Реймонд Постгейт

«Вердикт двенадцати»

Всемогущим Господом я клянусь судить по чести и совести и справедливо рассудить тяжбу между королем, нашим верховным повелителем, и обвиняемым на скамье подсудимых, чья судьба мне вручается, и вынести справедливый вердикт в согласии с представленными уликами.

Клятва присяжного при слушанье дела об убийстве

Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание.

Карл Маркс

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОЦЕСС НАЧИНАЕТСЯ

Жюри

1. Мисс В. М. Аткинс

2. Мистер А. Г. Поупсгров

3. Доктор Персиваль Холмс и мистер Д. А. Стэннард

4. Мистер Эдвард Брайн

5. Миссис Моррис

6. Мистер Э. О. Джордж, мистер Ф. А. X. Аллен, мистер Д. Эллистон Смит, мистер Айвор У. Дрейк, мистер Г. Парем Гроувз, мистер Г. Уилсон

I

Из года в год приводя присяжных к одной и той же присяге, секретарь суда невольно научился разнообразить — для себя — эту скучную процедуру. Он имел обыкновение с минуту постоять молча, разглядывая и оценивая присяжных; затем начинал не спеша произносить текст клятвы и по ходу наблюдал за каждым из присяжных, стараясь прикинуть, хорошо ли тот справится со своим делом. Секретарь льстил себя мыслью, что всегда может распознать дурака или упрямца, который будет стоять на своем, не давая прийти к единодушному решению.

В этот день он, как обычно, помедлил, обводя взглядом почтенных граждан, ждущих его указаний. Две женщины, довольно красивый мужчина, два пожилых джентльмена — ничего из ряда вон выходящего. Самый обычный состав, решил он. Но как раз по этой причине, вероятно, все должно пройти хорошо. Без неожиданностей, да среди присяжных и не было необычных фигур, способных что-нибудь выкинуть, когда настанет час выносить решение.

Он откашлялся и обратился к сидевшей с края женщине средних лет простонародного вида, с жестким лицом, в черном платье и при очках. «Виктория Мэри Аткинс, — произнес он, — повторяйте за мной…»

«Оксфорд и Кембридж — два очаровательных университетских города, многое сохранивших от своего средневекового облика». Вранье, и вы бы в этом убедились, поживи в Кембридже на Коронейшн-стрит, как довелось Виктории Мэри Аткинс. Университетская жизнь не имеет и не имела, когда Виктория появилась на свет, ничего общего с жизнью города, по крайней мере на таких улицах, как Коронейшн-стрит. И в непрерывном ряду стоящих по ее сторонам домиков из желтого кирпича, похожих один на другой как две капли воды, не было ничего от средневековья. Если, конечно, не считать средневековыми нищету, мрак и грязь.

Виктория была пятым ребенком в семье с девятью детьми; ей исполнилось одиннадцать, когда умер отец. Он был чернорабочим, и слез по нему никто не лил. Когда он работал, то получал в среднем двадцать один шиллинг в неделю; к тому же он пил. Он бил ремнем детей и жену, но Виктория на него за это не злилась: в конце концов, дети на то и дети, чтоб их пороли. Чуть-чуть наушничества и изворотливости нередко помогало подвести под ремень детей постарше, и тогда они расплачивались своими задницами за причиненные ей обиды; а то, что время от времени доставалось и собственным ягодицам, так дело того стоило. Нет, Виктория злилась на отца не из-за битья. Она не могла простить ему вечного голода, из-за которого выросла рахитичной и недокормленной; долгих позорных месяцев житья на пособие; еще худшего стыда за обноски, в которых ей приходилось ходить, и того, что когда-то давно — она была совсем маленькая и даже не помнила — он с ней сделал, после чего одна нога у нее стала чуть короче другой.

При всем том отец был не столь опасным врагом, как мать. Отец — тот хотя бы уходил порой на работу, а иной раз пребывал в пьяном благодушии и даже веселье. Мать же никогда не отлучалась из двух комнат, что назывались их домом, дольше, чем на пару минут, и вечно злилась. Отец «не замечал»; мать все замечала и, хуже того, если ты начинала дуться и не хотела отвечать, выворачивала тебе руку, пока ты не начинала вопить от боли.

Через два года после смерти отца Виктория закатила матери оплеуху, поцарапала щеку и повалила в ящик для угля. Она убедилась, что в свои тринадцать лет, видимо, не слабее матери и, уж конечно, сообразительней. Пока мать выбиралась из ящика, Виктория и не подумала удирать, сжав кулаки, часто дыша и немного труся, она осталась на завоеванных позициях. Когда же мать, вместо того чтобы на нее наброситься, принялась визжать: «Злая, злая девчонка!» — Виктория поняла, что одержала победу. Так она стала свободной. Время от времени кто-нибудь из старших братьев — их у нее было два — задавал ей взбучку, но не больше. Если хотелось, она могла днями пропадать на улицах, как собачонка.

Не считая, однако, мелкого воровства, которое, кстати, никто ей не возбранял, в Кембридже 1911 года маленькая безобразная девчонка едва ли могла попасть в большую беду. Она была грязной, ходила в тряпках, хромала, у нее были кривые передние зубы и жуткий трущобный акцент. Все знали про ее злобный норов, так что подружек у нее было раз-два и обчелся. Уличная вольница через год ей приелась, и, когда свободе пришел внезапный конец, Виктория не очень переживала, хотя и ныла из принципа.

Как-то утром в понедельник мать свалилась на лестнице. Ее увезла карета «скорой помощи», а детей предупредили, что они ее могут и не увидеть, она и вправду умерла в лазарете.

Попечители отказывались выполнять то, что требовалось от них по закону, — кормить беспомощное многодетное семейство и как-то ему помогать, они пренебрегали этим, пока удавалось, но теперь было невозможно отвертеться. Правда, они испробовали решительно все, чтобы переложить груз на чужие плечи. Посулами и угрозами они вытянули у тети Этель, сорокалетней толстухи, владевшей лавочкой в Черри Хинтоне, согласие сходить на Коронейшн-стрит с представительницей Попечительского совета, бодрой опытной дамой средних лет. Женщины застали семью, вернее, то, что от нее осталось, под присмотром крайне раздраженной соседки, миссис Элизабет Сондерс.

— Слава Богу, явились, — встретила их миссис Сондерс. — Да чтоб я лишнюю минуту просидела с такими грязными и противными дитями! Нет уж. Вы еще пойдите найдите другую христианскую душу, чтоб приглядывала за ними, как я, хоть это никакая моя не обязанность. Вот теперь вы пришли, так на вас я их и оставлю, а с меня хватит.

Дама из Попечительского совета, слегка опешившая от подобной горячности, принялась заверять, что все, разумеется, очень благодарны миссис Сондерс и весьма ценят ее… но поняла, что обращается к удаляющейся спине, и замолкла.

— Значит, так, детки, — радостно объявила она, — ваша тетушка Этель, добрая душа, приехала к вам из Черри Хинтона, поэтому мы сядем рядком да рассудим ладком, как нам быть, пока ваша бедная мамочка в больнице. Я ожидала увидеть тут детей постарше, — добавила она с вопросительной интонацией. — Ты Вайолет? — спросила она девочку, которая выглядела старше других.

Девочка пустила слону и издала нечленораздельное мычание.

— Это Лили, — сказала тетя Этель. — Дурочка. Всегда была такой. Ей место в психушке. Вайолет в прислугах в Коттенхеме, у нее выходной по другим дням. Получает пять шиллингов шесть пенсов в неделю, и считайте, что ей еще повезло. От нее помощи ждать не приходится.

— О, понимаю. Ничего не поделаешь. Что ж, есть еще Эдвард — нет, я совсем забыла, он ушел из дома три года назад. Но где Роберт?

Тут подала голос Виктория, обрадовавшись, что может сообщить дурную новость:

— Вам его не найти. Он еще утром ушел на станцию, я сама видала. Как прослышал, что мама померла, сказал, что отваливает. Не хотит, чтоб на его всех нас навесили, сказал, хренушки им.

Предпоследнее словечко даже в нынешнее времена не часто услышишь от молодой девушки, дама из совета и тетя Этель воззрилась на Викторию.

В ответ Виктория воззрилась на них: чтобы привести ее в замешательство, одного лишь возмущенного взгляда было явно недостаточно. В эту минуту тетя Этель твердо решила: юную сквернословку она в свой дом не пустит. Дама из совета что-то ей говорила, но та не слушала и без околичностей изложила свои предложения:

— Бедняжку Лили вы сами определите, куда положено. Вы, мисс, прекрасно знаете свои обязанности. Что до бедных сироток, я возьму к себе этих трех, буду их воспитывать, и с меня хватит. — Она показала на трех младших детей, двух мальчиков и крошку Мэй. — С Викторией не получится. Для нее нет комнаты, и она слишком большая. Она нехорошая девочка и уже оказывает дурное влияние.

Ничто не могло заставить ее переменить решение, и в конце концов даме из Попечительского совета пришлось забрать Викторию, чтобы направить в приют.

Заметим, что приюты для девочек даже до войны 1914 года и даже в провинции не всегда представляли собой преисподнюю, каковой рисовали их писатели-реалисты. Уэстфенский приют сделал для Виктории все, что можно, а если не сделал большего, так лишь потому, что девочка поступила туда уже подростком. Впервые в жизни ее кормили как следует, подобрали очки, не очень при этом ошиблись, и снабдили ортопедическим ботинком на левую ногу. В приюте ее одели — убого, но тепло и нормально, ее научили правильно говорить и выправили чудовищный акцент. А поскольку нерегулярные посещения приходской школы ей почти ничего не дали, то ее обучили грамотному чтению, письму и арифметике и научили читать Библию.

Больше того, ей основательно привили в приюте все навыки домашней прислуги. Она умела стирать, убираться, стелить постель, чистить каминные решетки и стряпать немудреные блюда, причем делала все это с непревзойденной аккуратностью. Если девушку и можно превратить в безупречную служанку, то Викторию в таковую превратили — и даже в служанку почтительную. Воспитательницы могли бы быть с ней не только строги, но и ласковы, когда б она отвечала на ласку; поскольку, однако, ласки она не понимала, то они были довольны уже тем, что она научилась скрывать под бесстрастным молчанием свой дурной нрав и злобность, которые за приютские годы ничуть не смягчились. И очень бы удивились воспитательницы, узнай они, что она на самом деле думает и о них, и о тех взрослых за стенами приюта, каких ей изредка доводилось встречать.

В 1915 году Викторию определили из приюта на хорошее место, в семью университетского преподавателя. Она честно прослужила полгода и ушла — с прекрасными рекомендациями, — чтобы поступить на военный завод. Она перебралась в Лондон и жила, экономя каждый пенс. Когда к концу войны завод закрыли, она накопила чуть больше двухсот фунтов. Она была скупа, поддерживала мало знакомств и неизменно одевалась в черное. Привлекательностью она не отличалась, но после войны хозяйки не могли позволить себе привередливость: прислуги было мало. Девушка с такими великолепными рекомендациями, умеющая прекрасно справляться со всеми делами по дому, была на вес золота, и, уж по крайней мере, с ней не приходилось опасаться «воздыхателей». Тем не менее Виктория ни на одном месте долго не задерживалась. С одного места она ушла потому, что хозяйка решила, что она поворовывает, когда же хозяйка пригрозила оставить Викторию без рекомендаций, та их вытянула с помощью злобных угроз, проявив при этом немалую осведомленность. В другой раз она ушла, смертельно разругавшись с кухаркой, а в третий — ошпарив горничной кипятком руку. В 1926 году Виктория потеряла все свои сбережения, вложенные в акции одной хлопковой компании; она забилась в правление незадачливой фирмы и острым кончиком зонтика рассекла несчастному секретарю, принимавшему посетителей, всю щеку, от глаза до губы. Полицейский судья ограничился суровым внушением, оставив ее, однако, на свободе: то был ее первый проступок, к тому же она, несомненно, понесла серьезный материальный урон. После этого случая она несколько недель проходила без работы.

Пример тетушки Этель не давал Виктории жить: тетушка продала лавочку в Черри Хинтоне и тоже устроилась на оружейный завод (по возрасту она еще проходила в работницы), но деньги никуда не вложила, а вместо этого купила несколько домов в Блумсбери[1], причем у нее хватило ума выбрать западную сторону Грейз-Инн-роуд. Недвижимость подскочила в цене, и Этель стала состоятельной женщиной. Она решительно отказывалась дать Виктории в долг хотя бы пенс, но обещала помянуть в завещании — как, впрочем, и младшую сестру Виктории, Мэй Ину, а также приблудную девочку по имени Айрин Ольга, единственное дитя двух юных Аткинсов мужского пола. «Двух», поскольку, к сожалению, никто толком не знал, который из них отец ребенка, а спросить было не у кого — оба молодых человека покоились на кладбище где-то во Фландрии. Перед смертью оба написали матери Айрин по короткому сухому письму, где в одних и тех же выражениях отказывались платить алименты. Все домашнее хозяйство Этель теперь практически держалось на Айрин, которую двоюродная бабушка кормила обещаниями, что в один прекрасный день та разом разбогатеет. Суммы назывались разные — порой три тысячи фунтов, порой пять, а однажды так даже десять, каковые, о чем было заявлено Айрин, та со временем унаследует в виде третьей части состояния двоюродной бабушки. С Викторией, понятно, тетушка не пускалась в столь подробные обсуждения, но Айрин, само собой, спрашивала сварливую двоюродную бабушку обо всем, что приходит в голову, приходили же чаще всего именно деньги.

Так что к 1927 году от некогда многочисленного семейства Аткинсов осталось или, точнее, имелось в наличии всего четверо — тетушка Этель, Виктория, ее сестра Мэй и юная племянница, про которую уже и забыли, что она, строго говоря, не имеет оснований носить фамилию Аткинс, поскольку для всех она была просто юной Айрин. Трое последних пребывали в стесненных обстоятельствах, тогда как у первой были приличные деньги. Этот факт стал первым и главным в деле, которое завела полиция зимой того года.

* * *

Другим важным фактом было событие, которое так и не нашло отражения в полицейских протоколах. Во вторник в самом конце ноября Мэй, которая начала писать свое имя как «Мей» еще до того, как кинодива Мей Уэст заставила публику забыть о Принцессе Мэй, сидела с Викторией за чаем в пансионе миссис Мулхолланд, что в Льюишеме. У Виктории вошло в обычай раз в неделю угощать сестру чаем — не столько из родственных чувств, сколько из желания утвердить свое старшинство, а также потому, что это давало ей право в свой свободный вечер раз в неделю наведаться к Мэй.

Мэй поставила чашку на стол.

— Чай что-то не того, — робко пожаловалась она.

— Что верно, то верно, — спокойно согласилась Виктория. — Старуха прижимиста. Не знаю уж, где она такой покупает, — она сама за ним ходит. В прошлый раз я нашла в нем мышиный помет — и, заметь, в запечатанном цыбике. Я… Тебе плохо, Мэй?

— Да, что-то совсем нехорошо, — слабым голосом ответила Мэй.

— Тебя часом не вырвет? — спросила Виктория с тревогой, каковой всегда сопровождается подобный вопрос.

— Боюсь, меня…

— Так, ради Бога, беги поскорей, ты знаешь, где у нас туалет, — приказала старшая сестра, немедленно ее выпроводив.

Мэй и вправду основательно вырвало; спазмы были очень сильные, и Виктория даже снизошла до того, чтобы поддержать сестру, пока та корчилась над унитазом. Ничего страшного, однако, не воспоследовало; больше того, Мэй, пожалуй, даже полегчало после того, как ее вывернуло; можно было подумать, что она всего-навсего случайно глотнула настойки рвотного корня. Но в ту минуту ей показалось, что она умирает, о чем она и заявила дрожащим голосом. Сестра выказала сочувствие, что было весьма на нее непохоже.

— Нет, Мэй, мне это не нравится; совсем не нравится. Ты вся из себя белая. Вдруг ты и в самой деле заболела? Иди-ка ты прямо домой и ложись в постель, а с утра пораньше я первым делом тебя проведаю. Проводить тебя эта старая ведьма все равно меня не отпустит, не стоит и просить; но завтра я встану пораньше, накрою к завтраку и мигом добегу до тебя.

Она суетливо помогла сестре натянуть пальто и выставила из пансиона — удивленную и немного обиженную. Но Мэй и вправду слегка струхнула: подобной сестринской заботы она от Виктории в жизни не видела, так, может, она и в самом деле больна? Вообще-то ей казалось, что во всем виноват этот противный чай, а от упоминания про мышиный помет кого хочешь вывернет. Впрочем, и впрямь лучше пойти домой, а если Виктория к ней утром заглянет, так вреда не будет.

Стоя у подвального окна, Виктория почему-то проводила сестру довольным взглядом. Миссис Мулхолланд она ни словом не обмолвилась о происшествии.

* * *

Если бы на другое утро около пяти на одной из небогатых улочек Кемберуэлла случился ранний прохожий, он мог бы заметить женщину среднего роста, одетую во все черное и под черной вуалью. Женщина шла спокойно, не спешила, причем звука шагов не было слышно — вероятно, туфли у нее были на резиновой подошве. Она прямиком направилась к угловому дому, где жила тетя Этель, и бесшумно открыла дверь ключом. Изнутри к двери был приделан засов, но притолока много лет тому назад покосилась, и засов не запирался. Добрые полминуты женщина простояла в прихожей, прислушиваясь. В доме царила мертвая тишина, лишь тикали большие напольные часы.

Уверенно, хотя и бесшумно, словно не раз бывала здесь раньше, женщина прошла к спальне тети Этель, тихо повернула ручку и навострила уши. Ровное дыхание спящей. Женщина вошла, закрыв за собой дверь.

Итак, в спальне темно, только чуть белеют наволочки и отогнутый край простыни. Расплывчатое круглое пятно на подушке — это голова старой дамы. У кровати застыла черная фигура. Окажись вы рядом в ту минуту — все равно не смогли бы разобрать, что делают ее руки. Вроде бы скользят под голову спящей, под вторую подушку. Что-нибудь выкрасть? Нет, руки нащупывают саму вторую подушку. Резким рывком — как не походит это на осторожную вкрадчивость предыдущих движений! — подушка выдернута из-под головы старой дамы, наброшена ей на лицо и прижата с чудовищной силой. Спавшая рвется, дергается вслепую, что есть мочи молотит ногами по постели, ее пальцы, похожие на птичьи когти, хватают воздух, но не могут нащупать убийцу. Подушка глушит все звуки и хрипы.

Проходит несколько минут, а кажется, что целый час. Руки все жмут и жмут на подушку. Конвульсии начинают слабеть, но руки не могут ждать. Крепкие пальцы проникают в подушку, раздвигая перо, нащупывают шею, и вот уже большие пальцы с бешеным наслаждением впиваются в горло жертвы и не отпускают.

Немного погодя черная фигура выпрямляется с еле слышным вздохом. Возникает слабый луч света, как от маленького карманного фонарика с почти севшими батарейками. Подушку отбрасывают, и над губами старой дамы появляется зеркальце, из тех, какие носят в ридикюлях. На гладкой поверхности — ни дымки, ни малейшего запотения. Зеркальце держат над губами до тех пор, пока его хозяйка не убеждается, что оно так и останется незамутненным, щелчок — и луч света от фонарика исчезает. В темноте руки возвращают подушку на место, наскоро разглаживают постель. Черная фигура бесшумно выскальзывает из комнаты.

Снова на улице. За угол, еще раз за угол — мимо безмолвных строений и немигающих электрических фонарей. Поворот на главную улицу — и прямиком к телефону-автомату.

Женщина в черном опустила монету в два пенса и набрала, но не три девятки[2], а номер местного полицейского участка. Когда подняли трубку, женщина затараторила необычайно пронзительным, однако негромким голосом:

— Ой, приезжайте скорей, приезжайте скорей. У мине двоюродная бабуня померла. Ой, жуть какая… Померла, говорю вам, а я тут совсем одна. Вы что, хочете, чтоб меня тоже порешили?.. Дьюк-стрит, дом 68… Приезжайте сюда, не задавайте глупых вопросов.

Дежурный сержант, пытавшийся остановить поток испуганных причитаний и как-то ответить, механически записал время поступления звонка — 5.52. — и лишь после этого начал действовать.

Женщина повесила трубку, подумала и набрала номер Этель. У Этель были деньги, был и домашний телефон. После долгих звонков вызова в трубке послышался голос Айрин.

— Кто это звонит ни свет ни заря? — спросила та раздраженно.

Женщина в черном отвечать не стала — нажала на кнопку возврата монеты, забрала двухпенсовик и ушла. Айрин проснулась и теперь не заснет; она впустит полицию, и, возможно, ее попросят кое-что объяснить. Женщина в черном ушла от телефонной будки и через две минуты села на один из первых трамваев, который заметила еще издали. Все, в том числе и кондуктор, клевали носами, а внешность у женщины была самая заурядная. Ее вполне можно было принять за старшую уборщицу, которая едет к месту работы. Вряд ли кому пришло бы в голову обратить на нее внимание или запомнить. Никто и не запомнил.

* * *

Точнехонько в шесть утра миссис Мулхолланд, как повелось уже многие годы, на минуту проснулась. Бросила взгляд на часы и прислушалась, встает ли прислуга. Последнее время Виктория пару раз проспала. Хозяйка пансиона услышала звон будильника, донесшийся из комнаты прислуги и почти сразу же оборвавшийся. Вскоре послышался грохот перевернутого стула — этот звук нельзя было спутать ни с каким другим. «Какой она становится неуклюжей», — подумала миссис Мулхолланд и перевернулась соснуть еще полчасика. В половине седьмого ей в постель принесут чашечку чая.

Без двадцати семь. Чая не принесли. Миссис Мулхолланд встала, закуталась в халат и позвала с верхней площадки:

— Виктория!

Никакого ответа. Злая и замерзшая, она прошлепала на кухню. Стол был накрыт к завтраку, подносы выставлены, портьеры раздвинуты, все в полном порядке. Но чайник не грелся, а на столе лежала сложенная вдвое записка:

«Мадам, я узнала, что моей сестре Мэй было вчера очень худо, и сейчас отлучилась ее проведать. Прошу прощения за неудобство, но я тревожусь и хочу сама поглядеть. Не задержусь ни одной лишней минуты.

В. М. Аткинс».

Миссис Мулхолланд сильно рассердилась и, когда Виктория вернулась около половины восьмого, пригрозила расчетом. Виктория и бровью не повела — заявила, пусть будет так, как угодно хозяйке, а только нет у нее ни отца, ни матери и ее долг — заботиться о младшей сестре, которой, рада она сообщить, хоть никто ее и не спрашивал, теперь много лучше. Миссис Мулхолланд крепко подумала, вспомнила, что хорошую прислугу нынче днем с огнем не найдешь, и решила закрыть глаза на самовольную отлучку. Виктория поднялась к себе, прибралась в комнате, снесла на кухню и бросила в огонь два обрывка шнурка и свечной огарок — и больше в утро не произошло ничего интересного до той самой минуты, как явилась полиция.

Полиции оказалось не так-то просто проникнуть в дом № 68 по Дью-стрит. Айрин отправилась досыпать; когда же ей пришлось пойти открыть дверь, заявила полиции, что те напутали с вызовом. В конце концов она согласилась позвать двоюродную бабушку и отправилась к ней в спальню. Через несколько секунд она принялась визжать — громко и непрерывно, как паровая сирена. Двое полисменов (один был в штатском) быстренько захлопнули парадную дверь и бросились наверх. Минуту спустя один из них сошел вниз и вызвал по телефону полицейского врача. Старая дама, несомненно, была мертва, а две слабых отметины у нее на горле позволяли подозревать удушение. Тело еще не успело остыть: смерть, видимо, наступила совсем недавно. Инспектор отметил время — 6.15 утра.

Поначалу дело казалось проще простого. Было ясно, что девушка, Айрин, вне себя от горя и ужаса. Да и в любом случае у нее бы вряд ли хватило сил задушить старую даму, а если убийца все же она, то как прикажете объяснить таинственный звонок в участок? Девушка клялась, что невиновна и что с четверть часа тому назад ее разбудил телефон, но когда она спустилась и подняла трубку, никто не ответил. Мысленно инспектор Ходсон дал ей отвод, присовокупив, что, не говоря о всем прочем, ни одна девушка ее лет не могла бы сыграть так убедительно. Айрин к тому же сообщила, что тетя Виктория — ее сонаследница по завещанию бабушки и имеет ключи от дома. В том, что засов не работает, инспектор удостоверился самолично.

Когда констебль, которого отрядили сообщить Виктории печальное известие, вернулся с известием, что та уходила из дома рано утром и возвратилась довольно поздно, инспектор поспешил в Льюишем, чтобы самому провести допрос. Он почти не сомневался, что убийца нашлась, тем более, что Айрин успела упомянуть между всхлипами о крайне сварливом характере бабушки.

Тут, вероятно, лучше всего обратиться к прямому изложению.

Вопрос: Надеюсь, вы понимаете, миссис Мулхолланд, что я должен задать вам несколько вопросов, — таков порядок.

Ответ: Чем быстрей вы закончите со своими делами, молодой человек, тем скорее я смогу вернуться к моим. Я трудом на жизнь зарабатываю.

В.: У вас состоит в услужении некая миссис Виктория Аткинс?

О.: Констебль вам об этом уже говорил.

В.: Хорошо. Не отлучалась ли она из пансиона сегодня рано утром?

О.: Отлучалась. Без всякого разрешения, даже не сказалась, мне самой пришлось потрудиться, чтобы сготовить постояльцам завтрак. Я решила закрыть на это глаза, она хорошая прислуга, но больше такого не повторится.

В.: Думаю, не повторится, мэм. Вы случайно не заметили, когда она ушла?

О.: Точно не знаю, но где-то после шести.

В.: После шести? Вы уверены? И как после?

О.: Уверена. У меня не в обычае отвечать приблизительно. Она встала в шесть, потому что я слышала, как у нее в комнате зазвенел будильник, как она встала и сколько при этом наделала шуму. Ноль внимания, что другие еще спят. Думаю, мисс Микин ее тоже слышала — она, мисс Микин, занимает вторую верхнюю комнату, дешевую, потому как денег у нее небогато, хотя она очень милая дама. Потом Виктория спустилась, прибралась в комнатах и ушла, ни словечка мне не сказала, только оставила вот эту записку. Я не слышала, как она закрыла дверь, — у нее хватило хитрости выскользнуть тихонько. Так что не скажу точно, когда именно она вышла. Минут в двадцать седьмого, что-то около того.

В.: Понятно. С вашего позволения, я пока оставлю у себя эту записку. Разрешите взглянуть на ваши часы?

О.: На мои часы? Зачем? Впрочем, пожалуйста.

В.: Вы утром не заводили их, не переводили стрелки? И никому не передавали?

О.: Разумеется, нет. С какой стати?

В.: Вы действительно уверены в том, что мисс Аткинс встала именно тогда, когда вы сказали?

О.: Я же сказала, что да.

В.: Долго ли звенел у нее будильник?

О.: Как обычно — всего пару секунд.

В.: Вы не слышали, чем она потом занималась? Чистила камин, раздвигала шторы или еще что делала?

О.: Затрудняюсь ответить. Я слышала, как она встала и что-то там у себя опрокинула, не знаю, что именно. По-правде сказать, я, как заведено, еще немного вздремнула до чая. Во всяком случае, должна признать, что внизу все было убрано и подготовлено к завтраку. То есть заваривать чай и готовить завтраки мне все равно пришлось самой. А если вам нужно поточнее узнать, чем занималась Виктория, так у нее самой и спросите.

(Примечание к вышеизложенному: мисс Микин подтверждает показания миссис Мулхолланд.)

* * *

Продолжение опроса.

Вопрос: Назовите, пожалуйста, ваше имя.

Ответ: Мэй Ина Аткинс. Что вам от меня нужно?

В.: Не могли бы вы сказать, когда точно и почему ваша сестра Виктория приходила к вам нынче утром?

О.: Странно, что вы об этом спрашиваете. Но вам видней. Во всяком случае, ничего дурного тут нет. Вчера мне было жуть как плохо, и Вик пообещала утречком заглянуть на минутку меня проведать. Я ее, конечно, не виню, как хозяйка у нее эта гнусная старая ведьма, сестре приходится урывать время, но все равно не стоило заявляться в такую рань, могла бы и о других подумать. Понимаете, я сказала хозяйке, она у меня очень добрая, что мне было плохо, и она разрешила мне сегодня отдохнуть, вот я и подумала в кои веки раз хорошо отоспаться, а тут без двадцати семь заявилась Виктория, устроила трезвон, всех перебудила, и только затем, чтоб узнать, как я себя чувствую.

В.: Без двадцати семь! Быть не может.

О.: Да нет, так оно и было. Я ей сказала: «Я очень тронута, — сказала я, — и хочу, чтоб ты это знала, Вики, но не стоило всех поднимать в такую рань», — а она в ответ: «Уже восьмой час», — а я ей: «Да ничего подобного». Но она так и не поверила, пока я не заставила ее поглядеть в окно на часы, что на церкви Святого Михаила, и уж тут она убедилась. Тогда она надулась и скоро ушла, сказав мне всего пару слов.

В.: Хм-хм! Далеко отсюда до пансиона, где работает ваша сестра?

О.: Минут двадцать на автобусе. Я часто езжу.

В.: Полагаю, вы, как обычно, провели ночь в этом доме?

О.: А то как же? Я же говорю, мне сильно нездоровилось, да и вообще с чего бы это мне разгуливать ночью по улицам? Мадам была так добра, что принесла мне стакан горячего молока и три таблетки аспирина. Я сразу легла и заснула и проспала как мертвая, пока Вик меня не разбудила.

(Нет нужды приводить здесь запись допроса хозяйки Мэй. Вот главное, что та показала: «Я велела Мэй ложиться пораньше, так как ей нездоровилось, и вскипятила для нее стакан молока. Я поднялась к ней в комнату, убедилась, что к половине десятого она уже улеглась, и заставила выпить три таблетки аспирина, которые ей принесла. Я сказала, что утром сама приготовлю завтрак для моего благоверного. Насколько я знаю, она спала как убитая, пока эта ее беспардонная сестрица не подняла всех нас на ноги».)

* * *

Вопрос: Ваше имя Виктория Аткинс?

Ответ: Да.

В.: Полагаю, вам известно, что ваша тетя скоропостижно скончалась. Мы расследуем это дело, надеюсь, вы не откажетесь ответить на несколько вопросов.

(Оставлено без ответа.)

В.: Когда вы видели тетю в последний раз?

О.: На прошлой неделе. Дня точно не помню, Айрин вам скажет. Тетя выглядела вполне здоровой.

В.: Вы не видели ее нынче утром?

О.: Нет.

В.: Что вы делали утром?

О.: Встала, как обычно, — в шесть, — убралась внизу и написала хозяйке записку. Затем поспешила проведать сестру Мэй, которой сильно нездоровилось. Выяснила, что ей лучше, и сразу вернулась. Вот и все. Почему вы меня об этом спрашиваете?

В.: Ваша тетя была женщина состоятельная?

О.: Не могу сказать. Знаю только, что она ни в чем не нуждалась.

В.: Полагаю, она должна была кое-что вам оставить по завещанию?

О.: Мне негоже обсуждать эту тему, когда бедная тетушка еще не остыла в могиле.

В.: И все же…

О.: В воспитанном обществе мне не понадобилось бы повторять сказанное. Прошу не забывать, что я пережила страшное потрясение. Я готова ответить на любой разумный вопрос, но не собираюсь сидеть и слушать пустую болтовню. Тетя Этель поступала так, как считала нужным, а большего никому знать не требуется.

В.: Разумеется, разумеется. А теперь разрешите еще раз уточнить. Значит, вы встали… когда именно? Около шести утра?

О.: Ровно в шесть. И через десять минут спустилась вниз.

В.: Да, да. Потом вы прибрались, накрыли на стол. Раздвинули портьеры, верно?

О.: Подробностей я не запомнила — я все время думала о сестре. Как только управилась, я к ней поехала и была там чуть раньше, чем собиралась. По-моему, около семи.

* * *

Было еще много вопросов и ответов, но следствие не продвинулось ни на шаг. Совершавший обход полисмен заметил, что в пансионе миссис Мулхолланд портьеры на ночь, против обыкновения, задернуты, однако это ровным счетом ни о чем не свидетельствовало. Самые дотошные расспросы не помогли найти человека, который бы видел тем утром на Дьюк-стрит подозрительную и вообще какую бы то ни было личность. Автоматический коммутатор не давал возможности установить, из какого именно телефона звонили в полицию.

Какое-то время Айрин находилась под подозрением, но было установлено, что у нее атрофия мышц одной руки и просто-напросто не хватило бы сил совершить такое преступление. Инспектор Ходсон не сомневался, что убила Виктория, но у той было алиби, которое, казалось, ничем не пробить. И хозяйка пансиона, и мисс Микин утверждали, что ясно слышали, как она встала, и, хотя не могли точно сказать, когда она вышла из дома, не было никаких оснований сомневаться, что это произошло уже в седьмом часу, то есть когда два полицейских находились у тела только что умершей Этель, в добром получасе ходьбы от пансиона.

В конце концов Виктория получила по тетушкиному завещанию 2327 фунтов 11 шиллингов, на которые приобрела табачный, он же газетный, киоск. За три года она скопила на дом и, как новоиспеченная домовладелица, получила вызов в суд в качестве присяжной. Она побывала у адвоката, уплатив за консультацию семь с половиной шиллингов, выяснила, что отвертеться от исполнения своего гражданского долга никак не удастся, и явилась в суд в указанный день — снедаемая раздражением, но в то же время и любопытством.

Она тешила себя сардонической мыслью — насколько чувство юмора вообще было свойственно ее образу мышления, — что не так уж и неуместно ей сидеть на скамье присяжных на процессе об убийстве: знаток судит любителя. Ибо она никогда не пыталась забыть, что убила родную тетю, и ни разу не пожалела о содеянном. Она, пожалуй, даже гордилась этим, хотя прекрасно помнила о нескольких крайне опасных минутах и была уверена, что впредь на такое никогда не пойдет.

Все было довольно просто. Легче всего — с будильником. Фараонам — и тем не пришло в голову. Нужно было только правильно рассчитать завод, что она и отрепетировала несколько раз, зажав звонок носовым платком. Она выяснила, сколько требуется оборотов ключа, чтобы звонок проработал секунд двадцать, не больше. Будильник, таким образом, был поставлен как нужно. До этого она несколько дней нарочно вставала в разное время, чтобы приучить миссис Мулхолланд прислушиваться, когда прозвонит будильник. Мисс Микин можно было не принимать в расчет. Между звонком, который сходит на нет с концом завода, и звонком, который выключают, бывает порой небольшое различие, но полусонная женщина этой разницы не заметит, тем более не запомнит, чтобы потом доложить легавым.

Изобразить шум от передвигаемой мебели было немного сложнее. Но и тут потребовалось всего лишь проявить чуть больше терпения и поспать с закрытым окном, чтобы не создавать сквозняков. Свечки сгорают за строго определенное время — кажется, древние римляне пользовались ими ночью заместо часов. Виктория провела не одну бессонную ночь, вычисляя и перепроверяя скорость сгорания, засекла время с точностью до часа, получаса, пятнадцати минут, и не успокоилась, пока не уверилась, что может регулировать процесс с точностью до пары минут в ту или другую сторону. И лишь после этого, в ту самую ночь, она опустила на своем окне штору и соорудила нечто, напоминавшее мину-ловушку.

Она забила в подоконник гвоздь, обмотала вокруг него конец длинного шнурка, а другой привязала к деревянному стулу, едва ли не единственному предмету мебели в ее комнате, не считая кровати. Стул она боком привалила к кровати, так чтобы тот, если шнурок порвется, упал на пол с довольно громким, но не оглушительным стуком.

Затем она сделала на свечке, что стояла на столике у кровати, треугольный надрез — в заранее отмеченном месте; столик поставила так, чтобы шнур был прижат к разрезу, к самому фитилю, а затем, сверившись с часами, зажгла свечу. Если она не ошиблась в расчетах, пламя свечи должно было дойти до шнура ровно в шесть, а через пару минут перегореть и сам шнур.

Расчеты ее оправдались, больше того, ей улыбнулась непредвиденная удача. Люди слышат то, что привыкли слышать. Изо дня в день мисс Микин и миссис Мулхолланд слышали, как у Виктории дребезжит будильник, как она, одеваясь, время от времени двигает стулом, а после этого, если как следует напрячь слух, — как она возится внизу на кухне и в столовой. Когда в полудреме они услышали первые звуки, то подумали, что слышат и все остальное. Если б инспектор Ходсон сразу же, в то самое утро, подверг обеих тщательному перекрестному допросу, он, возможно, и заставил бы их усомниться — а вправду ли они слышали, как Виктория хлопочет на первом этаже после того, как ее, по всей видимости, поднял будильник? Но если б инспектор и сделал это, он все равно прекрасно понимал, что достаточно долгий перекрестный допрос со стороны защиты способен поставить под сомнение любые показания подобного рода, а полученные таким путем свидетельства, как правило, не очень впечатляют судью и присяжных. Как бы там ни было, когда он тщательно порасспросил обеих дам, ни одна из них не проявила той феноменальной памятливости, которую обычно выказывают персонажи детективных романов. Дамы могли припомнить одно — в то утро все шло по заведенному порядку. Так они и сказали.

Виктория вспомнила, что после этого ей безумно хотелось удрать назад в пансион и она огромным усилием воли заставила себя поехать к Мэй. Но вернувшись под кров миссис Мулхолланд, она сразу пошла к себе в комнату, подняла штору, застелила постель, поставила стул на место и выдернула из подоконника гвоздь. Она вставила в подсвечник новую свечу, зажгла и дала с минуту погореть. Она снесла вниз старый огарок и обрывки шнура и выбросила в камин. Так что устрой фараоны обыск у нее в комнате, они бы все равно ничего не нашли.

Вот что проходило перед ее мысленным взором, когда она ожидала вызова вместе с другими присяжными, и тут к ней обратился секретарь суда.

— Всемогущим Господом клянусь, — повторила она за ним, — судить по чести и совести и справедливо рассудить тяжбу между королем, нашим верховным повелителем, и обвиняемым на скамье подсудимых, чья судьба мне вручается, и вынести справедливый вердикт в согласии с представленными уликами.

Вот нагородили, подумала она, приложилась губами к Библии и прошла к скамье для приведенных к присяге присяжных.

II

Секретарь суда обратился теперь к мужчине, которого с самого начала посчитал довольно красивым. Подобно большинству людей, переваливших за сорок, секретарь, как правило, недолюбливал красавчиков и не доверял им, особенно смуглым брюнетам. По любому благовидному поводу он именовал их смазливыми или же инородцами. Если мужчина внешностью грубоват — тем лучше, а если с правильными чертами и явно ухожен — тем хуже. Однако против этого присяжного даже секретарь суда не имел ничего против. Внимательно на него посмотрев, он произнес: «Артур Георг Поупсгров, повторяйте за мной…»

Артур Георг Поупсгров. Звучит совсем по-английски. Только настоящий англичанин или американец способен произнести «Артур» с правильным ударением. Георг — так зовут самого короля. И кому придет в голову, что фамилия «Поупсгров» позаимствована из телефонной книги? Порой тот, что носил эти имена и фамилию, жалел, что в качестве первого имени не взял Энтони: хоть и был посмуглее лицом, но явно походил на достопочтенного Энтони Идена[3], а если и не одевался так же, то не по своей вине. И, уж конечно, даже сам мистер Иден не мог бы с большим трепетом ощущать себя англичанином. Никто из присяжных не понимал, что заседать здесь — высокая честь, в лучшем случае для них это было исполнением долга. А вот Артур Поупсгров возликовал, когда пришла повестка.

— Видишь, Мод, — сказал он жене, — теперь мне придется стать присяжным. Это очень важная обязанность. Я внесу свою лепту в отправление британского правосудия.

Он самодовольно улыбнулся. Жена повела носом и ничего не сказала. Нос у нее был крупный, белый и жирный, с очень широкими крыльями и точечками угрей — не очень английский нос. Но, в конце-то концов, нельзя же приказать жене обзавестись новым носом. Она хотя бы научилась отзываться на имя Мод, и между собой они разговаривают только по-английски. Англичанин. Он англичанин с головы до ног, ибо документы о принятии им британского подданства говорят о его собственном выборе и волеизъявлении, тогда как свидетельство о рождении у соседа-англичанина говорит всего лишь о прихоти случая. Его дети и знать не будут, что в их жилах течет отнюдь не английская кровь. Если потребуется, он даже готов сменить специфику своего ресторана. На том этаже, где гриль-бар, у него уже стоит огромное серебряное блюдо, на котором красуется громадный кусок жареного филея, а к блюду приставлен дежурный официант. Когда постоянные посетители обращаются к нему за советом, он часто рекомендует:

— В конце концов, что сравнится с доброй жареной говядиной, сэр? Может быть, бифштекс? Подрумяненный снаружи и красный внутри?

Из меню исчезла долма[4], стало меньше блюд с чесноком.

Размеры его семьи, правда, не вполне отвечали английским канонам. Он успел обзавестись шестью детьми, прежде чем понял, что большие семьи и немодны, и неэкономны. Зато имена детишкам он дал безупречные: Эрик-Арчибальд, Джулия, Джеймс-Генри, Мэри, Чарлз-Эдвард и Артур-Герберт. Тут уж ни один комар носа не подточит. Сам он говорил с безукоризненным акцентом. Было время, он слегка шепелявил, но теперь от этого и следа не осталось. Для детей он, на всякий случай, даже придумал родословную. Их мама, объяснит он детишкам, родом с Нормандских островов, а дед (с его стороны) был в известном смысле сорвиголова. «Мы о нем не говорим, но вы имеете право знать, — так и слышал он собственный голос. — Он был сыном мелкого землевладельца из Дорсета, перебрался в город и начал сорить деньгами. Как-то вечером он ввязался в драку, а в результате убили полисмена. Приговор деду вынесли довольно суровый. Я его не помню — был тогда совсем маленький».

Он был убежден, что от этой сказки детям будет куда больше проку, чем от неприкрашенной правды. Однако, помимо него, нашлось бы очень мало людей, на чей взгляд А. Г. Поупсгрову, хозяину ресторации, следовало стыдиться своего происхождения. Он появился на свет в фессалийской деревушке — выжженной, бедной, вонючей и залитой ослепительным солнцем, которого в Англии не увидишь и в самый ясный летний день. На Британских островах солнце не воюет с человеком — не обжигает кожи лучами и не слепит глаз своим блеском. Небо здесь не бывает раскаленным и ненавистным, а сельский ландшафт — выжженным до черноты, и тучи сухой пыли не взметаются в воздух, чтобы припорошить еду и одежду. В Англии тоже есть неприятные запахи, но совсем другие, а главное, они не вечны и подвержены изменениям.

Мальчик Ахилл Папанастасиу был красив той красотой, которая свойственна только маленьким детям Эллады, и он еще в детстве решил, что самое лучшее для него — поскорее убраться из родной деревни. Любой ценой. Спустя четверть века он и в самом деле уже не помнил об этой цене. Но вот как это произошло.

Перед первой мировой войной греческая политика была не такой закрытой, чем после, но в сущности той же самой. Полковник Тезей Теотоки был политиком; во время одной из предвыборных поездок он обратил внимание на юного Ахилла. Полковник отправился к его родителям и купил мальчика, как мог бы купить теленка. Правда, тут потребовалось чуть больше болтовни: полковник порассуждал об Афинах, о широком общем образовании, о возможностях, которые открываются перед личным секретарем политического лидера, и в ратуше эту сделку оформили как усыновление.

Юный Ахилл не замедлил убедиться, что должен оказывать услуги куда более личного свойства, чем предусмотренные обязанностями секретаря. Полковник владел некими частными домами и гостиницами, каковые использовались явно в нарушение законов. Большой беды в этом не было, однако известная осмотрительность все же требовалась, что открывало дорогу осторожному умеренному шантажу.

К шестнадцати годам Ахилл понял, что может давить на полковника, и на короткое время разжился приличными деньгами. В Афинах жизнь била ключом: бушевала война 1914 года, и нормальных увеселений — а Ахилл предпочитал нормальные — было с избытком. Мошна у полковника казалась бездонной, так что Ахилл пустился во все тяжкие.

Какое-то время ему все сходило с рук. Но Ахилл совсем не знал жизни: в конце концов, деревенщина — она и есть деревенщина, пока не научится. Он невероятно обнаглел, позволив себе не только расточительность, но пренебрегал обязанностями, за исполнение которых ему платили, — перестал появляться там, где велись азартные игры, а также в других домах, где клиентам предоставляли развлечения иного рода. От него требовалось играть роль «мадам» мужского пола, подстрекать клиентов к непомерным тратам, а при случае помочь вышибале, а то и очистить пару-другую карманов. Ничего этого он не делал. Полковник Тезей поворчал-поворчал, но вдруг сообразил, что выглядит форменным дураком. Вспомнив о старых связях, он отправился к шефу полиции.

В тот день после полудня Ахилл сидел в одной из пирейских[5] распивочных. Он еще не успел набраться, был трезв и спокоен и немного нервничал, потому что утром хозяин держался с ним как-то странно. Поэтому он встревожился, когда девушка официантка — она была на год его моложе — тихо, но отчетливо шепнула:

— Уходи. Дома не появляйся и сегодня же уезжай из Афин. Я тебя предупредила.

Он опешил, а девушка пошла обслуживать других клиентов. Через минуту он ее подозвал.

— Стакан красного. Объясни, о чем предупреждала.

Он погладил ее по ягодицам.

— Перестань, глупенький. Сейчас не до шуток. Два фараона, — она употребила весьма непристойное греческое словцо, которому в английском языке нет эквивалента, — заходили сюда с час назад. Они говорили про тебя. Я поняла, потому что услышала имя полковника Теотоки. Вечером тебя арестуют. Какой-то матрос заявит, что ты к нему приставал. Заодно тебе припаяют сопротивление полиции. Фараоны считают, что тебя посадят, а потом сошлют на какой-нибудь остров.

— Ты все придумала.

— И вовсе нет. Подождешь — увидишь. А если вернешься в дом полковника, там тебя еще кое-что ожидает. Я не расслышала толком, но, по-моему, разговор шел о воровстве.

Ахилл позеленел, от страха ему стало дурно. Он действительно запускал руку в драгоценности полковника. Да и то сказать, зачем старику браслеты?

— Как тебя звать? — спросил Ахилл.

— Елена Мелаглосс. Так ты уходишь?

Он еще несколько минут посидел, помолчал, а потом вышел и спустился в порт. На транспортных кораблях союзников требовались крепкие молодые люди, и никто не задавал лишних вопросов.

До конца войны он проплавал на французских судах; как правило, работал при камбузе кем-то вроде помощника буфетчика. Он всегда бывал сыт, основательно выучил французский язык и овладел начатками стряпни. Научился и хвататься за нож. Он подцепил гонорею, от которой его вылечил по ускоренной методе корабельный врач. Последний прочитал Ахиллу медицинскую лекцию, полную таких жутких преувеличений, что молодой человек решил впредь проявлять осмотрительность в интимных связях. 18 ноября 1918 года он удрал с корабля в Марселе без паспорта и других документов, имея на руках одну лишь матросскую книжку в доказательство того, что два года проплавал на французских транспортниках.

Денег хватило всего на несколько дней, и он уже ходил полуголодный, когда в Тулоне его спас соотечественник, чье настоящее имя Ахилл так и не узнал — все называли его исключительно месье Димо. Месье Димо был хозяином небольшой портовой гостиницы с ресторанчиком. В ресторане кормили дешево, но прилично. В гостинице почти все комнаты сдавались проституткам. Каждую ночь Ахилл только тем и занимался, что стелил и перестилал одни и те же постели. Изо дня в день он кончал работу в час или два ночи, а иной раз и позже, а в девять утра снова брался за работу. Он должен был подмести и прибрать в ресторанчике, после чего идти на кухню чистить картофель и делать все, что положено судомойке. Потом возвращался в ресторанчик, разносил аперитивы и часов примерно до трех исполнял обязанности официанта, а затем мыл посуду — мадам Димо это было не по силам. Предполагалось, что после этого он мог отдохнуть, но и эти часы у него почти всегда отнимали под тем предлогом, что утром мадам Димо не успевает прибраться в номерах. Около половины шестого в ресторане начинали готовиться к приему вечерних клиентов, и дальше работа шла полным ходом до самого конца. Жалованья ему не платили, он получал одни чаевые, да и те полагалось делить поровну с месье Димо, хотя Ахилл быстро научился обманывать хозяина. Месье Димо выправил ему паспорт и permis de sèjour[6] на имя Антона Поликрата. Ахилл так и не узнал, существует ли такое лицо на самом деле; паспорт, вероятней всего, был фальшивый, а не краденый.

В один прекрасный день он решил, что настало время податься ему на восток, в Сен-Рафаэль или Ниццу. Он вежливо уведомил месье Димо об уходе. Месье Димо недобро прищурился.

— Значит, малыш, надумал уйти. Интересно. Но, может, я сумею уговорить тебя остаться. Думаю, что сумею.

Ахилл улыбнулся. Повышение жалованья или, точнее, просто жалованье его бы вполне устроило.

— Французская полиция, — тем временем размышлял вслух месье Димо, — очень не любит иноземцев, которые проникают в страну с фальшивыми документами. Срок в кутузке, потом — депортация, и считай еще, что легко отделался. Мне почему-то кажется, что у тебя на руках чужие бумаги. Боюсь, gendarmes[7] захотят выяснить, что случилось с их законным владельцем. Поэтому я бы советовал тебе остаться. Если ты сбежишь, я попрошу полицию тебя разыскать, ты далеко не уйдешь.

Ахилл помолчал и сказал:

— Вы должны написать мне очень хорошую рекомендацию, месье Димо.

В ответ месье Димо очень тихо произнес очень грубое слово.

— Я думаю, месье Димо, вы дадите рекомендацию. Я вовсе не хочу скрываться от полиции. Наоборот, мне бы о многом хотелось с ней посоветоваться. Я скажу, что я честный греческий парень, что я говорю, но не умею читать по-французски. Я, понимаете, читаю только по-гречески. У меня есть документ, где, как я знаю, сказано, что в войну я честно служил Франции целых два года, рискуя жизнью. А вот эти бумаги, — он с сомнением посмотрел на паспорт и permis, — мне выправил добрый месье Димо, который сказал, что сам займется всеми формальностями. Я в этих бумагах ничего не смыслю. Но мне придется заявить шефу полиции, что я тревожусь, потому что месье Димо, похоже, раздает такие бумаги пачками направо и налево. Он облагодетельствовал ими столько моих бедных соотечественников, что я волнуюсь, уж не фальшивые ли они. Вон там, на углу, стоит полицейский, и он мне очень нравится; я спрошу у него, может, мне следует заодно рассказать шефу полиции про гостиницу месье Димо. Я все думаю про ту красивую девушку, которую покурочил американец.

Ахилл грустно поднял глаза к потолку.

Месье Димо криво ухмыльнулся.

— Давай-ка поговорим об этом вечером, — сказал он, — если ты и впрямь хочешь сделать такую глупость.

Ахилл не собирался ждать до ночи. Ночью случаются всякие неприятности.

— Я ухожу сейчас, — возразил он. — Или я подаюсь на Ривьеру с вашей рекомендацией и сотней франков в качестве жалованья, или иду в полицию с этими документами.

Вид у него был восхитительно невозмутимый, но про себя он очень трусил. К счастью, месье Димо трусил еще больше.

— Ладно, — сердито бросил он, — жди здесь, пока я схожу за деньгами.

— Нет, — ответил Ахилл, — я подожду на улице, откуда виден gendarme. А вы их мне вынесете.

* * *

Молодой уроженец Средиземноморья, желающий работать, к тому же обещающий повар, грациозный и даже красивый официант и танцор, не обремененный избытком совестливости или сдерживающих начал. Ривьера 1920 года. Сложите одно с другим — и станет ясно, что деньги просто валялись у него под ногами, стоило только нагнуться. Поликрат — Ахилл на время сохранил эту фамилию — нагнулся и, больше того, сохранил деньги. Прикинув возможности постояльцев из разных стран, что останавливались в больших отелях, где он служил, Ахилл пришел к выводу — настоящие деньги водятся только у англичан и американцев. Свои сбережения он перевел в доллары. Он не упускал случая обслужить говорящих по-английски клиентов с особенным блеском: забрезжила надежда, что вдруг его да и пригласят на хорошее место в Нью-Йорк или Лондон. Поваром к какому-нибудь герцогу или миллионеру — чего еще и желать?

Такого места он так и не получил, однако в Лондон перебрался. Если мы скажем, что он попал туда, проявив особое внимание к некоему англичанину, владельцу сети гостиниц, мы останемся верны букве фактов, но исказим самый их дух. Реальность не очень-то в ладах с абстрактной справедливостью.

Мистер Бернард Хаббард не был утонченным эпикурейцем, как и Ахилл не был выдающимся поваром. Мистер Хаббард приобрел контрольный пакет акций компании «Отечественные и всемирные отели» и решил продемонстрировать, во что ланкаширский[8] бизнесмен способен превратить подобную организацию. Пока длился текстильный бум, подобные мистеры Хаббарды появлялись сотнями, но лишь немногие из них могли похвалиться чем-то еще, помимо денег и наглости. Бернард Хаббард был упрям и самонадеян; он имел много денег, которые, впрочем, долго у него задержались; он ровным счетом ничего не смыслил ни в кухне, ни в гостиничном деле, хотя неплохо разбирался в организационных проблемах. На Ривьеру он приехал с одной целью — нанять первоклассных поваров. Он не прислушивался к советам; вернее, он обращался за советами, а потом делал наоборот — на всякий случай, чтобы не дать обвести себя вокруг пальца. Он понимал толк в рубленой печенке с приправами, кровяной колбасе и рыбе с картофелем во фритюре, но французские блюда были для него что китайская грамота. Стреноженный невежеством и подозрительностью, он провел в Ницце и Каннах целый месяц, но так никого и не нанял.

Однажды он пообедал в гостиничном ресторане, где Ахилл служил старшим официантом. Потом он явился еще раз и заказал на вечер столик на двоих: он угощал некую блондинку, которая, впрочем, не имеет прямого отношения к этой истории.

— И позаботьтесь, чтобы сегодня нас накормили вкусней, чем меня в прошлый раз. Тогда все было весьма посредственно. Придумайте что-нибудь эдакое.

Мистер Хаббард ругал кухню исключительно из принципа.

— Лично прослежу, сэр, — пообещал Ахилл, поклонился и тут же забыл.

Когда мистер Хаббард явился со своей блондинкой, Ахилл радостно их приветствовал, всем своим видом подчеркивая, что весь вечер только и думал о дорогих клиентах и чем их удивить. С поклонами провожая их к столику, он лихорадочно перебирал в уме варианты. Меню, как обычно, было ни хорошо, ни плохо, но в нем отсутствовало хотя бы одно блюдо, которое даже мистеру Хаббарду можно было бы выдать за нечто особенное. Gigot de prè salè. Escalope de veau. Blanquette de veau. Boeuf à la mode. Poulet rôti. Perdreau en casserole.[9] Стандартный набор. Лучше куропатки, пожалуй, ничего не придумаешь. Он порекомендовал мистеру Хаббарду икру, холодный суп (ланкаширец терпеть не мог ни того ни другого, однако заказал, чтобы произвести впечатление на блондинку), палтуса meunière.[10]

— А для вас, сэр, есть специальное блюдо — особым образом приготовленная куропатка. В меню не фигурирует.

Мистер Хаббард, по своему обыкновению, недоверчиво хмыкнул, однако на куропатку согласился. Ахилл вернулся на кухню, сделал заказ и начал ломать голову над куропаткой.

— Ты можешь запечь куропатку, чтобы она смотрелась не так, как обычно? — спросил он шеф-повара. — Там у меня один англичанин, так вынь и подай что-то особенное.

Шеф угрюмо воззрился на Ахилла. Официанты все воры — чаевыми не делятся и от серьезной работы отлынивают. Одним словом, сущие сутенеры, которых обязан презирать всякий мастер своего дела.

— Эти куропатки ни на что другое не годятся, — сказал шеф, — все мороженые, не успели даже толком оттаять. Если не запечь их в духовке, мясо будет жесткое, не укусишь.

— Может, соусу поострее… — начал Ахилл.

— Соус само собой, — ответил повар, — такой, как нужен. С таким бездарным продуктом ничего другого и не придумаешь. Вкуса никакого, без соуса не обойтись, но и он не поможет. Чего ты хочешь, когда приходится готовить из такой дряни, да еще и отвлекаться на болтовню? Я запекаю куропаток в вине, с грибами, луком и травками. Поджаристая золотистая корочка на вид весьма аппетитна. Во всяком случае, для англичанина дичь сойдет и такая, пусть еще «спасибо» скажет.

Ахилл попробовал куропатку, запеченную по другому заказу. Верно, преснятина. Подлива смешана со знанием дела — именно такую в эту самую минуту готовят в сотне других ресторанов. Он уныло прошествовал в зал.

Подав мистеру Хаббарду рыбу, он вернулся на кухню. Час пробил: срочно требовалось что-то придумать. Его взгляд остановился на апельсине. Апельсин подавался к утке. Тем лучше. Он быстро порезал апельсин и вручил шефу:

— Положи к куропатке для третьего столика и подержи в духовке минут пять.

Вскоре он торжественно внес блюдо, на котором золотистая куропатка покоилась среди ярко-золотых ломтиков апельсина. На кухне, перекладывая куропатку на блюдо, он отведал подливы. Получилось удачно — приятная острая кислинка оживила пресную дичь.

— Это, лапочка, должно быть что-нибудь особенное, — произнес мистер Хаббард.

— Ух ты, — отозвалась блондинка, — а я думала, апельсины идут только с уткой.

То ли сыграло свою роль внушение, то ли мистер Хаббард и впрямь оценил отменный вкус дичи, но он был в восторге. Когда Ахилл осведомился, довольны ли гости, англичанин расплылся в улыбке.

— Что подсказало вам добавить сюда апельсин? Вообще-то, апельсин идет только с уткой.

— В этом вся хитрость готовки, месье. В этом новизна блюда.

— Новизна блюда? Быть не может, милейший. Вы что, хотите сказать, что сами это придумали? Нет, не верю.

— И тем не менее это правда, месье. Я целый день это обдумывал. До сих пор куропатку еще не готовили таким способом. Я сам его открыл и лично наблюдал за приготовлением. Если месье угодно, он может спросить у шефа.

Мистер Хаббард уставился на него взглядом, каковой считал проницательным.

— Хм, — произнес он. — Что ж, приготовлено было недурно. Как вас зовут?

— Антон Поликрат, месье.

Наутро Антон Поликрат, немного поломавшись для виду, подписал с «Отечественными и всемирными отелями» контракт на три года. Ему предложили 750 фунтов стерлингов в год и выдали 2500 франков — компенсацию хозяину ресторана за расторжение контракта. Контракта у Ахилла не было, но, поскольку хозяин остался в неведении относительно этих 2500 франков, все сошло хорошо. Выправить визу и лицензию на право работы — это мистер Хаббард взял на себя.

* * *

С этого дня началась его жизнь — настоящая жизнь. Оказавшись в Лондоне, он понял, что находится в новом мире, где ему предстоит строить новую жизнь. Он пересмотрел, чем был и жил до того, все взвесил — и большей частью отбросил или забыл. Однако за одним большим исключением. Надежному подданному, независимо от того, грек ли он по рождению или англичанин, требуется, по крайней мере, одно, чтобы доказать собственную надежность. Прожив в Лондоне несколько месяцев, Ахилл отправился к своему банкиру, который относился к нему с той долей уважения, на какое имеет право клиент, открывший пусть небольшой, но надежный счет и представивший теплые рекомендации от «Societé Générele».[11] «Есть ли у банка отделение в Афинах?» — «Разумеется». — «Нельзя ли перевести — понятно, за положенное вознаграждение — небольшую сумму одной даме, которая, вероятно, сменила за это время место жительства?» — «Банк постарается навести справки и способствовать по мере возможности».

Ахилл несколько дней думал, затем, внезапно решившись, поручил банку перевести на имя Елены Мелаглосс, работавшей в 1916 году в пирейском кафе «Демосфен», сумму, достаточную для оплаты билета до Лондона и приобретения заграничного паспорта, — при условии, что указанная Елена Мелаглосс лично обратится к директору афинской канторы и поклянется, что не замужем и не имеет детей. Главному художнику журнала «Элефтерон Бема» — с ним Ахилл когда-то был шапочно знаком — он перевел 25 фунтов с просьбой установить теперешнее местопребывание мисс Мелаглосс, оставив себе в качестве вознаграждения за поиски 5 фунтов, а остальное передать указанной девице. Письмо было составлено в патетических выражениях дружеского послания (когда Ахилл его писал, он дал себе слово впредь никогда не прибегать к подобному стилю), но главные требования были изложены с предельной ясностью. Художнику надлежало лично удостовериться, что Елена незамужняя, не имеет детей, не пошла по рукам и находится в добром здравии. Удостоверившись же по всем четырем указанным пунктам, спросить, каким словом та обозвала полицейских, работавших на полковника Теотоки, вручить ей письмо и 20 фунтов. Письмо содержало предложение о вступлении в брак и указания, как связаться с афинским отделением банка.

Художник оставил себе 20 фунтов, а Елене вручил 5 фунтов вместе с письмом. Ничего выяснять он не стал (за исключением слова, каким та обозвала полицейских). Елена тоже ни о чем не стала спрашивать. Она с трудом припомнила Ахилла и отказалась повторить вслух, как именно обозвала полицейских; но у Ахилла, похоже, завелись деньги, а она была готова на все, только бы покончить с работой в греческой портовой кафешке. Она пошла на немыслимые расходы, отбив телеграмму, что принимает его предложение, села на пароход и высадилась в Лондоне — с твердым намерением стать доброй и верной женой этому молодому человеку, кто бы он ни был.

Узнав про его дальнейшие планы, она решительно приступила к их воплощению. Именно она предложила изменить в одностороннем порядке их имена и фамилии. Именно она настояла на бесконечных посещениях вечерней школы, где они научились произносить английские шипящие и даже сравнительно грамотно писать. Она заставила Ахилла, теперь уже Артура, начать хлопоты о переходе в британское подданство. Когда их старшему сыну исполнилось два года, она перешла Рубикон, запретив разговаривать в доме по-гречески даже в минуты супружеской близости. Как-то вечером Артур, предавшись ностальгии и вспомнив о начатках своего классического образования, опрометчиво произнес строчку из греческого стихотворения. И что же? Елена заперлась в супружеской спальне и впустила его лишь тогда, когда он воззвал через замочную скважину:

— Да ладно, Мод, будь человеком!

И вот она смотрела, как он читает повестку, и по ее лицу разливалось довольство. Если у нее и возникли какие-то вопросы или сомнения, она и виду не подала.

— Как ты думаешь, Артур, тебя выберут старшиной присяжных? — с восхищением вопросила она, выдержав паузу.

— Едва ли, едва ли…

— А почему бы и нет?

Она оказалась права: уверенные манеры и процветающий вид обеспечили ему избрание. Свою роль, возможно, сыграли и гордые, чуть ли не царственные интонации, с какими он повторил слова присяги:

«Всемогущим Господом я клянусь судить по чести и совести и справедливо рассудить тяжбу между королем, нашим верховным повелителем, и обвиняемым на скамье подсудимых, чья судьба мне вручается, и вынести справедливый вердикт в согласии с представленными уликами».

Величавые слова, на каждой фразе — патина веков. Он весь как бы проникся пониманием их красоты и высокого смысла. Поглядев на него, никто бы не усомнился, что он-то и вправду постарается «справедливо рассудить», насколько то будет в его силах.

III

Секретарь суда отпустил мистера Поупсгрова с миром легким взмахом руки, словно контролер на турникете в зоопарке — очередного посетителя. Небрежно заглянув в бумажку, что держал в руке (ибо внимание его было приковано к лицам тех, кого еще предстояло привести к присяге), он начал: «Джеймс Альфред Стэннард…» Поднялся низенький седовласый мужчина. «Прошу прощения, — с досадой поправился секретарь, — я хотел сказать: Персиваль Холмс, повторяйте за мной…» Мужчина, сидевший с краю, встал и взял в руки Библию.

За год до описываемого суда некий юный стипендиат Родса[12] упросил знакомого представить его знаменитому специалисту по Древней Греции, профессору того же колледжа, где учился стипендиат, доктору Персивалю Холмсу. Доктор Холмс, как заявил знакомый, в Оксфорде бывает редко, искать его следует в Лондоне. Равным образом невозможно и заблаговременно договориться о встрече, однако из этого вовсе не следует, что надо полагаться на случай. Доктор Холмс всегда ходит на ленч в одно и то же место, где его и можно будет застать.

К некоторому замешательству стипендиата Родса, знакомый отвел его в захудалое кафе-молочную, при котором имелась маленькая чайная. Кафе находилось в довольно-таки грязном переулке. Белая штукатурка снаружи давно сделалась серой, а местами в вовсе облупилась, обнажив зеленоватый кирпич. Внутри имелся массивный мраморный прилавок, на котором стояли огромный кувшин с молоком, ценник, четыре торта — три украшенные ядром кокоса и один с розовой глазурью. За прилавком распоряжалась брюнетка средних лет в белом форменном халате и очках.

— Профессор пришел? — осведомился знакомый стипендиата.

Брюнетка молча кивнула на перегородку из коричневого дерева с рамами матового стекла поверху, которая отделяла закуток в самом конце зала.

Двое приятелей прошли за перегородку. Открывшееся им зрелище невыразимо оскорбило чувство приличия, свойственное стипендиату Родса. В маленькой комнатенке стояли шесть столиков с мраморными столешницами, но занят был только один, благо время приближалось к трем.[13] Этот столик, как и все остальные, был усыпан хлебными крошками и хранил следы томатного соуса и коричневых кружков, какие оставляют на столешнице грязные блюдца. На нем стояли две бутылки темного стекла и несколько толстых стаканов вроде тех, какие можно найти в спальне меблированных комнат. За столиком сидел невероятно тучный мужчина в неопрятном коричневом костюме. Его фигура заставляла подумать о мешке животного жира, который вылили в какую-то несообразную форму и дали застыть. Было трудно вообразить его в движении; он и вправду сидел совсем неподвижно, только белые пальцы дрожали непрерывной дрожью. Взгляд его выцветших голубых глаз был устремлен в пустоту; глаза были сплошь в красных прожилках и слезились. От него исходил густой запах алкоголя, смешанный с каким-то другим, скорее всего грязного белья, но стипендиату Родса подумалось, что так, верно, пахнет смерть. Нижняя часть тела этого человека была скрыта столом, а верхняя, видимая, представляла собой идеальный конус. Голова с довольно узеньким теменем покоилась на толстых складках сероватого жира, свисающего с того, что некогда было шеей, а дальше все переходило в покатые плечи и необъятный живот.

— Добрый день, доктор Холмс, — сказал знакомый. — Познакомьтесь — мистер Аллисон из вашего колледжа. Стипендиат Родса.

— Ага! — отозвалась фигура хриплым громким голосом. — Портвейна или мозельского?

Стипендиат Родса озадаченно промолчал.

— Портвейна или мозельского? — снова взревел доктор, указав на две бутылки, которые, очевидно, принес с собой, поскольку кафе не имело разрешения торговать спиртным. — Ничего другого не пью, — добавил он, так что осталось неясным, то ли это совет, то ли заявление о собственных пристрастиях.

— Право, не знаю, — смешался американец. — Пожалуй, портвейн, — поспешил он добавить, увидев, что доктор начинает сердиться.

— Как то есть не знаете? — глумливо скривился доктор. Он плеснул чуть ли не полпинты густо-красной жидкости в один из стаканов и подвинул к стипендиату. Американец глотнул — и ощутил тот мерзкий вкус смеси сахара, чернил и красного перца, какой свойственен только исключительно плохому портвейну.

Тем временем доктор Холмс обратился к знакомому стипендиата и стал расспрашивать про университетскую сплетню, о которой американец не имел ни малейшего представления. Речь, видимо, шла о чем-то скабрезном, хотя, возможно, и нет, просто доктор Холмс как-то по-особому смачно хихикал. Американец попытался дважды встрять в разговор. В первый раз он задал вопрос, который заранее сформулировал, — о новом истолковании Верроллом «Агамемнона».[14]

— Доктор, — спросил он с чудовищным американским акцентом, от которого Холмса передернуло, и этого ученый не подумал скрывать, — вы не считаете, что слова Дозорного в Прологе следует воспринимать как заведомо ложные?

— Смотрите в четвертой главе моих «Очерков греческой трагедии», — вот и все, что он услышал в ответ.

Немного погодя он предпринял вторую попытку.

— Мне бы хотелось узнать ваше мнение о двух-трех вопросах, — сказал он.

— Вам не по вкусу портвейн? — ответил доктор, уставившись на его все еще наполовину полный стакан. Американец с той чрезмерной любезностью, какую его соотечественники часто проявляют к людям старшим, ученым и дурно воспитанным, еще раз основательно глотнул мерзкого пойла. На глаза у него навернулись слезы, он с трудом подавил тошноту. Доктор же вернулся к разговору со знакомым американца.

Стипендиат Родса вытерпел еще несколько минут и встал, собравшись уйти.

— Вы, вероятно, очень заняты, — произнес он, едва сдерживаясь.

— Что? Да, да. До свидания, — ответил доктор, на миг мотнув в его сторону серой жирной щекой, и тут же возобновил прерванный разговор.

Таковы были манеры и внешность доктора Персиваля Холмса в шестьдесят девять лет — во всех отношениях полная противоположность манерам и внешности мистера Джеймса Альфреда Стэннарда в семьдесят. Ибо мистер Стэннард был низкого роста, худ, подтянут, с красным лицом, седыми усами и редкой седой шевелюрой. Больше того, он был опрятен и неизменно вежлив со всеми, за исключением пьяных. Но и тот и другой согласились бы с тем, что доктор Холмс — человек классом повыше. Ибо он, при всей своей неучтивости, противной внешности и феноменальной ленивости, был джентльменом, тогда как мистер Стэннард — он не покладая рук трудился всю жизнь, со всеми был добр и отличался равно приятной внешностью и приятным душевным складом — был всего лишь владельцем паба[15], который назывался «Кривая калитка».

Распространенное противопоставление деревенской таверны лондонскому распивочному заведению исходит из незнания фактов. Подавляющее большинство лондонских пабов — явление столь же «местное», как любая сельская пивнушка. Мистер Стэннард знал три четверти своих завсегдатаев, большинство их забот и слабостей. Суров и резок бывал он исключительно со случайными посетителями, которые позволяли себе выпить лишнего. Тут он забывал о своей мягкости и бросал отрывистое: «А вам, сэр, хватит! Будьте любезны немедленно покинуть заведение». Его седые усы, казалось, начинали гневно топорщиться, а Фред, его зять, он же вышибала, был тут как тут. В услугах Фреда, как правило, не возникало нужды — достаточно было одного взгляда мистера Стэннарда и поддержки со стороны постоянных клиентов:

— И то верно.

— На вашем месте, приятель, я бы топал домой.

— По-моему, он и впрямь набрался.

Со знакомыми, которые пытались выпить лишку, он обращался совсем по-другому. Долгое время он делал вид, что не слышит призывов налить еще; когда же притворяться было уже неудобно, он наклонялся, положив руки на стойку, и пускался в неторопливый разговор, состоящий в основном из следующих фраз, которые, в зависимости от ситуации, шли в том или ином порядке:

— Вы и в самом деле настроены еще пить?

— Я бы сказал, Берт, что вы уже достаточно приняли.

— Мне, знаете, и о лицензии приходится думать. Последнее время меня не раз предупреждали.

— Прошу прощения, но мне нужно сперва обслужить джентльмена, что в задней комнате.

— Вот вы мне посоветуйте: как по-вашему, Берту и правда нужно еще налить?

— Ну, вот, сами слышали, Берт. Как мне после этого вам наливать?

Или, напротив, если призыв к публике не получал желаемого ответа:

— Поражен, что вы его поощряете. Уж и не знаю, стоит ли вас и дальше обслуживать.

При этой угрозе все обычно разом замолкали, а потом принимались увещевать Берта.

Жена мистера Стэннарда вот уж тридцать лет как скончалась, и паб стал для него смыслом жизни. Старые приятели заходили каждый вечер, сообщали, кто родился или умер, кто вступил в брак, у кого неприятности с полицией или домовладельцем. От него требовалось подытожить разговор фразой типа «Что ж, очень мило; дай Бог им счастья» или «Беда не приходит одна». Всякий раз подобные замечания казались в его устах исполненными высшего смысла и значения. Его жизнь складывалась в сиюминутную последовательность теплых золотых вечеров — голубые клубы табачного дыма, терпкий, сладковатый, густой запах пива, пробковый круг для «дротиков» на стене перед стойкой, неумолчный гул разговоров. В его памяти все дни были на одно лицо. Отпуска он себе не позволял. В августе отправлял дочь Гвен (она была у него буфетчицей) с зятем на неделю в Маргит и, поднапрягшись, управлялся в пабе один. Если он чего и боялся, так только закона, который и без того довольно запутан в части, касающейся питейных заведений, а мистеру Стэннарду внушал еще больший ужас, ибо он знал за собой старый грех: в ранней юности его судили за мелкое браконьерство. В тот единственный раз, когда ему грозило изъятие лицензии, он вел себя как лицо заведомо виноватое — то краснел, то бледнел, заикался и не мог внятно ответить на самые простые вопросы. Его запросто бы лишили лицензии, когда б не вмешался местный инспектор полиции, который успешно взял ведение дела в собственные руки. По мнению полиции, заявил инспектор, «Кривая калитка» содержится лучше всех пабов в округе, а мистер Стэннард ведет торговлю спиртным весьма осмотрительно и ответственно. Инспектор чуть ли не обвинил викария церкви святого Варнавы в клевете и лжесвидетельствовании (викарий был служителем высокой церкви[16], а инспектор — баптистом).

Получив повестку заседать в суде присяжных, мистер Стэннард впал в глубокое уныние. Его охватил совершенно бессмысленный ужас, и он просидел три вечера кряду, молча забившись в угол. У него совсем разладилось пищеварение. Он пил только сильно разбавленный джин и мятную воду и наотрез отказывался вступать в разговоры. А однажды рискнул бросить паб на Гвен и Фреда, а сам весь вечер просидел в одиночестве в маленькой задней комнате у камина, погруженный в невеселые мысли. Полиция да суды — от них не жди ничего хорошего, они уж постараются выставить тебя дураком. Он уныло разглядывал диван, набитый конским волосом, висящую над ним в рамке фотографию покойной жены; на него мало-помалу нахлынули воспоминания, и он успокоился. Долли умерла перед самой войной, в конце 1913-го. Через два месяца их сын Джим отплыл в Австралию, а Гвен была тогда совсем маленькой. Он подумал о сыне Джиме, которого с тех пор не видел. Хороший мальчик, и преуспел, молодец. У него трое сыновей, чьи фотографии вместе с фото невестки мистер Стэннард поставил на каминную полку. Джим ежегодно поздравлял его с днем рождения, а он писал сыну на Рождество короткие трудные письма, медленно водя с нажимом карандашом и ставя в конце — «Твой люб. отец Дж. Стэннард». Он редко сообщал о чем-то, помимо здоровья членов семьи и положения дел в торговле. Всемирная история представала в его письмах как бы увиденной сквозь толстое дно стеклянной пивной кружки. Так, 1916 год был описан следующим образом:

«Доброе пиво становится доставать все трудней и дважды у меня кончались запасы. Как я понимаю, при таком положении Дел у нас может быть настоящая нехватка и придется отказывать Клиентам».

1917 был годом, когда «… старые наши Клиенты заглядывают редко, а которых мы так вообще не увидим, что очень печально. В Пабе полно женщин, пьют не хуже мужчин и пьют все подряд, но тут уж не до вкусов, а чем удается разжиться — так по ценам, ты не Поверешь».

1918: «Как кончилась Война все очень радовались и Пили Много, то есть когда б было что пить; меня заставили Открыть в одиннадцать и скоро все как есть выпили, и то же самое по всем Пабам в округе».

Скоро уж сорок лет, как он хозяин паба, подумалось ему. И четверть века без Долли. Даже память о ней подернулась дымкой. Он вспомнил о своем детстве и юности в Суффолке; картины тех лет почему-то проступали в памяти с отчетливой резкостью. Высокие живые изгороди и проселки с разъезженными колеями. Уолберсвикская церковь, представавшая в воспоминаниях огромной развалиной, целым собором, над уцелевшим приделом которого немногочисленная паства возвела крышу и использовала для служб. Но в первую очередь лошади, собственность родовитой семьи, жившей в роскошном особняке, где он тогда был в услужении. В те времена об автомобилях никто и не слышал. Он попытался представить, какие тогда были дороги. Кучи конского навоза. Никаких машин, тишину нарушали только цокот подков и звон бубенцов. А какое покрытие было на главных дорогах? Нет, не помнит. Но резкий восхитительный дух, идущий от лошадей, и запах кожи — это в памяти отложилось.

Для доктора Холмса все прелести настоящего тоже сводились к воспоминаниям. Если он не сплетничал с кем-нибудь из немногих оставшихся приятелей, то с отрешенным взглядом сидел в чайной или в своей грязной университетской квартирке, мысленно озирая свою жизнь.

Сын викторианского[17] священника, он, как и следовало ожидать, во всеоружии знаний получил стипендию в оксфордском колледже Магдалины, с блеском сдал экзамен на бакалавра и занял место преподавателя в другом колледже. Отец до самой смерти считал, что из всего их семейства Персиваль добился самого большого успеха. Но доктору Холмсу было виднее. Он любил греческий и полагал себя наряду с Уильямовцем-Мёллендорфом лучшим из ныне живущих текстологов. Он не марал рук вульгарным популяризаторством, как Гилберт Марри, профессор королевской кафедры. Холмс с наслаждением вспоминал, как заявил почтенному коллеге, что последнему подготовленному профессором научному изданию Еврипида самое место в «Catena Classicorum».[18] Вот так-то! Здорово он его поддел. Однако по заслугам. Если б «Обозрение классической филологии» посмело опубликовать его рецензию, пришел бы конец еще одной научной репутации. Но какой смысл отстаивать классическую филологию старой школы, когда о древнегреческом почти напрочь забыли? Доктор Холмс напоминал самому себе алхимика или астролога, который тщится наставлять других в науках, в какие никто не верит. Ему еще повезло, что его всего лишь предали забвению, а не оскорбительным поношениям. Nox est perpetua una dorimenda[19], но было обидно, когда на вечный сон отправляют еще при жизни.

Хуже того, память, кажется, начинала ему изменять. Эдриен, Фредерик, Лайонел, Алистер… где они теперь, и кто из них кто? Скандала ни разу не было, потому что ничего скандального никогда и не происходило. Где они, эти золотистые или смуглые юноши, которых он страстно любил и которые не без изящества сносили его неуклюжую и столь очевидную привязанность? Но только в течение трех учебных лет. Потом они неизменно пропадали. Теперь их лица сливались в одно. Вспоминались пешие прогулки, совместные чтения, поездки в Швейцарию на каникулы вместе с питомцами. Он видел себя неуклюже пробирающимся среди валунов — со стертыми до крови ногами, ненавидящим эти походы, но готовым вынести что угодно, лишь бы побыть рядом с очередным любимцем. Он держал себя в жесткой узде, ибо знал, что привлекательностью отнюдь не отличается, а руководство университета состоит из опытных и хорошо осведомленных старцев. Порой он позволял себе немного порассуждать о Тайном Фиванском содружестве; прикоснуться или, страшно рискуя, приложиться губами к руке; раз или два сказать: «А ты знаешь, что очень красив?» Но к этому времени уже становилось, как правило, яснее ясного, что большего он себе позволить не может. А в конце третьего года они уходили и забывали о нем.

Где-то они теперь? Эдриен, Морис, Алистер, Лайонел… иных уже нет на свете. Прекрасны, молоды и мертвы… «в чужой стране нашли покой завоеватели». Мысль о войне заставила его забыть об Эсхиле и обратиться к воспоминанию, которое отнюдь не потускнело. Был все-таки в его жизни, был юноша, не оставшийся равнодушным к нелепому своему наставнику и даже позволивший называть себя Дионом. «Плач был уделом Гекубы и всех троянок, но тебе, Дион, в звездный твой час определили боги завидный для смертных жребий: тебе было дано упокоиться в славной могиле на широких равнинах родной земли. О, Дион, любовь моя, сердце мое». «О emon esmenas thumon eroti Dion», — прошептал он про себя последнюю строку. Перед ним, как живые, возникли темные локоны — чуть длиннее положенного — и лучистые карие глаза; крепкая юношеская рука взъерошила его скудную шевелюру. Его Дион в 1915 году записался в Королевский стрелковый полк. Через неделю мальчика привезли назад — на нем не было живого места, — а еще через три дня он умер в военном госпитале, так и не приходя в сознание. Похоронили его на сельском кладбище в уилтширской деревне, где он родился: «…на широких равнинах родной земли».

Единственное драгоценное воспоминание за всю жизнь, да и тому двадцать четыре года.

В суде доктор Холмс, несмотря на свою ни с чем не сообразную внешность, держался достойно. Он, правда, рассердился на секретаря суда, когда тот перепутал очередность, но повторил слова присяги громким и уверенным голосом:

«Всемогущим Господом я клянусь судить по чести и совести и справедливо рассудить тяжбу между королем, нашим верховным повелителем, и обвиняемым на скамье подсудимых, чья судьба мне вручается, и вынести справедливый вердикт в согласии с представленными уликами».

Мистер Стэннард — он вскочил, когда было названо его имя, и снова сел, покраснев от стыда, — повторил присягу в свою очередь, чуть заикаясь и проглатывая слова.

IV

Секретарь суда, теперь полностью сосредоточившись на своих обязанностях, передал Библию очередному присяжному и сказал: «Эдвард Брайн, повторяйте за мной…»

Познакомьтесь с Эдвардом Брайном, четвертым присяжным.

В пятьдесят пять лет он являл собой высокого, меланхолической внешности мужчину, чисто выбритого, узколицего, черноглазого и черноволосого, с почти незаметным, но постоянным тиком левого века. На тик он не обращал внимания по той простой причине, что не замечал его. Он был холост и служил кассиром в крупном отделении одной солидной разветвленной фирмы по торговле овощами. Этот пост он занимал вот уже семнадцать лет и намерен был занимать до смерти или ухода на пенсию. До того как стать кассиром, он работал помощником кассира, а до этого, соответственно, продавцом и посыльным, и все в одном и том же отделении одной и той же фирмы. Он поступил туда сразу по окончании муниципальной школы и ни разу не пытался сменить место работы. Матушка наставляла его: «Уважай старших и не ленись, Эдвард; честно служи фирме Алленов, и ты об этом не пожалеешь». Так он и сделал. Не потому, что послушался матушку, — он ушел из дома и зажил самостоятельно задолго до ее смерти, — но потому, что это отвечало его натуре. Звезд с неба он не хватал, однако был трудолюбив и неразговорчив. Свой нынешний пост он занял в основном по выслуге лет.

На службе его никто не любил, но и не недолюбливал: он столько времени проработал в фирме, что его воспринимали чуть ли не как предмет обстановки. Одна из девиц в отделе «Сыры и масло» рассказывала, что однажды, когда он в своем обычном сером костюме допоздна засиделся на службе, уборщица прошлась по нему тряпкой заодно с мебелью, причем ни он, ни она ничего не заметили. Он никогда не вел с сослуживцами разговоров на посторонние темы — говорил только по делу и держался при этом с протокольной вежливостью. Его не интересовали ни спорт, ни женщины, ни политика, ни положение дел в торговле, ни даже условия работы в Главном юго-западном отделении фирмы «Аллен и Аллен». Если кто-то пытался втянуть его в разговор на эти темы, он уклонялся, прибегая к одному из трех стереотипных ответов — в зависимости от положения собеседника:

(1). Все это меня не интересует, да и вам бы советовал заниматься своим делом.

(2). Виноват, но это меня не интересует.

(3). К сожалению, сэр, я в этом ничего не понимаю. Эта область меня как-то не интересовала.

Если верить его коллегам, он «всегда был такой». После нескольких неудачных попыток они оставили его в покое, так и не выяснив, какая же область его все-таки интересует.

Таким он и оставался до двадцати восьми лет; на двадцать девятом году он избрал для себя образ жизни и мышления, каких с тех пор строго придерживался. А до этого времени он представлял собой заурядного молодого человека, молчаливого и довольно неуклюжего, совершенно подавленного численностью своей семьи (у него было восемь братьев и сестер) и родственным долгом — помочь их всех накормить и поставить на ноги.

Он понимал, что лишен честолюбия и отнюдь не блещет умом. Ему стоило немалых усилий удовлетворительно справляться со своими обязанностями, его не отпускала усталость. Он видел, что помочь семье по-настоящему не сумеет, нечего и надеяться, да и родных он не очень любил. Это повергало его не столько в отчаяние, сколько в уныние; уже в юные годы он утратил смысл жизни, у него возникло чувство, словно на него взвален груз мало сказать — неподъемный, но еще и неинтересный. Его не привлекли ни выпивка, ни курение — они не приносили облегчения. Других способов скрасить жизнь он не пробовал. Если в нем изредка и проявлялась жизненная энергия, то лишь во внезапных вспышках гнева, когда он растягивал губы, обнажая зубы, и скалился на окружающих как собака. В такие минуты родные его боялись, хотя он ни разу никого не ударил, — вид у него бывал уж больно свирепый. Больше того, он бил при этом посуду — чашки, тарелки, — мог сломать и ножку у стула. К тому же он никогда не просил прощения после таких приступов ярости; он просто кончал бушевать.

Приступы тоже прекратились в двадцать восемь лет; правда, семья от этого ничего не выиграла, потому что одновременно он порвал с родственниками всякие отношения. В один прекрасный день он ушел из дому и больше ни с кем из них не встречался. Когда от них приходили письма, он прочитывал последние очень внимательно, словно хотел что-то в них обнаружить, потом рвал и оставлял без ответа. Теперь они давно перестали писать, и он помнил их довольно смутно; больше того, он полу забыл всю свою жизнь до двадцати восьми лет.

Перемена произошла с ним внезапно, одним воскресным мартовским вечером. Над постелью в спальне у него висел листок с библейской цитатой, которую он сам подобрал, — ему виделся в ней залог облегчения от бремени, каким была для него эта жизнь. Евангелие от Матфея, глава 11, стих 28:

«Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас».

Ему казалось, что если он сумеет это правильно истолковать, то наверняка сбросит с плеч непосильное бремя. Но он так и не сумел извлечь из этих слов точный и однозначный смысл, а священники, к которым он обращался, помочь не смогли. Они, как он выразился, «предлагали одни слова»: он мыслил готовыми фразами. Они учили его помогать другим, быть самоотверженным и кротким — иными словами, продолжать тянуть все ту же постылую унылую лямку. Это и вправду были «одни слова», к тому же явно пустые, тогда как цитата была исполнена глубокого смысла, вот только он не мог его ухватить.

В тот вечер он читал Первое соборное послание святого апостола Петра; к этой небольшой эпистоле он проникся с тех пор особой любовью, как можно проникнуться к незначительному человеку, который, однако, помог вам выйти на очень прибыльное дело. Формула, что приковала его внимание и внезапно открылась как исполненная великого смысла, была даже не целым предложением, а лишь частью такового. Эдвард нашел ее в десятом стихе второй главы:

«…некогда не народ, а ныне народ Божий…»

Что за народ? — задался он вопросом. И вдруг его осенило — он все понял. У него перехватило горло, он тяжко вздохнул, и Библия соскользнула на пол. Он хотел опуститься на колени, но не до того, не до того — ему не терпелось убедиться, притом сразу же, что догадка найдет подтверждение. Он поднял Библию и принялся лихорадочно листать.

Как в головоломке или кроссворде: найдено ключевое слово — разгадано все остальное. Но Эдварду Брайну и в голову не могло прийти сравнить дарованное ему откровение с таким мирским делом, как разгадка головоломки, — самому ему оно неизменно виделось узкой дверцей, из-за которой прорывается яркий свет. Со всех сторон его обнимала тьма, в которой бессмысленно и смутно ворочались ничтожные и бесформенные явления здешнего мира. Он не умел различить их, да и не было у него такого желания. Ведь перед ним — рукой подать — обозначилась высокая узкая щель, словно чуть приоткрылась дверца, а из этой щели шло ослепительное сияние, и невозможно было увидеть, что там, по ту сторону. Только свет — и более ничего, и свет этот не был ровным сиянием, но как бы пульсировал, будто жил своей жизнью, и его благодать и тепло непрерывно изливались на Эдварда, а он стоял и вожделенно его созерцал. Когда-нибудь в урочный час, неважно, когда именно, он, Эдвард, переступит порог и войдет в эту дверцу; пока же, лежа в постели без сна, он часто смежал веки, чтобы в безмятежном покое увидеть источник сияния и омыть душу в благодатных лучах.

Он подивился бы, что другие не узрели этого света, когда б, как гласит Святое Писание, люди не были слепы. Истина изложена в словах столь ясных, простых и доступных, что неспособность людей ею проникнуться объяснялась не иначе как слепотой. (От слепоты, разумеется, нет лекарства; Эдвард Брайн отнюдь не испытывал желания обращать других в свою веру.) Торопливо перелистывая тогда Библию, он первым делом наткнулся у святого Луки на притчу о богаче и Лазаре:

«…и сверх всего того между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят».

До тех пор священники в тех или иных выражениях повторяли то, что он уже слышал от матери, — наставляли быть добрым, утверждая, что это и есть христианство. Для них Бог был силой, побуждающей к совершенствованию и помогающей становиться лучше. Некоторые даже приплетали к этому политику, а другие выражали сомнение в существовании ада. И все либо скрывали истину, либо ее не знали. Но истина, однако же, была изложена на страницах Святого Писания, притом многократно. Он нашел еще одну ясную формулу:

«Верующий в Сына имеет жизнь вечную, а не верующий в Сына не увидит жизни, но гнев Божий пребывает на нем» (Евангелие от Иоанна, 3, 36).

Как он понял, человечество разделено на две противустоящие группы: на избранных, каковых очень мало и среди которых он теперь себя числил, и на безнадежно проклятых, и нет им числа. Грядет великий Суд, а на что он будет похож — об этом сказано яснее ясного. Взгляд Эдварда остановился на Евангелии от Матфея, и он выписал:

«Когда же придет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на престол славы Своей… Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его…»

Казалось бы, как не понять смысл этих слов, а тем не менее многие пасторы и священники из недели в неделю читали проповеди так, будто и понятия не имеют об этой ужасающей вести. Словно сообщили — вполне серьезно и со всеми подробностями, — что вот-вот начнется вторжение, за которым последует всеобщая бойня, а потом как ни в чем не бывало заговорили о погоде.

Число спасенных — и то было известно и записано в Откровении святого Иоанна, которое постепенно превратилось в любимое чтение Брайна.

«И взглянул я, и вот, Агнец стоит на горе Сионе, и с Ним сто сорок четыре тысячи, у которых имя Отца Его написано на челах».

Сто сорок четыре тысячи. 144 000. Тысяча гроссов.[20] Похоже на одну из записей в бухгалтерской книге, которые он по долгу службы постоянно сличает с документами. Небесный кассир, если уместна подобная параллель, ведет свои, Божественные, книги, в которых из миллионов записей всего тысяча гроссов приходится на праведных. Мало, едва ли он встретит в жизни других избранных.

Порой он посещал храм Истинных Евангелистов или молельню секты Крайних Протестантов, но нечасто. Он сомневался, что тамошние прихожане действительно относятся к числу избранных. Их неприкрытое и остервенелое радение казалось ему подозрительным: сознание своего избранничества должно умиротворять. Да и в любом случае ему не требовалось подтверждений со стороны — он целиком и полностью полагался на собственное понимание Святого Писания.

Каждый вечер, закрывая конторку и снимая с вешалки шляпу, он испытывал тайное облегчение, словно ему предстояло выйти из серого дождливого дня под яркое солнце. Не пройдет и часа, как он сможет снова открыть свою Библию, увидеть и почувствовать свет. «Иду, иду», — повторял он про себя, как бы отвечая нетерпеливой возлюбленной.

Пламя не всегда разгоралось. Излишнее внимание к делам мирским могло его пригасить, а в иные вечера ему вообще не удавалось узреть свет, потому что он позволял себе слишком сосредоточиться на работе или тревожиться по какому-то поводу, не имеющему отношения к его внутренней жизни. Его друг, апостол Петр, объяснил ему, почему так получается, — в том же Послании, которое даровало ему первоначальное озарение:

«Возлюбленные! Прошу вас, как пришельцев и странников, удаляться от плотских похотей, восстающих на душу…»

Для Эдварда Брайна собственная душа стала устройством для уловления и учета горнего света. Душу надлежало содержать в постоянном настрое и рабочей готовности. Удаляться от плотских похотей было нетрудно. С выпивкой и куревом он успешно распрощался еще до откровения. Теперь же он еще более ужесточил свой режим — ограничил себя в еде, а вместо чая и кофе стал пить воду или холодное молоко. Бороться же с соблазном роскошных одежд или распутных женщин ему было без надобности. Новый образ жизни не так уж сильно отличался от старого, но поскольку был более аскетическим, то, возможно, повел к элементарному недоеданию. По крайней мере, духовная жизнь мистера Брайна, несомненно, стала более, а не менее напряженной, а равнодушие к материальным благам — куда заметней.

Заседать в суде присяжных он был никоим образом не готов, повестка озадачила его и возмутила. К счастью, однако, неизменный советник и утешитель и на сей раз не подвел. Обратившись к святому Петру, он нашел наставление, в точности отвечающее данному случаю:

«Итак будьте покорны всякому человеческому начальству, для Господа: царю ли, как верховной власти, правителям ли, как от него посылаемым для наказания преступников и для поощрения делающих добро…»

Он было скривился при словах «королем, нашим верховным повелителем», — они показались ему богохульными, — он вспомнил святого Петра («…царю ли, как верховной власти…»), смирился и все остальное повторил без единой заминки.

V

Пока мистер Брайн произносил слова клятвы, секретарь суда исподтишка разглядывал ту, которую предполагал вызвать следующей. В суде всегда уныло, и красивая женщина здесь — редкое зрелище. Но в самом ли деле красива эта миссис Моррис? Он бы, пожалуй, не поручился. Однако среди тусклого сборища бледных или краснолицых мужчин, в большинстве своем переваливших за средний возраст, она выглядела как одинокий ярко-желтый цветок на зеленом поле. Она не пожалела духов, и их аромат был куда приятней пыльного, отдающего книжной плесенью запаха, висевшего над залом суда. Она, безусловно, выглядела нарядной, хотя секретарь затруднился бы точно сказать, что именно создавало такое впечатление. Синий пиджачный костюм и довольно высокие каблуки — вот и все, что смогли бы вытянуть из него и при самом пристрастном допросе. Но касательно общего впечатления не было никаких сомнений, поэтому на губах у него появилась едва ли не отеческая улыбка, когда он вызвал: «Элис Моррис, повторяйте за мной…»

У нее было два имени: Элис и Рейчел. Элис — потому что она современная женщина и отказалась от веры и обрядов предков; Рейчел — потому что была и осталась еврейкой с головы до ног — от слишком высоких каблуков до ярких глаз и живого лица, целенаправленно обработанного косметикой, с тем чтобы лишить его всякой индивидуальности. Самым счастливым днем ее жизни, днем, когда она в определенном смысле только и начала жить, был тот, когда она, не пожелав идти в синагогу, повторяла вслед за чиновником Бюро записи актов гражданского состояния: «Я, Элис Рейчел Гринберг, охотно и радостно сочетаюсь с тобой, Лесли Моррис, законным браком». Ибо все семейные привязанности и чувство собственности, какими Рейчел не умела да и не хотела пользоваться, как пользовались ее праматери, она сосредоточила на Лесе.

Так началась ее жизнь, которой было отпущено два года: она вышла замуж в двадцать два и овдовела, когда ей не исполнилось еще и двадцати пяти. Полуевреям приходится хуже, чем полным евреям. Какая-то часть народа, или нации, или уж как там ее называть, медленно ассимилировалась в стране проживания до 1933 года, когда Гитлер приказал им убираться туда, откуда пришли. Те, кто никуда и не уходил, претерпели меньше всех прочих; а тем, кто перестал быть евреем, но кому не позволили стать кем-то другим, — этим пришлось всего хуже. Они попали в положение цыпленка, которому, не успел он отряхнуться от скорлупы, велено возвращаться назад в яйцо.

Приказы подобного рода отдавались не только в Германии или Италии. Антисемитизм — болезнь не просто заразная — инфекционная. До прихода Гитлера к власти антисемитизм бытовал лишь в некоторых строго ограниченных районах, где людям приходилось серьезно конкурировать с евреями в коммерческой сфере: например, в отдельных американских городах, в лондонских Сток-Ньюингтоне и Уайтчепеле. Но в целом в Англии и во Франции, на большей части Америки и в британских и французских колониях антисемитизм не представлял угрозы, поскольку для него не было оснований. У соседей не спрашивали, евреи они или нет, разве что подобный вопрос задавался после многих других.

Но стоило нацистам принять законы о расе и приступить к погромам, как даже их противники задумались о еврейской проблеме. Скандинавы, французы или англичане, до тех пор почти не интересовавшиеся вопросами национальной принадлежности, начали приглядываться к своим еврейским соседям. С особым усердием — и помимо собственного желания — этим занялись убежденнейшие анти-антисемиты. Неужто евреи и впрямь так дурно воспитаны, жадны, похотливы и нечисты на руку? Действительно ли любят выставлять себя напоказ, устраивая крикливые сборища? Тут следует присмотреться получше, чтобы опровергнуть эти лживые домыслы. Анти-антисемиты защищали евреев и по этой причине были погромщиками в меньшей степени, чем фашисты; но, подобно последним, они тоже перестали относиться к евреям просто как к людям.

Антропологи свидетельствуют, что для выделения евреев в какую-то особую, отличную от остального человечества касту наука не дает решительно никаких оснований. Евреи даже не раса — это две, а то и три разные расы, этнологически не отличимые от общин, из которых произошли. Но эта истина не имеет значения. Как только некая группа, не важно какая, в результате всеобщей подозрительности или хотя бы распространенного предубеждения выделяется и противопоставляется остальному обществу, она сразу начинает приобретать заметные отличительные признаки. Совсем необязательно те, какими их наделяют враги, — еврея в трактовке герра Штрейхера[21], можно сказать, не существует на свете, — но признаки вполне реальные. Так что с 1933 года английские евреи и в самом деле оказались отдаленными от неевреев куда резче, чем раньше. Они начали больше бояться и в то же время, по закону компенсации, стали самоуверенней. Ложь антисемитизма уже одним тем, что распространилась по миру, вызвала появление тех самых различий, которых до этого не было, но на которые изначально опирался антисемитизм.

Таким образом, до Гитлера никто бы и не подумал обращать на Леса Морриса особое внимание и предъявлять к нему какие-то претензии. Никому не могло прийти в голову, что ботинки у него слишком ярко начищены, галстуки слишком кричащих расцветок, зеленые рубашки слишком причудливы, а клетки на черно-белом костюме слишком крупны. А если бы и пришло, то такую одежду справедливо бы расценили как верный признак ист-эндского детства, ибо серость унылых улиц этого беднейшего лондонского района нужно же было хоть чем-то уравновесить, и проще всего — броским нарядом. И уж тем более не возникло бы мысли, что Лес похож на типичного еврея, ибо все, кроме Рейчел, находили в нем несомненное сходство с рыбой, притом разительное. Лицо у него было ровного однотонного цвета — цвета брюха у камбалы. Губы постоянно полуоткрыты с выражением удивления и одновременно почтительного внимания, присущим золотой рыбке. Прозрачные светлые глаза создавали обманчивое впечатление, будто никогда не моргают. И тем не менее после Гитлера люди, раньше никогда не встречавшие Леса Морриса, с первого взгляда могли признать в нем еврея — и признавали.

В пику всему вышесказанному следует, однако, заметить, что его жена чуть ли не каждый день шепотом повторяла, провожая его на службу: «Но до чего он красив».

Начало супружеской жизни — пора поэтическая. А какая поэзия больше подходит евреям, если они не евреи, а убежденные англичане, нежели стихи английского патриота, исповедующего католицичество? Любимым поэтом Моррисов был Г. К. Честертон. Когда они читали:

От иноземных тех людей,

Как на дрожжах, поперло дело;

Тогда дворец был поскромней,

Хотя богатство все ж смердело, —

то знали, что эти строки не имеют никакого отношения к ним и их знакомым. Они не представляли (как не представлял и сам поэт), к какому грубому варварству подобные строки могут оказаться причастны. Поскольку же они были слишком молоды, чтобы помнить о крахе иллюзий после 1914 года, то больше всего им нравилась военная поэзия, а в первую очередь — «Фландрская крестьянка», где были потрясающие строки, например: «Он на других убитых не похож». Или еще: «Как расплатиться мне за их долги?»

Всему этому пришел внезапный конец, без всякой видимой причины и смысла, как обычно приходит зло. Или уж, на худой конец, по совершенно ничтожной причине, а если в нем и был какой-то смысл, то настолько всеобъемлющий, что жизнь Морриса с ним никак не соотносилась. Лес владел одной третью пая в лесоторговой фирме; фирма процветала, и ее процветанию ничто не грозило. Более того, утром в то самое воскресенье Моррисы сходили в Голдерс Грин посмотреть на дома, благо им вроде бы пришло время переселиться в действительно хороший район. А после обеда они решили навестить тетушку Леса, которая жила в Уайтчепеле на одной из улиц к северу от Хай-стрит. День стоял очень теплый, сухой, пригожий, и боковые улочки были безлюдны — все выбрались на главную магистраль района. В проулках ошивались только сопливые подростки — этим было решительно нечем заняться, и они бродили, обалдев от скуки, плевали, подражая взрослым, в сточные канавы и в который раз пересказывали друг другу давно известные грязные сплетни.

Дэнни Лири было семнадцать; окончив школу, он так и не смог устроиться на постоянную работу, как, впрочем, и большинство мальчишек из его банды — хотя называть эту сопливую компанию бандой, пожалуй, слишком много чести. Скорее уж это была случайно сбившаяся группа, в которую подростков свела исключительно привычка хулиганить и пакостить. Ножей они не носили и когда дрались, — а дрались они частенько, — то работали ногами и кулаками. По годам и по силе они почти не отличались друг от друга, исключение представлял один Сэмми Редферн, самый юный и маленький в группе, но его терпели, потому что у него был талант — он мог, не открывая рта, воспроизвести всю гамму неприличных телесных звуков. Это здорово оживляло разговоры, особенно со взрослыми. Бывали случаи, когда весьма важные лица терялись, слыша долгие звучные раскаты, идущие, казалось, из их собственных животов.

Пятеро парней ошивались на углу Бердет-роуд, «случайно» толкая прохожих и испуская бессмысленные крики. Полиция, похоже, обратила на них внимание, и тогда они медленно отчалили в западном направлении по Майл-Энд-роуд. Возле Народного дома они заметили двух знакомых девчонок, столь же бесцельно фланирующих в смутной надежде — вдруг подвернется «что-нибудь веселенькое». Дэнни и Фрэнк, молодой человек, его сверстник, перешли через улицу и приподняли шляпы с преувеличенной вежливостью.

— Куда держим путь, Рози, лапочка? — осведомился Дэнни.

— Погуляем, поболтаем с вашим покорным? — блеснул Фрэнк.

Подобное остроумие заслуженно исторгло у девушек хихиканье.

— Да так, просто вышли, — ответила Рози.

— Может, мотанем в парк Виктории?

— А может, лучше в кино?

— Брось, в парке повеселее.

— А в «Риволи» фильм с Марлен Дитрих.

Беседа зашла в тупик. Наконец Рози приняла решение:

— Пошли, Лил. У них у двоих и на один билет не наберется, а набралось бы, так все равно не пригласят. Как всегда, на дармовщинку рассчитывают.

— Тебя-то я бы все равно не пригласил, — не нашел сказать ничего лучшего Фрэнк, когда девицы пошли восвояси.

Сэмми изобразил оглушительную отрыжку, но за свои старания схлопотал от Дэнни ногой по лодыжке.

— Не выступай, когда не просят, — заметил тот.

Еще с час проболтавшись без дела, они свернули в переулок к северу от Уайтчепел-Хай-стрит. Так получилось, что именно этим переулком шли в ту минуту Моррисы. Мальчики оживились.

— А что, пощекочем пархатых? — предложил Фрэнк.

Они пошли гуськом по обочине вровень с Моррисами.

Один бормотал под нос, размахивал руками и загребал ступнями, как актер, играющий еврея. Сэмми, подобравшись к Элис, имитировал самые непристойные звуки, на какие только был способен. Дэнни и Фрэнк громко обсуждали супружеские достоинства Леса, а последний из банды распевал песенку вполне недвусмысленного содержания.

Моррисы покраснели, но делали вид, что не замечают. Дэнни рассердился: веселья не получалось.

— Эй, — приказал он своей банде, — за мной.

Вслед за Дэнни они бросились в переулок, свернули направо, пробежали квартал и выскочили на ту же улицу, но уже впереди. Сцепив локти, они двинулись прямо на Моррисов, горланя все ту же песню.

Моррисы перешли на другую сторону. Они тоже.

Два ряда сошлись лицом к лицу — пятеро юнцов и муж с женой. Элис дрожала, Лесу было не по себе, но он успокаивал себя — тут все же Лондон, не Берлин, а он англичанин.

— Дайте, пожалуйста, пройти, — сказал он твердым голосом.

— Ух ты! Так вы, уродины, куда-то идете? — спросил Дэнни фальцетом, изобразив удивление.

— Еще раз прошу — дайте пройти.

— Гадкий! Гадкий! Ишь, какой нервный! — К Фрэнку начало возвращаться остроумие. Высвободив руку, он выдернул у Леса галстук из-под жилетки и сунул тому в лицо, добавив: — Ну и мерзость вы, пархатые, носите.

Лес — он побледнел и тяжело дышал — заправил галстук обратно. Убегать уже не имело смысла, хоть это и лучший выход при встрече с хулиганами.

— Дайте пройти, — сказал он и рванулся вперед. Дэнни изо всех сил пихнул его назад, а Фрэнк заехал по руке.

— Нужно тебя… проучить, — произнес Дэнни — у него вдруг сел голос — и пихнул его в грудь.

Лес был не робкого десятка и мужчина крепкий. Он сделал выпад и очень больно ударил Дэнни по кончику носа. На Леса тут же набросились Фрэнк и Дэнни, лупя и лягая его, как могли. Лес размахивал кулаками словно цепами, пока Сэмми, подкравшись сзади, не лягнул его точнехонько под колено. Лес с глухим стуком рухнул на тротуар, и Фрэнк коленями придавил ему голову. Элис пыталась оттащить хулиганов за пиджаки, лягалась, норовя попасть острыми кончиками туфель, громко визжала. Через несколько секунд все было кончено: одежда на Лесе разодрана, лицо залито кровью; кто-то наступил ему на руку. Когда он привстал, Дэнни, нацелившись, нанес ему сильный удар в живот.

— Теперь убирайтесь, — сказал он.

Он молча глядел, как они уходили; Лес едва передвигал ноги, он буквально висел на Рейчел. Дэнни приоткрыл рот, кончик языка у него непроизвольно высунулся — видимо, он размышлял.

— Смываемся, — последовала команда. — Скоро появятся фараоны.

Они юркнули в переулок и рассыпались. С Дэнни остался один Сэмми.

— Господи, — визгливо крикнул подросток, пританцовывая от возбуждения. — Как здорово. Пархатый теперь не скоро очухается. Видал, какая у него была рожа?

— Заткнись! — сказал Дэнни и зло врезал тому по шее. Сэмми глянул ему в лицо, понял и прикусил язык.

* * *

Лесу было совсем плохо, он решил не ходить к тете, а вернуться домой отлежаться. Элис промыла ссадины, он сказал, что скоро ему полегчает, но к вечеру его стало рвать кровью. Вызвали врача. Врач определил разрыв селезенки: случай, безусловно, опасный — круглосуточная сиделка, транспортировка больного исключается. Лес впал в кому и умер через три дня, не приходя в сознание.

«Он на других убитых не похож».

Элис Моррис не смогла утешиться даже тем, что подонки получили положенное. Полиция искала преступников упорно и долго: там не хуже других понимали всю опасность этой новой разновидности злобного хулиганства и лучше других — насколько широкие формы она принимает. Но Элис смогла показать до обидного мало. Она даже не была уверена, что сможет опознать бандитов, и не помнила, чтобы хоть кто-то из них назвал другого по имени. Ей предъявили несколько «возможных кандидатур»: она никого не опознала.

В конце концов полиция прекратила поиски. Элис продолжала жить в доме Леса на деньги Леса: дела у фирмы шли хорошо. Но ей было уже все равно, живет она или нет, и к повестке она отнеслась с полным равнодушием. Похоже на злую шутку, подумалось ей, когда ее все-таки выбрали в присяжные. Законы ничего не сделали для моей защиты, а теперь требуют, чтобы я кого-то защищала, а кого-то наказывала. Законы посягают на мое время, именуя это моим долгом, а сами ничего не предприняли, чтобы спасти Леса. Как расплатиться мне за их долги? Впрочем, теперь уже это не имеет никакого значения. Сделаю, что требуется. Произнесу все положенные слова.

Так что она в свою очередь встала, приложилась губами к Библии и отбубнила, съедая окончания слов:

«Всемогущим Господом я клянусь…»

VI

У опытных секретарей суда прорезается третий глаз на затылке. Они всегда знают, когда у них за спиной судья или кто-то из высоких судебных чинов двинет пальцем, тем паче поморщится. Секретарь настоящего суда вдруг почувствовал, что сэр Изамбард Бернс вскинул бровь, и его охватил ледяной страх — как бы не «окоротили». До сих пор он позволял себе роскошь не спеша зачитывать текст присяги, разглядывая присяжных. Лучше, однако, поднажать, а то, не дай Бог, еще прикажут поторопиться. Он скороговоркой зачитал текст и привел оставшихся присяжных к клятве в два раза быстрее:

— Эдвард Оливер Джордж, повторяйте за мной…

— Фрэнсис Артур Хордер Аллен, повторяйте за мной…

— Дэвид Эллистон Смит, повторяйте за мной…

— Айвор Уильям Дрейк, повторяйте за мной…

— Гилберт Парем Гроувз, повторяйте за мной…

— Генри Уилсон, повторяйте за мной…

Шестеро мужчин, которых столь бесцеремонно прогнали через обряд присяги, почти все были среднего роста и заурядной внешности: «Первый гражданин, второй гражданин, третий гражданин…» На первый взгляд — типичные господа Ничтожества, заурядные жители пригорода, оптом поставляемые на заказ из небесного универсального магазина. И только приглядевшись к ним внимательней, можно было заметить явную разницу в возрасте, а узнав их получше — еще большую разницу в характерах.

Старшим среди них был Эдвард Оливер Джордж. Лицо у него было усталое, он выглядел за пятьдесят, да так оно и было на самом деле. Одетый в костюм скромных темных тонов, он умудрялся носить выходную воскресную пару так, словно привык расхаживать в хорошем платье. Мыслями он унесся далеко от суда и даже от маленького домика, где жил с женой и тремя детьми на шесть фунтов в неделю, что ставил себе в заслугу. Всеми помыслами он обретался у себя в конторе. Он состоял генеральным секретарем Национального союза штукатуров всего два года и все еще не мог поручиться, что до конца расчистил Авгиевы конюшни, оставшиеся в наследство от предшественника. Когда он принял дела, у союза был превышен кредит в банке, а в учетных карточках царила чудовищная путаница. Пособия получали люди, не имевшие на то права; хуже того, один из секретарей отделения исхитрился получить из стачечного фонда вспомоществование на семерых умерших членов. Для начала пришлось предложить исполкому неукоснительно соблюдать уставные правила. Это было нелегкое дело, и он нажил себе много врагов. Как-то раз на конференции союза двое противников так на него насели, что он было подумал — все, конец. Штукатуры — народ крепкий, неуступчивый. Но союз поддержал мистера Джорджа: он был не первой молодости, год назад еще сам работал рядовым штукатуром, так что ребята не позволили с ним расправиться. Конференция завершилась вотумом доверия его линии, который был принят подавляющим большинством, и расквашенным носом одного из двух противников.

Тогда он поставил перед собой новую задачу — убедить объединение покончить с вендеттой в отношении других строительных рабочих и войти в Национальную федерацию ассоциаций квалифицированных рабочих-строителей. Задача представлялась еще более трудной, хотя на самом деле справиться с ней оказалось легче. Укрепление уставной дисциплины лишило членов возможности устраивать беспрерывные мелкие стачки по поводу так называемых «разграничительных споров»[22]. С прекращением таких стачек исчезла главная причина для ссор с другими союзами. За предложение войти в федерацию проголосовало 16 401 член, против — 5003, и новоизбранный исполком направил соответствующее ходатайство о приеме. И вот, извольте — именно сейчас, когда новое руководство еще не успело набраться опыта, а у него на руках такое важное дело, надо было прийти этой идиотской повестке и оторвать его от работы! Утром ему передали записку от казначея на новом отдалении «Троллоп Энд Колл»; тот сообщал, что у них в любую минуту можно ждать неприятностей. А в правлении только молоденькая секретарша да новый председатель исполкома, который и собственного-то имени толком написать не способен. Повторяя слова присяги, мистер Джордж откровенно кривился. Он тут торчи целый день, слушай чушь, которая не имеет к нему никакого отношения, а там одному Господу ведомо, что могут затеять в его отсутствие. Он велел секретарше придержать исходящую корреспонденцию; из-за чертового суда придется полночи не спать, работать, «…в согласии с представленными уликами», — закончил он и с трудом удержался, чтобы не хлопнуть Библией о подставку.

Фрэнсис Артур Хордер Аллен.

Следующий присяжный явно был много моложе, хотя и выглядел старше своих двадцати шести лет. Нечто в его одежде и позе подсказывало, что не так давно он разгуливал по университетским дворикам Оксфорда или Кембриджа. Доктор Холмс повернулся взглянуть на него: университетского старожила не проведешь. Если б Фрэнсис узнал о занятиях и интересах того, кто присягал перед ним, он бы заявил, что лишь они двое представляют рабочий класс в составе присяжных. Однако во всем жюри не нашлось бы людей, менее способных друг друга понять, чем эти двое.

Черные волосы, темные глаза, худое оживленное лицо — Фрэнсис Аллен был самым беспокойным и, вероятно, самым счастливым присяжным из всех, за исключением, может быть, Эдварда Брайна. Кто на свете счастливей молодого человека, не обремененного денежными заботами, исполненного желания изменить мир (и к тому же уверенного, что знает, как это сделать) и недавно женившегося на любимой девушке? Таков краткий портрет Фрэнсиса Аллена в ту минуту, когда он встал и принял присягу. Быстро же он изменился — всего три года тому назад это был юный выпускник, который с отличием сдал экзамены по классической филологии и объяснял приятелям, что единственный смысл любого образования — научить человека читать и понимать Спинозу. Теперь он считал этого молокососа самонадеянным глупым педантом и был убежден, что с тем этапом покончено и нынешняя перемена — последняя в его жизни. В коммунистической партии он не состоял и не смог бы толком объяснить, почему так получилось. Но после Спинозы он занялся Марксом, и занялся основательно, а затем почитал кое-что из Ленина и совсем мало — из Сталина, благо уже утолил жажду чтения подобной литературы. Социализм Аллена — или коммунизм (в зависимости от компании он именовал свои взгляды то так то эдак) — опирался не на знание экономических законов, а на чувства: подлинными его наставниками были Оден, Ишервуд, Льюис и Спендер, а также — он только боялся в этом признаться, чтобы не прослыть ретроградом, — Шелли и Суинберн.[23] Фрэнсис Аллен и сам пописывал стихи, но у него хватило ума понять, что он подражает Одену, поэтому стихотворения его не увидели света, за исключением двух, напечатанных в «Левом обозрении».

Он был женат всего шесть месяцев и называл жену Дженни, потому что Кэролайн Дороти (тут они оба сошлись) никуда не годилось. В этом году, как и в тех, что за ним последовали, две любви Фрэнсиса Аллена слились в одну большую любовь. Дженни разделяла с ним все его мысли и упования: он жил, боролся и жертвовал собою ради Общего Дела — и точно так же любил, боролся и жертвовал собою ради нее. Выступая на митингах, патрулируя улицы, выводя мелом лозунги на мостовой, задирая фашистов и обличая самоуправство полиции (в настоящей потасовке ему, однако, еще не доводилось участвовать), он всегда ощущал ее незримое присутствие, ободрение и поддержку, а нередко она и сама бывала с ним рядом. Занимаясь с ней любовью, чувствуя, как она приникает головой к его плечу, прислушиваясь к ее усталым довольным вздохам, он ощущал себя не воителем, покинувшим поле боя ради сладостных дел, но товарищем, который ждет поддержки и дает таковую, связав себя тесными узами с боевой подругой, и тем самым удваивает силы каждого из них.

Vivamus, mea Lesbia, atque amemus!

Rumoresque senum severiorum

Omnes unius aestimemus assis.[24]

Под его руководством она немного научилась латыни — настолько, чтобы понимать любовные песни Катулла[25]:

Da mi basia mille, deinde centum

Dein mille altera, dein secunda centum.[26]

Обычно он читал стихотворение целиком, вслух или про себя: в английском языке не было слов, способных передать его чувства.

Утром в день суда солнце разбудило его очень рано, проникнув через незашторенные окна. Он ни разу не задергивал штор, с тех пор как прочитал Джона Уилкса, живописавшего свое путешествие по Италии в обществе Гертруды Коррадини. «Занавесок на окнах не было, — отмечал этот волокита восемнадцатого века, — каковое обстоятельство в столь мягком климате пришлось мистеру Уилксу весьма по душе, ибо всякому чувству учиняло отменно изысканное пиршество, являя взорам два благороднейших перла творения — великолепие восходящего солнца и совершенные формы обнаженной красавицы». Фрэнсису Аллену приходилось обманывать свои взоры — Дженни не нравилось, когда с нее стаскивают одеяло, и она жаловалась: «Неужели тебе нужно любить меня на холоде?» Постепенное прибавление света в комнате доставляло ему удовольствие куда более продолжительное и надежное. Поначалу все расплывалось в серых сумерках, но мало-помалу проступали контуры предметов, а следом за ними — цвета. Противоположная стена была занята книгами. Большое оранжевое пятно, частью стоящее, частью заваленное набок, — библиотечка изданий Клуба левой книги (самые свежие, увы, еще не прочитаны). Белое пятно по соседству — брошюры. Красный ряд: «Капитал», скоро можно будет разобрать буквы на корешках. На нижней полке — неправильные разноцветные пятнышки древнеримских и греческих авторов. И только когда все эти книги становились отчетливо видны, он позволял себе обратить взгляд к темной головке, что покоилась рядом на подушке. Он любовался этой неподвижной головкой, пока у него не учащалось дыхание, а лицо не твердело, как у готового заплакать младенца, и лишь после этого робко касался рукой нежной кожи. И тогда, знал он, спящая повернется, выпростает из простыней белую руку, обнимет его и, не открывая глаз, в полусне подставит ему пухлые губы.

Вот с такими мыслями-воспоминаниями на периферии сознания, не обессиленный, а, напротив, укрепленный утренней близостью, он явился в этот день в суд. На первом же плане в его мыслях царило жадное любопытство; сейчас, думал он, перед ним будет разыграна драма, всю подноготную которой поймет лишь он один. Капиталистическое общество в целях самозащиты изобрело весьма сложную машину, и ему предстоит увидеть изнутри, как она действует. Он знал слишком мало о механизме правосудия; неплохо выяснить, как на самом деле функционирует этот механизм. Возможно, он узрит коррупцию, угнетение, а то и подавление личности. А может быть, ему всего лишь покажут картину разложения буржуазного строя, смерть некогда могущественного общества в миниатюре. Он небрежно повторил слова присяги, совершенно в них не вникая, и приготовился наблюдать за развитием событий.

Дэвид Эллистон Смит.

Мистер Эллистон Смит был зауряден до такой степени, что далее уже начинался шарж на заурядность. Он мог бы стать «маленьким человеком» господина Штрубе, когда б был низеньким, а не среднего роста. Он носил котелок и усики, а если и не прихватил зонтика, так лишь потому, что погода стояла хорошая и дождя не предвиделось. Он считал, что попал в присяжные по ошибке, но с этим пришлось смириться: домовладельцем он числился чисто номинально, но все-таки числился, и это решило дело. Он и еще трое таких же молодых людей приобрели в складчину — так было дешевле для каждого — новый домик в районе жилой застройки. В доме было три спальни и две гостиные. Парадную гостиную тоже сделали спальней, а задняя, чьи двустворчатые окна до пола выходили в садик, стала общей комнатой. Таким образом, все четверо подучили по собственной комнате. Наняли прислугу, которая приходила убираться и готовить ужин, в результате каждый платил меньше, чем если б снимал квартирку или комнату в пансионе, к тому же у них был теперь свой дом, и никто не лез в их дела. Ввиду отсутствия склонных к подглядыванию хозяек, Эллистон Смит предался было смутным грезам о безудержной свободе, об «оргиях», когда готовые к услугам девицы и пьяные кутилы вперемешку валяются на кушетках. Пока что, правда, ничего похожего не случилось, однако он не оставлял надежды. Их объединенных финансов хватало всего на несколько бутылок пива, а немногие девушки, которых он знал, отличались непробиваемой респектабельностью, в них не было ни капли загадочного и соблазнительного.

Строительная фирма отказалась продать дом в кредит сразу четырем совладельцам, потребовав, чтобы сделку оформили на кого-нибудь одного. Выбор пал на Эллистона Смита. Он работал помощником мастера в модной дамской парикмахерской, и хозяева, хоть и не без оговорок, за него поручились. Двадцати четырех лет от роду, холост, без связей, не трезвенник, однако воздержан, любящий сын, правда, живущий отдельно (родители проживали в Далстоне), консерватор, но при том член местного отделения Союза в поддержку Лиги Наций, сторонник мистера Уинстона Черчилля и болельщик «Арсенала», любитель кино и не любитель евреев, однако без всяких крайностей и эксцессов, — таков был Эллистон Смит. Он с большим удовольствием принял присягу, потому что увлекался чтением детективов и предвкушал увидеть нечто совершенно захватывающее. Он не догадывался, что все обернется неимоверной скучищей.

Айвор Уильям Дрейк.

Мистер Дрейк грациозно принял Библию в руки; он понимал, что позирует, выругал себя за это понимание, а потом выругал за то, что выругал. В конце-то концов, раз уж ты актер, так и будь им! Какой смысл шаркать ногами или ходить вперевалочку, когда можно выступать с достоинством человека, отдающего себе отчет в том, что от его решения зависит жизнь ближнего?

Тем не менее он опасался, что артистизм натуры будет, скорее всего, досаждать ему на всем протяжении слушания. Любая поза, которую примет обвинитель, любой продуманный жест или мина защитника так и останется в его глазах всего лишь позой, жестом и миной. Он невольно будет оценивать их так же, как игру актеров на сцене, — хорошо сыграно, плохо сыграно, сойдет. Черт возьми, неужели он не способен быть искренним или хотя бы распознать непритворство в других? По лицу у него пробежала раздраженно-сардоническая усмешка — так мог бы усмехнуться сам Ноэл Коуард.[27]

Мистер Айвор Дрейк (Уильям он опускал), двадцати семи лет, принял решение стать актером в девятилетнем возрасте, когда подвыпивший дядюшка повел его посмотреть игру Оуэна Нирса. Он до сих пор хорошо помнил эту сцену: мистер Нирс играл (à deux[28]) с известной актрисой, чью фамилию он запамятовал. Хоуи? Айрис Хои? Его мысли помедлили над забытой фамилией, как бабочка над цветком, и перепорхнули на другое. Бог с ней, с актрисой. Оуэн Нирс орал на партнершу и выглядел безумно красивым. Мистер Айвор Дрейк помнил, как она улыбнулась под занавес. «Попробуй еще раз мне угрожать, мой милый», — произнесла она, и сцена погрузилась во тьму. Теперь-то он был склонен считать, что именно этот мюзик-холльный трюк повлиял на рождение в нем актера, причем повлиял не лучшим образом. Ибо, возвращаясь мыслью к тому воспоминанию, он думал, что Оуэн Нирс в тот раз совсем не играл — всего лишь стоял и красовался на сцене, не более. И мистер Дрейк, став актером, долгие годы недоигрывал: стоял на сцене и красовался, как только мог.

В Драматическом обществе Оксфордского университета он имитировал Джеральда дю Морье до тех пор, пока не взбунтовались даже поклонники. Он умел разминать сигарету и жевать слова в точности как их кумир; он умел очень похоже на мистера Коуарда напеть песенку с хрипотцой; а больше он ничего не умел. В Лондоне, куда он перебрался, ему хватало на жизнь содержания, что выделил отец; а поскольку он во всем следовал моде, его приглашали на мелкие роли.

Однако он честно относился к своему ремеслу и был отнюдь не глуп. Дю Морье умер, и блистательное обаяние мэтра уже не сбивало с толку целое поколение молодых актеров. Дрейк внезапно пробудился. Быть может, слишком внезапно: теперь он переигрывал. В любой роли он выступал словно на подмостках времен Шекспира. Знакомым он заявлял, что игра — это наука, а не искусство, хотя что при этом имел в виду, было неясно. Он часами торчал перед зеркалом — рассматривал собственное лицо, принимал самые необычные позы и следил за своим выражением. Результаты он записывал под номерами: всякой позе соответствовало строго определенное положение подвижных частей лица — бровей, глаз, губ, — и это положение отмечалось, будто на географической карте, с указанием широты и долготы. Линия носа равнялась 0°, правое ухо — Зап., левое — Вост. Таким путем он накопил обширную картотеку, разнеся по карточкам оптимальные выражения лица для передачи всех известных чувств, интенсивность каковых градуировалась по шкале от одного до десяти. Картотека была его самым заветным сокровищем; он продемонстрировал ее паре знакомых, однако те подняли его на смех. Теперь он держал карточки под замком в конторке, однако усердно работал с ними перед каждой репетицией.

Гилберт Парем Гроувз.

Между этим и предыдущим присяжными имелось любопытное сходство; секретарь суда и тот на мгновенье остановился, чтобы украдкой бросить на них быстрый взгляд. Казалось, даже костюмы на них одинаковые — хорошего кроя, однобортные, темно-серые. Они выглядели ровесниками, да и были таковыми; одного и того же роста, они отличались той раскованной легкостью в движениях и походке, какая у любого портного ассоциируется с хорошо одетым и благовоспитанным молодым человеком. У обоих были румяные лица, голубые глаза и чисто выбритые безусые лица.

Сходство, однако, носило характер чисто поверхностный: мистер Дрейк был тем, кого он играл, мистер Гроувз — тем, кем хотел бы стать. Мистеру Дрейку его осанку обеспечили деньги и Оксфорд; мистер Гроувз научился своей на чужих примерах. Дело в том, что мистер Гроувз относился к Богом проклятой касте странствующих коммивояжеров-джентльменов. Правда, он избежал пылесосов, но обман все равно обман, как ни крути. Ходишь от двери к двери и взахлеб нахваливаешь свой товар, прекрасно зная, что врешь. Хорошо понимаешь, что твой товар не по карману клиентам, да и не нужен им. Ты должен выглядеть процветающим человеком и джентльменом и в то же время смириться с тем, что тебя в любую минуту могут оскорбить или хлопнуть дверью в лицо. Если не хочешь катиться вниз по наклонной плоскости и кончить ночлежкой, приходится воспитывать в себе качества, которые в совершенстве воплощает нанявший тебя вульгарный прохвост. Ты обязан выколачивать деньги. Тебе нужно забыть о стыде, быть настырным в нарушение всех и всяческих правил приличия, уметь при случае надавить на человека, проявлять неутомимость в буквальном смысле слова, а главное, говорить не умолкая, если удается подцепить клиента на крючок, — короче, обладать всеми качествами диктатора за одним исключением: тебе лучше совсем не разбираться в политике.

Мистер Гроувз обладал почти всеми перечисленными качествами, а теми, которых ему недоставало, вынужден был обзавестись. Подобно большинству своих профессиональных коллег, он происходил из низшего среднего класса и обнаружил, что на промышленном предприятии, где отец зарабатывал довольно прилично, нет места ни ему, ни десяткам тысяч таких, как он. Родители отдали его в частную школу вместо обычной средней: по их мнению, государственные школы существуют для обычных людей, а в колледже Святого Десмонда сама обстановка представлялась такой милой. Директор тоже оказался весьма покладистым, да и со священниками оно как-то надежней, не правда ли? Школьная шапочка, школьный галстук и школьный блейзер — малиновый с ярко-синим — все как во взаправдашней частной школе. Мистер и миссис Парем Гроувз ни разу не поинтересовались ни уровнем преподавания в школе преподобного мистера Боуиндоу, ни даже там, как, скажем, оборудован физический кабинет. Школа казалась не хуже, а то и лучше, чем школы их юности, и куда более «джентльменской». В результате незадачливый Гилберт, окончив школу, знал чуть ли не вполовину меньше «невеж из государственных школ» и не имел ни должной подготовки, ни перспектив устроиться на службу.

Мистер Парем Гроувз использовал все свои старые связи в Сити и раздобыл для сына единственное постоянное место, которое последнему довелось иметь за всю жизнь, — место клерка в фирме, занимавшейся посредничеством: дело небольшое, но абсолютно честное. Там он проработал немногим более года: фирма не пережила кризиса 1931 года. С тех пор он перебивался как мог, частенько обращаясь к родителям за помощью. Он хорошо играл в теннис; он не читал книг; он печатал на машинке и довольно прилично справлялся с конторской работой; он был сварлив, потому что несчастен; умом он не обладал, хотя был незлобив и готов трудиться, правда, не самостоятельно, а под чьим-нибудь руководством. В том, что он постепенно опускается, его вины не было.

Теперь он занимался продажей в рассрочку «Всеобщей энциклопедии Кемпбелла» в двадцати томах. Энциклопедия устарела на десять лет, хотя сама по себе была отнюдь не плохим изданием. Больше того, она пользовалась хорошей славой: авторами и редакторами ее первых выпусков, выходивших еще при королеве Виктории, были в основном шотландцы, испытавшие влияние Дарвина (двое-трое учились у самого Томаса Гексли), так что ее уровень по справедливости снискал ей в отечестве добрую славу. Британцы, раз во что-нибудь уверовав, доходят до идиотизма: они продолжали приобретать «Кемпбелла», потому что энциклопедией восхищались в молодости еще их дедушки.

Рынок, однако, насытился, и мистер Парем Гроувз оказался в числе первых, кого отрядили опробовать новую методу. Издатели «Кемпбелла» предприняли новое издание, «Ежегодник Кемпбелла», — том коротких популярных статьей о достижениях науки, литературы и искусства на протяжении года с приложением «Дневника знаменательных событий» и обширной подборки фотоматериалов. Цену «Ежегодника» определили тридцать шиллингов; издание расходилось плохо.

Мистеру Парему Гроувзу вручили список с указанием адресов, рода занятий и номера телефона каждой намеченной жертвы, и он приступил к операции согласно полученным инструкциям. Первым кандидатом оказался некий мистер Притвелл; ему он и позвонил:

— Не мог бы я поговорить с мистером Притвеллом?

* * *

— Мистер Притвелл? Вы меня не знаете; мое имя — Гроувз. Парем Гроувз. Но у меня для вас добрые вести — по крайней мере надеюсь, что именно так вы их расцените, ха-ха! Издатели «Всеобщей энциклопедии Кемпбелла» решили презентовать вам комплект нашего последнего издания в особом переплете.

* * *

— Нет, нет, что вы, ничего подобного. Это специальное подарочное издание, предназначенное для нескольких избранных. Разрешите, я завтра к вам загляну и все объясню?

* * *

— Завтра в четыре? Благодарю.

Мистер Гроувз прибыл минута в минуту — с видом состоятельного человека, который собирается облагодетельствовать ближнего. Мистер Притвелл, уставший от дел мужчина средних лет, был владельцем машинописного бюро.

— Мы решили, мистер Притвелл, — заявил он, ослепительно улыбаясь, — в корне поменять методику рекламы. «Энциклопедия Кемпбелла», разумеется, известна всем и каждому; но этого мало. Она должна раскупаться так, как того заслуживает, а для этого нужно, чтобы все видели, что к ней обращаются лица, занимающие ключевые позиции, действительно в ней нуждающиеся и способные ею пользоваться, что влиятельные люди вроде вас находят в ней опору. Но какой смысл в энциклопедии и нам, и другим, и ученым с мировым именем, которые отдали ей свои знания, если она будет пылиться на полках? Вот почему мы решили безвозмездно передать несколько комплектов лицам, занимающим ключевые позиции. Я честно признаюсь вам, что это рекламный трюк. Получатели, на которых остановился наш выбор, остаются в выигрыше, но и мы, понятно, тоже рассчитываем извлечь для себя из этого кое-какую выгоду. Никаких предварительных условий не ставится, только одно — книгами должны пользоваться.

Мистер Притвелл в ответ сказал нечто неопределенное. Он был польщен, жаждал бесплатно получить комплект, однако чего-то опасался.

— Вы, надеюсь, не откажетесь вкратце рассказать мне, конечно, сугубо конфиденциально, — произнес мистер Гроувз, обращаясь к собеседнику с чисто мужской доверительностью, — чем занимаетесь и с кем встречаетесь по роду службы. Поймите, я должен успокоить директоров.

Теперь мистер Притвелл убедился, что предложение вполне серьезное. Он обрисовал свое дело, несколько его расширив и преувеличив численность клиентуры. Мистер Парем Гроувз не сводил с него восхищенного взгляда, а когда тот закончил, произнес:

— Однако! Теперь я понимаю, почему дирекция включила вас в число немногих избранных. Весьма естественно и весьма уместно. Что ж, вопрос, я думаю, решен, осталось обговорить последнее. Как я сказал, мы хотим быть уверены, что энциклопедией пользуются. И что она обновляется. Вы, полагаю, знаете о «Ежегоднике Кемпбелла», нашем великолепном новом издании?

— Я… э-э… боюсь, что нет, — ответил мистер Притвелл извиняющимся тоном.

— Я не захватил экземпляра. — (Как ни странно, мистер Парем Гроувз никогда не имел при себе экземпляра ни ежегодника, ни самой энциклопедии.) — Зато у меня есть образцы переплетов. — И он раскинул сложенные занятной гармошкой картонные листы, к которым были приклеены задники переплетов за разные годы выпуска. — Нам хотелось бы иметь гарантии, что вы станете регулярно получать эти бесценные приложения, дабы энциклопедия, которая даром вручается вам, не отстала от времени. Будьте любезны оформить заказ на десять ежегодников, которые мы отправим вам по мере выхода в свет с оплатой почтовых расходов.

Мистер Притвелл задумался.

— Едва ли, — сказал он, — я захочу связывать себя обязательством по платежам на столь отдаленные сроки. Десять лет! И все эти годы платить…

— Что вы, разумеется, нет, — успокоил его мистер Парем Гроувз. — Заплатите авансом.

— И сколько? — голос мистера Притвелла звучал теперь чуть по-другому.

— Всего тридцать шиллингов за выпуск. Роскошное издание. Подготовленное теми же учеными с мировым именем и нашими непревзойденными редакторами…

Мистер Гроувз заговорил напористо и быстро; но мистер Притвелл прикидывал:

— Тридцать шиллингов умножим на десять… получим пятнадцать фунтов. А в любой лавке я за десять могу купить нераскрытый новехонький комплект этой вашей энциклопедии.

Его обуял гнев. Этот хлыщ — да, «хлыщ» тут самое подходящее слово — проник к нему, повыспрашивал о деле, а он как последний дурак поверил в историю с даровой раздачей энциклопедий! Он, деловой человек! Мистер Притвелл поднялся во весь свой не очень внушительный рост и оборвал мистера Парема Гроувза.

— Вон! — прорычал он.

Мистер Гроувз вышел — не спеша и с презрительной миной.

Его жизнь слагалась из бесконечной цепочки таких эпизодов. Один раз из семи ему удавалось пристроить комплект, и тогда он получал комиссионные. А так ему платили символическое жалованье — пятнадцать шиллингов в неделю.

И вот теперь не успел он толком начать, как его вызвали заседать в суде. Чушь собачья! А впрочем, какой-никакой, а отдых, да и будет потом о чем рассказать в теннисном клубе. Он автоматически отбарабанил слова присяги.

Генри Уилсон.

Генри Уилсон вскочил с проворством клерка — сама любезность и жизнерадостность. Пресса всегда на посту, даже такое скромное издание, как «Страж Примроуз-хилл». С этой газетой он был связан от младых ногтей, целых тридцать лет, и она не изменилась за все эти годы. Он считал ее более стабильным и постоянным явлением британской прессы, чем многие газеты, раздувающиеся от важности на Флит-стрит. Как-то он проглядел несколько номеров еще за 1890-е годы: если не считать объявлений, можно было подумать, что он их редактировал. Те же плотные серые колонки — отчеты о заседаниях приходского совета, о спектаклях любительских театральных обществ, об уголовных делах в суде, о работе по улучшению облика улиц; заметки «От редактора»; письма читателей. Теперь, конечно, кое-что переменилось. Театральные объявления уступили место рекламе фильмов, которую владельцы местных кинотеатров составляли почти в тех же выражениях. Появилась страничка для женщин, которую вела «Девчонка с Примроуз-хилл», — в основном перепечатка рецептов и советов из старых поваренных книг и наставлений по домоводству. По-новому стали, освещаться политические митинги, и он перестал помещать информацию о проповедях.

В штате у него были два репортера и заместитель редактора, да иногда по четвергам, когда верстался номер, он брал еще кого-нибудь в помощь. Много материала поступало бесплатно: школы были только рады предоставить отчеты о раздаче призов и наград, а театральные общества — о своих постановках. О политических митингах приходилось давать информацию; этим он занимался по возможности сам. Лейбористам отводилось чуть меньше места, чем консерваторам; либералы почти не упоминались. «Журналисты не имеют политических пристрастий, — неизменно отвечал он на соответствующие вопросы. — Они обязаны быть всем для каждого. Вроде жены Цезаря, как гласит поговорка». В редакторской колонке он оказывал легкое предпочтение советникам-консерваторам и нежно критиковал социалистов, всегда заканчивая миротворческой фразой о том, что у всех самые благие намерения.

В свои сорок шесть лет он оставался холостым, жил в семье замужней сестры и был привязан к шестерым своим племянникам и племянницам. Те называли его дядей Гарри и бурно выражали свою любовь; им так было с ним весело, что они начинали ходить на голове. Он любил компанию, состоял в клубе «Быки», религиозном ордене «Друиды» и обществе взаимопомощи «Чудаки»; вечерами по пятницам несколько злоупотреблял пивом. Он оказался последним присяжным и, кончив повторять клятву, совершенно непроизвольно причмокнул губами.

VII

Заняв места на скамье присяжных, все первым делом уставились в одну и ту же точку. Даже мистер Поупсгров, самый из них осмотрительный, не видел причин, способных помешать ему разглядывать сидящее на скамье подсудимых лицо самым пристальным образом. Присяжные видели перед собой женщину средних лет во всем черном, но с белым воротничком. Женщины отметили, что ногти у нее не накрашены, однако покрыты лаком. Руки полноватые, им уже много лет не приходилось выполнять домашнюю работу; они ни минуты не оставались в покое. Барьер мешал толком разглядеть, как она одета; во что-то добротное, однако неброское. Лицо обычной женщины средних лет, слегка припудренное, губы чуть тронуты помадой. Длинные светлые волосы. Миссис Моррис взглянула на них и лениво подумала — уж не крашеные ли? Скорее всего нет, решила она. Кроме нее, никто не обратил на это внимания.

Лицо? Нос крючковат, от него к уголкам опущенных губ пролегли глубокие складки. Покрасневшие усталые глаза. На присяжных она не смотрела, ее взгляд блуждал по залу суда. По выражению ее лица можно было понять разве лишь то, что она боится. Мистер Стэннард, получив повестку, надеялся, что сможет судить об обвиняемом или обвиняемой по внешнему виду и поведению в суде. Как судил о своих посетителях, а когда-то и о лошадях; причем — заметьте — он еще не забыл, как судить о лошадях. Это могло бы ему помочь, ибо он весьма сомневался, что сумеет разобраться в доказательствах. Но лицо и глаза этой женщины ничего ему не говорили.

Вид других участников высокого суда сообщил присяжным ничуть не больше. На первый взгляд все эти мужчины в париках и мантиях казались куклами. Целая комната марионеток. Судья походил на ссохшуюся злобную куклу, обтянутую кожей. У худого и долговязого сэра Изамбарда Бернса, главного защитника, в лице было что-то от ворона. В левый глаз он все время вставлял монокль, который тут же и вынимал. Он напоминал рождественскую заводную игрушку, уныло повторяющую один и тот же жест. Поднявшийся со своего места главный обвинитель выглядел как восковая кукла — лоснящееся розовое лицо под париком казалось неживым и раскрашенным.

Утром мистер Стэннард второпях проглотил завтрак, и к тому же страшно нервничал. Еще до того, как обвинитель начал речь, рок настиг мистера Стэннарда. Он опозорился на людях, а что такое рано или поздно случится — в этом он был уверен. Приступ икоты предательски подкрался к нему, и оглушительное «и-ик» прогремело на весь зал. Мистер Стэннард залился багрянцем и бросил все силы на то, чтобы укротить свою диафрагму.

Мистер Бертрам Прауди, изготовившийся к обвинительной речи, с явным неодобрением воззрился на этого седовласого и краснолицего присяжного, а затем, чуть помедлив, начал по затверженной формуле. Он сообщил присяжным, что тем предстоит рассматривать дело, наисерьезнейшее из всех возможных. Никакое другое обвинение по своей тяжести не сравнится с тем, какое сейчас будет предъявлено перед ними. Ибо речь идет об обвинении в убийстве.

Суд начал было покорно расслабляться, смиряясь со скукой. Прауди собирался пуститься в одно из своих обычных тягомотных вступлений. И лишь один мистер Стэннард, казалось, был не в своей тарелке. Лицо его сделалось пурпурного цвета, на лбу выступили капельки пота — он сражался со своей диафрагмой. Но он был обречен: если уж напала икота, она всегда одолеет, как ей ни сопротивляйся. И в самой середине обвинительной фразы из восьмидесяти слов она прорвалась особенно громким «и-ик!».

Мистер Прауди покраснел, однако продолжил речь и даже разбавил общие положения конкретикой, сообщив, что обвиняемая была замужем, овдовела и ее имя Розалия ван Бир, после чего вернулся к рассмотрению основополагающих принципов. Мистер Стэннард окончательно пал духом, согнулся, поник головой, опустил руки чуть не до пола и, видимо, стал перебирать там какие-то бумаги, сгорая, судя по всему, со стыда.

У него, однако, был свой план, о котором никто не подозревал. Все люди, подверженные икоте, знают, что существует лишь один скорый и действенный способ прекратить этот нервический приступ, а именно — дохнуть двуокиси углерода, что парализует диафрагму. Конечно, двуокись не получишь по первому требованию, но она в избытке содержится в выдыхаемом из легких воздухе. Этим знанием мистер Стэннард как раз и собирался воспользоваться. Он вспомнил, что прихватил с собой в портфеле кое-что на обед, засунув в большой пакет из плотной коричневой бумаги. Он освобождал этот пакет, а освободив, с облегчением выпрямился. Затем, в святой невинности и преисполненный благих намерений, он поступил так, как поступил бы дома и как ему неизменно советовали, — сунул лицо в пакет и принялся глубоко дышать.

Мистер Прауди замолк как громом пораженный. Весь суд воззрился в немом ужасе. Первым опомнился судья, верно, подумавший что мистер Стэннард — слабоумный и надувает пакет, чтобы хлопнуть по нему с громким треском.

— Не будет ли четвертый присяжный, — резким тоном осведомился судья, — любезен объяснить свое поведение?

Вконец расстроенный четвертый присяжный опустил пакет, открыл рот, чтобы ответить, — и снова попался. «И-ик» — непроизвольно вырвалось у него, к чему он добавил, отчаявшись объяснить что бы то ни было:

— Ваша светлость, позвольте на минутку выйти.

— Мы вас подождем, — ледяным тоном ответил судья.

В коридоре холодная вода в сочетании с бумажным пакетом помогла-таки мистеру Стэннарду. Он вернулся на скамью присяжных убитый и пристыженный, и мистер Прауди продолжил свою речь. Но эксцентричная выходка присяжного скомкала ему всю вступительную часть. Однако суду недуг мистера Стэннарда пошел на пользу, ибо мистер Прауди перешел непосредственно к обвинению и изложил суть дела, как он умел, когда хотел, ясно и без всякой риторики.

Вот обстоятельства дела, к резюмированию коего он теперь приступил…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОБВИНЕНИЕ

Токсикологи обнаружат в середине этой части ошибку. Я сознательно на нее пошел — и по самоочевидной причине: мне не хотелось бы рекламировать легкий способ избавиться от ненужных детей. Во всем остальном, как заверили меня разбирающиеся в таких вопросах знакомые, нарисованная мною картина отличается достоверностью.

I

— Средний Ваштар? — спросила миссис Розалия ван Бир, с подозрением глядя на своего одиннадцатилетнего племянника Филиппа. — Средний Ваштар? С чего это тебе пришло в голову так назвать кролика?

Мальчик наградил ее хитрым и отнюдь не любящим взглядом.

— А я совсем не о кролике думал, — только и ответил он.

Миссис ван Бир посмотрела на него злыми глазами и подумала, не напомнить ли ему еще раз, что больше всего не любит в детях скрытности и уверток. Если мальчику нечего скрывать, он всегда будет честен и прям. За откровенным признанием в проступке, как правило, следует прощение (обычно продолжала она, не подозревая, что Филипп каждый раз повторяет при этом про себя, что однажды уже попался на эту липу). Но увертки — дерзость и усугубляют вину. На сей раз, однако, она решила промолчать, ибо не знала, за что собственно отругать мальчишку. Ее просто раздражало это странное имя, как раздражало все непонятное. Книгу она брала в руки крайне редко и, кроме «Дейли мирор», «Санди пикториал» и других воскресных газет, почти ничего не читала.

Она решила пока что выбросить этот вопрос из головы и, стоя у высокого, до пола, окна, смотрела, как племянник играет на газоне с пятнистым кроликом, которого до сих пор, как она считала, звали Королем Зогу.[29] Кролика этого она в любом случае не жаловала — накануне он крепко ее укусил, когда она дразнила («играла», как она объяснила) сидевшего в клетке зверька. Она подумывала, не лучше ли вообще запретить в доме любых животных. Нужно посоветоваться с доктором Парксом, когда тот приедет с очередным врачебным визитом. Животные бывают разносчиками многих заболеваний; попугаи убивают людей какой-то своей особой заразой, а крысы распространяют чуму. От кролика, весьма вероятно, придется избавиться в интересах здоровья Филиппа. Миссис ван Бир повеселела. Всякий запрет — разумеется, для пользы мальчика — приводил ее в хорошее настроение, хотя сама она об этом не подозревала и страшно бы возмутилась, попытайся кто-нибудь открыть ей на это глаза.

Наблюдая за племянником, она размышляла над тем, что все ее заботы и неослабная доброта, похоже, пропадают впустую. На благодарность она не рассчитывала, ни-ни, она никогда не ждала никакой награды. Уж ей ли не знать человеческой натуры! (Мысли ее громыхали по накатанной колее, как товарный порожняк; приходящие ей в голову фразы она потом опробует на милейшем докторе Парксе.) Но достойно удивления, насколько жалкий образчик мальчика являл собой Филипп. Худющий, желтый, близорукий, слабый и раздражительный. Вечно на что-то жалуется, ничего не ест, да еще эти его глупые маленькие приступы бешенства. Даже своим сверстникам и то не годится в товарищи.

Миссис ван Бир как-то упускала из виду, что по ей же установленному правилу мальчик крайне редко выходил из дома («он так возбуждается»), а в тех немногочисленных случаях, когда к нему приходили другие дети, она не спускала с них глаз и лично распоряжалась играми.

— Смотри, чтобы кролик не убежал, — сказала она, повернулась спиной к саду и прошла в глубь дома. Экономку миссис Родд она застала за протиранием обеденного стола, и, хотя слугам полагалось знать свое место, желание поделиться с кем-то не дающей покоя загадкой все-таки пересилило.

— Вы знаете, — спросила миссис ван Бир, — как Филипп теперь называет кролика?

— Нет, мэм.

— Шред… нет, Средний Ваштар. Вы не догадываетесь, что бы это могло означать?

— Ей-Богу, нет, мэм.

Миссис ван Бир разочарованно на нее посмотрела и вышла. Миссис Родд пробормотала под нос что-то неодобрительное, но по адресу ли Филиппа или хозяйки — осталось неизвестным. Вероятно, все же не по адресу мальчика, ибо когда она в свою очередь подошла к двери в сад, то обратилась к ребенку вполне дружелюбно:

— Как поживает Король Зогу, Филлипп?

— Теперь его звать Средний Ваштар, — ответил мальчик.

— Вот как! Странное имечко.

Филипп поглядел на экономку, словно ожидал подвоха. Несколько секунд он молча смотрел на нее, а потом произнес:

— Можешь его подержать, если хочешь.

Он достал кролика из клетки и по-хозяйски прижал к груди. Для своего возраста мальчик выглядел недоразвитым, голос у него был визгливый. Ему можно было бы дать лет девять, никак не одиннадцать. Он глядел на своего любимца с таким неистовым обожанием, что проницательный наблюдатель мог бы задаться вопросом, не отстает ли ребенок в умственном развитии в той же мере, как и в физическом. Даже у миссис Родд, далеко не психолога, и то промелькнула мысль, что негоже мальчику так сильно привязываться к зверушке.

— А он меня не поцарапает? — спросила она с сомнением в голосе.

— Средний Ваштар свирепый и дикий, — сообщил ей Филипп, — но моих друзей не царапает.

Миссис Родд опасливо приняла кролика на руки. Вид у Среднего был отнюдь не дикий. Глаза у него были большие и кроткие, розовый нос все время подергивался, словно он беседовал с кем-то за чашкой чая на языке знаков. Зверек был упитанный, с лоснящимся мехом. Он повернул голову и благосклонно глянул на миссис Родд. Красивый кролик, и, судя по его виду, он сам это знал.

Но в голове у него теснились другие мысли. Кроличий инстинкт подсказал, что новое человеческое существо держит его некрепко и боязливо. С жуткой силой оттолкнувшись задними лапами, как то умеют кролики, он сбросил руку миссис Родд и взлетел в воздух. Приземлившись, зверек победно стукнул по дерну задней лапой, снова подпрыгнул, уже в воздухе резко повернул направо и порскнул к клумбе с хризантемами, где принялся объедать верхи у молодых стебельков.

— Ну, вот! — укоризненно воскликнула миссис Родд.

— Не нужно было его отпускать, — возразил Филипп.

Они бросились к кролику, который забрался в самую середину клумбы.

— Родд! — позвала миссис Родд, увидев мужа, садовника. Все трое начали медленно продвигаться вперед, беря кролика в окружение.

Миссис ван Бир наблюдала за этим из окна второго этажа. Она не на шутку рассердилась. Никакая тварь не может натворить в саду столько пакостей, сколько кролик. Средний с неожиданной быстротой носился по саду вдоль и поперек, в несколько секунд успевая оказаться на противоположном конце, пока человеческие существа, безнадежно отстав, гнались за ним по клумбам. Родд старался не топтать цветы, но Филипп об этом не думул. Поджидая их, Средний объедал маковки у ближних растений. Нижних листьев он не трогал — верхушки были куда сочнее. А понимал ли он, что тем самым безжалостно губит цветы, — об этом кролика бессмысленно спрашивать. Вид у него, во всяком случае, был равнодушный; в жизни редко встречается большая безмятежность, чем написанная на морде у кролика, обгрызающего головку призового цветка. Зверек подпускал охотников на три фута и взлетал, делая в воздухе свой классический поворот на девяносто градусов. Поймали его только через четверть часа. В результате клумбы были изрядно потоптаны, а цветы порядком обкусаны.

Родд тут же взялся за грабли, дабы устранить кое-какие из бросающихся в глаза разрушений. Это зрелище, однако, не утешило миссис ван Бир. За что она платит деньги садовнику — чтобы тот ухаживал за садом или приводил его в порядок после бесчинств, учиняемых кроликами? Она огляделась — к кому бы обратиться с этим вопросом? — и почувствовала, как она одинока.

II

Розалия ван Бир не могла признаться себе в том, что не любит племянника Филиппа. У него были дурные привычки, с которыми надлежало бороться, и слабое здоровье, из-за чего приходилось держать все его развлечения под строгим наблюдением и контролем. Для этого, как считала миссис ван Бир, она не жалеет ни сил, ни времени. Что давить на мальчика доставляет ей удовольствие — такое ни разу не приходило ей в голову. В крайнем случае она могла бы еще допустить, что слишком, пожалуй, часто называет его про себя абсолютно испорченным ребенком. Вместо самоанализа она предавалась постоянным размышлениям о том, какая скучная у нее жизнь, как ей не с кем и словом перемолвиться и как вообще несправедливо обошлась, с ней судьба.

Впрочем, у нее были кое-какие основания пенять на судьбу. Она и ее племянник Филипп Аркрайт остались последними в своем роду. У нее не было родственников, которых она была бы готова признать таковыми, а в том уголке Девона, где она, можно сказать, была проклята жить, они с племянником почти никого не знали.

У деда Филиппа сэра Генри Аркрайта (возведен в личное рыцарство, не передаваемое по наследству) было три сына, которым предстояло наследовать его немалое состояние. Все трое участвовали в войне 1914 года. Старшего, Майкла, убили с тысячами других у Пасхендиля. Арнольд, профессиональный военный, один из всех прошел войну без царапины; он служил на Востоке и после конца войны отбыл с молодой женой в Восточную Африку, назначенный на ответственный пост. Он не ходил у отца в любимцах, но тон писем к нему сэра Генри смягчился после гибели старшего брата. Роберта, самого младшего, мобилизовали в феврале 1918 года. Перед отправкой на фронт он женился на Розалии Брент, дочери хозяина табачной лавочки на Уилтон-роуд в Пимлико[30]. Военный брак, такие тогда заключались сотнями. Сэр Генри был в ярости, но с отцовской яростью мало считались в 1918 году. В любом случае Роберт не успел ни раскаяться, ни испытать родительский гнев: в июле 1918-го его объявили пропавшим без вести, и больше никто о нем ничего не слышал.

Сэр Генри положил военной вдове ежегодное содержание в 500 фунтов при условии, что она не станет о себе напоминать. Грубость сэра Генри обидела Розалию еще тогда, когда она сочеталась с его сыном; новое нарочитое оскорбление ее уже просто озлобило. Содержание регулярно выплачивалось ей и после того, как она вышла замуж за невзрачного капельмейстера танцевального оркестра по имени Генри ван Бир. Сэру Генри было в высшей степени безразлично, что с ней и как. Роберт погиб, он, как все молодые люди, свалял дурака и предоставил другим расхлебывать заваренную им кашу. Розалия была для сэра Генри этой кашей, о чем мистер Арчибальд Гендерсон (юридическая фирма «Симмс, Симмс, Гендерсон и Симмс») недвусмысленно дал понять Розалии, хотя и в других выражениях. Розалия поняла, что семейство ею решительно брезгует.

Когда она была для Роберта единственной девушкой на всем белом свете, а он был у нее единственным мальчиком, она отличалась заурядной хорошенькой внешностью и свежестью юности. Выйдя замуж за ван Бира, она утратила и то и другое. Твердые маленькие грудки превратились в большие отвислые сумки, которые она немилосердно затягивала в бюстгальтер, так что смахивала на внушительную герцогиню или зобастого голубя. Ягодицы и бедра раздались, вырос второй подбородок. Юный отлив волос уступил место краске, на лице появились морщины, нос стал крючковатым. Страшнее всего изменилось выражение лица. У единственной девушки на всем белом свете было веселенькое глупенькое личико с несколько наивными и трогательными следами косметики, неумело и скромно наложенной по моде тех лет. Главным образом оно выражало простую решимость наслаждаться жизнью. У вечно подозрительной супруги мистера ван Бира лицо было раздраженным и густо размалеванным. Поджатые губы и глубокие борозды от ноздрей к уголкам рта, казалось, заявляли о том, что она считает — на ней женились из-за денег, и это правда; что она считает — муж ей постоянно изменяет, и это правда; что она считает себя несимпатичной и непривлекательной и, скорее всего, больше не увидит в жизни радости — и это тоже правда.

В один сентябрьский вечер 1927 года на Брайтонском шоссе Гарри ван Бир врезался на своем маленьком автомобиле в фонарный столб и сломал себе шею. Он был пьян, и в машине с ним находилась отнюдь не Розалия. Вдова отказалась носить траур.

Со своими десятью фунтами в неделю и своим недовольством жизнью Розалия вернулась в Пимлико. Табачная лавочка давно закрылась. Папочка умер, а мамочка жила теперь в Далвиче у старшей замужней дочери. Когда Розалия вышла замуж, они с сестрой поругались и с тех пор не поддерживали отношений. Родня — это были простолюдины, тогда как Розалия принадлежала теперь к хорошей семье, пусть у нее и отняли права. Но в Пимлико было как-то уютно, и, если подумать, район почти не отличался от Белгрейвии.[31] Правда, Волчью улицу, где она сняла комнаты, трудно было назвать по-настоящему классной. Однако же местные лавочки оказались миленькими и недорогими, к тому же имелась очень хорошая пивная. Портвейн — весьма благородный дамский напиток. Розалия начала проводить в пивной много времени, заводя знакомства с такими же, как она, малосимпатичными женщинами, только постарше и всегда готовыми выпить за чужой счет.

От превращения в стареющую пьянчужку ее спасло появление в Англии Арнольда Аркрайта с женой и сыном в самом начале тридцатых гадов. Арнольд накопил несколько отпусков, как поступают умные служащие колониальной администрации, и приехал сразу на полгода, чтобы как следует отдохнуть на родине и определить сына в школу-интернат. Любопытство или добросердечие побудило миссис Аркрайт написать вдове Роберта. Розалия прекратила хождения по пивнушкам, прибралась в комнатах, обновила свой гардероб и все время, что Аркрайты пробыли в Лондоне, изображала из себя благородную даму, насколько ей это, понятно, удавалось. Она кудахтала над ребенком и занимала болтовней своих новоявленных свойственников, которые нашли ее особой довольно скучной и глупой, однако никоим образом не развратной хищницей, каковой она представлялась сэру Генри. Возможно, они отнеслись к ней слишком по-доброму, чтобы загладить его грубость. После того, как они уехали, Розалия не вернулась полностью к прежней жизни — она стала проводить больше времени в собственном обществе.

Свет сказал бы, что она обрела спасение, — и, вероятно, был бы неправ. Возможно, Розалии было бы лучше и впредь идти по пьяной дорожке — так она хоть понемногу утрачивала гордыню и подозрительность и приобретала крупицы доброты.

— Приветик, Рози, голубушка!

Тогда несколько дам неопределенного или, увы, слишком определенного промысла начали каждое утро здороваться с нею таким манером и предлагать в одиннадцать пропустить по маленькой. Жизнь казалась ей лучше, она даже училась находить разницу между самым приторным дешевым красным портвейном и марками посуше и постарше. Она начала обмениваться секретами и сама пару раз выслушала без упреков такое, из чего следовало, что ее собеседница отнюдь не примерная барышня. Портвейн действительно не идет на пользу здоровью, если его потребляют все время и в изрядных количествах, но у нее был крепкий организм. Долгие годы она вела здоровый образ жизни.

Теперь ее как подменили. Она делала вид, что не слышит, когда ее окликали с другой стороны улицы; она — неслыханное дело — отказывалась от угощения, не говоря уж о том, чтобы самой поставить знакомой выпивку. Ее называли воображалой, воображалой она и была; а возместить утраченных подружек ей было некем и нечем. Существует особый ад для снобов, которые не могут найти других снобов, чтобы предаваться снобизму в их обществе. Миссис ван Бир часами сидела в своих прибранных комнатах, исполненная аристократизма, презирающая вульгарных соседей, ненавидящая горделивых родственников и безутешная сердцем.

Она регулярно писала в Африку родителям Филиппа, которые давно уже раскаивались, что извлекли ее из небытия, и отвечали на ее письма с большими перерывами. Как-то раз она отправилась проведать Филиппа, который учился в школе-интернате. Но мальчик сильно ее невзлюбил, и в школе ее вежливо попросили больше не приезжать, разве что попросят сами родители.

Такой жизни наступил внезапный конец.

Арнольд Аркрайт должен был приехать с женой на родину в отпуск. Им хотелось провести как можно больше времени с ребенком и сэром Генри, поэтому они сообщили ему телеграммой, что полетят самолетом.

Сэр Генри отправился в Девон, где у него был маленький, но роскошный дом, который он сам построил и за которым присматривали Родд и его жена, находившиеся в услужении у сэра Генри с 1919 года. Дом проветрили, перестелили постели, любимый кларет Арнольда, «Шато Понте Кане» урожая 1920 года, с большими предосторожностями доставили из города. Сэр Генри лично обратился в школу с письмом, и по его настоятельной просьбе Филиппа освободили от занятий.

Вечером накануне прибытия сына с невесткой сэр Генри сидел в широком плетеном кресле на той самой лужайке, где позже резвился удравший домашний кролик. Сэр Генри был довольно массивный семидесятипятилетний старик и передвигался с трудом. Усевшись в кресло, он не любил, чтобы его заставляли вставать.

Родд принес телеграмму ему на лужайку. Солнце садилось, но еще можно было читать. Сэр Генри долго доставал очки, но наконец надел их и прочел телеграмму. Лицо у него вдруг так изменилось, что Родд отважился обратиться к нему без разрешения:

— Дурные известия, сэр?

Не решаясь заговорить, сэр Генри протянул ему телеграмму. Самолет потерпел катастрофу, компания с прискорбием извещала, что все пассажиры погибли.

Воцарилось гробовое молчание.

Казалось, прошли века, прежде чем Родд неуверенно произнес:

— А мастер Филипп, сэр? Может, я…

— Нет, — хрипло ответил сэр Генри. — Я должен сказать ему сам. — Он попытался встать, но не смог. — Оставьте меня пока что. Я позже приду.

Небо сделалось темно-синим, редкие облачка понемногу теряли розовую, как на глянцевитых открытках, подсветку. На деревьях, что тянулись цепочкой в дальнем конце сада, каркали и возились грачи, но и они наконец угомонились. На фоне последних оставшихся на небе горизонтальных оранжевых полос стволы казались совсем черными.

В саду стемнело, краски исчезли, только самые светлые цветы выделялись белыми пятнами. Но мужчина в кресле, превратившийся теперь в черный сгорбленный силуэт, не двигался. Наконец миссис Родд обратилась к мужу:

— Ему вредно сидеть там вечером на холоде, да еще с мрачными мыслями. Если ты не пойдешь, я сама пойду поговорю с ним.

Сэр Генри не ответил и не пошевельнулся, когда она до него дотронулась. Отныне ему не дано было ни разговаривать, ни шевелиться. Его сердце остановилось — незаметно и безболезненно. Приехавший по вызову врач сказал, что у сэра Генри давно было слабое сердце и дознания в данном случае не требуется.

Вот почему через несколько дней мистер Арчибальд Гендерсон вызвал Розалию ван Бир на оглашение завещания. Филипп, бледный, со слабыми бронхами (печать рожденного в Африке) мальчик, тоже присутствовал — в черном костюме и при эскорте в виде мистера и миссис Родд. Сэр Генри завещал свое состояние, которое оценивалось в семьдесят восемь тысяч фунтов стерлингов, совместно Арнольду и Маргарет Аркрайтам, а в случае, если они скончаются раньше завещателя, — их сыну Филиппу. В обоих случаях от наследников требовалось сохранить за Джеймсом и Элизабет Родд их места, а если Родды захотят уволиться, то выплатить им по 500 фунтов каждому. Опекун для Филиппа не был указан, но фирма «Симмс, Симмс, Гендерсон и Симмс» была назначена его попечителем. Мисс ван Бир по-прежнему должно было выплачиваться содержание.

В случае смерти Филиппа до достижения им двадцати одного года Родды получали по две тысячи фунтов, кое-какие суммы выделялись на разные благотворительные цели, остальное отходило миссис ван Бир. Вероятно, сэр Генри не очень серьезно относился к такой возможности.

После оглашения завещания Розалия подошла к мистеру Гендерсону.

— Я единственная живая родственница бедного мальчика, — сказала она. — Я являюсь его естественным опекуном. Надеюсь, вы не станете спорить.

Мистер Гендерсон тоскливо на нее посмотрел. Но на всем свете не осталось никого, кто мог хотя бы претендовать на опекунство.

— Что ж, — ответил он. — Что ж… Видимо, так.

Розалия переехала в Девон, обосновалась в доме сэра Генри и забрала Филиппа из школы. Она заявила, что по состоянию здоровья он нуждается в домашнем учителе, и молодой человек, выбранный наугад из списка преподавательского агентства, ежедневно приезжал на велосипеде заниматься с Филиппом.

Она нанесла визиты некоторым знакомым сэра Генри, но один лишь викарий побывал у нее с ответным визитом. Через некоторое время он тоже перестал ее навещать и забывал приглашать к себе. Ее жертвования на церковные нужды не отличались особой щедростью; викарий позволил взять верх естественной антипатии к этой даме. В конце концов, и в церковь ходила-то она от случая к случаю.

И только пожилой доктор Паркс, для которого ее полностью надуманные недуги и отчасти придуманная ею же слабость Филиппа служили важным источником дохода, не оставлял ее своими заботами. Он часами выслушивал ее воспоминания, редко когда отказывался остаться на ленч и был готов приехать по вызову в любой час дня или ночи. Он полностью разделял ее мнение о слабости Филиппа и одобрял почти все ее запретительные меры. Прописанная им диета в точности отвечала ее представлению о здоровом детском питании (рис с черносливом и вдоволь жидкостей); самой себе она прописала по стакану доброго портвейна после каждого приема пищи и всякий раз, как на нее «нападает слабость».

Доктор был худой, седой и сутулящийся старик; в голосе его сквозила профессиональная вкрадчивость. Пациентов у него становилось все меньше, а счета, что он посылал миссис ван Бир, напротив, росли и оплачивались безоговорочно. Он не был ни бесчестным, ни в каком бы то ни было смысле бессовестным человеком. Последующие события привлекли к нему всеобщее внимание и выставили в неблагоприятном свете. Но он являл собой типичного усердного практикующего врача-терапевта; профессиональный его уровень был вполне приемлем для 1889 года (тогда он в последний раз попытался повысить квалификацию). У него слабели память и зрение, ему все труднее становилось сосредоточиться. Отсутствие других средств к существованию вынуждало его продолжать практику, тогда как ему давно пора было уйти на покой. Однако ему приходилось зарабатывать на жизнь, и по этой причине кому-то другому пришлось умереть.

III

Для завершения картины следует описать еще четырех человек. Эдвард Гиллингем, наставник Филиппа, не присутствовал при кроличьих эскападах. Он приезжал на занятия все реже и реже, а в сентябре вообще не появился, ибо миссис ван Бир решила, что Филиппу следует отдохнуть, потому что учение его «перенапрягает». Возможно, такое решение было вызвано ревностью к учителю — Филипп его обожал. Мистер Гиллингем не проявлял к своему болезненному подопечному особого интереса, он был разумен и терпелив, а главное, единственный из всех обращался с мальчиком как с нормальным человеческим существом. Но о том, что послужило непосредственным поводом к его отставке, он так никогда и не узнал. Несколько месяцев он успешно занимался с Филиппом, но в мае миссис ван Бир начала отменять по телефону занятия, сперва на день-другой, а потом, бывало, и на целую неделю. Поскольку платили ему в любом случае, он не стал допытываться о причинах. Если б ему пришла в голову мысль, что миссис ван Бир подумывает его рассчитать, как только подыщет более устраивающую кандидатуру, он, возможно, проявил бы должное любопытство.

Миссис ван Бир верила в астрологию; вторую воскресную газету она покупала только из-за странички «Советы со звезд». Однажды Филипп спросил мистера Гиллингема об астральных предсказаниях, и тот, ни о чем не подозревая, ответил как думал. В воскресенье, когда Розалия пришла в ужас из-за того, что Сатурн сулит неудачи на вторник, Филипп заметил:

— А мистер Гиллингем говорит, что в такую чепуху верят только бестолковые старухи.

— Не смей так со мной разговаривать! — одернула Розалия, покраснев.

— Мистер Гиллингем говорит, что эту воскресную газетенку следует притянуть к суду за мошенничество. Планеты не могут…

— Не рассуждай о том, чего не понимаешь.

— Планеты вращаются вокруг Солнца, — спокойно проинформировал Филипп, — а Земля всего лишь одна из планет. Планетам до нас дела нет, они с нами не считаются. Мистер Гиллингем говорит, только дураки этого не знают.

— Я тебе уши пооторву, если будешь так со мной разговаривать, — завизжала тетушка. Но не исполнила своего обещания. Побоялась, что, ударь она Филиппа, Родды донесут мистеру Гендерсону, а в глазах закона ее права на опекунство были весьма уязвимы.

Ибо Родды, хотя и были слугами и знали свое место, находились в доме уж никак не на менее законном основании, чем она сама. По условиям завещания сэра Генри, она не могла дать им расчет, и у нее не было решительно никаких причин полагать, что они на ее стороне.

Родд, смугловатый черноволосый мужчина, очень подвижный, несмотря на свои шестьдесят два года, ухаживал за садом, чистил обувь, топил печи и занимался всем прочим, как и во времена сэра Генри. Пятидесятисемилетняя миссис Родд была женщиной полной, седой, с приятными чертами лица и большой волосатой бородавкой на подбородке. На сторонний взгляд, они являли собой пару типичных «старых слуг», преданных памяти Старого Хозяина, любящих Молодого Хозяина и возмущенных грубым вторжением незваной гостьи. Именно такой их портрет впоследствии был убедительно представлен присяжным.

Но существует ли Старый Слуга на самом деле? И существовал ли вообще? Большинство из тех, кто о нем рассуждает, ни разу не слышали, как слуги разговаривают между собой, и не имеют ни малейшего представления о том, что происходит за закрытой, обитой зеленым сукном дверью людской, когда слуги остаются без свидетелей и принимаются откровенно болтать. Словечко «преданность», столь часто мелькающее в душещипательных романах, крайне редко подходит к тем чувствам, что выражаются за этой дверью: «хозяева» немало бы удивились, когда б узнали, как равнодушно к ним тут относятся. Родды — те считали себя просто людьми, получившими вполне приличное вознаграждение за то, что прекрасно справлялись со своими многочисленными обязанностями, которые среди прочего требовали от них выказывать уважение и верность. Любви в этом было крайне мало. С ходом лет они привыкли к сэру Генри. Родд считал его довольно раздражительным старым болваном; миссис Родд относилась к нему примерно так же, как к черно-белому коту, чья смерть, случившаяся за неделю до кончины сэра Генри, затронула ее чувства даже сильнее. Хозяин, как и кот, жил себе в доме, и теперь ей тоже его не хватало, хотя вел он себя отнюдь не так ласково.

Филиппа они любили просто потому, что у них не было оснований не любить мальчика, а нормальные, добрые по натуре люди всегда любят ребенка, если тот их не раздражает и не причиняет излишних хлопот. Миссис ван Бир им не нравилась: из простых, как они сами, а строит из себя черт знает что.

Но все эти чувства, честно говоря, почти не имели значения и едва ли заслуживают того, чтобы на них останавливаться. Если б вы могли заглянуть в сердце Роддов, то обнаружили, что главное их желание — скопить деньги на собственный домик. Кое-что они уже отложили и неоднократно обсуждали, не отказаться ли от места, затребовав завещанные каждому пятьсот фунтов. Но работа была нетрудная, а денежки шли, так что они всякий раз решали остаться.

Миссис Родд справлялась со своим делом так же успешно, как и при сэре Генри. Родд воспользовался полным невежеством миссис ван Бир по садовой части и работал все хуже и хуже. Плющ на садовой стене и южном фасаде дома невероятно разросся, огород стал давать меньше овощей. Лужайка была укатана, трава на ней скошена, однако на клумбах запестрели настурции, маргаритки и другие цветы, не требующие специального ухода.

Родду стало жить лучше, чем при сэре Генри, и еще по одной особой причине, также связанной с невежеством миссис ван Бир. Сэр Генри имел отменный запас вин, и на второй день после своего воцарения в доме миссис ван Бир приказала Родду подать вечером красное вино. Тот принес марочный «Мутон д'Армайяк» урожая 1929 года.

— Фу, — заметила миссис ван Бир, попробовав. — Кислятина. Неужто сэр Генри это пил?

— Да, мадам.

Розалия оставила бутылку почти нетронутой, а на другой вечер попробовала новую — с тем же результатом. Она любила портвейн, к французским винам у нее привычки не было. Сотерн или сладкие красные вина могли бы постепенно воспитать в ней вкус, но сэр Генри не держал таковых в своей коллекции. Все кончилось тем, что она обратилась за советом к Родду, у которого уже вызревал некий замысел.

— А что, у сэра Генри все вина такие некрепкие и противные, как эти? — осведомилась она.

— К сожалению, да, мадам, — ответил Родд. — Сэр Генри был очень старомоден и не понимал, что всему приходит свой срок. — Он бросил взгляд на штабеля бутылок — их было за пятьдесят дюжин — и грустно покачал головой: — Боюсь, все прокисло, мадам. Разве что сгодится на кухне. Сплошной уксус, увы.

— Вот жалость-то, — заметила Розалия, вовремя спохватившись, чтобы не ляпнуть «Ой, жуть».

— Однако, мадам, остались еще портвейн и темный херес. Эти, как мне думается, никак не могли испортиться.

Тут же было извлечено по бутылке того и другого. Эти вина сэр Генри держал исключительно для гостей, а потому они были среднего качества. Однако Розалия, попробовав, расцвела.

— Вот эти и вправду хороши на вкус, — сказала она. — Их мы оставим. А от прокисших лучше избавиться.

— Слушаюсь, мадам. Осмелюсь сделать одно предложение, мадам.

— Слушаю, Родд, — благодушно разрешила Розалия: портвейн делает человека сперва благодушным, а уж потом раздражительным.

— Можно договориться с зеленщиком, пусть платит за бутылки по пенни за штуку. Он мог бы забирать их партиями раз в две недели, когда привозит продукты. Я поговорю с ним, если позволите.

— Прекрасно, — ответила она и больше к этому вопросу не возвращалась, разве что раз в две недели с удовлетворением отмечала в книге расчетов с зеленщиком дополнительно учтенный шиллинг.

Тем временем Родд продолжил и завершил свое образование по части марочных вин. Если б нашелся человек достаточно невоспитанный, чтобы каждый вечер заглядывать в окна дома покойного сэра Генри, он мог бы почти всегда наблюдать одно и то же зрелище: в просторной столовой хозяйка дома жадно пожирает обед и пристыженно пьет большими глотками посредственный портвейн, а на кухне садовник с женой задумчиво и неспешно поглощают столь же вкусные блюда, предварив их бокалом коллекционного сухого «Амонтильядо» и запивая бутылкой, скажем, «Штайнбергера» урожая 1929 года, за которую любой виноторговец выложил бы десять шиллингов, только глянув на этикетку. Каждый вечер Родд осушал две трети бутылки, остальное выпивала миссис Родд. Пищеварение у них работало много лучше, чем у новоявленной хозяйки, что было и видно, и слышно. Родд опасался пользоваться хозяйским хрусталем, так что они пили все вина из одних и тех же бокалов — для кларета. Он научил супругу определять букет вина по запаху, а вино подавать соответственно охлажденным или подогретым.

Служанка Ада не принимала участия в описанном ритуале, поскольку возвращалась к себе в шесть вечера. Ее полное имя было Эдит Ада Корни. Каждое утро она приезжала на велосипеде из ближнего городка Рэкхемптона к половине восьмого. Дочь батрака, некрасивая восемнадцатилетняя девушка, она делала всю грязную работу по дому, во всем подчинялась миссис Родд, открывала рот лишь в том случае, если к ней обращались, а за ленчем жрала так, что даже миссис Родд, сама из крестьянок, и то поражалась. Никаких очевидных пороков за Адой не числилось, кроме склонности подъедать мясо, холодный картофель, фрукты или что иное, по неосторожности оставленное на кухне неубранным. Как у большинства недокормленных и выросших в скученности работящих деревенских девах, у нее были бледная кожа и плохие зубы. В жару она обильно потела, а свое мнение о хозяевах, если таковое у нее вообще было, держала при себе. Она получала пятнадцать шиллингов в неделю и вдоволь наедалась за ленчем; в тех местах о лучшем не приходилось и думать.

IV

Через два дня у миссис ван Бир окончательно созрел план операции.

Утром она позвонила доктору Парксу, осведомилась, не сможет ли он подъехать к половине первого и не окажет ли честь остаться на ленч. Доктор Паркс ответил согласием — он как раз оказался свободен, — и был подан отменный ленч.

Доктор сел за стол слегка озадаченным. Перед ленчем его попросили осмотреть Филиппа, но с мальчиком все вроде было в порядке. Он начал было распространяться об этом с наивозможнейшей осторожностью, но понял по выражению лица миссис ван Бир, что подобное заключение ее никоим образом не устраивает. Но и тогда он смог всего лишь со вздохом констатировать:

— Тем не менее боюсь, мальчик весь на нервах. Думаю, ему нужно и впредь принимать укрепляющую микстуру. Я немного изменю состав. Не могли бы вы прислать вечером за новой бутылкой?

Доктор и мысли не допускал, что за ним прислали только ради мальчика; но когда он спросил у миссис ван Бир, как она себя чувствует, та, против обыкновения, заявила, что великолепно.

За ленчем поговорили о том да о сем, но, когда подали кофе, Розалия сказала:

— Теперь, Филипп, можешь пойти поиграть в саду.

Повернувшись к доктору, она как-то хищно улыбнулась и произнесла:

— По-моему, мы имеем право на стаканчик портвейна; вы не против, доктор?

— Что ж, не откажусь, — ответил доктор Паркс со всей игривостью, на которую был способен.

Миссис ван Бир налила ему и себе до краев. Пригубив стакан, она разом втянула в себя содержимое и громко причмокнула. «Нечего добру пропадать» — было одним из ее любимых присловий.

— Я все думаю о Филиппе, — заметила она.

Доктор Паркс весь обратился в слух.

— Как-то мне непонятно, — продолжала она, — вы вот столько для него делаете — а я, доктор, так вам верю, — но он все никак не становится крепче. Может, тут дело в другом? — Она помедлила, наклонилась к нему через стол и вопросила низким проникновенным голосом: — Вам не приходила в голову мысль о животных?

— О животных, драгоценнейшая?

— Да, о животных. Домашние животные разносят чудовищные болезни. Взять хоть эту мерзость, попугаев. От их болезни люди мрут.

— А что, у Филиппа есть животные? Мыши, крысы? Я не знаю.

— Мыши у него были, но я недавно распорядилась их уничтожить. Они страшно воняли, я убеждена, от них ему был один вред. А теперь он завел какого-то жутко злобного кролика и все время его тискает и оглаживает. Целует его, ласкает, и уж не знаю, какой там заразы от него набирается. Клетка у кролика, конечно, вся запакощенная — ну, вы знаете, чего от животных ждать. Такая антисанитария, словами не передать. Вам не кажется, доктор, что, может, все дело в кролике?

Доктор Паркс сложил салфетку и принял глубокомысленный вид.

— Нужно, пожалуй, поглядеть на нашего Братца Кролика, — заметил он, вставая и косясь на графин. Розалия перехватила этот взгляд.

— Думаю, мы можем позволить себе еще самую капельку, — сказала она и налила стаканы на три четверти. Пару минут они посидели в молчании, только Розалия непроизвольно рыгнула.

— Извиняюсь, — сказала она. — День нынче жаркий.

Они поднялись и, красные и осоловевшие, вышли из дома.

Филипп любовался кроликом. Он стоял перед клеткой на коленях, и лицо у него светилось таким обожанием, будто он возносит молитву.

— Филипп, дружок, — приторно улыбаясь, обратилась к нему тетя, — покажи доктору Парксу своего кролика.

Филипп наградил ее недоверчивым взглядом. Каждое ее слово он тщательно взвешивал про себя, чтобы обнаружить ловушку. Но кроликом он гордился и был не прочь им похвастаться. Он взял кролика на руки и подошел к доктору.

Доктор Паркс погладил зверька. Мех у кролика так и лоснился, глаза смотрели кротко он выглядел совершенно здоровым и довольным жизнью. Внезапно кролик перестал дергать носом и прижал уши к спине. Он тоже что-то увидел, но что он подумал о докторе, сказать трудно. Вероятно, он был занят, как гласит судебная формула при отказе отпустить обвиняемого под залог, in meditatione fugae.[32]

Тем не менее, к досаде миссис ван Бир, доктор Паркс не попросил взять кролика на руки.

— Как его звать? — осведомился он.

— Средний Ваштар, — громко отчеканил Филип.

— А? Как-как? Ну и ну, — заметил слегка ошарашенный доктор. — Значит, здесь-то и проживает его светлость? Позвольте взглянуть.

Он наклонился и осмотрел клетку. Она не блистала чистотой, но было бы страшным преувеличением утверждать, будто клетка находится в антисанитарном состоянии. Да и кролик явно пребывал в отменном здравии.

— Я бы сказал, — заметил он миссис ван Бир, когда они направились в дом, — из-за этого животного вам не стоит тревожиться. Судя по всему, с кроликом все в порядке. На всякий случай нужно хорошо почистить клетку. Но я не думаю, что от зверька можно подхватить инфекцию.

На лице миссис ван Бир было красноречиво написано, что она отнюдь не расположена расставаться со своими тревогами.

— Что ж, доктор Паркс, вам, конечно, видней, — сказала она плаксиво, — но я удивляюсь вашим словам. Он ласкает эту тварь — зарывается лицом в его мех, целует вонючку. От такого ему один вред, я уверена.

— Надо же, надо же; очень дурная привычка, — спохватился доктор Паркс, пытаясь исправить оплошность. — Филипп!

Мальчик опасливо подошел.

— Тебе нужно быть поосторожнее с кроликом. Как известно, мой мальчик, животные чистотой не отличаются. Ты можешь от него что-нибудь подхватить. Не прижимай его к себе, ни в коем случае не зарывайся лицом в мех, не целуй и вообще не ласкай. Не бери на руки сверх необходимого. Запомни, это очень важно. Если меня не послушаешься, смотри, как бы кролика не пришлось унести.

Лицо Филиппа исказила гримаса страха и ярости. Он, как пес, ощерил желтоватые зубы и убежал, ничего не ответив. Мальчик прекрасно понял, что против него замышляется.

Но Розалия вся сияла. Нужные слова были произнесены. Она не сомневалась, что Филипп снова начнет ласкать кролика. И тогда «по указанию доктора» она избавится от кролика.

V

Миссис ван Бир не пришлось долго ждать. Доктор приезжал во вторник, а уже в пятницу ей представился удобный случай. Розалия любила одевать племянника в желтый норфолкский костюмчик с короткими бриджами — во времена ее юности именно это носили примерные маленькие мальчики. Костюмчик она раздобыла с большим трудом: даже в сельском Девоне редко встретишь такую одежду. Она не знала, как ненавидит Филипп этот костюм, а если бы знала, это вряд ли что-нибудь изменило. Желтый цвет бросался в глаза, поэтому она в любую минуту могла заметить мальчика из окна своей спальни, в какой бы уголок сада тот ни забился. В этой спальне на втором этаже она просидела много часов, наблюдая за Филиппом — или шпионя, если вам так больше нравится. Утром в пятницу она заметила, как он украдкой взял кролика из клетки и убежал с ним в дальний конец сада, где спрятался за кустом рододендрона.

Розалия спустилась и вышла в сад, стараясь ступать как можно тише. Она на цыпочках подкралась к кусту и поглядела сквозь ветки. Филипп, крепко прижав кролика к груди, терся носом о мех и монотонно что-то не то напевал, не то декламировал. Сидя на корточках, он медленно раскачивался в такт гимну.

Понаблюдав за мальчиком несколько секунд, она ринулась на него сквозь куст, подобно нападающему носорогу.

— Филипп! — заорала она. — Как ты посмел ослушаться доктора? Он сказал, что, если ты хоть раз сделаешь такое, кролика придется убить. Это очень вредно. Сейчас же отнеси его в клетку. А с тобой я разберусь после.

— Неправда! — завопил мальчик. — Ничего он такого не говорил. Я ничего плохого не сделал.

— Отнеси его в клетку, — повторила она.

Филипп, надувшись, поплелся к дому и запер кролика.

За завтраком ему не шел кусок в горло. Возможно, его терзали дурные предчувствия. Миссис ван Бир не преминула истолковать это в выгодном для себя духе.

— Вот видишь, Филипп, доктор был прав. Он же говорил, что ты болеешь из-за того, что возишься с этой мерзкой тварью.

— Не говорил. Не говорил. Тетечка, пожалуйста, не делайте плохо моему кролику.

Тетечка промолчала.

После завтрака она отправила Филиппа полежать — чтобы набраться сил, как она объяснила. Выждала минут двадцать, затем тихо выскользнула из дома и направилась к клетке. То ли по неловкости, то ли от страха она чуть не упустила кролика; произошла довольно шумная схватка. Он опять ее укусил и поцарапал запястья, яростно отбиваясь задними лапами. Наконец она его ухватила и отнесла на кухню, где было прибрано и пусто, если не считать Ады, — миссис Родд дремала после ленча в комнате экономки.

— Ступай, Ада, мы тебя не держим, — сказала миссис ван Бир, вероятно, разумея под «мы» себя и кролика.

— Ой, — сказала Ада и вышла.

Миссис ван Бир рванулась к газовой плите, затолкала кролика в духовку, захлопнула дверцу и до отказа открыла газ; зажигать, однако, не стала.

С минуту она постояла, содрогаясь всем телом от какого-то непонятного возбуждения. Но тут Филипп — в нем проснулись самые страшные опасения — сбежал вниз и влетел на кухню.

— Тетечка, что вы делаете? Тетечка, где мой кролик?

— Тише, — ответила та злым голосом, — это для твоей же пользы.

С этими словами она, пихнув мальчика в грудь, отбросила его в коридор, захлопнула дверь и привалилась к ней всей тяжестью.

Кролик в духовке бился и сучил лапами. Быть может, он понял, что происходит, потому что испустил пронзительный вопль ужаса — тот самый, который кролики издают лишь под угрозой гибели. Филипп, рыдая, бился о кухонную дверь. Миссис ван Бир не давала двери открыться. Ее возбуждение возрастало, дыхание участилось, кулаки непроизвольно сжимались и разжимались, лицо покраснело.

Кролик уже не бился.

Вопли Филиппа разбудили экономку. Миссис Родд, прибежала в тревоге.

— С нами крестная сила! Что случилось, малыш?

— Мой кролик, — рыдал Филипп, которому даже в этом отчаянном положении хватило сообразительности умолчать о тете. — Он там, внутри, и умирает.

— Господи! — произнесла миссис Родд, повернула ручку и решительно нажала на дверь. Миссис ван Бир никак не ожидала мощного напора со стороны взрослого человека и отступила.

— Прошу прощения, мэм, — произнесла, войдя, миссис Родд и добавила: — Боже правый! Мы все взлетим на воздух.

На кухне было не продохнуть от газа. Миссис Родд кинулась к плите и закрыла кран. Филипп открыл дверцу: кролик обмяк, глаза у него подернулись пленкой.

— Так было надо, — немного смущенно заявила миссис ван Бир.

Филипп на секунду прижал к себе тельце любимца. Лицо у мальчика искривилось, казалось, он вот-вот расплачется. Вместо этого он, однако, опустил кролика на пол и поднялся. На кухонном столе лежал короткий заостренный нож. Мальчик подскочил к столу, схватил нож и запустил изо всех своих сил в лицо тетке; нож слегка оцарапал ей левую щеку.

— Гадкая старуха! — завизжал он. — Свинья! Свинья! Свинья!

Он налетал на нее, царапаясь и лягаясь, неистовый вихрь детской ярости. Худые ноги и руки, облаченные в нелепый норфолкский костюмчик, лупили по массивной туше, не причиняя той никакого вреда.

Лицо у Розалии сделалось почти таким же остервенелым, как и у Филиппа. Она оттолкнула мальчика, примерилась и, собравшись с силами, нанесла ему в высок жестокий удар, от которого он, шатаясь, отлетел к противоположной стене. Миссис Родд, всем своим видом выражая возмущение, заслонила собой ребенка. Филипп упал, а Розалия выплыла из кухни с гордой, насколько получилось, миной.

Горе и газ вызвали у Филиппа естественную реакцию. Его вырвало. Он лежал, уронив голову на тельце своего любимца и сотрясаясь от рыданий и спазмов. Миссис Родд, на лицо которой вернулась обычная невозмутимость, взяла мальчика на руки и отнесла наверх в спальню.

Ближе к вечеру Филипп спустился вниз и разыскал Родда.

— Где мой кролик? — спросил он.

Родд взглянул на его осунувшееся лицо и решил сказать правду:

— На поленнице. Я собирался его закопать.

— Дайте мне лопату, — попросил Филипп.

Родд кивком указал на лопату.

Взяв лопату и кролика, Филипп пошел на свое любимое место за рододендроном. Там он вырыл могилку и опустил кролика в землю. Он не положил никакого надгробного камня, вообще не отметил этого места: он и так не забудет, где лежит кролик, а тете знать не нужно. По его щекам не переставая катились слезы, но он не рыдал — он что-то бормотал про себя, бормотал не останавливаясь; не переводя дыхания; снова и снова.

VI

Утром в понедельник Эдвард Гиллингем легко соскочил с велосипеда и вошел в дом через парадную дверь. Его появление застало миссис ван Бир врасплох. Она совсем забыла, что в тот день возобновляются занятия с Филиппом. Если бы помнила, то, конечно, отменила бы их. Она пошла вниз сказать, что Филипп приболел, но опоздала: мальчик услышал, как пришел учитель, выбежал навстречу, вцепился ему в руку и чуть ли не волоком потащил в классную комнату. Эдварда поразила его горячность, и он, быть может, впервые внимательно пригляделся к своему ученику.

Он увидал запавшие глаза с покрасневшими веками, бледное остроносое личико, еще более бледное и остроносое, чем обычно, и выражение глубокого горя. Наставник почувствовал укол совести: он не уделял мальчику должного внимания. А ведь Филипп был умным ребенком, учился с интересом, его развитием стоило заниматься. И не его вина, что он дерзит и устраивает сцены. Всякий, кому пришлось бы жить с этой ужасной теткой, вел бы себя не лучше. Следует быть с ним добрее. Когда они уселись за стол. Эдвард обратился к мальчику теплее обычного.

— Рад снова тебя видеть, Филипп, — сказал он и улыбнулся как мог дружелюбнее.

Его ошеломила реакция мальчика. Филипп уронил голову на руки и расплакался. Рыдал он тихо, но безудержно, содрогаясь всем телом. Эдвард испуганно встал и обнял ученика за плечи.

— Что случилось, дружище? — спросил он. — Расскажи, может, я смогу помочь.

Этот знак расположения, с которым Филиппу доводилось встречаться так редко, поначалу лишь усилил рыдания, но через две-три минуты мальчик начал успокаиваться.

— Она убила его, — было первое, что он сумел связно произнести; затем он мало-помалу все рассказал.

Тем же вечером Эдвард написал об этом молодой женщине по имени Элен Картнелл. (Ему было двадцать четыре года, ей — двадцать три; все, кроме Эдварда, видели в ней довольно хорошенькую девушку, курносенькую, со свежим цветом лица и толстоватыми лодыжками; для него же она была несравненной красы и озаряла все вокруг своим появлением. Одним словом, он был влюблен.)

«Нынче утром, — писал он, — я попал в странную и непонятную историю. Помнишь, я рассказывал тебе о Филиппе Аркрайте, мальчике, к которому меня взяли учителем и который живет с очень противной теткой по имени ван Бир? Так вот, как только мы сели заниматься, он у меня разревелся; а когда смог говорить, заявил, что тетка — убийца. Она ему крепко жизнь заедает — не позволяет играть с другими детьми, делает из него какого-то инвалида.

Насколько я понял, она без всякого повода прикончила его кролика, единственное существо, с которым он играл. Ей решительно не на что сослаться в свое оправдание, ею двигала, похоже, чистая злоба.

Я в жизни не видел, чтобы так убивались. Мне кажется, это очень несчастный и одинокий ребенок; он отдал зверьку всю свою невостребованную любовь. Я не понял всего, что он рассказал, но, видимо, он считал своего кролика исключительно замечательным, необычным и даже наделенным какой-то загадочной силой; для него кролик был своего рода идолом, и он вроде как даже ему поклонялся, если, конечно, так можно сказать. Как бы там ни было, кролика подло удушили в газовой духовке, а мальчик получил страшную душевную травму. Я увидел у него в глазах не только горе, но и ужас.

Он говорил торопливо и сбивчиво и все время меня спрашивал, будет ли убийство наказано. Я, как мог, постарался его ободрить, но, боюсь, из меня плохой утешитель. Нам так и не удалось толком позаниматься, но он хотя бы чуть-чуть успокоился. По-моему, я едва ли не единственный человек, с которым он откровенен.

Уже в самом конце занятий вошла эта его милейшая тетушка — краснорожая женщина лет под сорок с претензией на аристократизм и, как мне кажется, весьма жалующая самое себя. Я встал, она обнажила зубы в фальшивой улыбке и спросила:

— Ну как, Филипп, дружок, учитель тобой доволен?

Мальчик не ответил, и не дай Бог, чтобы любой ребенок и вообще кто-нибудь когда-нибудь наградил меня таким взглядом, каким наградил ее он. Такой ненависти мне не доводилось видеть. Впрочем, должен сказать, у нее тоже было весьма противное выражение. После этого она сказала:

— Может быть, хватит на сегодня? Тебе не следует перенапрягаться, дружочек.

На этот раз она не рискнула на него посмотреть, отвернулась. Мы в любом случае уже кончили заниматься, так что ее слова не имели никакого значения. Но обстановочка в доме мне совсем не понравилась, так что впредь я постараюсь уделять мальчику больше внимания.

Когда-нибудь, моя дорогая, у нас будет много детей. Столько, сколько мы сможем себе позволить. И мы будем любить их, и в доме нашем будет царить счастье. Пусть их поют, и танцуют, и кричат, и заводят кроликов и ручных крыс. И ты всегда будешь с ними. Побывав в этом жутком доме, я больше всего на свете хочу видеть тебя. Ты сама прелесть, чистота и добросердечие — и все-все остальное, чего нет в этом доме. Стоит мне только подумать о тебе, представить, что ты…»

Впрочем, дальше в письме речь идет только об этих молодых людях, а это не имеет касательства к настоящей истории.

VII

Спровадив учителя, миссис ван Бир спустилась в сад. Остановившись на красной кирпичной дорожке, что огибала стену по всей длине дома, она огляделась. Все выглядело запущенным. На клумбе перед домом торчали отцветшие золотые шары, которых никто и не подумал срезать. Их пожухлые листья и тощие длинные стебли являли собой неприглядное зрелище. Пышная ветка беспризорного плюща оторвалась от стены и медленно колыхалась на легком ветру. Пыльца плюща собиралась на кирпичах в ручейки, повсюду валялись какие-то непонятные листья и даже букет увядших цветов, которые как срезали, так и бросили гнить. На целой клумбе настурции были поражены черной мушкой. Только лужайка содержалась в образцовом порядке.

Если миссис ван Бир и заметила это безобразие, то все равно ничего не сказала. Племянник вышел из дома следом за ней, и она как-то странно на него посмотрела. Он ответил ей взглядом настороженной кошки. По саду они гуляли порознь.

Через час оба сели за стол. На ленч были холодная баранья нога и приготовленный миссис Родд салат из латука, огурцов и свеклы. Нога оказалась безвкусной, а салат скрипел на зубах, но ни тетя, ни племянник об этом не упомянули. Они вообще не разговаривали. Миссис ван Бир один раз сказала:

— Съешь все с тарелки, Филипп.

Мальчик не ответил, но тарелку очистил.

После ленча мальчик пошел поиграть в сад; Розалия задержалась за столом — как всегда, выпить стакан портвейна. Осталась примерно треть бутылки.

— Оставлять, пожалуй, не стоит, — заметила она вслух, хотя поблизости никого не было, и налила снова. Бутылка опустела. День стоял не по-сентябрьски жаркий; в столовую солнце не заглядывало, но все равно было нечем дышать. Она разомлела и покраснела; щеки у нее довольно заметно побагровели.

Около половины четвертого она с величавым видом, но зеленым лицом вошла в комнату миссис Родд.

— Миссис Родд, — распорядилась она, — нужно выбросить мясо и остатки салата. Они испортились. Мне только что сделалось как-то не по себе, я пошла принять соды, да не успела — меня всю вывернуло наизнанку. Наизнанку, — повторила она с мрачным удовлетворением.

— Может, это портвейн, мадам, в такую-то жару, — невинно предположила миссис Родд.

— Разумеется, нет, — отрезала Розалия. — Выбросьте мясо с салатом сию же секунду.

— Хорошо, мадам, — сказала миссис Родд и отправилась на кухню.

Ближе к вечеру к ней на кухню пришел Филипп и молча сел; мальчика била дрожь. Она посмотрела на него и спросила:

— Что-нибудь случилось, Филипп?

Он не ответил, и она снова глянула на его бледное лицо.

— Тебя всего колотит, — заметила она.

— Мне плохо, — сказал он совсем устало. — Всего трясет. Голова болит. Думаю, заболею, — добавил он, чуть оживившись, как всякий ребенок, если что-то грозит нарушить заведенный в доме порядок. Он пошел к себе наверх, и миссис Родд проводила его встревоженным взглядом.

— Может, мясо и вправду было несвежее, — сказала она Аде. — Хорошо, что завтра приедет мусорщик, а то бы еще провоняло мне всю кухню.

Филипп отказался от чая и отправился спать в семь часов. Предложение лечь исходило от тетушки, и он в кой веки раз сразу же подчинился. Сама она, судя по всему, полностью оправилась, уплела изрядную порцию ветчины, колбасы, яичницы и помидоров с толстым ломтем поджаренного хлеба, патентованным соусом и банкой зеленого горошка, закусив на десерт лимонным бланманже и консервированным ананасом. Все это она запивала портвейном — со вкусом и, видимо, без ущерба для здоровья.

Утром Филиппу стало хуже. Он не хотел вставать к завтраку, съел немного овсянки, и его тут же вырвало. Мальчик вернулся в постель, и тетушка, не преминув указать миссис Родд, что оказалась права, измерила ему температуру. Градусник показал 101°[33]. Тетушка применила универсальное средство — фиговый сироп.

Филиппа вырвало.

Далеко за полдень (потом никто не сумел вспомнить, когда именно) миссис ван Бир позвонила доктору Парксу:

— По-моему, Филипп съел какую-то гадость. Его тошнит, немного поднялась температура. Вы не могли бы сегодня приехать?

Доктор Паркс согласился приехать, выписал очередной счет за вызов и приехал в четверть пятого. У калитки он столкнулся с Эдвардом Гиллингемом, который по вторникам и четвергам являлся во второй половине дня, потому что в первую занимался с другими учениками. Учитель и доктор вместе пошли по дорожке.

— Думаю, молодой человек, сегодня вы не понадобитесь, — заметил доктор. — Я слышал, у нашего юного друга разболелся животик.

— Да? Жалко. Впрочем, войду и узнаю.

Их провели в неубранную гостиную. Доктор поднялся наверх, Эдвард остался в комнате.

Есть люди, наделенные чуть ли не всеми житейскими добродетелями, но сохранившие при этом какой-нибудь один детский порок. К их числу относился Эдвард. Он был честным, вежливым, отважным, нежным и умным молодым человеком. Но его постоянно снедало любопытство. Он никак не мог удержаться, чтобы не сунуть нос в чужие дела. Несколько раз его едва не поймали на этом, и он рисковал попасть в неудобное положение; даже его Элен и той однажды пришлось его попросить не лезть в то, что его не касается. Он принялся расхаживать по гостиной, разглядывать безделушки, листать отрывной календарь, в котором прочитал мудрые поучения чуть ли не на неделю вперед, и перебирать книги. В одной из них он с удивлением обнаружил вырезку из «Наставника Восточного Эссекса» годичной давности. Расправив вырезку, он прочел ее с жадным интересом. Когда ему исполнилось девять, матушка впервые заявила, что он непременно разбогатеет, если будет проявлять к работе такой же пылкий интерес, с каким относится к вещам, не имеющим для него никакого значения. Вырезка содержала отчет об одном полицейском дознании. Кончив читать, он сложил вырезку, вернул на место и поискал, чем бы еще ублажить свое любопытство. Его взгляд остановился на книге в желтом переплете с вырванным титульным листом, принадлежавшей сэру Генри. Он открыл наугад и прочел: «Оскар, ты снова там был».

Весьма заинтригованный, он присел и уткнулся в книгу. Так он познакомился с письмами Уистлера.[34] Он читал до возвращения доктора Паркса.

— Боюсь, нынче вы не сможете позаниматься со своим подопечным, — сказал он. — Его уложили жара и испорченная баранина.

— Что-нибудь серьезное? — спросил Эдвард, когда они с доктором шли к калитке.

— Не думаю. Нет. Нет. Ложечка соды в теплой воде и хороший отдых, знаете ли, великолепно помогают в подобных случаях.

Доктор Паркс забрался в автомобиль и благожелательно улыбнулся молодому человеку, чье имя успел позабыть, — кстати, почему этот парень уходит, а не возвращается в дом? Ах да, он же, конечно, учитель, а никакой не родственник. Доктор включил передачу, машину рвануло, она со скрипом тронулась, но мотор сразу заглох — ручной тормоз не был отпущен. «Что-то я стал забывчив», — сказал доктор про себя, но тут же затоптал эту мысль — об этом он не смел даже думать.

Утром его срочно вызвала по телефону миссис Родд. Ее встревоженный голос совсем не походил на воркование миссис ван Бир. Пожалуйста, приезжайте немедленно, Филиппу совсем плохо. Доктор приехал немедленно.

Его проводили наверх. Миссис ван Бир перехватила его на площадке перед дверью, в то время как миссис Родд слушала, стоя на лестнице.

— Его все время рвет, доктор. Он даже не сумел удержать прописанной вами соды, а от лечебного сиропа, говорит, ему больно, так что утром я не стала его давать. Да Филиппа все равно бы стошнило. У него очень плохой вид, он совсем ослабел. А в последний раз, мне показалось, его вырвало кровью.

Доктор Паркс ничего не сказал, но упоминание о крови заставило его вздрогнуть. А когда он увидел Филиппа, то еще тревожней свел брови: мальчик лежал неподвижно, глаза у него совсем ввалились. Он немного потел и непроизвольно почесывался. Доктор Паркс послушал ему сердце и совсем испугался. Миссис ван Бир спросила:

— Что с ним, доктор? Ему хуже?

— Оставьте-ка нас, пожалуйста, на минутку, — мрачно ответил он.

Когда она вышла, он присел у постели, но ничего не стал делать, только смотрел на мальчика. Наступила минута, которая, как надеялся доктор, его все же минует, ибо ничего страшнее врачу выпасть не может. Его пациенту грозит смерть, это он видел, но понимал он и то, что не имеет и малейшего представления о причине болезни. Врач помоложе, возможно, и поставит диагноз. Но сам он… от него не больше пользы, чем от африканского знахаря, и кто знает — вдруг он до сих пор только вредил ребенку? Рвота и в самом деле была с кровью, он сразу это заметил. Однозначно зловещий симптом — но чего именно?

Он взглянул на мальчика, который, судя по всему, находился на грани комы, и принял решение. Выйдя на площадку, он тихо прикрыл за собой дверь и произнес:

— Миссис ван Бир, боюсь, мне следует посоветоваться с коллегой. Болезнь дает весьма странные проявления. Если у вас нет других предложений, я бы хотел пригласить для консилиума доктора Херрингтона из Рэкхемптона.

— Ох, доктор, неужели Филипп тяжело заболел?

— Я немного встревожен, — признался он. — Думаю, второго врача следует пригласить как можно скорее. С вашего позволения, я бы хотел немедленно ему позвонить.

— Как скажете, доктор.

Доктор Паркс позвонил и вернулся сказать, что приедет с доктором Херрингтоном в половине первого, а если получится, то и раньше.

Оба врача и вправду приехали в четверть первого. Доктор Херрингтон был высокий брюнет лет около сорока, живой и решительный. Доктор Паркс выглядел совсем подавленным. Миссис Родд бросилась им навстречу.

— Господи, наконец-то, — выпалила она. — Ужас, просто ужас. Теперь его рвет одной кровью. — Она поднялась за ними наверх. — Тетю он к себе не подпускает.

Вскоре после ухода доктора Паркса Филипп открыл глаза и увидел, что на него смотрит миссис ван Бир. Миссис Родд стояла у двери. Мальчик произнес слабым голосом, с большими паузами, но очень отчетливо:

— Уходи. Не смей больше ко мне приближаться.

— Миссис Родд…

— Не давай тете ко мне подходить.

Миссис Родд приблизилась к постели и дипломатично сказала:

— Хорошо, хорошо. Я тут побуду.

— Позови… мистера Гиллингема.

— Сегодня он не пришел, мой хороший; у тебя нету сил заниматься.

— Мне нужно… ему что-то сказать.

— Я ему передам, когда он завтра придет, и если доктор разрешит, он обязательно к тебе поднимется.

Филипп закрыл глаза.

Врачи вошли, и при виде открывшегося им зрелища оба на миг застыли — один, высокий, живой и черноволосый — и другой, сутулый, седой и дрожащий. Затем первый быстро направился к постели, а доктор Паркс закрыл дверь перед носом миссис ван Бир.

Минут через десять он вышел и велел позвать миссис ван Бир.

— Страшный удар, — произнес он и несколько бессвязно добавил: — К сожалению, Филипп…

— Он умер! — крикнула миссис ван Бир.

Доктор опустил голову.

— Я думаю, пусть лучше с вами поговорит доктор Херрингтон.

Его младший коллега подошел со словами:

— Я глубоко, глубоко опечален. Мы сделали для вашего племянника все, что могли, но его уже нельзя было спасти. И еще, — сказал он со вздохом, — я считаю нужным уведомить вас, что причины смерти вызывают у нас подозрения. Мне крайне неприятно усугублять ваше горе, но мы с доктором Парксом пришли к заключению, что необходимо вскрытие.

Миссис ван Бир дико на него посмотрела и, ни слова не сказав, кинулась в комнату умершего мальчика.

VIII

По какой-то непонятной причине большая часть окон в зале дознаний была закрыта, хотя на улице стояла жара, а в комнате было полно народу. Коронер[35] доктор Сондерс непрерывно отирал лоб, но ему и в голову не приходило распорядиться, чтобы проветрили зал. В спертом воздухе у людей разболелись головы, стало трудно сосредоточиться.

Первым давал показания доктор Паркс. Он как-то разом одряхлел: его сутулость бросалась в глаза, на усталом лице залегли глубокие морщины. На вопросы он отвечал неуверенно, запинался. Вид у него был испуганный.

Но, как гласит пословица, ворон ворону глаз не выклюет. Доктор Сондерс обходился со своим коллегой очень тактично: все врачи в округе прекрасно знали, что Паркс давно утратил квалификацию, но зачем унижать беднягу? Сделанного не переделаешь, к тому же и о врачебном престиже забывать не следует. Да и в любом случае Паркс, вероятно, слишком стар, чтобы натворить новых бед.

Доктор Паркс кратко изложил историю болезни.

— Вы не обнаружили каких-либо необычных симптомов при первом посещении больного?

— Нет, решительно никаких.

— Не страдал ли мальчик нарушениями пищеварения на нервной почве?

— Страдал, и к тому же хронически. По этому поводу меня вызывали к нему чаще всего. Действительно, он производил впечатление не столько больного, сколько нервного ребенка.

К доктору Парксу понемногу возвращалась уверенность. Он показал, что сперва всего лишь прописал соду и обычную микстуру от расстройства желудка. Поступил он так потому, что до тех пор эти средства всегда помогали. Из расспросов он выяснил, что за ленчем мальчик и его тетя поели баранины, видимо, несвежей. Тетю тоже рвало. Исходя из имевшихся симптомов, любой на его месте поставил бы точно такой же диагноз.

Коронер на это ничего не сказал, и доктор Паркс вдруг снова сник. Возможно, эта маленькая вспышка самонадеянности была с его стороны неразумной: в конце-то концов, мальчик умер, а он, доктор Паркс, даже не знает, уж не по его ли вине. Но кто мог предвидеть столь неожиданное развитие болезни?

Свой отчет он продолжил с большим смирением, особо подчеркнув появление в рвотных массах крови и ослабление пульса на второй день болезни. Мальчик маялся легкими (коронер воздел брови, услышав это простонародное выражение), что, конечно, подорвало сопротивляемость организма. Он рискнул предположить, поскольку, кроме него, никто, видимо, не собирался этого делать, что больше мальчику ничем нельзя было помочь.

Доктор Херрингтон добавил к этому совсем немного. Его вызвали в самом конце. Случай оказался крайне сложный и непонятный. Сомнительную баранину успели выбросить, однако образчики рвоты удалось сохранить. Он повторил некоторые соображения доктора Паркса, но уже на профессиональном языке.

Старшина присяжных начал клевать носом. Время тянулось, и внезапно он обнаружил, что зевнул во весь рот; спохватился — но было поздно: коронер сверлил его взглядом, и тот залился краской стыда. Он с усилием постарался сосредоточиться на показаниях, с которыми теперь выступал доктор Ламмас, исполняющий обязанности главного патологоанатома графства. Апатию старшины присяжных можно было отчасти оправдать тем, что доктор Ламмас без всякой нужды пересказал суть показаний доктора Паркса, сославшись на необходимость огласить сведения, полученные перед вскрытием.

— Затем вы произвели вскрытие и осмотрели отдельные внутренние органы умершего, не так ли? — спросил коронер.

— Да.

— Будьте добры, сообщите присяжным, не прибегая к сугубо медицинской терминологии, что именно вы обнаружили.

— Не прибегая к сугубо медицинской терминологии, — вежливо произнес доктор Ламмас, — могу сообщить, что я ничего не обнаружил.

На этом он, судя по всему, был готов замолкнуть, и коронер неодобрительно хмыкнул.

— Я хочу сказать, что обнаружил именно то, чего и следовало ожидать, исходя из симптомов, подробно описанных доктором Парксом. Воспаление, как и должно было быть. Очевидные признаки обширного внутреннего кровотечения. Но ни малейшего следа вещества, которое могло бы вызвать подобные изменения. Обнаружены признаки бронхопневмонии в начальной стадии, но последнее не могло дать описанных симптомов. Поэтому я, при содействии мистера Герберта Уилкинса, государственного токсиколога графства, — он находится в зале — приступил к анализу образцов рвоты. В них я обнаружил — что не было для меня неожиданностью — несомненные следы яда.

При этом слове зал загудел и даже старшина присяжных встрепенулся.

— Какого именно яда, доктор Ламмас? — спросил коронер.

— Хедерина.

— Чего-чего? — несколько грубо переспросил старшина присяжных.

— Хедерина, — сухо ответил доктор Ламмас. — Химическая формула — Н_6НСН_104ОН_19. Это глюкоцид, а не алкалоид, как его можно ошибочно классифицировать. Возможно, вы лучше поймете, если я скажу, что речь идет об отравлении пыльцой плюща.

Старшину присяжных это сообщение просто ошеломило. В зале задвигались, зашептались. Один из присяжных издал ясно слышное «Ну-у». Коронер нахмурился и произнес:

— Часто ли встречается эта форма отравление, доктор Ламмас?

— Чрезвычайно редко. До этого, кажется, серьезных отравлений не наблюдалось, но имеются случаи легкого отравления. Яд обладает заметным послабляющим и рвотным эффектом, вызывает сыпь и зуд; последний в данном случае имел место, хотя высыпаний не зафиксировано. Яд также вызывает сильное внутреннее кровотечение.

— Достаточно ли у вас оснований считать, что причиной смерти стал глюкоцид хедерин?

— Вполне.

К этому времени старшина присяжных совсем проснулся, и ему не терпелось выказать рвение.

— Как же так, если эта штука убила бедного мальчика, то почему в теле не осталось следов? Вы можете объяснить, доктор?

— Это, несомненно, объясняется рвотой, — коротко ответил Ламмас.

— А где… то есть как она в него попала?

— Не могу знать.

— На это, думаю, прольют свет показания полиции, — поспешил вмешаться коронер и отпустил доктора Ламмаса, прежде чем старшина присяжных успел задать тому новый вопрос.

Сержант Уильям Артур Ноулз доложил, что осмотрел дом, где проживал умерший, и, согласно полученным указаниям, обратил особое внимание на то, есть ли там плющ. Плющ обнаружен у задней стены дома, причем разросшийся, и многие ветки висят незакрепленные. Пыльцой, образно выражаясь, усыпано буквально все, в особенности дорожка прямо под окнами столовой.

— У вас возникли предположения, каким образом мальчик мог наглотаться пыльцы плюща?

— Трудно сказать, сэр. Ветром ее не могло занести, а сам бы он едва ли стал ее есть в таком количестве, чтобы отравиться. Как я понимаю, съесть нужно было немало. Не берусь утверждать, но могу сообщить, что по полученным мною сведениям мальчик и его тетя, миссис ван Бир, занемогли после ленча, правда, миссис ван Бир, к счастью, оправилась. Я, значит, установил, что за ленчем они ели зеленый салат, собранный с грядки. Мне пришло в голову, что, может быть, пыльца с плюща попала на листья салата и…

Его прервал громкий сердитый голос из зала:

— Неправда, мистер Ноулз! Как вы смеете говорить обо мне такое?!

— Кто эта женщина? — гневно вопросил коронер, поднявшись с места.

Рассерженная экономка встала во весь рост.

— Меня зовут Элизабет Родд, я требую, чтобы мне дали сказать.

— Мы непременно вас выслушаем, мадам. А пока что прошу помолчать, или вас выведут из зала. Продолжайте, сержант.

Сержант сообщил, что ему нечего добавить к сказанному. Коронер сделал вид, будто не слышал, как миссис Родд пробормотала: «Бесстыдник!», и предложил ей занять место для свидетелей. Она едва сдерживалась.

— Это ж надо такое сказать, — заявила она в ответ на вопрос коронера, о чем она хотела поведать суду. — У меня на кухне нигде ни пылинки. Я в жизни не подавала на стол немытый салат, а грядка с латуком так и вовсе на другом конце сада, где плюща нет и в помине. Я хорошо промыла салат, каждый листочек. Нарезала своими руками и сама заправила, как всегда готовлю. Здесь найдется, кому подтвердить. Ада! Ада! Скажи им. — И она ткнула пальцем в судомойку, сидевшую рядом с пустующим в ту минуту стулом миссис Родд.

— Если не ошибаюсь, вы бы хотели, чтобы эта девушка дала показания? — спросил коронер, который пытался понять, чего требует возмущенная женщина.

— Видела ты или нет, как я мыла салат? — обратилась миссис Рода к своей юной помощнице, которая встала там, где сидела, прямо в зале.

— А как же, мэм, чисто-чисто, и еще мне показывали, как надо мыть и заправлять. Истинная правда, мэм.

Миссис Рода раздула ноздри и испепелила взглядом сержанта, который всем своим видом выражал раскаяние.

Непонятно, как мальчик наглотался ядовитой пыльцы, заявил коронер, подводя итоги дознанию, но это не должно влиять на решение присяжных. Вероятно, этот вопрос так и останется без ответа. Чего только не вытворяют мальчики. Высказав еще несколько обобщений, коронер закончил.

Жюри вынесло вердикт: «Смерть в результате несчастного случая».

Два дня спустя Эдвард Гиллингем прочитал отчет о дознании в местной газете «Страж и вестник». Он с мрачным видом свернул газету и отложил в сторону. Ему предстояло принять крайне важное и затрагивающее его честь решение.

IX

Если он промолчит, может случиться судебная ошибка. Наверняка, конечно, не скажешь, но — может.

А вот открой он рот — и почти наверняка попадет в неприятное положение. Во-первых, придется признаться, что шарил по книжным полкам. Во-вторых, он волей-неволей навлечет на другого человека подозрение в самом страшном из преступлений: если его рассказ к чему и поведет, так только к обвинению в убийстве. И в довершение ко всему после того, как он признается в своем унизительном грешке и выступит с сенсационным разоблачением, ему, вполне вероятно, заявят, что вырезка не имеет ровным счетом никакого значения.

Может, и вправду не имеет?

Но стоило ему в этом себя уверить, как его начала преследовать мысль о недопустимости утаивания информации. Странное все-таки дело. Явно странное. Чем решительней он гнал от себя эту мысль, тем сильнее она его беспокоила. В конце концов он поступил так, как поступает в критическую минуту всякий разумный мужчина, — обратился за советом к женщине.

Элен слушала его очень внимательно, с выражением материнской любви на крупноватом материнском лице, не сводя с него пристального взгляда своих голубых глаз. Еще не закончив, он понял, что будет делать и что она ему скажет. Тем не менее он продолжал:

— …и вот, пока я ждал доктора Паркса — он ведь считал, что Филипп нисколько не заболел и поэтому я, вероятно, смогу провести занятия, — я начал перебирать и перелистывать книги, которых, судя по всему, давно уже не брали в руки. И в одной я нашел большую газетную вырезку.

Он замолчал.

— И долго она там пролежала? — спросила Элен, чтобы его подтолкнуть.

— Господи, откуда мне знать? Хотя нет, отвечу. Странно, что ты об этом спросила. Пролежала она, должно быть, не один день, потому что в книге на каждой из двух страниц успела образоваться вмятинка. Все равно не пойму, почему ты об этом спросила.

— Я и сама не знаю. Но о чем в ней хотя бы шла речь?

— Видишь ли, это не так-то просто объяснить. Прогляди-ка еще раз отчет в газете за нынешнюю неделю и скажи — что тебя больше всего в нем поражает? Я имею в виду обстоятельства смерти Филиппа.

— Не пойму, к чему ты клонишь, — ответила Элен, поморщив лоб от желания помочь Эдварду. — Дай подумаю. Значит, так: он умер от растительного яда, который можно найти в саду. Правда, никто не знает, каким образом мальчик его наглотался; непонятно, как такое вообще могло случиться. И все-таки это, должно быть, несчастный случай, ведь…

— Что «ведь»?

— А то, что никто не знал, что эта пыльца ядовитая. Поэтому никто и не мог нарочно ее использовать. Врачи и те не знали, а знаменитый эксперт сказал, что случаи такого отравления практически не встречаются.

— Это-то и плохо. Кто-то знал — и не поленился вырезать из газеты материал со сведениями о количестве пыльцы, сезоне цветения плюща и всем прочем. По-моему, в этой вырезке говорится об одном из тех редких случаев, про которые упоминал эксперт. Материал появился с год назад в местной газете, что выходит в Восточном Эссексе. Газету с подобным материалом никто не станет покупать или хранить просто так. Это был отчет о дознании в связи со смертью девочки одиннадцати лет. А умерла она как раз от отравления пыльцой плюща. В отчете историю расписали со всеми подробностями — в точности как с беднягой Филиппом. И те же симптомы, один к одному. Только в тот раз знали, как девочка отравилась, это действительно был несчастный случай.

— Ой! — произнесла Элен, побледнев, но ничего не добавила.

Эдвард продолжал:

— Как видишь, кто-то прекрасно знал, что именно происходит. Знал и молчал, предоставив старику Парксу молоть чепуху. И еще, понимаешь, никто и представления не имеет, как это Филипп случайно наглотался пыльцы. Не так уж это легко. Стол в столовой стоит далеко от окна, ветром ее никак бы не занесло, она вообще не могла попасть в комнату. Но кто-то мог накормить ею мальчика. И кто-то долго хранил эту вырезку, не знаю, с какой целью.

— Но зачем кому-то понадобилось убивать несчастного Филиппа?

— Не представляю, — развел руками Эдвард. — По-моему, в семье водятся деньги.

Элен страшно расстроилась.

— Ты влип, — сказала она, — но, конечно, придется идти признаваться. — Она немного подумала и, заметив, как он приуныл, добавила: — Хочешь, пойдем вместе?

Он хотел, и еще как, однако согласиться означало бы для него уронить собственное достоинство.

— Брось ты, — ответил он. — Не хватало еще, чтоб меня привели за ручку. Но я не знаю, как действовать. Не могу же я остановить первого попавшегося полисмена и сказать: «Эй вы!» Может, поехать в Эксетер и там обратиться к лорду-наместнику?[36]

— Не к лорду-наместнику, глупенький; к начальнику полиции. Я бы на твоем месте отправилась в ближайший город, то есть в Рэкхемптон, и обратилась бы к тамошнему начальнику. А есть еще сержант Ноулз… Кстати, он присутствовал на дознании. Почему бы не обратиться прямо к нему?

На том и остановились. Однако сержант Ноулз, выслушав всего несколько фраз, решил, что тут требуются чины повыше. Он отвез Эдварда Гиллингема к начальнику полиции мистеру Куперу Уиллсу, который, как ни странно, не был ни отставным военным, ни краснорожим грубияном, ни тупицей. Он поступил на службу тридцать пять лет тому назад с намерением стать профессиональным полицейским; он уверенно шел на повышение и на свой нынешний пост был назначен соответствующим комитетом, который исходил из двух посылок, не подозревая о том, что обе давно устарели. Комитет полагал, что полицию графства должен возглавлять опытный работник и что способных государственных служащих следует поощрять, выдвигая на посты по специальности. В кабинете у мистера Купера Уиллса находился инспектор Холли, его вероятный преемник; оба оказали Гиллингему радушный прием. Они ни единым намеком не выразили удивления по поводу его чрезмерной любознательности, напротив, похвалили за гражданское мужество. Через минуту от его скованности не осталось и следа.

Из всех вопросов, что они ему задавали, лишь один заслуживает внимания:

— Как вам кажется, мистер Гиллингем, вы бы смогли найти книгу, в которой обнаружили вырезку?

— Думаю, смог бы, хотя не поручусь на все сто процентов. Большой том в синем переплете с названием что-то вроде «Прогулки по стародавнему Девонширу»; я помню, где она стоит на полке. Если бы я снова там оказался, то скорее всего нашел бы.

— Спасибо. Вы нам очень помогли, мистер Гиллингем. Мне требуется основательно поразмыслить над вашим сообщением. Возможно, понадобится еще раз с вами связаться, но я знаю, где вас найти.

Мистер Купел Уиллс пожал ему на прощанье руку.

X

— Ну что? — спросил мистер Купер Уиллс и посмотрел на инспектора. — Вы поверили молодому человеку?

Инспектор, мужчина лет за пятьдесят с проседью, скрестил длинные костлявые ноги и беззвучно присвистнул.

— Поверил, сэр. С какой стати ему придумывать такую замысловатую историю? О том случае знало очень мало людей. Я сам не знал, пока не рассказал доктор Ламмас. Боюсь, юноша и в самом деле видел вырезку. К тому же был готов показать нам, где она спрятана. Думаю, она и сейчас там. Или нет?

— Но если все так и есть, какие из этого выводы? Простое совпадение?

— Мне, сэр, такие совпадения не по вкусу.

— Естественно. Но предстоит еще многое выяснить. Прежде всего следует проверить факты. Сержанту нетрудно туда отправиться, скажем, о чем-то спросить, а заодно выяснить насчет вырезки. По-моему, картина смерти по-прежнему довольно неясная; не будет ничего странного в том, если мы сообщим миссис ван Бир, что хотели бы еще кое-что уточнить. Под каким предлогом он приведет с собой мистера Гиллингема — вопрос посложнее. Надо что-нибудь придумать. Но, допустим, придумали и сержант Ноулз обнаружил вырезку — далеко мы ушли?

— Не очень, — согласился инспектор, покачав головой.

Мистер Купер Уиллс продолжал развивать свою мысль:

— Перед нами все те же трудности. Прежде всего, мы совершенно не представляем, каким образом можно было дать мальчику ад. Судя по всему, он ничего не ел, разве что за ленчем. В тухлом мясе нет хедерина, салат был вымыт. Пусть мы докажем, что кто-то знал про ядовитые свойства пыльцы плюща и держал руководство к отравлению под рукой, — не вижу, как можно это использовать.

Сержант Ноулз кашлянул, давая понять, что хотел бы вступить в обсуждение.

— Говорите, Ноулз, дельный совет нам сейчас очень кстати.

— Спасибо, сэр. Тут, мне кажется, все не так просто. Было и время, и возможность чего-нибудь подмешать в салат. На ленч не подавали горячего, и когда я по долгу службы расспрашивал миссис Родд, экономку, то выяснил, что она поставила блюда на стол за добрых полчаса до ленча. Кто угодно мог что угодно подсыпать в салат. Опять же Ада, тамошняя прислуга, говорила после дознания одной девушке, мне знакомой, — вид у сержанта был при этом сурово-бесстрастный, — что миссис Родд вылезла давать показания, не дождавшись своей очереди, и что она, Ада, когда ей велели выбросить салат, обратила внимание — многовато в приправе грязи. Но перечить миссис Родд, когда на нее находит, — мертвое дело, тут лучше сразу с ней согласиться и замолчать. И еще Ада добавила, что видела своими глазами, как миссис Родд мыла салат, так, может, она ошиблась насчет приправы.

— Не очень надежная свидетельница, но, думаю, тут есть над чем поразмыслить. Ада говорила, какая была приправа?

— Сказала, вроде бы как с песком. Словно в нее грязь попала.

— Грязь, как же! Почти наверняка пыльца.

— Если пыльца плюща, значит, ее в салат подсыпали, — сказал инспектор Холли. — Миссис Родд разъяснила, что сама собой пыльца никак не могла попасть на латук. Он растет совсем в другой части сада. К тому же видели, как она его мыла.

— Да-а, — протянул начальник полиции. — Тут что-то нечисто. Но если пыльцу подсыпали, то кто? У кого имелись мотивы? Is fecit cui prodest.[37]

— Виноват? — переспросил сержант.

— Не думаю, чтобы в дело была замешана женщина, — произнес не менее озадаченный инспектор.

— Простите. Я хотел сказать — кому это выгодно?

— A-а! Тут все ясно, сэр. Завещание старого сэра Генри всем известно. Кое-что отказано больницам, но они не в счет. Основное имущество наследует миссис ван Бир, если Филипп умрет раньше нее. Родд с женой получают по две тысячи фунтов каждый.

— По две тысячи! Для них это целое состояние.

— Салат выбросила миссис Родд, — заметил инспектор Холли. — А уж как она старалась внушить суду, что салат был идеально чист. Фактически она заставила Аду подтвердить это, тогда как есть все основания считать, что она солгала.

— Но стала бы она хранить вырезку? А если б и стала, то уж, верно, не спрятала бы в книгу на полке в хозяйской гостиной. Книга — удобный тайник, чтоб схоронить документ, особенно такая, которую вряд ли возьмут в руки. Но не думаю, чтобы миссис Родд спрятала вырезку в гостиной. Засунуть в книгу на кухне или у себя в комнате — это пожалуйста.

— Ее не обязательно спрятали, сэр. То есть ее могли вложить в книгу на время, мало ли по какой там причине, а потом забыть, в какую именно. Предположим, он или она читает отчет — и вдруг в комнату кто-то входит. Вырезку разом — в книгу, а книгу на полку. Там она и осталась. Верно, книга — удобное место, чтобы спрятать бумагу; но ведь эдак можно запрятать так, что потом самому не найти.

— При всем том я не допускаю, чтобы миссис Родд воспользовалась гостиной. А вы как думаете, сержант?

Сержант Ноулз встрепенулся.

— Если хотите знать мое мнение, сэр, я бы присмотрелся к миссис ван Бир.

— Продолжайте.

— Вот как я понимаю. Она не любила мальца. Мистер Гиллингем, думаю, может об этом кое-что рассказать, но все и без того знают. У них была страшная ссора, когда она прикончила его кролика, и если верить половине того, что рассказывала Ада Корни, то она самая настоящая злобная ведьма. Правда, миссис Родд выбросила салат, но кто ее заставил? Миссис ван Бир. Два раза напомнила, говорит Ада.

— Похоже, сержант, эта Ада очень разговорчивая девушка; пусть-ка она лучше все это расскажет нам. Но не забывайте, миссис ван Бир и сама отравилась.

— Только слегка, сэр. А из той самой вырезки она знала, что для нее это практически не опасно, до смерти таким ядом может отравиться только ребенок. Честно говоря, она вообще не рисковала. Ее сразу вырвало. За ленчем она выпила почти полбутылки портвейна, он и сработал. По крайней мере, мог вызвать рвоту. А то просто поднялась к себе наверх и сунула в рот два пальца.

— Понимаю. Стало быть, вы считаете, что за те полчаса, пока блюда стояли на столе, она набрала горсть пыльцы и подмешала в приправу. Возможно. Вероятно. Но нужны более веские доказательства.

— Да, сэр.

— Вдруг ее кто-нибудь видел за этим делом? Займитесь Адой, инспектор, — она, похоже, в курсе всего на свете. Отправьте туда сержанта. Выясните, не помнит ли Ада — и вообще кто бы то ни было, — чтобы кто-то заходил в столовую в промежутке между тем, как миссис Родд накрыла на стол, и тем, как сели за ленч. Пусть быстренько проверит, на месте ли книга с вырезкой, а если ее не найдут, то придется как-то впустить в дом Гиллингема. Кстати, попробуйте выяснить у Уаймена в Рэкхемптоне и у всех владельцев мелких киосков, кто заказывал год назад номер «Наставника Восточного Эссекса». Это у них наверняка где-то отмечено: не так уж часто у нас в Девоне заказывают местную газету из Восточного Эссекса. Если записи не обнаружится, значит, она скорее всего посылала заказ напрямую! В таком случае запросим редакцию: там могли зарегистрировать требование.

— Совершенно верно, сэр, — сказал инспектор и встал. Потом добавил: — Помимо двух женщин есть и другое лицо, которое могло это сделать.

— Вы имеете в виду Родда? Да, я о нем думал. Ему тоже на руку смерть мальчика, и он точно так же находится под подозрением. Но у него не было доступа в столовую. С другой стороны, он, как садовник, вполне мог знать о том, что пыльца плюща — смертельный яд. Сколько такого, что в учебниках выдается за малораспространенные сведения, прекрасно известно простым людям; ученые где-нибудь в Лондоне даже и не подозревают об этом. Разумеется, о Родде тоже нельзя забывать.

— Я не имел в виду Родда, сэр. Я говорил о Филиппе Аркрайте.

— Об умершем мальчике? Но он-то как мог?

— Он мог решить разделаться с тетушкой. Она ведь убила его любимого кролика; он ее ненавидел и был к тому же нервным, необузданным ребенком. Вырезка могла попасть ему в руки, вот он и начал действовать соответственно. Он мог подсыпать пыльцы в салатницу. С его точки зрения, ему просто не повезло, что тетушка выблевала съеденное из-за обильного возлияния за ленчем, тогда как отравы, которую пришлось проглотить ему самому во избежание подозрений, хватило, чтобы его прикончить. Вероятно, он не сообразил, что слишком слаб, чтоб на такое пускаться.

— Но если он прочел вырезку, то должен был понимать, что ему это грозит почти верной гибелью.

— Понимать-то он, может, и понимал. Но, может, ему было уже все равно, лишь бы спровадить на тот свет милую тетушку.

XI

Выдержка из письма Эдварда Гиллингема к Элен Картнелл, написанного несколько дней спустя, после того как полиция основательно допросила всех слуг, о чем молодой человек, впрочем, не знал…

«…Дело о смерти несчастного Филиппа Аркрайта принимает скверный оборот. Нынче утром за мной зашел сержант Ноулз, сказал, что идет к миссис ван Бир, и официально предложил его сопровождать. С ним был высокий мужчина — тогда, в Рэкхемптоне, мне его представили как инспектора Холли. От меня требовалось найти вырезку, так мне сказали, но я хотел знать больше. Ты, конечно, начнешь выговаривать мне за излишнее любопытство, но, в конце концов, я очень важный свидетель и оказываю полиции серьезную услугу, поэтому я решил, что по справедливости они должны посвятить меня в суть дела. Я расспрашивал их как умел; они отмалчивались, но я так повел разговор, что кое-что удалось у них выпытать.

Они не признались, что определенно кого-то подозревают, но сказали, что выяснили, кто заказал прошлогодний номер эссекской газеты. Заказано было киоскеру, что торгует наискосок от „Красного льва“, напротив рэкхемптонского вокзала. Миссис ван Бир обычно покупает у него газеты и журналы. Сначала он не припомнил заказа, но потом сверился с книгой и нашел. Действительно, необычный заказ, пришлось специально запрашивать номер в Эссексе. Сперва он сказал, что забыл клиента, но потом вроде припомнил, что миссис ван Бир присылала записку, чтобы добыл для нее эту газету. Жена его, напротив, утверждала, что это был Родд — пришел и заказал, сверяясь с бумажкой. Затем она заявила: нет, муж был прав. Инспектор Холли считает, что ни он, ни она ничего не помнят, а только стараются ублажить полицию.

Кроме этого мне ничего не удалось из них вытянуть. Мне было интересно, как они собираются объяснить мое присутствие. Они выкрутились, заявив, что вообще не станут ничего объяснять. Но я все равно чувствовал себя не в своей тарелке.

Нам открыла миссис Родд. Инспектор спросил, дома ли миссис ван Бир. „Да, она в саду“. Инспектор сказал, что хотел бы с ней побеседовать, но, кстати, хотел бы заодно задать Аде пару вопросов. Сделав вид, что нас пригласили войти, он проследовал в гостиную, где оставил меня и сержанта, а сам прошел на кухню.

Ну, книгу-то я сразу увидел. Подошел, взял с полки, открыл и нашел вырезку. Сержант ее проглядел и спросил, готов ли я показать под присягой, что это та самая вырезка, спрятанная в том же самом месте, и что я именно ее и читал за день до смерти Филиппа. Я ответил, что готов по первому требованию.

Ждать нам пришлось довольно долго, сержант уже начал беспокоиться. Потом я узнал, что дело было не в Аде. Не знаю, о чем расспрашивал ее инспектор и что она ему отвечала, — мне об этом не сказали. Но миссис Родд, похоже, совсем не обрадовалась нашему приходу, а почему — выяснилось, как только инспектор вошел в кухню. Родд был пьян. На столе перед ним стояла бутылка бургундского, которую он осушил почти до донышка. Судя по всему, бутылка была из погреба сэра Генри, и инспектор считает, что Родд изрядно позаимствовал из запасов покойного хозяина. По крайней мере, он выдал Родду по первое число, а тот послал его к черту. Они принялись „выяснять отношения“, на что ушло много времени.

В конце концов инспектор вернулся в гостиную вместе с миссис ван Бир. Сержант незаметно кивнул, и он сразу предъявил ей открытую книгу.

— Мне хотелось бы знать, — обратился он к ней, — что вы скажете об этой вырезке, обнаруженной в книге, которая находится в вашей гостиной.

Миссис ван Бир склонилась над вырезкой. Я не видел ее лица. Пока она думала, что ответить, он наизусть произнес обычную формулу — ну, ты знаешь, что каждое ее слово будет записано и предъявлено на суде в качестве доказательства.

Вдруг она вскрикнула — что-то вроде „Ай!“, лучше я не могу описать, — и попыталась зацапать вырезку. По-моему, она бы ее в клочки изорвала, если б сержант не успел ухватить ее за запястья.

Тут она принялась вопить: „Вы не имеете права! Это все подтасовано! Я в первый раз вижу! Вы мне ее подсунули!“ Она влепила сержанту пощечину. Кажется, обозвала его лживым вонючим хряком. Он промолчал.

По-моему она жестокая женщина, и если она вправду убила Филиппа, то не стоит ее жалеть. Но арест пусть самого последнего подонка по обвинению в убийстве — зрелище не из приятных. Она рыдала, вопила и все время молила: „Ох, отпустите меня! Вы что, не видите, что я больна?“ Она вся пожелтела, волосы разметались, и стало видно, что она их красит. А лицо у нее все пошло морщинами. Инспектор тихо повторял: „К сожалению, мадам, я обязан просить вас проследовать со мной“. Но в конце концов им пришлось тащить ее в машину чуть ли не волоком. По-моему, формальное обвинение ей предъявили уже в полицейском участке. Я вернулся домой на своих двоих.

С того времени я задаюсь вопросом — почему она так себя повела? Какой у нее был вид — виноватый или просто испуганный? И не могу ответить. Главное, как мне кажется, в другом: успела ли она понять, о чем говорится в вырезке? Потому что, если успела и поняла, то, думаю, сообразила, чем ей это грозит, будь она даже и не виновна. В таком случае ее реакция, эта жуткая истерика, вполне естественна. Но если не успела, но прекрасно знала и без того, тогда пахнет преступлением. Ибо вывод тут только один: увидев, что вырезка найдена, она поняла, что ей крышка.

На этот вопрос — успела или нет? — я не знаю ответа, хотя все время к нему возвращаюсь. Мне кажется, ей как раз хватило времени понять, о чем вырезка. Но этого никто никогда не узнает.

И все равно, родная, сегодня я сделал такое, из-за чего другого человека могут отправить на виселицу. Радости от этого мало. Впрочем, я, кажется, глупость сморозил, мне от этого просто худо. Завтра прикачу на велосипеде и буду ждать тебя после работы, а потом, даже если тебе нужно идти на Принцес-стрит, провожу тебя. Не хочу оставаться сам с собой, но если поговорю с тобой, то я уже весь день не один».

XII

Мистеру Арчибальду Гендерсону был очень не по душе выступать поверенным миссис ван Бир, и тем не менее, из чувства долга перед семьей старых клиентов, он решил сделать все, чтобы ее вызволить. Он подумывал, не передать ли ее апелляцию в другое юридическое бюро, где богатый опыт ведения уголовных дел, но отказался от этой мысли. Вот так и случилось, что через несколько дней он с тяжелым сердцем отправился к сэру Изамбарду Бернсу — тот проживал на бульваре Суда королевской скамьи. В невиновности своей клиентки он был далеко не уверен, хотя изо всех сил пытался гнать от себя эту крамольную мысль. Сэр Изамбард был уж слишком циничен и совершенно не соблюдал фигуру умолчания, столь любезную сердцу всякого семейного поверенного. Кроме того, мистер Гендерсон хоть и знал его много лет и называл своим другом, однако считал сэра Изамбарда карьеристом и не одобрял, что в каждом сказанном адвокатом слове сквозит честолюбие. В довершение ко всему сэр Изамбард надумал ехать в Девон автомобилем с утра, чтобы днем успеть побеседовать с миссис ван Бир в эксетерской тюрьме, тем самым спутав мистеру Гендерсону все планы и вызвав у последнего приступ желудочных колик. Мистер Гендерсон куда охотней поехал бы поездом — быстрее и не воняет бензином. Однако сэр Изамбард дал понять, что хочет с ним обстоятельно побеседовать перед встречей с клиенткой, а долгая поездка в комфортабельном «Паккарде» как раз предоставит им эту возможность. Мистер Гендерсон не смог придумать уважительного повода для отказа. Сэр Изамбард пребывал в зените славы, а миссис ван Бир нуждалась в любой поддержке, какой могла заручиться.

Сэр Изамбард был высок, худ, черноволос, лицом напоминал ястреба и носил монокль, которым, впрочем, пользовался исключительно в разговорах и при выступлениях. Почти вся его жизнь была сплошная игра, но некоторые спектакли принесли ему много денег. А что он на самом деле думал — этого, пожалуй, никто не знал: сэр Изамбард не был женат. Такой неподатливый и консервативный поверенный, как Арчибальд Гендерсон, прямо-таки провоцировал его затеять спор.

Сэр Изамбард назначил старому адвокату прийти в немыслимый час — к десяти утра, с тем чтоб им сразу выехать, но почему-то не спешил трогаться в путь, хотя мистер Гендерсон порывался ехать и даже несколько раз спросил:

— Может, пора?

Вместо этого сэр Изамбард завел разговор на политические темы, что его коллеге пришлось отнюдь не по вкусу. Преуспевающий адвокат вдруг решил поговорить о своем видном сопернике сэре Стаффорде Криппсе и обозреть послужной список последнего после изгнания из лейбористской партии. (Сам сэр Изамбард с хорошо подготовленной помпой вступил в ряды упомянутой партии месяц тому назад.) Потом высказался о пропаганде в поддержку Народного Фронта и заявил, что Фронт долго не протянет. (В тридцатые годы все только и думали, что о подобных вещах.) Тем не менее, сказал сэр Изамбард, он рад, что сэр Стаффорд так поступил.

— Рады? — удивился мистер Гендерсон. — Мне бы казалось, что хоть первый год пребывания в партии вы должны поддерживать ее официальную политическую линию.

Сэр Изамбард рассмеялся, вернее, хихикнул.

— Я же не сказал, что не поддерживаю, мой дорогой. Я всего лишь заметил, что мне это на руку. Разве непонятно, что очередному правительству лейбористов теперь придется назначить меня на важный пост? До этого два местечка уже был обещаны. Главного прокурора — сэру Стаффорду Криппсу, генерального стряпчего — мистеру Иксу. Теперь это будет мистер Икс и сэр И. Бернс.

Мистер Гендерсон бесстрастно назвал еще двух ведущих адвокатов-лейбористов. Сэр Изамбард отмахнулся. А заодно уж и отказался от должности лорда-канцлера.

— Пока что вы даже не член парламента, — раздраженно заметил мистер Гендерсон.

— Ерунда! Это я устрою в любую минуту. Всего и дел — выбрать избирательный округ, разумно потратить деньги и не пропускать встреч с избирателями. Сейчас я повсюду твержу, что у меня появились шансы. Могу признаться, что успешно набираю очки. Не волнуйтесь, тут у меня все крепко схвачено.

Мистер Гендерсон был убежденным консерватором, и разговор быстро вывел его из себя. От злости он даже забыл о профессиональной вежливости и извлек из памяти забытое прозвище.

— Честное слово, Айки, вы не можете быть таким бесстыжим, каким притворяетесь. Одно меня только и утешает — после подобных разговорчиков никто никогда не подумает предлагать вам какой-нибудь важный пост. Да и в любом случае наш народ не позволит вашей партии снова вернуться к власти. — Он фыркнул и добавил: — Давайте-ка лучше в путь.

Сэр Изамбард громко заржал и хлопнул его по спине.

— Я так и думал, что рано или поздно расшевелю вас, — заявил он. — Ладно, поехали, и вы мне расскажете, почему клиентка вызывает у вас такие сомнения.

— Вот шут, — произнес про себя мистер Гендерсон, усаживаясь в машину, а вслух сказал: — Не то чтобы она вызывала у меня сомнения. Правильней будет сказать, что она мне не нравится по причинам, которые, вероятно, делают мне мало чести. Я… э-э… нахожу ее очень вульгарной. По-моему, она работала продавщицей или вроде того, когда в войну на ней женился младший из братьев Аркрайтов. Его, как вы знаете, убили, а сэр Генри хоть и выплачивал ей содержание, но не желал иметь с ней ничего общего. Разумеется, это был мезальянс. Она женщина глупая и вульгарная, много лет сильно пила. Какое-то время была замужем за оркестрантом, поэтому у нее и фамилия ван Бир. Муж умер. На меня она всегда производила впечатление женщины завистливой и жадной. Когда бы родители несчастного мальчика не погибли в авиакатастрофе, ее бы в этот дом и на порог не пустили. Но после их гибели она заявила, что является его естественным опекуном, и не нашлось ни одного благовидного предлога, чтобы ей отказать. С тех пор я все время себя упрекаю, но не вижу, что можно было тогда предпринять. Она стала пить в разумных пределах и вела безупречную жизнь. Не мог же я заявить в суде, что мне не нравятся ее манеры и голос.

Мистер Гендерсон покачал головой и перешел к изложению существа дела.

Сэр Изамбард внимательно его выслушал и спросил:

— Как я понимаю, она твердо настаивает на своей невиновности?

— Безусловно. Она все время устраивает сцены и вопит, что против нее сговорились. Должен заметить, она дамочка весьма невротическая, а нынешние переживания еще усугубляют ее психозы. Она не желает считаться с фактами, от нее очень трудно добиться какой-либо помощи.

— Ну, с этим я как-нибудь справлюсь, — заметил сэр Изамбард и осклабился, так что стал еще больше похож на хищную птицу. — У меня она заговорит.

Он подумал.

— Насколько я понимаю, полиция считает, что располагает рядом веских улик. Во-первых, Ада, прислуга, видела клиентку в столовой перед ленчем, так что последняя имела тогда возможность подсыпать в салат пыльцы плюща. Вот если б Ада застала ее за чем-нибудь подозрительным, а то — почему бы хозяйке не войти в собственную столовую? Причем войти просто так, безо всякой задней мысли. Чертовски повезло, что никто не видел, как она перед тем собирала пыльцу.

Мистер Гендерсон нахмурился, но промолчал.

— Это слабое доказательство, — продолжал сэр Изамбард. — Вторая улика — вырезка, которую раскопал проныра учитель. Вот это действительно неприятная штука. Ни один присяжный не поверит, что вырезка попала в книгу совершенно случайно. Некто прочитал заметку о том случае в лондонских газетах и выписал местный листок, рассчитывая найти в подробном отчете полезную для себя информацию. Получив таковую, он или она ее использовали. Однако, судя по вашим словам, у киоскера нет доказательств, что газету заказывала именно эта женщина. Нам, возможно, удастся надавить на него, с тем чтобы он признал: заказать мог любой из обитателей дома. А это основательно подорвет позиции обвинения.

Сэр Изамбард опять помолчал.

— Есть что-нибудь против Ады или проныры учителя?

— Нет. Я, по крайней мере, об этом не знаю. Миссис ван Бир утверждает, что оба они мерзкие, злые и вели себя подозрительно, но, как я понимаю, в ее устах это ровным счетом ничего не значит. Она обо всех так отзывается. К тому же они ничего не выгадывают от смерти мальчика.

— Стало быть, остаются Родды и сам ребенок. Улики против ван Бир хоть и не являются неопровержимыми, но выглядят довольно серьезно, особенно в сочетании с учетом решающего мотива. Если нам не удастся убедить присяжных, что в деле замешаны и другие, кто мог отравить мальчика и имел на это причины, нам придется несладко. Его смерть принесла Роддам 4000 фунтов. Миссис Родд было нетрудно подсыпать пыльцу в салат — легче, чем любому другому. Вы, помнится, говорили, что есть подозрение, будто Родд таскал вино из хозяйских запасов? В таком случае они предстают сомнительной парочкой. Родд мог заказать эссекскую газету от имени хозяйки. Думаю, тут очко в нашу пользу. Теперь возьмем ребенка. Судя по тому, что вы о нем рассказываете, здесь, как мне думается, нам может скорей повезти. У Роддов в тех местах добрая слава, вы же сами говорите, что никогда не поверите, будто они были способны причинить ребенку какой-нибудь вред. Но мальчик, по вашим словам, был очень несчастным и, как вы утверждаете, ненавидел тетку. Может быть, удастся убедить присяжных в том, что он собирался отравить и себя, и ее, но не рассчитал своих слабых сил и умер. Поглядим, не сможет ли клиентка помочь нам в разработке подобной версии.

После этого сэр Изамбард замолк и вскоре уснул.

* * *

Когда их провели в комнату для свиданий, где уже сидела миссис ван Бир, сэр Изамбард так и впился в нее взглядом. Он увидел неопрятную женщину лет под пятьдесят, с морщинистым, в складках, лицом и красными глазками. У нее были крашенные под золотистый оттенок волосы и злые губы; дрожащие руки ясно говорили о том, что нервы у нее вконец расстроены.

Как только завершилась процедура знакомства, ее прорвало:

— Ну, я вам скажу! Давненько же я вас тут дожидаюсь. Счастлива, что снизошли про меня вспомнить. Я на вас столько ухлопала, могли бы за такие-то денежки и лучше меня оберечь. Вам все равно, сколько я тут сижу, в тюрьме. Но у вас на уме одни гонорары. Я вас насквозь вижу, мистер Гендерсон, я всегда знала вам цену. По-вашему, я позорю семью. Вы давно бы отняли у меня все права, будь на то ваша воля. Только ничего у вас не вышло, потому вы сейчас и приехали. Аркрайты! Да вы на них прямо свихнулись.

Ее слова явно шокировали мистера Гендерсона, но, судя по всему, подобная сцена была ему не в новинку.

— Сударыня, — произнес он, — пожалуйста, не волнуйтесь. Вы, естественно, перенервничали, мы это учитываем. Поверьте, мы делаем все, что в наших силах. Вот и сэр Изамбард был так любезен, что специально приехал из Лондона обсудить с вами обстоятельства дела. Нам нужно задать вам всего несколько вопросов.

— Так любезен, что специально приехал из Лондона! — передразнила миссис ван Бир, срываясь на визг. — Ой, вот уж большое спасибочко, — просюсюкала она. — Кто вам платит, я спрашиваю? Вам все известно. Я наотвечалась на ваши вопросы, да так, что с души воротит. Подергали, потрепали мне нервы — хватит! Я все рассказала, а вы позволяете держать меня тут под замком по сфабрикованному глупому обвинению. Ничего для меня вы не делаете. Вам одного надо — потянуть подольше, чтоб гонорара себе прибавить. Как вам только не стыдно!

Она уже кричала и рыдала одновременно.

Мистер Гендерсон пустился было ее улещивать, но сэр Изамбард сделал ему знак помолчать.

— Миссис ван Бир, — произнес он глубоким звучным голосом, который производил столь сильное впечатление на присяжных. — Мне необходимо задать вам несколько вопросов. Готовы ли вы ответить?

— Вы меня вызволите отсюда, — отрезала она. — Для того вас и наняли. Вы знаете все, что вам положено знать. Хватит меня мордовать. Я вам покажу, джентльмены, — выплюнула она им в лицо, — что не потерплю подобного обращения.

— Что ж, Гендерсон, — сказал сэр Изамбард, — все ясно. Здесь нам нечего делать. Миссис ван Бир, мы с мистером Гендерсоном не можем вести ваше дело. Найдите других адвокатов, которые придутся вам по душе. Мы отказываемся вести дела на подобных условиях. Всего вам хорошего. Идемте, Гендерсон.

Сэр Изамбард взял со стула шляпу и пальто и с достоинством прошествовал к двери. Мистер Гендерсон, чуть помедлив и явно расстроенный, последовал его примеру.

Миссис ван Бир молча провожала их взглядом. Когда они подошли к двери, она сказала, уже с меньшей запальчивостью:

— Не бросите же вы меня тут одну. Простите, если я чего не так говорила.

— Только после вас, мистер Гендерсон, — с несвойственной ему церемонностью предложил сэр Изамбард, сделав вид, что не слышит миссис ван Бир. Мистер Гендерсон вышел скрепя сердце.

Розалия ван Бир привстала и протянула к ним руки.

— Подождите, — позвала она совсем другим тоном, — пожалуйста, не уходите.

До предела натянутые нервы сдали, и она по-настоящему разревелась. Села, положила руки на стол, уткнулась в них лбом и стала тихо плакать. Сэр Изамбард позволил ей выплакаться: он понимал, что истерика сходит на нет. Через минуту она подняла голову; потрепанное жизнью лицо ее стало спокойней и даже обрело нечто вроде достоинства.

— Я отвечу на все вопросы, как сумею, — тихо сказала она. — Друзей у меня нет и давно не было. Я сижу в одиночке, а это страшно; мне не с кем и словом перемолвиться. Поэтому на меня находит, я уже и сама не помню, чего несу и что делаю. Теперь все в порядке, я вам обещаю.

Сэр Изамбард заговорил уже помягче, хотя все так же официально. Он бы хотел побеседовать строго по-деловому, так и для нее будет легче, а то опять сдадут нервы. (Как она будет держаться, когда придет время давать показания? Этот вопрос он отложил — потом подумаем.)

— Миссис ван Бир, сейчас вам очень тяжело. У любой женщины, окажись она на вашем месте, нервы бы тоже не выдержали. Поверьте, мы это хорошо понимаем. Однако ни нам, ни вам нельзя давать волю чувствам. Только так мы сможем себе помочь. Итак, способны ли вы сейчас спокойно поговорить? Или попросить мистера Гендерсона принести вам воды?

— Нет. Спасибо. Я готова.

— Прекрасно. Итак, что вы можете сказать о Роддах?

Вопрос был неудачный. Миссис ван Бир покраснела и ответила:

— Ворюги. Угодливые и…

— Миссис ван Бир! — Голос у сэра Изамбарда был мягкий, но взгляд суровый.

Она просительно потянулась к нему.

— Простите. Что вы хотели узнать?

— Я слышал, что Родда подозревают в краже вина из вашего погреба. Это правда? Вы его подозревали?

— Ни в чем я его не подозревала. Я им верила. Он сказал, что вино прокисло, я и сама попробовала на вкус — верно, кислятина. Я велела ему вылить и продать бутылки. Я и не знала, что он его пьет, пока инспектор не застукал его за этим делом, а потом уже мистер Гендерсон разобрался, что к чему.

Она с благодарностью взглянула на мистера Гендерсона, пытаясь загладить сказанное до этого.

— Вы приказали ему вылить вино, а он вместо этого его пил? Хм-м. И сколько это тянулось?

— Думаю, долго. Началось вскоре после смерти сэра Генри. Я, конечно, не знаю, сколько он пил и как часто.

Сэр Изамбард побарабанил двумя пальцами по подбородку, как делал всегда, когда пребывал в замешательстве, и решил поговорить о другом.

— А теперь мне бы хотелось узнать о ваших отношениях с Филиппом. Он вас не любил?

— Знаю, что о мертвых нельзя говорить плохо; но он был очень трудным ребенком. Все время…

Сэр Изамбард опять в упор посмотрел на нее. Она осеклась и спросила:

— Что именно вас интересует?

— Меня интересует, были ли конкретные случаи — подчеркиваю, конкретные случаи, а не общие рассуждения, — свидетельствующие о странностях в его поведении и в особенности о том, что он желал вам зла.

Миссис ван Бир растерялась, да и было от чего. Теперь-то среди всех мелких проступков Филиппа ей трудно было бы отыскать что-то действительно серьезное. Конечно, ребенок причинял массу хлопот, но она понимала, что сэру Изамбарду требовалось нечто большее, нежели простые детские обиды. Он попробовал поставить вопрос иначе:

— Не вспомните ли вы такого, чему были свидетели? Что видели Родды, либо учитель, либо Ада, либо доктор? Что-нибудь, говорящее о неустойчивой психике мальчика? Меня, поймите, интересует — не мог ли несчастный ребенок проникнуться к вам такой ненавистью, что пытался отравить и вас и себя? Если он питал такие намерения, посторонние могли заметить, что он не в себе. Попытайтесь припомнить.

Миссис ван Бир попыталась, и, видимо, ей наконец забрезжило.

— Вроде бы перед самым несчастьем было такое. Слуги видели, хотя эти вруны могут наплести все что угодно.

— Неважно. Рассказывайте.

— На кухне он бросился на меня с ножом и порезал мне щеку. Это из-за того, что доктор велел мне уничтожить грязного больного кролика, а я, конечно, не могла ослушаться доктора.

И миссис ван Бир принялась пространно излагать свою версию умерщвления Филиппова любимца. Сэр Изамбард ухмылялся с весьма довольным видом. Он получил доказательство умысла к убийству, причем доказательство, которое, скорее всего, будет подтверждено свидетельскими показаниями.

— Что еще вы можете рассказать о кролике? — спросил он.

— Большая злая зверюга. Вы тут спрашивали, бывал ли ребенок не в себе. Еще бы не бывал, вот вам готовый пример. И как это я раньше не вспомнила. Ученый человек — он разом все ухватит. Я-то все время знала, да ничего не соображала, а вы сразу увидели, как это важно. — Миссис ван Бир прямо-таки расцвела, к ней чуть ли вернулся былой апломб. — Он вроде как молился на этого своего кролика. Что-то там читал ему наизусть, а один раз так стал перед ним на колени и распевал, словно в церкви, — я сама видела. Тогда-то он и дал кролику это непонятное имя.

— Дети нередко обожают кроликов, — разочарованно заметил сэр Изамбард. — Кстати, что это за непонятное имя?

— Я уже и не помню, — ответила вконец измученная Розалия. — Что-то вроде Шредди Вассар.

— Что, что? — оживился сэр Изамбард.

— Сейчас вспомню. Я тогда еще подумала — какое странное имя. — Миссис ван Бир собралась с мыслями. — Средний Ваштар, вот как.

Сэр Изамбард задумался, однако ничего не сказал. Потом он встал.

— Благодарю вас, сударыня, — произнес он. — Вы очень, очень нам помогли. Вскорости мы снова вас навестим.

Он протянул ей руку.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

СУД И ВЕРДИКТ

Состав суда:

Судья: Его честь судья Стрингфеллоу (сэр Алан Герберт Лемезюрьер Стрингфеллоу)

Обвиняемая: Розалия ван Бир, вдовица

Главный обвинитель: Бертрам Джон Прауди, эсквайр, королевский адвокат

Старшина присяжных: А. Г. Поупсгров, эсквайр

Присяжные: мисс В. М. Аткинс, миссис Моррис, доктор П. Холмс, господа Д. А. Стэннард, Э. Брайн, Э. О. Джордж, Ф. А. X. Аллен, Д. Элистон Смит, А. У. Дрейк, Г. Парем Гроувз и Г. Уилсон

Секретарь суда: мистер П. Д. Ноубл

I

Мистер Прауди, естественно, сообщил далеко не все подробности жизни Розалии, с которыми мы только что ознакомились. Одних он и сам не знал, а другие казались ему несущественными. На ее происхождении и истории первого замужества он из милосердия не стал задерживаться, о несчастном браке с мистером ван Биром тоже сказал всего пару слов, так что в худшем случае у присяжных могло сложиться впечатление, что эта дама весьма и весьма честолюбива. Мисс Аткинс, в прошлом служанку на все руки, и мистера Поупсгрова, фессалийского беспризорника, — и он, и она проделали путь из нищеты к преуспеянию, подобная информация настроила скорее в пользу, нежели против обвиняемой. Мистер Брайн, кассир фанатик, утвердился в подозрении, что Розалия — женщина суетная, но его начинал тревожить тот факт, что вокруг одна сплошная суетность и все участники суда, равно как и публика в зале, одинаково в ней погрязли. Он был один как перст, единственный христианин, а кругом рыскало войско мидянское; однако же долг его заключался не в том, чтобы себя от них оградить — это было бы проще простого, — а в нелепой задаче отделить одних волков от других и решить, какие тут всех свирепей и чернее и преданы злу до костей. Человек по сути своей вообще глубоко порочен, если только не обретет искупления, и как различить, у кого больше греха на душе! Взгляд его тусклых серых глаз становился все растерянней, по мере того как мистер Прауди уныло бубнил и бубнил. Когда же будет дан знак? Знака все не было. Подражая мистеру Поупсгрову, старшина присяжных, который безостановочно строчил в блокноте, мистер Брайн тоже попытался записывать, однако записывать было нечего. Он вдруг понял, что занимается пустым и бессмысленным делом — рисует рожицы, и сердито убрал карандаш.

Мистер Прауди умолчал о том, как обнаружил вырезку из «Вестника Восточного Эссекса». Он даже не назвал имени учителя: узнают, когда дойдет до показаний. Пока же он удовольствовался упоминанием о том, что полиция нашла вырезку, «руководствуясь полученной информацией». Тем не менее описание найденной вырезки заставило присяжных насторожиться — впервые после того, как он начал свою речь. Присяжные как-то разом помрачнели; мистер Поупсгров отложил блокнот и уставился на мистера Прауди с откровенным восхищением. Доктор Холмс облегченно вздохнул: наконец-то печатный текст, родная стихия! До сих пор развитие событий его огорчало. Он ожидал, что его, как преподавателя Оксфорда, изберут старшиной; а если и не изберут, так он хотя бы сможет подчинить жюри своей воле: как-никак, среди присяжных не было ни одного солидного человека, и вполовину столь же ученого. А некоторых, пожалуй, даже нельзя было счесть джентльменами. Правда, в составе имелись две женщины, но доктор Холмс, исходя из опыта работы со студентками колледжей Самервилл и Сент-Хьюз[38], не сомневался в том, что по уровню интеллекта женщины просто не в состоянии правильно оценить основные положения этого судебного дела. Им, понятно, придется все объяснять и подсказывать, и непохоже, чтобы кто-то, помимо него, смог с этим справиться. Ибо, в конце-то концов, он — и скорее всего только он — достаточно образован, чтобы бесстрастно разобраться в предъявленных уликах. Он считал себя человеком, способным на взвешенные суждения; он настоящий ученый и подготовил к изданию не одного латинского автора. Дабы обосновать верное понимание того или иного искаженного текста, ему приходилось пускаться в расследования, мало чем, по его мнению, отличающиеся от судебных. Приступая к делу, он раскладывал перед собой издания, подготовленные и откомментированные предшественниками, которые предлагали каждый свое истолкование и прочтение. От него требовалось одно — сесть и подумать. Ему предстояло определить авторство каждой рукописи; опираясь на свои знания, он мог проследить, как из одного и того же источника берут начало несколько рукописей. Если в них встречались одни и те же ошибки, значит, все они, несомненно, восходят к единому оригиналу. Следовательно, все они говорят об одном и том же. С другой стороны, о предположениях редакторов надлежало судить исключительно под тем углом, насколько они, предположения, обоснованны. Поэтому он и считал, что многолетний опыт дает ему право определять ценность свидетельских показаний. Значит, и в этом деле разобраться ему будет проще простого, так что он сумеет быстро прийти к верному заключению и помочь остальным присяжным.

Мистер Прауди излагал себе обстоятельства дела, а доктор Холмс разглядывал довольно заурядную обвиняемую, и тут до него начало доходить, что он пребывает в таком же недоумении, как и остальные присяжные. Классическим рукописям можно ставить корректные вопросы. Им можно снова и снова задавать один и тот же вопрос и месяцами раздумывать над ответом. И рукописи никогда не меняются: у них неизменно один и тот же ответ. Обдумывать решение можно столько времени, сколько предоставят издатели (при нынешнем отношении к классической филологии — хоть всю жизнь). Но он понял, что устные показания требуют к себе иного подхода. Их нельзя, если захочется, повторно прослушать. Даже мистера Прауди нельзя попросить, чтобы он кратко перечислил доводы обвинения, если вдруг понадобится освежить их в памяти. Больше того, доктору Холмсу предстоит ответить на вопрос, не имеющий ничего общего со сферой его интересов. Одно дело — «Что вероятней всего мог написать склонный к сальностям поэт в годы правления Домициана?» Совсем другое — «Как ведут себя самые обычные люди в трудных обстоятельствах? Что эта неприятного вида женщина, сидящая на скамье подсудимых, вероятней всего причинила мальчику, которого я в жизни не видел?» И доктор Холмс задался вопросом — знает ли он вообще, как ведут себя обычные люди? Его самоуверенность дала трещину.

Но теперь, наконец-то, ему будет представлен документ. Текст, которому он может поставить вопросы. Чуть ли не рукопись. И, почти наверняка, спасительный плот в бушующем море. Он воспрянул духом и со вновь обретенной самоуверенностью покосился на соседа, страдающего несварением желудка несчастного коротышку, который отвечал виноватым взглядом каждому, кто снисходил на него посмотреть.

Присяжные невозмутимо выслушали первые свидетельские показания, носившие сугубо медицинский характер. Доктор Ламмас и доктор Херрингтон сообщили о причине и обстоятельствах смерти. Судя по всему, никто не собирался оспаривать тот факт, что мальчик Филипп умер от отравления пыльцой плюща. Заметки в блокноте делал один лишь мистер Поупсгров, да и то исключительно из чувства долга. Вдруг в комнате для присяжных кто-нибудь из коллег захочет его о чем-то спросить, и тогда его прямая обязанность — не только с полнейшей беспристрастностью, но и предельно точно изложить любую информацию. Главный защитник сэр Изамбард Бернс не задал свидетелям ни одного вопроса, хотя обвиняемая не сводила с него умоляющих глаз.

Затем вызвали доктора Паркса. Вид у него был измученный, дряхлый и боязливый. Низенький седой присяжный мистер Стэннард, хозяин паба, с сочувствием смотрел на такого же, как он, низенького седого старика. Боится куда сильней, чем показывает. Будь на то его воля, рванул бы отсюда, как испуганный конь, подумал мистер Стэннард. А когда сэр Изамбард восстал во весь свой немалый рост, чтобы приступить к перекрестному допросу, и доктор Паркс задрожал, мистер Стэннард от сочувствия даже скривился. Будь доктор Паркс обвиняемым, он бы сразу его оправдал: нельзя старикана так мучить. Да и адвокат ему сразу не приглянулся. У мистера Стэннара начало складываться мнение о деле.

Сэр Айки не спеша поднялся, вытянулся во весь свой рост и вставил в глаз монокль. И только после этого начал:

— Давно ли вы практикуете в тех местах, доктор Паркс?

— Сорок пять лет.

— И много у вас пациентов?

— Я не… ну, все зависит от того, что вы называете «много».

— В таком случае я несколько изменю вопрос: практика у вас увеличивается или уменьшается?

— Трудно сказать. Я как-то не задумывался. — В голосе доктора Паркса проскользнула возмущенная нотка. — Предполагаю, что она на одном и том же уровне.

— Вот как. Странная неосведомленность для того, чье благополучие зависит от числа клиентов. Однако же вы не сомневаетесь, что наблюдали Филиппа Аркрайта с первого дня, как он начал жить в этом доме?

— Разумеется, нет.

— И имели исчерпывающее представление о состоянии его здоровья?

— Я уже говорил, что да.

— Однако вы позволили ему мучиться от отравления целых тридцать шесть часов, не применив никаких эффективных лекарств. Как же вы не распознали, что мальчик находится в анормальном состоянии?

— Вы слышали мнение других врачей об этом состоянии: оно встречается редко и распознается с трудом.

— Другие врачи не пользовали мальчика и не заметили бы в его внешнем виде ничего необычного. Но я спрашиваю, как вы, исключительно хорошо зная своего пациента, не увидели в его поведении ничего анормального?

Доктор Паркс пожал плечами и промолчал.

— Хорошо, не будем об этом. Постарайтесь припомнить первый день развития болезни. Возвратившись в свой кабинет, вы задумались над этим случаем?

— Конечно, задумался. Когда я приезжаю с вызовов, я каждый вечер мысленно возвращаюсь к своим больным. Всегда существует возможность того…

— Понимаю. Так задумались вы тогда о вероятности отравления? Эта мысль тогда не пришла вам в голову?

У доктора Паркса был такой вид, словно он встретился с ядовитой змеей. А между тем сэр Айки, задав вопрос, не думал ни о чем конкретно — он действовал наугад. Доктор Паркс вдруг представил, как перебирает книги у себя в кабинете и снимает с полки справочник по ядам. Он вспомнил, как его открывал, увидел названия статей на букву «А»: «Авран» — «Адонис» — «Аконит» — «Антимонит»… Он успел просмотреть дальше? Или его отвлекли? Или просто забыл? Да и когда он заглядывал в справочник? До или уже после смерти ребенка?

— Мы ждем, доктор Паркс.

— Я… я, — выговорил он, заикаясь, — я не уверен.

— Не уверены?! Не уверены! — сэр Айки изобразил ужас. — Вы что, не удосужились порыться в памяти? Или, по-вашему, это несущественно?

— Разумеется, я думал об этом. Но утверждать не берусь.

— На другой день ваш пациент умер от отравления. Неужели вы сразу же не прошлись во всей истории болезни, доктор Паркс? Разве вам не пришло в голову задуматься, где вы допустили ошибку? Разве вы не спросили себя, когда именно впервые заподозрили отравление?

— Конечно, спросил. Не мог не спросить.

— Понимаю. Не могли не спросить. Но теперь забыли об этом. Надеюсь, подобная забывчивость нечасто на вас нападает. Врачу она как-то не к лицу, — ядовито усмехнулся сэр Айки, что у него хорошо получалось. — Тем не менее, мысль об отравлении вас все же посещала, спасибо и на этом. Вернемся, однако, к дню смерти. Вы видели Филиппа утром. Если не ошибаюсь, вы говорили — примерно в четверть десятого?

— Да.

— Вы уверены?

— Конечно, уверен.

— Ну, разумеется, это же отмечено в книге вызовов. И вернулись с доктором Херрингтоном в четверть первого?

— Думаю, да.

— Три часа! Целых три часа ребенка рвало кровью и сердце у него явно слабело. Чем же вы были заняты все это время? Почему не находились у постели больного?

— Мне было трудно разыскать доктора Херрингтона. Он объезжал больных.

— Ну и что? Разве нельзя было передать по телефону, чтобы он, как вернется, срочно ехал к вам? Как вы могли бросить несчастного мальчика на двух совершенно неопытных женщин? Чем же вы все-таки занимались эти три часа?

Доктор Паркс молчал. Чем занимался? У него уже путалось в памяти. Ему казалось, что разъезжал в поисках Херрингтона. Уверен он был только в одном: с этим случаем, как он рассудил, ему не справиться и до приезда специалиста помоложе он ничем не сможет помочь. Но этого-то он и не хотел говорить.

Сэр Айки пристально на него смотрел.

— Проще сказать, доктор, если б вы правильно повели лечение, ребенок сегодня был бы жив. Разве не так?

— Абсолютно неверно.

— Вот как. А почему, позвольте узнать?

— Случай был неизлечимый.

— Неизлечимый! На каком основании вы беретесь так утверждать? Если не ошибаюсь, вы заявили суду, что очень мало знаете о действии хедерина.

— Я хочу сказать… я…

— Насколько я понимаю, вы хотите сказать, что вам лично неизвестно противоядие от хедерина. Когда вы получили патент врача, доктор Паркс?

— Ну, знаете ли! — вспыхнул доктор Паркс.

— Мне кажется, сэр Изамбард… — начал судья, но закончить ему не пришлось.

Сэр Айки отвесил поклон; он наклонился вперед всем корпусом, не сгибаясь, словно бедра у него были на шарнирах.

— Как будет угодно вашей милости, — произнес он и добавил: — У меня больше нет вопросов.

Мистер Прауди провел перекрестный допрос и еще раз услышал, что отравление хедерином встречается редко и трудно распознается. Но сэр Айки своего добился. «Врач — осел», — пометил у себя в блокноте доктор Холмс, выразив оценку большей части присяжных. Даже мистер Стэннард вздохнул и покачал головой.

II

Из свидетелей запомнилась присяжным и миссис Родд. Во всем черном, низенькая и полная, с простым домашним лицом, она расположила к себе присяжных, еще не успев открыть рот. Все они почувствовали — вот здравомыслящая почтенная кухарка и честная добрая женщина, на которую можно положиться. Бородавка с кустиком волос — и та, казалось, прибавляет ей надежности. Она говорила почтительно, но твердо, как подобает прислуге, которая не только знает свое место, но и знает ему цену. Мистер Прауди, не всегда понимая, что наигрывает, тем не менее смог представить ее типичной верной прислугой старой закваски, да так убедительно, как если бы этим занялся сам сэр Айки.

— Если я не ошибаюсь, вы готовили для покойного сэра Генри Аркрайта? — вопросил он, понизив голос, словно не хотел напоминать миссис Родд об одной из тяжелейших утрат, что ей довелось пережить в жизни.

— Да, сэр, готовила, — тихо ответила она и кивнула — нет, склонила голову.

— И сколько лет вы ему прослужили?

Мистер Прауди нашел верный тон, и у миссис Родд хватило сообразительности ему подыграть. Когда она затем стала рассказывать, как Филипп и тетушка не ладили между собой и историю с кроликом, мистеру Прауди даже не пришлось ее направлять. Рассказ сам по себе тронул присяжных, один лишь доктор Холмс счел его сентиментальным. Овдовевшая еврейка миссис Моррис, к величайшему своему удивлению, обнаружила, что готова расплакаться, а ведь со смерти Леса она ни разу не плакала. У нее не осталось слез, она понимала это. И вот, надо же, в глазах у нее все расплылось, и одна слезинка покатилась вдоль носа, оставляя зудящий след. Бедный, бедный малыш, сидел на корточках и напевал кролику, единственной родной душе на всем белом свете. А нелепая эта одежда! Миссис Родд не без злости расписала пресловутый норфолкский костюмчик, но из всех присяжных это произвело впечатление только на миссис Моррис. Нарочно придумала, чтобы несчастный ребенок выглядел пугалом. Миссис Моррис сердито посмотрела на Розалию, но та сидела, низко опустив голову, так что лица не было видно.

Миссис Родд со всеми подробностями поведала об умерщвлении кролика в духовке. В ее изложении содеянное предстало во всей чудовищной жестокости. Когда же она описала истерику Филиппа из-за гибели зверька, миссис Моррис снова стало не по себе. Несчастный одинокий малыш, подумалось ей. У меня вот нет ребенка. Я бы сумела о нем позаботиться. Я бы все поняла. Эта женщина отняла у мальчика и убила единственное существо, которое он любил. Я-то знаю, каково это. Тут можно сравнивать, ничего нелепого в этом нет. Ребенок способен отчаянно любить какое-то время, очень глубоко чувствовать. Правда, его чувство живет не так долго, вот и вся разница. Мальчик вполне мог любить своего кролика так же — понятно, если сделать скидку на возраст и все остальное, — так же, как я любила… Хватит! Послушаем, что говорит защитник.

Против ожиданий, сэр Айки, казалось, отнюдь не стремился смягчить впечатление от рассказа миссис Родд. Скорее он даже подчеркивал привязанность Филиппа к кролику. Но он привлек внимание к одному факту, судя по всему, пока единственному, который свидетельствовал в пользу его подзащитной. Что заставило миссис ван Бир убить кролика? Миссис Родд довольно кисло признала, что, насколько она понимает, так распорядился доктор. Нет, сама она от доктора ничего такого не слышала.

— Нельзя ли еще раз пригласить доктора Паркса для уточнения этого факта? — сказал сэр Айки, обращаясь сразу и к судье, и к мистеру Прауди.

Судья вопросительно посмотрел на мистера Прауди.

— Разумеется, — ответил последний. — С удовольствием окажем моему ученому коллеге такую любезность.

— Однако мне нужно задать свидетельнице еще два-три вопроса, — продолжал сэр Айки. — Разрешите сперва с этим закончить.

Судья кивнул.

— Вы не помните, миссис Родд, как звали кролика?

— Помню, сэр. Он звал его Королем Зогу, но потом вдруг стал называть по-другому, каким-то странным именем.

— Соберитесь с мыслями и попробуйте вспомнить.

— Что-то вроде Штедна Бирса… как Вирсавия, в Библии есть такая царица, вы знаете. А точнее не вспомню.

— Что-то вроде Штедна Вирса. Я не хочу вам подсказывать, миссис Родд, но ответьте: не Средний Ваштар?

— Да, сэр. Правильно. Точно так он его и называл.

— Благодарю вас. У меня нет вопросов.

Вызванный повторно доктор Паркс глядел на сэра Айки с явной опаской. Но на сей раз ястреб был кроток. Сэр Айки мягко спросил:

— Вы помните случай с кроликом, доктор Паркс?

— Да, помню.

— Вы действительно распорядились уничтожить животное?

— Нет. Нет, не думаю, чтобы я мог так прямо сказать. Может, мне лучше объяснить подробнее, если будет позволено.

— Прошу вас.

— Мальчик отличался далеко не крепким здоровьем, меня тревожило, что он не по годам слабый. Это, считал я, могло быть вызвано разными причинами. В частности, его тетя обратила мое внимание на привычку мальчика содержать животных не в самых чистых условиях и часто брать на руки. Я посчитал это нарушением санитарных норм…

— Прошу простить, что я вас перебиваю, но хотелось бы сразу спросить: озабоченность тети его здоровьем была в порядке вещей или в данном случае ее вмешательство явилось исключением?

— Отнюдь не исключением. Она всегда очень тревожилась за здоровье Филиппа. В этом нет никакого сомнения. Здоровью мальчика она уделяла наивозможнейшее внимание.

— Благодарю вас.

Благодарность сэра Айки прозвучала вполне искренне. Он повернулся к жюри, уронил из глазницы монокль, который повис на шнурке, и воздел брови, как бы приглашая присяжных взять на заметку сказанное доктором.

— Прошу вас, продолжайте. Приношу извинения, что я вас прервал.

— Я предупредил Филиппа, что, если он не перестанет ласкать кролика, рискуя подцепить от него какую-нибудь инфекцию, зверька придется унести. Я и не думал распоряжаться, чтобы кролика уничтожили. На вид он был совсем здоров, я не собирался прибегать к столь крутым мерам. Но сейчас, когда я вспоминаю, как все было… возможно, меня просто не так поняли. Вполне вероятно, миссис ван Бир могла посчитать, что я… что я распорядился куда решительней, чем на самом деле.

— Понимаю. Еще один вопрос. Вы случайно не знаете, какое было у кролика имя?

— Имя?

— Да. Уверяю, я задал этот вопрос не из праздного любопытства.

— Я почти не сомневаюсь, что Филипп дал ему то самое имя, какое вы только что называли в суде.

— Средний Ваштар?

— Да.

Сэр Айки вставил монокль в глазницу и жестом предложил мистеру Прауди заняться свидетелем. Мистер Прауди отрицательно покачал головой, решив воздержаться во избежание зла. Доктор Паркс вернулся на место, а сэр Айки ухмыльнулся с видом запасного игрока в китайский бильярд, выигравшего пачку сигарет.

Присяжная миссис Моррис презрительно поджала губы. Так она и поверила, что эта дамочка заботилась о здоровье мальчика! Любому понятно, что доктор — осел. Чтобы покрыть злобный замысел этой женщины, требовался человек поумней. Она убила здорового кролика, чтобы помучить малыша, но, конечно, могла притвориться, что это для его же блага. Еще омерзительней. Лицемерка!

Доктор Холмс, напротив, считал, что история с кроликом говорит о здравомыслии обвиняемой. Детей он не любил, а домашних животных — и того меньше. Избавиться от домашнего кролика, который, вероятно, еще и вонял, было, с точки зрения доктора Холмса, весьма разумно. В его глазах вся история с кроликом характеризовала обвиняемую исключительно с хорошей стороны.

По лицам остальных присяжных нельзя было распознать, каково их об этом мнение и есть ли оно вообще.

В противоположность тому, что пишут в детективных романах, судебные слушанья редко бывают волнующими. На пять минут драматической сцены приходятся долгие часы скучного разбирательства с соблюдением положенных формальностей. Процессы об убийстве тоже подпадают под это правило, и дело «Его Величества против ван Бир» не составляло исключения. Слушанье шло своим ходом, и жюри устало. Присяжные с явным облечением восприняли известие, что суд удаляется на обеденный перерыв. Они отбыли на ленч под присмотром судебного пристава; кормили их за счет городской казны. Мистер Джордж, секретарь профсоюза, возмущался и возражал. Рабочие «Троллоп энд Колл» вполне могли уже утром объявить забастовку; в этом случае председатель стачкома наверняка обратится в секретариат с просьбой о всесторонней поддержке со стороны профсоюза. Мистер Джордж твердо рассчитывал побывать у себя во время перерыва и все наладить. В конце концов пришлось ему удовольствоваться долгим телефонным звонком; из кабинки он вышел очень расстроенный. Мистер Стэннард тревожился, что Гвен и Фред не справятся без него с наплывом посетителей, но ему не позволили вернуться в паб.

За ленчем разговаривали мало и только на нейтральные темы: мистер Поупсгров в зародыше убил попытку обсудить то, что всех волновало. Молодой социалист мистер Аллен громко осведомился у соседа по столику, что тот думает о процессе. Мистер Поупсгров очень вежливо, но решительно оборвал готовый было начаться разговор.

— Прошу прощения, — сказал он, — мне не хотелось бы вмешиваться, но вам не кажется, что мы поступаем неразумно? Может быть, лучше воздержаться от обсуждений, пока мы не выслушали другую сторону? При обмене мнениями мы, весьма вероятно, начнем каждый приходить к определенному заключению и становиться на чью-либо сторону, не ознакомившись с уликами в полном объеме. Честное слово, я убежден, что нам лучше поговорить о другом.

Мистер Аллен удивился и сконфузился.

— Виноват, — сказал он.

III

Первым после перерыва был вызван хозяин газетного киоска, что у «Красного Льва» в Рэкхемптоне. Теперь он склонялся к мнению, что Розалия ван Бир лично заказывала номер «Наставника Восточного Эссекса». Нет, полной уверенности у него нет. Скорее всего так и было, но решительно утверждать он не берется. Да, верно, жена считала иначе, но после того, как они просмотрели счета-заказы за тот и ближайшие дни, в памяти у них прояснилось.

— Негодный свидетель, — пробормотал доктор Холмс. — Ничего путного сообщить не может, только болтает.

Сэр Айки довольно быстро его отпустил. Не стал он особо выспрашивать и сержанта Ноулза, который рассказал о том, как была обнаружена вырезка. Теда Гиллингема, поведавшего суду о своей роли в этой находке, он подверг перекрестному допросу, но в основном из чистого злорадства:

— Расскажите, мистер Гиллингем, что вы обычно делаете, оказавшись один в комнате в чужом доме.

— Это ваше правило — просматривать книги с целью обнаружить в них документы?

— А чем вы еще занимаетесь? Лазите по ящикам? Или, возможно, извлекаете из конвертов чужие письма?

И т. д. в том же духе.

Гиллингем отбивался как мог, и судья в конце концов взял его под защиту. Сэр Айки снова отвесил поклон, сложившись вдвое, и принял выговор с полнейшей невозмутимостью.

— Что ж, согласимся на том, мистер Гиллингем, что вы рылись — по-моему, это общепринятый термин, — что вы рылись там не очень долго. Значит, вы чуть ли не сразу взяли в руки указанную книгу и обнаружили в ней вырезку?

— Да.

— Часто ли вам доводилось бывать в этой комнате раньше?

— Я бы сказал, довольно часто.

— И вы знали, что где в ней находится?

— Естественно.

— Доводилось вам до того бывать в комнате одному?

— Вероятно.

— Следовательно, вы и до того бывали там один. Вы сразу направились именно к этой книге, а ведь книг там на полке немало. Вы сразу нашли эту любопытную вырезку. Крайне странно! Мистер Гиллингем, — отчетливо и громко вопросил сэр Изамбард, — вы видели эту вырезку раньше?

— Конечно, не видел. На что вы намекаете? — ответил Гиллингем, покраснев от возмущения и замешательства, и вид у него при этом был решительно виноватый.

— Неважно, на что, — сказал сэр Айки, который и в самом деле не намекал ни на что конкретное, а всего лишь хотел посеять пустое сомнение у какого-нибудь особенного глупого присяжного. — Ваше дело — отвечать на вопросы, а не задавать их.

После этого к допросу приступил мистер Прауди, который довел до сознания всех присутствующих: учитель ровным счетом ничего не выигрывал ни от осуждения миссис ван Бир, ни от смерти Филиппа Аркрайта. Но сэр Айки сделал свое дело. У всех присяжных осталось саднящее ощущение — в обстоятельствах, при которых Гиллингем обнаружил газетную вырезку, что-то нечисто. Доктор Холмс и тот напомнил себе, что при работе с документом следует учитывать не только текст, но и его происхождение. Мистер Стэннард начал вслух рассуждать о том, что дело сомнительное, но вовремя спохватился — присяжным в суде не положено переговариваться. Мисс Аткинс про себя прикинула: кто спрятал, тот и находит. Никто не пришел к определенному заключению, но у каждого остался какой-то неприятный осадок. Другими словами, сэр Айки добился того, чего хотел.

Затем было зачитано завещание сэра Генри. Тут и по форме, и по содержанию все было ясно и однозначно. Заинтересованным лицом, бесспорно, выступала Розалия, которой доставалось состояние. Но свой интерес имели и Родды, получавшие на двоих 4000 фунтов. Для них, понятно, тоже целое состояние. Мистер Поупсгров забыл о собственных наставлениях — выносить заключение, лишь выслушав обе стороны, — и записал в блокнот: «Несчастный случай явно исключен. Следовательно, убийство. Завещание указывает на трех вероятных убийц: двух слуг и миссис В. Б. У миссис В. Б. мотивы серьезней. Нужны существенные доказательства — возможность, способ. Газетная вырезка свидетельствует только об умысле, но не указывает на „кто“». Он подумал и заменил «кто» на «чей».

Показания Ады Корни дали ему искомые доказательства. Миссис ван Бир была в столовой после того, как накрыли на стол, но перед тем, как сели за ленч. Повариха основательно промыла салат, однако Ада, убирая со стола, заметила в нем какую-то грязь. Ада отвечала угрюмо, подбирала слова, замолкала, и тогда в ее полуоткрытом рту виднелись гнилые зубы. Вид у нее был нездоровый: лицо одутловатое, а из прорвавшегося фурункула сбоку на подбородке сочился гной. Она производила впечатление тупицы, но своих показаний держалась крепко, и сэру Айки, как тот ни старался, не удалось ее сбить.

Она оказалась последним свидетелем обвинения и во многих отношениях, видимо, решающим. Теперь, похоже, все выстроилось в цепочку — мотивы, способ, возможность и умысел. Мистер Поупсгров все это подытожил. Бессердечная жестокая женщина не любила болезненного мальчика. После его смерти наследует состояние. Отрава — вот она, усеивает садовую дорожку. И не только было доказано, что она раздобыла информацию, как применить этот яд, но ее видели в столовой, где отраву наверняка и подмешали в салат. Более веских улик и не требуется, разве что кто-нибудь своими глазами видел, как она отравила ребенка.

Он просмотрел и перепроверил записи в блокноте, так же, как привык проверять счета в своем ресторане. Итог каждый раз получался один и тот же.

IV

И тем не менее, когда сэру Айки пришло время сказать свое слово, он встал, исполненный спокойной самоуверенности. Впрочем, слово «спокойной» тут было едва ли уместно — он так и рвался в бой. Опершись руками о столик, он перенес на них всю свою тяжесть, так что пальцы наподобие когтей вцепились в столешницу, и ввинтил монокль в глазницу, отчего его длинный нос показался еще длиннее; его медленный взгляд прошелся по присяжным, отметил судью и наконец остановился на пухлой, обращенной к защитнику физиономии мистера Прауди. В эту минуту сэр Айки походил на орла, который, углядев особенно жирного и беспомощного кролика и зная, что добыча от него не уйдет, позволяет себе понаслаждаться видом жертвы, прежде чем на нее наброситься.

— Внимая моему высокоученому коллеге, — наконец начал он, — я более, чем когда-либо, восхищался его красноречием. Пока он говорил, выстраивая улики и доказательства, мне и то на миг показалось, что обвинение небеспочвенно. Вы можете этого и не знать, дамы и господа присяжные, но нам, кто избрал столь непопулярную стезю закона, хорошо известно, что мой высокоученый коллега имеет репутацию одного из самых опасных королевских обвинителей. Мастерство, с каким он строит обвинение, вошло в легенду. Да, он умеет возвести обвинение не только на твердом, но и на мягком фундаменте, а то и вообще на одной соломе. Вот и сегодня ему пришлось опираться на одну солому, причем соломинки-то оказались скудными, гнилыми и торчащими в разные стороны.

Доктор Холмс хихикнул, присяжные начали прислушиваться.

— Защита вызовет мало свидетелей, и я вам объясню почему. Коротко говоря, большая часть показаний, что вы прослушали, достаточно красноречива сама по себе. Пораздумав, вы в этом убедитесь. Допускаю, что сейчас, пока вы не слышали того, с чем я собираюсь к вам обратиться, вы питаете известные подозрения касательно обвиняемой. Но его милость разъяснит вам, что этого недостаточно. Было бы странным, если б в связи с трагической смертью несчастного мальчика не возникло никаких подозрений. И так они овладели умами, и столь бесстыже принялись болтать досужие языки, что понадобилось перенести этот суд в Лондон, чтобы, как всем вам, полагаю, известно, дело смогли рассмотреть во всех отношениях беспристрастные присяжные.

Равным образом, как подтвердит его милость, от защиты не требуется доказывать, что преступление совершил кто-то другой, и называть этого другого. Пусть обвинение нам докажет, что, во-первых, убийство имело место, и, во-вторых, что его совершила моя подзащитная. Ни с одной из этих задач, как, надеюсь, вам становится ясно, оно не справилось. Но даже если бы ему удалось представить правдоподобные улики по этим пунктам, его построения все равно бы рухнули, сумей мы доказать, что убийство вполне могли совершить другие лица, у которых имелись и мотивы, и возможности. А доказать это мы сумеем.

С вашего позволения, я кратко остановлюсь на самом очевидном. Убийство… а было ли оно вообще? У меня нет в этом твердой уверенности, как, полагаю, нет и у вас. Все вы, думаю, правильно восприняли показания доктора Паркса и отметили, как я надеюсь, что из них можно сделать вполне определенные выводы. Целые сутки с лишним он не понимал, в каком состоянии находился больной, и прописывал лечение, в данном случае совершенно бессмысленное. Он пригласил второго врача лишь тогда, когда несчастный ребенок пребывал in extremis[39] и спасти его было невозможно. Практически — я понимаю, что говорю резко, но мой долг называть вещи своими именами, — практически мальчик до самой смерти оставался без лечения и ухода. Если б его пользовал врач более компетентный, кто знает, чем бы все закончилось. Я полагаю, что в большинстве своем вы, как и я, считаете: если б не доктор Паркс, Филипп Аркрайт вполне мог бы выжить…

Сэр Айки излагал ясно и просто, ни разу не повысив голоса и не прибегнув к тем низким раскатистым интонациям, которым порой сбивал с толку слишком уж самоуверенных свидетелей. Затем он перешел к миссис Родд, отметив, что у нее имелись основательные мотивы: четыре тысячи фунтов, что наследуют они с мужем, — целое состояние для таких, как они. Она приготовила салат, она же его и выбросила. Ей даже не нужно было заходить в столовую, чтобы подсыпать пыльцу в салат, — она собственноручно его готовила и могла подмешать что угодно. Салат она, разумеется, вымыла, как подтверждает служанка Ада. Ну и что? Она в любом случае не стала бы подавать на стол грязный латук. Если она хотела подмешать в приправу пыльцу, то, разумеется, сделала бы это, закончив готовить салат.

— Теперь перейдем к обнаружению вырезки, каковую обвинение считает веской уликой против моей подзащитной. Странно, однако, все это выглядит, дамы и господа! Доводилось ли вам слышать о чем-нибудь столь же необычном? Во-первых, зададимся вопросом: откуда она взялась? Ответ: этого не знает никто. Вы слышали показания хозяина газетного киоска. Сперва он и его жена считали, что газету заказал муж миссис Родд. Теперь же, через несколько недель, на протяжении которых все местные жители подхлестывали в себе слепую предубежденность против моей подзащитной, он вдруг решил, что заказывала она сама. Но и сейчас он не готов в этом поклясться. Ему только кажется, что так и было. Пустое заявление — всего лишь предположение — ничего серьезного. Истина такова, что лицо, заказавшее газету, нам неизвестно. Им мог быть кто угодно — мистер Родд, миссис Родд, даже мистер Гиллингем, наш любопытный учитель.

И как же эту вырезку обнаружили? Жаль, что меня в ту минуту там не было. Я, как и вы, слушал мистера Гиллингема и только диву давался. Перед ним — обширная библиотека, множество разных книг. Он отрицает, что шарил по полкам. Однако же идет прямо к ним и из сотен книг извлекает одну-единственную, которую давным-давно никто в руки не брал, и именно в ней почему-то оказывается этот столь удобный для обвинения документ. Как это он его вдруг нашел? Он и сам не знает. Или том чуть выступал из общего ряда, привлекая внимание? Или из книги заманчиво выглядывал уголок вырезки? Быть может, ее специально туда вложили — подсунули, по-моему, тут скорее подходит, — с тем чтобы первый же гость наверняка ее обнаружил? «Не знаю, не знаю, не знаю» — повторяет наш мистер Гиллингем — и мы вынуждены повторить следом за ним.

Но вот что мы знаем. Некто, лицо нам совершенно неизвестное, приобрел номер «Наставника Восточного Эссекса», страница из которого обнаружена при невыясненных обстоятельствах в книге, где она пролежала одному Богу ведомо сколько времени. Что из этого следует, дамы и господа? Только и исключительно одно: любое лицо, буквально любое, посещавшее этот дом, могло знать о последствиях, к каким приводит достаточное количество съеденной пыльцы плюща. Не доказано, что кто-либо из обитателей дома это знал. Не доказано, что другие об этом не знали. Например, Родд, садовник, вполне может быть осведомлен о свойствах местных трав и растений. Или его жена, готовившая салат. И он, и она в любом случае могли знать.

А мы, что мы знаем? — задаюсь я вопросом. Ответ напрашивается сам собой: ровным счетом ничего.

На этом я мог бы закончить и просить вас оправдать мою подзащитную, благо все ясно и так. Но хотя в мои обязанности отнюдь не входит брать на себя функции обвинения и находить виновных, вероятная разгадка тайны представляется мне столь очевидной, что я почел долгом поделиться с вами своими соображениями. Возможно, никакого убийства и не было. Вопреки показаниям сержанта полиции, я лично не убежден в том, что пыльца плюща, которая, вероятно, имелась в салате, не могла попасть туда чисто случайно. Допустим, однако, что преступление имело место. В таком случае придется признать, что виновное в нем лицо, увы, нам уже неподсудно.

Рассмотрим же, какая атмосфера царила в доме накануне трагедии, и поглядим, не мог ли столь ужасный поступок явиться следствием гнева или ненависти кого-нибудь из его обитателей. Итак, чета Роддов. Возможно, в их действиях прослеживается некая двусмысленность, но их мы пока не будем касаться. Затем, тетя, которая тем только и занималась, что неусыпно заботилась о здоровье племянника. У доктора Паркса с памятью не все хорошо, но в одном он нисколько не сомневается. Он уверен, что она часто его вызывала и следила за состоянием мальчика. Кстати, обвинение так нам и не объяснило, с чего бы эта дама, которая, судя по всему, несколько лет тревожилась — нет, не тревожилась, тряслась над здоровьем Филиппа Аркрайта, вдруг взяла и загубила жизнь, какую так преданно оберегала. Наконец, сам мальчик. Болезненный, легко возбудимый, подверженный внезапным припадкам бешенства. Он теперь там, откуда не может ответить, и только доктор Паркс, о чьей компетенции вы сами способны судить, наблюдал его и может сообщить подробности. Но я представляю вам квалифицированное заключение о психическом состоянии ребенка, насколько к такому заключению можно прийти, опираясь на показания врачей — свидетелей обвинения. Я не хочу приглашать других свидетелей: в целях соблюдения объективности я намерен использовать исключительно показания противной стороны…

Сэр Айки забыл упомянуть о том, что это отнюдь не уступка, поскольку никаких других свидетелей-врачей, помимо выступавших от обвинения, просто-напросто не было, и, больше того, их показания полностью отвечали его целям.

— И вот в этом малолюдном хозяйстве происходит маленькая трагедия. Уничтожен любимец мальчика. Надеюсь, никто из вас не захочет слишком строго за это спрашивать с миссис ван Бир. Если угодно, скажем так: она проявила чрезмерное рвение. Но если считать преступником каждого родителя или опекуна, кто проявляет излишнее рвение, заботясь о подопечных, то с лавиной дел не справились бы все наши суды. Доктор Паркс, по крайней мере, признал, что она могла истолковать его слова как конкретное указание, хотя он такового и не давал. Возможно, она не приняла в расчет чувства мальчика, но одно несомненно: она верила, что, делая это, оберегает здоровье ребенка. Возможно, она поступила жестоко, хотя лично я так не думаю. Возможно, она поступила опрометчиво; учитывая чудовищные, пускай и непредвиденные последствия сделанного, она и сама, думаю, готова это признать. Но не приходится сомневаться в том, что ею двигали исключительно скрупулезные опасения за благополучие питомца.

Итак, правильно там или нет, однако зверька она уничтожает. Крайне впечатлительный несчастный ребенок потрясен смертью обожаемого любимца. Как вы слышали, доктор Паркс, миссис Родд и учитель единодушно подтверждают, что он относился к кролику с какой-то болезненной, страстной преданностью. А дальше? В гостиной он находит, как мог найти всякий другой, вырезку, которая подсказывает ему путь к мщению. Ужо он накажет не в меру суровую тетку, которая отняла у него любимца. Злость временно затмевает его неокрепший ум. Он собирает пыльцу плюща и втайне посыпает еду, скорее всего салат. Сам он ест очень мало, но с ликованием видит, как тетя, эта предполагаемая жертва, съедает обычную внушительную порцию. Значит, ему немножко будет плохо, а вот она умрет.

Но — увы для всех одиннадцатилетних злоумышленников! Филипп не принял в расчет естественную реакцию здорового тела. Организм тети изверг яд — она слишком много поела, решил мальчик, вот ее здоровый желудок и освободился от смертельной дозы. Сам он съел много меньше, и его ослабленный организм не сумел разобраться в том, что для него полезно, а что вредно. Яд остался в желудке. Детская память весьма неустойчива и непостоянна. Вполне вероятно — и с этим, я думаю, согласятся те из вас, у кого есть дети, — что к вечеру он напрочь забыл о своем плане мести, столь тщательно разработанном. Когда яд впервые дал о себе знать, мальчик, возможно, решил, что у него просто заболел живот, как бывало не раз. А если он и помнил, то все равно не мог никому признаться, ибо, несмотря на детские свои годы, должен был понимать, что совершил нечто очень-очень плохое. Он мог решить, что доктор и так поймет и вылечит. Думаю, не будет ошибкой предположить, что он, как все дети, слепо и безоглядно верил в могущество семейного доктора. И не будем его упрекать за это: если б были приняты надлежащие лечебные меры, мальчик, я убежден, мог бы выжить.

Все это, скажете вы, правдоподобно — и даже вероятно. Но это всего лишь мысленное воссоздание случившегося, а не подтвержденные факты. Располагаете ли вы прямым свидетельством? Дамы и господа, мы им располагаем. Филипп Аркрайт сам оставил нам прямое свидетельство о своих желаниях и намерениях, не менее ясное и недвусмысленное для тех, кто способен его прочитать, чем письменное признание.

Это свидетельство, что вас, может быть, удивит, обусловлено именем, которое он дал кролику. Возможно, вы задавались вопросом: почему я так настойчиво добивался от враждебно настроенных свидетелей, чтобы они против воли припомнили, как в точности звался кролик? Сейчас вы узнаете почему. Во объяснение этого я приобщаю к делу вот эту книжку…

Он показал присяжным синий томик, названия которого они, впрочем, не могли разобрать на расстоянии.

— Это не та давно не читанная книга, что таинственным образом сама далась в руки чрезмерно любопытному визитеру. Эту книгу из библиотеки покойного сэра Генри часто читали, и она стояла на видном месте на нижней полке. Ее обнаружил адвокат защиты мистер Арчибальд Гендерсон, весьма уважаемый джентльмен, в присутствии свидетелей, каковые дадут показания. И нашел он эту книгу, потому что именно ее и искал.

Но пока хватит об этом. Вам предстоит выслушать показания, я вызываю свидетелей.

V

Справедливо рассудив, что никто из присяжных не читал Саки[40], сэр Айки решил не спешить с объяснением прозвища кролика, а сперва дать жюри выслушать показания доктора Ричарда Тейлора с Харли-стрит[41], который нажил состояние как «нормальный» психолог и только потом подался в психоанализ. Рвение неофита (он искренне считал доктора Фрейда величайшим человеком нашего века) сочеталось в нем с вкрадчивой властностью, которая и сделала его самым модным специалистом. Относительный успех его книги «Мазохизм и международная политика» внушил ему, что отныне он может прибрать к рукам любую идеологическую или политическую группировку. Присяжный мистер Аллен, молодой поэт-социалист, прочитал эту книгу и уверовал в каждое ее слово. Он заранее одобрял все, что имел сказать доктор Тейлор, если это хоть как-то сопрягалось с его, Аллена, взглядами.

Сэр Айки буквально обхаживал почтенного доктора. Последний подтвердил, что выслушал все прозвучавшие в зале суда показания, проливающие свет на психологическое состояние юного Филиппа. Изучил и материалы дознания о смерти мальчика. Имел удовольствие обстоятельно побеседовать с доктором Парксом. Сложилось ли у него мнение о психическом состоянии умершего? Да, сложилось. Допускает ли он вероятность того, что мальчик мог задумать отравить свою тетю, как предполагает обвинение? Допускает. Не мог бы доктор Тейлор подробнее объяснить присяжным психическое состояние, в котором, видимо, находился мальчик? Мог бы.

У доктора Тейлора были невыразительные черты лица, но зато блестящая черная шевелюра, зачесанная назад и уложенная с помощью масла. Говорил он так, словно объяснял людям не менее знающим и умным, чем он сам, некий вопрос, с фактической стороной которого им просто не довелось ознакомиться, но в котором они без труда разберутся, как только он сообщит им первоначальные и сравнительно несущественные данные, касающиеся предыстории вопроса. Он постоянно употреблял слова, которые они не совсем понимали («комплекс») или не понимали совсем («травма»); но употреблял он их неизменно в самых простых фразах, составленных в остальном из слов англосаксонского происхождения. И каждый раз у присяжных возникало ощущение, что они его почти поняли, а когда б отнеслись к сказанному с большим вниманием, так поняли бы до конца.

Он описал источники и проявления фетишизма и возможное их влияние на существо дела и пришел к выводу, что в целом непосредственного влияния они не оказали, однако не следует упускать из виду определенные аналогии и модели поведения, правда, лишь как иллюстрации, а не доказательства. Упомянул он и эдипов комплекс, особым движением бровей как бы попросив за это прощения, словно оратор, который, обращаясь к уточненным слушателям, позволил себе употребить старую заезженную цитату. Он напомнил присяжным о том, что в связи со смертью родителей вытеснение эмоций с переносом оных на тетю было бы в порядке вещей. Он не обнаружил очевидных проявлений шизофрении, однако не стал бы полностью ее исключать. С другой стороны, отношения мальчика к кролику неопровержимо свидетельствует о мазохизме ребенка.

Последнее утверждение вроде бы объясняло частичное обожествление Филиппом своего любимца, однако присяжные к этому времени так запутались, что были уже неспособны вникать в тонкости. Как отметила для себя мисс Виктория Аткинс, мальчонка был тронутый — и в этом все дело. Но мистер Прауди вник — и решил, что обнаружил в показаниях свидетеля защиты одну брешь, которую можно превратить в зияющую пробоину. Он воспользовался этой возможностью, как только дошло до перекрестного допроса.

— Вы говорили, доктор Тейлор, что поведение Филиппа Аркрайта свидетельствует о его мазохизме?

— Да, говорил.

— Вы показали, что из этого и следует исходить при оценке его поведения, не так ли? Возможно, я выражаюсь не как специалист, не на языке точных терминов, но, надеюсь, меня хотя бы можно понять.

— Да, полагаю, вы более или менее верно изложили суть мною сказанного.

— Насколько я понимаю, мазохизм — это нездоровое желание подвергать самого себя страданиям?

— «Нездоровое» — спорное определение. Вы можете определить, что такое здоровая психика? Я лично не могу, хотя у меня, смею надеяться, немалый опыт. Если, однако, вы замените это определение на «патологическое», я соглашусь с вами.

— Хорошо, пусть будет «патологическое». Это не меняет того, что я хочу сказать. По вашим словам, мальчик хотел, чтобы над ним властвовали, чтобы его подавляли, причем до такой степени, что стал поклоняться кролику. — Тут мистер Прауди всем своим тоном выразил презрение нормального человека к подобной галиматье; он воздел брови, как бы приглашая присяжных присоединиться и тем самым выказать элементарный здравый смысл. — Возможно, возможно. Мне, однако, хотелось бы знать, как увязать выдвинутую вами гипотезу с дальнейшим развитием событий. Сэр Изамбард предположил — именно предположил, поскольку доказательств как не было, так и нет, — что мальчик задумал отравить свою тетю, но по ошибке сам отравился. Этого не сделает мазохист — человек, который стремится к тому, чтобы ему причинили боль. Это поступок лица, во всех отношениях противоположного мазохисту. На вашем профессиональном языке, доктор Тейлор, — не такие уж мы в суде и безграмотные (ирония мистера Прауди заставила доктора слегка покраснеть) — на языке среднего психолога это поступок садиста. А садизм — полная противоположность мазохисту, не правда ли, доктор?

— Данное психическое состояние, — ответил доктор Тейлор, не пытаясь скрыть раздражения, — вам следовало бы назвать амбивалентным. — Мистер Прауди всплеснул пухлыми ручками, как бы отметая самую мысль о том, что способен употребить подобное слово. — Феномен мазохизма крайне легко переходит в феномен садизма. Подобный переход не только не осложняет моих рассуждений, но составляет их сущность. Сожалею, если я высказался не совсем понятно.

— Именно так и было. Могу я попросить вас в одной фразе и, по возможности, понятно изложить вашу точку зрения на психическое состояние Филиппа?

— Разумеется. Он был латентным садо-мазохистом, — отчеканил доктор Тейлор с видом бомбардира, выстреливающего из «Большой Берты».[42]

Следом дал показания мистер Гендерсон. Он говорил строго по делу, и мистер Прауди избавил его от перекрестного допроса. Свидетель опознал голубую книжку. Это сборник рассказов Г. X. Манро, писавшего под псевдонимом Саки. Он обнаружил ее в гостиной на нижней полке, откуда ее вполне мог достать одиннадцатилетний ребенок. Книгу явно читали. В ней имеется рассказ под названием «Средний Ваштар».

Тут сэр Айки сам взял книгу в руки. Он не собирался позволить секретарю суда зачитать рассказ. Впервые за время разбирательства он был намерен прибегнуть к своему «органному» голосу. Мистер Рамзей Макдональд стал премьер-министром в основном благодаря своему голосу, а у сэра Айки голос был примерно такой же. Так неужели он, сэр Изамбард, не сумеет аналогичным способом добиться оправдания какой-то незначительной женщины?

— Эта книга, — обратился он к присяжным, — будет вручена вам для изучения, но сперва я бы хотел, с позволения суда, зачитать вам вслух небольшой рассказ, из которого Филипп Аркрайт взял имя для кролика.

Он прочистил горло и начал:

— «Средний Ваштар. Конрадину было десять лет, и домашний врач со всей ответственностью заявил, что мальчику осталось жить не более пяти лет…»

Этот рассказ Г. X. Манро относится к числу самых жестоких, вышедших из-под пера сего утонченного жестокого автора. В рассказе говорится о болезненном мальчике и его тетушке, которую он ненавидит и которая все ему запрещает под предлогом его же блага. В исполнении сэра Айки рассказ, казалось, до мельчайших подробностей воспроизводит отношения Филиппа и миссис ван Бир глазами озлобленного ребенка. Сходство усиливалось тем, что миссис Де Ропп, тетя в рассказе, носила имя, похожее на ван Бир; сэр Айки подчеркнул сходство особой модуляцией голоса. Рассказ Манро в совершенстве отвечал его целям. Новелла была продиктована воспоминаниями о ненависти, сжигавшей автора в детстве так же, как Филиппа; в том нежном возрасте будущий писатель находился под опекой тети, которую звали Августа и которая его изводила и притесняла. Через много лет он поквитался с тетушкой тем, что вывел ее в рассказе и прикончил так, как, вероятно, часто мечтал прикончить в детстве.

У Конрадина из рассказа было двое любимцев — худанская курочка (загадочное определение) и большой хорек. «В один прекрасный день, — повествует Саки, — мальчик непонятно откуда выкопал для хорька удивительное имя, и с этой минуты уверовал в зверька как в бога». А имя, что он придумал, было Средний Ваштар. Тетушка разделалась с худанской курочкой, и тогда Конрадин стал возносить Среднему Ваштару молитву. Он не просил ни о чем конкретном — богу не нужно подсказывать, он и так все знает. Но пришел день, когда тетушка заподозрила, что мальчик от нее что-то прячет в теплице, и высказала решимость от этого «чего-то» избавиться. Она отправилась в теплицу, а Конрадин смотрел из окна, уповая на чудо, однако опасаясь, что вскоре призовут садовника, который вытащит и унесет хорька. Но бегут минуты, а тетушки что-то не видно. И вот наконец — «в дверном проеме показался продолговатый приземистый золотисто-коричневый зверь; его глазки поблескивали в предвечернем свете, а на шерсти под пастью и на шее виднелись темные мокрые пятна».

Рассказ завершается тем, что довольный Конрадин мажет маслом поджаристый хлебец, а за дверями детской кудахчут горничные, решая, кто наберется смелости сообщить мальчику о смерти любимой тети.

— Средний Ваштар, — заявил сэр Айки, сверля взглядом доктора Холмса, который казался, да какое-то время и вправду пребывал под сильным впечатлением от чтения. — Средний Ваштар. Такое имя не выдумаешь дважды, это исключено. Когда мы узнаём, что ребенку легко могла попасться на глаза книга, где фигурирует это непонятное имя, отпадает необходимость еще что-либо объяснять. Теперь мы точно знаем, как он относился к своей тете и какой конец ей уготавливал. В его глазах кролик был божеством. Она убила кролика; она должна была понести такое же наказание, что и женщина в рассказе. Другого объяснения этому необычному имени просто нет. Решительно нет. И пусть обвинение попробует меня опровергнуть.

VI

Мистер Стэннард, присяжный, рассчитывал, что Розалия будет давать показания и он сможет прийти к определенному выводу, исходя из ее поведения, но его ждало разочарование. Сэр Айки до последней минуты колебался, пускать ли ее свидетельницей, но в день суда принял решение. Он долго и тщательно готовил ее к испытанию, подробно проинструктировал, что одеть и даже как накрасить губы. Он много раз прогнал с ней ее показания. Отдавал он себе отчет и в том, что к подсудимым, которые не дают показания, у присяжных предубеждение. Судья, конечно, объясняет им, как маленьким, что при слушании дела об убийстве воздержаться от дачи показаний — неотъемлемое право обвиняемого и из этого не следует ровным счетом никаких выводов, и обвинение ни намеком не обмолвится об этом факте, но присяжные все равно подумают: «Ага, значит, тут есть что скрывать. А то почему честно не рассказать правду?» Однако сэр Айки скрепя сердце решил, что это было бы неразумно. Дай ей волю, так она отправит себя на виселицу собственными руками. Даже на их беседах в тюрьме миссис ван Бир казалась ему неуравновешенной; а уж в суде, да еще когда за нее возьмется опытный адвокат, она и вовсе утратит самообладание. Он так и слышал, как она визгливо и злобно нападает на Роддов, перемежая эти обвинения фальшивыми причитаниями по умершему ребенку, из которых и дураку станет ясно, как сильно она его не любила. Мистеру Гендерсону он без обиняков заявил, что у нее «маловато мозгов, а правдивого слова от нее не дождешься». Мистер Гендерсон довел это до сведения клиентки, несколько изменив формулировку:

— Сэр Изамбард считает, что вам будет слишком мучительно давать показания.

Однако же сэр Айки счел разумным представить присяжным свою подзащитную с хорошей стороны. Тут нельзя было ограничиваться только свидетелями обвинения: их показания создавали слишком нелестное впечатление. Найти свидетелей для защиты оказалось нелегко: соседи Розалию не любили, к тому же и враги, и те, кто относился к ней терпимо, признались, что не могут судить о ее образе жизни. В результате удалось откопать одного лишь приходского священника. Поначалу, когда Розалия только переехала в дом сэра Генри, викарий пошел ей навстречу: его жена нанесла ей визит, а миссис ван Бир пригласили к священнику на чашку чая. Но мало-помалу — ее вульгарность и нытье действовали ему на нервы — он начал ею пренебрегать, причем отдавал себе отчет, что скудные ее пожертвования на церковные нужды имеют к этому известное отношение, и на душе у него скребли кошки. Он винил себя, что забросил ее, и еще пуще винил за случившуюся трагедию. Неважно, кто там главный виновник, но и он не имел права считать себя безгрешным, ибо в доме том явно были больны духом, а он, духовный целитель и наставник по праву и долгу, об этом не догадывался. Теперь он нелогично, однако естественно искупал свое небрежение и недостойные мысли о миссис ван Бир тем, что неимоверно ее нахваливал. Его показания о ней как о доброй христианке и любящей опекунше практически ни на чем не основывались.

Мистер Прауди был достаточно хорошо осведомлен о положении дел, чтобы не обратить на это внимание. Он подробно расспросил викария о его отношениях с миссис ван Бир и установил, что за последние месяцы они встречались все реже и реже и она даже перестала регулярно ходить в церковь. Ему почти удалось свести на нет впечатление от показаний священника, продиктованных угрызениями совести, когда процедуру нарушило непредвиденное вмешательство.

Эдвард Брайн, присяжный-фанатик, долго ждал, молясь про себя о знамении. Часы уходили, а он только сильнее запутывался, пока наконец не понял: откровение не придет Вышним произволением, тут он сам обязан что-то предпринять. Провидение пожелало, чтобы он сам обнаружил знамение; надлежит задуматься и понять, что именно от него требуется. Появление викария и безошибочно англиканская гнусавость в его голосе впервые хоть как-то связали происходящее с тем миром, в котором обретался мистер Брайн. Вот человек, который хоть и говорит с подозрительной интонацией и, вероятно, не избежал влияния папизма, тем не менее по обету слуга Божий. Тусклые глаза Брайна на мгновение зажглись: быть может, сейчас он выясняет то, что хочет узнать.

— Я хочу задать этому свидетелю несколько вопросов, — громко и самоуверенно произнес он. Ни то ни другое не входило в его намерение, просто он так волновался, что голос его подвел. Собраться с мужеством и заявить о себе ему было совсем не просто.

— Прошу вас, — кисло ответил судья.

— Какое имя у вашего храма? — спросил Брайн.

— Церковь Святого Михаила и Всех Архангелов.

Брайн нахмурился: слишком затейливо.

— И как вы в нем служите?

— Прошу прощения?

— Я хочу сказать — по какому канону отправляются службы: высокой церкви, низкой церкви или еще какой?

— Мне трудно… ну, вероятно, ее можно назвать скорее высокой.

Брайн нахмурился. Се волк в овечьей шкуре. А еще именует себя священником. Поставщик растленной религии — хуже атеиста. Следует докопаться до истины.

— Почему миссис ван Бир перестала ходить в вашу церковь?

Викарий, которому не понравились ни выражение мистера Брайна, ни его тон, попытался его осадить:

— Этого я знать не могу. И вообще не понимаю, о чем вы.

— Будьте добры мне ответить, — настаивал Брайн.

Судье надоели бессмысленные, с его точки зрения, вопросы.

— Полагаю, — вмешался он, — этот вопрос уже получил должное освещение…

Бледное воспоминание о тех приступах бешенства, которые некогда приводили в трепет домашних, мелькнуло в сознании Брайна. Неужто какой-то слепец-греховодник помешает ему довести до конца возложенную на него миссию? Он повернулся к судье и, понизив голос, сказал:

— Я требую, чтобы мне дали спросить. Мой долг повелевает мне выяснить и убедиться, какой дух царил в этом доме. Мне предстоит наравне с другими решить, отправить ли эту несчастную женщину до срока к ее Создателю, так неужто вы думаете, что какому-то жалкому смертному дано отвратить меня от исполнения долга?

Суд затаил дыхание. Судью Стрингфеллоу еще ни разу в жизни не называли в лицо жалким смертным. Молчание длилось несколько секунд, но наконец судья выдавил:

— Вы можете, если угодно, задавать вопросы касательно, как вы выразились, духа, царившего в доме. Но вы не имеете права повторять вопросы, на которые свидетель, как он уже заявил, не способен ответить.

— Хорошо, — произнес Брайн, помолчал и спросил викария: — После того, как миссис ван Бир перестала ходить в вашу церковь, нашла ли она замену службы, вознося молитвы в доме своем?

— Да, — ответил викарий, все еще пытавшийся искупить имевшее место пренебрежение своими прямыми обязанностями. — Разумеется. Не сомневаюсь, что возносила.

И только поздно вечером он задался вопросом, имелись ли у него основания так решительно утверждать, и вынужден был признать, что оснований, пожалуй, и не было.

Брайн откинулся на спинку скамьи и задумался над тем, что услышал. Не узрел ли он наконец проблеска истины? Неужели эта женщина — из тех, кто тянется к свету невечернему? Если она регулярно посещала храм Божий, то не папистская ли гнусная служба ее от этого мало-помалу отвратила? И она замкнулась в четырех стенах, предалась чтению Библии и идущим от сердца молитвам? Если все это правда, то ей отнюдь не в позор оказаться на скамье подсудимых. Ибо ей, как и всякому избранному, от Бога положено испытать поношения в мире сем. Не в этом ли разгадка? Все улики и показания, с которыми он ознакомился и в которые честно, хотя и безуспешно пытался вникнуть, тут же выветрились у него из памяти, и больше он о них ни разу не вспомнил: его мысли полностью занял один этот вопрос.

Главный защитник выступил с заключительным словом, следом за ним — королевский обвинитель. Судья в напутственном слове подвел итоги — довольно пространно, однако ясно и четко. Брайн не слышал ни того, ни другого, ни третьего: терпеливо, но с твердым упованием он ждал ответа на свой единственный вопрос. Уже прозвучала формула: «Ступайте и обдумайте свой вердикт», — а он все сидел в забытьи и встрепенулся лишь после того, как сосед по скамье дал ему крепкого тычка в бок.

VII

Мистер Поупсгров по праву старшины повел за собой коллег узким коридором в комнату для присяжных. За ним следовали дамы, миссис Моррис и мисс Аткинс; мужчины шли сбившись в кучку. Мистер Поупсгров выглядел озабоченным. Сейчас он думал не о напутственном слове, а о том, как вести себя в ближайшие минуты. Он старшина, его долг — руководить присяжными и обеспечить торжество справедливости. Если верить его опыту повидавшего свет человека, именно эти первые минуты, вероятно, и станут решающими. Обсуждение может принять оборот, который либо приведет человека на виселицу, либо поведет к оправданию. Мистер Поупсгров тревожно поджал губы. Как ему поступить? Быстро решить про себя «да» или «нет» и постараться подвести жюри к такому же решению? Нет, не годится. Ведущий принцип британского правосудия — чтобы каждый присяжный выслушал обе стороны и тщательно взвесил улики. Он нарушит свой долг, если придет к заключению до того, как все улики и показания будут разобраны и пристально рассмотрены всем составом присяжных. Он так и не нашел ответа, когда вступил в отведенную для присяжных комнату и занял место во главе стола.

За него на этот вопрос ответил присяжный, от которого он не ждал ничего хорошего. Вытянутая серая физиономия Эдварда Брайна на минуту утратила свой глубокомысленный вид, и он заговорил, опередив остальных. В его голосе было меньше резкости, чем тогда в суде, и больше уверенности.

— Ныне нам предстоит решить, отпустить или нет бессмертную душу в вечность, — произнес он. — Горячо предлагаю всем вам, до того как кто-нибудь что-нибудь скажет или примет решение, каждому про себя помолиться о наставлении на правильный путь.

Поупсгров тут же одобрил предложение:

— По-моему, мистер… э-э?.. спасибо, мистер Брайн дал нам в высшей степени дельный совет. Возможно, не все тут пожелают молиться, но, убежден, никому не повредит взвесить про себя услышанное в суде. Поэтому, с вашего позволения, я бы попросил всех помолчать ровно пять минут и глубоко подумать, какое решение нам надлежит вынести. После этого пусть каждый выскажет свое мнение.

Его слова вызвали единодушный ропот согласия, и комната погрузилась в молчание, нарушаемое лишь тиканьем больших похожих на кухонные часов, что висели над дверью. Брайн воззрился было на Поупсгрова, намереваясь ему возразить: ему хотелось, чтобы это время было по общему согласию отдано исключительно молитве. С другой стороны, однако, его предложение в принципе приняли. Он закрыл лицо ладонями и начал беззвучно молиться, изгнав по возможности из мыслей все постороннее и весь обратившись во внимание. Теперь он не сомневался: наставление и знание не заставят себя ждать. Все тело слегка покалывало, он был исполнен предвкушением духовного озарения. Знакомые ему признаки означали, что свет непременно на него изольется. Жаль, что на это отпущено всего пять минут: порой свет разгорается долго. Впрочем, ему ничего не стоило почти полностью отключиться от своего окружения. На это ушло несколько секунд; теперь он, закрыв лицо руками, пребывал в полнейшем одиночестве, во тьме — и ждал.

Остальные присяжные за этот короткий промежуток не сумели прийти к чему-либо определенному. Поупсгров главным образом раздумывал о собственных обязанностях, каковые требовали от него ясно объяснить присяжным, что можно считать уликами, а что нет, и не допускать с их стороны никакой предубежденности. Генри Уилсон, издатель местной газеты, пытался помочь самому себе, представив, как бы он осветил этот процесс, будь он репортером. Ему пришли на ум несколько удачных заголовков, но от этого, как он в конечном итоге понял, не было никакой пользы. Он мог отличить важное от несущественного. Он мысленно видел макет газеты, даже небольшие колонки, набранные черным убористым кеглем. Но графа «Срочно в номер» с заголовком «Вердикт присяжных» как была, так и осталась пробелом. Все присяжные так или иначе старались собраться с мыслями, за исключением Эдварда Джорджа, секретаря тред-юниона. Позвонив в секретариат во время перерыва на ленч, он выяснил, что самые худшие его опасения с лихвой подтвердились. На «Троллоп и Колл» объявили стачку, председатель сам поехал к рабочим и выступал с горячей речью. Из Национальной Федерации профсоюзов квалифицированных рабочих-строителей ему три раза звонили и просили передать, что эта стачка является прямым нарушением недавнего соглашения с предпринимателями, которого удалось достигнуть с немалым трудом. Председатель об этом узнал, позвонил мистеру Ричарду Коппоку, секретарю федерации, и послал его к чертовой матери. И вот, пока мистер Джордж торчит в комнате присяжных, его тред-юнион запросто может ввязаться в драку не только с большой лондонской фирмой, но и со смежными профсоюзами. Он честно старался следить за ходом процесса, но слишком переживал из-за собственных забот, ничего не соображал и теперь вынужден был признать, что не понимает существа дела. Что решит большинство, то он и поддержит: так хотя бы поскорее закончится, и он освободится.

Доктор Холмс пребывал в состоянии малоприятной неопределенности. Во всем деле всплыли лишь два текста — единственное, о чем, как он знал, он может вынести квалифицированное суждение. Один текст — вырезка из «Наставника Восточного Эссекса», другой — «Средний Ваштар», рассказ Саки, а выводы, что из каждого следуют, совершенно противоположны. Как тут решить, какой текст подлинный? И уж вовсе некстати ему вдруг вспомнился любимый отрывок из А. Э. Хаусмена[43], из его предисловия к изданию «Астрономики» Манилия:

«Несведущий редактор, постоянно сталкивающийся с необходимостью из двух рукописей выбрать одну, не может не ощущать себя всеми фибрами души в положении осла между двумя охапками сена. Так как же ему поступить? Вы сказали бы: пусть оставит критику — критикам, а себе изберет иную стезю, к которой менее непригоден. Однако наш редактор предпочитает более лестное для себя решение: ему ошибочно кажется, что стоит убрать одну из охапок — и он перестанет быть ослом».

Не в бровь, а в глаз. Посреди всеобщего молчания доктор Холмс залился краской и на время вообще перестал о чем-либо думать.

Двое присяжных, однако, неожиданно быстро пришли ко вполне определенному заключению. Речь идет о двух женщинах, представительницах прекрасного пола, как аттестовал их мистер Прауди; тех самых, которых, по мнению доктора Холмса, ему придется любезно по-мужски наставлять.

Поразмыслив над делом, Виктория Аткинс сразу же пришла к однозначному решению. Поразмыслим и мы — что именно мешает обычному нормальному человеку назвать другого убийцей? Чаще всего удивление и нежелание верить, что убийство действительно произошло. Любому мирному и непредубежденному человеку убийство кажется чем-то противоестественным и невероятным. Стоит ему представить, как подсыпают яд или всаживают в тело нож, и его сразу охватывает отвращение. Он-то знает, что не способен на такое, и поэтому не верит, что обычный человек, сидящий на скамье подсудимых, действительно совершил убийство. Каждый третий присяжный, не задумываясь, скажет в этом случае «не виновен», поскольку убийство само по себе видится ему чем-то невероятным и диким. Такого не происходит; такого не бывает; такому нет места в том мире, где он читает газеты и по будним дням каждое утро едет электричкой на работу. Все что угодно, но только не убийство.

Вот если вы сами совершили убийство… В таком случае вы понимаете, что подобные рассуждения не стоят выеденного яйца. Убить легко, и самые почтенные граждане убивают точно так же, как все прочие. Эта дамочка, ван Бир, ясное дело, подсыпала мальчику плющевого яду, чтоб заполучить деньги ребенка, и понадеялась, что старый дурак ничего не заметит. Что ж, подумала Виктория, неглупый расчет; куда проще, чем душить тетушку Этель. Да и нервов особых не требуется. Но, с другой стороны, про тетю Этель так и не дознались, тогда как эту женщину прихватила полиция. Виктория вопросила свою совесть (если в данном случае это слово уместно), за какое решение голосовать. Ответ не заставил себя ждать. В юности ее учили в приюте всегда говорить правду; она и держалась этой давней привычки, то есть, по крайней мере, всегда говорила правду, если от лжи не было очевидной личной выгоды. Итак, она скажет: «Виновна». В любом случае дело казалось настолько ясным, что ее голос, подумалось ей, вряд ли будет иметь особое значение: остальные скажут то же самое.

Ум каждого присяжного можно было бы уподобить щитку управления автомобиля или другого похожего механизма. На этом щитке имелась полукруглая шкала, градуированная от плюса до минуса — от «Не виновна» до «Виновна», — с подрагивающей на ней стрелой. Если б можно было заглянуть в мысли присяжных, то почти во всех случаях эта стрелка предстала бы неуверенно колеблющейся на нуле, между двумя полюсами. И только внимательно приглядевшись, вы бы заметили, что она чаще и дольше слегка отклоняется в одну какую-то сторону. Лишь на единственной шкале, у мистера Джорджа, стрелка намертво застыла точно посередине: мотор был отключен, шкала не работала.

Стрелка на шкале у Виктории Аткинс пошла резко вправо и уперлась в «Виновна». То же произошло и у миссис Моррис, которая, однако, к своему решению пришла не столь быстро, как Виктория, и, быть может, менее уверенно. Но и ею, подобно Виктории, двигали соображения, имевшие к предъявленным уликам весьма далекое отношение. Правда, навело ее на эти соображения услышанное в зале суда. Она вспомнила рассказ миссис Родд о гибели кролика. Миссис Моррис еще тогда подумала, что обвиняемая — из тех типов, кому в радость мучить ребенка и бессловесную тварь. Но в главном ее решение определили воспоминания о короткой замужней жизни. Зачем ей загубили жизнь, зачем убили мужа? Лишь потому, что убийство осталось безнаказанным. Слабой оказалась длань правосудия: после смерти Леса полиция много раз объясняла ей, что не вправе задерживать всех подозрительных лиц и добиваться от них признания. В Германии, да, если на то пошло, и в Соединенных Штатах правосудие не позволяет так над собой издеваться. Там заметают всех подозрительных, и если виновные не признаются сразу, их быстро раскалывают. Да, там это умеют. А здесь — здесь даже не могут толком допросить. Смерть Леса осталась без отмщения. Элис Моррис чувствовала, что, как женщина и еврейка, относится к слабым мира сего, которым нужна защита. Смерть — убийство без воздаяния — подкарауливает за каждым углом. Так пусть же стены будут неприступны, орудия мощны, защитники многочисленны, и, главное, пусть они первыми открывают огонь по любому правонарушителю, а уж потом приступают к расследованию. Леса нет, и его не вернешь, не воскресишь. Но другие-то живы! Элис Моррис вспомнила жаркий воскресный день и безлюдную улочку в Ист-Энде. Стрелка на ее шкале повернулась и указала «Виновна».

В эту минуту мистер Поупсгров двинул стулом и откашлялся. Вдоль стола прокатилась волна аналогичных звуков — скрип стульев, облегченные вздохи, суетливые шорохи, как в школьной столовой, когда главный наставник закончит излишне долгую предобеденную молитву. Один только мистер Брайн продолжал неподвижно сидеть, закрыв лицо ладонями. Мистер Поупсгров вопрошающе на него посмотрел, однако решил не обращать внимания, поскольку тот ничего не сказал. Он обратился к Виктории Аткинс:

— Итак, пять минут миновали, полагаю, нам следует начать. Не могли бы вы первой изложить свои соображения, мисс Аткинс, если, понятно, вы пришли к заключению?

Лицо мисс Аткинс приняло сварливое выражение, она поджала губы. Глаз ее не было видно из-за блестящих стекол очков, приглаженные черные волосы смахивали на парик.

— Конечно, пришла, — ответила она голосом, в котором манерность служанки накладывалась на изначальный трущобный акцент. — Мне кажется, тут дело ясное, давайте побыстрей примем решение и разойдемся по домам. Мальчика отравили плющом, и всякому понятно, что никакой это не несчастный случай. Эта женщина купила газету, из которой узнала, как это сделать; после его смерти она получает состояние; и она же находится в столовой, когда можно было подсыпать яду. Обвинитель очень правильно говорил, мне сдается, что верней улик не бывает, разве бы кто схватил ее за руку, когда она сыпала яд. Но такого вообще не бывает, люди не убивают, когда за ними следят. А от защитника мы услышали только домыслы, ни одного факта. Конечно, он сказал чистую правду, что если мы сомневаемся, то должны ее оправдать. Но судья указал, что сомнения должны быть обоснованные, а таких в этом деле нету. У нее имелись побудительный мотив, возможность, средство; ее едва не застали на месте преступления. Как я сказала, разве что за руку не схватили, так чего вам еще требуется? Для меня тут все ясно: «Виновна», — вот и весь сказ.

— Ага. Понятно. — Мистер Поупсгров был несколько ошарашен подобной прямотой. — Что ж, раз вы настолько уверены, то правильно, что не стали скрывать этого. Мне, однако, кажется, что об уликах стоило бы поговорить и подробней. Возможно, вторая дама выскажется не столь безоговорочно. Миссис Моррис?

Пока Виктория говорила, Элис Моррис припудрила нос и привела в порядок лицо. Прислушиваясь к словам этой безобразной женщины, она в то же время с неприязнью разглядывала неизменную пару глаз, которые всегда смотрели на нее из серебряного прямоугольного зеркальца, напоминающего своей формой щель стоячего почтового ящика. Если б в зеркальце помещалось все лицо, в глазах был бы какой-то смысл. А так — глупые глаза, глаза-бусинки, глаза, слишком многое видевшие. Она ожидала, что мистер Поупсгров к ней обратится, и с готовностью ответила:

— Не вижу в словах мисс Аткинс особой безоговорочности и не думаю, чтобы присяжные-женщины воспринимали улики по-другому, чем присяжные-мужчины. Знаю, считается, что женщины нежнее, милосерднее и все такое, но в данном случае, как мне кажется, это не играет роли. Честно говоря, мы даже больше мужчин нуждаемся в защите правосудия. Не сомневаюсь, что женщина, из чистой сентиментальности позволившая преступнику уйти от ответа, заслуживает презрения. Обвиняемая либо виновна, либо нет, больше тут не о чем рассуждать. Это мы и должны решить, а дальнейшее нас не касается.

Мисс Аткинс очень хорошо изложила важные факторы, и все они указывают на одно и то же. Не буду их повторять, хочу лишь добавить со своей стороны, что нам следует принять во внимание личность обвиняемой. Будь она женщиной кроткой и доброй, я бы, возможно, засомневалась и еще раз тщательно прошлась по уликам и показаниям: вдруг в них вкралась ошибка? Но полюбуйтесь на нее. Должна признаться, что первые подозрения возникли у меня после рассказа о том, как она разделалась с кроликом. Для блага ребенка, как же! Неслыханное лицемерие. Вы только представьте: любимец несчастного мальчика бьется в тесной духовке, вопит, чуя свою погибель, а она, словно так и надо, не пускает ребенка на кухню и наслаждается этим. Женщина, способная на такое, способна на что угодно. Я не буду знать ни минуты покоя, я не смогу примириться с совестью, если допущу, чтобы она вышла из зала суда свободной и разбогатевшей благодаря совершенному ей преступлению.

Я считаю ее очень злой и опасной женщиной, мы обязаны оградить общество от таких, как она. Надеюсь, я не слишком ударюсь в обобщения, если скажу — по моему мнению, именно теперь особенно важно, чтобы каждый уважал закон и помогал полиции. Повсюду разгул насилия, а полиция ограничена в своих возможностях. Нужно дать ей понять, что в своих действиях она может рассчитывать на поддержку рядовых граждан вроде нас с вами, которые не позволят краснобаям-адвокатам сбить себя с толку. Мне защитник не понравился, и я ему не верю. Простите, что отняла у вас столько времени. Я голосую — «Виновна»…

Итак, к этому времени обе женщины сочли обвиняемую виновной; к ним склонен был присоединиться мистер Парем Гроувз. Стрелка на шкале мистера Эдварда Джорджа твердо замерла на нуле, а все остальные присяжные все так же пребывали в нерешительности.

Мистер Парем Гроувз, странствующий торговец «Энциклопедией Кемпбелла» и без пяти минут джентльмен, решил высказаться, хотя ему и не предлагали. Он сидел рядом с миссис Моррис, ухитрившись с чисто профессиональной сноровкой занять место поближе к единственной в их компании хорошенькой женщине. Впрочем, ему могло показаться, что сейчас Поупсгров должен обратиться именно к нему. Ждать он, однако, не стал. Он неизменно, незамедлительно и инстинктивно соглашался с каждым словом любой красивой молодой женщины. В том мире, в котором он большей частью встречал окорот и дурное к себе отношение, это помогало ему одерживать единственные доступные победы.

— Полностью согласен, — сказал он. — С вашего позволения, миссис Моррис, вы прекрасно изложили суть дела. Факты говорят сами за себя, а личность обвиняемой устраняет последние сомнения. Ничего другого в данном случае и нельзя было ожидать. Подумайте, кем она была — стояла за прилавком в табачной лавочке. Попала же она в такие круги, где просто не имела права находиться. Тут ее окружало богатство, тогда как сама она была привычна к… — Господи, как бы это сказать, чтоб никого не обидеть? Кое-кто тут, судя по виду, тоже из простонародья. — …к чему-то совершенно другому. Извлеките такую персону из привычной классовой среды — и ей конец. Она разжилась деньгами и поэтому захотела иметь много больше. У нее нет надежных нравственных устоев, нет и образования. Результат налицо.

До тех пор Фрэнсис Аллен, поэт-социалист, по силе возможности пытался осмыслить улики с марксистской точки зрения. Однако высказывания коммивояжера вывели его из себя.

— Чепуха, — громко заявил он, покраснев. — Типичный образчик нелепых, узколобых и беспочвенных классовых предрассудков!

«Не виновна», — решил он про себя.

— Господа! — попытался урезонить старшина.

— Давайте, — вмешался доктор Холмс менторским тоном, каким обычно читал лекции, — рассмотрим представленные улики по возможности беспристрастно и хладнокровно. Тут я, надеюсь, смогу оказаться полезным. По роду занятий мне приходится ежедневно взвешивать доказательства — разумеется, несколько другого рода, но тем не менее доказательства. Я ученый, кстати, профессор одного из оксфордских колледжей, и занимаюсь большей частью тем, что восстанавливаю в первоначальном виде тексты древних авторов. Как правило, рукописи доходят до нашего времени в крайне искаженном виде; не буду вникать во все тонкости моей профессии, дабы не утомлять вас, скажу только, что в процессе восстановления текста нам приходится взвешивать и сопоставлять многочисленные и разнообразные свидетельства. Наблюдая за ходом разбирательства, я задавался вопросом: «Какие улики мне придется принять как бесспорно веские? А какие, напротив, посчитать легковесными и второстепенными?»

Доктор Холмс остановился и откашлялся, довольно хрипло и неприятно, обкатывая про себя дальнейшие фразы. К этому времени он успел внушить себе, что и в самом деле, как предполагал, проанализировал улики. Но если б он был более склонен к самокритике, он бы заметил, что утвердился в таком убеждении лишь после того, как высказались некоторые присяжные. Предпоследний из говоривших показался доктору ничтожным снобом — выскочкой из низшего среднего класса, фальшивым недоделанным джентльменом, завсегдатаем пригородных теннисных клубов, который работает под оксфордского старшекурсника. Этого субъекта с его подражанием светским замашкам надлежало поставить на место. Что до женщин, то они неправы по определению, и глупо было позволить им вылезти со своими куриными догадками, до того как он скажет свое слово. Угрюмая простолюдинка в черном не вызывала у него особого раздражения. Она и выглядела и говорила как типичная служанка, но женщины этого типа были единственными представительницами прекрасного пола, не оскорблявшими чувств доктора Холмса. Официантки и уборщицы, которые моют полы и подъезды в квартирах профессуры, имели право на существование. Разумеется, подобная женщина могла попасть в состав присяжных исключительно по недосмотру судейских, но она хотя бы не вызывала к себе отвращения. В отличие от второй дамы, которая, понятно, тоже жаждала крови, как все женщины. Слабоумная и бесстыжая, она дошла до того, что пудрилась и подкрашивалась на глазах у других, словно не ей предстояло решать, жить или умереть человеку. От нее пахнет духами; да что там, от нее прямо разит тем, что она женщина. А у доктора Холмса ничто не вызывало такого страха и отвращения, как женский пол. Поскольку Элис Моррис высказалась за смерть, постольку он просто не мог не высказаться за жизнь.

— Я пришел к выводу, — продолжал он, — что почти все показания подпадают под вторую группу, то есть второстепенных. Что ни говори, а «устные» показания поступают к нам уже искаженными — устами того, кто их дает. Все мы в той или иной степени обманываем других и себя — по той простой причине, что память, в отличие от фотообъектива, склонна ошибаться. Возьмем хотя бы полицию: никто не сомневается в честности этих ребят, но они, естественно, стремятся поддержать обвинение; и их показания, как ни верти, мало о чем говорят. Теперь возьмем врачей. Один явно выжил из ума, а остальные пытаются сохранить хорошую мину при плохой игре: их позвали вылечить мальчика, они же его убили. Отравление, вопят они в один голос, этим все объясняется. Понятно, ничего другого им и не остается. Возможно, я покажусь вам циничным стариком, но меня они ни на йоту не убедили. В моем возрасте к таким вот экспертам начинаешь относиться с опаской — слишком часто доводилось с ними сталкиваться.

— Истинная правда, сэр, — вырвалось у Джеймса Стэннарда к собственному его удивлению.

— Добавим к этому не блещущую умом посудомойку и повариху с садовником, против которых имеются вполне определенные подозрения. Да продавца газет — под перекрестным допросом он выглядел неважно, и учителя — тот выглядел еще хуже. Вот вам и все свидетели обвинения. Компания бледная и не внушающая доверия.

Единственные доказательства, на которые можно опереться, поскольку они не менялись, — документальные доказательства. Таковых у нас два. Вырезка из эссекской газеты и рассказ про Среднего Ваштара, который прочитал нам главный защитник. И то и другое мы можем тщательно рассмотреть и решить, что они означают. Тут мы хотя бы на твердой почве. Итак, газета. Вырезка ясно показывает, что кто-то в доме знал о ядовитых свойствах пыльцы плюща. С этим не приходится спорить. Но мы не можем заключить, кто именно знал. Судя по всему, неизвестно, кто заказал газету, и это неудивительно, стоит лишь немного подумать. С того времени прошло больше года, и скорее всего об этом просто забыли. Да и с какой стати помнить о таком пустяке? Не вызывает сомнения только одно: вырезка находилась в доме, кто угодно мог ее прочитать и сделать соответствующие выводы. Кто угодно, включая мальчика.

Дальше нам помогает продвинуться история со Средним Ваштаром. Не могу согласиться с коллегой, презрительно отозвавшейся о сэре Изамбарде Бернсе, главном защитнике. На мой взгляд, он изрядно прояснил дело. Возможно, он даже предотвратил роковую судебную ошибку, потому что рассказ о Среднем Ваштаре отсылает нас наконец к конкретному лицу. Здесь, конечно, замешан ребенок: рассказ указывает на него и ни на кого другого. Именно он дал своему любимцу столь необычное имя, которое поставило в тупик всех окружающих. Теперь-то мы знаем, откуда оно взялось, — рассказ не оставляет сомнений. Средний Ваштар — имя мстителя. Хорек выступает защитником несчастного маленького мальчика, над которым злобная тетушка измывается под предлогом заботы о его здоровье. Де Ропп — ван Бир, ван Бир — Де Ропп. До чего похожие имена — и как губительно сходство! Вы помните, чем кончила в рассказе эта миссис Де Ропп, тетушка, которая тоже убила любимицу своего подопечного? Ей перегрызли горло. Ее убили, к вящей радости автора и читателей, и мальчик с того времени зажил счастливо. Жуткий рассказ, особенно когда попадает в руки патологически впечатлительного болезненного ребенка. И если мальчик в довершение ко всему дает любимому кролику имя, которое мог узнать только и исключительно из рассказа, то это неопровержимо свидетельствует: из рассказа же он позаимствовал и его жутковатую идею. Я почти не сомневаюсь, что он действительно хотел отравить тетку, но в итоге отравился сам. Бедный малыш, жизнь не обещала ему ничего хорошего, так, может, для него все обернулось и к лучшему. В любом случае, — сухо подытожил доктор Холмс, взяв себя в руки и отметая всякую сентиментальщину, — обвинение против этой женщины не выдерживает никакой критики.

— Правильно вы говорите, — сказал мистер Стэннард, который успел тем временем разобраться в деле собственным разумением. — А что полиция к ней привязалась, так это ничего не значит. Ровным счетом ничего.

Полиция, добавил он про себя, всегда лезет в чужие дела и портит людям жизнь. А сами только и норовят, чтоб зайти выпить на дармовщинку, и попробуй не угости. А на другой день так и жди — попытаются подловить на торговле спиртным после закрытия заведения.

Мистер Поупсгров опять перехватил инициативу, дабы не пускать обсуждения на самотек.

— А вы что скажете, сэр? — обратился он к заурядного вида помощнику парикмахера, мистеру Дэвиду Эллистону Смиту. Мистер Эллистон Смит еще не сформулировал своего мнения по этому делу, но понимал, что отмалчиваться нельзя.

— Мне не нравится поведение обвиняемой, — заметил он. — Она так и не выступила с показаниями, а ведь могла бы. Честный человек на ее месте обязательно бы выступил. По-моему, это значит только одно — она что-то скрывает.

— Полностью разделяю, — отозвался его сосед, актер Айвор Дрейк. — Тут напускают туману. И то, как она держится, мне кажется подозрительным. Я в суде с нее глаз не сводил.

Тут мистер Поупсгров понял, что должен вмешаться, и сделал это весьма успешно.

— Этот факт, знаете ли, не должен на нас влиять. Судья четко разъяснил, что гласит по этому поводу английский закон. Обвиняемый имеет полное право отказаться от дачи показаний, и такое решение никоим образом не должно становиться источником предубеждения. Много людей, не знающих за собой решительно никакой вины, просто не в состоянии вынести испытание перекрестным допросом. Возможно, они понимают, что будут смешно выглядеть на месте для свидетелей и начнут путаться и сами себе противоречить из элементарного замешательства и неумения выразить свои мысли. Не всякому дано сохранить ясную голову, когда его допрашивает опытный адвокат, а от ответов зависит сама его жизнь. Если человек чувствует, что не справится, не нужно его заставлять. Во всяком случае, даже не вдаваясь в психологию, наш долг вполне недвусмысленно и категорично сформулировал для нас его милость: это обстоятельство ни в коем случае не должно влиять на наше решение.

Его слова прозвучали хотя и строго, но убедительно. Молодые люди тут же переменили отношение к обвиняемой; впрочем, они и сами не считали свои доводы сколько-нибудь серьезными. Теперь они охотнее признали бы ее невинной.

Мистер Поупсгров повернулся к Эдварду Джорджу.

— Не хотите ли высказаться, сэр?

Секретарь тред-юниона встрепенулся и произнес:

— Я еще не решил. Хотел бы послушать, что скажут другие.

Мистер Поупсгров вздохнул с облегчением. Предубежденности и без того хватало, причем все больше по мелочам. Слава Богу, нашелся по крайней мере один присяжный, кто, как и он, серьезно относится к своим обязанностям и стремится сохранить беспристрастность. Система присяжных — основа британского правосудия, и раза два его посетило сомнение: достаточно ли надежна эта основа в разбираемом деле? Теперь ему полегчало: в составе будут хотя бы двое справедливых присяжных.

Сам он не отдавал себе в этом отчета, но его мнение уже начало складываться как бы помимо него самого. Он еще до суда счел своим долгом развеять предубежденность. Решение справедливое; однако присяжные если и бывают против кого-то настроены, так почти во всех случаях — против обвиняемого. Так было и в этот раз. Выступления обеих женщин, снобистские высказывания коммивояжера и это последнее столкновение — все побуждало его вступиться за обвиняемую. Он подыскивал ей оправдание и уже относился к ней как к лицу, которое должен защищать. Стрелка на шкале у мистера А. Г. Поупсгрова качнулась в сторону «Не виновна».

Прежде чем кто-либо вымолвил слово, Эдвард Брайн опустил руки и обвел коллег-присяжных твердым взволнованным взглядом. Он узрел свет, и к нему пришло понимание. Не так уж легко было заставить себя говорить, однако именно ему выпала обязанность свидетельствовать, и он не хотел уклоняться.

— Жаль, что не всем вам дано, — сдержанно, но с глубокой искренностью произнес он, — обрести наставление и поддержку, коих сподобился я. Воззвавший ко Господу в молитве да обрящет. Я воззвал и, как сумею, поведаю вам о том, что мне открылось. Постараюсь рассказать об этом на вашем языке, языке рыночной площади, и надеюсь, что каждый из вас прислушается к моим словам.

Был в той деревне дом, где царили злоязычие и подозрительность. Речи почти всех его обитателей отдавали суетностью и грехом: то были люди, на кого, как сказал кто-то из вас, нельзя полагаться. И во всем доме нашелся всего один человек, о котором на суде прозвучало доброе слово, — та, что сидит на скамье подсудимых. Священник, коего мы слышали, слаб и тщеславен, что не подобает служителю Божьему. Но он сказал самое главное: перестав ходить в его храм, а тому были основательные причины, она продолжала молиться дома. Она просила о наставлении на путь истинный и, кажется, из всех в доме том только она и просила об этом. Уже одно то, что другие обитатели дома ее ненавидели и злобно поносили, доказывает — се праведница среди нечестивцев…

Брайн замолчал и, запустив палец за тугой воротничок, попытался его растянуть. Ну как объяснить им, что он хочет сказать! На самом деле он думал: «Всем вам, насколько дано мне судить, уготована жизнь вечная. Не скажу, чего в вас больше — греховности или неведения, да это мне и неважно. Все, кто причастен к этому делу, друг друга стоят: нечестивы, упрямы, нечисты сердцем и слухом. За исключением одного человека, обвиняемой, на которую они и набросились. Внутренний голос побудил меня задать некоторые вопросы, хоть судья и пытался мне помешать; из ответов я уяснил: быть может, она дитя света. Дитя света… Вы даже не знаете, что это такое. Но теперь я вижу, что был выбран в жюри не случайно и что мне предназначено вызволить рабу Божию из великой беды. Устами судьи глаголил сам Князь Тьмы, и тщился он помешать мне задать один этот важный вопрос. Мой долг — добиться освобождения женщины. Всевышний возложил на меня этот труд, и вам остается лишь подчиниться Его воле».

Бесполезно было им это говорить, однако он чувствовал, что без такого объяснения его словам недостает силы и убедительности. Он пытался доказывать, но как раз искусством доказательства он почти не владел. Он страшился, что проигрывает в схватке, что присяжные уже не следят за ходом его рассуждений. Он вознес про себя коротенькую молитву о помощи и собрал воедино всю отпущенную ему силу и скудные умственные способности. Взбодрившись, он жестом остановил доктора Холмса, открывшего было рот.

— Кто-то из вас, — сказал он, — заметил, что прежде всего мы должны подумать, что за человек обвиняемая. И верно, должны. Нас объемлют насилие и тьма, как опять же сказал кто-то из вас, и здесь, как везде и повсюду, мы должны стремиться к ответу на вопрос: кто на стороне добродетели? Мы подобны царю, коего Господь послал в Самарию, когда там правила жена нечестивая; нам тоже следует вопросить: «кто со мною? кто?» Так кто же в том доме был на стороне добродетели? Повариха с садовником, алчущие богатств, одурманивающие себя спиртными напитками и крадущие? Наставник во язычестве, роющийся в чужих книгах? Сам несчастный мальчик, кончивший свои дни во грехе? Дитя он был, но замыслил убийство. Он читал книгу, которую ему подсунул дьявол и которая учила его творить зло. Только одно лицо поминало Создателя в своих молитвах. Она ограничивала ребенка в его прихотях — ну и что? Мир стал бы чище, если б детей приучали, как некогда, меньше ценить мирские веселия. Сказано же нам, кого Господь возлюбил, того Он очистит страданием. И вы поставите ей в вину, что она стремилась последовать этой мудрости?

Горячность Брайна искупала повторы в его речи. Его светло-серые, почти бесцветные глаза вылезли из орбит; от усердия он весь подался вперед и вытянул худую длинную шею, морщинистую, как у черепахи. Присяжные внимательно его выслушали, хотя один только мистер Стэннард посчитал его доводы весомыми. Остальные всего лишь решили, что он, непонятно почему, действительно глубоко убежден в своей правоте.

Он умолк; за столом на несколько секунд воцарилось молчание. Мистер Поупсгров понял, что пришло время и ему сказать свое слово и что при внушительном разброде мнений, который здесь обнаружился, его выступление вполне может решить судьбу обвиняемой.

VIII

Из зала суда ушли далеко не все. Служители правосудия были представлены секретарем суда и несколькими полисменами. Судья, адвокаты, обвиняемая и присяжные удалились. Однако добрая половина публики осталась на месте, дабы не упустить оглашения вердикта. Особого шума не было: всем уже надоело обсуждать, к какому решению придут присяжные, и догадки навязли в зубах. Одни не таясь зевали, другие время от времени вставали и выходили из зала. В комнате было холодно и надышано. Сидевшая в одном из передних рядов женщина на это пожаловалась.

— Что вы, в Америке куда хуже, — ответила соседка, женщина средних лет в блекло-зеленом пальто. — У них там все курят, плевательницы, представьте себе, стоят прямо в зале.

— Я сейчас засну, — сказала первая женщина, пропустив замечание соседки мимо ушей. — Как вы думаете, сколько они там просидят?

— Не имею ни малейшего представления.

* * *

Мистер Прауди в большой спешке поглощал пару отбивных, запивая полбутылкой кларета. Он распорядился, чтобы ему сообщили, как только присяжные выйдут из комнаты, его выбивала из колеи мысль о том, что он не успеет доесть. Он поглощал пищу, не чувствуя вкуса. Судья сидел у себя в кабинете, прикрыв глаза. Он не спал, но привычка прикрывать глаза стала ею второй натурой. Поначалу он делал это специально, поскольку считал, что смеженные веки придают ему вид значительный и одновременно умудренный. Самому себе он представлялся небожителем, возвышающимся в судейском кресле, иссохшим, бесконечно древним и мудрым, недвижным, бесстрастным, однако же проникающим во все хитросплетения дела. Он лишь изредка поднимает веки, чтобы наградить присутствующих внезапным жестким пронизывающим взглядом. Теперь эта суетная привычка ему немного приелась, но не имело смысла тратить силы от нее отказаться. Он всегда выглядел так, словно вот-вот заснет; впрочем, думалось ему, это не имеет значения: не долго осталось ждать, когда он уснет совсем и навеки.

Сэр Айки в ближнем баре пил рейнвейн, закусывая сандвичами с ветчиной. Он решил, что потом основательно пообедает и не станет портить себе аппетит, наевшись впопыхах. Сандвичи были приготовлены в соответствии с его четкими указаниями — ровно в дюйм толщиной, не более и не менее: два ломтика хлеба по одной восьмой дюйма и на три четверти дюйма толстого ломтика ветчины — таков был его вкус. Он отказался пойти поговорить с подзащитной, заявив мистеру Гендерсону, что это входит в его, Гендерсона, обязанности.

Розалия в обществе надзирательницы ждала в голой комнате с побеленными стенами. Она не плакала и не закатывала истерики; одна из самых спокойных поднадзорных, подумала надзирательница, за которыми ей довелось приглядывать. Честно говоря, сэр Айки был к Розалии не совсем справедлив. На основании весьма немногочисленных бесед он решил, что она не способна собой управлять. Однако с приближением дня суда она все тверже брала себя в руки; и даже вполне вероятно, что ей можно было бы без риска позволить давать показания. Последние годы ей никто не перечил, так что и причин сдерживаться у нее не возникало. Но раньше жизнь у нее была не такая уж легкая: она отведала бедности, когда мистер ван Бир проматывал почти все ее содержание, а в иные времена ей довелось испытать достаточно разного рода передряг и унижений. Большую часть жизни ей удавалось добиваться своего, изводя других и устраивая сцены, — большую, но не всю. Жизнь все-таки закалила Розалию, и закалка осталась при ней. Когда до нее наконец дошло, что истерики не помогут выбраться из нынешнего тяжелого положения, она призвала на помощь остатки здравого смысла. Вспомнила, что, когда жила в Пимлико, ей приходилось рассчитывать только на саму себя, и решила теперь действовать так же. Деньги ей помочь не могли — они сделали свое дело, купили ей лучшего защитника, и это все: от истерик и сцен нет никакого прока. Конечно, хорошо было бы выпить, чтобы забыться, но в тюрьме не разживешься спиртным. Оставалось одно — держаться спокойно и здраво и помогать защите, что она по возможности и делала. Главное, не уставала она повторять себе, — выяснить, какую линию изберет защита, и сообщить ей или помочь установить все факты, способные укрепить эту линию. Ну, а рассказывать ли им что-нибудь сверх того — это другой вопрос.

Надзирательница сказала Розалии, что ей можно курить, и она затягивалась «Голд Флейк», прикуривая сигареты одну от другой. У Розалии дрожали руки, но только это и выдавало ее состояние. Когда вошел мистер Гендерсон, она спокойно с ним поздоровалась и спросила:

— Долго они там будут сидеть?

— Не знаю, — ответил он. — Сам удивляюсь, почему присяжные тянут. Впрочем, мне редко доводилось сталкиваться с подобными разбирательствами. Наша фирма, понимаете ли, занимается делами исключительно гражданского характера.

— А… как вы думаете, какое решение вынесут?

К этому вопросу мистер Гендерсон был готов.

— Мы рассчитываем на положительное. Тут мы с сэром Изамбардом единодушны — должен быть благоприятный вердикт. Конечно, в жюри мог затесаться упрямец. Как правило, так оно и бывает, этим и объясняется задержка. Но, полагаю, мы можем быть уверены в хорошем решении. Кстати, сэр Изамбард просил извинить, что не может прийти лично. Ему необходимо перекусить. Он произнес сильную речь — я бы сказал, просто великолепную, — однако она вконец его вымотала.

— Мне она жуть как понравилась, — вежливо отозвалась Розалия.

IX

Тем временем противостояние между присяжными четко обозначилось. Твердое мнение было всего у пяти человек, и от их борьбы в конечном счете зависело решение жюри. Доктор Холмс, мистер Стэннард и мистер Брайн горой стояли за оправдание; мисс Аткинс и миссис Моррис столь же упорно настаивали на осуждении. Другие присяжные колебались и, вероятно, готовы были присоединиться к победившей стороне. За исключением, впрочем, мистера Поупсгрова. Он, по его мнению, сделал все, что мог, дабы не допустить пристрастных подходов, но теперь и сам пришел к определенному мнению. Он сформулировал его не так страстно, как остальные, однако с полной убежденностью: улики не тянут на осуждение. Ему казалось, что он дал это понять, когда делился с коллегами своими соображениями, но, разумеется, тогда он не позволил себе высказаться со всей ясностью. Итак, придется вмешаться еще раз.

— У нас, видимо, резкое расхождение во мнениях, — произнес он. — Мне бы хотелось пройтись по всем показаниям с самого начала, если никто не возражает. Я все подробно записывал, давайте послушаем.

Никто не возражал, и он решил подытожить улики. На сей раз он будет говорить без обиняков, чтобы не было недопонимания. Обращался он в основном к миссис Моррис, которая выглядела не столь неприступной, как мрачного вида женщина, сидящая от него по левую руку.

X

Мистер Прауди торопливо покончил с едой, и первые результаты этой спешки уже начинали сказываться. Его тоже очень раздражали присяжные — тем, что не вынесли решения к тому времени, как он доел сыр.[44] В высшей степени досадно, что он спешил понапрасну.

Судья тем временем и в самом деле заснул.

Сэр Айки бродил по коридорам суда, нервно позевывая.

Из публики осталось человек двадцать.

Миссис ван Бир и мистер Гендерсон молча сидели лицом друг к другу — говорить было не о чем. Нервы у миссис ван Бир были явно на пределе, она что-то про себя бормотала. Один раз у нее вырвалось:

— Чтоб у них у всех глаза полопались!

Извиняться она, впрочем, и не подумала. Мистер Гендерсон начал дергаться — он всегда нервничал, когда женщина раздражалась. Он не выдержал, встал и сказал:

— С вашего позволения, пойду узнаю, нет ли чего нового. Может быть, сэр Изамбард уже пообедал. Если так, вернусь с ним, и мы поговорим.

— Мог бы и прийти, как я думаю, — заметила миссис ван Бир.

Мистер Гендерсон отыскал сэра Изамбарда — тот прохаживался по коридору.

— Что-нибудь слышно? — спросил он.

— Конечно, нет, да и откуда? — резко ответил тот.

— Не хотели бы пойти поговорить с миссис ван Бир?

— Зачем? И о чем? Нет, не пойду.

XI

Комната для присяжных. Миссис Моррис:

— Разумеется, я не хочу отправить на виселицу человека, который ни в чем не виновен. Не понимаю, откуда вы это взяли. Мне только кажется, что… — Она замолчала. А что ей, собственно, кажется? Всего минуту назад все было так ясно. Каким-то образом Лес ей помог, а теперь этот красивый брюнет сбил ее с толку. Однако нужно договорить, все ждут. — Я хочу сказать, что нельзя никому спускать преступления; но, конечно, если она не убивала, то и спускать ей нечего.

Мисс Моррис смолкла; последняя фраза даже ей самой показалась довольно бессмысленной.

Доктор Холмс от облегчения испустил вздох, который подхватил листок бумаги и погнал по столешнице. Заодно доктор издал и другой непроизвольный звук; всем стало неудобно, но он и ухом не повел: при его образе жизни такие звуки были в порядке вещей. Поскольку же он редко бывал в приличном обществе, где принято следить за собой, то постепенно привык не обращать внимания на подобные звуки, а в конце концов уже и не отдавал себе отчета в том, что их производит.

— Ну вот, одна из наших дам передумала, — произнес он тоном, который принимал за отеческий, — и мы пришли к почти полному единодушию. Если вы, господин старшина, переубедите вторую даму, мы сможем принять решение. Возможно, нам это удастся?

Последнюю фразу доктор Холмс сопроводил косым плотоядным взглядом в сторону мисс Аткинс. Итальяшка, подумал он, хорошо обработал малышку, так что его, доктора Холмса, долг — помочь тому очаровать старушенцию. Одобрительное хмыканье, каким его слова были встречены, придало ему уверенности: поражение миссис Моррис склонило колебавшихся к оправдательному вердикту.

Виктория Аткинс обвела всех взглядом: понятно, все против нее и хотят заставить ее уступить. Когда б сестра-хозяйка Уэстфенского приюта восстала в эту минуту из могилы, она бы сразу распознала выражение, появившееся на лице у мисс Аткинс. Оно означало, что в Виктории проснулся ее норов, и тут уж, как считала сестра-хозяйка, к Виктории не подступиться и единственный выход — четким голосом отдать ясные распоряжения и проследить, чтобы их сию минуту исполнили, иначе не замедлит последовать наказание.

— Не берите меня за дурочку, — сказала она доктору Холмсу. — Я только «спасибо» скажу, если вы перестанете делать из меня кретинку. Я ни капельки не сомневаюсь, и скажу как по совести. Эта женщина виновна. Ее только что за руку не схватили. Да пусть я хоть всю ночь тут просижу — все равно скажу то же самое. Так что лучше сразу это себе зарубите.

Мистер Поупсгров снова вмешался:

— Разумеется, мисс Аткинс, вы поступите по совести. Каждый из нас, поступив иначе, совершил бы очень дурной поступок. Но поскольку все, исключая вас, пришли, кажется, к единому мнению, не могли бы вы еще раз рассмотреть все улики и, может быть, согласитесь передумать?

Он пересказал то, что только что говорил миссис Моррис, стараясь подчеркнуть моменты, с его точки зрения, способные повлиять на Викторию. Но поскольку он не имел ни малейшего представления о том, что именно может на нее повлиять, его речь на сей раз не возымела эффекта. Виктория дала ему высказаться и ответила:

— Все это я уже слышала. Это все чепуха. Женщина виновна. Вы меня не переубедите. — И отрезала: — Я знаю.

Воцарилось молчание, которое нарушил Эдвард Брайн. Самонадеянность, прозвучавшая в последней фразе, пришлась ему не по вкусу. Неужели одной-единственной женщине дано всему помешать? И смеет ли она утверждать «Я знаю»? Тут знал лишь он один, Эдвард Брайн; все прочие могли догадываться, спорить или блуждать в потемках. Что она хотела сказать этим своим утверждением? Пригвоздив ее злым взглядом бесцветных глаз, он сурово вопросил:

— Что вы имели в виду? Как вы могли такое сказать? Откуда вам знать про убийство? Каким образом, — его голос сорвался на визг, — вам известно, что способно заставить нормальную женщину пойти на убийство, а что — удержать ее от этого страшного преступления? Отвечайте!

Он привстал и ткнул в нее пальцем. Мистер Брайн ощутил, как в нем нарастает бешенство, приступам которого он поддавался давным-давно, когда еще не узрел света. На сей раз, однако, ярость его не была мирской и греховной: им руководила воля Всевышнего, и негоже было ему отступать. Чуть мягче, но тем же суровым голосом он повторил вопрос, казавшийся ему важным:

— Откуда вам знать про убийство?

Все заметили, как Виктория вздрогнула. Мало было на свете такого, с чем она не сумела справиться, но этот одержимый, который уставился на нее рыбьим глазом, и его противная болтовня про религию, словно он выживший из ума священник, основательно ее напугали. У него был вид полоумного, а психи — они чуют инстинктом. Чего это он тычет в нее пальцем, да еще так подозрительно спрашивает, откуда она знает про убийство? Ему-то про нее знать откуда? Было дело, да давно прошло и быльем поросло. А вдруг да знает?! С психами нужно держать ухо востро. Виктория почувствовала, что ее прошибает пот, ей безумно захотелось тут же уйти в тень. В конце концов, ей-то что за дело до той женщины?

Она промокнула губы платочком и, взяв себя в руки, сварливо сказала:

— Не могу сказать, чтоб я знала в том смысле, как вы говорите. Я только хотела… да, ладно, Бог с ним. Если все согласны, я вылезать не стану.

— Благодарю вас, мисс Аткинс, — с подчеркнутым уважением произнес мистер Поупсгров и, сознавая всю важность момента, обратился к коллегам: — Думаю, мы все же пришли к согласию. Я не ошибаюсь? Могу я зафиксировать вердикт «Не виновна»?

— Не виновна, — повторили присяжные вразнобой и на разные голоса.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ПОСТСКРИПТУМ

— Позвольте подвезти вас до гостиницы, — предложил Розалии сэр Айки, сопроводив свои слова преувеличенно глубоким, как всегда, поклоном. — Может, вас тоже подбросить, Гендерсон?

Мистер Гендерсон утвердительно хмыкнул, но Розалия засюсюкала со всего лишь наполовину притворным смущением:

— С вашей стороны, сэр Изамбард, это даже слишком любезно; вы были ко мне так добры и спасли мне жизнь, а со мной вам нелегко было, нет, вы и правда совсем не обязаны так обо мне беспокоиться, правда не обязаны. — Она по привычке растянула в своем любимом наречии среднее «а». — Меня, понимаете ли, так неожиданно задержали, а тут я все время была сами знаете где, поэтому мне сейчас просто некуда податься. Захоти я даже вернуться в тот дом после всего, что случилось, а я, конечно, не захочу, я бы все равно не могла поехать в такой поздний час.

— Мы должны вас устроить в гостиницу, сударыня. Глупо, что я об этом не подумал, — укорил сам себя сэр Айки голосом столь же глубоким и гулким, как звук большого колокола, что звонит по покойнику. — Полагаю, вы предпочтете гостиницу поспокойнее?

— Да, — ответила Розалия, довольная, что уважили ее чувства. — Что-нибудь вроде «Риджент Палас».[45]

— Быть по сему… — начал сэр Айки.

Но мистер Гендерсон его оборвал.

— «Риджент палас» довольно известен, там много народа; мне думается, вам нужна гостиница пороскошнее, — заявил он.

Розалия не успела отвыкнуть подчиняться приказам; до нее еще не дошло, что она на свободе.

— Да, мистер Гендерсон, — послушно согласилась она и минуту подумала. — У вокзала «Кингс-Кросс» есть гостиница «Большая Северная», может, туда и поедем? Там жуть как тихо, да и поезда под боком. Мне нравятся поезда, я их еще в детстве полюбила.

— Ну конечно же, — ответил сэр Айки, дал указания шоферу, и его большой лимузин плавно тронулся.

Несколько минут Розалия молчала, а затем внезапно, как падает в воду ребенок, заговорила:

— Я, верно, должна была кое-что вам рассказать. И не одну вещь, а целых две. Нет, правда, я все время думала, рассказать или нет, а может, просто намекнуть, но потом решила — подожду, в конце-то концов оно и к лучшему обернулось. Нет, я, конечно, понимаю, адвокатам все нужно рассказывать, и, надеюсь, мистер Гендерсон на меня не очень обидится, если я скажу, что он самую капельку больно уж щепетильный, ну, а кое-кто мог бы и плохо подумать, вот я и решила: слово — серебро, а молчание — золото, пусть так и будет. Однако я, похоже, так ничего вам и не рассказала, правда? Знаю ведь, чего лучше — расскажешь, и на душе полегчает. Но вот не получается.

И она умолкла, явно растерянная. Монокль сэра Айки поблескивал, отражая свет проносящихся мимо витрин. Лицо его оставалось в тени, но, казалось, все это его забавляет. А мистер Гендерсон вдруг понял, что имеют в виду сочинители, когда пишут: «И сердце вдруг оборвалось у него в груди». Он испугался: сейчас она скажет такое, о чем ему меньше всего на свете хочется знать. Грудь ему словно стянуло железным обручем.

Наконец Розалия снова заговорила:

— Значит, во-первых, эссекская газета — я про вырезку, вы понимаете, про какую. Я ее, конечно, читала — я же сама заказала газету, но раз продавец ничего толком не помнил, мне-то к чему было вылезать, правда? Мистер Прауди все верно сказал: я прочитала заметку в «Дейли мейл», совсем коротенькую, и говорю себе: «Ну, чудеса да и только; хорошо бы узнать поподробней». Я, понимаете, страсть как люблю читать про преступления, так что каждый месяц ездила в Эксетер и разом брала все четыре номера «Иллюстрированной полицейской хроники» и кипу этих милых американских журналов — для меня специально откладывали «Веселого сыщика», он самый лучший, но «Соглядатай» мне тоже нравится, — однако я не хотела заказывать их в Рэкхемптоне через Родда, нечего подавать слугам дурной пример, а эта парочка и без того невесть что об себе воображала, считала меня себе ровней, а уж как завещание оставил сэр Генри, так они и вовсе забыли знать свое место, и мне нежелательно было, чтоб они знали про эти газеты да журналы, которые я читаю, то есть ничего плохого в том не было, но им дай волю — они такого напридумывают. Сперва я голову ломала, как от них избавиться, от журналов, хочу я сказать, но потом стала вырезать самое интересное, а остальное сжигала в саду, в печи для мусора. Так, значит, про ту эссекскую газету. Я тогда сказала себе: «Вот об этом хотелось бы почитать побольше», — и меня сразу осенило: «Знаю, где можно найти подробный отчет, — в местной газете». Когда я еще жила в Лондоне, в Южной Белгрейвии, как вам известно, мы с приятельницами обычно читали местный листок. «Известия Пимлико и…» — и уже не помню, чего там еще. В ней печаталась полицейская хроника; мы называли ее «на два пенни чужих бед». Но одно дело подумать, другое — найти: я не знала названия эссекской газеты и как ее разыскать, но тут вспомнила про «бесплатку», виновата, про библиотеку — там ведь имеется справочный отдел; я туда пришла и спрашиваю молодую дамочку, что там сидела: «Извиняюсь, мисс, вы мне не подскажете, как узнать названия местных газет?» Она отвечает: «Местных газет, мэм?» — «Ну, да, — говорю я, — в какой местности какая газета выходит, знаете ли». Она велела мне поискать в огромной книге под названием «Справочник по печати Уиллинга», и там все было написано черным по белому. Газета оказалась еженедельной, так что я легко сообразила, за какое число мне нужно. Ну, я сразу поняла, что в Эксетере мне ей в тот день не разжиться, и решила — почему бы не заказать через продавца в Рэкхемптоне? В конце концов, что в этом плохого — заказать какую-то местную газету? Так я и сделала, отчет вырезала, а газету сожгла.

А как вырезка попала в книгу, этого я и правда не знаю. Разве упомнишь все, особенно когда прошел целый год? Думаю, вы правильно мне тогда говорили, только не знали, что это я ее схоронила. Я, верно, сидела читала, когда кто-то вошел, вот я и сунула ее быстренько в книгу. Может, это был Филипп, и мне не хотелось, чтоб он застал меня за чтением такой жути, а может, кто-то из Роддов, они вечно за мной шпионили. Как бы там ни было, а только я напрочь про это забыла, и когда полиция нашла вырезку, мне прямо тошно стало…

Мистер Гендерсон перевел дух. Он боялся услышать совсем другое. Что до истории с вырезкой, то она едва ли имела значение. Однако сэр Айки не собирался этим удовольствоваться.

— Если не ошибаюсь, вы, миссис ван Бир, говорили, что собираетесь рассказать нам о двух вещах, — заметил он. Мистера Гендерсона снова охватило дурное предчувствие.

— Да, говорила. Но я и правда не знаю, как рассказать. У меня часто кошки скребли на душе, что вот вы бьетесь изо всех сил, вытаскиваете меня, а я-то все знаю с самого начала, да молчу. Понимаете, я знаю, как все было на самом деле, и много раз колебалась, — может, нужно было бы вам рассказать. Надеюсь, вы не подумаете, что я такая уж невоспитанная?

Мистер Гендерсон начал было: «Совершенно не нужно…» — но его оборвали.

— Невоспитанная? Ни в коем случае. — Если ворон способен улыбаться, то сэр Айки улыбнулся именно этой улыбкой. — Но, полагаю, нам обоим было бы интересно узнать, как все случилось.

— Господи, я думала, тут всякий догадается. Перед ленчем я пошла гулять в саду, Филипп тоже пошел, но мы гуляли каждый сам по себе. Я оглянулась и заметила, как он что-то собирает в горсть с кирпичной дорожки, которой прямо не видно из-за плющевой пыльцы. «Ага, — говорю я себе, — что это он, интересно, там делает?» Тут он украдкой идет в столовую и несет что-то в горсти. Я остановилась, с минутку подумала и опять говорю себе: «Уж не прочитал ли он про пыльцу и какая она ядовитая?» Потом я вернулась в дом, не сразу, а как обычно; мне, понимаете ли, не хотелось себя выдавать, если он подглядывает. Я прошла в столовую и — будьте любезны, — конечно, оказалась права. В приправе к салату было полно этой грязной пыльцы, да вдобавок размешанной, смею сказать, грязным пальцем. «Ага, — говорю я себе, — значит, вот во что мы теперь играем? Задумали отравить тетю, мастер Филипп?» Я подумала, что немного отведать собственного снадобья пойдет ему на пользу, поэтому хорошенько перемешала салат — слава Богу, что Ада не видела! — и молчок. Мы оба поели салата за ленчем. Правда, потом я решила, что глупо рисковать, поднялась наверх, сунула в рот два пальца — и хуже мне от этого не стало.

Гробовое молчание, каким был встречен ее рассказ, несколько ошеломило Розалию. Ей показалось, что, пожалуй, следует кое-что объяснить.

— Я подумала и решила ничего тогда не говорить, потому что… ну, потому, что люди такие несправедливые и подозрительные. Конечно, как оно получилось, так Филипп сам себя убил, и тут ничего другого не скажешь. Но есть ведь такие ограниченные люди, кто мог бы заявить, будто, позволив ему съесть салат, я тем самым его и убила. Нет, правда, и в самом деле способны.

— Вы совершенно правы, миссис ван Бир, — сказал сэр Айки. — Есть такие ограниченные люди, что и правда могли бы заявить именно это. Кстати, вот мы и приехали.

Примечания

1

Район в центральной части Лондона.

2

Единый номер вызова полиции.

3

Иден, Энтони лорд Эйвон (1897–1977) — министр консервативного кабинета в 1935–1945 гг., премьер-министр Великобритании в 1955–1957 гг.

4

Голубцы из виноградных листьев.

5

Пирей — город-порт на Эгейском море, входит в состав Больших Афин.

6

Вид на жительство (фр.).

7

Жандармы (фр.).

8

Ланкашир — графство в Англии.

9

Филе барашка в рассоле. Эскалоп из телятины. Рагу из телятины под белым соусом. Говядина по-французски. Жареный цыпленок. Запеченная молодая куропатка (фр.).

10

По-мельницки (фр.).

11

«Банковское объединение» (фр.).

12

Стипендия Родса (учреждена в 1902 г.) назначается студентам из США и стран Содружества и дает право обучаться в Оксфордском университете.

13

С трех до пяти кафе и пабы в Англии обычно закрываются на перерыв.

14

Трагедия древнегреческого драматурга Эсхила (525–456 гг. до н. э.).

15

Пивная, таверна, где можно выпить пива, крепкого или чего-нибудь безалкогольного, а также получить холодные и горячие закуски. Но при этом еще и спокойно посидеть, поговорить и почувствовать себя человеком. Неповторимо английский институт, изобретение, открытие или форма человеческого общения, как там его ни называй.

16

Направление англиканской церкви, тяготеющее к католицизму.

17

Т.е. жившего в эпоху правления (1837–1901 гг.) британской королевы Виктории (1819–1901).

18

«Популярная библиотечка классических текстов» (лат.).

19

Ночь есть вечный сон (лат.).

20

1 гросс = 12 дюжин (12x12).

21

Штрейхер — Юлиус, немецкий военный преступник, один из «отцов» нацистской партии, идеолог антисемитизма и организатор еврейских погромов; повешен в Нюрнберге.

22

Споры о распределении полномочий и сфер компетенции между родственными тред-юнионами.

23

Оден У. X. (1907–1973), Ишервуд К. (1904–1986), Лей Льюис С. (1904–1972), Спендер С. (род. в 1909) — английские писатели, поэты и прозаики, выпускники Оксфорда, выступавшие в 1930-х гг. с антифашистских и левых (хотя и не прокоммунистических) позиций; Шелли П. Б. (1792–1822) — классик поэзии английского романтизма; Суинберн А. Ч. (1837–1909) — английский поэт, прозаик, критик, развивавший традиции романтизма.

24

Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!

Пусть ворчат старики — что нам их ропот?

За него не дадим монетки медной.

(Пер. С. Шервинского)

25

Катулл, Гай Валерий (84 — ок. 54 до н. э.) — великий поэт-лирик Древнего Рима.

26

Дай же тысячу сто мне поцелуев,

Снова тысячу дай и снова сотню.

(Пер. С. Шервинского).

27

Коуард, Ноэл Пирс (1899–1973) — английский драматург, композитор, актер.

28

В паре (фр.).

29

Зогу, Ахмет (1895–1961) — в 1925–1928 гг. президент, в 1928–1939 гг. король Албании.

30

Район в центральной части Лондона.

31

Фешенебельный район Лондона недалеко от Гайдн-парка.

32

Обдумыванием (способа) бегства (лат.).

33

По шкале Фаренгейта, что соответствует 38,3° по Цельсию.

34

Уистлер, Джеймс (1834–1903) — американский художник-импрессионист.

35

Коронер — в Великобритании должностное лицо при органах местного самоуправления, которое в присутствии присяжных производит осмотр трупа или дознание в случаях насильственной или внезапной смерти при сомнительных обстоятельствах; коронерское разбирательство определяет целесообразность возбуждения уголовного дела по факту смерти.

36

Лорд-наместник — почетный титул номинального главы судебной и исполнительной власти в графстве.

37

Сделал тот, кому выгодно (лат.).

38

Женские колледжи Оксфордского университета.

39

Перед самой кончиной (гг.).

40

Саки (настоящее имя — Гектор Хью Манро, 1870–1960) — английский писатель, мастер рассказа.

41

Улица в центре Лондона, где находятся приемные модных преуспевающих врачей-консультантов.

42

Крупнокалиберная немецкая пушка времен первой мировой войны.

43

Хаусмен, Альфред Эдвард (1859–1936) — один из самых значительных английских поэтов конца XIX — начала XX века, автор трех сборников стихотворений («Парень из Шропшира», 1896, и др.); был также выдающимся ученым-филологом, подготовил к изданию наследие ряда античных авторов, в том числе римского поэта I века н. э. Манилия.

44

По английской традиции в самом конце обеда подается сыр.

45

Фешенебельная гостиница в центре Лондона, на вечно шумной Пиккадилли-Серкус.

Content

Реймонд Постгейт
«Вердикт двенадцати»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПРОЦЕСС НАЧИНАЕТСЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ОБВИНЕНИЕ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ СУД И ВЕРДИКТ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ПОСТСКРИПТУМ

Примечания