись своего жеста, всунул ее обратно.

— Ах, это вы, Гампель? Очень рад. Я тут с аптечкой. А духота действительно ужасная. И я почему-то в шинели. А кто такая Нина Георгиевна?

— Нина Георгиевна? Вы не знаете?

И Гампель, приподнявшись к уху Ослабова, шепнул ему что-то.

— Не может быть? Того самого Орлова?

— Не называйте фамилии. Nomina sunt odiosa. Все люди, все человеки. Вы как доктор должны это знать.

Гампель был соседом Ослабова по номерам тут же, на Головинском, где они жили оба. Он не нравился Ослабову, но чем-то заинтересовал его. Вероятно, тем, что война была для него таким же обыкновенным, ничем особенным не отличающимся делом, как еда, торговля, размен денег. От него Ослабов получил первый холодный душ на все свои глубочайшие, как ему казалось, чувства и мысли по поводу войны, в первом же разговоре, при первом же знакомстве. Чувствуя в нем противника и не умея одолеть его, Ослабов любопытствовал узнать ближе Гампеля.

— Ну так идемте к Нине Георгиевне? — повторил Гампель.

— Неудобно. Я ведь незнаком. И не одет. И с пузырьками.

— Я вас познакомлю. Пузырьки оставите в передней. Вы в форме — этого достаточно.

И он повлек Ослабова вверх с Головинского по какому-то переулку, который скоро вывел их на тенистую улицу к белому особняку.

Собрание у Нины Георгиевны было уже в разгаре. В гостиной было людно и шумно. Оставив Ослабова раздеваться в передней, Гампель вошел в комнату и тотчас вернулся с хозяйкой.

— Вот он, будущий герой фронта, бесстрашно кидающий свою жизнь в пасть смерти, петербургский доктор Иван Петрович Ослабов, — продекламировал Гампель, театральным жестом показывая на Ослабова. И Ослабову показалось, не в первый раз, что он слегка над ним издевается.

— Ах, как это интересно! — воскликнула Нина Георгиевна, подавая обе руки Ослабову.

Как многим, кто видел ее в первый раз, она показалась Ослабову красавицей. От этого и от того, что он пришел в незнакомый дом, он сконфузился, не зная, что делать с ее мягкими, теплыми руками. Нина Георгиевна помогла ему, привычным жестом подбросив свою руку к губам Ослабова.

— Простите, что так, незнакомый, пришел, — сказал Ослабов, — это все Гампель.

— Очень рада. Входите. Искренне рада, — ответила Нина Георгиевна.

Она действительно была рада похвастаться новым фронтовиком.

— Господа, — провозгласила она, вводя Ослабова в гостиную, — наш новый друг, доктор… как фамилия? — наклонилась она к Гампелю, — Ослабов? Доктор Ослабов, известный петербургский врач. Вы на Багдад? — повернулась она к Ослабову.

— Как на Багдад?

— Вы еще не знаете? Мы же на днях возьмем Багдад! Ну, вам сейчас расскажут.

Навстречу Ослабову поднялось несколько человек. Первым подскочил низенький, толстенький, в обтянутом костюме.

— Сочувствую! Сочувствую! — начал он. — Но трудно вам будет, очень трудно! Медикаментов никаких!

И, сразу отведя Ослабова конфиденциально в сторону, к бронзовому амуру, держащему факел с голубой электрической лампочкой, зашептал:

— Если что нужно — сообщите, немедленно доставлю в любом количестве по недорогой цене. Вот моя карточка и адрес. Вам каустической соды не надо?

— Он вас замучил? — услышал Ослабов откуда-то голос хозяйки. — Он всегда накидывается на новых. Идите сюда, доктор!

Оттоманка, с которой звала Ослабова Нина Георгиевна, была центром салона. Там сидели почти друг на друге самые почетные гости, которых Ослабов при входе не заметил. С трудом подсовывая под себя подагрические ноги, там важной тушей сидел старый интендантский генерал, помнивший «ту турецкую кампанию». Там раскинулся вертлявый юноша в широченном галифе, с обтянутыми коленками и в тончайших сапогах — племянник очень важной в военных кругах тетки. Там томно возлежал модный тенор, ежеминутно высвобождая свой кадык из напиравшего крахмала. Там именинниками сидели братья Ильмановы, известные поставщики сукна на армию, — они действительно могли чувствовать себя именинниками, потому что только сегодня была опубликована высочайшая телеграмма из ставки об освобождении их под многотысячный залог из Метехской тюрьмы, где они сидели за хищения при поставке сукна, и замене военного суда гражданским. Тифлис говорил, что это устроила Нина Георгиевна. Там же, на оттоманке, вокруг как бы посыпанной пеплом чопорной старухи вертелись молоденькие черномазенькие княжны, сборщицы подарков для «солдатиков». Там ханом сидел красивый, с чересчур густыми бровями, армянин, передовик местной газеты. С края примостился низенький, толстенький человек, напавший на Ослабова с своей каустической содой. Посреди всего этого шуршала голубым с зелеными волнами шелком, расшитым блестками, Нина Георгиевна. Все это говорило, восклицало, поддакивало, возражало, смеялось, восторгалось и возмущалось под дирижерством хозяйки, как своеобразно и хорошо вымуштрованный оркестр.

Так как сесть было некуда, Ослабову пришлось остановиться и стоять, несколько склонившись, выдерживая музыку этого оркестра, целиком обратившуюся на него, как только Нина Георгиевна подозвала его.

— Вот в ту турецкую кампанию, молодой человек, не так наступали.

— Генерал Арбатов двадцать четыре версты в день делает.

— А мы и по пятьдесят махали!

— Вы знаете… фронт… Когда наступление… Это чудесно… Моя тетя…

— Паду ли я стрелой пронзенный?

— Это, несомненно, разумное, сознательно подготовленное и потому, конечно, победоносное наступление. Мы здесь действуем в полном согласии с державами согласия и, следовательно…

— Иль мимо пролетит она?..

— Общественные силы, будьте уверены, окажут всяческое содействие армии, когда она наступает. Но когда отступает…

— Мы вам на дорогу несколько ящиков с подарками дадим. Если бы вы видели, какой восхитительный сатин нашли мы на кисеты! Пестренький и в то же время немаркий.

— Ах, наши солдатики!

— Вы подумайте, какое счастье, — прямо из Петербурга в Багдад! Вы довольны?

— Но я еще не имею назначения! — возразил Ослабов.

— Как? Вы еще не назначены? Что же вы раньше не сказали? Гампель, Гампель! Идите сюда! Как это называется?

— Что именно?

— Вот откуда ваш отряд наступает!

— Урмия, точнее Шерифхане.

— В ту турецкую кампанию не такие названия были.

— Это Персия, генерал, а не Турция!

— Запишите мне все эти названия в блокноте, сейчас же!

Нина Георгиевна сняла с себя маленький блокнот в серебряном переплете, висевший у нее на цепочке, протянула его Гампелю и перевела белки на Ослабова:

— Собирайтесь в дорогу. Вы завтра же получите назначение. Гампель, запишите там же и адрес доктора.

— Иван Петрович стоит со мною в одних номерах. Он уже вполне готов в дорогу. Не так ли, доктор?

Он возвратил блокнот и тем же жестом, что на улице, взяв Ослабова под руку, увел его в столовую. Там в беспорядке на столе стояли бесчисленные бутылки и закуски. Видно было, что тут уже много пили. Несколько человек еще сидели за столом, говоря на те же темы, что и в гостиной, но с еще большим запалом.

— Итак, завтра вы едете. Видите, как это просто делается? — сказал Гампель Ослабову. — Белого или красного?

— Все равно, давайте белого.

Пившие за столом не обратили никакого внимания на вновь вошедших.

Небольшой человек с горящими глазами судорожно опорожнил стакан и продолжал, близко наклоняясь к близорукому лысому старичку:

— Да, вначале мы поверили всем этим декларациям и отдали в руки злейшему нашему врагу, русскому самодержавию, сотни и тысячи наших юношей. Мы были дураки. Мы были идиоты. Мы были ишаки. Это была провокация. Нас вырезали. Сотни тысяч трупов мирного армянского населения удобрили территорию, на которую зарится его высочество. Ему, видите ли, нужна Армения без армян. Этого он не писал в декларациях. Трупы, втоптанные в дороги, трупы, забитые в колодцы. Малолетние беременные. Поголовное изнасилование женщин и девушек. Мы потеряли свой единственный резерв, свою первозданную родину, мы потеряли все, вы понимаете? И царская Россия даст еще свой ответ истории.

Он залпом выпил стакан и вытер лоб.

Слушавший его старичок методично намазывал хлеб сначала маслом, потом икрой и медленно жевал бутерброд, все время в знак согласия кивая головой.

— А вы говорите: наступление, — продолжал говоривший. — Царская армия наступать больше не может. Где она прошла, там смердящая могила, и мертвецы встанут из могил, чтобы закидать ее своими костями. Ваше здоровье!

Ослабов перестал пить, прислушиваясь к этим словам.

— Что же вы не пьете? — спросил его Гампель. — Расстроились? Бросьте сентиментальности. Живая изнасилованная девочка вовсе не так страшна, как ее описание вот в такой застольной речи или в газетах — там ведь это описывается, только насильниками всегда являются наши противники.

— На что же теперь вы делаете ставку? — спросил старичок.

— На Европу! — с азартом ответил оратор.

— На какую? — захихикал старичок, намазывая новый бутерброд. — На союзников? Так ведь Англии тоже нравятся места близ вашего Ванского царства, там ведь нефть водится. На Германию? Но ведь ей тоже нельзя без керосинчика. Пиковое ваше положение. Зашлепнуты вы с обоих боков. Но ведь не всех же вырезали? Кто-нибудь остался?

— Что же вы не пьете, — повторил Гампель, — пейте. Знаете, что я вам скажу, если вы не будете пить, вы здесь спятите. Особенно с вашей нежной нервной системой.

— Откуда вы знаете мою нервную систему? — озлился Ослабов, — Я могу много пить, когда хочу.

— В том-то и беда, что вы не хотите. Ну! — Ослабов залпом выпил стакан. Гампель налил еще.

— Ну?

Ослабов выпил еще. Вино ударило ему в голову. Холодные, серые глаза Гампеля внимательно смотрели на него.

Ослабову захотелось освободиться от них. Лысый старичок сверкал черепом. У армянина слишком разблестелись глаза. Они оба говорили теперь одновременно друг другу, и Ослабов не мог разобрать — что. Зеленая ветка распускающейся акации закачалась за открытым окном слишком быстро. Стекло стаканов, тарелок и бутылок дробилось на мелкие кусочки света, стол уплывал куда-то, как будто тоже спасаясь от стальных глаз Гампеля. Ослабов встал и подошел к окну. К подъезду, внизу, подходил стройный молодой человек, весь в черном, с напудренным лицом.

— Вот сейчас вы развлечетесь, — услышал Ослабов голос Гампеля за собою. — Это Вертинский. Он будет петь свои песенки. Они считаются веселыми, хотя в них рассказываются самые печальные вещи. Например, о том, как повесился Пьеро из-за того, что Коломбина наклеила мушку не на ту щеку. Повод для смерти вполне достаточный. Во всяком случае, более достаточный, чем на этой войне. Вы не находите? Эти песенки вам должны понравиться, Иван Петрович.

— Я терпеть не могу музыки, — вдруг рассердился Ослабов. — А сейчас и просто не могу слушать музыку. Зачем вы меня сюда привели?

— Чтобы вы получили назначение.

— Ах, да!

— Вот именно. Идемте в гостиную.

Там уже шелестело во всех углах: Вертинский, Вертинский!

Поэта окружили. Он жеманно раскланивался во все стороны, на лету целуя ручки дамам и задирая подведенные, как у Пьеро, брови. Его еще никто не просил петь, а он уже отказывался.

— Ах, я так устал! Вчера такой успех! Не отпускали. Засыпали цветами. Вы знаете, когда я наступаю ногой на розу, мне кажется, что я топчу собственное сердце. А ведь нельзя не наступить на розу, если нас осыпают розами. Не правда ли? — деланно наивно добавил он.

— Буддийские ламы в дождик не выходят, чтобы не давить червей. Не буддист ли вы?

Это сказал Гампель, протискиваясь с Ослабовым к Вертинскому.

— Ах, что вы, я христианин. Я люблю страдание.

— Вот ваш единомышленник. Познакомьтесь. Доктор Ослабов — Вертинский.

— Я уже вижу, — попытался улыбнуться Ослабов.

— Вы стихи пишете? — несколько обеспокоился Вертинский.

— Нет, что вы! Я просто иногда позволяю над собой издеваться. — Он взглянул на Гампеля.

— Я же говорил, — улыбнулся Гампель, — он тоже христианин.

— Пока мне это нравится, — строго сказал Ослабов.

— Не сердитесь, Иван Петрович, — с неожиданной искренностью откликнулся Гампель. — Когда слушают Вертинского, все влюбляются в страдание.

— Вы очень любезны. Я для вас спою. Новую песенку.

— Как Пьеро повесился?

— Вы уже слышали?

— Я с удовольствием еще прослушаю, — поклонился Гампель.

— Просим! Просим!

— Тише. Вертинский будет петь.

— Кто аккомпанирует?

Все перемешалось в комнате и быстро опять уселось, насторожившись слушать.

Вертинский встал в позу у рояля. Нина Георгиевна взяла первые аккорды. Несколько сиплым, но приятным голосом Вертинский запел про мушку не на той щеке Коломбины и про смерть Пьеро, который не мог пережить эту переклейку.

— Но разве я не говорил? — сказал Гампель Ослабову, который действительно прослушал пение с непонятным самому себе удовольствием и зааплодировал вместе со всеми Вертинскому, когда он кончил.

— Тут что-то есть, — заволновался Ослабов. — Какая-то обреченность.

— Вот именно. Та же, что у многих идущих на фронт. Я не говорю о вас, — испугался Гампель злого взгляда Ослабова, — я хочу сказать, что успех Вертинского не случаен. Он знает больше про войну, чем, например, этот почтенный передовик нашей газеты.

— А по-моему это песенки мещанства! Самоуслаждение недопустимо, когда на фронте люди страдают, — неожиданно возгласил молодой человек в галифе.

— Но ведь тут тоже про страдание! — умоляюще обратилась к нему из-за рояля Нина Георгиевна.

— Тут страдание бессмысленное, а там, на фронте… — запальчиво начал молодой человек и оборвался под насмешливым взглядом Гампеля.

— Там осмысленное? — добавил Гампель.

— Я не говорю этого, — смущенно промямлил молодой человек.

— А я говорю это, — громко вмешался Ослабов, — война бесчеловечна. Недопустима. Но раз она идет, мы все должны принять в ней участие. Идти туда, где война…

— Страдать, — почти с сожалением подсказал Гампель.

— Да, страдать, — твердо сказал Ослабов. И прибавил тихо, но взволнованно: — И умереть, если нужно, да, умереть.

— Браво, браво, доктор, — раздалось со всех сторон.

— Вы настоящий патриот, — воскликнула Нина Георгиевна.

— Вы просто прелесть! — протянул Вертинский. — Я вам еще спою.

И он еще запел. Ослабову кто-то уступил место. Он спокойно сел. Его тут поняли. Ему было б хорошо, если бы не сверлящий, насмешливый взгляд Гампеля.

Неожиданно для всех пробило половина десятого. Многие вскочили, торопясь прощаться. Комнаты быстро пустели. Нина Георгиевна стала сразу менее любезной, почти холодной, больше всего боясь, что задержится этот доктор. Но Ослабов вышел, рассеянно простившись с нею, и полчаса бродил по тенистой улице.

— Моя аптечка! — вдруг он вспомнил, что забыл свои пакеты у Нины Георгиевны, и вернулся к ее дому. У подъезда стоял только что подъехавший блестящий лимузин. Ослабов поднялся по лестнице, позвонил. Открыла сама Нина Георгиевна.

— Я так и знала, что это вы. Вот ваши пакеты. Вы назначаетесь в Урмию. В отряд союза городов. Завтра получите бумаги. Я устроила.

— Благодарю вас, — едва успел сказать Ослабов, как дверь перед ним захлопнулась.

Гремя пузырьками Ослабов сбежал с лестницы и пошел домой, в номер.

III. Ваша судьба — фунт стерлингов

Заплесневелый, затхлый, с отвисшими обоями, с истертым бархатом на мебели, с давно отсыревшим зеркалом и с окнами в какую-то щель, откуда пахло кислым вином из сушившихся там бочек, номер показался Ослабову вполне уютным — такое было у него сияющее настроение.

«Вот все и вышло! Вот я и еду!» — думалось ему, пока он в сотый раз за эти дни укладывал свой походный чемоданчик. Не только радость близкого отъезда, но и какое-то общее чувство благосостояния и спокойствия охватило его оттого, что разрешился вопрос с его отъездом. Лишний раз подкрепилась его уверенность, что все с ним случается, как надо, и он упрекал сам себя на свои волнения: как будто он знал, что все равно все само собой уладится. Это спокойствие за свою судьбу развилось в Ослабове еще с детства. Оно питалось из двух противоположных источников. Восторженная религиозность его матери, измученной мелкими житейскими невзгодами женщины, раз навсегда уверовавшей, что «все в руце божией», передалась ему именно как убежденность, что, как бы он ни жил, что бы он ни делал, все равно концы с концами в его жизни сойдутся сами собой. Отец его, последыш старого дворянского рода, живший от двадцатого числа до двадцатого, никогда не был религиозным. Но именно двадцатое число — день выдачи жалованья — сделалось его фетишем, его судьбой, его законом. И, найдя этот фетиш, он спокойно прожил свою серую жизнь, боясь только одного: как бы не умереть восемнадцатого или девятнадцатого — в канун получки, — и как раз сподобясь умереть в один из этих дней. Но так как это разочарование постигло его только перед смертью, он успел закрепить в своем сыне ту же идею безвольного жития, что и мать. «Человек в жизни как белка в колесе, — говаривал он. — Кому колесо широкое, кому поуже. И ничего в этом, кроме удобства, нет для человека».

С такой нагрузкой Ослабов попал в гимназию, где латынь, закон божий и чистописание успешно диктовали ему те же прописи. Странным образом естественный факультет, особенно первые уроки анатомии над трупами, закрепили в нем идею обреченности, унаследованную от родителей и гимназии. Несколько лет практики перед войной в рабочем районе окончательно придавили его несоразмерностью человеческой нищеты и горя с маленькими силами одного человека. И войну он принял, как некую ужасную, еще не известную ему разновидность раз навсегда данного общего человеческого горя, из которого вырваться нет никакой возможности. С самого начала войны его мучило, что он не там, где всего хуже, то есть не на фронте, но выбраться из заведенных буден жизни ему было нелегко. Теперь же, получив назначение, он чувствовал себя спокойно, как в детстве.

От прогулки под весенним ветром, от возни с вещами хмель у него прошел. Ему хотелось есть, но не хотелось идти в кафе. Он вспомнил, что на окне у него лежит чурек и чурчхела, и уселся уже есть их, как в дверь постучали. Одновременно с ответом Ослабова: «Войдите!» — вошел Гампель.

— Ужинаете? — начал он. — Но какой же это ужин. А это идея — поесть! Поедем куда-нибудь? Последний, как поется, нонеча денечек — надо встряхнуться.

Встряхиваться Ослабову было не от чего. Наоборот, ему хотелось быть одному со своими мыслями. Но он почему-то стыдился проявлять перед Гампелем свои привычки и настроения. Все-таки попробовал от него отделаться:

— Мне хорошо и здесь, — сказал он, — и одному.

— В этой дыре? И в одиночестве? В такой вечер? С жизнью прощаетесь? Может быть, предсмертный дневник пишете? Так ведь это еще успеется! Не сразу же вас убьют? Ну, поедемте! Не будьте медведем! Или вам со мной скучно?

— Нет, — серьезно сказал Ослабов. — Мне с вами очень интересно. И чтоб доказать вам это, я, пожалуй, с вами поеду. Особенно, если куда-нибудь за город. Хотя, повторяю, мне и здесь очень хорошо, одному.

— В Тили-Пучури хотите? Вы там не были?

— Не был.

— По дороге в горы, версты три. Едем?

— Я сейчас возьму деньги.

Ослабов полез в свой чемоданчик.

— Немецкий счет? А еще воевать с союзниками немцев, турками, едете. Деньги тут ничего не значат. У кого есть, тот и платит, — резонерствовал Гампель.

— Вот у меня есть, я и буду платить, — ответил Ослабов.

Они вышли и повернули по Верийскому спуску к Куре. На углу, в преувеличенных шляпах, сильно нагримированные, неумелой шикарностью прикрывая нищету, или, наоборот, в черных платьях и косынках, в декоративном трауре, стояли и ходили по двое и по трое женщины: жены убитых офицеров, затасканные на фронте и вышибленные оттуда за инвалидностью бывшие сестры, служащие номеров для приезжающих, на обязанности которых было, пока они были миловидны, обслуживать постояльцев, брошенные содержанки спекулянтов, выгнанные продавщицы. При одной и той же выработанной улицей повадке задевать мужчин бывшая профессия сказывалась у каждой по-своему. Офицерские жены наступали сзади плечом, стараясь первой же фразой показать, что они интеллигентки. Сестры гнусаво напевали популярные на фронте романсики и песенки. Продавщицы мнимо весело предлагали себя, как предлагали раньше конфеты и пирожное. Служанки задевали с грубой развязностью, под которой чувствовалась привычная услужливость. Среди всех них павами ходили довоенные профессионалистки, для которых все эти, выброшенные войной за борт жизни, женщины были не только ненавистными конкурентками, но и позорящими их ремесло невеждами.

Гампель подробно различал все эти категории и объяснял их Ослабову, как в зоологическом саду сторожа объясняют быт и характер зверей. Ослабов с ужасом сторонился задевавших его женщин. Гампель отделывался грубыми шутками, многих называя по именам.

— Вот эта — жена моего сослуживца, — он назвал фамилию, показывая глазами на робко поклонившуюся ему маленькую женщину, — на фронте она была моей. Недурна была.

— И вы так спокойно можете проходить мимо, едва ответив на поклон? — спросил Ослабов.

— Мое беспокойство ничему не могло бы помочь. Война! Ее жернова работают. Самому бы не попасть под них! — вот вся забота. Э, да вы опять раскисли? Смешно! Это деталь! Мельчайшая деталь! На фронте покрупнее увидите. Фаэтон!

Лакированный фаэтон на паре лихо подкатил к тротуару.

— В Тили-Пучури, по-военному! Марш! — скомандовал Гампель, подсаживая в фаэтон Ослабова, как даму.

Они быстро проехали остаток спуска и с грохотом скатились на мост. Черная Кура, гремя камнями, бешено неслась оттуда, от Мцхета, из гор, робкие осколки которых и тут, в городе, теснили ее бег. Вместе с ней, над ней несся поток влажного, ночного, горного воздуха, подхватывая с собой с берегов плач зурны. К перилам моста пригнулась чья-то темная фигура.

— Самоубийца! — скривился усмешкой Гампель.

Ослабов взглянул на него вопросительно.

— Теперь это часто. Никто не обращает на них внимания. Торопись, пожалуйста! — пояснил Гампель и, высунувшись из пролетки, наблюдал за фигурой.

— Нет! Что-то не бросается! Раздумывает. Трусит, мерзавец! Видно, еще не очень крепко жизнь под микитки его взяла! — резюмировал он, когда фаэтон уже помчался с моста в светлую улицу. — И чего трусит, дурак?

— А вы не струсили б? — зло спросил Ослабов.

— А мне зачем? Мне хорошо! — беззаботно ответил Гампель и засвистел песенку.

Теперь неслись длинной улицей, сначала мимо ярких окон ресторанов и кафе, потом среди высоких тополей с мерцающими за ними оконцами обывателей, потом мимо низких пригородных домиков. Промелькнул приютившийся за густой зеленью белый монастырек. Все шире становились сады, все свежей хлестал воздух. Кучер взял тише, мостовая кончилась, фонарей больше не было. Запахло пылью. Дорога вырвалась из города в темноту. Кура опять зашумела где-то сбоку. Черные бархатные горы срезали края неба, усеянного звездами, белыми и частыми, как блестки на поясе кучера и сбруе лошади. Круто свернули куда-то вниз, и сразу из садов вынырнули низкие огни, шарманка и пьяные песни. С разлету фаэтон остановился перед духаном.

— Тили-Пучури, — сказал кучер, повертываясь к седокам.

В таких пригородных духанах — а их было немало во всех концах города — шла безостановочная попойка. Здесь провожали отъезжающих на фронт, встречали прибывших, спрыскивали сделки и пропивали куртажи. Здесь бесновался тыл. Бывали компании, которые проводили в духанах несколько ночей подряд, тут же отсыпаясь днем на лавках в паршивеньких садочках.

Духан Тили-Пучури представлял собой низкое одноэтажное глинобитное здание с галереей во всю длину фасада. Наружная стенка, выходящая на галерею, была расписана — хозяин говорил — самим Нико Пиросманишвили. В одном простенке изображен был пир усачей и бородачей, в очень черных бурках и папахах, с поднятыми рогами в руках, перед богатым столом. В другом день и ночь несся лихой фаэтонщик на коротконогих черных лошадях, а седоки везли бурдюки, арбузы и виноград в корзинах. В третьем простенке была изображена всякая дичина, огромных размеров фрукты, а наверху на черной, острой скале стоял, сомкнув четыре стройных ножки, изящный джейран. Тут же на галерее стояли столики, но пьяницы не любили сидеть снаружи. Компании забивались внутрь, в комнатенки, со всех сторон окружавшие большую первую комнату, где над великолепной стойкой, таившей под тюлем целые балыки нежнейших осетров, замаринованную для шашлыка в винном уксусе с зеленым луком баранину, краснейшие отборные помидоры, а ближе к осени — и блестящие темно-лиловые бадриджаны[19], жирную почку на кленовых листьях, серебристую шемаю, нарезанного для локо сома, горку свежеотваренной форели и зеленые россыпи кинзы и тархуна; возвышался тучным монументом такой толстый, будто он ежедневно съедал столько, сколько выставлено, духанщик с зоркими, ко всему привыкшими глазами, умевшими с первого взгляда различать, какую сумму прокутит вновь прибывшая компания и какую, следовательно, степень почета надо ей оказать, — то ли не заметить ее, то ли мигнуть бичо, послав его принять заказ, то ли самому выгрузиться из-за стойки навстречу прибывшим.

За стойкой на стене висели потемневшие рога, из которых давно уже разучились пить на теперешних пирах, и стоял открытый шкаф с посудой и декоративными пустыми, с яркими этикетками, бутылками. Внизу громоздились бочки с красным и белым вином, старым, выдержанным для знатоков, кисловатым прошлогодним для ничего не понимающих и драгоценным многолетним — для особо почетных гостей.

На стенах этой комнаты висели старые олеографии: «Взятие Карса», «Потопление мичманом Рождественским турецкого монитора», более новые: «Чудесное спасение царской семьи в Борках», «Сражение при Шахэ» и, наконец, самоновейшие: «Морской бой английских миноносцев с немецкими», «Атака казачьей конницей австрийских позиций» и тот самый портрет Николая Николаевича, над маленькими пушками, которым его высочество любовалось у себя в кабинете. Сытые духанские мухи с одинаковым беспристрастием засиживали все эти исторические события, в бесчисленных своих поколениях пользуясь ими в одних и тех же совершенно ясных целях и с такой настойчивостью, что новые олеографии пестрели густой сеткой маленьких черных точек почти так же, как и старые.

Вокруг этой большой комнаты были расположены маленькие кабинетики с пестрыми занавесками вместо дверей, снятых по приказанию наблюдавшей за нравственностью населения полицией. Там кутили компании.

Фаэтонщик, лихо осадивший лошадей перед духаном, дал повод духанщику принять Гампеля и Ослабова как гостей не из последних. К тому же они оба были в военных френчах, а у военных всегда водились деньги. Кроме того, Гампель показался духанщику как будто знакомым, и он, выйдя навстречу прибывшим, сам распахнул перед ними занавеску свободного кабинетика.

Два окошка в темный душный сад, хромоногий столик со скатертью с несмывающимися пятнами от вина, старый ореховый стул и две табуретки, голубые обои с оранжевыми птицами на ветках, желтый свет керосиновой лампы — все это понравилось Ослабову.

— Вина и закуски. Потом шашлык, — приказал Гампель.

— Икорки? Балычку? Форельки? — проверял хозяин состояние карманов прибывших.

— Да! Да!

— Вина белого или красного?

— Белого, только старого.

Духанщик вышел удовлетворенный и в знак этого завел музыкальную шкатулку на все три пьесы, которые она играла: вальс «Дунайские волны», польку «Птичка» и «Турецкий марш».

— Я пить, собственно, не хочу, — неуверенно сказал Ослабов.

— А зачем же мы сюда приехали, как не пить? — срезал его Гампель. — Бросьте вы раз навсегда эту непьющесть, Иван Петрович!

— Обстановка здесь располагающая, — улыбаясь смирился Ослабов.

— Вот и расположимся! — весело ответил Гампель, принимая из рук уже влетевшего бичо две незакупоренные бутылки и быстро наливая с видом знатока пробу в стакан.

— Погоди, погоди! — остановил он бичо. — Разве это вино? Хозяин!

Он сплюнул на пол взятое в рот.

— Ну что же это? — обратился он к духанщику. — Неужели каждый раз начинать сначала.

Духанщик молча взял бутылки обратно и что-то сказал по-грузински бичо. Оба вышли, и через минуту появились новые бутылки.

— Вот это вино! — смакуя, говорил Гампель и делал вид, что понимает.

Бичо в это время бесшумно изображал подобострастный смех перед хозяином, который весь покраснел, натуживаясь удержать смех: второй раз вино было подано дешевле и моложе.

Ослабов ничего не понимал в вине, но с удовольствием выпил стакан прохладной темно-золотистой влаги.

Закуска была на редкость вкусная.

— Вы зеленого лучку, лучку побольше, и цицматы, и кинзы! — угощал Гампель, подсовывая Ослабову душистые травки — одну остролистую, другую с мелкими кучерявыми листками.

Утолив голод и почувствовав первое опьянение, Ослабов облокотился на низкий подоконник и закурил. Шум и песни в соседнем кабинете не умолкали, запах поджариваемого шашлыка приятно щекотал ноздри.

— Да-а! — мечтательно протянул Ослабов. — Сегодня мы кутим, пьем, смотрим в сад, а завтра…

— И завтра будете кутить, и пить, и смотреть в сад, — ответил Гампель, — сады-то в Персии получше: розы! А пьют восьмидесятиградусную тутовую. И трубка терьяку протрезвляет мгновенно.

— Что это — терьяк?

— Опиум. Блаженная вещь. Кратчайший путь в нирвану. Надо бы всем солдатам давать. Да мы некультурны. А вот англичане так и делают. Кладут опиум в папиросы в разных дозах. И чем ближе к позициям, тем больше доза.

— Пусть англичане одурманивают своих солдат. Нам это не пристало делать, — сердито сказал Ослабов.

— Почему? — насторожился Гампель.

— Как почему? У нас идейная война. Освободительная.

— Бросьте вы эти газетные выдумки! Кого мы освобождаем, позвольте вас спросить? Айсоров? Курдов? Армян? Мы освобождаем, это правильно, — усмехнулся он, — но, так сказать, их душу от их тела. Проще выразиться — на тот свет отправляем пачками. Не верите? Увидите. Таково задание.

— Чье задание? — еще сердитей спросил Ослабов, хмуро выслушав отповедь Гампеля своим мечтам.

Гампель хитро подмигнул и ловко растерзал беленькую форельку, выдергивая из нее кружевной хребет.

— Верховного командования.

И он проглотил обе половинки форельки.

— Вкусно до черта! Что ж вы не едите?

Ослабов взял форельку и механически проделал над ней то же, что и Гампель. Гампель выпил стакан, и Ослабов выпил.

«Что же это? — подумал Ослабов. — Неужели правда?»

— Мы освобождаем от населения ту территорию, на которой нам разрешено побаловаться, — повторил свою мысль Гампель.

— То есть как это побаловаться?

— Так, — спокойно сказал Гампель и взял новую форельку, — все предначертано, все предназначено, все предрешено.

— Кем? — переставая есть, спросил Ослабов.

— Судьбой! — совсем нагло засмеялся Гампель, — судьбой, милейший Иван Петрович, дитя вы мое! Той самой судьбой, которую изображают в виде скелета в дамском манто с косой.

Он так рассмеялся, что даже поперхнулся вином.

— Ведь вы верите в эту судьбу, Иван Петрович, чистейшая вы душа моя? Не стыдитесь признаться, в этом ничего стыдного нет.

— Дайте еще вина! — крикнул он в большую комнату.

— Русские должны быть фаталистами! — продолжал он, разливая вновь поданное вино.

— Почему? — спросил Ослабов, выпивая стакан. Он уже перестал пьянеть и не боялся пить, тем более что ему так легче было разговаривать с Гампелем.

— Я вам скажу почему. Только вы сначала ответьте, верите вы в судьбу или нет?

Он совершенно трезвыми, холодными, наблюдающими глазами впился в Ослабова.

— Верю ли я в судьбу? — раздумчиво произнес Ослабов, откусывая по листку с кучерявой кинзы, — на такие прямые вопросы трудно отвечать.

— В мировой порядок я верю, — после некоторого размышления продолжал Ослабов, — в то, что все идет к гармонии, я верю. Да, если хотите, я верю в судьбу, — признался он.

— Давно бы так! — обрадовался Гампель. — Иначе быть не может. Вы, как всякий русский, должны верить в судьбу. Вы и верите. И все верят. И солдаты, и генералы, и офицеры, даже прапорщики, которым по чину полагается ни во что не верить. На этом только держится так называемая дисциплина в армии. Уберите эту веру, и солдаты завтра же перестреляют…

— Кого? — наивно прервал его Ослабов.

— Генералов, — спокойно ответил Гампель, глотнул вина и добавил: — И офицеров.

Еще выпил, наблюдая за лицом Ослабова.

— И докторов. Вас тоже.

Он залпом выпил стакан, удобней уселся и хлопнул Ослабова по коленке:

— Вы не пугайтесь, дорогой мой! Я вам сейчас скажу, как называется наша, то есть, верней, ваша, потому что я русским себя не считаю, судьба. Солдаты могут этого не знать. Даже не должны знать. Но вы, интеллигент, должны знать. Ваша судьба…

Он остановился.

— Выпейте!

— Да не мучьте! — вздохнул Ослабов, совсем сдаваясь.

— Ваша судьба — фунт стерлингов.

Он побарабанил мундштуком папиросы по коробке, не спуская глаз с Ослабова, закурил и опять высунулся в большую комнату:

— Дайте еще вина.

— Я не понимаю, — начал Ослабов, как в столбняке наблюдая смену бутылок, — я не понимаю, что вы говорите, что такое фунт стерлингов?

— Английский денежный знак.

Спокойной рукой Гампель налил стаканы.

— Не видали? Хотите взглянуть?

Он полез в боковой карман, вынул бумажник и достал из него продолговатый, красиво отпечатанный фунт стерлингов.

— Вот. Sapienti sat! Больше я вам ничего не скажу. И это сказал только потому, что мне вас очень жаль, я вас очень люблю, милый Иван Петрович! Дайте я поцелую вас!

И он поцеловал неподвижную побледневшую шею Ослабова.

— Вы не ответили на мой поцелуй, — сказал он, притворяясь обиженным. — Я это запомню. Впрочем, все это чепуха, все это ерунда! — резко переменил он тон. — Судьба — индейка, а жизнь — копейка, как поют прапорщики. Мы для чего, собственно, сюда пришли? И где шашлык? Эй, хозяин!

— Готово! Готово! — засуетился духанщик, и комнатенка наполнилась аппетитным запахом жаренных на вертеле бараньих ребрышек.

— Кушайте! Будем пить, есть и веселиться! — раззадоривал себя и Ослабова Гампель. — В каждом духане хозяин один, а не все ли равно, как служить его карману: через лакея или непосредственно? Впрочем, я, кажется, болтаю уже черт знает что! Мой милый доктор! Мой добрый Фауст! Вы, кажется, думаете, что я хочу быть вашим Мефистофелем? Наоборот! Я сам не прочь от какой-нибудь Маргариты. Да вы, кажется, опьянели? Хотите нарзану? Эй, хозяин!

Вода не освежила Ослабова, а как будто прибавила хмелю.

«Фунт стерлингов! — не выходило у него из головы, — Англия купила нас? Мы работаем на Англию? И я тоже, доктор Ослабов? Где же мой подвиг? Фунт стерлингов! Фунт стерлингов!»

Он почувствовал себя, как мышь в мышеловке, заметался на стуле. Комнатка маленькая, как эта судьба, которая называется фунт стерлингов. Оранжевые птицы в голубой комнате, как в клетке. И он, Ослабов, в клетке. Некуда податься. Отчаянье его охватило и злоба. Ну, что ж! Не он один! Все, как он! Свое дело он все-таки сделает. А пока…

— Налейте-ка мне! — подставил он свой стакан Гампелю.

— Ну что за прелесть вы, доктор! — разнежился тот. — И до чего вы логичны! Сразу видно, что Кантом увлекались! Лью, лью с удовольствием! Вы сделали единственный возможный вывод, согласившись наконец выпить как следует! Ваше здоровье! Э! Что там?

Чокнуться им помешал все усиливающийся шум в соседнем кабинете. Там давно уже песни сменились громким пьяным говором, сквозь который время от времени прорывался надрывный женский голос. Теперь этот голос кричал навзрыд, как в истерике, а мужские крики вокруг него стали напористыми и угрожающими.

Гампель и Ослабов насторожились. Гампель высунулся в большую комнату за занавеску и тотчас театрально откинул ее, приглашая Ослабова:

— Глядите!

Из соседнего кабинета в большую комнату выбежала женщина с растрепанными черными волосами, в черном открытом платье, очень бледная. С одной ноги у нее спускался чулок, обнажая ногу еще белее лица. Вся в слезах, вся в каком-то предельном испуге, она заметалась по комнате, ища защиты, хотя никто за ней не гнался.

— Куламбина! Не скандаль! — строго остановил ее духанщик из-за стойки. — Авдотья Петровна! Пожалуйста, тебе говорю, не скандаль!

Она остановилась посреди комнаты, и Ослабов увидел, что у нее большие, от перепугу казавшиеся еще больше, истерические глаза.

— Только что слушали Пьеро, а вот вам и Куламбина, — передразнил Гампель духанщика, обращаясь к Ослабову, в этом имени несомненное влияние нашего душки Вертинского. Дуня! Душенька! — позвал он Авдотью Петровну. — Не бойся! Пойди сюда!

Она, покачиваясь и поправляя волосы, подошла к их двери.

— Тут доктор, — продолжал Гампель, — психиатр.

— Я не психиатр! — возмутился Ослабов.

— Не мешайте! — бросил ему Гампель. — Интересный случай. Ну входи же, познакомься!

Авдотья Петровна, отирая слезы со щек ладонью и потом ладонь о платье, вошла и протянула руку Ослабову.

— Петровна, — назвала она себя.

Ослабов встал и поздоровался с ней так же, как здоровался с дамами в салоне Нины Георгиевны, только руки не поцеловал, потому что Авдотья Петровна не подсунула ее, как подсовывали дамы в салоне.

— Садитесь, Авдотья Петровна, — тотчас перенял Гампель тон Ослабова. — Хотите вина?

— Я же не пью вина! — виновато улыбнулась она.

Голос у нее был глухой, надорванный.

— Выпейте! — уговаривал ее Гампель. — Вам будет легче. Правда, доктор?

Она сделала несколько глотков. Ослабов молчал, наблюдая ее припухшие веки, дергающуюся челюсть и дрожь, пробегавшую по всему ее хрупкому телу, бледные десны, желтовато-голубой оттенок кожи, крупные широкие зубы и частые веснушки на щеках.

— Вас заставляли рассказывать? — ласково спросил ее Гампель.

Она вся передернулась и прислушалась: за стеной шел тихий разговор о каких-то ценах. Глаза ее забегали, пальцы хрустнули. Она кивнула головой, закусив губу, чтоб опять не расплакаться.

— Какие негодяи! Ах, какие жестокие негодяи! — сокрушенно покачал головой Гампель, — разве можно так мучить бедную Коломбину?

— Не надо мучить бедную Коломбину? — автоматически, как заученную фразу, повторила Авдотья Петровна.

И они очень просили вас рассказывать? — по-прежнему изображая сочувствие, продолжал выпытывать Гампель.

— Просили! — горько усмехнулась она.

— Неужели заставляли?

Она кивнула головой, как кукла.

— Не будем, пожалуйста, не будем говорить об этом! — воскликнула она. — Я сейчас! Только умоюсь.

С неожиданной легкостью она выпорхнула из комнатенки.

— Интересный экземпляр, — сказал Гампель Ослабову, — конечно, только для клинических наблюдений. Тыловая эротика уже не удовлетворяется обыкновенным развратом, даже насилием. Требуется нечто новое, психически более изощренное. Авдотья Петровна немножко того — вы заметили?

Гампель ткнул себя пальцем в пробор.

— У нее, по-видимому, истерия. И в очень сильной форме, — определил Ослабов.

— Ее изнасиловали. Муж ее, говорят, убит. Она попала в теплушку. Оттуда не выходят в нормальном виде. Как женщина, она, конечно, копейки не стоит. Приходится промышлять психологией. Вы не верьте, что она тут ломается. Она всем рассказывает, что с ней было. Ну, тут возможны наводящие вопросики. Публике это нравится.

Он гадко засмеялся.

— Но это ужас что такое! — возмутился Ослабов.

— Каждый зарабатывает чем может. Она и нам расскажет.

— Не надо! Не надо! Я не могу! — затрясся Ослабов.

— Странно, что вы, будучи доктором, не интересуетесь такими наблюдениями!

Авдотья Петровна уже входила в кабинет, насколько возможно подправленная и прибранная, с напудренным носом и подбородком. Серых своих губ она не подводила: это было не в принятом ею типе.

— А я думал, что Коломбина нас обманет! — весело воскликнул Гампель. — Ведь все Коломбины — обманщицы и плутовки!

— Я не хочу сегодня быть Коломбиной. Можно мне просто быть Авдотьей Петровной, — наивничая и не без остатков кокетства, спросила она.

— О, конечно! Вы же понимаете… Мы видим в вас такого же человека, как мы! — распинался Гампель.

— Спасибо вам. Я вас где-то видела?

— Здесь же, в прошлый мой приезд.

На минуту испуг опять всплеснулся в ее глазах, но она отогнала его.

— А это ваш товарищ? — показала она на Ослабова.

— Это мой друг, знаменитый петербургский врач, едет на фронт. Он мог бы помочь вам, если б вы ему все рассказали.

— Не надо, не надо! Я прошу вас, не надо! — вмешался Ослабов.

— Ведь это совсем другое, — вкрадчиво продолжал, не слушая его, Гампель, — одно дело рассказывать пьяницам для развлечения, другое дело — доктору.

— Это верно. Но мне ведь одинаково трудно.

Ослабов заметил, что у Гампеля плотоядно, как на шашлык, стали раздуваться ноздри.

— Я прошу вас оставить этот разговор, Гампель, — сказал Ослабов.

— А когда на фронте вам принесут солдата с развороченной грудью, вы тоже попросите… оставить этот разговор? — злясь, что ему мешают, ответил Гампель. — Вот перед вами больная, у нее только что был припадок. Он может повториться. И вы не хотите оказать ей помощи?

Авдотья Петровна преданно посмотрела на Гампеля, как на человека, который братски о ней заботится, и недоверчиво на Ослабова.

— У нее тяжелая психическая травма, — продолжал петь Гампель, — она — жертва войны. У нее было розовое детство, цветущая юность, счастливая любовь…

Авдотья Петровна впилась в него почти влюбленными глазами.

— У нее могла быть чудесная жизнь, она могла сделаться матерью. И война все это разбила. Муж ее пропал без вести. Она едет на фронт в надежде найти его могилу, осыпать ее цветами… И вот… в пути…

У Авдотьи Петровны задрожали колени и локти.

— Перестаньте, — крикнул Ослабов, стукнув по столу кулаком.

— Если вам дурно, выйдите в сад! — почти грубо ответил Гампель и, уже не сдерживая себя, впился глазами в Авдотью Петровну. Ноздри его раздулись, голос загнусавил, дыханье участилось.

— Осыпать цветами могилу любимого человека… И вот…

Ослабов не выдержал и выбежал из кабинета в большую комнату, на террасу, с пирующими на стене кавказцами, в темный сад, под деревья. Сел на скамейку, откинул голову. Сквозь темные пятна листвы бессчетными звездами запестрело над ним небо.

«Что за кошмар! Что он делает!» — подумал он, сорвался со скамейки, пробежал вглубь, наткнулся на какую-то пару в траве, откуда раздался сердитый голос:

— Зачем по человеку ходишь? Стрелять буду!

Ослабов выбежал через калитку на дорогу. Распряженные лошади мирно и звонко жевали траву, фаэтонщики тут же, на траве, пили и закусывали.

— Зачем бежишь на дорогу? — спросил один. — Клозет в саду есть!

— Его рвать будет! — убежденно и по-бабьи заботливо сказал другой.

— Разве в саду рвать нельзя? — настойчиво повторил первый.

Ослабов стал сам себе противен от этих разговоров. «Чего это, в самом деле, я разбегался?» — подумал он, глотнул воздуха и быстрым шагом вернулся в духан. Занавеска в их кабинете была спущена. Подходя, он услышал задыхающийся голос Гампеля:

— Ну, ну… сначала били… а потом… а потом…

В ответ послышались какие-то икающие звуки, тотчас перешедшие в истерическое рыданье.

Ослабов рванул занавеску и вошел в кабинет.

С одной стороны столика, перегнувшись на него с локтями, сидел Гампель. Лоб у него был потный, пробор сбился, глаза блуждали, мокрый рот был полураскрыт. С другой стороны о доску стола билась головой Авдотья Петровна.

— Вы… вы… мерзавец! — крикнул Ослабов Гампелю, — вы издеваетесь над человеком!

— А вы… доктор, — выдержав паузу, ответил Гампель, — помогите больной.

Он подал Ослабову недопитый нарзан. Ослабов стал брызгать на Авдотью Петровну, поднял ей голову, дал выпить, она понемногу перестала рыдать, встала и, шатаясь, вышла.

— Счет! — потребовал Гампель и вынул бумажник.

Ослабов тоже вынул деньги. Расплатились и дали на чай молча. Духанщик вышел проводить гостей.

— А это… — Гампель вынул еще десять рублей и дал их духанщику.

— Куламбина? — догадался тот.

— Да.

Провожаемые пожеланиями духанщика, они вышли на дорогу и молча ждали, пока запрягут лошадей. Глухая, бархатная ночь стояла кругом в черных высоких тополях, распластываясь в низких окрестных горах, беспредельно ширилась в высоком до звезд воздухе. Кура чеканно звенела внизу под берегом. Смутно серела дорога в город. Природа разнежила Ослабова.

— Ругаться все-таки не нужно было! — подумал он, но ничего не сказал.

В фаэтон сели молча. Застоявшиеся лошади рванули и побежали бодрой рысью.

— Вы не сердитесь, Гампель, что я вас выругал? — сказал Ослабов, когда отъехали довольно далеко.

— Что вы, доктор! — деланно расхохотался Гампель. — Я был уверен, что вы меня ударите! Я бы на вашем месте ударил. Вы тоже, я думаю, на меня не сердитесь за эту истеричку? Надо же дать человеку заработать. А в общем, мы недурно провели время, а?

IV. Пушечное мясо

Ослабов проснулся у себя в номере поздно, с головной болью. Вчерашняя попойка казалась тяжелым сном. Быстро одевшись и наскоро выпив чаю, он отправился в городскую Думу. Вестибюль, лестницы, коридоры кишели народом. Дамы-патронессы хлопотали над ящиками с подарками, распределяя иконки, крестики, кисеты с табаком и мешочки с монпансье; заведующие хозяйством, вооруженные необычайно воинственно, суетились у кассы; санитары тащили куда-то складные носилки усовершенствованного образца, которые очень хорошо раскладывались здесь, в коридорах, и слишком быстро ломались на фронте; надушенные, завитые и напудренные сестры милосердия бегали, сопровождаемые служащими общественных организаций в необыкновенно блестящих погонах с едва заметным красным крестиком на них; важно и степенно стояли персидские купцы, оптовые поставщики риса и кишмиша, — городской голова был председателем кавказского отделения союза городов. Ослабов издали услышал его гортанный, низкий бас и нагнал его у дверей его кабинета.

— Доктор Ослабов! — чрезвычайно любезно встретил его председатель. — Поздравляю вас с милостивым приемом у его высочества. Вы назначены в мое распоряжение. У меня есть вакансия помощника главного врача в Урмийском районе. Если вам угодно, я могу вас отправить туда. Вы согласны?

— Пожалуйста. Мне бы только скорей на фронт.

— Сегодня же в одиннадцать вечера можете ехать. Жалованье за месяц вперед, подъемные и обмундировочные вам сейчас выпишут. Литер и документы тоже. Район интересный: наступление. Работа трудная: сыпняк. Если нужно будет, телеграфируйте непосредственно мне — постараюсь помочь.

— Благодарю вас. Я сегодня же выеду.

— Да, вот еще что. Ваше начальство, наш главный врач, доктор Древков, он, видите ли, как вам сказать, не без странностей. Ну, да ничего, уживетесь. Зато там уполномоченный чудесный человек — Арчил Андреевич Батуров. К нему и являйтесь. Всего хорошего. Желаю успеха. Подождите в приемной. Вас вызовут.

Он крепко пожал руку Ослабова и гневным голосом обратился к персам, ожидавшим очереди:

— Ну, где же рис? Рис где же?

Ослабов вышел в приемную, в толчею, в гул голосов, кричавших о десятках тысяч пудов, о сотнях тысяч рублей, о лошадях, об ишаках, об ящиках и мешках, как будто тут была биржа.

«Видно, фронт хорошо снабжается», — наивно подумал Ослабов, наблюдая всю эту торговую суматоху. Скоро его вызвали, и, постояв в очереди, он получил документы и деньги — неожиданно крупную для него сумму. Новенькие, шелестящие бумажки обожгли ему руки. «Фунт стерлингов! — вспомнил он, но радостная уверенность, что он сегодня едет, забила неприятное воспоминание. — Куда девать день? Только не с Гампелем! Вот что: поеду в баню», — пришло ему в голову.

Он свернул вниз, в узкие, переплетенные, как паутина, переулки на Майдан, в гул и запах лавочек-мастерских. Тут ковали и паяли кузнецы, сидя на корточках, медную посуду, тут чеканили ее ребро бесчисленными молоточками, тут пахло козлиной кожей, и синие, красные и зеленые куски местного сафьянца быстро превращались в чувяки в руках ловких чувячников. На створках открытых дверей стоймя стояли за перекладинами румяные чуреки, распространяя густой пшеничный запах, и на веревках висели, как тряпки, тончайшие лаваши. Из полутемных маленьких лавочек, где торговали пряностями, несся острый запах сушеных лимонов, шафрана и кардамона. Из дверей и окон чайханы вырывался легкий голубой дым кальяна, смешиваясь с дурманящим, сладковатым запахом опиума, который тайно курили там же. Любуясь Востоком, Ослабов не заметил, как дошел до горячих бань. Купив билет у торжественного старика, он разделся и вошел в баню. Клубы пара обдали его, и в ноздри ударил маслянистый, резкий и сначала неприятный запах серы. Ослабов сел на каменную скамью. Из облаков пара перед ним возникла сухая, скелетистая фигура высокого старика в красном фартуке на бедрах. Сам Хронос, удрученный тысячелетней жизнью, не мог быть страшнее. Он обдал скамью горячей водой и, уложив Ослабова, стал методично тереть его без мыла жесткой перчаткой, скатывая грязь до тех пор, пока кожа не становилась совсем шелковой. Потом взял наволоку, намылил ее, дунул в нее и выдавил на разнеженное паром и массажем тело Ослабова чудесное, воздушное, почти невесомое облако пены. Заботливо наблюдая, вполне ли Ослабов блаженствует, он сел с ним рядом на край скамьи.

— На войну едешь? — заговорил он. — Ай, хорошо! Война — хорошо.

— Почему хорошо? — приподымаясь из-под облака, спросил Ослабов.

— Много людей стало. Ай, много! Я сорок лет терщик, — никогда столько не было. Чурек — большие деньги. Помидор — большие деньги. Разве можно? Война много людей убьет — легко жить будет.

«Откуда у него такая философия?» — подумал Ослабов и сказал:

— Ты нехорошо говоришь, старик!

— Зачем нехорошо? Хороший человек так говорит. Авдаков князь так говорит. Берды-оглы, большой купец, так говорит. Мулла-Хассан в номер ходит, и мулла так говорит. Они знают. Ложись!

Он легко перевернул Ослабова ничком, с ловкостью кошки вскочил ему на спину и съехал вниз по спине, потом стал шлепать, бить, выправлять, разминать, дергать и вытягивать руки, ноги, пальцы так, что все кости захрустели.

«Э, да он здорово знает анатомию!» — подумал огорошенный Ослабов, припоминая название мускулов, по мере того как они попадали в руки терщика.

— Иди купаться! — ласково сказал наконец старик.

У стены был небольшой бассейн, куда непрерывно лилось две горячих струи желтой, маслянистой, сильно пахнущей сероводородом воды. Там плескалось несколько распаренных красных туш. Ослабов не без брезгливости влез туда же. Все тело приятно ломило. Старик ждал его и, когда он вылез, провел его к душу, смыл серную воду и, заботливо, как нянька, укутав простынями, уложил отдыхать.

— Вот теперь и помирать можно — чистый! — ласково сказал он. — У тебя дети есть? Жена есть?

— Никого нет.

— Ай, хорошо! Убьют, никому жалко не будет.

«Старый ворон! — озлился про себя Ослабов. — Чего ты каркаешь? А может быть, вправду убьют?»

Мелкая дрожь трусости захватила ему сердце снизу.

— Когда пуля попадет, не мешай ей, не пугай ее, не кричи, не трясись! Насквозь пройдет — жив будешь, — наставительно и в благодарность за рублевку заметил ему старик.

Жестокая философия устроителей войны, наивно усвоенная старым рабом, терщиком, опрокидывала еще скорей, чем Гампель, все туманные мечтания Ослабова. Совсем встревоженный, он вернулся к себе в номер, и тотчас на него нахлынул сон, которому нет сопротивления.

Гампель несколько раз стучал в дверь — Ослабов не слышал.

Ему снилось, что он пробивается сквозь проволочные заграждения. Колючки впиваются в тело, рвут кожу и мясо, льет кровь, а он лезет все дальше. Если не пролезет, — пропал. Вот зацепилась нога. Нога, как у студенистого трупа, оторвалась и повисла сзади в лохмотьях жил и сукровицы, а он все лезет. Вот другая нога оторвалась, — он кричит громче и лезет дальше, цепляясь пальцами и на окровавленных руках подтягивая туловище. А проволоке нет конца. Вот рука завязла и вытянулась из плеча — как постромки, лопнули сухожилия, а он кричит и лезет дальше. Вот другая рука оторвалась и нечем уже лезть. Он пробивается головой, колючки скальпируют его, кровь застилает глаза, проволока выматывает из него кишки, а ему все не больно. Вот уже остался от него кровавый комок, внутри которого мечется сердце и кричит, неистово кричит о том, что не хочет умирать, а проволоке нет конца.

Ослабов проснулся в холодном поту. Ощупал себя — цел! Вскочил, взглянул на себя в отсыревшее зеркало и рассмеялся, увидев свое смятое, перепуганное сном лицо, едва скрывая от себя сумасшедшую радость, что он жив.

За окнами синели сумерки.

Немногие остававшиеся до отъезда часы были для Ослабова томительны. Он опять переложил вещи, поел, расплатился за номер и почти за час до отхода поезда был уже на вокзале.

Вокзал весь был забит серошинельной толпой. Проходящие эшелоны жили тут по нескольку дней. Никто не знал, когда, куда и с какого пути отойдет поезд. Расписание уже не соблюдалось. Все пути были забиты теплушками. Жара, ругань, давка, растерянные железнодорожники, толчея у кипятильников, узлы, сундучки, скатанные шинели, пепельно-зеленые, измученные лица, какая-то неразрешимая судорога зарядных ящиков и людей, багажа и вагонов, огней паровозов и семафоров и солдатских глаз. Пробившись со своим сундучком к буфету, Ослабов приткнулся сзади чьей-то спины к столу и только что поднес к губам воду из сунутой ему официантом бутылки, как на плечо ему легла тяжелая рука спешащего на перрон Гампеля.

— Вы что же тут разнарзанились? Наш поезд сейчас отходит. Уже звонки были.

Ослабов вихрем сорвался с места и ринулся за ним, но его тотчас оттиснули, пока он вытаскивал из кармана литер. Толпа вынесла его на перрон, когда переполненный сверх меры поезд уже трогался. Опоздавшие, как и Ослабов, солдаты ловко прицеплялись к ступенькам и поручням вагонов, как пчелы к своему грозду. Ослабов заметался перед отходящим поездом, поймал чьи-то сочувствующие глаза в окне вагона, сунул туда сундучок и, почти не понимая, что он делает, повис на ступеньках одного из задних вагонов. Рядом с ним уцепилось еще несколько человек. Поезд сразу взял скорость. Мелькнули в расщелине гор огни Тифлиса, и эхо грохота загремело в ущелье.

Дверь была плотно приперта изнутри, и как ни налегал на нее Ослабов, она не поддавалась. Те, кто были половчее, перебрались по буферам на предыдущий вагон. Ослабов остался вдвоем с кем-то.

— Держитесь крепче, а то сейчас спуск начинается! — услышал он сзади себя чей-то резкий крик.

— А станция скоро? — замирающим голосом спросил Ослабов. — Позвольте познакомиться. Доктор Ослабов.

— Очень приятно. То есть, вернее, очень неприятно, потому что мало приятного в таком способе путешествовать! А я фельдшер Цивес. Как же вы это опоздали?

— Но вы ведь тоже опоздали?

— Я не опоздал. Я тут с шести часов. А только эти проклятые царские крысы не умеют отправлять поездов. Вы куда едете?

— В Урмию.

— В Урмию? Поганое место. Малярия, сыпняк. Вы сыпняка не боитесь? По-моему, наплевать от чего помирать. Вы так не думаете? Вы доктор? Настоящий доктор? Редкая вещь! И уже лечили? Резали? Не резали? Не хирург, значит? В Урмии докторов до черта. Но это ничего не значит. Больных еще больше. Там наступление.

Ослабов едва успевал отвечать.

Поезд стремглав летел куда-то вниз, по ущелью, извиваясь, как змея. Держаться Ослабову было очень трудно, и если б не Цивес — он бы уже сорвался от одного этого сознания, что ему держаться трудно. Но Цивес чувствовал себя очень неплохо и ежеминутно восторгался красотами природы.

— Смотрите, какие ярко мерцающие звезды над нами! А вон из-за горы надвигается тропический дождик. Знаете, это даже очень хорошо, что мы с вами так едем. В вагонах было бы хуже. Там воздух прямо-таки антисанитарный. И все ужасно боятся простудиться и не открывают окон. А на рассвете мы будем уже на Араксе. О, черт!

Вагон так рвануло, что он чуть не слетел.

— Вешать их надо! — крикнул он. Грохот поезда все усиливался.

— Кого?

— Царских взяточников, которые такие дороги строят! Ну, да революция скоро всех их сметет!

— Скоро ли станция? Я не могу больше висеть так! Рука затекла! Я не могу больше держаться! — кричал Ослабов.

— Держитесь! Вам же надо доехать? Главное, не смотрите в пропасть. Революция…

Ослабов тут только заметил, что поезд мчится действительно над пропастью. Справа подымались горы, а слева, сейчас же за низкими кустарниками, зияла чернотой, дышала сыростью и гремела со дна речкой глубокая пропасть. У Ослабова закружилась голова, холодные мокрые ветки уже не первый раз хлестнули его по лицу, тормоза выли, вагоны скрипели и метались из стороны в сторону, спуск был такой, что даже прицепленный сзади паровоз мало помогал.

— Подождите! — крикнул Ослабов, чувствуя, что изнемогает, и желая опереться на Цивеса, безмятежно мотавшегося со всей этой системой, как будто он был не пассажиром, а планетой при своем солнце.

— Нет! — прорезал железный грохот голос Цивеса, — ждать мы не будем! Мы начнем, а западный пролетариат подтянется. Мы уже начали, а если б не война…

— Подоприте меня сзади!

— Революция неизбежна! Империалистическая война…

— Мне бы только переменить точку опоры…

— Буржуазия потому ее и затеяла, что… Да не напирайте вы на меня, чтоб вас! Я вам не подпорка!

Ослабов действительно почти повис на Цивесе — ему сделалось дурно и от этой быстроты, а может быть, и от разговоров о революции. В это время вдали сверкнули огни станции.

— Вот как наш поезд мчится к огонькам станции, так Россия мчится к огням революции! — вдохновился Цивес.

Ослабов расслышал только одно слово: станция и, уцепившись из последних сил, с наслаждением спрыгнул на землю, когда поезд остановился.

Цивес побежал искать, где свободней. Ослабов с трудом втиснулся в вагон. На лавках, на верхних полках, на полу, на полках для вещей сидели и лежали солдаты. Густой запах махорки, яловочных сапог и пота оглушил Ослабова. Во всех углах мелькали огоньки цигарок. Оплывшая свеча догорала в фонаре. Из конца вагона несся чей-то мерный, с распевкой, голос.

— У кого тут мой сундучок? — робко спросил Ослабов.

— Поди ты к… — спокойно дали Ослабову несколько человек сразу, а еще кто-то добавил вразумительно:

— Тут сказку сказывают, а он с сундучком!

Ослабов приткнулся к чьей-то спине и стал слушать.

Тот же распевный голос продолжал:

— И надумал мужик на третью весну, что не будет он больше землю пахать да хлеб сеять. Просолились, говорит, кости во мне от пота, исходил, говорит, за плугом путь длинней Владимирки, ободрал я, говорит, рощу лип на лапти. Не хочу, говорит, больше маяться. Попрощался он с плугом за ручку, с бороной — за ножку, пустил сивого мерина в поле, надел чистую рубаху, закрутил цигарку, сел на завалинке, курит да с жаворонком разговаривает. Пришло время хлебу спеть, а на поле бурьян да трын-трава. Пришло время хлеб собирать, а мужик с ежиком забавляется: какой ты, говорит, колючий, вот бы и мне таким быть! Пришла пора барину пироги из новой муки печь, — кухарка его в слезы: нет муки ни горсточки. Осерчал барин, почему такое муки нет, к мужику кинулся. Ты, говорит, сукин сын, такой-сякой, почему хлеба не насеял, муки не смолол? А мужик перекинул нога на ногу, плюнул петелькой, да и говорит: я, говорит, сукин сын, сел на овин да с жаворонком разговариваю. А ты, говорит, сын мамашин, так иди к ней и с нее хлеба спрашивай. А я, говорит, для тебя из себя пота больше ни капельки не выпарю. Повернул барин оглобли к попу. Так и так, говорит, отец. Не хочет мужик землю пахать, поди его усовести словесами божественными. Пошел поп к мужику, раскрыл свою книгу и ну отчитывать. Коли до седьмого пота потрудишься — рая небесного удостоишься. Коли будешь лодыря гонять — ада тебе не миновать, попадешь к черту в лапы. А мужик, не будь дурак, отвечает попу: будь по-твоему, батюшка. Пойду-ка я к черту понаведаюсь, какой у него ад бывает, — чай, не хуже нашего. Подвязал лапоточки покрепче, взял орясину и пошел к черту. Поп за ним, высунув язык, три версты бежал, да отстал. Приходит мужик к черту. Ничего особенного. Оно, правда, жарко, как в печке, но обыкнуть можно. Черт сидит из себя видный, на левую сторону весь застегнутый, пупки собачьи хряпает. Чего, говорит, тебе, мужичок, надобно от меня и почему ты ко мне живым пришел? Пришел я, говорит мужик, по собственному любопытству, узнать мне хочется, какое в аду житье. Житье, говорит черт, у меня неплохое. Мужики собак гоняют, баре да князья из собак пупки вырывают, попы их в кипятке полощут, а бабы жарят. Работают до пятого пота, никак не боле. Посмотрел мужик — правду говорит черт. А где, говорит мужик, у тебя тут адова пасть и все прочее, котлы да костры, крючья да вилы и все муки мученские огненные? Ничего, говорит черт, у меня этого не заведено, это все попы выдумали, чтоб ко мне меньше народу попадало.

Поблагодарил мужик черта — и назад. Черт ему на дорогу пупочков собачьих дал, — он, как вышел из ада, тут же их и выбросил, потому вкус у них для мужика неподходящий. Пришел на землю и говорит попу: ничего в аду страшного нет, живут люди получше нашего, не буду я работать на барина. Плюнул петелькой и сел на завалинке опять с жаворонком разговаривать. А у барина животы подвело. Не то, чтобы пирога, — краюхи черного хлеба нет, одни ананасы. Пошел барин к царю, так и так, говорит, мужик хлеба сеять больше не хочет, ада не боится. Ладно, говорит царь, покажу я ему штуку получше ада, небось испугается, за ум возьмется. И затеял царь войну, и погнал народ под немца и под турка, и уговор такой с турками и немцами сделал, что не даст он солдатам своим ни ружей, ни патронов, пусть целят палками, а стреляют из своего заду. Пошел мужик на войну, сначала страшно было, а потом привык: ничего особенного, палкой целит, задом палит. Ишь, в вагоне-то нашем дух какой! Должно быть, он тут где-нибудь в уголке сидит, уши навострил, меня слушает. Да слушать ему больше нечего, потому сказке конец.

Хохот пошел по вагону, потом говор, потом шепот, потом храп. Укачало и Ослабова. Он задремал, а когда очнулся, уже светало. Красные, распаренные от духоты, кругом спали солдаты. Руки, ноги, головы с частоколом белых зубов раскинулись в самых разнообразных позах. Воздух был густой от запаха пота, чесноку и махорки.

«Вот оно, пушечное мясо! — подумал Ослабов и память добавила: — Запроданное Англии. И это здоровое тело будут рвать и кромсать пули. За что? За кого?»

Невыносимо острая жалость охватила Ослабова. Он пристально вглядывался в солдатские лица: у одних — тревожно-хмурые, у других — детски безмятежные, и вдруг увидел под головой одного солдата свой сундучок. Это был молодой безусый парнишка, и Ослабов оттого, что он спал на его сундучке, почувствовал к нему особенную нежность. И умилился сам на себя, что он так сильно любит народ, что он, Ослабов, так хорошо сделал, поехав на войну перевязывать и лечить этих солдат. На мгновение вспыхнувший в нем протест против войны тонул и расползался в размазне умиления и самолюбования. Упиваясь своими хорошими чувствами, Ослабов загляделся в окно. Поезд мчался в живописном ущелье. Красные скалы подымались из перламутрово-синей мглы, звезды быстро гасли в зеленом небе, и вдруг высунулся из-за скал острый, ярко-алый край уже озаренной солнцем снежной вершины.

Там, за горами, была уже Персия.

V. Настоящие керманшахские!

Генерал Филимон Васильевич Буроклыков, кавалер Георгия, полученного в японской войне за случайную удачную вылазку, совпавшую с заменой Линевичем Куропаткина и раздутую в крупный успех нового главного командования, сидел на пахнувшем смолой, недавно пристроенном к глинобитному одноэтажному дому балконе, за чайным столом, покрытым вышитой скатертью, заставленным сластями, и предвкушал длительное чаепитие, посматривая на супругу свою, Валентину Никоновну, розовую пышную даму в кружевном чепце, заварившую чай в большом цветистом чайнике, когда в его генеральские руки был подан секретный пакет с приказом верховного главнокомандующего о немедленном и непременно победоносном наступлении из сих мирных болот на далекое Банэ, в помощь наступлению генерала Арбатова.

— Черт те что! — воскликнул, недоуменно оглядываясь, генерал.

Ярко начищенный самовар раздувал пары, желто-красный чай благоухал в стакане двойным ароматом — своим и размякшего в нем сушеного лимончика; персики, набитые толчеными и замешанными на меду орехами, так и тянулись в рот; кругом на раскидистых стволах столетних миндалей рассыпчатым снегом висели хлопья цветов, струивших нежнейший запах; роскошнейший петух то и дело наскакивал на жирных кур; с успехом откормившая себе окорока свинья хрюкала под балконом; вьющиеся розы свисали прямо на розовый затылок генерала; неиздалека неслась привычная в предвечерний, час чаепития и любимая генералом солдатская песня: «Ах, да что ж это тебя, это, я в кусты да не затащил!» Валентина Никоновна была явно в наичудеснейшем настроении. И сам генерал, в свеженьком кителе, с неприкрученными еще пуговицами, чисто выбритый, за исключением белоснежных коротких усов, эспаньолки и нависочников, никак не вышибался из всей этой идиллии.

Вся эта идиллия на небольшом, хорошо огороженном участке, занятом генералом, никак не говорила о том, что здесь фронт, что здесь война. Это была дачка, уютнейшая генеральская дачка, где можно было жить с женой, разводить свиней, птицу и до седьмого пота ублаготворяться чаем со сластями. Генерал так привык к этой идиллии, что нарушение ее возмутило его.

— Черт те что! А? Что выдумали? Который месяц мирно сидим, обжились, никто нас не трогает, и вдруг — вот те на! Из-за того, что этот карьерист Арбатов со своим экспедиционным корпусом лезет к черту на рога, и нам тоже срываться с места! А?

— А? — поперхнулась горячим чаем Валентина Никоновна и чуть не выронила из пухлых пальцев блюдце.

— Наступление? — продолжал сам себе генерал. — Банэ… Банэ… Банэ… Ведь это же за перевалом! Там снег! И с чем наступать? И как держать связь? А сколько у меня пулеметов? Его высочество изволили забыть? — вдруг закричал он на жену. Выскочил из-за стола. Попробовал застегнуться, но, увидев, что нет пуговиц, рванул борта и запахнул концы кителя на сильно выступавшем брюшке, шагая по балкону. — Вся дивизия распылена: рота в Дильмане, полурота в Гейдерабаде, посты в Караверане и Эрмене-Булаге, а дальше что? Ишачий помет? Верблюжье дерьмо с маслом? А где штаны для солдат? Они у меня в ватниках ходят! Как гуси в пуху! Вата наружу лезет! Я спрашиваю его высочество, где штаны? — Он все больше наступал на мирно пившую чай пышногубую Валентину Никоновну.

— Не волнуйся, Филимон! Там снег! Ватники как раз пригодятся! — сказала она, когда он сделал передышку. — Помни, что у тебя печень. Ты знаешь, что я перед образом грузинской Божьей матери на коленях поклялась не покидать тебя в опасности, и ты видишь, я свою клятву исполняю.

Она повела пухлыми руками вокруг себя, показывая на миндали, розы, петуха, свинью, спокойно выставившую морду из-под балкона.

— И до конца ее исполню. Я с тобой пойду и дальше. Смерть так смерть.

И она, смачно откусив кусочек персика, погрузила свои губки в горячий чай.

— Вот только свинью резать скоро, окорока солить, — добавила она, увидев свинячью морду.

— Привинти пуговицы, mon amie! — сказал генерал, несколько спокойнее.

— А чаю ты не хочешь больше?

Разве дадут тут чаю напиться! Ну налей еще. — Он сел на свое место.

— А наступление не на Керманшах? — робко спросила Валентина Никоновна.

У нее была ненасытная жадность, вполне, впрочем, разделявшаяся и Филимоном Васильевичем, к керманшахским коврам. Их было уже много, настоящих керманшахских, упаковано и сложено в задних комнатах. Генеральша часто приказывала развязывать их, чтобы полюбоваться игрой их узорчатых красок и прикинуть мысленно, как она их будет развешивать в своей тифлисской столовой. Хотя столовая была большая и ее всю можно было обвешать уже имеющимися коврами, но генеральше хотелось иметь их еще и еще. Здесь в Шерифхане достать уже ничего нельзя было. Наступление подавало надежду на новые ковровые трофеи.

— Мы в Урмии, на Урмийском озере, вот оно, за миндалями! — рассердился генерал. — Сколько раз я тебе говорил! Хоть бы на карту посмотрела! Керманшах! Вот он где, Керманшах! — Он ткнул в розы, себе за спину, пальцем с кольцом. — А мы пойдем вон туда! — он махнул рукой на озеро, — через Курдистан! На Караверан! На Саккиз! И черт те знает еще куда. А ты — Керманшах! В Керманшахе — генерал Арбатов. А я в Урмии.

— Не сердись, — кокетливо сказала Валентина Никоновна. — Раз тебе придется брать столько городов, — это все равно что Керманшах. Ведь в каждом не занятом еще нами городе есть ковры. Ты понимаешь, про что я думаю? Про настоящие керманшахские ковры! Там, куда мы наступаем, не были еще эти воры — генерал Воропанов, генерал Кляппинг?

— Конечно, не были, — вдохновился генерал. — Это — дикие места, это — пустыни, нетронутые страны, будущие наши колонии!

— Ну, вот и слава богу! Уж сколько-нибудь ковриков, бог даст, и приобретем. Вот у Воропанова, в Тифлисе, говорят, вагонами ковров навезено, стен не хватает!

— Ну, так Воропанов в раю, в Ване! А я на болоте гнию.

— Не волнуйся, Филимон. Как-нибудь наступим. Ведь здесь у нас, в Персии, противника нет. А персы тебя любят. Скажи только солдатам, чтобы не грабили, все, бог даст, и обойдется. И второго Георгия получишь, и с ковриками будем. Вот-то взбесится этот самострел Воропанов!

Она совсем разнежилась и потрепала своего Филимона по щеке. Он поцеловал ей ладонь.

— Я лично вперед забираться не буду.

— Ну и опять расхватают все! Смотри, как Воропанов делает! Чуть что заняли — он уже там распоряжается!

— Ты меня учить будешь, mon amie? — опять рассердился Филимон Васильевич.

— Упаси бог! Ты сам себе командир.

— Пуговицы привинти!

Генерал скинул с себя китель и остался в одной сорочке, обнажавшей волосатую грудь. Здесь волосы были еще черные — хоть куда! Генеральша подхватила китель и прошла в комнату, немножко задирая батистовые воланы юбки, чтобы виднее был восхитительный подъем ее ног. Весь Тифлис знал про ее необыкновенный подъем. Здесь на фронте, на этом подъеме не одна уже карьера была сделана. Молодые офицеры знали про слабость генеральши к своему подъему и, ловкие на язык, сноровясь ввинтить вовремя комплимент ножкам генеральши, не раз уже успевали в движении по службе.

Пока прикреплялись пуговицы, покоившиеся в выложенной перламутром шкатулке, — тоже трофей, генерал уже вполне свыкся с наступлением и развивал особенно, как ему казалось, тонкий стратегический план. Он со своим, оплывшим вшами, отрядом сидел на северном берегу продолговатого и уходившего к югу Урмийского озера, настолько большого, что персы называли его морем. На правом берегу, к югу, верстах в сорока, в его же руках находилась столица области Дильман. Были кой-какие отряды и в Тавризе. В южном углу правого берега, на том конце озера, была занята пристань Гейдерабад. В его распоряжении находился «флот» — два-три пароходика, несколько барж и собственная его, генеральская, яхта. Он поднимет свой флаг на яхте. Он выедет в море. Он перекинет часть отряда на южный берег. Другой части он даст приказ безостановочно двигаться вперед через Курдистан на Саккиз и Банэ и дальше. Куда дальше?

Китель был готов. Генерал надел. Нацепил Георгия. Карманной щеточкой расправил усы, эспаньолку и брови. Совсем полководец, только вот брюшко. Поцеловав ручку супруге, генерал Буроклыков поехал в штаб.

Генеральша осталась в мечтах о новых керманшахских коврах. Какие они прелестные! Удивительно! Голубые языки пророка по малиновому фону! Темно-малиновые розетки на светло-голубом фоне! Она их вычистит. Она их развесит. У нее на приемах все будут восторгаться ими. Настоящие керманшахские!

— Ах! — вспомнила она. — Мамзелька, наверно, еще не доена!

Мамзелька была недавно приобретенная, хорошенькая, молодая коровка.

— Бастрюченко! — закричала она, высовываясь с балкона.

На ее крик перед балконом, сбоку, появился огромный, обросший волосами, бородатый денщик, в линялой голубой рубахе без пояса и высоких сапогах.

— Чего изволите, ваше происходительство?

— Мамзельку еще не доил? Пора доить, давно пора!

— Я и сам так думаю, ваше происходительство. Солнышко-то уж дойное время показывает.

— Ну, ну, иди, иди, не разговаривай!

— Я и так иду, ваше происходительство, обоими передними ногами иду. Задних-то еще не заведено. А прикажете — так заведем.

Бурча прибаутками, он лениво побрел к сараю.

А под сияющими миндалями в саду, направляясь к балкону, появилась долговязая фигура, недавно сюда назначенного, снятого с немецкого фронта за какую-то крупную шалость, подполковника Веретеньева. Он уже имел случай «приподъемиться», как говорилось в штабе. И генеральша ему покровительствовала. Он видел, как генерал проехал в штаб, и рискнул нанести краткий визит генеральше.

— Заходите, заходите, мосье Веретеньев! — замахала ему Валентина Никоновна.

— Вы, конечно, еще не знаете, какие у нас события? — запела она, целуя его в голову, в ответ на его звонкое расшаркивание и почтительный поцелуй в ручку. Уж ей не раз генерал выговаривал за болтливость, но она горела сообщить новость.

— Какие же события? Мамзелька молока не дает? — осклабился Веретеньев.

— Да, кстати, вы мне напомнили. Мосье Веретеньев, будьте любезны, сбегайте в сарай, доит ли Мамзельку этот олух Бастрюченко? Беда мне здесь с мужской прислугой! Вас не затруднит?

— Что вы, Валентина Никоновна! С величайшим удовольствием!

Поддерживая шашку, офицер фронтового отряда побежал смотреть, доит ли казак того же отряда генеральскую корову. Все оказалось благополучно. Бастрюченко, засучив рукава, немилосердно тянул мамзелькины соски. Веретеньев доложил об этом и был награжден улыбкой генеральши, заигравшей к тому же и ножкой, так и просящейся на комплимент.

Ну, конечно, Веретеньев не упустил случая.

— Ах, как-к-кой же у вас подъем, Валентина Никоновна!

— Вы находите? Это так все замечают, что я, кажется, сама готова поверить этому. Ну будет, будет, поднимите ваши глаза. Кстати, они у вас довольно красивые. Смотрите, какие розы! Вот так. Теперь слушайте.

Она оглянулась кругом, облизнула губы и шепотом произнесла:

— У нас наступление. Да, да! На Каккиз, на Засеран, какие еще там города? — засмеялась она, повторяя армейские шутки. — Ужасно неблагозвучные эти персидские названия!

— Что вы говорите? — подскочил Веретеньев, пропуская шутки мимо ушей. — Это же прелесть что такое! Надеюсь, меня не оставят в тылу?

— Ну что вы! С вашим энтузиазмом… Вам место впереди всех!

— Жизнь отдам за славу родины! — с наигранным пафосом воскликнул Веретеньев.

— Но, положим, жизнь-то трудно отдать, — охладила его генеральша. — У нас, в Персии, не германский фронт. Вот только вшей бойтесь. Держитесь от солдат подальше. У вас белье шелковое?

— Ну, конечно, — закатил глаза Веретеньев, — Благодарю вас за ваши советы. Вы как родная мать для офицерства. Разрешите откланяться! Такая новость!

— Если вы торопитесь.

Опять поцелуй в ручку, в лоб и расшаркивание.

Генеральша не прочь была задержать Веретеньева, чтобы закинуть насчет ковров. Вот если бы его командиром? Привезет или нет? — примеривала она, глядя на его фигуру. — Ему, главное, карьера, а тут орденок можно заработать. Пожалуй, привезет!

— Мосье Веретеньев! — окликнула она.

Он сделал полный поворот на месте и в два шага был опять у балкона.

— А если бы вы повели это наступление, вы бы… вы…

Она показывала ему уже ковры, но не была уверена в его догадливости.

— Ведь наступление, наверное, будет удачным. Вряд ли можно ожидать сопротивления. Смотрите, как продвигается генерал Арбатов. А в случае удачи, вы знаете…

Она толстеньким пальчиком начертила себе крестик на груди.

— Ах, да, я показывала вам свои ковры? Коллекция, конечно, еще не полная. Впрочем, это в другой раз.

Веретеньев все понял.

— Валентина Никоновна, — сказал он с неподдельным волнением, потому что перспектива командовать наступающим отрядом превосходила все его ожидания. — Валентина Никоновна! Клянусь памятью своей матери, что добьюсь успеха! — Он опять наклонился к ее руке.

— Курдистан, мне говорили, богатейший край, — как бы обмолвился он, когда церемония была окончена. — Там такие дворцы, такие ковры! Все трофеи к вашим ногам. — Он опустил глаза вниз.

— Какой подъем!

«Не дурак. Воспитан. Кажется, не надует, — заволновалась генеральша, провожая его глазами, — рискнуть?»

Она вбежала в комнату, написала несколько слов, запечатала и надписала конверт.

— Бастрюченко! Беги в штаб, к генералу, передай эту записку. Скорей!

— А как же Мамзелька, ваше превосходительство? Она еще не выдоемши.

— Слушай приказание! Вытри руки! Подпояшься! Беги сейчас же! Передай самому генералу.

Она даже ногами, не жалея подъема, затопала, так боялась опоздать.

В это время в штабе, в комнате, завешенной картами, уже шло совещание. Стол был завален десятиверстками. Вооружась пенсне, генерал Буроклыков огромным красным карандашом намечал пути наступления, этапы, стоянки перевязочных и питательных пунктов.

Офицеры плотным кольцом налегали на стол. Никто из них не верил в стратегические способности генерала Буроклыкова, но никто из них не верил и в то, что на Урмийском направлении идет настоящая война. Те из них, которые побывали под Саракамышем и Эрзерумом, относились с явным презрением к здешним операциям. Те, которые не видали еще настоящего огня, — были и такие, — проявляли наибольшее любопытство.

Рядом с Буроклыковым сидел большеголовый, с умными близорукими глазами, тяжелоплечий штабс-капитан Петров. Он чуть не погиб под Эрзерумом и даже одно время числился по спискам пропавшим без вести. Отряд его почти весь замерз в непроходимых снегах. Так как и в наступлении на Банэ приходилось преодолевать перевал, еще не освободившийся от снега, и так как Петров был одним из старших по чину, в нем, естественно, видели кандидата в командующие наступающим отрядом. Пожалуй, только он один предвидел возможные трудности предпринимаемого похода. Остальным, не исключая генерала Буроклыкова, наступление представлялось чем-то вроде прогулки. Регулярных турецких войск тут не было. Бывали там, за озером, налеты курдов, но они носили скорей разведывательный характер. До перевала, во всяком случае, можно было идти свободно.

— Вот Багдад, — ораторствовал генерал Буроклыков, тыча карандашом в Багдад на карте, и все офицеры, следуя за генеральским карандашом, упирались глазами в эту точку. — Наши доблестные союзники англичане ведут наступление на Багдад. 13 марта генерал Стэнли Мод занял Кут-Эль-Амару, отомстив, таким образом, Халил-Паше за прошлогоднюю неудачу генерала Туансенда. С 17 февраля наш доблестный генерал Арбатов стремительным наступлением бьет армию Али-Исхан-бея. В настоящее время, как известно, он борется за обладание Загросским ущельем. Он идет на соединение с англичанами. Мы должны помочь ему. Исхану путь отступления один — на Моссул. Мы будем бить его с фланга. Мы поможем союзникам! — с пафосом возглашал он. — Мы должны отвлечь турецкие силы и принять этот удар на себя. С этой целью ставится задача в кратчайший срок занять Банэ.

Генералу Буроклыкову замерещился текст шикарной телеграммы, который он закатит верховному главнокомандующему об исполненном задании.

— Но ведь Банэ лежит за Калиханским перевалом? С налета его не возьмешь, — вставил свое слово Петров. — Там снег.

— Мы занимаем Банэ, — повторил генерал. — Незыблемой ногой мы становимся в этом пункте. Прекрасное, свойственное нам, обращение с населением занимаемых областей (кто-то хихикнул сзади) обеспечивает прочность нашего положения, даже при наших незначительных силах. Укрепившись в Банэ, мы… мы…

Генерал мымыкал, не зная, что сказать, потому что полученный приказ не предусматривал ничего дальнейшего.

— Мы ждем распоряжений верховного главнокомандующего. Ясно? Я вас переубедил? — обратился он к Петрову.

Петров молча пожал плечами.

— Командиром наступающего отряда назначается штабс-капитан Петров. Надеюсь, его опыт в зимних кампаниях, на неприступных снеговых вершинах…

Генерала прервал вошедший Бастрюченко, который пробился сквозь часовых, стоявших у входа. Получить за это нагоняй было менее страшно, чем нагоняй генеральши.

— Вашему происходительству ихнее происходительство прислали.

Он подал конверт.

— Ступай.

Генерал Буроклыков прочитал записку жены. Сложил записку и спрятал в карман. Нахмурясь, вновь обратился к Петрову:

— Я вас переубедил? Извольте ответить. Судите сами, господа офицеры! — он залился бархатистым, басовым смехом. — Не могу же я назначать командиром отряда человека, который не согласен наступать, не сочувствует, который… Переубедил я вас или нет, господин штабс-капитан? Извольте ответить.

— По долгу присяги, ваше превосходительство, я должен сказать, что я предвижу значительные трудности в этом деле. Состояние дорог, особенно на перевале, нам неизвестно. Дойти до перевала и повернуть обратно при теперешнем настроении солдат…

— Позвольте, позвольте, — возмутился генерал. — Я не приказывал вам повертывать обратно. Это несовместимо с нашим престижем. А престиж на восточном фронте — все. Наступление должно быть победоносным. И что такое настроение солдат? Я очень ценю ваши заслуги, господин штабс-капитан, но я вижу, что для этого задания вы не подходите. Вы остаетесь при штабе.

Он откашлялся и возвысил голос:

— Я назначаю командиром отряда подполковника Веретеньева. Господин подполковник Веретеньев, вы слышите?

— Слышу, ваше превосходительство, — откликнулся Веретеньев. Он только что успел войти и стоял, изогнувшись, у стены. — Слышу и смею заверить честным словом офицера, что задание будет выполнено, несмотря ни на какие дороги, ни на какие снега.

Петров посмотрел на него недоуменно.

— Вот ответ, достойный офицера! — воскликнул генерал. — Заседание закрыто. Подполковник Веретеньев имеет зайти ко мне завтра за инструкциями.

Он шумно отодвинул стул и встал. Офицеры поднялись, провожая его. Тотчас по его выходе языки развязались.

— Приподъемился!

— Ну, Веретеньев, с крестиком!

— Кто б ожидал! Такой болван!

— И везет же человеку!

— Сегодня вспрысни!

— Господа офицеры! Это идея. Прошу вас ко мне сегодня вечером! — пригласил Веретеньев. — И вас также, господин штабс-капитан, — обратился он к Петрову.

— Благодарю вас, — сухо ответил Петров. — Я вот что вам должен сказать. Вы серьезно подумайте о транспорте. О вьючном транспорте. На лошадях по горам далеко не уйдете.

— Мой начальник транспорта об этом позаботится, — весело воскликнул Веретеньев. — Я отступать не намерен.

— И потом не мешало бы, насколько позволит время, подготовить солдат.

— Что такое? — поднял брови Веретеньев, — солдаты готовы. Они должны быть готовы. Пусть попробуют у меня не быть готовыми. А? — бравировал он перед офицерами.

— Ну, как знаете, — мрачно сказал Петров и, откланявшись, вышел.

— Нет, каков? — послал ему вслед Веретеньев.

Его окружили, перед ним заискивали, ему льстили.

Он же чувствовал себя уже «героем Банэ». Ковры он достанет. Настоящие… Как их… Неужели забыл?

Петров прошел селение и вышел к озеру. Хотя самолюбие его было уязвлено всем происшедшим, он был мрачен не от этого. Его мучило другое. Полгода нет писем от жены. Заказные приходят назад с отметкой, что она на своей квартире не проживает. Знакомых и родных в Тифлисе никого. Адресный стол не отвечает. Что с ней? Дуня! Дуня! Отпроситься в отпуск и самому поехать невозможно. Он уже привык к этой постоянной грызущей тоске, но иногда она, как сейчас, вдруг с такой силой нападала, что нельзя справиться. Дуня! Дуня! — беззвучно звал он ее. Серое, хмурое озеро металось в пустынных берегах, такое же тоскливое, как мысли Петрова. Дуня! Дуня! Крупные чайки ныряли и кричали над озером. Дуня! Дуня!

Из штаба выходили офицеры, окружая Веретеньева.

— Одну минуту! — вдруг отстранил он их и остановился на пороге, достал записную книжку. — Кер… Кер… Керманшахские! Вспомнил! — Он быстро стал писать в книжке.

— Голова! — сказал кто-то из офицеров. — Он уж мозгует.

— Так, маленький план, чтобы не забыть, — таинственно улыбаясь, ответил Веретеньев. — Ну, пошли?

В книжке записано было: настоящие керманшахские.

VI. Масса работы

Поезд уже второй час катился вниз с невысокого плоскогорья к Урмийскому озеру. По обе стороны за окнами тянулась унылая солончаковая степь. Безоблачное, но туманное небо висело низко. Все чаще поблескивали перламутровые пятна стоячей воды. Ослабов сидел в углу купе, обхватив руками остроконечные колени, насторожившийся, тревожный, угловатый. Чем ближе подъезжали к месту службы, тем больше была его тревога. Часов пять тому назад в его купе вошли два перса с гаремом из трех женщин. У первой из них на руках был ребенок. Ослабов любил детей. Он взял ребенка за ручку, а ручка была вся черная. У второй женщины на руках был другой ребенок, кричащий, страшный, чугунного, как бывает при черной оспе, цвета. И как только увидел Ослабов больного черной оспой ребенка, в него заполз рабский, совсем для доктора неприличный, страх заразы. Там, в Петербурге, он не испугался бы и черной оспы, не испугался бы и умереть, заразившись от больного. Но здесь, на фронте, смерть ему представлялась непременно «героической». От пули в бою, на перевязке под обстрелом или еще как-нибудь в этом роде. Эти же три женщины, закутанные в черные плащи с черными волосяными сетками на лицах, сели рядом, как вестницы смерти будничной и потому отвратительной. Персы со своими женщинами и детьми вскоре вышли из вагона, но Ослабов не двигался с места. Минутами ему казалось, что у него подымается температура. За этой тревогой стояли другие. Куда он едет? Какие люди встретят его? Хороши ли военные дела на этом фронте? И что потом будет с Россией? Но огромные страшные вопросы стояли где-то вдали. Страх черной оспы мучил больнее.

Кондуктора висели на тормозах: поезд катился, как с горы. Вдруг длинной белой полосой между солончаковой землей и мутным небом появилось озеро. Картина нисколько не оживилась, даже наоборот, острей почувствовалась безотрадность пейзажа.

Поезд остановился.

Ослабов выглянул в окно. Все было серо. На пыльной земле лежали доски, войлок, низкие катушки колючей проволоки, валялись ящики, камни, куски железа, обрывки каната, и все было сверху присыпано мелким мусором, коробками из-под папирос и консервов, клоками бумаги, соломы, тряпья, щебня, прахом и пылью.

«Отчего мы остановились?» — подумал Ослабов.

И в эту минуту увидел, как из вагона стали вываливаться, словно кули, солдаты.

«Неужели приехали?» — догадался он, ему стало тоскливо от этого мусора, от всей этой неприглядности.

Неловко сгорбившись, он вышел и остановился у вагона. Кругом него копошилась, гудела, ругалась и громыхала сапогами серо-зеленая солдатская масса.

— Приехали? — беспомощно спросил он кого-то. И голос его потонул в шуме. У самого его лица кривлялось и дергалось искаженное лицо солдата. Слишком курносый, а может быть, искалеченный болезнью нос, вздернутая над бледно-розовой беззубой десной раздвоенная губа, маленькие, острые, голубенькие, как веселенький ситчик, глаза, завалившийся к затылку лоб и торчащие скулы. Поток ругательств вылетел прямо в лицо Ослабову, и он увидел толстый, короткий, покрытый белым налетом язык в изрыгающем ругательства рту.

— Приехали! — кричал солдат. — К черту под хвост приехали! Я ж говорил, расшибем вагоны и утекем.

— А куда ж бы мы утекли? Ведь она тут кругом, Персия поганая.

Ослабов увидел другое лицо, заросшее рыжей щетиной, распотевшее, растерянное и любопытствующее. Но его тотчас заслонило третье, все заклепанное крупными веснушками, с торчащей бородой и алыми, налитыми кровью глазами.

— За царя! — кричал третий солдат. — Стало быть, за отечество! А не хошь, так ложись под розги. Тут тебе царский фронт, а не чертов хвост. За такие слова до белой кости порют.

— Чего же ты распалился! Шипит, как сковорода, — опять сказал второй, добрый.

— Персия так Персия. Везде люди живут.

— Люди живут, а нас, как мочалку, мотают! То к черту на затылок, то к бесу под задницу, — кричал первый.

— Теплынь-то какая! — умиротворял второй. — У нас-то, в Орловской, небось морозы трещат.

— Стройся! — надрываясь, кричал откуда-то чей-то не умеющий еще командовать голос.

Никто его не слушал. Вскидывая друг другу на плечи сундучки, узлы и корзинки, солдаты толпились, спорили, кричали и вдруг двинулись всей массой куда-то вбок.

От запаха пота, от чужого дыхания, от ругани и тесноты у Ослабова закружилась голова. Блуждая взглядом, неуверенным голосом он спросил:

— А не знает ли кто, где здесь управление общественных организаций по оказанию помощи больным и раненым воинам?

Это длинное название, которое в Петрограде казалось ему гордым знаменем, здесь, у порога войны, прозвучало робко и беспомощно.

К нему приблизился солдат, заросший рыжей щетиной, и вместе с здоровым крепким запахом лука и табака он услышал теплый голос:

— А так я ж туда иду. Вы с багажом или сами при себе?

— Чемодан маленький, — ответил Ослабов быстро и благодарно.

— А иде же он?

— В вагоне.

— Так его ж утащат.

И щетинистый солдат с ловкостью, совсем непонятной при его заматерелом теле, прыгнул в вагон и через минуту вылез с чемоданом.

Перешли полотно и пошли куда-то пыльной, серой дорогой.

— Далеко? — спросил Ослабов.

— А тут за гарнизонтом, — ответил солдат. — Как обойдем болотину, так и придем.

Болотина оказалась большая, с заливчиками и хвостами, обходить ее пришлось долго.

Наконец, начались серые стены села, замелькали голые тоненькие ветки фруктовых садов, зажурчали арыки, и, вдруг свернув, дорога вывела на базар. Синие персы неподвижно сидели у серых стен; мимо них с меланхолическим журчанием бежал арык; тут же торговцы расставили свои корзины с орехами, инжиром, сушеными сливами и абрикосами прямо на земле, под пылью; тут же бледный, с распухшим лицом, в лохмотьях, курильщик опиума сидел, протянув длинные худые ноги и опираясь слабой головой о белый ствол высоко уходящего в голубое небо тополя; тут же в красных, желтых и синих рваных архалуках[20], подымая клубы пыли, бегали и кружились дети. Восток здесь был такой жалкий, маленький, непривлекательный, что Ослабов, против обыкновения, с удовольствием почувствовал себя европейцем.

Пройдя мимо лавочек, ведший его солдат куда-то свернул и вскоре остановился перед низкой дверью.

— Вот оно тут и есть это самое, — сказал солдат. — Вы пройдите, а я побегу в пекарню, я на пункт хлеб возил.

— А где ж уполномоченный? — спросил Ослабов.

— Да тут внутри, вы пройдите.

И вдруг Ослабов понял, что он приехал туда, куда стремился, что он стоит у цели, что за этой низкой невзрачной дверью его ждет большая общественная работа.

Дверь вводила в маленький дворик, с уныло торчащим голым деревом. По дворику бегали, гоняясь друг за другом, двое толстых мальчишек, лет по пятнадцати, в грязных рубашках, в изодранных сапогах. Они валились в пыль и опять подымались, визжали и хлопали друг друга.

— Где уполномоченный? — спросил Ослабов.

Мальчишки прекратили возню, разглядывая нового человека.

— Там! — сказал один из них и махнул рукой на узкий проход.

Ослабов заметил, что рука у мальчишки была толстая и шестипалая: отвратительно болтался рядом с мизинцем красный шестой палец. И от одного вида этой руки сразу поблек восторг Ослабова.

Нагибая голову, прошел он каким-то коридорчиком и вышел на второй дворик. Налево бросилось ему в глаза окно кухни, из которого клубился едкий чад, прямо перед ним была маленькая дверь с надписью: «Кабинет уполномоченного».

Ослабов стукнул в дверь. Ответа не было. Он толкнул ее. Дверь легко распахнулась. Перед Ослабовым была комнатка с облупившимися небелеными стенами, с истрепанными циновками на земляном полу, со столом посередине, покрытым куском зеленой клеенки, с неопрятной измятой постелью в углу. В комнате никого не было. Из нее была полуоткрыта дверь в другую комнату.

— Можно войти? — громко сказал Ослабов и вошел.

Вторая комната была еще меньше первой. В двух шагах перед Ослабовым стоял пыльный письменный стол с грудами бумаг, чернильницей, потерявшей всю свою бронзу, высокой лампой, какие бывают в мещанских будуарах; тут же стояла тарелка с немытым кишмишом и миндалем, несколько бурых окурков лежало по краям стола. За столом было рваное кресло, за креслом — стена, завешенная истертым ковром. Налево было маленькое грязное окошко, направо стояла истерзанная ситцевая ширма. Это она придавала всей комнате неприличный вид. За ширмой сразу стихло, когда вошел Ослабов. Через минуту веселым и неуверенным баритоном кто-то спросил:

— Кто там?

Ослабов назвал себя.

Тот же голос из-за ширмы ответил таким радостным восклицанием, как будто Ослабов вошел к самому дорогому другу.

Застегивая нижние пуговицы рыжего с искрой френча, из-за ширмы вышел высокий, стройный человек и протянул маленькую, изящную руку.

— Батуров, — представился он. — Приехали? Очень кстати! Наступление. Мы уже имеем телеграмму о вашем приезде. Прошу садиться. Курите.

Ослабов вспомнил рекомендацию тифлисского городского головы об уполномоченном Батурове и теперь с любопытством рассматривал его приятное лицо. Несколько грушевидное, оно было все же красиво. Круглые сочные глаза, пышные усы, которые Батуров, еще вылезая из-за ширмы, подправил, бараньи, дыбом стоящие кудри и раздутые, как у ребенка, щеки делали его чуть комичным. Двумя изящными своими пальцами Батуров немедленно полез в рот и вытащил из белых зубов, по очереди, несколько кусочков от кишмиша.

У Ослабова была несчастная привычка: в тех случаях, когда его собеседнику должно было быть неловко или стыдно, стеснялся и стыдился он сам, Ослабов.

И теперь он беспомощно водил глазами по тесной комнате и, всеми силами желая ничего не слышать, все же слышал шорох за ширмой. Между тем Батуров уже галантно предлагал ему папиросы из серебряного с монограммами портсигара, подавал огонь и вообще был так любезен, что лучшего и желать было нельзя.

Едва Ослабов начал себя чувствовать более уверенным, как вдруг из-за ширмы, оправляясь так же, как и Батуров, вышел худой, черный, жилистый человек и так же из-за стола протянул руку Ослабову.

Грациозно указывая на вновь вылезшего, Батуров произнес:

— Позвольте представить, — начальник транспорта…

Фамилии Ослабов не расслышал, подавленный волной нового смущения. Перекинувшись с начальником транспорта несколькими фразами, Батуров вдруг схватился за голову:

— Ведь вам приготовлена комната! Давно приготовлена! Только вчера приехал этот проклятый контролер и занял ее.

— Вы не беспокойтесь, я как-нибудь устроюсь. — сказал Ослабов.

Но Батуров горячился все более:

— Как не беспокоиться! Юзька! Юзька! — закричал он зычно, как на смотру.

И, к удивлению Ослабова, из-за ширмы вылез третий.

Вновь появившийся представитель общественной организации по оказанию помощи больным и раненым воинам был на вид жутковат.

Низкий лоб, налитые кровью глаза, грубый и большой рот, нездоровая кожа, щетинистые волосы, толстый тяжелый нос делали его похожим на какого-то зверя. Он был сутул, широкоплеч, низок ростом, на боку у него болтался револьвер.

— Я здесь, — сказал он рабским грязным голосом.

— Ты, черт тебя подери, чем тут занимаешься? А комната им готова?

Юзькина рожа осклабилась заискивающей улыбкой.

— Я ж с вами был, Арчил Андреевич.

— Подать автомобиль. Приготовить немедленно комнату. Смотри ты у меня! — командовал Батуров, как генерал в оперетках.

Ослабов, недоумевая, смотрел на ширму, за которой никак не могло поместиться больше одной кровати.

А Батуров окончательно пришел в хорошее расположение духа.

— Выходи, Наташа! — прокричал он новую команду за ширму, — не стесняйся, здесь все свои.

— Я сейчас, — послышался гнусавый, как бывает от постоянного пения цыганских романсов, голос, и тотчас из-за ширмы вышла девушка. Она была вся в черном. Черный апостольник, низко спущенный на глаза, когда-то, должно быть, прекрасные, а теперь скверные, мутные и нечистые, был высоко заколот под подбородком. Все ее лицо горело пятнами, все ее черное платье было измято, красный крест на груди настолько потерял свою форму, что казался не крестом, а грубым искусственным цветком. Бледный рот ее был искривлен неприятной улыбкой, обнажавшей серые зубы. Сквозь всю затасканность, захватанность и порочность чуть заметно сквозило еще что-то молодое, еще способное к жизни. Вульгарно изломившись, она подала Ослабову руку.

— Будем знакомы, — сказала она и залилась мелким хохотком.

— Ах, эти колокольчики! — воскликнул Батуров, сухими глазами всматриваясь в Ослабова и угадывая, какое на него впечатление производит вся эта сцена.

Наташины колокольчики были надтреснутые, несчастные, давно уже хриплые, и Ослабову стало гнусно от соединения этого дребезжащего звука с черным апостольником и этой девичьей фигуры — с изможденным лицом.

— Дайте папиросу, — обратилась Наташа к Батурову, и Батуров распахнул свой портсигар.

Но светский разговор, который соответствовал бы светским жестам Наташи и Батурова, не завязывался. Все четверо усиленно курили, сквозь дым рассматривая друг друга.

Между тем весть о том, что уполномоченный сел за стол, через Юзьку быстро распространилась по двору управления, и первая комната наполнилась разными людьми. Тут меланхолически стояли персы-поставщики, ожидавшие не первый уже месяц своих денег, лезли друг на друга фургонщики, которых начальник обозного двора представил к расчету, жались перепуганные жестоким бытом новые служащие, которых тыл присылал без счета, и все это понемногу втискивалось во вторую комнату и протягивало уполномоченному бумаги, на которых Батуров тотчас ставил резолюции.

Ослабов был совершенно прижат к столу. Опять, как на вокзале, от духоты и массы людей у него закружилась голова. Мажорный голос уполномоченного сливался с надтреснутыми Наташиными колокольчиками, запах ее духов смешивался с запахом деревенского табака и кизяка, который исходил от персов, лица плыли перед его глазами. Дым заполнил всю комнату. Неужели это и есть та общественная работа, к которой он так стремился? Где же тут подвиг, где же тут восторг? Мелкий, маленький позор был вокруг него.

Но, по-видимому, так казалось только ему и его не привыкшим к этой обстановке глазам. Батуров все свои распоряжения отдавал с видом непогрешимого монарха, его помощники смотрели ему в рот и несколько раз называли его Батур-ханом. Наташа, не скрывая, восхищалась его великолепием. Время от времени Батур-хан разражался коротким горловым смехом, который тотчас же подобострастно подхватывался служащими, с его красных губ ежеминутно срывались бойкие восклицания: «Эй, кто там следующий», или: «Проваливай к черту!», «Да ну тебя, отвяжись». Ласкательные слова типа: «ишак», «рыжий», «голова твоя безмозглая», сопровождаемые милостивыми улыбками, так и сыпались. Иногда, сделав вдруг хмурое лицо, он бросал сразу Ослабову:

— Масса работы!

Ослабов сочувственно кивал ему, презирая себя за это кивание.

Вдруг Батуров вскочил, схватился за голову и воскликнул:

— Довольно! Голова больше не работает.

Кто-то из передней комнаты попробовал еще к нему сунуться, но получил столь энергичный призыв чертова имени со всеми титулами на свою голову, что поспешил убраться.

Опять вынырнул страшный Юзька и хриплым басом своим доложил:

— Автомобиль подан, Арчил Андреевич.

Батуров галантно подставил руку Наташе и другой обнял Ослабова за талию:

— Едем!

Отличный шестиместный автомобиль ожидал у ворот. Ловко лавируя, шофер вывел машину из села и полетел по берегу озера. Цейхгаузы, склады, юрты гарнизона потянулись по правую сторону дороги, а налево играло, пело и билось тяжелыми волнами полное серо-перламутровое озеро. Вблизи оно было гораздо лучше, чем издали. На горизонте окаймляли его невысокие прозрачные горы с жемчужными еще от нерастаявшего снега вершинами. Батуров разнеженно переглядывался с Наташей. Начальник транспорта тоже почувствовал силу красоты природы и принялся обгрызать свои замусоренные ногти. Ослабов, в припадке мировой любви и благости, думал: «Может быть, это с первого взгляда мне все показалось таким дурным?» Подъезжая к лазарету, Батуров стал объяснять Ослабову, где какая постройка, с жаром и увлечением. Автомобиль остановился у проволочной изгороди. Общий вид лазарета № 1 был так же размашист и беспорядочен, как сам Батуров. В глаза прежде всего бросались два низких, сумрачных и тяжелых корпуса, приткнувшихся друг к другу. Можно было подумать, что это какие-нибудь амбары или склады, покинутые персами и наспех занятые войсками. А между тем над постройкой этих амбаров трудилась целая комиссия. За этими корпусами тянулись палатки, плохо растянутые и потому кривые. Между палаток стояли желтые фанерные домики. Они предназначались для позиций, но Батуров расставил их у себя: они казались ему очень шикарными. Со стороны все это имело жалкий, неладный вид. Поодаль громоздились какие-то неоконченные постройки: Батуров всегда строил. Тут готовилась баня, прачечная, приемный покой, и тут же была взрыта земля для будущих канализационных сооружений, в которых пока скоплялась мутная вода и весело плодились лягушки. По самому берегу шли одна за другой выцветшие юрты. Их было около десяти. В них жили сестры.

Ослабов тоскливо оглядывал лазарет.

Молодцевато повернувшись на каблуках, Батуров сказал:

— А сейчас я вам покажу живой инвентарь.

VII. Живой инвентарь

Лохматые, рыжие, заволосатевшие, с подоткнутыми полами юрты стояли ровной линией в двух-трех саженях от берега. Ветер звонко трепал металлические дощечки с надписями: «Аптека», «Доктор», «Зубной врач», «Заведующий хозяйством». Ослабов еще в тылу заметил, что общественные организации болезненно любят дощечки, вывески, плакаты, штемпеля. Порывистый теплый ветер хлопал резными дверями юрт и вздымал кисейные занавески.

Население юрт тотчас окружило приехавших, с любопытством оглядывая новичка. Батуров знакомил Ослабова с сестрами, называя их по именам и прозваниям: Тося, Муся, Мышонок. Белые косынки мелькали, как чайки, которые носились в воздухе, пригнанные к берегу ветром. В первой юрте, в аптеке, оживленно о чем-то спорили.

— Войдемте! — пригласил Батуров.

— Я сейчас, — отозвался Ослабов, не отрывая глаз от озера, и, вырвавшись из толпы, подошел к берегу.

Берег отвесно обрывался к волнам в сажень высотой, песчаный, древний берег.

Внизу шел пляж, блестящий и бархатный, как спина крота, у линии волн и заваленный сырым мусором, стеклами, тряпками, костями, ватой и жестянками там, куда волны сейчас не доставали.

Ослабова потянуло спрыгнуть вниз, но, увидев мусор, он остановился и увел глаза вдаль.

Бесконечно высокий простор был перед ним. Казавшееся из вагона белым, озеро вблизи было бирюзовым и чем дальше, тем изумрудней и синей, а у горизонта глубокая чернота пятнала синеву. Веселые беляки набегали издали, косо по ветру неслись к берегу и, сердито бурля, выплескивались тяжелым жемчугом на пляж. Неукротимая, неразыгравшаяся, самоуверенная и дерзкая буря гремела в этой игре, и сладостное чувство безволия, с оттенком предчувствия смерти, охватило Ослабова.

Туда, в этот грохот, в этот расплавленный чугун ринуться, потеряться и — пускай! — погибнуть, но быть с ним и в нем, но оставить берег, предел, слиться с беспредельным хотелось ему, и глаза его дико блуждали над озером.

Черной грядой высился слева остров, и непонятно прозрачные, ласково-голубые лежали вдали справа низенькие горы.

Мечтательно готов был вздохнуть Ослабов, когда его дернули за рукав.

— Пожалуйте, вас в операционную просят, — говорил Юзька, и была его красная рожа рядом с озером, как комок мусора, который валялся на берегу.

Ослабов очнулся и повернул к юрте. Его пропустили в низкую дверь.

Было тесно, сидели на всем: на столах, на двух кроватях, на полу. Посередине, на операционном столе сидел лохматый Цивес. Он приехал с тем же поездом, что и Ослабов. На нем была грязная шинель. Огромный термос, как всегда, болтался на одном боку, на другом — маузер в деревянном футляре, со спины свисала походная фельдшерская сумка. Широкоскулое обветренное лицо хитро улыбалось, черные глаза быстро обводили присутствующих, заскорузлая рука ежеминутно ковыряла чернильным карандашом в широко разинутом рту, отчего губы уже залиловели. Речь его лилась громко.

— Какое там, к черту, наступление выдумали? Бедная Персия и так нами разорена вконец. Ну для чего, скажите, мы все сидим тут, для чего? — обратился он к Батурову.

Батуров похлопал его по плечу, как ребенка, и, принужденно смеясь, сказал:

— Наш Цивес всегда прав. Только осуществление социализма может разрешить мировой конфликт.

И он, оглянув всех довольными глазами, увидел Ослабова.

— А, пожалуйте сюда! Позвольте вас представить нашему главному врачу.

Так как жаловать было некуда, он притянул Ослабова за руку, которую тотчас перехватил давно не стриженный человек в белом халате, с круглым черепом и слегка отвисающей нижней губой. Держа за руку Ослабова, он стал возражать Цивесу:

— Помощь, которую оказывает это наступление англичанам…

— А зачем помогать англичанам? — прервал Цивес.

— Браво, Цивес! — загремел Батуров.

— Дослушайте! — сказал главный врач. — Повторяю, помощь, которую оказывает это наступление англичанам, может обернуться против них и против нас и против всех империалистов.

— Можно… мою руку… — робко попросил Ослабов.

— Ах, виноват, — спохватился главный врач и выпустил руку Ослабова. — Мы с вами побеседуем вечером о распределении работ, а пока я вас назначаю к сыпнотифозным, у нас их много, и почти все тяжелые, — и, опять забыв про Ослабова, продолжал спор с Цивесом: — Англичане увязнут в этих песках, их империализм…

И он бы еще говорил, но в эту минуту в дверях показались носилки с больным. Цивес проворно спрыгнул с операционного стола, провел по нему рукой и внимательно посмотрел на свою ладонь, давно грязную.

Часть присутствующих шумно вытолкнулась из юрты.

— Ну, кажется, все готово? — спросил главный врач и подошел к шкафику с инструментами.

Ослабов, выйдя вместе с другими, увидел, что на одной руке у него висит Наташа, а на другой маленькая розовощекая, с детскими глазами и недовольными губами, девушка.

Втроем пошли по берегу.

— Вы знаете, — начала Наташа, показывая глазами и папироской на свою подругу, — она у нас Мышонок.

— Да? — спросил, не зная, что сказать, Ослабов.

— Как же, Мышонок! — авторитетно подтвердила Наташа и вдруг, бросив руку Ослабова, перебежала к Мышонку, и, раздувая косынки, они обе закружились по берегу.

В это время его нагнали Тося и Муся. Тося была тоненькая, черная, с глазами навыкате и припухшими, как у истеричек, веками. Ослабов посмотрел на нее внимательно. Муся его немного испугала. Рослая, ражая, рыжеватая, с толстыми губами и отвисающими щеками, она похожа была на ушкуйника или раздобревшего молодого монаха из заволжских скитов.

— Я тоже у сыпняков работаю, — кокетливо сказала Тося, — вы знаете, я могу всю ночь не спать. Только мне одной все-таки трудно, на днях приедет другая сестра, тогда будет легче.

— Вы одна на всех больных? — спросил Ослабов.

— Одна. Я и Александр Иванович.

— Это кто?

— Наша фельдшерица. Золото, а не человек. Вы сами увидите. Она сегодня лежит. Ее вчера один больной в бреду очень сильно ногой ударил, когда она делала ему вливание. Вы знаете, — лепетала Тося, — очень трудно с больными, когда они в бреду. Такие сильные! Никак не справиться. И ругаются очень. Но вот Муся у нас молодец. Она со всяким справится. А вы не привезли с собой книжек? Совсем читать нечего. На весь лазарет 5–6 книжек. Вы любите Вербицкую? Вам нравится у нас? Вы не боитесь заразиться? Отчего вы покраснели?

Ослабов действительно покраснел, вспомнив при последнем вопросе Тоси о случае в вагоне.

— Меня интересует сыпной тиф, — сказал Ослабов. — Я хочу по этому вопросу работу написать.

И он еще больше покраснел, оттого что соврал: никакой работы не собирался он писать, а сказал он только для того, чтобы придать разговору серьезный оборот. У него не выходила из головы мысль, что эта тоненькая, похожая на ребенка, девушка одна работает на всех сыпнотифозных, из которых большинство тяжелых. В этом было какое-то противоречие, такое же, как между беспорядочным хозяйством Батурова и цветущей природой, и какое-то очень глубокое неблагополучие. Ослабова опять охватила тревога, с которой он сюда ехал; все, что он видел здесь, усиливало ее. Он знал, что лицо у него в такие минуты становится жалким и беспомощным, и все больше стеснялся он общества девушек.

— А вы, должно быть, меланхолик? — спросила вдруг Муся довольно насмешливо. Она все время смотрела на него своими веселыми разбойничьими глазами, пока он говорил с Тосей.

От вопроса и взгляда Ослабов совсем растерялся. Муся, не спуская глаз, продолжала:

— А здесь нельзя быть меланхоликом. Умрете.

— Что? — переспросил Ослабов.

— Умрете. Знаете, когда я работала в Баязете, у нас была эпидемия. Неизвестно какая. Главный врач ставил диагноз после смерти. Если умер, отмечался тиф. Если выживал, писали: малярия. По ночам спать нельзя было. Все стучали в дверь к заведующему хозяйством и кричали: «Гроб! Гроб!» Так вот я тогда заметила, что веселые не умирали, а кто скучал, умирал наверное. У меня там подруга умерла.

— Да ведь она отравилась, — перебила ее Тося.

— Ну что ж, что отравилась! Все равно от тоски. Так вот я и решила с тех пор быть веселой.

И она запела какой-то романс фальшиво, но громко.

«Что это такое? Зачем я здесь? Что я здесь делаю?» — думал Ослабов и вслушивался в волны, желая что-то угадать в их грохоте, и вглядывался в полет сверкающих крыльями чаек, желая прочитать, что они чертят в воздухе. Синева воздуха и озера и белые пятна на нем крыльев чаек успокаивали его. «Буду работать, — решил он. — Буду упорно, не щадя себя, работать».

— А где же отделение острозаразных? — спросил он.

— А вот оно! — весело воскликнула Тося и перепрыгнула канавку, у которой они остановились.

Юрты общежития сестер все были сзади. Перед Ослабовым стояли две большие палатки и три отдельные юрты. Кругом была вырыта канавка. Висела прежде колючая проволочка на колышках, но повалилась.

— Тебе нельзя сюда! — сказала Тося Мусе. — Ты не заразушка.

Она схватила Ослабова за руку.

— Пойдемте к Александру Ивановичу, вот ее юрта. Александр Иванович, к вам можно? Новый доктор приехал.

— Войдите.

Ослабов наклонил голову и вошел.

Юрта была чисто прибрана, на стенах висели простыни, в углу образок с лампадкой, на столике зеркало, цветы и книги. На койке лежала маленькая женщина с коротко остриженными белокурыми волосами, загорелая, с острыми энергичными чертами лица и брезгливо сжатым ртом.

— Познакомимтесь, фельдшерица Белкина, — сказала она и протянула Ослабову крепкую руку.

— С вами несчастный случай? — спросил Ослабов.

— Несчастный случай? — фельдшерица громко захохотала. — Вы не знаете наших больных. На днях они разыгрались, которые из выздоравливающих, конечно, и один другому ногу сломал. А у меня — пустяки. Небольшой ушиб. Вы у нас будете работать? Вам отвели помещение? Нет еще? Как раз рядом свободная юрта. Пока новая сестра не приехала, вы можете ее занять. Имейте в виду, если вы сами о себе не позаботитесь, то останетесь на улице. А по ночам еще очень холодно. Не обманывайтесь весенним теплом. Аршалуйс! — закричала она, и в дверях тотчас появился санитар с повязанной головой. Ослабов заметил, что это женщина.

— Аршалуйс! Приготовь юрту для доктора. Поняла?

Аршалуйс, весело кивнув, скрылась.

— Интересный тип, — сказала фельдшерица. — У нее убили мужа курды, и ей самой досталось, — вырезали язык, между прочим. Она немного ненормальна и не может говорить, но работник замечательный, никто так не вынослив, как она.

— Будем работать, — сказал Ослабов, поднимаясь. Ему стало немного легче в этой юрте и хотелось поскорей посмотреть больных. В этих сыпнотифозных, лежавших рядом в палатках, олицетворялась для него сейчас вся идея его подвига. Это то, для чего он сюда приехал. Так скорей же туда, скорей за работу!

Юрты от палаток отделяла небольшая площадка. Ослабов перешел ее, волнуясь. Тося отпахнула перед ним полотно, и он вошел. Тяжелый запах воспаленного дыхания больных ударил ему в лицо. После яркого солнца показалось темно. Брезент нагрелся и не осмировал, а от весенней земли шел еще пар. Было душно. Рядами стояли койки тесно, оставляя очень узкий проход. Санитар дремал у входа.

— Ты опять спишь? — накинулась на него Тося.

— Сестрица, — ломано выговорил он с улыбкой, — ночь не спать, день не спать, да? — Покачал лохматой головой, вытащил из-за пазухи кусок белого хлеба и стал жевать, отмахиваясь от мух, таких больших, что видны были их злые глаза.

Гул и крик, такой же смешанный, как этот душный воздух, стоял в палатке. И чем дальше в глубь длинной палатки, тем более он сгущался. Ближе к выходу лежали выздоравливающие. Их истомленные, темные лица с полузакрытыми глазами и страдальчески сжатыми губами напоминали лица узников после пытки. Иногда головы их поднимались, и тогда видны были узкие шеи в широких воротах, исхудалые пальцы неуверенно и жадно хватали кружку с водой и подносили к темным ртам, и казалось, что это пьянствуют черепа, едва обтянутые кожей. Потом головы опять откидывались на тугие подушки, и тела успокоенно вытягивались. Иные дремали, свернувшись клубками, иные пробовали садиться и опять бессильно падали навзничь. Тося поправила некоторым одеяла и подушки. Кое-кто улыбнулся благодарно. Кто-то злобно выдернул одеяло и сказал: «Не надо».

Ослабов остановился посреди палатки, все разглядывая и запоминая с какой-то недоумевающей покорностью.

— Термометров сколько у вас? — спросил он Тосю.

— Было три, — быстро ответила Тося, — но один взял вчера Цивес, говорил, что ему нужно будет на позициях.

— Он на позиции едет?

— Да. Ведь наступление.

Ослабову захотелось тоже ехать туда вдаль, — может быть, там лучше осуществятся его мечты о работе, чем здесь. Он задумался. Тося прервала его:

— Вот самый тяжелый больной.

Ослабов подошел.

На койке лежал совсем еще мальчик с детским затылком, уткнувшись в подушку, которая расплющивала ему мягкий деревенский нос.

— Мама! — стонал он. — Мама!

Лицо его горело черным огнем, губы растрескались. Вдруг он откинулся и открыл глаза, широко смотря вдаль.

Тося быстро обежала койку и стала в головах, легко положив ему руки на плечи.

— Бьется очень, — сказала она тихо и спросила больного: — Володя, хочешь пить?

Он исступленно посмотрел на нее, лицо его исказилось, он заколотился на койке, путаясь ногами в одеяле и крича все громче похожее на рев все то же слово:

— Мама! Мама!

И вдруг, точно пробужденный его криком, с койки напротив поднялся огромный, с тяжелой челюстью солдат и закричал, поднимая руку на кого-то в пространство:

— Я ж тебя не убиваю! Ну! Сдавайся, пес! А, ты еще целишь? Ты в меня еще целишь? А ты знаешь, кто я такой? У меня в Завеличье свой дом стоит. Двухэтажный! А ты в меня целишь? Вот тебе, пес!

И он тяжело рухнул на койку, глаза его остановились, рот остался открытым. Тося бросила Володю, звавшего мать, и перебежала к нему. У нее не хватало сил поднять тяжелое тело, руки ее скользнули по потной волосатой спине, с которой задралась рубаха.

Ослабов бросился ей помогать. Он поднял солдата под мышки. Огромный, горячий, мокрый больной, бывший в его руках полминуты, пока он поднимал его и укладывал на спину, показался ему диким, страшным зверем. И оттого, что он был в его руках беспомощный и бредящий, Ослабов почувствовал к нему любовь, заботливо укрыл его и стоял бы над ним долго, если бы новые крики не привлекли его внимание с другой койки, почти в самом конце палатки.

— Так что в отпуск прошусь, ваше благородие, — звонко и четко неслось оттуда, — женатые мы, а шанцевый струмент весь в порядке, и вы занапрасно лаяться изволите, ваше благородие, потому как жена меня учила: норови в отпуск улепетнуть, Ванюшка, а дороги мне до моего дома один месяц и семь дней с половиной, утром выеду, — вечером буду.

Он кричал очень четко и почти весело. Подойдя к нему, Ослабов увидел мечтательные, немного закрывшиеся глаза и крупные, белые, обнаженные улыбкой зубы. Рука вся тянулась вверх, к козырьку, но всякий раз, не дотянувшись, падала обратно на одеяло. На койке он лежал совершенно прямо, как будто в строю стоял.

Рядом с ним, свиснув головой и засунув угол подушки в рот, диким шепотом вопил немолодой, изрытый оспой, солдат.

— Ему Егория, а мне в морду? Ему награда, а мне зуб вон? Так нешто это разве по-божьему?

Ослабов посмотрел на него.

Мертвая злоба была на его лице, и оттого, что он шептал, а не кричал, было жутко.

Ослабов обвел глазами палату и, прислушавшись к общему гулу, перестал различать отдельные голоса. Злобный шепот старика как будто дал ему ключ ко всему хору больных. Отчаяние в его криках было, тоска и жуткая нечеловеческая сила, похожая на ту, которая ревела и рвалась в озере. И когда вглядывался он в эти шевелящиеся от судорожных движений рыже-серые одеяла, ему казалось, что то же безумие скрыто здесь, что и под шелком озера. И когда ветер отпахивал брезент с двери и гул озера врывался в палатку и смешивался с криками больных, Ослабов еще сильнее, чем над озером, чувствовал, что он иссякает, убывает куда-то безвозвратно, теряет себя. Странный столбняк овладевал им. Не удивился бы он, если бы вдруг сорвались одеяла и безобразные, запятнанные ужасной болезнью тела, корчась от боли и злобы, дыша хулою и зловоньем, набросились бы на него, повалили, смяли, растоптали. И он бы с места не сдвинулся.

— Мама, мама, мама!

— Я ж тебя не убиваю!

— Шанцевый струмент в порядке!

— Ему Егория, а мне в морду!

— Сестрица, дайте напиться!

— Я тебе говорю: не пей! Она тебя отравит.

И еще выкрики, жалобы, стон, вопли, шепот, всхлипыванья, ругательства — чудовищный комок судорожно склубившихся человеческих голосов.

— Пойдемте отсюда, доктор. Здесь нехорошо, — услышал Ослабов единственный ясный в этом хаосе звук.

Перед ним стояла Тося, несколько испуганно на него глядя.

— Да, здесь душно, — с трудом выговорил Ослабов, — пойдемте.

И через несколько шагов — необъятное синее небо, куполом накрывшее равнину и переливающееся, уста в уста, лазурь в лазурь, на половине всего видимого круга, — в бушующее синее озеро. Ветер треплет углы и хвосты юрт, чайки падают и взлетают.

— Пойдемте на берег, на самый берег! — звала Тося, — скоро обед, видите, уже самовары поставлены.

И действительно, у крайней палатки на самом берегу, как два вулкана изрыгали из косых черных труб клубы дыма два огромных самовара. Их благополучный вид раздражал Ослабова. Он быстро пошел к берегу.

— Знаете, — поспевая за ним говорила Тося. — Мы все хотим найти перышко фламинго.

— Почему?

— Фламинго знаете? Розовая птица.

— Знаю.

— Фламинго живут там, на острове, и очень редко прилетают сюда прогуляться по нашему берегу и роняют перья. Кто найдет розовое перышко, тот счастливый. Я одно видела, очень красивое, алое, как коралл. Я очень хочу найти.

— Перышко фламинго? — горько улыбаясь, сказал Ослабов, а в голове у него стоял гул криков сыпнотифозных.

На берегу появлялись все новые и новые фигуры. Два поваренка притащили огромный дымящийся котел, третий — два длинных белых полупудовых хлеба под мышками. Все стремилось к палатке, где была столовая. И вот, гарцуя и позируя и махая нагайкой, промчался на белом коне Батуров. Его громкий смех покрыл все голоса. Он ловко спрыгнул с коня и бросил поводья Юзьке, ловко их подхватившему.

— Обедать, господа, обедать! — приглашал Батуров. — Жрать хочется!

VIII. Вшивого мору!

В извилистых переулках среди серо-розовых глинобитных стен поднималось такое же, как и все, сооружение, несколько выше других. Как и все, оно казалось выросшим из той же земли, на которой стояло. С закругленными углами, без острых линий, слепленное из комков глины, выжженное солнцем, обветренное ветром, оно снаружи было диким, темным и нелепым. Грубо сколоченная калитка болталась на тяжелых, ручной работы, петлях. Балки балкона торчали из стены. Но первобытным уютом веяло от этого строения, теплом древнего жилья.

— Вот и ханский дворец! — кривляясь, сказал Юзька, подводя Ослабова к этому зданию.

— Дворец? — переспросил Ослабов, вглядываясь.

— Да, лучший дом во всем селении. Здесь вам приготовлена комната, рядом с общежитием.

— А хан?

— Он тут же, в чуланчике, а вы будете в его зале. Только он, проклятый, все ковры убрал. Впрочем, кое-что и нам попало. А с коврами бы недурно. А внизу — гарем, — прибавил Юзька, корча поганую рожу, — советую понаблюдать. Ведь персиянки одеваются, как балерины. Только не понимаю, почему хан и старух держит.

Ослабов покраснел. Юзька самодовольно ухмыльнулся своей осведомленности.

— Пожалуйте, — сказал он.

Вошли в калитку и поднялись во второй этаж по высеченным ступеням. С балкона без перил открывался вид на крыши села, равнину и озеро, все низкое и плоское, приникающее к земле. На балкон выходили окна двух зал. В большом — стояли неряшливые койки. Войдя в меньший, Ослабов замер в неожиданном очаровании.

Это была продолговатая, совсем белая комната в два света. Окна с ореховыми рамами начинались прямо с пола, по два в двух противоположных стенах. Верхние, полукруглые части их были из цветных стеклышек. И столько детской, весенней радости было в игре этих радужных стекол, что Ослабов подумал вслух с удовольствием:

— Я буду здесь жить?

— Да! Ничего, привыкнете!

— Наоборот, мне очень нравится. Вот только стол и койку.

— Сейчас прикажу.

И Юзька убежал.

Без него в комнате стало еще лучше. Ярко-желтые циновки покрывали пол. Ниши в стенах придавали глубину комнате. Ослабов открыл окно. Стекла приветливо задребезжали. Внизу был сад, уже зацветающий первыми жемчугами миндалей и полный птичьего гомона.

«Какое здесь все голубое в Персии, — подумал Ослабов, — небо, воздух, дали», — и тотчас вздрогнул. По краю подоконника, прямо к его ногам, полз, немного важничая, кокетливый скорпион. Все вновь прибывающие боялись скорпионов и тарантулов. Персы их не замечают.

«Как же я буду тут спать? — подумал Ослабов. — Говорят, надо класть вокруг ножек койки веревку из козьей шерсти».

Но любопытство превозмогло страх. Ослабов нагнулся к скорпиону. Скорпион остановился, свернул спиралью хвост и бросился в сад.

«Нет, здесь можно жить, можно! — думал Ослабов. — Здесь таинственный, спящий мир. Я его не потревожу».

Внизу промелькнула женщина. Алый плащ, длинные, смуглые голые ноги, короткая рубашка и пугливый, дикий взгляд успел заметить Ослабов. Это алое пятно на фоне голубого сада было поразительно. Вслед за ним показалось еще несколько пятен: розовых, голубых, желтых. Ослабов когда-то читал европейские романы про восточные гаремы, эти, по изображению писателей, «сады наслаждений». Теперь этот «сад наслаждений» был перед ним. Он с любопытством вглядывался в него. Между тем женщины принялись за работу. Вытаскивали циновки и выбивали их длинными прутьями, поднимая столбы пыли, раскладывали прошлогодний кишмиш на холстах, отбирая плесень, тащили и чистили медные тазы. Из дома вышла старуха в такой же яркой чадре и сердитым голосом стала кричать на женщин. Они окружили ее, отвечая такими же криками. Птицы взгомонились на ветках и присоединили свои крики к женским.

Ослабов с разочарованием заметил, что большинство женщин были немолодые, изможденные, с обгорелой на солнце кожей и худыми руками и ногами. Они совсем не походили на райских гурий. Спор между женщинами усиливался. Старуха уже ударила нескольких из них по лицу кулаком и по животам ногой. Крик перешел в плач. С лающим возгласом старуха бросилась в дом и вернулась оттуда с тонкой плеткой. Женщины разбежались по саду, она с неожиданной быстротой побежала за ними и, настигая, хлестала плеткой куда попало. Женщины смирились, и через минуту Ослабов увидел, как они, сгибаясь под тяжестью больших, тяжелых медных котлов, одна за другой, чинно и покорно потянулись к калитке сада.

Он надел фуражку и вышел. На дворе стоял ханенок, чумазый, в расшитой золотом и шелком шапочке. Ослабов наклонился к нему. А ханенок не испугался и продолжал смотреть круглыми, блестящими, карими глазами. Ослабов вынул из кармана горсть сушеных персиков, начиненных орехами, которые купил на базаре, и протянул ханенку. Ханенок гордо, даже презрительно улыбнулся и сделал грязным пальчиком отрицательный жест. Ослабов пошел наугад по переулку. По одной стороне журчал веселый арык и густо поднимался ивняк. Через несколько поворотов переулок обрывался. Село кончилось, началось поле. Вдали стояли еще белые от снега горы. Повсюду, причудливо изгибаясь и расползаясь стволами, как змеи, клубились старые миндали. В голубых архалуках, с кирками на плечах, стройно шли персы, и кто-то из них гортанно пел. Невероятная худоба их, проваленные глаза и запекшиеся губы поразили Ослабова. У одного из них в руках был высокий букет из мелких роз, навязанных на палку, и опять это розовое пятно на голубом пейзаже ослепило Ослабова. Надышавшись воздухом, он вернулся к себе. Комната была уже готова.

Ослабов разложил вещи. Ему принесли чай и хлеб. Непонятное чувство он испытывал: как будто вернулся домой из далекого, трудного путешествия. А дома своего не знал. А дом приветлив, светел и спокоен. В нем бы и остаться. Ослабов лег на койку. Звякание птиц в саду и дребезжание цветных стекол слились в баюкающий, переливающийся, как перламутр, мотив. Тихо стала плести память паутину из ушедших дней. И все, что было, заулыбалось. Издали. Раннее детство в яблоневом саду, незаметные годы гимназии, долгие, с попойками, тюрьмой, студенческие годы, потом начало практики, работа на окраине и вдруг — война и приезд сюда, в Персию, в эту комнату. Неужели все это и есть жизнь? Ведь прошла уже половина, и лучшая. А что было? Из этой комнаты казалось, что ничего не было. И вдруг восторг жизни охватил Ослабова. Кровь прилила к сердцу сильнее и быстро отхлынула. «Неврастения! — попробовал он подумать. — Обычное повышение энергии, за которым последует упадок. Но нет, не то: подлинный прилив сил. Просто лежать невозможно».

Он встал и прошелся по комнате, — и в комнате оставаться нельзя: тянет идти куда-то, что-то узнать, кого-то встретить. Весенняя, как в молодости, бодрость. Завтра начинается регулярная работа. Сегодня он еще свободен.

На углу два худых, высоких перса чинили стену. Один стоял наверху, другой — внизу. Нижний мерно отхватывал комок глиняной грязи от большой кучи, намешанной перед ним, и легко, как мяч, бросал его вверх. Верхний безошибочно ловко ловил комок и, грациозно отгибая локоть, бросал его на стенку, подравнивая бока киркой. Стена на глазах росла. Тонкие, ритмичные фигуры персов четко выделялись на фоне стены и неба. Складчатые юбки архалуков разметывались, как в танце. «Как хорошо они работают», — подумал Ослабов.

Он пристальнее вгляделся в персов и заметил, что на лбу у одного была большая, круглая язва, а у другого гноился нос. Персы прервали работу, подозвав к себе уличного разносчика чая. Выпили по стаканчику. Пока они доставали шаи, разносчик чая вытер стаканчики о фартук и засунул опять за пояс, чтобы идти дальше и поить других. Ослабов угрюмо смотрел на эту сцену.

Он пошел дальше по арыку между стен, за которыми уже стояли в первом цвету стройные персиковые деревья, и старался выйти к озеру, но вдруг попал на какую-то голую десятину, замусоренную и разоренную. Вокруг нее стояли драные солдатские юрты. Под ногами были остатки виноградного сада. Серые, запыленные солдаты кучками бродили взад и вперед, знакомились со вновь прибывшими, кто-то играл на гармонике, другой отплясывал перед ним трепака. Ослабов посмотрел на пляшущего и узнал в нем того самого курносого с розовыми деснами, которого видел на станции.

— Что, барин, полюбоваться на солдатское житье пришли? — спросил пляшущий, не переставая плясать. — Пляшем, пляшем! Праздник у нас сегодня: хлеб с червями на новоселье дали. Вот мы и пляшем! — Он истово отплюнулся и захохотал. В кругу его смех подхватили.

— Колесом в животе червивый хлеб пойдет! — продолжал он.

— Зачем колесом? Он и плашмя ляжет! — сказал кто-то. — С червем мягче.

— Будет тебе, подметки отколотишь! — остановил танцора бородач в белой рубахе, обрисовывавшей круглый живот.

— А туда им и дорога, казенные! — отбрехнулся курносый. Пот лил с его покрасневшего лица, а он не переставал плясать. Гармоника трепыхала все визгливее и чаще, и он все дробнее разделывал ногами. Наконец вдруг разом оборвали оба — и плясун, и гармонист.

— Лечить нас приехали? — насмешливо спросил Ослабова курносый. — Можно нам и полечиться. А вот штанов летних нам не привезли? А то глядите — в чем ходим! — И он вытащил кусок ваты из стеганых истертых своих зимних рейтуз.

— Будет тебе дурака валять! — опять остановил его бородач. — Это Ванька, — сказал он Ослабову, как бы извиняясь, — он у нас озорной, никому проходу не дает. Намедни вечером генерала, как он из санитарного вагона в свой переходил, до смерти напугал — собакой лаять стал из-под вагона.

— А какой у вас генерал? Ничего? — чувствуя, что глупо ставит вопрос, спросил Ослабов.

— Буроклык-то?

— Пироги любит! — мечтательно сказал Ванька. — Эх, теперь бы в деревню, весна, все тебе размокло, жена на крыльце.

— А ты женат? — посмотрев на Ваньку, сказал Ослабов.

— А что ж я, собака? — обиделся Ванька. — Эх, барин, это мы тут озверели, а дома — люди как люди. И бог на стене, и усы в вине. — Он свистнул и стал разглядывать Ослабова с головы до ног. Ослабову стало стыдно за свой костюм, еще совсем новенький. Ванька многозначительно перевел глаза на свои, кудрявые от ваты, штаны. Потом попробовал полу френча у Ослабова.

— Хороший товар! — сказал Ванька. — А что, вшивого мору у вас с собой не захвачено? Мне бы немного!

— И то правда! — улыбнулся бородач. — Заели нас вши проклятые. У нас у одного была мазь, фельдшер ему сварил, хорошая, крепкая, где мазнешь, там кожа слезет, да мало! Просили еще — фельдшер сказал, что нельзя, больных нечем мазать будет.

— У меня нет, — сказал, смущаясь, Ослабов, — но я выпишу.

— Ох, не надо! — спохватился бородач.

— Отчего?

— Выпишете, а потом вычет будут делать из приварочных да табачных.

— Никакого вычета не будет, — строго сказал Ослабов. — Я все сделаю, что могу для вас.

— А может, можно тут раздобыть мазь? — робко попросил бородач. — У нас тут в Красном Кресте на миллион рублей лекарства всякого лежит. Неужто там вшивого мору нету?

— Я спрошу! — обещал Ослабов, стараясь протолкаться. Но солдаты плотно окружили его. Их красные, с выгоревшими волосами головы казались совсем чужими в этом синем воздухе. Растоптанный виноградный сад стонал под их ногами.

По сторонам солдаты сидели на грязной земле, на мусоре, голые по пояс, с коробившимися от пота рубашками на коленях, с которых они стряхивали и на которых брали под ноготь насекомых. Увидев, что свои с кем-то разговаривают, они повскакивали и, на ходу накидывая на себя рубахи, подбегали к разговаривающим.

— Кто это?

— Откедова приехамши?

— Доктор чей-то, говорят.

— Вшивого мору обещает.

— Обещанка — одна вощанка: меду в ней нет.

— Что это с лику он такой постный?

— Ни дать ни взять — угодник!

— А ты, тыква-голова, лику верь! Наш-то Буроклык с лику чем не чудотворец?

— Он и творит чудеса.

— Прямо! Миколай!

— А по делам — пустолай!

— Тише, вы, разбрехались!

— А ты уши себе шомполом, что ли, вычистил? Слухать хоцца?

— Со слуха хрен для брюха.

Архангельское окание, псковская цокалка, орловский чистоговор, костромская распевка — все говоры смешались в этом гуле. Задние все плотнее напирали на передних, а передние — на Ослабова. Нестриженые, круглые, льняные, черные и рыжие головы, красные, загорелые, щетинные, любопытствующие, с неотступным вопросом, злые, тоскливые глаза, хмурые брови, белые зубы — все это двигалось, вертелось и прыгало перед Ослабовым, напирало на него, чего-то от него требовало и хотело. И все пустей, ничтожней и беспомощней чувствовал себя Ослабов перед этим лесом лиц.

— А что там у нас, в Расее? — хрипло выкрикнул кто-то и спрятался за спину других.

— Что Расея! Черт ее бурьяном сеет.

— Правда, что наши бабы от пленных австрияков плод принимают?

— Вот ужо вернемся — выворотим брюхастых наизнанку!

— А когда ж нам возворот будет?

— А правда, что после войны землю прирезывать будут?

Ослабов обессилел под всеми этими вопросами. Что с Россией? Когда конец войне? Что потом будет? Это были те же самые вопросы, что и его мучили. Ответа у него никакого не было. Но необходимость ответа, немедленного и точного, от которой он, когда сам про себя думал, отмахивался, теперь стояла перед ним грозно и неотвратимо. А ответить он ничего не мог.

— Когда ж по домам, а? — допытывался тот же вихрастый, молодой солдат.

— Какой там, к ляду, по домам! — вынырнул откуда-то Бастрюченко.

Урвав минуту, он прибежал к своим потолкаться и поделиться новостями:

— Наступление!

— Чего брешешь?

— Вот те хрест! Своими ушами слышал, как Буроклык Буроклыкше сказывал.

— Оно и лучше. Вша на ходу меньше ест, — меланхолично сказал кто-то.

— Да и загадили мы тут, прости господи! Самим себе тошно. Виноградник ведь тут был, когда пришли.

— На это мы мастера! Хошь что загадим.

— Наступление! Наступление! — побежало по толпе, и гул пошел шире, тревожней, настороженней.

— Под хвостом у них чешется! Не сидится на месте.

— Тут бы домой впору, а они еще куда тянут!

— И тут хлеб с червями, а дальше с чем будет?

— Прямо с шоколадом!

— На кого ж наступать будем? — звонко, в упор Ослабову задал вопрос Ванька. — Мы тут и турка живого не видели. Как у себя дома живем.

— Вперед пойдем, — мрачно сказал Ослабов.

— Куда ж вперед-то? Скрозь море? — не отставал Ванька.

— К югу, — махнул рукой на озеро Ослабов и, совсем теряясь, добавил почему-то:

— Там еще жарче будет.

Эта фраза взорвала солдат. Жара и тут уже давала себя знать.

— Жарче? Вот оно что! Мало мы тут напотелись?

— Живьем, значит, спечь нас хотят?

— Буроклык в кинтелях ходит, Буроклыкша — в кружеве, а мы — в вате.

— Совсем сомлеем.

— Потом изойдем.

— Что мы, мерблюды какие, чтоб гонять нас.

— Ты нам толком скажи, как есть ты человек приезжий, долго нас тут тиранить будут? — степенно, но с напором подступил к Ослабову бородатый солдат. — Будь отцом родным, скажи!

И впился в него ясными, требующими ответа глазами.

— Вы у начальства своего спрашивайте. Я не знаю, — отбивался из последних сил Ослабов.

— Начальство нешто будет с нами разговаривать!

— Бастрюченко у генеральской коровы спрашивал.

— Знает, да сказать не может, мычит только.

Смех пробежал там, где расслышали.

— Сила-то у человека одна, — продолжал урезонивать Ослабова бородатый. — Нет больше силы нашей мыкаться тут.

— Что ты в него, как скарпивон, впился? — пожалел кто-то.

— Может, он и вправду не знает, — добавил еще кто-то.

— Вот что, ребята! — осмелел Ослабов. — Я доктор, я приехал лечить вас. Приходите, кому надо, в лазарет. Я прием завтра же открою. А сейчас пустите меня.

— Да мы нешто держим?

— Иди, пока ноги есть!

— Мы вот насчет вшивого мору только.

Солдаты нехотя разомкнулись.

Наклонив голову, стараясь не глядеть в обступившие его лица, Ослабов, усталый, стыдящийся и чем-то взволнованный, пробирался сквозь толпу, направляясь к берегу.

— Так и есть, в лазарет пошел, к сестрицам в гости! — сказал ему Ванька вслед.

Эту фразу донесло до Ослабова. Противно ему стало и больно.

А не удовлетворенные им солдаты продолжали обмениваться впечатлениями.

— Во всей, как есть, форме человек, а кости в нем нет.

— Баба.

— Скушно ему: жена, должно, дома осталась.

— Постный доктор, как есть.

— Ничего, оботрется.

— Тут его оскоромят.

Толпа таяла, расползалась и редела. На одном конце опять загорланила гармоника. На другом собрались кучкой вокруг вновь прибывших солдат, потолкались, потом уселись на землю. Посредине оказался маленький тщедушный солдат, замухрышка, в лохматой овечьей папахе набекрень и с Георгием на груди. Он давно ждал возможности поговорить и порассказывать.

— Скажу я вам, братцы мои, — захлебываясь от удовольствия, что Ослабов ушел, и он дорвался до рассказа, начал он. — Живете вы тут, как у матери при грудях, безо всякой заботы. Ни тебе врага, ни тебе бою. А у нас, под Резарумом, вы не то б запели. Поглядел я тут ваших пленных, нешто это пленные? Это овцы у вас, а не пленные. Сидят себе тихо-мирно, проволокой их окружили, а им так и надо, чтой-то все чинятся, моются? Я на них и собакой налаял, и рожки им, вроде черта, состроил, и язык чуть себе не оборвал, вытягивая, а они хоть бы што, — смеются, и все.

— Немцы это, — оправдался кто-то.

— И не наши браты.

— Пригнали их сюда и посадили, потому место тут спокойное.

— Вот то-то я и говорю. Враг-то у вас только и есть, что вша христианская. И выходит, что у вас хвронт не хвронт.

— Вот теперь пойдем в наступление — себя обнаружим, — развоевался кто-то.

— Не про то разговор, — прервал рассказчик. — Что будет, то будет, а чего не было, того не было. А у нас было!

— Что ж у вас было-то? — насмешливо спросил кто-то.

— А то и было, чего у вас не было. Расскажу я вам спервоначалу, как мы пленного турка водой поили. Надо вам сказать, братишки, что пленный турок вроде быка бешеного. Винтовку отнимешь — за нож хватается; нож выхватишь — зубами лезет. Пока его прикладом не приласкаешь — ничего с ним не сделать.

— Ишь ты, нечисть, — шепотом вырвалось у кого-то.

— И надо вам сказать, братцы, что морозы у нас лютые, никакого человеческого терпения не хватает. Железо, к примеру сказать, тронь рукой, рука прилипла. Отдерешь, а кожа там. И поймали это мы турка, отбился что ль от своих или вперед зарвался. Турок как турок, рослый, глаза как мыши бегают. Ну, мы его оправили как полагается и повели. А вести далече, мы в разведке были. Ну, пока шли — снег глотали, пить-то ведь оно хочется. Ну, и турок глотал, нам что! Снегу — горы. Только пришли мы это с ним в помещение, привязали его, чтоб не убег. Туда-сюда, день идет, замотались, забыли, что турок не пимши, не емши привязан. К нему. Видим — пить хочет. Ага! Пить хочешь? Ладно! Вывели его на мороз. Лизни, говорим, шомпол, — а он тут, на морозе, шомпол лежал. Тогда напоим. Он глазами вертит, ничего не понимает. Мы ему, значит, языком показываем. Он, значит, понял, а не хочет.

— Не хочет! — бойко засмеялся кто-то из слушающих, и смех подхватили.

— Мы ему еще показываем, а вода тут, в кружке. Он головой мотает, потому ему языка своего жалко.

— Ну, и смех! — крикнул кто-то, и хохот еще усилился.

— Ну, мы оставили его, пусть посидит, еще похочет. Туда-сюда — подходим. Ну, как, говорим, хочешь пить? И опять на шомпол языком показываем. Уж, видно, ему больно приспичило. Только тут он головой мотнул, соглашаюсь, мол, на объявленное условие. Пошла у нас перемашка, кому шомпол ему в рот совать. Чуть не до драки. Отспорились, тычем ему в рот железо, да по затылку понаддаем, не зевай, мол. Он высунул язык, лизнул, да мало.

— Схитрить хотел!

— Он, турок, нашего брата всегда проведет.

— Мы еще требуем, он лизнул покрепче, язык-то и прилип, кровь показалась. Ну, мы еще и еще, ажно красный рот стал, и на бороду потекло.

— Ну и что ж? — не выдержал кто-то.

— Ну и что? Напоили, конечно.

— Зачем обманывать? Раз уговор был, — исполнить надо.

— И смеху ж у нас было!

— А еще была у нас потеха, как мы в плен целую роту турок забрали.

— Ну, ну!

К рассказчику плотнее придвинулись. Он отсморкался, плюнул цигаркой и снова начал.

— Там же дело было, под Резарумом. Снега, холодище! Как бабы, во что попало, все мы укутаны. Лезем по снегу, глаза слепнут, вдруг видим — турки. Рота не рота, а полурота будет. И прямо в нас целят. Мы за снег и палить вовсю. Они хоть бы шелохнулись.

— Не боятся!

— Ну вот как заговоренные, которых пуля не берет. А стрелять не стреляют, только смотрят.

— Ишь ты!

— Мы еще палить. Видим, что попадаем, а они не падают.

— Вот оно, крепкое-то слово!

— Ну, тут нас страх забрал. А тут — целят и не целят. Не знаем, что делать. Как очумели. Начали обходить их сторонкой. Окружили, подбираемся, а они хоть бы что, стоят, как истуканы.

— Ишь ты, нечистая сила!

— Только осмелел кто-то из нас, тронул одного прикладом по башке. А приклад-то отскакивает.

— Отскакивает?

— Он посильней, а турок ни с места, как каменный. Вдруг сбоку откуда-то как захохочут! И ну кричать: «Мерзлые! Мерзлые!» Турки-то мерзлые! Мы обступили, смотрим — и вправду мерзлые. Как стояли, как целились, так и примерзли. Одежонка-то плохая на них. Ну, и была у нас потеха!

— И чего-то только не бывает на этой войне!

— Вот теперь опять попрем и не то увидим.

— Вшивого мору надо раздобыть…

IX. «Красивый чай»

— Когда же он угощает? Когда ж «красивый чай»? — грязным своим басом говорил Юзька. «Красивым чаем» назывались вечеринки с выпивкой.

Он сидел на пне только что срубленного миндаля, старого и кряжистого, у ворот конторы. Дерево уже зацвело и, упав, казалось целым садом. Нежное белое тело распила странно контрастировало с грубой, похожей на окаменелость, кожей ствола. Два пильщика-перса с молчаливой жалостью смотрели на спиленное дерево. Спилить его велел Батуров, потому что ветки стегали ему лицо, когда он на своем высоком коне выезжал из ворот. На одной из ветвей весь осыпаемый цветами качался Цивес. Он обрывал и жевал лепестки.

— Кто? Ослабов? — спросил он и рассмеялся. — Ишь какие у тебя буржуазные наклонности! Угощаться на чужой счет любишь?

— Каждый новый наш товарищ должен угостить всю компанию, — возразил Юзька. — А это что за фасон? Целая неделя как он приехал, а за вином еще не ездили. Торчит над своими сыпняками да с сестрой Зоей гуляет.

— Она уже, кажется, двум нашим донжуанам нос наклеила? Молодец девушка!

— Кому?

— Контролеру Шпакевичу и Бобе.

— Ну, как бы за Бобу ей Мышонок глаза не выцарапал.

Боба заведовал хозяйственной частью. Это был огромный, с толстой шеей и налитыми кровью щеками жизнерадостный человек. Его роман с маленьким Мышонком служил предметом острот всего лазарета. Шпакевич был щеголеватый поляк, душившийся по вечерам духами и надевавший крахмальные воротнички. Он дружил с Бобой, и в сумерки часто они садились на коней, в бурках и папахах, воинственные и романтичные, выезжали на свидания. Посмеиваясь над ними, Цивес выражал мнение так называемого «среднего персонала». Юзька, любивший угождать начальству, даже за глаза соблюдал его интересы.

— Из-за Бобы и поспорить стоит, — продолжал он. — Вчера Боба рассердился за дурной обед и металлическую тарелку, как салфетку, сложил.

— Напрасная порча народного имущества, — отозвался Цивес. — Лучше б на пункты послал. Там не только нечего есть, но и не с чего.

— Надо снести Арчилу Андреевичу миндальную ветку, — сказал Юзька, чтоб замять разговор, и, отломив высокую, с бледно-розовыми распустившимися цветами ветвь, бросился в ворота, но столкнулся в них с Ослабовым, который взволнованно смотрел на упавшее дерево.

— Оказывается, сам Арчил Андреевич приказал спилить дерево, — беспомощно сказал он. — Какая жалость! — Он видел, как начали пилить дерево, и побежал к Батурову, чтобы спасти миндаль.

Прямо перед его лицом, сквозь нежные миндальные цветочки, осклабился Юзька:

— Когда ж выпивка, Иван Петрович? — сказал Юзька.

— Ах, и правда! — спохватился Ослабов. — Вы не знаете, где вино можно достать?

— В Тавризе. Хотите, я съезжу?

— Хорошо. Буду благодарен. Вы зайдите вечерком, поговорим.

Вечерком поговорили. Юзьке тотчас написали бумагу в канцелярии, что он командируется по делам службы в Тавриз, вследствие чего прилежащие власти благоволят оказывать ему законное, в чем последует, содействие, и через четыре дня он вернулся обратно с бочонком вина и грудой ящиков со сластями. Это было в субботу, на воскресенье же Ослабов назначил у себя пирушку. Прибытие вина и сластей так всех вдохновило, что откладывать было нельзя.

С вечера он пригласил всех, боясь пропустить кого-либо. С утра принялся за приготовления.

В длину всей своей комнаты поставил столы, вокруг — скамейки. Из столовой натащил кружек и тарелок. Заказал плов, накупил на базаре всего, что можно. В углу водрузил бочонок. Раскрыл ящички со сластями. Сделанные из тонких фанерок, едва скрепленных маленькими булавками, ящички лопались в руках Ослабова, как спелые почки; из них сыпался белый сахарный песок и ударял пряный аромат, из каждого свой. С любопытством Ослабов пробовал сладости и расставлял по столу ветки миндаля.

Гости стали собираться еще засветло. Каждый надел лучшее, что у него было, платье, побрился (обыкновенно ходили в щетине), вооружился (все служащие вооружались без всякой к этому надобности маузерами, наганами и шашками, а иные, сверх того, и кинжалами) и принял благообразное выражение лица (от вечной брани и недовольства большинство лиц имело разбойничий вид).

Ослабов встречал всех на балконе и просил в комнату. Собрались все: Цивес, Юзька, черный и сухой начальник транспорта, Шпакевич, Боба, новый помощник контролера Тинкин, главный врач и женщина-врач, кокетливая дама в шелковом платье, зубной врач — краснощекая, кудрявая, веселая девушка, энтузиаст коронок и пломб, Мышонок, Тося, Муся, Наташа, мрачные, молчаливые люди из канцелярии, пышный как сдобная булка главный бухгалтер и несколько других сестер и служащих, которых Ослабов не знал. Гарцуя, как на коне, вошел Батуров. И вылез из маленькой дверки, с напуганным и тупым лицом хан, которого тоже пригласил Ослабов. Торопливо все расселись, Батуров — тулумбашем[21].

— Ну! — сказал он, оглядывая стол, гостей и хозяина орлиным оком и разливая кишмишовку. — Будем здоровы! — и опрокинул цветной стаканчик.

Последовал ряд коротких, быстрых тостов, которые так и назывались — «кишмиш», потому что запивались кишмишовой водкой в начале стола, когда языки еще не развязались.

Сладковатый, едкий запах персидской деревенской водки заглушил благоухание миндалей. Гости подзакусили и подвыпили; понадвинулся вечерок, засумерничало в комнате. Юзька отважно направился к бочке. Внесли огромную белую, с кишмишовой короной, дымящуюся, как вулкан, гору плова на круглом медном подносе-блюде. Из глиняных молчаливых кувшинов полилась темно-кровяная влага по стаканам, кружкам и стаканчикам — у кого что было. Батуров отер усы (салфетка лежала только у избранных), встал, поднял руку.

— Ш-ш-ш! — зашипел Юзька.

— Господа! — сказал Батуров, — или нет! Дорогие друзья, скажу я. Мы все здесь в ужасной фронтовой обстановке, несем великую службу любви и милосердия.

Ослабов вздрогнул: это он про что говорит?

— Каждый из нас, — продолжал Батуров, — не щадя сил и живота…

— Да! Кормят плохо! — вставил Юзька.

— Не мешай, дурак! — подал ему реплику Батуров. Он настроился на торжественный тон. — Каждый из нас, говорю я, стремится послужить родине в эти великие годины. Господа! Мы все, может быть, маленькие и даже ничтожные, — но мы участвуем в великой войне. Каждый из нас кладет свою каплю…

— Дегтю, — подсказал Юзька.

— Дай ему по затылку, Боба, — приказал Батуров. Боба исполнил. — Каплю меда в общие соты. Сегодня мы празднуем прибытие к нам нового товарища. Как его зовут? — наклонился он к Шпакевичу.

— А черт его знает! — коротко ответил тот. — Покажите пальцем, про кого речь идет, и достаточно.

— Вот он здесь, перед нами, дорогой наш доктор Ослабов. Мы еще не знаем его, но я уверен, мы его полюбим. Господа! Нам нужны свежие силы. Фронт развивается. Началось наступление. За здоровье доктора Ослабова. Ура!

Все потянулись чокаться. Ослабов слышал не только, так сказать, официальную часть речи Батурова, и горькое чувство его обуяло.

— Спасибо! — с усилием сказал он.

— Главное, вот здесь не отставайте, — показал ему Боба на бутылку и подлил вина. Все выпили и зажевали, сгребая плов гибким лавашем с тарелок. Несколько минут раздавались только звуки еды. Юзька сорвался с места к бочке и наполнил кувшины.

— Ах, я уже пьяна! — сказала одна из сестер, подставляя стаканчик.

Встал Боба.

— Господа! — начал он. — Надо сказать правду, мы все живем тут по-собачьи. Для мужчины это ничего. Он от природы, простите меня, пес.

— Правильно! — осмелел кто-то из канцелярских.

— Но! — продолжал Боба, поднимая жирный палец, — здесь не одни мы. С нами здесь другая половина человеческого рода, не наша, собачья, — я не знаю, какая. С нами, господа, женщина. Она все делит с нами: и грязь, и цинизм, и опасность. Она всюду идет с нами. Без нее мы погибли бы тут. За женщину-героиню я поднимаю свой бокал. — Он посмотрел на Мышонка: — за светлых фей, которые смягчают окружающий нас мрак! Ура!

Тут уж закричали как следует. Поднялась Наташа.

— Я не оратор, — сказала она, показывая серые зубы и рассыпая надтреснутые колокольчики, — но я благодарю, и не от себя, а за всех нас. Спасибо, господа!

Она, изломив руку и другой рукой кокетливо оправляя передник, стала чокаться.

Ослабов чокнулся с Мышонком.

— За Зою! — сказал Мышонок.

— Почему она не пришла? — спросил Ослабов.

— Она вина не пьет, — ответил Мышонок и, посмотрев на Ослабова своими круглыми добрыми и веселыми глазами, прибавил: — Нельзя так сразу влюбляться.

— Я не влюблен. Фронт не для любви, — строго сказал Ослабов.

— Ах, какой вы глупый. Ваше здоровье! Или нет, хотите за Зою?

— Не надо! — испугался Ослабов.

Зоя чем-то отличалась от всей этой компании.

— Молча, вдвоем… — зашептал Мышонок пухлыми, темно-красными от вина губами.

— Хорошо, — сказал Ослабов. Они звонко чокнулись.

— Что она сейчас делает?

— Наверное, возится с айсорами. Знаете, они пришли к могильникам, на берегу, и живут почти голые, грязные. Интересно: внизу, в могилах их царство, а наверху они, нищие, голодные.

— Я видел. Вчера к окнам конторы подошла девочка-айсорка — они удивительно красивы — и стала плакать. А кто-то взял и выплеснул ей прямо в лицо целую чернильницу красных чернил.

— Какой мерзавец! — возмущенно сказал Мышонок.

— Тише, он здесь.

— Кто?

— Не все ли равно?

— Довольно секретничать! — закричал неожиданно Боба. — Наш главный врач просит слова.

— Ничего подобного, — сказал волосатый доктор. У него была мягкая бабья фигура, волосатый затылок, отвисающая губа, и все это вместе взятое делало его симпатичным. К тому же он немного заикался. И была у него слабость: он мнил себя оратором.

— Я совсем не хотел говорить, — начал он, — и если я хотел что сказать, так свое особое мнение.

— Просим, просим! — раздались голоса.

Доктор отпил из своего стакана.

— Это, позвольте, что же такое? — запротестовал Боба. — Сначала речь, потом вино, а не наоборот? Прошу всех допить и налить снова полно. Юзька, скорей!

— Мое особое мнение вот какое, — снова начал главный врач. — Вот я живу тут, лечу больных, делаю операции, пью с вами, смотрю на солдат, захожу к военнопленным, и все меня грызет одна мысль: на кой черт все это? Чего мы все тут торчим? Зачем это нужно нам, солдатам, военнопленным, всем?

— Нас не подслушивают? — оглянулся Боба.

— Говорите, говорите! Все свои, — закричал Тинкин. — В вашей идее есть ядро.

— Есть ядро или нет, — подхватил главный врач, — я не знаю. Но ощущение есть. И в массах оно еще сильней, чем у нас. Всех домой тянет! Довольно! За ваше здоровье, господа! За всех нас! Простите, коли не так сказал. А только выход у нас один.

— Один! — звонко повторил Тинкин.

— Какой? — воскликнули несколько человек. На минуту все притихло.

— Революция! — срываясь в голосе, произнес Тинкин, взволнованно достал портсигар и закурил. — Я думаю, Арчил Андреевич со мной согласен.

Батуров захохотал.

— Конечно, конечно, революция! — воскликнул он.

Ослабов посмотрел на его лицо, и вдруг оно показалось ему фальшивым, как будто нагримированным: хохочущая пасть, дико оскаленные зубы, расширяющаяся книзу челюсть, надувшаяся полосатая красная шея, прыгающие уши, белки в покрасневших веках и прямо над бровями, как будто безо лба, спутанная копна черных волос: никак не вязались с этим лицом слова о революции.

А фоном этой голове был совсем посиневший вечерний сад.

— Ваше здоровье! — говорил приветливый, как всегда, Батуров, — Я вам третий раз говорю «ваше здоровье».

— Ваше здоровье! — бледный, охрипнувшим голосом ответил Ослабов. Голова у него кружилась, все качалось перед глазами.

— Революция? — пьяно поднялся Шпакевич. — А знаете ли вы, что такое революция? Это порыв, это восторг, это энтузиазм, это романтизм. Юзька! Ты знаешь, что такое романтизм?

— Никак нет, Бронислав Иванович, — отрапортовал, приставляя ладонь к потному лбу, Юзька.

— Я тоже не знаю. Но пью за него! За романтизм, за революцию, за все опьяняющее, бунтующее я пью, пью, господа. Эх, гитару бы мне! А меня не арестуют завтра? — закончил он, обращаясь к Бобе.

— Зачем завтра? — возразил Боба. — Я тебя сегодня же отправлю под арест, — ишь, надрызгался!

— Ерунда! — раздался немного гнусавый голос Цивеса. — Шпакевич изображает революцию как нашу оргию, как будто вот мы сейчас все, кто есть, пьяные, можем пойти и сделать революцию. Ничего подобного! Революция есть прежде всего механика, точный расчет общественных сил, которые, в свою очередь, являются производными экономических отношений! Это все азбука, господа, и прежде чем говорить о революции, надо эту азбуку выучить. Итак, я пью за младенцев и за азбуку.

Кое-кто засмеялся.

— Это кто младенец? — сердито поднялся Шпакевич, — я младенец? Я, старший контролер, получаю публичное оскорбление? Я должен реагировать. Подать мне сюда Цивеса!

Он, шатаясь, вылез из-за скамейки. Его усадили, он еще долго оскорблялся.

— Товарищ Цивес прав, — сказал, поправляя пенсне, Тинкин, — революцию необходимо мыслить как точно действующую машину. Но это еще не все. У каждой машины есть рычаги. На каждом рычаге должна лежать опытная и уверенная рука. Я хочу сказать, что революционным движением нужно управлять, его надо то усиливать, то ослаблять, его надо вызывать.

— Провоцировать, — подсказал Боба.

— Я этого слова не принимаю, — спокойно сказал Тинкин, — и считаю это выступление образцом провокации, которой я не поддаюсь.

— Съел? — спросил пьяный Шпакевич такого же Бобу. Они наклонились друг к другу и слиплись щеками.

— Мра-вал-жамиэр, — затянул кто-то.

Подхватили, спели.

Тинкин выждал, стоя с бокалом в руке.

— Виноват, я еще не кончил, — сказал он.

Батуров постучал ножом по тарелке.

— В словах Шпакевича была доля правды. И вот какая. Вызывая революцию, мы должны быть готовы к взрыву всех котлов. Это и есть романтика революции. Но, господа, романтики здесь не нужны. Нужны холодные, расчетливые умы. Они будут вождями. За хладнокровие и расчет, господа!

— Не хочу! — неожиданно для самого себя сказал Ослабов. Все обернулись. Он стоял у стены, высоко поднимая руку со стаканом, угловатый и протестующий. — Я не хочу такой механической революции, совершенно не хочу.

— А какой хотите? — спросил Тинкин таким тоном, как будто у него был выбор революций на всякий вкус.

— Я не знаю. Без взрыва котлов… Чтобы все сразу поняли. И сразу все переменилось, — тихо сказал Ослабов.

— Так не бывает, — серьезно ответил Тинкин. — Так никогда не было.

Вмешался Юзька.

— Я насчет нашего разговора вам вот что скажу. Конечно, ничего сразу не бывает. Это факт.

— Брось, Юзька! — дернул за руку Юзьку Боба.

— Зачем брось! — поднялся, опираясь на плечо Бобе, Шпакевич, — я такого же мнения. И мне все трын-трава. Городовой стоит — я слушаюсь. А прогони ты мне городового, так я так разгуляюсь, что все затрещит. Вот вы тут сидите и думаете, что вы левые. Наплевать мне на вас! Я еще левее. Я сам собой — и никого больше!

Он махал рукой в воздухе, усы его и пробор растрепались. Юзька и Боба пытались его усадить, и все трое рухнули, сцепившись, на скамейку. Ослабов, сидя на углу стола, между незнакомыми, автоматически наблюдал, как хан ест шашлык. Он брал пальцами кусок, надевал его с трудом глубоко на вилку и двумя руками нес вилку ко рту, запихивая ее, и, захватив кусок зубами, вырывал вилку. Ослабов любил в опьянении эту способность видеть все зыбким и прозрачным. Но сейчас, кроме приятного головокружения, он ощущал предчувствие какой-то окончательной потери равновесия, как бы приближение вихря. Эти пьяные люди дурманили его своим видом больше, чем вино. Движущиеся рты, глаза, носы, растопыренные пальцы, мелькавшие между головами, — весь этот анатомический, рассыпавшийся на куски материал был ему бесконечно отвратителен. Минутами ему казалось, что нос Юзьки сполз со своего места и поплыл на щеки Шпакевича и покрыл собою довольно приличный нос Шпакевича. Получилась новая смешная маска. Черные, короткие усы Бобы вдруг перепрыгнули на нежное лицо Мышонка, от чего оно стало совсем звериным. Так же путались прически, руки, плечи. Из шелковых рукавчиков докторши вместо ее маленьких ручек вдруг высовывались Юзькины красные лапы. Фигуры и лица распухали, набухали, расплывались по комнате. Две большие лампы, стоявшие в нишах, и свечи на столе горели все тусклее. Уже во многих местах окровянилась пролитым вином скатерть, а Юзька все наполнял и наполнял кувшины. Вдруг сильно постучали в окно с балкона. Ослабов открыл дверь. На пороге стоял, ухмыляясь, Ванька, красный, большеротый, с белыми деснами.

— Пьете? — сказал он.

— Пьем, — как паролем, ответил Ослабов. — Входи.

— Нет, уж вы мне поднесите здесь.

Ослабов шепнул Юзьке, и тотчас на балконе образовалась маленькая компания, решившая повторить водку. Вскоре началась там пляска под плесканье ладоней. Один за другим выходили плясуны на балкон плясать наурскую. Вытаптывали и вырабатывали друг перед другом мельчайшие па и уходили в круг. Новые заменяли их. А в комнате распелись: «Аллаверды», «Олег», «Стенька Разин» следовали друг за другом. Пир разгорелся. Синяя ночь давно уже повела звезды по небу. Час уходил за часом, и времени никто не чувствовал. Безобразная женщина, немолодая, в заношенном платье, истерически декламировала какие-то стихи.

— Кто она? — спросил Ослабов Юзьку.

— Сестра. Сошла с ума на фронте. Когда не пьяна, не буянит. Только все ходит из угла в угол.

Совсем пьяный Юзька все же соблюдал какую-то торжественность, расшаркивался перед всеми и ежеминутно извинялся.

— Спляшем и мы! — вдруг сказал Ванька.

И они пустились вдвоем.

Неизвестно, что это был за танец. То вприсядку, то впрямь, то врозь, то обнявшись, с вытаращенными друг на друга глазами они протопали земляной пол до балок и вдруг провалились по пояс в образовавшуюся под их ногами дыру. Общий хохот приветствовал этот финал.

— Ну, значит, конец, — сказал Батуров, размахивая руками. — Благодарить хозяина и по домам!

Притиснутый к стене, Ослабов жал всем руки и целовался со многими. Спотыкаясь и падая, гости спускались по крутой лестнице и пропадали за калиткой. Кто-то сел верхом на хана и погонял его, как ишака. Голоса их и песни тянулись за ними в ночной синеве.

Ослабов постоял на балконе. Над туманным озером показывалась бледно-желтая полоса рассвета.

Ослабов вернулся в комнату. Замусоренный, залитый вином стол, опрокинутые скамейки, грязные тарелки, лужа вина под бочкой… Он лег на койку, закрывшись с головой буркой, и все пропало. И снова явилось огромное, неодолимое и страшное. Прямо в голубые сады, на цветущие деревья, из какой-то дали лилась кровь, пятная буро-алыми пятнами нежно-голубую тишину. Ослабов кричит диким голосом от горя и отчаяния и открывает глаза. Белый день, отвратительный стол, лазурь в саду. Над ним стоит Зоя и проводит рукой по лицу:

— Вы совсем как ребенок кричите во сне. Как мне жалко вашу комнату! Что с ней сделали?

— Это вы пришли? Спасибо, — чувствуя спасение, говорит Ослабов. — Вы избавительница.

— Персов зарезали рядом с вами, — говорит Зоя, — троих. Украли деньги. Лазарет весь пьян. Я пришла сделать перевязку. Но какая там перевязка! Шашками рубили. Головы на коже держатся. Из-под порога кровь вытекла на улицу.

— А кто убил?

— Конечно, наши. К персам ходили солдаты продавать сахар и видели много денег. Вот и взяли. Так говорят. А вы знаете, удивительные персы. Так стоят тихо, разговаривают. Все село перебывало здесь. Теперь можно сказать: началось наступление. Ну, до свидания. Я пришлю вам Аршалуйс убрать. Теперь узнали нас? Вошли в работу?

Смеясь, она скрылась.

Попойки, ночной кошмар, убитые наяву персы — все спуталось в один комок неодолимой тоски.

X. Алый смерч

После попойки Ослабов несколько дней был в каком-то недоуменном оцепенении, стараясь найти хоть малейшую возможность не поверить картине, которая ему открылась. Но пьяные рожи все плыли и плыли перед ним, речи и тосты все стояли в ушах, картина его преследовала. Неужели он будет в ней тоже фигурой в ту минуту, когда кругом на десятки тысяч верст, в стольких странах, корчится, кружится, выгибается, щетинясь колючей проволокой и изморщинивая землю окопами, железобетонная паутина фронтов, и вся гениальность человечества тратится только на то, чтобы еще выгнуть, еще искривить эту паутину? Неужели он не устоит? Неужели нет выхода?

Смутно Ослабов чувствовал, что выход, может быть, и есть. Тот, о котором говорили Древков, Цивес, Тинкин. Но это был такой огромный, такой чужой и неведомый выход, что Ослабов пугался даже думать о нем. И оттого еще сильней хотелось стать как все, а не как некоторые, слиться со всей окружающей его обстановкой.

И после попойки Ослабов стал работать как все.

«Привыкает!» — говорили про него.

— Хороший товарищ! Наш! — покровительственно отзывался о нем Юзька. И Ослабов не возражал ни наружно, ни внутри себя.

Разгоралась весна. На берегу, где жил Ослабов, все было голо. Но в деревнях, за розово-серыми глиняными стенами, сады томились в благоухании бесчисленных роз, и пепельно-бирюзовый пшат распускал свои мелкие желтые звездочки. Липкое, сладкое, слышное за версты, неслось от него благоухание, и когда ветер был с берега, в юртах и палатках новички, втягивая воздух, спрашивали: «Что это?» И томил всех этот навязчивый, назойливо доставляющий наслаждение аромат. Ветки пшата стояли у Ослабова в комнате на окне, и цветные стеклышки казались еще ярче от этого. Пшат принесла Зоя, когда Ослабова не было: комната не запиралась. И эта ветка мучила его, ходила за ним, вея ароматом, притягивала его взор матовым серебром своих листьев и тихим золотым блеском цветов.

Зоя вошла в жизнь Ослабова неслышно, помимо его воли и сознания. Личной жизни у него не было. Женщину он чувствовал как чужую и страшную стихию. Зоя была первым воплощением этой стихии, не испугавшим его. Живая, ясная, насмешливая, она, как запах пшата, обволакивала теперь его жизнь медовой радостью. Уже считалось в лазарете, что у них роман. Там делалось это скоро. Знакомство, любовь, ревность, разлука, — все проходило каким-то упрощенным способом, и перемены между парами наблюдались часто. Отметив новую пару — Зоя — Ослабов, — лазарет успокоился. Один только раз был переполох, когда Юзька, выследив Зою и Ослабова на прогулке, прибежал в столовую и кричал с вытаращенными глазами:

— Они не целуются! Ей-богу! Сидят на берегу и даже не обнявшись. Я долго смотрел, не целуются!

Одни изумлялись такому скандалу, другие решали, что Юзька был пьян и не разглядел.

А встречи Зои с Ослабовым продолжались по вечерам, в начале заката, и были отдыхом от трудного и тупого быта, от утомительной работы.

Быстрые, зоркие глаза, загорелые, острые локти, крупные, частые зубы делали Зою похожей на мальчишку. Она отлично плавала, и не раз Ослабов, возвращаясь с прогулки, слышал издали с озера крик: «Уходите! Не смейте смотреть!» и, вглядываясь, различал в волнах едва уловимую черную точку ее головы. Она была сильная, легко поднимала больных. Весь лазарет хохотал, когда она однажды побила за любовное наступление длинного, волосатого и рябого романтика, аптекаря Морковку.

Часто Ослабов ходил вместе с Зоей к айсорам.

Вшивые и царственные, полуголые и живописные, плодовитые и живущие кочевым бытом, айсоры приходили на берег озера, на свой древний могильник. Днем перемывали они свои дырявые одеяла и разноцветное тряпье в соленой воде озера, головастые, коренастые, рыже-смуглые; чернобородые и седые старики, страшные, морщинистые старухи, увешанные по голым, болтающимся грудям и высохшим шеям бляхами и монистами, пугливые, с глазами, спрятанными в шерсти ресниц, тонконогие девушки и дети, темные и ползающие в камнях, словно крабы. Ночью, закутавшись с головами в одеяла, навалившись друг на друга, лежали они у могильника своих предков, чьи кости в глиняных горшках смешивались с такими же бляхами и монистами, как и на них.

Никто им не помогал, ни в каких беженских сметах они не числились, но лазарет их подкармливал, а Зоя с Ослабовым лечили.

Странно было Ослабову, что Зоя ходила на могильники в те дни, когда айсоров там не было. Видел он не раз, что туда ходили и Древков, и Тинкин, и Цивес.

Несколько раз ему попадались навстречу, когда он сам шел на могильник, группы солдат. И казалось ему, что у них какие-то особенные лица, когда они идут оттуда, не такие скучные и унылые, как всегда.

— Что вы там делаете? — спрашивал Ослабов Зою.

Мы археологией занимаемся, — отвечала она с лукавым смехом, обнажая свои крупные зубы.

— Удивительный, удивительный наш русский народ! — умилялся Ослабов.

И он сам бродил по берегу, собирая черепки, стрелы, ломкие, как стекло, и каменные бусы.

Однажды он нашел розовое перышко фламинго у самой воды, и этот контраст розового пятна и темно-голубых волн опьянял его зрение. Персия! Персия! Персия! — пело в нем и звенело имя голубой страны. А в глубине его, навстречу этому имени вставало другое, огромное и тревожное имя — Россия.

Не раз он видел с холма, как по левому берегу озера, по дымящимся пылью дорогам в голубую даль уходили эшелоны, поблескивая винтовками из серо-желтой массы шинелей. Эти покорно ползущие в пустыню колонны говорили Ослабову о России, той России, которую он знал и любил, о России проселочных дорог и крытых соломой изб, жалобных церковных звонов и усеянных крестами кладбищ, протяжных, заунывных песен и нищих с обветренными лицами и привыкшими к пустым пространствам глазами.

Но всякий раз, когда ему приходилось сталкиваться с этими же солдатами, так, казалось бы, покорно бредущими на смерть в чужую страну, вблизи, в лагере, на затоптанном винограднике, он видел совсем другую Россию — не ту, которую он любил, а ту, которой он боялся.

Злые, меткие слова, безостановочный гомон гармоники, бешеный топот каблуков в пляске, озорные песни и какой-то особенный огонек, молниями пробегавший в глазах, — это было совсем другое, чем то, что он любил.

Ему часто хотелось слиться с ними, понять их, войти в их жизнь, и всякий раз непонятная робость и застенчивость овладевала им. Он уже привык к своему прозванию — постный доктор, но насмешливое, снисходительное отношение к нему солдат мучило его очень.

Ему очень хотелось наладить работу постоянной медицинской помощи солдатам. Но по уставам оказывалось, что Союз городов имеет право лечить только сыпняков и раненых. Этот устав в жизни постоянно нарушался. Ослабов решил переговорить с Батуровым.

Когда он вошел в кабинет к нему, уполномоченный разбирал дела. Ветер звенел и свистал в маленьком окне.

Перед столом сидел в черной морской куртке плохо бритый, обветренный шкипер. Он приехал вчера на пароме с южного берега и вчера же произвел осмотр и испытание нового парохода, купленного в Баку, собранного в здешних мастерских и приготовленного к плаванию.

Его только что выслушали, когда вошел Ослабов.

— Это черт знает что такое! — воскликнул контролер Шпакевич и поправил свою тщательную прическу. — Может быть, ветер мешал?

— Ветер помогает испытанию, а не мешает, — возразил шкипер.

— А на вид славный пароходик! — мечтательно, шевеля толстыми губами, сказал Боба, — и так хорошо выкрашен! Сколько мы краски истратили!

— И название какое хорошее придумали, — обводя скорбными глазами всех присутствующих, сказал Батуров, — «Фламинго»!

— Можно было его не красить и не называть, — сказал шкипер и достал трубку.

— Вы не ошибаетесь насчет его состояния? Может быть, небольшой ремонт?

— Никуда не годная машина, — отчеканил шкипер, — все части стерты, поправить нельзя. Этот пароход не пойдет.

Батуров вскипел.

— Это безобразие, что Тифлис с нами делает! Тут наступление! Мы тут сидим, мучимся, работаем, а нам посылают сломанные машины! Что я скажу генералу? Он и так косо на меня смотрит!

И, внезапно меняя тон, он опять начал просить шкипера:

— Нельзя ли починить? Мы дадим время, два-три дня. Может быть, пойдет пароход?

Теперь рассердился шкипер:

— Если этот пароход пойдет куда-нибудь, то только ко дну, — отрезал он.

Юзька фыркнул в углу.

Шкипер встал и откланялся.

— Ничего не поделаешь! Пиши телеграмму, Боба: немедленно высылайте… или нет, — пароход негоден… или нет, в крайнем случае, пошлем завтра. Он пойдет, он должен пойти! Пиши в мастерские: немедленно исправить! Юзька! Иди сюда! Ты опять подрался?

Юзька, хриплый и опухший, подошел к столу.

— Да что вы, Арчил Андреевич! Мы играли.

— Играли! Сорокалетние балбесы!

— Да мы, ей-богу, не дрались!

— Не дрались, а ногу бухгалтеру вывихнули? Что у него, опасно? — обратился он к Ослабову.

— Дней десять полежит, потом массаж.

— Стыдно подумать, что у нас делается! — гремел Батуров. — Это называется общественной работой!

— Пошел вон! — крикнул он Юзьке. — Я тебя под арест отправлю! Кто еще там? А, это ты, Тося! Тося, ты знаешь, как я тебя люблю, как я ценю твою работу. Скажи: правда, что ты носишь вот в этом медальоне цианистый кали?

— Правда, Арчил Андреевич.

— Отдай его мне, Тося.

— Не отдам, Арчил Андреевич.

— Зачем тебе, молодой девушке, эта гадость?

— Так спокойней, Арчил Андреевич. Я могу отдать, но возьму себе снова в аптеке, мне Морковка даст.

Тихая и непреклонная, она стояла, прямо глядя на Батурова.

Он смутился.

— Ну, хорошо, иди. Мы потом поговорим.

Она вышла. Посмотрев в окно, Батуров сказал:

— Славная девушка, но увлекающаяся очень. Мне вчера передавали, что она хотела отравиться. Не знаю, кто ее огорчил.

— Один огорчил, другой утешит, — сказал Боба.

Ослабова передернуло от этой сцены, и опять ему стали ненавистными эти люди, этот быт.

— Ваш проект, доктор! — сказал Батуров, прерывая его думы.

— Это не проект, — с трудом начал он, — это нужно сейчас же сделать. Мы лечим только сыпняков. А между тем нужда в медицинской помощи очень большая. Я хочу немедленно открыть амбулаторный прием. Я уже объявил солдатам об этом.

Он поглядел в окно.

— Видите, уже собираются.

— Что? — вскричал Батуров. — Вы открываете прием, а я ничего об этом не знаю? Кто ответственное лицо, я или вы? Наше дело — раненые и сыпняки. Остальное — Красный Крест. Пойдите и скажите, чтоб солдаты шли к себе.

Ослабов тяжело встал, поглядел в окно и вышел. Грузная группа солдат шевельнулась к нему навстречу.

— Напрасно, ребята, пришли. Дело не выходит. Я обещал вам. А сделать ничего не могу. Простите.

— Не выходит? — звонко подхватил кто-то сзади. — Ну и слава богу! Мы и сами решили, что не пойдем.

— Почему так?

— Лекарство больно крепкое даете. Шкипер выскочил как ошпаренный. Сестрица вышла с лица вся красная. Еще один выскочил — как баран шарахнулся. Крепко лечите очень. Нам послабее малость нужно!

Солдаты засмеялись. Ослабов улыбнулся.

— Я их не лечил, — сказал он, — у нас только разговор был.

— Ну, коли с разговора вашего такое с людьми делается, то что ж будет, если лечить начнете? Айда, ребята! Покорно благодарим, ваше благородие.

По его команде солдаты повернулись и втиснулись в узкие ворота, ловким и привычным жестом наклоняя головы под перекладиной.

Ослабов смотрел им вслед, пока они не исчезли. Вышел Тинкин.

— Где солдаты? — поправляя пенсне, спросил он.

— Ушли.

— Какая досада! А я хотел поговорить с ними.

— О чем?

— О том, что их больше всего интересует, — загадочно ответил Тинкин.

— Так вы идите на берег или в лагерь.

— Я пойду! Пойду! — потрясая рукой в воздухе, как оратор, воскликнул Тинкин и выбежал за ворота.

Быстро, легко, как бы гонимый ветром, растекался по улицам розовый вечер, бросая в журчащие арыки янтарные пятна. Ветер не утихал, но тучи разорвались, и края их горели пурпуром. Ослабов быстро прошел к озеру на курган, глотая соленый, возбуждающий воздух.

Вода волновалась. Стоять было трудно наверху. Ослабов сел. Красный отлив лежал на волнах. Взбудораженные, они безостановочно сшибались в коротких схватках и подскакивали взрывами брызг. Даль качалась и рвалась к небу. Мощной полосой крови изливалось солнце, гонимое разъяренными, им окровавленными тучами. Огромным, израненным зверем казалось озеро, и все жестче хлестала темная кровь из его ран прямо в лицо близкому небу.

«Человечество истекает кровью, — подумал Ослабов. — Куда она денется с земли? Уйдет в глубину? Восстанет к небу?»

И вдруг, на его глазах, как ответ его думам, где-то на горизонте косо всколыхнулся какой-то ствол, и в тот же миг нырнуло вниз небо и слилось с ним в один несущийся, крутящийся столб, — с запада черный, с востока буро-красный, с тугой, извивающейся жилой внутри.

— Смерч! — вскрикнул Ослабов.

Пятна заката исчезали с волн, стягиваясь к горизонту. Чернота надвигалась отовсюду на озеро. Ступень за ступенью низвергалось солнце. Все жарче наливался кровью, как будто небо вливало в него огонь, безумный смерч и наконец загорелся диким алым светом и, грозно вырастая, понесся к берегу.

— Алый смерч! — закричал Ослабов, весь отдаваясь его сокрушительной красоте. Мелькнула мысль: если он бросится на берег, все будет снесено как щепка. Ослабов лег, прижавшись к земле. Алый смерч приближался с каждым мгновением; озеро вопило; потемневшее небо пригнулось совсем, и видно было, как раздувается огнем вихрящаяся струя внутри смерча.

— Сейчас налетит! — мелькнуло в голове Ослабова, и в тот же момент, в каком-то безумии никогда не испытанного восторга, он вскочил и побежал по склону к берегу. Порывом ветра его повалило лицом в песок. Когда он встал, небо уже оторвалось от столба воды, и там, где было солнце, все было залито огненно-алым светом. А вверху неба, вставая со всего горизонта, уже клубилась черная, беззвездная ночь.

Ослабов быстро шел, кутаясь в плащ. Вдруг он нагнал бегущую фигуру.

— Зоя! — угадал он. — Вы были здесь, вы видели?

— Как хорошо!

Она протянула руки к нему из темноты, готовая прижаться, радуясь, что они вместе видели смерч.

Ослабов отшатнулся.

Каменная пустота была в нем и неосознанное чувство досады, что смерч не подхватил его, не унес, не убил.

XI. «Смертью смерть поправ»

Выступление отряда было назначено перед рассветом, тотчас после ночного молебна. Так как был Великий пост и приближалась Пасха, генералу Буроклыкову пришла идея использовать пасхальную тему в проповеди священника и связать ее с наступлением. «Это вдохновит армию на подвиги, — соображал он, — и прекратит смутьянские толки среди солдат», о которых по донесениям Гампеля кое-что было ему известно. Специально, чтобы натаскать полкового батюшку, он пригласил его к себе. Дело это было трудное — натаскивать отца Немподиста. Неречист был отец Немподист и голосом слаб, солдаты его даже не козлом, а козой звали. Буроклыкову пришлось порядочно повозиться, пока батюшка усвоил тему. Задание свое Буроклыков преподал по всем правилам ораторского искусства. Вступление, или приступ: торжественное совпадение приближающегося Воскресения Христова с подвигом наступления. Главная часть, раздел первый: Христос сам страдал и нам велел. Христос сам на смерть шел, и нам этого бояться не нужно. Раздел второй: мы христиане, а турки — нехристи, следовательно, турок надо бить, крест должен одолеть полумесяц, тут же про Святую Софию сказать немного. Примеры: из Евангелия — живот свой за други своя положить. Из истории: сарацины, крестовые походы. Заключение: рай на том свете для убитых героев и георгиевские кресты для тех, кто останется в живых. Генерал даже шпаргалку дал батюшке, чем привел его в превеликое смущение, потому что отец Немподист без очков не мог читать, а в очках паству как в тумане видел.

Солдатам трудно было собираться в поход. Все на них износилось до последней степени. Главное горе: сапоги. Кожа в этой сырой жаре горела, подметки отваливались, голенища прели. Счастливее были те, кто изловчился выменять у пленных или стянуть с мертвых немецкие или английские ботинки, но таких было немного. Сапожные мастерские отказывались чинить рвань. Новую обувь со складов выдали только кое-кому. Еще больше мучили перепрелые ватники. Сшитые из дрянной материи поставки братьев Ильмановых, стеганные дрянными нитками, они ползли и лупились. От солдат пух шел, как от стада гусей. Вата донимала их и злила больше всего. Ругаясь и отплевываясь, солдаты чистились и чинились несколько дней перед наступлением. Не лучше этого бабьего дела обстояло и с чисто военным: с обозами, с оружием, с артиллерией. Только к самому ночному молебну кое-как со всем сладились.

Томительная тишина настала в лагере. Недавнее говенье всем напомнило деревню. Мучительно тянуло домой, а тут надо на заре идти еще куда-то дальше. Хотя у всех укоренилась уверенность, что боев настоящих не будет, но все-таки неизвестность волновала. Ранняя ночь, почти без сумерек, еще усиливала томительность. Из-за озера круглым красным шаром поползла луна, от земли шел дневной жар, душно — хоть хорошо, а непривычно пахло в воздухе: доцветали миндали, цвел пшат, буйно зацветали розы. «Мылом пахнет», — говорили солдаты. И еще сильней тянуло их домой: кого в привольную Украину, кого на мшистый север, кого в донские степи, кого в зеленое черноземье. Каждый тосковал по-своему и о своем, земляки держались с земляками. Но у всех, под этой тоской и под всеми этими тревогами сборов, гнездилась одна и та же упорная, неотступная дума: когда же конец будет этой войне?

Многие при свете коптилок писали в эту ночь письма домой огрызками карандашей на клочках бумаги, потом старательно свертывали их и заклеивали жеваным хлебом. Каждому казалось, что у него, в изглоданной оброками, обобранной урядниками хате — рай, и часто у многих глаза задирались в небо, впиваясь в незнакомые звезды, чтоб угадать, где север, и хоть посмотреть туда, на родину.

— Постный дохтор говорил, что вон тамотка скарпивон ползет, — сказал один из солдат.

— Брешет. Скарпивон по земле ползает, а не по звездам.

— А от какой-то звезды свет сто лет идет, а как дойдет, она и сгаснет, как свечка.

— У нас перед войной звезда упала — здоровенная. Утром смотрим — как есть камень, и ничего другого. А война тут-то и началась.

— Камень? Стало быть, звезды тяжелые?

— А ты думал, нет?

— На чем же они держатся?

— На небе и держатся.

— А чего ж они не попадают?

— Бог держит. А когда надо, и падают. К беде это.

— Гляди, гляди-ко!

Ярко-голубой метеор пронесся по небу, оставляя за собой мерцающий след.

— Доболтались! Вот бог-то и наказал. Теперь уж беспременно с нами что-нибудь случится.

Постный доктор — Ослабов — в это время тоже смотрел на звезды. Он стоял на старом могильнике, над озером. То, что теперь был Пост, смутно тревожило и его. Вспомнилось ему, как он говел в первый раз, еще мальчиком. Днем, в весенний солнечный день, когда на улицах таял снег и кричали воробьи, отец взял его за руку и сказал как-то особенно торжественно и загадочно: «Ну, пойдем, Ванечка!» Улицы звенели ручьями и капелями и сверкали лужами, в которых плавали синие клочки неба, так что Ване казалось, что он ступает по каким-то мостикам, висящим посреди воздуха. Отец ввел его в большой, мрачный собор, где гулко отдавались шаги и пахло сыростью и воском. Сбоку стояли ширмочки, совсем такие, как у матери в спальне. Оттуда вышел человек с испуганными и слезящимися глазами, и тотчас отец втолкнул туда Ваню. Ему было и страшно немного и любопытно. Священник поставил Ваню на колени и, наклоняясь к нему, шепотом стал спрашивать странные и непонятные вещи: «Не стяжал ли? Не блудодействовал ли? Не рукоблудствовал ли?» Ваня не понимал, что это значит, но знал, что на исповеди надо каяться, и потому на все вопросы покорно кивал головой, на что священник укоризненно качал головой, а потом накрыл голову Ване чем-то пыльным и бархатным, задолбил по темени сухими пальцами, и Ваня из-под низу, из темноты и духоты, слышал его голос, что Бог простит, что не надо отчаиваться. Вышел он совсем сбитый с толку и расстроенный, что отец принял за религиозное умиление и поцеловал его как-то особенно.

С тех пор на всю жизнь осталось у Ослабова ощущение религии, как чего-то душного, затхлого и пугающего. Но додумать до конца, перевести эти ощущения в мысли и решения Ослабов в своей жизни как-то не удосужился.

Идя сейчас сюда на могильник, он прошел мимо гарнизонной церкви и видел, как солдаты возились, убирая ее. Что-то в нем дрогнуло памятью детства, и тотчас же его возмутила нелепость этой картины: взрослые, здоровые мужики в последние минуты перед тем, как им идти в бой, возятся с церковью. «Русские должны быть фаталистами», — вспомнилась ему фраза Гампеля. «Почему я не подошел к солдатам, не заговорил с ними, не разъяснил?» — спрашивал Ослабов сам себя и знал, что ничего этого сделать не мог по своему всегдашнему глубокому непротивленству. «А вот за цветущий миндаль заступился!» — пытал он себя. И вдруг вылез из всех этих пыток, вспомнив, что он завтра вечером едет вслед наступлению, чтобы проверить высланные вперед питательные и перевязочные пункты. Новые страны, новые люди, работа! Он вздохнул свободней.

Взошла луна и озарила скат могильника, на верху которого он стоял. Под скатом были, как ему казалось, такие же глыбы песка и камня, как и везде кругом. И вдруг эти серые глыбы, показалось ему, зашевелились. «Что это? Я галлюцинирую?» — проверял он себя и подошел ближе: шевелятся, тут под самым склоном и ниже, по берегу, почти до самой воды, то там, то тут совершенно явно шевелятся эти серые глыбы. В два прыжка Ослабов очутился внизу, подбежал, наклонился. «Серые глыбы дышат! Эти камни стонут! Это люди! Айсоры!» — сразу понял он.

Прижимаясь к скату, распластываясь на песке, теснясь друг к другу, слипаясь в один комок, как пчелы, тут, под боком своего древнего могильника, спали айсоры тревожным сном бродячего, бездомного, гонимого войной человеческого стада.

Заслышав чужого, некоторые из них выпутывались из-под драных одеял, которыми они были покрыты, и высовывали головы в остроконечных, обмотанных тряпками и рваными башлыками кюсишах. При свете луны Ослабов хорошо видел эти глазастые, на коротких шеях, в густых бородах, ассирийские головы. Высунувшись, многие стали тотчас кашлять. Потом показались худые, темные руки, раздалось несколько слов на странном языке, обращенных айсорами друг к другу. Увидев, что чужой человек один, что он их не гонит и что опасности нет, айсоры, утомленные долгим многодневным переходом откуда-нибудь из-под Ханнесура или Деера, опять зарылись в свои серые лохмотья, слились со скалами и песком, будто превратились в серые глыбы или будто под землю ушли, и луна еще резче обозначила тени в этих глыбах, и опять эти глыбы задышали в тревожном сне, прерываемом стонами и глухим, как будто из-под земли, кашлем.

Все это было как видение.

Ослабов и раньше, с первого дня приезда, наблюдал айсоров.

Они бродили вокруг лагеря и лазарета, вымаливали подаяние и, роясь в отбросах, быстро приходили в веселое настроение после первого же съеденного куска, временами исчезали и опять появлялись. Они все были низкорослые, волосатые, с живыми подвижными лицами. Грязные, покрытые паршой, больные трахомой, донельзя оборванные, они на этом древнем пути из Вавилона к Каспию, где когда-то проходили войска их воинственных предков, чувствовали себя как дома и не желали уходить с этих кочевий, несмотря на все бедствия, которые причиняла им война. Голод и болезни косили их; часто, пробираясь с мест сражений в свои ущелья, они попадали под обстрел, но ничто не могло сломить их жизненного упорства.

Эта их природная жизнерадостность, эта их родовая древность отражалась и в их костюме. Мужчины носили остроконечные войлоковые шапочки, очень похожие на шлемы и называвшиеся кюсишами. Женщины страстно любили побрякушки, всякие блестки и при всей своей нищете ухитрялись даже в лохмотьях быть яркими и живописными, подбирая к розовой продырявленной рубахе голубой лоскут на заплату и наоборот.

Так как айсоры были кочевники, общественные организации, помогавшие беженцам, им не оказывали никакой помощи. Это было явно вымирающее, в схватке мировых держав обреченное на гибель племя.

Ослабова поражало, с каким достоинством влачили свое существование эти смертники. Ему даже казалось, что в их походке, в их коренастых фигурах, в выражении лиц и в жестах уцелело что-то от древних ассирийцев, которых он видел в музеях на барельефах.

Ему было ясно, что война, разорившая в Персии целые области, добивала айсоров окончательно. Путь от Дильмана до Ханнесура и до Деера и вплоть до Башкалы и дальше в Турецкую Армению — представлял собой пустыню, селения лежали в развалинах, население было вырезано. Айсорам оставались трава и камни. И все-таки они жили, рылись на пожарищах, собирали зерна на одичавшей жатве, перетирали их на камнях, пекли жесткие темные лепешки и ухитрялись кое-как питаться.

Детской веселостью, каким-то первобытным дружелюбием они нравились Ослабову. Что с ними будет? Кто им поможет? И как можно помочь им? И поспеет ли помощь? Не погибнут ли они раньше в этой войне? И что он, Ослабов, может сделать для них?

Вопросы эти не раз всплывали в мозгу Ослабова, но, не находя на них ответа, он, по всегдашней своей привычке, отмахивался от них, забываясь в других, лучших впечатлениях. Такое сейчас было только одно: то, что он завтра едет на фронт.

Осторожно, стараясь не наступить на спящих, вдыхая тяжелый запах, идущий от них, Ослабов выбрался из этого логовища на дорогу и скоро заслышал перед собой впереди голоса и шаги.

По голосам он узнал старшего врача Древкова и начальника обоза Цинадзе, а скоро увидел их ярко освещенные, с длинными тенями, фигуры: сутулую, с размахивающими руками — Древкова и маленькую, подвижную — Цинадзе. Ему не очень хотелось встречаться с ними, но дорога была одна, и пришлось их нагнать, чтобы не идти сзади и не слушать — обрывки какого-то горячего разговора уже долетали до него.

Древков в глазах Ослабова вполне оправдал характеристику, данную ему еще в Тифлисе председателем Союза городов. На вид это был самый заурядный интеллигент — высокий череп, глаза навыкате, курносый нос, небольшая бородка, любовь к бесконечным разговорам — ничего примечательного. Но была в нем какая-то ядовитость, которая раздражала Ослабова. Мучительно завидовал Ослабов ему в том, что он был своим человеком среди солдат. Дело не в том, что он лечил лучше Ослабова, — наоборот, придирчивый контроль нашел бы, что поставить доктору Древкову в упрек. Но он умел как-то, начав с пустяка, затрагивать в каждом солдате что-то самое для него важное, заставить его высказаться и чем-то обнадежить. Ослабов не раз видел его в кучке солдат беседующим с ними. По лазарету даже ходила карикатура на Древкова: на операционном столе лежит солдат с перерезанным горлом. Над ним, с ножом в руках, ораторствует Древков. Вдали в ужасе сестра. Подпись «Древков. Прежде чем делать трахеотомию горла, я должен сказать, что социальная революция… Сестра. Доктор, вы ему горло перерезали!»

Только из этой подписи Ослабов узнал, что Древков говорит с солдатами о революции. А революция была для Ослабова одним из тех вопросов, которыми ему было легче мучиться, чем решать их. Отношения с Древковым у Ослабова установились несколько для него обидные. Древков не мешал ему работать, даже не интересовался тем, что он делает, но вместе с тем нисколько не интересовался и самим Ослабовым. Ослабов старался отвечать тем же, но это было ему трудно, потому что Древков был для него одним из самых интересных людей в лазарете.

С маленьким Цинадзе отношения были не лучше. Про него определенно говорили, что он большевик. Он жил в отдельном домике, при обозе, далеко от лазарета и ни с кем, кроме Древкова и Цивеса, из лазаретных не водился. Дело свое делал хорошо. К Ослабову он отнесся холодно. Ослабов тоже не почувствовал к нему симпатии, потому что не понимал, как это Цинадзе, будучи противником этой войны, фактически работает на нее. Не знал Ослабов, что служба начальником обоза была для Цинадзе только удобным прикрытием совсем другой его работы и что эту другую, настоящую свою работу он делал еще лучше, чем работу маскировочную.

Ослабов нагнал Древкова и Цинадзе. Дорога, по которой они шли, проходила мимо обозного двора. Домик Цинадзе уже виднелся вдали в лунном свете, с красноватым огоньком керосиновой лампы в окне. Многие солдаты очень хорошо знали этот огонек. Ослабов видел его в первый раз.

— Добрый вечер! — сказал Ослабов, обгоняя Древкова и Цинадзе.

— Что это вы по ночам бродите? — полушутливо ответил Древков. — Добрый вечер!

— Я у айсоров был, — выдумал Ослабов, будто он вправду ходил к айсорам. — У всех плеврит.

Цинадзе зорко посмотрел на него и, когда все обменялись рукопожатиями, язвительно спросил:

— Вы всех айсоров выслушали?

— Никого я не выслушивал, — растерялся Ослабов. — По кашлю можно узнать.

— А, по кашлю! — насмешливо протянул Цинадзе.

— На заре выступление? Гром победы? — переменил тему Древков. — Берегитесь курдов! Хитрый народ, талантливый, бесстрашный!

— Недаром наместник в казацкую веру обращать их хотел, — отозвался Цинадзе.

— Он евфратское казачество хотел создать, — поправил Древков, — да сорвалось.

— И у евфратских такие же качества должны быть, если вы верно их живописуете, — вцепился в спор Цинадзе, — экономические условия и быт одни и те же.

— А неплохие казаки вышли бы! — поддразнил Ослабов и тотчас пожалел об этом.

— Вы, наверное, и о Святой Софии еще мечтаете? — иронически спросил Древков. — Это оттого, что вы на фронте еще не были… Такую Софию турки вам покажут! И уже показали не раз, жаль, что вы не видели. Турецкий крестьянин борется за свою землю.

Цинадзе с нетерпением ждал, пока он кончит, и быстро заговорил:

— Это неграмотность, это злостная неграмотность, не говоря уже о том, что это недопустимое насилие, — думать, что из курдов можно казаков сделать. Курды — скотоводы и охотники, часто меняют пастбища, значит, полукочевники. Хлеба не сеют, а выменивают его на сыр и кожу. Казаки — землепашцы, привилегированные по сравнению с остальным крестьянством, — оттого, между прочим, царизм на них пока и опирается.

— Сомнительная опора! — вставил Древков.

— Я и говорю — пока! — огрызнулся Цинадзе и продолжал свою мысль. — Как же вы скотоводов превратите в землепашцев? Это долгий экономический процесс, это не делается по приказу.

— Да я, собственно, не собираюсь! — попробовал отшутиться Ослабов.

— Не собираетесь? — передразнил Цинадзе. — Тогда зачем же повторять чужие слова, и притом такие хищнические, такие подлые?

— Капиталисты умеют говорить чужими устами, — вставил Древков и, поймав сердитый взгляд Ослабова, смягчил: — Иной раз даже без ведома тех, кто говорит то, что им нужно.

— Выходит так, — взволновался Ослабов, — что я или наемник капиталистов, если я сознательно повторяю их слова, или я дурак, если я делаю это бессознательно. А я ни то и ни другое. Я лечил бедных, я приехал сюда…

— Не сердитесь, — сердечно прервал его Древков, взяв за руку, — не сердитесь, Ослабов, есть еще третье.

— Что? — успокаиваясь от его тона, спросил Ослабов.

— Не бессознательность, а несознательность. Вы не один. Таковы еще массы. Большинство из массы. А что ваше политическое сознание, хотя вы и кончили университет, стоит на уровне, я не сказал бы даже среднего, а скорей отсталого крестьянина, — это, конечно, немного странно. Что вы приехали сюда — это хорошо. Война — лучший агитатор против себя самой.

Они уже подходили к домику обозного двора. Цинадзе забежал вперед и вошел в него.

— Простите, минутку! — сказал Древков Ослабову и догнал Цинадзе.

Ослабов остался один у двери, которую Древков плотно закрыл за собой и за которой слышались голоса. Кругом была пустая лунная степь с блестящей полоской озера — с одной стороны и темным низким очерком селений — с другой. Звездным огромным куполом покрывало небо эту степь, такое же пустынное, как она. И посреди этой пустыни один был Ослабов в обычной своей смуте.

Дребезжащий звон донесся из лагеря. Это отец Немподист звонил в свой маленький походный колокол, который он приволок с собой на фронт и который солдаты прозвали «поповой пушкой». Небо и степь проглотили этот звон, не заметив. «Молебен», — подумал Ослабов и загляделся на звезды.

За дверью в это время, в узких сенях, шепотом, чтоб не слышал Ослабов, спорили Древков и Цинадзе.

— Его надо позвать, он не безнадежен, — говорил Древков про Ослабова.

— Интеллигентское мацони, — возражал Цинадзе, — некогда возиться. Результат будет не скоро, если только будет.

— Он пригодится, уверяю тебя, — настаивал Древков, — он — культурная сила.

— Нам сейчас нужны только свои, — решил Цинадзе и вошел в комнату.

Древков постоял минуту, погладил себе лысину, мотнул головой и, состроив самое, какое только мог, любезное лицо, открыл дверь наружу.

— Простите, Ослабов, что я задержался, пожалуйста, простите! И самое неприятное, что вам одному придется идти в лазарет, потому что у меня тут еще есть дело насчет фургонов, — врал он, — и санитарных повозок. Но смотрите, какая ночь! Всего, всего хорошего!

Он схватил руку Ослабова.

— Действительно, прекрасная ночь! — ответил Ослабов, пожимая руку Древкова и не понимая, что происходит. — Я с удовольствием пройдусь и один. Покойной ночи!

И он зашагал дальше по лунной дороге, удивляясь, почему Древков так усиленно извинялся.

— Неловко вышло, товарищ! — сказал Древков Цинадзе, входя в комнату.

Цинадзе махнул на него рукой и сел за стол, предварительно повесив на свое место кухонную, с чистым стеклом и ровным огнем, лампу. Он во всем любил порядок: когда он уходил, лампа должна была стоять на столе и светить сквозь окно вроде маяка. В комнате, кроме Цинадзе и Древкова, были Цивес, Тинкин, Батуров, Зоя, айсорка Аршалуйс, несколько солдат и среди них Корнев — из здешних и Парнев — из вновь прибывших. До прихода хозяина тут чаевничали, и на столе стоял в жестяных кружках остывший чай и лежала краюха ситника с выщипанной серединой. Цинадзе смахнул крошки со стола, отодвинул хлеб и кружки, сдунул еще что-то, облокотился на стол и обвел собрание глазами.

— Товарищи! — сказал он тихо. — Через два-три часа начнется наступление на нашем участке. На соседнем участке оно идет уже не первый день. В данную минуту солдат одурманивают в специальной лаборатории по изготовлению религиозного дурмана, называемой церковью. Им внушают человеконенавистничество, их натравливают на таких же, как они, турецких землепашцев. Нам, большевикам, ясно, что царству божию, так же как и царству царскому, приходит конец. Царская армия на всех фронтах разложилась. Царская Россия воевать больше не может. Революция неизбежна. Пятая часть взрослого мужского населения России под ружьем. Это есть вооруженный народ. Раз народ вооружен, — он возьмет то, что ему принадлежит. Он сделает революцию. Нельзя сомневаться, что когда самодержавие будет свергнуто, — а это будет, — капиталисты, буржуазия, спекулянты и барышники, нажившиеся на войне, постараются захватить власть в свои руки, и на время это им может удаться. Такова общая обстановка. Что же мы видим тут, у нас, на этом ничтожном кусочке мировой войны? Сейчас этот кусочек имеет большое значение. Здесь два крупных мировых хищника — королевская Англия и царская Россия — притворяются друг перед другом, что они — друзья. Англия, после неудачных прошлогодних попыток, стремится захватить Багдад и персидские области, прилегающие к турецкому нефтеносному Моссулу. Царская Россия не прочь захватить Гилян, персидскую страну, когда-то уже бывшую в царских лапах. Но так как русское солдатское пушечное мясо закуплено союзниками, — царские генералы должны и здесь, в Персии, как и везде, гнать своих солдат туда, куда укажет Англия. Царские генералы еще пытаются здесь доказать Англии, что они могут наступать. Ввиду отсутствия серьезных сил противника, это наступление может быть удачным. Мы все знаем, что солдаты намучены, устали, хотят домой. Но, в случае удачи наступления, дурман войны может еще продолжать отравлять их. Наше дело заключается в том, чтобы всячески рассеивать этот дурман, чтобы объяснить вооруженному народу, куда ему направить свое оружие, что его враг — не турецкий крестьянин, а русский царь, капиталисты, буржуазия, помещики, церковь. Сегодня мы должны продумать нашу тактику как в случае успеха, так и в случае неуспеха наступления. Кто хочет взять слово по этому поводу?

— Мне слово! — крикнул Цивес. — Только не закрыть ли окно? Нас никто не подслушивает? — Он выглянул в окно на лунные поля, не заметив, что чья-то фигура влипла в стену под окном, чуть не задев его пальцы, опершиеся на подоконник.

— Никого нет! — ответил он сам себе и продолжал. — Наступление будет несомненно удачным. В Курдистане мы можем гулять сколько хотим, солдаты помародерствуют…

— Ты полегче! — перебил его Корнев.

— Ну что нам с тобой друг перед другом дурака валять? — фамильярно обратился Цивес к сидевшему рядом с ним Корневу и хлопнул его по плечу.

— К делу! — остановил Цинадзе.

— Я говорю, солдаты подкормятся, а у кого желудок набит, у того и настроение хорошее. Яд войны несомненно будет отравлять весь организм отряда. Я предлагаю сегодня же ночью отпечатать листовки на гектографе — я могу взять это на себя — примерно такого содержания.

Он остановился, вытащил из кармана скомканный лист бумаги, разгладил его на столе, откашлялся и ораторским голосом начал читать:

— Товарищи солдаты! Гнусные империалисты…

— Скажите кратко содержание листовки, — перебил его Цинадзе.

— Может быть, прослушать? — настаивал Цивес.

Цинадзе повторил свое предложение, и разочарованный Цивес уже простым своим голосом, заглядывая в проект листовки, тягуче заговорил о том, чтоб солдаты не шли в наступление, бросали фронт, братались с курдами и с оружием в руках возвращались на родину.

— Сейчас никакого толку из этого не выйдет, — отозвался Корнев, — часа через два все уйдут. Куда ж тут возиться с листовками? Кабы раньше…

— Я тебе не давал слова, — остановил его Цинадзе. — Ты хочешь говорить?

— Да я уж сказал. Плевое это дело.

— Кто еще хочет высказаться?

— Можно мне? — тихо спросил Тинкин, поправляя пенсне. — Предложение товарища Цивеса не выдерживает ни малейшей критики. Остановить наступление, которое фактически уже началось, мы не имеем возможности. Да это и неважно! — воодушевился он. — Даже в случае успеха наступления результат будет благоприятный для нас. Это вовсе не такой легкий поход, как всем почему-то представляется. Ведь надо одолеть Калиханский перевал. А какие силы у турок за перевалом, — нам совершенно неизвестно. Для наших солдат, которые здесь находятся сравнительно в сносной обстановке, будет даже полезно узнать все тягости похода.

— Сносной! — опять перебил Корнев. — Пойди снеси, а потом говори, что сносная.

— Я говорю: сравнительно. По-моему, наступление создает благоприятную обстановку для агитации и против царизма, и против войны. Мы должны ее использовать. Вот и все. Я кончил.

— Мне слово! — сказал Батуров, расправил усы и начал своим красивым басом: — Товарищи! Я не согласен ни с кем из говоривших. Всем вам известно, что я — революционер, что я — за революцию. Но какая, скажите вы мне, будет у нас революция, если турки и немцы нас победят? Вы не отдаете себе отчета, чем это грозит России. Что от нее останется? А контрибуция? Вы думаете, она будет маленькой? Нам нечем и не над чем будет делать революцию. Я не говорю, что мы должны лезть на Константинополь и тому подобное. Но я утверждаю, что до полной победы нам по пути с союзниками. Мы должны помогать друг другу. Мы должны быть солидарны. И это наступление я рассматриваю как одно из проявлений этой солидарности. Путь к революции лежит через победу над нашими врагами. Пусть кто хочет разлагает армию. Я не буду этого делать. Чем лучше закончим мы войну, тем легче нам будет идти к нашему светлому революционному будущему.

— Горшок сейчас, а щи через час! — срезюмировал Корнев эту речь и даже сплюнул в сторону.

— Я хочу сказать, — заволновался Древков. — Я знаю товарища Батурова за революционера в прошлом, но то, что он говорит сейчас, — меня удивляет, хотя я слышу это не в первый раз. Соглашаться на организованное избиение рабочими рабочих и крестьянами крестьян? Ведь сам генерал Буроклыков подпишется под тем, что говорит Батуров. Генерал любит либеральничать, и ничего, кроме ни к чему не обязывающего либеральничанья, я не вижу в речи Батурова. Я не понимаю, почему он среди нас?

— Я могу уйти! — оскорбленно встал Батуров. — Но я хотел бы сказать…

— Говорите! — дал ему слово Цинадзе.

— Товарищи! — взволнованно начал Батуров. Он был уверен, что аргумент, который он сейчас выскажет, убедит всех. — Товарищи! Я против войны. Но есть война — и война. Вы забываете конкретную обстановку. Вы забываете, где мы стоим! — Он возвысил голос. — Мы стоим на крайнем левом фланге царской армии, которая помимо воли царя делает великое историческое дело. Делает революционное дело! Мы освобождаем Армению. Мы объединяем целую народность, измученную турецким гнетом. Вы забываете, что центр кавказской армии в Турецкой Армении! И, продвигаясь вперед, мы поможем центру. Генерал Буроклыков — это чучело, которое не знает, что оно делает. Было бы реакционным срывать наступление! Мы должны использовать в своих целях все, что только возможно, хотя бы это были царские генералы. А свобода Армении — это цель, от которой не откажется ни один социал-демократ. Я кончил.

— Товарищ Батуров! — сказал Цинадзе. — Мы с вами много спорили. Разногласие между нами и вами — очевидное и самое резкое разногласие. Дело ясно! Царская армия ведет здесь колониальную войну. Слова о свободе Армении только прикрывают план захвата новых колоний. Я предлагаю высказаться еще товарищу Корневу и товарищу… — он посмотрел в лежавшую перед ним бумажку, — Парневу, и потом я отвечу товарищу Батурову.

— Да что ж тут воду в ступе толочь! — начал Корнев, посмотрев на Батурова. — Поставили нас стена на стену, мы и бьем друг друга, как дураки. У нас в роте уже многие просветляются, и спасибо товарищу Древкову, он наш мозговой доктор, мозги нам выправляет.

— Нас подслушивают! — закричал вдруг Цивес и выпрыгнул в окно. Заседание прервалось, все выскочили в поле. Видно было, как по лунной равнине бежал человек, и рядом бежала его длинная тень, за ним гнался Цивес, заметно отставая.

Батуров схватился за револьвер.

— Оставьте! — остановил его Цинадзе.

Бегущие все удалялись и скоро исчезли из глаз. Несколько минут все молча смотрели в пустое лунное поле.

— На месте бы шпионов этих! — сказал Корнев.

Прошло еще несколько минут, и Цивес, тяжело дыша, вышел из-за угла дома.

— Не догнал? — досадливо спросил Корнев.

— А ты что ж не побежал за ним? Он как джейран летит. Гетры у него желтые. Кто-нибудь из наших.

Все вернулись в комнату.

— Желтые гетры? Желтые гетры? — вспоминал Батуров. — Желтые гетры у Ослабова, у Шпакевича, у Гампеля…

— У тебя! — засмеялся Цивес, показывая на ноги Батурова, который действительно был обут в желтые гетры.

Батуров весело захохотал:

— Что же, меня — двое? Один — революционер, другой — шпион?

— В этом роде! — буркнул Корнев.

Цинадзе что-то молча записал себе в книжку.

— Продолжайте, товарищ Корнев, — сказал Цинадзе.

— Что ж продолжать-то? Я уж забыл, что хотел сказать. Первое дело — домой. Второе дело — чтоб в дураках не быть, чтоб знать, зачем домой. Вот и все. А винтовки пусть попробуют у нас отбирать!

— Товарищ Парнев что скажет?

Парнев покраснел, потер лоб и с трудом выговорил:

— Мне, товарищи, как спервоначалу, говорить-то еще непривычно. Про деревню я скажу. В деревне у нас разор. Бабы воют. Мужиков почти что не осталось. Дети пашут. Все подпруги натянуты, того гляди, лопнут. Невмоготу стало. Ну, и здесь не лучше, только и шлют что крестики и образки. Едем мы сюда по присяге. Думаем, что и думать нам ни о чем не надо. А вот доктор-то нам растолковал, что и у нас свои мозги могут быть.

Он замолчал, с ласковой улыбкой глядя на Древкова.

— Я беру слово, — сказал Цинадзе. — Товарищи! Ленин еще три года тому назад писал, что империалистическая война должна перерасти в войну гражданскую. И мы видим, что на наших глазах растет сознание в массах. Но находятся товарищи, находятся люди, — поправился он, — которые — я беру лучший случай — не понимают ленинского диагноза. Тем самым они становятся в ряды наших врагов. Пример такого отношения к войне мы видим в лице Батурова. Спорить нам с ним некогда. Работать с ним мы не можем. Приближаются великие классовые бои. Среднего пути нет. Кто не с нами, тот против нас. Всю работу в массы. Чтоб не было ни одного несознательного солдата. Тогда — победа.

Он встал. Батуров тоже встал, весь бледный.

— Собрание закрыто, — объявил Цинадзе.

Все встали.

— Ну, теперь можно и дурманчику пойти глотнуть, — весело сказал Корнев, — а то нагорит, если заметят, что не был в церкви.

Он и Парнев попрощались и вышли вместе с другими солдатами. Тотчас за ними вышел Батуров.

— Нам по дороге! — сказал он солдатам, стараясь быть непринужденным. — Горячие вы все головы! Так вам все сразу и подавай! Разве я не хочу революции? Но все дело в том, чтоб ее вовремя начать. Вот, к примеру, возьмите сенокос. Когда косить траву начинают?

— Прощевайте! — быстро сказал Парнев.

— Нам тут по стежке ближе! — поддержал его Корнев.

И все солдаты зашагали вбок по тропинке, которую Батуров и разглядеть не мог.

Сзади по дороге шли Цивес, Тинкин и Древков.

— Я вам сейчас листовку свою прочитаю, — умоляюще говорил Цивес, — хотите?

— Хотим, — урезонивал его Тинкин, — но ведь сейчас читать трудно!

— Я при луне как днем читаю. Я и писал при луне.

— Потом, потом, товарищ Цивес! Не портите глаза!

Цинадзе в это время шагал по обозному двору, пробуя задранные оглобли у санитарных повозок, проверяя корм у лошадей, осматривая колеса. Заметив, что на дне какого-то фургона отстает доска, взял молоток, приколотил, попробовал, крепко ли, и опять пошел осматривать, ощупывать, одергивать брезент, подправлять. Какая-то повозка в ряду стояла криво, он схватился за оглобли и выпрямил установку. А в голове у него, сквозь эту мелкую заботу, ходуном ходила большая: война империалистическая должна перерасти в войну гражданскую.

Издали надрывался колокол отца Немподиста: попова пушка.

По мере того как служба подходила к концу, отец Немподист волновался все больше. В церкви была теснота и духота, так что отцу Немподисту трудно было разворачиваться при всех необходимых манипуляциях с кадилом и крестом. Он работал один, без дьякона, солдатский хор путал и вступал не вовремя, и то, что знал — «Господи, помилуй» и «подай, Господи», — пел так громоподобно, что у отца Немподиста гул стоял в ушах. Больше всего ему мешало то, что, когда он стоял на кое-как сбитой, трясущейся и шатающейся солее[22], голова генерала Буроклыкова приходилась ему как раз возле уха.

Рядом с генералом сияла, вся в белом воздухе кружев и рюшек, генеральша. Сзади нее, вытянувшись, стоял Веретеньев, весь в думах об удачной карьере, которые он тут же сам для себя перефальцовывал в жертвенное служение родине. Ему казалось, что вся служба — для него, что все на него смотрят. Сзади Веретеньева стояли офицеры, но не все. Многие из них практически готовились к пьянке, так как времени на нее оставалось очень мало.

Далее, едва сохраняя необходимое расстояние между собой и офицерами, толпились солдаты с потными, напряженными лицами, крестясь как по команде всякий раз, когда крестился отец Немподист. Плотной гурьбой они окружали церковь и снаружи.

К концу службы, почти одновременно, с разных сторон подошли к церкви Ослабов, Гампель, Батуров и солдаты, бывшие у Цинадзе.

Приближалась самая тяжелая для отца Немподиста минута. Прочитав отпуск, он вошел в алтарь, наклонился над престолом, надел очки, взял в левую руку крест, а в правую — шпаргалку генерала и хотел было идти на солею, но вдруг испугался выйти с бумажкой, торопливо пробежал ее глазами, поймав слова: приступ, главная часть, Святая София, сарацины, рай, георгиевские кресты, — сунул бумажку под антиминс[23] и вышел только с крестом. Уже повернувшись лицом к пастве, он заметил, что забыл снять очки, которые были совершенно не нужны, раз он решил говорить без бумажки, и которые сразу окутали туманом всех перед ним стоящих. Такой же туман поплыл и в голову отца Немподиста, но отступать было некуда, надо было начинать, — генерал выражал недовольство покашливанием, — и отец Немподист начал:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — он осенил себя широким крестом.

— Коза-то, никак, от себя заговорить хочет? — шепнул кто-то из солдат сзади.

Генерал, не поворачивая головы, скосил глаза вбок, в рот отцу Немподисту.

— Возлюбленные братии мои во Христе! Шед на распятие, Господь Бог наш Иисус Христос, — начал отец Немподист. — «Приступ! Приступ!» — металось у него в голове, и он первую же фразу докончил с трудом: — Допрежде воскресения своего мучим был, алкал и жаждал и распят был на кресте. Приступим же ныне к великому подвигу христианской любви, со страхом Божиим и смирением подымая меч свой на нечестивые сарацины. Помните, что вы защитники веры православной, царя и отечества. Ныне предпринимаемый с благословения Божия начальством вашим поход против сарацин поистине может быть назван крестовым. Ибо что есть сарацин? Сарацины есть племя нечестивцев. Сарацины…

— Довольно про сарацин! — скосив рот, шипящим басом произнес генерал.

— Но довольно про сарацин, — послушно повторил отец Немподист, — возведем очи к Господу нашему Христу. Не убоялся он смерти крестной, смертью смерть поправ, такожде и вы да не убоитесь смерти на поле брани. Главная часть подвига вашего — живот свой положить за други своя. Святые великомученицы Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья возносят слезы свои к престолу Всевышнего за вас, братие. Рай уготован павшим на поле битвы. Не увлекайтесь бренной земной славой, но о славе небесной неустанно помышляйте. Ибо что есть жизнь наша? Юдоль страданий и несчастий. Претерпевый до конца, той спасется. Претерпите и вы юдоль свою, ибо юдоль эта…

— Довольно про юдоль! — шипел генерал, — Про кресты!

— Но довольно про юдоль, — опять кротко повторил отец Немподист, — возложите на рамена свои кресты Христовы…

— Георгиевские! — поправил генерал.

— И на груди ваши геройские возложатся кресты георгиевские. Аминь.

Генерал поощрительно закивал головой — вышло не так плохо, как он предполагал, — и раньше чем отец Немподист успел вытереть пот с лица, первым подошел поцеловать крест, почтительно подставляемый отцом Немподистом, и сделать вид, что он целует руку священнослужителя. За ним проплыла генеральша, потом прошли офицеры, потом пошли солдаты, в губы которых отец Немподист тыкал крест уже без всякого почтения и внимания.

Генерал прошествовал сквозь расступившиеся ряды солдат. На паперти он встретил Батурова.

— С победным наступлением, — приветствовал Батуров генерала.

— И вас также, — отвечал генерал, — вы готовы?

— Пункты уже высланы вперед, ваше превосходительство.

— Распорядитесь, чтобы на ваших пунктах солдатам в чае не отказывали. Беженцев там никаких не предвидится. Мы должны помогать друг другу.

— Это и моя идея, ваше превосходительство! — осклабился Батуров.

Генерал сел в коляску, не заметив Гампеля, который усиленно старался попасть ему на глаза и быстро пошел вслед коляске, когда генерал отбыл.

— Что есть жизнь наша? Юдоль страданий и несчастий! — вертелась в голове Ослабова долетевшая до него фраза отца Немподиста. Он наблюдал конец богослужения, выход генерала и покорные фигуры солдат.

— Иван Петрович? — как всегда сзади, подошел к нему Гампель, вернувшийся назад от коляски генерала.

Он взял Ослабова под руку и, покачав головой, сказал:

— А вы, оказывается, по ночам с большевиками якшаетесь? Не думал я этого про вас. Не советую, не советую!

— Что вы? — искренне изумился Ослабов.

— Не отпирайтесь! Я видел, как вы с Древковым и Цинадзе шли на их собрание, — сухо ответил Гампель.

— Я? На собрание? — продолжал удивляться Ослабов.

— Ну, ничего, ничего! Я не выдам. Только дружески не советую.

И он отнырнул в тень деревьев.

«Так у них там собрание было? — подумал Ослабов. — Жаль, что я не зашел».

В раздумье он пошел к себе.

Проходя мимо юрты Веретеньева, он услышал пьяные голоса и крики офицеров.

Там допивалась последняя бутылка и металась последняя карта.

Через час по берегу Урмийского озера потянулись серые длинные колонны, и скрип повозок и передков врезался в тишину пустынных лунных полей.

XII. Путь на фронт

— Дальше ехать нельзя! — решительно сказал шофер и резко затормозил машину. От толчка Ослабов проснулся, поднял голову, обвел вокруг себя глазами. Он был в центре ночи, огромной персидской ночи. Низко над ним, освещенные невидимой луной, неслись с бешеной скоростью белые, клочковатые облака, каждую минуту обнажая то один, то другой провал в звездную бездну. Звезды были тяжелые, влажные, жемчужно-молочного цвета, некоторые даже лохматились лучами. Слева черной стеной уносилась куда-то вверх и вкривь голая скала, справа чувствовался срыв в простор долины, оттого что оттуда веяло жарким, душным ветром, пролетевшим сквозь миллиарды роз и оборвавшим и унесшим с собой их сладкое, липкое дыханье.

Машина остановилась боком. Ослабов сидел крайним сзади, и ему показалось, что он висит на краю земли, на самом ее краешке, и каждое мгновение может сорваться в этот летящий ночной хаос. Он повернул голову к скале, успокоился на ее неподвижной черноте и увидел рядом с собой Гампеля, укутанного в бурку и дремлющего, а впереди рядом с шофером — Петрова, в большой папахе, так же дымящего папиросой, как он дымил сутки тому назад, когда они в Шерифхане, такой же ночью, только без этих белых облаков, сели в эту машину.

Эта машина выручила Ослабова, три дня метавшегося по лагерю и по учреждениям в поисках перевозочных средств. Все машины — их было мало, все повозки, двуколки, санитарки были брошены на фронт, даже верховой лошади он не мог достать и был уже в бессилии отчаяния, когда ему предложил взять его с собой штабс-капитан Петров, которого со специальным заданием отправлял на фронт генерал Буроклыков. В последнюю минуту, ночью, когда уже машина отправлялась, к Петрову подошел Гампель и предъявил ему какую-то бумагу. Пожав плечами, Петров разрешил ехать и ему. Так втроем — четвертый шофер — и отправились. Лунной ночью ползли по деревням мимо бесконечных глинобитных заборов, из-за которых вываливались копны вьющихся роз, оглушая своим ароматом, ползли, то утопая в песке, то лавируя по выступавшей прямо на дорогу породе. Ослабов дремал, просыпался и опять засыпал.

На рассвете долго ехали посреди рисовых полей, где чуть свет уже начинали копошиться по колена в воде синие фигуры крестьян, — останавливались, чтобы выпить крепкого темно-красного чаю у обожженного солнцем, обветренного долгой старостью полевого чаеносца с ручным самоварчиком и цветными кузнецовскими стаканчиками за поясом, и опять ехали. Здесь можно было бы дать скорость, если б не поперечные арыки, ежеминутно пересекавшие дорогу. Арыки строились в двух валах выше дороги, и брать их надо было осторожно, по крайней мере, так делал этот шофер, чтоб не разрушить валов. Рядом с дорогой и выше ее аршина на два неслась навстречу целая река в узких искусственных берегах, бурча и торопясь разлить воду по полям. Под вечер прибыли в Тавриз и сделали там остановку. В европейском квартале Гампель куда-то исчезал, шофер чистил машину, а Ослабов с Петровым бродили по базару и сидели в чайхане, ели желтый от шафрана плов и черный, пахучий джюль — варенье из роз — и выпили десятка по два стаканчиков чаю. После чая курили кальян. Как в тумане, сквозь голубой дым кальяна за окнами проплывала Персия. Шли женщины в чадрах, с сетками на лицах, с исступленными криками проходили дервиши, мясники тащили бараньи туши, с криком «хабарда»[24] скакал казак сквозь шарахающуюся в сторону толпу, с чашкой в руках, с гноящимися язвами на лицах, с жалобным пением проходили нищие.

Гампель вернулся радостный и возбужденный.

Когда выехали, уже взошла луна, и пустыня в ее свете казалась ласковой и меланхоличной. Навстречу стали попадаться ночные караваны. Пролетали сквозь безлюдные спящие села, узкими коридорами, между домов с закрытыми наглухо дверями, под навесами базаров, под колышущимися тряпками и циновками, в белой немой жути. При выезде из каждого села собаки лающими стаями мчались за машиной.

Становилось все холодней. Луна высоко плыла в небе, и с гор доносился волчий вой. Каждые тридцать — сорок верст в пустыне возникали грандиозные здания караван-сараев, похожие на средневековые крепости, с башнями, с украшенными кованой медью воротами.

С одинаковой опаской переезжали как древние каменные крутогорбые мосты, так и новенькие, деревянные, недавно построенные русскими.

Утомленный впечатлениями, Ослабов заснул и проснулся только глубокой ночью от толчка заторможенной машины. Было совершенно темно.

— Дальше ехать нельзя, — повторил шофер, — черт знает куда заехали. Кабы с фонарями, еще бы ничего. А так шеи переломать можно.

Ослабов открыл дверцу и вышел из кузова.

— Вы осторожней! — сказал Петров. — Сорваться можно.

— Почему стоим? — проснулся Гампель, высунулся из бурки, быстро вылез из нее, достал карманный электрический фонарь, посветил налево — гора, посветил направо — обрыв, посветил впереди машины — дороги нет.

— Ты куда ж это, болван, заехал? — грубо напал он на шофера.

— Коли вы не болваны, садились бы за руль сами, — отрезал шофер и прикурил у Петрова, вместе с ним вылез из автомобиля, и они вдвоем пошли посмотреть дорогу.

Ослабов с Гампелем остались в машине.

Откуда-то снизу доносился заливчатый истерический вой шакалов.

— Вам это ничего не напоминает? — спросил Гампель у Ослабова.

— Я впервые слышу шакалов.

— Прислушайтесь. Замечаете? Ничего не напоминает?

— Нет! — сказал Ослабов, вслушиваясь в этот почти человеческий вой.

— А помните, как Авдотья Петровна плакала?

Ослабов вздрогнул. Отвратительная сцена в ночь тифлисского кутежа резко встала в памяти. Он инстинктивно отодвинулся от Гампеля.

— Вы помните фамилию Авдотьи Петровны?

— Петрова, — невольно ответил Ослабов.

— Вот именно! А как фамилия штабс-капитана, с которым мы едем?

— Петров! — воскликнул Ослабов. — Не может быть? Это было бы чудовищно! Ведь ее муж умер?

— В списках был показан пропавшим без вести. Предполагали, что он замерз. А он, извольте видеть, не замерз. Это ведь он, я давно уже установил, что это именно он. Не пожелал замерзнуть. Только охромел немножко. А жизнь подмораживает его еще похлеще, чем эрзерумские морозы. Авдотьей-с Петровной. Да. Недурен сюжетик? Вам нравится?

Ослабов одеревенел от ужаса.

— И знаете в чем комизм? — продолжал упиваться Гампель, и в голосе его послышалось Ослабову то же самое противное захлебыванье, которое он заметил тогда, в кабинете Тили-Пучури, — комизм в том, что он по ней тоскует! — Гампель почти пропел это слово, как в цыганском романсе. — Этот буйвол тоскует! Фотографию своей красавицы за пропотелой пазухой носит, вынимает и рассматривает и, может быть, даже наверно, плачет. Ну, разве это не смех?

— Он не должен, не должен о ней ничего знать! — неожиданно вскрикнул Ослабов. — Это невозможно.

— Почему? — деланно удивился Гампель и как бы невзначай щелкнул электрическим фонариком, на мгновенье осветив перекошенное, с трясущейся губой, лицо Ослабова. — Почему? Человек должен знать, что делает война, — жестко добавил он. — От томлений штабс-капитана Петрова может пострадать его военная работа. До рассвета еще далеко, ночь впереди, в темноте мы отсюда не выберемся. Делать нечего, скука, вот и удобный случай развлечься. Прополоснем романтические мозги штабс-капитана тухлятинкой реальной жизни.

— Вы этого не сделаете! — опять вскрикнул Ослабов и схватил за руку Гампеля.

— Сделаю! И в вашем же присутствии.

— Это бессмысленная жестокость. Это его убьет, — продолжал молить Ослабов. — Не надо! Я прошу вас, не надо!

— Вы меня просите? — насмешливо сказал Гампель. — А ведь и вправду, темочка может у нас с вами найтись и другая. Я обещаю пощадить ваши слабые нервы и не говорить с штабс-капитаном сегодня — слышите! — сегодня, если вы мне кое-что расскажете.

— Я расскажу, — освобожденно вздохнул Ослабов, — но что именно?

— Как вы попали к большевикам и о чем у вас шла беседа на том собрании ночью, три дня тому назад? — отчеканил Гампель.

Ослабов возмутился.

— Господин Гампель, — твердо сказал он, — во-первых, я уже говорил вам, что на собрании я не был. Во-вторых, я только от вас узнал, что Батуров, Цивес, Тинкин — большевики.

— Ах, и Батуров? И Тинкин? — вырвалось у Гампеля. — Так, так!

— В-третьих, — продолжал Ослабов, — я не понимаю, что это за допрос. Такие вопросы задают шпионы. А вы… а вы…

Ослабову показалось, что Гампеля как-то скорчило при его словах. «Ерунда, — подумал он, — не может быть».

— А вы… а вы… — искал он определить Гампеля, — вы работник общественной организации и шпионом быть не можете.

— Благодарю вас, — иронически поблагодарил Гампель, — вашей доверчивости нет предела. Большевиками я интересуюсь с точки зрения философии. Если вам неприятен этот разговор, прекратим его. Тем более, что вот и наши спутники. Ну, как? — другим тоном обратился он к Петрову и шоферу. — Нашли дорогу?

— Придется тут до рассвета пробыть, — сказал Петров, — не разобрать в темноте, — дорога это или просто гора.

— Вот и отлично, — обрадовался Гампель, вытягивая угол бурки из-под руки Ослабова, который опять не удержался от этого жеста. — Отдохнем. Поболтаем. Бутылку коньяку откроем.

— Это будет недурно, — поддержал Петров, — встретим восход солнца.

— А вы неисправимый романтик, — продолжал Гампель, доставая при свете своего фонарика бутылку, банку с икрой и чурек. Нашлись у него и салфетка, и складные ножик и вилка, и влезающие друг в друга металлические стопки. Видно было, что человек при всякой обстановке привык жить с удобствами.

— Последите за машиной, я посплю, — сказал шофер Петрову и пошел в темноту под бок горы.

— А выпить с нами разве не хотите? — крикнул ему вслед Петров.

— Благодарю вас, — донеслось откуда-то из-под горы.

У Ослабова было такое чувство, как будто перед ним сейчас будут скальпировать живого человека. Этот огромный хаос летящего звездного неба, окружавший его со всех сторон, показался ему безвыходной дырой, как тогда, в Тифлисе, кабинетик в Тили-Пучури. Он заерзал на своем месте, задевая локтем Гампеля, который уже откупоривал бутылку.

— Выпейте, — Гампель подал Ослабову стопку, — это успокаивает!

Ослабов выпил залпом, старый коньяк ожег его горло, и тотчас приятная теплая слабость разлилась по его телу.

— Придется повторить, — усмехнулся Гампель, наливая Ослабову еще и показывая бутылкой на нетронутые стопки в руке Петрова и в своей левой, — мы еще не чокнулись.

— За благополучное возвращение, — провозгласил Гампель, внимательно вглядываясь при свете фонарика в широкое, благодушное лицо Петрова.

От двух стопок в глазах Ослабова ночь стала еще круче, еще стремглавней, еще головокружительней, чувство, что он висит на краю земли, еще острее.

— За ми-и-и-лых женщин… — затянул Гампель.

Петров вздрогнул и выронил стопку.

Гампель тотчас с торопливой услужливостью налил ему вновь и продолжал петь тост:

— Преле-е-е-стных женщин…

— Перестаньте, — попробовал остановить его Ослабов.

— Вы аскет? — тоном сожаления спросил Гампель. — Берите пример с капитана. Он, наверно, не дает промаха и охотно поддержит мой тост. Не правда ли, капитан? Ах, капитан, какие бывают встречи! Какие глаза, какие руки! Какой чудесный выбор женского тела предлагает война! И все это прямо на улицах, в духанах. Вы Коломбину не знавали в Тифлисе?

— Я давно не был в Тифлисе, — глухо отозвался капитан.

— Жаль, жаль! Вы знаете, откуда это, «жаль, жаль», — встрепенулся он, — Весь Тифлис это повторяет. Не знаете? Ну, так вот, слушайте. Заяц, спасаясь от лисицы, забежал в ее нору. Там сидят лисята. Высунули мордочки. А заяц весь трясется от страха. Но достоинства своего уронить не хочет. «Мама дома?» — спрашивает. «Нет!» — отвечают лисята. «Жаль, жаль, — отвечает заяц. — А то б я ее…»

Гампель со смаком произнес некий бытовой глагол и смачно расхохотался.

Петров и Ослабов реагировали на анекдот слабо.

— А ведь анекдотец не лишен злой мысли, — продолжал Гампель, — разве психология многих из нас не похожа на заячью? Разве мы не прячемся часто от действительности, делая вид, что не боимся ее?

— Не знаю, как доктор, а мы с вами, я думаю, не прячемся, — твердо сказал Петров.

— Конечно, дорогой капитан, и я так же думаю, — подхватил Гампель, — иногда даже сами прямо на огонь лезем. И вы знаете, — он снова наполнил стопки, — мне приходилось даже встречать женщин такой же складки. Познакомился я тут как-то в одном духанчике с офицерской женой. Бывшей, конечно.

Петров насторожился. Ослабов сидел ни жив ни мертв.

— Так, ничего себе бабенка. Юбки задирает, как все. Ну, да это ей нетрудно. Ее, видите ли, коллективно, так сказать, изнасиловали. Мужа ее не то убили, не то он пропал без вести. Прозвище ее Коломбина. А зовут ее… Ой!

Ослабов изо всей силы наступил ему каблуком на ногу.

— Извиняюсь, — сказал Ослабов.

— Я потом припомню, как ее зовут. Не в том дело. Дело в том, что в ней я заметил этот прямой взгляд на вещи, это бесстрашие перед жизнью, о котором мы говорим. Уж, кажется, последние черты облика человеческого жизнь с нее стерла, а она не боится, живет, промышляет, похабничает…

— Не лгите! — закричал Ослабов.

— Иван Петрович тоже с ней знаком, — с циничным намеком сказал Гампель.

— Знаком, — подтвердил Ослабов, — и должен сказать, что женщина, про которую вы говорите, несчастная, опустившаяся, может быть, даже психически больная, но, безусловно, честная и порядочная женщина.

Он говорил это, почти задыхаясь от ненависти к Гампелю, и Гампель это почувствовал.

— Вы так думаете? — сказал он. — Ну, вам виднее. Не правда ли, капитан? Кстати, скоро светает, надо разбудить нашего лентяя. А на эту тему мы еще успеем поговорить с капитаном.

Он вылез из автомобиля.

На горизонте действительно показалась рыжая полоска света, и быстро, без сумерек, небо стало проясняться.

Капитан долго рылся у себя в боковом кармане, потом решительно вынул оттуда пакет, раскрыл его и достал заношенную фотографию.

— Я хочу вас спросить, — он протянул фотографию Ослабову, — та женщина, про которую говорил Гампель, не похожа на эту фотографию?

Ослабов с первого взгляда узнал Авдотью Петровну в этом миловидном, улыбающемся лице, которое показывал ему Петров. Но какая чудовищная разница! Судорога прошла по горлу Ослабова, и он быстро, боясь задержать ответ, выдавил:

— Нет! Нисколько! Совсем другой тип.

Петров успокоенно убрал портрет.

Становилось все светлее. Теперь было видно, на какую крутизну завели машину. Странно было, что она спокойно стояла на этом склоне.

Злыми шагами из-за скалы вышел Гампель. Сзади него, зевая и потягиваясь, шел шофер.

— Удивительно, как мы не сверзлись! — сказал Гампель. — Судьба! Еще бы несколько сажен, и все было бы кончено.

— Едем, едем, — закричал Ослабов.

— Нет, уж вы тут пешочком на дорогу пройдите — вон она! — возразил шофер и, пустив машину, ловким и дерзким поворотом, совсем повисая над пропастью, выбрался на дорогу.

Скользя по каменному скату, Ослабов, Петров и Гампель последовали за ним.

— Сейчас будет последнее персидское село, — сказал Гампель, когда все уселись и поехали, — Караверан, потом мы переедем через Джагату и начнется Курдистан.

— Оказывается, вы хорошо знаете эти места? — удивился Ослабов.

— Неприятно ехать по неизвестной местности. Я в Тавризе собрал все справки. Даже карту достал.

Он вынул из кармана и разложил на коленях хорошо отпечатанную карту. Ослабов увидел, что карта английская.

Перебравшись через старинный крутой мост, въехали в Караверан.

Заслышав машину, женщины в цветных штанах дикими прыжками выбегали из домов и тотчас бросались в них обратно, закрывая чадрами загорелые лица с пунцовыми губами и будто накрашенными бровями. Дети стаями мчались за автомобилем. Краснобородые старики степенно сидели с трубками на крышах домов.

Бурная Джагата уже вскипала весенними ручьями. Дорога весело пылила, совсем похожая на русский проселок.

Начинался Курдистан.

— Изумительная страна! — повествовал Гампель. — Курдистан считается принадлежащим Персии, но податей ей не платит. Правда, кое-где сидят персидские губернаторы, но местные ханы мало с ними считаются. Тут около двухсот ханов. Полностью сохранился феодальный строй. А за Курдистаном уже Турция. Да, в этой стране нет хозяина! — многозначительно закончил он.

Как только переехали Джагату, природа резко изменилась. Это уже была не пустыня, а холмистая плодородная земля. Всюду видны были стада, другая культура, другая жизнь чувствовалась во всем. Проехали еще село. Жители, все высокие и красивые, все в ярком, стояли на крышах, как будто позируя. Даже жгучее любопытство к автомобилю не заставило их потерять свое эпическое спокойствие.

Перевалили через косогор и въехали в царство другого хана.

— А, вот и сам Керим-хан! — воскликнул Гампель.

Навстречу машине в ярчайшем желтом халате ехал хан. Потник на его лошади был расшит шелками. Сбруя и поводья украшены серебром. Поясом хану служила обмотанная вокруг бедер целая штука шелка. На голове тоже была высокая, с бахромой, шелковая чалма. За пуговицу архалука был засунут маленький дамский носовой платок, который целиком мог поместиться в любой из ноздрей хана. За поясом, кроме кинжала, трубка и табакерка. Рукава архалука — с лиловыми шелковыми реверами. Хан был красив и грустен. В некотором отдалении за ним ехал его штат.

— Это удивительный человек, — сказал Гампель, — европейски воспитанный. Я знал его отца, которого звали тоже Керим-ханом. Он был — представьте — доктором философии парижского университета. Он был отличным живописцем. У него во дворце — вы сейчас увидите его развалины — была богатейшая аптека, ею значительно пополнялись шерифханские склады. Когда мы брали в прошлом году Эрмене-Булаг и Бокан, дворец был разгромлен и разорен. Все картины хана погибли. Как вы думаете, что сделал этот дикарь — в кавычках, конечно, когда пришел на развалины и увидел гибель своих картин и аптеки?

— Я думаю, бросился на разорителей с кинжалом, — воскликнул Петров.

— Нет, он просто умер от разрыва сердца, тут же, на пороге развалин.

Щемящая тоска нахлынула на Ослабова от этого рассказа, но он не успел окунуться в нее со всем наслаждением, с которым привык тосковать, потому что машина остановилась и хан уже слезал с лошади, чтобы приветствовать на границе своих владений прибывших. Законы восточного гостеприимства были сильней естественной ненависти.

На недурном французском языке он справился о здоровье прибывших, о том, как они ехали, и пригласил в свой дворец, добавив с меланхолической улыбкой, что он извиняется за недостаточно хороший прием, ведь от дворца остались только развалины.

На приветствие хана отвечали Гампель и Петров. Хан был к обоим одинаково любезен, но Ослабову показалось, что с Гампелем он был хорошо знаком. Хан поместился в автомобиле, а его эскорт помчался сзади машины, стараясь не отставать и держа за поводья впереди себя лошадь хана, ибо и на лошадь хана падали лучи славы самого владыки.

Теперь ехали в Бокан, столицу этого ханства, мимо старинных кладбищ с каменными баранами на могилах. На растопыренных ногах, с поднятыми мордами, они смотрели вдаль из своей старины, и даже невиданная машина не могла смутить их каменного спокойствия. Такое же спокойствие было на лице хана.

Хан угощал великолепным табаком из серебряной табакерки.

По мере приближения к фронту чувствовалось, что вся дорога охвачена судорогой наступления. Машина ежеминутно обгоняла казачьи отряды, группы отставшей пехоты, медленные верблюжьи караваны, двуколки, арбы, повозки. Часто приходилось тормозить машину и давать время обозам посторониться, чтоб пропустить машину. Всякая такая остановка сопровождалась руганью, и странно было Ослабову слышать четкие русские слова в этом курдистанском пейзаже. При каждом взрыве ругани хан, давно знакомый с необходимым лексиконом, застенчиво улыбался и вынимал табакерку, предлагая закурить.

— Вот там был мой дворец, — сказал хан по-французски, показывая на тяжелое, темное здание в центре селения.

Когда подъехали, увидели, что картина разгрома полная. Ослабов наскоро обежал закопченные, заваленные мусором нижние залы, поднялся наверх и, выяснив, что санитарные пункты уже снялись отсюда и стоят теперь в Саккизе, тотчас потребовал, чтобы ехали дальше.

Не делая остановки, обменялись прощальными приветствиями с ханом и понеслись дальше. До Саккиза было еще два перехода: до селения Сера и второй, горный, — в Саккиз.

Ехать было все труднее, потому что дорога все больше была загромождена транспортом.

— Райская страна! — размышлял вслух Гампель. — Кому-то она достанется?

— Только не нам! — усмехнулся Петров. — Пришли, пограбили и ушли — вот наша повадка.

Ослабова все сильней захватывала лихорадка наступления. Оттого что машина обгоняла всех, отчетливо было видно, что все, что было на дороге, несется вперед, повинуясь чьей-то воле, все устремлено к какой-то одной цели, что все рассуждения о смысле, о причинах этого движения исчезли, что осталось только одно это движение, может быть, нелепое, может быть, жестокое, но сейчас, в данный момент, неминуемое и захватывающее.

Уже перевалило далеко за полдень, когда добрались до Сера.

Узкий проселок, обсаженный деревьями, очень похожий на какое-то южнорусское захолустье, привел к селению, расположенному на одном из склонов ущелья. Лепные стенки и сакли громоздились на гору друг за другом, вперемежку с садами. Единственная улица вся была загромождена транспортом, верблюдами, повозками и лошадьми. Вой ругани стоял в воздухе. Никто не хотел податься и уступить дорогу, и движение остановилось. Внизу в ущелье белой пеной вскипал ручей, и дно ущелья было уже в тени. Уже темно-синие тени вкрадывались в желто-розовые пятна стен. Небо было безоблачно. В невозмутимой тишине на крышах стояли жители, наблюдая, как чужие хозяйничают в их гнезде. А хозяйничали вовсю. Вся живность, попадавшаяся на улице, считалась принадлежащей тем, кто сейчас был на улице. Правда, в дома не лазали, но в садах разводили костры, чтоб поджарить наспех ощипанных петухов и кур, сено забирали копну за двугривенный, медные кувшины и котлы хватали без спросу.

В Сера пришлось задержаться надолго. Шофер несколько раз пробовал взять с пустой машиной крутой подъем, но липкая глина и крутизна делали это совершенно невозможным. Пришлось отказаться от мысли ехать дальше на машине, тем более что за Сера начиналась горная дорога.

Петров, вернувшись от коменданта, заявил, что он остается здесь, и даже, по всей вероятности, вернется назад в Эрмене-Булаг. Гампель побежал искать лошадей. Петров и Ослабов присели в лесу.

— Кажется, меня назначают комендантом в Эрмене-Булаг, — сказал Петров, — а наступление наше, кажется, не вытанцовывается. Лезем в снега — там, за Саккизом, уже серьезные потери, — а пробиться через перевалы не можем. Курды заняли окрестные горы и жарят по нашим. Я думаю, у вас в Саккизе будет много работы.

Ослабов оторопел. В дороге, в горячке наступления, все кошмары войны как-то отошли на второй план. Хотелось только нестись и нестись вперед. Только разоренный дворец в Бокане портил это настроение. А сейчас, от слов Петрова, от этого комка человеческой ругани и верблюжьей покорности, от мысли, что еще переход — и там уже война, Ослабову стало как-то тесно и трудно.

— Я предвидел все это, — грустно сказал Петров. — Веретеньев думал, что он с налету прорвется в Месопотамию. А там значительные силы. Ведь мы ничего не знаем, насколько продвинулся за эти дни Арбатов. Турки будут защищаться, потому что мы преграждаем им единственный путь отступления. И для чего все это, для чего? — с неожиданной болью вскрикнул он. — Вот вы, русский интеллигент, разве вы не чувствуете нелепости всего, что тут происходит? Смотрите: мирное село мы все перевернули вверх дном. Знаете, я не могу смотреть в глаза здешним жителям. Это невероятное их спокойствие обезоруживает. Если б они кидались на нас с ножами, обливали нас кипятком, как это бывает, — о, тогда б было легче, но это спокойствие, этот фатализм… Я даже чувствую в нем какое-то презрение к нам.

— Да, да, да! — хватаясь за голову, соглашался Ослабов, — все это так! Нам с вами ничего этого не нужно. Еще меньше это нужно солдатам. Вы только вслушайтесь в эту ругань, забудьте, что это ругань, прислушайтесь к ее тональности, к ее, так сказать, — это слово не подходит, — музыкальности. Что там звучит? Разве только злость на то, что нельзя проехать? Что сломалась оглобля? О, нет. Там звучит много другого! Там отчаяние, там ненависть, там месть! И разве вы не замечали этой враждебности, с которой встречали нас, когда мы заставляли уступать дорогу? А что мы с вами такое? Мы такие же пешки, как и солдаты. Нас, так же как и их, несет что-то, что вне нашей воли. И вот что мне страшно. В солдатской ругани есть сопротивление этой воле, которая нас гонит сюда, а не знаю как у вас, но у меня нет. Я песчинка в потоке. Вон, смотрите, как красиво!

Он показал на глубокую тень, ползущую из ущелья на ярко освещенное селение.

— Вот я могу сейчас чувствовать, как это красиво, и даже забыться в этой красоте, даже простить за то, что я ее вижу, многое, очень многое. А солдаты этого не видят. Им это — не выход.

— Ну, прощайте, — решительно встал Петров, — не нам с вами разрубать эти узлы. Но кто-то это сделает. Прощайте.

— Куда же вы? — уцепился за Петрова Ослабов, чувствуя, что не может сейчас оставаться один.

— В штаб, потом к месту службы. Прощайте. Может быть, еще увидимся.

— Конечно, увидимся! Что вы! Ведь я с первым же транспортом раненых поеду обратно.

Они поцеловались.

Пройдя несколько шагов, Петров вернулся.

— Так вы наверное говорите, что та женщина не похожа на фотографию, которую я вам показывал? — твердо спросил он, смотря прямо в глаза Ослабову.

Ослабов растерялся.

— Да нет же, нет, нет! — с усилием повторил он.

Петров ушел, Ослабов остался один. Прекрасная панорама села и гор стала ему противной. Он прошел на базар, съел люля-кебаб и выпил чаю. Дорога за это время разгрузилась. Навстречу ему ехал Гампель верхом, держа за поводья другую лошадь.

— Вот вам лошадь, — крикнул он. — Держите! Еще одно небольшое дело — и едем.

Ослабов остался один с лошадью, небольшим, крепконогим жеребцом. Не очень умело он сел верхом. Стремена оказались коротки. Он слез, перетянул и опять сел верхом. Лошадь рванула и понеслась. У подъема на гору шофер возился с машиной. Ослабов дал ему записку к Древкову в лазарет и проводил его до выезда из села. Вернувшись на дорогу, он застал на ней Гампеля.

— Ну, теперь едем. Вот винтовка. Берите. Дорога небезопасна. К утру будем в Саккизе. Если будут стрелять сверху, пускайте лошадь вовсю. Стрелять будем, если только преградят дорогу. Наверх снизу — это бесполезно.

Все смуты Ослабова усилились еще едва подавляемым страхом перед предстоящей опасностью.

Солнце уже садилось, дорога сразу увела в ущелье. Сразу стало темнеть. Перегнали вьючный транспорт. Вдруг, как фонарь на палке, из-за горы высунулась луна.

Все стало фантастичным. На дне долин серебром засверкали ручьи, на горах матово засиял снег, и крупные белые звезды в близком небе казались кусочками снега. Из ущелий кричали совы. Луна поднималась все выше, становилось все холодней, как будто холод лился от ее лучей.

Теперь мчались под отвесными скалами по узкой дороге. Слева, за невысокими горами, сплошным белым барьером, четко вырезываясь макушками на лунном небе, громоздились снежные вершины, переходя одна в другую. Вой шакалов несся отовсюду, куда падал лунный свет. Все таяло и расплавлялось в этом свете. Время становилось незаметным, как будто луна и его расправляла.

— Вот самое опасное место, — сказал Гампель и пустил лошадь.

Дорога круто огибала скалу. Ущелье сузилось, и действительно, сверху можно было стрелять на выбор.

Было это несколько минут или час? И сколько вообще часов прошло в пути? Несмотря на холод, лошади взмылились, и Ослабов тоже только по налетам ветра угадывал, что было холодно.

— Вот Саккиз! — крикнул Гампель, когда одолели последнюю гору.

Ослабов ничего не видел в распахнувшейся вдруг долине, затопленной лунными лучами.

Барьер снежных гор как будто придвинулся; бирюзовые тени, мягко и округло, как на облаках, гнездились в снегу. Начался спуск, и Ослабов теперь различил далеко внизу, как нарисованный нежнейшей акварелью, город с легкими минаретами, с уступчатым дворцом, с нежным сверканием отраженного в узорчатом переплете стен-окон — лунного света. Сразу ему стало легче от того, что там было жилье, свои.

— Вот Калиханский перевал! — опять показал Гампель на снежный барьер, совсем уже нависший над дорогой и долиной.

Незыблемой чистотой, первозданной белизной, величием и спокойствием веяло от перевала.

«И вот сейчас, там, на этой белизне, окопы, война, смерть, кровь, кровь на снегу», — подумал Ослабов, и весь мозг ему свело судорогой неразрешимых противоречий между этой красотой и тишиной и человеческой кровью, кровью загнанных сюда, для того чтоб пятнать своей и чужой кровью этот снег, русских мужиков.

Спуск продолжался долго. Ехать приходилось медленно, потому что лунный свет обманывал, выдавая обрыв в пропасть за тень и спуск — за ровную дорогу. Но курдские лошади уверенно вели вниз, и скоро город стал бесшумно надвигаться на Ослабова. Еще несколько поворотов, и, ничего не видя в густой тени, доверяя только лошадям, Ослабов и Гампель ехали уже в щелях улиц. Башнями и стенами над низким селом вздыбился дворец. Нежно-белые стволы тополей, здесь еще не распустившихся, стояли, как колонны храма. Тончайшие их ветки иглами вонзались в изумрудное небо. Остроконечными льдинами поднимались с кладбища белые мраморные памятники. Круглый высокий мавзолей высился среди них между четырех тополей. Опять щелями и коридорами закрутили улицы. Ехали на минарет, который был, очевидно, в центре города. Вдруг он сразу вырос над головами, и в ту же минуту резко оборвалась горная тишина, — площадь трепетала. Казачьи патрули ежеминутно подъезжали и отъезжали от дворца, у костра над большим котлом возились в очереди, лошади смешивались с людьми в одну толпу.

Затекшими ногами Ослабов прошел через ряд комнат нижнего этажа, где курды грелись над жаровнями, а старухи с ловкостью фокусников перебирали рис на двухаршинных, круглых, с резными краями, медных блюдах, и поднялся в комнату с лепными стенами и цветными стеклами в резном переплете окна, занимавшего всю стену.

— А, доктор Ослабов! — радушно встретил его Цивес. — Кстати, кстати! Бьют нас, как перепелок! Вчера я попал под обстрел! За пулеметный отряд меня с моим походным лазаретом приняли.

Он приблизил свое загорелое лицо с вытаращенными глазами к лицу Ослабова и произнес шепотом:

— В снег зарылись! Не можем одолеть перевала. На заре опять новый отряд выступает. Да что с вами? На вас лица нет! Вот что! Ложитесь спать. Я вас разбужу.

Ослабов не заставил себя долго упрашивать.

Недолгий сон, и солнце забило в окна. Вся комната, пол и стены покрылись как будто ковром: лучи ложились сквозь цветные стекла. Наскоро умывшись, Ослабов выбежал на площадь.

Там шел молебен. Отец Немподист в золотом облачении нараспев читал слова молитвы. Веретеньев во главе войск едва сдерживал горячего белого коня. Священник обходил войска и кропил их святой водой. Через несколько минут войска потянулись в снега на Калиханский перевал.

Ослабов с жаром принялся за работу.

XIII. Смерч играет

Серая, безглазая ночь низко лежала над озером и от этого озеро казалось безбрежным морем. Мелкие бестолковые волны уныло вскидывались на борта баржи. Ущербная луна сквозь густые облака давала тусклый, мрачный свет. Плыли уже долго, и эти медлительные часы казались Ослабову веками.

Он сидел на самом краю кормы задней баржи, измученный последними бессонными ночами и всеми впечатлениями этих дней.

Перед ним простиралась палуба, сплошь покрытая стонущими, зовущими, проклинающими людьми. Такие же нестерпимые звуки неслись снизу, из-под палубы.

Те же звуки плыли с передней баржи, на канатах прицепленной к этой, на которой сидел Ослабов. Совсем впереди смутно маячили контуры маленького парохода с длинным хвостом дыма над трубой. Это был кое-как починенный «Фламинго». Пароход этот мирно таскал баржи по Волге, долгие, должно быть, годы. Война приволокла его на Урмийское озеро, и он с тем же покорством, выбиваясь из сил, волок эти две военные баржи, переполненные ранеными, изредка отвечая их стонам протяжным, воющим свистом.

И казалось Ослабову, что ничего нет в мире, кроме этого пароходика и этих двух барж. А мир кругом стоял серый, бесформенный, пугающий отсутствием линий, красок и контуров и тем бесстрастием, с которым он принимал в свое беззвучие людские стоны.

Эти две баржи раненых были первым реальным результатом наступления. Ослабов знал, что там, в этой серой ночи, по обоим берегам озера и на Дильман и на Тавриз тянутся длинные цепи обозленных, уставших, голодных солдат на смену этим, которых он везет. Ему даже казалось, что с барж несутся только стоны, а проклятья — оттуда, с берегов. Ему давно уже хотелось пить, но он запретил себе подходить к бакам, так как пресная вода была на исходе, раненые ежеминутно просили пить, а когда доплывут, никто не знал.

Еще утром, когда грузили раненых, Ослабов полон был энергии, верил, что он удобно всех уложит, что всех перевяжут, всех, кого можно, накормят. Но коек хватило только на немногих, а новых все несли и несли, не хватало уже соломы, клали прямо на грязную палубу, уже трудно было проходить между тел, перевязочные средства быстро иссякли, душный запах крови властно повис в воздухе и так поплыл вместе со всем этим — не лазаретом, а могильником — в безветренную серую пустоту. Ослабов осел, обмяк, потерял волю и силы, безостановочно курил скверно набитые тавризские папиросы и думал, безвыходно думал над всем, что случилось в эти дни, в эти ночи. Санитары и сестры подходили к нему за указаниями, иногда он сам вставал, спускался вниз, в духоту стонов, и, опять натолкнувшись на невозможность сделать что-нибудь как следует, садился на свое место на корме и впивал в себя этот сплав людских мучений и немой природы.

Недалеко от него на последней охапке соломы лежал штабс-капитан Петров. Он был в забытьи. Он был ранен сверху, в оба плеча, крест-накрест, как будто вычеркнут этими ранами из жизни. Одна пуля вышла в ногу, другая застряла где-то, как будто для того, чтобы продлить его мучения, не задев сердца. Ослабов наклонялся к нему и вытирал клоком ваты, лежавшим у его изголовья, кровь с губ. Ослабов подобрал Петрова в Эрмене-Булаге, в ханском дворце, в той загаженной нижней комнате, где старухи перебирали рис и где Ослабов рассуждал о питании солдат. Петров был в памяти, но ничего не мог или не хотел рассказывать о том, где и как он был ранен.

Рядом с ним лежал Парнев, тот маленький веснушчатый солдат из вновь прибывших, который был на собрании у Цинадзе. У него была рана в живот, и Ослабов впрыснул ему морфий. Он спал, закинув русую голову, и Ослабов боялся, чтоб он не проснулся раньше прихода на пристань: морфия больше не было, а рана причиняла нестерпимые страдания.

— Пить! — различил Ослабов едва слышный вздох Петрова.

Он бросился к баку, налил нагревшейся за день мутной воды и поднес к губам Петрова. Тот поднял голову, открыл глаза, и сгусток крови выплюнулся у него изо рта.

— Лежите, лежите! — остановил его Ослабов. — Вот вода!

Он влил ему несколько капель в рот, но глотать Петрову было трудно, и он левой рукой — правая не двигалась — отстранил кружку.

Ослабов сел у изголовья на палубу, поправляя сено.

Петров смотрел на него совсем ясными, спокойными глазами из ввалившихся и потемневших глазниц.

— Доктор, — сказал Петров, — вы меня слышите?

Голос был едва слышный, влажно-хриплый, как при плеврите.

— Не говорите! — остановил его Ослабов. — Вам нельзя.

— Мне нужно говорить, — прошептал Петров, — я умираю. Я знаю.

— Говорите совсем тихо, я услышу, — сказал Ослабов и наклонился к нему.

Петров благодарно кивнул головой.

— Это было самоубийство, — сделав усилие, сказал он и вздохнул глубже. Крови выплеснулось изо рта больше.

Едва сдерживая дрожь в руках, Ослабов вытер кровь и наклонился ближе. Петров лежал с закрытыми глазами. У Ослабова мелькнула мысль, что он умер, но по мелким пузырькам крови в углах губ было видно, что Петров еще дышит.

Ослабов осторожно отодвинулся от него и прислонился головой к борту кормы. Вся гнусная сцена, ночью, на косогоре, встала у него перед глазами, и волна ненависти к Гампелю вздыбила ему кровь. С той ночи он не говорил с Гампелем, а после Саккиза, откуда машина не могла пройти дальше, не видел его. «Убить! Убить его!» — поднялось в нем еще тогда желание, и сейчас Ослабов опять с удивлением наблюдал в себе это желание. В первый раз ему захотелось убить человека. «Этот не попадет под выстрелы! — с омерзением думал он о Гампеле. — Этого надо убить, убить! И чтоб он знал, что его убивают, и чтоб знал, за что!» Это было первое живое чувство в Ослабове за всю эту ночь, что он плыл на барже.

Он внимательно глядел в изменившееся лицо Петрова. «Самоубийство? — думал он. — Как же так? Ранен несомненно сверху, ранен издали, потому что одна пуля застряла. По-видимому, в ущелье. В каком? В Эрмене-Булаге не было даже перестрелки. А дальше Петров не пошел. Он остался в Эрмене-Булаге. Кто его ранил, и почему это самоубийство!»

Ослабов не мог разрешить этой загадки. Петров продолжал лежать, не открывая глаз. Небо чуть стало светлеть, контуры барж и парохода стали яснее. Едва заметные порывы прохладного ветра стали проноситься над баржей. Они пробудили раненых от забытья. Стоны стали громче, лежащие неподвижно задвигались. Ослабов осторожно встал, еще раз посмотрел на Петрова и пошел по барже. Оттого, что он так остро пережил сейчас волну ненависти к Гампелю, в нем вдруг вспыхнула забота об этом человеческом грузе искалеченных тел, ему страстно захотелось хоть что-нибудь для них сделать, хоть невозможно, а все-таки помочь им. Он поправлял солому, раздвигал осторожно лежавших слишком близко друг к другу, поправлял сбившиеся шинели, давал пить. Ему в лицо подымалось тяжелое дыхание, стоны, крики, ругательства. Он спустился вниз, где лежали на койках, разбудил заснувшего санитара, пошел смотреть раненых. Четверо за эту ночь умерло. Ослабов с санитаром перенес их к стене и накрыл брезентом. Руки его и халат перепачкались кровью. Убрав мертвых, он опять вернулся к живым, и когда поднялся на палубу, было уже светло; ярко-желтой длинной рукой лучей солнце отдирало тучи от земли по линии горизонта, а впереди ясно обозначались желтые отмели шерифханского берега. И свет и земля обрадовали Ослабова. Он перешагнул через кучу крестиков, образков и кисетов, валявшихся около лестницы, и прошел на корму. Петров по-прежнему лежал с закрытыми глазами. Теперь, при свете, было видно, как он изменился. Солдат Парнев, который лежал рядом с ним, проснулся. Ослабов наклонился к нему:

— Потерпи. Теперь недолго. Земля видна.

— Земля видна! — выдохнул тот с усилием, и призрак улыбки показался на его лице.

Землю увидели и на пароходе, наддали топки, дым пошел гуще, протяжные свистки прорезали воздух, берег был ближе, чем казалось, и скоро стала видна пристань.

Какая-то беготня началась на пароходике. Все глаза с него уставились на пристань. Волнение передалось на первую баржу. Санитары и сестры оставили раненых и столпились на носу. Раненые испуганно, кто мог, подымали головы, но им снизу ничего не было видно. Заволновались и на второй барже. И здесь санитары и сестры побежали к носу, и сотни солдатских голов тревожно стали вытягиваться из соломы.

— Турки обошли нас, что ли! — со стоном сказал какой-то солдат, и пустая догадка мигом стала фактом для больного мозга раненых. Из последних сил, кто мог, подымался на колени, все заерзали, зашевелились, стали звать и кричать. — Турки! Турки! — полз панический шепот по палубе, пока с носа не прибежал санитар.

— Лежите вы! — замахал он на раненых. — Какие там турки! Там… там… — и он снова побежал к носу.

Ослабов ничего не слыхал и не видал. Как раз в это время Петров опять подал признаки жизни. Ослабов приник к нему, угадав, что он что-то хочет сказать.

— Нич… ничего… — едва слышно произнес Петров, открыв совсем провалившиеся и совершенно ясные глаза:

— Не говорите…

Он на мгновение закрыл глаза, чтоб собрать последние силы, и, открыв их еще раз, успел выдохнуть два слова:

— Авдотье… Петровне…

Кровь залила ему рот, глаза закрылись. Он не двигался.

Ослабов приложил ухо к его груди: сердце молчало. Ослабов сложил руки Петрова и почувствовал их мертвую тяжесть. Вытянул край шинели из-под него и накрыл ему лицо. «Гампель его убил. Гампель!» — стояло у него в голове. В столбняке отчаянья он уставился глазами за корму, в посветлевшее и местами уже голубевшее озеро, и сразу услышал у себя за спиной необычайное смятение, какие-то радостно-недоверчивые крики раненых, как будто всем им сказали, что все они выздоровеют. Какое-то слово летело из уст в уста, но Ослабов не мог еще понять его смысла. Он повернулся лицом к палубе и увидел, что Парнев, у ног его, силится сесть, даже подняться на ноги.

— Что ты! Что ты! Лежи спокойно! — кинулся к нему Ослабов.

— Приподымите! Приподымите меня! — с какой-то неожиданной властностью приказывал Парнев, и нельзя было узнать в нем недавнего безропотного смертника. — Хоть бы увидеть только. Правда ли это! Приподымите меня! — хрипло выкрикивал он.

— Что увидеть?

— Флаг! Там! Красный флаг!

И он тянулся рукой туда, к берегу, куда с обеих барж и с парохода были устремлены все глаза, все руки всех живых и всех умирающих.

Ослабов глянул на берег и увидел: на пристани, уже близко, на невысоком шесте, колыхался красный, как струя хлынувшей из свежей раны крови, флаг. Не умея понять, не умея осмыслить, что это и откуда, чувствуя, что ему в мозг вонзается и заполняет весь мозг какая-то острая, все переворачивающая идея, Ослабов рванулся вперед, забыв на мгновение о Парневе, о всем забыв, что окружало его в этой серой ночи, и тотчас же услышал отчаянный, негодующий крик Парнева:

— Приподымите же меня! Ведь я умираю!

— Да, да! Сейчас! — заторопился Ослабов, нагнулся к нему, взял его под мышки, и, зная, что причиняет ему невыносимую боль, не слыша глухого, подавленного стона, приподнял его из-под шинели с соломы, и, прижимая его голову к своей груди, вместе с ним впился глазами в это невероятное, пламенное пятно флага.

— Выше! Выше! — шептал Парнев, повисая на руках Ослабова. — На ноги! Я пойду!

Повязка сползла у него с живота, и черно-рыжая, вчерашняя кровь на ней залилась новой, алой. Ослабов переводил глаза с флага на берегу на эту кровь, и ему казалось, что это одно и то же, что там, на берегу, не флаг, а одна из этих бессчетных ран, и что здесь, в руках у него, не кровь, а край этого красного флага.

— Ляг, милый! — голосом, какого он не знал у себя, сказал Ослабов, — я тебя положу.

— Нет! Не надо! Туда! Флаг! — хрипло выкрикивая свои приказы, заметался у него в руках Парнев, и вдруг судорога пробежала по всему его телу, он рванулся еще раз и сразу стал неподвижным и тяжелым в руках Ослабова.

Несколько секунд Ослабов бережно продержал его, не меняя позы, потом приник щекой к его потному лбу: пульса в висках не было. Ослабов тихо опустил его на солому и, совершенно разбитый, сел на палубу в изголовье этих двух умерших на его руках и вдруг ставших ему роднее родных людей.

Сквозь оцепенение слышал он в себе — или это доносились до него голоса раненых? — стучавшее как мотор, столько раз сказанное и вдруг ставшее непонятным слово: революция. И что-то в нем пугливо сжималось, забивалось в самый дальний угол, а что-то росло из него, рвалось и летело туда, к берегу. Усталость сковала его, и он очнулся от толчка, когда баржи уже причалили к берегу.

Вся пристань, весь берег, вся дорога забиты были гудящей говором, беспрерывно движущейся человеческой массой.

— Царя свергли! — были два слова, которые все повторяли, и больше никто ничего не знал.

Ослабов вышел на берег, чтобы наладить переноску раненых, и толпа его проглотила. На папахах и фуражках солдат, в петличках служащих и разорванных воротах мальчишек мелькали кусочки красной материи. На крышах зданий, над дверями и калитками вывешены были красные флаги. Офицеров и прапорщиков нигде не было видно. Все смешалось и вышло из берегов. Машина войны была сломана. Обозные фургоны, санитарные двуколки стояли тут же в толпе. С разных сторон доносились голоса ораторов и возгласы слушателей. Ослабов тщетно искал кого-нибудь из своей организации или из Красного Креста, кто помог бы ему переносить раненых, хватал за рукава солдат, уговаривал их взяться за переноску — никто не слушал, и никто не мог его слышать, потому что все были как будто воскресшие из мертвых, и смерть никого не пугала.

Пробираясь сквозь гудящую и движущуюся толпу к себе в лазарет, Ослабов попал в хвост огромного митинга и увидел вдали, высоко над толпой, машущего руками и ежеминутно широко открывающего рот Древкова. Слов не было слышно, но солдаты жадно напрягали слух, чтобы поймать слова, и заругались на Ослабова, когда он пробирался между их рядами.

— Путается тут промеж ног…

— Да мне в лазарет…

— Поди ты со своим лазаретом к…

Ослабов нырнул сильней и выбился в переулок.

Персы заполняли переулок, стояли на плоских крышах домов и заборах, сидели высоко на миндалях, устремляясь глазами туда, где шел митинг.

Лазарет почти опустел. Все, кто мог двигаться, ушли. Лежали только тяжелобольные. В сыпнотифозном Александр Иванович, Зоя и Тося едва сдерживали сыпняков, уговаривая их не выходить за границы заразного отделения. Почти лишая лазарет присмотра, Ослабов собрал несколько санитаров и с носилками двинулся назад на баржи, теперь уже другой дорогой, минуя площадь, по самому берегу. Переноска раненых заняла несколько часов, и все эти часы Ослабов убеждал себя, что переносить раненых — это и есть именно то, что он должен сейчас делать, потому что все время какой-то другой голос шептал ему: «Да ведь ты просто прячешься от событий, ты просто боишься пойти туда, где все, кричать, говорить и волноваться, как все, ты просто не решил еще, хорошо ли то, что случилось, когда для всех это решено, ты просто хочешь забыться в тяжелой работе, как за трубкой кальяна». И Ослабов отвечал сам себе: ведь я доктор, я должен носить раненых, — если я этого не сделаю, никто не сделает этого.

Главной помощницей Ослабова в этом деле была немая Аршалуйс. Когда принесли последнего раненого, она как ординарец с рапортом вытянулась перед Зоей и издала торжествующий нечленораздельный звук.

— Всех перенесли? — спросила Зоя.

Она понимала Аршалуйс и знала этот звук, означающий исправное выполнение поручения.

Аршалуйс мотнула головой.

— Как хорошо, что всех перенесли! — обратилась Зоя к Ослабову. — Вы понимаете, что сейчас никто, никто не должен умирать! Мы всех выходим!

Она добрыми, узкими глазами посмотрела на койки.

— Они все нужны революции.

Эти несколько фраз вдруг увязали в мозгу Ослабова его работу с тем, что происходило. Необыкновенный прилив сил вспыхнул в нем. Он был измучен, хотел есть и спать, но все эго исчезло перед одним, внезапно вспыхнувшим желаньем.

— Туда! Идемте туда! — крикнул он.

— Вы идите, а мы с Александром Ивановичем будем перевязывать, — ответила Зоя.

Скинув халат и наскоро умывшись, Ослабов побежал на митинг.

Трудно было протолкнуться к столам, заменявшим трибуну, настолько, чтобы слышать ораторов.

Говорил Батуров. По-видимому, он был и председателем митинга. Рядом с ним, весь красный и потный, сидел Древков, волнуясь, подскакивая и махая рукой на некоторые места речи Батурова. С другой стороны сидел незнакомый Ослабову немолодой прапорщик с разнеженным бабьим лицом, бородатый и волосатый, в красной русской рубахе.

Батуров был в предельном вдохновении.

— Товарищи! — кричал он, и жилы надувались у него на лбу. — Товарищи! Какой великий праздник мы переживаем. Страницы русской истории залиты кровью. Сейчас мы переживаем момент, когда сам народ своей самодержавной рукой открывает новую страницу русской истории. Царь отрекся. Отныне диктовать законы будет всенародно избранное Учредительное собрание. Яркая звезда взошла над Россией. Солнце свободы загорелось над нами! Революция распростерла свои огненные крылья над всей страной! Да здравствует свобода слова, печати, личности и собраний! Да здравствует революционный народ и свободно избранное Учредительное собрание! Ура!

После каждого возгласа он взмахивал рукой, как бы приглашая поддерживать их криками. Наэлектризованная масса сначала бурно отвечала на опьяняющие слова, но мало-помалу уставала от батуровского крика, и чем в больший экстаз приходил Батуров, тем холоднее были ответы, и когда Батуров кончил, аплодисменты были не такие, как он ожидал.

Но восхищение своим ораторским искусством не покидало его. Наклоняясь то к прапорщику в красной рубахе, то к Древкову, он, видимо, искал сочувствия. Ослабов видел, как прапорщик хлопал ему, а Древков сказал несколько слов, на которые Батуров недоумевающе развел руками.

— Слово принадлежит товарищу Петухаеву! — возгласил Батуров охрипшим голосом.

Петухаевым оказался прапорщик в красной рубахе. Он запустил пятерню себе в гриву и начал говорить. Ничего не было слышно.

— Громче! — раздались крики. Он натужил голос, и до Ослабова стали долетать отдельные фразы.

…и вот, как древний богатырь Микула… и по всей шири многострадальной нашей родины… следы кандалов на руках наших… светел и радостен путь свободы… единым порывом вперед… не обагрим руки наши кровью… бедствие крайних лозунгов… мирным трудом устроим землю свою… окончим войну и тогда… сотрудничество всех живых сил страны…

— Что он мелет? — раздалось рядом с Ослабовым, и он увидел у своего плеча напряженное мыслью лицо коренастого солдата.

А Петухаев продолжал петь, заслушиваясь сам себя. Кончая речь, он поднимал уже не одну руку, как Батуров, а обе и всем корпусом подавался вперед, выкрикивая лозунги свободы, равенства и братства. Так как не все было слышно, что он говорил, ему захлопали сильней, чем Батурову.

Работая локтями, к столам пробирался солдат, который стоял рядом с Ослабовым.

Когда он пробрался к трибуне, Батуров вступил с ним в какие-то переговоры, потом махнул рукой.

— Слово принадлежит товарищу Ярикову! — возгласил Батуров.

Масса мгновенно всколыхнулась. Рядом с Ослабовым раздалось несколько поощрительных возгласов:

— Не робей! Этот скажет! Жарь по-нашему!

Яриков одним рывком очутился на столе и, едва успев повернуться к слушателям, заговорил четким, частым голосом:

— Третий день, товарищи, мы тут разговариваем про солнышко свободы, а между прочим, оно ведь взошло в Петрограде, а у нас тут по-прежнему светит наше генеральское солнышко, а мы знаем, какая нам польза от этого свету бывает.

Гул одобрительного смеха пролетел над толпой.

— И про это генеральское солнышко у нас, между прочим, никакого разговору еще не было. Оно, правда, может, и не стоит о нем много разговаривать, потому что всем нам оно хорошо известно. Ну, тогда надо безо всякого разговору смахнуть это солнышко с шеи нашей. Пусть себе греет, где хочет, а нам оно не надобно.

— Правильно, Яриков! Не надобно! — загудела масса.

— Пока мы тут разговариваем, наши товарищи небось по брюхо в снегу на какие-то горы лезут, может, половины их и в живых уже нет. Видели, сколько раненых постный доктор приволок! А на кой ляд нам эти горы сдались? Пускай они себе стоят, где стояли, а нам и глядеть на них не хочется, не то что жизнь свою в них закапывать.

Новый гул криков и аплодисментов опять прервал Ярикова.

— Погодите, не гудите! — крикнул он. — Досказать дайте! Значит, так я полагаю, что коли свобода всему народу вышла, нам бы хорошо с этих гор долой да восвояси, домой!

Гул толпы перешел в радостный, оглушительный рев.

Древков помог Ярикову успокоить волнение.

— А дорогу домой мы очень хорошо знаем. Не заплутаемся! Прямо по крестикам, где наши товарищи закопаны, домой доберемся.

Масса глухо вздрогнула, вспомнив братские могилы, лежавшие между ними и родиной.

— А чтоб новых могилок нам не копать, с пустыми руками выходить нам отсюда никак невозможно. Не отдадим оружия! — вдруг дико закричал Яриков, потрясая кулаком, и голос его опять слился с грохочущим гулом массы.

Ослабов вдруг услышал, что он тоже кричит со всеми и что сердце в нем колотится так же, как утром, в те минуты, когда на руках его умирал Парнев.

Уже не было слышно, что выкрикивает Яриков, уже в гуле толпы нельзя было различить никаких слов, как вдруг Яриков, случайно взглянув на озеро, захохотал, хватаясь за живот, и непослушной рукой, едва справляющейся с судорогой хохота, стал показывать на озеро.

Головы всех повернулись туда же, и смех Ярикова тотчас перешел в массу. Став на цыпочки и вытянув шею, Ослабов увидел: недалеко от берега, как будто не решаясь подойти к нему, по озеру крейсировала яхта генерала Буроклыкова. На ее носу и мачтах кокетливо развевались маленькие красные флаги треугольной формы.

Толпа повернулась и подалась в сторону озера.

— Буроклык-то!..

— Туда же!..

— Свободу обозначает!..

— Флаги выкроил!.. — прорывались сквозь хохот отдельные фразы, и опять грохот смеха вздымался и пролетал по толпе волнами. Никто уже не мог больше слушать оратора.

— А ну, подплыви!..

— А ну, поближе!..

— Жгется?

— А и встретим же мы его!

Ослабова шибануло вперед, потом в бок, потом он увидел сзади себя поредевшие ряды и, ошеломленный, взбудораженный, в каком-то истерическом подъеме и все еще пугающийся, выскользнул из гигантских объятий толпы, из этого огромного, как смерч, разгоряченного дыхания, из этого крупного сверкающего песка солдатских глаз.

На дороге перед собой он тотчас увидел бегущую к месту митинга Зою. Заметив его, она замахала ему руками.

— Иван Петрович! Да идите же! Скорей! В лазарет! — задыхаясь, кричала она. — Я давно вас ищу!

— Что случилось? — спросил Ослабов, побледнев, как перед всякой неожиданностью.

— Сыпняки взбунтовались. Все, кто мог, вылезли. На митинг идут. У многих сорок, а они идут, — отрывисто сообщала она.

— Что же делать? — рассеянно спросил Ослабов.

Зоя нетерпеливо схватила его за руку и почти бегом повлекла к лазарету.

И как только они миновали юрты, по всей луговине между юртами и лазаретом Ослабов увидел в разных местах серые пятна больничных халатов. Шатаясь и спотыкаясь, размахивая руками и ловя воздух, как бы загипнотизированные светлой полоской озера, сыпняки брели, не видя друг друга, каждый по какой-то пригрезившейся и ему одному видной дороге, но все дороги эти тянулись туда, к берегу, к протоптанному винограднику, где всегда толпились солдаты. Сквозь бред и жар, последним усилием воли, это направление больные брали верно. Слов нельзя было разобрать, но было слышно, что каждый из них что-то кричал или пытался кричать. Вот один из них запнулся за какую-то колдобину и, разрезав воздух руками, упал.

Ослабов бросился к нему.

Это был изрытый оспой, немолодой солдат.

Он лежал, одной щекой врезавшись в песок, так что Ослабову виден был только один его воспаленный с блуждающим, расширенным зрачком глаз, и глухо стонал.

Ослабов поднял его и хотел поставить на ноги, но больной локтем в грудь отшиб его и, сидя на земле, с щекой, запудренной песком, закричал, широко раздирая воспаленный рот:

— Не хватай! Пустите меня! Всех ослобонили! А меня не пускают!

Он скорченными пальцами сдирал с себя халат и пытался подняться.

Ослабов сзади помог ему стать на ноги и, поддерживая под мышки, поволок к лазарету. Но через несколько шагов больной опять вырвался и повернул к озеру.

Зоя билась с двумя другими. Аршалуйс бежала наперерез еще одному. Остальные, как лунатики, тянулись к берегу.

Ослабов растерянно замотался между Зоей и Аршалуйс.

В это время мимо него, сверкая лысиной, сияя счастливыми глазами, на каком-то муругом жеребчике, как хурджин свисая на бок, протрусил Древков.

— Доктор! Доктор! — умоляюще кинулся к нему Ослабов, — Что делать?

— Когда приехали? — закричал, не слыша его воплей, Древков. — Видели, что делается! Массы пойдут до конца. Все дело в том, чтоб дать им верное направление! Да что с вами? На вас лица нет!

— Сыпняки взбунтовались. Вылезли из палаток… На митинг… Вон они. Видите?

Древков оглянулся вокруг и весело захохотал:

— Ну и молодцы! Эти не выдадут! Замечательно!

— Да что делать-то с ними? — в отчаянье вопил Ослабов.

— Температурящих в соленую ванну. А то отзовется.

— Да ванн-то у нас две. А их сколько? И как соберешь их?

— А это вам чем не ванна? — показал Древков на озеро. — Не меньше двадцати восьми градусов вода, — я купался сегодня.

И, пришпорив каблуками жеребца, он дал ходу и, обернувшись, добавил:

— Вы поскорей с сыпняками! И туда! К военнопленным! Освобождать их сейчас будем.

Он поднял столб пыли и поскакал.

«Вот человек! Никогда не растеряется!» — подумал Ослабов, чувствуя, что заразился веселым настроением Древкова. — Аршалуйс! Зоя! Носилки! Простыни! Перестаньте гоняться! Они все к берегу прибредут. Купать их!

Через несколько минут сыпняков бережно на простынях окунали в озеро, держали там четыре-пять минут и, укутав одеялами, успокоенных, клали на носилки и тащили в лазарет.

Лагерь военнопленных помещался за пустырем сзади заразного отделения. Это были просто-напросто две или три десятины, огороженные высокой колючей проволокой, с шалашами, сложенными из камней и крытыми хворостом. Сотни полторы пленных немцев, как могли, устроились на этом загоне. Даже тут умели они навести чистоту и порядок. Загон аккуратно подметался, около шалашей была проложена тропинка из камней и зеленел какой-то огород, поодаль была расчищена площадка для гимнастики.

Идея освобождать немцев родилась на митинге как-то сама собой. Посмеявшись над путешествующим по воде Буроклыковым, солдаты ринулись к загону с красным знаменем, сбили зонтики, под которыми не было уже часовых, и, выворотив ближайшие к входу столбы, оттащили колючую проволоку и с радостными криками всыпались в загон. Впереди других был тот маленький солдат с Георгием, который рассказывал, как он дразнил немцев. Теперь в опьянении восторга он кричал громче всех и бросался на шею немцам целоваться.

Сначала испугавшись, потом недоумевая, наконец, поняв, что произошло нечто, опрокидывающее все законы войны, немцы с гортанными возгласами вливались в солдатскую толщу. Их встречали хлопками, криками и объятиями, угощали табаком, брали под руки и с песнями вели все туда же, где, ненадолго замирая, все снова и снова вспыхивал митинг.

Ослабов увидел эту картину, и что-то в нем оборвалось.

— Значит, война кончена? — недоумевал он. — И, значит, поражение?

Но на эти недоуменные мысли — он чувствовал — в нем самом вдруг накидывается волна дикой, нерассуждающей радости. Он присоединился к солдатам и, вспоминая свои робкие знания в немецком языке, с жаром объяснял немцам, что в России революция, что царя нет и что…

Он не знал сам, что дальше, но это хорошо знали солдаты, в безудержном братанье настежь распахнувшие и пестрые подарочные кисеты, и разгоряченные, как будто в первый раз бьющиеся сердца.

С криками и песнями двигался этот пестрый поток, обрастая все новыми и новыми группами солдат, и вдруг, навстречу ему с края селения донеслось ритмичное, похожее на звук волынки присвистыванье, в котором резко звучали два слова: сингиби-сингаби! сингиби-сингаби! Топот ног сопровождал этот воющий свист.

Это плясали айсоры.

Как только сыпняки были уложены на койки, Аршалуйс стрелой вылетела из палатки и помчалась на берег к своим. Настороженные айсоры сидели под скалами, и посреди них гаша, их священник, в кюсише, укутанный черным бахромчатым фуляром, что-то им проповедовал. Вихрем ворвалась Аршалуйс в круг айсоров. О, если б она могла говорить! Зоя и Александр Иванович растолковали ей, что произошло. Теперь все люди — братья и у всех все будет. Теперь царя нет, и не будет богатых, и нищие перестанут быть нищими. Если б она могла это рассказать! Но язык у нее был вырезан, она не могла говорить. О, случилось такое, что она и без языка скажет!

Все айсоры знали, что у Аршалуйс убили мужа, что ее изнасиловали, что она вдова и что она навек опозорена, все видели, что поэтому никаких бус и стекляшек Аршалуйс не носит, хотя сестры, у которых она работает, могли бы подарить ей их много. Все знали, что Аршалуйс со дня своего несчастья ни разу не плясала, хотя айсоры каждый раз, как бывали сыты, становились в круг и плясали, вопя и свистя: сингиби-сингаби. Все знали, что у русских что-то случилось, но никто не знал, хорошо ли это или плохо для айсоров.

И старики опустили трубки, детвора онемела, зарывшись голыми животами в песок, старухи, растиравшие зерна в камнях, отложили камни, молодые мужья и жены, сидевшие тесно друг с другом, расплели объятья, и даже гаша, протяжно повествовавший о том, какой тяжелый был тот крест, под которым споткнулся Ишуси, остановил свой рассказ, когда Аршалуйс, увешанная бусами, монетами и побрякушками, в цветном платке, ворвалась в мирный круг и стала плясать.

Что с ней? Какая у ней радость?

Что она пляшет?

Когда айсор пляшет, он всегда что-нибудь изображает. Вот он умывается. Вот он смотрит в зеркало. Вот он собирает пшеницу. Вот он трет зерно. Вот он месит хлеб. Вот он нападает на врага.

Что Аршалуйс пляшет?

Вот она, раздув щеки, вытаращив глаза и выпучив живот и высоко задирая ноги, медленно начинает свистеть: сингиби-сингаби. Это кто-то важный. Это кто-то большой. Ого! Это самый большой. Аршалуйс останавливается и, положив камень на то место, где остановилась, пускается бегать вокруг него, ежеминутно падая ниц перед камешком. Сделав последний земной поклон, она вдруг переходит в быстрый темп: сингиби-сингаби! сингиби-сингаби! — высвистывает она и со всех сторон наскакивает на камень. Что такое? Это бой! Это битва! Это битва всех против одного! Она выкидывает руки, как будто бросая стрелы. Она наносит удары мечом! Очевидно, враг падает! Вот она показывает, как он падает, как он лежит, как он умирает, и, снова вскочив, начинает самый радостный, самый ликующий танец, который только может сплясать женщина, у которой вырезан язык.

Значит, случилось что-то хорошее. Сначала с земли подымаются мальчишки и девчонки и начинают плясать вокруг Аршалуйс. Сингиби-сингаби становится пронзительней. За мальчишками бросается в пляс молодежь, за ними их девушки. Несколько старух, не выдержав, присоединяются к пляшущим. Сингиби-сингаби становится как вой зимнего ветра в ущелье. Гаша отходит в сторону и прячет свой крест на груди. Лохматый старик пускается плясать по-старинному.

Тогда Аршалуйс выдергивает спрятанный у нее на груди кусок красной материи, из которой сестры нашивают себе кресты, и, махая им в воздухе, не переставая плясать, зовет всех идти туда, в лагерь, к русским. Приплясывая на ходу, не переставая свистать сингиби-сингаби, все движутся к лагерю. Аршалуйс знает, Аршалуйс не обманет. Она ведет, значит, туда можно и туда надо идти.

На краю селения этот пляшущий поток встречается с солдатской лавой, братающейся с военнопленными.

Ослабов видит, как Аршалуйс выбегает вперед со своим знаменем без древка. Какой-то солдат быстро прилаживает платок к пруту. Аршалуйс машет этим, уже совсем настоящим знаменем и кричит солдатам. У нее нет языка, но солдаты понимают, что она кричит. Солдаты впускают айсоров в свои ряды, пестрые айсорские лохмотья, темно-серые немецкие куртки, солдатские рубахи и гимнастерки, — все это сплетается: «Марсельеза», которую тщетно то тут, то там налаживают, и сингиби-сингаби звучат одновременно.

— Да здравствует братство народов! — не помня себя, кричит Ослабов, и комок слез захватывает ему горло.

Вдруг передние ряды круто поворачивают к лагерю.

Какая-то весть, сопровождаемая смехом, пролетает по передним рядам. Что это? Солдаты пролетают вперед и выстраиваются, как на смотру, в каре, с широким свободным проходом с одной стороны. Середина пуста. По ней робко толкутся офицеры. На них уже нет погон. За спинами солдат теснятся айсоры и военнопленные.

— Стройся! Смирно! — раздается неуверенная чья-то команда.

— Вольно! — весело летит из солдатских рядов.

Раскуривают махорку, переговариваются и вдруг притихли.

В каре вступает генерал Буроклыков.

— Пуговицы забыл навинтить!

— Ну и вырядился!

— С приездом!

— Тьфу, шут гороховый!

— С благополучной высадкой!

— А коленки-то, коленки! Ходуном!

В солдатских стеганых штанах и ватнике, с красной ленточкой в петличке, генерал Буроклыков, стараясь сохранить все свое достоинство, выходит на середину каре и кричит, стараясь крикнуть совсем так же, как всегда!

— Здорово, братцы!

Генерал Буроклыков делает несколько шагов взад и вперед, откашливается и начинает речь, раздельно выкрикивая слова и поминутно меняя направление головы.

— Самодержавной волей своей… государь император соизволил… сложить с себя корону…

Протяжный, убедительный свист прерывает его речь.

— Я говорю… волей народа… все будут равны… солдат и генерал… офицер и рядовой… фабрикант и рабочий… помещик и крестьянин… Каждый должен оставаться на своем месте и делать свое дело… Солдаты победоносной кавказской армии!.. Наша свободная родина окружена врагами… Мы должны развивать наступление… мы должны идти вперед и вперед… Соблюдайте дисциплину!.. Верьте старшим по чину!.. Бойтесь анархии!.. С верой в бога — за царя… то есть за народ! Да здравствует наш верховный вождь… его импера… Да здравствует свобода! Ура! Ура! Ура!

На все три стороны поворачивался генерал, провозглашая свое «ура», и все три стороны насмешливо молчали, и вдруг откуда-то из угла каре, сначала потихонечку, а потом все громче и быстрее, в чьих-то ловких руках гармошка-ливенка начала «барыню». Ряды лопнули и рванулись ближе к центру. Из рядов вышел Бастрюченко с цигаркой в зубах и, твердо подойдя к генералу, посмотрел на него и процедил небрежно:

— Ну, теперь проваливай!

Как куры от ястреба офицеры бросились врассыпную.

Буроклыков не растерялся и попробовал сделать шаг вперед на Бастрюченко генеральской поступью.

— Налево кругом марш! — скомандовал Бастрюченко.

Хитрые и острые глаза казака и вытаращенные над открытым, не знающим что сказать ртом — генеральские, на мгновение уставились друг на друга, и, не выдержав, раньше, чем Бастрюченко повторил приказание, генерал Буроклыков вдруг весь обмяк, обвис в своей кацавейке и, комкая левой рукой красный бант на своей груди, штатской семенящей походкой быстро пошел к выходу.

Оглушительные свистки и крики раздались ему в спину. Солдаты сорвались с мест, чтобы проводить генерала.

Наблюдая эту сцену, Ослабов опять почувствовал, что подъем, который в нем был, тает. Он бежал в первых рядах улюлюкавших солдат и, когда солдаты отстали, остался в поле. В одну сторону от него понуро удалялась сгорбленная фигура смешного старика, который еще вчера мог замучить на часах под кирпичами или расстрелять любого из солдат. С другой стороны от него сквозь беспорядочное, но ликующее пение, гул голосов и веселые ритмы гармошки, усиливаемые топотом ног, как смерч подымалось дыхание масс.

С кем же он, с кем он, Ослабов?

Уходит ли он с этим смешным стариком?

Или дышит в ритм с этим мощным дыханием смерча?

Ослабов взял себя за пульс: перебои!

XIV. Кровь на снегу

Уж не первый день кубанские пластуны, таманские и сибирские полки, армянский и грузинский батальоны боролись за Калиханский перевал. Саперы не справлялись с работой: работали все. Оставив лошадей внизу, врубались шаг за шагом в оледенелый снег, пробивая тропинку и сбрасывая глыбы в пропасть, очищали от снега площадки, волокли снизу деревья, разводили костры и на теплом пепле ставили палатки, обкладывая их снегом, строили окопы из снежных глыб, под упорным, ни на минуту не стихающим ветром, леденящим руки и лицо и быстро заносившим только что проделанную тропу колючим снежным песком.

Ежедневно десятками выбывали из строя обмороженные, десятками валились от тифа, сыпняка, воспаления легких. Цивес едва успевал эвакуировать больных, число которых в иные дни доходило до сотни.

Неоднократно уже занимали вершину перевала, но, попадая под круговой обстрел, опять должны были спускаться под прикрытие снегов.

А там, за перевалом, говорили, на том склоне, на спуске к Банэ было тепло, цвели цветы, палило солнце. Небольшой отряд атаманов, гонимых скорей отчаянием, чем приказом Веретеньева, попробовал прорваться вниз и с налету взять Банэ. Ему дали спуститься вниз, а потом взяли под перекрестный огонь, и пришлось таманцам, теряя своих, под огнем взбираться опять наверх, в эти проклятые, всех измучившие снега. Таманцы и говорили про цветы и солнце, там, за перевалом.

На полпути между Саккизом и вершиной было селенье Мираба. Там помещался штаб. Генерал Буроклыков бомбардировал Веретеньева телеграммами, требуя немедленного занятия Банэ. Чуть не о каждой прорытой в снегу сажени Веретеньев телеграфировал как о новом победоносном продвижении сверхгеройских войск.

Войска действительно проявляли нечеловеческое геройство. Но гнали их вперед совсем иные силы, чем те, которые руководили Буроклыковым и Веретеньевым.

В длинной цепи промежуточных звеньев начальные причины, двигавшие это наступление, превращались в свою противоположность. Англичанам надо было занять Багдад, чтоб он не попал в руки немцев. Это была борьба двух крупных хищников. Без помощи русских они сделать этого не могли. Русское правительство, торговавшее своей миллионной армией, было приказчиком союзников. Поэтому оно двинуло корпус генерала Арбатова против Исхан-бея, втайне рассчитывая, что его хозяева позволят, может быть, присоединить к владениям русской короны персидский Гилян. Когда этого оказалось мало, Николай Николаевич послал приказ генералу Буроклыкову взять Банэ. Буроклыкову было бы спокойней сидеть в Шерифхане, но мечта о втором Георгии сделала и его маленьким рычажком наступления. Генеральша Буроклыкова хотела приобрести лишний десяток настоящих керманшахских ковров, поэтому начальником наступавших отрядов был назначен Веретеньев. Веретеньеву во что бы то ни стало хотелось отличиться — это зависело от двух причин: достанет ли он ковры и возьмет ли Банэ. В его сознании обе эти задачи были одинаково важными. Ковры он «достал», а вот Банэ не давалось. Он не жалел живой человеческой силы, как не жалели ее все, кто ему приказывал. Сотни больных и раненых были пока несомненным результатом наступления. Но неудачи заставляли его все с большей и большей настойчивостью повторять свои приказы двигаться вперед, и, сам того не зная, он был наилучшим исполнителем желаний английского командования.

В этой длинной цепи честолюбивых помыслов, крупных и мелких хищнических аппетитов, приводных ремней наживы и рычагов тщеславия работающей машиной были вот эти таманцы и кубанцы, читинцы и нерчинцы и собранная со всех краев России пехота. В их сознании все неведомые им звенья длинной цепи причин наступления воплощались в этой ненавистной долговязой фигуре Веретеньева. Никакого Банэ брать им было не нужно, а о Багдаде они даже не слышали. Они потому отмораживали руки и ноги, сотнями падали в тифозном бреду и терпели неслыханные мученья от голода и голода, что этого хотел Веретеньев. И не для него, а для себя, чтоб только отогреться, чтоб только уйти из этой слепящей ледяной пустыни, где солнце выжигает глаза и не греет тела, они тоже хотели скорей взять Банэ. Эту простую человеческую жажду выхода из нестерпимых мук штаб Веретеньева ловко превращал в своих телеграммах в геройское воодушевление войск и заставлял служить английским планам.

Только безлошадные пластуны и рабочие, которых было много среди саперов, видели и понимали больше, чем казачья масса. Некоторые из них дружили с Цивесом, некоторые при отправке в тыл слышали речи Древкова. Для них не Веретеньев был причиной их страданий, а нечто большее. Работая как все для того, чтобы не погибнуть в этих снегах, они чувствовали себя, как в тюрьме или клетке, которую нужно взорвать; некоторые из них верили, что этот взрыв будет скоро, но никто не знал, когда именно, и как он начнется, и как его ускорить, как к нему приступить. Тревожная настороженность не покидала их. И хотя казалось, что из этой белой тишины, разрываемой только треском пулеметов, ничего не может родиться и что выход из этого снега только один — взять Банэ, — все же они в своем напряженном ожидании были, как пороховой погреб, к которому надо только поднести фитиль.

Цивес не раз говорил за эти дни Ослабову, до его отъезда с транспортом раненых, что нужно ему подняться наверх, на позиции. Занятый устройством больных, в нижних этажах дворца и в соседних домах, измученный тяжелыми условиями работы, без лекарств и термометров, без белья и марли, Ослабов отнекивался, ссылаясь на эту работу. Но так как его все время грызла мысль, что работа работой, а он все-таки боится посмотреть в глаза опасности, он в один из тихих дней, когда больных прибыло не так много, согласился ехать.

До Мираба они добрались верхом без особенных трудностей. Была только одна остановка, когда они встретили караван верблюдов. Он шел обратно, доставив фураж наверх. Исхудавшие, с вылезающей шерстью верблюды жалобно вытягивали свои головы и умными глазами смотрели на людей. Видно было, что они истощены до последней степени.

— Это все обреченные, — сказал Цивес, — смотрите, вот один уже упал, он не поднимется. И эти упадут по дороге, а которые дойдут до Саккиза, околеют там.

— Отчего же их не кормят? — наивно спросил Ослабов.

— Оттого, что они везут корм для лошадей. Чем же их кормить тут? Они работают на полное истощение. Это дьявольский расчет. Верблюд может не есть четырнадцать дней. Как раз столько времени нужно, чтобы доставить фураж наверх и спуститься обратно. Даже больше, потому что дойти до корма они не успевают.

Они подъехали к павшему верблюду.

Он еще дышал и при каждом выдохе ясно обрисовывались на боках у него ребра.

— Видите, как он смотрит. Чувствует, что умирает. А с людьми разве мы лучше поступаем? — вдруг вспыхнул Цивес. — Это же безумие брать сейчас перевал! Он умер! Видите, не дышит! — опять вернулся он к верблюду и закричал погонщикам: — Оттащите его с дороги. Проехать нельзя!

Четверо погонщиков потянули верблюда за ноги и за хвост. Цивес соскочил с лошади, и впятером они оттащили верблюда к краю пропасти, толкнули еще, и мертвый верблюд бесшумно исчез в снегах.

Оставив лошадей в Мираба, дальше пошли пешком по узкой, вырубленной в снегу тропинке. Снег слепил все больше, и сухо трещали выстрелы в разреженном воздухе. Небо казалось темно-голубым. На крутом повороте тропинка упиралась в небо, и на самом краю ее, рядом с синевой неба, ярко алело пятно крови, мучительно знакомое, как будто Ослабов уже видел где-то это алое пятно на голубом, как будто он шел сюда для того, чтобы еще раз увидеть этот контраст розового с голубым и понять его смысл. И, мгновенно вспомнив, как он любовался розами на голубом фоне, чадрой персиянки в саду, он почувствовал, что вся эта красота выжглась, исчезла и осталось только это пятно человеческой крови.

— Раненых несли, — сказал Цивес, — что же мы их не встретили?

Они повернули по тропинке и тотчас увидели еще и еще следы крови, все алее, все темнее, почти красные. Под глыбой снега, где меньше дуло, сидели двое, третий лежал на шинели. Все трое были тяжело ранены. Цивес тотчас наклонился к нему, быстро разворачивая сумку.

— Где это тебя хватило?

Солдат слабо улыбнулся.

— Здесь перевязывать нельзя, — сказал Ослабов, посмотрев рану, — нужно донести до Мираба.

— Сил нет, — сказал один из сидевших, — ведь сверху тащим.

— Придется мне идти с ними, — решил Ослабов.

Он пошел впереди; опираясь на него, с ним рядом пошел один раненый. Нести было тяжело, ноги скользили, второй раненый часто стонал, помогая нести лежавшего. Кровь капала на снег, прожигая его своим цветом и теплом. Добравшись до Мираба, Ослабов сделал перевязку. Рана была тяжелая. В Мираба нашлись еще больные. В ожидании новых боев, Веретеньев отдал приказ немедленно разгрузить Саккиз от раненых и больных. Всю обратную дорогу Ослабов не отходил от раненого, которого нес, чувствуя к нему особенную нежность из-за того, что он своими руками поднял его вблизи позиций и доставил в лазарет. Из Саккиза с большим транспортом больных и раненых Ослабов двинулся к южным пристаням озера, чтобы оттуда плыть к Шерифхане на баржах.

К вечеру Цивес добрался до своей палатки. Вход занесло снегом. Сбегав к саперам за лопатой, он узнал, что на заре будет предпринята новая попытка выбраться из снегов на ту сторону перевала. Напившись с саперами чаю, он вернулся к себе и заснул, закутавшись всем, что только у него было.

Безмолвие ледяной ночи сковало позиции. Казавшиеся внизу алмазными остриями, горы перевала здесь распластывались белоснежными скатами, склонами и площадками, срывающимися в бездонные пропасти, в глубине которых лежала еще тише, чем белизна на вершинах, глубокая бархатная синева. Белые, большие звезды испещряли все небо и казались отсюда еще крупнее, чем снизу. Калихан спал, и гулкое эхо замерло, прижавшись к его снежной груди.

Сюда, в эту тишину, в это беззвучье, в эту ночь, из-за тысячи верст с севера по телеграфным проводам шла весть, невероятная и долгожданная, задерживаемая на передаточных пунктах теми, кому она несла гибель, и все-таки неудержимо рвущаяся вперед и вперед, та же весть, которая летела и на Карпаты, и в Эрзерум, и в Трапезунд, и на германский фронт, одних повергая в панику, в других пробуждая неслыханную силу жизни и борьбы.

Здесь, в этой мертвой и сулящей только смерть тишине Калихана, эту весть, уже после того, как она перешла с телеграфных проводов на проволоку полевого телефона, поймал телефонист Цветков.

Телефонист Цветков весь превратился в слух, едва удерживая в дрожащих руках трубку; телефонист Цветков почувствовал, что на щеках у него намерзает лед; не понимая, что он плачет, телефонист Цветков выбросился из-под снега в еще немую предутреннюю тишину, в это желто-алое стоянье над снегами чуть занимающейся зари, телефонист Цветков закричал, бросая в ледяной воздух невероятные слова. К кому бежать? Кому сказать? Как всем сказать сразу?

Он, заметавшись на снегу, бросился в палатку Цивеса, поднял его, сонного, за плечи, растормошил и, не слыша его встревоженного вопроса: — Что с тобой? Ты плачешь? — задыхаясь, выронил впервые попавшиеся слова, похожие на те, которые он услышал по телефону, эту огромную, все меняющую весть:

— Ты знаешь… царь свергнут… Временное правительство… выбирать советы…

Цивес вскочил, схватил его за плечи:

— Что? Повтори! Не может быть! Да нет, это именно должно было быть! Подробности? Ничего не знаешь? Царь свергнут! Конец самодержавию! К саперам! К пластунам!

Как бешеный он вырвался из землянки, и они двое, перебрасываясь на ходу отрывочными словами, еще не усвоив этой вести, еще в безумии первого припадка свободы, понесли ее по окопам, по снежным землянкам, как зажженный фитиль к пороховому погребу, давно готовому взорваться.

Меньше, чем через час, были выбраны делегаты и разосланы по всему фронту, чтобы оповестить всех и созвать собрание.

Вместе с вестью о свободе делегаты понесли с собой по всем окопам лозунги Цивеса: не сдавать оружия, брататься с курдами, прекратить наступление.

Подполковник Веретеньев в Мираба знал, что его попытка — еще на сутки задержать и скрыть от фронта известие о революции и еще раз бросить истерзанных холодом солдат на Банэ — не удалась, что весть передана на позиции. Не дожидаясь пока за ним пришлют, он сам поднялся к передовым позициям, явившись туда в момент, когда кубанцы и таманцы, читинцы, армяне и грузины по собственному почину выстроились на небольшой площадке, чтоб принести присягу революции и тем снять с себя вековую ненавистную присягу службы царю.

Подполковник Веретеньев рассчитывал, что весть не успеет до его появления распространиться по всем частям и что ему удастся хоть кому-нибудь сообщить ее, как им, Веретеньевым, принесенную. Когда он увидел, что все части покинули уже окопы и стоят в строю, готовясь к торжеству присяги, холодок страха защекотал ему все тело. Еще скверней он себя почувствовал, когда понял, что войска не только знают о революции, но знают и о том, что он, Веретеньев, скрывал от них весть о революции. В этом кругу тесно сомкнувшихся рядов он, с кучкой офицеров, почувствовал себя, как на эшафоте. И оттого, что он не мог уже приказывать войскам, оттого, что сам он должен был сейчас в чем-то давать им отчет и в чем-то им повиноваться, в нем вспыхнула дикая ненависть к этим плотным рядам. Молнией, как перед смертью, прорезало ему мозг воспоминание о пажеском корпусе, об усадьбе в Курской губернии, где ждут его жена и мать, он заломил папаху и пронзительным фальцетом, которым он всегда командовал, закричал:

— Сми-и-и-рно!

В ответ ряды только плотнее сомкнулись вокруг него.

— Подполковник Веретеньев! — крикнул Цивес из рядов. — Согласны ли вы принести присягу на верность революции? Отвечайте за себя и за своих офицеров.

— Согласны! — крикнули два-три прапорщика в хвосте свиты Веретеньева.

Веретеньев обернулся, сверкнув на них злыми глазами, обнажил шашку и сделал несколько шагов вперед. За ним шагнули три офицера. Прапорщики остались сзади.

Веретеньев поднял шашку.

— Пока я не получил никаких приказов от своего непосредственного начальства, я никаких присяг приносить не намерен и остаюсь верным присяге, данной мной государю, импе-р-а…

Раньше, чем он кончил, пластуны подняли его на штыки.

Окровавленные трупы Веретеньева и еще трех офицеров, полетели в пропасть.

Бурный митинг быстро принял решение брататься с курдами и — домой!

Боясь ловушки, курды долго не верили, что русские не будут больше стрелять, и боязливо занимали оставленные окопы. Но когда они увидели, что казаки вправду потянулись вниз, недавние враги стали им лучшими друзьями. Но казаки не намеревались долго пользоваться их гостеприимством.

Весь этот день вся дорога от позиций через Мираба к Саккизу была забита отходящими частями.

Кровь на снегу Калиханского перевала была последней кровью, пролитой русскими мужиками и солдатами за царя. Последнее наступление на мнимого врага превратилось в первое наступление на врага настоящего.

XV. Так и кишки можно выпустить!

Судорога зарывшихся в снега на Калиханском перевале казачьих войск, разрешенная революцией, в сообщениях столичных газет находила следующее отражение.

Газеты сообщали:

25.11. «На Саккизском направлении к югу от озера Урмии наши разъезды по глубоким снегам продвинулись на 25 верст к юго-западу от Саккиза».

2. III. «На Саккизском направлении наши отряды сбили турок с перевала Калихан. Наступление продолжается».

Редакционное разъяснение этой телеграммы гласило:

«В районе перевала Калихан наши атакующие части окружили противника и частью уничтожили, частью взяли в плен. Перевал, открывающий дорогу в Месопотамию, нами занят, несмотря на упорное сопротивление турок и огромные трудности из-за снегов. В связи с наступлением со стороны Керманшаха громадное значение приобретает движение наших частей от Калихана. Заняв этот пункт, крайний левый фланг армии генерала Юденича нависает над флангом отступающего Исхана, которому при отступлении на Моссул пришлось бы совершить фланговый марш мимо этих отрядов».

Так, раздувая события, царская пресса отчитывалась перед своими хозяевами-англичанами. Но англичане мало верили газетным победам, имея собственные сведения непосредственно с фронта. Лорд Керзон с трибуны палаты лордов напоминал русскому правительству, что «в Персии еще имеются турецкие силы, которые должны быть выгнаны оттуда».

Последнее победное сообщение с Саккизского фронта в самом начале марта гласило:

«На Саккизском направлении наши передовые части, преследуя турок, вступили в пределы Турции».

К этой глухой телеграмме меланхолично прибавлялось:

«Началась распутица».

Далее характер сообщений резко меняется:

«В Персии, в тылу наших войск персы и курды уничтожают наши телеграфные и телефонные линии».

«Усилились враждебные действия курдов» — гласило последнее сообщение с Саккизского направления.

В конце марта были сообщения с фронта генерала Арбатова о том, что части этого отряда пробились в Турцию, заняли Хамадан, и в Кизыл-Рабаде разведчики установили связь с передовыми частями английской армии генерала Мода, которому удалось в конце концов занять Багдад. Таким образом, поручение, данное англичанами русской армии, было выполнено. Но в конце марта появилась телеграмма с английского фронта со ссылкой на силы природы, мешающие победам англичан.

Она гласила:

«Вследствие миража сражение на реке Диале под Багдадом было приостановлено».

Этим пугающим миражем было для англичан известие о русской революции, о том, что русское пушечное мясо перестало быть таковым, что запроданная живая сила не признает сделку торгашей.

Но революция была не миражем, а самой подлинной, настоящей действительностью.

Все горные перевалы турецкого и персидского фронтов, все ущелья и долины, все дороги и тропинки, залитые многотысячной людской лавой отходящих домой кавказских армий, говорили об этом убедительней и красноречивей всех газетных сообщений.

2 марта Тифлис узнал об организации исполнительного комитета Государственной думы. У его высочества весь день шло совещание. Газеты вышли с белыми пятнами: сатрап еще надеялся, что все обернется по-старому. К кому обратиться? К кому прибегнуть? У кого просить помощи? Конечно, к Богу. Но Бог на Кавказе не один. Есть Бог армянский, Бог грузинский, Бог мусульманский, Бог русский. И вот его высочество созывает 2 марта к себе во дворец представителей всех кавказских богов: экзарха Грузии, армянского католикоса, шейх-уль-ислама, муфтия и православного преосвященного. Он просит их «внести успокоение в массы». В пять часов он принимает редакторов газет и уверяет их, что при помощи такой могущественной силы, как печатное слово, «все завершится к общему благополучию». Мысль «об общем благополучии», в том числе и о своем собственном, не покидает его высочество. Он развивает бешеную энергию и предается литературной деятельности. Манифест следует за манифестом. Расклеивается воззвание:

«Ввиду циркулирующих разнообразных слухов, сообщается, что в Петрограде произошли события, вызвавшие перемену высших правительственных лиц, причем, в настоящее время в столице наступило успокоение. Войска кавказской армии победоносно продвигаются вперед на соединение с нашими доблестными союзниками англичанами. Крайне необходимо соблюдать полное спокойствие как для обеспечения победы армии, так и для безостановочного подвоза снабжения».

Но, очевидно, этот робкий стиль не удовлетворил население, потому что с марта в новом манифесте его высочество доходит до пафоса.

«Не слушайте тех, — приглашает его высочество, — кто призывает вас к дальнейшим беспорядкам! Внимайте лишь голосу и распоряжениям правительства, выполняющего трудную патриотическую работу собирания и утверждения власти, и тогда, с помощью Божьей, наша сверхдоблестная армия довершит свое святое дело, и народ русский, благословив Бога, скажет, устами Учредительного собрания, какой строй он считает наилучшим. Отечество в опасности!»

Но даже Временное правительство мало ценило эту литературную работу его высочества. 5 марта его высочество посылает телеграмму Львову: «Прошу ваше сиятельство быть уверенным, что я поддержу дисциплину в кавказских армиях. Обеспечьте победу работой заводов».

В ответ Временное правительство отзывает Николая Николаевича в Петроград для вручения ему отставки, о чем позже появилась лаконическая заметка в газетах.

«В связи с общим отрицательным отношением к представителям династии возник вопрос о нежелательности сохранения за Николаем Николаевичем командования, о чем он поставлен в известность».

«Поставленный в известность» Николай Николаевич ищет под собой социальную базу. Кто же он такой, если династический титул отпадает?

6 марта он принимает председателя Союза городов и обменивается с ним трогательными речами.

— Уезжаю! — говорит Николай Николаевич. — Самые лучшие воспоминания уношу с собой…

Представитель общественной организации в ответ благодарит Николая Николаевича за «благожелательную роль в последних событиях». Он хороший оратор, оба глубоко расчувствовались.

— После войны! — мечтает вслух Николай Николаевич, — я как простой помещик здесь, на любимом Кавказе, заведу свой клочок земли, разведу сад…

Социальная база найдена; через триста лет после воцарения Романовых она осталась для них той же самой.

Под эту социальную базу помещичьего строя революцией уже были подложены фугасы вполне достаточной разрушительной силы. Концы проводов к этим фугасам были в руках солдат на всех фронтах. Перерезать провода — вот была задача тех, кто, спасая себя, еще надеялся спасти помещичий строй.

На Саккизском направлении таковые были сметены в первую голову. Подполковник Веретеньев был поднят на штыки. Генерал из дворян Буроклыков был освистан. Все генеральско-офицерские рычаги военной машины были сломаны. Власть взяли массы.

На железнодорожной станции Шерифхане была длинная крытая платформа, куда выгружалось военное и медицинское имущество. Разгруженная от товаров, она служила теперь местом солдатских собраний, бывавших почти ежедневно.

Вскоре после своего прибытия с фронта Ослабов шел с Древковым на очередное собрание. Смута Ослабова дошла до последних пределов. Эти толпы бродящих целый день по берегу, спорящих и кричащих солдат приводили его в ужас. Они казались ему смерчем, сорвавшимся с озера и готовым лететь дальше, туда, в Россию, чтобы смести все на своем пути. Несколько единичных случаев разгрома складов снабжения и снаряжения закрепляли это впечатление Ослабова. Он не видел той огромной, очень мерной работы, которая шла внутри масс по осознанию и усвоению событий. Несколько раз Ослабов приходил на митинги, но, потолкавшись с краю их, не выдерживал и уходил в лазарет, где тоже все развалилось.

— Что же это происходит? Что же дальше будет? — задавал он недоуменные вопросы Древкову, когда они шли на собрание. — Это ведь уже не армия, это анархия, с которой никто не справится.

— Это — вооруженный народ, — ласково и ехидно отвечал ему Древков. — И вы правильно делаете, что боитесь его: он сметет все, что пойдет против него.

— Да ведь ничто не идет против него! — с отчаяньем восклицал Ослабов. — Совет выбран, они хозяева, делают что хотят, а чего они хотят, никому не известно.

— А вы не думаете о том, какой совет выбран? Разве прапорщик Петухаев, председатель совета, отражает настроение масс?

— Зачем же они его выбирали?

— Кто выбирал? Шерифханские отряды? Но ведь это почти тыл. Это обоз, это старики, это наиболее несознательная часть армии. Вот погодите, подойдут фронтовики. Они уже близко. Тогда увидите, какой совет выберет армия.

— Вот — я не смеюсь — вы вождь, что ж вас не слышно, что же вы не выбраны, отчего вы бездействуете?

Древков засмеялся:

— Во-первых, я не вождь, а рядовой работник, во-вторых, подлинные вожди революции вовсе не должны быть похожи на памятник генералу Скобелеву в Москве, который с вытаращенными глазами летит куда-то в пространство. Вожди работают внутри масс, они оформляют и регулируют их движение.

— Ничего этого я не вижу! Хаос, смерч, разрушение!

— Вы еще не умеете видеть. Присмотритесь. Может быть, заметите и что-нибудь другое.

Они уже подходили к платформе.

Она вся была забита солдатской массой. Передние сидели на скамейках, дальше стояли тесной толпой. Платформа кончалась каменной стеной какого-то склада. У стены стоял длинный стол, окруженный солдатами.

Митинг уже начался. Председательствовал Петухаев. Кроме него, за столом сидели Тинкин и два бородатых солдата. Говорил Батуров. По привычке размахивая рукой, он, как будто отрубая мысль за мыслью, бросал короткие отрывистые фразы в это розовое море напряженных солдатских лиц.

— Я, товарищи, в революции работаю давно. И я думаю, что то, что думаю я, думает каждый из вас. Не первый день мы спорим с Временным правительством. Доверять ему или не доверять? Отражает оно волю страны или не отражает? Доведет оно революцию до победного конца или не доведет? Временное правительство есть правительство революционное. Если оно кажется некоторым, — он поглядел на Тинкина и Древкова, который вместе с Ослабовым протиснулся к столу, — если оно кажется некоторым недостаточно революционным, то это происходит оттого, что Временное правительство решило твердой рукой бороться с анархией. Оно решило правильно. Для того чтобы революция была победоносной, необходимо, чтобы она шла по правильному руслу. Необходимо соблюдать полное спокойствие. Внимайте голосу Временного правительства. Подчиняйтесь его распоряжениям.

— Точно так же говорит Николай Николаевич, — громко подал реплику Тинкин.

— Браво, Тинкин! — захлопал ему Древков.

— Да здравствует революция! — во всю силу своих легких закричал Батуров, покрывая реплику Тинкина: «Да здравствует Учредительное собрание! Да здравствует революционная армия!»

Слушатели оживились от возгласов, закричали, захлопали.

Поднялся Тинкин, но к столу, из толпы, с листком в руке, пробивался какой-то солдат, крича:

— Мне! Мне сказать дайте!

— Ну, говори ты, Корнев! — уступил Тинкин. — Мы одно и то же скажем.

— Товарищи! — закричал он, срываясь в крике. — Товарищи! вот оно, тут написано! — он потрясал смятым листком. — Я это для отхожего места приберег, не думал, что для ваших голов пригодится!

Аудитория насторожилась.

— Ан, оно пригодилось! Вот оно, тут написано! — он разгладил бумажку и, водя по ней пальцем, стал читать. — «Крайне необходимо соблюдать полное спокойствие». Для чего необходимо? — закричал он, опять потрясая листком. — Тут и про это написано, для чего необходимо! Вот! «Как для обеспечения победы армии, так и для безостановочного подвоза снабжения». Слыхали? Для победы армии! Вот оно для чего! А кто писал это, товарищ Батуров?

Он наклонился к Батурову и замахал перед его лицом своим листом.

— Кто писал? Подпись тут стоит полная! Писал это великий князь Николай Николаевич! Нужно нам это писание? Нужно! Для чего оно нам нужно? А вот для чего!

Он полез рукой с бумажкой себе за спину вниз, повернувшись вполоборота к столу, чтоб видней было.

Буря грудного хохота приветствовала его жест. У Древкова слезы из глаз катились от смеха. Тинкин смеялся, колотясь грудью о стол. Даже Ослабов не мог удержаться.

— Полное спокойствие, товарищи! — поддавал оратор. — До победного конца! Хотите? Желательно это вам?

Рев негодования, смешиваясь с неутихшим еще хохотом и хлопками, покрывал его слова. Охрипший, весь мокрый от натуги, он выбрался из-за стола и присел в первом ряду к подвинувшимся для него, хоть было совсем тесно, солдатам.

— Ну что? — спросил Древков Ослабова. — Это анархия?

— Нет, это другое, — серьезно ответил Ослабов, вглядываясь в эти такие добрые, веселые, вдруг в смехе ставшие совсем одинаковыми лица. — Это совсем другое!

Вихрь мыслей о том, что он с ними, этими добрыми, о том, что свобода — первая живая радость, которую они и он, Ослабов, вместе с ними, узнали, что наступила новая жизнь, какой никогда еще не было, пронесся в голове Ослабова, и ему мучительно захотелось сказать все это, прокричать, броситься в это море глаз.

— Мне слово! — сказал он сдавленным голосом, но сам себя не расслышал и оттого, что сказал это так тихо, съежился, испугался и стал за спину Древкова. Но Петухаев расслышал и записал Ослабова в очередь ораторов.

Как во сне один за другим поплыли перед глазами Ослабова ораторы. Говорил Тинкин о том, что Батуров меньшевик, говорил Петухаев о крыльях свободы, покрывших всю землю, говорили солдаты, и опять отвечал им Петухаев.

А слушатели все прибывали и прибывали. Теперь уже все стояли, скамейки сбились, стояли и на скамейках, стол все ближе отодвигался к стене, и Ослабов чувствовал уже у себя на спине холодок кирпичей и вдруг Петухаев, совершенно неожиданно для Ослабова, назвал его фамилию.

Море лиц качнулось у него перед глазами и слилось в длинные розовые полосы. Древков посторонился, и руки Ослабова уперлись в стол. Голова у него закружилась: все, что он думал, улетело куда-то, он не знал, что скажет. Петухаев повторил его фамилию. И вдруг, поймав несколько устремленных на него пар глаз, Ослабов, как будто выпив силу из этих глаз и что-то вспомнив, почувствовал в себе комок первых слов, горячих и беспорядочных, где-то уже на грани голоса и сорвался в речь из всей давно в нем скопившейся и давно его мучившей немоты.

— Товарищи!

— Постный доктор! — узнали его в рядах. — А ну!

— Товарищи! Помните Парнева? Он умер у меня на руках. Мы плыли по озеру, в тумане, серой ночью, и вдруг из этой ночи мы увидели красный флаг. Это вы его подняли! Такая же ночь была вокруг всех нас. Мы были рабы. Мы были как звери в клетке. И мы сломали эту клетку! Товарищи! Мы теперь свободны!

Или оттого, что он закричал это слово, или оттого, что он вспомнил Парнева, гул одобрительных криков ответил ему на эти слова.

Уже не помня себя, на крыльях этих криков Ослабов понесся дальше.

— Что значит свободны? Это значит, что вас не будут гнать, как стадо, на смерть; это значит, что вы не будете отмораживать себе руки и ноги неизвестно за что, там, на Калиханском перевале; это значит, что там, на снегу, не будет больше вашей крови, не будет больше крови, вы слышите, вы будете жить, вы вернетесь домой!

Он передохнул, пользуясь тем, что последнее слово опять было подхвачено и повторено в гуле бесчисленных голосов.

— Товарищи! Там, за пустыней, за Араксом, — Россия. Что с ней будет? Что вы с ней сделаете, когда вернетесь домой? Неужели то, что вы сделали с Шерифхане? Посмотрите, что тут делается вокруг вас! Грязь, мусор, полный разгром.

Негромкий, но протяжный свисток прервал эти слова.

— Вы свистите? Свистите, — озлился Ослабов, — но я скажу, что я думаю. Вы — сила! Вы грозная сила! Куда ж вы думаете ее истратить?

Ослабов смутно чувствовал свою мысль: эту силу надо собрать, надо организовать, но в это время внимательно слушавший его Батуров подал ему короткую реплику:

— Правильно! Скажите про Учредительное собрание!

И так как никакого точного, конкретного предложения у Ослабова не было, и во всей своей речи он плыл на парусах отрывочных образов, слова Батурова въелись ему в мозг, и, растерявшись от свистка, он ухватился за них почти помимо своей воли.

— Где ж соберется ваша сила? В Учредительном собрании! Кто приведет нас к Учредительному собранию? Временное правительство. Вы должны отдать все свои силы на поддержку Временного правительства, вы должны помочь ему справиться с его трудной задачей. Да здравствует революция!.. Да здрав…

Его уже не слушали. Задние надавили на передних, передние на возгласах Ослабова сильно двинули к стене, так что все, кто был за столом, притиснулись к стене. Только узкая полоска канцелярского стола отделила от Ослабова этот прилив моря лиц и глаз, а сзади была каменная стена, которая сразу обдала сыростью спину Ослабова, и вдруг ему показалось, что его сейчас раздавят, что еще одно движение масс, и он будет смят и скомкан между доской стола и стеной, как вошь в пальцах солдата. Холодок ужаса захватил ему дыхание, опять поплыли перед глазами лица, сливаясь в розовые полосы, ему стало почти дурно, и возгласы застряли у него в горле.

— Легче, товарищи! Так и кишки можно выпустить! — закричал Петухаев.

— Товарищи! — раздался откуда-то сбоку голос Цивеса. — Я только что с фронта. Революционное казачество бросило позиции и идет сюда. Революционное казачество шлет вам братский привет и надеется, что и вы, как оно, расправится с представителями угнетателей, генералами и офицерами, и с оружием в руках вернется на родину, чтоб защищать революцию от наймитов капитализма, засевших во Временном правительстве. Да здравствует революционная армия! Долой капиталистов, помещиков и генералов!

Валом хлынул на придавленных к стене ответный гул голосов.

— Что ж это вы сдрейфили, — говорил Цивес Ослабову, помогая ему выбраться из-за стола. — Начали за здравие, а свели за упокой? Я слышал, как вы говорили. Из вас может выйти недурной агитатор. Только вот в голове у вас мякина.

Чувствуя себя посрамленным и опозоренным, Ослабов, пряча лицо, выбрался при помощи Цивеса с платформы.

— Что это тут вывешено? — остановился Цивес перед объявлением, вывешенным на стене, и прочел:

«Объявляется, что в случае если сестры будут выходить из лазарета после восьми часов вечера, им будут бить морды».

— Что за провокация? — возмутился Цивес. — Кто это у вас тут работает? Кто председатель совета?

— Петухаев, кажется, — сказал Ослабов.

— Петухаев председатель?! Ну, нельзя же так, товарищи! — накинулся Цивес на Ослабова. — Тут у вас черт знает что делается. Где помещается совет?

И он, как был с дороги, весь в грязи и пыли, громыхая термосом и маузером, зашагал к совету.

Гудя, как улей, солдаты сходили, слезали и спрыгивали с платформы и крупными группами шли к левому углу озера, откуда должны были прибыть фронтовики.

— Прекрасная речь! — услышал Ослабов над собой голос Батурова. — Вас надо взять в работу! Одному мне не справиться! — осклабился он своей обычной молодцеватой улыбкой.

Эта похвала Ослабову была горше упреков Цивеса.

Размышляя о случившемся, о том, как весь свой пафос он удушил одной фразой Батурова, Ослабов, не зная, куда идти, слушаясь своих ног больше, чем головы, механически пришел в лазарет.

Там, у юрты Тоси, толпились несколько человек.

— Скорей! Скорей! — крикнула ему Зоя, пробегая с заплаканным лицом.

Из юрты вышел Гампель.

Ослабов не видел его с самой ночи разговора с Петровым, и, столкнувшись с ним, посторонился, но вдруг, вспомнив смерть Петрова, в бешенстве накинулся на Гампеля:

— Вы сказали Петрову? Да? Про Авдотью Петровну? Признавайтесь! Подлее вас я не встречал человека!

— Здравствуйте! — спокойно отвечал Гампель. — Конечно, сказал! Что же тут особенного? Он ее бросил, она стала проституткой. Обычная история!

— Я… я… — задыхался Ослабов, — не буду подавать вам руки! Не буду говорить с вами!

— Будете! Разве вы не хотите узнать подробности про смерть Петрова? Ну? Здравствуйте же!

И он назойливо держал свою ладонь с короткими, одинаковой величины пальцами перед Ослабовым.

Ослабов брезгливо дотронулся до нее.

— Присядем! Там тоже обычная история! — махнул он рукой на юрту.

Они сели вблизи на обрубок бревна.

— Знаете что сделал этот дурак! — начал Гампель.

— Я прошу вас…

— Ну хорошо, хорошо! Так вот что сделал штабс-капитан Петров! Вокруг Эрмене-Булага есть, как вам известно, не занятые нами курдские селения, в ущельях, неприступные. А то бы давно заняли. Штабс-капитан бывал там не раз. И все сходило благополучно, потому что по собственной, довольно удачной идее он ездил туда без оружия. Его принимали как гостя, угощали и так далее. И вот, после нашего разговора — он действительно был, вы не ошибаетесь — он опять поехал туда. Безо всякой, собственно, надобности. И на этот раз с оружием, с двумя револьверами, с винтовкой за плечами. Ну, вот и все. Его, конечно, сняли. Входы в ущелье курдами охраняются.

— Вы… вы… его убийца! — воскликнул Ослабов.

— Вы думаете? Может быть, я убийца и Тоси?

Этот вопрос перешиб волну ненависти, которая поднялась у Ослабова к Гампелю и неизвестно как бы еще разрешилась.

— Тоси?

— Ну да. Ведь она же отравилась. Вы не знаете?

Ослабов бросился в юрту.

На койке, с руками и ногами, сведенными судорогой, неподвижно лежала Тося. Кругом в слезах стояли сестры.

— Отчего она? — спросил тихо Ослабов Александра Ивановича.

Белкина отняла платок от глаз.

Объявление читали? «Кто после восьми часов выйдет…» Это издевательство над личностью! Это возмутительно!

Ослабов вывел под руку Мышонка из юрты.

— Расскажите, как это случилось.

— Никто толком не знает. Ее, кажется, солдаты побили. Весь вечер вчера у нее сидел Гампель, уговаривал ее, чтоб она ничего с собой не сделала.

— Гампель? Уговаривал? — задумавшись, сказал Ослабов.

Смута чувств овладела им. Убийца Петрова, Гампель и тут сыграл какую-то роль. Надо уничтожить эту гадину. Но как? Нельзя же просто подойти к нему и убить его. И кто вывесил это ужасное объявление? Революция, свобода, сияющие солдатские лица — и это объявление? Все это путалось у Ослабова, он начинал ненавидеть себя за начало своей речи.

Он сорвался с места, выбежал из лазарета, бросился на берег — одно и то же везде: толпа и толпа, крики и речи, это неугасающее возбуждение, которое заставляет людей искать друг друга, говорить и волноваться, спорить и мечтать, гореть и что-то делать, и только в нем, в Ослабове, судорожная жажда тишины, покоя, забвения.

Вдруг он увидел Зою в толпе солдат. Она держала за рукав маленького санитара из лазарета, который — Ослабов это помнил — заразился, ухаживая за сыпнотифозными, и только недавно выздоровел.

— За что ты ее ударил? Говори! — кричала на него Зоя. — Она ухаживала за больными, скольких выходила, а ты ее ударил. За что, за что, отвечай же!

Санитар совершенно растерялся под ее криками. Солдаты кругом стояли хмурые, немного насмешливые.

— Говори же! — кричала Зоя.

— Да мне помощник уполномоченного сказал, что она потаскушка! — вдруг выпалил скороговоркой санитар.

— Вранье! — кричала Зоя. — Не мог он этого говорить!

— А я тебе говорю, что сказал, — настаивал санитар.

— Погоди! — вмешался Ослабов.

Он уже догадался, о ком идет речь.

— Какой помощник тебе говорил?

— Да этот, как его, фамилия мудреная.

— Гампель?

— Ну да, он.

— Я так и знал, — сказал Ослабов, бледнея. — Оставьте его. Все равно ничему не помочь.

— Он с нами и объявление это писал! — крикнул санитар.

— Гампель! Все Гампель! — не унималась Зоя. — А у тебя голова своя есть? Человек из-за тебя, дурной, погиб!

И, не выдержав, она заплакала.

Ослабов вывел ее из толпы. Его всего дергало от ненависти к Гампелю и от неумения расправиться с ним, и в то же время что-то в нем дрожало от радости, что все это сделал Гампель, а не сами солдаты, те солдаты, которым он говорил сегодня.

Крики, свист и хохот на пристани привлекли его внимание.

Баржи, на которых он привез раненых, как причалили, так и стояли у берега. На пристани, у самой воды, на каких-то тюках сидела женщина, укутанная платком, низко опущенным на глаза. Вокруг нее то с угрозами, то со смехом толпились солдаты и казаки.

— Слезай! — кричали ей. — Тебе говорят или нет?

— Братцы! — всхлипывая, причитала женщина. — Что же это вы делать хотите, братцы? Я ли вам матерью родной не была!

На эти слова немедленно последовало более подробное разъяснение родственных отношений, сопровождаемое хохотом.

— Слезай, Буроклыкша! Честью просят! — решительно приступил к женщине Бастрюченко.

— Буроклыкша? — услышал Ослабов. — Генеральша?

Раздался визг, и генеральша кубарем скатилась на доски пристани со своих тюков.

Несколько ударов шашками по веревкам и холсту вскупорили туго увязанные тюки. Оттуда показались и на миг мелькнули над головами цветистые ковры.

— Расступись, — раздалась чья-то команда, и казаки шашками стали рубить ковры на куски, тут же расхватывая их по рукам.

Мимо Ослабова пробежало несколько человек с яркими кусками.

— Знатный будет чересседельник!

— Да и бабе в хату неплохо!

— Чем ни на есть поживились!

— Хоть этот пожалейте! Малиновый! Языки пророка! Голубая розетка! — несся визг генеральши, сопровождаемый хохотом и новым свистом шашек.

— Доктору постному, доктору дайте кусок! — закричал кто-то, увидев Ослабова. — Он привез!

— Я привез? — удивился Ослабов.

— А то кто ж? Раненых-то кто вез? А в трюме-то что было?

— Ишь, красная девица! Дите родила, а не знает, с кем спала!

— Да мы ничего, акромя спасиба, не говорим. Ну, привез и привез! Нам же на лошади красивей сидеть будет!

— Да я не привозил, — недоумевал Ослабов.

Но кто ему мог поверить, что он действительно не знал о приказе Веретеньева нагрузить на баржи, которые везли раненых, обещанные генеральше настоящие керманшахские ковры?

Под перекрестным градом добродушных насмешек Ослабов с трудом выбрался с пристани, и вслед ему долго еще неслись слезливые причитанья генеральши Буроклыковой.

XVI. Голосую! Голосую!

Дни это были или недели? Часы или минуты? Время теперь делали люди, и иногда несколько минут оставалось в памяти, как тяжелый и большой отрезок времени, иногда целые дни слипались в расплывчатый короткий комок.

Батуров втянул Ослабова в общественную работу: Ослабов был выбран председателем культкомиссии. Он принялся за работу, как застоявшаяся лошадь принимает с места тяжелый воз, устроил эстраду, натащил скамеек, составил расписание лекций, привлекая к ним всех, кого только можно. Он долго думал над этим расписанием.

Замысел у него был университетский. Политическую экономию взялся читать Тинкин. Историю революции — Цинадзе, который, впрочем, не очень одобрительно относился к «университетским» замыслам Ослабова и предсказывал ему неуспех. Текущий момент взялся периодически освещать Древков. Что же взять Ослабову? Он долго думал и остановился на анатомии. Хотел взять санитарную гигиену, но решил, что нельзя ее читать достаточно основательно без предварительных знаний по анатомии. Часы для лекций были назначены вечерние. Ровным своим почерком вывел Ослабов на большом листе бумаги возлелеянное в долгих думах расписание и вывесил его на столбе у эстрады. Тотчас стали собираться кучки уже привыкших к собраниям солдат, и к назначенному часу скамейки были все заняты, хотя все-таки собралось слушателей меньше, чем ожидал Ослабов. Еще до открытия «университета» с этой эстрады Древков вел беседы по текущему моменту, читал и разъяснял газеты. Открывать должен был Петухаев, но он известил, что вечером в совете состоится большой митинг и что прибыть он не может. Ослабов долго уговаривал Древкова открыть работу, но тот решительно уклонился. Не захотел первым выступать и Батуров, который после демонстрации Корневым воззвания Николая Николаевича избегал крупных выступлений. Пришлось Ослабову взобраться на эстраду и произносить первую речь.

Его слушали довольно терпеливо, пока он подробно развивал тезис, что ученье свет, а неученье тьма. Ободренный этим приблизительным вниманием, Ослабов рискнул тут же, после вступительного слова, приступить к первой лекции по анатомии. Для того чтобы сделать ее совершенно популярной он пригласил на эстраду молодого солдата из первых рядов и попросил его даже снять гимнастерку, оставив его в одном тельнике. Любопытство, смешанное с недоумением, охватило аудиторию.

— Товарищи! — начал Ослабов. — Человеческое тело в основе своей имеет скелет. Скелет этот по построению своему у всех людей одинаковый. Есть животные, как, например, черепахи, которые скелет свой носят снаружи, но у человека, как и у многих других животных, скелет спрятан под толстым покровом мускулов, нервной системы и кожи. Строение человеческого скелета поражает своей целесообразностью. Работу его мы можем наблюдать и на живом человеке. Повернитесь спиной, пожалуйста! — обратился он к своей жертве, которая давно уже смеялась в кулак, перемигиваясь с товарищами.

— Что это он там про шкелет завел? — раздался сзади глухой голос, на который тотчас последовал ответ:

— Постный доктор! Известно! Чего с него возьмешь!

— Человеческий скелет… — продолжал Ослабов, задирая тельник на спине солдата.

— Да буде про шкелет-то! — громче раздался голос.

— Чего он там Ванятку-то оголяет?

— Доктор! Он стыда не понимает!

— Товарищи, — остановил свою лекцию Ослабов, — угодно вам слушать или нет?

— Ты про дело говори, а не про шкелет!

— Я читаю вам первую лекцию по анатомии, это было объявлено в расписании, знакомство со скелетом необходимо, кто не хочет слушать, может уходить. Анатомия…

— Объявлено про монотонию, а разговор заведен про шкелет!

— Да пусть брешет что хочет, прилетят вороны, послушают!

— Ванятку-то спусти вниз!

— Зря парня мучит!

— Да ну его к… Идем, ребята!

Из задних рядов сразу поднялось и ушло несколько десятков. Передние еще стеснялись уходить.

Ослабов, переждав, пока уходили, опять взялся за тельник солдата. Но тут парень уже не выдержал.

— Да будет тебе! — крикнул он на Ослабова и ловко спрыгнул с эстрады, встреченный веселым смехом передних рядов.

— Давно бы так! — сочувственно сказал старый солдат Ванятке. — Он бы тебе и штаны спустил!

Древков, умирая от смеха, прислонился к столбу эстрады, спиной к слушателям. Увидев, что он смеется, Ослабов совсем растерялся и, вернувшись к столу, стал собирать свои листки.

— Товарищи! — раздался из рядов громкий голос Батурова, — надо признать, что тема первой лекции выбрана действительно неудачно. Но это не значит, что мы должны совсем отказаться от культурного начинания, предпринятого доктором Ослабовым. Сейчас мы попросим доктора Древкова сделать нам доклад по текущему моменту!

— Товарищи! — ответил Древков. — Доклада я вам сейчас делать не буду, потому что через полчаса назначен митинг в совете. Приглашаю вас на митинг!

Слушатели шумно поднялись и, осыпая Ослабова мелкой пудрой ласкательных выражений, повалили к совету.

— Ну что ж это вы! Разве можно! — обратился Древков к Ослабову, едва подавляя новый приступ хохота. — Про анатомию, — выговаривал он сквозь смех, — революционной армии! Вооруженному народу! Про анатомию!

Он так заразительно смеялся, что злость Ослабова прошла, и он беспомощно рвал на куски и пускал по ветру конспект своей лекции.

— А я ведь хорошо подготовился! — меланхолически сказал он.

— Тем хуже! — опять захохотал Древков. — Ну, ничего, это вам будет хорошим уроком. Только вот что. Вам придется сдать работу по культкомиссии кому-нибудь другому. А то теперь на вас никого не заманишь. Пусто будет это место после вашей анатомии!

Продолжая смеяться, он повел Ослабова в палатку, где заседала культкомиссия. Там уже знали о происшедшем, и никто не возражал, когда Ослабов трясущейся рукой написал и подал заявление о своем уходе вследствие перегруженности работой по лазарету. Совершенно разбитый и уничтоженный, он побрел в лазарет.

Проходя мимо совета, он увидел, что там уже собралось много солдат. Ослабов отвернулся и ускорил шаг.

Совет помещался в здании бывшего склада. Там, внутри, уже был накрыт кумачом стол президиума, и прапорщик Петухаев нетерпеливо ходил сзади стола, обдумывая речь и не понимая, почему солдаты собрались, а никто не входит. Зайдут, поглядят и опять на двор.

Глухой говор шел среди собравшихся. Накануне Цинадзе провел несколько групповых собраний, и отголоски того, что там говорилось, слышались теперь у стен совета.

— Опять про крылья свободы петь будут!

— Недалеко улетишь на петушиных крыльях!

— А где у вас были глаза, когда совет выбирали?

— Да нешто разберешь сразу!

Среди солдат много было заметно фронтовиков, и новые группы их все прибывали.

— Товарищи! Сейчас открываем собрание! — раздался голос Петухаева из окна.

— Ладно, подождешь! — ответили ему прямо в окно.

В это время подошел Цивес с новой группой фронтовиков, говоря на ходу:

— Это ж черт знает что такое, а не совет! Батуровы и Петухаевы — наши классовые враги, — пока вы этого не поймете, никакой революции у вас не выйдет. Что нам сейчас надо? Сорганизоваться, выбрать делегатов, послать в Тифлис, наладить отправку домой и с оружием в руках защищать революцию. А вместо этого тут нам поют медовые речи о любви к Временному правительству, которое торгует вами не хуже, чем царское. Кто вас продал Англии? Царь! Кто вас вторично продает той же Англии? Временное правительство. Пока мы тут топчемся на месте, генерал Арбатов гонит казаков все дальше в Турцию! А вы не хотите помочь своим братьям.

— Как не хотим!

— Мы все домой!

— Правильно говорит!

— Да ну стань повыше, говори всем!

Цивеса подняли на какие-то ящики, он стал развивать свои мысли. Это уже был митинг, но не тот, к которому готовился Петухаев. Высунувшись в окно, Петухаев с недоумением наблюдал за происходящим.

— Товарищи! — кричал Цивес. — Вы должны требовать переизбрания совета. С таким советом, как у вас, вы добьетесь того, что вас опять погонят на фронт!

— Не бывать этому!

— Домой!

— Выбирать новый совет!

Петухаев выскочил из здания.

— Что здесь происходит? — закричал он. — Я председатель совета. Кто срывает митинг? Я вас арестую! — закричал он Цивесу.

— Попробуйте! — спокойно ответил Цивес. — Немедленно назначайте перевыборы! — кричал он в толпу через голову Петухаева.

— Вы арестованы! — наскакивал на него Петухаев.

— Я делегат фронтового комитета. Вы не имеете права арестовывать меня! А впрочем, попробуйте! — усмехнулся он, вынул папироску и закурил. — Ну?

Попробовать Петухаеву не удалось, потому что толпа оттеснила его от Цивеса, и, изрядно помятый, он с трудом выбрался из солдатских рядов и побежал, выкрикивая ругательства, куда-то к озеру. Цивес продолжал вести митинг, и тут же было решено назначить в ближайшие дни перевыборы совета. Председателем предлагали Корнева.

В это время, пока Цивес пререкался с Петухаевым, в лазарете шло два совещания.

В палатке Батурова собрались, кроме него, Гампель, Шпакевич, Юзька, Боба и еще несколько человек. Решался вопрос о том, кого выдвигать кандидатом на выборах делегатов на краевой съезд Союза городов. Несомненным кандидатом для всех был Батуров. Нужно было еще четырех человек. Их не так-то легко было найти в персонале лазарета.

Гампель, бледный и взволнованный, говорил Батурову:

— Арчил Андреевич, мне необходимо немедленно в Тифлис. Против меня здесь агитируют, может быть, моей жизни угрожает опасность. Ослабов распространяет слухи, что я был причиной смерти Тоси. Вы же знаете, что первый действительный реальный случай выбраться отсюда — это попасть делегатом. Кроме того, я думаю, что защитить интересы союза сумею не хуже других.

— Но вас провалят! — хватаясь за голову, возражал Батуров. — И тогда лишние места попадут компании Древкова и Цинадзе. Они и меня постараются провалить. А уж вас подавно. Я лично думаю выдвинуть кандидатуру доктора Ослабова.

— Эту размазню? — спросил Гампель. — И после лекции по анатомии?

— Ослабов провалился, но все фронтовики его поддержат! — возражал Батуров. — Кого же еще? Шпакевича, Бобу? Они прекрасные работники, но непопулярные в массах. Нам бы хоть три места из пяти получить!

— Ну ладно, вы, я и Ослабов.

— А если вас провалят?

— А если провалят вас?

Решено было выдвигать кандидатами Батурова, Ослабова и Гампеля.

В домике Цинадзе в присутствии Древкова, Цивеса, Корнева, Зои, Аршалуйс, Тинкина кандидатуры выдвигались совсем другие.

— Главное, чтоб не прошел Батуров, — говорил Цинадзе, — а у него есть некоторые шансы пройти. Голосование по спискам не пройдет. Три места, я думаю, нам обеспечено. Но кем сбивать Батурова?

— Что вы скажете насчет Ослабова? — предложил Древков. — Он провалился в культкомиссии, но все же его все знают, и я думаю, что для нас он был менее вреден, чем Батуров. Помните собрание наше перед наступлением? Я думаю, было ошибкой, что мы тогда же не взяли его в работу.

— Может быть, — согласился Цинадзе, — но нам не до него тогда было. Поговорите с ним. Если он примет наш минимум…

Ослабов в это время маялся на своей койке в юрте, впитывая в себя все, что неудержимо вокруг него кипело, тщетно ища своего места в событиях, проваливаясь в отчаянье при воспоминании, как над ним смеялся Древков, и вспыхивая опять тем же огнем, которым горели все при воспоминании о том, с каким порывом он начинал свою речь, там, на платформе.

Дни опять слиплись для него в судорожный комок безвыходности и просветов, тоски и порывов, работы и безделья, внутреннего крика и пугающей, как на Калиханском перевале, тишины.

Утром того дня, когда были назначены выборы на краевой съезд, Батуров на белом коне объезжал лагерь и лазарет, очаровывая всех, кого мог, и проверяя настроение избирателей. С утра была выметена площадка, поставлен стол, развешаны флаги. Юзька принимал самое деятельное участие в этом устройстве, втайне надеясь, что вдруг, каким-нибудь чудом, он попадет в делегаты.

Ослабов после разговоров с ним Древкова и Батурова окончательно растерялся под этим неожиданно свалившимся на его голову счастьем. Ни тому ни другому он не дал определенного ответа и даже не знал, что большевики вскоре отменили его кандидатуру.

Собрание открыл Батуров необычайно пышной речью. Он был уверен в победе. Но когда было предложено выкликать имена кандидатов, громче всех было названо имя Древкова, и он прошел первым в делегаты. Особенно бурно за него голосовали айсоры. Их участие в голосовании было для многих, в том числе и для Ослабова, сомнительным. Привела их Аршалуйс. Шпакевич и Боба протестовали против того, чтобы давать им право голоса. Ослабов тоже подымал руку против. Но масса решила иначе. И тем самым была решена судьба кандидатуры Батурова.

Голосование проходило следующим образом: кандидат выходил на середину, его рассматривали, он говорил несколько слов, затем следовали аплодисменты или тишина, и Батуров на глаз решал, прошел кандидат или нет. При имени Древкова поднялся лес рук. При имени Батурова было явное меньшинство.

Еще убедительней провалился Гампель.

— Ослабова, — распорядился Батуров, хотя имя его стояло после других.

— Я отказываюсь, — заявил Ослабов, — и вообще я воздерживаюсь от всякого голосования.

Сказал он это голосом тихим, но твердым. За минуту до этого он не знал, что так скажет. Но когда он вышел на середину и увидел вокруг себя это неотступное, которое всюду его, с самого начала революции, преследовало, море ждущих прямого ответа и отчетливых действий человеческих глаз, давно знакомый приступ робости, растерянности, головокружения охватил его, и он, сказав, что отказывается, вернулся на свое место.

— Хорошо, что не мы его выдвигали! — шепнул Цинадзе Древкову.

Ослабов не видел, как продолжались выборы, не слышал, как выбрали Тинкина, Зою, маленького санитара, который побил Тосю, и Шпакевича, который сказал необыкновенно революционную речь.

Как в столбняке он сидел на своей скамейке; как мертвый пришел к себе в юрту после выборов, лег, и тяжелый сон избавил его от выборов и толпы, от человеческих глаз и революции, от тоски и порывов.

В таком же состоянии он наблюдал отъезд делегатов, свертывал лазарет и эвакуировал своих больных и раненых, слушал восторженного Цивеса, который навещал его и рассказывал о работе нового совета, об организации возвращения солдат на родину, о борьбе, которую вели большевики в центре.

Он очнулся в один из жарких дней, когда вдруг понял, хотя знал это намного дней раньше, что сегодня он, вместе с последними отрядами войск, должен уходить отсюда, с этого озера, с этой солончаковой пустыни.

И вдруг его охватила паника, что он опоздает, что он не успеет, что он не достанет себе лошади, что он не выдержит тяжелого, многодневного пути домой до железной дороги по горам и пустыне. Он обежал опустевший лагерь и пустое место, где стояли прежде юрты, и палатки лазарета, прошел по берегу, чтоб последний раз посмотреть на озеро, все такое же, как будто ничего на его берегах не случилось, синее и безбрежное, воспринимая все, как во сне, уложил свои вещи в хурджины и, окруженный незнакомыми людьми, сел на лошадь, которую ему кто-то подвел, и втянулся в бесконечно длинный человеческий поток пеших и конных, повозок и пулеметов, и этот поток понес его, безвольного, по степи, через горы, где была разломана узкоколейка и вагоны валялись под откосами, через северную Персию, к кавказским границам.

Он не помнил, сколько дней и ночей длился путь, как он спал и что он ел, не замечал, как в пути, день за днем, он из передних колонн, отставая все больше, оказался в хвосте. Мимо его сознания проходили перестрелки, которые приходилось вести, все сливалось в один клубок нестерпимых мук усталости, голода, холода, сильней которых была непрекращающаяся мука мыслей.

Клочья пережитого в его памяти всплывали, сталкивались и разлетались, и все настойчивей из этого разлетающегося хаоса воспоминаний отстаивались и закреплялись в его мозгу отдельные куски, отдельные моменты. Вот он видит кровь на снегу. Вот он держит умирающего Парнева и вместе с ним пожирает глазами красный флаг на желтом берегу. Вот на него несется смерч с озера и вдруг превращается в розовые полосы солдатских лиц. Вот он на площади, окруженный толпой, говорит свое: я отказываюсь. И вот уже нет его: он смят, растоптан, его вжимают в стену: она холодная, и кирпичи сейчас подадутся под его костями. Вот холод переходит в жар, — все его тело горит.

Он открывает глаза. Кругом пустыня. Горячий песок жжет ладони. Впереди клубится пыль от уходящих. По горизонту тянутся розовые, как солдатские лица, невысокие горы. Около них крутятся песчаные смерчи. Мимо него проползает огромная черепаха, касаясь жаркой, сухой лапой его пальцев. Он отдергивает руку, смотрит в небо. Не различить по этому серо-синему туманному блеску какой час, утро это или вечер. Все ниже приникает вдали клубящаяся пыль за уходящими. А песок мягкий, как пудра, горячий и глубокий, и низкий ветер наносит его волну за волной. Горло горит, хочется пить, но ведь воды в баках немного, ее нужно беречь для раненых, он не позволит себе тратить ее на себя. «Приподымите меня! — встает в ушах крик Парнева. — Там флаг! Красный флаг! Почему он круглый, раскаленный, там, над уходящими? Они его уносят? А он тут остается. Где он?»

Он приподымается на локтях, с трудом высвобождая их из песка, смотрит вокруг: низкие розовые горы стоят кругом… нет, это не горы, — это люди, это их загорелые лица… И вдруг беспощадная в своей ясности, острая и свежая, как струя воды, мысль прорезает ему сознание: он все вспомнил, он все понял!

В диком ужасе он вскакивает и бежит по глубокому песку и кричит вслед уходящим, которых уже не видно, и опять падает, не в силах одолеть этого затягивающего ноги песка.

В горле сухо и жарко, песок набивается в глаза, он подымается еще раз и опять падает. Тогда он переворачивается на живот и, выгребаясь из песка левой рукой, подымает правую из песка, из пустыни, как может высоко, туда, к уходящим, к красному флагу солнца, и последним, хриплым, еле слышным, — а ему кажется, что весь мир слышит, — голосом кричит:

— Я голосую! Голосую!..

Поздно: история проголосовала без него.

Эпилог

На днях, через десять лет после описываемых событий, на углу Тверской я встретил Цивеса. Мы расцеловались. Он растолстел. Работает в социалистической академии. Он мне рассказал, что Древков ликвидировал англичан в Архангельске, теперь управляет каким-то трестом, Цинадзе — видный работник в Грузинской республике, Батуров — в эмиграции, Гампель упоминался в недавнем процессе как фабрикант заграничных фальшивок, Тинкин, кажется, в Совкино. Я сказал Цивесу, что написал роман.

— Ты смотри там, насчет идеологии! — предупредил он меня, — дай-ка я проверю! Я ведь много редактирую!

— Не надо, — сказал я, — я написал все как было.

Повести и рассказы

Сутуловское гнездовье

Повесть

Глава первая

К полдню. Сирень темно-лиловыми запекшимися устами молит дождя. Благоуханны ее вздохи, бесчисленны уста ее пышного цвета, но пусто небо, побелевшее от зноя. Тень близко подобралась к корням кустов, а в листве только обводит листы синей полоской. Тяжкая тишина упоила воздух.

В дремучем саду сонный, давно не беленный дом забился в сиреневые кусты, присел на один бок и сидит, в землю врастает. Годы годами, цвет цветом, снег за снегом — ему все ладно и все равно. Середине его, может быть, двухсотый год, одному крылу, молодому, за пятый, а другому и кто его знает, за какой десяток.

Широкий длинный балкон с серой крошащейся резьбой на перилах затянут ветхим полотном. Заплаты побольше, поменьше и средние пестрят полотнища.

Обложив себе лысую голову мокрыми полотенцами, а на красную шею свесив кружевной конец, в глубоком, размякшем от старости кресле сидит Николай Иванович Сутулов, едва окружая живот недлинными пухлыми руками своими.

Время от времени кресло припадает со скрипом на левую ногу, отдавленную прежним седоком, Иваном Сутуловым.

«Не скрипи, проклятое, — думает Николай Сутулов, — мешаешь».

Перед ним стоит гладко причесанный, толстый, с благопристойными глазами мальчик, розовощекий, в розовой рубашке, с партитурой в руках, и детским спокойным и чистым альтом протяжно псалмы поет.

Миша — Стоволосьевых семьи последний сынок. После обедни каждое воскресенье приходит в Сутуловку с партитурой под мышкой, степенно идет меж сиренями, цветка не сорвет понюхать, по той дорожке идет, которая прямо перед очами Николая Ивановича пролегает, чтоб не подойти к нему невзначай как-нибудь да не испугать, оборони Господи. Все порядки запоминать Миша первый мастер, до благочиния большой ревнитель, что Россия от смуты и беспорядков гибнет, наслышался. Его регент большую копну волос носит и в союзе знаменосец.

Николай Иванович любит Мишино пение, но — жара ли мучит сегодня, переспал ли — нет умиления в его душе, томит его что-то, тяжело ему.

«Предчувствия бывают разные», — смутно думает он, стараясь заслушаться пением. Но не укачивают сладостно волны чистого голоса.

«А что ж мне предчувствовать? — думает он. — Дом застрахован…»

Высоко затягивается Миша и на минуту отвлекает его от дум, уносит в знакомую тихую даль…

Но вдруг: «Уж не смерть ли идет ко мне?» — задумывает Николай Иванович и прислушивается к тайникам каким-то: угадал или нет? «Дай Господи, чтоб не угадал, чтоб не угадал!..»

И он крестится торопливыми и мелкими крестами, а левой рукой хватается за шею: мокро ли, не просохло ли полотенце. Апоплексического боится, с этой стороны ждет нападения и оборону себе из мокрых полотенец устраивает.

Отхлынул страх.

Даже смешно становится Николаю Ивановичу, вспомнил, что у него на шее шрам тут, под полотенцем, и на груди рана — ему ли смерти бояться, старому вояке и Георгиевскому кавалеру.

Отдыхает, прикрыв глаза, на последних нотах Мишиного пения. Со вздохом открывает глаза, слыша, как Миша захлопнул партитуру. Не хочется отпускать Мишу, подальше надо темные мысли угнать.

— Странно! — говорит Николай Иванович. — Люблю вот твое пение, а в церковь ходить — калачом не заманишь.

Миша сердито вскидывает на него глаза.

— Да! — продолжает Николай Иванович. — Сколько уже лет не был. Даже поп приезжать кропить сюда перестал. Сектантом, того гляди, объявят.

Миша настораживается.

— Нехорошо это, — вздыхает Николай Иванович сокрушенно, — без попа не обойдешься.

Миша смотрит на него добрее.

— Ладану, я думаю, вы не выносите, — говорит он, — есть такие. Да к тому же здесь вы сидите удобно, в кресле своем, а в церкви стоять надо.

Мишин голос крепнет не по-детски:

— Стоять надо! На колени, когда положено, становиться надо! Главу преклонять надо!

— Так, так, — кивает Николай Иванович, — хорошо мне здесь сидеть, удобно. А в душе неспокойно, — проговаривает он и спохватывается. — Хорошо ты поешь, Миша, учить бы тебя надо этому делу, далеко пойдешь!

Миша гордо поднимает голову, моргает глазами и пыжится молодцевато, как на смотру. Со всем этим он согласен. Но вдруг гордость его вся пропадает и, вспомнив что-то, как обиженный ребенок он шевелит губами, надувается и, чуть удерживая вдруг прихлынувшие к глазам слезы:

— Да, да, — лепечет, — а они в колбасную, меня в колбасную, да…

— Что такое? — спрашивает Николай Иванович.

— Взять меня да прямо к колбаснику! Вот что они хотят сделать, распоследние они люди. Что я у колбасника?

— Тебя в колбасную? — хохочет Николай Иванович. — Вот так выдумка!

Миша рад сочувствию. У него загораются глаза. Он даже засмеяться вместе с Николаем Ивановичем не прочь звонко, весело над этой выдумкой: его в колбасники!

И тотчас же, захлебываясь, забывая всю свою степенность, начинает рассказывать:

— Ведь у нас новости. Илюха со службы вернулся! И, сказать стыдно: в валенках! Это летом-то! И ноги у него как колоды, а дух распускает он вокруг себя такой в доме, что, ей-богу, рвать хочется. Настька целый день ревет, говорит, стыдно перед подругами. Позвать, говорит, теперь никого нельзя, а я, говорит, веселиться хочу, и к себе позвать, и самой пойти к подругам. Просто смехота! Гусар в валенках приехал, едва ногами двигает!..

Миша нахмуривается и продолжает деловито:

— Отец сначала бить решил Илюху каждый день, проучить, значит, хотел и даже раз отстегал вожжами. Да бросил, трудно, водянка у них у самих, сильная, ослаб. А маменька плакали, плакали и сказали, что будут лечить Илюху, что и он им родной сын. Поехали к староверке за реку, чтоб нашептала четверть водки с перцем и солью. Привезли и говорят: пить надо на заре по чайному стакану, тогда поможет.

Илюха, как узнал, что это водка, обрадовался: «Хорошая, говорит, у вас староверка» — и еще сказал такое… ведь он у нас охальник, одним словом, гусар! Маменька теперь с него глаз не сводят, а меня из-за него, меня к колбаснику отдать хотят, в доме теснота, не разместиться никак.

При одном воспоминании о колбасной Мишино лицо опять свертывается в клубок и темнеет.

— Что ж, помогло леченье? — лениво спрашивает Николай Иванович.

— Какое помогло! — опять оживляется Миша. — Тут что случилось-то! До обедни-то сегодня, на заре! Вышел это Илюха на двор, не умывшись как надо, налил себе стакан настойки. Выпил. Походил, посмотрел туда, сюда и на голубей. Потом пошел к колодцу умываться. Вдруг, слышим, бежит, ругается крепко и кричит, вбежал в сени, схватил четверть с настойкой, хлоп ее на двор о бревно! — сел на порог и заплакал, совсем как малый ребенок. Маменька к нему, а он протягивает ей ладонь, а на ладони лежит его хрящик из носа, чистенький, водой обмытый, а нос-то будто крыса обгрызла под самый корень, будто и не было у Ильи носа. Маменька даже закрестились от страха, заплакали — бедный, говорят, ты мой, жениться тебе теперь нельзя будет! И положили они его хрящик в жестянку, лучшая паюсная икра на крышке написано, у них там пуговицы, нитки, иголки и мелочь всякая нужная…

Склонив голову на грудь, подбородком подпершись, тихо дремлет Николай Иванович под Мишин рассказ.

«Притворяется или вправду?» — думает Миша и, тихонько забирая ноты, на цыпочках прокрадывается к большой открытой двери в первую комнату. Когда он входит в эту комнату, всегда ему кажется, что в туман попал: белесые полосатенькие чехлы на всем и обои, когда-то белые, да еще все в зеркалах, друг напротив друга стоящих, повторяется.

— Анна Николаевна, — тихонько кличет Миша свою крестную и, озираясь, ждет, пока она выйдет из своей двери, чуть горбясь, строгая, на Мишин взгляд красивая, на новую икону похожая, со сжатыми губами и круглыми глазами, с темноватым румянцем на щеках, старшая дочь Николая Ивановича, хозяйка в доме и в усадьбе управительница.

На балконе тихо дремлет Николай Иванович. Пчелы с жужжаньем кружатся над ним, большая крепкокрылая, прозрачно-белая бабочка громко бьется о заплатанное полотно. С мокрого полотенца стекают последние холодные капельки за спину Николаю Ивановичу. Грезится ему, что он молод, что он строит новый дом, высокий и прочный, и весело стучат топоры и молоты, и вот уж построен дом, смолисто пахнут бревенчатые стены, для особой красоты оставленные необитыми и запаклеванные с особой чистотой; новая мебель, пальмы, угощение, гости на новоселье приехали, суетится Николай Иванович, угощает, рассаживает и вдруг, подняв голову, видит, что крыши-то над его домом нет никакой, забыл он про крышу, а плотники негодные не напомнили, и все сейчас заметят это, и туча плывет над домом, сейчас дождь все зальет, вот уж падают за шею первые холодные капли…

— Стропила, стропила! — кричит Николай Иванович, но голоса нет, и никто не слышит. Благоухают бесчисленные уста пышного сиреневого цвета. Бабочка нашла пролет и мчится на волю. Пчелы жужжат в тяжкой тишине, упоившей воздух.

Озирается мутным взором Николай Иванович и, увидев над собой потолок, сразу просыпается.

«Побелить, побелить только надо, совсем еще крепкий», — думает хозяйственно и успокоенно.

— Здравствуйте, барин! — вдруг раздается сзади над ним крепкий еще, старчески молодцеватый голос, едва ощутимо, сквозь толщу пьянства, разврата, лжи и многолетней подлости и непролазной грязи, напоминающий Мишин звонкий альт.

— Черт тебя возьми! — кричит в ответ ему Николай Иванович, привскакивая с испугу и хватаясь за сердце, застучавшее тяжело и больно: разве можно так подкрадываться! Воровать идешь, что ли!

Глядя с ощущением странного довольства в недалекой глубине своей, тут, где-то около кармана, на круто покрасневшую шею Сутулова, гость вкрадчиво отвечает:

— Нет, я не подкрадывался, а шел своим шагом и даже костыликом постукивал, чтоб вас не напугать, да вы были, видно, в своих мыслях и расслышать не могли. А воровством напрасно обижаете. За делом шел, правда, только не воровским. Своего нам не прожить, сами знаете. Зачем нам воровать? Кабы нищие были или в люди не вышедши!

— Когда идешь, иди вон той дорожкой, что прямо против меня, чтоб мне видно было, а то сзади…

— Понимаем-с, понимаем.

— Да за каким же, собственно, делом тащился ты сюда, по такой жаре, не мальчик ведь, мне, я думаю, ровесник…

— Да, барин! Мальчонками играли вместе… А пришел все по тому же делу, сами знаете.

Николай Иванович отлично знает это дело, по которому пришел Стоволосьев, но чтоб оттянуть неприятный разговор, притворяется, что не знает.

— Все на счет пруда вашего. Сдайте! — говорит Стоволосьев негромко и просяще. И, сказав самое главное, достает из рыжего картуза серый клетчатый платок, запятнанный нюхательным табаком, и, волнуясь, вытирает свое водянистое, одутловатое, лоснящееся лицо.

Сутулов смотрит в сад, поправляет и поглаживает скатерть на столе, у которого сидит, перевертывает полотенце у себя на голове и, как будто все-таки не получив ответа, вдруг рассердившись, спрашивает громко и решительно:

— По какому же делу ты пришел? За рощу что ли принес?

Бросив на него хищнически хитрый взгляд, Стоволосьев сгибается в поясе, насколько позволяет живот:

— Потерпите еще малость, барин! Бога вечно за вас молить будем. Из-за вашей рощицы мой Иван человеком стал, а то бе-еда что делал, одна Сибирь впереди была, отца родного бил, поверите ли, характер какой!

Слыша, что Сутулов одобрительно начинает мычать, Стоволосьев еще сгибается, еще больше вдохновляется, знает, чем взять:

— Затем и идешь к вам, как к отцу родному. Мы вам всей семьей обязаны. Остальные дети еще не определены к делу, только на вас одна надежда. Вот насчет пруда вашего пришёл. У нас, знаете ли, новости. Илья со службы вернулся, а дела ему нет никакого. Ломаю голову, никакой работы ему не придумаю.

Стоволосьев оглядывается и шепчет, отмахиваясь рукой:

— Сгнил в гусарах, в избе не усидишь, дочь на выданье, просто беда, вон хотел выгнать, с женой так решили, да язык не повернулся, свое дитя. Плачем, плачем, а он только ругается да норовит из дому что стащить да пропить. Из Настюхина сундука колечко выкрал — поминай как звали. В сарайчике думали его устроить, в избу не пускать, так нет, на печке, говорит, спать хочу. Беда, беда, спасите, барин, вся надежда на вас! — скороговоркой, как молитву читая, доканчивает Стоволосьев.

Сутулов хмурится.

— Не понимаю, голубчик, что тебе нужно от меня.

— Да как же, барин! Сдайте пруд в аренду, Илью к делу пристрою! Народное гулянье устроим, лодки заведем, пиво продавать будем. Фабричные валом повалят — такое дело тут можно сделать — боже ты мой!

Чешутся ладони у Стоволосьева, мучат его замыслы. Тучей сидит Сутулов, чуть дрожат его пухлые бездельные руки, разложенные по краям кресла. Гнев подымается в нем затапливающей волной, еще ни одного слова не может выкрикнуть он, столько их клокочет в душе. Полотенце сползло с головы. Голый череп с выпяченным блестящим лбом, круглые, яркие глаза и губы, сложенные как будто для того, чтобы плюнуть, налившуюся кровью шею и ходуном ходящую грудь — все это видит Стоволосьев не первый раз и думает спокойно: «Бесится, проклятый».

— Вон, вон! — вдруг разражается Сутулов и топает ногой, и кресло скрипит под ним. — Как ты смеешь являться ко мне с разговорами такими! Слопал рощу, так мало! Сдать пруд! На гулянье сдать! Да ведь там дочери мои, Сутулова генерала и родового дворянина, купаются! Вон отсюда, чтоб духу твоего подлого стоволосьевского слышно не было.

Стоволосьев уже в кустах. Злобно нахлобучивая картуз и шепча какие-то ругательства, вдруг становясь похожим на старого колдуна, накликающего беду, он сворачивает восвояси, откуда пришел, но, потоптавшись на месте, передумывает и с хитрой улыбкой, крадучись за густой сиренью, обходит дом.

На крыльце сидит Анна Николаевна с Мишей, в руках у нее Евтушевский, у Миши лоб нахмурен и вспотел.

— Здравствуйте! Из города? — говорит она, — когда Стоволосьев, строгим хозяйским взглядом взглянув на сына, снимает картуз. Голос у нее сухой, будто приветливый.

— Да, по делу к вашему батюшке, — отвечает Стоволосьев.

Анна Сутулова поднимается с места и, положив руки на перильца, говорит, сдерживая вспыхнувшее сердце:

— Как, опять? Я же просила вас никогда больше, ни в каком случае не беспокоить отца. Его нельзя тревожить, ему и так плохо. Какие у вас там дела, знаю уж!.. Все, что вам надо, можете говорить мне, я управляющий отца.

— Барышня, кормилица, — завывает вдруг Стоволосьев. — Илья со службы вернулся…

— Знаю, знаю, — быстро и брезгливо перебивает она его, боясь еще раз услышать подробности, и добавляет твердо и, как отец, оскорбленно, — но пруда нашего мы не сдадим!

— Мы б хорошо заплатили, — ломится Стоволосьев.

— Как это вам в голову может прийти? — продолжает Анна. — Пруд так близко от дома, мы его так любим, это краса нашей усадьбы, а вы хотите развести на нем торговлю, пьяных солдат с гармониками да девок напустить, загрязнить, бумажками забросать… Какая гадость! Да и хозяйничать вы не умеете! В два года свели такую рощу — ведь это просто глупость. Теперь вам нужен пруд и парк, нет, руки прочь, имение не так разорено, как вы думаете, на отцов век хватит, а там увидим.

— Семнадцать сажен, два аршина, семь вершков, и в ответе так же, — говорит Миша, выждав, когда она остановилась.

— Сделал? — стараясь быть спокойной, спрашивает Анна. — Теперь вот эту.

Лицо ее распылалось, стало надменным.

«Царица Варвара», — думает Миша и презрительно, исподлобья взглядывает на своего отца.

Стоволосьев не ожидал такого отпора и смущенно мнет картуз. На барышню он надеялся больше всего, со стариком не договорится, так с ней поладит, думал: во-первых, барышня, легко обойти, значит, во-вторых, крестила Мишку.

Не тут-то было!

«Имение, говорит, не так разорено! Как же не разорено? При деде до десятка тысяч десятин было, а теперь клок остался, да и тот под второй закладной. Дура!..»

— А скажите, матушка барышня, правду говорят, что братца своего вы скоро ждете из столицы на побывку? — вкрадчиво, как будто у него новая затея мелькнула в голове, спрашивает Стоволосьев.

— Да, не сегодня-завтра ждем, — отвечает Анна.

— Так-с, — ободряется Стоволосьев. — Мишутка-то вам надоедает. Я бы взял его с собой.

— Мы кончаем, — отвечает Анна.

Пока Миша не собрался еще уходить, Стоволосьев, отойдя к стороне, стоит с картузом в руках, приподняв голову и прищурив глаз. Ворона вылетела из гнезда посмотреть на него, зачем стал.

«Не каркай, проклятая! — думает Стоволосьев. — А хочешь — так каркай, все равно не поверю. Дело верное. Старик вон выгнал, дочь назад оборотила, а сынок-офицер сам в руки поплывет. Дам ему под расписку полтысячи, и пруд мой: офицерам всегда нужны деньги!»

Он даже крякнул от радости и, когда Миша сошел к нему со ступенек, весело крикнул на крыльцо:

— Прощайте, барышня, счастливо оставаться!

Даже больные его ноги расшевелились, пошли быстро. Размахивает руками Стоволосьев, соображает.

«Учись, учись, Мишка, считать. Пригодится!» — скажет сыну. «Офицерам всегда нужны деньги!» — весело вспомнит про себя и обмахнет пот с лица, ухмыляясь.

Розовощекий Миша идет степенно, с партитурой и задачником под мышкой.

Солнце палит обоих.

Глава вторая

Дмитрий Сутулов ехал из полка в командировку и проездом решил во что бы то ни стало навестить отца и сестер. Дело его было неспешное, а последнее письмо младшей сестры Тони взволновало его, растревожило в нем чувства к захолустью, где пролетело детство.

«Мне становится страшно, Дмитрий, — писала ему Антонина своим полудетским, тонким, с искусственным нажимом, почерком, — как только я начинаю вглядываться в окружающее. Все обстоит благополучно, ты не пугайся, пожалуйста, все на своих местах, все течет, как всегда, но неуловимые капельки ужаса рассеяны во всей нашей благополучной жизни. И вдруг наступает момент, когда эти капельки слетаются вместе и становятся чудовищем, которое нападает на меня и которого я одолеть не в силах. Если это бывает ночью, я кричу на весь дом, и ко мне сбегаются прыскать на меня водой и поить каплями. Если это бывает днем, за обедом, я становлюсь как мертвая или, вернее, каменная, бледнею и не могу сказать ни слова, пока не переживу всего, что почувствовалось. Если это бывает на пруду, где я всегда гуляю и катаюсь на лодке, тогда я вдруг смеюсь легко и беззаботно, и мне хочется броситься в воду, такую прозрачную, тихую и родную. Говорят, что у меня малокровие, а нянька — что я порченая, но все это, конечно, глупости. Я отлично перешла в последний класс и совсем здорова. Ты меня поймешь, если приедешь. От одной мысли, что увижу тебя, я готова танцевать, где бы ни была, как помнишь, в детстве, когда меня что-нибудь радовало… Это единственное, о чем мы можем говорить с Анной: как ты приедешь. Тут мы бросаем обычную необщительность и наперерыв рассказываем, какой ты стал. Анна теперь ведет все хозяйство, отец совсем состарился. Ты знаешь, он облысел совершенно и слегка оглох. Мне кажется, он то же самое чувствует, что я. Когда он по утрам сидит на балконе, мы никого не подпускаем к нему, и тут он иногда вдруг зовет меня таким же голосом, каким я вскрикиваю ночью. Он любит меня болезненно и целует кончики моих кос…»

Дмитрий Сутулов затрепал письмо, перечитывая не раз ненаглядные строки. И теперь в вагоне его опять охватило нетерпение скорей быть дома. Поезд уже давно шел степью. С трудом узнавал Дмитрий знакомые когда-то места и жалел, что все-таки не дал знать точно о своем приезде, и теперь должен будет ехать в наемном экипаже.

«Антонина чего-то не договаривает, — думал он. — Или отец плох? Нет, об этом бы она написала. Дела с имением хуже чем есть, быть не могут. Очевидно, встревожена из-за пустяков. Начиталась, вероятно, современных страшных рассказов и строит себе ужасы. Надо рассеять их, успокоить ее».

Дмитрий закурил. Его ясный ум стремился во всем видеть легко разрешимую задачу и умел быстро находить решения.

Он пристальней стал вглядываться в местность и, заметив какие-то бугры на горизонте, а течение реки в общем помня, увлекся тут же блеснувшим ему стратегическим заданием и, меняя планы нападений и отступлений, убил время вплоть до минуты, когда поезд въехал уже в ряды вагонов и, быстро миновав их, после нескольких грузных толчков остановился у платформы.

Окликнув носильщика, Дмитрий с некоторой брезгливостью отдал ему свой новенький чемодан и, не любопытствуя взглянуть на вокзал, прошел к лошадям.

Ехать надо было до имения далеко — через весь город, слободу, недолго полем, и потом начиналась Сутуловка.

Все было такое же, как раньше, но казалось принизившимся, запыленным, серым.

Вагоны дребезжащего трамвая загрязнились, длинные заборы огородов разваливались, тополя по обочинам шоссе кое-где засохли, кое-где были срублены.

Но вот и новости: заново окрашена белой краской городская тюрьма, — и еще чернее стали оттого ее оконца с решетками, — обнесена высоким новым забором и освещается по ночам новым огромным керосино-калильным фонарем.

По другую сторону шоссе, ближе к городу вырос уродливый, ярко-желтый, похожий на поганку, весь в мелких узорах кинематограф с крикливым названием.

Дмитрий жадно смотрел на город. Уж видна была колокольня в зелени соборного сада, доносился городской гул, пахло нефтью и, как всегда к вечеру в южных городах, теплым хлебом. Дмитрий привстал, оглядываясь, на пролетке.

— А вы сами не из Сутуловых будете? — спросил его извозчик, оборачиваясь.

— Да, я Сутулов, — ответил Дмитрий недовольно.

Тогда извозчик, не сдерживая любопытства, отпустил вожжи и, повернувшись всем лицом к Дмитрию, спросил весело:

— А что, правду говорят, на вашем пруду гулянье народное устраивается?

— Чепуха какая! — вспыхнул Дмитрий. — Нелепые слухи!

— Нет, не слухи, — сочувственно покачал головой извозчик. — Мне сам старик Стоволосьев сказывал, вот что!

— Поезжай скорей! — крикнул Дмитрий. — Без разговоров!

Слобода промелькнула быстро, начались каменные дома.

«Надо сказать, чтоб Стоволосьевых на порог не пускали. Сестра распустила, какая ж она хозяйка, — думал Дмитрий».

Город заметно обстроился. То и дело вставали перед Дмитрием новые дома, безобразно украшенные и раскрашенные. Дмитрий испытывал болезненное ощущение от их вида. Он с радостью отдохнул глазами на здании гимназии, где учился, старого казенного образца.

Смутно промелькнули перед ним тени педагогов, из которых еще не все, должно быть, умерли. Но не хотелось издеваться и смеяться над убогой этой ратью его печально настроенной душе.

Ряды, дома, церкви, бульвар, опять дома, знакомые фамилии главных магазинов, новые огромные вывески, выросшие деревья на бульваре — неужели это весь город, и уж кончились главные улицы, сейчас начнется другая слобода, и теперь уже не далеко?

До боли стеснилось сердце Дмитрия при мысли, что он скоро обнимет родных. Он велел извозчику ехать скорей.

Петушиная слобода отделялась от города пустырем, местом свалки, драк и разбоев. Но от тесноты уж и в пустырь стали выползать слободские домики.

Слободская улица была как прежде — широкая, с деревьями.

Дмитрий Сутулов издали узнал стоволосьевский трехоконный дом, откуда бегал к нему в Сутуловку играть Ванюшка Стоволосьев и куда Митечка Сутулов сам не раз убегал без спросу. До сих пор остались в памяти пестрые занавески, перегораживающие комнату, и противный, липкий запах. Вспомнилось Дмитрию и пятно во всю щеку у Ванюшки Стоволосьева, темно-красное, страшное, захватывавшее один глаз, висок и подбородок, пугавшее мальчишек и самого Ванюшку смущавшее. Надоедали мальчишки вопросами отчего это, и всегда Ванька отвечал одно и то же: отморозил, но никто ему не верил…

Слободские собаки с лаем пробежали за пролеткой. Уже веяло с полей ароматным, нагревшимся за день ветром. Солнце, приближаясь к предвечерию, умаляло зной. Мягко выкатилась пролетка в поле, и в дали недальней сгрудились деревья Сутуловского парка.

Дмитрий дышал радостно и свободно.

В детстве, едучи из города домой, он любил тут соскакивать на землю и добегать до парка, обрывая васильки во ржи, перепрыгивая через канавы, прячась в поле от пыли встречного проезжего. До этого же места доходили их прогулки в сторону города, когда он с сестрами, заскучав под гнетом парковых деревьев, выходил на волю.

Вот отделился вправо узенький проселок, сморщенный, седой и родной, как нянька. Вот по левую сторону идут овраги, казавшиеся когда-то неизмеримо глубокими, а теперь совсем обыкновенные.

Наконец показался угол парка, возвышавшийся над полем и дорогой, с крепкой, все той же скамейкой и узенькой, протоптанной детскими ногами тропкой книзу.

Дмитрий быстро сверял с памятью все подробности и ликовал, когда она не обманывала его. Объехать парк казалось теперь бесконечно долгим, тем более что за все время ни разу, Дмитрий знал, нельзя увидеть дома, стоящего вглуби.

Когда лошади круто повернули в аллею между двух каменных столбов и налево, за черно-зеленой листвой мощно выросших над прудом деревьев, блеснула вода, Дмитрий, не зная, на что смотреть, от волнения чуть не заплакал.

Вот забрехали собаки на въезжавших новыми, незнакомыми голосами. Кто-то выбежал, взглянул и скрылся. Вот уж виднеется крыло дома. Дмитрий соскакивает, бросается к крыльцу, но сзади зовет сочный, звонкий голос:

— Митя, Митька!

И стройная, невысокая, темнокосая девушка бросается к нему на шею, роняя книгу.

— Тоня, Антонина, неужели ты? — восклицает Дмитрий, расцеловавшись и слегка отстраняя сестру, чтобы разглядеть.

— Какая красавица, большая какая! — любуется он. — Ну, так и знал, что читаешь глупости! — быстро наклонившись, поднимает он «Дориана Грея».

— Уайльд не для детей совсем! — говорит он и запинается, взглянув на нее.

— Ну да, не для детей! — хохочет Антонина. — А ты нисколько не изменился, ничуть.

Целует его в обе щеки и уводит на крыльцо, а в дверях встречает брата ласково и степенно Анна.

Пруд подковой огибал конец сутуловского парка. Средняя часть ясностью, чистотой и округленностью похожа была на горное озеро. Круглыми, спокойными купами грудились деревья по ее берегам, подземные ключи не нарушали невозмутимой тишины на поверхности, небо привыкло отражать здесь и шелковую синеву свою в летний полдень, и алые пожары двух своих зорь, и зелено-синюю черноту ночную, испещренную звездами, и всю лунную жизнь от зарождения серпа до ущерба.

Один конец пруда заходил в разделанную когда-то часть парка. Уж сузились здесь и глохли одна за другой дорожки, полуразрушились перекидные березовые мостики, сгнили деревянные скамейки, заржавели и начали давно рассыпаться железные.

Но чем сильней крушило время дело рук человеческих, тем явственней была вечно творящая, созидающая сила природы, прорвавшей поставленные ей для мнимой красоты пределы и торжествовавшей мощно. Казалось, нигде не рос молодняк так буйно, нигде липы и клены не раскидывались так широко и лучистый ясень не зеленел так ярко.

Пруд лежал здесь неширокой, извивающейся, как река, полосой. Посреди его изредка высовывались камни, остатки прежних украшений. Оттуда, где вливался этот конец в среднюю часть пруда, открывался ласкающий взоры вид. Здесь было самое глубокое место, тут были ключи, тут был омут. Когда рыли пруд в старину, здесь, говорили, утонул рабочий, так сильно хлынула вода, когда докопались до ее тайника. Сюда любили бросаться городские самоубийцы, в романтической обстановке пережив последний миг — пока Сутуловы не огородились высокой оградой. Здесь же любили купаться смельчаки-пловцы, одолевая закручивающую и тянущую ко дну струю.

На берегу, на углу, была когда-то высокая беседка и под ней уютный погребок с круглым оконцем на пруд, излюбленное место детей и влюбленных.

Погребок был цел, хотя и без двери, а от беседки остался только пол с короткими столбами по углам, на которые потом уж наколотили доски вместо перил.

Другой конец пруда совсем был дикий. Непрорубаемая заросль окружала его. Птицы гнездились здесь охотно, рыбы плодились в воде. Старик Сутулов в молодости охотился тут и рыбачил. И мечтал, как заведет он рыбный садок или образцовое птицеводство, какие у него будут выводиться рыбы и высиживаться птицы. Люто мечтал. Поросли мечты его тростником да ивниной. Эта часть парка давно уж глохла у Сутуловых, дичала и обращалась в непролазные дебри, с тех пор как тут повесился какой-то юный предок.

Когда наступал вечер, прежде всего тонул в тень этот конец пруда. Его заслонял от солнца и холм, на котором стоял дом.

Длинные золотые полосы, пробиваясь по просекам дорожек, недолго струились в воде другого конца пруда по вечерам.

Средняя же часть пруда, озеро, затенив один свой берег и собирая на другой последние лучи солнечные, светилось и сияло всегда во все время заката, пока город не проглатывал солнца.

Оно же на утренней заре первое принимало острые, негорячие и косые лучи в свои воды.

Вечер того дня, когда приехал Дмитрий, был тих и лучист необыкновенно.

Есть в природе материнская благосклонность к нежным узлам, завязываемым человеческими сердцами, и отцовский грозовой гнев к мертвым петлям страсти и ярости.

Казалось Антонине, что когда шла она с Дмитрием и Анной по берегам, что не так, как ежедневно, закатывается солнце, а медлит на тех ступенях, с которых светит светом самым чудесным, что ветер притихает, не сразу выбрав из воздуха все свои струи, а оставляя ласково летать нежнейшие из них и благоуханнейшие; что листья на деревьях шелестят самые звонкие; что воды всплывают наверх самые прозрачные.

Она шла, опираясь на руку брата, впервые с этой высоты, достигнутой ее стройным телом за время разлуки. Первая бурная радость встречи улеглась, и теперь был в ее душе, как в природе, которую она созерцала, избыток тишины и счастья.

— Мне не верится, что ты тут, идешь с нами, — говорила она Дмитрию.

И странно было Дмитрию, что эта красавица с темными косами — его сестра. Вглядываясь, он восхищался, как утонченны были в ней все родовые сутуловские черты: девственно округлый овал лица, хитроватые серые глаза, под далекими углами бровей, тонкий, склонный к усмешке рот, но с припухлой верхней губой, прямой короткий нос, высокий стан, чуть высунутая вперед шея и длиннопалая ленивая рука с мягкой ладонью.

— А мне, — отвечал Дмитрий, — ужасно подумать, что бывает время, и подчас долгое время, когда я пропадаю где-то, что-то делаю, чему-то служу, как будто важному, — и безвозвратно упускаю возможность быть здесь, идти с тобой… и с тобой, — добавил он, взяв за руку Анну.

— Ну ладно, ладно, — сказала Анна, — можно и без меня, если влюбился в Антонинку так, что наглядеться не можешь.

— Нет, и с тобой, — настаивал ласково Дмитрий, — ведь я ее оставил маленькой и вдруг увидел, что моя сестренка — такой большой, красивый человек. А тебя такой, какая ты есть, знал и раньше.

— Да, уж засыхаю, в мумию начинаю обращаться, — засмеялась Анна.

Антонина знала этот ее сухой, безнадежный смех над собой, появившийся недавно, не любила его со всей силой молодой, рвущейся в жизнь души, стремящейся все увлечь с собою, во всем тот же знать порыв, что и в себе.

— Мумии сами собой не делаются, — живо сказала она. — Посмотри, Анна, как сегодня красиво! Это потому, что он приехал. Разве ты не рада?

— Рада, — ответила Анна. — Вот мы опять втроем, все вместе. Полуживой отец ворочается дома. Вокруг нас заглохший парк. В нас все та же сутуловская мертвая кровь. Над нами воронье ждет не дождется. Что ж? Вот и ходим вместе, любуемся сами на себя.

Она рванула встречную ветку и с неожиданной силой сломала ее, длинную и крепкую, у самого ствола:

— Ого! — сказал Дмитрий. — В тебе, однако, мертвая-то кровь здорово играет, что богатырская силушка по жилушкам! Смотри, какой сук отворотила!

— Мы всегда так, — прервала Анна, — лес ломали, людей ломали, сквозь все ломились, а для; чего, что вышло? Вот ты последний Сутулов. Позволь тебя спросить, что ты намерен сделать? Что ты можешь сделать со всей этой сплывшей в тебя рекой родовых пороков и талантов? Разве ты не обреченный, разве ты можешь хоть шаг сделать не так, как тебе отроду заказано?

Она раздышалась гневно, раскраснелась, высказывая наболевшее. Антонина притихла, побледнела, еще сильней прижалась к брату и слушала удивленно. Подходили к беседке.

— Анна, — начал тихо Дмитрий, — у вас тут кошмары какие-то. Мне они чужды. Слушай. Отвечу тебе сначала, как сестре, как любимой сестре, взволнованной какими-то призраками, напуганной чем-то. Посмотри на меня. Я молод, у меня трезвый ум, я здоров, силен, у меня определенное дело, которому служу честно. Чего ж ты от меня хочешь? Я сам выбрал свою дорогу и доволен ею. Я сам властен заменить ее, если б захотел, любою новою. Успокойся, сестра: у меня крепкие мускулы и безукоризненное жизнеощущение.

Дмитрий слегка рассмеялся, показывая верхние белые зубы, и, наклоняясь к Антонине, сказал:

— Расхвастался!

Потом продолжал:

— Но если, Анна, ты берешь на себя какую-то оперную роль родового духа, мстительницы и обличительницы и начинаешь громить меня, последыша поколений, я, прости, тебя не понимаю. Мне хочется потянуть за кончик твоего плаща, снять его с тебя, бросить в бутафорскую. Скажите пожалуйста! Последний Сутулов, что ты намерен делать? Во-первых, почему ты знаешь, что я последний? А вдруг у меня есть невеста и я приехал объявить вам о предстоящей своей свадьбе?

Он опять наклонился к Антонине и, сказав ей на ухо, — шучу! — продолжал:

— А во-вторых, какое мне, по правде сказать, дело до всех моих предшественников по фамилии и почему я обязан ради них строить из себя что-то особенное! Моя жизнь началась с момента осознания себя как живого человека, и все кончится для меня, когда это осознание прервется. И между этими двумя моментами хозяйничаю только я, никого больше, все остальные — руки прочь, хотя бы это были даже скелеты предков!

— По-сутуловски сказано, — молвила сквозь зубы Анна, — а ведь правда, я и забыла, что ты можешь жениться и мне еще придется крестить племянников! Ты для меня все еще маленький мальчик с Андерсеном в руках.

Дмитрий рассмеялся:

— А ведь я никогда не любил Андерсена! По правде сказать, это был твой любимый писатель, и я считал, что неприлично не увлекаться Андерсеном. Мне никогда не нравилось, что у него все слишком скоро делается, и все к лучшему. А вот и подземелье наше. Я здесь однажды вызывал ведьм всеми способами, желая доказать себе, что никаких ведьм нет. Ночью. Красивое это место! И все как было. Только дверь стащили.

В лучах вечернего солнца недвижим был пруд. Затененная у берега вода была зелено-синего глубокого цвета, и чуть заметно посверкивал кругами омут. А дальше ясно-голубая гладь расстилалась в сладостной лени до новых лесистых берегов, освещенных розово-желтыми лучами, распластанных солнцем и прижатых к бирюзовой тверди.

«Боже этого солнца, Свете Тихий, дай Дмитрию силу и отгони от него все темное и страшное!» — молилась в детском сердце своем Антонина, смотря в лучистое небо.

— Ты полюбила хозяйство? — спрашивал Анну Дмитрий. — Или по необходимости ведешь его?

— Отцу трудно, а мне все равно нечего делать, — отвечала Анна.

— Отец постарел, но все-таки еще очень крепок и бодр, — продолжал Дмитрий. — Да, — вспомнил он, — этих, как их, Стоволосьевых не пускай сюда, пожалуйста. Я слышал, он пруда домогается.

— Ты уж слышал? — вспыхнула Анна. — Я гоню их. С младшим, впрочем, занимаюсь арифметикой. Смышленый.

Без слов оканчивала Антонина молитву свою. И легко ей вдруг стало, не страшно, как будто не было ничего в мире, кроме чистой радости, сочной такой, так ясно теперь ощутимой, оттого что приехал Дмитрий.

— Ты ведь долго у нас пробудешь? — спросила она его тихонько.

— Долго! — ответил он. Не солгать было невозможно. — А здесь купаться буду.

— Около омута? — спросила Анна.

— Да. Ведь я всегда тут купался. Да и омута никакого тут нет. Так, водоворотик, почти незаметный.

Они еще долго ходили по берегу, перешли на другую сторону пруда, беседовали тихо, вспоминали свои игры, детские приключения, незаметно для себя впивали тихую вечернюю красоту, молчали вдруг или смеялись звонкими, сияющими в чутком воздухе голосами, изредка садились не для того, чтоб отдохнуть, а чтоб припомнить, как сиделось прежде на любимых местах, и когда тень на воде стала расти быстро, а роса почувствовалась в воздухе, вернулись домой к торжественно накрытому для ужина столу.

Вышел отец в чесуче, нарядный, и Дмитрий опять, как днем при первой встрече, почувствовал эту щемящую ласковость, эту беспредельную и безнадежную любовь к отцу, стареющему неотвратимо и уходящему все дальше от общей жизни, все ближе к своей смерти.

Все это ощущал слишком ясно Дмитрий, и если высмеял Анну в парке, то, может быть, как раз для того, чтобы отогнать от себя слишком знакомые ему мысли.

При виде же отца они взволновали его с особенной силой.

Ощущение родового одиночества, когда умрет отец, обрушится на него неминуемо.

Дмитрий знал это и всю ясность своего ума напрягал, чтоб укрепить цельность и стойкость своей личности.

Безграничную же любовь свою к отцу как мог он проявить? И оттого дрожали у него руки от радости оказать отцу хоть самую мелкую услугу за столом: передать хлеб или вино.

— За здоровье нашего родного гостя, — провозгласил старик Сутулов, подымая бокал. Чокаясь, Дмитрий заметил в углах его глаз слезинки и решил ответить.

— Отец, — сказал он. — Благодарю тебя. Дай тебе бог долгой еще жизни! Это так буднично звучит, но пусть так! За твое здоровье, отец!

— Растрогали, растрогали! — отмахивался Николай Сутулов, и мякло его сердце. — Оставьте, а то расплачусь, — сказал он. — Согласен, буду долго жить, если вас это тешит. А вот…

И он рассмеялся, потом гневно схмурил брови:

— Я еще жив, а мое владение растащить хотят, кусок урвать получше хотят. Как над падалью воронье кружит!

Он поднял руку и покрутил салфеткой над головой. Голос его хрипел и дрожал:

— Нет! Живой еще! Не дамся! Будь стойким, Дмитрий, храни землю и род. Подкапываются, со всех сторон подкопы роют…

Анна с побелевшим лицом смотрела на отца. Притихло за столом.

— Папочка, ты любишь красное с теплой водой, — сказала Антонина. — Вот я тебе приготовила.

Дмитрий кротко и спокойно ответил отцу:

— Я велел на порог не пускать Стоволосьевых.

— Молодец! — воскликнул старик. — Сын приехал, я и спокоен. Анна отлично справляется, но все-таки, знаешь, женская рука.

Он развеселился.

Ужинали дружно. В дверь заглянула зеленая ночная тьма.

Старик Сутулов рано ложился спать.

Вот он простился и ушел. Анна ушла по хозяйству.

— Пойдем в сад, — сказала Антонина.

Взявшись за руки, сбежали по ступенькам в тьму: брат и сестра. Та же ночь, те же звезды, те же скрипучие ступеньки, что и в детстве. Поглядели на звезды, глаза привыкли к тьме. Обошли кругом дома по ближней дорожке.

— Милый мой, что ты думаешь обо мне, скажи? — спросила Антонина. — Куда мне силушку свою девать, как жить начать?

Дмитрий взял ее под руку удобней и повел по прямой дорожке.

— Что я знаю? — сказал он. — Все вы тут как опоенные зельем, пустяк вам кажется чудовищем. От этого избавиться надо. А потом учись, думай, живи. Ты на курсы хочешь, когда кончишь?

— Да, — сказала мечтательно Антонина. — Я люблю природу, кропотливость ее. А душу человеческую больше.

— Тогда на историко-филологическое отделение тебе надо, — определил Дмитрий. — Как вырос все-таки сад.

— Да. Вон отец огонь погасил. Он скоро засыпает, и сон у него тихий, как у ребенка… Сны любят мне рассказывать. Хлопотливые все, затейливые, все предприятия ему снятся.

Долго они ходили еще, то удаляясь от дома, то подходя к нему. Последний раз зашли далеко и заторопились домой. Вышли какой-то боковой тропкой, прямо к окнам отца.

— Что это? — воскликнула шепотом Антонина.

Дмитрий взглянул.

В окнах был свет. Свеча горела. Видна была на свету огромная жуткая тень с поднятыми, отмахивающимися руками, в тревоге и борьбе.

— Что с ним? — шепнул Дмитрий, вглядываясь и чувствуя головокружение.

— Испугался чего-то. Приснилось, может быть. Пойти к нему, — лепетала Антонина.

Огонь погас.

Схватившись за руки, не говоря друг другу ни слова, шли в темноте брат и сестра к балкону.

— Не дрожи, — сказал Дмитрий.

Потом, прийдя в свет, послушав у дверей отца спокойный его храп и прощаясь с братом на ночь, Антонина шепнула ему:

— А у тебя тоже дрожала рука!

— Захватило сердце, — ответил Дмитрий.

Глава третья

У Марфы Дмитриевны Стоволосьевой с того самого воскресенья, как муж ее, придя от Сутуловых с Мишей, сказывал, что молодой барин вправду едет, разболелись зубы — да ведь как! — не в уголку каком-нибудь вверху или внизу, а все гуртом, так что и разобрать, где болит, невозможно, — и всю неделю болели, ни теплому деревянному маслу, ни водке, ни шепоту, ни заговору не уступая. Только в субботу с вечера отпускать стало, а в воскресенье за обедней как сказал дьякон медным басом: «С миром, изыдем», — прошли, будто рукой всю боль сняло.

От обедни пришла Марфа Дмитриевна — ходила она всегда к Николе Рыбному, недалече, где всех и все знала: и молящихся, и священнослужителей, сколько свечей в каком паникадиле, сколько камней в какой ризе, даже голубей за окнами и семьи сторожей, — радостная пришла как причастница и всю дорогу доказывала глуховатой своей спутнице, приживалке знакомого столяра, что в каждом зубе свой чертенок заводится, оттого-то и болят зубы у людей.

— Махонький такой, вертлявый и костлявый, как закрутится внутри зуба — ну просто саваном покрывайся. Притихнет, к стеночке станет, хвост подожмет — полегчает немножко. Вырвешь зуб, выкинешь, и все пройдет, если только чертенок улепетнуть не успел. Или как теперешние доктора, слышала я, замазкой замазывают, замуравливают его там, чертенка-то, чтоб подох в зубе. Вот уж ни за что бы не далась я! Такую дохлятину во рту носить! Да схорони меня, Господи!

Глуховатая спутница безучастно качала головой: обеззубела давно, ее хата с краю.

Марфа Дмитриевна под конец перевела разговор на другое и стала рассказывать сначала про Илюху, а потом про Настю, как к ней чиновник сватается.

Спутница недоверчиво покачивала головой и шамкала губами: знаем, мол, мы эти сватовства!

Придя домой, Марфа Дмитриевна переоделась из черного, в маковых цветах, сатинового в рябенькое, затрапезное., с заплатанными локтями платье и посмотрела тесто, поставленное для воскресного пирога.

Подошло хорошо.

Стала делать пирог.

Нагнувшись над столом, разгребала своими сухенькими руками мясную начинку и поговаривала с Илюхой.

В розовой рубахе он сидел на лавке перед открытым окном и смотрел на голубей.

— Маменька, попьемте чайку вдвоем, так хорошо! — говорил он. — Все еще в соборе, не помешают нам.

— Ах ты, лодырь, лодырь! — улыбаясь, отвечала ему мать. Жалела она его теперь, как маленького.

— Маменька, а маменька, попьемте чайку! — приставал Илья.

— Да уйди ж с глаз, лодырь, — будто серчая, крикнула мать, — хоть бы голубятню почистил, надысь взглянула — все позагажено, живого места нет в будке, как еще не передохнули твои голуби!..

Илья встал, вздохнул. Прошел на двор к голубятне.

— Чего ж я, право, не гоняю голубей сегодня, погода-то какая, прямо лето!

Он взял длинный шест и пугнул им с высокой будки голубей.

Белая зобастая пара, голубь и голубка, взлетев, закружилась в синеве, сверкая белизной, пока была низко, и зачернев, когда поднялась в высоту.

— Боже мой, как хорошо! — прошептал Илья, закинув голову. — Не заклевал бы только коршун…

Душа замирала у него, и слезы навертывались на глаза. Загляделся синевой и лётом птиц, жалко себя стало. Ох, жизнь! Плюнул, махнул рукой.

— Пить буду, вот что!

Зазвонил большой соборный колокол. Поздняя обедня отошла. Потянулся народ с горы, Илья в открытые настежь ворота еще издали увидел Ивана с Полей.

— Тоже, поразоделись! Купцы проклятые! — громко сказал Илья.

Иван шел в крахмальном воротничке и фаевом, новом, сделанном к Пасхе картузе. Поля загребала пыль своим черным толстым платьем и наплоенной, накрахмаленной нижней юбкой. Она была в шляпке с громадным фиолетовым цветком, не то розаном, не то маком.

Проплывая в воротах мимо Ильи, Поля сказала ему ласково:

— Ах, жара какая! А Настя вернулась?

Иван сердито посмотрел на брата и ответил за него:

— Эта шлюха скоро не вернется. Пирог остынет! На бульваре с чиновником своим путается.

— Вовсе не путается, — боязливо возразил Илья, — гуляет себе, как все девушки.

— Заступаться? Ах ты тварь безносая! Молчи уж! — крикнул Иван, проходя.

Илья забурчал ему вслед:

— У-у! Сибирский характер!..

К столу тянуло его, к пирогу праздничному, а идти не рещался: знал, что брат ругается, когда его за столом видит; Поли стеснялся, думал, что брезгует. Переминаясь с ноги на ногу, стал Илья в воротах.

— Илюша, обедать иди! — закричала с крыльца мать.

Малым ребенком почувствовал себя Илья от удовольствия.

— Я, маменька, только руки помою, будку чистил, — заторопился он.

Пока Марфа Дмитриевна накрывала стол свежей скатертью да тарелки расставляла, пришел отец с Мишей.

Стоволосьев молчал и закручивал конец бороды, изредка поваркивая на кого-то.

Несколько раз взглянув на мужа и хрюкнув тоже несколько раз, как она имела обыкновение хрюкать, когда ее что-нибудь начинало заботить, Марфа Дмитриевна, бегая между столом и печкой и рассчитывая, что запах подпекающегося пирога смягчит мужа, подступила к нему робко.

— Что ж тебя беспокоит? — хотела она спросить, да язык никогда бы не повернулся на такое, и спросила она по-другому:

— Водочки-то подать прикажешь?

Понимая ее и ценя ее робость, Стоволосьев ответил:

— Да-с, молодой-то сутуловский из ранних видно, ловок, не дается. Который день пять сот за пазухой ношу, всучить случая не вижу; на порог, извольте видеть, пускать не велел!

— А-ах ты! — заботливо прислушалась жена. — А по-нашему, по-бабьему да по-глупому, выходит, что тебе не иначе как Ивана подослать за этим делом надо, с Николкой-то сутуловским они по малолетству в приятелях были.

— И правда, — согласился Стоволосьев, поглядывая на сына. — Пошлю Ивана.

— Пошли, пошли! — сказал Иван. — А я возьму да не пойду. Зачем мне ходить, какая такая корысть мне? У меня свое дело. Рощу распродал, теперь извозом промышляю. А для братца любезного мы не старатели, простите! Будем обедать-то или нет? — оборвал он свою речь, приподымая рушники, под которыми отдыхал румяный пирог.

Марфа Дмитриевна торопливо села на свое место, знаком подозвав Илью сесть рядом. Со вздохом перекрестившись, сел отец. Иван размашисто наложил на себя три креста и сел рядом с Полей.

Бесцветные волосы от жары слиплись у него на лбу. Во всю половину лица разлито было страшное багровое пятно, будто, полы крася, маляр мазнул его кистью или черт лизнул огненным языком. Другая половина лица была смиренная, деловитая, с вечным выражением, будто гроши считает. Можно было долго сидеть с Иваном, видя одну эту сторону, и думать: вот он мелко расчетливый человек, хозяин, у которого никогда не будет большого хозяйства, плутоватый тихоня, будущий скряга — и вдруг испугаться, если б повернул он свою голову и показал другую половину лица, испугаться за человеческий облик, искаженный так нелепо. Преступен был маленький глаз, загнездившийся в багровом пятне, а белобрысый ус над бледной губой висел как на мертвечине. И подумать можно было тогда совсем иное: вот оно, настоящее твое лицо, даром Бог не клеймит сынов своих.

— Выпьем, — сказал старый Стоволосьев молодому.

Иван налил в круглые стаканчики себе и отцу.

Илья с другой стороны стола потянулся к водке.

— Цыц! — крикнул Иван.

Выпили отец и Иван.

Присолили хлеб, понюхали, повторили.

— Выпьем? — спросил молодой Стоволосьев старого.

— Перед пирогом, значит? — развеселился старик.

— Нет, еще перед закусочкой, — ответил сын.

— Мяснянкина-то опять в новом платье была! — сказала Поля.

— На то и купчиха! — поддержала разговор мать. — В каком же?

— В черном, с зелеными полосками.

Иван был не в духе.

— Маменька! Уж больно вы жалостливы к своим детушкам, — сказал он матери. Нижняя губа у него тряслась. Вилкой с наткнутым на нее куском селедки он показывал на Илью. — Вы бы псу этому смердящему жрать в сарайчик относили. Из души рвет. А то за один стол с моей, скажем, женой сажаете! Ведь она не кто-нибудь, я за ней две тысячи взял да обстановочку.

Он съел селедку и продолжал:

— Ну, это еще куда ни шло, нос зажавши стерпим. А вот, если вы, маменька, из своей дочки шлюху сделаете, тогда что? Уж с ней-то жену свою я не посажу за одним столом. А похоже на это, очень похоже. Строгости у вас никакой к ней нет. Все блузочки кружевочками обшивает, а вчера в сумерках иду я мимо синагоги, смотрю: парочка прилипла к стене, будто целуются. Я чиркнул спичкой — Настька! В сторону шмыгнули от меня, как мыши от кота, а то бы я приволок ее за косы домой. Промолчать про это хотел, да терпения никакого с ней не хватит. Где это видано, все сидят за столом, обедня отошла давным-давно, да и в церкви-то она была минуту одну — а ее нет! На бульваре гуляет!

Мать молча раскладывала пирог по тарелкам. Потом прошептала будто сама себе:

— Помогай бог счастью такому! Шутка ли сказать, моя дочь за чиновника выйдет, за дворянина!

— Хорошо, коли выйдет, а коли не выйдет? — захохотал Иван. — Чиновников-то этих самых знаем мы! Обкрутит, залапит, в позор введет, а потом на сотню рублей дутого золота сунет и до свидания, в другой город назначение, мол, получил! Я вам вот что, мамаша, скажу, вы Настасью не распускайте! Дайте-ка мне пирога! Не распускайте, говорю вам. Мне что? Мне все равно, а у вас седые волосы и Мишка в малолетках. Да щей налейте-ка мне погуще, с капустой, вот так, давайте сюда!

Он принял две тарелки от матери, поставил со щами, а с пирогом вдруг поднес к носу и стал нюхать. Мать побледнела.

Иван отворотил рукой покрышку с пирога, нюхнул и бросил тарелку на стол. Лицо его перекосилось. К матери сидел он красной щекой.

— С луком? — спросил он тихо и дернул мать за рукав.

Она высвободилась, промолчала.

— Опять с луком? — заревел Иван и сильнее дернул мать. — Сколько раз говорил я вам, что терпеть не могу луку! — шипел он, дергая и качая мать.

Старуха всхлипнула, платок на голове сбился.

— Грех-то какой, ах грех! — зашептала она, сгребая развалившийся на скатерти ломоть пирога.

— Человек проголодался, в церкви был, водки выпил, — шипел Иван и вдруг, войдя в ярость, замахнулся хлопнуть старуху по шее, так что она пригнулась к столу с плачем и визгом.

Миша как ястребенок следил глазами за матерью и братом.

Иван со злобой стал хлебать щи.

Поля притаилась у него под боком. Отец почти любовался сыном.

Вдруг распахнулась дверь и вбежала Настя, краснощекая, толстогубая девка с настырными глазами и выпяченной грудью.

Подлетела к столу и, сунув руку в карман, вытащила оттуда и брякнула на стол что-то звенящее и блестящее.

— Что такое? — прогнусавил Илья и потянулся к золоту.

— Часики, — сказал отец, взвешивая их на ладони.

Настя, задыхаясь, рассказывала:

— Ох, дайте поесть чего-нибудь поскорее! Ох, батюшки мои! Предложение сделал, золотые часы подарил с цепочкой, сегодня вечером знакомиться сам придет!..

Настасья как в огне горела, бегая, хлопоча, распоряжаясь — к приему жениха готовясь.

— Илюха, двор подмети!

— Мишенька, голубчик, отмахни шелуху от крыльца!

К вечеру все было перемыто, перетерто, расставлено и расправлено у Стоволосьевых.

— Как его звать-то? — не в первый раз спрашивал отец.

— Семен Никитич, — отвечала Настя. — Сидите в своем углу и молчите! Когда подведу его к вам и скажу: «Позвольте представить» — ответьте: «Очень приятно, с удовольствием», — и опять сядьте. А после в разговор войдите: какая, мол, погода приятная…

Стоволосьев сидел в углу и грустил. Не верилось ему, что Семен Никитич Бобков, на коронной службе, сто рублей жалованья получающий, захотел родниться с ним, Николаем Стоволосьевым. Разве не знают, кто такой этот Стоволосьев? И бит бывал, когда вином в погребке торговал, и вором слыл: на ярмарке у купца парусиновую палатку подрезал, чтоб из-под головы выручку вытащить, да мало ли грехов грешных было?

Не высоко ли Настька забирается?

С горьких дум подошел старик к шкапику, выпил косушечку.

Настя с Полей стол убирали.

Поля вытащила из своего приданого новую скатерть, принесла голубой в цветочках сервиз и серебряные ложки.

— Полдюжины их тут, как бы Илья не стянул! — опасалась она.

— Да чего вы вверх дном весь дом ставите? — рассердилась Марфа Дмитриевна. — Как живем, так пускай и видит. Сам не лучше. Мать-то его одевается как монашка, а полюбовник, говорят, с того самого дня, как она мужа своего похоронила, ходит.

Так говорила Марфа Дмитриевна, а сама больше всех волновалась. Знала, что пора Настьку пристроить. Знала, что мать женихова будет перечить этой свадьбе. И решила крепко держать жениха, ни за что не упустить.

Стало смеркаться.

Поля с Настей в последний раз оглянули горницу: все было в порядке.

Зашептались о чем-то.

Вдруг Настя, кашлянув, сказала ласково:

— Поди-ка, Илюша, в сарайчик, брусочек подыщи под стол положить, хромает.

Илья с готовностью заковылял на двор. Настя шмыгнула за ним, поманив и Полю.

Вошел Илья в сарайчик, осмотреться в темноте не успел, как хлопнула за ним дверь и замок щелкнул.

— Сиди тут, голубчик, пока не выпустим, — закричала Настька.

Илья заревел в бешенстве.

— Сиди, сиди! Я ведь тебя только от сраму спрятала, а водки и колбасы оставлю вдоволь!

— Правда, Илья Николаич, — поддержала Поля. — Настеньке неприлично показывать вас своему жениху. Уж отсидите смирно тут вечерок.

Считая себя благородной, всегда Поля говорила нараспев, тоненьким голоском, а тут особенно постаралась.

Илья заругался в ответ.

Настька и Поля убежали в горницу.

— Уж лучше б не шумел, а то Иван придет, бить будет, — сказала озабоченно Настя, — а выпустить нельзя.

Смерклось, огонь зажгли.

Вечерний поезд прогрохотал вдали. Стукнула калитка. Семен Никитич Бобков в полной парадной форме акцизного чиновника, со шпагой на боку, переступил порог стоволосьевского дома.

У всех захватило дыхание, и даже Иван струсил. Только Настя с чувством скромной гордости сказала:

— Это Семен Никитич.

Бобков вошел, расправляя усы: один был много короче другого.

— Без сомнения, родители? — сказал он, озираясь. — Позвольте познакомиться: Бобков.

— С удовольствием! — ответил Стоволосьев, как учила Настя.

Поздоровавшись, Семен Никитич сел. Сидел и Стоволосьев, а все остальные стояли, не решаясь сесть и не зная, что делать.

Иван в смущении ткнул пальцем в горшок с геранью и крикнул хрипло:

— Настасья, ты чем это больно занята была? Цветы сохнут!

И почувствовал, что зря сказал про цветок, некстати.

Бобков стал осматривать олеографии на стенах.

— Ну, знаете, — сказал он, — мне все эти приложения надоели; вот у меня картина так картина, в золотой с чернью раме висит на стене! И что, вы думаете, нарисовано? Цыганка! И как, вы думаете, нарисована? Краской? Ничуть. Углем, да так здорово, что черт подери! Прямо скажу, что картина. Сидит цыганка с трубкой, нога на ногу и в штанах. Прямо как живая, сидит и глазами ворочает, ей-богу! Я вам ее, может быть, покажу, если когда-нибудь позову вас к себе с мамашей познакомиться.

Когда Бобков оглядел олеографии, сели за стол закусывать. Хозяева помалкивали, гость разглагольствовал.

— Да, знаете, всякое бывает. Вот, например, расскажу я вам историю, без вымысла, а замечательную-с. Как вам известно, за нашей рекой есть живописные места, и живут там все больше староверы. Все белые домики, да садочки вишневые…

Слушатели притаили дыхание.

— Да-с, — тянул Бобков, — и вот в одном таком садочке сидит, скажем, однажды девица, и что же, вы думаете, делает? Да ни больше ни меньше, как переводит на бумагу краской все, что видит: деревья, небо и забор, все как есть. И случилось, что проходил мимо художник — живописец. Удивился, что такая простая девушка рисует замечательную картину, и взял ее с собою в Петербург. И стала она, скажу я вам, такой знаменитостью!

Бобков покрутил головой. Хозяева сидели как окаменелые. Бобков выпил.

— Или вот про себя скажу: чиновник я, служу, и хорошо служу, наградные получаю, а как вы думаете, кто я? Я — актер!

Бобков ударил себя в грудь. Он незаметно захмелел.

— Как я играю, Боже, как я играю в любительских спектаклях! — со стоном выговаривал он, обводя всех мутными, выцветшими глазами.

Миша, стоявший у печки, хихикнул. Настя зашипела на него. Иван наклонился к уху отца.

— Папаша, пора к делу приступать, он будет нам истории до свету рассказывать, да так и уйдет без объяснения. Вы, как отец, должны начать…

Стоволосьев только рукой отмахнулся: он-де понимает и сам!

Кашлянув в кулак, решилась выступить Марфа Дмитриевна.

— Вы с мамашей живете? — спросила она, отлично зная, где и как живет Бобков.

— Да, с маменькой, — ответил Бобков, — а когда женюсь, буду отдельно жить, чтоб не перегрызлись… Моя мамаша горячая!

— А вы собираетесь жениться — спросила Марфа Дмитриевна медовым голосом.

Все насторожились.

— Да, за мной все гоняются, прямо смешно, ей-богу! — ответил Бобков. — Даже начальник мой, генерал, — лошади свои и тому подобное — все зазывал меня к себе, будто по делам. А какие там дела, прости Господи! Дочка у него — красавица-раскрасавица — с марта по ноябрь под зонтиком ходит, чтоб не загореть, — влюбилась в меня. За ней все университетские что шмели увиваются, а она меня ловит. А женюсь я на ней, сразу делопроизводителем сделают.

Бобков расправил усы.

У Ивана терпение лопнуло.

— А скажите, господин Бобков, — начал он, — мы люди простые, без церемоний: не пора ли приступить к делу?

— К делу, к делу! — сказал отец.

— К делу! — крикнул Мишка.

Бобков оглянулся на звонкий Мишкин голос и вдруг струсил. Встал, пошатнулся, подержался за шпагу, прошелся, кашлянул.

Стоволосьевы следили за ним напряженными глазами.

Будто догадавшись, Бобков вынул часы и сказал:

— Домой, да, домой пора!

— Что? — заревел Иван. — Домой пора?

Настя подбежала к Бобкову:

— Нет, посидите еще, Семен Никитич.

В это время понеслись со двора крики и ругательства, и затрещало где-то ломаемое дерево. Настя с Полей переглянулись.

— Что это? — спросил Стоволосьев.

— Это Илюша, — вкрадчиво ответила Поля, — в сарайчике.

— А вот я его, — крикнул Иван, взмахнув рукой.

Бобков схватил фуражку и, едва простившись, улепетнул восвояси.

Глава четвертая

Белый, туманный день обволокнул землю. Притаилось солнце и грело сквозь облака. Как в парнике томно и лениво дышали деревья. Темновато было, где погуще.

Сизые полутени ползали у стволов. Косное, сонное, неподвижное, крепко дремучее что-то было в сутуловском парке.

Дмитрий быстро шел, почти бежал по дорожке.

Несколько дней, проведенных здесь, под родимым кровом, казались ему ненужным тяжелым сном, который длился против воли и который больше всего хотелось бы ему оборвать навсегда.

Силы его завяли здесь — живые, жадные до всякой работы, неискушенные его силы. Не то чтоб он ничего не мог поделать с разваливающимся дедовским гнездом, — нет, он видел, что делать тут ничего не надо, что он, живой, — незваный гость здесь и что здесь копошится своя мертвая жизнь, имеющая свои мертвецкие законы и свой особенный уклад.

Сегодня утром встал он смеющимся, еще полным летавших над ним всю ночь детских сновидений, с чувством начинающейся жизни — потому что и снились-то ему все начала и затеи, игры и выдумки.

С мокрыми волосами, непричесанный, ходил по комнате перед открытым в росистую зелень окном, как вдруг вбежала Нина, бледная, с провалившимися глазами, усталая и в слезах бросилась к нему на грудь.

Ничего он не мог толком узнать от нее. Всю ночь не спала. Вечером, когда легла в постель, приходил к ней отец и просил позволения посидеть у нее — боялся чего-то и страдал от бессонницы, плакал, жаловался. Ушел поздно, не успокоившись, а Нину расстроив так, что до утра она просидела у окна, слушая сов и ветер, нагоняющий тучи, и свое смятенное, дрожащее сердце.

Дмитрий вытирал ей слезы, гладил волосы и начинал что-то понимать, со страхом думая, что от жалости и любви сам может сделаться таким же дрожащим и пугливым, как сестра.

— Уехать, уехать! — повторил он, выбегая в сад.

Прогулка не освежила его. Парной сад ласкал его усыпляющим шелестом и казалось, никуда не уйти из-под его наклоняющихся ветвей. Вчера вечером гулял он здесь с Анной, и теперь мертвый холод пробегал по нему при воспоминании от спокойных ее речей.

— Ничего не жду, ничего, — тихим голосом говорила Анна, поглаживая сорванную веточку. — Когда ты приезжаешь сюда, я отдаю себе отчет, и на этот раз вижу, что все кончено, не обрублено или внезапно навсегда прервано, а просто незаметно, потихоньку кончилось…

Дмитрий спрашивал, что же именно кончилось, но Анна, ничего не отвечая словами, только поглядывала прищуренным, как будто начинающим насмехаться, взглядом и еще нежней поглаживала смятую, мягкую веточку.

С отцом ни разу Дмитрию не удалось поговорить так, как ему хотелось.

Приветлив был старик и благодарен за всякую сыновнюю ласку, но все время в глазах стояла у него мучительная тревога, как будто боялся он какого-то вопроса, самого главного и важного и могущего спрятаться под самым мелким и пустячным вопросиком о разваливающейся крыше, что ли, или о невыкорчеванном пне.

Сидели они недавно вечером на балконе. Алый косой свет зашедшего солнца исполосовал воздух, городское стадо промычало уже за парком. Вдруг тяжело влетела пчела с последнею своей за этот день душистой ношей.

— Ты любишь мед, отец? — спросил Дмитрий.

Захихикал в ответ отец, закорчился, словно его огнем подпекли, виновато так стал поглядывать.

— Да, да, — говорит, — много ульев было, едал, как же, сам любил соты вытаскивать…

Так ни о чем нельзя спросить было. Во всем улавливал старческий слух отзвуки грядущего архангелова зова на последний суд, перед которым, видно, издалека трепетать начинал.

Болезненными и тяжко выносимыми сделались скоро встречи Дмитрия с отцом…

— Уехать, уехать! — повторял он, бегая в парке по одним и тем же дорожкам как очарованный в волшебном кругу.

Вдруг посветлело, поредели деревья и между веток тускло блеснул опаловый пруд.

Дмитрий вышел к старой беседке. Сонной гладью стлалась вода, и только вблизи берега беспрерывно всплывали и пропадали круги, где крутил водоворот.

Окунуться в воду с головой, освежиться, смыть с себя мертвящее оцепенение звала вода.

Дмитрий быстро разделся, прыгнул в глубокое место и поплыл.

Два хищных, как у охотника, глаза с напряженного безносого лица следили за ним из кустов.

— Молись Богу и ступай в усадьбу, — сказал в это утро Илье отец, — лови свое счастье. А то улепетнет сутуловский молодчик, тогда со стариком не сладишь дела. Только не нападай на него сразу, а то и разговаривать не станет. Поздоровайся да начни издали: был, мол, тоже на службе, в гусарах, значит, повинную отбывал, там, мол, потерял здоровье. Да держись от него, как в разговор-то войдешь, подальше: от тебя что из помойной ямы несет! Скажи, что без дела сидишь у старика отца на шее. Тяжело, мол, бездельничать, а к настоящему делу пристать, мол, невозможно по болезни, и валяй, и валяй… Напирай на то, что им одна только польза будет от этой аренды, а от хлопот избавятся. А как размякнет он — знаю я их! — сунь ему прямо в руки вот этот задаток, да расписку не забудь, потребуй. Большущие деньги, не потеряй, смотри! Иной, можно сказать, жизнь проживет, а столько не истратит, сколько ты в руках сейчас держишь! Ох, наделаем мы тут дела! Золотое ведь это дно, черпай — не вычерпаешь! Иди ж, иди за счастьем!

Илья ухмыльнулся — он ведь не дурак! — спрятал деньги и побрел к усадьбе. Глядя ему вслед: «Молодцы у меня ребята!» — думал Стоволосьев.

Как в молоке, стоял еще сутуловский сад в тумане, когда забрался в него Илюха. Деловито и воровато побродил он по дорожкам, потрогивая деревья, какие потолще, срывая на ходу цветы и веточки, чтобы погрызть и бросить. Заглянул в погребок под беседкой, на пруд поглядел и залез в кусты дожидаться, не пройдет ли молодой барин на прогулку. К дому подойти и подумать боялся Илья.

Скучно лежать было в кустах, да и жить было Илье с самого приезда своего домой стыдно и скучно. Отцовское поручение подняло было его дух ненадолго. Идя сюда, Илья горделиво нащупывал деньги и мечтал, как начнет дело. Но в кустах и деньги не радовали.

Тогда, лежа на земле и поглядывая на дорожку, Илья стал думать, как бы он мог прокутить эти деньги и что отец бы за это с ним сделал. Околел бы или не околел? — думал Илья про отца и прикидывал мысленно на разные лады. Должно быть, околел сразу, так что и драки никакой не вышло бы. А то, может быть, меня убил бы чем попало. Только пьян бы я был и не заметил бы, как подох. Вот так история! Протрезвишься, опохмелиться потребуешь — глядь, а ты — труп и в тебе черви гнездо устроили. Гнить-то оно не страшно, а вот гроба боюсь. Тьфу, гадость!.. А уж и покутил бы я славно. К татаркам закатился бы! Вот они, денежки-то, голубчики мои шелковобумажные!

В кусты, где лежал Илюха, залетела птичка и шарахнулась назад, испугавшись расплывающегося белесого пятна с наглыми глазами.

«Птаха Божия!» — подумал Илья. Перевернулся, вздохнул и другое задумал. Удрать куда-нибудь и жениться с этими деньгами можно тоже. На окно с канарейкой клетку повесить и сидеть под окном и слушать…

«Птаха Божия!..»

Только все равно скоро скучно станет. Злобная радость поднялась в Илюхе, оттого что все равно скучно станет.

«Пропащий я навсегда человек, оттого меня и ест скука, — размышлял он, — падаль я!»

И решив, что он падаль, Илья вдруг повеселел:

— Падаль так падаль! Чем же падалью не житье? И не таковские живут, дела делают. Поживем, посмотрим. Пруд снимем, над всем гуляньем хозяевами будем, цепочку на жилет выпустим и в тело войдем, не робей, Илья Николаевич Стоволосьев! Столичное обращение тоже понимаем, одно это чего-нибудь стоит.

Песенку бы вот теперь затянуть, песенку хотелось Илье, вот под которую акробатки ногами в цирках дрыгают, — да не давалась эта песенка, вертелась тут где-то, около, а спеться не давалась.

— Черт с ней! — подумал Илья и засвистел потихоньку. Но свист в ту же минуту оборвался: со сжатыми в трубочку губами Илья онемел, увидев Дмитрия Сутулова вдали на дорожке.

«Вылезать или не вылезать? — мелькнуло у него в голове. — Вылезать — значит сразу в разговор входить. Если же не вылезать сразу, то приглядеться можно, какой он такой молодой Сутулов и как с ним половчее дело начать».

Илья решил не вылезать и стал следить.

«Ишь ты, сухопарый какой и бегает чего-то, для утреннего моциона, должно быть. А с лица белый, опрятный, волосу мало носит, франтит тоже».

Разглядывая все до мелочей, Илья чувствовал какую-то неприятную любовь к Сутулову, как капканщик к птице, которая сейчас попадется; и, кроме того, чувствовал приятную ненависть, оттого что к Сутулову должны были перейти деньги, гревшие Илью, и оттого что Сутулов был белоликий и на вид приятный.

Животом врывшись в землю, лицо всунув в ветки, нажимавшие на кожу и царапавшие ее, тяжело дыша и бегая глазами, Илья ждал, когда ему покажется нужным вылезти и подойти к Сутулову, сделав это так, чтоб и виду не было, что он лежал в кустах. Но Дмитрий в волнении ходил быстро, внезапно поворачивал, и трудно было Илье улучить минуту.

Злиться начинал уже Илья, как вдруг Дмитрий, совсем близко около его куста, остановился на берегу и быстро скинул тужурку.

У Ильи на мгновение захолонуло и остановилось сердце: неужели топиться будет? Но тотчас же он успокоился и сообразил: искупаться пожелали, что же, посмотрим.

И он медленно, стараясь веточкой не хрустнуть, перевернулся в кустах и лег так, чтобы было удобно смотреть на воду. Красивое белье, яркие подтяжки, хорошие сапоги и, наконец, белое, стройное тело Сутулова злили Илью все больше.

«Дохлый, а туда же, плыть хочет!» — думал он. Дурацкие, мальчишеские выдумки приходили ему в голову: утащить белье и платье, пусть-ка он голеньким домой к своим сестрицам явится! Нарядиться самому во все его и пощеголять по городу!

Дмитрий плыл все дальше, видимо наслаждаясь легкой водой. Уплыв далеко, так что только голова его чернела точкой и след узко змеился, и, видимо, устав, он повернул обратно и стал взмахивать руками ленивей и тише. Сонная вода нехотя расступалась перед ним. Наконец Илюха опять увидел закинутое его напряженное лицо. Плывя обратно, Дмитрий взял неверное направление, и теперь между ним и берегом, где лежало его платье, вскипая и пенясь, крутилась вода и широко расходились ровные, красивые круги. Дмитрий плыл все тише. Вот докатился до него первый круг — он одолел его легко, — второй и третий, и вдруг Илья увидел, как мелькнули в воздухе над водой его пятки, вода фыркнула и сомкнулась над Дмитрием. «Ныряет», — подумал Илья, высовываясь из кустов.

Сутулов опять показался над водой, близко у воронки, но видно было, что он уж не плывет, что вода взяла его. Илья разглядел испуганные глаза и неловкие движения рук. — Тонет! — хрипло крикнул он, и выскочил из кустов, подбежал к берегу и остановился. «Пускай тонет! Нет, спасти надо!» — мучился он и не двигался с места, будто окаменев с нагнувшейся спиной и вытянутой шеей. И раньше чем мог он что-нибудь решить, Сутулов последний раз всплеснул руками, и вода, взволновавшись, стихла тотчас, разнося опять во все стороны красивые ровные круги от водоворота.

Не понимая смотрел Илья на круги, потом мотнул головою, и взгляд его упал на блестящие, яркие подтяжки.

— Утонул! — крикнул он, срываясь с места и бегая по берегу. — Утонул! К Сутуловым, скорей, еще спасти можно!..

И как был, испачканный землей, с приставшими листьями, пустился он бежать по дорожке к дому, высоко, как флагом бедствия, махая рукой правой, а левой держась за карман, крича высоким бабьим голосом и припадая на левую ногу, потому что дорожка заворачивала влево.

Глава пятая

Марфа Дмитриевна в сарайчике хлестала Настьку по щекам и плечам мокрым полотенцем, которое выжимала, когда попалась дочь ей на глаза, и, шипя, чтоб отцу слышно не было, причитывала:

— Ах ты, негодная, ах ты, бесстыдница, где ж это всю ночку пропадала, а? Девушкой называется, честным родителям дочерью почитается, а домой на рассвете приходит, со спутанными косами? С чертом своим лысым до венца связалась, а?

Марфа Дмитриевна приседала, чтоб заглянуть в лицо дочери, и опять подымалась для новых ударов.

— Говори, дрянь, у Бобкова была?

Настя, плача, с горящим лицом, низко опущенным, стояла у стенки. Все тело ее ныло, голова кружилась, как у пьяной. Мать и побои, все это ей, как во сне было. Усы Бобкова, пиво и какая-то комната помнились не лучше. Но что-то торжествующее, осмелевшее, правильное и приятное начинала ощущать она в своей природе.

И не боялась матери.

— Говори, дрянь щекастая! — подхлестывала старуха снизу и вдруг, размахнувшись, стебанула больнее.

Настя заскулила, больше для порядку, чтоб мать не злобить.

— Ведь жени-и-их, — протянула она как в песне.

— Жени-и-их! — передразнила мать. — Знаем мы такого жениха! Как до разговора настоящего дело дошло, за шапку схватился и след простыл. Посмотрю я, как он теперь венчаться пойдет с потаскухой такой. У-у, негодная!

И она рукой ткнула ее в подбородок, так что зубы лязгнули:

— До синяков исколотила бы! Обмолотила б я тебя! Иди тогда, целуйся!

Настя вправду взвыла.

— Вой больше! Вот отец-то придет… Каково ему будет… На старости лет…

Мать сама всхлипнула, прикрылась рукавом, стала у двери, маленькая, старенькая, дрожащая.

У Насти по губам и подбородку текла струйка красной, только початой, крови.

— Оботрись, ду-ура! Что отец-то, говорю, скажет!

Настя взглянула на двор.

Две курицы подбежали к ней с жадным кудахтаньем и, обманувшись, ушли сердито.

Поодаль Иван что-то наказывал работнику, отправляя его в город. Слышно было:

— Да не пропей, Федька!.. Да не загони!..

Стоволосьев сидел в горнице под окном, в очках, с засаленной тетрадкой и карандашом. По хмурости его видно было, что считает.

Настя торопливо зачерпнула воды, да не поспела отбежать: отец увидел и открыл окошко.

— Что это с тобой, матушка?

Сложив тетрадку и очки, он вышел на крыльцо. Марфа Дмитриевна спешила к нему мелкими шажками:

— Не гневайся на нее, батюшка, я ее уж проучила, больше не будет по ночам гулять!

Обругав извозчика на дорогу покрепче, чтоб не запил, Иван подоспел к крыльцу вместе с матерью.

— Не будет больше? — сказал он с улыбкой, повертываясь то к отцу, то к матери. — А одного разика не достаточно, а? Плевать мне на тебя, не сестра ты мне теперь! В канаве под забором увижу, мимо пройду, глазом не взгляну! Эх, кабы не отец, уж хватил бы я тебя оглоблей, запомнила б ты свое гулянье!

Он плюнул и пошел в конюшню.

Стоволосьев только бороду поглаживал.

— Так-с, так-с, доченька! Правильно поступаешь! Обмойся да оботрись хорошенько, чтоб отцовским ручкам не запачкаться, как по тебе они гулять пойдут… Что? — заревел он вдруг и, подскочив в один прыжок с крыльца к Насте, вышиб у нее из рук ковш с водой:

— По ночам гулять! Да?

Настя стояла с мокрым подолом, с кровью на лице. Тихо в ней было, все равно. Иван у конюшни скручивал цигарку.

— Вон! — заревел Стоволосьев, поднимая руку и наступая на Настю. — Из моего дома сию минуту вон!

Марфа Дмитриевна клубком в ноги мужу кинулась.

— Ванька, растворяй ворота! — крикнул Стоволосьев и схватил Настю за косы, метнувшуюся бежать.

Иван распахнул ворота, как только что перед своим извозчиком, и так же стал, как становился, пропуская лошадь. В окошко все глаза выпяливала Поля.

— Вон! — торжественно крикнул Стоволосьев и толкнул Настю так, чтобы вылетела она не ближе, чем на середину улицы.

Иван засвистел.

Но крепки, длинны, да и вправду спутаны были Настины косы, запуталась отцовская рука в концах их, и упала Настя тут же на своем дворе и не лицом, а навзничь. Вскинула руки, падая, и заголосила горестно девка.

А в распахнутые настежь праздные ворота, без шапчонки, запыхавшийся и перепуганный, по пояс взмокший и перепачкавшийся в зеленой тине, стремглав вбежал Мишка и бросился к отцу, даже не взглянув на сестру, до того важная или страшная была у него новость.

— Сутуловский офицер в пруду сейчас утонул, — извещал Миша, — с самим Сутуловым, как сказали ему об этом, удар сделался, Богу душу отдает, никак отдать не может, оттого что в церковь не ходок был. По всему пруду с баграми рыщут, тела найти никак не могут: вода занесла и отдать не хочет, да и лодчонка-то одна. Кто найдет, тому награда, и ныряет народу видимо-невидимо…

— Дураки! — деловито сказал Стоволосьев. — Искать не умеют. Чего валяешься на дороге? Подымайся или ноги отсохли? — крикнул он Насте, которая, чтоб послушать Мишку, уж успела приподняться на локтях. — Закрывай ворота! — крикнул и Ивану, — или до вечера разинув рот им стоять? Мать, картуз и палку мне! Счастлив твой бог, девка! — снова обратился он к Насте. — Кабы не зацепилась да вылетела на улицу, назад бы, сама знаешь, не взял. Ну а теперь, как мне счастье привалило, вот тебе мой сказ: обкрути Бобкова поскорей, прошу, пока добр. А не то паспорт в зубы и проваливай куда хочешь!.. Мишка! А Илюху там видел?

— Илюху?

— Оглох, что отца переспрашиваешь?

— Не, кажись, не видал Илюхи. А может, он в воде был, нырял тоже?

— Молчи, дурак; как придем туда, сейчас же разыщешь мне его.

И, оглянув двор, где все как будто пришло в порядок, Стоволосьев нахлобучил картуз, взял палку и вышел на улицу, приняв степенный, свой обычный вид, чтоб и подумать не могли, что он куда-то, задыхаясь от волнения, торопится.

Раскланивался с соседями, думая: «Здравствуйте, голубчики, ничего-то ведь вы не знаете», — и окрикал Мишку, когда он слишком забегал вперед.

Стон стоял над сутуловским прудом. Сбежался народ с поля и из усадьбы, бабы выли, мужики тащили колья да багры, наскоро сколачивали плот, переполненная лодка качалась посреди пруда, то и дело показывались и пропадали головы нырявших удальцов.

Словно раненная отравленной стрелой белая птица, металась по берегам Антонина.

— О-о! — кричали с дальнего берега.

И, не зная устали своим ножкам, она бежала туда, хватала за руки мужиков, пыталась сама опустить подальше тяжелый багор и плакала все новыми, бессильными слезами…

В гамаке, с любимой книжкой, нежилась она, когда вдруг из-за деревьев выбежал прямо на нее страшный безносый и гнусаво прохрипел: тонет, тонет! С той минуты как будто начался для Антонины мучительный сон, от которого проснуться была она не в силах и которому поверить значило — потерять жизнь. И то, как она бежала к пруду, едва касаясь земли, и то, как кричали в доме, а на балконе грохнул кто-то и застонал, и то, как стояла вода в пруду, а на берегу валялось платье, и то, как мужики тут же, на ее глазах, стали раздеваться и плыть, — все не было похоже на правду, а менее всего было правдой то, что Дмитрий там, на дне, холодный, мертвый…

— Откачаем! — говорил кто-то.

— Где там! Уж к нему раки присосались…

И оба бежали с длинными баграми к воде мимо Антонины.

— Господи! — всплескивала она ручками. — Только бы узнать, где он, сейчас, в эту минуту узнать, и спасти еще можно…

И часы, может быть, целые проходили, а ей все казалось, что эта минута, в которую его еще можно спасти, длится, не кончилась…

Трое мокрых усталых мужиков вдруг бросили багры, увидев в зубах у только что пришедшего цигарку и, вырывая друг у друга, стали ее курить долгими затяжками.

Антонина с мольбой протянула к ним руки.

Тогда один сказал:

— Не бойтесь, барышня! Не сегодня, так завтра, а уж мы его непременно достанем.

И тут еще Антонина не поняла, что эта минута, в которую его можно спасти, давно и безвозвратно кончилась.

Она дико, испуганно поглядела на говорившего и отбежала от него в детском страхе, подальше отбежала, будто можно было убежать от его правды.

Ей все казалось, что не так ищут, не туда идут. Близ берега ходили по горло в воде, шаг за шагом нащупывая дно, а ей казалось, что целые заводи остаются необысканными, что если б она сама пошла в воду, так искала бы как следует, и только жгучий девичий стыд не давал ей сорвать с себя платье и броситься в воду.

Вдруг она увидела Мишку Стоволосьева и схватила его за руку.

— Если сам утопился, великий грех! — сказал Миша рассудительно. — Прямо в ад кромешный, к чертям на вилы пожалует!

Он снял шапку и пригладил мокрые вихры на затылке.

— А ты думаешь… ты думаешь, — заливаясь слезами, говорила Антонина, — что его не найдут?

— Знамо дело, — отвечал Миша, — найдут. Отец сказал: дураки, искать не умеют. Он знает, как сыскать труп.

— Труп? — крикнула Антонина.

— Ну, утопленника, все равно, — поправился Миша. — А Илюхи вы не видали тут? Паршивый такой, без носу…

Она вспомнила и забилась лицом в траву навзрыд рыдать.

«Убивается, — подумал Мишка, — ишь, плечиками-то дрыгает. Ножки тонехонькие, платье перепачкала. Однако Илью сыскать надо, а то влетит».

Старик Стоволосьев пришел к пруду как хозяин. Тотчас зычно прокричал, чтоб лодка подплыла к берегу, лишних высадить, а его взять. Вынул часы, спросил, когда случилось несчастье, и, объявив, что Дмитрий Николаич Сутулов отдал Богу душу, снял картуз и перекрестился, произнося молитву. Закрестились и другие, обнажили головы, многократный вздох пронесся над водой. Заплакали опять бабы.

— Ждите меня тут, все из воды вылезай, на этом берегу стой, да чтоб лодка не отплывала без меня! Я к дому схожу, — распорядился Стоволосьев и, видя, что слушаются, скрылся в чаще.

Молчал парк, будто притихнул.

— Эк запустили! — гневался Стоволосьев, как будто уж в его руках была усадьба. — Тут в месяц не прорубиться!..

Тихонько обойдя балкон, подкрался он прямо к окнам комнаты старика Сутулова. Заглянул сначала робко, прячась в листве, а потом плотно прильнул к стеклу и не отрывал глаз.

Сумрачно было в комнате из-за низкой крыши и кустов под окнами. На столе горела свеча.

Сразу разглядел Стоволосьев белую постель и на ней живую гору, то подымавшуюся, то опадавшую.

«Издыхает… — подумал Стоволосьев, — вот посыпалось-то на них! Подбирай только… Все гнездо развалилось, остались две девки».

И заиграло в нем хозяйское чувство.

В комнату вошла Анна, с ней еще кто-то.

«Ишь ты! Доктора схлопотали! Еще вылечит, чего доброго…»

К окну подошла Анна.

Стоволосьев отпрянул.

Скорчившись в кусте, он снизу смотрел на Анну, и чем больше смотрел, тем сильнее охватывал его непонятный страх.

Освещаемое пасмурным заполуденным светом, окрашиваемое старым стеклом в голубоватый цвет, лицо Анны казалось окаменевшим в безнадежной скорби. Углы губ опустились низко, как у старухи; в провалившихся, широко раскрытых глазах не было ни одной искры жизни. И смотрели они не в сад, на деревья и серое небо, а сквозь все это, в невидимую темноту, откуда без ужасов и шума надвигалась смерть.

— Как истукан стоит, прости господи! Хоть бы двинулась чем! — шептал Стоволосьев и вдруг увидел на уровне своих глаз две маленьких сильных ручки, теребивших платок.

И от беспорядочного движения этих пальцев показалось ему еще страшнее каменное лицо наверху.

Сгибая старую спину, он выбрался из кустов и опрометью бросился назад к пруду…

Взбаламученная, помутневшая вода колыхалась неладными волнами. Народ, столпившись, ждал Стоволосьева. Уж уставали охотники лазать в воду да нырять, уж расходились бабы с пересудами. Мишка, увидев отца, бросился в сторону — нигде не мог найти он Илюхи.

Стоволосьев где прикрикнул, где ругнул, где всплакнул, потолкался, пошумел, и вот полезли опять в воду с баграми.

Теперь шли гуськом в разные стороны, вокруг всего пруда пройти решили, а на середину выехали опять в лодке и тоже поплыли кругами…

И незаметно уходило время, день кончался, наволакивался вечер. Прояснилось небо, молочно-серый пруд стал темным и глубоким.

По затоптанным, захлестанным берегам как белая тень опять бегала Антонина. То убегала к дому взглянуть на отца, то возвращалась сюда: пруд притягивал ее сильнее, чем отцовская комната. Там была еще жизнь, была еще надежда. Здесь темная смерть воцарилась неотвратимо, и замирало девичье сердце от мысли, что каждую минуту вода может отдать свою жертву.

Мгновеньями казалось Антонине, что ничего ей не оставалось больше, как броситься туда же, к брату, в эту воду и стать такой же, как он теперь, все равно, какой стать, только быть вместе, и уж начинала она выглядывать, где близ берега вода поглубже.

«С отцом останется Анна, я к брату…»

Но вместе с этим безнадежно-скорбным, темным и влекущим зовом смерти слышала она в себе слабый, вздрагивающий, тоненький иной голосок: будто на черно-матовом низком колокольном звоне дальнего монастыря вдруг звенел игрушечный детский колокольчик — серебристый, заливающийся, беззаботный.

И она отбегала от берега в парк и, бросаясь на траву, плакала избавительными, буйными слезами.

В один из таких приливов слез услышала Антонина, что по-новому как-то закричали над водой. Выглянула — увидела: бежит народ к одному месту, руками машет и лодка туда же плывет…

Полетела, не помня ног и земли.

— Барышню-то не подпускайте! — слышала, как крикнул кто-то.

Спины перед ней, спины…

Схватили ее под руки.

Потеряла память.

В темноте ярко пылали факелы над прудом. В полыхающем свете их как погибший герой лежал Дмитрий Сутулов. Спокойное, слегка удивленное лицо с крепко стиснутым ртом было закинуто. Руки, сжатые в локтях, как будто еще защищались. Все тело было вытянуто и напряжено.

С причитаниями выла над ним, стоя на коленях, какая-то баба.

Слободская ли или из усадьбы, спасать ли прибежала или мимо шла, только крепко зашибло ее горе, и были в воплях ее нежные, тоскующие слова.

Слушали ее, глядели на Дмитрия, опять слушали. Изредка встряхивал кто-нибудь волосами и, смахнув слезу, выкрикивал каким-нибудь словом свое горе. И опять в тишине раздавались вопли…

Вдруг расступились и торопливая чья-то рука оттянула вопленицу от Дмитрия. Еще кто-то оправил рогожи, которыми был покрыт утопленник.

Смолкло. Факелы приподняли выше.

По дорожке шла Анна.

Каменное лицо ее, испугавшее Стоволосьева, оставалось таким же. Но будто новые удары высекавшего это лицо молота нанесли на него новые извилины и впадины, чтоб усугубить выражение страдания.

И приникла сестра к брату…

Когда же встала, без слов и молитв окончив прощание, — закинутое лицо утопленника со стиснутым ртом, с напряженными удивленно чертами казалось более живым, чем лицо живой его сестры.

Будто весь остаток жизни, надежд и порывов, без жалости и без раздумья, как тяжелый и ненужный груз, как обидное бремя, тут же, в этот миг, отдала она безвозвратно ненасытимо алчной смерти.

И в этом было все ее прощанье.

Глава шестая

Поздно угомонились старики Стоволосьевы в этот тревожный день. Настя заснула мертвым сном. Поля, как всегда, закрутила на бумажки редкие свои волосы вокруг лба и одна легла под сатиновое голубое одеяло.

Иван ждал на дворе запоздавшего работника Федьку и злился, выглядывая за ворота:

— Опять, негодяй, лошадей загонит!

Собаку с цепи еще не спускал, пока не вернулся Федор. Иван всегда сам спускал на ночь собаку, это было последней его дневной работой, и, вставая на заре, сам же сажал ее на цепь — этим начинал свой день.

— Голову с меня снимет, чертов сын, — ворчал он на Федьку. — Сиди тут и жди, когда Полька уж легла, а завтра вставай чуть свет!

С досадой Иван уселся на крылечко. Душная, безлунная ночь стояла вокруг. Внезапная скука охватила его.

— Уж не загулял ли Федор? Боже упаси! Лучшая пара лошадей с ним, да и выручка за день.

Иван встал со ступенек и тяжкими шагами прошел в конюшню порасспросить извозчиков, не видали ли они в городе Федора.

Но двое мужиков, вернувшись уже давно, спали непробудно.

«Придется накласть мерзавцу в шею, да вон», — решил Иван и усмехнулся, вспомнив, как отец выгонял Настьку.

На улице загрохотала пролетка и послышались гулкие удары копыт о булыжник. Иван затрясся от злобы, предвкушая, как он проберет Федьку, и побежал в сенички за фонарем.

Федька бойко въехал в раскрытые, заждавшиеся его ворота и, пьяно ругаясь, повел лошадей в конюшню распрягать.

Шаря в темноте по лошадям, ища и развязывая ремни, спотыкаясь об оглобли, не помнил, где он. Отплевывая пьяную слюну и улыбаясь, не понимал, почему темно. В руках дело не ладилось, а на душе было ладно; если хозяин зашумит, решено было у него взять завтра же расчет да к солдатке.

Затянул песню:

Я с хозяином расчелся,

Ничего мне не пришлось.

В это время острая полоска света прорезала темноту и сразу протрезвила его.

Держа фонарь в трясущейся руке, с перекошенным лицом вошел в конюшню Иван:

— Где тебя черти носили? А с лошадьми-то что?..

Иван заныл по-бабьи: лошади стояли совершенно мокрые от гоньбы, с высунутыми языками в пене.

Чувствуя, что у него в глазах темнеет, Иван опустил фонарь на пол, схватил вожжи и в бешенстве стал хлестать парня.

Будто плача, перебирал он ругательства и причитал при ударах:

— Лошадей загнал? С девками путался?.. Выручку пропил?..

— Ильинишна, солдатка Ильинишна, — пытался что-то рассказать парень, но вожжи беспрестанно плескались об его лицо.

Вдруг Ивану показалась шуткой такая расправа.

«Эта скотина ремня не чувствует, расставил ноги, глаза вытаращил, глумится!» — промелькнуло у него в голове.

Оглянувшись, он увидел белую запасную оглоблю. Потянулся, взял за конец, ощутив в нем славную тяжесть, и со всей силы хватил другим Федьку по голове.

— Э… э… вот тебе!

Федька даже не вскрикнул.

Будто присел мягко на минутку, а потом откинулся навзничь, головой к фонарю, впопыхах поставленному Иваном на пол.

— Что за подлец! Притворяется что ли? — подумал Иван.

А сердце-то у самого похолодело.

— Федька! — позвал он негромко, — Федя! — и присел к нему на корточки.

— Убил, — сказал Иван громко и почувствовал, как безумно испугался этого парня, спокойно лежавшего перед ним.

— Да не может же быть! — подумал он тотчас и, пересиливая свой страх, наклонился и чуть приподнял Федьку.

Мягкое, будто без костей, теплое тело подалось вперед и опять опустилось.

Иван услышал, как у него залязгали зубы.

Он вскочил на ноги и неестественным, нечеловеческим прыжком, как вспугнутый зверь выпрыгнул из конюшни.

И, пригнувшись, втянув голову в плечи, понесся в темноте по двору, будто чуя за собой невидимую погоню.

И не переводя духа, с клокочущим сердцем, вскочил в сени, захлопнув за собой дверь.

Сел на пол и прислонился горячим, потным лбом к холодному гладкому засову, которым закладывалась на ночь дверь.

Немного пришел в себя.

— А фонарь-то зажженный забыл в конюшне? А собаку-то не спустил?

Преодолевая страх, опять вышел на двор. Собака визжала на привязи, просясь на волю.

Иван торопливо отстегнул ошейник и стоял с цепью в руках.

— А фонарь-то?

Протяжным, жутким воем завыла собака. Он вздрогнул. Слышно было, что воет перед конюшней. Озноб охватил, и волосы зашевелились на голове, и не было духу пойти прикрикнуть на собаку.

Кинулся в сени, захлопнулся, засовом задвинулся, неверными руками шаря по дверям, добрался до спальни, где похрапывала Пелагея.

— Поль, а Поль! Ты спишь? — позвал он острым шепотом.

Лампада всколыхнула его сгорбленную тень на стене.

Поля открыла сонные глаза и вдруг, вся побелев, вскочила на постели:

— Что с тобой, господи?..

Вскрикнула и дрожащими руками стала ненужно обдергивать одеяло, поправлять свои волосы.

Опускаясь к ней на край кровати, Иван сказал глуховато, но твердо:

— Человека убил сейчас.

Пелагея испуганно заплакала деревянным каким-то плачем, будто нарочно, и наскоро стала одеваться.

Здесь, рядом с женой, Иван почувствовал полную усталость. Не слушая расспросов, он обхватил голову руками и погрузился в свои мысли. Ему хотелось бы сосредоточиться и все обдумать, но мысли были бессвязные, короткие, какие-то посторонние, вчерашние, третьегодняшние, совсем не относящиеся к единственно важному теперь для него.

То казалось ему в его забытьи, что надо не проспать с зарей ехать в лес на делянки; то вспоминался треснувший угол дома; то охватывала боязнь, как бы соседи не растащили кирпичей на постройке.

И среди этих ясных, нужных, цепких дел с трудом заставлял он свой мозг припомнить другое: распростертого на полу конюшни Федьку с зажженным фонарем в изголовье.

Поля, полуодетая, весь остаток ночи просидела рядом с ним.

Едва дождавшись рассвета, Иван вышел на крыльцо.

Опять занимался серый дождливый день. Ворота всю ночь простояли настежь. Мокрые голуби собрались под навесом, дожидаясь корма.

Долго стоял Иван на крыльце, внимательно оглядывал дом, двор и все строенье, все это хозяйство, скопленное столькими трудами и с такой любовью, и чем дольше смотрел, тем больше чувствовал свою теперешнюю отчужденность от всего этого добра.

Наконец, махнув рукой, сошел с крыльца и вялыми шагами направился к конюшне.

Весь ночной страх его прошел.

Нужно было идти заявлять в участок, но ему хотелось еще раз, до того как сбегутся люди, глаз на глаз остаться с Федькой, посмотреть на него.

Свечка в фонаре сгорела и расплылась белым пятном.

Федор лежал навзничь, как свалился, откинув вбок кудрявую свою голову. На лбу был громадный черный кровоподтек, заливший левый глаз; густая, слипшаяся кровь перепачкала кафтан.

Холодными пальцами перебирая спутавшиеся кольца Федькиных волос, Иван ощупал его голову, и нежная жалость к парню охватила его.

«Красивый какой», — со вздохом подумал он, будто не он, а другой человек схватился за оглоблю ночью.

Выйдя из сарая, Иван подошел к дому и так сильно застучал кулаком в окна к старикам, что посыпались подклеенные бумажкой стекла.

— Мамаша, мамаша, вставайте! — кричал он на весь двор.

Звякнула задвижка внутренней двери, и Марфа Дмитриевна, босая, сжимая у костлявой старушечьей шеи грубую холщовую рубашку, подошла к окну.

Продирая глаза, заворчала:

— Что орешь на весь двор, соседей скликаешь!

Но, продрав глаза и вглядевшись в сына, подумала:

«Не случилось ли чего-нибудь, спаси нас господи! Уж не с Настькой ли?»

Все так же бессмысленно громко кричал ей Иван:

— Одевайтесь скорей, мамаша! Будите отца и ребят! Несчастье у нас! Федора насмерть зашиб! Оглоблей убил парня…

Растягивал концы слов, деловито так распоряжался, будто в последний раз:

— А Настька пусть самовар скорей ставит! Будите ее, мамаша! В участок надо бежать, а то хуже будет!

Марфа Дмитриевна кинулась к Насте.

Крепким предутренним сном спала, улыбаясь, Настя.

Набросилась на нее мать, перенимая голос сына:

— Вставай скорей, полно дрыхнуть! Станови самовар, скоро власти приедут! Иван убил Федьку, слышишь?..

«Поспать бы еще», — думалось спросонья Насте и хотелось укутаться одеялом с головой, как вдруг услышала она на дворе не то вой, не то лай человеческим голосом.

Разом вскочила и выбежала босая, в одной рубахе, в коридорчик.

Увидела в окошко, что Иван сидит на крыльце, закрыв лицо руками, и воет, будто по-собачьи лает.

А вокруг него мать, отец в коричневом своем пальтишке, накинутом прямо на белье, в калошах на босу ногу, и уж кое-кто из соседей.

Поняла Настасья, что вправду случилось какое-то несчастье и, заливаясь слезами от жалости к Ивану, принялась быстро одеваться, ища на вешалке дрожащими руками красную с белыми кружевами кофточку, чтоб к властям выйти нарядной.

Глава седьмая

Сиреневый цвет как рукой снимало. Обнажались от буйной красы темно-зеленые кусты, а у подножий их густо ложился рыжий пепел.

По дорожке к дому шел Миша Стоволосьев.

На нем была новая клеенчатая фуражка, начищенные сапоги и белый чистый фартук.

Путались ноги в непривычном фартуке, но по сторонам поглядывал Миша бойко и, подойдя к балкону, развязно крикнул:

— Мое почтение, Анна Николаевна!

Он увидел ее в комнате, в отворенную дверь.

— Тише! — сказала Анна, выходя на балкон. И остановилась в изумлении.

— Что это с тобой?

— Прощаться пришел, Анна Николаевна, и за ученье поблагодарить — больше не нуждаемся!

— Вот как! Поднимись все-таки на балкон и расскажи, что это с тобой случилось.

— Слава богу, все благополучно! — отвечал Миша и нехотя поднялся по ступеням.

— Почему ты в фартуке?

— В колбасную поступил. Отец говорит, пора делом заняться. Побаловался — и будет.

— А ученье не дело?

— От вас, говорит, и ученье — тьфу!

Миша плюнул и вытерся рукавом.

Анна в гневе прошлась по балкону:

— Тебе не стыдно, не стыдно? — спросила, задыхаясь.

Миша опустил глаза и тотчас опять поднял их, ставшие круглыми и наглыми, как у Насти.

— Не извольте себя беспокоить! Прощенья, говорю, просим.

— Прощай! — сухо сказала она.

Посмотрела на него и ушла.

Миша остался один.

Оглянулся. Сколько раз он на этом балконе псалмы пел Николаю Ивановичу или дожидался с книжкой Анны Николаевны…

А она уж не вернется, он знал. Уходить бы теперь надо, а не хочется.

Миша заглянул в дверь.

Дверь была заперта и шторой задернута.

«Завесилась и глядеть не хочет, — подумал он. — Хуже и обидеть не могла. Лучше б накричала, как прежде…»

И он, с досадой топнув ногой, вдруг опустился перед дверью на колени и заплакал, закрывая лицо фартуком.

Никто не вышел.

Тогда он встал, вытер глаза и опрометью кинулся бежать с балкона по дорожке в сад.

На скамейке сидела Антонина.

Он поздоровался и сел рядом.

Антонина жалостливо посмотрела на него:

— Взяли-таки в колбасную, Миша?

Миша ответил угрюмо:

— И слава богу. В доме у нас житья не стало. Иван в тюрьме. Отец Илюху дубасит за то, что промотал пятьсот рублей денег. А Илюха к Поле ластится. Ты, говорит, теперь как вдова, а я чем не жених? Поля в три ручья ревет, а Настька и того пуще. Бобков и носа не кажет, подарил банку румян и знать ничего не хочет. Настька, дура, нарумянится и ревет. Или тряпки свои перебирает, в большой город какой-то ехать хочет. Отец голову потерял, пить стал, вас всех ругает, сутуловское, говорит, гнездовье ни на что не годно, все, говорит, ветру на потеху пойдет, и мне ходить сюда не велел, — плюнь, говорит, на ихнее ученье, за дело пора!..

Антонина молча слушала его, перебирая жесткое кружево на черном своем новом платье.

Тяжелые, непонятные мысли залетали в ее голову, и казалось ей странно как-то связанной и спутанной судьба их дома и семьи со стоволосьевскою долей. И темный этот клубок был только маленьким узелком на ином каком-то, огромном и совсем уже непонятном клубке.

Прежняя ее жуть, которая с приездом Дмитрия начинала рассеиваться, опять овладевала ею. Острая безудержная тоска по брату начинала сменяться тихим и тупым отчаяньем. Отец пугал ее: в этом огромном, неподвижном теле, издававшем только невнятные звуки, в расплывшихся и искаженных чертах лица не могла она найти ничего родного себе. Анны, еще сильнее прежнего ушедшей в себя, она чуждалась. Одиночество стало ее уделом. Но парк, в котором и прежде она любила бродить одна, теперь стал для нее местом нескончаемых пыток. Каждая скамейка, каждое дерево напоминали ей недавние прогулки с братом; его голос еще звенел в этой зелени, а глухие тропинки хранили следы его шагов. Всюду реял его облик, такой близкий и такой неуловимый.

К пруду она подойти не могла и без конца бродила по дорожкам, близким к дому…

Миша долго сидел и поглядывал на Антонину сбоку.

— Ты как монашка стала, — прервал он наконец ее молчание.

— Монашка? — переспросила чуть слышно Антонина и улыбнулась где-то в глубине своей, почти не показав губами улыбки.

Потом тихонько покачала головой и поправила косы:

— Нет, неправда. А вот ты совсем настоящий лавочник.

Миша с гордостью посмотрел на сапоги, откинул фартук и дотронулся до козырька, но, вспомнив, что обидел Анну Николаевну, нахмурился и ничего не ответил. Принялся обдумывать свои дела: как из хора уйдет да как за прилавком будет важничать.

Антонина же, продолжая свою думу, вдруг вымолвила:

— Я курсисткой буду.

Миша поднял на нее сердитый взгляд:

— Зря ты это задумала!

— Почему зря?

— Тихая ты ведь! Зачем тебе смутьянить?

Антонина усмехнулась. Потом строго сказала:

— Набили тебе голову глупостями…

Мишка по-ребячьи надул губы:

— Правда это, а не глупости. Право слово, шла бы в монастырь, за реку, в Стародевичий…

И опять почувствовала в душе своей Антонина улыбку соблазна…

Ясные на синем небе купола, умильный звон, белые стены и череда молящихся черничек. Птицы в весеннем саду, проталины, Пасха, желтенькие свечи, и она, в черном вся.

Захолонуло сердце и сладко упало как в глубокий сон.

— Так нет же, нет! — воскликнула Антонина и соскочила со скамейки. Отвяжись ты от меня, пожалуйста!

Мишка выпучил глаза:

— Я и не привязывался, кажется! Прощенья просим-с! Счастливо оставаться!

Он тоже слез со скамейки, раскланялся и удалился: слышно было, что недовольно бурчит себе что-то под нос.

Антонина пошла в другую сторону.

Трепетала в ней и возмущалась нежданно прихлынувшая сильная волна жизни. Она чувствовала крылья за своей спиной, каждую минуту готовые распахнуться и поднять ее и нести ее прямым, стремительным путем в неведомое, жуткое и привлекающее, что зовется жизнью.

Вдруг показался ей маленьким этот старый парк с дремлющею гибельной водой, с деревьями, видевшими ее предков; тесным вдруг показалось ей это гнездо, душным и темным, и захотелось вылететь поскорей отсюда на волю и простор.

Она побежала по узкой дорожке, едва касаясь земли сильными ногами, протянув вперед руки, чтоб отстранять ветки, и наклоняя голову низко.

Дорожка вела к углу парка, откуда открывался широкий кругозор степи.

Антонина выбежала и остановилась, прижав руки к груди.

Быстрыми глазами окинула даль. Вдохнула глубоко чистый воздух.

Перед ней беспредельно распростерлась степь.

Тихо волновалась сочная, уж испещренная цветами зелень, обещая обильный покос. Чем дальше, тем голубее становились волны и, принимая наконец неуловимо нежный цвет, замирали где-то, соприкасаясь с небом.

Безоблачный, пронизанный светом высокого солнца, небосвод воздвигался в недостижимой высоте.

Бесчисленные жаворонки, стремглав бросаясь с неба в цветы и опять прямыми взлетами вонзаясь ввысь, протягивали звучащие так нежно и узывчиво так между небом и землею струны.

И волновалась степь, сияло небо, и песнопение разносилось в этот миг, быть может, для одной только девушки, стоявшей под деревьями в молитве и восторге, с широко раскрытыми младенчески прозрачными и алчными глазами.

Адам

Повесть

Глава I

В ясный, необычно для северной погоды безоблачный осенний день к одноэтажному деревянному домику в глухом переулке Петербургской стороны подъехал извозчик, кряхтя от старости и прося прибавки за дальнее расстояние.

Домик был наглухо закрыт. Между ним и только что выбеленной высоченной стеной нового каменного дома росла береза. Новый дом ее прижал. Она сунулась на улицу, закинула ветви на крышу домика. Золотые ее листья жалобно свисали над панелью, падали и трепетали под забором.

Седок легко соскочил на землю и взял небольшой чемодан, испещренный наклейками гостиниц. Он был весел и, должно быть, прибавил щедро старику, потому что тот закрестился на козлах, шамкая:

— Дай тебе, господи, долгие годы…

На шепот извозчика он неожиданно обернулся и спросил:

— А сколько, например?

Извозчик приложил ладонь к глазам. Видал чудаковатых господ, а такой еще не попадался.

— А кто ж тебя знает! Иному и год долго. Не разберу я, молодой ты или старый, в висках серебро, а лицо без морщинки. Ну, да уж там бог даст, он знает, сколько тебе сроку положено. А по молитве моей еще прибавит.

Лицо его сморщилось от улыбки. Он надел шапку и стегнул своего одра.

«Без прибавки хватит», — думал седок, отмыкая дверь.

Во всем своем невысоком, плотном, коренастом теле чувствовал он систему упругих, прочных жил, наполненных здоровой жаркой кровью. На плечах своих он приятно ощущал тяжесть своего четырехугольного черепа, удобного, вместительного, с красивой лобной костью, с сильно развитыми висками, с просторными глазницами и энергичной челюстью.

Он вошел в темную переднюю, открыл электричество.

Стены были увешаны рогами и звериными мордами.

— Здравствуйте, здравствуйте! — сказал он, оглядывая стены с любовью к убитым им зверям. — Адам вернулся в дом свой.

Он снял шляпу, подошел к зеркалу и увидел знакомый, уж столько лет не меняющийся свой облик.

На загорелом медным загаром лице морщин действительно заметно не было. Коротко остриженные волоса имели тот приятный голубовато-серый оттенок, который придает воронова крыла черным волосам первая седина. Под черными бархатными бровями спокойно светились выпуклые, круглые, матовые глаза. Губы не были уже алыми, но мелкие, острые зубы все были целы. Под подбородком слегка скоплялись складки, но стоило только держать голову повыше, и они пропадали.

Он нашел, что лицо его стало моложавее, чем было весной, но что полнеть ему больше не следует.

Затем он распахнул двери в первую из своих комнат, ту, которая служила ему столовой, но была, строго говоря, оранжереей кактусов. Колючие, зелено-голубые, они то вздымались причудливыми стволами, то громоздились ежевидными шарами, ползли, изламывались, простирали лапы. Он обошел все столы и скамейки, на которых стояли кактусы, попробовал землю в ящиках.

— Пить хочется? — спросил он, дотрагиваясь ласково до колючек. — Подождите, дам сейчас. Вы умеете ждать, в вас жизнь хорошо укрыта, живительная влага ваша защищена отлично.

Он открыл маленькую дверь в соседнюю комнату. Стены ее до половины своей высоты были уставлены книжными полками. Над полками в беспорядке, или в порядке, слишком интимном и для первого взгляда совсем непонятном, висели портреты естествоиспытателей, мудрецов, создателей религиозных систем, поэтов и женщин. Посредине комнаты, на ковре, стояло низкое, квадратное ложе.

Медленно проводя глазами по портретам, он старался преодолеть чувство времени и соединить все воспоминания в одном каком-то синтетическом мгновении, чтоб оно служило не чем иным, как началом новой его жизни.

Когда это ему удалось, он открыл дверь в последнюю комнату.

Это была ванная комната, оборудованная по всем правилам гидротерапии.

Раздевшись, он взял холодный душ и, с удовольствием напрягая мускулы, проделал ряд сложных упражнений перед зеркалом. Оглядывая свое загорелое, плотное тело, он делал упражнения до тех пор, пока не осталось ни одного мускула, который бы не пришел в движение и не заиграл.

Слегка утомясь, он надел белый халат и расшитые казанские сапоги мягкой кожи. Крепкое, душистое вино, оставшееся в дорожной фляжке, подкрепило его.

Вместе с вином он достал из чемодана бережно навернутую на брусок фотографию. Давно не испытываемое волнение охватило его, когда он развернул фотографию и поставил рядом с ней снятый со стены женский портрет.

Фотография изображала Венчание Девы, кисти сиенского художника Сано ди Пьетро. Одетый как кесарь, Иисус возлагал сияющую корону на божественно юную Мать свою. Два маленьких коленопреклоненных ангела играли — один на мандолине, другой на скрипке — торжественную и сладостную мелодию. Дева, сложивши тонкие свои руки, склоняла прекрасную голову с продолговатыми глазами, с маленьким и нежным ртом. Все ее движение проникнуто было трогательною покорностью, дрожало неземным счастьем.

Снятый со стены портрет изображал обыкновенного вида женщину. Можно было без конца смотреть на нее и ничего особенного не заметить. Можно было, вероятно, близко знать эту женщину и ничего не узнать про нее глубокого.

Но достаточно было только раз взглянуть на картину Сано ди Пьетро, чтобы портрет произвел совершенно другое впечатление: в простых чертах его таинственно светилось сходство с ликом Девы.

Тем более скорбна была душа созерцающего эти фотографии, что женщина, изображенная на портрете, давно умерла, а воспоминание не могло найти ни одного мига, даже среди незабвенно светлых, когда бы она понята была, как теперь.

Воспоминание преображало эту комнату, уставленную книгами.

«За окном на дворе весенняя ива.

Солнце бьет в стекла на белые занавески, на белую постель.

— Здесь вам будет уютно, — говорит женщина в трауре, и лицо ее — о, если б знать! — похоже на лицо Сиенской мадонны. — Как вас зовут? Вас зовут Адам? Просто Адам? Вы на предпоследнем курсе?..»

Тридцать лет прошло с тех пор. Да, Адаму было уютно. Он был налитой кровью, алогубый. Она была сильной женщиной. Они стали жить, как в зеленом раю два умных зверя.

Они знали весь строй скелета, все вихри крови в своих телах, им было уютно, просто и ладно жить, и если бы сломалась вся машина сразу, было бы тупое совершенство в их жизни. Но женщина умерла первой. Адам остался один, в тех же комнатах, с той же практикой и с потребностью — если быть одному, так уж одному совсем. Он стал лечить бедных, думать о нищете мира, об исчисляющих судьбы его и об ошибках в вычислении. Он углублялся в изучение религиозных систем, но везде с ужасом беспристрастного наблюдателя видел сказку, а не знание бытия. Пифагорействуя, он обожествил число. Понемногу начала в уме его складываться новая отвлеченная, лишенная образов, система. Когда Адам до конца осознал ее, он отправился в Америку, за океан, потому что нигде в его России нельзя было вполне осуществить силу числа. Проповедь его возымела успех, но именно тогда на плодах своих он увидел тщетность своих усилий. Сила доллара оказалась сильнее силы числа. Воля его надломилась. Он бежал назад в Россию. Это было уже в конце первого десятилетия нового века. Исчисляя миры, он оставался в темной тишине: его не задел вихрь промчавшихся событий. Все было ему странно, все было чуждо. После года жизни, невнятной, смутной и безрадостной, он уехал в Италию и там нашел равновесие, там осознал в себе иное, небывалое, юношески кипучее, полнозвучное чувство жизни. Было ему теперь пятьдесят лет.

Глава II

Из тьмы родится свет. Скорбь на душе разрешается тихим сияньем.

Адам последний раз взглянул на мадонну Сано ди Пьетро и убрал фотографии.

Ему хотелось винограда в гроздьях, соку виноградного в вине, пьяном, раннем.

Сиенский базар проплыл перед его глазами: уютная площадь с благодатным, раскрывающимся как панорама видом на голубые горы, огороды и сады; корзины, гнущиеся от плодов, торговки в панамах, навес посреди площади с лотками, полными даров земных. Дынный запах, аромат корнеплодов, дивные струи в воздухе, несущиеся от мускатного винограда, казалось ему, на мгновение почувствовал он опять.

Жизни легкой, богатой, несущейся неощутимо, захотел он во что бы то ни стало.

Из глубины души его неназываемый, томный, но неотвратимый голос пел о таинственном, о женском. Невоплощенный образ реял перед ним и первые в этот мир подавал знаки.

У двери кто-то позвонил.

«Не буду отворять», — подумал Адам.

Звонок повторился настойчивее. Потом раздался стук.

«Значит, очень нужно войти, если стучат», — подумал Адам. Электрическим звонком можно пренебречь, но стучащейся руке человеческой не открыть нельзя. Он открыл дверь.

На пороге стоял студент, в летней, сбившейся набок фуражке, невысокий, девьеликий, сероглазый, с длинными русыми волосами, красивыми рядом с выцветшим голубым околышем.

Адаму показалось лицо его знакомым. Он даже вспомнил, что это белое лицо с округлыми линиями ему понравилось. Но теперь, после Италии, оно казалось ему почти бесформенным, припухлым.

— Простите, доктор, — сказал студент, — я видел, как вы приехали, а мать уже давно больна, и с утра ей хуже… Если возможно, перейдите дорогу, как вы это сделали весной, если можете… пожалуйста…

Теперь, услыхав его мягкий, ласкающийся голос, Адам вспомнил его хорошо и с удовольствием посмотрел в ясные, слегка смеющиеся глаза, просящие и стесняющиеся.

— У вашей матери астма, я помню, — сказал Адам, — припадок?

— Второй с утра.

— Хорошо, я сейчас приду.

Он скоро переоделся, потом на минутку остановился, закрыв глаза ладонью, чтоб сосредоточиться.

Он давно уже оставил врачевание как профессию и снял дощечку с двери, но лечение его помнили и любили, до многих добрая молва о нем доходила.

Идя к больному, особенно к труднобольному и ему известному, Адам любил на один миг становиться знахарем, колдуном, вызывающим силы, с которыми он враждует, и меряющимся с ними своими силами. По резким деталям восстанавливал он картину болезни и часто угадывал ее исход раньше, чем мог ее определить.

Сейчас, по состоянию больной, которую весной он видел, и еще больше по глазам ее сына, отразившим неведомо для него самого все, что происходило с ней, он почувствовал тот спокойный холодок, который на его языке ощущений обозначал смерть.

Он надел пальто и готов был выйти за дверь, когда широкая добрая улыбка появилась на его лице: он вспомнил про жаждущие кактусы. И так они были дороги ему, что утоление их жажды представилось ему первым долгом, а помощь старухе только вторым.

Он вернулся, взял воды в огромную лейку и полил их всех, улыбаясь той же улыбкой и насыщая песок как можно больше водою.

Потом вышел на улицу.

Он знал, что надо идти в дом напротив, в подъезд под воротами, но квартиры не помнил.

Студент ждал его на лестнице.

— Матери лучше, — сказал он. И, застенчиво, становясь похожим на юродивого, улыбнувшись, добавил: — Уже от одного того, что вы согласились прийти.

Адам крепко пожал ему руку.

Они вошли в квартиру. Обыкновенную сорокарублевую, на Петербургской стороне, квартиру с темной передней. И в узкую комнату вошли, в которой обои были, как будто сумасшедший алые гвоздики раскидал по кофейной жиже. Здесь, в кресле перед комодом, у окна сидела старуха.

Проходить было узко между кроватью и столом, дрянные, обтрепавшиеся и плохо сделанные вещи задевали Адама.

Стараясь не дотрагиваться до них, Адам прошел к окну. Студент подал ему стул и сам сел у ног матери.

— Здравствуйте! — сказал Адам, вглядываясь в ее лицо.

Она была в рябой бумазейной кофте, нездорово полная, с опухшими руками. Под глазами были отеки, губы были вялые и серые, вся кожа желтая. Странная морщина с одной стороны лица тянулась от носа, огибая рот к подбородку, как будто она сделала гримасу и хочет какую-то штуку выкинуть. Глаза были ясные, но муть могла каждую минуту затянуть их.

— Коли пришли, здравствуйте, — сказала она. — И охота вам, батюшка, тащиться ко мне было? Это вот, непоседа!

Она кивнула на сына и захохотала басом, ухая, как гром за двадцать верст, и колыхаясь в кресле.

— Непоседа! Сиди, говорю, и так подохну. Нет, говорит, неправда, хочу, чтоб выздоровела ты. Любит, значит. А вы, батюшка, арапом стали. Виски серебряные, а загар пристает. Кровь еще молодая играет. Заснула сегодня под утро я и вижу, босиком иду по лесу, роса на траве, а я босиком, птицы поют, курлык, курлык, а одна птичка пестренькая, вот как курица, что у соседа вчера щипали, — у нас из кухни видно, окно в окно; когда с покойником мужем жила, темная была кухня, претемная, упокой его, Господи, давно не поминала, стоять долго не могу, потому и в церковь не хожу, грешница старая, да ведь не всем праведниками быть, кто знает, может, нас-то и поболе, мы-то и осилим…

— Осилим, — прервал Адам ее, как в забытьи.

— Помолчи, мама, — сказал сын болезненно и шепнул доктору: — Заговаривается.

— Не шепчи, Мишка! — крикнула старуха. — Он тебе не ровесник. Все не к своим суешься. Этому шепчешь, с Гобием по ночам гуляешь, пуганите его, батюшка.

— Кто это Гобий? — спросил Адам.

— Гоби — технолог, — ответил Миша, краснея. Адам взглянул на него внимательно.

— Вы филолог? — спросил он.

— Да.

Старуха все еще говорила что-то. Адам, не обращая на нее внимания, достал трубку, послушал сердце, пульс сосчитал, все как не у нее. Посмотрел в помутившиеся глаза. Встал и вышел из комнаты.

— Батюшка, батюшка! — закричала старуха, слабо подымая одну руку.

— Ни капли алкоголя, — сказал он Мише, — лекарство пришлю. Она еще будет жить, но рассудок ее оставляет. У нее уже разорваны основные ассоциации. Все впечатления ее жизни шатаются в ее сознании, сталкиваются случайно. Она будет говорить вздор все более нелепый. Впрочем, среди вздора возможны мысли, имеющие характер предсказания или пророчества для людей, унаследовавших ее душевную организацию. Но никто ведь не в состоянии отличить их и выделить.

Миша слушал его напряженно.

— Вот еще что, — сказал Адам, — вы умеете оклеивать обоями комнаты?

— Я никогда не делал этого, доктор. Не думаю, что умею.

— Тут главное клей. Я скажу вам, как варить. Зайдите послезавтра вечером. Я дам вам обои, какие нужны, чтоб переклеить ее комнату. Те, которые она видит перед собой, ускоряют и искажают ход ее болезни.

— Я не предлагаю вам денег, доктор, — сказал Миша, — потому что помню ваш весенний нагоняй.

— Ненужное объяснение, — сказал Адам, — pour rien. Так послезавтра вечером.

— Это будет воскресенье.

— Воскресенье? Тем лучше. Я еще не знаю дней. Если это будет воскресенье, то вы увидите у меня одного неоромантика, который бывает свободен только в воскресенье. Приходите к семи.

— Терпеть не могу романтизма, — сказал Миша, — но вас люблю ужасно, даже вымолвить не стыдно.

— Уже много лет, как я отказался от поцелуев, — ответил Адам, — а то я поцеловал бы сейчас ваш лоб. Прощайте.

Из комнаты с обоями, похожими на то, как будто по кофейной жижице алые цветы раскидал и перекидывает сумасшедший, кричал низкий голос:

— Мишка, Мишка.

С закрытыми от счастья глазами, прижимаясь в темноте к стене, Миша подбежал к матери.

— Сядь и слушай, — велела она.

Он сел у ног на скамейке, как обычно.

— Никогда его не приводи, Каина коричневого. Сидел, сидел, слова не сказал толком, на мышеловку глядел под кровать, что это за доктор, и вид у него стал злодейский, рыло себе залакировал и волоски чрез один красит, все это я понимаю, такие-то черту душу продают, дух от него в комнате остался. Мишка, не дружи с ним, говорю тебе. В гроб упакуешь меня, тогда хоть и не таким лижи руки, а пока жива, пока шевелюсь, не смей, слышишь? Не быть от него добру.

Она сердилась, хлопала рукой по креслу, ногой топала. Миша с тоской ее слушал.

Когда надоело, молча вышел из комнаты, из квартиры, из ворот, из переулка, дальше, на простор. Но простора не было среди домов никакого.

Глава III

На Тучковом мосту Михаил остановился.

Рыжие, подернутые голубым туманом деревья Петровского парка уютно лежали на правом берегу у самой воды. Слева громоздились мачтовые суда, груженные сеном. Напоминал о море нестройный, частый лес их мачт. Прямо перед собой Михаил видел еле намечающиеся очертания дальних берегов и зовущую даль. Из-за безоблачности она была дальше, чем обычно. Михаил отдохнул.

Потом по Малому пошел островом, к огромному, построенному безобразно, но с тупой уверенностью, что это красиво, дому на дальней линии.

Вошел в засаленный громоздкий подъезд, на грязном лифте поднялся под небеса, в зелено-серый коридор с рядами дверок по обе стороны. Стукнул в одну из них.

За дверью был шепот и возня.

— Кто там? — спросил густой, но твердый голос.

— Я, — ответил Миша, краснея.

— Михаил? Пожалуйста, подождите там, у окна, одну минутку.

Окно было в конце коридора, выходило в стену и служило приемной для здешних обитателей.

Отходя от двери, Миша расслышал звук грубого поцелуя и покраснел еще больше.

Почти тотчас из двери вышмыгнула девка в сарпинковом переднике и прошмыгнула мимо Михаила.

Он видел ее раньше и знал, что ее зовут Лизкой. Взглянув на нее, он опять увидел, что у нее белое рябое лицо, глаза вглуби и большой красный рот, и что сама она крепконогая, ладная, жаркая.

Лизка взглянула на Михаила, и он опять не вынес ее взора, потупился и застыдился.

Дверь из комнаты снова открылась, и вышел Гоби, совсем одетый, в тужурке. Только пробор был слегка сдвинут.

— А я думал, что вы еще спите, — неловко сказал Михаил, протягивая руку.

— Нет, я давно уже встал и сейчас завтракал, — ответил Гоби. — Войдите.

Комната его была очень простая и какая-то пустынная. Стол с инструментами у окна, стол с чертежами у другого, у одной стены кровать, у другой — диван; все стояло слишком обособленно, нисколько не стесняясь своей неприглядности.

Миша все еще был смущен.

Чуть насмешливо посмотрев на него, Гоби сказал:

— Лизка некрасивая, даже, кажется, рябая, но это не мешает. Яблоки с пятнышками бывают очень вкусные. Вот теперь я ее целый день не буду замечать, а завтра, может быть, замечу. Вы знаете, нет ничего хуже неполученного удовольствия. Мы просто не смеем, не хотим сознаться в своем голоде на удовольствие.

Гоби достал тонкую папиросу и закурил, смакуя дым, и кольца дыма, и вспышку спички, и ее потухание. Затянувшись, продолжал:

— А голод на удовольствие один из властных. Голоданье этим голодом не проходит даром. Человек ссыхается, сморщивается, начинает лупиться… Какая гадость! Терпеть не могу. Ведь вы согласны, что это гадость, что для таких особые больницы надобны. Я слышал, в Дании уже заведены для скучающих особые больницы. Чуть загрустил — пожалуйте на излечение. Жизнь весела, не мешайте жить. А этих сморчков, которые ни разу в жизни не съели ничего толком, не выпили, не поцеловались, я бы в больницы, похожие на тюрьмы, упрятал, как вредных уродов. Я думаю, у них атрофированы слюнные железы. Как вы думаете?

— Не знаю, — ответил Михаил.

Гоби часто в мыслях своих, в ощущениях был неприятен ему очень. Не раз давал он себе зарок не приходить к нему, но что-то тянуло. Что именно, он не знал.

Только теперь он поднял голову и посмотрел прямо в глаза Гоби.

Довольно обыкновенные были глаза у Гоби. Выделялось разве несколько необычайное напряжение в них, да еще темная вода их в иные минуты темнела до черноты, в которой ни зги не видно.

В лице Гоби тоже не было ничего замечательного. Мало говорило это туго обтянутое кожей лицо. Впрочем, видно было, что Гоби упрям и не чужд какой-то куцей эстетики.

— Что вы на меня глядите? — спросил он Михаила довольным голосом. — Скоро все такими, как я, будут. Да и вы тоже…

— Я вам не мешаю? — прервал его Михаил.

— Нет. Сегодня я чувствую праздник, то есть особенное предрасположение к удовольствиям, а раз есть аппетит, блюда найдутся.

— Адам Федорович приехал, — оживился Михаил.

Гоби стряхнул пепел.

— Для вас это праздник? Я помню, вы мне говорили про него. Психопат, который лечил вашу мать?

Лицо у Миши болезненно сжалось.

— Не говорите так. Он чудесный.

— Михаил, вы юродствуете.

— Вы не знаете Адама Федоровича. Он понимает в жизни что-то, чего никто не понимает.

Гоби засмеялся и помахал окурком.

— Жизнь папироски кончилась. Все в ней было понятно. Зажглась и погасла. Нервной системы не имела. Удовольствие мне доставила. Смерти заслужила абсолютной.

— Скверная аллегория, — сказал Миша.

— Правдоподобная.

Михаил не умел сопротивляться. Все его существо восставало сейчас против того, что говорил Гоби, но восстание это ничем не могло выразиться. Защищать свои истины казалось Мише оскорбительным для них самих.

— Чего вы напыжились? — спросил Гоби. — Не согласны? Если не согласны, так высказывайтесь.

— Не согласен, — ответил Миша напряженно, — а высказываться не умею. Болото ведь словесность-то. Залезешь — завязнешь.

— Ишь ты, — удивился Гоби, — чем не пророк! В Московской Руси за вами толпа бы ходила. Особенно бабья. Я ведь знаю ваши мысли. Да и не ваши они, коли правду сказать. «Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен» — где это? У Достоевского? Тут вся ваша вера.

— Неправда! Жизнь есть боль, но не страх.

— Что боль, что страх, все не так. И не боль, и не страх, а одно удовольствие.

Миша взглянул с ненавистью на него.

— А страдание? — спросил он тихо. — Ему нет места в вашем мире?

— Вы, кажется, хотите серьезно разговаривать, — сказал Гоби, выдерживая взгляд. — Извольте.

Глаза его налились чернотой. Он зажег новую папиросу так же, как первую, и продолжал говорить:

— Вы пришли в счастливую минуту, то есть в первую после полного несомненного удовольствия. Мне кажется, сейчас я буду в состоянии выразить довольно ясно то, что я думаю об утопической личности. Это термин мой не совсем, может быть, научный, но я ведь за наукой гонюсь не более, чем за другими удовольствиями. Вы говорите о страдании. Дело в том, что я не отрицаю страдания. Оно дано нам в опыте, и слишком грубо дано. Я отрицаю только бесполезное страдание, излишнее. Я ненавижу эту противную привычку к страданию, которая так развилась у современных людей. О, конечно, ее в высшей степени поддерживают всевозможные моральные предрассудки, например, о ценности сострадания. Поверьте, если бы меньше сострадали, меньше бы и страдали. Я хотел бы завести более упорядоченное хозяйство в человеческой жизни. Едят, пьют, спят, когда требуется спать, пить, есть, — а страдают всегда. Зачем? Большинство не должно страдать. Страдать должны утопические личности. В мировой истории мы знаем их наперечет, я не стану перечислять, вы сами легко назовете имена этих нескольких жертв. Мы их потом обожествляем, продляем их жизнь в искусстве, словом, почти не остаемся в долгу. И все-таки находятся любители пострадать в своем квадратном вершке, когда за них за всех в целой эре есть кому отстрадать, кто для этого создается — утопическая, как я говорю, личность…

Гоби говорил сердито и несколько задыхался.

Миша слушал его с гримасой отвращения, переходящего в испуг.

— Страдать за другого, по-вашему, глупо? — спросил он опять тихо и настойчиво, помня только свою мысль.

Гоби спокойно ответил:

— Глупо, потому что нецелесообразно с точки зрения полнозвучной, как говорят декаденты, жизни.

— Не трогайте поэтов! — запальчиво крикнул Миша. — Они вам не поддержка. Полнозвучная жизнь включает и сознательное страдание.

Гоби удивленно взглянул на его крик.

— Вы все-таки кричать умеете? Я думал, вы совсем тихоня.

Но Миша говорил уже по-прежнему тихо:

— Вы дурной человек, потому что пустой. Вы, может быть, даже бес. От вас зачураться надо.

С внезапной теплотой в голосе Гоби заговорил, положив руку на плечо Миши:

— Не юродствуйте, Миша. Это все в прошлом. Так ведь легко быть мальчиком с невинными глазами и чахоточным румянцем на щеках. Но ведь нестеровщина миновала, я думаю, навсегда. Русской жизни нужны стойкие организмы, а не порождение мистической слюны.

— Какие вы гадости говорите! Не дотрагивайтесь до меня.

— Коли так — чурайтесь. Что я вам — спасатель, что ли? Терпеть не могу всякого спасательства.

Гоби и Миша стояли друг против друга, как враги перед схваткой.

Может быть, Миша сказал бы что-то, но в дверь застучали дробно, звонко, четко, как будто молодой хорошей косточкой, легко повинующейся сильным, ловким мускулам.

Лицо Гоби вспыхнуло плотоядным, как у лакомки перед коробкой конфет, заревом. Миша навсегда запомнил и возненавидел это выражение.

— Дверь открыта, — крикнул Гоби. — Это вы, Ирина?

— Я, — ответил девичий голос.

Михаил нетерпеливо оглянулся на дверь.

Показалось ему, что он жил до сих пор в огромном, но всегда безмолвном мире и что вот услышал он первый звук, такой полный, сочный, свежий, и, услышав его, будет всегда теперь только одного хотеть: слушать еще и еще раз этот звук.

Глава IV

Есть красота определенная, решенная, бесповоротная, красота точеных линий, безупречного совершенства и законченности, красота тела и лица, тоскующих о вечном мраморе или о бронзе, — жуткая, таинственная, нечеловеческая красота. Красота, близкая к несчастью, к трагической судьбе, к рабству у рока.

Есть другая красота: зыбкая, сомнительная, то возникающая, то улетающая, красота веснушек, родинок, чуть заметной разницы в глазах и бровях, волнующей асимметрии, красота живого, подвижного, порывистого человеческого тела и лица, не тоскующих ни о чем, кроме жизни. Красота, не боящаяся увяданья, дарующая счастье, не забывающая никогда о воле и свободе. Ею красива была Ирина.

Полноглазая, полногубая, с кожей, очень белой и легко розовеющей от холода и жары, от замысла и чувства, с льняною сильной косой, она была одной из тех тысяч девушек, которых благодатная Россия каждую осень, как яблоня золотые, спелые яблоки щедро сыплет в мир. Выросшие в глуши, в чистоте и неведении, они бросаются на жизнь жадно и безудержно.

О, построить бы им светлые, с большими окнами дворцы; о, собрать бы для них все сокровища искусств и наук; о, выслать бы навстречу к ним лучших людей времени, подлинных творцов жизни…

Но попадают они в грязные квартиры сдающих комнаты хозяек, лишенные света и воздуха; но увешивают они комнаты свои девичьи открытками, воспроизводящими пошлые замыслы какого-нибудь Штука, но бегают они в миниатюр-театры и кинема-концерты; но встречают их в столицах фокусники и шарлатаны, похоть выдающие за страсть, разнузданность за свободу, неврастению за экстаз, потное ремесло за вдохновенное творчество, пустые речи с павлиньими хвостами за науку — страшно подумать, чего и за что, за что! — ни выдают встречающие молодежь шарлатаны.

И блекнуть начинают вспоенные синим небом в благодатной глуши молодые очи, рано устают неподготовленные души, разочарованность в жизни, еще не начавшейся, постигает их, и тянется ослабевшая рука к соблазнительному яду, воспеваемому теми же, никогда его не пробовавшими шарлатанами.

Глаза Ирины еще не начинали блекнуть. Они еще были охмелены всем, что видели.

Немного выпуклые, с белками, как снег, со зрачками, как белой ночью небо над Невой, не скрываемые длинными ресницами, еще полны были лучистой силы глаза Ирины.

И такие торжествующе светлые были эти лучи, что они показались Михаилу звучащими, как кажется звучащим беззвучный, знойный полдень или тихое горное озеро.

Он сделал невольное движение к ней навстречу и успел подхватить пальто, которое она быстро скинула.

— Спасибо, — сказала она ему и, протянув руку, назвала свою фамилию: — Стремина.

Михаил, не успев повесить пальто, неловко, обеими руками, схватил ее руку и молча пожал.

Гоби, с папироской, из угла наблюдал сцену.

«Что ж он не кинется к ней, не обрадуется, не бросится перед ней на землю, не поцелует ног ее? — пронеслось в голове Михаила. — Ведь он знаком с ней, ведь он уж говорил с ней, ведь он привык к этому нестерпимому чувству быть с ней, видеть ее, смотреть в ее глаза».

И, с пальто в руках, Михаил стоял в оцепенении и ждал. Мучительно долгими показались ему эти две-три секунды, которые понадобились Ирине, чтобы пройти в другой конец комнаты, к Гоби. Ни шагу не сделал к ней навстречу Гоби, только папироску переложил из правой руки в левую. Довольно небрежно поздоровался и спросил, показывая глазами на Михаила:

— Видали таких?

Ирина оглянулась на Михаила:

— По-моему, он хороший, — сказала она.

И показалось Михаилу, что это большая, светлая птица пролетела комнатой, а не девушка взглянула на него и сказала о нем доброе слово.

— Чего уж тут хорошего, если пальто повесить забыл! Прижал к себе и держит, — продолжал Гоби. — Опомнитесь, Михаил! Вешалка сзади вас. Ирина Сидоровна такой же человек, как мы с вами.

И как бы в доказательство он открыл перед ней коробочку с папиросами.

— Не хотите ли закурить?

Ирина взяла папиросу.

«В самом деле, что это со мной? — думал Михаил, вешая пальто. — Но неужели она курит? Из одной с ним коробки? Значит, она дружна с ним?»

А Ирина шепотом расспрашивала Гоби про Михаила:

— Откуда вы его взяли? Естественник? Он милый, только чересчур стесняется. Как его зовут?

— Отрок Михаил, — громко сказал Гоби, — и, конечно, филолог, а не естественник. Ведь это видно сразу. И плохой филолог. Санскритом, вероятно, не занимается, выбирает предметы послаще. Какую-нибудь там теорию искусства или введение в философию.

— Нет, я и санскритом занимаюсь, — робко подходя и не зная, куда девать руки, возразил Михаил, — и санскритом…

— А Игорь Ильич всегда так вас дразнит? — полюбопытствовала Ирина.

— Всегда, — улыбаясь по-детски, ответил Михаил, — чего Гоби не понимает, на то он и злится. Правда! Он дразнит меня не от злости. Это просто ему хочется развинтить всего меня на винтики и колесики. Он думает, что все дело в винтиках и колесиках, отличных винтиках и очень хороших колесиках, но все-таки только в винтиках и колесиках.

— А вы как думаете? — перебила Ирина.

Михаил, чуть только овладевший собою, опять смутился:

— Я не знаю, как я думаю. Только не так.

— Он думает, — вмешался Гоби, — что главное в жизни, в человеке, во всем — это нечто страдающее и уж такое возвышенное, что не добраться до него. Как он это представляет себе, я не знаю, но, вероятно, вроде студня или слякоти, а впрочем, может быть, вроде пара. Называется же это самыми пленительными именами: душа, дух, психея. Ну, одним словом, как филолог он не знает анатомии и боится прощупать собственный скелет.

— Это вправду страшно, — улыбнулся Михаил, — почувствовать свой скелет.

Он охватил свою голову обеими руками, глубоко вдавив пальцы в глаза.

— Вот так. Попробуйте!

Ирина тоже поднесла свои большие белые руки к лицу.

— Оставьте эти глупости, — остановил ее Гоби, — у меня в шкафу есть череп, настоящий, с хорошо развитой лобной костью. Череп умного человека, моего товарища. Если хотите, я его покажу вам после.

— Как? — воскликнула Ирина. — Вашего товарища?

— Да, он велел отдать свой труп в анатомическую. Я взял себе голову и выварил. Тогда я был на медицинском факультете.

— Это ужасно, — прошептала Ирина.

— Ничего ужасного нет, — медленно сказал Гоби, крепко взяв Ирину за руки у локтей, приблизил к ее лицу свое, с налившимися чернотой глазами, — ужасы выдумывает провинция. В столице их нет. И вы стали отвыкать от них. Но мой товарищ дурно повлиял на вас.

Он посмотрел на Михаила, опять покрасневшего и смущенного.

«Как он смеет брать ее за руки! — думал Михаил. — Как она позволяет?»

Жгучее, нестерпимое чувство стыда поднималось в нем. Он вспомнил, что в этой комнате только что была рябая Лизка, и что Гоби так же, теми же руками — очевидно, это у него привычный жест с женщинами — брал ее за локти и так же чернели у него глаза… Лизка и Ирина… Рябая и красавица… Коридорная горничная, которая всем должна служить и угождать, и царевна, на которую хочется молиться… От оскорбления и гнева Михаил сжал кулаки. В голове у него застучало, в глазах потемнело. Он пошатнулся.

— Что с вами сегодня? — отходя от Ирины и подходя к нему, спросил Гоби.

— Не подходите ко мне! — крикнул Михаил. — Вы мне ненавистны. Я могу вас ударить.

Гоби посерел.

— Вы ведете себя, как истерическая девчонка, — сказал он сквозь зубы, — и потому я могу не обращать на вас внимания.

Он позвонил.

В комнату тотчас вбежала Лизка, как будто она стояла под дверьми. Гоби дал ей деньги.

— Купи папирос.

Лизка, слегка косящими, жадными глазами оглянув Ирину и Михаила, скрылась.

— Никакого внимания! — холодно повторил Гоби.

— Я… я… ухожу, — шептал ошеломленный и растерянный Михаил, — и я больше к вам не приду, никогда не приду. А к вам, — он кинулся к Ирине, как-то неловко простирая руки и мучительно думая, что его жест может показаться ей театральным, — а к вам приду, я вас найду, я вас не потеряю, и я вам все расскажу…

— Все расскажете? — насмешливо перебил его Гоби.

— Ах, нет! — замахал руками Михаил в ужасе, что Гоби мог заподозрить в нем желание сплетничать. — Я хочу рассказать все, что я думаю о жизни, обо всем… — Он спутался и, беспомощно стоя перед Ириной, закончил: — Вы все поймете, я знаю, что вы меня поймете. А пока простите, то есть прощайте, до свиданья…

Он сам взял руку Ирины и потряс ее, в радости, что высказался, почти дружественно кивнул Гоби, бросился к дверям.

Ирина, недоуменно наблюдавшая его, сделала несколько быстрых шагов за ним, но Гоби преградил ей дорогу.

— Пускай пробежится по улицам: ему это полезно. Горячий он и бестолковый.

— А вы толковый и холодный, — с упреком сказала ему Ирина.

— Такой именно. И таким должен быть всякий желающий жить, а не поджигать жизнь человек. Поджигателей же надо бы в огонь кидать, если бы они сами в него не бросались. Ведь Михаил едва только из гимназии выскочил, а уж с четырех концов горит. Ему бы боксом, атлетикой заняться, а он, видите ли, страдать желает.

— Как страдать?

— А уж это у него спросите. Между прочим, знаете, как он вас будет искать? Вы думаете, в адресный стол обратится? Ничуть не бывало. Адресный стол для него механика, то есть презренное и недостойное внимания.

— А как же он будет искать меня?

— Он будет психически напрягаться. Знаете, как факиры, которые, в пуп себе глядя, все задачи мира решают. Он будет бродить по улицам как лунатик. И, конечно, когда в конце концов, по элементарной теории вероятностей, на вас наткнется, начнет благословлять тайные силы природы, дремлющие, изволите ли видеть внутри нас, и тому подобную чертовщину. Однако оставим его в покое. Надоело. Не особенное ведь это удовольствие препарировать Михаила. У вас сегодня очень красивая кожа и волосы блестят. И мы одни, двое сильных и молодых.

Он опять крепко схватил ее за локти и приблизился к ней, жадно дыша.

Темно-алые с вишневым отливом губы и прозрачные, похожие на перламутр зубы увидел он близко перед собой, золотистым, едва заметным пухом покрытую, крепкую, желто-розовую кожу щеки и темно-розовые ноздри он увидел и холодно подумал: «Целуй же, ведь ты ее держишь в своих руках» — и так же холодно ответил себе: «Да, сейчас поцелую».

И, крепко сжав губы, прикоснулся к холодной щеке Ирины.

— Не надо, не хочу! — закричала Ирина, вырываясь; коса ее коснулась пола.

— «Не хочу» — это достойный уважения аргумент, — сказал Гоби, осторожно, чтобы не уронить Ирину, отнимая свои руки, — а «не надо» — это провинциализм. Девушке смешно кричать «не надо», когда ее уже целуют. Когда еще в глаза друг другу не поглядели, еще за руки не взялись, ну тогда еще можно кричать «не надо». А уж раз двое под одну крышу попали, так и надо быть вдвоем. Природа шуток не любит и за неповиновение себе строго карает. Кто стучит? Войдите.

— Папиросы, — сказала Лизка, приотворяя дверь и просовывая голую руку с коробочкой.

Увидев эту руку, в веснушках, с большими красными пальцами, так беззастенчиво просунувшуюся в комнату, где ее, Ирину, только что поцеловали, Ирина почувствовала вдруг ужас и стыд, усилившийся еще оттого, что Гоби, как ей показалось, не сразу и почему-то двумя руками взял коробку с папиросами и еще что-то сказал, после чего девушка фыркнула и, убрав руку, смеялась громко за дверью, в коридоре.

Гоби что-то стал говорить Ирине, то смешное, то умное, а она все не могла отделаться от неприятного чувства, оставшегося в ней после руки, и все ей казалось, что белая рука с красными пальцами торчит из-за двери, просовываясь не только в комнату, но к ней, к Ирине, в ее духовный, застенчивый, алый, нетронутый девичий мир.

И казалось ей это потому, что чистой любовью, ранней и неумелой, любила она Гоби.

Глава V

Отец Ирины был нотариус далекого уездного городка. Она выросла в тишине и влаге. Старый дом, с большими, пустыми комнатами, пахнущий яблочной прелью, — отец любил, чтобы в каждой комнате лежала на полу куча яблок; запущенный фруктовый сад, где яблони стояли как в раю — никому не нужные, никем не отряхаемые и только по воле залетного ветра роняющие наливные свои гулкие плоды; малинник, буйный, рослый, медово пахнущий, пробравшийся за плетень, в чужие владения, напрягающий все силы, чтобы не вырождаться, и все-таки год из году мельчающий; огород, лениво разбиваемый, такой заброшенный, что и зайцы, прибегающие из соседнего леса в городок «на гастроли» ночевать в нем не стеснялись; ржаное поле, начинающееся прямо под окнами городка и уходящее буграми, волнами, холмами, скатами и скатертями неведомо куда; лес, пригревшийся невдалеке от города, на солнцепеке и бог весть чьими молитвами уцелевший и хранимый; старое, беззаботное краснолесье, — вот и все, что было в детском и девичьем миру Ирины. Люди не отпечатлевались друг от друга отдельно в ее сознании. Так все было медленно, однообразно и непреложно в городке, что жители были чем-то вроде леса или малинника или даже огорода. У каждого свое имя и занятие, но это не более заметно, чем разница в расположении листков на кочнах капусты.

Даже гимназия не нарушила ничего в зеленом мире Ирины. И гимназия, со всем своим неглубоким шумом, сонными уроками, тоскующими учителями, звонками, подаваемыми сторожем, которого жена брила только к Рождеству и Пасхе, классными дамами и седым, над всем с улыбкой парящим батюшкой, все восемь гимназических лет, со всеми артаксерксами и катетами, со всеми окислами и суффиксами, вся гимназия компактной серой массой, огромным, словно из липкого теста, слипухом откатилась в сознании Ирины туда же, где уже были несравненно более полезные, милые и близкие: яблоневый сад, краснолесье, ржаные холмы и заячья резиденция — огород.

Пожалуй, и отец не выделялся из общей, лишенной образов и формы массы. Он пропадал внизу, в комнате, заваленной книгами, обремененный темными посетителями, не доверяющими ни друг другу, ни ему, ни закону, замученный мелкими, одно на одно похожими, яйца выеденного не стоящими делами. Ирина видела его по вечерам; его пахнущие табаком колючие усы, торопливая ласка и крепкие кресты, которые он накладывал на нее, попадая короткими запачканными чернилами пальцами вместо лба в глаз и вместо плеча в грудь, его согнутая спина и выпытывающий всю подноготную взгляд, — весь его облик возбуждал желание не родиться, вопил о мелочном несчастье, о неуменье жить, о гибели от неприспособленности; и странно было Ирине, что все это называется отцом, родившим ее жизнь, и бессознательно она все свои впечатления от отца топила в общей массе безразличных впечатлений, чтоб только себя, одну себя чувствовать в этом скудном мире внезапной, яркой, от всех отдельной, живой, имеющей глаза, чтоб видеть, уши, чтоб слышать, и душу, чтоб жить.

Эта личная обособленность с детства развита была в ней очень сильно. Она любовно подсмеивалась над своей детской привычкой очень важно заявлять о всем, что она сделала, без местоимения, в чистейшем женском роде: поела, поспала, проснулась, погуляла, побежала, пролила, разбила, поломала, спела.

Это же чувство личности помогло ей выдержать борьбу с отцом — и одержать в ней победу — из-за курсов. Отец тупо, по-бычьи, противился, ссылаясь не менее, чем на то, что в столицах смертность велика и что ученье губит здоровье. Ирина нападала с задором, смехом, молодою силой до тех пор, пока не села в вагон и не сказала себе: поехала.

Трудно ей было в большом городе. Она, Ирина Стремина, была растоптана в прах и по воздуху рассеяна жизнью большого города. Но так сильна, надменна и прекрасна жизнь большого города, что в этом распылении находила Ирина терпкую радость, небывало приятное опьянение, словно, в огромный сиреневый или ландышевый букет спрятавшись всем лицом, вдыхала она до головокружения, почти до потери сознания, властный аромат. Или словно ночной красавицы, цветка болотного, с высокого ломкого стебля распространяющего ладанный запах, набрав полную охапку, шла она в вечерней дымке, и заря за бугром для нее горела, алую ткань ткала.

Только после целого года головокружения Ирина стала подмечать в себе отцовское бычачье упорство: не сломалась, не поддалась, выстояла.

Уехав на лето после первого года курсов в свой городок, она осенью привезла оттуда отца, бегала с ним, как в прошлом году, по всем музеям, какие знала, и по театрам и, торжествуя, отправила его назад, совсем ошеломленного, растерянного и жаждущего, теперь уже, конечно, навсегда, с головой окунуться в зеленую родную тишь.

Вскоре после отъезда отца она познакомилась с Гоби у подруг на вечеринке.

Бестолковые, шумливые бывали эти вечеринки. Напоминали гимназию. Собирались друг у друга поочередно; чаще у того, у кого комната была побольше.

У Ирины немало было уже знакомых: Аграфена, рябая деревенская девушка, кончившая уездную гимназию, и на гроши, вымогаемые у отца, учившаяся на курсах без вдохновения, без увлечения, без приобретения лишних знаний, но с тупым наскоком на все, что могло ей, по ее мнению, так или иначе пригодиться; Инкова, хорошенькая, вертлявая дочь видного чиновника, с хвастливым выражением на курносеньком лице, говорившем: женщина, а учусь; Прытковская, увлекавшаяся модами, скачками, театром, гримировавшая свое бледное плоское лицо; Матросова, низенькая, широкоротая, кричавшая направо и налево, что у нее трое сыновей и все от разных отцов, разделывавшая бутерброды с такой же расторопностью, с какой и трупы в анатомической, хохотушка, душа общества, привезшая с своего хутора песни вместе с запасом сала, всегда приносимого на вечеринки в засаленной вечерней газете, тут же вслух дочитываемой; Пенькова, будущий магистр, в уме хранящая все небесные расстояния от земли до Меркурия и далее, выкладывающая эти числа, когда все споры истощались, и предсказывающая погоду и землетрясения с одинаковым неуспехом, — и еще многие другие, все, все, за исключением Матросовой, молодые, быстрые, живые, звонкоголосые, как лесные птицы весной; с этим хором неразлучен был другой — студентов, — постарше, постепеннее, где заметились Ирине пока немногие: коренастый, черный, как жук, еврей Дымкин; кудрявый, как баран, Волосов, решивший быть учителем и воображающий своим учеником всякого, кто бы перед ним ни был, и о всем трактующий без запинки, с наигранным увлечением; юрист Скукин, франт и эстет, мечтающий о прокуратуре, и еще двое-трое, фамилии которых Ирина не знала.

Странно было Ирине видеть, как проводит время ее компания. Набившись в накуренную комнату, быстро, с какой-то непонятной Ирине, выросшей в довольстве, ненавистью, уничтожив все съестное и выпив все, что можно, курсистки и студенты, лежа, сидя, стоя, расхаживая, поднимали говор, ни на спор, ни на беседу не похожий, прерываемый то смехом, то песней, то слезами, а то и истерикой. Первое время Ирине казалось, что никогда ей не понять идей, которыми так легко орудуют ее товарки, не разобраться в хаосе имен, понятий, мнений. Но очень скоро она с удивлением увидела, как узок круг слов, летающих с уст на уста. Две-три идейки, обломки гордых замыслов, возлелеянных предыдущим поколением, десяток хлестких имен уличных литераторов, пяток цитат из модных профессоров, и дальше шли уже театральные сплетни, судебные сенсации, убийства и самоубийства, чуть ли не пожары, то есть весь, щедрой рукой приперченный ужин, преподносимый вечерними газетами всем без исключения горожанам. Живущая в мансардах, в наемных комнатах, молодежь набрасывалась на нее только с большим голодом, чем жильцы квартир.

И еще удивляло Ирину, — а сначала и смущало, — что какая бы компания ни собралась, всегда в ней к концу вечера начинались взаимные тяготения, вздохи и взгляды. Решительнее всех бывал Волосов. Не было девушки, которой бы он не объяснился в любви, а иным, по забывчивости, и дважды. Юрист Скукин ухаживал смешно: соединяя светские ухватки, с гамсуновским самосожжением чувства.

Волосов увлекался Аграфеной и Пеньковой, Скукин ухаживал то за Инковой, то за Прытковской. Один Дымкин был постоянен в нежном чувстве к Матросовой. Они без конца развивали друг перед другом идею плодовитости.

Ирина чувствовала себя одиноко в этом омуте. Может быть, за то она его и любила. Забитая, распыленная городом, она здесь находила в себе силы собраться, сосредоточиться, поверить в себя, в свою обособленную личность, как верила она в это в зеленой глуши своего городка.

Однажды, вскоре после того, как уехал отец, на вечеринку пришел новый человек в форме технолога, с довольно красивым, но жестким, тонким лицом. Беспорядочный спор о только что начинавших тогда появляться брошюрах футуристов примолк. Кое-кто встал со своего места. Инкова воскликнула, хлопая в ладоши:

— А, Игорь Ильич!

— Кто это? — спросила Ирина Дымкина, который был с ней рядом.

Ей показалось, что вошел хозяин в свой дом.

— Вы не знаете? — громко заговорил Дымкин, кивая ласковые взгляды на вошедшего. — Это Гоби, господин Гоби. Он еще технолог, но уверяю вас, что он уже гораздо больше, чем обыкновенный технолог. Я, Дымкин Иосиф, свидетельствую вам это.

Гоби спокойно поздоровался со всеми, держа в левой руке на отлете тонкую папиросу.

— Мы незнакомы? — сказал он Ирине, — Гоби.

— Стремина, — странно радуясь, отвечала Ирина и подумала: «Какая красивая у меня фамилия. Я и не знала». — Ей беспричинно стало весело. Ей, неизвестно отчего, стало лучше.

Гоби усадили за стол как раз перед нею. Матросова налила ему жидкого чаю через край.

— А вы? — спросил Гоби Ирину, спокойно сливая чай с блюдечка в стакан с окурками, накиданными Волосовым туда же, откуда он пил. — А вы не хотите чаю?

— Выпью, — сказала Ирина, вдруг чувствуя, что ужасно хочет пить.

Она сама себе вымыла чашку, налила и выпила. Так было вкусно пить ей остывающий чай, как будто это было неведомое золотистое вино, согревшееся на солнце.

— Я слышал, — начал Гоби, — что здесь спорят о футуристах. А вы знаете, кто виноват в их появлении?..

— Правительство, которое… — рявкнул Иосиф Дымкин, забравшись куда-то в угол.

— Нет, вы знаете, кто, — повышая голос, продолжал Гоби.

— Пока черта оседлости… — слышалось из угла.

— Дымкин, закройте на минутку свою лавочку, — обратился к нему Гоби, — у меня свежий товар. Итак, господа, футуристов породили наши почтенные Мафусаилы, наши критики, устроившие богатырскую заставу перед серьезными журналами, все эти Пшеничкины, Мадьяровы, Фельдманы…

— Однако вы чересчур, — вмешался Волосов. — Мадьяров мой профессор, и я его защищаю. Он отлично знает Пушкина. Он почтенный литератор. Он…

Выждав, пока Волосов запнулся, Гоби продолжал:

— И Мадьяров, и все другие, — весьма почтенные господа, но они ничего не понимают в современной литературе. Их вкус на уровне несчастных восьмидесятых годов, когда читали Надсона…

— Мы и теперь читаем Надсона! — истерическим голосом воскликнула Прытковская и тотчас осела, обратившись к Волосову: — Дайте мне папироску.

— Напрасно читаете и напрасно меня перебиваете, — проскандировал Гоби и после паузы, прерываемой только вздохами Дымкина из угла, продолжал: — Так вот эти почтенные люди, печатая вещи в излюбленном стиле своей ранней молодости, не дают никакого доступа молодежи.

— Правильно! — громко заявил Волосов, ища сочувственного взгляда Гоби.

— Молодежь, — продолжал Гоби, не глядя на Волосова, — принуждена себя рекламировать, и рекламирует она себя талантливо и своего добьется. Вот, например, у меня в кармане лежит альманах под заглавием «Нога на голове».

— Здорово! — не удержался молчавший все время Скукин.

— «Нога на голове» — вещь для всякого привлекательная, что и требовалось авторам. А когда они привлекут к себе внимание, станут писать так же гладко, как вы, Скукин.

— Я не пишу стихов, — краснея возразил Скукин.

— А все-таки пишете! — убежденно сказал Гоби. — И ничего в этом смешного нет — это весеннее цветение. Если бы у вас были перья, вы бы, поверьте, стихов не писали.

Все рассмеялись. Ирина, слушавшая Гоби с широко открытыми глазами, — громче всех.

— Я прошу вас не касаться моей персоны, — громко заявил Скукин.

— Не обижайтесь, милый! — просто успокоил его Гоби. — Для естествоиспытателя юношеские стихи и птичье оперенье — явления одного порядка.

— Нет! Если бы у вас были перья! — не унималась Инкова. — Посмотрела бы я на вас!

Она извивалась перед Скукиным, блестя глазенками, блестя зеленым своим платьем.

— Поедемте кататься, — тихо сказал ей Скукин.

— Девушки реже пишут стихи, — доканчивал Гоби, — потому что у них есть платья. Вы очень нехорошо одеты, — обратился он к Ирине, — разве можно брать такой серый цвет? Посмотрите на Инкову.

Ирина смутилась, опустила голову. Было уже поздно, Гоби пришел к концу вечеринки.

— Я с вами не спорю, — вдруг вскричал Волосов, — может быть, вы и правы. Все-таки Мадьяров отличный профессор. А в литературу рекламу допускать нельзя. Мы когда-нибудь поговорим об этом с вами. А теперь, знаете ли, спать пора. В зеве зевота.

Они с Гоби потрясли друг другу руки перед Ириной. Ирина заметила, какая волосатая, красная, мясистая рука у Волосова и какие тонкие, выхоленные пальцы у Гоби. В комнате опять поднялся шум и смех на прощанье, но Ирина только слышала тихий, отчетливый голос Гоби, просившего зайти к нему и учившего, как запомнить его адрес.

Название линии, номер дома и комнаты огненными знаками врезались в мозг Ирины. Гоби предложил ее проводить, она не позволила.

В детстве, когда толстая нянька, запыхавшись, прибегала из сада, крича: — Барышня, лед идет! — и на тонких ножках, по топким дорожкам сада, вдыхая пьяный запах от таявшей земли, бежала смотреть на вешний ледоход Ирина, — она бежала вот так же, как теперь, по осенним темным улицам огромного чужого города, и больше не было ей страшно, скучно, одиноко, потому что, как на реке проснувшиеся воды звонко ломают лед, вздымались в ней и неслись мощные волны неведомого чувства, внезапного и непобедимого, как весна.

Через несколько дней она зашла к Гоби и потом стала бывать у него, всегда ненадолго и всегда по зову жадного, неотвратимого влечения к нему.

Глава VI

Адам медленно ходил по дому своему. Поставил кактусы потеснее, чтоб в комнате было просторней, дал полный свет. Одну за другой принесли ему две больших корзины, одну с плодами, другую с вином. Запах яблок и дынь несся из первой, смешанной с влажным запахом свежей лучины, из которой была сплетена корзина. Адам отпускал мальчика, когда в открытой двери, виновато улыбаясь, показался Михаил.

— Ничего, что я так рано?

— Я рад, входите! Вы мне поможете хозяйничать, а я, укладывая яблоки и груши, поучу вас, как жить, не мешая друг другу. Ведь достаточно знать какую-нибудь часть жизни очень хорошо, чтобы хорошо знать ее всю. Очень у нас просто, несложно на земле.

— У нас, на земле… — повторил Михаил.

— Да, у нас, на земле. Если бы люди не забывали этого, они были бы добрей и чище. Пойдемте в столовую. Вы очень тонкий и безмускульный. — Адам вел его, обняв. — Вы запускаете отведенное вам помещение, — Адам оглянул его, — вовсе не плохое.

— Вы про это? — спросил Михаил, круглым жестом показывая на свое лицо, руки, ноги и туловище.

— Да, про эту самую обитель, недавно состроенную. Не пренебрегайте ею. А то хозяйка рассердится и уйдет.

— Хозяйка — это душа?

— Да. Милая у вас, простая, незатейливая хозяйка.

Михаил как ребенок надул губы. Он воображал себя натурой сложной и утонченной. Адам заметил его обиду и прибавил:

— Редкая хозяйка. Теперь такие все меньше и меньше встречаются. Давайте-ка развяжем корзину.

Они вдвоем подняли и поставили на стол тяжелую корзину с плодами. Адам ловко развязал веревку и открыл заскрипевшую крышку. Сладкой свежестью пахнуло от яблок, душистым теплом от дынь. Нежно запахли бананы, телесно-розовые, целой веткой лежавшие в своем углу. Рыже-зеленые, уродливые бергамоты, лежавшие рядом с ними, казались злыми зверями, такое стройное и чистое было тело бананов.

Адам принес несколько больших деревянных блюд и стал выкладывать яблоки, самые крупные и красивые показывая Михаилу.

— Яблоко самый выразительный плод земли. Оно питает, освежает и услаждает человека. Оно долго хранится. Оно странным образом действует на мозг, ободряя его и просветляя. Оно зреет медленно и потому скапливает в себе много солнечной энергии. Положим яблоки отдельно.

Михаилу казалось, что он в первый раз видит яблоки. Или это Адам Федорович умеет покупать такие крупные и спелые?

Адам, улыбаясь, вынимал все новые чудеса из корзины. Целыми гроздьями поднимал виноград, ярко-зеленый, продолговатый, потом желто-розовый, круглый, потом пахучий черный, густыми гнездами сидящий на ветках. Потом, как дикие, тупомордые звереныши, одна за другой показывались груши. Потом Адам вынул две ленивые, вытянувшиеся на солнце дыни золотого цвета с зелеными прожилками, с подпеками на боках и пролежнями.

— Измучились, бедные, — сказал Адам, поглаживая дыни, — воображаю, какое мученье дозревать в вагоне и на окне фруктовой лавки. Это все равно что если бы вас, Михаил, проходить университетский курс отдали к мещанину в кухмистерскую.

Наконец Адам вынул пук бананов. Нежно-розовые, они робко жались друг к другу.

— Как они хороши на дереве!

— Вы видели?

— Помню банан в Сиракузе, у источника Аретузы. Они висят такими ветками под самой кроной, со всех сторон ствола, в тени, любовно защищенные от излишнего зноя.

От изобилия плодов комната, уставленная кактусами, приобрела вид щедрого сада.

— Смотрите, как красиво! — воскликнул Михаил, снимая корзину со стола.

— Подделка под рай, — горько усмехнулся Адам, — тешимся, чем можем.

— Подделка? — переспросил Михаил огорченно, потому что весь Адам казался ему необычайно подлинным.

— Отдаленные намеки на рай, — поправился Адам и пояснил: — Вот в Сиене базар или ботанический сад в Палермо — это рай, — да что Сиена и Сицилия! У нас, в каком-нибудь Одоеве или Обояни, возможны самые радостные яблоновые рай. Только не видят этого тамошние мещане, не любят земли своей. Легко отрываются от нее. А душа человеческая бывает свободной и верной себе только в саду. Давайте достанем вино. У нас будет только красное.

И они стали доставать из второй корзины красные, грушевидные бутылки в плетенках. Алое, как молодая кровь, кьянти плескалось в них. На дне лежали тяжелые, темно-зеленого стекла бутылки с черно-красным кахетинским.

— Кьянти, — сказал Адам, показывая бутылку в плетенке на свет, — располагает к возвышенным беседам, к изящно начинающейся любви, к сладостной печали о любви, внезапно оборвавшейся. Кахетинское зовет к убийству, темной страсти, азарту, к жадности, разбою, насилию, захвату…

Адам тяжело взмахивал бутылкой с черно-красным вином.

— Зачем же его пить? — спросил Михаил.

— Ведь я рассказываю вам сказки, — улыбнулся Адам, — у вас, например, просто отяжелеет голова, и вы заснете.

Михаил недоверчиво вглядывался в выпукло-обычные, матовые глаза Адама, вдруг странно расширившиеся и заблестевшие.

В это время раздался звонок.

— Виктор, — сказал Адам и пошел открыть дверь.

Через минуту он ввел очень белокурого юношу, ниже себя ростом, большеголового, с лицом темнее волос, с голубыми глазами, выцветшими еще у предков, с немного неприятным узким ртом. Была у него привычка закидывать голову и держать большую красную руку за бортом ветхого, но очень чистого пиджачка.

— Виктор. Михаил, — представил их друг другу Адам, называя только по именам.

Юноши обменялись недоверчивым рукопожатием.

— А я только что купил новую книгу Бликова. Чудесно! Превосходно!

Каких-то букв Виктор не выговаривал, но как только заговорил, стал похож на пастора. Позднее Михаил замечал у него привычку самые простые, обыкновенные вещи произносить необычайно растроганным, трепещущим голосом.

— Я отстал, — улыбаясь, сказал Адам, — и не знаю, кто такой Бликов.

— Это наш менестрель. Это наш трубадур. Соловей голубой розы. Он нам показал, что и в наш прозаический, железный век можно любить возвышенно, мистично, как любили своих дам средневековые рыцари.

На каждой ступени своей тирады он все выше и выше закидывал голову и потому только умолк, что дальше нельзя было закидывать.

— А мы вот тут с яблоками да бананами… — задумчиво сказал Адам.

Михаил, не отрывая глаз, смотрел на Виктора и никак не мог уловить, кого он ему напоминает. Его память блуждала около вербных базаров, балаганов, плохеньких, наскоро сколоченных, сцен. И вдруг он вспомнил: Виктор напоминал арлекина в «Петрушке», напоминал манерой держаться, голосом и, как показалось Михаилу, даже мыслями.

Он засмеялся, радуясь, что вспомнил.

— О чем вы? — надменно спросил Виктор, приготовляясь обидеться. — Вы не верите в голубую розу?

— Он наверно не знает про нее, — вмешался быстро Адам. — Голубая роза — это символ мистической школы, сгруппировавшейся около немецкого поэта Новалиса.

— А я думал, вправду, — беспомощно улыбнулся Михаил. — Знаете, если обкурить самую обыкновенную розовую розу, она будет зеленовато-голубой.

— Не только розу, все можно обкурить и сделать зеленовато-голубым, — быстро помог ему Адам и обратился к Виктору, который сделал несколько досадливых жестов большой своей красной рукой. — А ну прочтите что-нибудь из вашего менестреля.

Виктор проворно слазал в карман и, достав маленькую книжку, стал в позу, как пастор. Сделав паузу, он громко и растроганно начал скандировать:

Ты лицо запрокинула ввысь,

Над тобой пламенела заря.

Ты ждала, ты встречала Царя,

Запевали павлины: молись!

— Павлины не поют! — не удержался Михаил. Остановив его жестом, Виктор читал дальше:

И потом мы стояли с тобой

У твоих теремов, у реки,

Перстень ты уронила с руки,

Что тебе подарил Голубой.

— Все, — сказал Виктор, дочитав, ибо по голосу его никак нельзя было узнать, что чтение кончилось.

— А кто это такой Голубой? — спросил Михаил.

— В Италии основывались кафедры, чтоб комментировать Данте, — важно сказал Виктор, — и в двух словах всего не объяснить. Голубой — это двойник.

— Чей?

— Его.

— Кого?

— Того, кто с ней.

— А она кто?

— Вечная женственность. Так нельзя, как вы, расспрашивать. Это нескромно.

Михаилу стало стыдно, как будто он расспрашивал про интимные встречи двух каких-то определенных людей. Ни в стихах, ни в объяснениях он ничего не понял.

— Да, павлины кричат очень неприятно! Очень! — сказал Адам. — Так вот что такое молодая Россия. Слушатели менестреля. Что ж, это неплохо. По обыкновению русской интеллигенции, взято вбок, сделана извилина. Но к чему-нибудь это приведет. А может быть, дело проще. Может быть, это естественная реакция на арцыбашевские глупости. Самозащита молодого организма. Может быть, и так. Только, во всяком случае, правда этого трубадура — не полная правда.

— Это просто неправда! — горячо воскликнул Михаил. Он напряженно слушал Адама, и вдруг ему вспомнилась сцена у Гоби, когда он рассердился на него. Также рассердился он теперь на этого Бликова и на Виктора.

— Это красота! — потрясая книжкой и картавя, вскричал Виктор. — И следовательно, правда тут ни при чем.

— Ах, вот как вы думаете! — обратился к нему Адам. — Это хуже. Правда и красота не одно и то же, но они не могут исключить друг друга, а, наоборот, они вместе ведут к чему-то высшему, чем мораль и искусство, и чего, несомненно, уж не первый век ищет Россия.

— Россия — понятие слишком сложное, — возразил Виктор. — Я его не охватываю. Ищет не она, а ищут отдельные личности, поэты, трубадуры, пророки…

— Не мудро, не мудро! — качал головой Адам. — Впрочем, все это для меня так ново, так неожиданно. Я отстал, и мне надо еще вникнуть в эти новые искания.

— Не во что тут вникать! — сердито сказал Михаил. — Это просто словесность. Распусти ее, и придешь в болото. Вот и пришли. Вот и павлины запели.

— Не надо горячиться, — сказал Адам, — смотрите, как спокойно лежат бананы.

— Я не буду, — сказал Михаил. — Знаете, я пригласил к вам Гоби. Это ничего? Я с ним поссорился и помирился.

— Это тот технолог, которого ваша матушка зовет Гобием?

— Вы запомнили? Он самый.

— Я очень рад, я рад всякому гостю.

— Вероятно, он придет с одной курсисткой. Я ее тоже просил прийти.

— Отлично, отлично. Моих друзей придет только двое. Один восьмидесятник, человек в отставке, очень колоритный, и доктор, хирург больницы для бедных. Он ежедневно делает несколько операций и потому хорошо разбирается во всем человеческом. Значит, будет трое стариков, и трое юных, и девушка как вечный венец всего.

— Вот видите! — ликуя, воскликнул Виктор. — Вы сами говорите, что девушка вечный венец всего. А это идея, близкая трубадурам и нашему Бликову. Я уверен, вы его полюбите, как только прочтете.

— Я прочту, я прочту, — с доброй улыбкой сказал Адам.

В это время на лестнице, у его двери, стояли Гоби и Ирина.

Гоби держал ее за руку, не давая позвонить. Отчетливым шепотом он говорил:

— Мы сейчас попадем в компанию идиотов. Я нарочно веду вас сюда, чтобы вы почувствовали мою силу и мою ценность. Вы увидите, как редки такие люди, как я, вы поймете меня и оцените. И тогда вы будете моей. Вы будете моей. Это не мной и не вами решено, это решено неумолимой логикой вещей. Вы моя, потому что больше никого нет вокруг. Я считаю сегодняшний вечер решительным. Теперь звоните.

Он выпустил ее руку.

Ирина чувствовала себя как в сети паука. Ее нежное, розовое чувство к Гоби исчезало всякий раз, как он приступал к ней с ясно выраженными, механически мучительными требованиями. Ей хотелось счастья неуловимого, только подозреваемого, ей бессознательно хотелось насладиться утренними сумерками любви, побыть в томлении, в предчувствии, пугаясь молний страсти и, опаленной ими, войти, — а может быть, и не войти в самое любовь.

Гоби не допускал никаких сумерек. Он мучил девушку логикой, он тащил ее на бесстыдный белый день, было коротко и ясно все, чего ему хотелось от нее. Не раз, напуганная им, Ирина решала никогда больше не приходить к нему. Но, побыв несколько дней сама с собой, она забывала всю его голую грубость, и опять в ней вырастали алые цветы и тянулись туда, где ждала их смерть, — к Гоби. Ирина опять шла к нему. И уж начинала разъедать ее мозг, требовавший цельного, чистого счастья, привычка искать в ощущениях счастья тонкой нити страдания. А как только появилась эта привычка, ее уж ничто не разлучало с Гоби.

Но привычка только еще начиналась, и, стоя перед дверью Адама, Ирина смутно ждала избавления, полна была странного трепета. Ведь если за этой дверью действительно компания идиотов, как говорит Гоби, тогда конец ее девичьей воле.

Дрогнувшей рукой она позвонила.

Отворил Михаил.

Это было доброй вестью Ирине.

К Михаилу было у нее хорошее чувство, а тут еще улыбался он как-то особенно, обещающе.

— Входите, входите! Как хорошо, что вы пришли. Я сейчас только говорил Адаму Федоровичу, что вы придете. Он очень рад.

После размеренного шепота Гоби теплым и родным показался Ирине голос Михаила.

И звериные морды, окружившие ее в передней, дружественно смотрели на нее своими стеклянными глазами.

— Я говорил! — ироническим жестом показывая на «зверей», сказал Гоби. — Это еще цветочки, увидим, наверное, и не то.

Ирина укоризненно посмотрела на него.

Вошел Адам.

Лицо у него было такое, какое должно быть, как казалось Ирине, у человека, живущего со зверьми.

Она сделала к нему шаг навстречу и протянула руку:

— Как я рада, что я пришла к вам. Это ничего, что мы не знакомы, правда?

— На земле все знакомы, даже родня, — полушутя ответил Адам, — только мы забываем про это.

— Все-таки позвольте представиться: Гоби, — сухо откланялся Гоби.

— Рад и вам, — сказал Адам, вглядываясь в гостя, — прошу в комнаты.

Гоби уверенно прошел вперед, за ним Ирина с Адамом, сзади всех Михаил. Его радости не было конца, что так хорошо все познакомились. Он немного боялся за первую встречу Адама с Гоби.

Виктор, изящно округляя руку, представился Гоби и Ирине. Его уши и шея покраснели при этом.

— Сядем прямо за стол, там вино и яблоки, — приглашал Адам.

— И кактусы, — сказал Гоби Ирине.

— Да, и мои друзья кактусы, — ответил, услышав его, Адам, — они потеснились сегодня, чтоб дать нам место.

Он усадил Ирину между собой и Виктором. Михаил и Гоби сели напротив. Блаженно алое кьянти засияло в стаканах.

— Я поднимаю, — сказал Адам, — свой стакан за девушку среди нас и, в лице ее, — за всех девушек нашей зеленой земли.

— За вечную женственность! — крикнул Виктор.

— Как хорошо у вас! — воскликнула Ирина. — Мне еще нигде не было так уютно.

— Теперь вы возьмите банан.

Виктор и Михаил стали отламывать бананы. Гнездо захрустело. Сверкнули легко отпадающие звенья шелухи, и обнажилось нежное тело плода.

Адам ежеминутно вставал из-за стола, угощая и подливая вина.

— Вы видите, какой он удивительный, какой хороший, — убеждал Михаил Гоби.

— Заурядный чудак, — отвечал Гоби, — а вино хорошее, настоящее.

— У него все настоящее.

У Виктора сухим блеском блестели выцветшие глаза. Вечная женственность у него очень легко находила себе мгновенные воплощения. В наружности Ирины не было ничего, что мешало бы Виктору видеть и в ней одно из воплощений. Многое даже способствовало этому. Только Виктор не знал, как начать мистический роман. На несколько фраз о голубой розе Ирина ответила так же, как Михаил. Новалиса она не читала, но с современной поэзией была кое-как знакома. Путем тончайших вопросов Виктор теперь выведывал, знает ли она его стихи.

Адам тоже странно взволновался присутствием Ирины. Он вглядывался в ее лицо, отнюдь не красавицы, но простое и привлекательное, и пред ним проходили вереницы пленительных женских образов, оставленных на вечные времена в Сиене ее простодушными художниками. Та же волнующая неправильность, та же подвижность, та же приноровленность черт лица к выражению интимных шорохов души, что и у сиенских мадонн, очаровывала Адама.

Совершенно неожиданным праздником для Адама было появление Ирины в его доме, среди его кактусов, за этим столом, заставленным райскими плодами. Но меньше всего хотелось выдать Адаму свое волнение. Он держал руку на сердце и ждал, когда биение его станет более спокойным, чтоб докончить свой тост, прерванный Виктором.

— Я хотел бы, — произнес он наконец медленно из того угла, где стоял, не возвращаясь на свое место рядом с Ириной, — сказать еще несколько слов о том, что такое девушка на земле.

Все прислушались: Гоби — иронически улыбаясь, Михаил — восторженно, Виктор — закинув голову, а Ирина — с пылким вниманием, которым она дарила каждого, а тем более полюбившегося ей человека.

Адам готов был начать говорить, но вдруг все вздрогнули, услышав голос, раздавшийся в дверях:

— Bonjour! Гостеприимный хозяин даже дверей не запирает.

Все обернулись на голос.

В дверях стоял и кланялся очень смешной человечек.

Глава VII

На площади Александринского театра, среди классических творений Росси, там, где юркий и кривой переулок бежит к Гостиному двору, на углу стоит дом ропетовской, петушиной архитектуры. Колонны Росси возносятся торжественно и строго, певучие фризы театра величаво венчают мощные стены, а ропетовский дом, не обращая на них внимания, заливается голосисто всеми своими петушками, фальшивой резьбой из камня под дерево, приступочками, подоконниками, гребешками. Он нестерпимо криклив среди спокойной процессии колонн.

Таков же восьмидесятник среди других поколений.

Вошедшего старичка звали Розин, Сасоний Львович Розин. Алощекий и под старость, с вьющимися седыми кудельками, может быть, от щипцов куафера, с беспричинно восторженным взором, в галстучке, не приведи бог каком пестром, в распахивающемся пиджаке, с Эйфелевой башней на пухлой, дутого золота цепочке, он посылал воздушные поцелуи всему собранию.

Адам, вспомнив какой-то старомодный жест, приветствовал его из угла рукой и сказал:

— Входи, Сасоний! Поцелуемся после. Здесь молодежь, зеленая Россия. Полюбуемся на них, старик.

— Je suis jeune! Je suis jeune! — выпалил Сасоний, махнув раздушенным платочком, ловко вытянутым из карманчика. И, найдя глазами единственную даму — Ирину, уселся рядом с ней, витиевато спросив позволения.

Усевшись, он расшаркался под столом, кивая в сторону Гоби, Михаила и Виктора.

Гоби насмешливо показывал на него глазами Ирине, несколько испуганной таким соседством. Михаил смотрел на него спокойно, Виктор уже ревновал.

Когда он уселся и расшаркался, Адам подошел налить ему вина; они поцеловались.

— Мы ждем вашего тоста! — воскликнул Виктор, потому что ему тоже хотелось сказать в честь Ирины тост.

— Да, я скажу сейчас тост за девушку, — медленно сказал Адам.

— Это легко, не правда ли? — оживился Сасоний. — Когда дама так очаровательна, как моя соседка.

— Нет, Сасоний. Я хочу сказать вообще о девушке, — остановил его Адам.

— Просим, просим! — прокартавил Виктор и хлопнул один раз в ладоши.

— Я одинок, — начал Адам, — я в конце жизни. И говорю бескорыстно. Но вы, мои слушатели, за исключением тебя, Сасоний…

— Нет, не исключай меня из молодежи, — с неуместной игривостью опять вмешался Сасоний, и как ропетовская завитушка на фоне белых колонн прозвучал его дурашливый выкрик после спокойно-глубокого голоса Адама.

— Вы начинаете жизнь, — продолжал Адам, — эту неведомую, заманчивую, увлекающую тем больше, чем ближе с ней знакомишься, жизнь. Так знайте же, вы, начинающие, что начало всех начал — это девушка. Она всего заманчивее, всего нежданней, она несет в себе все, что будет. Берегите девушку, лелейте ее, не ставьте под колпак для любованья, а ведите рядом с собой, как самое чистое, самое прекрасное и самое верное хранилище жизни. Я пью за девушку.

— Ура! — крикнул Виктор.

— Браво, браво! — подхватил Сасоний.

Адам чокался с Ириной, и рука его дрожала.

— Что с тобой? — спрашивал он сам себя, чувствуя в нарастающей в нем радости оттенок беспокойства и жадности.

— А можно мне теперь сказать? Можно? — засуетился Сасоний.

— Просим! — мрачно сказал Виктор, видя, что его тост откладывается, и боясь его забыть.

— Женщина — это нечто прелестное! — вставая и вертясь во все стороны, начал Сасоний. — Я пью за женщину — женщина или девушка, это все равно как за цветок, который надо беречь от грубостей жизни, окружать изящным, красивой обстановкой, ведь теперь это все так усовершенствовано. Я пью за здоровье своей соседки, которую я не променял бы ни на какое соседство, даже с самой Венерой. Ура, ура, ура!

С ним молча чокались. У Виктора его слова совсем выбили из головы его тост. Он покраснел и напыжился.

— Вы, кажется, хотели что-то сказать? — лукаво спросила Ирина.

— Я скажу только вам: я пью за радугу, за семицветный мост, который соединяет землю с небом. Впрочем, нет, что я говорю. Ирина значит мир, а не радуга…

Он спутался и гортанным смехом старался скрыть свое смущение.

Ирина ничего не понимала.

— Адам Федорович! — вдруг начал Гоби. — Вот вы говорили нам, начинающим (это не совсем верно, потому что не все мы в начале жизни), говорили о какой-то загадочности жизни. Это ведь не так. Жизнь проста в составных своих частях. Сложны только соединения. Девушка, или женщина, или мужчина, юноша или старик — это все одно и то же — это человек, царь побежденной природы, победитель предрассудков, изобретатель машин, вождь культуры. За него я пью. Он еще не совсем победил, но он уже накануне полной победы.

Гоби произнес это твердым, даже сердитым голосом, Адам молча чокнулся с ним.

Настроение уютности и теплоты, которое создалось после речи Адама, сразу переломилось. За столом стало всем тесно и неудобно. Кто-то пролил вино. Шкурки бананов вяли. Ирина встала первая, за ней поднялся Виктор. Они ушли на диван. Гоби с Михаилом вышли курить. За столом остались Адам и Сасоний.

— Помолодел! Похорошел! — восклицал Сасоний. — А кто эта барышня? Прехорошенькая! И где ты таких откапываешь? Впрочем, ты всегда отличался этим. И влюблен ты в нее, я вижу, по уши!

Адам покраснел.

— Она в первый раз у меня.

— А этот черный, нигилист-то, — продолжал Сасоний. — Базаровщина! Лягушатничество! И когда это все кончится — неизвестно.

— Он сильный человек, — задумчиво сказал Адам и подлил вина.

На диване Виктор читал свои стихи Ирине. Видя, что тонкий разговор не выходит, он прямо признался, что поэт, а так как Ирине невдомек было попросить его читать стихи, то он сам принялся за чтение.

Все в нем Ирине было странно. Она не видела таких. И монотонный голос, и напряженное выражение лица, и непонятные стихи Виктора, да еще кьянти, алое, располагающее к душевным порывам, все это приводило в приятное волнение ее простую душу. Кроме всего, ей понравились пушистые, светлые ресницы на голубых глазах поэта, и самые глаза — детским своим выражением. Виктор читал про пустыню, про голубей, про вечную страсть, про Бога. От иных слов делалось Ирине стыдно. Она не знала, что можно вслух описывать губы, плечи и грудь, так призывно говорить про тайные чувства любви и греха. Ирина сидела с ногами на диване, прижимая руки к груди, как бы кутаясь в платок-невидимку. Щеки ее горели. Кончая стихи, Виктор закидывал голову и изредка брал руку Ирины и подносил к губам. Делал он это так важно, что Ирине, которой никогда никто не целовал рук, становилось смешно. Но она прятала смех, боясь обидеть Виктора. Когда стихи кончились, ей опять хотелось слушать их, и она говорила голосом, который ей самой показался бы чужим.

— Прочтите еще, пожалуйста, прочтите!

И один раз сама взяла Виктора за руку.

Он любопытен ей был, как чужой, неведомый зверь, как диковинное существо. Ей хотелось потрогать его, рассмотреть. В его стихах описывались то рыжие, то черные, то золотые косы девушек, и Ирина верила, что всех их он знал. А щеки у него были пушистые, как у ребенка, и ей не страшно было сидеть с ним, много знающим, раз у него такие щеки.

Виктор был совсем не такой, как Гоби. С Гоби было Ирине стыдно и страшно. С Виктором стыдно и приятно. Вдруг показалось Ирине, что она близко знает уже двух мужчин, Виктора и Гоби, она, стыдливая девушка. Она закрыла лицо руками, думая: «Какая я грешная, какая я развратная!»

— Что с вами? — приближаясь, спросил Виктор. — Вам нехорошо?

— Нет, — отнимая руки, сказала Ирина, — мне хорошо.

Она счастливо вздохнула, ей хотелось потянуться, побежать, запеть.

— А вы любите в пятнашки? — с неожиданной веселостью спросил Виктор, смеясь детскими глазами.

— Люблю! Ужасно люблю, — громко воскликнула она, зная, что кричит это слово не только про пятнашки, но и про вино, и про Виктора, про жизнь, про все.

— Кого любите? — встрепенулся за столом Розин.

— Успокойтесь, — с сухой усмешкой ответил ему Виктор. — Ирина Сидоровна любит играть в пятнашки. Она еще слишком ребенок, чтобы любить кого-нибудь.

— Это кто слишком ребенок? — спросил Гоби, показываясь в дверях. Ему давно не нравилось, что Ирина сидит с Виктором на диване.

— Я, я! — детски воскликнула Ирина, радуясь почему-то, что говорят о ней.

— Какие глупости, — сказал Гоби, — на юге тринадцатилетние девушки становятся матерями.

Ирина смутилась. Как? Это то же самое? То, о чем говорит Виктор, нечто небесное, возвышенное, неземное, и то, о чем так грубо напоминал Гоби. Ирина вспомнила, как у них рожала стряпуха, как много было крику и крови. Неужели это одно и то же? Не может быть, не может быть! Она невольно потянулась к Виктору, как бы ища у него защиты.

— Прочтите еще стихи, прочтите! — просила она.

Виктор закинул голову, краснея от удовольствия.

— Да, прочтите, — сказал Адам.

Гоби и Михаил прислушались в дверях. Виктор стал читать:

В голубые безмерные дали

За тобой я летел, окрыленный,

Звезды вечные звонко звучали,

Я летел за тобою, влюбленный.

Черный плащ мой взвивался как облак,

Я тебя настигал неуклонно.

Вечно женственный, радостный облик

Плыл в сиянье вселенной влюбленной.

— Все! — сказал Виктор, дочитав.

Ирина поняла в этом стихотворении больше, чем в других, и ей нравился черный плащ летящего среди звезд жениха.

— Вам нравится? — спросил Гоби Михаила.

— Да! — ответил Михаил. Он вдруг почувствовал себя несчастным, немым, оттого что Ирина слушала эти странные, звучные стихи от другого, который может так говорить про самое сокровенное, про что Михаилу никогда, ни за какие сокровища, не сказать ни слова.

— Почему «облак»? — громко спросил Гоби, — Ведь говорится «облако».

— Я не знаю, — ответил надменно Виктор.

— Ах, вы не знаете! — обрадовался Гоби. — Вероятно, вы тоже не знаете, что голубой цвет неба обусловлен составом нашей атмосферы, что планеты никаких звуков не издают, а светила, вроде нашего солнца, гремят катастрофично. Конечно, вы не знаете также, почему эта симпатичная парочка выбрала себе такое неудобное место свидания. Как, собственно, они летят, это тоже секрет. Удивительная вещь эта поэзия! Каждый день наука открывает целые миры. Одно царство бактерий чего стоит. На глазах современных поэтов человек полетел. Не на черном плаще метафизики, а реально, на машине собственной работы. Но поэты не желают этого знать. Они там, в неведомых небесах, находят красоту, а аэроплан, а жизнь органического мира для них не предмет красоты. Удивляюсь! Поэзия, по-видимому, вымирает. Ее с успехом заменяет наука. Поэтов скоро мы будем спиртовать и коллекционировать.

— Вместо того, чтобы издеваться, — раздался в ответ хриплый голос Виктора, — да, вместо того, чтоб издеваться…

Он хотел что-то сказать и не мог. Спазма сжала ему горло. Глаза покраснели.

— Он плачет! — в ужасе воскликнула Ирина и бросилась к нему. — Не надо! Милый, не надо. Стихи чудесные. А технологи все такие. Они этого не понимают. Ну, успокойтесь же, я вам дам вина…

Виктор без счета целовал ее руку. В глазах его вправду стояли слезы. Не помня себя, Ирина наклонилась к нему и поцеловала его.

— Вы хорошая, вы добрая русская девушка. Успокойтесь же! — говорил Адам, гладя руки Ирине.

Они сидели вдвоем, в другой комнате, где были книги и портреты. Из-за стены слышался громкий спор Виктора с Гоби. Сюда увел Адам Ирину, когда она, поцеловав Виктора, вдруг расплакалась.

— Я не знаю, что со мной, — вытирая слезы и улыбаясь, говорила Ирина, — ведь я совсем не видела людей, не знала, какие они. И сегодня у меня стала другая душа. Я разбогатела. Долго ли я у вас сижу? А вы мне родной. И Виктор такой странный для меня, а нужный. Ведь я знала только Гоби. С ним страшно. Михаил очень молчаливый, но он правильный. Столько людей! У меня чувство, как весной на лодке, — а льдины мимо несутся, и голова кружится.

— Голова кружится, а хорошо? — тихо спросил Адам.

— Хорошо.

— Это и есть настоящее чувство жизни. А потом уж начинаются размышления, рассуждения, хмель проходит.

— И тянет куда-то, тянет лететь.

— Так и надо.

— Надо лететь, куда тянет?

— Надо. Теперь вы успокоились? Пойдемте к ним. Ведь им скучно без вас.

— Пойдемте! Я запомнила, что надо лететь туда, куда тянет.

Когда Адам с Ириной вошли в столовую, там был еще новый гость, доктор, серый на вид, с замученными глазами человек. Он сидел перед Виктором, положившим ногу на ногу, и ударял его под коленкой, пробуя рефлекс. Нога подпрыгивала высоко.

— Ну и молодежь! — говорил доктор с улыбкой. — Нервы, как струны Эоловой арфы, от мельчайшего прикосновения дрожат.

— Да, я неврастеник, — закидывая голову, хвастал Виктор.

— Вот у Гоби не подпрыгнет! — воскликнул Михаил.

Но у Гоби нога дрогнула еще сильней. Ему это не понравилось.

Он подошел к Ирине.

— Счастливы? Довольны? Как мало надо провинциальной барышне для того, чтобы закружилась у нее голова. А я, признаться, больше на вас полагался. Я думал, что вы разберетесь в этом музее выродков.

Голос его был злой, отрывистый.

— Не злитесь! — сказала Ирина. — Вы тоже хороший.

Гоби опешил.

Вся его идейка состояла в том, что человек смеет быть дурным, а тут ему говорили, что он хороший, и сравнивали его с презираемыми им людьми. Он ничего не нашелся ответить, а Ирина, оставив его, пошла к Михаилу.

— Вы все сидите один, вам скучно? А сегодня всем должно быть хорошо.

— Почему? — встрепенулся с надеждой Михаил.

— Потому что мне хорошо. Я сегодня начинаю жизнь. Сегодня день моего рождения.

— Ведь вы не со мной ее начинаете, — тихо ответил Михаил, дивясь своей смелости, — чего ж мне радоваться?

— И с вами, — сказала Ирина, в упор смотря своими полными, как тяжелые воды озера, глазами, — Жить одному нельзя, со всеми надо жить, тогда это жизнь.

Михаил вздохнул. Ему мало было этих слов. Только сейчас, когда подошла к нему Ирина, он понял, что весь вечер следит только за ней, смотрит только на нее, радуется только ей, желанной и таинственной.

Они замолчали, невольно прислушавшись к тому, что говорили старики за столом. Говорил доктор:

— А все-таки где молодежь, там озон. Пусть они неврастеники, нытики, самоубийцы, а все-таки они молодежь, наш, так сказать, кислород. С ними дышится легче. Трудно им сейчас, оттого они и неврастеники. Придет время, богатырями будут. Эти же самые, что проблемами занимаются. Эх, встряхнуть бы Россию! Гниль ведь только на поверхности. В глуби прозрачные ключи, подземные, подводные…

Он обводил улыбающимися, уставшими глазами Ирину, Михаила, Виктора и Гоби:

— Смотрите, какие все молодцы. Неврастения у них вроде моды, пробора английского. А можно и без пробора, попросту.

Он говорил, покашливая между словами:

— Вот мы, старики, другое дело.

Розин обиженно вспыхнул и поправил галстук. Адам посмотрел на Ирину. Она ответила ему быстрым, светлым взглядом. И вдруг, как по наитию, подняла руку, взяла алое яблоко и легко и властно подала его Адаму. Адам так же легко и благодарно взял его. Ни он, ни она не уловили мыслей своих в это мгновение, но неуловимо связало их что-то тогда, какая-то тонкая нить протянулась между ними и зазвучала.

Поздно ночью разошлись гости. Холодная, хлесткая, седая осень встретила молодежь за дверью Адамова рая. Ирине сразу стало жутко. Гоби победительным жестом взял ее под руку. Здесь, на сырой, мрачной улице, под злым небом, ему было лучше. Скоро Михаил с Виктором удрученно ушли в другую сторону. Гоби вел Ирину, еще тверже держа ее за руку. Ирина была беспомощна и устала.

Глава VIII

Пошли дожди, длинные, нудные, осенние, дневные и ночные, утренние и вечерние. Адам благословлял дожди, потому что они притупляли чувство времени и заглушали пространство. А именно так, без времени и в глухоте, хотелось быть Адаму теперь, когда вдруг вокруг него свилось гнездо молодежи. Патриарх по летам, по сердцу, чувствовал себя Адам в этом гнезде юнейшим.

И странные им овладевали боренья.

То ему хотелось властвовать над жизнью, то ему хотелось просто жить.

Часто вспоминал он теперь раннюю свою любовь, ту женщину, похожую на Сиенскую мадонну, которая осталась непонятной, ушла неведомой — из-за того, что жил тогда Адам бессознательно. И проклинал Адам бессознательную жизнь, благословлял сознание и волю. Страсть власти над жизнью других опьяняла его. В руках его была сила. В такие минуты жестокая улыбка играла на тонких его губах. Что искусство! Что мрамор и полотна, что власть над бездушным материалом! Несчастны художники, творцы манекенов, вечные обманщики, беспомощные подражатели. Все их пресловутое творчество только игра растерянного ребенка, игра сквозь слезы. Самая ничтожная птичка, вылетающая из яйца, недосягаемо прекрасней и умней всего, на что веками тратят свою жизнь художники — бедные дети, делающие себе свои жалкие игрушки.

Не опьянило бы Адама уменье высекать из мрамора, покрывать полотна краской, — власть над мертвым материалом…

Иная власть его пьянила. В ином он видел поле битвы с вечным и неведомым. Пламенем разгоралось сердце его, и мозг его лучился неиссякаемо, когда он думал, что над живыми, над молодыми есть у него власть. Что на склоне лет, перед смертью, он личную свою волю может продлить в поколения.

Невидимым резцом хотелось ему работать над мягким мрамором души, и единственной признаваемой им живописью были им вызываемые изображения новых чувств на юных лицах. Увидеть, как впервые дрогнул мускул, доселе спящий, под молодым глазом, у нетронутого страстью рта, было для него большим наслаждением, чем для художника видеть удачнейший мазок на холсте. Узнать про поступок, про движение воли, сделанное им, Адамом, мозгом и рукой другого, было для него ценнее, чем счастливейший удар резца для скульптора.

До злорадства было ему хорошо в этих чувствах. И сеть дождей как паутина оплетала мир, в середине которого был он, ткач сетей, паук-хозяин.

Под этими осенними дождями приходили к нему поодиночке Виктор и Михаил. Гоби Адам не ждал к себе. Гоби был маленький, чужой паук, быть может, враг. Ирина не была у Адама после первого раза. Но он ждал ее, он был уверен, что она придет, и придет скоро. Дожди приведут. Он не знал, зачем она придет, но знал, что она в его тонкотканой сети.

И жутко, как в молодости, становилось Адаму, когда он сосредоточивался на мысли, что Ирина придет. Если бы не было этой мысли в его сознании, его власть была бы безмерна.

Он владел двумя душами, Михаилом и Виктором.

Михаил ему давно полюбился. Его мягкий, славянский облик внушал Адаму любовное беспокойство. Так легко ведь нежные грубеют, добрые — становятся злыми, честные — негодяями, кроткие — наглецами, мудрые — пошляками, оттого так легко это делается, что слишком нежна русская нежность, слишком тепла доброта, обидчива честность, пуглива кротость, певуча мудрость, и все эти сокровища незащищенными хранятся в русской душе, не крепче, чем дождь в туче. Вылился — и нет его.

Увлекала Адама мысль сделать Михаила стойкой силой, подморозить его, подсушить, защитить от самого себя.

Благодарной это было работой, потому что Михаил сам шел в руки мастера. Если бы не мать его, которая темным своим бормотаньем отстраняла своего сына от Адама, Михаил все свободное время проводил бы у Адама.

Трудней была работа над Виктором. Но тут вдохновляла Адама неподатливость материала. Виктор был упрям, настойчив во всем и туп ко всему, что было вне его магического круга. За этим маленьким магическим кругом Виктор отсиживался, как в крепости. Его крепостной стеной была идейка самоценности красоты. Адам осаждал и бомбардировал эту стенку — не устарелыми каменными ядрами морали, а мелинитом космических идей. Первородным грехом называл он отпадение красоты от правды. Смеясь, показывал тьму небытия, куда ведет беспричинный эстетизм.

Но от тьмы небытия кутался Виктор в голубой плащ красивых слов и грешить не боялся.

Шла борьба. В борьбе крепла сила. Адам знал, что ежеминутно, порывом первого ветра, может быть сорван голубой плащ с Виктора, и перед Виктором предстанет смерть. Он знал эту брешь в крепости поэта и замедлял возможность воспользоваться ею. Ему нравилось дразнить свое чувство власти, наблюдать, как оно нарастает.

Велика была власть Адама над Виктором и Михаилом, но не от одной личной его силы. Наслаждение властью становилось у Адама истонченным и острым оттого, что оба юных приходили к нему рассказывать о любви своей к Ирине.

Косноязычно, скупо, с тайным жаром говорил о любви своей Михаил. Многословно и витиевато повествовал Виктор. Но и в редких словах Михаила, и в щедрых излияниях Виктора Адам чувствовал одну и ту же вечную силу.

Как виртуоз владеет скрипкой, властвовал он над воображением влюбленных.

И могло бы это быть для него пределом личного счастья, если бы он сам, вопреки всему, не находил в самом себе явных движений той же вечной силы.

Он был соперником юных.

Он любил Ирину.

Он не сказал себе ни разу этого, ни разу не приблизил он в мечтах своих к себе Ирину, ее цветущий облик, уста медовые, глаза озерные, лебединые руки. Но тот взгляд, которым обменялся он с Ириной у себя на вечере, когда она дала ему яблоко, был для него тайным браком с девушкой.

И может быть, и для нее с ним.

Оттого он ждал ее прихода.

Всю власть свою над душами, все свое упорство, всю свою пленительную паутину отдавал он без колебания за стук в дверь, за звук шагов Ирины. Она придет к нему, она придет. Дожди приведут.

И шли дожди осенние, долгие, притупляющие чувство времени и пространства, и покорно ждал Адам, хозяин рая, когда придет к нему девушка.

Глава IX

Комната Ирины была в пятом этаже, в окно видны были стены и колодец двора, откуда всегда слышались жалобные голоса то нищих, то продавцов. Никого к себе Ирина не пускала, жилья своего не любила и старалась его не замечать.

Но однажды, в сумерки, придя с курсов раньше обыкновенного, когда огонь еще рано было зажигать, она вдруг ужаснулась тому, как живет, — этой грязной мебели, страшным обоям, желтым стенам за окном, пыльным стеклам.

Шел дождь, гудя по крышам и сливаясь с них мутными струями. Тоска осилила Ирину. Зеленые сады детства пришли ей на память. Беспечальную душу свою прежнюю вспомнила она. Как все это стало далеко. Как жутко вдали от этого. Чтобы чем-нибудь утешиться, чем-нибудь напомнить себе детство, Ирина распустила свои косы и села, укрываясь светлыми волнами их. Но тут пришла новая мука: она стала думать о Гоби. Почему-то тянуло ее к нему в те минуты, когда ей было нехорошо: ночью, в дождь, в мрачные сумерки, как будто он был ее защитой. В саду, в лесу или даже у Адама в комнатах, всюду, где светло и уютно, Гоби был ей чужд и не нужен. Но сейчас от этой комнаты, от этого дождя она могла бы только у него найти спасенье. Отсюда она чувствовала к нему нежность, любила его жестокий ум, холодную силу, злую усмешку. И рада была бы слушать его слова, простые до грубости, о любви и о том, как будут они жить вместе. Гоби часто говорил с ней об этом как о решенном. Вся тайна любви, от одного предчувствия которой розовой зарей становилась душа Ирины, сводилась у Гоби к тому, что он снимет комнату побольше и к нему переедет Ирина со своими вещами. Он все чаще предлагал ей это сделать, и все чаще, в приливе тоски, спрашивала себя Ирина: отчего бы нет? Никогда не приходил ей этот вопрос в голову при солнце, утром, но в такие сумерки, как сейчас, она злобно мучила себя мыслью, что она обречена Гоби, что сопротивление бесполезно.

Светлые волны волос не спасали ее от этих мыслей.

Вдруг в дверь постучали.

Знакомый картавящий робкий голос спросил за дверью:

— Разрешите войти.

— Кто это? — пугаясь, воскликнула Ирина.

— Вы не узнаете?

Ирина открыла двери и увидела Виктора. Весь красный, причесанный, в черном сюртуке, стоял он перед ней с напряженным лицом.

Он много пережил, прежде чем решился прийти к ней. С того дня как он познакомился с Ириной, прошло немного времени. Но для Виктора это время равно было геологической эпохе. Как цветущую планету с буйным растительным и животным миром отделяют миллионы лет от пустынного, покрытого песками шара, так миллионы мук отделили Виктора, пришедшего к Ирине, от Виктора, входившего к Адаму, чтоб ее увидеть впервые. Началось со взгляда, с чтения стихов, с трактатов о вечной женственности, читаемых пренебрежительно, а кончилось тем, что мистические необжигающие огоньки перешли в жгучее пламя. Виктора не удивляла эта быстрота: он охотно шел навстречу быстрым чувствам. Но его испугала на этот раз реальность переживаний. В его чувстве к Ирине не было тех сладостных томлений, вздыханий, длящихся по месяцам, той душной и будто таинственной вуали, к которой он привык; нет, тут через немного дней он ощутил такую в себе тягу к девушке, такую тоску по ней, по ее глазам и волосам, что терпеть их было подлинным мученьем, хуже холода и голода. Обыкновенно любовные томления Виктора отлично уживались со стихами. Почувствовал — пописал; пописал, снес в редакцию, опять почувствовал. Теперь же не до чернил было. Все символы и рифмы разбежались от поэта. Он остался наедине со своим чувством. И ничего не мог с ним сделать. Оно росло стихийно, оно требовало не стихов, а поступков. Вечная женственность сняла надетую на нее маску изнеженности и сладостной тоски; она показала истый лик свой, грозный, жаркий, сверкучий, для многих невыносимый.

И вот Виктор, красный, с напряженным лицом, в застегнутом сюртуке, стоял на пороге комнаты Ирины.

От неожиданности, от того, что ее застигли с распущенными волосами, Ирина растерялась и ничего не могла сказать.

Виктор впился глазами в волосы, увидев в них доброе предзнаменование.

— Вы меня простите, — запинаясь, начал он, — простите, что я пришел. Но мне нужно было вас увидеть, я пришел по делу.

Он забыл все свои хорошие, красивые слова и презирал себя за это. Он пришел по делу. Позорней ничего нельзя было выдумать. Но слово было уже сказано. Ирина оправилась, услышав это.

— По делу?

Она ладонями отгребала волосы от лица.

— Какие дивные волосы! — воскликнул Виктор, оживая. — Конечно, кощунство до них дотрагиваться, но позвольте совершить мне это кощунство.

— Никакого тут кощунства нет, — просто ответила Ирина и, захватив золотую волну, дотронулась концом косы до лица Виктора.

«Она меня любит», — пронеслось в голове Виктора, и он стал смелее, окаменевшее лицо его начало одухотворяться.

— Какое ж у вас дело ко мне? — спросила Ирина.

— Это не дело. Я презираю себя за это слово. Впрочем, все слова презренны, даже те из них, которые призваны выражать самые святые чувства, как, например: я вас люблю. Что пошлее этих слов? А между тем… а между тем…

— Что?

— Я их должен сказать. Я их уже сказал вам.

Это было первый раз, что Ирина услышала признание. Она не читала Вербицкой, Нагродской и Арцыбашева, и душа ее была нетронута словесным развратом. Священные слова взволновали ее как первая весть нового чудесного мира, который ее ожидает. К тому же Виктор произнес их своим растроганным голосом, особенно нежно, хоть и старался скрыть нежность иронией.

Испуганно взглянула Ирина на Виктора и отстранилась.

Виктор сидел, напыжась, словно какая-то мрачная и торжественная птица.

Он мог представить себе самого себя с Ириной во время этого объяснения мчащимися на облаках, погибающими в Мальстреме, гуляющими по луне, — как угодно, но не так, как это случилось. Он мог бы описать в каких угодно стихах, в сонетах, в терцинах, в газелах, в катренах с ежеминутными пэонами это объяснение, — и ни одного слова заурядной прозы не было у него сейчас, которое он мог бы сказать Ирине как нужное. Думалось ему, что подобно космической катастрофе будет это объяснение, и вот все так же стоят четыре стенки, обклеенные противными обоями и облепленные пошлыми открытками. Ничего решительно в мире не переменилось, ни на волосок не сдвинулось. Только Ирина немного отстранилась.

— Вы отстраняетесь? Я вам противен?

— Нет, вы милый. Мне нравятся стихи ваши, хоть я их не понимаю. Но я вас не люблю.

Ирина сама от себя не ожидала такого быстрого и точного ответа, но, выговорив его, тотчас поняла, что сказала верно.

И опять ничего не случилось в мире, в этой тесноте между четырьмя стенками. Виктор не переменил положения, в котором сидел, и опять ничего не сказал. Но он был оскорблен равнодушием космоса к его переживаниям. Отвергнутая любовь требовала по меньшей мере грома и контраста черных туч с синим небом. Но за окнами лил заунывный, будничный, ничуть не трагичный дождик. О, рассказать бы ей, как он скучал без нее, как спешил к ней, как хотел увидеть ее, побыть с ней. Она поняла бы и, может быть, ответила бы по-другому. Но где они, простые, человеческие слова? Их не было у Виктора. Он знал, что напишет прекрасные стихи о несчастной любви, но защитить эту любовь словом он был не в силах. Два казенных выражения вспомнил он и с трудом произнес.

— Прощайте. Извините.

Ирина оставляла его, но он ушел надменно и обиженно. Куда идти, куда скрыться? Дождик попадал в рукава и за воротник, ноги скользили, прохожие толкались. «Я застрелюсь», — подумал Виктор, лелея в себе ощущение безвыходного несчастья. «Может быть, вправду?» — задумался он спокойней, без пафоса. И тотчас представилась ему его смерть в виде процессии, венков, речей и слез красивых девушек. «Я это сделаю», — решал он, шагая по лужам. Все ему было несносно: дождик, грязь, уличная толчея, бесконечные ряды домов. Прекрасным казалось ему лежать в белом гробу, в цветах, со сложенными руками. «Какой молодой!» — шепчут девушки. «Какой красивый!», «И какой талантливый!» — говорят раскаявшиеся враги. А он лежит, бледный и строгий. С него снимают маску. Во всех газетах некрологи и портреты. Томик стихов его продается нарасхват. Но ему ничего уже не надо. Он умер от оскорбления, от несчастной любви.

Расплескивая лужи, уже не шел, а бежал Виктор. Воображение его возбужденно работало. Целые строфы проносились в его голове. Изысканнейшие рифмы рождались без труда. Бумаги, скорей бумаги!

Глава X

Страшен Большой проспект осенней ночью. Идешь и не знаешь, на земле это или во тьме. Жалкие фонари не разгоняют дождливого мрака. Дым виснет над проспектом и грязнит дождевые капли. Липкая грязь заливает тротуары. С хриплым хохотом идут ночные девушки или — еще страшнее — стоят молчаливо под дождем на углах.

Никогда не казался проспект таким жутким Ирине, как сейчас, когда она шла без зонтика, без калош, одна, — второй уж раз шла и не могла уйти с него.

На больших часах одиннадцать часов, двенадцатый! Потом двенадцать будет, потом час. Никогда прежде не бывала на улице в этом часу Ирина.

Вчера она прошла проспектом. Сегодня ходит.

Ей ничего не надо. Она ведь не ищет мужчин, как другие девушки. Она курсистка. Она честная. Она ведь думала, что полюбила.

Но вернуться домой она не может.

Необходимо ей сейчас же идти домой, в свою комнатку, потому что хозяйка сказала, что если она и сегодня придет, как вчера, поздно, то ее не пустят. Нельзя девушке, живущей у порядочной хозяйки, бог знает где ночью пропадать.

Но Ирина не может вернуться.

Нищая ее комнатка святейшим ей кажется храмом.

И он осквернен ею, Ириной. Такая, как теперь, она не смеет входить в него. На минутку вошла сегодня днем и больше не может.

Весь день в тоске и ужасе Ирина заходила то на курсы, то в столовую, то в музей какой-то. Все было чуждым и ненужным. Мозг болел от вчерашних воспоминаний.

Где она была, сколько оскорблений вынесла! За солнечным, за пьянящим счастьем кинулась куда-то, куда — сама не знала, и вот упала в липкую грязь, в непроглядную ночь.

«Неужели это любовь? Неужели это все?» — этот вопрос жжет мозг Ирине.

И стоит в ушах холодный ответ обидчика:

«Все!»

Неужели же все? Тогда проклята любовь, и жизнь, и надежды. Ничего не надо. Уйти в эту ночь, ходить по грязи промокшими ногами, чувствовать, как в тонкие чулочки к девичьим ножкам проникает грязь и ползет к сердцу, душу затопляет…

Ирина остановилась.

Кто-то дернул ее за рукав.

Ирина подняла глаза.

Пред ней стояла девушка в платке. Свет фонаря озарял белое рябое лицо, запухшие глаза, со стыда спрятавшиеся глубоко, и большой красный рот.

Эта девушка что-то сказала Ирине.

К стенам жались другие, такие же, как она, слушали, что будет.

— Впервой? — повторила девушка.

Ирина в ужасе отшатнулась.

— Да ты не пужайся, — продолжала девушка, — и мы люди. Я сама гуляю недавно. С чертом спуталась. В меблированном доме на Малом жила в горничных, комнаты убирала.

Она крепко держала Ирину за рукав и не пускала. Онемев от страха, Ирина ее слушала. Девушка спокойно рассказывала:

— Двенадцать рублей получала, квартиру и чаевые. Да говорю, с чертом спуталась. Ну, и управляющий стал требовать. Я не пошла, он выгнал. Кабы не черт этот, чертежник, никогда б до улицы не дошла. Туды ж, Игорем зовется!

— Как? — дико вскричала Ирина, вдруг сразу все понимая.

— Игорем, говорю, называется, фамилия-то чудная. А ты не кричи, а то городовой придет, всех разгонит.

Она выпустила руку Ирины, полунасмешливо, полусочувственно на нее глядя:

— Под дождем таким впервой, конечно, трудно. Когда я шла, хорошее небо было.

Она посмотрела вверх. В рябое лицо закапал серый дождь.

— Тьфу ты, черт! — выругалась девушка и отошла к своим.

Ирина сделала шаг, шатаясь. Все силы напрягла, чтоб сделать второй. Казалось ей, что нет ужаса безысходней, чем у нее в душе был. И вот стало ей еще хуже.

«Туды ж, Игорем зовется!» — стояли у нее в ушах слова девушки.

И вспомнилось ей все, что было вчера.

С утра шел дождь, с утра тянуло ее к Гоби. После вечера у Адама ее не покидало опьянение. Надо идти, куда тянет. Эти слова Адама вскружили ей голову.

И вечером она пошла к Гоби.

Когда она шла к нему, какой-то внезапный, солнечный восторг охватил ее. Может быть, это был восторг не к нему. Теперь она наверное знала, что не к нему. Но тогда, когда она бежала к нему, он был для нее солнцем, родившим ее восторг.

Гоби встретил ее на пороге неприветливо, но, взглянув в ее необычно сиявшие глаза, переменился. Какая-то жесткая и злая гримаса пробежала по его лицу. Он вынул часы.

Было десять, начало одиннадцатого.

Ирина заметила, как дрожала рука его, державшая часы.

— Знаете что! — сказал он. — Наш подъезд запирается в одиннадцать. А мне хочется посидеть сегодня с вами подольше. Поедемте куда-нибудь.

— Куда-нибудь? — весело переспросила Ирина, и представился ей тогда почему-то сад, где растут бананы и апельсины. Гоби влез и бросает ей сверху бананы. Она ест их, сладкие, душистые, как у Адама, где она ела их в первый раз.

— Да, все равно куда, — с жесткой задумчивостью ответил Гоби, перебирая в уме недорогие гостиницы и проверяя состояние своего кошелька.

А Ирину он держал за руку, решив, что сегодня она от него не уйдет.

— Поедемте! — с беспечной смелостью воскликнула Ирина.

И они поехали на извозчике и, проехав не очень долго, к пестрому дому подъехали.

Прочтя вывеску «Отель», Ирина подумала:

«Куда же это мы?»

Гоби сошел и стал разговаривать со швейцаром. Швейцар, оглядев Гоби и Ирину, как никогда в жизни никто ее не оглядывал, не без насмешки отрицательно покачал головой. Тогда все это казалось Ирине забавным, и скоро они приехали к другому отелю, куда впустили охотней и откуда Ирина вышла после полуночи, поддерживаемая под руку Гоби, с опустошенной душой, в полубеспамятстве.

— Уйдите!

Это было все, о чем она молила Гоби.

Но он, хозяйственно и плотоядно улыбаясь, вел ее под руку до извозчика, вез на извозчике, и едва она могла его умолить, чтоб он не подвозил ее к самому дому, а позволил сойти на проспекте.

Как сегодня, бродила она и вчера, в нестерпимых муках вспоминая странную комнату с загороженной кроватью, с исцарапанным зеркалом, с крупной вывеской на двери: цена этого номера два с полтиной.

Два с полтиной!

Вот во сколько обошлась ему ее, девичья, жизнь.

«Туды ж, зовется Игорем!»

Злым смехом и вчера и сегодня хотела бы рассмеяться Ирина, но не умела. И умереть не умела, а то не жила бы ни минуты.

И так тяжелы были ее душевные муки, что не хватало сил остановиться на мысли о том, кто же виновник их: Гоби, Адам, велевший идти туда, куда тянет, или она сама, идущая теперь под дождем, по грязи.

Тонкие туфельки давно промокли, холодно пяткам, и еще хуже, чем чувство холода, чувство грязи, подобравшейся к телу, проникшей в него, грязи, от которой нет спасенья…

Ирина содрогалась.

Вдруг ее окликнул кто-то.

Она испуганно обернулась.

Ее нагонял Михаил.

Должно быть, он был страшно взволнован, потому что даже не спросил Ирину, почему она на улице, ночью, одна. Он весь дрожал, губы его тряслись.

— Я ему верил, я на него надеялся! — заговорил он, поздоровавшись с Ириной и не выпуская ее руки, — А он, а он истукан какой-то! Сидит как каменный, лицо темное, страшный. Он старик совсем, я и не знал.

— Вы про кого? — участливо спросила его Ирина, тряся за руку. — Про кого вы говорите-то?

— Про Адама нашего Федоровича, вот про кого! Недаром мать его Каином называла.

Он хотел еще что-то сказать обидное, и вдруг глаза его заморгали.

Ирина заметила, что очи заплаканы.

— У меня мать умерла, — глухо сказал он.

Ирина погладила ему мокрую, холодную руку.

— Звал Адама Федоровича… Не пошел. Сам, говорит, умираю. Сидит, ничего не делает, все ждет кого-то.

Ирина широко раскрыла глаза.

— Никого у меня теперь нет. Один я на свете. Только вы, только вы!..

Он страстно прижался плечом к ней.

Съежилась Ирина, внутренне вся от него отстранилась, трепеща за Михаила, что он дотрагивается до нее. Со слезами сказала:

— Милый, родной мой, брат мой, не надо!

Слезливым, ребячьим голосом Михаил сказал ей:

— Я люблю вас.

И, чуть не застонав от всего страшного, что она вчера про любовь узнала, ответила Ирина:

— Неправда!

— Ей-богу! — с запальчивостью воскликнул Михаил. — Я только сказать не умею, как этот поэт.

«Он тоже не умеет!» — вспомнила Ирина.

— И девушки боюсь. Вообще девушки, — угрюмо продолжал Михаил, — а любимой особенно.

Ирина долгим взглядом запавших своих глаз посмотрела на Михаила. Вот как начинается настоящая любовь, «Девушки боюсь», а не «поедемте куда-нибудь». Старой и замученной казалась себе Ирина по сравнению с Михаилом.

— Любишь? — спросила она его ласково, как ребенка. — Любишь? А я и не знала. Если бы знала, ничего б, может быть, не было…

— Чего не было б? — от внезапной радости переходя к беспокойству, спросил Михаил. — Ирина Сидоровна, да вы какая-то странная… С вами что-то случилось. У меня несчастье. Мать умерла. Оттого я и не заметил сразу, какая вы. А теперь вижу. Что с вами? Глаза темные, как на иконах… А красивой такой вы никогда не были, как сейчас. Ах, какая красивая, и какие мы все несчастные! Почему-то ночь, и мы на улице? У меня мать умерла. А с вами-то что, да говорите же вы наконец, что с вами?

— Красивая?

Ирина горько усмехнулась. Был у нее мгновенный порыв рассказать все Михаилу. Но зачем мальчика тревожить ее женским горем? Она подавила свой порыв.

— Успокойтесь, милый. Я иду домой.

— Я провожу вас.

— Не надо, нельзя. Я сама дойду. Идите и вы домой, бедный, миленький мой.

Никогда она не была такой ласковой с ним, и странно было, совсем непонятно, почему она так переменилась, откуда такой глубокий голос у нее и такая красота.

— Да, я пойду, — устало и послушно сказал Михаил, — мать одна там… Нехорошо.

Они постояли недолго.

— Дождик перестал, — сказал Михаил, и они разошлись в разные стороны.

Ирина скрылась в переулке почти бегом, вспоминая кратчайший в этой паутине улиц путь к Адаму.

— К нему, к нему! Он объяснит, он поможет, он спасет.

В окнах Адама был еще свет, и он сам отворил ей дверь.

— Пришла! — сказал со вздохом, который долго не мог облегчить ему грудь. — Но что с вами?

— Я все расскажу, — тихо ответила Ирина.

Он ввел ее к себе, снял с нее мокрое пальто и шляпу, усадил ее, разул и увидел, что она насквозь промокла, оставил ее одну в комнате, где были книги, положив рядом мохнатые полотенца, спирт, духи и длиннохвостыми золотыми птицами расшитый синий китайский халат.

— На вас нитки сухой нет, снимите с себя все, вытрите ноги спиртом, наденьте туфли и халат, а я вино согрею.

Он внимательно посмотрел на нее и вышел.

Ирина оглянулась. Мерно шли часы. Узкоглазая женщина мечтательно и гостеприимно смотрела с портрета. Дремали книги в золоченой коже. Ирина вздохнула свободней, сбросила с себя все, что на ней было, как змея сбрасывает с себя ненужную, ставшую сырой и противной шкуру. Волосы ее рассыпались, она поглядела в зеркало и не поверила, что это она стоит, измученная и несчастная, — такой радостью и силой жизни дышало ее темно-розовое молодое тело. В лицо себе заглянуть она не решилась.

Она смешала спирт с духами, вытерла ноги до колен, согрелась. Надела туфли. Подошла к высокому фикусу, вынула палку и палкой в угол отвезла по полу свою мокрую одежду. Толстый ковер быстро впитывал воду. Потом надела халат и опоясалась кушаком. Халат волочился по полу, уютно в нем было и тепло. Постучав в дверь, она вышла в комнату, где стояли кактусы. Видно было, что они спят, раскинув лапы и склонив головы. У одних были только лапы, у других только головы. И колючие головы доверчиво лежали на чужих добрых, широких лапах.

Адам подогревал вино.

Они сели рядом на том диване, где Виктор читал ей стихи. Несколько глотков вина возвратили ей силы.

— Вы мне не рассказывайте ничего, я все знаю, — сказал Адам. — Вы только кивните мне головой. Гоби?

Ирина кивнула головой. Лицо ее залила краска.

— Иначе быть не могло, — задумчиво сказал Адам.

— Зачем же все это было? — с гневом воскликнула Ирина. — Зачем я пошла к нему, несчастная, несчастная!

И она, закрывая лицо, залилась слезами.

— Это я послал тебя к нему.

Ирина открыла лицо.

— Зачем же?

— Я дал тебя ему, — медленно, как бы сам себе, говорил Адам, — думал: а вдруг он лучше меня. Смею ли стоять на дороге? Смею ли противиться счастью новых, молодых, неведомых мне людей? Может быть, вечные силы, в которые я всю жизнь верил, иссякли и пришли новые, мне не понятные. Надо идти туда, куда тянет, — сказал я, и тогда же, когда говорил, знал весь смысл этих слов. Свершилось сказанное. И что же? Вечные силы живы. Машина их не убила. И мой соперник — не соперник вовсе. Он даже не умел оставить тебя у себя. Он поступил как машина. Он хуже меня. Он дурной. В нем не весь еще новый человек, а только что-то, часть малая нового. Ты пришла ко мне, старому, седому. Куда же тебе было пойти? Некуда. Гоби — обидчик, Виктор — мертвый, бумажный, а Михаил — слепой. Они еще не пришли, твои женихи… Я возьму тебя, я сберегу тебя. Ты не умрешь, потому что таких, как ты, миллионы. Ты самая простая, средняя русская девушка. И в том твоя красота. В тебе я сберегу душу девичью русскую для тех, кто будет тебя и таких, как ты, достоин. Самый блестящий русский мужчина еще недостоин рядовой русской девушки. Но они придут, достойные, и я им передам тебя.

Он залпом выпил свое вино.

Изумленными глазами смотрела на него Ирина. Утешения, доброго слова ждала она от него, но не ждала чуда. А он сделал чудо. Одним словом снял все мучения. Это он послал ее к Гоби. Это его волю исполнила она, а не свою.

— Спаситель мой! — воскликнула она, целуя его лоб.

— Здравствуй в доме моем! — ответил Адам, чувствуя, как упругость и упорство жизни накипают в нем.

И, видя, что Ирина слабеет, подвел ее к окну, раскрыл окно. Свежая струя северного ветра ворвалась в комнату, и с ней влетели внезапные, нежные хлопья первого снега.

Быстро и мерно падал щедрый белый снег, с Ладоги налетевший на город. К утру обелены были все улицы, и закреплял белизну резвый утренник.

Последнее отдать

Я шел из Пустого Бора, куда носил знакомой бабе притирание из водки, горчицы и соли от ломоты, которому научили меня старухи заозерских скитов, привыкшие жить в туманах и сырости. Уж отмелькала новая пустоборская мельница четырьмя скрипучими крылами, и старая, трехкрылая, скрылась за краем земли. Я шел заросшей екатерининской дорогой по косогору, а ниже белел теперешний тракт. Осень, должно быть, это была: холодало голубое небо, и ветер окидывал струями, уже не теплыми. Молодость, должно быть, это была: хотелось все отдать щедрым размахом и запеть песню, уходя в ликование и свободу.

Редко здесь кого встретишь.

И встретилась мне с посохом, высокая, с обветренным и напряженным лицом и красоты какой-то ищущей, неуспокоенной. Принять бы ее мне за простую странницу, каких всегда видишь на большой дороге, да только святых мест не было поблизости, и шла она без странничьего умиления и тишины. Повязана голова ее была белым, чистым платком. И пустая котомка висела через плечо, как ненужная: видно было, что не крохи собирать под окнами добрых людей ходит носящая ее.

Впился я в нее несытыми глазами ярого волчонка и вижу, что могу пойти за ней, со своего пути свернув навеки, куда ее глаза глядят. Да ведь много такой красоты по свету ходит, за которой, все бросив, как лунатик за луной, можешь пойти, и тут не в красоте сила была, а в стремительности, в прямоте шага, в неоглядчивой быстроте ищущих глаз.

— Куда? — крикнул я ей, боясь, что вот пройдет и не увижу больше.

Она остановилась на том же шагу, на котором услышала слова мои, воткнула посошок в землю, облокотилась на него и, не спеша, посмотрела, кто остановил ее и спрашивает.

Я в сапогах был, белой рубахе и рогожной, своей работы, шляпе. Она-то и привлекла ее внимание.

— Ишь ты, шляпа какая! — сказала она, улыбаясь, как святые на иконах, лукаво и застенчиво. И опять стала строгой и темной, отвечая мне:

— Дальше иду, вот куда!

И поглядела, как моряк в море с затерявшейся в безбрежности лодки, прямо перед собой.

— Откуда ж ты? — спросил я.

— Про то ветер знает, который мне в пятки дует, коли память свою не продул.

— Зачем же ты идешь, от своего места оторвалась? Ведь не крохоборничаешь, вижу!

— Ишь ты, прыткий да зоркий какой! А котомки не видишь?

— Пустая.

— Чем же я не нищая?

— Глазами да сердцем.

— Вон ты куда пробираешься! Ловкач паренек. Ладно. Коли так умен, так сам пойми. Обобрана я, оттого и пошла.

Ее глаза налились темнотой, окрылились ресницами, рот поник, голос упал до шепота.

— Обобрана, да не дотла!

Она прижала руки к груди, как будто не пустые, а держащие маленькое, ненаглядное нещечко, радость свою, боженьку своего, и сомкнула плечи, защищая как птица гнездо с растущим родом.

— За ним, за грабителем своим, и пошла, — прошептала она.

И вдруг, выпрямившись и щедро распахивая руки и голову с потемневшими глазами подымая в осеннее небо, блаженным шепотом шепнула:

— Последнее отдать…

«Юродивая, — подумал я. — Не сказать ли прощай? На любой ярмарке видишь и не таких».

Но она потянула меня за рукав к земле и быстро, первым своим голосом заговорила:

— Присядь, касатик, рогожная шапочка. Налетел ты на меня, словно ястреб на курицу, укрыться негде, твоя добыча. Три года я молчала, с самой собой заговорить боялась, а теперь отомкну уста, слушай!

Я сел на бугорок ногами в ямку, в старую, быть может, колею. Она усаживалась рядом, не смолкая:

— У нас, на селе, лихи ребята глину мять да свистульки лепить. Медведей там лохматых с бревном, уточек, курочек, петушков, лошадок, генералов тоже, мамок с люльками, свиней, кукушек кукующих, козликов и барашков, всякое зверье, какое только водится на нашем свете. И ведь как лепят: ровно живые! Только дыхания недохватка, а то так бы и побежали по лесам и по дворам, по своим местам! С этого зверья и стало начало.

Она задумалась, вспоминая. Ветер поколыхал ее черные волосы. Трудно ей было отмыкать уста.

— Как пришел он в первый раз, грабитель мой, у меня так и провалилось сердце. Весна была, ручьи гуторили. Видала я волосатых, а такого нет. Рыжий. По этой гриве я его хоть в нутре земном, хоть на туче небесной найду. Много у меня было свистулек этих припасено к ярмарке. Я, говорит, художник, — и все взял. И след простыл. О чем горевать мне было, коли целковый бумажный за свистульки дал и еще приехать обещался? Не горевала я. Только в глазах рыжее осталось, нет-нет и всплывет. Прощайте, говорю, приезжайте!

Она махнула рукой и провела перед собой, как полотенце расстилая:

— И что ж ты думаешь, касатик? Сегодня вот мы рожь дожали, а завтра, смотрю, стоит за снопами его рыжая грива: опять приехал! Не вышивают ли, говорит, у вас в деревне? Мережки тоже, говорит, куплю. Это верно, что не вышивают теперь на деревне ни шерстью, ни шелком, а у нас еще было это заведенье. Ладно, говорю, обирай, что любо! А ему все любо. Обшарил избу дочиста, тряпки не оставил, и другие обходил, в мою складывал. Ты, говорит он мне, славная! А у меня муж и детеныш.

Веки у нее тяжело приопустились: муж и детеныш у нее были и крыша, значит, своя, а теперь одна под осенним небом, в голом поле, чужому человеку душу льет.

— Так и подумала я про него в первый раз: грабитель. Только житье наше такое, что привык отдавать. И руки дарить тянутся, последнее бери, нам не надобно.

Одно старое полотенце пожалела я, помню. Шелковые на нем были птицы с золотыми клювами. Полюбилось ему полотенце это. — Я, говорит, художник. Поглядела я на него, какие такие художники бывают. — Полтину, говорит, надбавлю. Бери, говорю, даром. Вот что. Так и отдала. Переночевал он у нас тут. Ночка теплая была, да темная. Утром ушел, все ограбивши.

На шее висел у нее мешочек вроде ладанки. Теперь она крепко держала его обгорелой рукой своей.

— Больше и рассказывать нечего! — крикнула она вдруг, сердито открывая глаза и встала. — Уехал, и все.

Она наклонилась поднять посох, и гибкий еще был у нее стан.

— И все? — спросил я.

— Как есть все! Да нет, лгу я, прости Господи! А зачем лгать мне? На весь свет правду свою прокричать могу, только слушай!

И последнее слово она так прокричала, как кричат с барок на темной реке в половодье. Жутко стало и одиноко от этого прокрикнутого слова. Осенние поля всегда унылы, а когда человек в них кричит, то кажется, что земля опустела. Откликается, быть может, ржаная щетина, да не услышишь этого отклика человечьим ухом.

— Слушай! — крикнула она еще на весь свет. А слышал только я один. И громким, протяжным воем продолжала: — Выпал белый снег, и опять он пришел, волосатый, рыжий. На моей избе, на других избах коньки старинные резные стояли, да кругом окон, да но ставням кое-где цветы разные, и с птицами, вырезаны были, — Я, говорит, художник. И все поснимал, в ящик поклал. Морозцы тут начались. — Ты, говорит он мне, славная. А я, будто угорелая, на него глаза таращу.

Она тяжко опустилась на землю, все не выпуская своей ладанки из рук. Теперь она ее даже сильней теребила и тянула вперед, покуда позволял шнурок.

— И больше не приходил уж он никогда. Зиму скоротали, к весне отяжелела я, осенью об эту пору родила девчонку при живом муже, да не от живого мужа, господи прости.

Она стала разматывать ладанку, и пальцы не слушались ее:

— Не живут такие, померла девчонка-то. Без волос родилась, а за ушком клочок один был, и рыжий он был, — я видала.

Она стала шептать, как будто рассказывая сказку над колыбелью:

— Покропили да хоронить понесли. А я подошла проститься, нагнулась и откусила ей пальчик… Ешь, могила, и головку, и ножки, а пальчик я себе оставлю! Вот он тут, в ладанке.

— Не надо, не надо! — закричал я. — Не показывай мне! Зачем ты взяла пальчик?

— Отцу снесу, — сказала она с хитрой улыбкой. — Глуп ты, да пуглив больно.

Ладанка совсем была развернута, и темненькое что-то, как сучок, было в ней.

— Он сухенький! — сказала она. — Я сначала в сухой песок его зарыла, потом на ветер вывесила.

Я отошел шага на два, как отходят от жерла вулкана, от мощей чудотворящих, от пламени невыносимого.

— Зачем же, зачем тебе он, грабитель твой? Была любовь и кончилась и живи наново.

— Любовь не кончается, — сказала она. — Пойми ты: свистульки взял он?

— Взял.

— Полотенце взял?

— Взял.

— Резьбу старую взял?

— Взял.

— Меня, дуру-бабу, взял?

— Сама далась.

— Правду ты сказал. Сама вся, как была, далась. А взял, что ему надобно было. Да по ошибке, видно, ненароком, в голенище сапога, что ли, душу мою унес. Душу унес, а жизнь оставил. Оставил жизнь! Все взял, так возьми и жизнь мою! Не уйдешь ты от меня! На краю света найду рыжего такого, волосатого…

Она еще долго стояла и кричала, потрясая ладанкой, и когда я спустился под косогор, мне был еще виден под самым небом ее темный, гневный облик с поднятым посохом и закинутой головой.

Кроты

Осень была ранняя, но неспешная и незаметная. Все не было конца лету и казалось, не будет. Речонка за косогором давно высохла, не дождавшись осенних дождей, и на том месте, где недавно визготню и плеск подымала купавшаяся детвора, лоснилось гладкое песчаное дно. Солнцепеку не убывало, на поле не работалось, но вдруг — как ветры сменились — подуло другим воздухом, и стала осень.

А с осенью пришли для Дуни с Косогорья нудные дни.

Дуня с весны была уже тяжелая, но все лето в ней пело прежнее девичье сердце. По-девичьи вставала она на росу, теплая и румяная, с одинокой лежанки под навесом, в углу скотного двора, по-девичьи плела желтые косы и по-девичьи приговаривала над тугим выменем, чтобы коровы доились легко и богато. Будто ничего не сулила ей осень.

Но от первого осеннего ветра упало в ней сердце. Как подкосило ее. Как опустились ресницы в тот день, так и не подымались больше: стыдно стало смотреть полным глазом. Как затихла походка, так и стали ходить теперь ноги степенным женским ходом. И косы уползли под платок с тяжелой спины. Насторожилась вся, делает дело, а сама слушает. И не сверху ждет звуков и голосов, а склоняется слухом к темному своему чреву, в землю смотрит и ждет, когда шевельнется.

Тихо работает осень. Загремели листья на деревьях, а стебли ослабли. Оплотнели и сузились ветки и крепче впились в стволы. Ночь на минутку стала длиннее. Стороннему ничего не заметно. Но Дуня все теперь видит. Каждый лист считает, который упал. Любопытно ей все, как бывает. В самой что-то медленно движется и растет, и ходит она между деревьев, как будто показывается.

Как будто без памяти. Забыла все — и хорошо. А вспомнила — руки опускаются. С какого конца ни начни думать — все беда. Никто еще не знает, ни там, у своих в Косогорье, ни здесь, на хуторе. И — слава тебе, господи, слава! — ничего еще не видно. Кабы не покаялась старухе на кухне в тот вечер, когда слезами горе избывала, одна бы сама знала. Только как же это будет? Милого словно не любила. Как началось это, отсох от сердца. И плакала тогда не от того горя, что он уехал, а от другого — что кончилась одна жизнь, а какая будет, неизвестно. Тела своего не жалко. Девушкой, когда была целая, часто бегала по лесу голая, чтоб хоть лес допустить в свою дремучую девичью тайну. Пусть разорвется ее тело, если надо; не такое уж теперь. Только как, как же это будет?

Верно работает осень. Путает ветрам дороги, летают как шальные, где встретятся, тут и закрутит. И деревья верят своим веткам, подставляют их; качаются ветки, туда попадают, куда б никогда не достать летом, и, крутясь, еще дальше улетают листы, утоляя мечты неподвижных деревьев. Осенним ветром провеяло Дунину душу. — Ребеночек, — сказал ей ветер, захлестнув лицо острым воздухом. — Ребеночек? — спросила Дуня и подняла по-девичьи ресницы. Вдруг ей стало просторно, почти спокойно, как будто самое главное решилось и теперь надо только жить и ждать.

Она его полюбила сразу, как только поверила в него. Грузная тяжесть, разучившая ноги двигаться вольно и быстро, бессмысленное бремя это, стало вдруг уютным, розовым жилищем маленького, неизвестного счастья. Дуня полюбила по вечерам, когда закат осядет и плохо станут видны лица и заря на лицах, сманивать старуху на край косогора и сидеть там на бревне, давно-давно поваленном и зеленевшем старым мохом. Заговаривала старая не сразу, и издалека надо было подходить к своему делу.

— Здесь лес был, мамонька? — прилаживалась Дуня к твердому сердцу.

— Лес был.

— И ты в нем ходила?

И молчат обе вечером на краю косогора, как на краю света, пока не решится Дуня — гадая по звездам: когда загорится там, тогда спрошу.

— Расскажи про ребеночка.

Слушает, зарделась, наливается, теплит свое материнство. И вдруг встрепенется — рассказ не туда перекинулся:

— У иных уродцы родятся, двухголовые, однорукие, треногие, с ухвостьем, слепенькие. Таких в банку замазывают.

— Не надо, мамонька!

Назад идут медленно, в молчанку, как от вечерни. Каждая свое перебирает. Душа гладкая. Лица — как с иконостаса.

Потихоньку да полегоньку подобралась осень темной ночью и подожгла леса. Вспыхнул какой-то кустарник внизу мутным пламенем, и от одного желтого листа загорелась вдруг береза. Золотые языки взлетели до самой маковки — замлела вся, закачалась горящая. Рядом осина затлелась бурым огнем, свист пошел по лесу, летят листья в алом пламени, и нет удержу разноцветному пожару.

Сомлела Дуня темным предчувствием, перекрестилась даже, и пошла к повитухе: скоро ли будет?

В первый раз стыдно было своего тела, пот выступил, и платком закрылась.

— Скоро опростаешься…

Не разгадала Дуня слов повитухи, и темная туча как окутала, так и не выпускала больше. Когда же будет? — плакалась. И решила про себя: когда лес облетит.

Но еще стояли золотые пожары, и ветры только гудели, не отряхая листьев, когда неведомо откуда подступило к ней страшное женское и, захлестнув душу отчаянием, стало измываться над несчастным телом, растягивая жилы и раздвигая кости, разламывая его пополам и навзрыд крича чужим голосом.

Обмотав голову Дуне полотенцем, стащила старуха ее в погреб, и на рогожах продолжалась пытка. Был вечер, ночь, а утром Дуня, вся зеленая и зыбкая, как пугало, возилась опять под коровами.

А то, что звала она ребеночком, завернутое в тряпки, не живое и не мертвое, лежало в углу погреба. — Отойдет, — сказала старуха, — недоношенные долго живут.

Хлынул дождь, как летом, прямой и крупный. «Господи, — молилась Дуня из-под навеса, — не умори его». Она лежала и смотрела сквозь полосы дождя в другой конец двора, на маленькую черную дырку. Дождь и туда лил по каменным ступенькам — Дуня их помнила, скользкие и крутые, как раз тут боль отпустила ненадолго. «Господи, какая я слабая. Качает всю. Помоги же!» — молилась она и вдруг сорвалась и кинулась в дождь, перебежала двор и, одолевая страх, спустилась в погреб. Земляной пол размяк и липнул к ногам, но в углу, повыше, где лежало в тряпочках, было сухо. В полутьме показалось, что шевелится, колени задрожали. «Мое ведь», — успокаивалась Дуня и подошла. Тряпочки лежали неподвижно. «Отойдет», — успокоилась Дуня и повторила старухины слова:

— Они живут долго.

Дождь вылился, и прояснело. «Растить буду», — думает Дуня. «Мой ведь». И странно ее слабому телу, что отделилось от него что-то и лежит где-то. Невидимая нитка осталась, и что Дуня ни делает, где ни ходит, чувствует эту нитку. — Матерью стала, — объясняет, и трогает свое опавшее тело, легкое, прежнее. Ноет там еще, но будто избу вымели: чисто и пустовато.

— Не загнил бы, — сказала старуха, придя вечером под навес. — Тогда зарыть надо, если умрет. Тебе и лучше. Никто не знает. Как девушка будешь.

Дуня слушает и смеется:

— Живенький да загниет? Они живучие! Я днем бегала, видела, как шевелится.

— А шевелится, так пускай шевелится. Объявиться надо завтра. На кухню снесем.

Старуха ушла, и ее фонарь долго качался в осенней темноте. «Завтра в избу переберусь. Холодно спать стало», — думала Дуня. Звезды сыпались во всех углах неба, будто его перетряхивали. Синяя свежесть закаливала воздух. И слышно было, как голые прутья деревьев насвистывали тихую песенку. Слабость и немота в теле. Если б не этот свежий воздух, совсем истаять можно. Сон перебирает длинные ресницы. Приводит на память, приносит на узкое ложе другое, знакомое тело. Против губ губы. Опять не одна. Здравствуй! Руки к рукам. Вот сейчас, как тогда… Милый! Больно, больно…

Дуня кричит, села и смотрит. Внутри болит. Не долго спала, а луна уж успела подняться и, круглая, светит прямо в лицо. Весь двор серый от ее света. «Не загнил бы», — вспоминает Дуня и опрометью, раньше, чем страшно станет, бежит серым двором в погреб. Только на первых ступеньках луна. Там — темно. Ощупью пробралась к углу, достала, дрожит и несет наверх. Легонькое, неподвижное и чужое, чужое. Может быть, в темноте не за то схватилась? Положила на лунную ступеньку. Тряпочки те же самые. Развернуть не может. Дрожащие руки и пальцы, длинные-длинные при луне, распутывают…

— Господи, ослепи меня!..

Так и упала вниз на мокрую землю. Так и лежала, трясясь и плача, пока луна не доползла до ее скомканного тела, вдоволь наглядевшись на верхнюю ступеньку.

Тогда встала, шатаясь; пошла наверх; не глядя, покрыла. Долго шла по двору; смотрела по сторонам пристально, будто в первый раз все видела. Потом поняла, что луна вниз катится, и быстро разбудила старуху. Деловито и строго объяснила ей, что надо зарыть до утра.

Крадутся две темные женщины, пригнувшись друг к другу, на полном свету, и поднятый заступ не звякнет. Одна быстро спускается в погреб, другая нагибается, смотрит и подымает со ступенек. Свет бежит за ними в темный погреб, ложится белым окном на размокшей земле. Тут на свету Дуня роет могилку. Ничего ей не жаль. Все забыла. Только бы скорей. А там стиснет зубы и будет жить. Сначала земля, липкая и густая, выбрасывается трудно, нарастает на заступе, но потом, будто помог кто, сыплется легко, и скоро раскрылась неглубокая ямка, уютно и ласково. Свет только до половины ее глубины, на самом дне темно.

— Довольно, — говорит старуха. И, заслоняя от Дуни, опускает свою легкую ношу в темное донышко. И хочет уж сыпать сверху, но Дуня отнимает заступ и, медля набросить первый земляной покров, смотрит и смотрит.

— Мое ведь, — шепчет, — возьми же, земля! — Старуха досыпает. И уж до половины полна землей уютная ямка, почти до света. Тогда под самым светом от земли отделяется земля и ползет по дну темным бархатом. Старуха затрясла свою старую челюсть и хочет скорее засыпать, но Дуня увидела, нагнулась лицом к самой ямке и смотрит, как темное бархатное, осыпая над собою землю, ползает в тесноте — не одно, а двое, трое, сколько! — под самым светом, и уж попадает лунный свет на мягкие округлые спины.

— Кроты!

— Отдай назад, отдай назад! Не хочу!

Но старуха сильнее. Выхватила заступ, и неистово обрушивает, помогая ногами, стены ямки, и засыпает, и засыпает холмиком, а холмик топчет. Сровняла. Бросила заступ. Кости вылезают из-под кожи на желтом лице. Покорную и оцепеневшую выводит Дуню наверх, и долго сидят две женщины под темным навесом.

— Все равно все землей будет. Ну, кроты съедят. А то черви бы съели. И кроты умрут, землей будут. И твоя мать землей стала. Трава выросла. Так и вертится. А ты выспись, облегчи сердце. Выйдешь замуж, еще ребеночек будет, настоящий, а не так, с ветру да без времени…

— Мой ведь это, мой, мой… Тело мое… Тут вот носила.

— Другого выносишь. Вон, ветки-то голые стали, плачут, что ли?

Смотрит Дуня на голые ветки в редком утреннем свете. Звезды еще видны. Третьи петухи кричат. Небо рябое какое-то. Плачут или не плачут?

Ярмарка

Андрей писал красавицу девку из соседней деревни. Сама красота, истовая, русская, смотрела на него в упор продолговатыми серыми глазами, ничего не зная о себе, не понимая этой трудной и бессмысленной работы стояния перед остервенелым человеком.

А человек поистине остервенел, своими жалкими орудиями желая оторвать от жизни и унести куда-то эту красоту. Уже смотрело с полотна такое же лицо, и теперь никто бы не прошел мимо него, но художнику предстояло еще самое трудное — дать картине душу этой девушки, глядевшую на него еще пристальней, чем телесная ее красота, — несчастную, замученную душу: красавица была безрукая.

Теперь ей двадцать лет. Три года, как ей смололо руку на мельнице, три года, как она учится забыть все, чем дивно одарила ее природа. Но ни боли тела, ни душевные пытки не добили ее, и только на лице все выступило. И стало лицо безрукой светлым и необычайным. Или показалось таким глазу художника.

Скучно стоять днем в барской комнате, придя за три версты. Мысли качаются, перед глазами не стены и дверь и странные предметы, а поле зеленое и прежняя жизнь. Певучая какая была, веселая какая! Кажется, всегда лето было. Подруги завидуют, парни шмелями жужжат. Идет она, бусы переливаются, всех виднее, уж не перед ней ли солнце закатывается? А пришла раз на мельницу и переменила судьбу. Отдала царскую, прекрасную и легкую, взяла нищую, уродливую и трудную.

Сжимает крепко здоровая рука перемолотую кость, барская комната кружится, человек прыгает. На что я ему?

— У нас ярмарка сегодня, — говорит она тихо, чтоб уйти от своих мыслей. — Приходите, гостем будете.

Ей непривычно говорить на «вы», и оттого так выразительно и протяжно звучат эти слова.

Художник занят очередным мазком и только, положив его, отвечает:

— Приду, — удивляясь, что она заговорила; безрукая почти не говорила с ним с тех пор, как поведала свое несчастье тягучим и мучительным рассказом.

И опять стояние.

И когда еще, зажав в кулак деньги, степенно выйдет она через сад в поле и ее красная кофта поплывёт на зеленом!..

— Это-с не ярмарка, а так, погулянки, — говорил Василий, чистя лошадей, и его маленькие черные глаза возбужденно загорались. Только что начищенные сапоги стояли тут же, и плисовая алая рубаха проветривалась на веревке. — Вот к вечеру пойдут по дорогам гости со всех сторон. Послушайте да посмотрите.

Но не к вечеру, а как только жары убыло, потянулся с дороги странный звонкий гул. Ни песни, ни музыки нельзя было разобрать и позже, когда гости подходили ближе. Оглушительнее все стало и звончее, но определенней — нет. Впереди гармонист растягивал пеструю гармонь, а сзади его пять или шесть певуний с открытыми ртами и окаменелыми, напряженными лицами кричали частушку местного напева. Так пели во всем уезде, и только так. На окраинах в этот напев вливался другой и постепенно одолевал его, а где одолел, там опять пели только так.

За певуньями еще шли гурьбой и нестройно подтягивали: на то и были певуньи, чтоб ничто не могло заглушить их голоса. Весь хор двигался быстро, держался прямо, блестел разноцветными ситцами и был яркий и стремительный. Когда прошел первый и увел за собой свой звон и крик, тогда заблестел и закричал другой. Ушел — и опять. А к вечеру на всех дорогах и дорожках стоял один и тот же звонкий гул.

Деревня была маленькая, в одну улицу. На краю, где качели и колодец, выстроились три шалаша со сластями, семечками и кой-каким мелким товаром. Дело вправду было не в торговле, а в гулянье. Все пришедшие перемешались, сохраняя только одно деление: тут парни, а тут девушки. Пестрая река потекла между избами, где на прилавках высыпала старина и детвора. Все гармоники играли разом, но пели, сохраняя какую-то очередь; где начиналось, а где замолкало. Мерное хождение длилось долго. Разговоры завязывались вежливо и неторопливо, но говор все нарастал, местами вытесняя пение и музыку.

Андрей пришел, когда река уже начинала бурлить. Отделялись от нее рукава, утекали на задворки выпить водки и обратно вливались в общий поток, принося с собой шум и пьяное веселье. После тихих вечерних полей голова кружилась в этом омуте.

Проходя мимо избы безрукой, Андрей увидел ее в маленьком окошке. Опершись на здоровую руку, смотрела красавица на гулянье, и столько было горя, плена и высокой грусти на ее лице, что казалось, не ее личная беда создавала это выражение, а что-то другое, общее и невыносимое.

Она позвала Андрея войти, и, вырвавшись из потока, он заскрипел на шатких ступеньках куда-то наверх, потом согнулся в сенях и вошел в избу. Самая бедная изба во всей деревне. Безрукая жила с младшей сестрой, спали на одной, заваленной тряпками полати, ели из одной свистящей, треснувшей черепушки, молились одному темному Богу: время и копоть совсем затемнили его лик в красном углу.

Кроме хозяев, в избе была и гостья в голубом ситце. Она пришла за двенадцать верст, по грязи и мокрети, и принесла с собой узелок, в котором были сапоги и крахмальный воротничок. Теперь, спустив подобранную в дороге юбку и надев сапоги, она напяливала свою гордость на здоровую, короткую шею.

— Угостить нечем, — стыдилась красавица. Закрыли окошко, потому что гул не давал говорить, зажгли коптелку и кое-как расселись у стен. Но разговор не вышел, и за синим окном происходящее казалось таинственным и интересным. Подметив несколько новых теней на лице своей натуры, Андрей спустился вниз в пьяную реку.

Она уж вся была пьяна: и вином, и сумерками, и своими голосами, и еле сдерживаемым любовным трепетом молодости. Ходили все вместе, парами, обнявшись, за руки. Гармоники и голоса сорвались с цепи и вопили как хотели; кое-где завязывались маленькие драки.

Андрей встретился с Василием.

— Ходи с нами, — сказал Василий, — а то побьют.

Он чувствовал себя хозяином, был сердит и высокомерен. Пройдя круг, повел Андрея в гости к своим старикам. В избе за столом сидела семья над ржаными караваями с картошкой. Ласково светилось личико сестренки Василия, и в меру пьяные мужики миролюбиво и деловито вели бесконечную беседу. В толстой стекляшке поднесли водки и угостили караваем. На улицу окна были плотно закрыты и занавешены. Но тем сильнее тянуло в синий гул.

Река катилась уже не широкими волнами, а мутным разгоряченным валом. Выплескивались руки над головами, движения развязались и размякли, пьяные наваливались на соседей, и каждая деревня старалась держаться цело и отдельно. Не пели и не играли, насупились и гудели. Где-нибудь взвизгивала ругань, и все косились в ее сторону завистливо.

— Домой бы пора!

— Только гулянью начало.

— Срамота одна!

— Это все косорылые лапти.

— Сами черви заболотные!

Но лень и вялость одолевала раньше, чем междоусобица переходила за пределы полуласковых, полубранных слов. Только заядлые драчуны и забияки еще мечтали о хорошей свалке: вся же река скучала и распадалась. Ушла дальняя деревня и, выйдя за околицу, завопила усталыми голосами и гармониками.

Андрею еще раз хотелось увидеть безрукую, но в ее окне не было света.

«Неужели вышла гулять?» — думал он и увидел ее.

Она шла не одна — нашла себе какого-то захудалого. Поруганная судьбою царевна забыла про свою прежнюю власть и славу и, пряча исковерканную руку, другую выставляла за обе. И на Андрея поглядела удовлетворенно. Гордость ее лица и то общее выражение, которое было, когда она смотрела из окна, расплылось в мелком самодовольстве.

— Завтра не приходи, — сказал ей Андрей и ушел от угара и гула в ночные поля, обгоняя пьяных, заплетающих свои языки и ноги, и овеваясь встречным, быстрым и прохладным ветром.

А вслед ему несся раздробленный и утомившийся, но все еще звонкий гул деревни, догуливающей свой убогий праздник.

Островитяне

Про Пустоемское болото говорят, что тут черти лопаются, оттого никогда не просыхает. Лежит оно за лесами, дорога как кнутом стегнута, а ехать некуда: как выедешь из леса, и раскинется перед тобой вся эта зыбь зеленая с хворыми деревьями, да поедешь по трясучей гати колеса ломать, в Пустоем приедешь — и все тут.

А в Пустоем, известно, никто не ездит. Место гиблое, избенок чертова дюжина, и народ мохнатый. Должно, уж вымерло все. Пустое место. Одно слово — остров.

Так мне говорили, и когда настало время пожарче, сухмень жгучий, я, чтобы не ломать колес, пошел пешком в Пустоем. Хороши леса, и болото славное, трещит здорово, и гать трясется — как по студню идешь. Хатенок не больше тринадцати, и подходить к ним надо по толстому бревну. Кругом вода, а у самого берега бревно облепила голая детвора, кувыркается, полощется и на меня не смотрит.

Пустоем вправду остров. Теперь еще проедешь — лошадям по колено будет, а чуть дожди — сиди. Ну, зимой, на санках — другое дело.

Хаты грузные, старые, ни улицы, ни дворов, стоят, в разные стороны глядят. Мокрые собаки как черти лезут из воды и лают.

Пыля ногами, молодые островитяне, мальчишка и девчонка, бесшумно появляются откуда-то сбоку. Я остановился. Стоят и смотрят.

— Как тебя звать?

Оглядывает меня: стоит ли отвечать. Потом говорит звонко:

— Ванька Мохнач.

— А тебя?

Оглядывает меня и еще звонче:

— Катька Мохнач.

— Мы все Мохначи, значит.

— Мохначевы.

«Ладно. Будем знакомы», — думаю я и вижу, как подползают островитяне. Их немного. Они возбуждены. Стали кольцом. Впереди самый главный, должно быть, Мохначев, тонкий и высокий, как чучело на палке. Все ужасно худые. Только одна старуха круглая. И то не толстая, а раздутая.

— Здравствуйте, — говорю я.

— Здравствуй, — говорят.

Смотрят, совещаются между собой на мой счет, показывают что-то, потом самый главный:

— Ну, говори.

— Что говорить?

— Рассказывай.

— Да что рассказывать?

— Да зачем приехал, про то и рассказывай. Про землю что ли. Или еще там, как богачами будем. Ну!

И он решительно становится в позу слушателя. Другие за ним одергивают рубахи, круглая баба крестится и складывает руки по экватору.

— Я смущен. Говорю, что так пришел, погулять.

— Не верят.

Потом самый главный соображает что-то и, таинственно сверкая глазами, нагибается:

— Листки принес? Так бы и говорил.

— Нет, и листков нет.

— Ой, не врешь ли? В прошлом году приходил один и листки принес, и говорил таково ладно.

— То один, а я другой.

— А другой, так нечего зря ходить.

Самый главный Мохначев круто поворачивается и, размахивая руками, как чучело на ветре, уходит. За ним все.

Я один не то на улице, не то на дворе. Летает солома, кричит где-то сосунок. Петух, обдерганный и старый, идет мне навстречу и, подойдя близко, слишком близко, вскидывает голову и кричит мне прямо в лицо. Я выслушиваю, но не желаю оскорбляться и гляжу по крышам, выискивая какого-нибудь уцелевшего резного конька или подвеску. Старое тут все.

Резного ничего нет, но профиль одного амбара интересен: нос крыши далеко выбегает вперед. Я выбираю удобное место, достаю походный альбом из-за пазухи и рисую.

Все тихо. Карандаш хороший. Я чувствую себя в лоне природы и народа. Намечаю место этого рисунка в ряду других, уже сделанных мною. Петух кричит издали. С крыши сыплется какая-то труха на бумагу. Солнце плывет книзу и все-таки сильно греет мне спину. Хорошо жить на острове.

Но за спиной шуршат шаги, и я чувствую, как что-то грузное надвигается на меня. Остановилось. Мне еще нельзя обернуться: сейчас докончу.

Обернулся — круглая старуха поспешно уплывает. Вся ее спина дышит негодованием и решимостью. Она, несомненно, раскрыла какое-то грозившее всему Пустоему преступление.

Я завязываю альбом, запихиваю его обратно за пазуху и иду. Но у берега в полном составе на меня наступают все Мохначевы. Их объединила одна какая-то мысль. Круглая старуха впереди всех. Она еще убеждает остальных, подогревает их и, тыча на меня пальцем, говорит с крестами и божбой:

— Снимал. Сама видела. Снимал. Терехину клеть. Иду, это, смотрю, это, — сидит. Я, это, сзади, я, это, глядь — снимает.

Островитяне гудят еще неопределенно, но не очень дружелюбно. Слышатся отдельные мнения:

— Сегодня снимает, а завтра коней сведет.

— Сегодня снял, а завтра красного петуха пустил.

Тогда выделяется самый главный и говорит беспрекословно.

— Показывай.

Вытаскиваю, показываю. Дело плохо. Глаза островитян ничего не видят и поблескивают тупыми, злобными огоньками.

— Зачем сымал?

— Да так.

— Как так?

— Да так. Снял да ушел.

— Ой ли! Ушел ли?

Кто-то размашисто утирает себе нос и весело скалит зубы, как мясник перед убоем. Кто-то засучивает рукава.

Подходят ближе. Гудят. Звереют. Жрут глазами. Мне жарко от тел их и страшно от глаз. Моя рука нервно бегает по обрезу альбома, и вдруг я вижу один рисунок, спасительный рисунок, всем известный рисунок за много верст кругом: это старая Заозерская мельница, много-много лет работавшая на всю округу, теперь уставшая и спящая с обломанным крылом. За нее работают другие. Но ее все знают. Старики на ней мололи. Их внуки теперь играют под нею, слушают, как ветер свистит в дырявой крыше, и качаются на нижних крыльях.

Я порывисто распахиваю альбом и высоко подымаю его.

— А это знаете?

Подозрительный, общий взгляд — и взрыв чистокровного художественного чувства. Если бы болото вдруг высохло, островитяне не поразились бы сильнее.

Шеи вытянулись, лица расправились, рты расползлись к ушам, и возгласы, возгласы первобытного восторга загорелись вокруг. Впереди, конечно, круглая старуха как виновница события, со сложенными по экватору руками, в молчаливом и сосредоточенном созерцании. За нею пугало с разинутым ртом и протянутым пальцем и еще, и еще люди, потрясенные до самых корней.

Когда голод, испытанный впервые в жизни, насытился, потребовали Терехину клеть. Узнали и разглядели все: дыру в крыше, кривое бревно, все сучья в срубе. На Тереху смотрели с благоговением, гладили его, трогали, как невиданного зверя.

Говорили ему:

— Ишь ты!

— Какое тебе выпало!

— Кто ж тебя знал!

Тереха был как Тереха и принимал все степенно, рассудительно…

Закатывалось солнце, и болото сверкало отдельными светлыми алыми пятнами. Меня довели до бревна.

— Прощайте, Мохначи.

— Прощай.

— Приходи когда.

Держась за тоненькую белую березку, протянутую на высоте колена, я ступал неверными шагами. Бревно было уже мокрое от росы и скользкое. Вдруг в болоте треснуло.

— Черт лопнул, — донеслось с острова.

— Слава тебе, господи!

Прямой просекой светилась дорога в темном лесу. Гать тряслась. Заря разгоралась. Ступив на сушу и обернувшись назад, я увидел, как черная кучка людей ползла от воды к хатенкам. И лаяла на нее своя же собака.

Одно слово, остров.

Черная шаль

I

— Эрберия! — громко пропел мальчик в матросской куртке, и пароходик остановился у пристани. Пробираясь между пассажирами, Винченца подбежала к трапу и тотчас остановилась, чтобы дать дорогу иностранцам, несмотря на ранний час уже начинавшим осмотр Венеции. Мимо Винченцы прошли выхоленные, розовые, в красивых костюмах, люди. Винченца с детства не любила этих чужих богачей, потому что из-за них на все время курортного съезда запрещалось жителям рабочих кварталов выходить на площадь Сан-Марко, Пьецетту и Набережную. А так как съезд иностранцев продолжался с самой ранней весны почти до зимы, то выходило так, что в центр нельзя было ходить большую часть года.

Вместе с Винченцей вышло еще несколько человек рабочих, торопившихся на ту же стеклянную фабрику Мурано, куда спешила и Винченца. Небольшая площадь Эрберия вся была завалена свежей зеленью, ягодами и фруктами. Все эти плоды и фрукты совсем не были похожи на тот чахлый товар, который развозили продавцы в ручных тележках и лодках по рабочим кварталам, как будто богачи сговорились с самой природой, чтобы она специально для них производила все самое вкусное, крупное и красивое. Винченца на мгновенье приковалась глазами к нежно-розовым, медового цвета, черешням, но быстро сообразила, что она здесь за полкило заплатит больше, чем стоит обед на всю их семью. Покраснев от сдержанного желания, она ускорила шаг и миновала Эрберию с ее соблазнами.

Узкие ворота старинной фабрики были забиты рабочими. Надсмотрщики медленно пропускали рабочих. В первом этаже, где делались драгоценные, украшенные золотыми узорами бокалы и стаканы, уже шла работа. Каждое утро, проходя в ворота, Винченца привыкла видеть за окном первого этажа своего брата Паоло. Он жил отдельно, и Винченца всегда по утрам обменивалась с ним сквозь пыльное окно улыбкой. Сейчас его не было на обычном месте, и газовый рожок над его станком не горел. Не успела Винченца подумать, не заболел ли брат, как ее протиснули в турникет, и она окунулась в удушливый, знойный воздух фабрики. По узкой витой лестнице она поднялась в свое отделение наверх.

Тут выделывались дешевые блестящие безделушки. Мельчайшие кусочки цветного стекла складывались в прихотливые рисунки, сплавлялись с задней стороны — получались брошки, застежки, браслеты. Из тончайших волосинок стекла тут приготовлялись сверкающие, легкие, дрожащие при малейшем движении метелочки для дамских шляп. Для всей этой работы требовались тонкие, ловкие пальцы, верный, быстрый глаз, и потому в этом отделении работали большей частью такие же молодые, как Винченца, девушки. Работа шла с утра до позднего вечера, в тесноте, в душном воздухе, пропитанном мельчайшей стеклянной пылью. Те, которые приносили сюда из деревни здоровый цвет лица и веселье, быстро теряли и то и другое. Те, которые приходили из рабочих кварталов, становились еще бледнее и скоро начинали кашлять. Угрюмая тишина, прерываемая шипеньем газа и свистом опускаемого в воду стекла, царила здесь. Работницы между собой говорили мало и неохотно. О чем говорить можно было, как не о нужде, усталости и тяжести жизни? А если кто услышит такие разговоры, хорошего ничего не выйдет.

Работа Винченцы была особенно неприятной. В узких стклянках перед ней стояло раздробленное в порошок стекло всех цветов. Винченца наизусть знала, где какой цвет и брала стклянки в руки, почти не глядя на них. Ей даже казалось, что от постоянного мельканья в глазах разноцветных пятен она уже разучилась как следует различать цвета. Быстро и безошибочно выдавливала она по линиям рисунка клейкую массу и затем присыпала ее стеклянным порошком того или другого цвета. Таким образом украшалась дешевая мелкая посуда. Из-за малейшей неловкости рисунок портился и вещь попадала в брак. Неуловимая стеклянная пыль носилась над станком, щекотала ноздри, осаждалась на легких. Винченца уже кашляла.

Бесконечные цветные узоры целый день плела Винченца, и казалось ей, что вся ее жизнь оплетена этой радужной паутиной, из которой никуда нельзя вырваться. Ненавидела Винченца все эти завитушки, виноградные листики, розетки, крестики и квадратики и, приходя домой, любила, особенно если был туманный вечер, подолгу сидеть над лагуной, отдыхая глазами на седой, дождливой дали воды и неба. Когда же случалось ей пробегать мимо разукрашенных витрин магазинов на площади Сан-Марко, где были разложены блестящие безделушки, сделанные ею и ее подругами, она съеживалась от горькой обиды и с презреньем смотрела на покупателей, жадно прилипающих к этим витринам, где за гроши продавалась истраченная на безделушки, молодая сила работниц.

Из-за того что Винченца сегодня не увидела в окне своего брата, работа у нее не ладилась. Рисунок рвался, она уже испортила несколько вещей. Синьор Карбони, старик с нафабренными усами и узенькой бородкой, уже несколько раз останавливался за плечами Винченцы, и она слышала за собой пропитанное табаком и вином дыхание. Оглядываться работницам на мастера, который тихонько подходил сзади наблюдать за работой, не полагалось. Нужно было ждать или окрика и толчка в спину в случае неудачи, или поощрительного щипка в случае успеха. Хуже всего было молчание синьора Карбони — за ним мог последовать прямо вызов в контору для расчета. Само собой разумеется, что синьор Карбони чаще всего любил останавливаться сзади совсем молоденьких и хорошеньких девушек. Иногда синьор Карбони тем же голосом, каким делал указания в работе, произносил приглашение на прогулку вечером в гондоле, равносильное приказу.

Винченца холодела от отвращения, когда сзади нее останавливался Карбони. Она была типичной венецианкой — продолговатые зелено-серые глаза, рыже-золотистые волосы. К счастью для нее, синьор Карбони предпочитал черноглазых южанок. Однако после истории с утопившейся недавно тут же, под окнами фабрики, в Большом Канале, кудрявой, как негритенок, Анитой, Винченца стала с ужасом замечать внимание синьора Карбони.

Почувствовав его сейчас у себя за спиной, она вздрогнула, и рука ее, выводившая розетку на голубом стаканчике, на мгновенье задержалась. Рисунок был испорчен. Винченца хотела костяным ножичком снять клей, но услышала за собой голос Карбони, каркающий, как у ворона:

— Брак!

Вслед за этим неожиданно последовал любезный щипок и шепот:

— Вечером на прогулку? А?

Винченца вскрикнула и резко мотнула головой.

— Нет!

Она взяла другой стаканчик, потому что прерывать работу во время замечаний мастера было особенно непозволительно, и опять услышала задыхающийся злой голос Карбони:

— Положите на место!

Это означало отказ от работы.

Винченца невольно повернулась к мастеру.

Хихикая и щуря глаза, он смерил ее довольным взглядом и после мучительной паузы сказал:

— Ну, ладно, ладно! Продолжайте! А после работы — в контору.

И пошел дальше.

«Уволена?» — молнией пронеслось в голове у Винченцы. И в глазах у нее встала картина: их темная, сырая комната, без солнечного света, освещенная только газом, на пороге двое полуголых ребят, которые так весело кидаются к ней в день получки, ожидая подарка, за пустым столом старик отец, который уже давно не может работать, над очагом мачеха, следящая за каждым грошем, заработанным Винченцей. Она уже давно нашептывает Винченце, что фабричным трудом много не наживешь, что фабрика с каждым днем пожирает настоящее богатство Винченцы — ее продолговатые глаза и золотые волосы, за которые иностранцы дали бы настоящие деньги. Если Винченца не дура, то ее мачеха, которая заменяет ей мать, даст ей последнее сокровище их дома — чудесную, с длинной бахромой, шаль. Даст, конечно, в долг, пока Винченца не заработает денег, чтоб приобрести эту шаль в полную собственность. Шаль принесет счастье!

Этой шали Винченца боялась так же, как синьора Карбони. Всякое замечание его неизменно вызывало у нее в мозгу призрак черной шали. И сейчас эта черная шаль встала у нее перед глазами, совершенно закрыв разноцветный стеклянный песок, который был перед Винченцей.

— Уволена?

И она засыпала красным вместо зеленого только что выведенную розетку.

— Брак! — каркнул Карбони над ней, подкравшись неслышно.

— В контору! — каркнул он еще раз.

Винченца не помнила, как она доработала этот несчастный день.

Как приговоренная к смерти стояла она у дверей конторы, в очереди с другими вызванными. В шумной толпе выходивших на волю рабочих она поймала несколько пугливо-сочувственных взглядов. За узкой дверью щелкали счеты и слышался каркающий голос Карбони. Ее вызвали последней. В конторе никого, кроме Карбони, не было. Луч надежды блеснул Винченце: кассира нет, значит, не расчет!

Карбони прихорашивал усы перед карманным зеркальцем, когда вошла Винченца. Перегнувшись через стол, он впился в нее глазами, и Винченце показалось, что глаза эти сделаны из отбросов стеклянного порошка, в которых все цвета перепутываются, давая противный, грязный цвет.

— По лагуне? В гондоле, самой лучшей! На Лидо! Там поужинаем! Хорошо? — со смаком выговаривал Карбони. — Взгляните на канал!

Винченца невольно посмотрела за решетчатое окно на Большой Канал. Там, мимо мраморных кружевных дворцов, по воде, отражавшей густо-голубое вечернее небо, плавно неслись гондолы, управляемые зоркими, стройными гондольерами в бархатных, расшитых золотом куртках. Звонкие веселые голоса, обрывки фраз на чужом языке, а издали откуда-то песня под гитару — доносились с канала. Даже всплески весел были слышны — теперь, когда фабрика молчала. Сытой, праздничной жизнью веяло с канала в это решетчатое окно фабрики-тюрьмы. Винченца привыкла проходить мимо этой жизни, как будто мимо разноцветного стеклянного песка, с которым она работала. Сейчас будто в первый раз она увидела эту жизнь.

— Поедем?

Черная шаль мачехи разостлалась перед глазами Винченцы, покрывая веселый Канал. Как концы бахромы этой шали торчали нафабренные усы синьора Карбони.

— Сейчас стемнеет! Поедем?

— Нет, — сказала Винченца. — Зачем вы меня звали?

Синьор Карбони сел.

— Я должен вас уволить. От вас зависит, чтоб я вас не уволил.

— За неделю у меня брака немного, — робко сказала Винченца.

— За брак вы платите! — засмеялся Карбони, — Не в браке дело, а в брате.

Он еще веселей засмеялся.

— Что с братом? — воскликнула Винченца.

— Я должен вас уволить, — строго сказал Карбони и встал. — Поедем?

Опять перед глазами Винченцы пронеслась сырая комната, испуганный отец, торжествующая мачеха — ведь теперь-то уж придется выходить на улицу! — плачущие дети, черная шаль. Винченца выпрямилась, отгоняя от себя эту картину. А за окном, на синем канале уже загорались огоньки и фонарики, и гондола, на которой пели, подплыла ближе.

— Я не поеду! — сказала Винченца, — Ради мадонны, скажите, что с братом?

— Ради мадонны! — засмеялся Карбони. — Вы сами прекрасней всякой мадонны! Ради вас я скажу, что я должен уволить вас, как сестру бунтовщика.

— Брат арестован?

Ноги подкосились у Винченцы. Карбони любезно подставил ей стул, делая попытку обнять ее. Винченца вырвалась из его рук. Она знала, что теперь судьба ее решена, что родственники арестованных увольняются с работы.

— Я вас не уволю, если поедете со мной, — вкрадчиво продолжал уговаривать ее Карбони.

— Давайте расчет!

— Как вам угодно.

Пальцы Карбони забегали по счетам. Высчитывая брак, он прибавлял, как всегда это делал, и, кончив, выкинул на стол несколько лир. Винченца собрала их и вышла. Вслед ей неслась ругань Карбони.

Винченца последний раз оглянулась на фабрику и пошла к пристани.

II

Паоло очнулся.

Сырая, мглистая ночь окружала его, как будто он плыл в осеннем ночном тумане, — только вместо свежего морского ветра со всех сторон веяло на него плесенью, к запаху которой примешивалась струя отвратительной вони.

Он лежал на камнях, покрытых скользкой, жирной грязью. Вверху и внизу, справа и слева и прямо перед его глазами стояла туманная темнота. Он протянул руку и наткнулся на мокрую стену. Тот же мокрый камень был справа и слева. Вся окружающая его темнота была камнем. В этом он убедился, как только прополз три или четыре шага в одну и другую сторону.

Все тело его ныло, голова болела, но он попробовал встать на ноги и тотчас стукнулся головой в тот же мокрый камень. Он повернул голову, и в последней, шестой стене, которую он еще не обследовал, вырисовались два пятна несколько более светлого тумана. «Одно пятно было внизу, у самого пола» — молниеносное воспоминание озарило Паоло, и он схватился за плечи, на которых еще ныли ссадины: в эту самую дыру его заставили влезть. Это была дверь в сырую, каменную ночь, которая его окружала.

Справа и повыше, ближе к потолку, было второе пятно — вторая дыра, совсем маленькая. Почему-то с ней сразу связалась мысль о свинцовой, обглоданной кружке с водой, как будто собранной с этих стен, — такая она была скользкая и заплесневелая. Но это была вода. И, вспомнив о воде, Паоло тотчас почувствовал, что губы его пересохли и потрескались от жажды.

Дворец дожей построен тысячу лет тому назад во время борьбы венецианцев с Пипином Коротким… Дворец дожей два раза горел. В 1309 году отстроен окончательно. По легендам, имя архитектора его было Календарь. Других архитекторов звали Жуан Добрый Панталеоне и Бартоломео.

В мире нет здания более остроумного, чем Дворец дожей. Первый этаж представляет собой ряд арок романского стиля. Второй этаж кажется вам кружевным. Но это, синьоры, не кружево, а настоящий мрамор. На этом мраморном кружеве воздвигается тяжелый третий этаж. Как он держится на такой легкой подставке? Это тайна архитекторов. Ни в какой другой стране так не умели строить в старину, как в Италии. Обратите внимание на скульптуру. Вот Ной, вот Адам и Ева, вот Сила, вот Благоразумие, вот Надежда, вот Благоденствие. Все эти добродетели были присущи венецианским дожам. Возьмите билеты для входа внутрь. Вход в залы стоит одну лиру. Вход в подземные тюрьмы, называемые каменными мешками, стоит всего пол-лиры. Вход на Мост Вздохов, по которому водили узников на допрос, стоит тоже лиру. Для детей половина.

Роскошная золотая лестница. Украшенный портретами вестибюль. Не пройдите мимо — замечательная картина. Всем известно, что Венеция всегда отличалась справедливостью. Вот перед вами Венеция на троне, перед ней женская фигура с весами, это и есть Справедливость.

Иностранцы разевают рот, задирают головы, рассматривая потолки изумительной лепки, дивные картины, роскошные двери. Вот здесь посланники ожидали аудиенции. Вот в этой зале собирались шестнадцать мудрецов, помогавших дожу править Венецией. Обратите внимание: над троном опять Венеция, и с ней рядом Справедливость. Вот эта женщина с собакой — это Верность. Почему с собакой? О, синьоры, разве собака не более надежный друг, чем человек? Доказательство этому вы увидите, когда будете осматривать подземные каменные мешки. Там есть надпись, сделанная одним узником и гласящая: «Сохрани меня Бог от тех людей, которым я верил, а от тех, которым я не верю, я сам себя охраню».

Ослепительная роскошь зала Сената привлекает особое внимание иностранцев. Огромные картины изображают Венецию, принимающую в гости морских богов; Сенат, принимающий поэтов и писателей. А вот зал Совета Десяти. Здесь судили преступников, изменников, фальшивомонетчиков. Но не бойтесь — в Венеции никого не судили без защиты. Венеция — это сама справедливость.

Блестящие залы тянутся друг за другом. Иностранцы уже утомлены золотом и мрамором. Хочется чего-нибудь другого. Маленький Паоло быстро соображает, куда надо вести иностранцев.

А теперь посмотрим пьомбы. Что такое пьомбы? Это камеры со стенками из свинца. Они находятся под самой крышей. Вы представляете себе, как летом накаляется крыша? Немного жарко? Пойдемте туда, где не будет жарко.

По бесконечным лестницам и переходам Паоло ведет иностранцев вниз, в каменные мешки, на которых стоит весь этот дивный дворец. У входа старик сторож получает входную плату. Горит электричество. Узкий коридор, и еще ниже тоже коридор. В каждом по девять камер. Каждая имеет номер, а некоторые даже имеют свои имена. Вот эта называется Слепой, вот эта называется Горн. Иностранцы наклоняют головы, пригибаются к земле, вдыхают древнюю сырость, разглядывают выцарапанные на стенах надписи.

— А теперь сюда не сажают? — спрашивают иностранцы.

— Что вы, синьоры! — смеется маленький Паоло. — Последние узники сидели здесь в 1797 году. Их звали Доменико, Андрео, Джованни и Антонио. Один был вором, другой предателем, третий контрабандистом, четвертый анархистом.

— О, анархистом! Это стоит настоящего наказания!

— И Венеция заботилась об узниках, — напрягает память маленький Паоло. — Совет Десяти утвердил закон о том, чтоб узникам давался хорошо выпеченный хлеб. Существовало братство, которое заботилось о том, чтобы узники ни в чем не нуждались. Все это было в восемнадцатом веке. Теперь здесь, как видите, музей…

Теперь здесь…

Паоло застонал. Ссадины на плечах заныли слишком сильно от сырости. Утомленный мозг перестал показывать картины детства. С чудовищной ясностью впилась в сознание мысль, что он сидит в каменном мешке. А там, наверху, как прежде, ходят иностранцы и осматривают роскошные залы. Но теперь, когда они устанут от золота и блеска, их никто не поведет смотреть каменные мешки, эти мертвые колодцы. Теперь сюда нельзя ходить. Пустовавшие более ста лет, они опять полны узниками. Паоло — один из них.

Сколько дней, или часов, или веков сидит он здесь?

Тщетная попытка понять время!

Времени в этой сырой ночи нет.

Как нет и пространства.

Здесь только камень, кажущийся ночью, здесь только ночь, окаменевшая в этих сырых стенах. Паоло кажется, что этот мрак втягивает его тело в себя, растворяет его в себе, и оттого так невыносимо болят мускулы и нервы, вся кожа, весь мозг. Сплошной комок боли — вот что такое Паоло. Скорей бы всосали его в себя эти стены, чтоб ничего не чувствовать, ничего не ощущать, перестать быть, погасить сознание.

Но сознание не гаснет. С перерывами, которые тянутся, может быть днями, может быть часами, оно вспыхивает и факт за фактом восстанавливает все, что было.

Вот солнечная Эрберия, заваленная фруктами и овощами. Вот ворота фабрики Мурано. Сегодня Паоло закончит работу, над которой бьется уже неделю. Вплавлять чистое золото в стекло не так легко. Но над трудной работой легче думается. И Паоло думает. Он думает, почему его сестра задыхается на той же фабрике, наверху. Наверно, у нее уже туберкулез. Он думает, почему рабочим жить становится все труднее. Он думает, почему рабочим нельзя сделать того же, что сделали рабочие в далекой северной стране. Он думает, не пора ли перейти от дум к делу. Он уж не раз говорил с другими рабочими об этом, уезжая на лодке далеко в море, где никто не мог их подслушать, потому что морской ветер — о, этот упоительный морской ветер! о, если б только один глоток его! — потому что этот морской ветер, такой добрый, такой бодрый, не может быть шпионом. Там, на морском просторе условился Паоло со своими товарищами, что каждый из них будет вести беседы с другими рабочими, темными и запуганными. Вот только бы не нарваться на шпионов, которых много на каждой фабрике и которые иногда кажутся такими славными малыми.

Мечтая о морском ветре, Паоло вдыхает струю вонючего воздуха, который неизбежно ползет откуда-то. Сознание гаснет. На минуту? На час? На сутки? Он не знает. Здесь нет ни дней, ни ночей, ни часов. Здесь нет звуков. Впрочем, вот что-то смутно плещется за стеной. Может быть, это волны канала?

Большой Канал! Они плывут на лодке к самому концу канала, к лагуне. Там пустынный кабачок. Немного вина. Славный такой малый с ним. Такое безветренное море. Так хочется отдохнуть от зноя фабрики. Да, какой-то другой жизни хочется. Хоть бы поговорить об ней.

Паоло поговорил.

Опять провал сознания.

И через минуту или через сутки смутно всплывает пароходик, Эрберия, ворота фабрики. Бодрым шагом идет Паоло на работу. Сейчас станет к станку. Будет посматривать в пыльное окно, чтоб увидеть Винченцу. Надо бы зайти к старику — давно не был. Какая бледная Винченца! Или это так кажется оттого, что окно пыльное? Пыль! Пыль! Темно-серая, почти черная, сырая пыль, ничего нет, кроме нее…

— Вы арестованы.

Паоло окружен, руки в наручниках. В воротах фабрики промелькнуло лицо того славного малого, с которым он разговаривал в кабачке?

Что потом?

Так мучительно хотелось курить, когда в лицо дымила жирная сигара генерала. Это суд?

Венеция сидит на троне, перед ней Справедливость с весами в руках. Ах да, это картина, там, наверху.

Совет Десяти осудил булочников, выпекающих плохой хлеб для узников. Это было пятьсот лет тому назад.

Паоло жадно впивается зубами в размокший комок какого-то месива с травяным вкусом. Зубы вязнут, в горле судорога голода, глотать больно. Это сейчас.

Братство помощи заключенным заботилось, чтобы узники ни в чем не нуждались. Это было пятьсот лет тому назад.

А теперь?

Теперь это считается заговором.

Кто поможет? Кто осмелится помочь?

Паоло встает, пробует сделать несколько шагов. Шея его трется о мокрый камень, голова согнута. Туман темноты окружает его. Броситься в него! Но стоит сделать только два или три шага, и казавшийся беспредельным туман окаменевает, руки скользят по плесени. Паоло падает.

Там, вверху, по узорным паркетам проходят иностранцы, любуясь статуями и картинами.

Там, за стенами, плещут веселые волны Большого Канала и по ним скользят разубранные гондолы.

Там, где кончается канал, плещет голубое, беспредельное море и веет над ним свежий ветер. Далеко ушла грубая лодка. Не боясь шпионов, громкими голосами говорят товарищи.

О жизни, какой она должна быть.

Помогите!

III

Волны бросают на дюны

Всплески серебряных струй,

Тронь поскорей эти струны!

Дай мне скорей поцелуй!

Бархатным баритоном поет высокий гондольер эти строфы старинного романса. Лагуна, гладкая как зеркало, вся залита мягким лунным светом. Гондола уходит в море. Вот уже остались сбоку золотые даже при луне пески Лидо.

Винченца одна с этим гондольером в бесконечном просторе. Усеянное легкими блестками звезд небо покрывает море светлым куполом.

— Вашего брата зовут Паоло? — говорит гондольер, внезапно прерывая пение, потому что, кроме моря и звезд, теперь, когда он оставил далеко позади все гондолы, никто не может его слышать.

— Да! — кричит Винченца, и бледные щеки ее вспыхивают румянцем. — Да! — кричит она, и бахрома ее шали дрожит, потому что задрожали ее руки.

Все ее думы овеяны этим вопросом.

А она много продумала, пока они плыли каналом и лагуной.

Сегодня третий день, как она уволена с фабрики.

Когда она пришла с фабрики домой и отдала мачехе несколько лир, сказав, что это окончательный расчет, старуха стала к ней необычайно ласкова. Она даже не сказала отцу, что Винченца рассчитана. Она сварила макароны и сбегала за дешевым вином в погребок, который был в их же доме. Она услала детей играть на берег моря. Она усадила Винченцу за стол, отцу дала пол-лиры, чтоб он пошел в погребок, поставила два стакана, скинула грязный передник, который она снимала только по праздникам, и села против Винченцы. Такое настроение у нее бывало только по большим праздникам. Винченце все эти сборы напоминали тот день, когда ее в первый раз вели к причастию.

Винченца была совершенно безучастна к этим сборам.

— Ну садись же, моя золотая! — уговаривала она Винченцу, приглаживая заскорузлой рукой ее солнечные волосы. — Вино утоляет горе. Волосы-то у тебя какие! Только у мадонн в церквах я такие косы видела. У меня тоже была неплохая коса! Эх, молодость! Мы лучше пользовались молодостью, чем вы, теперешние! Ну выпей же, моя золотая!

Винченца была голодна. Макароны вкусно пахли горячим олио. Чтобы утолить жажду, она выпила стакан вина.

— Ты ведь еще не знаешь, какие хорошие бывают богатые люди. Мне давно кажется, что бедность портит людей. Богатым можно быть и добрыми, и щедрыми, и ласковыми. Нищим не хватает для этого времени. Помню, у меня был молодчик. Поверишь ли, он тратил на меня в один день больше, чем мы в месяц проживаем. Захочу мороженого — вот тебе мороженое. Захочу шоколаду — вот он перед тобой. Жила я в гостинице Белого Льва, знаешь, у самой площади. А наряды какие он мне покупал! А когда я познакомилась с ним, на мне, поверишь ли, вот под этой шалью только одна рубашка вроде платья была. Ведь понимающие люди не по платью женщину ценят. Ну выпей, моя радость, развеселись немножко! Это только с первого разу страшно, а потом не хуже всякой другой работы. Весь день у тебя будет свободный. Послушай меня, я ведь вместо матери тебе, не с кем тебе, кроме меня, и душу отвести.

Окаменев от отчаянья, слушала Винченца эти речи. А старуха сразу весь свой богатый опыт хотела ей передать.

— Только в первом знакомстве не ошибись! Помни, что сегодня тебе цена особая, а завтра будет тоже хорошая цена, но уж не такая. Вот жаль, у меня платья приличного нет, а то б я тебя сама в первый раз вывела. Ну, да ты не маленькая, сама справишься! А меня, старуху, потом не забудешь.

Как стеклянный песок к клею прилипали эти речи к мозгу Винченцы, и чем больше пела старуха, тем безучастней и покорней она ее слушала, и когда наступил вечер и совсем стемнело, она, как неживая, позволила надеть себе на плечи старинную шаль, пригладить волосы, вдеть в уши серьги и даже подвести немного глаза, и пошла на пристань.

Когда пароход пристал к Пьяцетте, Винченца вышла и остановилась в изумлении. Она никогда не видела Палаццо дожей в лунном свете. Розовый мрамор дворца светился и казался почти прозрачным. Кружевные узоры казались выточенными из голубого воздуха. Как очарованная простояв несколько минут, Винченца медленно пошла под колоннады, окружавшие площадь Сан-Марко, заглядывая в витрины совсем иными глазами, чем прежде, когда она работала на фабрике. Прежде она ненавидела эти витрины, теперь у нее появилось какое-то нежное любопытство к ним, — а вдруг тут как раз лежат вещи, сделанные ею. От вина у нее слегка кружилась голова, и она совсем не отдавала себе отчет, что она делает и зачем сюда пришла. Она только знала, что это неизбежно, что она делает так, как делали многие ее подруги.

Но когда двое подвыпивших развязных франта увязались за ней и стали идти по пятам, ее охватил такой же ужас, какой она испытывала, когда за спиной ее останавливался синьор Карбони. Она ускорила шаг. Франты не отставали.

— Вечер жаркий! Наверно, синьора мечтает о мороженом! — сказал один из них, пригибаясь к уху Винченцы.

Винченца вспыхнула и побежала прямо перед собой по галерее. Хохот франтов еще звенел в ее ушах, когда она, запыхавшись, прислонилась к перилам над водой. Прямо перед ней поднимался красивый и спокойный купол церкви Спасения. Она зашептала слова молитвы с такой верой, что церковь должна была бы поплыть к ней по заливу и принять ее под свои тихие мраморные своды. Но купол оставался неподвижным, и между церковью и Винченцей проплыла шумная кавалькада гондол. В этот вечер Винченца вернулась домой ни с чем. Старуха побранила ее и уложила спать.

Следующий день прошел в новых уговорах и наставлениях, и когда взошла луна, Винченца опять стояла под колоннами, стараясь спрятаться в тень и закрывая себе горящий рот углом шали.

Вдруг она почувствовала сзади себя Карбони и знала, что не ошибается. Ноги ее приковались к мраморному полу.

— Теперь-то вы не откажетесь прокатиться со мной по заливу? — спросил старик.

Винченца обернулась и увидела, что Карбони для ночной прогулки оделся, как настоящий синьор. Борсалино серого цвета была заломлена у него на затылок, в зубах дымилась сигара.

— Никогда не пойду с вами! Ни с кем не пойду! — закричала Винченца и бросилась в переулок.

Ей пришлось отбиться еще от нескольких кавалеров, прежде чем она выбралась по узеньким набережным к тихому каналу. С глухим всплеском катилась перед ней темно-зеленая, тихая вода. Отчаянье охватило Винченцу. Броситься в воду? Ведь это легче, чем делать то, что она должна теперь делать. Но все ее молодое тело противилось этой мысли. Зацветшая вода пугала своей тишиной. С площади доносились звуки оркестра, нежные, как звон стекла на фабрике. Может быть, она опять станет на работу? Нет, ее нигде не примут. Это всем известно, что родственники арестованных не принимаются нигде. Надо в воду. Винченца нагнулась над каналом и представила себе, что один только шаг отделяет ее от смерти в этих беззвучных волнах немого канала.

Кажется, она уже решила сделать этот шаг, как вдруг острая мысль осветила ее сознание. Брат! Паоло! Ведь ему еще хуже, чем ей! Она может ходить, смотреть на море, говорить с людьми. А он? Где он? Каждое утро отец ходил навести справки о нем и ничего не мог узнать. Может быть, его уж нет в живых? О, если Винченца узнает это, конечно, она без колебаний бросится в эту тихую как смерть воду. Но если он жив? Она должна помочь ему. Винченца знала, что заключенным помогают их родственники, что без этой помощи узники погибают. Но из каких средств она будет помогать? Черная шаль тяжелым свинцом сковала ей плечи. Черная шаль, надетая для того, чтобы добыть деньги. Да, для брата она их добудет. Только не сегодня. Еще один вечер, одну ночь свободы, одну, последнюю ночь честной жизни.

И она пошла по узким набережным каналов, перебираясь по мостикам, по нескольку раз возвращаясь к одному и тому же месту, чтоб избежать выхода на площадь, где ее настиг Карбони, ища тишины и сумрака, едва разбиваемого редкими фонарями, прислушиваясь к всплескам весел гондольера, показывающего каким-то чудакам эти закоулки.

Винченца пробродила всю ночь, и уже рассветало, когда она с первым пароходом вернулась домой. Старуха встретила ее с радостным лицом.

— Сколько? Сколько? — жадно выспрашивала она, протягивая руки не то для того, чтобы взять деньги, не то для того, чтобы обнять от радости Винченцу, и вглядываясь в ее белое как мрамор лицо и провалившиеся глаза.

— Ничего, — глухо сказала Винченца.

— Как? — отшатнулась старуха. — За целую ночь ничего? Или ты задаром спуталась с каким-нибудь молокососом?

И она осыпала Винченцу целым потоком отборной, окраинной брани, уверенная, что теперь уже нечего стесняться с этой девушкой.

Винченца прислонилась к холодной стене, уводя глаза в узкую щель между домами, в конце которой горело рассветом море.

— Знай! Если ты и завтра придешь ни с чем, эта дверь для тебя будет закрыта. Я не посмотрю, что твой отец тут живет. Он у меня пикнуть не посмеет.

Обессилев, Винченца забылась тяжелым сном. Ей казалось, что она уже плывет по зеленым волнам канала.

Еще было светло, когда на следующий день Винченца вышла из дому. Она боялась опять встретиться с Карбони и поэтому, высадившись на Пьяцетте, пошла по набережной мимо бронзового всадника и Моста Вздохов. Здесь, у берега целым лесом стояли гондолы, и гондольеры наперерыв предлагали свои услуги. Винченца пошла в самый конец набережной. Высокий гондольер следил за ней глазами. Вдруг он подошел и сказал ей просто, как на фабрике говорят друг другу товарищи:

— Это моя лодка. Садитесь, я вас покатаю немного.

Винченца удивленно посмотрела на него. За эти три дня она уже успела отвыкнуть от дружеского человеческого голоса и сразу сумела отличить его от голосов пристававших к ней франтов.

— Благодарю вас. У меня есть две лиры, я заплачу вам.

— Не надо! — усмехнувшись, ответил гондольер, и ловко оттолкнулся от берега.

Винченца села на среднюю скамейку под пологом, и лодка унеслась в лазурь.

Пока плыли мимо набережной и дальше по лагуне, где много лодок, гондольер молчал. Винченца передумала все, что с ней случилось за эти три дня, и, кажется, впервые только теперь, в этой тишине, поняла, на что она шла. Когда стали выплывать, в море, гондольер запел, и Винченца впервые за эти три дня отдыхала в музыке этой песни. Когда кругом них было только море, как гром ударил этот вопрос:

— Вашего брата зовут Паоло?

— Да! Да! Откуда вы знаете? Если вы знаете как его зовут, может быть, вы знаете, что с ним? — засыпала его Винченца вопросами. — И кто вы? Как вас зовут?

— Брат ваш в колодцах Дворца дожей. Его посадили туда в первый же день. Он обвиняется в коммунистической пропаганде. А меня зовут… ну, скажем, Марко.

— В колодцах Палаццо дожей… — прошептала Винченца побелевшими губами. — Ведь это же смерть! Скорей туда, я хочу посмотреть на эти стены, мне кажется, я буду видеть сквозь стены…

— Подождите. Нам надо еще поговорить. Я брат Аниты. Помните Аниту, которая работала у вас на фабрике? Ее погубил Карбони. Она бросилась в канал. Помните?

— Помню, помню, — шептала Винченца, впиваясь в Марко жадными глазами и вспоминая, как она сама стояла над зеленой водой канала.

— В тот день, как погибла моя сестра, — продолжал Марко, — я дал себе клятву отомстить за нее. Нет, не Карбони! Что Карбони! Он только жалкий наемник. Мстить надо не ему. Мстить надо тому строю, который делает из рабочих рабов. И я ему мщу. Медленно, как жемчуг в раковине, растет наша месть. Но когда она вырастет, она будет крепкой и чистой, как жемчуг. Эти жемчужины зреют повсюду. Скоро они свяжутся в ожерелье. И тогда мы этим ожерельем всех наших мучителей…

Он сильно ударил веслом по воде:

— Удавим!

Винченца никогда не слышала таких слов. Они звучали как весенняя гроза, после которой в душном воздухе веет бодрящей свежестью.

— Вам выбора нет. Вы должны идти с нами. Хотя бы только для того, чтобы помогать вашему брату.

— Откуда же я возьму деньги, чтоб ему помогать? — спросила Винченца, вспоминая свои думы над каналом ночью.

— Не с улицы. Я следил за вами все эти дни. Я ходил к Паоло на фабрику и часто видел вас. Я знаю, что вас гонят на улицу. Вы должны уйти из дому. Самое лучшее, если вы туда больше не вернетесь. Будете жить у моей матери. На другом конце Венеции. Пусть думают, что вы погибли. А вы будете работать. Вы, как сестра, будете помогать Паоло. Это разрешается даже теперешними тиранами.

— Откуда же помощь?

Паоло посмотрел вокруг себя на море.

— Вы спрашиваете меня, откуда это море? Маленькие, слабые волны плещут на берег, их всасывает песок, их высушивает солнце, но когда они собираются все вместе, сливаются в одно, вы видите, какое огромное море создается из них? Разве вы различите в нем одну волну от другой? Когда бурей выбрасывает одну волну на берег, за ней спешат другие, чтоб вырвать ее у песка и унести с собой обратно в море. Паоло — такая выброшенная на берег волна. Море спешит ему на помощь.

Винченца счастливыми глазами смотрела на Марко. Она не все разгадывала, что он говорил, но хорошо понимала музыку братства, силы, единства, которая звучала в его словах.

И она уже не чувствовала себя одинокой, выброшенной на берег волной. Она вся сливалась с этим радостным, огромным морем, про которое говорил Марко.

Ей казалось, что она опять стала молодой и веселой, какой была до этих трех дней, какой была еще до прихода на фабрику.

— Марко! — сказала она. — Я не пойду домой. Я пойду с вами. Вы меня научите всему, чего я не знаю. Я умею работать.

— Вы работница фабрики. Вы — пролетарка, — ответил Марко.

— Я — пролетарка, — повторила Винченца.

И вдруг глаза ее упали на черную шаль, которая была на ней. Она на минуту нахмурилась, и тотчас ребяческая улыбка озарила ее лицо.

— Марко! Куда дует ветер?

— С берега в море. Разве не чувствуете, как трудно грести?

— Вы так легко гребете!

Она встала в лодке, сбросила с плеч своих шаль и, свернув ее в клубок, закинула ее, как могла далеко, в море.

— Зачем это? — удивился Марко.

— Пусть она утонет! Пусть с ней утонет все, что меня мучило эти дни, весь этот позор, который мне грозил. Эту шаль дала мне мачеха, чтоб мне идти в ней на улицу.

— Пусть утонет!

Марко загреб сильнее. Черное пятно шали все дальше уносилось в море, стало черной точкой и наконец исчезло.

Винченца вздохнула глубоким, счастливым вздохом и перевела глаза с черной точки в море на Марко.

Опять показались золотые пески Лидо, лагуна и залитая луной Венеция. Теперь Винченца впилась глазами в берег. Вот показалось розовое пятно Палаццо дожей. Там, в колодцах, ее брат. Вот приблизилась набережная. Палаццо дожей стояло во всей своей сверкающей красоте. Но Винченце оно казалось уродливым и страшным. Тяжелый верхний этаж давил на кружевную аркаду второго этажа. Казалось, вот-вот не выдержит мраморная резьба и вся эта громада рухнет.

— Где колодцы? С какой стороны? — спросила шепотом Винченца.

— Здесь, где Мост Вздохов, — показал Марко.

Винченца, не отрываясь, смотрела на мраморную стену, уходившую в канал. Там, за этой стеной, ее брат. Сломать бы эту стену, броситься к брату, взять его оттуда!

Винченца застонала от отчаянья.

Марко подвел лодку к пристани, сдал ее надсмотрщику.

Винченца, совсем ослабев, оперлась на его руку. Они медленно пошли по набережной, остановились на мосту, как бы рассматривая архитектуру Моста Вздохов.

— Он там! Я не могу отойти отсюда! — шептала Винченца.

— Нужно быть сильной. Нас могут заметить.

— Я сильная! — улыбаясь сквозь слезы, сказала Винченца. — Еще несколько часов тому назад, когда стояла здесь в черной шали, я была беспомощна. Теперь на мне нет шали. Я не одна. Мы ему поможем, правда? — шептала Винченца. — Мы ему поможем? — переспрашивала она, — Мы ему поможем! — твердо сказала она, стиснула зубы, бросила последний взгляд на Палаццо дожей и пошла в ногу с Марко.

Литературные портреты. Статьи

Воспоминания об Александре Блоке

I

Александр Блок — поэт того огромного культурного и психологического провала, который образовался между двумя революциями — пятого и семнадцатого годов. С нежнейшими очами и детски чистым сердцем спустился он в бездну, бесстрашно прошел самыми жуткими ее ущельями и вынес свой дантовски тяжелый опыт в ослепительную современность. Острая значительность его поэзии для наших дней и бессмертие ее в истории большой русской литературы определяются той исключительной честностью песнопения, с которой он выполнил свой подвиг и которая делает самые фантастические строки его стихов фактическим документом его эпохи.

Чужой ему внутренне, я имел счастье и радость начинать свою литературную работу под непосредственным его влиянием. Под солнцем нашей молодости была какая-то общая узкая тропа, где-то в снежных лесах Сольвейг или на весенних проталинах, где прыгает болотный попик, может быть, в болезненно-нежной и наивно-мистической атмосфере «Тропинки» — детского журнала, издаваемого Поликсеной Соловьевой, сестрой философа, куда Блок прежде всего меня направил и где он сам чувствовал себя хорошо. Во всяком случае, моя память при всей ясности дальнейшего разлада, резко определившегося в последней встрече, любовно хранит начало нашей работы, почти одновременное.

И я хочу вспомнить юность и воскресить незабываемо-прекрасный образ молодого Блока — остальную же его жизнь осветить лучами его юности.

У меня нет сейчас его писем, и я не хочу писать «биографическую канву», я считаю первым долгом восстановить и сохранить его ранний лучистый образ. Как он встал передо мной нынешней осенью, на море, в мучительный момент известия о его смерти.

II

Я встретился с ним в первый раз и познакомился на лекциях по сербскому языку профессора Лаврова. Я переходил на третий курс, он, должно быть, был на четвертом.

В старинном здании Петербургского университета — двенадцати коллегий — есть замкнутые, очень солнечные маленькие аудитории, где читают профессора, которых не слушают. Таким и был Лавров, читавший предмет обязательный, но скучный. Толстый, красный, сонный, он учил нас сербскому языку и читал нам былины. В сербском языке в прошедшем времени «л» переходит в «о»: «мойя майко помамио» — получается какой-то голубиный лепет. Блоку это нравилось, мне тоже, и, кажется, на этот именно предмет мы обменялись с ним первой фразой. Он ходил в аккуратном студенческом сюртуке, всегда застегнутом, воротник был светло-синий (мода была на темные), волосы вились, как нимб, вокруг его аполлоновского лба, и весь он был чистый, светлый, я бы сказал, изолированный от лохмачей так же, как и от модников. Студентов было очень мало. Блок лекций не пропускал и аккуратно записывал все, что говорил Лавров, в синие гимназические тетрадки. Я ходил редко, и Блок мне передал свои записки — несколько тетрадок должны быть в моем архиве в Петербурге, если он цел. Там ранним его почерком записана вся сербская премудрость.

Не помню как, но очень скоро выяснилось, что мы оба пишем стихи. Наметилась близость. Скоро я услышал Блока в литературном кружке приват-доцента Никольского, где читали еще Семенов и Кондратьев, будущие поэты. Ничего не понял, но был сразу и навсегда, как все, очарован внутренней музыкой блоковского чтения, уже тогда имевшего все свои характерные черты.

Этот голос, это чтение, может быть единственное в литературе, потом наполнилось страстью — в эпоху «Снежной Маски», потом мучительностью — в дни «Ночных Часов», потом смертельной усталостью — когда пришло «Возмездие». Но ритм всю жизнь оставался тот же и та же всегда была напряженность горения. Кто слышал Блока, тому нельзя слушать его стихи в другом чтении. Одна из самых больных мыслей при его смерти: «Как же голос неизъяснимый не услышим? Записан ли он фонографом?»

Кружок собирался в большой аудитории — в старом здании во дворе университета. Все сидели за длинным столом, освещаемом несколькими зелеными лампами. Тени скрадывали углы, было уютно и ново. Лысый и юркий Никольский, почитатель и исследователь Фета, сам плохой поэт, умел придать этим вечерам торжественную интимность. Но Блока не умели там оценить в полной мере. Пожалуй, больше всех выделяли Леонида Семенова, поэта талантливого, но не овладевшего тайной слова, онемевшего, как Александр Добролюбов, и сгинувшего где-то в деревнях.

Встречи с Блоком в университете всегда мне были радостны. Правда, болтливой студенческой беседы с ним никогда не выходило, но он умел простым словам придавать особую значительность. По типу мышления он с ранних лет был подлинным символистом. Бодлеровские «корреспондансы» я постиг впервые у него.

Летние вакации нас разлучили — он уехал в Шахматове, на станцию Подсолнечная, записав мне свой адрес, и за лето мы обменялись несколькими письмами. Осенью мы встретились уже у него в Петербурге.

Он жил тогда в Гренадерских казармах на Невке, и весь второй цикл стихов о Прекрасной Даме, где дается антитеза первому облику Девы, тесно связан с этой фабричной окраиной. Огромная казарма на берегу реки со всех сторон окружена фабриками и жилищами рабочих. Деревянный мост — не тот ли самый, на котором стояла Незнакомка, — дает вид в одну сторону на блестящий город, в другую — на фабрики. По казенным лестницам и коридорам я пробегал к высокой каменной двери, за которой открывалась квартира полковника Кублицкого-Пиоттух, мужа Александры Андреевны, матери Блока, и в этой квартире две незабвенных комнаты, где жил Блок.

Я их помню наизусть.

Первая — длинная, узкая, со старинным диваном, на котором отдыхал когда-то Достоевский, белая, с высоким окном; аккуратный письменный стол, низкая полка с книгами, на ней всегда гиацинт. На стене большая голова Айседоры Дункан, «Мона Лиза» и «Мадонна» Нестерова. Ощущение чистоты и молитвенности, как в церкви. Так нигде ни у кого не было, как в этой первой комнате Блока. Вторую я не любил — большая, с мягкой мебелью, обыкновенная.

Навстречу выходил Блок, в длинной рабочей куртке с большим белым воротником, совсем не студент, а флорентиец раннего Ренессанса, и его Прекрасная Дама, тоже как со старинной картины, в венецианских волосах. Потом переходили в гостиную и столовую. Приходили Андрей Белый и Евгений Иванов, Татьяна Гиппиус. За чаем начиналась беседа, читались стихи. О чем говорили? Некоторые темы помню: например, о синтезе искусства. Я участвовал и понимал, поскольку беседа была общей, поскольку говорили и Евгений Иванов, и Александра Андреевна. Но вдруг Белый и Блок уходили в туман и, уставившись друг на друга, подолгу говорили о чем-то своем, словами обыкновенными, но уже ассоциированными с особыми, им одним понятными переживаниями. Рождался мир образов, предчувствий, намеков, соответствий — та музыка слов, откуда вышли и «Симфонии», и все метаморфозы Прекрасной Дамы. Потом опять шли в белую келью и поздно расходились. Чудесно было бежать далеко домой по ночному городу с горячей головой.

Блок и тогда был чутким критиком. Я уверен, что он никогда и никого не оттолкнул из осаждавших его бесчисленных начинающих поэтов. Я писал тогда еще совершенно дрянные детские стихи и никому, кроме Блока, и нигде, кроме как у него, их не читал. И такого прямого и нежного толчка к развитию и творчеству, как от косноязычных реплик Блока, я никогда и позднее не имел, даже от самых признанных критиков — от них всего менее. И чрезвычайно тонко вселил он в меня благотворный скепсис к редакциям и уверенность в важности своего личного пути для каждого, когда я стал посылать стихи в редакции и их решительно нигде не брали в печать. Сам Блок уже напечатал свои стихи в «Новом пути». Помню, как я бегал в Публичную библиотеку читать лиловые книжки. Помню, как в университете Блок торжественно мне передал первую свою книжку с ласковой надписью — грифовское издание, с готическим рисунком на обложке, который я тут же опротестовал как ложь и несоответствие. Для литературного университета книжка была праздником. Молодежь догадалась о ее значении раньше, чем критика. Я упорно многого не понимал и требовал объяснений непонятных мест, совсем как знаменитые критики того времени. Блок ничего объяснить не мог и только улыбался своей безмятежной и каменной улыбкой греческой статуи. Для него тогда был первый трудный период. К выходу книги уже определился раскол в его центральном образе, и небесные черты Девы, встреченной в храме, уже болезненно искажались, подготовляя образ Незнакомки. Райская чистота первых видений уже столкнулась с миром фабричных перекрестков. Поставленные в первой книге теза и антитеза расширялись и раздирали поверхностный синтез последнего стихотворения книги. Все юношеские муки мысли, ставшие известными только теперь, по недавно обнародованным стихам периода до Прекрасной Дамы, обнажались под первыми проблесками уже шедшей революции. Блок Прекрасной Дамы уже тогда спорил с Блоком «Двенадцати». И этот внутренний спор приходилось выдерживать ему и вести одному, потому что литературная атмосфера «Нового пути» и немного позднее «сред» Вячеслава Иванова старалась закрепить, зафиксировать, сделать стилем Блока только тезы, Блока — мистика деревенской церкви. В обоих лагерях критики, как шипящей, так и кадившей, не было ни одного голоса, который оценил бы и двинул Блока антитезы, Блока фабричных перекрестков. Теперь это может быть ясно всем — тогда это никому не было видно, и, если Блок пришел к «Двенадцати», — в этом его личный подвиг, в этом его величайшая победа.

III

Тревожный, ищущий, обворожительно кроткий, встретил Блок пятый год. Помню, как Любовь Дмитриевна с гордостью сказала мне: «Саша нес красное знамя» — в одной из первых демонстраций рабочих. Помню, как значительно читал он стихотворение, только что написанное, где говорится о рыцаре на крыше Зимнего дворца, склонившем свой меч. Бродили в нем большие замыслы. Он говорил, что пишет поэму, — написал только отрывок о кораблях, вошедший в «Нечаянную Радость». Эта зима, с черными силуэтами детей, подстреленных 9 января на деревьях Александровского сада, с казачьими патрулями, разъезжавшими по городу, была для него зимой большого творчества, давшего позднее «Нечаянную Радость», основные темы которой зрели тогда. Прилив сил, освеженное чувство природы, детски чистое ощущение цельности мироздания дал Блоку пятый год. Летом он увидел болотного попика, бога тварей, что было большой дерзостью тогда. Долго искал он объединяющего названия для новой книги. Помню, Белый на узеньком листике своим порхающим почерком набросал около десятка названий — было среди них: «Зацветающий Посох». К выходу книги Блок остановился на «Нечаянной Радости». Но гибель революции пятого года и связанный с ней расцвет мистического болота не дали всем этим исканиям развернуться в полнозвучную песню. Все же эта книга остается единственной книгой радости Блока. Дальше пошли пытки и голгофы. К этому периоду относится время наибольшей моей дружбы с ним. Я жил в Лесном. Блок умел и любил гулять в лесу, на окраинах. Мы ходили весной через Удельный парк, к Озеркам, зеленый семафор горел на алой заре. Летом мы опять переписывались. Мужественно-здорового, крепкого, деревенского много было в Блоке этого периода. Мистическая дымка первых дней отлетела от него, тревога и хмель снежной ночи еще не нахлынули. Он еще не думал о театре, родившемся из его раздвоенности. Северная сила была в нем, без неврастении Гамсуна, без трагедий Ибсена. Была возможность Блока, нигде не узнанного, каким он был бы, если бы пятый год был семнадцатым, Была возможность могучего сдвига таланта в сторону Пушкина (от Лермонтова — властителя ранних дум Блока и Толстого; от Вл. Соловьева, сознательно взятого в вожди в первый период). Этого Блока выявить и высвободить нужно, чтобы понять огромный запас сил, с каким он совершил свой путь между пятым и семнадцатым годами. Но история готовила ему другую судьбу. Реакция убила его Сольвейг и от музыки зеленого леса привела его к арфам и скрипкам цыганского оркестра. Важно указать, что он знал и любил себя — силача, здоровяка. Никогда после он так хорошо не умел смеяться и шутить, как в этот период. Помню, играли мы втроем: он, я и Владимир Пяст, пародируя названия книг и фамилии новых поэтов: «Александр Клок» предложил он про себя и «Отчаянная гадость» («Нечаянная Радость»).

Летом этого года я написал в деревне центральные стихи «Яри». Послал ему. Он один из первых и мудрее многих сказал о них то, о чем через год все кричали.

Осенью начались «среды» Вячеслава Иванова на Таврической. Я там не бывал. Блок бережно меня от них отстранил. По-прежнему мы встречались только у него. Подвел Пяст. В конце года он привел меня на «башню», как назывались чердачные чертоги Вячеслава. Ввиду того что в период «Снежной Маски» «среды» сыграли для Блока большую роль, нужно на них, немного забегая вперед, остановиться. Большая мансарда с узким окном прямо в звезды. Свечи в канделябрах. Лидия Дмитриевна Зиновьева-Аннибал в хитоне. И вся литература, сгруппировавшаяся около «Нового пути», переходившего в «Вопросы жизни». Бывали: мистика — троица: Мережковский, Гиппиус, Философов; Бердяев; профессура и доцентура: Зелинский, Ростовцев, Евгений Аничков; Георгий Чулков, творивший тогда свой «мистический анархизм» и «Факелы», Валерий Брюсов, Блок, Андрей Белый, Бальмонт, Сологуб, Ремизов, Эрберг; критики только что нарождавшихся понедельничных газет — Чуковский и Пильский; писатели из «Знания» — Леонид Андреев, Семен Юшкевич; затем эстеты — Рафалович, Осип Дымов, Сергей Маковский, Макс Волошин; был представлен и марксизм — Столпнером и, кажется, один раз Луначарским; художники — Сомов, Бакст, Добужинский, Бенуа и наконец молодежь: Кузмин, Пяст, Рославлев, Яков Годин, Модест Гофман. Собирались поздно. После двенадцати Вячеслав, или Аничков, или еще кто-нибудь делали сообщение на темы мистического анархизма, соборного индивидуализма, страдающего бога эллинской религии, соборного театра, Христа и Антихриста и т. д. Спорили бурно и долго. Блестящий подбор сил гарантировал каждой теме многоцветное освещение — но лучами все одного и того же волшебного фонаря мистики. Маленький Столпнер возражал язвительно и умно, но один в поле не воин. Надо отдать справедливость, что много в этих «средах» было будоражащего мысль, захватывающего и волнующего, но, к сожалению, в одном только направлении. После диспута, к утру, начиналось чтение стихов. Это проходило превосходно. Возбужденность мозга, хотя своеобразный, но все же исключительно высокий интеллект аудитории создавали нужное настроение. Много прекрасных вещей, вошедших в литературу, прозвучали там впервые. Оттуда пошла и «Незнакомка» Блока. В своем длинном сюртуке, с изысканно-небрежно повязанным мягким галстуком, в нимбе пепельно-золотых волос, он был романтически-прекрасен тогда, в шестом-седьмом году. Он медленно выходил к столику со свечами, обводил всех каменными глазами и сам окаменевал, пока тишина не достигала беззвучия. И давал голос, мучительно хорошо держа строфу и чуть замедляя темп на рифмах. Он завораживал своим чтением, и, когда кончал стихотворение, не меняя голоса, внезапно, всегда казалось, что слишком рано кончилось наслаждение и нужно было еще слышать. Под настойчивыми требованиями он иногда повторял стихи. Все были влюблены в него, но вместе с обожанием точили яд разложения на него. В конце пятого года и в шестом «среды» Вячеслава еще имели некоторую связь с революцией, с общественностью. Но выявление их и развитие шло в сторону интеллигентского сектантства, мистической соборности, выставляемой против анархизма личности, тоже поощряемого. Все более накипало гурманства в отношении к темам. Ничего не решалось крепко и ясно. Процесс обсуждения был важнее самого искомого суждения. Целью художнику ставилось идти от земной реальности к реальности небесной через какие-то промежуточные звенья сознания, которые именно и должен был уловить поэт-символист путем изображения «соответствий». В конце концов всю эту хитрую музыку каждый понимал по-своему, но она постулировалась как всеми искомая единственная истина. Возражали: будущие богоискатели, марксисты, реалисты, но настроение давал Вячеслав. От идеи страдающего Диониса и, следовательно, поэта-жертвы он уже начинал переходить к идее «совлечения», «нисхождения», применяемой к исторической судьбе России. Достоевский назывался «Федором Михайловичем», как сообщник и хороший знакомый. Чем больше разгоралась реакция, тем более «среды» заинтересовывались идеями эротики. Правда, здесь никогда не ставились «проблемы пола», и Вербицкая была в презрении, но, по существу-то, разница была только в марке. Из этой хитрой музыки выявлялись самые разнообразные течения. Чулков спелся с Вячеславом на теме «мистического анархизма» и ловил на «Факелы» Андреева и Блока. Первый попался больше, чем второй. Молодой студент Модест Гофман изобрел «соборный индивидуализм». Но все было замкнуто в узком мистико-эротическом, интеллигентски-самодовольном кругу. Запах тления воспринимался как божественный фимиам. Сладко-дурманящая, убаюкивающая идейными наркозами атмосфера стояла на «башне», построенной «высоко над мороком жизни». Дурман все сгущался. Эстетика «сред» все гуще проникалась истонченной эротикой. Кузмин пел свои пастушески-сладострастные «Александрийские песни». Сомов и Бакст были законодателями вкуса в живописи пряно-чувственного — у первого через призму помещичьей жизни, у второго через античность. «Бурно ринулась мэнада, словно лань, словно лань», — без конца читал Вячеслав свое любимое всеми стихотворение. Все были жрецами Диониса. Блок держался здесь, как «Бог в лупанарии» (название стихотворения Вячеслава, обращенного к Блоку). Но душа его была уже в театре.

Театр сильно увлек Блока. Первому представлению «Балаганчика» — 31 декабря 1906 года — предшествовал целый ряд чтений пьесы — у Блока и Вячеслава. Пьеса заколдовывала внимание. Это, пожалуй, единственная пьеса русской романтики со всеми ее непременными чертами: ироническим реализмом и мистической мечтой. Тема арлекинады целиком вышла из предыдущих стихов Блока. Арлекинада — любимый лейтмотив Блока («Двенадцать» — тоже арлекинада). Вокруг «Балаганчика» сразу создалась борьба защитников и возражателей. Последние много нападали на структуру пьесы, построенной как лирическое стихотворение. Театр Мейерхольда как нельзя лучше осуществил трудные задания автора. Музыка Кузмина, особенно вальс, затягивала в сладкий омут. Декорации Сапунова отлично передавали мистически-чувственный колорит пьесы. Мейерхольд в тревожных мизансценах чутко уловил символику блоковских образов. Это была безусловная победа театра. На первом представлении Блок маской торжественности скрывал большое беспокойство. Театр был первым его исходом из узкого круга лирики — исходом, которого он искал всю жизнь. Аплодисменты и шиканье встретили спуск занавеса. Но мастер был доволен. В зимних метелях уже мелькал облик «Снежной Маски». Вокруг Блока очертился магический круг. Внешне он совершенно ясен: «среды» Вячеслава, вечера у Комиссаржевской, ее театр, вечера у Веры Ивановой) только что сыгравшей Раутенделейн в театре Суворина, ночные поездки парами на лихачах на острова, «Снежная Маска». Из магического круга своей белой комнаты, своей первой юности Блок вошел в другой круг, более глубокий, ниже, ближе к аду, но тоже замкнутый, — круг театра, метелей, страсти. Кажется, он был счастлив. По крайней мере, он был наиболее красив в этот период. Осознав себя мастером, почуяв в театре Мейерхольда простор, счастливый в страсти, Блок «маленький вальс» своего круга воспринимал как мировое вихренье. Но ненадолго. «Мрежи иные» его ожидали, «иные заботы».

IV

Как зерно на солнце, рвалась из него коренная его здоровая сила. Следующий период его жизни характеризуется героическими попытками выйти из заколдованного круга мистического индивидуализма на широкую дорогу большого, общественно нужного писателя. Он дал только забыться себе в снежных вихрях метели. Пронеслась «Снежная Маска», и тотчас же в посвистах вьюги он услыхал стоны «Куликова Поля». Он только притворился поэтом вальсирующей интеллигенции. Быть может, на минуту поверил своему притворству. В его столе, на котором он вдохновенно набрасывал симфонию «Снежной Маски», тотчас изданной «Орами» Вяч. Иванова с рисунком Бакста, таились уже другие строки. «Снежная Маска» мгновенно выросла в «Землю в снегу». В своем же заколдованном кругу умел он видеть тогда же «гроба, наполненные гнилью», «довольных сытое обличье» и клялся в эти же годы: «Нет, не забуду никогда». Но окружающая его среда, но темное безвременье реакции не давали этому его голосу силы, загоняя его вглубь, зажигая тот внутренний пожар, в котором он и испепелился под надетой в последние годы маской немоты.

Этой внутренней силой питались в последующие годы все его взрывы и вылеты за предназначенный предел. Их было много. В лирике эти взрывы отразились приливами гейневской иронии и злобы. Главной музой Блока было к 1908 году то, что нельзя было про него сказать: «Был он только литератор модный, только слов кощунственных творец». Она продиктовала ему гневные строки про свою «малую» судьбу — лирика интеллигенции, каким его посейчас делают: «Молчите, проклятые книги, я вас не писал никогда». Все шире открывались глаза Блока на болото «башни» и весь мистический круг. Никто злее не говорил о литературных друзьях, чем он: «Друг другу мы тайно враждебны, завистливы, глухи, чужды». «Когда напивались, то в дружбе клялись. Болтали цинично и пряно». Еще злее говорит он о мещанском обществе. Ни одна статья из бесчисленных, появившихся после смерти Блока, не говорит о нем как о сатирике. А сатира — основной тон всех лет его немоты и отчаяния. «Я задохнулся», — говорил он матери еще тогда. «Вот моя клетка», — говорил он позже. «Песни вам нравятся! Я же, измученный, нового жду и скучаю опять». Он ненавидел тех (и за то), кому его песни нравились. Бунт против эстетов был первым его бунтом.

Оставленные Блоком книги его стихов — только знаки его мучений над основными вопросами его большой литературной деятельности, которую он всячески старался выявить. Потому они и дороги, как раны распятого. Но ни его отчаяние, ни его «мировые запои», ни его порывания к юному идеалу Прекрасной Дамы, ни арфы, ни скрипки его «Страшного Мира» не будут понятны, если не изучить большого русла, по которому он хотел идти — и не мог. Смерчи в пустыне ложатся наносами. По их направлению можно узнать силу и путь бурь. Такими упавшими смерчами после Блока остались: 1) его статьи, 2) его театр, 3) опыты его прозы, (если они сохранились), 4) его поэма.

Я не могу усвоить данных памяти, что этот период тянулся целых 8 лет — с 8-го по 16-й, когда я уехал на Кавказ: настолько цельным и неизменным стоит передо мной Блок этих годов. Я помню его в разных позах и жестах, но кажется, что это прошел год, а не восемь. Мы оба стали уже литераторами, и беседы у нас были литературными, на текущие темы, причем каждой текущей теме Блок давал отпор. Он ненавидел всякие литературные комбинации, кружки, течения, моды и от всего этого иронически отделывался уничтожающими фразами. Периодически вспыхивали у него ссоры и дружбы с Вячеславом, Чулковым, Белым, Мережковским: он никогда не лицемерил в литературных отношениях и мнения свои говорил резко и прямо. На редакционных собраниях в «Шиповнике» помню его немого среди болтунов, ушедшего в себя… у себя, среди друзей, когда иногда вдруг вспыхивало что-то прежнее, молодое… Но, в общем, на литературной улице он стоял памятником. Хорошие, живые минуты бывали дома у него, вдвоем, когда он читал новые стихи с четвертушек, резко исписанных, с нажимом, показывал корректуры, свои и чужие новые книги. Он был отличный библиограф, у него был полный список стихов со всеми пометками: когда написано, где напечатано. Не терпел растрепанных листов. Нарезанная бумага лежала ровно в столе, и аккуратно все складывалось в черные клеенчатые покрышки от тетрадей. Еще хороши бывали случайные встречи — над Невой или в книжной лавке Митюрникова. Иногда опять мы долго шли вместе, в беседе, и каменная маска с него спадала. Волосы носил он короче и только любил маленький локон из-под шапки.

Критика установит, какой из указанных выше порывов был для Блока важнее, в какой они между собой зависимости и хронологии. Я беру их глыбами как выявления одной и той же силы, таившейся в нем.

Первым по времени его порывом были его статьи в «Золотом руне». Публицист в нем жил крепко. Студенческой его работой было исследование о Болотове. Страницы «Золотого руна» были первые, на которых он мог продумать свои мысли. Он не смутился тем, что его голос прозвучал из цитадели купеческого эстетизма. Начал он свою работу в «Золотом руне» с теоретической статьи «Краски и слова», в которой цитировал мои стихи. Помню, с лукавой и доброй улыбкой показал он мне этот номер. Но не об эстетике хотел он говорить. Он обложился зелеными книжками «Знания», презираемого у эстетов, внимательно перечел всю беллетристику реалистов и дал ряд очерков о Горьком и других. Это был первый шаг на волю из узкого круга эстетизма, который его душил. Внутри круга статьи были встречены с враждебным недоумением. Вне круга они не получили эхо, потому что «Золотое руно» не доходило до широкого читателя. Круг был настолько узок, что, помню, когда я мог поехать к Льву Толстому, мне вбивалось в голову, что это неприлично. Печататься можно было только в «Орах», «Грифе», «Скорпионе». С трудом принимался «Шиповник». И вот в этом воздухе прозвучал вдруг отчетливый, всем наперекор, голос Блока о реалистической литературе. Этот голос заглох, и статьи сыграли роль только для Блока, как проверка самого себя.

Опять его энергия ушла вглубь. Стала нарастать тема «Руси», которая впоследствии дошла до «Скифов». Своеобразное народничество Блока вскоре выразилось в его переписке с Клюевым. Мессианство России, высокая предназначенность ее народа и жажда найти и утвердить свою личную близость с народной стихией — вот дорога, на которую выходил Блок.

Мы часто говорили с ним об Александре Добролюбове, «ушедшем в народ». Он любил Ивана Коневского. И при редких приходах в город Леонида Семенова, тоже ушедшего в деревню, он всегда с ним виделся. Его взволновал Пимен Карпов. В Клюева он крепко поверил. Благодаря тому что Клюев целиком использовал Блока в ранних своих стихах, он казался Блоку родным. Блока не могло не радовать, что его слово пустило корни в народ, воплощением которого казался и показывал себя Клюев. В этих настроениях подошел Блок к первому своему опыту большого театра — «Песне Судьбы».

Все, о чем я сейчас пишу, — и статьи, и пьесы, и поэма — давались Блоку с большим трудом. Работать он умел и любил. Знал высшее счастье свободного и совершенного творчества. «Снежную Маску», «Двенадцать» и многие циклы писал он чуть не в одну ночь. Но на пьесы и поэму он тратил огромные силы.

Но не было и не могло быть тогда театра, который дал бы ему возможность развиться в драматурга. «Песню Судьбы» Блок непременно хотел ставить в Художественном. В результате долгих переговоров постановка все-таки не состоялась. (То же повторилось через несколько лет с «Розой и Крестом».) Эта неудача была тяжелым ударом для Блока. Неудача на премьере не испугала бы его. Но невозможность постановки подрывала его драматургию. Круг был заколдован. Опять разбивалось на мучительные строфы взлелеянное им сокровище, и большие замыслы дробились на лирические циклы.

Театральные критики могут сколько угодно рассуждать о несовершенстве пьес Блока. Но то, что он видел на сцене только «Балаганчик» и, кажется, «Незнакомку», лежит сеймом позора на его эпохе, на ее культуре. Блок мог создать театр. Помню, с какой любовью перевел он «Действо о Теофиле» для «Старинного театра», как волновала его атмосфера театра. Романтическая лирика неминуемо разрешается театром. Из противоречия между вечным идеалом и остро наблюдаемой реальностью родится ирония (путь Гейне, которого любил и переводил Блок, и его личный путь), которая может вырасти в сатиру. Театр был самым естественным выходом для Блока на широкий путь. И он оказался за семью заставами. Среда, эпоха, с одной стороны, не давала Блоку довести свою драматургию до наглядного совершенства, с другой стороны, омещанила весь театральный аппарат до того, что в нем не нашлось подмостков для опытов Блока в театре. Вспоминая все перипетии театральной работы Блока, я думаю, что самым тяжелым в его литературной, в общем победительной, жизни были его неудачи в театре.

Но большая сила, не вмещавшаяся в лирику, рвалась наружу. Оставался только эпос. Я отчетливо помню, что был момент, когда Блок пробовал писать рассказы. Мне он говорил об этом с какой-то недоуменно-покаянной улыбкой, но текста не показывал. Как будто он показывал их Леониду Андрееву, с которым одно время был в дружбе. Может быть, видел их З. Н. Гржебин («Шиповник»). Не знаю, сохранились ли они. Но во всяком случае — они были бы любопытнейшим и ценнейшим документом его усилий разорвать кольцо лирики. Так или иначе и эта попытка не удалась.

Следующим опытом было «Возмездие».

С похорон отца в Варшаве Блок вернулся сосредоточенным и встревоженным. «Весь мир казался мне Варшавой». В стихах, посвященных сестре («Ямбы»), раскрылись все раны, нанесенные поэтическому сознанию Блока еще в юности, на берегах Невки, социальными контрастами. Незнакомка закуталась в меха и ушла. Язвы мира предстали опустошенной душе поэта. Он задумывает своих «Ругон-Маккаров». Паутина символики истлела под упрекающим взором парижских нищих. Взор поэта ослеп к вечносущему или, вернее, стал искать его на земле, в реальности. Этот кризис символической техники у Блока был выражением общего кризиса, в который вступил символизм. Блок начал «Возмездие» аналитически, прощупывая предметы мира насквозь, замечая все, вплоть до спичечной коробки в кабинете, из которого в гробу унесли отца.

Я помню первое чтение «Возмездия», в присутствии немногих, у Вячеслава Иванова. Поэма произвела ошеломляющее впечатление. Я уже начинал тогда воевать с символизмом, и меня она поразила свежестью зрения, богатством быта, предметностью — всеми этими запретными для всякого символиста вещами. Но наш учитель глядел грозой и метал громы. Он видел разложение, распад как результат богоотступничества, номинализма, как говорили мы немного позднее, преступление и гибель в этой поэме. Блок сидел подавленный. Он не умел защищаться. Он спорить мог только музыкально. И когда Вячеслав пошел в атаку, развернув все знамена символизма, неофит реализма сдался почти без сопротивления. Поэма легла в стол, где пробыла до последних лет, когда Блок сделал попытку если не окончить, то привести ее в порядок. Это воспоминание — одно из самых тяжелых у меня в литературной жизни. Нельзя, конечно, винить Вячеслава Иванова, что он для защиты своего учения надавил всем своим авторитетом, всей своей ученостью, всем своим обаянием, что он — в окружении своей эпохи — ничего вне ее не видел и не слышал. Нельзя требовать от Блока, еще не остывшего от творческой работы и породивших ее мучений, полного сознания этой работы. Как лирик, он меньше всего сам знал в момент создания, что им создано. Он привык определять значение своих вещей по отзвуку их — в своем же кругу. Как бы то ни было, работа в эпосе была сорвана так же, как и в драме, и по тем же общим причинам…

V

У него все-таки хватило силы противостоять шовинистическому угару, охватившему русское общество в 1914 году. «Ура!» прозвучало для него как «пора!». Он не любил рассказывать о кратковременном своем пребывании на фронте. Он держался в стороне от военного шума, захлестнувшего и литературу.

В это время он написал «Соловьиный сад», который был бы значительнейшей его вещью, если б ирония в ней была доведена до конца. В последний раз ожил Блок юности, деревенского труда, веселья. Первое, что он мне сказал, когда мы обнялись летом 20-го года после долгой разлуки, — это то, что колет и таскает дрова и каждый день купается в Пряжке. Он был загорелый, красный, похожий на финна. Про дрова сказал не с дамски интеллигентской кокетливостью, как все, а как здоровяк. Глаза у него были упорно веселые — те глаза, которые создали трагическую гримасу, связавшись с морщинами страдания на последнем его портрете. Встреча эта была чудесная, незабвенная. Опять сидели за столом, как в юности, все, Любовь Дмитриевна и Александра Андреевна. Он больше требовал рассказов, особенно про деревню, откуда я приехал, чем сам рассказывал. Никакого нытья я в нем не заметил. Весь быт его был цел. На полках в порядке, как всегда, лежали новые его книги, он с молодой ловкостью доставал их с верхних полок. Я был счастлив, что встретил его живым и здоровым. И показался он мне живым, нашим, по эту сторону огненной реки, расколовшей всех на два лагеря. Вспомнили все и всех. В нем была жадность понять, увидеть, осязать новое. Но когда я ему говорил о значении «Двенадцати», о том, как эта поэма принята была на Кавказе, мне почудилось, что он не все знает об этой вещи, синтезирующей всю его поэзию. В любимой форме арлекинады (Ванька, Петруха, Катька, Арлекин, Пьеро, Коломбина) он до октября уловил его лозунги, правда, в их внешней, стихийно-бунтарской форме, но все же уловил и дал им оправдание опять-таки, как и Клюев, в старой, церковной идее Христа, которому давно сам он сказал: «Скорбеть я буду без тебя», — но уловил и оправдал. Для многих «Двенадцать» были более действенны, чем для него самого. Усталой души Блока хватило только на последний порыв. И за месяц своего пребывания в Петербурге я скоро убедился, что первое впечатление о сохранности его первоприродных сил было у меня преувеличено. Вскоре я его увидел во всех позах его последней жизни: на вечере его, где он читал «Возмездие» аудитории из дам и барышень, любивших в нем совсем не то, куда он шел сокровенно; в палаццо «Всемирки», в канцеляриях и заседаниях. Был еще хороший момент, когда он пришел с Раскольниковым в Адмиралтейство, где жил также Рейснер, ученик его отца, где Лариса Рейснер была неодолимым агитатором, где были немецкие товарищи, приехавшие на Коминтерн. В этой среде Блок раскрылся необычайно глубоко. Он опять был весел, молод, остроумен и силен. Но наутро опять начиналась осада эстетов и литераторов и канцелярская скука…

На моем вечере, в Думе, где я читал новые стихи, в которых с обычным мне наскоком на будущее фиксировал в данность желаемое и требуемое, он очень взволнованно говорил мне, что не все принимает, что я многого не вижу и не знаю. Этот разговор продлился потом и в последние дни перед моим отъездом дошел до разлада, правда, не такого, какой у меня произошел с депутацией петербургской интеллигенции, но все же трещина ощутилась очень болезненно, и с этим тяжелым впечатлением я и уехал, чтобы не увидеть Блока никогда больше.

1922

О Сергее Есенине

Воспоминания

I

Трудно привыкнуть к мысли, что Есенина уже нет среди нас. Трудно отделаться от чувства обиды на этот самочинный уход его от нас. И уже вылито столько приторного меду на его могилу, что трудно сейчас писать о нем. Однако единственное, чем можно заполнить эту мертвую паузу ошеломления, которой он затормозил сейчас литературную жизнь, — это анализ его жизни и творчества, хотя бы и неполный за неимением всех еще материалов.

Есенин был единственный из современных поэтов, который подчинил всю свою жизнь писанию стихов. Для него не было никаких ценностей в жизни, кроме его стихов. Все его выходки, бравады и неистовства вызывались только желанием заполнить пустоту жизни от одного стихотворения до другого. В этом смысле он был не только последним поэтом деревни, но и последним эстетом ушедшей эпохи. В этом смысле он ничуть не был похож на того пастушка с деревенской дудочкой, которого нам поспешили представить поминальщики. Отлично помню его бешенство, с которым он говорил мне в 1921 г. о подобной трактовке его. И я признаю правду слов ближайшего друга Есенина в самый сознательный период его жизни — Анатолия Мариенгофа: «Если Сергей решил уйти, значит, он как-то усомнился в своих творческих силах. Другой причины его смерти не могло быть, как не было у него другой, кроме стихов, цели жизни».

II

Откуда могло взяться у Есенина эстетское отношение к жизни и творчеству, этот отрыв поэзии от жизни, эта вера в стихи, как в особый, единственно ценный процесс, как в заколдованный круг красоты, это стремление «слышать царство солнца внутри нас»? Другими словами, откуда Есенин взял идеалистическую концепцию творчества, которую он проводил всю жизнь, которую он начал преодолевать в последние годы и которой он все-таки подчинился в предсмертном своем стихотворении?

В автобиографии Есенин говорит: «Сын крестьянина Рязанской губ., Рязанского уезда, села Константинова. Детство прошло среди полей и степей. Рос под призором бабки и деда. Бабка была религиозная, таскала меня по монастырям. Дома собирала всех увечных, которые поют по русским селам духовные стихи от Лазаря до Миколы».

В этом отрывке уже есть начало есенинской трагедии.

В веках барского и церковного рабства наша деревня ко времени рождения Есенина уже забыла, что песня — это ритмизация работы. Красота давно была оторвана от жизни. Эстетические впечатления крестьянина уже были прочно замкнуты в потустороннем мире. И неважно, что Есенин, по его словам, «в бога верил мало». Отрава сидела глубже: в монастырской благости, в пении калек, в старой сказке, в резном коньке, с избы смотрящем в небо. Во всей той идеалистической системе образов, которая потом оформилась у Есенина в «Ключах Марии». И хотя Есенин «стихи начал писать, подражая частушкам», все первые его книги развивают систему образов, бессознательно воспринятую с молоком матери.

В автобиографии говорит он об этом кратко: «19-ти лет попал в Петербург проездом в Ревель. Зашел к Блоку. Блок свел с Городецким, Городецкий с Клюевым. Стихи мои произвели большое впечатление».

Осенью 1914 г. Есенин появляется в Питере.[25]

Я не помню подробностей первой встречи. Вернее всего Есенин пришел ко мне с запиской Блока. И я, и Блок увлекались тогда деревней. Я, кроме того, и панславизмом. В незадолго перед этим выпущенном «1-м альманахе русских и инославянских писателей» — «Велесе» уже были напечатаны стихи Клюева. Блок тогда еще высоко ценил Клюева. Факт появления Есенина был осуществлением долгожданного чуда, а вместе с Клюевым и Ширяевцем, который тоже около этого времени появился, Есенин дал возможность говорить уже о целой группе крестьянских поэтов.

Стихи он принес завязанными в деревенский платок. С первых же строк мне было ясно, какая радость пришла в русскую поэзию. Начался какой-то праздник песни. Мы целовались, и Сергунька опять читал стихи. Но не меньше, чем прочесть свои стихи, он торопился спеть рязанские «побаски, канавушки и страдания». Тут восторги удвоились. Тут же мне Есенин сказал, что, только прочитав мою «Ярь», он узнал, что можно так писать стихи, что и он поэт, что наш общий тогда язык и образность — уже литературное искусство. Застенчивая, счастливая улыбка не сходила с его лица. Он был очарователен со своим звонким тогда озорным голосом, в барашком вьющихся льняных волосах, — которые он позже будет с таким остервенением заглаживать под цилиндр, — синеглазый. Таким я его нарисовал в первые же дни и повесил рядом с моим любимым тогда Аполлоном Пурталесским, — а дальше над шкафом висел мной же нарисованный страшный портрет Клюева. Оба портрета пропали вместе с моим архивом, но портрет Есенина можно разглядеть на фотографии Мурашева.

Когда пришел Есенин, была золотая ранняя осень, солнце билось с Невы в мою белую комнату. Есенин поселился у меня и прожил несколько месяцев. Записками во все знакомые журналы я облегчил ему хождение по мытарствам.

Что я дал ему в этот первый, решающий период? Положительного — только одно: осознание первого успеха, признание его мастерства и права на работу, поощрение, ласку и любовь друга. Отрицательного — много больше: все, что воспитала во мне тогдашняя питерская литература: эстетику рабской деревни, красоту тлена и безвыходного бунта. На почве моей поэзии, так же как Блока и Ремизова, Есенин мог только утвердиться во всех тональностях «Радуницы», заслышанных им еще в деревне. Стык наших питерских литературных мечтаний с голосом, рожденным деревней, казался нам оправданием всей нашей работы и праздником какого-то нового народничества. Нам казалось, что празднуем мы, а на самом деле торжествовала свою победу идеалистическая философия, теория нисхождения Вячеслава Иванова, который также весьма сочувственно отнесся к Есенину.

Но была еще одна сила, которая окончательно обволокла Есенина идеализмом. Это — Николай Клюев.

К этому времени он был уже известен в наших кругах. Деревенская идеалистика дала в нем, благодаря его таланту, самый махровый сгусток. Даже трезвый Брюсов был увлечен им.

Клюев приехал в Питер этой же зимой (уже не в первый раз). Вероятно, у меня он познакомился с Есениным. И впился в него. Другого слова я не нахожу для начала их дружбы. История их отношений с того момента и до последнего посещения Есениным Клюева перед смертью — тема целой книги, которую еще рано писать. Чудесный поэт, хитрый умник, обаятельный своим коварным смирением, творчеством вплотную примыкавший к былинам и духовным стихам севера, Клюев, конечно, овладел молодым Есениным, как овладевал каждым из нас в свое время. Он был лучшим выразителем той идеалистической системы деревенских образов, которую нес в себе Есенин и все мы. Но в то время, как для нас эта система была литературным исканием, для него она была крепким мировоззрением, укладом жизни, формой отношения к миру, будучи сильней всех нас, он крепче всех овладел Есениным. У всех нас после припадков дружбы с Клюевым бывали приступы ненависти к нему. Но общность философии опять спаивала. Популярная тогда рукописная книга т. Б. «Правда о Николае Клюеве», к сожалению, разбивала ореол Клюева не по линии философии. Приступы ненависти бывали и у Есенина. Помню, как он говорил мне: «Ей-богу, я пырну ножом Клюева!»

Тем не менее Клюев оставался первым в группе крестьянских поэтов. Группа эта все росла и крепла. В нее входили, кроме Клюева и Есенина, мой сосед по камере в Крестах, ученик и друг Борис Верхоустинский, Сергей Клычков и Александр Ширяевец. Все были талантливы, все были объединены системой песенно-былинных образов. Кроме меня, верховодил в этой группе Алексей Ремизов и не были чужды Вячеслав Иванов и художник Рерих. Блок чуждался этого объединения. Даже теперь я не могу упрекнуть эту группу в квасном патриотизме, но острый интерес к русской старине, к народным истокам поэзии, к былине и частушке был у всех нас. Я называл всю эту компанию и предполагавшееся ею издательство — «Краса». Общее выступление у нас было только одно — в Тенишевском училище — вечер «Краса». Выступали: Ремизов, Клюев, Есенин и я. Есенин читал свои стихи, а кроме того, пел частушки под гармошку и вместе с Клюевым — страдания. Это был первый публичный успех Есенина, не считая предшествовавших закрытых чтений в литературных собраниях. Был объявлен сборник «Краса» с участием всей группы. В неосуществившемся же издательстве «Краса» были объявлены первые книги Есенина. Первая — «Рязанские побаски, канавушки и страдания». И вторая — «Радуница». «Радуницу» Есенин посвятил мне, но в издании Аверьянова, к которому я его направил, когда выяснилось, что своего издательства у нас не будет, книжка вышла без посвящения.

Говоря о «Красе», необходимо указать на талантливый сатирический отзыв о нашем вечере в журнале «Рудин», где была также чудесная карикатура: мы все в виде сиринов сидим на ветке, и Есенин там очень похож.

В общем, «Краса» просуществовала недолго. Клюев все больше оттягивал Есенина от меня. Кажется, он в это время дружил с Мережковскими, моими «врагами», вероятно, бывал там и Есенин. Мне ничего не известно про этот период есенинской жизни, и слово принадлежит здесь Клюеву — единственному, кто сейчас может рассказать про это.

Весну и лето 16-го года я мало виделся с Клюевым и Есениным. Знаю, что они уже выступали в это время по салонам. Угар войны проходил, в Питере становилось душно, и осенью 16-го года я уехал в Турецкую Армению на фронт. В самый момент отъезда, когда я уже собирал вещи, вошли Клюев и Есенин. Я жил на Николаевской набережной, дверь выходила прямо на улицу, извозчик ждал меня, свидание было недолгим. Самое неприятное впечатление осталось у меня от этой встречи. Оба поэта были в шикарных поддевках, со старинными крестами на груди, очень франтовитые и самодовольные. Все же я им обрадовался, мы расцеловались и, после мироточивых слов Клюева, попрощались. Как оказалось, надолго. С Есениным — до 21 года, а с Клюевым — и того больше. С этого момента пути мои с Есениным разошлись. Впереди, как теперь выяснилось, оставались только одиночные встречи, правда, с прорывами в глубокую близость, но близость на базе воспоминаний, а не работы рядом.

Я не знаю ничего о пребывании Есенина на фронте. Но, судя по его творчеству, война не была воспринята им глубоко, то есть он не был ранен ею так, как впоследствии был ранен советской деревней. Самодовлеющий мир образов, идеалистический символизм его поэзии не был в нем разрушен войной, как во многих из нас. Наоборот, революционный подъем в литературной работе его сказался имажинизмом, который был для него ничем иным, как оформлением и осознанием мира сказки, поэзии как сверхжизни, всего того, что он с детства впитал в деревне и что закрепил в нем первый питерский период.

Лютой ветреной и бесснежной зимой 21 года я приехал на постоянную работу в Москву. Две недели мы жили в уютном и теплом вагоне, но на дальних рельсах. В первый же день оттуда пешком через пустынную, заледенелую Москву я пришел на Тверскую. Физического тепла хотелось так же, как человеческого. День прошел в явках по месту службы, было уже темно, когда я добрел до «Кафе поэтов» на Тверской. Чудовищное одиночество сковывало меня. Блок и Верхоустинский умерли. Единственным близким человеком в Москве был Есенин.

Я вошел и, как был, в шинели сел на скамье. Какая-то поэтесса читала стихи. Вдруг на эстраду вышел Есенин. Комната небольшая, людей немного, костюм мой выделялся. Есенин что-то сказал, и я вижу, что он увидел меня. Удивление, проверка впечатления (только что в «Правде» была напечатана телеграмма о моей смерти) и невыразимая нежность залила его лицо. Он сорвался с эстрады, я ему навстречу — и мы обнялись, как в первые дни. Незабвенна заботливость, с какой он раскинул передо мной всю «роскошь» своего кафе. Весь лед 16 года истаял. Сергей горел желанием согреть меня сердцем и едой. Усадил за самый уютный столик. Выставил целую тарелку пирожных — черничная нашлепка на подошве из картофеля: «Ешь все, и еще будет». Желудевый кофе с молоком — «сколько хочешь», с чудесной наивностью он раскидывал свою щедрость. И тут же, между глотков, торопился все сразу рассказать про себя — что он уже знаменитый поэт, что написал теоретическую книгу, что он хозяин книжного магазина, что непременно нужно устроить вечер моих стихов, что я получу не менее восьми тысяч, что у него замечательный друг, Мариенгоф. Отогрел он меня и растрогал. Был он еще очень похожий на прежнего. Только купидонская розовость исчезла. Поразил он меня мастерством, с каким научился читать свои стихи.

За эти две недели, что я жил в вагоне и бегал по учреждениям, я с ним виделся часто.

На другой же, вероятно, день я был у него в магазине на Никитской. Маленький стол был завален пачками бумажных денег. Торговал он недурно. Тут же собрал все свои книги и сделал нежнейшие надписи: на любимой тогда его книге «Ключи Марии» — «с любовью крепкою и вечною»; на «Треряднице» — «наставнику моему и рачителю». Вероятно, в этот же день состоялась большая эскапада. Он повез меня вместе с Клычковым и еще кем-то к Коненкову. Там пили, пели и плясали в промерзлой мастерской. Оттуда в пятом часу утра на Пречистенку к «Дуньке» (так он называл Дункан), о которой он уже мне говорил как о факте, который все знают. Скажу наперед, что по всем моим позднейшим впечатлениям это была глубокая взаимная любовь. Конечно, Есенин был влюблен столько же в Исадору, сколько в ее славу, но влюблен был не меньше, чем вообще он мог влюбляться. Вообще же этот сектор был у него из маловажных. Женщины не играли в его жизни такой роли, как, например, у Блока.

Вернулся я в вагон поздним утром. Чтоб покончить с Исадорой, припомню еще одно ее посещение Есенина при мне, когда он был болен. Она приехала в платке, встревоженная, со сверточком еды и апельсином, обмотала Есенина красным своим платком, — я его так зарисовал, он называл этот рисунок — «в дунькином платке». В эту домашнюю будничную встречу их любовь как-то особенно стала мне ясна. Это было в Богословском переулке, где Есенин жил вместе с Мариенгофом. Там я был у него несколько раз, и про один надо рассказать. Я застал однажды Есенина на полу, над россыпью мелких записок. Не вставая с пола, он стал мне объяснять свою идею о «машине образов». На каждой бумажке было написано какое-нибудь слово — название предмета, птицы или качества. Он наугад брал в горсть записки, подкидывал их и потом хватал первые попавшиеся. Иногда получались яркие двух- и трехстепенные имажинистские сочетания образов. Я отнесся скептически к этой идее, но Есенин тогда очень верил в возможность такой машины.

Вот, пожалуй, и все, что сохранила мне память из быта наших встреч 21 года. О моем вечере стихов, о встрече о Брюсовым в «Кафе поэтов» и другом не буду сейчас говорить — это сейчас стороннее.

Сейчас надо восстановить картину идейной жизни Есенина в этот период.

Наличие уже вспыхнувшей — запоздало! — литературы о Есенине заставляет прежде всего сделать тут одну оговорку. В страстной статье в «Красной газете» Борис Лавренев обрушился на тогдашнюю компанию Есенина, на имажинистов, называя их «дегенератами», а Есенина «казненным» ими. Это не совсем верная концепция, и даже совсем неверная. Конечно, тогдашний (и позднейший) быт Есенина сыграл свою роль в его преждевременной гибели. Но нельзя винить банку за то, что в нее налит яд. Близоруко видеть в имажинизме и в имажинистах только губительный быт. Имажинизм сыграл гораздо более крупную роль в развитии Есенина. Не вдаваясь сейчас в литературный трактат (я его хотел написать тогда же по предложению Есенина, и эта не написанная до сих пор книжка была объявлена Есениным под заглавием «Идолы» — по-русски — образы), я только продолжу основную линию этой статьи.

Как мы уже видели, система опирающихся на древнюю поэзию идеалистических образов была воспитана в Есенине традициями деревенского искусства и закреплена питерским периодом его творчества. Ко времени революции эта система не была потревожена. Наоборот, Есенин пытался обосновать ее теоретически именно в связи с революцией.

Из всех бесед, которые у меня были с ним в то время, из настойчивых его напоминаний — «Прочитай «Ключи Марии» — у меня сложилось твердое мнение, что эту книгу он любил и считал для себя важной. Такой она и останется в литературном наследстве Есенина. Она далась ему не без труда. Так как все, что мне он тогда говорил о себе и своей поэзии, было в плане этой книги, нетрудно восстановить основной ход его мысли.

Тяжело сейчас перечитывать эту книгу, потому что в ней зафиксирована связь его идеологии с его страшным концом.

Он говорит о музыке орнамента. Древней Руси, «где почти каждая вещь… говорит нам знаками о том, что здесь мы только в пути… что где-то вдали, подо льдом наших мускульных ощущений, поет нам райская сирена и что за шквалом наших земных событий недалек уже берег». (Разве далеко от этой теории до последнего кровного стихотворения Есенина?) Далее: «Узлом слияния потустороннего мира с миром видимым является скрытая вера в переселение души». Далее! «Ни одной тайны не узнаешь без послания в смерть». Конек избы — перекличка мужика с небом. Далее: «Масличная ветвь будет принесена только голубем, образы-крылья которого спаяны верой человека не от классового осознания, а от осознания обстающего его храма вечности».

Достаточно этих цитат, чтобы увидеть в Есенине вполне последовательного ученика Вячеслава Иванова, хотя, наверно, он не читал его теоретических книг. Тут получается сложный переплет взаимных влияний этнографической мистики и мистики литературной. Когда пришел Есенин, в нашем кругу был уже пережит акмеизм, пытавшийся, хотя и бессознательно, внести материалистическую поправку в символизм. Вместе с поэтами деревни нахлынула новая волна мистической легенды. И — чем литература не шутит — может быть, мы бессознательно любили в Есенине и Клюеве то, от чего сознательно, теоретически уже отреклись. Как бы то ни было, в имажинизме Есенин понял небо как «голубой живот бога», душу свою — как «нездешних нив жилицу», в своем деде — увидел миф об отце, «который тянет вершей солнце с полдня на закат».

И настолько было глубоко погружение Есенина в этот омут мистических образов, что даже Клюев показался ему «мельницей», которая, «крылом махая, с земли не может улететь». Достаточно к этой идеологии присоединить мужицкую решимость Есенина, чтобы поверить в его тогдашние стихи, которые оказались больше, чем стихами: «Скоро, скоро часы деревянные прохрипят мой двенадцатый час», «в зеленый вечер под окном на рукаве своем повешусь».

Конец Есенина оказался практическим применением формулы Вячеслава Иванова — а realibus ad realiora — от реального к высшей реальности, то есть от земли на тот свет.

Не место здесь, но было бы любопытно проследить в стихах других имажинистов и во всем имажинизме эту струю потусторонности. Она должна там иметься. Но разница в том, что то что для других было литературой, для Есенина было самой жизнью.

Таков был внутренний путь Есенина в имажинизме. Но в имажинизме же была для него еще одна сторона, не менее важная: бытовая. Клеймом глупости клеймят себя все, кто видит здесь только кафе, разгул и озорство.

Быт имажинизма нужен был Есенину больше, чем желтая кофта молодому Маяковскому. Это был его выход из пастушества, из мужичка, из поддевки с гармошкой. Это была его революция, его освобождение. Его кафе было для него символом Европы. Поскольку в его сознании был разрыв между искусством и жизнью, постольку он хотел — какими угодно средствами — подняться в искусство. Здесь была своеобразная уайльдовщина. Этим своим цилиндром, своим озорством, своей ненавистью к деревенским кудрям Есенин поднимал себя и над Клюевым и над всеми остальными поэтами деревни. Когда я, не понимая его дружбы с Мариенгофом, спросил его о причине ее, он ответил мне: «Как ты не понимаешь, что мне нужна тень». Но на самом деле в быту он был тенью денди Мариенгофа, он копировал его и очень легко усвоил еще до европейской поездки всю несложную премудрость внешнего дендизма. И хитрый Клюев очень понимал значение всех этих чудачеств для внутреннего роста Есенина. Прочтите, какой искренней злобой дышат его стихи Есенину в «Четвертом Риме»: «Не хочу укрывать цилиндром лесного черта рога!», «Не хочу цилиндром и башмаками затыкать пробоину в барке души!», «Не хочу быть лакированным поэтом с обезьяньей славой на лбу!», «Пилою-рыбой кружит Есенин!». Есенинский цилиндр потому и был страшнее жупела для Клюева, что этот цилиндр был символом ухода Есенина из деревенщины в мировую славу.

Но увы! Даже Клюев не понял, что яд лежал глубже, что Есенин был отравлен сильней, что опасность смертельного исхода заболеванием идеализмом была ближе. Никто этого не понимал. Иначе бы есенинские плакальщики должны были скорбеть не о том, что имажинизм одолел Есенина, а о том, что имажинизм был слишком слаб, чтоб одолеть Есенина и вывести его — куда, все равно, только б из деревенского идеализма.

Но, впрочем, ни Европа, ни Америка не исцелили Есенина. Там только обострилось противоречие между заколдованным миром его творчества и повседневностью. Слишком цельной он был натурой, чтоб, надломившись, не сломаться до конца.

III

Моя ошибка и ошибка всей критики, которая, впрочем, тогда почти не существовала, что «Ключи Марии» не были взяты достаточно всерьез. Если б какой-нибудь дельный — даже не марксист, а просто материалист, разбил бы имажинистскую систему этой книги, творчество Есенина могло бы взять другое русло.

Этого другого русла он судорожно искал все последние годы. В рамках лирического стихотворения ему было уже тесно. Лирика разрешается или в театр, или в эпос. Есенин брал и тот и другой путь. Опыт выхода в театр он проделал в «Пугачеве».

На этой книге не написано, что это — драма или поэма в диалоге. Вернее всего, Есенин не до конца продумал форму, когда писал «Пугачева». Но я помню, как он увлекался им. Много раз я слышал его великолепную декламацию отрывков из драмы. С широкими жестами, исступленным шепотом: — «Вы с ума сошли, вы с ума сошли…» Особенно он любил читать конец. И такое же было у него властное требование отклика, как и на «Ключи Марии». На этот раз отклик я ему дал такой же полнозвучный, как и при первом его приходе ко мне. Своим пафосом темного бунта «Пугачев» захватил меня. Я сказал Есенину то же, что написал в № 75 «Труда» (22 г.): «Критика спит. Только этим можно объяснить, что крупные явления нашей литературы остаются не отмеченными. Это лучшая вещь Есенина. Она войдет в сокровищницу новой пролетарской литературы». Однако в широкой прессе «Пугачев» не был замечен, не был поставлен на сцене, напечатан был только в 1000 экз. На первую свою большого размаха работу Есенин не получил надлежащего отклика. Не увидев «Пугачева» на сцене, он больше не возвращался к драматургическому творчеству. А все данные для работы в этом направлении у него были.

Оставался путь в эпос. Очередной работой была «Страна негодяев». Ею Есенин увлекался, так же как и «Пугачевым», и говорил мне о ней как о решающей своей работе. Но отрывков не читал, и я не знаю этой вещи. Не будучи опубликована, она не дала Есенину желанного отклика, и он опять раздробился в муках лиризма.

Из последних встреч запомнились мне три.

Первая — на похоронах Ширяевца. Мы все остро переживали эту смерть. Закопав друга, собрались в грязной тогда комнате «Дома Герцена», за грязным, без скатерти, столом над какими-то несчастными бутылками. Но не пилось. Пришибленные, с клубком в горле, читали стихи про Ширяевца. Когда я прочел свое, Сергей судорожно схватил меня за руку. Что-то начал говорить: «Это ты… замечательно…» И слезы застлали ему глаза. Это опять был миг незабвенной близости с крестьянскими поэтами — Есениным, Клычковым, Орешиным. Есенин не верил, что Ширяевец умер от нарыва в мозгу. Он уверял, что Ширяевец отравился каким-то волжским корнем, от которого бывает такая смерть. И восхищало его, что бурный спор в речах над могилой Ширяевца закончился звонкой и долгой песнью вдруг прилетевшего соловья.

Вторая встреча — ужин в том же «Доме Герцена», уже в раскрашенном и убранном подвале, в октябре, вероятно, или даже в ноябре. Мы пришли компанией, Есенин уже был там. Он вскоре присоединился к нам, сел рядом. Вспоминали старину. Он был тихий, милый, грустный. Затеял пение частушек, пел с Сахаровым свои нам, потом мои в ответ пела Вера Духовская. Голос был у него уже хриплый от болезни, лицо стертое, и сквозь этот его облик, как сквозь туман годов, виделся мне ранний, весенний Сергунька. Потом он, весь как-то исказившись, стал читать «Черного человека». Сквозь мастерство чтения пробивалась какая-то тяжелая внутренняя спазма. Докончить не мог — забыл. По его волнению я видел, что здесь опять что-то для него важное. Вызов отчаянья был в нем.

И еще одна встреча, последняя, на углу Советской площади и Тверской. Он был с Толстой, под руку. Познакомил. Вид у него был скверный. — «Тебе отдохнуть надо». — «Вот еду в санаторию. Иду в Госиздат деньги получать». Мы поцеловались, а следующий поцелуй он уже не мог возвратить мне — из гроба.

Прерывистость последних встреч мешает мне теперь же восстановить ход его мыслей за это время. По стихам можно видеть, что в своей удачливой, хоть и несчастной жизни он первый серьезный удар получил от современной деревни. Последние годы его система образов агонизировала в нем. Но нельзя сказать, чтобы он решительно и резко с ней порвал. Система получила только трещину: «Вот так страна! Какого ж я рожна орал в стихах, что я с народом дружен! Моя поэзия здесь больше не нужна, да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен». Вот гибельный вывод, к которому привел Есенина разрыв поэзии с действительностью.

Трагизм в том, что Есенин был неправ. Вся его работа была только блистательным началом. Если б долю того, что теперь говорится и пишется о нем, он услышал бы при жизни, может быть, это начало имело бы такое же продолжение. Но бурное его творчество не нашло своего Белинского.

1926

О Валерии Брюсове

I

Декабрь 905-го. «Башня». «Башней» тогда называлась чердачная квартира Вячеслава Иванова по Таврической, 25, над Таврическим дворцом, где прела в прениях Государственная дума. Судьба первой революции уже была решена. Ее семена уже перегнивали в головах тогдашних поэтов в теорию бунта в себе, уже начинался, как говорилось тогда, мистический анархизм, изобретенный Георгием Чулковым, соборный индивидуализм, выдуманный Модестом Гофманом, ныне благополучно от него выздоровевшим, и многие другие литературные ереси, вскоре давшие свои всходы и порнографии Вербицкой и Арцыбашева.

В декабрьский снежный вечер Владимир Пяст, студент, меня, тоже студента, знавшего из литературы только Блока, тоже студента, привел на «башню».

Там в этот вечер была вся тогдашняя литература. Мансарда была оклеена обоями с лилиями и освещалась свечами. Огромная рыжая Зиновьева-Аннибал, жена Вяч. Иванова, в белом хитоне металась в тесноте. У печки скромно грелся небольшой человек с острым взглядом — Федор Сологуб. Реял большерукий Корней Чуковский. Вдали, у окна, за которым меркли звезды (звезды, свеча — это все было тогда символами, а не простыми предметами), за ломберным столиком заседал синклит собрания. Оттуда несся картавый голос карлика с лицом сектанта — Мережковского, высовывался язык страдающего тиком черноволосого красавца Бердяева, вырезывалась голова Блока, шариком выскакивала круглая фигурка приват-доцента Аничкова, вскакивал череп единственного в этом бедламе марксиста Столпнера, рыжело взбитыми волосами, а может быть уже париком, злое и еще красивое лицо Зинаиды Гиппиус, рядом с дворянски-невозмутимой маской Философова и многих других лиц, масок, профилей и физиономий.

Оттуда читались стихи и произносились речи. Оттуда же встала строгая фигура в черном сюртуке московского гостя и непременного оппонента «башни», лицо с закинутым лбом, накаленными глазами и по-замоскворецки срезанным носом. Я услышал в наступившей тишине картавый и хриплый голос, академически скандирующий эротические стихи. Это был Валерий Брюсов. Я был в тумане восторга и жадно изучал облики всех, кого уже знал по печати. И резко запомнились, как два полюса, как две скалы, стоящих друг против друга, две спорящих фигуры — розовое, качающееся, почти безглазое, почти безликое лицо Вячеслава Иванова и скифски резкое, скульптурно разрешенное лицо Брюсова. Ни слов, ни темы спора не помню, но тема была тогда одна, услужливо раздуваемая Георгием Чулковым, тема о том, что истинная свобода невозможна без абсолютной свободы, что всякий бунт, а в том числе и революция, есть бунт против земных условий существования человека, что поражение революции обусловлено ее только земными устремлениями. Теперь ясно, что эта идеология была позорнейшим актом капитуляции интеллигенции перед победившей реакцией. Тогда все эти бредни казались откровением, указующим путь на ближайшие годы. Остро помню, что, кроме голоса Столпнера, который был голосом вопиющего в пустыне, только материалистически трезвый голос Брюсова вносил диссонанс в общий хор.

В конце этого вечера, под утро, все перебрались в соседнюю комнату, где, усевшись на полу на коврах, читали стихи. Тут я читал стихи в первый раз, и Брюсов был одним из первых людей, сказавших мне слова привета и поощрения, и так сказал он это дружески и веско, что именно ему в «Весы» я отдал свои любимые тогда стихи.

Это первое впечатление от Брюсова покрыло собой все другие аналогичные встречи на «башне» в Питере. Облик его видоизменяется в моей памяти только после московских встреч следующего года, когда я посетил его в его особняке. Непримиримый оппонент, строгий редактор и такой же учитель здесь предстал передо мной в интимной ласковости старшего товарища. Брюсов умел быть братски внимательным и дружески нежным. Помню, кутящая Москва Рябушинских тогда ушибла меня своими контрастами нелепой роскоши и рабской нищеты. К тому же вообще я был очень антиурбанистически настроен. И вот от поэта-урбаниста я услышал первые убедительные для меня доводы о необходимости города. И сказал он их с незабываемой мягкостью к моей тогдашней зверино-лесной настроенности. Зато на известной лекции Брюсова о Гоголе, с которой, шаркая стульями, убегали теперешние его, ушедшего в могилу, хвалители, я был в небольшой кучке молодежи, приветствовавшей Брюсова за его лекцию. Позднее склока между «Золотым руном», в котором я работал, и брюсовскими «Весами» разделила нас, но чувство внутреннего доверия к Брюсову никогда во мне не поколебалось. Его умение крепко стоять в одиночестве и несдавающаяся воля были для меня пленительны даже тогда, когда я с ним не соглашался.

Поэтому не было для меня удивительным, когда, через пятнадцать лет, в двадцатом году, приехав в Москву с горячей бакинской агитработы, я в болоте тогдашних мещанских настроений застал только одного Брюсова по эту сторону Октября. Эта наша встреча была глубока и многозначительна. В пустом холодном зале Дворца искусств из-за огромного стола Брюсов порывисто выбрался мне навстречу, и мы дружески расцеловались. Он был уже седоват, и глаза потухали, но это был подлинный Брюсов, в лучшей и окончательной своей позиции. У нас не было никакого политического разговора. Это была встреча двух людей, из разных омутов выбравшихся на один и тот же берег. И сознание того, что теперь стоишь на твердой почве, было слишком несомненно для того, чтоб об этом нужно было говорить. Сразу заговорили о текущем, о работе, об организации, о студии, о зарождающейся новой литературе. К сожалению, я ехал на работу в Питер, и эта встреча в этот период была, кажется, единственной.

Работа в эти годы слишком заедала, чтоб можно было иметь досуг для дружеских встреч. В 21-м году я встречался с Брюсовым в кафе Союза поэтов, в маленькой комнатке рядом с эстрадой. Поразил он меня тогда своей памятью. Был вечер моих стихов, и после него Брюсов в беседе цитировал на память целые строфы из только что прочитанного. Последний раз я беседовал с Брюсовым на юбилее Гиляровского. Теплые слова, которые он мне сказал тут по поводу моей статьи о нем в «Известиях», напомнили мне интимную сердечность самых первых встреч.

У меня навсегда осталась острая боль от того, что я так мало взял от этого исключительно содержательного человека. В свое время большая близость к нему могла бы предотвратить многие ошибки, которые я разделил с питерскими поэтами.

II

Старшие уходят. Увы, не стариками. Наше время лишь звено. Еще одно большое звено оборвалось. Не из тех звеньев, которые тянут в могилу прошлого, а из тех редких, которые лучшим мрамором прошлого подпирают стройку будущего.

Брюсов лучше всех поэтов своего поколения умел распознавать этот мрамор культуры, ценный и для наших дней и для будущих, в пестрых каменоломнях пустыни между первой и Октябрьской революциями. Основные силы его личности, творчества, воля и рационализм помогли ему выйти живым из эпохи реакции. Именно эти силы ставили его в разлад с литературными умонастроениями, порожденными реакцией. Его крепостью была позиция формального мастерства. Брюсов не боялся давать расти на своих позициях самым ядовитым цветам той эпохи. Он прошел через все тогдашние отравы: индивидуализм, ницшеанство, урбанизм с бодлеровским уклоном, эротизм, фантастику. Но и через жеманфишизм Уайльда, мистицизм Метерлинка и меланхолию Верлена. Он был энциклопедией влияний, уклонов, шквалов и ветерков, шедших из Европы. Он тщательно поддерживал у нас все формально новое. <…> Он тщательно следил за тем, чтобы его «Весы» были колыбелью новых поэтов. Он сам всю жизнь учился и менялся в основном своем, в особом брюсовском пушкинизме, оставаясь верным самому себе и принципу высокого мастерства. Он стоял особняком даже в символизме — той школе, к которой официально принадлежал. На творчество он не боялся смотреть как на ремесло, как на ежедневную работу над тяжелым материалом слова, с яростью отметая всякие попытки внести внутрь работы художника, — которая есть отливка, формовка, чеканка, — разъедающие примеси. С уничтожающим бешенством он бросался на мистического анархиста Георгия Чулкова, доходя в полемике до травли. Сухая мистика Белого, так же как и вялое дионисийство Вячеслава Иванова, так же как принципиальная романтика Блока или скопческое исступление Мережковского, вызывали в нем организованный отпор, превращая на целые месяцы ближайших друзей во врагов и создавая серии ссор. Он был одинок в этом рационализме, его тогдашнего понять было нельзя из тогдашних дней, и только теперь он может быть понят и оценен за эту свою тогдашнюю позицию. <…>

Новизна, новая грань мировой истории, верхарновский мятеж — вот что привлекло его в революции… И этот миг перебросил его из прежде в теперь. В этот миг он разорвал с эпигонами старой интеллигенции и стал одним из зачинателей новой. «Кем же в столетья войдем? Голосами чьими докатится красный псалом?» — спрашивает он, уже зная, что в будущее он входит не декадентским эстетом, а одним из мастерских певцов революции, закрепившим свой голос в поколениях.

Ушел не только поэт, но и старший учитель многих, если не всех, современных поэтических школ. Ушел странник, всю жизнь блуждавший по путям и перепутьям, влекомый далью, но прошедший путь от Пушкина до этих слов: «Здравствуй же, племя, вскрывающее двери нам в век впереди!»

1924

А. К. Лядов

«Пишите, пишите биографию!» «Вам бы только биографию писать», — говаривал Анатолий Константинович в шутку, уличая кого-нибудь в неточности и подчеркивая мысль не то о ненужности, не то о невозможности проникновения в чужую душевную жизнь.

И пока был с нами, на земле, он всячески таился и скрывался, берег для самого себя свой дом, свою семью, свои творения, свои страдания. Лишь в единичных случаях друзьям доступен был порог его квартиры, на «Николаевской улице», — как говорилось тридцать лет тому назад, когда он свивал свое гнездо, — в доме № 52, на солнце, на самом верху, шесть окон слева, — свивал с любовью, на всю жизнь, с восхищением, с чувством настоящего хозяина. «Теперь вода так бежит, что даже страшно», — писал он, отделывая квартиру, 1 сентября 1887 года и 24 августа 1889 года: «Я восхищен всем, как все хорошо».

Но если в жилище свое он допускал очень немногих, то в свою работу он не допускал никого: черновиков его глаз человеческий не видел, их не видела нотная бумага! Только разрешив свой труд до последней ноты, он подходил к ломберному столу, где лежала нотная бумага, стоявшему рядом с письменным, и мелким своим изящным почерком писал ноты начисто, и только в редких случаях приходилось делать ему «малюсенькую наклеечку», так непостижимо владел он формой своего искусства.

Женственно-мягкий, почти нежный в отношениях к людям, так часто говоривший в защиту других свою фразу: «Ведь она такая милая!» или: «Ведь он такой милый!» — Анатолий Константинович умел в одно мгновенье становиться надменным как бог, уничтожающе холодным и недоступным, как только замечал опасность для своей замкнутости и независимости.

Застенчивый до скрытности, целомудренный до немоты, он, кажется, всего бы себя утаил от нас, если бы мог. И даже в гробу своем лежал он глубоко, уютно. После себя он оставил немного — по сравнению с тем, что унес с собой. И это при барской щедрости, при богатырской размашистости его натуры.

Таков он был, и пока он был с нами, уважать эти качества было законом для всех его друзей и знакомых. Но вот он ушел навсегда. Его, живого, нет и больше не будет. Так неужели от всего, чем был он, останутся только 67 опусов и крест на Новодевичьем кладбище с надписью, менее всего его напоминающей: «Профессор Петерб. консерватории Анатолий Константинович Лядов. Сконч. 15 авг. 1914 г.». Нет, это было бы кощунственной неблагодарностью по отношению к природе русской, и посейчас рождающей былинных богатырей. Он был, и быль о нем, гордая былина, должна пойти от тех, кто знал его и видел, хотя бы и наперекор его воле.

С тех пор как нет его, каждая песчинка, которую он нам оставил, стала священной для всех, кто жив.

Не праздное любопытство руководит народами, когда они изучают до мельчайших подробностей жизнь своих гениев, каждую букву Пушкина, каждый поступок Толстого. Ими руководит благородная жажда проникнуть в тайну высшей жизни и скрасить свое будничное существование хоть самым отдаленным участием в жизни творцов.

Когда-нибудь, когда будут собраны все письма Лядова — по-видимому, их осталось около трехсот, — когда его творения будут изучены так подробно, что ясен будет путь — единственный и прекрасный — от романса «Не пой, красавица, при мне» до «Скорбной песни», тогда можно будет думать более или менее исчерпывающей картине его жизни и творчества, о законченном его портрете.

Пока же этого нет, можно только наметить основные черты этого портрета — те черты, которые, конечно, виднее будут позднейшим поколениям, но которые роднее и дороже современникам-свидетелям. Понять и объяснить — это счастливое дело потомка. Летописать, не мудрствуя лукаво, — в этом скромная гордость современника.

23 марта 1911 года — увы, так безжалостно поздно! — всего за четыре года до смерти и за несколько месяцев до болезни я увидел Анатолия Константиновича впервые на обеде у композитора В. Почти в центре длиннейшего стола, засыпанного цветами, я видел моложавого старика, мастерски привычным жестом заправляющего себе салфетку за воротник. Огромный, покатый лоб типичного русского умницы, глубоко скрытые сильными, тяжелыми веками глаза и капризный, как у недовольного ребенка, рот, обрамленный тщательно подстриженными седыми усами и бородкой, составляли самое характерное в его необыкновенной голове. Когда мне сказали, что это Анатолий Константинович Лядов, я разглядел лицо его внимательней.

Меланхолическая созерцательность была самым частым его выражением. Что-то древнерусское, и даже за-русское, глубоко восточное, не то татарское, не то индусское, сквозило в этом лице. Несокрушимое спокойствие сознающей самое себя силы, совершенно не нуждающейся в том, чтобы доказать себя ее каким-нибудь проявлением, и легче всего проявляющейся в брезгливой иронии ко всему окружающему, — вот что было в глубоком взгляде зорких глаз Ан. К. Усильте еще немного эту иронию, и это будет уже нечеловеческий взгляд китайского каменного бога. Прибавьте еще немного к ничем не возмутимой тишине, таящейся за этим взглядом, и это будет тишина самой природы, самодовлеющей и косной, ничего не желающей, кроме пребывания в самой себе.

Когда Ан. К. поворачивал голову, видно было, что на затылке у него совершенно молодые, крепкие, короткие, бойкие, не седые волосы, а ухо не маленькое, но изумительно деталированное.

Руки, державшие нож и вилку, как держит хирург тончайшие пинцеты и ланцеты, были невелики, изнеженно припухлы, ленивы и изящны. Вскоре я узнал, каких волшебств они были властителями.

Говорил он низким баритоном, не давая полной силы голосу. Фразу строил, как писал: облюбовывая каждое слово, как бы жалея отдать острое свое слово собеседнику, и скептически проверяя впечатление.

Одет он был с щепетильной внимательностью истого денди и с любовью к удобству и роскоши, проглядывавшей даже сквозь строгий этикет черного сюртука.

После обеда он медленной и независимой походкой прошел в «фонарь со стеклами» на Каменноостровский, где тотчас его окружили дамы. Даже самые очаровательные из них не рисковали попросить его коснуться рояля, хотя это было всех их мечтой.

Тут я с ним и познакомился лично.

Не помню, о чем именно мы говорили, но это были основные вопросы тогдашней художественной жизни, причем брал их Ан. К. в широкой перспективе и решал кратко и ядовито.

Редкой пленительности был он собеседником, и под каждым словом, за каждым мнением чувствовался у него прочный базис глубоко самостоятельной и непрерывной духовной жизни. Детской незлобивостью смягчались самые злые его оценки. Выдвигал он их осторожно, дальновидно подготовляя дорогу, но, выдвинув, заканчивал победу метким словом, неожиданно ярким сравнением.

Эпической силы образ остался у меня от Ан. К. после первой же встречи. Поражала в этом образе его довершенная округленность, полнейшая законченность, цельность в самом себе, монолитность. И с тоскою читал я теперь, подготовляя настоящий очерк, его письма семидесятых, восьмидесятых и дальнейших годов, видя в них мнения и суждения буквально из наших бесед. Решал Ан. К. бесповоротно. Слово его было кремень. Силой морального своего авторитета противостоял он разнообразнейшему натиску впечатлений, шедших из Руси и с Запада. Мне неизвестно другого такого средоточия художественной жизни, на протяжении сорока лет хранившего свое единство. Какова же вера в правду, в силу искусства была у этого человека, если он жил молча? Поистине не оскудевает богатырями красота русская!

В ту весну мы часто виделись с Ан. К. Стояли дивные белые ночи. Он их любил, как яд, как наркоз, как опьяняющий дурман. Позже, помню, сказал он мне однажды по телефону: «Вы знаете, природа злая; это-то и восхитительно». Злая — значит, живая, личная, имеющая власть над тобой и к этой власти волю. Вот эту-то волю природы над собой особенно чувствовал Ан. К. в белых ночах, в ту весну.

Не раз мы ездили после ужина на острова, небольшой компанией. Как сейчас вижу Ан. К. выходящим из автомобиля и стоящим, в драповом пальто с поднятым низким воротником, на Стрелке, перед янтарно-золотым от восходящего солнца морем. Глубочайшей меланхолией сменялось в нем после созерцания природы искристое остроумие. И понятно — почему. Ирония — был его мост из глубин его к человеческому обществу. И подолгу мог он стоять на этом мосту, уйдя из себя. Но природа возвращала его домой, в свои глубины, и никаких мостов тогда ему не нужно было, когда он уходил в себя.

Однажды с островов мы возвратились ко мне, уже утром. Ан. К. попросил русскую рубаху. Я принес белую рубаху и не без труда надел на него. Из барина-аристократа Ан. К. мигом превратился в богатыря-мужика. Я ему спек яичницу с зеленым луком, как он любил. Надевая рубаху, Ан. К. мельком, не без сумрачности, заметил, что когда-то носил русские рубашки. Легкий сумрак на челе — вот и все, чем он помянул «толстовский» период своей жизни. А ведь это была целая эпоха!

В эти весенние вечера и ночи он подолгу играл у нас, свое любимое. Первое, что он захотел сыграть, были детские и народные песни; иные играл он подряд по нескольку раз. Любимыми его были: «Страшный Суд», «О птицах», «Шел Ванюша из гостей», «Колыбельные», «Сваха», «Сидит дрема», «Я с комариком плясала», «Таусеньки», все «Калики» и «Свадебные». С особенной любовью он играл «забавные» — «Сороку» и «Косой бес». Это все он играл по нотам. С таким же, как песни, увлечением играл он на память отрывки из балета, который сочинял вместе с Алексеем Михайловичем Ремизовым. Балет назывался «Лейла и Алалей», и над разработкой сюжета Ан. К. сам много потрудился. Играл он, главным образом, тему моря, к которому пришли за счастьем люди. Помню, с небрежным видом волшебника, рассыпающего сокровища без счету, он, сыграв несколько этих тем, спросил, которая лучше, добавив, что их у него до семнадцати. Лучшую, по его решению, и действительно волнующую выраженным в ней безысходным стремлением он записал на своем портрете, прибавив заглавие «Капля моря». Это всего четыре такта, а это все, что осталось от балета.

Играл Ан. К. и из других задуманных, может быть готовых, но незаписанных вещей, например, «Из Метерлинка». Из прежних своих вещей играл «Волшебное озеро», с необычайной изобразительностью заставляя воображение слышать оркестр. Многократно играл «Табакерку», — и никому ее не исполнить так, как он сам.

Сколько раз потом я жалел, что не было у меня фонографа для записи его игры! Как мучительно досадно, что наши музыкальные музеи не догадываются делать таких записей! Безвозвратно, навсегда погибло счастье слышать игру Ан. К. И только некоторые внешние признаки этой игры можно восстановить в словах.

Подходил он к инструменту медленно и внутренне торжественно, садился тяжело и просто, скромно и незаметно клал красивые руки на клавиатуру. Это не было прикосновение виртуоза-техника, это не был полуневрастенический, полуэкстатический налет Скрябина, это было эпически спокойное, мощное приближение властелина к своему царству.

Есть в современной живописи движение, именуемое пуризмом и требующее от художника аскетической экономии в средствах.

Игра Ан. К. была в высшей степени пуристична. Ни одним мускулом не двинет больше, чем это строго необходимо. Почти не видно, как подымаются и опускаются пальцы. Глядишь и не понимаешь, откуда звуки. Катятся по мощному бархату низов ослепительные бисеринки верхов. Сказочной нежности, былинной силы рождаются звуки.

Дивно смотреть на движения рук по клавишам. Легки, уверенны и любовны они, иной раз как будто небрежны на вид, но изумительно внимательны и чисты на деле. Невероятной кажется восточная роскошь звуков — из таких простых сочетаний она сплетается.

Силы света, силы тьмы одинаково подвластны были этим рукам.

Та весна была единственной и последней. Летом Ан. К. заболел, и, когда я его увидел после болезни, это уже был другой человек, измученный борьбой с недугом, похудевший, с усталыми и печальными глазами. Встречались мы за эти последние три года на репетициях и несколько раз завтракали вместе. Настороженное внимание к самому себе, к своей явно надломившейся жизни и скорбь, безысходная, молчаливая, огромная, чувствовались в Ан. К. Никогда не забуду ветреный, пыльный, морозный день последней встречи и того, как он уезжал по Невскому в пролетке, слегка сгорбившись, в небольшой шапочке.

В эти последние годы другом Ан. К. был телефон 65–03. Он удовлетворял его потребности общения с людьми, — близкого, фантастического, — не нарушая при этом еще более развившейся с начала болезни замкнутости. Зоркая наблюдательность, всегда отличавшая Ан. К., требовала пищи. И вот по телефону Ан. К. с тонкостью завзятого психолога расспрашивал о подробностях интересовавшего его события в художественной жизни. О выставках, концертах, новых книгах, новых людях, обо всем необходимо было ему знать.

И была невыразимая скорбь для его друзей в возможности каждый день слышать его голос и не видеть его самого. Как будто злые силы сказок заколдовали его…

И когда эти силы одолели его, отняли у него любимейшее, что было — жизнь, показалась весть об этом несправедливейшей и жесточайшей обидой. Нестерпимо было видеть черный крест рядом с именем Ан. К. Нестерпимо было видеть черный огромный ящик посреди товарного вагона. И горькой жалобой казались деревенские гирлянды цветов и среди них синих васильков — любимых цветов Ан. К.

Но были те дни очень солнечными. Расщедрилось солнце, провожая своего сына. И сквозь мои слезы слышались мне в солнечных лучах в чудесном соединении звуки музыки Ан. К. и его бархатного голоса.

Вскоре после похорон Ан. К. я посетил, по ласковому приглашению его вдовы, комнату, где он жил, думал, работал и читал почти всю свою жизнь.

Большая комната старинного типа, убранная скупо, но со строгой обдуманностью, не имела ни одного лишнего предмета, ни одной ненужной вещи. В левом от входа углу рояль, у левой же стены диван, на котором сидел Ан. К. в бессонные ночи и читал, перед ним маленький столик с лампой. Все самое обыкновенное, но удобное и облюбованное. Над диваном портрет Шопена. У той же стены небольшой шкаф с книжками, тщательно переплетенными, с письмами Вагнера и «Ecce Homo» Ницше в центре. У окон два стола, рядом, письменный и ломберный, с самыми необходимыми вещами. На письменном разрезной серебряный ножичек, сделанный по заказу. На ломберном несколько листов нотной бумаги с начатым кое-где начертанием нот. У окон же, в правом углу, сильно разросшиеся кусты. Ан. К. говорил про них, что когда он смотрит в их листву, то видит в ней всяческие физиономии, «рожицы» разной твари. Направо дверь в столовую, телефон с креслом под ним и камин. Вот и все убранство комнаты, этой изящнейшей пустыни, приюта стольких дум, хранилища стольких сокровищ музыки.

Тут же я получил от вдовы Ан. К. четыре альбома рисунков Ан. К., несколько акварелей на отдельных листах, а немного позже три тетрадки стихов.

Ан. К. был и живописцем и поэтом. <…>

Большую аналогию своему умонастроению Лядов нашел в Гансе Христиане Андерсене. Тяга к сказке, нежная насмешка над противоречиями сказки и действительности, жившие всегда в душе Ан. К., нашли себе в сказках Андерсена щедрую пищу. На протяжении всей жизни Андерсен был одним из любимейших писателей Лядова. Ан. К. читал его многократно, писал о нем восторженно в письмах к друзьям, заставлял их читать его, дарил им его сочинения.

Сколь любовное было у него отношение к Андерсену, столь же презрительное к той грубой подделке под юмористику, которая последние годы так распространилась в России.

Юмор Лядова был глубок, и скорбь занимала в нем большое место. Храня в душе своей целые миры высшей гармонии, где все прекрасно, стройно, справедливо, и обладая любвеобильной наблюдательностью к несовершенному земному миру, где так много безобразного, неправедного, некрасивого, Ан. К. был юмористом обаятельным.

На перепутье между первой своей родиной — музыкой и второй — землей он встретил, пригрел и увековечил множество уродцев, всякой твари, застрявшей между бытием и быванием. Какой-нибудь «Михайло-кортома, пожарная голова еловая кожа, сосновая рожа» возбуждал в нем столько жалости, что он писал о нем «Забавную» (ор. 22), где, высмеяв любовно уродца, провожал его плачущими аккордами нежной скорби, причем 10 тактов тратил на описание, а 14 на бессловесное раздумье и рыдание о судьбе несчастного. Еще раньше, в ор. 14, взволновали его шесть строчек мифологической песенки:

Косой бес

Пошел в лес,

Срубил палку,

Убил галку,

Галка плачет,

Косой скачет.

И в этой изумительной «Забавной», неподражаемо изображая неуклюжие скачки косого беса, Ан. К., быть может, еще бессознательно дает почувствовать всю горемычность несовершенной жизни.

И жутко слушать веселенькую песенку того же опуса про зайчика:

Некуда заиньке выскочити,

Некуда серому выпрыгнути.

Богатейший материал для характеристики юмора Ан. К. дают альбомы его рисунков.

Дар к рисованию был у Ан. К. несомненный. Он перешел по наследству к сыну его Михаилу, за успехами которого Ан. К. следил с большим вниманием и заботливостью.

Рисовал Ан. К. на обрывках бумаги для своих детей, для выставки, которая устраивалась ими на стене, всегда для кого-нибудь. Альбомы заполнены рисунками для Е. М. Т. — и редкий случай — датированы. Дата: лето 1903. В первом альбоме 39 рисунков, во втором — 34, в третьем — 28. Все рисунки карандашные, все с текстом, и все представляют собою ту мифологическую карикатуру на лиц разных профессий, которая оказалась наиболее удобной формой для юмора Ан. К. Мифологической мы ее называем потому, что Ан. К., кого бы ни рисовал — певца, попа, курсистку, судью, актера, военного, учителя, чиновника, мещанскую девицу, поэта, философа, провизора, абиссинца, лакея, певчего (рисовал он всех), — метод высмеивания был у него всегда один: подвести героя к формам, типичным для полубытия, для жизни полузвериной, получеловеческой, выискать в герое тварь. (Очень часто Ан. К. на этом пути создавал чистейшие мифологические формы, о которых мы говорим ниже). Именно этот мифологизм, придает его карикатурам детски божественную незлобивость. Все формы жизни благословенны. Уродцы не виноваты, что они уродцы. И потому пусть живут. Едва ль не про каждого из своих уродцев Ан. К., высмеяв его, мог сказать: «Ведь он такой милый».

Многие из уродцев имеют имена, выдумывать которые Ан. К. был такой мастер. Зачастую в надписях заключается целая характеристика.

Альбом 1, № 7. «И что же это такое, право, тетенька? Как к барышне подойду — так и замлеет». Тетенька. «Да уж с лица ты, Пашенька, очень уж аппетитен: как булочка беленький». И нарисован низколобый, круглоносый, в клетчатом костюме с бантом урод.

№ 15. Домашний учитель. «Скажи, Васенька, что мы видим летом?» Васенька… (молчит). Уч. «Мы видим летом природу во всей ее красе».

№ 19. «Мамаша, почему мужчины про меня говорят: вот так штучка!»

№ 22. «Кретин собирается купаться».

№ 28. «Я страстный мужчина! — Посмотрите на губы».

№ 32. Мать (говорит). «Мамаша, я его люблю! Люблю! — Какая глупость! А любить мать тебе мало?»

№ 37. Ногидополу (грек). «А хочешь халвы, душа мой?»

Альбом 2, № 17. «Я твоя… бери!.. — Простите, ради бога, — я пошутил».

№ 21. «Вы вечно недовольны, всегда с надутыми губами, мне такого чиновника не надо!» — «Ваше Пр-ство! Это у меня уж от рождения так».

№ 28. «Соблюдайте пост, братья мои!»

Альбом 3, № 1. «Маменька, я, как Магомет, хочу создать новую веру для своего народа». — «Ах, Васенька! молился бы ты лучше богу — право, слушать страшно!»

№ 8. «Бога — нет, отца — в зубы, душа клеточка!»

№ 11. «Тятенька, пустите меня в актрисы — у меня талант». — «Ах ты, облизьяна, право, облизьяна! Да ты посмотри на свое мурло в зеркало! Туда же, в актерки! Брысь на кухню!»

№ 21. «Я готова, папочка! Хороша?» — «Смотри же, когда приедет его Превосхо-ство — будь любезна, кокетничай, спой что-нибудь… Впрочем, вас учить нечего: на то ведь вы и созданы, чтобы нашего брата прельщать. Помни — если не теперь — значит никогда. Старайся же! Мы и так уж с матерью совсем ослабли. Вникни!»

Целые галереи типов оживают перед глазами, когда разглядываешь эти альбомы. А ведь это только наброски одного лета, наблюдения же Ан. К. никогда не прерывались, и никто лучше его не умел дать краткую характеристику подмеченного им типа. Посмотрите на эту певицу (№ 29), на этого писателя (№ 30) из альбома 2-го, на этого учителя танцев, на этого актера (№ 16) из альбома 3-го. Как метко схвачены профессионально-типичные черты, и как остро чувствуется в каждом из этих уродцев осознанное право на жизнь, пускай с высших точек зрения и комическую, но свою собственную, принятую от судьбы.

Это снисхождение к несовершенным формам жизни есть вернейший признак обширного художественного дара, которым Ан. К. обладал в высшей степени. Кому дано творить чистейшие формы искусства, того не смущают ошибки природы. Ведь это — ошибка только с среднечеловеческой точки зрения. Для художника же, как и для самой природы, это просто формы. И это обнаруживается, как только мы откинем человеческую мерку и вступим в мир мифологических образов.

Истый сын земли русской, Ан. К. чувствовал природу мифологически. Осколок ее — кусты цветов — всегда был перед его глазами и являл ему образы лесного мира. Как во всем, так и в этом отношении к природе сказалась глубокая самостоятельность натуры Ан. К., предвосхитившей ощущение позднейших поколений. Ведь современным ему было совсем иное отношение к природе. Современники Лядова природу чувствовали по Левитану и Чехову. Ан. К. ее ощущал как непрерывное торжество живых существ, из них же первый был он сам.

«Окликание дождя» и «Мороз», из ор. 22, убеждают в этом как нельзя лучше.

Обыкновенно песенку про дождик поют в позднем варианте: «Дождик, дождик, перестань». Лядов взял ее в древнем, подлинно, имеющем глубокий смысл виде:

Дождик, дождик, припусти!

Я поеду меж кусты

Богу молиться,

Христу поклониться,

Богова сирота,

Отворяю ворота,

Ключиком-замочком,

Золотым платочком.

Дождь — благодать, которую призывать надо.

И медленно каплют первые капли. Вдруг с торжественным грохотом растворяются ворота. И праздник щедрой влаги наступает в мире. Чистейшее счастье дает Лядов в заключительных аккордах, радость освеженной ливнями земли делает он человеческому сердцу близкой и родной.

И еще сильнее ощущается это торжество здоровой, светлой стихии в песенке о морозе. Песенка сама по себе шутлива и незатейлива:

Мороз, мороз,

Приходи кисель есть.

Мороз, мороз,

Не бей наш овес!

Льны да конопли

В землю вколоти!

Но Лядову достаточно этого намека для создания мифологической картины. Аскетическими средствами дает он столько звуковой мощи, что дети в восторге бывают от этого мороза. А дети в мифологии лучшие судьи. Изумительна сухость, льдистость звуков приближения мороза.

То, что началось с этих песенок, выросло потом в яркие, единственные в своем роде образы Бабы-Яги и Кикиморы.

Художник не может творить вне среды, и не в вялом ли воздухе, которым дышала тогдашняя русская интеллигенция, лишенная в массах самосознания, шедшая на помочах у Запада, надо искать объяснения трагической загадки, почему Лядов на почве музыкального мифотворчества не дал исчерпывающих его силы работ?

На такой же примерно стадии остановилось его творчество, как творчество Пушкина, которого он так любил. И сравнительное долголетие, которым бог благословил Лядова, только усиливает скорбь нашего раздумья о том, почему светочи России все еще не разгораются всесильно, почему гении русские уносят в могилу с собой больше, чем оставляют на земле.

Мифотворчество Лядова было чистейшей воды.

Когда ему, голодному на сюжет, один поэт, типичнейший представитель тогдашнего бесскелетного общества, принес сделанное на заказ либретто в стихах — вещь дряблую, пошленькую и слащавую, Лядов отделался от нее одним словом, написанным на полях рукописи.

Даже в работах Алексея Ремизова уловил он известную книжность, бисерность начетчика, которой как ни будь она блестяща, не заменить непроизвольного творчества. Так органичен, так огромен был его дар к мифу.

Рисунки, шутя нарисованные им для сыновей, подтверждают это лишний раз. Ведь шутя, мы высказываем самое свое сокровенное.

Изображение форм полубытия в живописи считается одной из труднейших задач. Здесь так легко впасть в фальшь. Ведь здесь художник по силе фантазии должен сравняться с природой. Здесь нужна святая простота, и оттого только дети и гении легко рисуют тварь. Их рисунки если и страдают в смысле техники, то обладают полной убедительностью.

Нарисованная им тварь живет. Пушкин был великий мастер рисовать чертей.

Таковы же мифологические рисунки Лядова.

Посмотрите на это красное, сонное, с острыми глазами, заросшее волосами лицо. Оно не слишком удалилось от человеческого по своим формам, но по духу своему оно уж за пределами человеческой жизни. Это лицо Адама, только что сотворенного из горячей красной глины и ожидающего души. Это взгляд самой неостывшей глыбы земли — немного недоумевающий, немного печальный и уж навсегда прикованный к непонятной картине нарождающегося космоса.

Еще выразительней личико зеленого чертяки. Он еще совсем маленький, еще рожки не выросли, не видны в вихрах. Он совсем недавно родился — вздулся где-нибудь в болоте. Но на лбу его морщины от непосильных дум. Пестрые, лягушачьи его глазки широко раскрыты. Нос на квинте, губы посинели. Он сейчас заскулит. Разве не живой он?

А вот лицо урода, в своем роде красавца. Он щеголевато носит травяные свои усы, бороду и брови и сережки. Он силен, откормлен, взгляд его сверкуч. Он огромного роста, он в своем лесу хозяин. Но низок его лоб, и ему непосильна загадка бытия. И его животное здоровье чем-то потревожено и нарушено.

А этот, лиловый, с прекрасными золотыми рогами, красногубый, красноглазый, — не из воды ли он вылез и силится рассмотреть, понять, что делается на свете?

Тоска бытия на всех этих лицах. Шутки, породившей их, уж незаметно. Усмешка в юморе исчезла. Осталась одна скорбь, неимоверная, космическая.

Так, пожелав позабавить своих детей, Ан. К., неведомо для себя, открыл свою тайну. Он вызвал образы несчастной твари, застрявшей где-то между людьми и природой, а она стала жить, она пережила своего доброго творца и рассказывает нам теперь о его тоске так же внятно, как его музыка, как его письма.

И, кажется, еще внятнее.

О человечестве он тосковал, о несовершенных еще формах его жизни, ибо ведом ему был мир чистейших форм — музыка.

Вот где корни его любви к Ницше, первому певцу грядущих людей, безгрешных, радостных и свободных!

Кроме живописного таланта Ан. К. обладал еще и литературным. Литературу он любил сильно. Читатель он был образцовый, читал книги по-старинному, медленно, внимательно. Прочитав, составлял себе определенно выраженное суждение о книге, которое немедленно принимался исповедовать. В его письмах постоянно встречаются настойчивые приглашения прочитать ту или иную книгу, горячие отзывы о книгах. В писателях он ценил то, чем сам был силен: ум, блеск, формы, силу, поэтичность. Вот несколько отрывков из его писем:

26-V-1879. «Читаю все «Анну Каренину» и восхищаюсь Левиным и Кити. Поняв и полюбив Толстого, поневоле разлюбишь Достоевского».

20-VI-1879. «Читаю Пушкина и убеждаюсь, что я прав, назвав их — Пушкина и Глинку, братьями, это такие два силача, что ух!»

11-IX-1887. «Читаю Нордау и восхищаюсь. Удивительно остроумно! И так легко написано, точно читаешь самый пустой роман».

27-VII-1881. «Ах, Улюша! Я влюблен! Угадай, в кого? В Эмиля Золя. Право! Я его читал критические заметки и люблю его теперь ужасно, как институтка. Как приеду в Питер, постараюсь достать всего Золя. Ах, какой он умница».

30-IV-1891. «Талантливей, душевней и поэтичней этих сказок в детской литературе нет. Я над некоторыми готов и сейчас проливать слезы».

24 — II «Скорее достаньте из библиотеки «Воспоминания Фета». Скорее, скорее!!!»

Чтение Ан. К. было крайне разносторонне. Он увлекался Шекспиром; предвкушая Гомера, писал: «…на Гомера сильно рассчитываю», любил сказки Гофмана и Музеуса, прозу Гейне, читал много по истории («История Смутного времени» Соловьева изумительно»!!), любил изучать личности и биографии великих людей. Биография Платона, дневник Леонардо да Винчи, письма Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Чехова, Вагнера были его излюбленным чтением. Очень характерна эта тяга к литературе документальной, любовь к личностям и характерам для души Ан. К. Недаром он так любил выдумывать чисто комедийные фамилии и прозвища. Стоная от скуки, называл себя: «Лорд Отскукистон». Еще себя называл «Акалядовым». Высмеивая длинноногого грека, называл его «Ногидополу», смеясь над кокетливой полькой, величал ее «пани Кривлянской», пародируя захолустный адрес, спрашивал: «Вы живете на углу Рвотной и Помойной?» Эта черта — называть — свойственна только исключительно творческим натурам, каков и был Лядов.

Отделываясь шутками от средних людей, Ан. К. окружил себя изысканнейшим обществом, живя с Пушкиным, Тургеневым, Ницше и Вагнером как с живыми.

«Просто выходить из дому не хочется — так везде скучно», — пишет он 29 мая 1889 года, и уединение избирает себе, как надежнейший щит от своей эпохи, которую определяет следующим жестоким сравнением с эпохой Булгарина и Греча: «Боже мой, как они напоминают наших Булгариных и Гречей! Да и то время похоже на наше: то же торжество нулей и такая же сила кулей. Ну, черт с ними!»

В другом письме он пишет:

«Ты замечаешь, как мало есть людей, с которыми можно поговорить «по душе»? И хороший человек, и добрый, и честный — да чужой. А для меня почти все люди такие. В один дом я еду — Сидоровым, в другой — Антоновым, а дома всегда сидит одинокий Лядов…»

Но иногда жажда в людях обуревала Ан. К. Очень это чувствуется в надписи, которую он сделал на открытке с фотографией, изображающей его в саду за книгой: «Жив, здоров, много читаю, мало сочиняю, порядочно скучаю и медленно умираю» (23 июля 1905 г.). Это ведь заглушенный вопль человека, попавшего в безвоздушное пространство. Такие же вопли слышны на протяжении всей жизни Ан. К. Девять тактов Лорда Отскукистона 11 августа 1893 года не менее потрясающи, чем шутка 8 мая 1881 года: «Мне доктор запретил сочинять». Таково же стихотворение Ан. К., сочиненное в неизвестном году:

Ни ходить,

Ни стоять,

Ни сидеть

Не могу…

Надо будет

Посмотреть,

Не могу ли

Я висеть…

«Хочу быть Ломоносовым: на старости учиться русской грамоти (ы, и ѣ, черт знает, как я себя запутал — не знаю)», — пишет двадцатичетырехлетний Лядов И. А. Помазанскому 12 мая 1879 года. И в другом месте: «Хочу знать мои ошибки». И в третьем — все в том же году: «Кажется, ошибок не сделал в письме — рад» — и в четвертом: «…встал с постели (спроси у И. А., как: ѣ или е).

Таково начало литературной деятельности Ан. К. Но с чисто ломоносовской настойчивостью и верой в себя преодолевает он грамматику, и вскоре мы видим в нем одного из блестящих представителей русского эпистолярного стиля.

Еще с большей легкостью овладевает он версификацией.

Пока собрано до шестидесяти стихотворений Ан. К. Но, конечно, их много больше рассеяно в незарегистрированных еще письмах. Следы некоторых стихотворений уже найдены.

По большей части стихи эти — шутливые послания к друзьям.

Но Лядов-поэт куда более мягок и незлобив, чем Лядов-карикатурист.

Стихи эти имеют троякое значение.

Во-первых, они говорят о многогранности русского таланта вообще и таланта Лядова в частности.

Во-вторых, они показывают, насколько сильна была в Ан. К. потребность обмениваться впечатлениями, жить в органическом общении с людьми и в общении именно на поприще искусства.

В-третьих, они подкрепляют многое в биографии, внешней и внутренней, Ан. К.

К сожалению, они теряют много своей соли оттого, что обращены к инициалам, то есть лицам, публике неизвестным.

Технически не всегда совершенные, они тем не менее отличаются очень свежими рифмами и, всегда удачными (в звуковом смысле), стремлениями к каламбуру в рифме, как, напр.:

Молю тебя, Животворящий,

Пошли Мари живот варящий.

Или:

Позвав к себе жен знатных бар, Борис

Велел подать чай, кекс и барбарис,

А на закуски — сиг, бри, полба, рис…

Так угощал прекрасный пол Борис.

Или:

У мужчин страх крепок сон.

Вот пример вам — Адамсон.

А дам сон ужасно чуток,

Даже будит их крик уток.

Неоднократно писал Ан. К. стихи своему портному Орлову. Вот одно из них:

Хоть волком вой,

Хоть Фигнер пой,

Орлов портной

Совсем не внемлет.

Зато порой —

И не впервой,

А сто второй

Упрек приемлет.

А все ж зимой

Ходи нагой…

Зато весной

В мехах и в вате!

Орлов портной,

Хоть чем прикрой:

Ведь день седьмой

Сижу в халате!

При огромном уме, которым обладал Ан. К., очень характерно, что в постижении мира он, с чутьем истинного художника, давал предпочтение интуиции, как можно судить из следующих строк:

Красотою все объято.

Лучезарен небосклон.

Не умом, а сердцем взято,

Что скрывал во мраке он.

Необычайно ценны следующие стихи о самом себе, посланные родным как новогоднее приветствие:

Ваш брат двоюродный А. Лядов,

Противник многих Ваших взглядов,

В родне — единственный урод,

Не глуп, не зол, ужасный мот,

Скучает прозой жизни жалкой,

Пленен драконом и русалкой,

В мечтах и в сказке лишь живет —

На Новый год привет Вам шлет.

В одном стихотворении увлечение идеями Льва Толстого отразилось так:

Итак я к свету!.. Жить на воле,

Ходить, косить с народом в поле —

Вот жизни идеал.

Любить людей, без славы, злата,

Любить их, как родного брата;

Любить, как Бог велел.

На этом стихотворении позднее была сделана приписка: «Фу, как глупо!!!»

Прочитав «Божественную комедию» в переводе Федорова, Ан. К. так выразил свое возмущение недостатками перевода:

То в строчке два лишние слога,

То нет одного — проглотил.

Местами туман в переводе,

Добраться до смысла нет сил!

О, Федоров! Если б, как Данте,

Ты из лесу выход искал,

К тебе не явился б Вергилий,

К волчице 6 ты на зуб попал.

Строгое отношение к искусству сквозит в этих стихах. Искусство — подвиг избранных:

Пускай берется только тот за эпиграмму,

Кто может у людей найти пороков гамму

И отыскать из гаммы сей

Ту ноту, что звучит больней.

Среди стихов Ан. К. есть две небольших шутливо-повествовательных вещи, описывающих летнюю дачную жизнь. Начало одной из них проливает свет на одну из причин вечной тоски Ан. К.:

Уж лето красное промчалось!

Так дни за днями и бегут…

Недолго жить мне здесь осталось —

Опять за ненавистный труд.

Чтоб обучать девиц, мальчишек,

Терпенья должен быть излишек,

А я устал уже давно

Твердить год целый все одно.

Как жалок тот, кто поясняет

Глухому звук, слепому цвет.

Ей-богу, в этом проку нет!

Лишь время попусту теряет.

К такому делу еду я —

Печальная судьба моя.

Но и «красное лето» бывало не особенно красно для Ан. К. «Как мы живем?» — пишет он: «Беру фотографию и снимаю»:

Курочка хлопочет:

Кормит, обшивает;

Петел — что-то хочет,

А чего — не знает.

Петушки-цыплята

Пьют, едят, гуляют,

Смехом день встречают…

И картинка снята.

И называет тут же эту фотографию «позорной пасторалью».

К стихописанию своему Ан. К. относился как к «греху», называл стихи свои «деланными».

Я не поэт, нет, я не Пушкин,

Куда! Я ниже, чем Козлов.

Бездарностью я просто Душкин,

А глупостью — забью ослов.

Но если можно на стихи Ан. К. смотреть как на шутки, то нельзя не видеть в письмах его высокого искусства.

Пока они не изданы целиком, нельзя и понятия дать, как обаятельно-цельно отражен в них весь его облик, как искрится в них и сверкает многогранная его личность.

Но о стиле этих писем можно сказать и теперь несколько слов, если судить даже только по выдержкам, приводимым в настоящем издании.

Написанные довольно мелким, скрытным, меланхолическим, красивым почерком во второй половине жизни, а в первой — размашистым и неустановившимся, они поражают изящным своим лаконизмом и мощной изобразительностью.

Сжатость стиля та же, что и в музыке. Та же досказанность, доработанность, выраженность каждой фразы — каждого такта мысли.

Глубокой искренностью, правдивостью проникнуты они. Непрерывно движение мысли, отражение постоянной душевной жизни встречается в них.

Стихи и ноты их украшают. Они пересыпаны остротами, картинками жизни, пародиями. Приводим два письма. Одно — описание болезни в стиле Ницше. Другое — целый рассказ о «том свете», к которому Ан. К. относился довольно скептически. Первое обращено к В. М. Беляевой, второе к В. А. Авдееву.

I

«Так начал поучать Заратустра.

Поистине говорю Вам, о, братья, мои, лучше влезть в чужую кожу, чем вылезть из своей.

Не падайте духом, братья мои, когда люди забинтуют вашу голову и вашу шею так, что оставят открытым только один глаз и одну ноздрю — старайтесь чувствовать, что вы все-таки еще живете.

Не падайте духом, когда ваши гланды распухнут наподобие кулича, а боли, при глотании, будут напоминать Вам ужение из вас ершей — с улыбкой говорите: «О, Карамбо!»

На пятый день Вашего лежанья не приближайте к себе домашних животных, так как близка уже будет та минута, когда вы пожелаете обварить их чаем или выколоть вилкой им глаза. О, братья! не старайтесь почесать себя между лопатками. Помните, что вы — «цари природы», а потому у вас руки коротки.

Братья! когда вы отлежите себе бока, то утешайтесь тем, что есть рыба Камбала, которая всегда лежит только на одном боку.

Так говорил Заратустра».

II

«Мой милый, дорогой Авдюша!

Пишу тебе с того света. Прости голубчик, что так долго не отвечал, но я все это время был очень занят; сначала умирал, потом меня хоронили, а под конец, как полагается, должен был порхать над землей 40 дней — навещать знакомых и места, где я жил. Освободясь от христианских обязанностей, я сейчас же вспомнил тебя, и вот пишу. Слушай. Как только я взлетел на небо (на всякий случай взял с собой твои обиходы), прямо попал в общество музыкантов и композиторов всех времен и национальностей. Тут были все: и великие, и средние, и маленькие. Некоторые из них были очень горды и важны. Страшно подступиться.

Особенно неприступны те, которым уже поставили на земле памятники. Скромно бродя по небу и чувствуя себя, как всегда, одиноким, я наткнулся на спящего Лароша: он лежал на облаке с разинутым ртом. Говорят, он так обленился, что перестал разговаривать и думать, а только спит… Встретил Щ….. и очень был удивлен, что он разгуливает в мерлушковой шапке (кроме него — все с голой головой), которую кокетливо носит набекрень. На мой вопрос — почему он в шапке? Он с неудовольствием ответил: «Для тепла». Но я отгадал причину: он думает, что она к нему очень идет.

Про него рассказывают, что он в самом начале своего пребывания на небе устроил большой скандал. Он пожелал сидеть рядом с Глинкой — и сел, говоря: «Мы — два Михаила и два композитора и потому должны сидеть рядом!» Его попросили пересесть, но он упирался, спорил, ругался, обвинял всех в «консерватизме», ссылался на дружбу с Бородиным, напомнил, что он автор знаменитой «Перчатки» и т. д., и т. д. В конце концов его все-таки посадили рядом, со вторым скрипачом Мариинского театра. О скандале доложили кому следует. Вышел приказ: «Не давать Щ… две недели пива!!!» После этого, говорят, он упал в обморок. Щ… решительно всем здесь надоел: просит всех спеть его романсы и переложения рус. песен, заставляет учить его сольфеджио (даже Бетховена!), насильно составил из херувимов хор, вызывает всех на конкурс грации и уверяет, что он на земле лучше и грациознее всех танцевал «русскую». Все от него бегут. Щ… очень жалуется на свое положение и уже просился о переводе его в ад. Он даже начал сочинять трио для трехголового Цербера и кантату для сатаны. Боюсь, что и в аду он всем надоест. Вот тебе пока беглые заметки о моей загробной жизни. Будь здоров, поклонись от меня твоим дамам. Любящий тебя и теперь твой покойник Ан. Л.»

О смерти, начиная с девяностых годов, Ан. К. неоднократно упоминает в письмах своих, не без затаенной тревоги.

5-V-1899. «Дядя Ларя крякнул. Да и все мы крякнем. Хорошо бы только вовремя».

1-I-1902. «Делаю выписку из дневника Леонардо да Винчи»: «Когда я думал, что учусь жить, я только учился умирать. Вот вам и Новый год».

Без даты: «Кого ни возьми в пример, какие все грустные концы (ну, почти концы)… В Африку, в Африку хочу ехать умирать!»

Вот она, эпоха, в которую жил Лядов! Хоть на смерть, на последнее это торжество уехать в сказочные страны.

Но, думая о смерти, Лядов полон был живых, мощных сил.

Фраза «Дорожите же бутоном, но еще больше распустившейся розой: она теперь дает всю силу своего аромата», сказанная Лядовым о себе, полна героически-бесстрашного самосознания.

Как бы предчувствуя смерть, он знал, что жизнь для него едва началась.

Всей душой рвался он к новому, к новой жизни, к новым людям, опираясь только на свое мнение, на свой вкус, поддерживая своим авторитетом новое в искусстве. Как чувствуется эта жажда новизны в его жаркой дружбе со Скрябиным! Как убежденно говорит он «о новом» в своих письмах!

1 мая 1907. «Уверяю тебя, что зародилось новое и великое искусство».

9 июля 1908. «Что я читаю? Метерлинка (философию), Уайльда, Пшибышевского и т. п., но только не старое. Сил нет перечитывать пережеванные мысли. Я очень склонен к покою тела, но не мысли. Старое перестало давать мне пищу — читаешь, как таблицу умножения. Мой идеал: найти в искусстве неземное. Искусство — царство «чего нет». От реализма меня тошнит, как и от всего человеческого. Наступил переход: от человека к сверхчеловеку. Вы, конечно, над этим посмеетесь и будете наказаны: поезд пройдет мимо вас, вы останетесь, все по-прежнему в «Чудове».

Корреспонденты Ан. К. остались в «Чудове». А он умчался дальше, «в Африку», на край земли, в неведомые дали. Его истинная современность оказалась с ним в разлуке.

Есть ли утешение, катарсис какой-нибудь в этой трагедии?

Его тоскующая музыка с нами — часть малая его души. И навсегда будет с народом русским, в неприкосновенной точности, в жуткой близости к нему самому. Ни мрамор, ни слово, ни цвет не запечатлевают так тончайших трепетаний духа, как пять нотных линеек.

Да будут благословенны они.

1916

Илья Репин

К великой печали после первой вести о Репине недолго заставила себя ждать и вторая: о его кончине.

На семьдесят пятом году, в том же месяце, в котором родился, быть может, в тот же день — дата неизвестна — почил великий старец.

Живописцы живут долго, даже в России, по-видимому, их чисто зрительная профессия развивает благодетельное спокойствие в организме. И Репин мог бы прожить еще добрый десяток лет, но жестокая эпоха ускорила его отход в вечность и сделала этот отход мученическим.

Окидывая взором его неутомимую жизнь, прежде всего видишь, что в пантеоне русской культуры место ему принадлежит одно из виднейших, в ряду его гениальных современников: Льва Толстого, Менделеева, Римского-Корсакова.

Эта славная плеяда русских гениев еще многим поколениям будет казаться великанами.

Они — основоположники русской культуры.

Они — славные продолжатели того дела, которое в одиночестве начато было сначала Ломоносовым, потом Пушкиным.

И каждому из них в своей области приходилось быть первым пахарем.

Оттого такой богатырской свежестью веет от их творчества, оттого так молоды были они в работе, даже достигнув преклонного возраста.

Все эти черты в высшей мере присущи Репину.

Оттого, сознавая его смерть, испытываешь, кроме боли и горя, еще и возвышенное, просветленное чувство удовлетворенности его жизнью.

Внутренне бурная, она не была богата внешними событиями.

По правде сказать, мы ее мало знаем. Нет даже полного, научно составленного списка картин Репина, не то что биографии.

Интереснейшие автобиографические записки Репина им были не закончены и изданы только отчасти. К тому же писал он их как художественное произведение, как Лев Толстой свое детство.

Родился Репин в Чугуеве. Это было «военное поселение» — осколок аракчеевских затей. Репин помнит приезд в эту деревню Николая I.

Девятнадцати лет он был уже в Академии, двадцати пяти лет уже получил первую золотую медаль за картину «Иов».

Это был момент, когда в живописи, как и во всем русском искусстве, торжествовал реализм. Это была русская молодость великого этого течения. И то, что выразил Толстой словом, в живописи дал Репин.

Самородок, дитя народа, он сразу узнал в себе стихийные силы реализма и, верной ногой ступив на свой путь, никогда с него не уклонялся.

Если в «Иове» еще есть некоторая подвластность мертвым академическим традициям, то в трактовке «Воскрешения дочери Инара» (картина 1872 года, за которую он получил вторую большую золотую медаль) уже ясно видно, куда пойдет художник. Здесь заданная, академическая тема одухотворена фантазией художника, угадавшего реалистическую обстановку события.

К религиозной живописи впоследствии Репин возвращался неоднократно, и она ему все менее удавалась. Были и совсем неудачные работы, как, например, «Искушение», в котором Репин, несмотря на несколько вариантов, не мог добиться полного успеха. Религиозная живопись, по существу, была чужда Репину. Только когда какая-нибудь побочная, родная ему черта воодушевляла его, тогда картина этого рода удавалась. Так, например, драматизм сюжета в изображении эпизода из жизни Николая Мирликийского дал жизнь этой картине.

Драматизм вообще чрезвычайно близок Репину. В этом он приближается к Островскому и Достоевскому. И в исторических, и в бытовых картинах, и в портретах это сказывается ярко. Всякий конфликт, столкновение, трагизм притягивают его внимание.

Никогда не забуду, как он рассказывал мне о своей мечте написать Ходынку. Такая картина была ему заказана, если не ошибаюсь, из Америки. Были доставлены и фотографии моментов, близкие к катастрофе, чрезвычайно жуткие, где были ясно видны трупы раздавленных. Сюжет этот живо заинтересовал Репина. Но совесть идейного реалиста, позволяющая в современности изображать только то, что видел лично, не дала Репину возможности написать Ходынку. Он настойчиво приводил в оправдание этого отказа то, что он не был очевидцем. <…>

Теперь, когда отвергнута всякая сюжетность в живописи и сочтена «литературой», когда от художника требуется только линейно-цветовая комбинация, внешний, реальный мир которой служит только поводом, только раздражителем, нам трудно представить себе впечатление, которое производили картины Репина на современное им общество.

Первым таким успехом была картина 1872 года «Бурлаки на Волге», всем известная. Вполне в духе молодого тогда передвижничества, она замечательна тем, что ее тенденция почти растворяется в чистой живописи. <…>

«Бурлаков» не снять со знамени русской живописи.

Утвердившись на своем пути, Репин во время парижской командировки 1873 года пробует себя в сфере сказочной фантастики. Любопытно, что Париж пробудил в нем страсть к краске, к тону, к цвету самим по себе. Это чувствуется в его этюде к «Садко», где так много чистой живописи, в современном понимании этого слова, как, может быть, нигде у Репина. Да и сам «Садко», с его контрастами нежно-алых тел красавиц и бархатно-зеленой глубины морской, говорит о том, как много было в Репине таких живописных качеств, которые теперь почитаются наиглавнейшими.

Однако стихия сказки не получила дальнейшего развития в творчестве Репина, быть может, в связи с разгаром передвижничества, одним из создателей которого становится Репин.

Все же он продолжает искать себя. Центром его внимания становится историческая живопись. В 1879 году он дает «Софью», в 1885 году «Иоанна Грозного». Достигая в первой поразительной изобразительности скрытого динамизма, чисто портретно изображая исторический конфликт, он во втором показывает чуть ли не самый конфликт, вследствие чего картина несколько мелодраматична.

Здесь изображено что-то, чего нельзя было изображать, что чуждо искусству, и особенно живописи. Поэтому «Софья» выше. «Софья» одна из главных побед Репина, где он осознал основную черту своего таланта: дар характеристики.

К характеру Репин любопытен, как Шекспир. Тут мы подходим к самой важной, быть может, сфере его работы — к портрету. Начиная с самых ранних портретов, где взор художника еще как будто дремлет, блуждая по аксессуарам (Лист, Глинка, Пирогов, Крамской, Тургенев и мн. др.), кончая высшей точкой его портретного мастерства — этюдами к «Государственному Совету», эта страсть высматривать, выслеживать и изображать человеческий характер по своей силе действительно приближается к шекспировской.

Она сказывалась не только в живописи, но и в литературе Репина, чрезвычайно мастерской, и особенно в его рассказах.

Рассказчиком Репин был удивительным, с сильным отзвуком гоголевского юмора.

Я ему позировал долго, и это было наслаждение. Целые эпохи оживали в его рассказах. Он помнил все детали. Любил говорить о царях… Екатерину II ненавидел и вылеплял ее фигуру изумительно. Про Александра III, который наследником посещал его мастерскую в Париже, говорил с тонким юмором. Отлично рассказывал про Льва Толстого, Тургенева, Гаршина, Григоровича, про каждого по-своему. Слушая эти рассказы, я понял, откуда сила портретов «Государственного Совета».

Сама картина, заказанная Репину по случаю столетия этого учреждения, не так хороша, как этюды. Уж слишком мало материала для чистой живописи в изображении золотых мундиров, красного стола и белых колонн в неограниченном количестве. Репин, конечно, справился с задачей, но то, что дал он в этюдах, превышает многое, если не все, созданное им в портрете.

Победоносцев, Плеве, Бобринский, вся эта цепь бюрократических лиц, то пергаментно-желтых, то распухших и красных, фотографически верна. И в то же время гениальный дьявол сатиры смотрит из-за всех этих масок, откуда-то из глубины. Бешеным внутренним хохотом хохотал придворный художник, будто бы исполняя императорский заказ, а на самом деле перед лицом поколений выявляя весь позор правительствующей России. Только у Гойи есть портреты испанских царей и цариц такой изумительной силы.

И сколько ни оглядывайся, не поймешь, как сочеталась эта внешняя корректность с этим победоносным смехом, — так таинственно-могуч горн чистого искусства.

Талант характеристики вспыхивал ярко у Репина и в последние годы его деятельности. Одна из самых поздних его работ — Пушкин-лицеист читает стихи Державину, — изображая противостояние двух эпох в лице двух поэтов, — дает поразительную фигуру Державина. Портрет Корнея Чуковского отлично выявляет критика-фельетониста. Наконец, последний в эпической серии портрет Льва Толстого с глазами, полными слез, в предчувствии миров иных, вспоминается сейчас с особенной силой.

Огромна работа, совершенная художником.

Больно вспомнить, что годы, когда Репин был еще далеко не дряхлым, были отравлены ему полемикой с новыми течениями.

Репин не отличался гибкостью взглядов и любил в печати резко защищать свои мнения. И вот из стана новых художников в девятисотых годах поднялась травля. Хоронили живого человека. Жестокий, ненужный обряд. Чуткость изменяла многим. Недостаток культурности сказывался в полемике. Положим, и Репин не щадил «врагов». Несомненно, что переносил он это тяжело, с явным ущербом для творчества.

24 июля 1914 года должно было состояться празднование семидесятилетия со дня его рождения. Все ждали, что примирение, уже назревшее к этому времени, даст подъем сил художнику. Из Чугуева приехала депутация. Растроганный Репин обещал устроить водопровод родному городу и поговаривал о том, что поедет туда, чтоб провести остаток жизни. И за четыре дня до юбилея была объявлена война. До конца ее не суждено было дожить Илье Ефимовичу… Опустел его сказочный, стеклянный домик. Ни к кому навстречу не выйдет больше приветливый хозяин.

Но жизнь его и творчество навсегда останутся на страницах русской летописи, его ученики и ученики его учеников и теперь и долго еще будут питаться его трудами.

Его тень вошла в пантеон бессмертных.

1918

Молодой Прокофьев

Белая комната высоко над Невой.

Рояль, винтовой табурет, стул, столик. Все.

Я заботливо проверяю, все ли так, как любит мой юный друг, заколдовавший меня в те дни своей дерзкой музыкой, неожиданной поступью ее мелодии, раздольной, как весеннее половодье.

Я сочинял тогда либретто балета для Сергея Сергеевича.

Алла и Лоллий, наивные и мудрые дети природы, ищут счастья. Они идут к морю счастья. Навстречу им мчатся чудовища неслыханной силы и ужаса. Они борются. Победа!

На лету сбрасывая пальто в треугольной передней, где я устраивал выставки начинающих художников, врывается Сергей Сергеевич.

Про него нельзя было сказать: «Вошел, сел за рояль, произнес».

Обрезав быстрым взглядом комнату — все ли так, как ему надо, — на миг впившись ладонью в ладонь:

— Здравствуйте! Сочинили? Что?

Не дожидаясь ответа на свои вопросы, бросается к роялю, проверяет высоту вертушки — и помчался!

Под налетом его пальцев покорно вздрагивают клавиши — на одно, два, три мгновенья — как он приказывает, — и звуки, наслаждаясь властностью мастера, рождают мелодию и начинают терзать ее в непривычных гармониях, до изнеможения, почти до угасания, пока она, испуганная причудами мастера, вдруг не возникнет в своей цельности, пленительная, чаруя, как дума, освобожденная из плена тела в мраморных глыбах Микеланджело.

— Понимаете? — спрашивает Сергей Сергеевич, срывая пальцы с клавиатуры.

А я еще не очнулся, еще не вернулся в комнату из бездны музыки, которая поглотила меня, изранив мозг еще не осознанными впечатлениями.

— Понимаете? — повторяет он и шваркает крышку клавиатуры так, что гул идет по комнате.

— Да! Да… — говорю я.

— Ничего вы не понимаете! — вскакивает он и бегает по комнате:

— Это же звери, неслыханные чудовища, это же какие-то огромные жабы, хохочущие лягушки, разинув пасти, лезут, растоптать, поглотить хотят… этих, как их там у вас зовут…

— Этих юных, жаждущих счастья… Идут Алла и Лоллий, а чудовища преграждают дорогу, закрывают горизонт, тьма… А у вас где они?

— Какие жабы, какие лягушки, Сергей Сергеевич?

— Какие?

За рояль.

И несутся вопли, стенания, грохот, кваканье, рычанье.

— Слышите?

Я смотрю на него и наслаждаюсь его творческим запалом, фантастикой разгоряченного мозга, азартом юности.

И мне кажется, что сам он, этот розовощекий, светлоглазый, с большими губами юноша — дитя какой-то древней сказочной русской природы, только что вырвавшейся в город из лесов и озер Нестерова, с поморских берегов Рериха.

Я понимаю, за что полюбил его гениальный — тогда уже старик, которого я тоже имею счастье считать среди самых драгоценных моих друзей, — Анатолий Константинович Лядов, раскрывший нам душу и Бабы-Яги, и Кикиморы, и все тайны Волшебного озера.

Написал я либретто для Сергея Сергеевича.

Написал он музыку балета.

Но не понравился балет его антрепренеру Дягилеву.

Слишком глубоко раскрывалась там душа русского народа с ее безграничным стремлением к счастью, с ее неукротимой волей к борьбе. Нужно было что-либо попестрее, понаряднее, полегче мыслью.

Так вместо балета родилась «Скифская сюита».

Почти полвека прошло с тех пор.

1963

Жизнь И. С. Никитина

В утро 21 сентября 1824 года у воронежского купца Саввы Евтихиевича Никитина и жены его Прасковьи Ивановны родился сын Иван.

Савва Евтихиевич был младшим сыном дьячка, уволенного по прошению в 1792 году и занявшегося торговлей; ко времени рождения сына он обладал налаженным воскобелильным делом, имел свой свечной завод и лавку в городе. Сохранились сведения о выдающейся его физической силе, атлетической внешности и любви к кулачным боям, частым между городской молодежью и слободской — слобод Чижовки и Придачи. Был он не чужд и образованности, начитанный в церковных книгах и будто бы знакомый с допушкинской литературой. О его библиотеке говорит поэт в стихотворении «Из библиотеки старинной».

О практическом же его уме ясно свидетельствует значительность торгового его оборота, достигавшего в пору расцвета ста тысяч и охватывавшего не только Воронеж, но и донские и украинские ярмарки.

Прасковья Ивановна женщина была смиренная и безответная. Ничего мы о ней не знаем фактически и очень много психологически. Не от нее ли эта женственная и скорбная тишина, озаряющая мужественное, грубоватое лицо поэта, очень схожее с лицом матери? Не от нее ли та глубочайшая душевная тишина, которую призван был пропеть миру Никитин и которую так беспощадно смутила, растревожила, изорвала в кровавые клочья и переродила в болезненно надрывную скорбь русская мещанская и деревенская «грязная действительность»? И уж, во всяком случае, от нее исходит тот величавый гимн материнству, который неустанно запевает Никитин всякий раз, как поэтическая мысль его касается материнства. Жизнь имела для Никитина несколько таких чудотворных жезлов, исторгавших песню из его души: тишина в природе, дети, хозяйственное благополучие и некоторые другие впечатления всегда заставляли его петь полным голосом. Материнство среди них стоит на видном месте.

Детство поэта было одинокое.

Анна Тюрина, двоюродная сестра его по матери, была ему товарищем в играх.

Старик, заводский караульщик, поздними вечерами под открытым небом рассказывал ему сказки.

«Размахивая руками, вооруженными дратвой, в облаках тютюна», как говорит один биограф, учил его грамоте знакомый сапожник.

В 1833 году Иван Никитин отдан был в Воронежское духовное училище, которое и кончил в первом разряде через пять или семь лет. В аттестате его значилось, что он «поведения — весьма хорошего, способностей — очень хороших, прилежания — постоянного, успехов — весьма хороших». К первым годам его пребывания в духовном училище относятся сведения о первых прочтенных им книгах. Это были «Мальчик у ручья» Коцебу и «Луиза, или Подземелье Лионского замка» Радклиф. В 1839 году Иван Никитин поступил в Воронежскую духовную семинарию, в классы словесности, приходящим, где и пробыл до 1843 года. В «Списках воспитанников, окончивших полный курс семинарских наук в Вор. Дух. Сем. за истекшее столетие (1780–1880)» А. И. Николаева приводятся любопытнейшие документальные данные об этом периоде жизни поэта:

«Иван Никитин, сын воронежского купца Саввы, исключен был по малоуспешности, по причине нехождения в класс. Вступив в семинарию в сентябре 1839 г., вообще он мало занимался, даже редко ходил в класс, особенно в философском классе; впрочем, в низшем отделении числился по годовой ведомости во 2-м разряде, на экзамене в 1840 г. по гражданской истории отмечен — хорошо, на экзаменской русской задаче (из предложения «юноши должны избегать наклонности к рассеянию и забавам») балл 3, такой же балл и на декабрьской в 1839 г. задаче из предложения: «память праведного с похвалами»; обучался и французскому яз. и отмечен в 1840 г. лектором (учеником 2-го высш. отд. Ив. Матвеевым) достаточно; в декабрьских списках отметки:

Свящ. писание — весьма хорошо;

гражд. история — безуспешно;

греч. яз. и франц. — достаточно;

словесность — хорошо.

В философск. кл. за вторую треть 1841/2 г.

Логика — дов. хорошо;

Свящ. пис. — никогда не ходил;

библ. ист., рус. ист., гр. яз. — не ходил в класс;

матем, — порядочно; лат. яз. — хорошо.

На экзамене не был и задач экзаменных не подавал «по болезни».

В годовой за 1842/3 г. ведомости значится: «…способностей — хороших, прилежания — малого, успехов — недостаточных, поведения — довольно хорошего; по предметам: по свящ. пис. — за нехождением в класс неизвестен; логике и психологии — хорошо, а на экзамене не был неизвестно почему; по библейской ист., по рус. гражд. ист. и греческ. яз. — в класс не ходил; по мат. и физ. — недостаточно, на экзамене не был; по лат. яз. — недостаточно».

Таковы внешние данные пребывания Никитина в семинарии. Бытовая же и психологическая сторона этого времени отлично изображена самим поэтом в «Дневнике семинариста». Извлекать из него какие-либо сведения для непосредственного переноса в биографию не представляется возможным, ибо все-таки это не автобиография, а неоконченное художественное произведение, написанное к тому же с определенной тенденцией: обратить внимание общества на уродливость семинарской жизни. Но как фон для сухих резолюций семинарских ведомостей о «безуспешности» и «нехождении в класс» Никитина эти картины подходят как нельзя лучше.

Только одну оговорку необходимо сделать. Н. Поликарпов в своей исторической справке «И. С. Н. как воспитанник Вор. дух. сем.» («Вор. тел.», 1896, № 119) указывает, что в числе тогдашних преподавателей семинарии были и незаурядные, как, напр., Н. С. Чехов (словесность), В. П. Остроумов (логика), М. И. Скрябин (Свящ. писание), о которых, по его словам, «с восторгом вспоминали их питомцы». Все-таки как бы ни были неблагоприятны для умственного развития условия постановки учебного дела в тогдашней семинарии, даровитые натуры находили себе окольные пути и пробивались сквозь угнетающую среду.

Ко времени пребывания Ивана Никитина в семинарии относится тот первый могущественный взрыв творческих сил, который решает судьбы людей и определяет им место в историческом процессе. В Иване Никитине этот стремительный рост ринулся по двум направлениям: в сторону сознания себя как поэта, во-первых, и как западника, во-вторых. Было кое-что в атмосфере Воронежской семинарии, что особенно благоприятствовало первому. На почве живых еще воспоминаний о Серебрянском и Кольцове среди семинаристов развился повышенный интерес к литературным занятиям. Никитин скоро приобрел название семинарского литератора, семинарского поэта среди товарищей, а от проф. Чехова, которому показал первое свое стихотворение, получил поощрение и совет продолжать свои опыты.

Первоначальному периоду поэтического развития Никитина, по-видимому, нельзя отказать в известной гармоничности. Сосредоточенность, присущая его натуре, оказала ему тут первую и лучшую свою услугу. Благоприятный хор товарищей удовлетворял его самолюбие и давал его творчеству реакцию, необходимую для всякого развития. Конечно, ни одной песни этого времени не дошло до нас. Но сквозь отрывочные и неполные сведения смутно реет прекрасный отроческий облик тогдашнего Никитина, освещаемый такими драгоценными, хоть и малыми, фактами, дошедшими до нас, как следующее: играл на гуслях, бродил с ружьем в окрестностях…

Иной была вторая сторона его духовного роста: резкое и острое увлечение западничеством.

Если в первой были заложены зачатки всего его поэтического подвига с таким страстным устремлением к мировому и мирскому счастью и, значит, зачатки всего его личного счастья и душевного благостроения, то во второй скрыты корни глубочайших его личных мучений и того неизбывного надрыва, который прервал и смял его песню.

Западничество взяло Никитина огневой десницею Белинского. Белинским зачитывались в семинарии. Никитин отдался ему беззаветно.

Всей душой потянулся он к тому, что было в западничестве от гуманизма. Идеал свободноразвитого человека, благоговение к науке-истине и культуре-красоте внедрились навсегда в самую глубину его существа и дали основной тон всему его творчеству. Эта часть западнического влияния как нельзя лучше совпала с врожденными Никитину духовными задатками. Но была другая сторона в воспринятом влиянии: это отрицание «грязной действительности». Со всем пылом юного ученика Никитин усвоил и ее, тяжкой ценой разрушения своего душевного мира заплатив за ученичество. Исчезает облик отрока, играющего на гуслях и мечтательно бродящего в лесах и полях. Намечаются первые штрихи того портрета, который мы позднее видим в Рус. худ. листике Тимма. Выбритый и выстриженный по-европейски господин, в сюртуке, с непослушными вихрами на голове, со следами довольной от сознания своей культурности улыбки на губах.

Отрицание «грязной действительности», другими словами, отлучение от всех бытовых, житейских мелочей и от самого сока жизни, потому что в отрицаемом, среди грязи и навоза, таилось не одно жемчужное зерно, от рождения связанное неразрывной нитью с сердцем поэта, нанесло удар под самый корень зеленорадостному древу песнопения, подымавшемуся в Никитине. Не стало места миру и тишине в никитинской песне, горе и злоба получили возможность родиться в ней. Редчайшие личные качества исказились в корне. Если в воображении отодвинуть силу, обрушившуюся на Никитина, переместить его на мгновение в другие исторические условия, — какая величавая картина развертывается перед нашими глазами, какое умиляющее поэтическое зрелище является нам утраченным. Не пушкинская жизнерадостность, не толстовское тяжелое жизнеутверждение, а идиллический лироэпос непредвидимой широты и размаха утрачен нами.

Ко времени выхода Никитина из семинарии благосостояние его отца разрушилось. Главной причиной его разорения было введение свечной монополии. Он продал свой завод и дом и купил постоялый двор, который стал сдавать в аренду, помещаясь с семьей во флигеле. Оставалась еще у него свечная лавка у Смоленского собора. Смутные сведения указывают на то, что было намерение отправить молодого Никитина в университет. Не осуществилось оно будто бы по настояниям матери, желавшей сына женить да в лавку посадить. Первое не осуществилось, но второе исполнилось, и полгода поэт провел за прилавком — до смерти матери.

Савва Никитин после смерти жены стал пить запоем. Дела шли все хуже и хуже. Иван Никитин не сдавался перед несчастьями. То он выходит с возом на Смоленскую площадь торговать свечами, ладаном и посудой под градом насмешек, которыми осыпали его другие торговцы. То он пытается достать себе место конторщика или приказчика. Когда же это ему не удается, он рассчитывает арендатора и сам становится дворником, то есть начинает вести все хозяйство извозчичьего постоялого двора. «Сердце мое обливалось кровью от грязных сцен; но с помощью доброй воли я не развратил своей души». Возможно ли представить, какой бытовой ужас скрывается за этим спартанским по своей целомудренной сдержанности признанием, сколько и каких мучений перенес Никитин в этот период своей жизни.

В том же письме говорит он: «Продавая извозчикам овес и сено, я обдумывал прочитанные мною и поразившие меня строки, обдумывал их в грязной избе, нередко под крики и песни разгулявшихся мужиков». И далее: «Найдя свободную минуту, я уходил в какой-нибудь отдаленный уголок моего дома. Там я знакомился с тем, что составляет гордость человечества, там я слагал скромный стих, просившийся у меня из сердца. Все написанное я скрывал, как преступление, от всякого постороннего лица и с рассветом сжигал строки, над которыми я плакал во время бессонной ночи.

Тяжелая эта жизнь еще более отягощалась частыми ссорами поэта с своим отцом. Они любили друг друга, но отношения между ними были ужасные. Кротко ухаживая за отцом, когда он бывал пьян, Иван Никитин становился к нему суровым, когда он вытрезвлялся. Де Пулэ приписывает Ивану Никитину следующие слова, неоднократно им будто бы повторяемые: «Я в состоянии убить того, кто решился бы обидеть старика на моих глазах; но когда он отрезвляется и смотрит здравомыслящим человеком, вся желчь приливает к моему сердцу, и я не в силах простить ему моих страданий».

Хозяйничество поэта несколько поправило дела Никитиных. Явилась возможность построить флигель, который был сдан внаем профессору семинарии. Непосредственное и постоянное общение с народом, несмотря на обстановку, в которой оно происходило, не могло все-таки не давать пищи наблюдательному уму и затаенному сердцу Никитина; чтение книг питало его с другой стороны; в центре его духовной жизни уже стояло, по-видимому, собственное поэтическое творчество; голод в людях, в обществе, в среде был, вероятно, наиболее ощутимым в эту пору. Известно, что отчасти удовлетворяла его дружба с мещанином г. Нижнедевицка Иваном Ивановичем Дураковым. Одним из первых слушателей и советчиков поэта был он, и добрую о нем память надолго сохранил Никитин. Ища выхода своим силам, Никитин посылал в столичные журналы свои стихотворения, но отклика не получил никакого.

В октябре 1849 года Иван Никитин послал два своих стихотворения, «Лес» и «Дума», в редакцию «Воронежских губернских ведомостей». Редактором газеты был в то время В. А. Средин, а ближайшими сотрудниками Н. И. Второв и К. О. Александров-Дольник. Оба только что перевелись на службу из Петербурга в Воронеж, первый — советником губернского правления, второй — товарищем председателя губернской палаты, оба окончили Казанский университет и наряду со службой занимались археологией, этнографией, статистикой, изучали и собирали воронежские древности; они основали в Воронеже кружок, собиравшийся на квартире Второва для бесед, чтения и научных занятий и состоявший из преподавателей местных гимназий, семинарии и кадетского корпуса, священников и побывавшей в университете молодежи.

Такая редакция не могла пройти мимо стихотворений, из которых одно, как мы можем судить, отличалось сильным чувством природы и предсказывало богатое развитие. 5-го ноября вышел № 45 «Вор. губ. вед.» со следующим ответом Никитину от имени редактора: «На днях присланы нам от неизвестного лица при письме, подписанном буквами И. Н., два стихотворения, которые мы по прочтении нашли так замечательными, что готовы были на этот раз из уважения к дарованию отступить от принятой нами программы и поместить их в нашей газете. Единственное препятствие, которое удерживает нас, это незнание нами имени автора!» Этому препятствию не суждено было исчезнуть: Никитин не открыл своего имени, и стихи напечатаны не были. Поэт не мог преодолеть противоречия, которое было между внутренней и внешней его жизнью, того, что он сам позднее, в письме к Кони, назвал «двусмысленным положением». Тем не менее успех, хотя и неиспользованный, не мог не отразиться благотворно на его творчестве.

Стихотворения следующего, пятидесятого года носят следы большой сосредоточенности и душевного мира. От «безотрадной ничтожности» бывания поэт устремляется к созерцанию бытия:

И чужды мне земные впечатленья,

И так светло во глубине души:

Мне кажется, со мной в уединенье

Тогда весь мир беседует в тиши.

«Тишине молюсь», — говорит он в стихотворении «Вечер»; в другом: «как мне легко». Можно сказать, что темой этого года был стих: «Смолкла дневная тревога».

Получив добрый отклик от людей, которых уважал, поэт внутренне окреп, уверился в себе. Ему стало легче переносить свою судьбу, он в ней увидел смысл:

К борьбе с судьбою я привык,

Окреп под бурей искушений:

Она высоких душ родник,

Причина слез и вдохновений.

Этим процессом самоуглубления и развития можно объяснить, что только через четыре года Иван Никитин вновь решает обратиться в редакции. По-видимому, новый этап предчувствовал он, уже не удовлетворяясь сделанным за эти годы, и остро ощутил необходимость общественно проверить то, во что сам верил со страхом: свое поэтическое призвание.

6 ноября 1853 года он пишет Ф. А. Кони и просит «приговора»: «Будьте моим судьею, покажите мне мое собственное значение или мою ничтожность».

Как настоящий художник, желающий всех достижений, а не некоторых, полной победы, а не половинчатой, пишет в этом письме Никитин: «Если же из приложенных здесь стихотворений Вы увидите во мне жалкого ремесленника в деле искусства, тогда сожгите этот бессмысленный плод моего напрасного труда. Тогда я пойму, что дорога, по которой я желал бы идти, проложена не для меня; что я должен всецело погрузиться в тесную сферу мелкой торговой деятельности и навсегда проститься с тем, что я называл моею второю жизнью». Нам неизвестно, что ответил Ф. А. Кони Никитину на это письмо.

12-го ноября Никитин в подобном же письме, сохраняя те же выражения и также говоря о своем мещанском происхождении и о том, как действует на него природа, и также прося ответа на тот же вопрос «быть или не быть», пишет В. А. Средину. В начале письма он открывает свои инициалы, которыми подписал четыре года тому назад свои стихи. В конце письма он лукавит, говоря: «С просьбою о напечатании своих стихотворений в одном из современных журналов я не обращаюсь к кому-либо по своей неизвестности и неуверенности в силе своего дарования» (Ф. А. Кони он писал именно так: «…обратиться к Вам с просьбою о напечатании»). К письму были приложены стихотворения «Русь», «Поле» и «С тех пор, как мир наш необъятный…».

Письмо Никитин написал «по совету Дуракова», и Дураков сам доставил письмо в редакцию.

В № 47 «Вор. губ. вед.», в отделе «Смесь» (Никитин сам назвал его в письме), появилась «Русь» и была перепечатана «С.-Петербургскими Ведомостями» № 275. Это было первым выступлением Никитина в печати.

Тотчас же состоялось знакомство Никитина с редакцией. Гласный думы Н. Рубцов разыскал поэта и при вез его к Н. И. Второву. Вот как описывает последний этот момент: «Бледный, худощавый, выглядывавший как-то исподлобья, в длинном сюртуке, Иван Саввич робко следовал за Рубцовым, и когда последний с торжеством объявил, что это тот самый Никитин, с которым я желал познакомиться, он, словно подсудимый, призванный к ответу, стал извиняться, что позволил себе такую дерзость (то есть написать письмо) и проч. Насилу мог я усадить его; но и затем, как только начинал я говорить с ним, он тотчас же вскакивал, и немалых усилий стоило мне уговорить его вести разговор со мною сидя».

Стихи Никитина стали в списках распространяться по городу. Поэт приобретал знакомства, вступил во Второвский кружок, подружился с А. Нордштейном, был приглашен к губернаторше Е. Долгорукой.

Из петербургских литераторов горячо откликнулись на «Русь» И. И. Введенский и А. П. Майков, принявшие Никитина как поэта народного. Купец Рукавишников, уезжая в Иркутск, звал его с собою на прииски с жалованьем 1.200 руб. в год на всем готовом. Гр. Д. И. Толстой через Н. И. Второва сделал Никитину предложение издать его стихи.

В октябре 1854 года поэт отправил рукопись первой своей книги стихов в Петербург к гр. Д. И. Толстому. Этот год, по-видимому, сыграл большую роль в жизни Никитина. Под влиянием новых знакомств, бесед с друзьями, чтения, под влиянием быстрого и широкого литературного успеха в поэте ускорился рост его душевных сил. С расцветом поэтическим совпала жизненная зрелость. В июле 1854 года Никитин начал писать «Кулака». Еще много было противоречий между окончательно сложившимся в Никитине культурным человеком типа западников и ролью дворника, но достаточно посмотреть его записки этой поры, чтобы увидеть в них юмор, глубокую и прочную победу личности над средой. Отрываемый и теперь от книг окриками извозчиков: «Савельич, овса! Э, малый, да ты острыгся! Вишь виски-то щетина щетиной!» — Никитин в тот же день мог слушать комплименты губернаторши его стихам, и то, что раньше трагически парализовало его творчество, теперь, наоборот, становясь не более как одним из жизненных контрастов, возбуждало способность творить, звало к картинам широты всеобъемлющей.

Года через два, по замечанию Н. И. Второва, Никитин «сделался уже светским человеком. Он бросил свой длиннополый сюртук и сшил себе платье по моде, сделался очень развязен». Самостоятельно изучив французский язык, Никитин в ту пору хоть и пугал друзей своим произношением, но объяснялся по-французски.

В литературном отношении Никитин в этот период оказался между двух огней: из Петербурга, от Майкова и др., шло к нему требование быть поэтом-народником и прежде всего удовлетворять неясным исканиям того неопределенного, что грезилось петербургским литераторам под именем народной души. С другой стороны, воронежский литературно-культурный кружок всячески воспитывал в Никитине литератора. Это было бы неплохо, если б вкусы этого кружка не стояли на такой безнадежно средней высоте, которой недоступно было понимание всех зачинающихся в Никитине стихийно-поэтических сил. Странным, должно быть, казалось Никитину, когда А. Майков писал ему: «Завидую, что вас вспоила и вскормила сермяжная Русь».

К весне 1855 года относятся первые сведения о той болезни поэта, которая привела его к безвременной могиле.

Пишущему эти строки воронежские старожилы рассказывали о необычайной силе поэта, унаследованной от отца, и о том, как он, например, с пудовой гирей в каждой руке взбирался по лестнице на крышу своего дома. Это молодечество, по рассказу Н. Второва, заставило его однажды, в 1850 или 1851 году, хвалясь силой, сдвинуть с места нагруженный воз, причем у него «как бы порвалось что внутри», от чего началось хроническое расстройство желудка, переставшего принимать всякую пищу, кроме куриного супа, кашицы да белого хлеба. В прелестное весеннее утро 13 апреля 1855 года болезнь эта получила возможность резко прогрессировать, потому что Никитин, по примеру, но против предостережения Второва, с которым гулял, соблазнился на купанье. Это купанье имело следствием очень тяжелую болезнь, которую Н. Второв, в терминах своего времени, определяет сначала как «горячку», потом как «скорбут» и признаками которой указывает лишение «употребления ног» и постоянное лежание в постели. Бывший директор воронежской гимназии и тамошний помещик П. И. Савостьянов предложили больному поэту пожить у него в имении «Сухие Гаи». Никитин принял предложение. Его привез, за ним ухаживал и носил его «молодой парень, одетый и остриженный по-русски, кажется, один из дальних родственников больного». Хозяин наделил поэта медицинскими книгами, и Никитин погрузился в них. В записке из «Сухих Гаев» ясно передано ощущение этого лета: «Вижу самого себя медленно умирающего, с отгнившими членами, покрытыми язвами, потому что такова моя болезнь».

В конце июня Никитин уже возвратился домой.

Врач Кундасов принес ему облегчение от скорбут, отменив диету и допустив в пищу кислые щи, квас и т. д. Но, по-видимому, теперь Никитин был уже болен. 13-го октября он пишет: «Вчера для меня был страшный день. Я думал, треснет мой череп, — так болела голова от расстройства желудка!»

В начале 1856 года вышло первое издание стихотворений Никитина. Издатель, гр. Д. Толстой, вице-директор департамента полиции, подал поэту мысль поднести книгу высочайшим особам. Никитин согласился и был в восторге, когда получил подарки от обеих цариц и цесаревича Николая Александровича. «Рука дрожит», — пишет он Н. Второву. Знаки сочувствия шли со всех сторон к поэту. Генерал-майор Комсен из Кременчуга прислал ему полное собрание сочинений Пушкина. Еще какая-то «почтенная особа» — «Мертвые души» в золотом переплете. В Воронеже книга имела большой успех: «Было 150, все дотла распроданы». Столичная критика приняла ее менее горячо, чем следовало. Фаддей Булгарин издевался.

1856 год был омрачен для Никитина смертью Дуракова. Никитин писал И. И. Брюханову: «Бедный Дураков! Мне тем более грустно, что настоящее время я почитаю каким-то светлым исключением из моей жизни».

В 1857 году Н. И. Второв, переведенный на службу в Петербург, уехал из Воронежа, и кружок его распался. Разлука с ним была тяжела для Никитина. В Воронеже к этому времени не оставалось почти никого из друзей Никитина. Опять в нем начались сомнения. «Видно, я ошибся в выбранной мною дороге», — пишет он Н. Второву 15 апреля. «Неумолкаемая гроза и гроза отвратительная, грязная, под родною кровлей» стала опять для него «невыносимой битвой». Творчество поэта не находило себе выхода. Поэма «Городской голова» не удавалась: «…раз десять начинал я новую работу, поэму, но разрывал в мелкие куски. Жалкое начало! Дрянь выходит из-под пера». Противоречие между требованием «невозмутимого мира» и жизнью опять мучило поэта. Он с увлечением читает «Последнего из могикан»: «Все-таки легче, когда забудешься, хоть ненадолго».

Письмо к Плотниковым, от 12 июля этого года, ярко рисует некоторые стороны жизни поэта. Любовь к хозяйничеству сидела в нем крепко. Он охотно исполнял в Воронеже всевозможные поручения своих деревенских знакомых. Попросили купить коляску — он покупает и торгуется: «Как я ни старался выжать что-нибудь из немца — хозяина коляски, нет! не уступил ни гроша! Толкует, что она из бука, и при этом долго вертел указательным пальцем под самым моим носом; ей-богу, не понимаю, что же тут общего между буком и моим носом?» В этом же письме Никитин и счет посылает:

«За гайку 1 руб. 22.

За овес и сено 1. 40.

За сало — 35.

Соду 1. 75.

Конфекты 1. 5.

На дорогу 1. 23.»

2 августа 1857 года Никитин счел законченным своего «Кулака» и отправил его в Петербург «под покровительство Константина Осиповича (г. Александрова-Дольника)». После весенней слабости, осенью, опять в нем чувствуется твердость и уверенность. «Покуда мне сомневаться и в «Кулаке» и в самом себе!» Отзывы его о прочитанных к этому времени книгах резки и определенны. Про Щедрина он пишет: «Это выстрелы в воздух, холостые заряды… Много грома и мало пользы!» Шекспир ему нравится: «Какое славное лицо по отделке Фальстаф!» 1 ноября Никитин пишет Александрову-Дольнику о своих беспокойствах по поводу издания «Кулака»: «Вот три месяца о «Кулаке» ни слуху ни духу; жив ли он и как проходит сквозь цензуру? Уж скорее бы с ним покончить, посмотреть и послушать, что и как, и — тогда за новую работу: до сих пор что-то не работается. Забота плохой двигатель труда, если она не о самом труде». Наконец первые пять экземпляров поэмы были получены поэтом — 4 марта 1858 года. Как раз в это время он отправлял Плотниковым какой-то комод и в один из ящиков его положил «Кулака».

Через десять месяцев книга была распродана.

Весну этого года характеризуют следующие три фразы из записки от 14 апреля: «Хозяйство мне просто шею переело». «Дворник говорит: я жить не хочу». «Кухарка легла на печь. Я, говорит, стряпать не хочу, хоть все оставайся без обеда». «Записки семинариста» подвигаются вперед тихо, даже слишком тихо». В мае Никитин переехал на дачу, «если только можно назвать дачею сальные заводы, где все есть: и страшное зловоние, и тучи мух, и ночью лай собак, и, к несчастию, сквернейшая погода». А дома старик отец пьянствовал: «Сказал было старику, чтобы он поберег свое и мое здоровье, поберег бы деньги — вышла сцена, да еще какая! Я убежал к Придорогину и плакал навзрыд… Вот вам и поэзия».

В конце июля здоровье поэта ухудшилось. Доктор запретил ему «работать головою» и заставил пить исландский мох. Никитин стал читать Шиллера в подлиннике, браня Жуковского за плохие переводы. Осенью он пишет: «Я все болен и болен более прежнего». Доктор прописывает ему диету. Он хотел бы ехать к Плотниковым в деревню, но не может. День проходит у него в работе на дворе, в возне с извозчиками. Вечером он берется за чтение. Когда чувствует себя лучше, читает Шиллера с лексиконом, «покамест зарябит в глазах». Ложится в 12, встает с первым светом.

К концу 1858 года Никитин почувствовал себя богачом, получив за «Кулака» полторы тысячи рублей. Он стал строить всякие планы и остановился на мысли открыть книжный магазин. Но на это дело денег еще не хватало. В. А. Кокорев, принимавший близкое участие в распространении «Кулака», дал Никитину три тысячи рублей авансом за новое издание его стихотворений. «… Я берусь за книжную торговлю не в видах чистой спекуляции, — писал ему Никитин. — У меня есть другая, более благородная цель: знакомство публики со всеми лучшими произведениями русской и французской литературы, в особенности знакомство молодежи, воспитанников местных учебных заведений». Кроме этой цели в Никитине сильно было желание выравнять свое социальное положение в родном городе. Очевидно, таково еще было общество, что венок поэта не заслонял собою метлы дворника. «Я был страдательным нулем в среде моих сограждан», — в том же письме писал Никитин. «Вы поднимаете меня как гражданина, как человека». Во второй половине декабря Курбатов уже отправился в Москву и Петербург за товаром.

В разгаре этих планов по городу ходил пасквиль на одно «значительное лицо». Кто-то пустил сплетню, что автор пасквиля Никитин. Поэт страдал и возмущался. Де Пулэ сообщает следующее: «Я никогда не видал его в таком мрачном состоянии духа, никогда лицо его не выражало такой скорби и негодования, как 8 ноября 1858 г., когда он принес и прочел мне одно из превосходных своих стихотворений, оканчивающееся следующими словами, которые поэт едва дочитал: «Грудь мою давит тяжелое бремя…» Никитин торопился с открытием магазина ко времени дворянских выборов. Тревоги и волнения в конце концов свалили его в постель.

Выборы начались. Был уже февраль. Только 15-го числа этого месяца приехали Придорогин и Курбатов с товаром. Вот как описывает событие де Пулэ: «Новый книгопродавец не вставал с постели. Друзья его в продолжение трех суток не выходили из магазина, устанавливая по полкам книги и прочие вещи. Толпы любопытных останавливались перед новой вывеской, на которой красовались слова: «Книжный магазин Никитина». Был четверг, на масленице. В девятом часу утра Никитин пригласил священника и вместе с ним и Саввою Евтихиевичем, едва живой, отправился в свой магазин. Отслужили молебен с водоосвящением. Когда Никитин по окончании молебствия оглянулся вокруг себя, на свою приобретенную такою дорогою ценою собственность, он истерически зарыдал и упал на грудь отца». Это было 22 февраля 1859 года.

Публика повалила в дом Соколова на Дворянской улице, где был магазин.

В деле Никитина было много своеобразного. Ведомый как настоящее коммерческое предприятие, его магазин был в то же время проникнут идеей культуры. Среди книг были сочинения Тургенева, Крестовского, Костомарова, Островского, античные, французские, английские и немецкие (во французских переводах) классики, сочинения исторические и политико-экономические. Были следующие книги: «Речи и отчет о состоянии Московского Университета за 1858 г.», «Химические сведения о различных предметах из вседневной жизни Джонсона», «Гром и молния» Араго, «Метода для взаимного обучения взрослых людей» Золотова; были детские книги. Наряду с книгами магазин был богат «отличными иностранными принадлежностями для письма — почтовой бумагой, конвертами, сургучами и т. п.». 1-го марта при магазине открылся «кабинет чтения» с платою за вход по 10 коп. сер., или в год 12 руб. Для бедных и учащихся рассрочка.

Никитин с головой ушел в новое дело. Друзья стали упрекать его в скупости и скопидомстве, бояться, что талант его погибнет в торговых хлопотах.

Здоровье поэта становилось все хуже и хуже. Дела идут хорошо. Он всячески пополняет свой магазин. Прослышав, что в Нижнедевицке у какого-то священника есть сочинения Иннокентия, он добывает их. 20 февраля Придорогин писал Второву про Никитина: «Худ он стал, как скелет, и едва-едва может перетащиться с одного дивана на другой; так он слаб и истощен!» Через месяц: «Здоровье его скверно. Он начал лечиться гомеопатией». 8 мая сам Никитин писал Второву: «Верите ли — едва хожу, едва владею руками. Если настанет тепло и не поможет мне купанье, тогда останется одно: умереть». 22 июня он пишет ему же: «Ноги мои распухли, покрылись красно-синими пятнами и окончательно отказываются мне служить». Он мечтает ехать в Петербург, но болезни и дела не пускают его. 11 июня Придорогин пишет Второву, что доктора определили чахотку. Потом продолжает: «Физическое истощение убило в нем поэта; но зато с необыкновенною силою развернулся в нем мелочный и раздражительный дух спекуляции». Действительно, от этого года осталось только пять стихотворений. Друзья видели причину этого в торговых делах. Сам Никитин — в болезни: «Я похож на скелет, обтянутый кожей, а вы хотите, чтобы я писал стихи».

По-видимому, поэт был более прав, чем его друзья. В конце июля ему полегчало, и он тотчас принялся за «поправку своих мелких стихотворений». Эта работа, результаты которой можно видеть при сравнении первого издания стихов со вторым, была тяжела и не богата творчеством. Литературные вкусы автора «Кулака», конечно, были уже не те, что у дебютировавшего под эгидой гр. Толстого поэта, они сделались строже, в них наметился большой сдвиг от лирики к эпосу («Все кажется риторикою»), но все же дух мелочной кропотливости несомненен в этой работе, как несомненна и причина появления его: образ жизни и болезни.

В погашение своего долга В. Кокореву Никитин предполагал выпустить «или два томика, или одну объемистую книжку», включив сюда и «Кулака». Но, как известно, книжка вышла без поэмы.

12 ноября 1859 года умер И. А. Придорогин. Смерть его тяжело перенес Никитин. Конец этого года отмечен новой вспышкой ссор с отцом на денежной почве.

Новый, 1860 год наступал при благоприятных условиях. Здоровье Никитина несколько восстановилось, он бросил диету; дела шли хорошо: магазин дал около полутора тысяч прибыли. Отношения с отцом были спокойней. Слава поэта все росла. Устроенный в воскресенье 9-го апреля в зале кадетского корпуса литературный вечер обратился в триумф Никитина. На программе стояли: «Уездный лекарь» Тургенева, «Чернец» Шевченко, «Литераторы-обыватели» Щедрина, «Забытая деревня» Некрасова, «Обоз» Успенского, в музыкальной части — Глинка. Никитин выступил седьмым номером и прочел «Поэту-обличителю». Его два раза заставили повторить стихотворение. По словам местной газеты, «публика была довольна».

К лету у Никитина созрела мысль съездить в Петербург и Москву. 10 мая он писал И. Брюханову: «А я мечусь как угорелый, отыскивая денег». В начале июня Никитин выехал на почтовых. Он ехал отдохнуть и развлечься, но поездка вышла чисто деловой. В Москве он стоял в № 94 гостиницы Чижовых, близ Кремля. Москва не произвела на него особенно сильного впечатления. В Петербурге он остановился у Второва, по Бассейной, в доме Аничкова. Здесь он никого кроме книгопродавцев и писчебумажных оптовиков не видел. Хотелось ему увидеться с Майковым, но Майков жил в Парголове. Хотел Второв показать ему Петергоф, но не успел.

Осенью в Воронеже возникла мысль издать литературный сборник. У де Пулэ начались собрания по этому вопросу. Никитин здесь читал отрывки из «Дневника семинариста». Работать над этой повестью ему мешала торговля. «В магазине мечусь как угорелый, а другого исхода нет, нужно метаться», — пишет он Второву. Де Пулэ рассказывает, что Никитин читал ему конец повести у себя в магазине и при начале чтения воскликнул: «Доконал меня проклятый семинарист!» По окончании чтения у него пошла кровь горлом.

До мая состояние здоровья Никитина было удовлетворительно, хотя он не переставал жаловаться в письмах на него. «Здоровье мое плоховато» (письмо к Вицинскому от 3 февраля). «Сух, как гриб, тонок, как спичка, — короче: гадок до последней степени» (к Н. А. М — ой от 17 февраля). Он мечтает о лете, о купанье, о поездке в столицы. Дела продолжают улучшаться: в феврале было уже 200 подписчиков. Магазин Никитина стал своеобразным клубом, куда приходили потолковать о событиях, об освобождении крестьян, манифест о котором читался в Воронеже 10 марта. Утром этого дня Никитин слышал первого весеннего жаворонка («Как же я был рад его песне!»).

С начала этого года и по июль Никитин переписывался с Натальей Антоновной Матвеевой, которую любил. Никитин был влюбчив, и это была не первая его любовь. В апреле было у него свидание с Матвеевой, которая приезжала в Воронеж. Памятью его осталось одно из лучших стихотворений: «На лицо твое солнечный свет упадал». Любил Никитин скрытно, сдержанно, глубоко и целомудренно. Необычайные некоторые строки его писем к Матвеевой, в общем, многословных. Трагически звучат следующие слова из письма от 19 апреля: «Ведь я не сложил, не мог сложить ни одной беззаботной, веселой песни во всю мою жизнь! Неужели в душе моей не нашлось бы животрепещущих струн? Неужели на лице моем только забота должна проводить морщины?»

На третий день Пасхи Никитин гулял по кладбищу с Г. Зиновьевым, толкуя о смерти. Никитин говорил: «Вот 25 лет, вот 30, а здесь 40, ну что за лета! Ведь таким только жить да жить бы!» Даже 60 лет не казались ему долголетием. Потом он сказал: «Видно, брат, и до нас доходит очередь».

1 мая он встречал за городом, пил чай на воздухе и простудился. У него началось кровохарканье. 23 июня он пишет: «Вот уже восьмая неделя, как я лежу на одном боку, и если выезжаю на полчаса, то эта прогулка удается редко». 7 июля он пишет: «Лежа третий месяц в четырех стенах, без надежды на лучшее, не имея сил даже ходить по комнате, потому что захватывает дыхание, — трудно сохранить душевное спокойствие». Врачи растерялись. Последний раз он был в своем магазине в приезд Кокорева. Встреча их была тяжела для здоровья Никитина. Он много говорил Кокореву: «Вы дали мне новую жизнь… вы… вы спасли меня… не подойди так скоро смерть, я не остался бы здесь, в этом городе… здесь мне душно!» Ему сделалось дурно.

Из друзей больного навещал один де Пулэ: все разъехались. Ходила за ним А. Тюрина. Отец в пьяном виде часто беспокоил его, ругаясь, бросаясь солеными огурцами. «Иван Саввич, при болезненной раздражительности, до такой степени волновался этим, что при виде отца приходил в ярость, обнаруживавшуюся скрежетом зубов и истерическими припадками» (письмо А. Перелешина к Н. Второву).

1 сентября де Пулэ получил от Никитина записку с просьбой приехать для составления духовного завещания. 3 сентября Никитин исповедовался и причащался. Перед исповедью он, напрягая последние силы, прошел к отцу, стал на колени, целуя руку, говорил: «Батюшка, простите меня». Отец был пьян и мычал бессмысленно.

В ближайшие после этого дни было составлено духовное завещание в присутствии духовника, душеприказчика де Пулэ, Зиновьева и Чеботаревского.

Положение Никитина все ухудшалось. Со дня составления духовного завещания де Пулэ ежедневно навещал его. Вот его впечатления от 24 сентября: «Дух у меня бодр, но организм убивает меня», — говорит он и, бедняк, беспрестанно плачет. Он понимает свое положение, но все еще питается иногда надеждою; впрочем, во многих отношениях стал дитя. Куда девалась его прекрасная мужественная наружность! Весь иссох, лицо и голова с кулак. Его бьют наповал то понос, то кашель; перестает один, начинается другой. У него «чахотка кишечная, кашель без мокрот» (письмо к Н. Второву).

На 26 сентября, день своего ангела, Никитин звал к себе де Пулэ: «Если буду жив, приезжайте с сестрою пить чай». Отец был трезв в этот день. Он говорил с де Пулэ. Де Пулэ сказал, что больному необходимо спокойствие. Никитин приподнялся с дивана, стал на ноги. «Он был страшен, как поднявшийся из гроба мертвец». Он воскликнул: «Теперь поздно говорить о спокойствии! Я себя убиваю? Нет, вот мой убийца». Он глазами показал на отца.

16 октября его хотели соборовать. С утра в этот день пьяный отец не выходил из комнаты умирающего, требуя ключей и денег и произнося проклятия. Никитин умолял отвести отца. Не вынеся такой сцены, де Пулэ ушел. Никитин сказал ему: «Баба, баба!» Соборование было назначено около пяти часов, но отец Арсений пришел в четыре. Никитин доживал последние минуты. Он знаками просил чего-то. Подали пить. Он проговорил: «Нет, супу… есть хочу». Это были последние слова. Он окинул плачущих родных мутным взглядом и закрыл глаза навсегда.

Де Пулэ, вернувшись, застал Никитина уже мертвым. И над телом не переставал бушевать пьяный отец.

Похороны были торжественны и многолюдны. Голову поэта украсили двумя венками — из искусственной и живой зелени. Гроб от Троицкого собора до могилы несли на руках. По мысли А. Михайлова, Никитина погребли насупротив Кольцова. Тотчас была открыта подписка на памятник.

В день смерти был опечатан магазин. С 23 октября по 10 ноября приводилась в известность его наличность.

Магазин был запродан купцу Лашкину за 7800 рублей (по описи был оценен в 9000 руб.). По 1 декабря шла сдача товара. Наследники просили раздать скорее деньги. За вычетом расходов по погребению и шестинедельному поминовению в 204 рубля, деньги были розданы наследникам 11 февраля 1862 года.

Через пятьдесят лет, в день смерти, на площади Воронежа, которую постоянно переходил Никитин, идя из своего дома в свой магазин, в присутствии родных поэта, городских властей и многочисленных депутаций, был открыт ему памятник по проекту И. Шуклина.

1912

Лирика Никитина

Черты лирики Никитина определяются тем, что поэтический талант его в основе своей был эпическим. Преобладающей формой его стихотворений является лиро-эпическая песня, в центре которой лежит рассказ о каком-нибудь событии: о восходе солнца, о приезде ямщика, о несчастной любви. Движение мысли в его стихотворениях тоже явно эпического характера: картины их очень отчетливо располагаются в пространстве и времени. Спокойствие не покидает поэта даже в драматических местах.

Наряду со стихотворениями такого типа встречаются рассуждения на религиозно-философские или — реже — политические темы, но они занимают очень скромное место как по количеству, так и по литературно-поэтическим своим достоинствам.

Тем не менее именно с них удобно начать обзор лирики Никитина: в них заключены, пускай разрозненные и нестройные, но искренние ответы на первейшие вопросы бытия, которые встают перед каждым поэтом; в них может быть найден ключ к пониманию всей поэзии Никитина.

В глубоком мире со вселенной нашла себя душа Никитина, когда впервые обратила на себя взоры. Умиленное созерцание характерно для этого первоначального момента, и настолько сильно было умиление, что стихи, выражавшие его, сложились крепко и стройно, слова нашлись для него точные и сильные.

Присутствие непостижимой силы

Таинственно скрывается во всем, —

достаточно прочесть стихотворение, начинающееся этими стихами, с необычайной честностью и простотой вводящими в глубину темы, чтобы воспринять эти настроения Никитина.

Созерцая мир «с какою-то отрадой непонятной» в вечерний тихий час, поэт и в себе ощущает глубокий покой:

И чужды все земные впечатленья,

И так светло во глубине души,

Мне кажется, со мной в уединенье

Тогда весь мир беседует в тиши.

Но чувствуя в себе гармонию с миром, поэт не растворяется в нем пантеистически, а сознает ценность человеческой личности:

И как-то отрадно мне думать,

Что я человеком рожден.

Смерть не вносит разлада в эту гармонию. «Невидимой цепью жизнь связана тесно с таинственной смертью». Природа служит человеку «колыбелью и вместе могилой». <…>

Мирового покоя, возможности сказать: «Прекрасен мир» искал он более всего. Слова Шекспира: «Все благо и прекрасно на земле, когда живет в своем определенье», поставленные им эпиграфом к «Кулаку», выражали его подлинное отношение к тем явлениям, которые искажали идею добра и красоты в мире.

В прямой связи с этим умонастроением стоят взгляды Никитина на поэзию и призвание поэта. Поэт — творец, преобразователь жизни, осуществитель царства добра и красоты. Завет поэту:

Умей из груды безобразной

Картину стройную создать.

Небо, радужные звезды, музыкальное море и дремучий лес, все «сокровища» природы раскрыты для поэта. Она — его «наставник», она — его «друг». Ее он слушает, в ней черпает вдохновение. И в письмах своих, и в стихах Никитин неоднократно возвращается к этой теме зависимости поэта от природы. Но непосредственное, безвольное, с чужого голоса — хотя бы то был голос самой природы — пенье никогда не представлялось Никитину поэтическим идеалом. Власть творящей силы поэта казалась ему незыблемой в самых широких пределах. Не менее чем форма стихотворения ей должна быть подчинена сама жизнь людей. Если про первое он спокойно говорит, что в поэзии нужно «обдуманное слово», то про второе у него вырывается гневное восклицание:

— Будь ты проклято, праздное слово!

Поэт-творец является разновидностью той сильной личности, которую постоянно изображает Никитин и борьба которой со средою занимает в его поэзии видное место:

Крепче камня в несносной истоме,

Крепче меди в кровавой нужде —

таков его герой. Разные облики он принимает, но душа в них одна и та же. Вот сирота, которому отец оставил

Клад наследственный:

Волю твердую,

Удаль смелую.

Вот мужик, мстящий за дочь убийством и пожаром. Вот «дворник ласковый». Вот Пантелей, вот убийца из «измены». Пчелинец Кудимыч; парень, неудачно присушивавший девку; ямщики, бурлаки, мельники, лесники и пахари, бобыли и нищие — все они обнаруживают в себе одну и ту же непреклонно-мужественную стихию.

Герои Никитина действуют в условиях деревенского и мещанского быта.

Крупный эпический талант обнаруживает Никитин всякий раз, когда перо его описывает быт. «Ссора», «Жена ямщика», «Порча», «Дележ», «Староста», «Мельница», «Мертвое тело» и целый ряд других стихотворений останутся навсегда в русской литературе мастерскими изображениями деревенской жизни в последнее перед освобождением крестьян десятилетие, точно так же, как «Уличная встреча», «Портной», «Хозяин» и др городской. Помещичий быт также изображен им в стихотворениях «Рассказ ямщика» и «Старый слуга». Во всех этих изображениях стихия эпоса, естественно, по самым темам их, преобладает над лирической стихией. Описание картин природы, утвари, обстановки, одежды, фигур и лиц и, наконец, самих событий притягивает к себе внимание поэта. Но неизменно, всюду, весь этот эпический материал пронизан насквозь и крепко спаян своеобразным гуманистическим пафосом. Во всяком герое Никитин прежде всего видит человека.

Все цвета радуги — от мощного жизнеутверждения до глубокой скорби — доступны лиризму Никитина. Но может быть, самые очаровательные краски появляются на его палитре, когда темой его становится любовь. Лирика любви представлена немногочисленными стихотворениями в его поэзии. Никитинская лирика любви — это лирика несчастной любви. Слишком много творилось насильничества над девичьим сердцем в его быту для того, чтоб поэт получил возможность воспевать любовь счастливую. Темная, упорная страсть характерна для его героев; вспыльчивость и беззаветность — для героинь. Метод лирических стихотворений Никитина осторожен и мудр.

Трепет сердца, упоенье —

Вам, слова, не воплотиться! —

говорит поэт и старается дать почувствовать этот трепет путем соответствующего описания природы, постепенным приближением внешнего мира к внутреннему. Вот типичные строки:

Дремлют розы. Прохлада плывет.

Кто-то свистнул… Вот замер и свист.

Ухо слышит, едва упадет

Насекомым подточенный лист.

Как при месяце кроток и тих

У тебя милый очерк лица!

Эту ночь, полный грез золотых,

Я б продлил без конца, без конца.

Какой тяжеловесной прозой кажутся после любовной лирики Никитина его стихи на гражданские и политические темы! Лучше других здесь его раннее стихотворение «Русь», спасаемое широкими географическими перспективами. Но такие пьесы, как «Война за веру», «Новая борьба», «Карс»… отличаются полным отсутствием художественных достоинств. Незрелость политической мысли, легкая критика и легкое же утверждение слишком общих идеалов отличают другие его пьесы этой группы. В редких случаях, когда он конкретно чувствует социальные противоречия современного ему уклада русской жизни, его голос достигает твердости и силы. Такова тема мщения в пьесах неизвестного года… Но и она не развита полностью, а только показана в потенции.

Медленно движется время,

Веруй, надейся и жди…

Зрей, наше юное племя,

Путь твой широк впереди.

«Юное племя» — основа всех надежд поэта. Любовь к детям сквозит каждый раз, как детские облики появляются в его стихах. Без сентиментализма он рисует деревенскую детвору, но с большим чувством. С горечью вспоминает он свое детство, бывшее далеко не таким, какой должна быть золотая пора человеческой жизни.

На тебя, на твои только силы,

Молодежь, вся надежда теперь, —

говорит Никитин. Молодежь являлась для него мостом к будущему, а чувствовать будущее, и чувствовать его как светлое будущее, необходимо было его эпической, светло настроенной душе. Ведь в нем были глубокие задатки идиллического мировоззрения. Ведь в нем, как в поэте, заключены были все возможности стать поэтом идиллическим. Образцы чистой русской идилии дал только Никитин. Такие поэмы, как «Купец на пчельнике», «Ночлег извозчиков», «Лесник и его внук», остаются единственными в своем роде. Надо только вслушаться в тягучий их ритм, в их эпитеты, благостные и улыбающиеся, в тон, каким говорится и о пчелах, и об яствах, и о плутнях, и об одеждах, чтобы ясно увидеть, как любовно принимает поэт в лоно своих взоров дорогой ему мир русской действительности, с какой увлекательной нежностью описывает он все подробности, все ужимки, все мелочи. В этой солнечной любви бесследно растворяются все угловатости характеров, вся неказистость быта. А это и есть главное свойство идиллического поэта — видеть мир как прекрасную и спокойную картину. Только в стихотворениях этого типа у Никитина чувствуется полный вздох удовлетворенного процессом творчества художника, только в них его талант горит всеми своими гранями, только в них синтезируется вполне стремление к прекрасному с стремлением к реальному. Это дает право в поэтическом портрете Никитина подчеркивать черты идиллизма преимущественно перед другими, обыкновенно подчеркиваемыми; о Никитине немало говорилось как о поэте гражданском, как о певце демократии. Все это правда, но какая-то внешняя правда, слишком очевидная, не та, до которой хотим мы доискаться и без которой не можем до конца понять поэта.

Условия времени и места подорвали то, что было в никитинской поэзии вечного, и вот почему безысходная грусть слышится так часто в его песне. С глубокой мукой вслушиваемся мы в недопетую песню Никитина. Есть нечто символическое в судьбе этого поэта. Неразлучимы поэзия и жизнь, и из самых недр чернозема подымаются великаны красоты. И вот все еще забивает жизнь поэзию, и книга биографий поэтов похожа на мартиролог. Значит, эта жизнь еще не жизнь.

Так в недопетой песне таится призыв к подвигам более действенный, чем строки, вроде:

— Дружно на труд поспешим.

С трудом читаются такие строки. Трудны и довольно частые прозаизмы в стихах Никитина. Но на некоторые формальные недостатки его стихов нельзя смотреть без благоговения. Это те уклонения от канонов литературного языка, которые как вехи указывают на путь поэта с низин мещанства в русский пантеон.

1912

Ованес Туманян

Вступление

Я давно чувствую свой долг рассказать об Ованесе Туманяне как о народном поэте Армении, который никогда любовь к своей родине не затемнял узким национализмом, как о проповеднике дружбы между народами, как о человеке, богатом душой и мыслями, моем высоком друге и дорогом учителе.

Жизнь мчится быстрей, чем успеваешь записывать воспоминания. Но самое нужное никогда не забывается. Я вижу перед собой читателя, который знаком с поэзией Ованеса Туманяна. То, что я пишу, не диссертация о творчестве Ованеса Туманяна, не мемуары, а только лирический портрет, почти поэма в прозе и стихах, в которую я включаю и личные воспоминания, и частичный анализ его творчества, и отрывки из дневников.

Наши встречи в 1916, 1917, 1918 и 1919 годах начались и выросли в дружбу в трагическую для армянского народа эпоху.

Это были и для меня нелегкие годы.

Величие души Ованеса Туманяна сказалось и в том, что в неустанных трудах и вдохновенном творчестве во спасение и благо своего народа нашел он горячий уголок в своем сердце и для меня, несколько растерянного в те дни русского поэта.

В мудром и нежном внимании ко мне я чувствовал его любовь к России, его веру в высокую судьбу русского народа, в неразрывную дружбу армянского народа с русским, проверенную историей и утверждаемую поэтами, умеющими слышать голос народа.

Весной 1916 года я приехал в Тифлис с удостоверением корреспондента газеты «Русское слово» и сотрудника Союза городов.

Этому предшествовали некоторые факты моей творческой жизни, которые и вызвали мою растерянность.

Когда началась война, я верил, что это — война за жизнь и честь русского народа. Идеи Ленина о том, что это — война двух хищников, мне были неведомы. Я написал книгу стихов «Четырнадцатый год». Эта книга вызвала отрицательную реакцию со стороны моих товарищей.

В это время Валерий Брюсов строил свою замечательную книгу «Поэзия Армении». Вячеслав Иванов переводил Ованеса Туманяна, Александр Блок — Аветика Исаакяна. Оба были моими кровными друзьями-учителями. Я спросил у них, почему не позвали меня. Ничего не говоря о моей политической поэзии, они ласково дали мне понять, что это невозможно.

По умному плану Валерия Брюсова переводчики сами подбирали себе поэтов «по голосу». Александр Блок был знаком и с подстрочниками стихов Ованеса Туманяна. Судя по плану книги, там были и «Пахарь», и «Ануш», и «Капля меда». Блок намекнул мне, что эти стихи мне «по голосу», но он — не редактор книги.

Так я впервые познакомился с именем Ованеса Туманяна и направленностью его поэзии.

Потеряв своих закадычных друзей, я решил ехать на фронт.

В Москве я сдал в печать книжку своих избранных стихотворений в «Универсальную библиотеку» и получил у председателя Всероссийского Союза городов направление на Кавказ. Планы моей работы были неясны.

Первая встреча с Ованесом Туманяном

Муж моей сестры А. К. Васильев был главным архитектором города Тифлиса. Он был сторонником архитектуры классической. Многие построенные им здания школ и больниц до сих пор целы. Его техническим шедевром до сих пор стоит мостик, перекинутый через ущелье в Ботаническом саду.

В его семье я гостил в 1902 и 1908 годах.

Чудесный город, с которым слегка сравниться может только Флоренция, — с памятниками грузинской старины, с патриархальным бытом, — еще тогда мне сразу полюбился…

По улицам медленно двигались фаэтоны на двух конях, в них старые княгини в национальных костюмах ехали к могилам предков в Дидубе. Обгоняя их, изредка мчались европейски одетые люди к богатым духанам кутить и заключать сделки…

Таков был Тифлис в первые мои два приезда. В третий приезд в 1916 году я не узнал Тифлиса. Феодализм притаился в своих гнездах. Капитализм торжествовал победу. Город принадлежал деловым людям. Военных было видно мало. Больше всего мелькало людей в ремнях и френчах, в погонах с красными крестами и значками на груди, иногда с кобурами и неумело прицепленными шашками. Все на них было новенькое и блестящее. В духанах шли кутежи. Особенно был посещаем подвал около семинарии, где на стенах были написаны портреты Галилея с земным шаром на груди, Ньютона с каким-то инструментом в руках, Шота Руставели в островерхой шапке со свитком в руках, араповидного Пушкина и Лермонтова в красном доломане. До утра неслись песни заунывной зурны из духанов на высоком берегу Куры и с горы Св. Давида.

Я чувствовал себя совсем чужим в этой суматохе. Семья моей сестры не понимала, зачем я приехал. Отдохнув два-три дня, я пошел оформлять свои документы.

Непонимание я встретил и в тифлисском отделении Союза городов. Но поскольку у меня было направление из Москвы, меня приветствовал элегантный человек, очень откормленный и тем не менее юркий, и на мои мечты ответил с иронической улыбкой, что в Черном море плавают немецкие крейсеры «Гебен» и «Бреслау», что Трапезунд блокирован, и вообще… Придется ехать в Ван. Но там никого нет.

Получив направление на Ван, я вышел в коридор.

Там все было завалено тюками, ящиками, разными упаковками. Тут же суетились люди во френчах и брюках галифе. У всех в руках были книжки и записки. Галдеж стоял оглушительный. Слова «кишмиш», «лаваш», «лапша» летали в воздухе вперемежку со словами «хурджины», «бурки», «сапоги». Это был базар.

Я совершенно потерялся в этих грудах вещей и толпе чужих людей.

— Куда я приехал? Вот она — война! Торговля и спекуляция! Что мне тут делать? Я — поэт. Кто тут поймет меня?

В суматохе людей, тюков и ящиков медленно ходил человек высокий, стройный, но как будто согбенный каким-то горем; глаза, озаренные любовью и тревогой. И я прежде всего увидел эти глаза. Приглядываясь к нему и прислушиваясь к его словам, я понял, что он хлопочет о том, чтобы в первую очередь отправили грузы в Ванском направлении.

— Там еще есть люди… Еще есть… — долетела до меня его фраза.

Она остро сопоставилась в моем сознании с другими словами: что в Ване людей нет.

Какая-то завеса, прикрывавшая судьбу неведомого мне армянского народа, приоткрылась передо мной.

— Кто это? — спросил я кого-то.

— Вы не знаете? Это же Ованес Туманян, армянский наш поэт.

Я решительно подошел к Ованесу Туманяну.

— Я еду в Ван. Я — поэт, Сергей Городецкий. Позвольте пожать вашу руку.

Но обе его тонкие с длинными пальцами руки уже ласково держали мою руку.

— Мы знаем вас… В Ван? Трудная дорога, трудное дело. От Союза городов? Что собираетесь там делать?

— Не знаю.

— Собирайте и спасайте детей. Они там бродят. Живут в развалинах, в ущельях. Одичали. Организуем приют.

— Помогите мне найти… фамилию не запомнил. Я еду в его распоряжение.

— Да вот он, перед вами.

Из-за спины Туманяна выступил коренастый, невысокого роста богатырь в потертом черном френче, весь обветренный и смуглый, с круглыми, широко от природы раскрытыми глазами.

— Вот к вам русский поэт. Не покидает нас Россия.

— Верхом можете? — спросил тот, и моя рука потонула в его горячей, шершавой ладони.

— Никогда не ездил.

— Научится, — сказал Туманян, поощряя меня лучистой улыбкой. — Где остановились?

— У сестры.

— Приходите ко мне вечером. Вознесенская, 18.

Широко известно гостеприимство семьи Туманяна.

Когда я пришел к нему вечером, он, поджидая меня на балконе второго этажа, где жил, широко открыл двери:

— Прошу в мой дом.

На пороге в столовую меня приветливо встретила его жена. Ованес Фаддеевич познакомил меня со своими дочерьми — Ануш, Нвард и маленькой Арфик.

— А вот мой сын Артавазд. Тоже едет в Ван. Будете вместе работать.

— Поэт?

— Драматург, — ответил мне очень похожий на отца, но ниже его ростом юноша, крепко пожимая мне руку.

— Скажи, что мечтаешь быть драматургом!

— У меня, отец, все уже задумано. Это будет героическая драма, начинаю писать.

Пока хлопотали девушки, заканчивая убранство стола, Ованес Фаддеевич провел меня в свой кабинет, большую уютную комнату с наискось стоящим столом и мягкими креслами. Усадив меня в кресло, Ованес Фаддеевич начал беседу. Много я знал замечательных собеседников, но у Туманяна была такая горячность, такая искренность, что беседа с ним была художественным наслаждением. Он как будто открывал двери в свою душу и приглашал собеседника не таиться перед ним. Да и как можно было таиться перед этим прямо в тебя устремленным ясным <…> взором? Я тоже не люблю таиться перед собеседником. Но все же у меня была затаенная мысль, — знает ли Ованес Туманян, что я приехал в Армению в ссоре с передовой русской литературой? Какими-то намеками я раза два начинал затрагивать эту тему. Он ласково, но решительно отводил ее и закончил фразой, которая погасила все мои тревоги:

— Бывает, что человек только в трудном пути находит верную дорогу. Вы — поэт. Вы едете в разоренную древнюю родину Армении. Напишите про нее.

— Я хочу, но я ничего не знаю.

— Вы — поэт. Поэзия — это и есть познание жизни. Иначе она не нужна. Вы увидите жизнь страшную, жизнь народа на краю смерти. Напишите про то, что увидите, — это и будет поэзия.

И он, поднявшись с кресла, заходил по комнате от книжного шкафа к балкону, за которым уже зажигалась звездами ранняя южная ночь, и стал рассказывать об уходе народа с родных мест, гонимого смертью и ужасом и желающего жить. Он утверждал ничем не истребимую волю к жизни армянского народа, он говорил о вере армянского народа в помощь русского народа. <…>

Я был поражен. Слова о том, что в Ване нет людей, предстали предо мной во всей своей гнусной наготе.

Обняв меня, взволнованный поэт-трибун повел меня к столу под большую светлую лампу, в уют своей дружной семьи, и стал гостеприимным веселым хозяином за обильным красивым столом. Первый тост его был за дружбу Армении с Россией.

Это было в начале апреля 1916 года. Я ушел с этого вечера потрясенный и окрыленный: мой путь стал мне ясен.

Через несколько дней, занятых подготовкой к отъезду, 13 апреля, я написал и принес Туманяну следующее стихотворение:

Армении

Как перед женщиной, неведомой и новой,

В волненье трепетном стою перед тобой.

И первое сорваться с уст боится слово,

И первою глаза смущаются мольбой.

Узнать тебя! Понять тебя! Обнять любовью,

Друг другу золотые двери отворить.

Армения, звенящая огнем и кровью!

Армения, тебя хочу я полюбить!

Я голову пред древностью твоей склоняю,

Я красоту твою целую в алые уста.

Как странно мне, что я тебя еще не знаю.

Страна-кремень, страна-алмаз, страна-мечта.

Иду к тебе. Привет тебе! Я сердцем скорый.

Я взором быстрый! Вот горят твои венцы,

Жемчужные, алмазные, святые горы —

Я к ним иду. Иду во все твои концы.

Узнать тебя! Понять тебя! Обнять любовью

И воскресенья весть услышать над тобой,

Армения, звенящая огнем и кровью,

Армения, не побежденная судьбой!

Эти строки послужили вступлением к книге стихов «Ангел Армении», которая вышла в 1918 году в Тифлисе и была посвящена Ованесу Туманяну. Вот дарственная надпись на этой книге:

«Вам, светлый друг, я посвятил эту книгу не только потому, что я до корня сердца очарован вашей личностью, но и потому, что ваше имя — это идея, прекрасная идея армянского воскресения в дружбе с моей родиной».

Ван

В конце апреля 1916 года я выехал в первую служебную поездку в Ван. Ованес Фаддеевич устроил мне проводы в тесном кругу своих друзей, среди которых помню молодого Дереника Демирчяна и седовласого Гарегина Варданета, знатока и собирателя древних армянских рукописей. Среди напутственных тостов за дружбу армянского народа с русским и персонально в честь Валерия Брюсова, работу которого Туманян высоко ценил и книга которого о поэзии Армении была откровением для русской интеллигенции, впервые по этой книге знакомившейся с сокровищами армянской устной и письменной поэзии, мне запомнилась одна фраза Туманяна: «Берегите детей!»

Ованес Фаддеевич провожал наш отряд на вокзал и, прощаясь, еще раз повторил эту фразу, добавив:

— Не забывайте и курдских детей. Они такие же бесприютные, как и наши, армянские.

Горящий золотыми огнями в лощине и на горах Тифлис мелькнул на мгновенье, и нас окружила ночь. Кое-как разместились в битком набитом коридоре. На какой-то станции поезд задержался, и мы с товарищем вышли напиться чаю. Поезд неожиданно тронулся, и мы помчались стремглав по извилистому пути, прыгнув на ходу на подножку вагона. С трудом разбудив спящего в тамбуре казака, пробрались в вагон и кое-как заснули. На другой день я увидел прямо и решительно вырастающую с земли гору и догадался, что это — Арарат. Он был стройней и величавей, чем Этна. Мы обменялись с ним немыми приветами, обходя щекотливые вопросы о Ное и его ковчеге. Как приветливый хозяин у порога своего дома, он весь день стоял над нами и к вечеру, по пояс в синем снегу, принарядил вершину алой зарей. К утру мы мчались над бешеным Араксом к Джульфе. Переехав пограничный мост уже в автомобиле мимо горы, на которой, говорят, Каин убил Авеля, мы оказались в Персии. Она встретила нас миражами и черепахами и вихрями песчаной пудры своей пустыни. В облаках пыли вскоре показалась толпа беженцев, в лохмотьях пестрой национальной одежды, изнуренная голодом и жаждой. Мы остановили машину и стали расспрашивать людей. Я впервые видел бедствие народа, уходящего с родной земли. Все экзотическое восприятие Востока, которое — скрывать не стану — повлекло меня на Кавказ, а не в Галицию, которую я тоже жаждал освобождать, сгорело в пестрых лохмотьях народа, уходящего с родины. И Восток впервые предстал предо мной таким, каким он был не в мечтах, а в жизни.

Это был второй удар по моему сознанию после первого, полученного от фразы Ованеса Туманяна, что царям нужна Армения без армян.

Третьим ударом и окончательным были мои впечатления от Вана. После Коурского и Бегрикальского ущелий, уже на конях, я въехал в него через Арчак по дороге, никакими инженерами не проложенной, но твердой, как асфальт, потому что она была проложена уходящим, в большинстве босым народом.

— Что это? — спросил я своего спутника, показывая на пробивающиеся сквозь утоптанную землю куски тряпок и осколки костей.

— Тут уходил народ. Это его следы.

Обглоданные военной грозой деревья кое-где торчали по пути. На них висели вороньи гнезда.

— Видите, какие они крепкие? — спросил мой спутник. — Это потому, что они свиты из кос замученных армянских девушек.

Мы въехали в пространство, по одну сторону которого журчал арык, а по другую стояли обглоданные пушками и пожарами развалины глинобитных жилищ.

Мой конь, сорвавшись с узды, помчался в сторону, в сады. Айва, персики и яблони роняли последние розово-белоснежные лепестки. Мой конь ворвался в такой сад. В нем бродила девочка лет пяти с вишневыми глазами. Она доверчиво подошла ко мне и сказала:

— Шамирам.

Сзади нее стояли руины дома. За ней шла кошка — они никогда не покидали развалин.

«Вот они, сады Семирамиды! — подумал я. — Сама царица этих садов Шамирам встречает меня…»

Я взял ее на седло, и это был первый ребенок, которого я привез в только что организованный приют.

В летние месяцы я уже вез в молоканских фургонах армянскую детвору, среди которой была и курдская, были еще несколько старух и стариков, на тогдашнюю русскую границу в Игдырь. Около десяти полыхавших белыми полотнищами фургонов с детьми (по двадцать — тридцать в каждом, не считая идущих пешком с ними эпических старух и стариков) сопровождало шесть храбрецов. Помню имена некоторых — беспечного Мосиана из Тифлиса, который всю дорогу пел:

Ах, любовь, это — тот же камин,

Что печально в груди догорает…

моего неизменного спутника, который утверждал, что его фамилия значит — беглец и что предок его бежал от ласк Екатерины II, коротконогого и коренастого ванского крестьянина Вагаршака, который учил меня не бояться, когда мой Курд, — по его уверению чистокровный араб, — увидев редкую свежую травку — редкую потому, что народ в пути питался травой, — обрадуется и понесет. У каждого из них была винтовка. Была и у меня, но я больше всего боялся, чтобы она сама не выстрелила: выстрел мог грозить нападением курдов с хребтов окружающих гор. На какой-то горной тропе мы ехали по белому настилу, который оказался вермишелью из ящиков только что перед нами разбитого военного обоза. Они не знали, как вермишель едят, и усыпали ею нашу дорогу. Может быть, они знали, что дети их племени тоже едут в наших фургонах. Старики и старухи бросились подбирать еду, но долго останавливаться было нельзя, так как до ночи нужно было прибыть на очередной этап.

Сдав детей на приемном пункте Игдыря и отправив документы в Тифлис, я опять поехал в Ван. На казачьем стане купив рублей за двести ломовую лошадь, вдвоем с товарищем, которым верней всего был отчаянный Мосиан, я с двумя ночевками в пути вернулся в Ван. Никто не верил, что я за такую дешевую цену купил такую лошадь. Мой спутник, манипулируя со спичками, установил при общем утверждении, что лошадь — слепая. Но меня утешало то, что я и на слепой лошади доехал.

Помню краткие минуты отдыха в доме приюта. Здесь хозяйничали две армянские женщины. Артавазд Туманян собирал одичалых детей в ущельях между Ванской долиной и Айоцдзором, где долго держалось армянское гнездо. Помню танцы детей на пустом дворе. Взяв друг друга за плечи, покачивались в заунывном ритме и пели: «Бац хурджинд, тур данакд…» Артавазд объяснил мне смысл этой песни: двое любимых делят яблоко. Подводя меня к окну, он говорил:

— Смотри: вон — курдянка, вон — курденок…

Идеи Ованеса Туманяна были и ему близки.

К осени шестнадцатого года негласно выяснилось: русская армия уходит из Вана… Надо сказать, что из-за моих фельетонов в «Русском слове» я попал в конфликт с командованием русской армии. Начальником был генерал Воронов. В бурных спорах товарищи убедили меня ехать к нему и выяснить, когда уходим. Эвакуация приюта требовала подготовки. Нужен был военный приказ об эвакуации. Я поехал. Царский генерал не устоял перед моими доводами и сказал:

— Приказа не дам, но чем скорей уйдете, тем лучше.

Года через два я покупал у него спички, которыми он торговал на улицах Тифлиса. Я поблагодарил его — он намеком дал нам возможность подготовить фургоны и быков.

Уход народа в 1916 году был страшней, чем в 1915. Протоптанная предыдущим уходом дорога была запружена людьми. В пути рожали и умирали. Помню старика, который кричал:

— Я умираю! Положите меня на землю! Я хочу умереть на родной земле.

Так как в моем отряде у меня был самый лучший конь, мой незабвенный Курд, я взял на себя обязанность выяснения возможности идти дальше. Заторы были ежеминутные. А народ шел вслед за уходящей армией. В хвосте его плелись и мы со своими фургонами. В таком пути главное — вода. Зная дорогу, я останавливал своих у родников, где можно было напиться и умыться. После мучительных дней и ночей мы прибыли в Игдырь. Тут я расстался с моими незабвенными сиротами. Кое-кто из них и сейчас работает в Ереване. Великой моей гордостью и радостью было и есть то, что я могу войти в любой дом в Армении и встретить там ласку и приют.

Эту радость подарил мне Ованес Туманян, дав мне единственно верную для меня в те дни путевку в творческую жизнь и поэзию.

Я считаю себя продолжателем славного дела Валерия Брюсова. Он еще более подружил Россию с Арменией. Я укрепил эту дружбу стихами и работой на фронте.

Дела двух русских поэтов подтвердили идею Ованеса Туманяна об исторической неразрывной связи армянского народа с русским.

1958

Народный поэт Армении Ованес Туманян

Армянский народ, как и всякий народ, с юных лет своей исторической жизни богат песнями. В свадебных радостях и в похоронных печалях его ашуги пели о том, что народ думал и о чем мечтал. В песнях ашугов народ осознавал свое прошлое и мечтал о своем будущем. Песня всегда была у всех народов неотъемлемой бытовой частью их жизни.

Эта поэзия была устной, и когда народы научились писать, она запечатлевалась в эпических поэмах, которые имеют все народы, вышедшие на историческую арену.

Народ запоминал имена поэтов, которые рассказывали главное из его исторической судьбы. Мы знаем имя Гомера и Шота Руставели. Мы, русские, знаем биографию, хотя не знаем еще имени автора «Слова о полку Игореве».

Переход от устной поэзии к письменной был многосотлетним и трудным. И когда письменная поэзия победила устную, народ продолжал творить свою устную поэзию.

Английская филологическая наука окрестила это никогда не иссякающее народное творчество словом «фольклор», что значит: собирательство народного творчества.

На заре ныне кончающего свою жизнь капитализма у всех поэтов европейских народов были попытки стать гомерами своего народа. Насколько живучи были эти попытки, показывает не только «Россиада» Хераскова и великолепная «Песнь о Гайвате» Лонгфелло, но и могучая поэма о Нибелунгах, которую написал в стихах и музыке Рихард Вагнер, почти наш современник. Это все было данью ушедшим временам. В этих произведениях литература главенствовала над народной поэзией.

Но жизнь народа шла неуклонно вперед и дальше, сохраняя песенную старину в обрядах, хороводах и частушках. В своем «фольклоре» народ сберегал и хранил до наших времен древние свои мелодии и культуру стиха.

Было бы наивным думать, что где-нибудь процесс перехода от поэзии устной к поэзии письменной происходил непосредственно и безболезненно. Он был всегда диалектически противоречивым и сложным.

Но наследство устной поэзии тем легче передавалось в поэзию письменную, чем более отсталым от капиталистического строительства был данный народ. Но всегда этот процесс был диалектическим.

Безудержный поток народного творчества проходил через горнило личного творчества и личной судьбы того или иного поэта. В итоге возникала или не возникала поэзия, имеющая имя автора, — близкая или не близкая народу.

Тут сплетаются линия биографии поэта с линией жизни народа в момент становления его творчества. Было бы вульгарным думать, что поэт по происхождению из народа будет непременно бессмертно-народным поэтом, а поэт-дворянин таким быть не может. Мещане Кольцов и Никитин такими не стали, а таким стал дворянин Пушкин.

Именно его гением был преодолен в России этот трудный переход от народной поэзии к поэзии письменной. Он созревал в творчестве Ломоносова и Державина и созрел в творчестве Пушкина. Его юношеская поэма «Руслан и Людмила» рождена русской сказкой, отражающей древнейшие связи Руси с Востоком, а «Сказка о рыбаке и рыбке» написана так, как будто ее спел народ. Благодаря подвигу Пушкина традиции русской устной поэзии с ее жизненно правдивой системой образов, с ясностью ее композиционных приемов, с ее музыкально звучащей словесной фактурой вошли в плоть и кровь русской письменной поэзии и до сих пор для многих современных русских поэтов являются еще недосягаемым образцом.

Именно в творчестве Пушкина мы имеем классический пример претворения устной народной поэзии в поэзию письменную без ущерба для первозданной прелести первой и для технического совершенства второй. В этом мировое значение поэзии Пушкина, в этом неувядаемая ее свежесть. Наши пушкиноведы до сих пор еще не работали эту мысль во всем ее огромном объеме.

Не была эта мысль полностью ясна и для Валерия Брюсова. Он механически утверждал неотрывность армянской письменной поэзии от устной народной. Он правильно назвал Саят-Нова «замечательнейшим и знаменитейшим» среди ашугов, не отрывая от него, как он говорит, «нашего современника — ашуга Дживани». Он мог бы прибавить, если б были ему известны, слова Рафаэля Патканяна, сказанные им в 1880 году, при первой встрече с Дживани: «Я тоже пишу за подписью «Ашуг Карапет». Ведь пока не станешь ашугом, народ тебя не станет слушать» (свидетельство Вардгеса Агароняна в его статье к 10-летию со дня смерти Дживани в 1919 г.).

Огромная работа Валерия Брюсова над книгой «Поэзия Армении» не снимает возможности критиковать его философскую ошибку понимания перехода народной устной поэзии в поэзию письменную, как единого безболезненного потока.

Этот переход происходил легко только у поэтов, боровшихся за жизнь и счастье своего народа. Примером может служить Даниэл Варужан, про книгу которого «Сердце нации» я написал в 1919 году, что она была молитвенной для каждого повстанца в Турецкой Армении, где право на жизнь было утоплено в крови с благословения Европы. И дальше про его книги «Языческие песни» и «Песни хлеба» я писал: «Тут есть над чем призадуматься. Сивасский мужик, выросший в условиях невыносимого режима, создает утонченнейшую поэзию, общечеловеческие мотивы которой вплотную подходят к самым светлым откровениям европейской и русской мысли («Кавказское слово», 1919, № 41).

А призадумался я потому, что среди моих тогдашних соратников по символизму и акмеизму были поэты, которые свою любовь к народной поэзии выражали в собирательстве жемчужин народной мысли и механическом их сплетении в ожерелья сказочек и поэмок (напр., Алексей Ремизов). Я резко отрицательно относился к этой работе.

По мере того как я знакомился с поэзией Ованеса Туманяна, а началось это в Ване, в дни моей дружбы и работы с его сыном Артаваздом, я все более убеждался, что Ованес Туманян по музыке стихов и их образам поистине поэт народный, «поэт-ашуг».

Не зная армянского языка, я прежде всего увлекся музыкой его стихов, которую, надо сказать, сын Ованеса Туманяна передавал лучше, чем сам поэт при чтении своих стихов. Это была волна звуков, свободная, как горная река. Армянский язык имеет, как все языки, свою особенность. Н. Я. Марр определил ее как полногласие в свите (окружении) грузных согласных. И действительно, такие слова, как «жаманак» (время), «патараках» (вилка), «джанапар» (дорога), характерны для армянского языка.

От Артавазда я узнал и содержание поэм Ованеса Туманяна, которые знал только по заглавию.

В ясности сюжета, в беспрерывности звуковой волны, в скорости рассказа не было никаких признаков стилизаторства, механического усвоения прелестей народной поэзии. В лирическом волнении рассказа, в неодолимом оптимизме при трагических финалах не было намека на литературщину. Это была вольно льющаяся песня, рожденная переживаниями, слитыми с чувствами народа.

Этого я не слышал в стихах Рафаэля Патканяна и Ованеса Иоаннисиана, которых тоже узнавал понаслышке и в пересказах. Я их воспринимал как прекрасные, но только литературные произведения.

Валерий Брюсов пишет об Ованесе Туманяне: «Все творчество Туманяна носит на себе черты импровизационного таланта». И далее: «Некоторая небрежность стиха щедро искупается у Туманяна чутким пониманием ритма и редким даром звукописи. В целом поэзия Туманяна есть сама Армения, древняя и новая, воскрешенная и запечатленная в стихах большим мастером».

Как же это так? С одной стороны, «большой мастер», а с другой стороны — «некоторая небрежность стиха»?

В этих высказываниях не делает ли Валерий Брюсов той же ошибки, которую делали современники Некрасова, принимая традиции народной песни и сказки, блистательно вслед за Пушкиным освоенные и разработанные Некрасовым, за недостаточную отработанность его стиха?

Великолепный стилизатор античности, а изредка и фабричной русской частушки, не сказал, что главное в поэзии Ованеса Туманяна ее кровная близость не со стилизаторами, а с поэтами, рассказывающими о жизни народа.

Отводя значительное место в своем сборнике ранним поэмам Ованеса Туманяна, он в предисловии не отметил главной черты этих поэм — отсутствия идеализации патриархальной народной жизни и не указал, что глубоко в художественных образах этих поэм лежит острое отрицание патриархальной отсталости армянского народа. И тот факт, что Ованес Туманян не видел тогда и не мог видеть грядущих путей развития армянского народа, не умаляет силы этого отрицания. Идеализация отсталости всегда является признаком стилизаторства и всегда является органически чуждым таким подлинно народным поэтам, каким был Ованес Туманян.

С детства в своем родном Лори, куда он часто меня приглашал и куда мне не удалось поехать с ним вместе, он впитал всю свободную прелесть песенной ритмики, всю непосредственность народных образов. Конечно, он в семинарии проходил допотопную «просодику». Но как и где он учился стихотворчеству, он об этом не раз говорил мне и не раз писал, например, в письме к Ю. А. Веселовскому: «Произведения русских поэтов знакомы мне еще с детства и так полюбились мне, что, несомненно, должны были оказать на меня влияние». Великими для него были, как он сам говорил и писал, двое: Пушкин и Лермонтов. Слово «влияние» тут обозначает не что иное, как сродство творческих методов.

В начале века его творчество буйно вспыхнуло. В 1902 году написаны и «Ануш» и «Давид Сасунский» и «Взятие Тмкаберда». Характерно, что в этот период расцвета русской школы символистов Ованес Туманян не пошел за ними в туманные дебри идеализма, хотя вожди символизма не были лишены увлечений «фольклором» всех веков и всех стран. Поэзия Ованеса Туманяна осталась конкретной и целеустремленной в своих национальных гранях, и тем самым при глубоком знании поэтом истории и жизни своего народа приобрела черты общечеловечности.

Этого не случилось с его младшими современниками — группой грузинских поэтов «Голубые роги», которые при всем блеске талантов и при не меньшей, чем у Ованеса Туманяна, любви к родине, не сумели уйти из-под власти идеализации прошлого и похоронили проблески своей народности в ядовитых облаках поэзии русских и, как мне кажется, французских символистов.

Еще до начала первой империалистической войны Ованес Туманян задумал большую поэму. Давно зрела в нем мысль рассказать об исторических судьбах армянского народа, его надеждах и мечтах, распахнуть полотно эпической картины. Может быть, к этим замыслам относится и отрывок «Тысячеголосый соловей», носящий характер вступления.

Но началась война.

Дракон поднялся с новой силой,

Тревогой полный с давних пор,

Дохнул он сыростью могилы

Над сединой холодных гор, —

писал Ованес Туманян в октябре 1914 года.

Поэт посетил разоренную в 1915 году Турецкую Армению. Он писал:

Мне сердце ранит и томит стон безутешный твой,

Твоих запуганных детей бездомная орда,

Селенья скорбные твои, пустые города.

О мой родимый край,

Судьбой гонимый край!

Я этих стихов не знал, когда судьба моя, за редким исключением счастливая, как один из лучших подарков подарила мне знакомство и дружбу с Ованесом Туманяном.

Но мысли, темы и даже образы этих стихов овладели моим сознанием с первых дней знакомства с Ованесом Туманяном. Могу сказать, что в эти дни мы ни о чем другом не говорили, кроме того, чем дышали эти стихи. У больших поэтов нет разницы между дружескими разговорами и стихами, которые они в это время пишут. Тут стирается разница между стихами и прозой. Поэзия перестает быть литературой. Эту тайну я уже знал в своей дружбе с Вячеславом Ивановым и Александром Блоком, которые были первыми подарками моей бездумной творческой юности. Ованес Фаддеевич был третьим подарком в самую трудную минуту моей жизни. Он вдохновил меня на один из лучших взрывов моего творчества — на посвященную ему книгу «Ангел Армении». Читатели простят мне это лирическое отступление в поэме об Ованесе Туманяне потому, что тут ярко выявилась главная идея его творчества — идея о дружбе народов.

Ованес Туманян — проповедник дружбы народов

Ованес Туманян в своих стихах, в своих статьях и речах всегда был страстным проповедником дружбы между народами. Но особенно горячо звучал его голос в трудные исторические моменты. Он всегда верил в исконную дружбу кавказских народов между собой и с русским народом, понимая, что рознь и вражда между ними создаются искусственно.

В эпоху первой русской революции он писал в 1906 году Ф. Вартазаряну: «Вряд ли когда-либо еще происходила более уродливая, наглая, жестокая и чудовищная война, чем армяно-турецкая. Наверное, это было возможно лишь в доисторические времена, когда люди поедали друг друга живьем».

Вспоминая эти годы, он писал в 1920 году:

«Устрашенная призраком революции, российская бюрократия задумала жестокую игру, желая разъединить народы, тем отвлечь их внимание… Отрава успевала проникнуть разве лишь в сознание некоторых деятелей-публицистов. Отравить же душу народов никогда не удавалось» (там же, с. 493).

Особенно ярко звучала его проповедь в первые годы Великой Октябрьской социалистической революции.

Я был свидетелем его деятельности в 1917, 18, 19 годах. Кавказ был оторван от России. Один за другим налетали на него империалистические хищники. Обособление кавказских народов в отдельные республики усиливало их рознь… Вестей из России не доходило. Захватчики распространяли ложь и клевету про нее.

В марте 1917 года Ованес Туманян написал статью на тему Ильи Муромца. Русскую печь, на которой лежал Илья, он называет утесом «Прометея», бичуя «пустозвонов», которые говорили, что Россия лежит парализованной, что из нее ничего не выйдет.

Вернувшись в 1917 году из последней, третьей поездки (уже через Персию) в разоренный дотла и опустевший Ван, я застал Ованеса Фаддеевича в глубоком горе. В конце 16-го года, когда я был эвакуирован из за полома ноги, в Ване оставалась кучка героев, еще надеявшихся удержаться в Ване. Среди них был и Артавазд Туманян. Они все погибли смертью храбрых в рукопашном бою с налетевшим отрядом… Позднее, после своей поездки в Константинополь, где Ованес Фаддеевич разыскал свидетеля гибели своего любимого сына, он мне рассказывал, что Артавазд упал под ударом сабли раненой головой в ручей. Но в 17-м году у него была еще надежда, что Артавазд не погиб. Я обещал ему собрать сведения в Ване. Но никого не нашел в мертвом городе. Несколько одичавших, еще ютившихся в развалинах нищих ничего не могли рассказать. Горькую весть я привез Ованесу Фаддеевичу…

В его философских четверостишиях, которые он писал в 1917 году, продолжая давно начатый цикл, отразилось его тяжелое горе. Он искал выхода в раздумьях о судьбе человека. Его поддерживало сознание долга поэта перед родиной и необходимость бороться за жизнь народа.

Я часто бывал у него в этом году. Он мне читал и переводил свои рубаи. Я тогда не умел переводить, особенно в изысканной восточной форме. Ованес Фаддеевич ласково поправлял меня, боясь задеть самолюбие. Вот один из тогдашних моих переводов четверостишия, в котором поэт вспоминает разоренную Армению:

По весне запел у нас

Наш невидимый Парнас.

Ах вы, скрытники-сверчки!

Кто теперь услышит вас?

С доброй улыбкой Ованес Фаддеевич мне указал, что слова «Парнас» у него нет и что оно выпадает из стиля. Но настаивать на поправке не стал. Так я его тогда и напечатал.

Вот еще одно четверостишие 1919 года, уже в теперешнем моем переводе, отражающее те же настроения:

Жадный смертный с долгой мыслью, но с короткою судьбой!

Сколько их, таких, как ты, ушло в могилу пред тобой!

Что они из жизни взяли? Что и ты возьмешь под землю?

Так пройди же путь свой краткий в мирной радости земной!

В январе 1918 года Ованес Туманян обратился ко мне через газету с «Открытым письмом», где писал:

«Ширь и даль — ведь это родина русского народа.

И думается мне, и великие дерзновения большевизма в их лучшем понимании не чужды русской душе. И русский народ сумеет совершить великую миссию в жизни народов…

Верить ли, что русские могут так легко оставить поля своих побед и Кавказ?

Верить ли, что русские только по воле царей шли на Кавказ и ныне за отсутствием этой воли возвращаются домой?»

Я отвечал ему: «Если б вся армия ушла и остался б я один в Закавказье, я не убоялся бы ответственности ответить Вам за всю Россию, за всех русских, за все здешнее русское дело — мы здесь, Россия не ушла.

Кавказ не может жить без России, как и Россия без Кавказа. Ни в одном конгломерате народов на земле не будет такой свободы самоопределения наций, как в Российской федерации. Но тем теснее будет внутренняя спайка наций» («Кавказское слово», 1918, № 6).

В своем известном письме «Ревкому Армении» Ованес Туманян писал: «Отчаявшийся и покинутый всеми армянский народ устремил свой взор в сторону России. И она пришла, новая Россия. Теперь новой, свободной России дано не только освободить армянский народ от надвигающейся опасности, но и обеспечить ему политическую независимость, примирить армянский народ с мусульманскими соседями и повести армян по пути честной, трудовой жизни».

Это было в 1920 году. Как был бы он счастлив в наши дни, увидев, как блестяще оправдался его прогноз в жизни сегодняшней Советской Армении!

1918 год ознаменовался многими встречами Туманяна с грузинскими поэтами, беседами и собраниями. Кроме группы «Голубых рогов», в них участвовали и ныне здравствующие, более близкие народу, чем указанная группа, поэты Сандро Эули и Иосиф Гришашвили.

Бывали и художники — Осип Шерлеман, тоже ныне здравствующий в Тбилиси, молодой Ладо Гудиашвили, скульпторы — замечательный мастер Яков Иванович Николадзе и молодой Георгий Кепинов.

Ованес Туманян в этом году написал такие замечательные стихи, как «Душа Грузии».

Иду склониться головой

Пред Грузии душой прекрасной,

Перед пленительной сестрой

Души армянской — твердой, ясной.

И сердце мне волнует вновь

Восторг и братская любовь.

Аудитория с восторгом принимала его стихи.

Даря свою книгу «Парвана» моей покойной жене, поэт дарственную надпись сделал в стихах, где есть такие строки:

…Обманул

Вас приветливый наш юг:

В час недобрый, грозовой

Тучи черные толпой

Собираются вокруг.

Искусство и поэзия объединяли людей, близких русской культуре. Ованес Туманян был душой этого объединения.

Анна Антоновская (ныне лауреат Государственной премии за роман «Великий Моурави») организовала журнал «Арс» («Искусство»), который я редактировал и где печатал стихи русских, армянских и грузинских поэтов и статьи по искусству Кавказа. В редакции еженедельно происходили заседания по вопросам поэзии, искусства и археологии.

В 1919 году Ованес Туманян написал нашедшее широкий отклик стихотворение «Поэтам Грузии». В этом же году Ованес Туманян справлял свой пятидесятилетний юбилей. Поэта неоднократно и задушевно чествовали и не только на заседаниях, посвященных лично ему.

Помню, как на вечере памяти Даниэла Варужана публика устроила Ованесу Туманяну овацию, когда он вошел в зал вместе с Ширван-заде: поэта забросали цветами, и от имени молодых писателей его приветствовал прочувствованной речью С. Зорьян.

Я написал статью об Ованесе Туманяне, которую позволяю себе привести целиком.

О мудром и нежном

Февраль предшествует марту. Март — месяц дионисийского безумия, весеннего наступления. Но безумству вещих пифий предшествует мудрость нежных сердец, знающих тайну земли, с землей не разлученных, ею вскормленных богатырей, рожденных до трагедии раздора между небом и землей и потому необычайно цельных, ясных, от юности седых и в седине сохраняющих задор ребенка. Их месяц февраль, и Ованес Туманян родился в феврале.

Должно быть, этот день — 7 (20) февраля — был праздником если не для всех еще людей, то для природы: ведь она знала, кто родился и какие песни таились в первом крике новорожденного. Быть может, предчувствовали это и в тихой сельской семье, которую осчастливила природа таким ребенком.

Теперь этот день — праздник многих миллионов, и не только армян, но и всех закавказцев, а когда Запад просветится, то и западных людей, ибо Ованес Туманян всей своей песней, всей своей работой проповедовал верховенство всечеловеческих идеалов над национальными.

Понять Ованеса Туманяна — значит понять Армению в ее искренних идеалах мирного земного бытия, в ее стремлениях к идиллической жизни в содружестве с природой и людьми — наперекор трагическому ходу истории.

Его язык — язык его народа, и надо быть иностранцем, чтобы не оценить музыку его стихов, все эти переливы женственных, налитых синим воздухом гласных и мужественно звучных красных согласных.

Его образы — это те же цветы, непроизвольно вырастающие на лоне щедрой земли.

Его поэзия — ни в коем случае не литература в дурном смысле этого слова. Не от ухищрений эстетизма, не из литературных теорий вырастают его стихи, а из бессмертных недр живого языка, никогда не иссякающих.

Его творения — это памятник исторических страданий Армении и обет ее богатого будущего. На грани двух эпох судьба поставила его, мудрого и кроткого.

В легендах своего народа черпал он силы для изображения тяжелого настоящего так, чтобы сквозь повесть мучений звучала музыка надежды.

Его оптимизм — не поверхностное прекраснодушие, а истинное тайноведение. Он рожден исполнить таинственное и все больше забываемое в современных культурах призвание поэта — быть вещим, быть пророком, быть ясновидцем.

И оттого, так много помня, так много зная, он такой нежной пламенеет к людям любовью.

Придя к нему издали, впервые, и только прикоснувшись к его душе, — сразу чувствуешь его родным, извечно близким.

И отсюда же, из той же мудрости происходит его очаровательная ирония, всепрощающая ласковая улыбка его стихов, которой он смягчает горькие выводы своего ума из наблюдений над человеческой жизнью.

Рано-рано, в школьном возрасте, он уже знал о противоречиях между мечтой и действительностью и уже был убежден в непобедимости мечты.

Тогда, в ту пору, будучи школьником в Джалал-Оглах, он влюбился в сверстницу. Донесли директору, директор велел следить: любовь мешает ученью. И маленького Туманяна поймали за стихами. Конфисковали стихи — оттого они и уцелели, эти милые строки:

Души моей половинка,

Сердца моего серединка!

Не бойся, не беспокойся!

Уроки скучные готовь,

Но знай, что есть у нас любовь.

И разве будет кто дивиться,

Моя голубка-голубица,

Если юноша учится,

А сердце его любовью мучится?

Когда наш поэт рассказывал мне об этом эпизоде и вспоминал эти строки, светлой радостью светилось его лицо, и говорил он о том, что юность кажется ему недавним днем, и сам был, в своей прекрасной седине, редко юным.

Эту тайну юности знают только люди, не оторванные от народа, органически с ним связанные.

Таков Ованес Туманян. И глубоко народными были его стихи с ранней юности.

Одновременно с приведенным выше стихотворением он писал и другие, на народные темы, но все они пропали.

Таким же было и первое его печатное стихотворение (1889) «Кот и Собака», теперь всем известное, но тогда не сразу понятое.

Принес его Туманян к редактору «Мурч» Арасханяну. Прочел редактор и говорит:

— Ва! Что это такое? Это вы писали? Какая же связь между кошкой и собакой — и поэзией? Идите, идите.

Смутился поэт. Не включил стихотворения в первый том своих стихов: оно вошло только во второй.

Но вскоре все его знали наизусть, и редактор удивился, как он не понял его сразу. А стихотворение вошло в народ.

Ехал Туманян с доктором Будугьяном в Боржом. Будугьян стал утверждать, что нет ни одного мальчика, который бы не знал «Кота и Собаки». Автор отрицает такую популярность своего стихотворения. Стали держать пари, остановили фаэтон, подзывают первого попавшего мальчика.

— Скажи «Шун — у — Кату»!

Мальчик смеется, не говорит. Туманян утверждает, что выиграл пари: его стихов не знают. Но Будугьян настаивает на своем, уговаривает мальчика, дает ему серебро.

И мальчик начинает говорить стихи: поэт проиграл пари.

Этот эпизод показал, как глубоко народны корни поэзии Туманяна. И как природа не щадит своих сокровищ, так и наш поэт относится к своим творениям. Список неизданных, погибших его произведений очень велик.

В девяностых годах Туманян написал свою поэму «К вечному», которую многие считают главным его произведением.

Но издана только первая часть ее. Вторая часть погибла, к великому сожалению ценителей искусства!

Дело было так. Написав вторую часть, Туманян прочел ее друзьям. В первой части описана смерть Хасмик и похоронные обряды.

Для второй части поэт собрал много материала из деревенских легенд на тему погребения мнимоумерших. В каждой деревне существуют рассказы о том, как кого-нибудь похоронили живым.

И вот во второй части описывалось, как покойница Хасмик, зарытая живой, начинает приходить по ночам к мужу и в третий раз приходит с окровавленной грудью. Муж ее идет на кладбище, но уже издали видит, что на могиле что-то белеется: в нее вбили осиновый кол.

Эта вторая часть поэмы произвела на слушателей слишком сильное впечатление. И вот, чтобы не тревожить воображение читателей, автор, по совету Леона Шанта, уничтожает эту часть поэмы. Таким образом, армянская литература лишилась нескольких заведомо сильных страниц.

И не одну эту поэму постигла такая участь. В молодости Туманян написал около тринадцати поэм, а осталось из них только три или четыре. Многое погибло во время обысков 1905–1907 годов.

Еще более безжалостно поэт отнесся к своей драматургии. Им написано несколько драм: «Артавазд» — на историческую тему, «Хамлик» — на сюжет из современной жизни, драма из деревенской жизни (отрывки уцелели в Лори), «Одинокая девушка» — из современной жизни, с индивидуалистическим сюжетом, как показывает заглавие.

И все это уничтожено. Так может поступать только поэт с неиссякаемым запасом творческих сил. И этот переизбыток творчества присущ Туманяну.

Он не зависит от каприза муз, его лира всегда звучит в его сердце, и это делает его, отличного писателя, обаятельным человеком. Ему чужда всякая скудость. Он в простой беседе рассыпает жемчуга, как волшебник, не знающий своих сокровищ. И его поэзия — органическая часть его жизни. У него, в последние годы, есть несколько красиво переплетенных записных книжечек, стоящих в общей коробочке, как на полке. Каждая посвящена одной из дочерей. (А раньше драмы свои он называл именами сыновей.) И на этих маленьких страничках он записывает четверостишия — истинные перлы поэтической мудрости, подлинный мед своих мыслей. Для нас лаконичные строки — квинтэссенция поэзии. Для него — один из летящих мигов, один из многих. А сколько таких мигов скрыто в нем, для кого незримо и неслышимо таятся они? О, если б он был к себе заботливей, бережливей к своим сокровищам! Теперь уж пришла для него та пора, когда каждое его слово — национальное достояние. Ведь никто не возвратит нам сожженных драм и поэм, так пусть же он не отнимает у своих читателей того, что теперь может подарить. Золотая плодотворная осень пришла для него. Не осень упадка, а осень огненных плодов и сверкающих листьев. Полвека — чудесный рубеж, откуда видно больше, чем со всех других граней человеческой жизни. К тому же, несмотря на все несчастья, и для Айастана подходит плодотворная пора, что не может не отразиться в сердце национального поэта. И новых откровений, новых вещих песен радостно ожидает от Ованеса Туманяна каждый знающий его, посылая ему сегодня благословляющий привет.

1919

Последняя встреча с Ованесом Туманяном

В марте 1923 года в Москве Нвард Ованесовна позвонила мне, что отец тяжело болен и хочет меня видеть.

Встречу назначили на 22 марта, в больнице на улице Оцупа.

Я вошел в белую, залитую светом комнату. Поперек ее у левой стены стояла кровать. На ней лежал Ованес Туманян, белоснежно-седой, бледный, как будто весь пронизанный светом. Доктор предупредил меня, что встреча должна быть краткой и что больного волновать нельзя.

Я подошел к нему, и он, приподнявшись, простер ко мне свои исхудалые руки. Я припал к нему и едва удерживал слезы, обмениваясь с ним поцелуями. Этот патриархальный обычай поэт всегда свято соблюдал при встрече с друзьями. Я сразу почувствовал, что эта встреча может оказаться последней.

Он стал расспрашивать, как я живу, как семья, как работаю. Лаконично отвечая, я стал расспрашивать о нем.

— В Берлин… Еду в Берлин. На операцию, — с тревожной мечтательностью ответил он. — Болен… Вот — болен! — сказал он, простирая руки над своим стройным телом, которое так быстро и легко всегда двигалось, в минуты волнения — стремительно, и вот теперь покоится на постели, боясь лишнего движения.

Это самому ему было странно, так же как и мне.

Неужели этот богатырский дух не одолеет болезни? Он сам не верил этой возможности.

— Почему так долго не были в Армении? Теперь там жизнь, новая жизнь… Вы поезжайте, увидите…

Щеки его порозовели. Доктор строго посмотрел на меня, показывая на часы.

Я взял его руки в свои, и еще несколько минут продолжалась отрывистая, почти молчаливая беседа. Мы оба вспоминали минувшие встречи и глазами рассказывали друг другу о былом.

Доктор подошел к постели.

Я припал губами к его прекрасным, почти мраморным рукам… Последнее рукопожатие… Последний поцелуй…

На другой день Нвард позвонила мне. Отец просит передать, что он уезжает в Берлин и хочет еще раз меня видеть.

Когда я пришел, доктор сказал: «Поэт ушел».

Не был ли «Берлин» поэтическим образом? Когда он произносил это слово, его лицо озарялось тонкой улыбкой. И смысл ее при беседе я не разгадал? Мысль его была светлой, речь замедленной, но живой, как всегда. Он знал, куда уходит.

Поэт ушел в бессмертие.

Имя его широко известно не только в советских и демократических странах, но и далеко за рубежом. Стихи его читают на славянских, европейских и азиатских языках. Песни его поют многие народы. Поэмы его послужили темой для опер. Его устная проповедь братства и дружбы народов помогает борющимся за свою культуру и освобождение народам.

Великий армянский поэт ушел в бессмертие.

А у тех, кто имел радость знать его лично, его чистая светлая душа, его обаятельный образ, звук его голоса, ласковость его улыбки будут свято храниться до конца их дней.

1958

Анна Ахматова. «Белая стая»

Анна Ахматова — одно уз интересных дарований, взращенных петербургским цехом поэтов. В настоящее время она является вполне определившимся поэтом с ярко выраженной индивидуальностью, с своеобразной техникой. Она признана критикой, ее любят читатели.

Петербургский цех ставил своей задачей вывести поэзию из дебрей мистики и символизма и вернуть её к жизни, к предметности, к миру.

Восприняв эти идеи, Анна Ахматова применила их к изображению движений современной женской души.

Ее стихи прежде всего правдивы, даже документальны. Она берет маленькие факты повседневной жизни и под их маской вскрывает большие печали и страдания женщины.

Никакой бутафории, никакой нарядности, ничего фальшивого нет в ее стихах. Голос ее честен и чист.

Подобная лирика становится особенно значительной в эпохе, подобной нашей. Великие события наших лет она отразила в той же призме повседневности. И можно без преувеличения сказать, что в ее стихах будущие поколения прочтут много интимного о наших днях.

Именно с этой точки зрения наиболее характерные стихи избраны издательством «Кавказский посредник» из последней книги Ахматовой «Белая стая», сюда не дошедшей, и предложены читателю в рецензируемой книге.

27 маленьких стихотворений, вошедших в этот сборник, прочтутся каждым любящим поэзию неоднократно. Это книжка не для мимолетного чтения. Ее можно перечитывать, над нею можно думать. В одном из стихотворений Ахматова сравнивает напевы своих стихов с жалобным звуком окраины. И правда, ее песни своей неугасимой печалью будят какую-то тревогу и учат мудрости. Это не безотрадный пессимизм, а именно печаль, просветленная большой любовью к жизни и человеку. «Во мне печаль, которой царь Давид по-царски одарил тысячелетья», — говорит Ахматова про себя. И в этом сила ее стихов.

1920

Велимир Хлебников

Скончавшийся 28 июня с. г. в дер. Санталове Новгородской губ. от паралича и гангрены, поэт Велимир Хлебников был одной из самых интересных фигур русской литературы за последнее десятилетие.

Принадлежа к школе футуризма и даже будучи ее вождем и зачинателем, он верил, что звуки человеческой речи имеют смысл не только в словесных сочетаниях, но и сами по себе. Изучая общие всем языкам корни, он мечтал создать всечеловеческий язык, в котором потонут все существующие наречия.

Но главной мечтой последних лет его жизни был «закон времени». Он говорит про себя в последней своей книге «Зангези»: «Великие числа — пастухи моей жизни». В книге 1917 года «Временник» он говорит сам себе: «Из твоего учения выступает единое, не разделенное на государства и народы человечество». В неизданной книге «Доски судьбы», посвященной этому вопросу, он спрашивает:

«Если я обращу человечество в часы и покажу, как стрелка столетия движется, неужели из нашей времени полосы не вылетит война, как ненужная ижица?»

Что же такое этот его «закон времени», который позволил ему принять титул «председателя земного шара» — как и было написано на его гробе?

Предоставим слово самому поэту.

«Чистые законы времени мною найдены 20-го года, когда я жил в Баку, в стране огня. Я хотел найти ключ к часам человечества, быть его часовщиком и наметить основы предвидения будущего. Я понял, что время построено на ступенях двух и трех, наименьших четных и нечетных чисел. Я понял, что повторное умножение само на себя двоек и троек есть истинная природа времени».

«Если первая точка отмечена крупным военным успехом некоторой волны человечества, то вторая точка, через 3 суток будет остановкою этого движения».

Что в его вычислениях случайного, что научного, выяснить можно будет после издания его книги «Доски судьбы». Дело в том, что очень многие числа можно разложить на степени троек и двоек, и всегда можно найти подходящую под такие числа пару событий. Характерно, что поэт, который имел большие данные для того, чтобы зарисовать свою эпоху в художественных образах, все свои силы отдал математике гадания. Конечно, в его замыслах охватить весь исторический процесс, в его мечтах о всечеловеческом языке чувствуется искаженное отражение нашей великой эпохи. История действительно движется цифрами, но не теми отвлеченными цифрами, о которых думал Хлебников, а конкретными цифрами экономических отношений. Хлебников — утопист, оторванный от жизни, но все же рожденный этой самой жизнью. Облик его раздвоен. С одной стороны, он материалист, математик — и в этом он выше нашей интеллигенции, до сих пор настроенной мистически; но с другой стороны, он — средневековый искатель философского камня, алхимик слова и цифры — и в этом он ниже своей среды. Потому-то и трудно принять его раннюю смерть, что, быть может, в процессе развития природный ум и талант вывели бы его на прямую дорогу художественного творчества, в полный уровень со своей эпохой.

1922

Комментарии

ПРИНЯТОЕ СОКРАЩЕНИЕ:

ЦГАЛИ — Центральный Государственный архив литературы и искусства, Москва.

Проза Городецкого известна меньше, чем его поэзия. Но это не значит, что она представляет лишь историко-литературный интерес. Судьбы книг складываются по-разному.

До революции Городецкий выпустил несколько прозаических сборников — «Кладбище страстей», «Старые гнезда», «На земле» и другие. В них вошли повести и рассказы, посвященные жизни старой деревни. Хорошо зная русскую деревню, Городецкий пытается вскрыть противоречия, нараставшие в ней в годы, предшествовавшие революции, его проза психологична, точна, автор умеет передать подлинную атмосферу русской деревенской жизни, не идеализируя и не принижая ее. Конечно, дореволюционные рассказы и повести Городецкого не открывают новых тем и проблем, он пишет вещи весьма традиционные, но, обладая несомненной литературной культурой и вкусом, умеет найти свой акцент, свою ноту. Не случайно, рецензируя восьмой выпуск альманаха «Шиповник» (1909), А. Архипов писал в «Новом журнале для всех» (№ 6, 1909, с. 131): «Лучшим рассказом можно считать небольшую вещь Сергея Городецкого — «Кроты»: простой замысел, при мастерском исполнении и своеобразном стиле оставляет самое благоприятное впечатление».

Как и многих русских писателей, Городецкого волновала тема разложения, разорения русского дворянства. В повести «Сутуловское гнездовье», пожалуй, лучшей из написанных в дореволюционный период, Городецкий погружает читателя в мир дворянской семьи, стоящей на грани краха.

И все же, несмотря на явственное стремление Городецкого к психологической прозе, его повести и рассказы сохраняют «отчетливый звук» документальности, очерковости. Причину этого следует искать в типе таланта автора. Жадно познающий жизнь, всегда готовый мгновенно откликнуться — в стихах ли, статьях, даже в рисунках, на происходившие события, — Городецкий переносил живое дыхание жизни и на страницы своей художественной прозы. Без сомнения, поспешность не раз вредила ему, как художнику-психологу; об этом писали многие современные Городецкому критики, но для читателей более поздних поколений именно жизненность, точность деталей, поэтичность языка составляют основную ценность его прозы.

Главные свои прозаические произведения Городецкий создал после Октябрьской революции. Среди них выделяются повесть «Черная шаль» о судьбе работницы стекольной фабрики в Венеции, городе, который прекрасно знал и любил поэт, а также романы «Алый смерч» и «Сады Семирамиды».

Оба романа должны были составить большое художественное произведение — «Ванский эпос» о событиях на Кавказском фронте первой мировой войны, в Западной Армении и Персии. В автобиографическом очерке «Мой путь» Городецкий отмечал: «Я написал книгу «Ангел Армении» (Тифлис, 1917) и уже много лет пишу роман «Сады Семирамиды» о гибели населения Турецкой Армении и о крушении националистических надежд тогдашних вождей этого многострадального народа, воскрешенного только при Советской власти»[26].

Этим романом по первоначальному замыслу автора должна была открываться трилогия Но была завершена лишь первая часть романа; она опубликована уже после смерти Городецкого, в журнале «Литературная Армения» (1971, № 3, 4). Через два года роман вышел в Польше, а в 1974 году вошел в книгу: Городецкий С. Об Армении и армянской культуре (Ереван).

В исследовании Ю. С. Дароняна «Сергей Городецкий и Армения» говорится: «Роман «Сады Семирамиды» вырастал из поэтического сборника «Ангел Армении», путевых «ванских» очерков и даже мемуарных очерков и статей. Поэтому трудно определить жанр «Садов Семирамиды». В них есть некоторые черты исторической романистики (в книге изображены подлинные события и реальные лица), но более всего роман тяготеет к публицистической, документальной прозе. Отсюда очерковость, эскизность, отсутствие обычного романного сюжета и сквозного действия»[27]. Отметим при этом, что роман «Сады Семирамиды» можно и следует рассматривать в контексте поисков Городецкого-прозаика, стремившегося найти сложный синтез документа, описания подлинного события и художественного вымысла. В этом смысле роман Городецкого в чем-то перекликается с романом наших дней.

В «Садах Семирамиды» отображен короткий, но один из самых трагических периодов истории Армении с весны 1915 по осень 1916 года, события, развивающиеся в городе Ван в Западной Армении — геноцид западных армян, освобождение русскими Вана, отступление русских войск, новая бойня, массовый исход армян с родной земли… В архиве Городецкого сохранился очерк работы Всероссийского Союза Городов в Ванском районе, в котором он пишет о месте, где происходит действие «Садов Семирамиды»: «Немного найдется на земле мест, подобных Ванскому раю. Достаточно взглянуть с гор на эту обширную равнину, примыкающую к озеру-морю и защищенную горами, поставленными самой природой в положение крепостей, чтобы счесть это место избранным для организаций в себе замкнутых, из самих себя растущих и от своей обособленности страдающих. Таково было древнее Ванское царство… Кроме природы, нужно указать и на современную историю Вана: город был взят в первый раз целым — со всеми сельскохозяйственными своими богатствами, но богатства эти погибли при уходе. Во второй же раз вместо цветущего рая мы взяли склад развалин, кладбище непогребенных. На том месте, где было все, не стало ничего. Нужна была большая вера в силу земли, чтобы начать создавать из ничего хоть что-нибудь».

Разоренный рай, истерзанная страна и ее несчастные, страдающие люди неотступно стояли перед взором русского поэта, и потому всю жизнь работал он над романом, запечатлевшим боль и страдание армянского народа. Он полюбил эту страну сразу и навсегда. Осенью 1916 года он писал из Вана: «В Ване есть что-то отныне для меня родное, и в тихий час гнездится мысль остаться здесь навсегда, оскорбившись Р<оссией>, которой имя теперешнее — мещанствующая. Но это тайна тайн…» (ЦГАЛИ).

Основным прозаическим произведением Городецкого после революции стал роман «Алый смерч». «Февральская революция застала меня в Персии, — писал Городецкий. — Там в обстановке отступающего нашего фронта я познакомился и сдружился с большевиками — доктором С. М. Кедровым и ревизором Б. Е. Этингофом. Они меня и ласково и сурово вводили в круг идей, которыми я сейчас живу. Впечатления тех дней отражены в моем романе «Алый смерч»[28].

В романе обрисована сложная обстановка, которая сложилась на Кавказском (русско-турецком) фронте в 1916–1917 годах накануне и в момент Февральской революции. В образе главного героя романа петербургского врача Ивана Петровича Ослабова узнаются черты автора романа, с глаз которого постепенно спадали шовинистские шоры. В романе Городецкий рисует моральный крах царской армии, разложение и распад государственной власти.

Особый раздел творчества Городецкого составляют его воспоминания, статьи, очерки на историко-культурные темы.

Внимательный читатель его очерков и статей может убедиться, что поэт самым пристальным образом следил за окружающей жизнью, остро откликался на различные культурные и общественные события, тщательно анализировал литературные произведения. Наблюдательность его была феноменальна, память отменна, внимание к детали исключительно, и потому портреты выдающихся современников писателя, например В. Брюсова, А. Блока, А. Лядова и других, так выпуклы и ярки под его пером. Живые образы писателей, художников, композиторов, поэтов, созданные талантливо и свобода но, соседствуют в книге с серьезными раздумьями о судьбах литературы и искусства, о путях отечественной культуры.

В сложной литературной жизни и борьбе начала века Городецкий играл видную роль. Один из столпов и теоретиков акмеизма, он сохранил в своем творчестве связь с национальными корнями русской культуры, непосредственность и фольклорную образность поэзии. Не случайно именно к Городецкому направил Блок только приехавшего в Петроград молодого Есенина. «Восемнадцати лет я был удивлен, разослав свои стихи по журналам, тем, что их не печатают, и поехал в Петербург, — вспоминал Есенин. — Там меня приняли весьма радушно. Первый, кого я увидел, был Блок, второй — Городецкий».

Сергей Митрофанович ярко описал и эту встречу и многие последующие в «Воспоминаниях о Есенине». Прочитав их, мы почувствуем, каким прекрасным мастером литературного портрета был Городецкий. Пока эта существенная сторона его творчества сравнительно мало известна. Его литературные портреты и воспоминания разбросаны по давно ставшим библиографической редкостью периодическим изданиям, некоторые же хранятся в архиве поэта, исключительно богатом и содержательной перепиской Городецкого с писателями, художниками, композиторами.

Много точных наблюдений и интереснейших фактов в воспоминаниях о Есенине. Следует, безусловно, учитывать, что написаны они сразу, менее чем через год после смерти Сергея Есенина. Но характер Есенина, взаимоотношения его с разными литераторами очень хорошо показаны Городецким. Кажется, все уже известно, например, о первых шагах Есенина — поэта в Петербурге, но, читая об этом периоде у Городецкого, мы вновь явственно ощутим ту радость, которую испытали и он, и Блок, увидевшие в крестьянском пареньке, пришедшем в столицу с такими чистыми и звонкими стихами, талант, которому суждена долгая дорога. Не случайно много позже написал Сергей Есенин на своей книжке: «Милому Сергею Митрофановичу Городецкому. Наставнику моему и рачителю».

Одним из тех, чьей дружбой Городецкий особенно дорожил, был композитор А. К. Лядов. В архиве поэта сохранилось много писем Лядова. Теплотой и, глубоким проникновением в удивительно щедрый духовный мир прекрасного русского композитора отмечен написанный Городецким его литературный портрет.

Увы, порой узнаем мы о прошлом по сухим строкам учебников или страницам исследований, в которых авторы оперируют давно известными, ставшими хрестоматийными фактами, более или менее ловко монтируя их друг с другом. И когда доводится услышать живое слово очевидца, оно радует несказанно. Вот почему такой популярностью пользуются в наши дни мемуары и проза, основанные на документе.

Вчитайтесь в написанные в 1922 году воспоминания Городецкого о Блоке. Трагическая и прекрасная фигура одного из искреннейших поэтов России встает с этих страниц. Здесь все интересно: и рассказ о Блоке-студенте, и воспоминания, посвященные последним встречам поэтов. Отметим особо, что автор сумел поставить в этой сравнительно небольшой работе чрезвычайно важные проблемы творчества Блока, некоторые из которых в достаточной мере не исследованы по сей день. Одна из них — путь Блока — литературного критика. А ведь это было сказано тогда, когда эта ветвь творчества Блока почти никем всерьез не воспринималась. Лишь в последние годы советское и зарубежное литературоведение занялось глубоким изучением критической прозы и публицистики Блока, осознавая их как факт выдающегося литературного значения. Городецкий понял и подчеркнул эго более полувека тому назад.

В первую мировую войну Городецкий едет на Кавказский фронт в качестве корреспондента газеты «Русское слово». Февральская революция застала его в Персии, где он оказался с отступающими русскими войсками. В Закавказье Городецкий сблизился с представителями армянской и грузинской интеллигенции.

Совершенно особое место в творчестве Городецкого занимают произведения, созданные под впечатлением увиденного и пережитого в Западной Армении. Трагедия народа, изгнанного с родины, потрясла сердце русского поэта. В 1919 году в Тифлисе он издает отдельной книгой цикл стихов «Ангел Армении», пронзительные произведения, исполненные боли и гнева. «Там, в желтой, испеченной солнцем Армении, — писал А. В. Луначарский, — израненной человеческим зверством, возникает серия стихотворений «Ван». Некоторые из них болезненно сжимают сердце…» К стихотворному циклу «Ангел Армении» примыкают статьи и очерки, написанные Городецким о Западной Армении. Это менее всего хроника происходящего, хотя изумительна точность и документальность изображения событий. Городецкий сумел понять и полюбить душу древнего народа, при виде страданий которого сердце поэта обливалось кровью. Он скорбит, наблюдая гибель старинных памятников и поругание древней культуры. «Я понял, что значит народное бедствие. Та минута навсегда сроднила меня с Арменией, и моя служба превратилась в служение», — пишет Городецкий. К циклу очерков об Армении примыкают статьи об Ованесе Туманяне, «лирический портрет» которого создавал Городецкий почти четыре десятилетия. Прекрасный, глубокий образ народного поэта, созданный Городецким, удался автору потому, что он сумел показать его связь с родной землей, народом, культурой. В этот очерк естественно вплетены стихи, дневниковые записи, воспоминания, рассуждения о поэзии — все это создает незабываемый портрет «мудрого и нежного» армянского поэта.

После Октября 1917 года Городецкий еще некоторое время живет на Кавказе. Здесь он занимается литературной работой, редактирует различные журналы, выступает с лекциями и статьями о русской поэзии, музыке, живописи и культуре кавказских народов. В газете «Кавказское слово» Городецкий опубликовал цикл статей на темы культуры и искусства.

Летом 1920 года поэт вернулся в Петроград. Здесь Городецкий несколько раз встречался с Блоком. Городецкий вспоминал: «Опять сидели за столом, как в юности, все, Любовь Дмитриевна и Александра Андреевна. Он больше требовал рассказов, особенно про деревню, откуда я приехал, чем сам рассказывал… Вспомнили все и всех. В нем была жадность понять, увидеть, осязать новое. Но когда я ему говорил о значении «Двенадцати», о том, что эта поэма принята была на Кавказе, мне почувствовалось, что он не все знает об этой вещи, синтезирующей всю его поэзию». Тогда же Блок подарил Городецкому свою поэму «Двенадцать» с надписью, в которой выразились чувства любви и дружбы, связывавшие на протяжении многих лет двух поэтов: «Милому Сергею Городецкому с нежным поцелуем. Ал. Блок. 20 июля 1920 года».

Через несколько дней Блок в качестве председателя Петроградского Союза поэтов открыл вечер С. Городецкого и Л. Рейснер знаменательными словами: «Мы давно их не слыхали и не знаем еще, какие они теперь, но хотим верить, что они не бьются беспомощно на поверхности жизни, где столько пестрого, бестолкового и темного, а что они прислушиваются к самому сердцу жизни, где бьется — пусть трудное, но стихийное, великое и живое, то есть что они связаны с жизнью; а современная русская жизнь есть революционная стихия».

Городецкий активно вошел в литературную жизнь Петрограда. Он создает стихи, выступает со статьями и рецензиями. В статье «Литература и революция», опубликованной в «Известиях» Петроградского Совета рабочих и крестьянских депутатов, Городецкий писал о Блоке: «Радостно видеть, что поэты, честные и простые, опять видятся в литературе и на работе… В общем поэзия постояла за себя. И как венец ее, как первый поэт наших дней, медленно, но верно растет Блок. Его «Двенадцать», написанные в атмосфере саботажа, поистине подвиг».

Городецкий писал много, практически до конца своих дней и о многом.

Внимательно изучая периодику со статьями, очерками, рецензиями и эссе Городецкого, мы убеждаемся не только в его поразительной энергии, но и в высочайшем качественном масштабе его работы. Привлекает глубокая эрудиция и свободное владение всем арсеналом культуры. Рецензии и статьи о современной поэзии, прозе, драматургии соседствуют в наследии Городецкого с серьезными литературоведческими исследованиями.

Творчество Городецкого необычайно разнообразно. Поэзия, оперные либретто (среди них классический «Иван Сусанин» и еще не осуществленное либретто «Сказание о граде Китеже»), пьесы, переводы белорусских, украинских, болгарских, армянских поэтов составляют его богатейшее литературное наследие. Но особое место в нем занимает проза — произведения, которые Сергей Митрофанович Городецкий создавал на протяжении более чем полувека и в которых слышен искренний голос писателя-патриота, всегда страстно, с высокой ответственностью и заинтересованностью откликавшегося на события общественной и культурной жизни.

Сады Семирамиды

Впервые — журнал «Литературная Армения», № 3–4, 1971. Во вступлении к публикации литературовед И. Сафразбекян писала: «Городецкий задумал написать роман-эпопею о Западной Армении. По первоначальному замыслу этот роман должен был войти в трилогию «Восточный эпос» («Сады Семирамиды», «Алый смерч» и «Черный город»). Однако обстоятельства сложились так, что Городецкий начал со второй части трилогии. «В 1927 году я закончил роман «Алый смерч», — писал он в Госиздат. — По теме он обнимает эпоху Февральской революции, локально взят в Персии, быт — старая армия в момент ее разложения и нарастание в ней революционных настроений. В настоящее время я работаю над первой частью трилогии «Сады Семирамиды», обнимающей эпоху войны в Турецкой Армении и изображающей гибель этой страны в результате политики империализма, русского и европейского».

Над романом Городецкий работал начиная с 1924 года и закончил только первую часть его.

В настоящем издании текст печатается по журналу «Литературная Армения», № 3–4, 1971.

Алый смерч

Впервые — журнал «Орион», Тифлис, № 1–3, 1919.

Отдельно был издан дважды: в № 6 «Роман-газеты», 1927 с рисунками Н. Кравченко и в издательстве «Земля и фабрика». М. — Л., 1929.

Роман и образ его главного героя, доктора Ивана Петровича Ослабова, вызвали живую дискуссию в критике. Так, Арк. Глаголев, например, писал в «Новом мире» (№ 2, 1930): «Центральный образ, определяющий собой социально-художественную сущность и стиль «Алого смерча», врач Ослабов — мелкобуржуазный интеллигент, типичный представитель середняцкого интеллигентного городского мещанства, хотя и несомненно лучшей его части. Ослабов совершенно ошарашен и сбит с толку империалистической бойней, он судорожно мечется от «патриотизма» к «пацифизму». Он тонко ощущает всю мерзость «героев» тыла, он хорошо осознает всю возмутительную преступность бессмысленного истребления «пушечного мяса», он искренне и глубоко ненавидит организаторов этой бойни…».

Более резко, с позиций воинствующего социологизма, подошел к анализу характера доктора Ослабова критик журнала «Октябрь». Он писал: «Каждый герой имеет право на существование. Ослабовы тысячами проходили мимо нас. Они жили и переживали, мыслили и говорили, и их бытие находило и находит свое отражение в искусстве, в частности — в художественной литературе. Было бы нелепо ставить в упрек Сергею Городецкому то, что он взял героем эту не вполне доброкачественную, но все же вполне реальную разновидность интеллигента. Но если мы видим, что автор все время старается подкрасить своего героя, если он все время тащит его за уши, чтобы прибавить ему, в ущерб естественности, хоть вершок росту, если автор все имеющиеся на своей палитре розовые краски тратит на этого убогого героя, — это требует суровой и строгой оценки».

В настоящем издании текст печатается по кн: Городецкий С. Алый смерч. «Земля и фабрика». М. — Л., 1929 с учетом всех позднейших исправлений, сделанных автором в машинописном экземпляре.

Сутуловское гнездовье

Повесть написана Городецким в 1911 году.

Впервые — альманах «Жатва», 1912 г. Вошла в сборник повестей и рассказов Городецкого «Старые гнезда», с посвящением «Нимфе». СПб., 1914. Отдельной книгой вышла в 1915 г. в «Универсальной библиотеке», № 113.

Адам

Впервые — альманах «Жатва», № 6–7, 1915 г.

1 июня 1915 г. Городецкий писал А. А. Альвигу: «Дорогой Арсений Алексеевич! Посылаю конец «Адама». Уверяю Вас, что ни час не задержал его лишнего. Неурядицы, переутомление и эломагическое действие мысли, что я должен его кончить — вот причины запоздания, действительного, невероятного. Не знаю, как для Вас и читателей, для меня эта повесть важна и мне дорога. Жду Ваших впечатлений с интересом…» (ЦГАЛИ). В 1917 году повесть вышла отдельным изданием в «Универсальной библиотеке», № 1237.

В настоящем томе текст печатается по этому изданию, с учетом позднейших авторских поправок, внесенных в машинописный экземпляр.

Последнее отдать

Впервые — журнал «Огонек», 1910, № 47 и в утреннем выпуске газеты «Биржевые ведомости», 1911, 30 (января) 12 февраля.

Кроты

Впервые — литературно-художественный альманах издательства «Шиповник» (СПб., 1909, кн. 8).

Ярмарка

Впервые — литературно-художественный альманах издательства «Шиповник» (СПб., 1909, кн. 8).

Островитяне

Впервые — «Наша газета», 1909, 8/21 февраля.

Черная шаль

Впервые — отдельным изданием: Городецкий С. Черная шаль, изд-во ЦК МОПР СССР. М., 1929.

В настоящем томе текст печатается по этому изданию, с учетом позднейших авторских исправлений, внесенных в машинописный экземпляр.

Воспоминания об Александре Блоке

Впервые — журнал «Печать и Революция», 1922, № 1. Впоследствии Городецкий много писал о Блоке, но публикуемые «Воспоминания» остались его единственной работой о поэте в мемуарном жанре. В архиве Городецкого сохранилось несколько разрозненных листков дополнений к этим мемуарам.

О Сергее Есенине

Впервые — журнал «Новый мир», 1926, № 2.

О Валерии Брюсове

Публикуется по тексту автографа, сохранившегося в архиве Городецкого. В статью вошел некролог, опубликованный 11 октября 1924 года в газете «Известия».

А. К. Лядов

Впервые — в сб.: Ан. К. Лядов. Пг., 1916.

Илья Репин

Впервые — газета «Кавказское слово», 1918, № 173.

Статья написана после получения в Тифлисе известия о смерти И. Е. Репина, оказавшегося ложным.

Художник со вниманием относился к творчеству Городецкого, с которым неоднократно встречался. Репин писал портрет Городецкого и его жены Анны Алексеевны. Сохранился и рисунок А. А. Городецкой, выполненный Репиным. Известны стихотворения Городецкого, обращенные к Репину, и письма художника А. А. Городецкой, где Репин называет Сергея Митрофановича «поэтом наших национальных восторгов».

Молодой Прокофьев

Статья написана 31 января 1963 г. Печатается по автографу.

Жизнь И. С. Никитина

Впервые — Никитин И. Полное собрание сочинений под редакцией С. Городецкого. СПб., 1912, т. 1.

Лирика Никитина

Впервые — Никитин И. Полное собрание сочинений под редакцией С. Городецкого. СПб., 1912, т. 1.

Ованес Туманян

Впервые — Городецкий С. Об Армении и армянской культуре. Ереван, 1974.

Замысел написать об Ованесе Туманяне появился у Городецкого в 1919 году в Тифлисе. Тогда была написана статья «О Мудром и нежном». Воспоминания об О. Туманяне закончены в 1958 г.

Анна Ахматова. «Белая стая»

Впервые — газета «Понедельник». Баку, 1920, № 4.

Переехав из Тифлиса в Баку (будучи выслан из Тифлиса грузинским меньшевистским правительством), С. Городецкий активно продолжал литературную и публицистическую деятельность. При его ближайшем участии выходила, в частности, газета «Понедельник». В ней публиковались его переводы, стихи, статьи, заметки. Много внимания уделял Городецкий в это время знакомству закавказских читателей с русской литературой и культурой.

В архиве Городецкого сохранилось несколько выполненных карандашом портретов Ахматовой.

Велимир Хлебников

Впервые — «Всемирная иллюстрация». М., 1922, вып. 3.

Во время болезни В. Хлебникова к Городецкому обратился за помощью П. В. Митурич. В ЦГАЛИ хранится письмо Городецкого Митуричу, написанное на обрывке желтоватой линованной бумаги: «29.VI.922 т. Митуричу. Дорогой товарищ. Сделали, что могли. Скорее было невозможно. Больница примет тотчас по приезде. Сочувствие всеобщее. С. Городецкий».

В. Енишерлов

Примечания

1

Хурджин — переметная сума из ковровой ткани.

2

Наргилэ — кальян.

3

Пур — правильно пури; хлеб (груз.)

4

Тютюн — сорт табака.

5

Гунтер — верховая лошадь, предназначенная для охоты и скачек с препятствиями.

6

Тондыр, или тонир — печь, вырытая в земле для выпечки хлеба лаваша.

7

Паныр, или панир — сыр (арм.).

8

Аскер — солдат (тур.).

9

Парон — господин.

10

Тремоло — многократное быстрое повторение одного звука.

11

Кяманча — старинный народный струнный инструмент.

12

Саят-Нова — псевдоним. Настоящие имя и фамилия Арутюн Саядян (1712–1795) — армянский поэт и гусан (певец).

13

Дживани — псевдоним. Настоящие имя и фамилия Сероб Левонян (1846–1909) — армянский народный поэт-ашуг.

14

Даниэл Варужан — армянский поэт (1884–1915), выступал в поэзии как борец с жестокостями султанского режима. Один из первых приветствовал революцию в России 1905 года. Стал жертвой турецкого геноцида.

15

Сиаманто — псевдоним. Настоящие имя и фамилия Атом Яруджанян (1878–1915) — армянский поэт, автор песен, в которых призывал кавказские народы к борьбе против самодержавия. Стал жертвой турецкого геноцида.

16

Конгрегация армян, основанная в 1701 году монахом Мхитаром Себастаци на острове Сан-Ладзаро в Венеции. Существует до сих пор.

17

Арак — сорт водки (арм.).

18

Апостольник — плат, которым монахини покрывают грудь и шею.

19

Бадриджаны — баклажаны.

20

Архалук — здесь: поддевка, стеганка.

21

Тулумбаш, или тулумбас — турецкий барабан.

22

Солея — возвышенье, ступень под клиросом или алтарем.

23

Антиминс — четырехугольный льняной или шелковый плат с изображением положения во гроб Иисуса Христа. Перенесение и возложение плата на престол предшествует совершению таинства причащения.

24

«Хабарда» — то есть «посторонись».

25

Городецкий ошибается. Он познакомился с Есениным весной 1915 г. 22 апреля 1915 г. он писал издателю «Биржевых ведомостей» М. М. Ганкебушу: «Дорогой Михаил Михайлович, пригрейте молодого нашего поэта Сергея Есенина, как талантливого, по-моему, очень. Ему нужно скоро ехать в деревню. Выберите что-нибудь. Он принят уже в «Русск. Мысли», «Северных записках», «Голосе жизни» и др. Ваш С. Городецкий».

26

Городецкий С. Жизнь неукротимая. М., 1984, с. 13.

27

Даронян Ю. С. Сергей Городецкий и Армения. Ереван, 1985, с. 61–62.

28

Городецкий С. Жизнь неукротимая. М., 1984, с. 13.

Content

Сергей Городецкий
Избранные произведения. Том 2

Сады Семирамиды Роман

Один из тысяч

Уход

Дом Саркиса

Генерал-ревизор и его спутники

Парон Костя

Генерал-патриарх

Новоселье

Алый смерч Роман

I. Опять щами пахнет

II. Наступление! Наступление!

III. Ваша судьба — фунт стерлингов

IV. Пушечное мясо

V. Настоящие керманшахские!

VI. Масса работы

VII. Живой инвентарь

VIII. Вшивого мору!

IX. «Красивый чай»

X. Алый смерч

XI. «Смертью смерть поправ»

XII. Путь на фронт

XIII. Смерч играет

XIV. Кровь на снегу

XV. Так и кишки можно выпустить!

XVI. Голосую! Голосую!

Эпилог

Повести и рассказы

Сутуловское гнездовье Повесть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Адам Повесть

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Последнее отдать

Кроты

Ярмарка

Островитяне

Черная шаль

Литературные портреты. Статьи

Воспоминания об Александре Блоке

О Сергее Есенине Воспоминания

О Валерии Брюсове

А. К. Лядов

Илья Репин

Молодой Прокофьев

Жизнь И. С. Никитина

Лирика Никитина

Ованес Туманян

Вступление

Первая встреча с Ованесом Туманяном

Ван

Народный поэт Армении Ованес Туманян

Ованес Туманян — проповедник дружбы народов

О мудром и нежном

Последняя встреча с Ованесом Туманяном

Анна Ахматова. «Белая стая»

Велимир Хлебников

Комментарии

Примечания