Рональд Нокс

«Газовый свет»

Посвящается Сьюзен и Френсису Бейкер. Только пусть он не засиживается над этой книжкой допоздна.

Глава 1

СТРАХОВОЙ ПОЛИС

Говорят, принципы страхования не были секретом для наших англосаксонских предков. Что ж, пусть историки и ломают себе голову, каким образом в тогдашние трудные и смутные времена умудрялись страховать клиента «от пожара, наводнения, грабежа и иных бедствий», тем более что математические расчеты в этой сфере впервые применил еще достославный Ян де Витт.[1] Теперь же, в наши дни, страховые компании подвели под утлую жердочку бытия самую настоящую золотую сетку, а коль скоро жизнь это лотерея, благоразумный гражданин предпочитает встречать ее перипетии в твердой уверенности, что ему есть на что опереться. И если б в те далекие времена сию идею усвоили до конца, кухарка Альфреда, без сомнения, легко примирилась бы с испорченными пирогами, а король Иоанн превосходно возместил бы себе потери, понесенные на заливе Уош. Так возблагодарим же высокий гений человеческого ума, отыскавшего способ укротить для нас море бедствий, и будем добросовестно выплачивать взносы до срока, помеченного на страховом документе, дабы несчастье не застало нас врасплох.

Впрочем, страхование в известном смысле было всего лишь эмпирической наукой — пока на свет не явилась Бесподобная Компания. Человек, застрахованный в Бесподобной, шагает по земле под надежной защитой, а грозные случайности и беды, которые для святого служат источником духовных благ, ему приносят блага материальные. Холодный восточный ветер заодно с простудой сулит ему доход, и брошенная под ноги банановая кожура чревата не просто падением, но внезапным богатством. Фермер-птицевод, оснастивший свои курятники патентованной новинкой Компании — автоматом для подсчета яиц, — никогда не потерпит убытков. Ведь едва несушка откладывает яйцо, оно сразу же мягко падает в специальную прорезь такого счетчика, и если к концу месяца общее количество яиц не достигает некоего среднего уровня, Компания выплачивает — чуть не сказал «выкладывает» — точный денежный эквивалент нехватки. Таким образом, здесь Компания берет на себя функции несушки, но при необходимости она готова заменить и пчелу; вынимая соты из ульев на глазах у ее представителей, вы можете наполнить все пустые ячейки сладким нектаром за счет Компании. Врачи могут застраховаться от избытка пациентов больничной кассы, адвокаты — от недостатка клиентуры. Можно застраховать каждый свой шаг по эту сторону могилы, но щедрость Компании неизмеримо больше, когда речь идет о шаге, который уводит нас в могилу, и многие неколебимо уверены, что если преодолеть определенные практические трудности, то Бесподобная так или этак сумеет устроить им переход в мир иной. Бывало, и шутники потешались над Компанией; дескать, он и взломщика застрахует от кражи поддельных драгоценностей, и священника — от нехватки паствы на вечерне. И вообще, каких только историй не рассказывают — и о клиенте, который, падая в лифтовую шахту, пробормотал «слава Богу!», и о пассажире, который попал в кораблекрушение и был крайне раздосадован прытью спасателей, ведь каждая минута, проведенная в воде, в пробковом поясе, приносила ему ни много ни мало десять фунтов дохода. Вот так Бесподобная, основательно перевернула нашу систему ценностей.

И все же ни одно из начинаний Компании не может соперничать важностью и популярностью с так называемой страховкой на дожитие. Занимаясь организацией похорон, некий титан мысли с болью в сердце наблюдал, сколь сомнителен жребий рода человеческого, заставляющий бизнесмена трудиться в поте лица без всякой уверенности в том, пожнет ли он сам плоды своего усердия или они отойдут наследнику, до которого ему в конце-то концов почти нет дела. Отсюда, разумеется с точки зрения страхового чиновника, следует, что он должен иметь полис, учитывающий обе возможности — безвременную смерть и нежданное долголетие, хотя первую куда щедрее, нежели последнюю. Страховка на дожитие предусматривает очень крупные взносы, это ясно. Но человек платит их с ощущением абсолютной надежности. Если он умрет, не достигнув шестидесяти пяти лет, его состояние будет немедля роздано наследникам и правопреемникам. Если же он благополучно переступит эту критическую черту, то впредь — пока, хоть и с опозданием, не свершится закон природы — станет пенсионером Компании; каждый трепетный его вздох, пусть даже на последней стадии старческого слабоумия, — это деньги, а наследники и правопреемники не будут теперь бессердечно ждать его смертного часа, наоборот, они приложат все силы, прибегнут ко всем средствам, какие знает современная медицина, чтобы помешать его душе расстаться с телом, — ведь это в их интересах. Аннулируются упомянутые преимущества лишь в одном случае: если владелец страхового полиса кончает самоубийством. Но неисповедимы пути людских помыслов — бывает, человек льстится обогатить этаким способом свою родню; вот почему в нижней части полиса зловещая черная длань указует клиенту на статью, гласящую, что при самоубийстве страховые взносы возврату не подлежат.

Стоит ли говорить, что офисы Бесподобной одни из самых фешенебельных в Лондоне. Как видно, те, кто ведет дела в современной — иными словами, американской — манере, считают аксиомой, что процветание фирмы возможно, только если контракты подписываются в хоромах, размерами и пышностью не уступающих Тадж-Махалу. По какой причине — объяснить трудно. В менее легковерные времена мы бы, пожалуй, не преминули задуматься, откуда у них такая прорва денег и почему с нас дерут непомерные взносы — может, они были бы поскромнее, будь амбиции Компании пониже? Кстати говоря, наш стряпчий обитает в ужасных темных комнатушках с вытертыми коврами и вековой паутиной на стенах — ему что же, в голову не приходит, что это убожество отнюдь не внушает доверия? Да ведь и впрямь не приходит. Современная же страховая компания норовит царской пышностью офисов внушить поголовно всем, что капитал ее неисчерпаем. Восточному деспоту с его пристрастием к изысканной роскоши и не снилось то архитектурное великолепие, какое рождает трезвый практичный ум американского дельца. Сарданапал, случись ему завести непринужденную беседу в приемной зале этаких хором, наверняка бы вскричал, что в толк не возьмет, как они этого добились, а Кубла-хан недовольно проворчал бы, что все очень здорово, но неуютно.

Офис Бесподобной — здание с длинными узкими окнами, которые придают ему сходство с египетской гробницей. Постройка, разумеется облицованная белым камнем, выглядит ни много ни мало как символ вечности, и само воспоминание о тех днях, когда она была всего лишь громадным остовом из решетчатых металлических ферм, кажется едва ли не кощунством. Над главным входом помещен большой многофигурный рельеф — если не ошибаюсь, художник изобразил на нем Щедрость, утирающую слезы Вдовству, хотя люди неосведомленные до сих пор уверены, что это Дядя Сэм, обчищающий карманы Британии. Фриз, который опоясывает здание, опять-таки украшен рельефными композициями, с прицелом на то, чтобы зритель призадумался о несчетных опасностях, каковые подстерегают смертного буквально на каждом шагу — тут и дорожная авария с каретой «Скорой помощи», увозящей потерпевших, и кораблекрушение, а вот буйвол яростно бодает охотника, причем на заднем плане крадется настороженный лев. Что до внутреннего убранства, то о нем я не берусь говорить с такой определенностью, поскольку даже те, кому выпала честь быть клиентами Компании, выше пятого этажа никогда не поднимаются. Однако же, по слухам, там есть бильярдная для директоров, которые в нее отнюдь не заглядывают, а в жаркую погоду с аэроплана можно увидеть на крыше клерков, играющих в теннис. Чем они занимаются, когда не играют в теннис, и для чего служат многочисленные помещения на шестом, седьмом и восьмом этажах, невозможно себе представить — воображение отказывает.

В одной из приемных на первом этаже, под раскидистой пальмой, углубившись в «Актьюариз энд боттемри газетт», сидел клиент, к которому читатель должен отнестись с самым пристальным вниманием, потому что именно о нем пойдет речь в нашей истории. Его наружность, его костюм, его манеры выдавали человека богатого, но замечал это лишь тот, кто часто бывал в небольших провинциальных городках и знает, что деньги там весьма мало связаны с образованностью. Одет он был в короткий черный пиджак с очень широкими и длинными лацканами, крахмальный воротничок — не то шекспировский, не то самый обыкновенный дорожный, — двубортный жилет с целой гроздью брелоков и амулетов; в Лондоне этого джентльмена наверняка посчитали бы старомодным банковским кассиром с умеренными доходами. Фактически же он мог спокойно купить вас со всеми потрохами, удвоив ваше теперешнее жалованье, и хоть трава ему не расти! В Пулфорде — есть такой город в Центральной Англии, но вы вряд ли туда попадете, в Пулфорде местные, подталкивая друг друга локтем, уважительно кивают: это, мол, один из богатейших наших сограждан. В приемной зале Бесподобной он выглядел, а может, и чувствовал себя школьником, ожидающим выдачи карманных денег. Но даже и для здешнего служителя, который складывал по порядку старые номера «Акьюариз энд боттемри газетт», он был фигурой солидной. Ведь этот джентльмен, носивший волею судеб фамилию Моттрам, а по вине дурного родительского вкуса — имя Иеффай, был держателем полиса на дожитие.

Еще один служитель приблизился к нему и сообщил, что его ждут. В этих стенах не услышишь пресловутого «Мистер Моттрам, пожалуйста!», которое так зловеще разносится в приемной дантиста. В Бесподобной служители подходят к клиенту почти вплотную, делают знак рукой и конфиденциальным шепотом излагают свое поручение — это часть традиции. Мистер Моттрам встал и плавно вознесся лифтом на третий этаж, где новые служители препроводили его в один из немногих по-настоящему важных кабинетов. Там его ожидал приятный, хотя и несколько медлительный молодой человек, элегантный, с университетским образованием, ну а уж какое положение сей молодой человек занимал в сложной иерархии Бесподобной, судить не нам.

— Как поживаете, мистер Моттрам? Надеюсь, все в порядке?

Натура у мистера Моттрама, как и у всех его земляков, была грубоватая, неотесанная, и он не оценил тонкостей столичного обхождения.

— Это вы в самую точку! — сказал он. — Для вас-то милое дело, чтоб я был в порядке, а? Тут у нас с вами полное согласие. Впрочем, не удивляйтесь, но я приехал потолковать как раз о моем здоровье. Вид у меня не больной, правда?

— Вполне здоровый и бодрый. Так что я, мистер Моттрам, предпочту быть вашим страховым агентом, а не лечащим врачом. — Молодой человек живо смекнул, как в Пулфорде принято вести легкую светскую беседу.

— Вид здоровый и бодрый, это уж точно. И чувствую я себя, как никогда, здоровым и бодрым. Два года!

— Простите?

— Да он говорит: два года. Хотел бы я знать, какой прок разбираться во всех этих вещах, если сделать ничего нельзя! Он-то знай твердит, здесь, мол, вообще любые средства бессильны. Одно велит принимать, от другого отказываться…

— Извините, мистер Моттрам, я не совсем понимаю. Вы говорите о своем докторе?

— Нет, не о своем. Мой-то полфордский доктор вообще не мог сказать, в чем дело. Послал меня в Лондон, к светилу, у которого я и побывал нынче утром. Он говорит, два года. Сурово, а?

— Гм… э-э… вы были у специалиста… я… мне ужасно жаль… — Молодой человек вполне серьезно сочувствовал Моттраму, хотя был скорее обескуражен, чем опечален. У него в голове не укладывалось, что этому краснолицему мужчине, который так прекрасно выглядит и явно любит поесть, в недалеком будущем суждено уйти в лучший мир, — да нет, не может быть! Поэтому в первой своей реакции он обнаружил полнейший непрофессионализм.

Сам же мистер Моттрам деловито продолжал:

— Жаль? Ну что ж, вы вправе так говорить. Ведь это может обойтись вам в полмиллиона, верно?

— Да, но специалисты, знаете ли, нередко ошибаются. Помните, сколько шума было, когда один из них повредился рассудком и объявил всем своим пациентам, что им-де конец. Может, проконсультируетесь у нашего доктора? Он охотно вас посмотрит.

Само собой разумеется, у Бесподобной есть свой врач, без письменного заключения которого не подписывают никакие страховые документы. Он слывет одним из трех лучших врачей в Англии, а сколько легенд рассказывают о его гонорарах, позволивших ему отказаться от практики на Харли-стрит.[2] И снова молодой человек был совершенно бескорыстен, мистер же Моттрам снова нашел пищу для подозрений. Ему казалось, что Компания намерена постоянно получать точную информацию о состоянии его здоровья, и он был от этого не в восторге.

— Смысла нет, но все равно спасибо. Мой случай ясен, как дважды два четыре; если нужно, могу представить свидетельство врача. Однако пришел я сюда не ради разговоров, а по делу. Вы ведь знаете мои обязательства?

Молодой человек только что просмотрел досье мистера Моттрама и был вполне информирован о его финансовом положении. Однако в Бесподобной очень дорожат семейной атмосферой и любят поговорить с клиентом по душам, будто он для них свет в окошке.

— Ну-с, — молодой человек наморщил лоб, как бы припоминая, — сейчас вам шестьдесят три, не так ли? А через два года… о, похоже, случай у нас критический… все зависит от того, предусмотрен ли в вашем полисе пункт насчет… гм… э-э… преждевременной кончины.

— Ваша правда. День рождения у меня приблизительно через две недели. Если этот доктор совершенно точен, я обойдусь вам в полмиллиона. Если же он назвал слишком раннюю дату, я ничего не получу, а вы ничего не заплатите. Такие вот дела, верно?

— Увы, да. Вы, конечно, понимаете, мистер Моттрам, Компания в таких случаях руководствуется практическими соображениями.

— Понимаю. Но, с другой стороны, когда я подписывал полис, то не очень-то задумывался об условиях страховки. Родни у меня один племянник, а он только и знай со мной цапается, поэтому ничего и не получит. В случае чего эти полмиллиона просто пойдут на благотворительность. Но что меня соблазняло, так это рента; у нас в семье большей частью долгожители, и я был не прочь провести остаток дней с комфортом, понимаете? Хотя, судя по тому, что сказал доктор, мне ничего такого не светит. И теперь я ценю свой полис куда меньше прежнего. А сюда приехал, чтобы кое-что вам предложить.

— Компания… — начал молодой человек.

— Позвольте я закончу, потом будет ваша очередь. Меня называют богачом, и, пожалуй, я действительно богат, однако вы даже не предполагаете, как малы мои возможности распоряжаться собственным имуществом; в этаких условиях нельзя просто взять и продать что-то, если хочется. А наличные мне бы отнюдь не помешали — сами знаете, докторские счета, поездки за границу, лечение и прочая. Так вот, предлагаю следующее: вы возвращаете мне половину всех взносов, которые я уплатил со дня подписания полиса, повторяю, половину всех взносов; если я не доживу до шестидесяти пяти, то полис аннулируется и страховка не выплачивается; если же переживу этот возрастной рубеж, полис опять-таки аннулируется и рента не выплачивается. Как видите, предложение сугубо деловое. Жду вашего приговора.

— Мне очень жаль, но, знаете ли, это у нас не первое предложение такого рода, и до сих пор Компания неизменно придерживалась жесткой линии: первоначальный контракт изменениям не подлежит. Мы отвечаем за свои потери, клиент — за свои. Упраздняя таким вот образом собственные страховые обязательства, мы только нанесем непоправимый ущерб своей репутации. Я понимаю, мистер Моттрам, вы хотели как лучше, и мы благодарны вам за столь щедрое предложение, но это невозможно, в самом деле невозможно.

С минуту царило тягостное безмолвие. Затем мистер Моттрам, трогательный в своем разочаровании, выложил последнюю карту.

— А нельзя ли уведомить об этом директоров? Само собой, вы не можете принять предложение без их согласия. Так почему бы вам не уведомить их об этом на ближайшем заседании совета — пусть рассмотрят, а?

— Разумеется, я доложу. Однако, к сожалению, надеяться здесь не на что. Взносы по страховке на дожитие настолько высоки, что среди клиентов всегда есть такие, у кого возникает желание уклониться от уплаты, достигнув компромисса с Компанией, но директора ни разу не дали на это согласия. Послушайте моего совета, мистер Моттрам, сходите на консультацию к другому специалисту, ближайшие год-два будьте повнимательнее к своему здоровью, а дальше живите в свое удовольствие на эту ежегодную ренту — дай Бог, много лет. — В конце концов молодой человек был всего лишь наемным служащим, он не хотел идти на верное поражение.

Мистер Моттрам встал, все предложения освежиться он отклонил. И чуточку устало, но с высоко поднятой головой направился к выходу в сопровождении тактичных служителей. Молодой человек кое-что себе записал, а дела Бесподобной неумолимо шли своим чередом. В дальних краях тонули корабли, в фабричные корпуса били молнии, насекомые-вредители губили урожай, дикари нападали на мирных поселенцев, люди на больничных койках боролись за каждый вздох в самой последней из битв — для Бесподобной же все это означало бизнес, и большей частью убыток. Впрочем, убыток ни на миг не ставил под угрозу платежеспособность Компании, благо закон средних величин действовал как надо.

Глава 2

ДЕТЕКТИВ MALGRE LUI[3]

Я уже упоминал, что Бесподобная держала собственного врача, профессионала, лучшего из лучших, причем держала без всякой необходимости, в том смысле, что куда менее высокооплачиваемый доктор справился бы с такой работой ничуть не хуже. Но престиж Компании требовал иметь первоклассного специалиста и раструбить на весь мир, что он отказался от своей практики, дабы полностью посвятить себя трудам на ниве Бесподобной; это производило впечатление, равно как и огромное белое здание, и фриз, и пальмы в приемной. А вот собственного детектива Бесподобная держала по совсем другой причине. И факт этот не афишировали, даже в официальных сводках Компании данного джентльмена именовали не иначе как нашим представителем. Ни лупы, ни пинцета, ни револьвера у него не было, наркотиками он не баловался, глуповатого задушевного друга не имел и все же был частным детективом. Сыщиком-любителем я его назвать не могу, поскольку Бесподобная, как вы догадываетесь, платила ему весьма неплохо, однако он не имел ни малейшего касательства к Скотланд-Ярду, с которым упомянутые сыщики охотно сотрудничают.

Для Компании он не был бесполезным придатком, он выполнял самые что ни на есть практические задачи. Ведь не только в юмористических рассказах, но и в жизни встречаются скромные дельцы, полагающие, что куда выгоднее сжечь склад, чем продать товар. Встречаются и дамы — их имена Бесподобная ни под каким видом не предаст огласке! — которые закладывают свои драгоценности, покупают взамен поддельные, а затем, в случае их кражи, пытаются получить страховку как за подлинные. Встречаются и мелкие компании (хотите верьте, хотите нет), которые сперва продают свои акции ниже номинала якобы другой фирме, а на деле себе же, после чего бодро-весело заявляют о годовых убытках. Такие клиенты валом валили в Бесподобную, потому что, обворовывая столь гигантское предприятие, никто не испытывал угрызений совести, — мы ведь прекрасно знаем, как иные с легким сердцем увиливают от уплаты подоходного налога, ну а здесь разве не то же самое? За мошенничества Бесподобная никого к суду не привлекала, напротив, она предусматривала подобные хищения в своем бюджете и тем позволяла им продолжаться. Однако стоило возникнуть подозрению насчет темных делишек, в игру тотчас включался «наш представитель», ненавязчиво, естественно, и, наведя нужные справки, разумеется в тайне от подозреваемого, иногда успешно разоблачал мошенничество, сберегая Компании не одну сотню тысяч фунтов.

Представителя Компании — и нашего героя — звали Майлс Бридон, это был добродушный, слегка медлительный здоровяк тридцати с небольшим лет от роду. Вырос он в семье адвоката, в меру известного и удачливого. Когда Майлс учился в школе, стало уже ясно, что пробивать дорогу в жизни ему придется самостоятельно, но вот каким образом — никто понятия не имел, все тонуло во мраке. Лентяем он не был, что верно, то верно, однако весьма страдал от собственных увлечений, которые постоянно мешали ему сосредоточиться. К примеру, он хорошо соображал в математике, но, поскольку, спеша «перейти к следующему пункту», забывал записать решение, оценки его оставляли желать лучшего. И кросс он хорошо бегал, но, бывало, посреди дистанции, заметив что-нибудь интересное, делал трехмильный крюк и в итоге приходил к финишу последним. Его неизменно увлекало какое-то одно предстоящее дело, но даже мысль о чем-то другом вызывала гримасу отвращения — такова была особенность его натуры. Начавшаяся война сыграла Майлсу Бридону на руку, так как разом решила для него вопрос о выборе специальности; ему посчастливилось — за годы войны он нашел себе дело по душе. Он стал офицером разведки, работал хорошо и даже блестяще, был отмечен в официальных донесениях, хотя наград не удостоился. А самое главное — его полковник оказался дружен с одним из младших директоров Бесподобной и, прослышав, что Компания ищет надежного человека на вышеупомянутую должность, порекомендовал Бридона. И Майлс получил предложение, как раз когда его демобилизовали; восторга оно у него не вызвало, но здравый смысл, которого ему даже в ту пору было не занимать, подсказал, что бывшему офицеру привередничать никак нельзя. Он был зачислен в штат, мало того, Компания приняла его условия: околачиваться без дела в конторе он не согласен, он будет дежурить дома, а в случае нужды с ним всегда можно созвониться.

За несколько лет Бридон стал для своих нанимателей совершенно необходим, то есть они думали, что не могут без него обойтись, хотя иной раз он относился к своим обязанностям небрежно, спустя рукава. Четыре запроса из пяти вообще его не интересовали, он попросту их игнорировал, и Уайтчепел[4] благодарил Бога своих отцов за его, Бридонову, тупость. А вот пятый запрос нежданно-негаданно будил его капризное воображение; не жалея времени, не считаясь с неудобствами, он в конце концов добивался успеха, который по многу недель славословили потом в офисах Бесподобной, за закрытыми дверьми. К примеру, история с молодым пройдохой из Кройдона: он застраховал свой мотоцикл, но не застраховал тещу. Ее нашли у подножия насыпи, на глухой дороге в Кенте, причем не подлежало сомнению, что бедняжку вышвырнуло из мотоциклетной коляски, только умерла она (как сумел доказать Бридон) днем раньше, естественной смертью. Или другой случай: известный бутлегер — известный по крайней мере американской полиции — застраховал в Бесподобной все свои грузы, а затем сам же на себя донес, в результате чего бдительные служители Фемиды затопили в море сотни ящиков фальшивого груза, ибо в бутылках была морская вода. Или еще: некая светская дама очень хитро инсценировала кражу собственных драгоценностей, а на деле продала их в Париже. Все эти мошенничества импульсивное чутье Бридона вывело перед соответствующими инстанциями на чистую воду.

В сущности, все были о нем высокого мнения — кроме него самого. Потому что он горько жалел о необходимости, заставившей его стать шпионом — он пользовался именно этим словом, — и без конца пугал своих друзей, объявляя, что намерен уйти в книготорговлю или заняться каким-нибудь сравнительно честным бизнесом. Спасало его в таких случаях только… влияние жены. Да-да, я знаю, в корне неправильно женить сыщика не в последней главе, а чуть ли не на первой странице. Но я не виноват. Виноваты насмешливые глаза и необычайно ловкие руки, крутившие баранку автомобиля, который в конце войны возил офицеров по Лондону. Бридон сдался в плен этим глазам и рукам и женился, поспешно, однако на редкость удачно. Анджела Бридон нимало не обольщалась насчет блестящего военного в хаки, что стоял с нею рядом у алтаря. В отличие от многих своих сверстниц она понимала, что свадебное настроение не вечно и остаток жизни ей придется провести с неопрятным, рассеянным увальнем, который частенько будет забывать о ее существовании. Она видела, что ему нужна, во-первых, нянька, а во-вторых, шофер, и была уверена, что отлично справится с обеими этими задачами. Она взяла его в мужья, со всеми его слабостями, — даже Бесподобная не смогла бы надежнее застраховать ее будущее.

Говорят, некий епископ, хотя, может, и не епископ, а просто какая-то важная птица, сумел выиграть в Риме свое дело; когда же друзья спросили, как ему это удалось, он ответил: Fallendo infallibilem.[5] Именно под таким девизом и управляла своим мужем Анджела: тотчас замечая во всех других людях малейшие задатки к плутовству, детектив даже и не подозревал, что жена умнее его и ради его же благополучия постоянно втихомолку плетет интриги. К примеру, Майлс любил вечерком разложить собственного изобретения пасьянс, ужасно длинный и мудреный: для него требовалось четыре колоды, а количество карточных перестановок было, по сути, неограниченным. В семье считалось, что Анджела хоть и усвоила принцип пасьянса, но по-настоящему раскладывать его не умеет. Однако если Майлс оставлял незаконченный пасьянс на ночь — а так бывало частенько, — она вполне могла ни свет ни заря спуститься на цыпочках вниз и переложить одну-две карты так, чтобы все вовремя «сошлось» и не помешало мужниной будничной работе. Рад сообщить, что эти ее богоугодные обманы ни разу не раскрылись.

Недели через две после встречи мистера Моттрама с молодым сотрудником Бесподобной наша счастливая семейная пара, пообедав, сидела у себя в гостиной; Анджела штопала носки и время от времени почесывала спину сентиментального фокстерьера, Майлс раскладывал свой бесконечный пасьянс. Большой стол перед ним был сплошь устлан картами, а отдельные части композиции на столе не уместились и лежали на полу, но в пределах досягаемости. Когда зазвонил телефон, он умоляюще посмотрел на жену — ясно ведь, он по рукам и ногам связан своим пасьянсом, а ей ничего не стоит отложить штопку, отодвинуть с дороги фокстерьера и пройти в переднюю. Анджела сигнал приняла и просьбу выполнила. У них было железное правило: если она отвечает на звонок, который предназначен Майлсу, он должен догадаться, о чем шла речь, прежде чем она ему расскажет. Это полезно, говорила Анджела, развивает сыщицкое чутье.

— Алло! Миссис Бридон у телефона… Простите, а кто его спрашивает?.. Ах, это вы… Да, он дома, но к телефону не подходит… Нет, всего-навсего пьян… Слегка под градусом… Вы по делу? Прекрасно, именно этого он и хочет… Как? Как его фамилия?.. М-о-т-т-р-а-м. Моттрам, поняла… Никогда не слыхала… Где-где? A-а, в Центральных графствах, там у них, в этих графствах, сырость, и вообще, паршиво, н-да… Ой! Да что вы?.. Несчастный случай предполагают?.. В самом деле, обычно это означает самоубийство, верно?.. Где он жил?.. А где это?.. Ничего, ничего, я поищу на карте… В гостинице? Гм, выходит, и впрямь не в своей постели! Как называется?.. Ну и название — смех, да и только! Ладно, а куда Майлс должен ехать? В Чилторп?.. Да, пожалуй, мы сумеем выехать пораньше. Дело-то важное? Важное?.. О-о! Ну и ну! Я бы тоже не отказалась, если б Майлс оставил мне полмиллиона! Договорились, завтра он вам телеграфирует… Да, вполне, благодарю вас… До свидания… Ну давай, комментируй, — сказала Анджела, вернувшись в гостиную. — Ты что, так все время и раскладывал пасьянс? Небось ни слова не слышал?

— Сколько раз говорить, что память и внимание находятся между собой в обратной зависимости? Я помню все, что ты сказала, как раз потому, что не обращал на это внимания. Звонил Шолто: во-первых, звонок был деловой, в во-вторых, ты хорошо знакома со звонившим, во всяком случае, надеюсь, с торговцами ты так не разговариваешь.

— Правильно, Шолто, звонил из конторы. Хотел поговорить с тобой.

— Я так и думал. А что, обязательно нужно было выставлять меня пьяницей?

— Ну, просто ничего более путного в голову не пришло. Не могла же я сказать ему, что ты раскладываешь пасьянс?! Он бы наверняка решил, что у нас несчастливый брак. Продолжай, Шерлок!

— Моттрам, проживающий в Центральных графствах, в каком-то месте, о котором ты слыхом не слыхала, но в данный момент остановившийся в деревне под названием Чилторп… Ну, стало быть, этот Моттрам умер, и его смерть требует расследования, это ясно.

— А откуда ты знаешь, что он умер?

— Ты так ойкнула… и, кстати, сама сказала, что он умер не в своей постели или вроде того. Далее: речь идет о полумиллионной страховке… вероятно, на дожитие? Нет, честное слово, из-за этих страховок случается больше преступлений, чем из-за психоанализа.

— Ну что ж, ты все понял правильно. А от чего он умер?

— От чего-то, что обычно означает самоубийство… в смысле, тебе так кажется. Может, снотворное? Веронал?

— Нет, дурачок, газ. Невыключенный газ. А скажи-ка, где находится этот Чилторп?

— На железной дороге. Если мне память не изменяет, Чилторп и Горрингтон, между Буллз-Кроссом и Лоугилл-Джанкшн. Но этот человек, по твоим словам, вообще-то живет в другом месте?

— Да, в Пулфорде, по крайней мере мне так послышалось. Шолто сказал, это где-то в Центральных графствах.

— Пулфорд… Пулфорд… Господи, ну конечно! Жуткая дыра. Там не то шагомеры выпускают, не то детские коляски, не то еще что-то… По-моему, за день на машине можно добраться. Хотя нам все ж таки нужно в этот самый Чилторп. Ты не посмотришь в справочнике, а я пока закончу ряд, ладно?

— Я, наверно, никогда не доштопаю этот носок. Разве что у тебя на ноге. Хорошо, сейчас погляжу… Пулфорд, ага, вот он, голубчик… И выпускают там не шагомеры и не коляски, а вовсе даже канализационные трубы. Еще у них есть классическая школа и сумасшедший дом, а приходская церковь представляет собой прекрасный образец раннего периода поздней английской готики, полностью отреставрирована в тысяча восемьсот втором году, про них всегда так пишут. После тысяча восемьсот пятидесятого года стал резиденцией епископа римско-католической церкви. Баптистская часовня…

— Я разве не сказал, что хотел бы узнать про Чилторп?

— Всему свое время. Та-ак, Чилторп… между прочим, это не деревня, а церковный приход. Две с половиной тысячи жителей. Тут довольно много написано насчет тамошнего прихода. Расположен на реке Баск… места рыбные, ловится форель.

— О, это уже лучше.

— Что ты имеешь в виду?

— Как что? Похоже, малый впрямь жертва несчастного случая. Он поехал туда на рыбалку, а люди не ездят в чужие деревни, чтоб покончить с собой.

— Разве что дома у них электричество, а они решили отравиться газом.

— Верно. Кстати, гостиница как называется?

— «Бремя зол». Забавно, ей-Богу.

— Давай-ка теперь посмотрим по карте.

— Уже смотрю. Ага, вот он, Баск. Ой, надо же, на Баске есть деревня под названием Моттрам.

— Где-нибудь поблизости от Чилторпа?

— Его я еще не нашла. Сейчас… Да, милях в четырех. И между прочим, всего в двадцати милях от Пулфорда. Ну так что? На машине поедем?

— Почему бы и нет? «Ролле» в отличной форме. Дня за два — за три управимся, должно быть; если повезет, остановимся в «Бремени зол», а юному Френсису отнюдь не повредит денек-другой побыть на попечении няни. Ты его избаловала, совсем мальчишка на шею сел.

— Ты не заслуживаешь иметь сына. Тем не менее, по-моему, ты прав. Я не рискну отпустить тебя одного в приход, где две с половиной тысячи жителей, среди которых есть и женщины. Майлс, дорогой, это же будет твой большой успех, да?

— Наоборот, я незамедлительно сообщу директорам, что усопший джентльмен неловко обращался с газом, и пусть их платят сполна, как спортсмены. Кроме того, я покажу им, что они вообще зря тратят деньги на содержание частного шпиона.

— Прекрасно, тогда я с тобой разведусь. А сейчас я иду спать. Смотри, еще один ряд, не больше, — завтра нам рано вставать.

Глава 3

«БРЕМЯ ЗОЛ»

Наутро Бридон воспрянул духом. Ранней почтой он получил от Компании конфиденциальное письмо, в котором было изложено любопытное предложение мистера Моттрама и (естественно) высказана мысль, что состояние здоровья этого джентльмена вполне позволяет допустить самоубийство. Утро выдалось чудесное, машина проворно катила по шоссе, да и само шоссе было хоть куда. Еще и время пить чай не подошло, когда они свернули с этой прекрасной магистрали на дороги похуже, ехать по которым значительно труднее. Как повсюду в Англии, указатели то поминутно провозглашали ЧИЛТОРП, ЧИЛТОРП, ЧИЛТОРП, словно этот поселок самое примечательное место во всей округе, то обходили его суровым молчанием, предпочитая упорно твердить, что вы находитесь в пределах пяти фарлонгов[6] от Литтл-Стабли. Кроме того, дорога бежала теперь среди холмов и изобиловала внезапными поворотами и крутыми уклонами: послушно одолевая эти повороты, автомобиль следовал извивам унылой долины Баска, который змеился внизу, между пустынных берегов, по гладким окатышам. Они успели пренебречь пятым приглашением в Литтл-Стабли, и тут Совет графства сыграл с ними дурную шутку: дорога раздвоилась, а куда ехать, непонятно — никакого указателя на развилке нет. Поэтому, заметив ярдах в двадцати старого джентльмена, который забрасывал удочку в многообещающую заводь, они окликнули его.

— Чилторп? — сказал старый джентльмен. — Ей-Богу, кажется, чуть не весь свет устремился в Чилторп. А Совет графства, похоже, отнюдь не рассчитывал, что этот поселок привлечет столько народу. Что ж, если хотите полюбоваться природой, езжайте налево, вверх по холму. Если же вам по вкусу жидкий чай, лучше взять направо, через долину. В «Бремени зол» чай подают в пять и второй раз не заваривают.

Манеры и интонация старого джентльмена почему-то сразу вызывали искреннюю симпатию.

— Большое спасибо, — сказал Бридон. — Как я понимаю, «Бремя зол» — единственная гостиница, где тут можно остановиться?

— «Лебедь» и прежде ничем особенно не мог похвастаться. А в «Бремя зол» постояльцы теперь и вовсе летят как мухи на мед; не часто ведь выпадает возможность заночевать по соседству с трупом самоубийцы. Вдобавок полиция в доме — ни один поклонник жутких сенсаций не устоит.

— Полиция? Когда они приехали?

— Приблизительно в полдень. Ведут себя так, будто им все ясно. Но, по-моему, собираются обшаривать реку. Полицейские вечно обшаривают реки, когда ничего другого придумать не в состоянии.

— Вы, очевидно, живете в этой гостинице?

— Да, я уцелевший постоялец. Вот отведаете тамошнего кофе, сразу поймете, откуда берется желание покончить с собой, но мне пока удается дать этому соблазну отпор. Кстати, надеюсь, вы не родня усопшему?

— Нет, я из Бесподобной. Он, знаете ли, был у нас застрахован.

— Должно быть, очень неплохо умереть в этаких условиях. Впрочем, я, наверно, многовато на себя беру, утверждая, что бедняга Моттрам покончил самоубийством, ведь это всего лишь предположение, но не факт.

— Это версия полиции?

— Кто ее знает. Вообще-то я ушел до того, как они приехали. Это версия хозяйки, и, когда вы поближе познакомитесь с этой особой, вам станет ясно, что не согласиться с ней нельзя, хотя в принципе дело спорное.

— Она, видимо, очень расстроена.

— Просто извелась. Говорит, едва на ногах держится, перышком тронь — она и упадет. И клиентуру, мол, всю теперь растеряет, а между прочим, вы уже вторые постояльцы, которые остановятся у нее как раз в результате этого происшествия, да и спиртное у нее нынче, как никогда, прямо нарасхват. «Отряд надежды»[7] явился чуть не в полном составе и хлестал пиво в надежде подхватить какую-нибудь сплетню.

— А первые кто были? Родственники?

— О нет, полицейский, настоящий полицейский из Лондона. Секретарь, видать, совсем голову потерял и вознамерился сделать из этой истории cause celebre.[8] Я-то хорош, напрочь о нем забыл! Маленького роста, зовут Бринкман, живет тоже в «Бремени»… Простите великодушно, там рыба плещется, а я непременно должен понаблюдать за этим редким событием. — Старый джентльмен приветливо кивнул и зашагал к берегу.

Чилторп — вытянутый в длину, беспорядочно разбросанный поселок, с деловой частью (все как положено!) в нижнем конце, где находится церковь, и «Бремя зол», и несколько магазинчиков; здесь же Баск протекает под широким каменным мостом, — каковое зрелище в течение дня собирает изрядные толпы местных зевак. Дома выстроены из серого камня и крыты голубоватым шифером. Остаток поселка карабкается по склонам долины, растянувшись вдоль одной-единственной улицы; дома лепятся по гребню крутого откоса, едва ли не слишком крутого для садов, хотя немногочисленные кусты смородины и крыжовника все же кое-как умудряются найти опору. Пейзаж этот по-своему привлекателен; но когда осенью его затягивает пеленой тумана или в тихие летние вечера над крышами курится дымок, он почему-то выглядит до странности не английским.

Хозяйка — надо полагать, та самая Дж. Дэвис, которая имеет лицензию на продажу вина, спиртных напитков и табачных изделий, — встретила их на пороге и тотчас разразилась многословной тирадой. Судя по всему, она твердо решила впредь ни под каким видом не допускать в своем доме самоубийства постояльцев. Бридон, опасаясь, что может вспылить, предоставил переговоры с хозяйкой Анджеле, и она проявила столько деликатности, так уместно выражала сочувствие, что уже через десять минут миссис Дэвис считала их приезд редкой удачей и, приказав буфетчице поскорее подать чай, провела их в гостиную. По дороге хозяйка не уставала повторять, что, как только наведет порядок, сразу устроит их наверху. Целый день то одно, то другое, жаловалась она, неизвестно, за что хвататься, а ведь дом у нее солидный, респектабельный. Клиентура в Чилторпе, видимо, была невелика, от магистральных шоссе далеко, вдобавок невольно напрашивался вывод, что в гостиницах, включенных в перечни Британского автоклуба, самоубийства — дело обычное и тамошнее руководство знает, как поступать в таких случаях. У самой же миссис Дэвис никогошеньки нет, только буфетчица и коридорный, да и тот однорукий. Мальчишки так и вьются возле дома, в окна глазеют — стыд и срам, сказала она, — а полиция даже ухом не ведет, хотя, казалось бы, должна положить этому конец, иначе зачем она нужна? А репортеры — только за сегодняшний день она выставила шестерых! — шныряют вокруг и суют свой нос в чужие дела. Между прочим, из нее они словечка не вытянули.

Хотя сами подумайте: кто знал бедного мистера Моттрама лучше, чем миссис Дэвис? Несчастный джентльмен год за годом приезжал сюда на рыбалку; спокойный такой человек, положительный. Откуда же она могла знать, чем все это кончится? Утечки газа не было, трубы сто раз проверяли, да и не жаловался никто. Будь что-то не так, мистер Поултни не преминул бы сообщить, он из тех, кто ни малейшей безалаберности не спустит, это уж точно… Да, наверняка он, другого такого любителя рыбной ловли днем с огнем не сыщешь. Кстати, большой оригинал, и характер у него тяжелый. Вот вчера утром, когда она пришла сообщить о том, что случилось ночью, он даже глазом не моргнул, только и сказал: «Раз такое дело, миссис Дэвис, я нынче утром буду рыбачить на Долгой заводи», и все. Зато уж мистер Бринкман, секретарь Моттрама, ужас как переживал, сам себя не помнил, да-а, мистер-то Бринкман… А подумать, сколько газу растранжирили, ведь всю ночь хлестал почем зря, а с кого за это деньги взыскивать — одному Богу известно. Под конец миссис Дэвис высказалась в том смысле, что мир вообще юдоль слез и человек гибнет будто сорванный цветок, так уж ему на роду написано. Все в руце Всевышнего, и чему быть, того не миновать.

Бридон выслушал хозяйкину диатрибу довольно безучастно. Он слишком хорошо знал подобных людей и ни секунды не обольщался, что перекрестный допрос принесет хоть какие-то плоды. Анджела и ворковала, и вздыхала, а в нужную минуту нет-нет да и утирала платочком глаза, заслужив этими действиями горячее одобрение деспотичной собеседницы. И тут атмосфера резко переменилась: в комнату вошла служанка с чайным подносом в руках; воинственно вскинув голову, она молча шваркнула его на стол — дескать, там, за кулисами, ее вот только что отругали, а она плевать на это хотела. Девушка была рослая, бесспорно миловидная, единственное, что чуточку ее портило (романские народы сказали бы: красило), это легкая косинка на одном глазу. При отсутствии мало-мальски серьезных соперниц она вполне могла претендовать на роль первой красавицы поселка. В ее молчании сквозила такая решительность, что Анджела, которая сумела бы развязать язык даже камню, и та инстинктивно сочла за благо отложить расспросы на потом. Неизбежную паузу, разделяющую появление молочника и чайника, она провела лениво листая старомодную книгу отзывов. Неких мисс Харрисон добрая и внимательная хозяйка определенно окружила самой нежной заботой. Пулфордский клуб велосипедистов устраивал здесь ежегодную загородную вечеринку, и все участники написали, что они «в восторге и непременно приедут на будущий год». Молодожены хвалили Чилторп как тихое и спокойное место; а вот следующий постоялец приписал ниже: «Ничего подобного», да еще поставил несколько восклицательных знаков. Семейство Уодерспун, весьма многочисленное, уверяло, что потрясающе провело время в этом старинном подворье. Преподобный Артур Стамп с супругой увез с собой массу приятных воспоминаний о Чилторпе и окрестностях.

Майлс бесцельно слонялся по комнате, разглядывая художественные шедевры — непременный атрибут парадных комнат во всех мелких провинциальных гостиницах. Здесь, конечно же, стояло пианино, до ужаса расстроенное, с беспорядочной кипой разномастных сборников церковных гимнов и забытых танцевальных мелодий на крышке. На стене две картины, изображающие ссору и примирение влюбленных, герой и героиня облачены в костюмы для верховой езды. Узенькая книжная полка уставлена наградами из воскресной школы, среди них виднелись один-два новых романа в дешевом издании, наверняка забытые кем-то из прежних постояльцев. Вид Борнмута в уродливой ракушечной рамке. Фотография то ли какого-то местного сквайра, то ли иного лица, верхом на лошади. Несколько портретов, предназначенных увековечить память покойного мистера Дэвиса; он был весьма плотного телосложения, но, судя по всему, предпочитал носить слишком тесные костюмы и особенно рубашки. На каминной полке — целая выставка фотографий: молодые джентльмены в военных мундирах; матрос, вероятно, тот самый, что собрал диковинную коллекцию открыток с видами (она лежала в альбоме под специальным столиком); три свадебные группы, должно быть родня, — словом, детектив, заинтересованный подобными проблемами, мог наглядно ознакомиться здесь с необычайно долгой и запутанной историей бедняков.

У Бридона все это вызвало только сильнейшую досаду. Осматривая место преступления или какого-то загадочного происшествия, он любил походить там, потолкаться среди мебели, поглазеть на книги и безделушки — вдруг да расскажут что-нибудь о людях, с которыми он имеет дело. Если даже улик против них не найдешь, говаривал он, по крайней мере проникнешься обстановкой их жизни. Моттрам не потрудился соблюсти правила игры, умерев в деревенской гостинице, где его индивидуальность никак не могла оставить следа; эта парадная гостиничная комната ничем не отличалась от других парадных комнат, в других гостиницах, и мертвое тело наверху, изъятое, вырванное из привычного окружения, окажется нелегкой загадкой. В номере наверняка висит над умывальником коврик с изречением, наверняка есть там и большой гардероб с одеждой, пересыпанной шариками от моли, и дешевый оттиск «Пробуждения души» — типичная гостиничная комната, ничего собственно моттрамовского в ней не было и нет.

— Слушай, — неожиданно сказала Анджела, — Моттрам, по-видимому, наезжал сюда весьма регулярно, притом обязательно в сезон рыбной ловли. Тут есть несколько превосходных образчиков его подписи; последний автограф оставлен всего два дня назад!

— Гм, да ну? — отозвался Бридон. — Уже и подпись в книге оставил? С датой?

— Угу. Вот смотри. И. У. Моттрам, тринадцатого июня, а дальше тире и пробел. Наверно, он не знал точно, до какого числа пробудет.

— Ну-ка, ну-ка… Нет, знаешь, все вообще как-то не так. Это ведь не журнал регистрации постояльцев, а книга отзывов. Люди, оставляющие в ней записи, не указывают, до какого числа пробудут.

— Вообще никогда не указывают?

— Никогда. Взгляни, к примеру, Артур Стамп. И почерк, и слог сразу выдают педанта. Приехал он двадцать первого мая и пробыл до двадцать шестого. Уилкинсоны приехали на день позже, двадцать второго, а уехали двадцать четвертого. Но отзыв Уилкинсонов идет первым, ведь они и уехали первыми, понимаешь? И с Вайолет Харрис та же история: ее запись стоит прежде отзыва участников сандемановского праздника. Или вот прошлогодний автограф Моттрама. Никакого пробела он тогда не оставлял и дату отъезда не вписывал. Если что-то вписано позже, так или иначе заметишь, потому что места оставляют либо слишком много, либо слишком мало. Нет, Моттрам изменил своим привычкам, когда написал «тринадцатое июня», поставил тире и оставил пробел, да и вообще, я в жизни не встречал людей, которые помечают отзыв двумя датами.

— Ну, ты иной раз и завернешь!.. Нет-нет, чай ты будешь пить за столом. Мне вовсе не хочется, чтобы ты заплескал всю комнату… Зачем он, по-твоему, это написал, а? Никто же не собирался проверять, был он тут или не был. А вдруг это фальшивка, сделанная по прошлогодней записи? Тогда, значит, наверху вовсе даже не Моттрам.

— Не спеши, придет время — узнаем… По-моему, смысл имеет только одна версия: он приехал сюда, заведомо зная, что живым не уедет. Потому и решил сделать в книге запись, которая создаст впечатление, будто он прибыл сюда как обычно и намеревался уехать в добром здравии. В таких ситуациях люди упорно не желают замечать, что грубо перегибают палку. Нелепо, конечно, делать отсюда далеко идущий выводы, но, насколько я понимаю, вполне допустимо предположить, что Моттрам всерьез собирался покончить самоубийством, однако хотел обставить все так, будто ни о чем подобном и не помышлял.

— Дата хотя бы правильная, а?

— Разумеется. Какой смысл ее фальсифицировать, если всегда можно проверить по счету. Хозяйки привыкли точно записывать, когда приезжают постояльцы.

— Тогда смотри: он приехал тринадцатого, а вчера утром, во вторник, был найден мертвым. Тринадцатое — это понедельник, выходит, он провел здесь всего одну ночь.

— Ладно, надеюсь, мы сумеем разузнать обо всем у его секретаря. Не больно-то мне охота лишний час наслаждаться обществом миссис Дэвис. А теперь плесни-ка мне еще чайку, если там осталось. Ужас как хочется пить.

Глава 4

ГОСТИНИЧНЫЙ НОМЕР

Бридоны не убереглись от еще одной порции миссис Дэвис: очень скоро она пришла сообщить, что для них приготовлена наверху большая комната, если угодно, она их проводит, только осторожно — потолок над лестницей низковат, можно ушибиться. Дом и правда был несуразный, как обычно в провинциальных гостиницах, на трех или четырех уровнях; даже из одного номера в другой так просто не попадешь — непременно ходи вверх-вниз или вниз-вверх по ступенькам. На лестничной площадке миссис Дэвис обернулась и театральным жестом указала на дверь, помеченную цифрой «5».

— Здесь! — возгласила она, и целая гамма чувств, прозвучавшая в ее голосе, не оставила сомнений в том, что именно здесь находится. В этот миг, явно повергнув миссис Дэвис в замешательство, дверь отворилась, и в коридор вышел невысокий смуглый джентльмен; как позднее выяснилось, Бридоны совершенно правильно угадали в нем секретаря. Следом за ним, в штатском, шагал полицейский — сей факт не скроешь никакой маскировкой. Обыкновенно Бридон вел свои разыскания самостоятельно, а зачастую и без ведома официальных представителей закона. Однако нынче судьба сыграла ему на руку.

— Ба! — воскликнул он. — Лейланд!

Он не ошибся; однако я не стану утомлять читателя дальнейшими подробностями встречи — удивленными возгласами, расспросами, воспоминаниями, объяснениями. В войну Лейланд и Бридон два с лишним года служили в одном батальоне; было это в ту пору, когда власти наконец осознали, что в Англии определенно не хватает молодежи из хороших семей, которую можно одеть в офицерский мундир, и инспектор полиции, зарекомендовавший себя как результативный работник, с легкостью получил офицерский чин, а после демобилизации с такой же легкостью вернулся на прежнее место. Воспоминаниям о давнем армейском братстве конца-краю не предвиделось, на людей сугубо штатских они только скуку наводили, поэтому Бринкман спустился вниз, а Анджела Бридон ушла к себе, не дожидаясь, когда приятели вдоволь наговорятся; более того, даже миссис Дэвис, которой не удавалось вставить ни словечка, ретировалась на кухню.

— Здорово все-таки, — сказал наконец Лейланд. — Я наверняка останусь здесь на несколько дней, пока мало-мальски не проясню ситуацию. Если ты занимаешься этим же делом, ссориться мы с тобой не станем. Хотя, откровенно говоря, я не вполне понимаю, с какой целью тебя сюда прислали.

— Видишь ли, этот человек застрахован на очень крупную сумму, а Компания по той или иной причине склонна подозревать самоубийство. Если это подозрение подтвердится, они, конечно, платить не будут.

— Я бы на твоем месте повременил с выводами денек-другой. Вам с миссис Бридон не грех и передохнуть немножко… Хотя версия самоубийства в данном случае сразу отпадает.

— Но ведь, оставляя газ открытым, люди кончают с собой, верно?

— Да, однако они не встают и не закрывают газ, чтобы затем лечь и умереть. И окно не отворяют, и не забывают его закрыть…

— Газ был закрыт? А окно распахнуто? Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, если это было самоубийство, то очень уж странное, а если несчастный случай, то опять-таки очень странный. Заметь, я говорю это тебе, но ты, уж пожалуйста, держи язык за зубами. Кое-кто здесь, в гостинице, знает больше, чем надо. Словом, молчок!

— Понятно. Давай-ка посмотрим, кто у нас тут есть. Моттрамовский секретарь, потом, очевидно, тот старый джентльмен, которого я видел у реки, миссис Дэвис, буфетчица и коридорный — больше я пока ни о ком не слыхал. Правильно, подозрения с них снимать нельзя. Но я бы хотел, если ты позволишь, взглянуть на комнату. Мне кажется, там найдется кое-что любопытное.

— Тогда, по-моему, лучше сделать это прямо сейчас. Вечером приедут за покойником, а покуда в комнате почти ничего не трогали. И светло еще, можно все осмотреть.

Гостиница явно знавала лучшие дни, потому что этот номер, как и бридоновский, был весьма просторный и определенно мог служить этакой однокомнатной квартиркой. Но обои давно требовали замены, мебель вытерлась, отделка не могла похвастаться изяществом — короче говоря, пулфордский богач приезжал сюда наверняка лишь потому, что здешние края славились превосходной рыбалкой и другой приличной гостиницы поблизости не найдешь. В Чилторпе, хотя поселок стоял возле бурной реки, электричества не было; однако гостиница и один-два соседних дома освещались ацетиленом, который поступал от генератора, снабжавшего квартиру священника и приходский дом. Этот-то газ, чей неприятный запах еще и теперь, два дня спустя, висел в воздухе, надо полагать, и был виной тому, что на кровати перед Бридоном и Лейландом покоился хладный труп.

Бридон на него даже не смотрел. В медицине наш детектив был профаном, да и причина смерти не вызывала сомнений — и местный доктор, и врач, приглашенный полицией, единодушно заявили, что все симптомы характерны для отравления газом, иные симптомы отсутствуют, нет ни следов насилия, ни даже следов борьбы; человек, вероятно, умер во сне, как если бы принял слишком большую дозу наркотика. У изголовья кровати стоял стакан с засохшими остатками какой-то белесой субстанции. Заметив его, Бридон вопросительно взглянул на Лейланда.

Тот покачал головой.

— Без толку. Мы делали анализ, это какое-то слабенькое снотворное. Моттрам изредка принимал его, когда плохо спал, особенно не дома. Штука совершенно невинная, по словам врачей, человека не убьет, даже если он целое ведро выпьет.

— Да, теперь ясно, почему он так крепко спал, что не почувствовал утечки газа.

— Верно, но коли уж на то пошло, тут есть над чем поразмыслить. Я имею в виду, если это убийство, то совершил его, видимо, кто-то хорошо знавший привычки Моттрама.

— Конечно, если это убийство. Но если мы имеем дело с самоубийством, напрашивается вывод, что человек накачался снотворным, рассчитывая умереть не так мучительно. А вот несчастный случай однозначно отпадает: больно уж все складно — свалился от снотворного в ту самую ночь, когда газ остался открытым. Ну-ка, посмотри, что тут с газом…

Неподалеку от двери на стене был газовый рожок, первоначально комната не имела другого освещения. Но когда из нее сделали «первоклассный» номер, для газа смонтировали еще один выход и длинной резиновой трубкой соединили его с лампой, которая стояла у окна, на письменном столе. Итак, всего было три вентиля, рядышком, возле рожка. Один открывал горелку самого рожка, второй обеспечивал работу настольной лампы, а третий, наиболее старый, ближний к стене, перекрывал поступление ацетилена к обеим горелкам сразу. Сейчас этот третий вентиль был закрыт; точно так же закрыт был вентиль рожка, а вот вентиль настольной лампы — открыт.

— Они были в таком положении, когда нашли труп? — спросил Бридон.

— Да. Мы, конечно, успели покрутить их туда-сюда, проверили, обе ли горелки действуют нормально. Оказалось, все исправно. Кроме того, проверили, нет ли на вентилях отпечатков пальцев — ну, ты знаешь, с помощью порошка.

— И как?

— «Пальчики» есть только на общем вентиле: его открыли, надавив справа большим пальцем. И ни малейших следов, показывающих, что газ закрывали.

— Чертовски странно.

— Перчатки?

— A-а, ну да, ведь, по-твоему, это убийство. Все равно, если даже так, убийца, очевидно, сперва открыл вентиль, а потом закрыл. Почему же в одном случае он прятал следы, а в другом нет?

— Видишь ли, газ-то открыл Моттрам. Общим вентилем. Вентиль от настольной лампы, похоже, был открыт все время — по крайней мере следов на нем нет. Тоже странно.

— Да, если он хотел всем внушить, что покончил с собой. Если же нет, сам понимаешь, ситуация весьма смахивает на блеф.

— Понимаю, ты считаешь, что это самоубийство, замаскированное под несчастный случай. А по-моему, это убийство, замаскированное под самоубийство. Для тебя главная трудность, как я полагаю, — объяснить, каким образом вентиль оказался закрытым.

— А для тебя?

— Не буду скрывать: дверь была заперта, и ключ торчал изнутри.

— Но как же тогда вошли в комнату и обнаружили труп?

— Взломали дверь и вошли. Она от старости трухлявая, как и все в этом доме, петли выскочили вместе с шурупами. Вот, гляди, шурупы пришлось заменить.

— Дверь, значит, заперта изнутри. А окно? — Бридон пересек комнату. — Решетка?

Окно было старинное, с частым переплетом, зарешеченное изнутри — чтобы кто попало не совался. Створки открываются наружу, но до самой стены не доходят: под углом сорок пять градусов к ней срабатывают пружинные защелки. Как раз в таком положении и застал окно Бридон.

— Ишь ты! Оно и тогда было в таком положении? — спросил он.

— Точь-в-точь. Открыто настежь. Вот и пойми, от чего газ не выдувало сразу на улицу, ведь, по словам Бринкмана, ночью в понедельник был сильный ветер. С другой стороны, при этакой решетке влезть в комнату никто вроде бы не мог.

— Думаю, ты еще хлебнешь трудностей с твоей версией.

— А ты, Бридон, с твоей. Взгляни-ка на эту рубашку. Запонки были аккуратно вставлены еще с вечера, и рубашка, заметь, чистая — видно, что ее еще не надевали. Скажешь, человек, который собирается покончить с собой, станет валандаться с какими-то дурацкими запонками?

— А по-твоему, человек пойдет на рыбалку в крахмальной сорочке?

— Да, если он преуспевающий фабрикант. Мысль о том, что для занятий спортом надо надевать специальную одежду, принадлежит имущему классу. Если хочешь знать, я видел фермера, который косить вышел в манишке, лишь бы всем было ясно: он фермер, а не поденщик.

— Допустим, ты прав, но разве человек, решивший покончить с собой, не может вставить в рубашку запонки только затем, чтобы, глядя на это, никто и не подумал о самоубийстве? Не забывай, речь идет о полумиллионном наследстве. Невелик труд — ради таких-то денег!

— Я вижу, ты совершенно уверен, так что спорить бессмысленно. А не то бы я добавил, что он еще и часы завел.

— Ну и что? Педанту куда труднее оставить часы незаведенными. Кстати, он курил? — спросил Бридон.

— Бринкман говорит, не курил. Судя по всему, так и есть.

— Надо бы издать закон, обязывающий людей курить. Особенно в постели… Если б он курил в постели, мы бы небось добыли очень неплохую информацию насчет его истинных планов. Но как я понимаю, в спальне он, уж во всяком случае, не курил; спичка тут всего одна — ею зажгли газ, и она даже на четверть дюйма не сгорела.

— Мне эта спичка тоже покоя не дает, — кивнул Лейланд. — На каминной полке целый коробок лежит, но там спички самые обыкновенные. А эта размером поменьше, и в карманах у него я таких больше не нашел.

— Может, служанка заходила зажечь газ?

— Исключено. По крайней мере миссис Дэвис говорит, что у них это не принято.

— Он лег спать, когда уже стемнело?

— По словам Бринкмана, было около десяти. Дорогу под ногами разглядишь, но и только. Вот ему и пришлось зажечь газ, чтобы вставить в рубашку запонки… Между прочим, на столе осталось письмо, вероятно, написанное позавчера, поздно вечером, хотя доказать это мы не в состоянии.

— Письмо? Что-нибудь важное?

— Адресованное в какую-то местную пулфордскую газетенку. Вот, прочти, если хочешь. — И Лейланд, взяв из бювара лист бумаги, подал его Бридону.

Текст гласил:

«Редактору „Пулфорд игзэминер“ Милостивый государь!

Ваш корреспондент, некто „Брут“, выражая недовольство закрытием Моттрамовского центра отдыха в семь часов вечера, пишет, что этот подаренный городу Центр „сооружен на деньги, отнятые у бедняков“. Так вот, милостивый государь, я не имею касательства к решениям муниципалитета об открытии Центра отдыха и закрытии оного. Я пишу вам как частное лицо, как гражданин, который сделал все, что в моих силах, чтобы жизнь граждан Пулфорда стала повольготней, и хочу знать, зачем нужно вовлекать мое имя в эту дискуссию, да еще в таких оскорбительных формулировках, которые использовал „Брут“. Этот Центр отдыха подарен мною пулфордским жителям двенадцать лет назад, и вовсе даже не потому, что я надумал „откупиться“, а потому как мне шибко хотелось, чтобы они, особенно ребятишки, кой-когда подышали свежим воздухом. Ежели „Брут“ соизволит предъявить документы, которые обскажут, где и как мои работники получали меньше, чем положено…»

На этом месте письмо обрывалось.

— Пером он не больно-то ловко владел, — заметил Бридон. — Думаю, утречком нашему приятелю Бринкману пришлось бы переводить все это на английский. Да-да, я знаю, что ты сейчас скажешь: если б он решил покончить с собой, то или не стал бы вовсе начинать письмо, или потрудился бы дописать его до конца. Но как бы там ни было, мне это письмо не нравится… Между прочим, пора нам идти обедать, а то они Бог весть чего напридумывают! Еще вообразят, что мы тут слишком долго вынюхиваем, а? Ладно, Лейланд, я не буду портить тебе музыку. Как насчет пари на пять фунтов — самоубийство или убийство?

— А что? Я не против. Тогда давай без секретов.

— Давай. Играем в открытую. Но каждый будет ежедневно записывать свои подозрения и аргументировать их, а потом мы сравним свои заметки. A-а, миссис Дэвис? Да, конечно, сейчас идем.

Глава 5

УЖИН И МИСТЕР БРИНКМАН

Кухня миссис Дэвис если и не вполне оправдывала иронические выпады старого джентльмена, то все же не лишала их основания. Подобно всем представительницам своего класса, хозяйка охотно пользовалась речевыми уловками и всегда недооценивала количество, говоря о большой суповой миске как о «капельке супа», но переоценивала качество, изо дня в день предлагая постояльцам на ужин «хорошую отбивную». Отбивная-то на столе неизменно появлялась, однако же, по выражению старого джентльмена, «хорошая отбивная» внесла бы приятное разнообразие. С той же неизбежностью, с какой на завтрак подавали яичницу с беконом, на ужин вас потчевали отбивной котлетой, а «немного сладких фруктов на десерт» знаменовало появление унылого бланманже (миссис Дэвис называла его формой, по главному атрибуту) и горсти охлажденных слив ренклод. Сливы были не иначе как из сада Алкиноя[9], потому что их сезон продолжался круглый год. Останься Анджела здесь недели на две, она бы, наверное, вплотную занялась миссис Дэвис и подбросила ей кой-какие интересные идеи. А так она смирилась, чувствуя, что самоубийство в доме и без того доставило хозяйке массу хлопот, с другими встрясками лучше повременить.

Столовая в «Бремени зол» была недостаточно велика, чтобы общество могло расположиться за разными столиками, тихонько беседуя и подозрительно поглядывая на соседей. Здесь был один-единственный стол на всех, а это требовало от постояльцев беспрерывных упражнений в вымученном добродушии. Бридон с Лейландом ломали голову над тайной верхней комнаты и пребывали в созерцательном расположении духа; Бринкман откровенно нервничал и отчаянно старался избегать разговоров о трагедии; Анджела, которая не впервые оказывалась в подобной ситуации, благоразумно помалкивала. Только старый джентльмен, по всей видимости, чувствовал себя совершенно непринужденно, с полнейшим хладнокровием рассуждая о Моттраме в той иронической манере, которая, похоже, была его неотъемлемой особенностью. Бринкман весьма ловко парировал его выпады, показывая присутствующим, что он и мир повидал, и вообще не дурак, хотя и обделен чувством юмора.

К примеру, в ответ на избитый вопрос о его рыбацких успехах, старый джентльмен сказал:

— Нет, увы, должен признать, я ничего не поймал. Однако ж, мне кажется, я вправе без хвастовства утверждать, что кой-каких рыбешек вспугнул. Удивительно все-таки, что Моттрам, этот ваш баснословный богач, ездил на рыбалку в такое невозможное место, ведь тут о каждой пойманной рыбке впору в газете писать. Будь у меня этакая прорва деньжищ, я бы ездил в Шотландию или даже в Норвегию, хотя, откровенно говоря, не люблю скандинавов. Я никогда их не видел, но неуемные похвалы, которые расточали им учебники географии моего детства, вызывают у меня глубочайшую к ним антипатию.

— Думаю, — заметил Бринкман, — у шведов найдутся кое-какие изъяны, способные излечить вас от этой антипатии. Что же до бедняги Моттрама, то он ездил сюда по очень простой причине: он здешний, Чилторп ему — родной дом.

— Вот как, — сказал старый джентльмен, причем без особого любопытства.

— А ведь верно, — вставила Анджела, — мы видели на карте название Моттрам. Выходит, покойный был вроде как здешним сквайром?

— Вовсе нет, — ответил Бринкман. — Его предки позаимствовали имя у деревни, а не наоборот. Начал он тут с большого магазина, а затем, когда преуспел в Пулфорде, передал его кому-то из родни. После-то он с ними рассорился, но слабость к этим местам питал по-прежнему. Удивительно, сколько еще в Англии таких вот фамилий. Никакой клановой системой не объяснишь. И все же готов побиться об заклад: каждая десятая семья в этом поселке зовется Пиллок.

— Тут, скорее, напрашивается мысль о случайности рождения, а не о выборе… — сказал старый джентльмен. — Так вы говорите, семейство бедняги Моттрама родом из этих краев?

— По-моему, здесь жили многие поколения Моттрамов. Но в обычае давать людям имя по месту есть все же что-то сугубо английское. У большинства народов господствует патронимическая тенденция, например у валлийцев или у русских. А у нас, как видно, переберется человек на новое место и мигом получает прозвище Джон из Чилторпа, а потомки его так навсегда Чилторпами и остаются.

— Странная идея, — старый джентльмен упрямо муссировал неприятную тему, — приехать в родные пенаты и отправиться к праотцам. Вокруг этого поднимается столько шума, даже скандалы бывают. Я лично, если надумаю покончить счеты с жизнью, уеду куда-нибудь в глушь — в Маргит, к примеру, — и постараюсь испортить ему репутацию, всплыв хладным трупом возле пирса.

— И потерпите неудачу, сэр, — возразил Бринкман, — в смысле порчи репутации. В наше время репутацию нельзя ни улучшить, ни испортить — можно только сделать рекламу. Честное слово, я уверен, если некая фирма, рекламируя свои сигареты, объявит их отвратными, любознательная публика не замедлит раскошелиться.

— Нынче у миссис Дэвис было сколько угодно любознательной публики. Уверяю вас, когда я утром пошел на рыбалку, за мной на почтительном расстоянии следовала стайка мелюзги — должно быть, мальчишки вообразили, что я намерен обыскать дно реки. Кстати, если полиция в самом деле примется обшаривать реку, интересно, найдут они в итоге хоть одну рыбешку или нет. Вы разрешите мне при этом присутствовать, сэр? — Он повернулся к Лейланду, который был явно раздосадован его заявлением.

Анджеле пришлось вмешаться и спросить, кто из героев «Happy Thoughts» без конца упрашивал своего приятеля приехать и вычислить пруд. Тягостный разговор вилял из стороны в сторону, но мистер Поултни — так звали старого джентльмена — каждый раз возвращался к теме, занимавшей мысли всех присутствующих, а остальные каждый раз пытались его отвлечь. Бридон предусмотрительно помалкивал. Он хотел позднее потолковать с Бринкманом без свидетелей и твердо решил не давать секретарю возможности загодя составить мнение о его, Бридона, персоне.

После ужина как раз и подвернулся удобный случай: Бринкман мгновенно клюнул на предложение выкурить сигару и прогуляться в прохладе летнего вечера. Бридон рассчитывал посидеть на мосту, но, как выяснилось, все сидячие места в этот час были уже заняты. Тогда Бринкман предложил пройтись к Долгой заводи, однако Бридон эту идею отверг: дескать, далековато. Они поднялись немного вверх по холму и обнаружили возле дороги лавочку из тех, что редко бывают заняты и словно приглашают запыхавшихся путников отдохнуть. Здесь можно было посидеть в уединении, глядя, как пламенеют в лучах заката облака и сгущаются тени над вершинами холмов.

— Я, знаете ли, из Бесподобной. Миссис Дэвис наверняка вам говорила. Ну а чтобы у вас не было никаких сомнений, взгляните, вот моя карточка. Когда случаются подобные вещи, Компания посылает меня посмотреть, что к чему. Ясное дело, береженых Бог бережет. («Пусть этот Бринкман, — сказал Майлс Анджеле, — думает, что я тупица и болван; чем ниже он меня оценит, тем лучше».)

— Я не совсем понимаю… — начал Бринкман.

— Да тут и понимать нечего — самоубийство, сами знаете. И они, между прочим, не то чтобы принимают его совершенно в штыки. Случалось, и платили, когда клиент явно был не в себе. Но это идет вразрез с ихними принципами. Я к тому, что, если у человека хватает духу наложить на себя руки, он должен считаться с риском. Хотя для вас это, наверно, большая неприятность, мистер Брикман…

— Бринкман.

— Простите, у меня ужасная память на имена. В общем, я имею в виду, вам не очень-то приятно, что тут столько народу шастает-вынюхивает, но ничего не попишешь, разбираться все равно надо, и, похоже, говорить стоит именно с вами. Как по-вашему, с головой у него было все в порядке?

— Он был совершенно нормальный, не хуже нас с вами. В жизни не встречал более трезвого и рассудительного человека.

— Н-да, это важно. Вы не против, если я возьму кое-что на карандаш? Память у меня хреновая. A-а, вот еще что: наш приятель ни на что в последнее время не жаловался? На здоровье, к примеру?

Крохотная заминка, продолжительностью в ту самую роковую долю секунды, которая показывает, что собеседник обдумывает ответ. Затем Бринкман сказал:

— О, тут нет ни малейшего сомнения. Мне казалось, он был у ваших и говорил с ними об этом. Он ездил в Лондон к врачу и узнал, что жить ему осталось всего два года.

— Видимо, у него…

— Мне он ни слова не сказал. У него всегда был пунктик по части здоровья — из-за любой ерунды в панику впадал, даже из-за чирия на шее. Нет, ипохондриком его не назовешь, просто он из тех, кто всерьез никогда не хворал, поэтому всякая мелочь была способна привести его в ужас. От лондонского специалиста он вернулся вконец пришибленный, и у меня духу не хватило расспрашивать. Да, в общем, мне это и не по чину. Но думаю, он никому ничего не сказал.

— Можно, наверное, спросить у врача. Хотя эти парни чертовски неразговорчивы, правда?

— Сперва надо имя узнать. Моттрам держал его в секрете; если он и писал врачу, чтобы договориться о консультации, то через мои руки такое письмо не проходило. А опрашивать всю Харли-стрит — занятие весьма хлопотное.

— Тем не менее пулфордский врач, вероятно, в курсе. Скорее всего, он и порекомендовал специалиста.

— Что вы! Какой пулфордский врач?! Не думаю, чтобы за последние пять лет Моттрам хоть раз ходил к врачу. А уж последние несколько месяцев у меня просто язык отсох его уговаривать, ведь он твердил, что обеспокоен своим здоровьем, правда, о симптомах умалчивал. Для тех, кто не знал его, такая скрытность труднообъяснима. Но уверяю вас, если вы склонны думать, что история про визит к специалисту плод его фантазии, вы глубоко заблуждаетесь.

— Вот как?

— Да. Судите сами. Будь Моттрам жив, через два года вашей Компании надлежало выплачивать ему огромную ренту. Он готов был отказаться от своих прав, если ему вернут половину взносов. Надеюсь, это вам известно? Ну, а зачем бы ему затевать такое, если на самом деле он не верил, что смертельно болен?

— Значит, вы не видите для его самоубийства иной причины? Просто устал от жизни, верно? И так далее.

— Давайте серьезно, мистер Бридон. Вы не хуже меня знаете, что люди обыкновенно кончают с собой из-за денежных затруднений, или от несчастной любви, или от заурядной меланхолии. Денежных затруднений тут в помине не было, его адвокаты подтвердят. Безумная любовь человеку его возраста, и тем более холостому, как правило, не грозит, а имя Моттрама вообще никогда не связывали с именем женщины. Ну а что до меланхолии, его знакомые ничего подобного за ним не замечали.

— Я смотрю, вы совершенно уверены, что он покончил самоубийством. По-вашему, и несчастный случай, и преступление здесь исключаются? У богачей ведь бывают враги, а?

— В книжках. Но я сомневаюсь, чтобы кто-то надумал убрать Моттрама. А несчастный случай… как его увязать с историей про врача-специалиста? И почему, когда он умер, дверь его комнаты была заперта? Спросите пулфордскую прислугу — они вам скажут, что дома он никогда не запирался, а здешний коридорный сообщит, что ему было велено первым делом принести с утра воду для бритья.

— Значит, дверь была на замке? По правде говоря, я толком не слыхал, как все обнаружилось. А вы, наверно, видели все собственными глазами.

— Видел. И, должно быть, никогда не забуду. Хотя в принципе я не противник самоубийств. На мой взгляд, зачастую в них нет ничего дурного, а то, что христианство их не приемлет, есть попросту отголосок частной распри между Блаженным Августином и кем-то из тогдашних еретиков. И все равно, когда находишь человека, которому накануне вечером пожелал «доброй ночи», мертвым, отравленным газом, это как удар обухом по голове, напрочь выбивает из колеи… Впрочем, вы хотите узнать подробности. Так вот, коридорный принес воду для бритья и обнаружил, что дверь заперта, он попробовал заглянуть в замочную скважину, однако безуспешно; тогда он пришел ко мне посоветоваться, как быть. Я заподозрил неладное, и ломать дверь вдвоем с коридорным, без свидетелей, мне как-то не очень улыбалось. Но тут я случайно посмотрел в окно и увидел Феррерса, здешнего доктора, он, как всегда по утрам, шел купаться. Коридорный привел его в гостиницу, и он тоже согласился, что другого выхода нет, надо ломать дверь. Сделать это оказалось легче, чем мы думали. Газом, конечно, воняло по-страшному, даже в коридоре. Доктор сразу же проверил вентили и выяснил, что газ перекрыт. Не знаю, как это получилось; вентиль так или иначе до крайности разболтан, и не исключено, что доктор ненароком сам его и закрутил. Потом он подошел к кровати и мигом установил, что бедняга Моттрам мертв и умер от газа. Ключ торчал в замке изнутри и действительно запирал дверь. Между нами говоря, Лейланд, по-моему, очень заинтригован этим злосчастным вентилем. Но в комнату явно никто не заходил, а мертвецы вентили не закручивают. Я уж и так и этак прикидывал — выходит только самоубийство. Да, чего доброго, придется давать вашей Компании свидетельские показания.

— Конечно, ситуация весьма затруднительная. Не то чтобы они жалели денег, нет, дело в принципе, понимаете? Им не хочется поощрять самоубийства. Кстати, вы не скажете, кто наследники? Я имею в виду, когда человек страхует свою жизнь, а потом сводит с нею счеты, он же наверняка должен заранее знать, кому достанется золотишко.

— Наследники, как я уже говорил за ужином, здешние обитатели. Точнее, наследник один, если не ошибаюсь, племянник покойного… Я не стал тогда вдаваться в подробности, поскольку мистер Поултни, между нами будь сказано, проявляет к этой истории, на мой взгляд, чрезмерный интерес. Но, видите ли, Моттрам почему-то не ладил с племянником, — кстати, у него здесь большой магазин, — и я больше чем уверен, в завещании он не упомянут.

— Стало быть, вы не знаете, кто счастливчик?

— Благотворительные учреждения, я полагаю. Моттрам не обсуждал со мной эту проблему. Но вы наверняка можете узнать все у его поверенных, ведь это в любом случае скоро станет общим достоянием.

Бридон перелистал — или сделал вид, что перелистал, — свои записи.

— Огромное вам спасибо. Пожалуй, пока достаточно. А то я небось надоел вам хуже горькой редьки. Ой, чуть не забыл: ваша комната далеко от моттрамовской? Вы бы услыхали той ночью, ну, если б в его комнате происходило что-то необычное?

— Моя комната прямо над ним, и окно у меня открыто. Возникни здесь хоть малейшее подозрение насчет убийства, я готов под присягой заявить, что ничего похожего на драку места не имело. Сон у меня, знаете ли, очень чуткий, да и лег я в ту ночь поздно, после двенадцати. Нашли мы его в семь утра, причем смерть, по мнению доктора, наступила несколько часов назад. Я ничего снизу не слыхал.

— Ну что ж, ужасно вам благодарен. Может, пойдем обратно, а? Завидую, вы ведь определенно не женаты, и пилить вас за вечернее отсутствие никто не будет!

В такой вот безоблачной атмосфере весьма дурашливого панибратства Бридон и его спутник вернулись в гостиницу, и Бринкман наверняка даже не заподозрил, что провел этот вечер в обществе человека поистине наполеоновского ума.

Глава 6

ЛЮБОПЫТНЫЕ УШИ

В столовой они застали одного мистера Поултни. Он с важным видом решал кроссворд в газете трехнедельной давности. Лейланд ушел в бар, рассчитывая услышать поселковые сплетни. Бридон извинился и поднялся к себе в номер; Анджела спать покуда не собиралась, она просто устала от кроссворда.

— Ну, как твои впечатления от мистера Бринкмана? — спросила она.

— По-моему, он малость лукавит, и известно ему несколько больше, чем он говорит. Так или иначе, я дал ему высказаться, а сам старательно изображал полного кретина.

— То же самое я проделала перед мистером Поултни. Во всяком случае, разыгрывала простушку. Ужасно хотелось, чтобы он называл меня «моя дорогая юная леди» — очень я это люблю; он и впрямь раза два чуть не обмолвился.

— А он как — лукавит?

— Не в том смысле. Майлс, я запрещаю тебе подозревать мистера Поултни, он мой любимец. Сказал мне, что обычно самоубийства случаются после приезда молодых леди, а не до. Я фыркнула.

— По мне, так лучше б ему утопиться. Он лишний в этом паршивом месте. Тут и без него путаницы хватает.

— Может, я поработаю Ватсоном, а?

— Если ты не хочешь спать.

«Работать Ватсоном» означало следующее: притворяясь совершеннейшей тупицей, Анджела старалась подбросить мужу новые идеи.

— Так вот, по-моему, это явное самоубийство. Я нутром чую. Здесь все пропахло самоубийством.

— Пропахло-то пропахло, но только ацетиленом. Почему все-таки ты считаешь, что это самоубийство?

— Ну, во-первых, дверь была заперта. Разумеется, мне еще предстоит повидать коридорного и проверить показания Бринкмана; однако запертая изнутри дверь и решетки на окнах разбивают лейландовскую версию в пух и прах.

— А если убийца запер дверь, чтобы выиграть время и удрать?

— Верно, только он бы запер ее снаружи. С другой стороны, запертая дверь наводит на мысль о самоубийстве, ведь, если Бринкман не врет, Моттрам свою дверь обычно не запирал, к тому же он велел коридорному принести утром в номер воды для бритья.

— Почему коридорному, а не горничной?

— Ты, Анджела, что-то слишком уж современна. В провинциальных гостиницах горничные в номера не заходят. Они ставят теплую водичку на коврик, тихонько скребутся в дверь и на цыпочках удаляются. Нет, я уверен, он заперся из боязни, что Бринкман вломится в нему среди… или Поултни ненароком перепутает дверь. Короче говоря, просто хотел покоя.

— Но не обязательно, для того чтобы покончить самоубийством.

— Ты считаешь, он мог заснуть, занимаясь чем-то другим? К примеру, сочиняя письмо в «Пулфорд игзэминер»? Но в таком разе он бы находился не в постели. Случайно отравиться газом можно опять-таки только во сне. Кроме того, на газовом вентиле найден отпечаток пальца. Лейланд, слава Богу, соображает, что, включая и выключая газ, человек оставляет на вентиле разные следы? Но он упорно не желает довести свои выводы до логического конца. Если б Моттрам лег спать как обычно — а в случае преступления или аварии должно было обстоять именно так, — мы бы обнаружили, что сперва он открыл газ, а потом закрыл. Но в том-то вся и штука, что Моттрам вообще не зажигал свет. В потемках улегся, выпил снотворное и открыл газ.

— Погоди, а как же он тогда написал это длинное письмо в пулфордскую газету? И как читал впотьмах свой бульварный роман? Нет, не стоит обижать беднягу Лейланда, хоть он и полицейский.

— Дай досказать. Итак, повторяю: Моттрам газ не зажигал. Потому что зажигается он в двух местах, а спичка, которую Моттрам использовал, — кстати, единственная, других мы в комнате не нашли — горела едва ли секунду.

— Так зачем он вообще ее зажигал?

— Не спеши, всему свое время. Теперь о вентилях. Для убийцы очень важно сделать все как можно быстрее, значит, он наверняка пустит газ из обеих горелок — в настенном рожке и в лампе у окна. Самоубийца, если он решил умереть во сне, спешку пороть не станет. Наоборот, он постарается, чтобы снотворное подействовало прежде, чем запах газа станет невыносимым. А потому откроет только одну горелку, и наверняка ту, которая дальше от него. Правильно?

— Знаешь, Майлс, у тебя поразительная смекалка иногда. Прямо страх берет — вдруг в один прекрасный день ты выведешь на чистую воду меня. А теперь выкладывай то, что собирался «досказать».

— Ну, видишь ли, это не простое самоубийство. И удивляться тут нечего. Люди, имеющие страховку на дожитие, вовсе не желают, чтобы каждый встречный и поперечный — а уж тем более Майлс Бридон — знал, что они покончили с собой. Так и норовят, злодеи, подвести мне механику, чтобы я себе голову поломал, и примеров тому хоть отбавляй.

— Зря ты на них сердишься, Майлс. Ведь если б не они, Бесподобная тебя бы в два счета уволила, а Френсису не видать бы нового шотландского беретика.

— Не перебивай, женщина. Тут самоубийство с закавыками, и с чертовски хитрыми. Во-первых, та запись в книге отзывов. Явная попытка представить дело так, будто, прежде чем лег спать, он рассчитывал остаться здесь надолго. Фактически же, не потрудившись изучить записи всяких там Уилкинсонов, он перестарался — намудрил сверх меры. И мы догадались, что он попросту хотел обвести нас вокруг пальца, но не на тех напал!

— Позволь напомнить, что именно я обратила внимание на эту запись. Продолжай, пожалуйста.

— Затем он совершил два довольно-таки противоречивых поступка: принял снотворное и попросил разбудить его рано утром. Так вот, человек, который приехал на отдых, а к тому же боится бессонницы, не станет просить, чтобы его разбудили ни свет ни заря. И мы знаем, снотворное он выпил, чтобы умереть без мучений, а что до просьбы разбудить, то он, вероятно, хотел создать впечатление, что его смерть была совершенно непреднамеренна. И с этой же целью принял еще кой-какие меры предосторожности.

— А именно?

— Завел свои часы. Лейланд углядел, но не заметил, что завод у часов аж восьмидневный. Педант заводит такие часы по воскресеньям, и тут Моттрам опять чуточку перемудрил. Кроме того, он загодя вставил в рубашку запонки. А между прочим, на отдыхе вообще мало кто с этим связывается. Моттрам вдел запонки нарочно, чтобы мы думали, будто он собирался утром встать как обычно.

— Что еще?

— Окно. Убийца рисковать не будет, он закроет окно или проверит, закрыто оно или нет, а уж потом пустит газ. Человек, который, как обычно, ложится спать, либо закроет окно, либо распахнет настежь, до упора, чтобы створки не хлопали среди ночи. Моттрам окно только приоткрыл, иначе газ мигом бы выдуло. Но он знал, что утром дверь вышибут и от сквозняка створки распахнутся. Так оно и случилось.

— По-моему, он заранее подробно написал тебе обо всем.

— Молчи, женщина. Книжку он оставил у кровати, чтобы мы думали, будто он лег спать в полном согласии с Богом и людьми. В действительности, выпив снотворное, никто перед сном не читает. К тому же, если он хотел почитать в постели, надо было перенести к изголовью лампу со стола, а потом ее погасить. Далее, он приготовил письмо, точнее, дописал до половины и оставил в бюваре. Но писал он его не в номере, а в столовой; я нашел там промокашку с оттиском этого письма. Вот тебе и еще одна попытка создать видимость, что он спокойно лег спать, оставив на утро кой-какие дела. И, наконец, спичка.

— Ты считаешь, он зажег ее, только чтобы внушить нам, будто включал свет, а на самом деле ничего подобного? Я правильно догадалась, да? А кстати, он ведь мог зажечь еще одну спичку и выбросить ее в окно.

— Вряд ли. В окно спички выбрасывают только курильщики, притом заядлые. Эта спичка либо завалялась у него в кармане, либо он позаимствовал ее у Бринкмана, но по назначению не использовал — самоубийцы любят темноту. И еще один нюансик — вот, взгляни! — Бридон взял в руки большую дешевую Библию, стоявшую у изголовья кровати в их номере. — Гостиницы получают их от особой организации, и, разумеется, Библия есть в каждой комнате. Моттрам убрал свою в ящик. Забавно, как мы все суеверны в конечном счете.

— Жутковато, тебе не кажется? И когда ж ты собираешься разрыть могилу на росстанях и позаимствовать у здешнего плотника осиновый кол?

— Понимаешь, есть тут одна мелкая загвоздка — закрытый вентиль. Лейланд прав, покойники газ не закрывают.

— А Бринки что говорит?

— Мистер Бринкман, с которым ты познакомилась всего три часа назад, считает, что вентиль ненароком закрутил доктор. Чепуха, конечно. Он напирает на то, что вентиль, мол, очень разболтался, но это не так — Лейланд специально ослабил его, чтобы вертеть, не оставляя «пальчиков». Не будь он тугим, на нем бы, безусловно, не было никаких следов. Вот и разбирайтесь, дорогая моя миссис Хадсон, с этой загадкой трех вентилей.

Анджела честь честью наморщила лоб.

— Загадок две, бедненький мой Лестрейд. Как вентиль оказался закрытым и почему Бринки внушает нам, что это случайность. Мне нравится, когда у тебя уйма версий, — значит, голова работает. Но пресловутая женская интуиция подсказывает, что здесь налицо явное противоречие между запертой дверью, которая свидетельствует о самоубийстве, и закрытым газовым вентилем, который говорит об убийстве. Ты вроде поспорил об этом с Лейландом на пять фунтов?

— Да, поспорил. От тебя ничего не утаишь.

— Ну, раз уж ты поставил пять футов, значит, наверняка самоубийство. Добротная женская точка зрения, правда? Вообще-то я бы предпочла другой способ и, пожалуй, нашла бы объяснение для запертой двери. Но не буду, честное слово, не буду. Интересно, а как дела у Лейланда?

— Хуже, чем у нас, ведь ему надо не только найти объяснение загвоздки с дверью, но еще и мотив убийства, и самого убийцу. Тут мы его обскакали: в случае самоубийства с преступником все ясно. И с мотивом тоже — хотя бы отчасти. Моттрам покончил с собой, чтобы обеспечить своим наследникам полмиллиона. А кто эти наследники, мы скоро узнаем. Смущает меня только одно — поведение Бринкмана: почему он так старается убедить нас, что здесь произошло самоубийство? Вероятно, завещание разъяснит и это… А пока я теряюсь в догадках. — Бридон прошелся по комнате. — Насчет двери у меня сомнений нет. Захлопнуться она не могла, в таких старых гостиницах автоматических замков не бывает. — Он остановился у своей двери, рассматривая замок, и вдруг мгновенно ее распахнул. — Анджела, поди-ка сюда… Видишь картину в коридоре? Я что-то не чувствую сквозняка, а она вон как раскачивается!

— Ты… ты думаешь, кто-то…

— Только я успел наклониться к замку, как в ту же минуту — клянусь! — услыхал легкие бесшумные шаги. Кто-то подслушивал у замочной скважины.

— Почему ты сразу не выбежал в коридор?

— Да очень уж, черт побери, неловко накрывать людей за таким занятием. И вообще, тут есть свои плюсы: мы с тобой знаем, что кто-то подслушивал, а он пусть-ка поломает себе голову — знаем мы или не знаем. И все равно ужас до чего неловко.

— Сами виноваты, забыли сдуру, что живем в деревенской гостинице и что здешняя прислуга до сих пор подслушивает под дверьми.

— Прислуга? Н-да-а… Но между прочим, прямо за углом — комната Поултни.

— Майлс, я не разрешаю тебе говорить такое о бедном стареньком Эдварде.

— Кто тебе сказал, что его зовут Эдвард?

— Наверняка Эдвард — у него на лице написано. В общем, для меня он всегда будет Эдвардом, и точка. Но он никак не мог подслушивать под дверью. Для него это — занятие несколько неприличное. — Анджела очень похоже изобразила голос мистера Поултни. — К тому же он определенно еще не разделался с кроссвордом. Без меня у него все дело стоит — представляешь, каждый раз, как попадается птица из трех букв, он норовит вписать «эму»!

— Все равно, комната Бринкмана тоже близко — один лестничный марш. Конечно, может, ты и права, и это была прислуга или даже сама миссис Дэвис, но я бы предпочел выяснить поточнее. Интересно, много ли им удалось услышать?

— Майлс, дорогой, уж тебе ли не знать. Ты что, не помнишь, как подслушивал под кухонной дверью в доме старика Соломона и думал, что там какой-то мужчина, а потом оказалось, это был всего-навсего репродуктор?

— Господи, зачем только люди женятся? Ладно, пойду поищу Лейланда, предупрежу, что тут дело нечисто.

— Да, пусть поменьше разговаривает вслух с самим собой.

— Не валяй дурака. Тебе пора спать, я вернусь через полчасика.

— Иными словами, до того как запрут на ночь входную дверь? Бог ты мой, ну что за человек! Ладно, иди, только тихо, не разбуди Эдварда.

Бридон нашел Лейланда все там же, в баре, он терпеливо слушал бесконечные теоретизирования старейшего из местных обитателей.

— Вот так оно и вышло, знаете ли. Хотел закрыть газ, а вентиль до конца не завернул, и все. У него и в мыслях не было накладывать на себя руки, ясно, что не было. С какой стати-то? Ведь и богатство при нем, и вообще. Учтите, я Моттрама еще мальчишкой знал, когда он пешком под стол ходил, так что зря болтать не стану. И самоубийц видал, был у нас такой на заставе, Джони Пиллок, свихнулся парень и повесился на суку, а мог бы и на потолочном крюке. Н-да, в ту пору газа не было. Доброй ночи, мистер Уоррен, приятных вам снов, и глядите, поосторожней на ступеньках в палисаднике… Эх-хе-хе, вот я и говорю: Моттрам был человек богатый, влиятельный… — И так далее, без передышки, без жалости. Лишь перед самым закрытием Бридону удалось вызволить полицейского и предупредить его, что (судя по всему) тайной верхней комнаты интересуются не только они двое.

Глава 7

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ЛЕЙЛАНДА

Ну вот, поспорил с Бридоном на пять фунтов и сразу начал сомневаться в собственных выводах. Так всегда бывает, когда «хочется верить». Пока относишься к делу непредвзято, не отстаиваешь какой-либо позиции, можно выстраивать версию и ощущать ее как математическую достоверность. Но едва только возникает желание поверить, что версия правдива, она мгновенно начинает расползаться по швам. Точнее, кажется надуманной, высосанной из пальца — слишком уж незначительные улики заложены в ее основу. Вчера я был на сто процентов убежден, что здесь произошло убийство. А сегодня мучаюсь сомнениями. Изложу-ка я их, пожалуй, на бумаге, а потом, как бы дело ни обернулось, покажу Бридону.

Тут есть один важный, можно сказать, стержневой момент — закрытый вентиль. Это крупица истины, на которую должна опираться любая версия. Я не говорю, что этот факт легко объяснить, но он имел место, а значит, был и человек, его совершивший. Уже одно то, что газом кто-то манипулировал, убедило бы меня в наличии преступных действий, даже если бы не существовало других прямых улик. А они существуют.

Во-первых, окно. Утром, когда взломали дверь, его нашли распахнутым настежь, до упора, но, если бы створки находились в таком положении всю ночь, Моттрам был бы жив-здоров. Ведь, по словам Поултни, чуть не целую ночь дул сильный восточный ветер, а заядлому рыболову можно верить, он подобные вещи помнит отлично. Следовательно, окно распахнуто умышленно, и газовый вентиль закрутили умышленно, причем уже после смерти Моттрама, но до того, как поднялась тревога. Если бы несчастье произошло случайно, окно было бы закрыто с вечера, на всю ночь. Никто же не оставляет ветреной ночью окно полуоткрытым, не закрепив створок. При самоубийстве окно тоже необходимо закрыть — кому охота, чтобы оно распахнулось и вместо желанной смерти вышло только скверное отравление. Открытое окно и закрытый газ можно объяснить только одним — вмешательством постороннего лица или посторонних лиц.

Вторая прямая улика — спичка, найденная в камине. Предположение Бридона, что ею пользовалась горничная, вечером, но до того, как Моттрам вернулся в номер, не выдерживает критики: на камине лежал целый коробок, который при дневном освещении был прекрасно виден, а из него спичек не брали. Обгорелая спичка меньше размером, но самая что ни на есть обыкновенная; такие спички есть у Бринкмана, и у Поултни, и наверняка у всех курильщиков в округе. Так вот, газ этой спичкой не зажигали — пока зажжешь обе горелки, спичка успеет обуглиться почти до конца, а эту затушили, едва она вспыхнула. Возможно, ею зажгли газ в коридоре, но я не уверен. В камине же она очутилась, без сомнения, по очень простой причине: ночной гость думал, что там много таких набросано. На самом деле ту спичку, которой зажег свет, Моттрам выбросил в окно, я ее не нашел.

По многим признакам совершенно ясно, что Моттрам умирать не собирался. Прежде всего, об этом говорит просьба разбудить его пораньше. Конечно, не исключено, что это обманный трюк, но если так, то очень уж варварский, ведь в таком случае трагическая весть переполошила бы всех ни свет ни заря, хотя ей куда бы лучше распространиться после завтрака. И здесь мы подходим к следующему пункту, который Бридон, похоже, проморгал. Когда человек просит разбудить его пораньше, он снотворное на ночь не принимает. Значит, на самом деле Моттрам снотворного не пил. Отсюда следует, что стакан со снотворным поставлен возле кровати для отвода глаз. Медицинская экспертиза, к сожалению, не дает однозначного ответа на вопрос, принимал Моттрам снотворное или нет. И я предполагаю, что человек, приходивший ночью — причем дважды! — поставил возле кровати этот стакан, чтобы создать впечатление, будто Моттрам покончил с собой.

Как только я это понял, сразу же прояснились и другие подробности дела. Перед нами убийство, и совершивший его преступник стремится внушить нам, что жертва сама свела счеты с жизнью. Вот почему он оставил на столе незаконченное моттрамовское письмо — то, которое Моттрам фактически написал внизу; ведь напрашивается вывод, что самоубийца попросту хитрил, запутывая следы, — дескать, не закончил письмо, отложил до утра. Такие, как Бридон, заподозрят самоубийство тотчас же. И нелепая педантичность покойного, который сперва завел на восемь дней свои часы, а потом отправился в мир иной, опять-таки уловка; сама по себе она никого бы не обманула, но тут хитрость двойная, и, по-моему, Бридон на нее попался. Он всюду видит знаки того, что самоубийца заметал следы, а убийца как раз на это и рассчитывал.

В итоге картина у меня складывается примерно такая. Уверившись, что жертва спит, убийца на цыпочках входит в комнату, ставит возле кровати стакан и кладет на стол письмо, после чего заводит часы (завод у них почти бесшумный!) и, подойдя к газовому рожку, стирает тряпицей следы пальцев Моттрама, закрутившего вентиль, а затем с помощью той же тряпицы осторожно открывает газ. Окно в это время уже закрыто. Он тихо выбирается из комнаты и час-два ждет, чтобы газ сделал свое губительное дело. А потом возвращается; по какой причине — я сейчас сказать не могу. Он ведь явно думал, что учел буквально все и вердикт о самоубийстве заранее обеспечен. Правда, убийцам свойственно возвращаться на место преступления — некоторые полагают, что их подводит нечистая совесть, — и все себе портить. И я, разумеется, в первую очередь должен выяснить, почему он вернулся; только тогда у меня будет полная уверенность, что я на верном пути. Остальные же вопросы касательно личности убийцы и мотивов преступления пока подождут.

Фактически нужно выяснить два момента — почему и как. Почему убийца закрыл газ? И как ему удалось, выйдя из комнаты, запереть дверь изнутри? Подозреваю, что в ответе на первый вопрос будут фигурировать чисто психологические факторы — вспышка молодечества, раскаяние или всего-навсего лунатизм… Ответ на второй вопрос, безусловно, окажется посложнее. Думаю, теоретически можно повернуть ключ в замке с другой стороны, скажем, с помощью обрезка проволоки или какого-то аналогичного инструмента. Но практически это почти невозможно сделать, не поцарапав ключ, а царапин на нем нет, я проверил, и очень внимательно. Бридон, насколько я вижу, избрал иной подход; по его мнению, кто-то дает ложные показания. Но Бринкман, доктор Феррерс и коридорный ввалились в номер одновременно. Феррерс — честный человек, я убежден, он нимало не кривит душой, говоря, что вентиль был закрыт, и к рожку он устремился сразу, опередив остальных. Ключ с внутренней стороны двери обнаружил коридорный, однако на убийцу он никак не тянет — однорукому хитрые фокусы с замком не провернуть. Что касается Бринкмана, то его показания вполне чистосердечны и согласуются с показаниями Феррерса и коридорного. По впечатлению, он вроде бы скрытничает и лукавит, но, мне думается, у него просто такая манера держаться. Сейчас я при всем желании не вижу причин, которые могли бы толкнуть его на убийство Моттрама. Отношения у них были, пожалуй, добрые, никаких сведений о распрях мы не имеем.

Ну а Поултни… я не склонен думать, что он что-то знает и вообще заинтересован в этом деле. Насколько мне известно, для Моттрама он человек совершенно посторонний. Вдобавок с тем же успехом можно подозревать и других людей, не только постояльцев «Бремени зол»: входная дверь гостиницы была на замке, но в нижнем этаже есть весьма удобное окно, которое на ночь запирают далеко не всегда. Моттрам в Чилторпе не чужой, в молодости он жил здесь, а стало быть, допустима и вероятность вендетты со стороны кого-то из местных. До Пулфорда тоже рукой подать, миль двадцать, а там у него вполне могли быть враги; письмо «Брута» — яркое тому свидетельство. Поскольку же знаменит Моттрам прежде всего своим богатством, незамедлительно напрашивается вопрос о его завещательных распоряжениях. Завтра телеграфирую в Лондон, запрошу полную информацию, а пока наведу справки здесь. Кровными узами с покойным связан в Чилторпе только упомянутый за ужином молодой парень, владелец магазина. Он доводится Моттраму племянником, и магазин Моттрам некогда открыл сам, а впоследствии передал сестре и ее мужу, которых теперь уже нет в живых. На свою беду, парень, кажется, отличается довольно радикальными взглядами и сделал какое-то опрометчивое заявление, как раз когда Моттрам на парламентских выборах выставил свою кандидатуру от Независимых. Миссис Дэвис считает, что с тех пор они больше не виделись.

Таковы мои первые впечатления. И в ходе расследования они могут коренным образом измениться. Но в одном я уверен: дело тут нечисто, и попытка представить его как самоубийство неизбежно обречена на провал.

Глава 8

ЕПИСКОП В ДОМАШНЕЙ ОБСТАНОВКЕ

Наутро Анджела с Майлсом завтракали поздно. Когда они уже заканчивали, появился Лейланд, до крайности взбудораженный.

— Я говорил с миссис Дэвис, — пояснил он.

— Стоит ли из-за этого так волноваться? — заметила Анджела. — Вы не первый.

— Разумеется, но я имею в виду, она кое-что рассказала.

— А вот это и впрямь любопытно, — согласился Бридон. — Выкладывай. Анджела…

— Миссис Бридон, — твердо произнесла Анджела, — помогала мне во многих расследованиях, и при ней можно спокойно говорить обо всем. Выкладывайте, мистер Лейланд! Меня от этого гренка все равно ничем не оторвешь!

— Да тут и нет никаких особых секретов. Я как раз думал, вдруг вы сумеете мне помочь. По словам миссис Дэвис, Моттрам ждал утром гостя и собирался идти с ним на рыбалку.

— Таинственный незнакомец? — вставила Анджела. — С тупым предметом в руках?

— Отнюдь. Собственно говоря, это пулфордский епископ. Вы про Пулфорд хотя бы слыхали?

— Ничто не сокрыто от нас, мистер Лейланд. Там выпускают канализационные трубы, а не шагомеры и не детские коляски, как воображали некоторые. Приходская церковь — прекрасный образчик раннего периода поздней английской готики. В городе находится резиденция главы римско-католической епархии… A-а, так это его ждали в гости?

— Так сказала миссис Дэвис. Очень веселый и общительный джентльмен. Не чета этим вашим засушенным нелюдимам. Ожидали его как будто бы первым поездом, который прибывает около десяти. Моттрам велел разбудить его пораньше, потому что собирался на рыбалку, а епископу должны были передать, что мистер Моттрам ждет его преосвященство на реке, у Долгой заводи. Епископ уже бывал здесь, видимо в гостях у Моттрама. И нам теперь весьма бы неплохо выяснить, что он может сказать по этому поводу. Я бы и сам съездил, но, во-первых, мне довольно несподручно отлучаться, пока мои подозрения, — он понизил голос, — так смутны, а во-вторых, я телеграфировал в Лондон насчет завещания и хочу получить ответ в собственные руки. К тому же сегодня в четыре дознание, и опаздывать мне никак нельзя. Вот я и думаю, вы с миссис Бридон съездите в Пулфорд, а? На машине за час доберетесь, а если ты выступишь как председатель Бесподобной, получится не так… официально. Тогда вечерком можно будет обменяться информацией.

— Ты как, Анджи?

— Думаю, мне заявляться к епископу не стоит. Это не очень удобно. Но в Пулфорд я тебя отвезу и подожду в гостинице, пообедаю там, а после ты за мной зайдешь.

— Хорошо… А переодеваться надо? — жалобно спросил Майлс.

— Не обязательно. Можешь сказать епископу, что твои воскресные брюки в ломбарде — если он и впрямь такой весельчак, то оценит шутку. Кстати, в этом твидовом костюме ты выглядишь настоящим добродушным болваном, а тебе ведь того и надо? И потом, если ты останешься на обед, он будет всего-навсего холостяцким.

— Отлично, тогда вперед! Надо же, только я успел полюбить Чилторп, как опять приходится куда-то тащиться. Слушай, Лейланд, надеюсь, я не должен вручать епископу судебную повестку, надевать наручники и все такое? А то лучше поезжай сам!

— Ну что ты. Я не подозреваю епископа… пока. Я просто хочу знать, что он может сообщить о поступках Моттрама за последнее время и что думает о нем как о человеке. Вероятно, епископу кое-что известно и о завещании, но специально этой темы касаться не нужно, я ведь запросил телеграммой полную информацию… Большущее вам спасибо. Вечером потолкуем, да?

— Идет. Но на всякий случай я, пожалуй, дам епископу телеграмму, чтобы убедиться, дома ли он и готов ли принять заблудшего шпиона. А часиков в одиннадцать можно и в путь.

Когда Бридон, отправив телеграмму, возвратился в гостиницу, то, к своему удивлению, угодил прямиком в лапы мистера Поултни, который подстерегал его в холле, обвешанный удочками, катушками и прочими рыболовными снастями.

— Я вот думаю, позволительно ли сообщить вам некое соображение, мистер Бридон, — начал он. — Мне стыдно собственной слабости, но я ничего не могу с собой поделать, вы уж простите. В глубине души каждый считает, что из него выйдет замечательный сыщик. В мои годы не мешало бы поумнеть, но нечистый так и подзуживает меня кое-что вам подсказать.

Изысканная преамбула вызвала у Бридона улыбку.

— Вы меня заинтриговали, — сказал он. — Что ж, в сущности, сыск — попросту смесь здравого смысла и специальных знаний. Так почему бы нам всем не объединить наши усилия?

— Здесь речь идет как раз о специальных знаниях, иначе бы я не рискнул претендовать на ваше драгоценное внимание. Видите эту удочку? Вам, без сомнения, известно, что она принадлежит Моттраму, именно ее он собирался взять с собой в то роковое утро. А мушек видите?

«Мушки как мушки», — подумал Бридон и так и сказал.

— Верно. Тут-то и нужны специальные знания. Я не очень хорошо знаю реку, но говорю вам со всей ответственностью: использовать здесь таких мушек — особенно в эту пору года и после ночного ненастья — просто смешно. Еще я знаю, что человек вроде Моттрама, который столько лет ездил сюда на рыбалку, должен был прекрасно понимать, что на Долгой заводи от этих мушек проку нет. Вот я и думаю: а в самом ли деле Моттрам приехал на рыбалку? Ну, мне пора. Я по-прежнему льщу себя несбыточной надеждой. Честь имею! — С этими словами старый джентльмен по обыкновению резко взмахнул рукой и удалился.

Ответная телеграмма пришла очень вовремя и содержала уведомление, что епископ будет весьма рад встретиться с Бридоном. И в самом начале двенадцатого они выехали в Пулфорд; на сей раз дорога шла ближе к реке и позволила им лучше рассмотреть необычный ландшафт. Баск промыл здесь узкий каньон, гладкие каменные стены которого, у подножия изъеденные водой, нависали над глубокими омутами. Настоящего водопада не было, но поток все время мчался под уклон, весело вскипая вокруг валунов, громоздившихся на его пути.

— Поултни, по-моему, зря опасается, что его реку начнут обыскивать, — заметил Бридон. — На этом участке дно обшарить немыслимо; глянь, камни-то какие — труп может пролежать тут очень долго, и никто его не найдет. Как говорится, концы в воду. Хорошо, что он умер от газа, а не утонул.

Дорога вскарабкалась повыше, к верещатникам, и начала приближаться к унылым и заброшенным очагам цивилизации. Вехами на пути Бридонов были фабричные городишки, возникшие в ту пору, когда пользовались энергией самой воды, а теперь, когда на смену пришла энергия пара, влачившие жалкое существование на этих бесплодных кручах. Мостовая хуже некуда, всю душу вытрясет, воздух мутный от дыма, верещатники черные от сажи — ясно, до людского жилья рукой подать. Вот наконец и трамвайные рельсы, окраина Пулфорда.

— Что-то я нервничаю, — признался Бридон. — Ну скажи, как мне завоевать расположение католического епископа? — спросил он у Анджелы, которая училась в монастырской школе.

— Лучше всего преклонить колено и поцеловать его перстень. Но у тебя вряд ли получится, надо было порепетировать перед объездом. Впрочем, он так и так тебя не съест.

Бридон попробовал суммировать все, что знал о епископах. Он вспомнил школьные годы, конфирмацию: долгая утомительная церемония, бесконечное напутствие епископа, который заклинал его и еще полсотни мальчишек не бить в свои ворота. Потом вспомнил другого епископа, с этим он познакомился у приятеля в Оксфорде, — вспомнил руку на своем плече и нестерпимо суровый голос, вопрошающий, не думает ли он принять духовный сан. Может, и здешний такой? Или, наоборот, он увидит многоречивого вельможу в лиловых шелках и тонком белье, который будет угощать изысканными напитками (как в рекламе) и преспокойно лгать (как в книжках)? Что, если он стушуется перед притворной набожностью, а может, столкнется с опытным интриганом, и тот заморочит ему голову? А, ладно, скоро все так и так выяснится. Автомобиль затормозил в центре города у огромного, темного от сажи отеля, сулившего максимум неудобств, и Бридон, расспросив дорогу к католическому собору и тяпнув для храбрости рюмку вермута, отправился на свидание к епископу.

Соборный дом оказался ярким образцом той забавной муниципальной готики, которая является бичом всех учреждений, основанных в середине прошлого века. В путеводителях такие дома именуют превосходными, но обитатели находят их жуткими. Комната, куда провели Бридона, была по меньшей мере столь же безрадостна, сколь и просторна. Стены до половины забраны уродливыми панелями из смолистой сосны; тяжелые, церковного вида стулья в зародыше подавляли всякое желание отдохнуть. Камин оборудован газовой горелкой. Кругом развешаны прескверные портреты давних пулфордских иерархов. Гипсовая Мадонна, из тех, что с годами перекочевывают из церкви в ризницу, а из ризницы в дом священника, тотчас бросалась в глаза своим редкостным безобразием. Большей частью эта комната пустует — разве что изредка пулфордские каноники облачаются там к соборной мессе да ожидают аудиенции некоторые посетители, чересчур солидные с виду, чтобы держать их в нижнем холле.

В дальнем конце комнаты отворилась дверь, и вошел высокий мужчина в черно-красном; искреннее радушие, которым от него так и веяло, заставляло мгновенно забыть о промозглом холоде приемной. Лицо у него было энергичное, решительное и безусловно приветливое; глаза смотрели на собеседника прямо и с интересом; держался он с редким достоинством и без малейшего чванства. Такой человек никогда не спросит, намерены ли вы принять духовный сан. Хитрости и интриганства в нем тоже совершенно не ощущалось. Бридон сделал поползновение выполнить не очень-то приемлемый наказ Анджелы, но рука, стиснувшая его пальцы, поспешно и с заметным неодобрением отдернулась. Он явился сюда как шпион, ожидая, что и сам тотчас попадет под наблюдение, а обнаружил, что загадочным образом чувствует себя в этом странном доме весьма уютно, как старый добрый друг.

— Простите великодушно, что я заставил вас ждать, мистер Брендан. — (Чилторпский телеграф весьма вольно обращается с собственными именами.) — Входите, пожалуйста. Итак, вы хотите поговорить о бедняге Моттраме? Что ж, он был нашим старинным другом и близким соседом. А вам нынче повезло: ехать на автомобиле в такое погожее утро — одно удовольствие. Прошу вас.

Бридон очутился в небольшой комнате; видимо, это был кабинет епископа. Множество курительных трубок и ершиков для их чистки; на столе — солидная стопка деловых бумаг; открытое пианино, на котором явно частенько бренчат, просто ради веселья, а в углу — самый прозаический репродуктор. Кресло, куда усадили гостя, было большое и удобное — судорожно сидеть на краешке при всем желании невозможно. В такой комнате рука машинально тянется за кисетом. Не угодно ли мистеру Брендану выпить глоточек для аппетита? Обед будет минут через сорок пять. Н-да, бедный Моттрам, такая жестокая судьба. Весь город искренне скорбит.

— Не знаю, вправе ли я вообще отнимать время у… у вашего преосвященства, — начал Бридон, подавляя в себе бесцеремонное панибратство. — Просто хозяйка гостиницы нынче утром сообщила, что вы должны были встретиться с Моттрамом в Чилторпе как раз в день его смерти. Вот мы и подумали, вдруг вам что-то известно о его передвижениях и планах. Я говорю «мы», поскольку расследую это дело некоторым образом вместе с полицией, инспектор оказался моим хорошим знакомым. — (Черт возьми, ну с какой стати он разом выложил на стол все свои карты?!)

— Конечно, конечно, буду рад помочь. Газеты только упомянули вскользь, будто произошел несчастный случай, но, по словам одного из моих священников, в городе ходят слухи, что бедняга покончил с собой. Правда, я лично считаю, что это маловероятно.

— Стало быть, во время вашей последней встречи он был вполне бодр и весел?

— Что бодр и весел, я бы не сказал, Моттрам, знаете ли, всегда был несколько угрюм. Но в тот вечер, без малого неделю назад, он пришел сюда весьма довольный, что едет отдыхать, и полный всевозможных планов насчет рыбалки. Тогда-то он и пригласил меня в Чилторп. В моем календаре как раз обнаружился соблазнительно свободный день, вдобавок утром есть очень удобный поезд до Чилторпа, ну, я и обещал приехать. А накануне поздно вечером позвонил генеральный викарий и сообщил, что назавтра у меня важная встреча с кем-то из министерства образования, он организовал ее по собственной инициативе и не успел заранее предупредить. От поездки в Чилторп пришлось отказаться — дела есть дела, — и утром я хотел послать Моттраму телеграмму. Но скорбная весть добралась сюда раньше, чем я сумел дойти до телеграфа.

— Вот как?

— Я получил телеграмму от его секретаря, от Бринкмана. Любезно с его стороны подумать обо мне, ведь мы едва знакомы. Точного текста не помню, кажется, что-то вроде: С прискорбием сообщаю, что мистер Моттрам минувшей ночью скончался, ваш приезд не имеет смысла.

— Вы не знаете, долго ли он рассчитывал пробыть в Чилторпе?

— Тут от Брикмана будет больше помощи, чем от меня, но, если не ошибаюсь, они проводили в Чилторпе недели две каждый год. Моттрам-то, как вам, смею полагать, известно, родом из этих краев. По-моему, он и на сей раз приехал с ежегодным визитом. Честное слово, не могу себе представить, зачем бы ему приглашать меня в гости, если он замышлял самоубийство! Конечно, если он повредился рассудком, тогда другое дело. Но, глядя на него, никто бы этого не сказал.

— Как я понимаю, Моттрам принадлежал к вашей… он был католик?

— Ну что вы! Он вообще вряд ли ходил в церковь. В Бога он, думаю, веровал и человек был весьма неглупый, хотя в юные годы ему не довелось много учиться. А его дружба с нами, в сущности, дело случая… случая и близкого соседства. Он всегда относился к нам очень хорошо… незаурядный характер, мистер Брендан, и кое в чем здорово упрямый. Любил быть правым и доказывать свою правоту, зато в вопросах вероисповедания придерживался широких взглядов, даже очень широких.

— Вам не кажется, что у него не хватило бы духу покончить с собой… по моральным причинам, я имею в виду?

— Не так давно в разговоре он защищал самоубийство. Вообще-то, по моему разумению, человек, внутренне дошедший до такого состояния, когда самоубийство представляется ему единственным выходом, как правило, уже не способен объективно взвесить, правильно он поступает или нет. По крайней мере я надеюсь, что это так, и не думаю, что люди, теоретически оправдывающие самоубийство, из-за этого более склонны совершить его, и vice versa.[10] Извините столь беспощадный цинизм. Но здесь нет мотива, мистер Брендан. Зачем Моттраму было кончать с собой?

— Я, ваше преосвященство, увы, смотрю на подобные вещи с беспощадным цинизмом. Видите ли, моя деятельность целиком связана со страхованием, и Моттрам был у нас застрахован, причем на очень крупную сумму.

— Вот как? Понимаю, понимаю. Что ж, у вас есть опыт, у меня нет. Но не кажется ли вам странным, что человек в добром здравии, обеспеченный, без всяких там забот и хлопот, кончает с собой в надежде облагодетельствовать каких-то неведомых наследников? Не забывайте, семьи у него не было.

— В добром здравии? Значит… значит, он ничего вам не говорил о своих жизненных перспективах?

— Да нет, не говорил, однако он всегда производил впечатление весьма здорового человека. Неужели что-то было не в порядке?

— Ваше преосвященство, то, что я вам скажу, должно остаться между нами, если вы не против. Поскольку вы так близко его знали, я не вправе утаить от вас, что Моттрам имел основания тревожиться о своем здоровье. — И Майлс рассказала о странном визите Моттрама в Бесподобную. Слушая его, епископ все больше мрачнел.

— Боже мой, я понятия не имел об этом… даже не подозревал. И как же? До сих пор так и не известно, что с ним было? A-а, ну да, конечно, это меняет дело. Для людей, страдающих тяжелым недугом, особенно если он сопровождается мучительной болью, соблазн огромен, ведь боль туманит рассудок… Ну почему, почему я не догадался, что он в беде? Хотя сделать ничего не сделаешь, и все равно… Но в этом весь Моттрам, он всегда был немного стоик и иллюзиями не обольщался, я не раз слышал от него: какой смысл прежде времени бояться беды? Н-да, деньги — это еще не все.

— Он был, видно, очень богат?

— Вряд ли. Но все же весьма состоятелен. Кому-то здорово повезло.

— Как я понимаю, он не говорил вам, что намерен делать со своими деньгами?

— Ну, Моттрам не прочь был пошутить и частенько говаривал, что обеспечит наше процветание, но, по-моему, всерьез он об этом не помышлял. Он, знаете ли, на свой лад тяготел к религии, а вот с ее служителями был не в очень-то хороших отношениях. Англиканцы, дескать, вечно между собой ссорятся — хороша церковь: сама не знает, чего хочет! От нонконформистов опять же городу никакого проку; церквей-то полно, а прихожан в каждой по воскресеньям человек тридцать — сорок, не больше. Думается, он был не вполне справедлив к нонконформистам, они много хорошего делают, по крайней мере некоторые. Что же до Армии Спасения, так ее он вообще на дух не принимал. Вот и твердил, что скорее откажет свои деньги нам, чем кому-либо из них. Но, по-моему, он просто иронизировал на словах; люди, сколотившие много денег, зачастую любят порассуждать, что они с ними сделают. Для нас это, конечно, имело бы очень большое значение, однако не думаю, чтобы он говорил всерьез.

— Я чрезвычайно признателен вашему преосвященству, а теперь, пожалуй, пора и…

— Как? Вы собираетесь уходить, а обед на столе! Нет-нет, мистер Брендан, у нас в Пулфорде так не принято. Идемте-ка со мной, я познакомлю вас с нашими священниками. Уж я-то знаю «Бремя зол» и эти их отбивные! Прошу! Без обеда мы вас не отпустим.

Отказаться было совершенно невозможно, Анджеле придется подождать.

Глава 9

БЫВШИЙ ПРИХОДСКИЙ СВЯЩЕННИК ИЗ ХИПЛИ

Обед оставил у Бридона смутное впечатление, так как он по привычке наблюдал за сотрапезниками и анализировал свои оценки. Сервировка страдала изъянами, которые Анджела наверняка бы заметила и мигом исправила, но это и неудивительно, ведь хозяйничали здесь холостяки. Зато сам обед был выше всяких похвал, и подавали его с шумным и напористым радушием, словно ты за столом почетный гость. Комната, казалось, прямо кишела священниками — в действительности их было человек пять, не считая епископа, — и в том, как они себя вели, чувствовалось полнейшее отсутствие всякой официозности и чопорности, а постоянные мелкие знаки внимания доказывали гостю, что о нем ни на секунду не забывают. Бридону довольно отчетливо запомнилось, что застольная беседа, тон в которой задавали епископ и наиболее молодой из священников, представляла собой ученую, если не сказать техническую, дискуссию о перспективах местной футбольной команды на следующий сезон. У самого же Майлса концы с концами упорно не сходились; и никакой версии не выстраивалось. Вот, к примеру, отец О’Шоннесси, он родился и вырос в Пулфорде и, похоже, никуда отсюда не выезжал. Или отец Эдвардс, говорящий с сильнейшим ирландским акцентом; трезвенник-визави то и дело потчевал его минеральной водой.

Соседями Бридона по столу были сам епископ и единственный здешний мирянин, что, надо полагать, тоже знаменовало трогательную заботу о госте. Представили этого человека как секретаря его преосвященства, и выглядел он, не в пример другим присутствующим, как типичный священнослужитель. На вид ему было лет пятьдесят; по натуре неразговорчивый, он высказывался редко, но с тем суховатым юмором, который, похоже, забавлял всех, кроме него самого. Бридон поневоле задумался, как этот человек в его-то годы угодил на такую должность, ведь его речь выдавала университетское образование и обширную эрудицию, и тем не менее он явно считал себя в этом доме нахлебником. Загадка разрешилась, когда, отвечая на какой-то вопрос о поездке в Чилторп, Бридон пояснил, что родом он не из Лондона, а из суррейской деревушки под названием Беррингтон.

— Как-как? — воскликнул мистер Эймс (так звали секретаря).

Не тот ли Беррингтон, что неподалеку от Хипли? — А когда Бридон спросил, знаком ли ему Хипли, он сказал:

— Знаком ли? Еще бы. Я десять лет служил в тамошнем приходе.

Перед глазами у Бридона тотчас возник приходский дом в Хипли, каким он виден с шоссе. Теннисная лужайка по фасаду, окаймленная кустами чудесных роз; невозмутимое достоинство дома, выстроенного в стиле королевы Анны; аккуратно подстриженные газоны. Да, этого человека вполне можно облачить в платье священника, и он великолепно впишется в этот просторный сад; так и видишь его в развевающемся от ветра саккосе — идет по дорожке к церкви позвонить в колокол перед вечерней, совершенно в своей стихии. А здесь, по собственной воле лишив себя духовного сана, он жил как наемный служащий, чуть ли не иждивенец в этом унылом доме, в этих безрадостных комнатах… Удивительно ли, что он молчалив и меланхоличен в разговоре.

Ничто так не сближает незнакомых людей, как общие воспоминания. Они, кажется, и учились в одном университете, в одном колледже, только в разное время, однако перебрали всех профессоров и служителей, эти вехи короткой студенческой памяти, и обсудили их замашки, а когда в конце трапезы епископ встал, рассыпаясь в извинениях, что у него назначена встреча, Эймс вызвался проводить Бридона в гостиницу.

— Я подумал, ваше преосвященство, нам не помешает взглянуть на дом бедняги Моттрама; смею надеяться, мистеру Бридону будет интересно. Тамошняя экономка, — пояснил он Майлсу, — из наших людей.

Епископ одобрил этот план, и, попрощавшись со всеми, они вышли из соборного дома.

— Да-а, — сказал Бридон своему провожатому, — замечательный у вас тут епископ.

— Согласен, — кивнул Эймс, — он неизменно пробуждает самые добрые чувства. Мало о ком можно сказать такое без оговорок.

— А вот Моттрам никак у меня не вписывается в это окружение.

— Потому что вы не провинциал. Наши с вами корни в Оксфорде и в Лондоне. А в таких городишках люди знакомятся и общаются потому, что они соседи.

— Даже духовенство?

— Католическое, во всяком случае. Видите ли, наши священники не переезжают из одной епархии в другую, они, что называется, привязаны к земле. А значит, в большинстве тоже местные, и остальное местное население чувствует себя с ними легко и просто.

— И все же… для человека в общем-то нерелигиозного… такая близкая встреча с вашей верой — это для него как бы вызов, разве нет? По-моему, он не может не откликнуться, тем или иным способом.

— Я бы не сказал. Поразительно, какой огромный теоретический интерес человек иной раз проявляет к вере, оставаясь от нее практически за тридевять земель. Взять того же Моттрама — недели три назад он изводил нас дебатами насчет старого тезиса «цель оправдывает средства». Как протестант, он, конечно, толковал его совершенно однозначно: творить зло во имя грядущего добра. Душу вынул из епископа, все убеждал его, что по справедливости именно так и надо. Отказывался понять, почему епископ упорно твердит, что творить зло недопустимо ни под каким видом. И странное дело, он, похоже, искренне считал, что его позиция куда больше приличествует католику, чем наша. Однако вам это скучно.

— Нет-нет, напротив. Я хочу знать о Моттраме все, и глупо делать вид, будто вероисповедание не имеет тут ни малейшего значения. Как вы полагаете, он не собирался стать католиком?

Эймс пожал плечами.

— Откуда мне знать? По-моему, нет. Но человек он был религиозный, на свой лад, конечно, но никак не безбожник вроде Бринкмана. Вы с Бринкманом знакомы?

— Да, мы живем в одной гостинице. И признаюсь, он меня тоже интересует. Как вы его находите? Кто он, где Моттрам его подцепил?

— Не знаю. Мне лично этот коротышка не нравится. Неизвестно даже, кто он по национальности, но не англичанин, наверняка не англичанин, много лет жил в Париже. И нас всех терпеть не может. В Париже он, кажется, писал для какой-то газеты и водил дружбу с тамошними фанатиками-антиклерикалами, в результате его, по-моему, оттуда попросили. Моттрам, если не ошибаюсь, взял его по рекомендации кого-то из друзей; хотел вроде бы написать историю города, ну а Бринкман, ясное дело, пером владеет. Здесь у нас Бринкман бывал очень редко и чувствовал себя неуютно, точно собака среди змей. По-моему, он свято верит, что в нашем доме полно казематов. Словом, он насквозь пропитан зарубежным антиклерикализмом… Ну, вот мы и пришли.

Они свернули в короткую аллею, которая через обнесенный толстой стеной парк вывела их к парадному подъезду до отвращения безвкусного викторианского дворца. Именно дворца, на дом эта постройка была совершенно не похожа. Казалось, некая стихия перемешала элементы разнообразных стилей — готики, византийского, восточного — и выплеснула это диковинное месиво на краснокирпичного урода, воздвигнутого в начале семидесятых годов минувшего века. Кремовые и шиферно-серые изразцы змеились нелепыми узорами на пустом пространстве стен. Добрую половину нижнего этажа загораживали оранжереи. Что и говорить, этот дворец как нельзя более годился для той роли, какую он стал играть впоследствии, когда в нем разместили муниципальный музей и в дождливые воскресные дни публика заходила полюбоваться подлинными историческими памятниками Пулфорда.

— Ну как, — сказал Эймс, — чувствуете моттрамовскую атмосферу?

— Боже сохрани жить в этаких хоромах!

— Вот вам и расплата за непомерное богатство. Лишь один человек на тысячу способен, имея в распоряжении миллион, зримо запечатлеть себя, свое «я» во всем том, что его окружает. Конечно, этот ужас сотворил не Моттрам, но, уверяю вас, не купи он его у собрата-предшественника, он бы сам построил в точности такой же. Кстати, внутри там ничуть не лучше.

Последнее замечание Эймса оказалось вполне справедливо. Комнаты битком набиты дорогостоящей безвкусицей; стены сплошь увешаны скверной мазней местных художников; дебелые нимфы подпирают бесполезные капители; бархат, и тусклая позолота, и разноцветные мраморные столбики довершают сходство с большим вокзальным рестораном.

Никаких особых вещей, никаких любимых безделушек у Моттрама не было. Дом представлял собою плод его денег, а не его личности. Он дал архитектору полную свободу и жил среди всей этой варварской роскоши бездомным изгнанником.

Экономка мало что добавила к тому, что Бридон уже знал. В эту пору года хозяин всегда ездил отдыхать, вместе с мистером Бринкманом. Он рассчитывал вернуться недели через две-три. Никаких признаков депрессии или тревоги ни она, ни другие слуги не заметили; прощальных распоряжений, намекающих на долгое отсутствие, он не оставил. Письма велено было, как обычно, пересылать в «Бремя зол». Да их, в сущности, и не было, только несколько счетов и циркуляров. А к пулфордским докторам, во всяком случае регулярно, хозяин вряд ли ходил, а ездил ли он в Лондон к специалисту, она не знает. Болел ли он? Да вроде бы нет, разве что простужался иногда, а снотворное действительно время от времени принимал.

— Так и есть, — сказал Эймс, когда они вышли на улицу, — мы никогда не замечали у Моттрама признаков депрессии и тревоги. Но, помнится, намедни вечером он явился к нам несколько взбудораженный. Впрочем, не исключено, что это моя фантазия. Память и фантазия очень уж близкие соседки. И все же, когда он приглашал епископа к себе в Чилторп, у меня было явственное ощущение, что он слишком настойчив. Конечно, он очень симпатизировал епископу, но, честное слово, не до такой же степени! Послушать его — так без епископа ему просто отдых не отдых.

— Н-да… и что бы это значило?

— Что угодно или вовсе ничего. Возможно, он правда впал в депрессию, благо причины-то были, вот и решил, что лучше бы залучить себе в компанию кого-то еще, кроме Бринкмана, тогда он сумеет справиться с депрессией. Или… не знаю. Он вообще был скрытный. Подарил его преосвященству автомобиль, заранее выяснив, какой именно ему подойдет, и знали бы вы, скольких ухищрений ему это стоило, но своего замысла он до последней минуты не раскрыл. А намедни вечером… сейчас мне кажется, будто я уже тогда заподозрил за всем этим какую-то заднюю мысль. Но так ли это на самом деле? Не знаю.

— Ну а в целом-то вы разделяете версию самоубийства?

— Я этого не говорил. Кстати, вполне возможно, что человек, каким-то образом предчувствующий насильственную смерть, сперва постарается сколотить компанию, а уж потом поедет в такой медвежий угол, как Чилторп, согласны?

— А враги у него в Пулфорде были, как вы думаете?

— У кого их нет? Но враги врагам рознь. Для своих работников он, по-моему, был этаким цербером, поборником палочной дисциплины, как в старину. В Америке обездоленный работник иной раз в отместку хватается за ружье. Но у нас в Англии такое не принято. Даже взломщики, говорят, как правило, ходят безоружными, из опасения, что выстрелят, поддавшись минутному соблазну. Возможно, в Пулфорде и найдется две-три сотни людей, которые злобствуют на моттрамовскую удачливость и обзывают его кровопийцей, но ни один из них не станет подстерегать его в глухой аллее, чтобы угостить по затылку обрезом железной трубы.

— Что ж, большое вам спасибо за все. Я был бы очень рад, если бы в ближайшие день-два у вас нашлось время приехать в Чилторп и помочь мне распутать эту историю. Впрочем, это, наверно, уже чересчур?

— Вовсе нет. Епископ завтра уезжает на конфирмацию, и время у меня, пожалуй, найдется. Раз вы полагаете, что от меня будет толк, я обязательно приеду. Чилторп мне нравится, там все радует глаз — кроме кошмарных отбивных! Нет-нет, заходить не стану, мне пора возвращаться.

Анджела позволила себе слегка поиронизировать над долгим мужниным отсутствием, но, видимо, провела время не без пользы. Даже в позднеготическую церковь не поленилась зайти. Они быстро вернулись в Чилторп, где у дверей гостиницы их нетерпеливо дожидался Лейланд.

— Ну как, — спросил он, — разузнали что-нибудь про Моттрама?

— Честно говоря, улов невелик. Самое любопытное вот что: один весьма и весьма наблюдательный человек сообщил, что на прошлой неделе, когда Моттрам заходил к епископу, он выглядел несколько взбудораженным и слишком уж настойчиво приглашал его преосвященство к себе в Чилторп. Тот же наблюдатель не мог отделаться от впечатления, будто Моттрам что-то скрывал, вынашивая некий секретный замысел. Я побывал и в его доме — жуткое место, разумеется, с электрическим освещением. Повидал экономку, вполне безобидная особа с примесью ирландской крови; ничего нового она не рассказала, однако думает, что у пулфордских докторов Моттрам не лечился.

— Та-ак, а что ты скажешь о епископе?

— В самом деле — что? Хм, оказывается, подвести итог весьма не просто. Принял он меня чрезвычайно радушно и любезно; в манерах — ни крупицы высокомерия, как у иных важных шишек, и все же он настоящий церковный иерарх. В нем чувствуется совершенная естественность, и я готов поклясться, он человек честный.

— Тем лучше, — сказал Лейланд.

— Ты о чем? Получил ответ на свою телеграмму?

— А как же! И очень подробный. Стряпчие без звука сообщили все факты. Лет пятнадцать назад Моттрам составил завещание, главным образом в пользу своего племянника. Через несколько лет он это завещание аннулировал и сделал другое, согласно которому его имущество должно пойти на благотворительные цели — самые что ни на есть никчемные, такая уж у них, у богачей, манера. Точно я не запомнил, но, кажется, он хочет, чтобы его дом стал каким-то дурацким музеем, обеспечивает создание муниципальной художественной галереи, и прочее в том же духе. Но вот что важно: в последнем завещании страховка на дожитие вообще не упомянута. А три недели назад он сделал дополнение насчет того, как распорядиться деньгами, которые выплатит Бесподобная.

— И как же именно?

— Эти полмиллиона целиком отходят пулфордскому епископу, и использовать их надлежит на нужды епархии, по его собственному и его преемников усмотрению.

Глава 10

СТАВКА УДВОЕНА

Обсуждать эту неожиданную новость было недосуг, так как подошло время дознания, а Лейланд с Бридоном не могли на нем не присутствовать. К «Бремени зол» примыкала ветхая пристройка, где в более счастливую пору, скорее всего, располагался фермерский трактир. Теперь присяжные вынесут здесь свой вердикт, предварительно наслушавшись банальностей коронера.

Показания Бринкмана мы повторять не станем, потому что он изложил все то, что нам уже известно. Местный врач и коридорный подтвердили, что тело обнаружено именно так, как засвидетельствовал секретарь. Особенно пристальное внимание привлекли, разумеется, газовый вентиль и запертая дверь. Доктор был совершенно уверен, что, когда он подошел к вентилю, тот был закрыт; газ в это время уже почти выветрился, и он первым делом зажег спичку и проверил обе горелки. Ни та ни другая не вспыхнули, хотя вентиль настольной лампы был открыт; значит, нет никакого сомнения, что общий вентиль хорошо перекрывает оба газовых выхода. На вопрос, не открывал ли он на пробу общий вентиль, доктор ответил отрицательно, и коронер поздравил его с такой осмотрительностью. Полиции, заметил сей благоразумный чиновник, было бы куда проще работать, если б на местах происшествия никто ничего не трогал. Проверив газ, доктор немедля переключился на пациента. Тут последовало множество медицинских подробностей, но для нас опять-таки ничего нового не выявилось. Когда же доктора спросили, сколько времени потребовалось, чтобы газ вызвал асфиксию, он затруднился с ответом. Сказал, что все дело в окне: в какой-то момент оно распахнулось настежь, хотя первоначально было прикрыто. По его впечатлению, смерть наступила около чаек ночи, но надежного способа точно определить время смерти, увы, не существует.

Коридорный, по его собственным словам, вошел в комнату прямо за доктором. Дверь, когда ее вышибли, упала внутрь почти плашмя, почти — потому что не совсем сорвалась с нижней петли. Коридорный прошагал прямо по ней и дал доктору спичку. Затем доктор прошел к кровати, а сам он — к окну, чтобы выкинуть спичку. Доктор Феррерс и мистер Бринкман стояли возле кровати, он же тем временем осмотрел дверь и попытался ее приподнять. Ключ чин чином торчал снизу, то есть с внутренней стороны. Ему не часто доводилось будить постояльцев по утрам, но в этот-то раз так было велено. В коридоре припахивало газом, это верно, но окончательно он заподозрил неладное, когда подергал дверь и обнаружил, что она заперта. Обычно постояльцы в этой гостинице дверей не запирали, хотя ключи у них есть… Да, он нагнулся и посмотрел в замочную скважину, но там было темно — понятное дело, ключ-то торчал в замке. Тогда он пошел к мистеру Бринкману и спросил, как быть, поскольку никоим образом не желал превышать свои полномочия.

Буфетчице оказалось впрямь нечего добавить. Она последний раз заходила в этот номер часов в шесть, ну, максимум в полседьмого вечером в понедельник, когда наводила там порядок. Ее попросили уточнить, и она объяснила, что откинула угол одеяла. Спички она даже и не думала зажигать — зачем? Средь бела-то дня! Утечки газа в этой комнате она никогда не замечала, потому что аккурат в марте газовщик все проверил. Оконные защелки, по ее мнению, тоже были исправны, во всяком случае, ни один постоялец не жаловался, что створки хлопают по ночам. Ну а Библия вроде бы лежала на месте, у изголовья, когда она заходила не то в шесть, не то в полседьмого. Она Библию не трогала, да и вообще ни к чему не прикасалась.

Миссис Дэвис подтвердила все сказанное в той мере, в какой оно требовало подтверждения. Да, Моттрам просил разбудить его пораньше и обратился с просьбой именно к ней, причем совершенно естественным тоном, а на прощанье весело пожелал доброй ночи.

Мистер Поултни практически ничего существенного сообщить не смог. Накануне вечером он ничего не заметил, ночью ничего не слыхал, в номер Моттрама после трагических событий не входил.

Наконец выступил с речью коронер, который долго и многословно наставлял коллегию присяжных. Он напомнил, что утечку газа, строго говоря, нельзя считать стихийным бедствием. Подчеркнул, что они не могут вынести вердикта о смерти от неизвестной причины, ибо причина известна. Если они готовы дать закрытому вентилю какое-то новое объяснение, то вправе написать в вердикте смерть от несчастного случая или самоубийство; насчет самоубийства возможно добавить особое мнение, гласящее, что покойный страдал душевной болезнью. Если они готовы по-новому объяснить загадку запертой двери, то у них есть возможность вынести вердикт об умышленном убийстве, совершенном неизвестным лицом или неизвестными лицами. Да, читатель согласится, что коронер всего лишь человек, такой же как все.

Присяжные, которым оказалось не по силам умственное напряжение, необходимое в данной ситуации, признали наличие преступления без установления преступника. Коронер поблагодарил их и произнес краткую речь, фактически не имевшую касательства к делу. Он подчеркнул преимущество электрического освещения перед газовым: в доме с электрическим освещением такого вообще бы не случилось. Далее, он настоятельно призвал всех проверять перед сном, закрыт ли газ, а также — что не менее важно — открыто ли окно. Засим дознание было окончено, а Моттрам, который не оставил завещательных распоряжений насчет того, где и как его следует похоронить, на другой день упокоился на кладбище поселка, лицезревшего схватки его юности, и Пулфорд тотчас о нем забыл.

После дознания Лейланд и Бридон, как и уговаривались, решили всесторонне обсудить новые сведения. В гостиницу они не пошли, отчасти потому, что там сейчас было полно народу, а отчасти потому, что, памятуя о бридоновских наблюдениях накануне вечером, опасались чужих ушей. Моросил дождь, и они отправились на гостиничные задворки, откуда заросшая тропинка привела их по берегу реки к развалинам старой мельницы. Возле обветшалого мельничного колеса была не то кабинка, не то сараюшка, щелястая, с дырявой крышей, но все же какое-никакое укрытие от непогоды. Даже посидеть можно, хотя и без особых удобств, благо есть скамейка, сколоченная из узловатых сучьев и покрытая темно-коричневым лаком. Временами, когда ветер задувал в щель за спиной или за шиворот капала вода, приходилось неловко ерзать, но, поскольку «Бремя зол» удобствами так или иначе не баловало, они были вполне довольны своим приютом.

— Признаться, я в некоторой растерянности, — сказал Бридон. — Не то чтобы у меня появились объективные причины пересмотреть свою точку зрения, но раньше я очень хотел видеть здесь самоубийство, а теперь уже нет. Епископ просто замечательный старик и определенно найдет применение этим пятистам тысячам, ну, хотя бы обои поменяет… Или прибавит жалованье своему секретарю. Откровенно говоря, у меня нет ни малейшего желания рекомендовать Компании воздержаться от уплаты. Для них это не расход. Но, должно быть, где-то во мне сидит совесть, потому что я так или иначе намерен докопаться до истины. Значит, ты говоришь, Моттрам сделал это дополнение меньше трех недель назад?

— Да, примерно так. По моим расчетам, это было до, а не после его визита в Бесподобную.

— Еще не легче. Если он решил одарить пулфордскую епархию, то зачем предлагал аннулировать свою страховку при условии, что мы вернем ему половину взносов? А если не собирался одаривать епархию, то зачем все эти хлопоты с изменением завещания?

— Не забудь, когда сделал это дополнение, он, возможно, еще не побывал у специалиста.

— Тоже верно… Слушай, допустим, он не сделал бы дополнения — какова в таком случае была бы участь страховки? Она что же, как и все остальное, ухнула бы на эти его бредовые затеи с художественными галереями?

— Нет, в завещании не было туманных формулировок вроде «после моей смерти все мое имущество…». Он расписал все подробно и четко, но касательно страховки вообще никак не распорядился. Следовательно, не сделай он этого дополнения, она отошла бы его ближайшему родственнику.

— То есть племяннику? Н-да, неплохо бы повидать этого джентльмена.

— Ты его видел.

— Видел? Где?

— На дознании. Такой тщедушный, невысокий, с крысиной физиономией, стоял на крыльце, когда все кончилось. Это он и есть, Симмонс, а если тебе охота посмотреть, что это за птица, нет ничего проще — у себя в магазине он сам обслуживает покупателей. Подбирая новые подтяжки, или таблетки от кашля, или что-нибудь еще, можно без зазрения совести с десяти утра до семи вечера пользоваться его вниманием.

— Этого-то коротышку я заметил. И не скажу, чтобы он вызвал у меня симпатию. Но знакомство надо непременно продолжить. А ты что о нем думаешь? Извини, наверно, такие вопросы против правил?

— Ну, вообще, я тоже от Симмонса не в восторге. Хотя мы с ним говорили, и, судя по всему, он отвечал вполне честно и откровенно. Не нервничал, не вилял.

— Кстати, есть один важный момент, связанный с моттрамовским завещанием. Я полагаю, ты выяснил у стряпчих, известны ли кому-либо завещательные распоряжения.

— Из основного завещания Моттрам, по их данным, секрета не делал и как будто бы обсуждал его с членами пулфордского муниципалитета. Кроме того, он распорядился, чтобы адвокаты направили заверенную копию Симмонсу, вроде как в упрек; дядя с племянником в ту пору рассорились. А вот с дополнением совсем другое дело, здесь все было как нельзя более конфиденциально. Бринкман и тот ничего не подозревал, хотя, конечно, не исключено, что он врет или осторожничает. В общем, думаю, маловероятно, чтобы о нем знал кто-то еще, кроме тебя, миссис Бридон, ну, и стряпчих, разумеется.

— Так, может, Симмонс воображал и воображает до сих пор, что от нашей Компании ему ненароком обломится большой куш? Или, по-твоему, он не знал, что Моттрам застрахован?

— Почему? Наверняка знал, ведь в первом завещании, которое Моттрам аннулировал, страховка на дожитие была четко оговорена. Так что не ты один интересуешься молодым Симмонсом… Ну, какое у тебя складывается впечатление?

— Раз уж мы играем в открытую, я должен тебе кое-что сказать, иначе будет нечестно. Недели три назад Моттрам крупно поспорил с епископом по какому-то богословскому вопросу и пытался убедить его преосвященство, что у человека есть моральное оправдание творить зло во имя грядущего добра.

— Большое спасибо за информацию, дружище, но подобные домыслы меня не слишком увлекают. Моя задача — ловить людей, которые творят зло, а во имя чего они его творят, мне безразлично.

— Значит, эта информация тебя не впечатляет?

— Да не очень.

— Ну и ладно. Может, удвоим ставку?

— Удвоим? Ты с ума сошел! Впрочем, я и сам хотел предложить то же, но думал, ты наверняка откажешься. Ведь денежки-то, считай, у меня в кармане!

— Это мы еще посмотрим. Так согласен или нет?

— Согласен? Что ж, если хочешь, я готов учетверить.

— Идет! Стало быть, двадцать фунтов. А теперь послушай мою версию.

— Охотно. Но уж потом с удовольствием поучу тебя уму-разуму.

— Ну так вот, — начал Бридон, — с самого начала все эта история для меня крепко пахла самоубийством. Каждый шаг Моттрама казался продуманным шагом человека, идущего навстречу вполне определенной denouement.[11] Накануне, когда он ходил к епископу, вид у него был таинственный и возбуждающий. А приехав сюда, он изо всех сил старался вести себя как обычно. Для отвода глаз распорядился разбудить его пораньше, оставив как бы недописанное письмо, положил у изголовья роман, завел часы, вставил в рубашку запонки — короче, сделал все, чтобы создать впечатление (по его расчетам, вполне удовлетворительное для коронера), будто здесь произошло что угодно, только не самоубийство. Кое в чем он хватил через край: к примеру, оставил в книге отзывов запись с пробелом для даты отъезда, хотя это совершенно не принято; загодя оснастил удочку мухами, но, по словам Поултни, совсем неподходящими. Вдобавок принял меры — через Бринкмана, миссис Дэвис или еще как-нибудь, не знаю, — чтобы после того, как все будет кончено, газ в его комнате закрыли — это полностью исключит вердикт о самоубийстве. Затем он выпил снотворное, открыл газ и лег в постель. Я был уверен во всем этом еще до поездки в Пулфорд, до телеграммы из Лондона. Я не мог понять только мотива, а теперь и это ясно как Божий день. Моттрам решил отказать полмиллиона пулфордской епархии и таким манером обеспечить себе уютное гнездышко на том свете. Он знал, христианская мораль не допускает самоубийства, но считал, что все в порядке, ведь он-то творил зло во имя добра. А заодно избавлялся от мучений, связанных с болезнью, и, как ему казалось, гарантировал себе радушный прием на том свете, если таковой существует.

— Вот, значит, какая у тебя версия. Не отрицаю, логика тут есть. Однако все упирается в два момента, и, по-моему, роковым образом. Раз Моттраму так приспичило одарить пулфордскую епархию, то почему он завещал большую часть своего состояния какому-то дурацкому муниципалитету, а епархии оставил малую толику, которой им не видать, если присяжные вынесут вердикт о самоубийстве? Далее, допустим, он постарался найти человека, который закроет газ и тем самым замаскирует самоубийство, но почему тогда велел ему запереть дверь и оставить ключ изнутри? Придется тебе решать эту задачку.

— Видит Бог, полной ясности у меня пока нет. Так, набросок, в самых общих чертах. А теперь давай послушаем proxime accessit[12] версию.

— Прямо хоть прощенья проси. Даже совестно, что я до такой степени прав. Но ты сам этого добивался. Понимаешь, главная сложность в этом деле — явный обман: то вся история выглядит как самоубийство, замаскированное под несчастный случай или убийство, то, наоборот, как убийство, замаскированное под самоубийство. Но один факт просто кричит, и никуда от него не скроешься — отключенный газ. Самоубийца газ закрыть не мог, для убийцы же это поступок до крайности бессмысленный, потому что он начисто исключает возможность вердикта о самоубийстве. Только вчера перед сном меня осенило: убийца закрыл газ нарочно, чтобы показать — здесь не самоубийство, а убийство. Он как бы нарочно написал об этом огромными буквами. Дескать, думайте, что угодно, только не считайте это самоубийством; самоубийство тут совершенно исключено.

— Что ж, моя версия тоже позволяет сделать такое допущение, — заметил Бридон.

— Не спорю. Но ты безнадежно запутываешься в психологических домыслах. По-твоему, человек совершает самоубийство, оставляя сообщника, который потом закроет газ. Удивительно, как мы, люди, обожаем стороннее вмешательство, и все-таки я не верю, что у самоубийцы могут быть сообщники. Кроме разве что всем известных «соглашений о смерти». Ведь попробуй скажи кому-нибудь, что надумал покончить с собой, и он не только постарается тебя отговорить, но и предпримет тайком шаги, которые помешают тебе исполнить задуманное. Здесь у самоубийцы не иначе как был сообщник; стало быть, это не самоубийство, а убийство. И все же убийца, ничуть не стремясь выдать свое деяние за самоубийство, очень хотел однозначно показать, что это не самоубийство. Странная ситуация, верно? Странные и таинственные ситуации, — продолжал Лейланд, — однако же не из тех, какие труднее всего разгадать. Можно продолжить поиски убийцы, уповая на то, что именно он непременно останется в проигрыше, если будет вынесен вердикт о самоубийстве. Я вчера вечером долго размышлял об этом и не сумел обнаружить такого лица. Между нами говоря, я склонен был подозревать Бринкмана, но при всем желании не вижу причин, толкнувших его на убийство, и уж тем более не могу разумно объяснить, зачем бы ему акцентировать, что это не самоубийство. Бринкман не наследник, страховка на дожитие не имеет к нему касательства.

Сведения, полученные сегодня утром, выводят меня на совершенно иной след. Есть на свете человек, причем один-единственный, в чьих интересах убить Моттрама, и непременно так, чтобы не возникло ни малейших подозрений насчет самоубийства. Я имел в виду, разумеется, молодого Симмонса. Он, скорее всего, думал, что убийство Моттрама в его интересах, ведь если Моттрам доживет до шестидесяти пяти, страховка будет аннулирована. Это был для Симмонса предпоследний шанс, учитывая, что ежегодные визиты Моттрама в Чилторп предоставляют оптимальную возможность с ним разделаться. Через два года Моттраму стукнуло бы шестьдесят пять, и полмиллиона — тю-тю. Были и другие причины для спешки: как знать, вдруг Моттраму взбредет на ум составить новое завещание? И Симмонс рассудил, что достаточно отделаться от одинокого, заскорузлого старого холостяка, уготовив ему безболезненную смерть, и он, ближайший родственник, спокойненько положит в карман пятьсот тысяч. При этом не должно возникнуть ни малейших подозрений насчет самоубийства, поскольку любое подозрение такого рода означало бы, что ваша Компания откажется выплачивать страховку и полмиллиона опять же исчезнут как дым.

Когда молодой Симмонс через окно первого этажа проник в «Бремя зол», он боялся только одного — неправильного вердикта. По натуре он не способен на хладнокровное убийство. С развитием цивилизации преступления вообще делаются все более изощренными: человеку все труднее убить другого своими руками. Симмонс мог бы дать своему родичу яд, но нашел более надежный способ и отравил его газом. Однако оружие, к которому он прибег, имеет изъян — оно может подвести коллегию присяжных к ложному выводу. Поэтому нужно было не просто убить жертву, но оставить улики, подтверждающие факт убийства. И вот, открыв газ в комнате спящего, он часа два выжидал снаружи, затем вернулся, распахнул окно, чтобы проветрить комнату, и закрутить газовый вентиль, предварительно убедившись, что жертва умерла.

Как он проделал фокус с дверью, я не знаю. Со временем выясним. А пока для твоего сведения: один из приятелей, которых я завел вчера вечером в баре, сообщил, что после закрытия Симмонс отирался возле гостиницы, хотя в баре не появлялся (он трезвенник). И было это как раз в ночь убийства. Вот тебе один — ноль в мою пользу. Есть и еще кое-что, о чем ты тоже знал, но особо не задумался. Помнишь письмо на столе у Моттрама? Ответ корреспонденту по имени Брут. Я не поленился и добыл в редакции номер с его статьей. Статья грозная, предупреждающая Моттрама, что его ждет возмездие за те эксплуататорские методы, какими он добыл свой капитал. И подпись — «Брут»… У тебя классическое образование, мог бы и сообразить, в чем тут соль; я-то смотрел в энциклопедии. Брут[13] был не просто демагог, он возглавил восстание, в результате которого его дядя по матери, царь Тарквиний, был изгнан из Рима. Как видишь, здесь те же родственные отношения, что и между Моттрамом и Симмонсом.

В общем, я запросил ордер на арест. Но спешить с его использованием незачем; пока Симмонса не спугнули, он вполне способен ненароком себя выдать. Поэтому я установил за ним наблюдение. Ты, конечно, пойди к нему, побеседуй, составь себе впечатление, но я уверен, ты лишнего не скажешь, о моих домыслах не проболтаешься. А двадцать фунтов мне тоже не к спеху…

Бридон просто онемел. Он словно воочию видел, как все происходило, мог до тонкости проследить ход рассуждений преступника. И тем не менее полной уверенности у него не было. Он уже собрался сказать об этом Лейланду, как вдруг некое обстоятельство отвлекло его от темы.

— Лейланд, — проговорил он очень спокойно, — ты не куришь, моя трубка погасла минут десять назад — так откуда же тянет сигаретным дымом, а?

Лейланд мгновенно насторожился и посмотрел по сторонам. Только теперь он осознал, до чего иллюзорно их уединение. Дождь кончился, и вполне может быть, что кто-то посторонний стоит за стеной и подслушивает возле одной из несчетных щелей. Схватив Бридона за руку, полицейский выскочил наружу и метнулся за угол. Там никого не было. Но у самой стены валялся окурок, расплющенный и грязный, будто на него наступили ногой. Лейланд поднял его — крохотная искра и тонкая струйка дыма красноречиво свидетельствовала, что сигарету затоптали буквально только что, и не слишком удачно.

— «Галлиполи», — прочитал он, осмотрев окурок. — Здесь таких не купишь. Сдается мне, Бридон, что мы вышли на свеженький след. Имеет смысл оставить окурок на том месте, где мы его нашли.

Глава 11

ВОЕННОЕ ИСКУССТВО АНДЖЕЛЫ

— Анджела, — сказал Бридон, разыскав жену, — есть задание.

— Какое же?

— Ты должна устроить так, чтобы Бринкман и Поултни открыли свои портсигары и при том не догадались, что мы их проверяем, вот и все.

— Майлс, так не пойдет. Ты знаешь, я не умею работать вслепую. И вообще, терпеть не могу, когда между мужем и женой нет полного доверия. Садись и рассказывай. Но сперва примем меры предосторожности. — Она опустила заслоночку, которая прикрывала изнутри замочную скважину.

— Ну хорошо. — И Бридон рассказал давешнюю историю с окурком. — Это почти наверняка кто-то из гостиницы. Бринкман и Поултни оба курят, и мне бы, конечно, ничего не стоило попросить сигарету, сославшись на то, что мои-де кончились. Но как раз это может насторожить таинственного слухача. А мне вовсе неохота шастать вокруг и подбирать бычки. Поэтому ты должна направлять разговор и как бы невзначай выяснить, какие сигареты курит каждый из них, причем так, чтобы они ничего не заподозрили.

— Почему бы не выкрасть сигареты из их комнат?

— Можно и так. Но поскольку в конце войны люди начали курить всякую гадость, никто не возит с собой запас «своих» сигарет. Курево покупают на месте. Эти «Галлиполи» — марка необычная, у владельца их осталось явно немного, и надежней всего поискать у него в кармане. В общем, надо попытаться.

— Запустим пробные шары, да? — задумчиво сказала Анджела. — Ладно, попытаюсь. Только ты не вмешивайся, сиди себе и обеспечивай прикрытие. А пока лучше ступай вниз и перехвати в баре чего-нибудь для веселья, потому что я намерена переодеться к ужину.

— Переодеваться к ужину? В такой дыре? Зачем?

— Ты не понимаешь главного. Если я должна полностью контролировать разговор, то и выглядеть должна лучше всех. Впечатлительному старичку вроде Эдварда это не безразлично.

Спустившись к ужину, Анджела и правда выглядела очаровательно, хотя чуточку экзотично. При виде ее буфетчица едва не уронила на пол суповые тарелки.

— Много ли вы увидели в Пулфорде, миссис Бридон? — спросил Бринкман, узнав об их поездке.

— Много ли? Да я теперь просто тамошний старожил. Отныне зрелище детской коляски, вернее, канализационной трубы будет наполнять меня самыми теплыми чувствами. Муж пировал с духовенством, а меня на целых три часа оставил одну.

— Милейший человек — епископ, верно? — сказал Бринкман, обращаясь к Майлсу.

— «Милейший»… до чего же бесцветный эпитет! — заметил старый джентльмен. — Я бы предпочел, чтобы меня называли благорасположенным. Когда нет оснований говорить о доброте или милосердии и личных симпатий человек не пробуждает, но в его натуре все же есть некая доброхарактерность, которую невозможно обойти молчанием, — вот тогда и говорят «милейший».

— Как диккенсовский персонаж? — вставил Бринкман.

— Нет, персонажи Диккенса слишком человечны, их просто «милейшими» не назовешь. Мистер Пиквик — милейший! Это все равно что назвать Страшный суд прекрасным зрелищем. Кстати, как только Пьюзи[14] мог восторженно острословить по поводу этакого сравнения?!

— По-моему, острослов — характеристика не самая приятная, — сказала Анджела. — Мне кажется, острословы вечно терзают своих собеседников длиннущими анекдотами. Я ужасно рада, что нынче анекдоты не в моде!

— Да, миссис Бридон, но только у нас, в Старом Свете, — поправил Бринкман. — Вы не бывали в Америке? Там анекдоты переживают пору ранней юности, причем анекдоты бородатые, мафусаиловых лет.

— Американскому юмору, — возразил Поултни, — свойственна этакая славная невозмутимость. Хотя мне, признаться, недостает в нем пикантности.

— Как в виргинском табаке? — ввернул Бридон и в награду получил от Анджелы под столом жестокий пинок.

— Впрочем, — продолжал мистер Поултни, — анекдот — враг беседы. Он омрачает наше веселье тенью самовлюбленности. Человек, который собирает анекдоты и время от времени их выкладывает, есть социальная непристойность, с тем же успехом он мог бы раздеться и изобразить что-нибудь акробатическое. Посмотрите только, как он ждет подходящего случая, как стремится улучить момент, когда вполне позволительно вставить сакраментальное: «Это мне напоминает…» На следующей ступени бесстыдства такой человек в открытую нападает на вас, восклицая: «А этот вы слыхали?» Но покуда мужчины не растеряли последних крох учтивости, представительницы прекрасного пола, миссис Бридон, спасают нас от этого словесного кошмара. А едва дамы нас покидают, анекдоты хлещут потоком, как из рассевшейся дамбы.

— Мы не умеем рассказывать, вернее, растягивать анекдоты, вот в чем дело. Я, например, как рассказываю, вечно ловлю себя на том, что выложила всю соль, не успевши толком начать.

— Вы скромничаете, миссис Бридон. Ваша защита — природный альтруизм. Женщины всегда стремятся поддержать разговор, а не душить его в зародыше. Вы потакаете нам, мужчинам, вволю нас дурачите, но неизменно оберегаете беседу от наихудших крайностей — словно басовые ноты органа, вы ненавязчиво задаете нам тон. А потому хвала вашему бескорыстию.

— Видно, так уж нас натренировали, или мы сами натренировались. Не иначе как цивилизация научила нас поддразнивать мужчин.

— Ну что вы, — улыбнулся мистер Поултни, который теперь искренне наслаждался беседой. — Общительность — естественное достоинство прекрасного пола. Сама природа, повелевающая павлину важно вышагивать ради восторгов павы, повелевает вам стимулировать мужской интеллект. Вы льстите мужчине своим вниманием, и он безотчетно купается в лучах вашего одобрения. Насколько же больше Гомера знал о человеческой натуре Вергилий! Алкиной никогда бы не вытянул из Одиссея всей его истории: услышав недоверчивые нотки в первом же вопросе, герой наверняка бы сердито буркнул, что просто без дела болтался по свету. Понадобилась Дидона, оправдавшая hysteron proteron[15] — «multa super Priamo rogitans, super Hectore multa».[16] Она знала, как это делается!.. Ой, что-то я впал в лирику.

— О, мистер Поултни, пожалуйста, впадайте в лирику! Майлсу это очень полезно, ведь он воображает себя человеком сильным, немногословным, а что может быть ужаснее! Коренится-то все явно в том, что он считает себя вроде как сыщиком и не должен выходить из этой роли. Ну а вы, мистер Лейланд, вообще рта не раскрывали.

— Это называется помощь в беседе, миссис Бридон? Похоже, вы силком вовлекаете нас в нее.

— Суровое безмолвие сыщика, — заметил старый джентльмен, — выдумка романистов. Писатель вынужден затыкать своему сыщику рот, иначе не сохранит загадку до последней главы. Вот уж кому надо быть профессиональным молчуном, так это мистеру Бринкману. Какой же он секретарь, если не умеет держать язык за зубами?!

— Я молчун не от природы, а поневоле, — сказал Бринкман. — Каждый второй павлин от страха перед потасовкой даже и пыжиться не смеет.

— Для меня лично молчание — просто-напросто возможность скинуть бремя беседы, — вставил Бридон. — Тому, кто говорит, я благодарен не меньше, чем тому, кто, опередив меня, прыгнет в воду спасать тонущего ребенка. Он избавляет меня от необходимости прилагать усилия. Иногда я думаю, что именно потому и женился.

— Майлс, — сказала Анджела, — если ты ударишься в гнусности, тебе придется уйти. По-твоему, раз книжные сыщики грубят, то и тебе можно, да? Вон мистер Лейланд хоть и молчалив, но по крайней мере вежлив.

— Мистер Бридон женат, — обронил Поултни. — В неволе птица не красуется. Спешу добавить, цепи у него золотые, однако ж инициативу все равно сковывают. Тем не менее я не слишком уважаю мужчин, которые отказываются делить с другими бремя беседы. Они ничего не вносят в общий котел. Мистер Бринкман, я покидаю ораторскую трибуну. Скажите-ка вы, какими должны быть сыщики — суровыми и немногословными или нет?

— Боюсь, мистер Поултни, я недостаточно начитан в этой области. Мне представляется, сыщику выгодно быть немногословным, ведь в таком случае, когда истина выйдет наружу, его «А я что говорил?» прозвучит более веско.

— Но сыщику все время приходится разговаривать, — возразила Анджела. — В книгах они только этим и занимаются. Правда, смысл их реплик, как правило, темен и загадочен, и для остальных персонажей, и для читателей. «Позвольте еще раз обратить ваше внимание, — говорят они, — на зловещую роль, которую сыграла погнутая решетка рашпера», — а ты сидишь дурак дураком… Вам не хочется стать сыщиком, мистер Поултни?

— Ну, в каком-то смысле я и есть сыщик. — Крохотная пауза, только-только чтоб мысленно перевести дух, и старый джентльмен продолжил: — Я ведь школьный учитель, а эти две профессии очень близки. Кто испачкал маслом потолок, кто из мальчиков у кого списал, куда девалась пропавшая почтовая марка — вот проблемы, волнующие мою бесславную старость. Я не знаю, отчего директора позволяют мальчикам собирать марки, ведь их неизменно крадут.

— А почему их вообще собирают? — спросила Анджела. — Хотя некоторые марки, конечно, красивые, и даже очень. Но сколько надо терпения, чтобы педантично рассортировать все, по датам выпуска и форме водяного знака! Нет, это не для меня. Впрочем, вам водяной знак наверняка помогает в расследовании, да, мистер Поултни?

— Я вообще-то не очень в этом разбираюсь. Тут лучше привлечь филателистов. Кстати, так еще называют людей, которые не любят драматических ситуаций. Но в этом смысле коллекционеры марок ничуть не отличаются от прочих смертных.

— Сыщики в книжках, — вставил Лейланд, — всегда извлекают важнейшую информацию из водяных знаков на той бумаге, на которой написан некий загадочный документ. Тут им здорово везет. Если же взять наугад четыре каких-нибудь листка и посмотреть на просвет, легко убедиться, что на трех из них водяные знаки вообще отсутствуют.

— Знаю, — кивнула Анджела. — А когда я была маленькая, мне все уши прожужжали, что настоящее серебро всегда помечено клеймом в виде льва. Но на самом деле наверняка ничего подобного. Майлс, дорогой, я почти уверена, что на часах, которые ты мне подарил, никакого льва в помине нет. — Она расстегнула браслет. — Или он уж вовсе микроскопический.

— Думаю, тут вы ошибаетесь, миссис Бридон, — возразил Бринкман. — Позвольте взглянуть… Конечно, вот он, наверху, немножко стерся, а все ж таки лев.

— По-моему, львы всегда на месте, — не растерялся Бридон, вытаскивая серебряный пенальчик. — Точно, здесь даже целых два: один с поднятой лапой, а другой в рамке.

— Давайте поглядим на ваших часах, мистер Лейланд, — предложила Анджела, — или они посеребренные?

— Да вроде бы чистое серебро. Ага, вот он, малыш!

В следующий миг Анджела была вознаграждена — мистер Поултни вытащил из кармана серебряный портсигар и протянул ей.

— Он, наверно, внутри, да? Ой, нет, здесь сплошь позолота. A-а, вижу, вот он, сверху. — Подозреваю, что Анджела про себя чертыхнулась, потому что портсигар был пуст.

— Похоже, я тут единственный бедняк, — вздохнул Бринкман, — у меня кругом пушечный металл.

Анджела не старалась подталкивать разговор, пока тема не исчерпает сама себя. Потом, чуть не с отчаянием, сказала:

— Курите, мистер Лейланд, я ведь знаю, вам до смерти хочется. Какой же сыщик без табаку! — И вновь была вознаграждена: Бринкман достал свой портсигар и закурил. Мистер Поултни, удостоверившись, что сигареты у него кончились, начал не спеша набивать трубку.

Сигарета в портсигаре у Бринкмана была последняя, это Анджела заметила. Вдруг она вообще последняя в пачке?

— Жаль, я не курю, — сказала Анджела. — Но если б курила, то трубку — с виду очень уютно. Между прочим, с трубкой можно и задремать, и уснуть, а с сигаретой нельзя, опасно.

— Дремать с трубкой совсем не вкусно, — возразил Бринкман. — Когда куришь впотьмах, никакого удовольствия не получаешь, как ни странно.

— Неужели правда? Я и раньше слыхала, что вкус зависит от зрения и что, если закрыть глаза, нипочем не отличишь одно вино от другого. Майлс, сейчас я завяжу тебе глаза, и мы посмотрим, отличишь ты свое вино от сидра мистера Бринкмана или нет. Ну как, попробуем, а? Я тебе дам по ложечке того и другого.

— Я крепко зажмурюсь и не буду подсматривать, — сказал Бридон. Ох уж эти мужчины, ничего не соображают!

— Нет, мы сделаем, как я сказала. У кого-нибудь есть чистый платок? Большое спасибо, мистер Лейланд… Вот так, замечательно… Теперь открой рот, но не очень широко, а то поперхнешься… Ну, что это было?

— По-моему, сидр.

— На самом деле уксус, разбавленный водой.

— Это уже нечестно. — Майлс сорвал повязку. — Пропади все пропадом, не хочу я выдрючиваться. Я человек семейный, в конце-то концов.

— Тогда пусть попробует мистер Бринкман. Вы ведь не станете возражать, мистер Бринкман?

Подозреваю, что Анджела одарила его кокетливым взглядом, во всяком случае, секретарь капитулировал. Когда ему завязали глаза, он машинально положил сигарету на край своей тарелки. Анджела ловко уронила ложку и отправила мистера Поултни искать ее на полу, а сама быстро взяла бринкмановскую сигарету и прочла на ней — «Галлиполи».

Глава 12

ЛОВУШКА

На сей раз Бридон совершил вечернюю прогулку в обществе Лейланда. События, чудилось Майлсу, надвигались на него словно ночной кошмар. Он обязался доказать версию самоубийства, а добиться успеха, по сути, мог лишь при условии, что Лейланд не обнаружит подходящего кандидата на роль убийцы. Но теперь убийц, похоже, было хоть отбавляй. Разве что Макбета недостает.

— Ну, по крайней мере хоть что-то проясняется, — сказал Бридон. — Какую бы роль Бринкман ни играл в этом деле, он определенно проявляет к нему нездоровый интерес, иначе бы не болтался, где не надо. Можно припереть его к стенке, и пусть выкладывает все как на духу. Я полагаю, ты не станешь возражать, ведь подозрения в убийстве к нему не относятся?

— Да нет, — отозвался Лейланд, — мы все же поступим по-другому. Полиция, я имею в виду. Не спорю, в данный момент на подозрении у меня не Бринкман, но пока это лишь версия, и она может оказаться ложной. Вот когда я полностью докажу ее справедливость, тогда только Бринкман будет снова чист, как стеклышко.

— Но где, черт возьми, мотив? Ручаюсь, у Симмонса был резонный мотив разделаться с дядюшкой. Он имел основания думать, что дядюшкина смерть обеспечит ему ровнехонько полмиллиона. С дядей он поцапался и считал, что тот плохо с ним обошелся. И вообще, Моттрам, по его разумению, был сущий кровопийца и симпатий не вызывал. А приезд Моттрама в Чилторп предоставил Симмонсу прекрасную возможность с ним расправиться. Все сошлось как по заказу — и время удачное, и место, и ненавистная особа тут как тут. Ну а Бринкман, насколько можно судить, от смерти Моттрама ничего не выгадал, только потерял хорошую работу и должен теперь искать новую, при том что покойный наниматель рекомендациями его не снабдил. Лично я уверен, что Бринкман знал об изменении завещания и, уж во всяком случае, ему было известно о моттрамовских неурядицах со здоровьем. По-твоему, реально предположить, чтобы наш секретарь — даже если бы Симмонс обещал ему половину всех денег — согласился стать соучастником преступления, которое на поверку могло оказаться совершенно ненужным?

— Ты чересчур увлекся предположениями. У нас нет пока точных данных о том, что Бринкман не имеет здесь материального интереса. Пойми, это, конечно, притянуто за волосы, но не исключено. Все твердят, что у Моттрама не было семьи, а с чьих слов? Да с его же собственных! Где он подцепил Бринкмана? Никто знать не знает. Зачем ему понадобился секретарь? Ходили слухи, что он якобы пишет историю Пулфорда, но написанного никто не видал. Почему же Моттрам принимает такое участие в судьбе Бринкмана? Не скажу, что вероятно, однако возможно, что Бринкман — сын Моттрама от некоего тайного брака. Если дело обстоит так и если Бринкман не знал о дополнении к завещанию, то он сам и есть тот ближайший родственник, который вступит во владение этими пятьюстами тысячами. В такой ситуации умный человек — а Бринкман умен, — возможно, сочтет за благо убрать Моттрама с дороги, притом чужими руками. Он опасается, что Моттрам доживет до шестидесяти пяти лет и пользы от страховки не будет. Или боится, что Моттрам вздумает составить новое завещание. И что же он предпринимает? А вот что: идет к Симмонсу и объясняет ему, что он, как ближайший родственник, только выиграет, покончив с Моттрамом. Симмонс, ни о чем не подозревая, так и делает, а Бринкман тут как тут, только и ждет своего часа, чтобы потребовать эти полмиллиона себе, на основании материнского свидетельства о браке!

— Ты, брат, тоже перемудрил. Так не бывает.

— Еще как бывает! Причем иной раз на карте стояли куда меньшие суммы, чем полмиллиона. Нет, я не намерен сбрасывать Бринкмана со счетов, а потому не намерен посвящать его в свои замыслы. Но то, что он занимается подслушиванием, позволяет нам провернуть одно важное дельце, и мы этого шанса не упустим.

— Я что-то не очень понимаю…

— Это потому, что ты не профессионал и знаешь, как работает полиция. Посторонняя публика не в курсе, а мы о своих секретах почем зря не трезвоним. Но, между прочим, половину или по меньшей мере треть крупных дел удается раскрыть исключительно хитростью, мы «заводим» подозреваемого, с тем чтобы он, переполошившись, выдал себя. Конечно, обман есть обман, и приятного тут мало, так что приходится задействовать не слишком щепетильную агентуру. И сейчас нам тоже представился удобный случай взять нашего знакомца на арапа и добиться, чтобы он себя разоблачил.

— Каким же образом?

— Мы с тобой еще разок встретимся на мельнице. И договоримся о встрече при всех, в открытую, тогда у нас будет полная уверенность, что Бринкман потащится следом и станет подслушивать. Убедившись, что он точно расположился там и навострил уши, мы его одурачим. Он подслушивает кое-что специально для него предназначенное, хотя будет считать, что адресат; кто угодно, только не он.

— A-а, понятно… липовый разговор. Вообще-то актер из меня не Бог весть какой. Анджела куда бы лучше сыграла.

— Здесь играть не надо. Просто сидя себе и, как обычно, с пеной у рта доказывай, что это самоубийство, вот и все. Липовую часть я возьму на себя, да и врать-то особенно не придется. Я повторю то, что говорил тебе вчера, про Симмонса. Это более-менее соответствует истине, я действительно подозреваю галантерейщика, хотя лучше бы он на допросе вел себя менее простодушно и спокойно. Затем я скажу, что подозреваю и Бринкмана — про сигарету и прочее, конечно же, умолчу, но какую-нибудь причину для подозрений назову. Симмонс, скажу, несомненно убийца, но у меня есть основания думать, что Бринкман знает об этой истории больше, чем говорит. И я, дескать, установлю за ним наблюдение и запрошу ордер на его арест. А потом добавлю, что, мол, если он ни в чем не виноват, лучше пойти и честно обо всем рассказать. Ну и так далее. После этого нам останется только ждать, как он поступит.

— По-моему, смотается.

— И пускай. Он, ясное дело, уже под наблюдением. И если впрямь ударится в бега, у меня будет веский повод взять его под стражу.

— А еще что он может сделать?

— Ну, если большой вины за ним нет, может во всем признаться.

— Вон как, понятно, понятно. Черт, и зачем я согласился стать шпионом! Не по душе мне эта работа, Лейланд. Слишком уж много… интриг.

— Ты же служил в разведке, а? И пока шла война, готов был провернуть любую штуку, только бы обвести немчуру. Почему же вдруг такая непомерная щепетильность, когда речь идет о благополучии общества? Твоя работа — защищать интересы всех честных людей, застрахованных в вашей Компании. Мое дело — заботиться о том, чтобы невинных граждан не травили газом во сне. И так или иначе мы оба должны добраться до истины. Позволь напомнить тебе, мы даже пари заключили насчет этого.

— Слушай, а если Бринкман все мне расскажет, я что, должен обмануть его доверие? Нечестно как-то получается.

— Ну, если ты не дурак, то лучше не обещай хранить тайну. А вообще, как твоя чуткая совесть подскажет, так и действуй — другого совета дать не могу. Но помни, сбежать Бринкману не удастся, он у меня под присмотром. Если его роль в случившемся достаточно невинна, втолкуй ему, что самое милое дело — признаться во всем.

— Ладно, я помогу тебе устроить ловушку. Если Бринкман явится ко мне на исповедь, я за свои действия не ручаюсь, разве что ты с меня подписку возьмешь… Кстати, а вдруг Бринкман вообще не отреагирует? Что тогда?

— Останемся при своих, вот и все. Но, по-моему, он наверняка клюнет. Между прочим, ему незачем тут оставаться, а он даже и не думает уезжать. После похорон он захочет прояснить ситуацию, хотя бы и только для того, чтоб найти новую работу.

Они уже шагали обратно в гостиницу, по дороге, ведущей вниз с холма; темнело, немногочисленные чилторпские фонари еще не зажглись. Совершенно в порядке вещей, что летним вечером такая дорога становится местом любовных свиданий. Все мы от природы наделены толикой сентиментальности, которая подсказывает нам, что юношу и девушку, едущих в одном железнодорожном купе, нужно оставить наедине; точно так же и мимо влюбленной парочки в аллее нужно пройти как можно быстрей, не бросая в их сторону любопытных взглядов. Вот так инстинкт повелевает нам ублаготворить богиню любви. И Бридон, поравнявшись с одной из парочек, видя их головы, склоненные друг к другу в серьезной беседе, конечно же, ускорил шаги и ни разу не оглянулся. А Лейланд, конечно же, поступил иначе: он хотя и ускорил шаги, но на мгновенье задержал на парочке взгляд, бегло, словно бы невзначай. Но когда они очутились вне пределов слышимости, доказал, что взгляд был отнюдь не мимолетный.

— Ты видел их, Бридон, а? Видел?

— Видел — люди какие-то. Я не…

— Ясно, что «не». И очень зря. Девушка — буфетчица из «Бремени зол», та, которая всегда говорит «Ладненько!», о чем бы ее ни попросили. А кавалер — наш приятель мистер Симмонс. Похоже, для мистера Симмонса дело идет к мезальянсу. А значит… возможно, это значит весьма много.

— Или вовсе ничего.

— Ну, я лично полагаю, для нас немаловажно узнать, что Симмонс, как говорится, одной ногой шагнул через порог «Бремени зол». И там был человек, который мог впустить его в дом и выпустить поздно ночью. Был человек, который мог в случае нужды замести его следы, когда преступление совершилось. Думаю, наши сети начинают затягиваться.

— Как насчет спрятаться за кустами и подслушивать, что они там говорят?

— Можно, отчего же. Но, по-моему, они говорили очень тихо, причем все время, а не только когда мы с ними поравнялись. Нет, тут как в баре, ничего не услышишь.

У Анджелы идея ловушки вызвала куда больше энтузиазма, чем у Майлса.

— Знаешь, Бринки наверняка не очень хороший человек, иначе бы не подслушивал у нас под дверью. Только подумать, а вдруг бы я пилила тебя за дурные манеры за столом или за что-нибудь еще! Нет уж, если он решил прятаться за ковром, то пускай и получает по заслугам, как Полоний. А явись он к тебе с намерением поплакаться в жилетку, ты, в конце-то концов, всегда можешь обойтись без обещаний сохранить все в тайне. Мир, кстати говоря, был бы куда счастливее, если б люди не раздавали обещаний направо и налево.

— Совсем-совсем не раздавали?

— Давай-ка без сантиментов. Ты не в аллее влюбленных. Между прочим, неплохо бы тебе превозмочь природное благодушие и завтра же потолковать с мистером Симмонсом. Тем более что ты захватил с собой, кажется, всего три носовых платка и в любом случае должен наведаться к галантерейщику.

— Ладно, только я пойду один. При тебе я чувствую себя скованно, потому что ты всем своим видом кричишь: мне нужен носовой платок для этого молодого джентльмена!

— Ну что ж, утешимся разговором с буфетчицей, поглядим, способна ли она сказать что-нибудь, кроме «ладненько». А то, что у нее есть парень, для меня не новость, я с самого начала знала.

— Чепуха! Откуда?

— Майлс, миленький, ни одна девушка не работает так плохо и не вскидывает таким манером подбородок, если не собирается в ближайшем будущем послать эту работу куда подальше. Я и подумала, что у нее есть парень.

— Ты небось успела уже втереться к ней в доверие?

— До сих пор она не вызывала у меня интереса. Но сегодня вечером, во время ужина, она здорово нервничала — даже ты не мог не заметить. Ведь едва не грохнула тарелки и дрожала так, будто ее застигли с поличным.

— Это все твое переодевание к ужину.

— Глупости. Ты что, не разглядел, девчонка была просто в кусках. В общем, пора потолковать с ней по душам.

— Хорошо. Только все же не пугай бедняжку.

— Майлс! В самом деле, стоит ли эдак переживать из-за первой встречной женщины! Я отнесусь к ней со всей деликатностью, которой мне, как известно, не занимать. Вспомни, как я их разделала за ужином! А ведь, ей-Богу, до слез было бы обидно, если б «Галлиполи» курил Эдвард. Думаешь, Лейланд по-прежнему точит зубы на Симмонса? Или он решил арестовать Бринки, а Симмонс для него просто ширма?

— Он здорово разволновался, когда мы встретили Симмонса в аллее. По-моему, сейчас он готов взять под стражу обоих: Симмонса — за убийство, а Бринкмана — за то, что склонил его к убийству или пособничал. Лейланд держит их под присмотром, только, надеюсь, слежку ведут не здешние полицейские, они, на мой взгляд, чересчур уж неповоротливые. Но прав я, вне всякого сомнения.

— Конечно. Хотя, ты уж извини, мне сдается, Моттрам успел покончить с собой очень вовремя, опередив своего убийцу. Лейландовская версия насчет Симмонса имеет один недостаток: он считает галантерейщика непомерным хитрецом. По-моему, заурядного преступника Лейланду вообще не поймать, он ловит только самых что ни на есть хитрющих, а таких, ясное дело, единицы. Совершат ошибочку, маленькую, чепуховую, — тут-то их и хватают.

— Ну, ты что-то сама слишком нахитрила. Спать тебе пора.

— Ладненько, как говорит твоя подруга-буфетчица. Нет-нет, нечего топтаться здесь и изображать пещерного человека. Будь паинькой, ступай вниз и помоги Лейланду вывести на чистую воду Чилторпского Старейшину. Он только того и дожидается.

Глава 13

УТРО С ГАЛАНТЕРЕЙЩИКОМ

Наутро ярко светило солнце, оно будто прослышало, что ожидаются похороны, и решило на них присутствовать. Постояльцы «Бремени зол» встали, конечно, не с первыми лучами, а попозже и приблизительно в одно время спустились к завтраку.

— Боюсь, мы скоро лишимся вашего общества? — сказал Анджеле мистер Поултни. — Случившееся здесь преступление подарило нам счастье узнать вас, но, когда бренные его останки предадут земле, миссия вашего супруга, надо полагать, будет завершена? Если, конечно, бекон и яичница миссис Дэвис не внушат вам желания остаться на отдых.

— Честное слово, мистер Поултни, я пока не знаю, как мы поступим. Мужу наверняка придется писать отчет для этих нудных типов из Компании, а это потребует времени. Мужчины почему-то всегда тратят на отчет целый день. Так что, думаю, раньше завтрашнего дня мы не уедем. Может, вы еще и рыбку успеете поймать.

— Если вы согласитесь остаться до этого момента, мы все будем в восторге. Серьезно, ужасно жаль расставаться с вами. Когда я приехал в эту гостиницу, я думал мне суждено одиночество да изредка компания случайного коммивояжера. А оказалось, я попал на пиршество ума и вовсе не желаю, чтобы оно кончилось.

— С вами останется мистер Бринкман.

— Что такое Бринкман? Человек, который не способен с закрытыми глазами отличить пиво от сидра… А вот и он. Я тут сожалел об утрате, которая постигнет наш уединенный островок с отъездом мистера и миссис Бридон. Хотя вы, наверно, тоже возвратитесь в Пулфорд, прежде чем остынет поминальный пирог?

— Я? Не знаю… У меня пока нет четких планов. Дом в Пулфорде, по сути, на замке, там одна экономка, остальные разъехались. Скорее всего, я еще немного побуду здесь, а потом, должно быть, махну в Лондон, поищу работу.

— Надеюсь, на более выгодных условиях. Да, вам не грех и передохнуть, а после можно вновь засучить рукава. Кстати, о рукавах, — старый джентльмен обратился к буфетчице, которая как раз подавала яичницу с беконом, — вы не могли бы известить миссис Дэвис, что желательно отдать кое-что из моих вещей в стирку?

— Ладненько, — рассеянно кивнула она.

— Благодарю. Вы исполняете мои мельчайшие прихоти… О-о, мистер Лейланд! Надеюсь, во сне вы стряхнули усталость и скуку, навеянные вчерашней речью коронера?

— Спасибо, вполне, — усмехнулся Лейланд. — Доброе утро, миссис Бридон! Привет, Бридон, ты не уделишь мне после завтрака минуток десять — пятнадцать?.. Нет, благодарю вас, овсянки не надо, только яичницу и бекон.

— Пожалуйста, — сказал Майлс. — Если ты не против, прогуляемся опять к мельнице, я, кажется, обронил там пачку курительной бумаги. А лучше сделаем вот так: я пойду сейчас и подожду тебя. Спешить некуда.

Лейланд появился минут через двадцать, и почти сразу же оба услыхали за стеной едва различимый хруст, точно кто-то, осторожно ступая, сдвинул расшатанный камешек. Они переглянулись, после чего Лейланд начал условленный разговор. Жутковатое занятие — вот так рассуждать исключительно ради тайного слухача, но оба они вполне достойно справились со своей задачей.

— Ну что, — сказал Бридон, — все убийц ищешь?

— Убийцу, так будет точнее. Двух на один газовый вентиль многовато. И по правде говоря, я его не ищу, я за ним охочусь, травлю как дичь. Мотив достаточно ясен, способ тоже, если не считать кой-каких деталей, но прежде чем действовать, я хочу укрепить свои позиции.

— Ты ведь вроде ордер на арест запрашивал?

— Да, на Симмонса. Вчера вечером отослал, хотя стараниями здешней почты до Лондона он дойдет только нынче вечером, притом поздно. Правда, мои люди за Симмонсом присматривают.

— Ты по-прежнему считаешь, что это его рук дело?

— Безусловно. Мотив есть, и какой — полмиллиона фунтов. И предпосылка тоже есть — естественная обида на родного дядю за плохое отношение да плюс еще сознательный протест против его огромного богатства и способов, какими он его нажил. Есть и угроза — письмо «Брута» скажет свое слово в суде, или я не знаю присяжных! Далее, есть удобная возможность — приезд Моттрама в Чилторп. И благоприятные условия: нам известно, что он в приятельских отношениях с буфетчицей, которая в любое время суток могла впустить его в дом, содействовать его планам и уничтожить за ним следы. Наконец, есть свидетели, готовые заявить под присягой, что он отирался вокруг «Бремени зол» в такое время, когда честным трезвенникам давно пора быть в постели. Мне недостает для ареста только одного, с другой же стороны, только одно способно меня остановить.

— И чего же тебе недостает?

— Твердой улики, что он побывал в номере Моттрама. Если б он обронил там что-нибудь, ну, хоть спичечную головку, если б оставил хоть где-нибудь отпечаток пальца, я бы сразу накинул петлю ему на шею. Но когда нет такой вот последней, окончательной улики, присяжные зачастую не торопятся вынести обвинительный приговор. Я могу рассказать тебе про убийц, которые сейчас разгуливают на свободе просто потому, что нам не удалось фактически доказать, что они присутствовали на месте преступления и держали в руках оружие, каким это преступление было совершено.

Бридон невольно восхитился полицейским. Ясно же, он все еще допускает возможность, что Бринкман виновен, и, зная, что секретарь прячется за стеной, предлагает ему сфабриковать улику, которая укажет на Симмонса, и тем себя выдать. Бридон даже призадумался: уж не это ли подлинная цель беседы и не водят ли его самого за нос? Но деваться было некуда, надо сыграть роль до конца.

— А что способно тебя остановить?

— Удовлетворительное доказательство, что Симмонс знал о существовании дополнения. Понимаешь, мы-то с тобой знаем, что Симмонс не имел шансов что-либо выгадать, убив дядю, потому что фактически тот отписал все «его» денежки пулфордскому епископу. Так вот, будь у меня полная уверенность, что Симмонс знал, на каком он свете, знал, что ему, ближайшему родственнику, ничего не обломится, — тогда бы мотив развеялся как дым, а вместе с мотивом и мои подозрения. Он не любил дядю, питал к нему неприязнь — это факт, однако не повод для убийства. Стыдно сказать, но люди идут на подобные преступления только при наличии quid pro quo[17] в виде звонкой монеты. Будь я уверен, что Симмонс не лелеял ни малейших иллюзий касательно своих видов на дядино наследство, я бы сразу его оправдал или по крайней мере был бы готов оправдать. С другой же стороны, если кто-нибудь убедительно докажет, что Симмонс ожидал завещания в свою пользу, то моя версия крепко станет на ноги.

И опять Бридон слушал с восхищением. Человек за стеной служил у Моттрама секретарем и почти наверняка знал, как обстояли дела, — кому и знать, как не ему! И Лейланд уговаривал: если вы имеете хоть какую-то полезную информацию о том, как Симмонс оценивал свои виды на наследство, сообщите ее нам; если не имеете — сфабрикуйте ее и таким образом разоблачите себя. Игра начала увлекать Майлса, вопреки его воле.

— А как насчет другого нашего приятеля?

— Бринкмана? Я ведь говорил тебе, прямых подозрений у меня нет. Судя по всему, мотивов для убийства здесь не было. Но играет он нечестно, а почему — я, ей-Богу, не могу понять. К примеру, он изначально готов был поддержать твою идею насчет самоубийства. Фактически, похоже, именно он и произнес первым слово самоубийство в связи с этой историей. Например, он сказал тебе, что доктор Феррерс, как ему кажется, случайно сам перекрыл главный вентиль. Ты же, помнится, сам говорил, что, по его словам, вентиль совершенно разболтан. На самом же деле вентиль поворачивался очень туго, и Бринкман отлично об этом знал, потому что, когда я решил его ослабить, он-то и ходил за пассатижами. Есть и другие мелкие улики, которые я, к сожалению, не могу назвать, — так вот они заставляют меня смотреть на поступки Бринкмана с подозрением. Малый что-то скрывает, но что?

— Не вижу, какой ему прок отмалчиваться.

— То-то и оно. Не хочу зря обижать парня, но я обязан добраться до истины. Сегодня же запрошу ордер на арест. Не потому, что считаю его виновным, а потому, что мы каким-то образом должны выяснить, что у него за душой, и, понюхав тюрьмы, он, по-моему, непременно заговорит. Ясное дело, для него это паршиво, ведь подобный факт — пусть даже его сто раз оправдают — здорово ему навредит в поисках новой работы. Возможно, он бережет репутацию Моттрама, возможно, боится подвести под монастырь себя, а возможно, просто потерял голову; поскольку же посоветоваться ему не с кем, он не в состоянии решить, какие предпринять шаги. Но ведь он сам себя губит, вне всякого сомнения. Думаю, он вряд ли виновен, иначе давно бы смылся. Оглянуться бы не успели, а он раз-два — и в Вене. Вот и сиди тогда, кусай локти. Однако он остается, как будто может чего-то этим достичь.

— Но если он сбежит, ты сможешь арестовать его по подозрению, верно?

— Арестовать? Вряд ли. Сейчас у меня маловато данных. Я, понимаешь ли, рассчитываю на показания, которые после ареста даст Симмонс. Слава Богу, я неплохо изучил этот тип людей, анемичных, дерганых; как только мы возьмем его под стражу, он мигом все выложит, а тогда, если у Бринкмана впрямь рыльце в пушку, он уже не вывернется. Но повторяю: не верится мне, что Бринкман человек пропащий. Ему бы повиниться во всем — мне или тебе, коли он боится полицейских… Я решил рассказать тебе все это, чтобы ты знал, как обстоит с Симмонсом. Миссис Бридон говорила, ты нынче собираешься его навестить.

— Собираюсь. Пожалуй, прямо сейчас и пойду, так как, если пойти сейчас, до наплыва покупателей, будет легче потолковать с ним приватно. Конечно, наплыв клиентов в Чилторпе едва ли очень уж велик, но я не хочу, чтобы какие-нибудь старушки пришли выбирать ленты и помешали нам.

Бридон не спеша зашагал прочь. Лейланд еще немного посидел на скамейке, а когда решил, что путь свободен, осторожно заглянул за угол сараюшки. Его расчеты полностью оправдались: сигаретный окурок, который они с Бридоном накануне вечером оставили на земле, исчез, его аккуратно убрали.

Добравшись до магазина, Майлс обнаружил, что фортуна ему благоприятствует. Кроме Симмонса, там был всего один человек — веснушчатый белобрысый парень мыл стекла витрин, причем делал это с явной прохладцей. Клиентов не видно, для чилторпцев час слишком ранний. Мистер Симмонс выслушал Бридона с таким видом, будто насчет носовых платков только к нему и следовало обращаться. В магазине, понятно, продавалось много чего: зубочистки, например, и тросточки, и лакрица, и так далее. Но если вам понадобились носовые платки, то вы пришли к настоящему знатоку, который торгует ими ни много ни мало полтора десятка лет. Может быть, требуется что-то помоднее? С этими словами он бросает оценивающий взгляд на клиента, словно признавая в нем обладателя тонкого вкуса.

— Однотонные? Просто белые, сэр? Гм, забавно, но я не уверен, что такие найдутся. Видите ли, на платки с цветным рисунком спрос выше, скажем, на такие, с каемкой. К тому же новая партия что-то задержалась доставкой. — (Новые партии у Симмонса почему-то всегда задерживались.) — Три недели назад, сэр, я бы предложил вам замечательный ассортимент гладких платков, но сейчас едва ли. Погляжу, конечно…

Засим на прилавок обрушилась лавина носовых платков всевозможных расцветок — только не однотонных. Вот яркие подковки на красном, синем, зеленом, желтом фоне; вот разводы наподобие ивовых листьев; вот смешной комплект с портретами кинозвезд; каемки в полоску, в горошек, в клеточку, — однотонных платков нет как нет. Временами мистер Симмонс принимался расхваливать достоинства своего ассортимента, намекая, что, мол, счастливый случай даровал ему клиента с такими непритязательными запросами.

— Взгляните, сэр, превосходные платки, вы, право же, не найдете ничего лучше, если, конечно, пожелаете купить комплект с узором… Нет-нет, сэр, что вы, какое там беспокойство?! Смею надеяться, вот это вам подойдет… Разве они не радуют глаз? Вдобавок и стоят недорого, я приобрел их после банкротства одной фирмы. Пощупайте ткань, сэр, ведь ей износу не будет… Да, согласен, сэр, рисунок скорее веселенький. Но у нас тут редко спрашивают гладкие платки, похоже, людям они нынче не по душе. Конечно, если вы пробудете здесь еще денек-другой, я непременно постараюсь вам помочь, послезавтра пошлю в Пулфорд… А пока, увы, ничего подходящего нет… О-о, вы возьмете вот эти, в клеточку… полдюжины? Благодарю вас, сэр, не сомневайтесь, качество превосходное, таких платков днем с огнем нигде не сыщешь. Мы их столько лет держим в запасе, и проблем со сбытом никогда не возникало. Что-нибудь еще?

Других покупок Бридон не замышлял. Он уже начал догадываться, что в Чилторпе покупают не то, что нужно, а то, что припасено у мистера Симмонса. Когда платки были упакованы, он уселся на неудобный высокий стул возле прилавка и завел беседу об усопшем. Симмонс хотя и ссорился с дядей, но, как человек малообразованный, явно испытывал мрачное удовольствие от близкого родства с покойником.

— Вас ведь постигла тяжелая утрата, мистер Симмонс?

Гм, почему это он так резко повернул к посетителю бледное, осунувшееся лицо и вздрогнул, будто прозвучавшая реплика была совершенно не к месту? О родстве знали все, о нем публично упоминали на дознании. Лейланд твердил, что, беседуя с Симмонсом, ни разу не заметил ни малейших признаков тревоги. А нынче утром заурядная ссылка на Моттрама, похоже, напрочь выбила его племянника из колеи! Ходячие профессиональные фразы автоматически слетали у него с языка, но едва посетитель заикнулся насчет поселковых сплетен, как все его самообладание пошло прахом; перед Майлсом Бридоном стоял бледный, дрожащий человек.

— Да, сэр, увы. Весьма печальное событие. Он был моим дядей, сэр… О да, сэр. К нам сюда он нечасто заглядывал… нас ничего не связывало, сэр. Отношения наши были не из лучших… в смысле, он был не очень-то высокого мнения обо мне. Н-да… Но все ж таки родной дядя, сэр. Жил в Пулфорде, отсюда уж много лет как переехал, хотя родился здесь, в Чилторпе.

— Тем не менее кровь-то не водица, верно?

— Как вы сказали, сэр? A-а, понимаю, понимаю… Конечно, сэр. Вот, о похоронах позаботился, и вообще. Прошу прощенья, сэр, одну минуту. Сэм! Возьми стремянку и убери коробки на место. Та-ак, отлично. Молодец!.. Угодно еще что-нибудь, сэр?

Да нет, Бридону ничего больше не требовалось. Он приготовился к долгому разговору, но рассчитывал-то говорить с самодовольным, суховатым торгашом, который, глядишь, ненароком что-нибудь полезное и сболтнет, а увидел вконец перепуганного человека, который чуть ли не собственной тени боится. В гостиницу Майлс вернулся хмурый и озабоченный: плакали его двадцать фунтов, равно как и полмиллиона Бесподобной. Однако что же все это значит? Почему Симмонс в присутствии Бридона дрожал как осиновый лист, а разговаривая с Лейландом, даже бровью не повел, хотя Лейланд — сотрудник полиции? Да, такое впечатление, что любая попытка распутать клубок событий только еще сильнее его запутывает.

Глава 14

ПРОГУЛКА

У крыльца «Бремени зол» стоит трактирная скамейка — иначе ее не назовешь. В идеале на ней полагалось бы восседать старикану в белой блузе, потягивать сидр и курить длинную трубку. Будь здесь по-настоящему передовая гостиница, такого старика непременно бы наняли за поденную плату. Сейчас, ярким июньским утром, роль рекламы, не столь удачной, но все же вполне добротной, исполняла Анджела; когда ее муж вернулся от галантерейщика, она сидела на этой скамейке и вязала — милая, старомодная картина, слегка подпорченная тем, что за работой Анджела насвистывала.

— Ну что, купил? — спросила она.

— Купил, и как будто бы выгодно. Меня заверили, что качество превосходное, второго такого платка мне-де в жизни не сыскать. А точнее, второй полудюжины. Оригинальность — вот их главное достоинство. Даже тебе, Анджела, трудновато будет потерять их в стирке.

— А как мистер Симмонс? — спросила Анджела, понизив голос.

Бридон осторожно огляделся по сторонам. Однако Анджела выбирала место с умом, она знала, что публичность — наилучшая гарантия конфиденциальности. На открытой площадке перед гостиницей — да никому в голову не придет, что люди говорят не о пустяках. Бридон поделился своей озабоченностью и тревогой, четко, не оставляя места сомнениям, описал странные поступки галантерейщика.

— Да, — сказала Анджела, когда он закончил, — ты правильно сделал, что не стал приставать к нему с расспросами. Только страху нагнал бы, и все. Похоже, ты не больно-то ловок в таких деликатных делах. Ну а я с самого завтрака вплотную занялась нашей Ладненько и много чего из нее вытянула. Майлс, эта девушка — сущий клад. Если б она не собиралась замуж, я бы взяла ее к нам в Беррингтон, невзирая на твою всем известную влюбчивость. Но, увы, бедняжка решила распрощаться со свободой!

— Променяв ее на узы брака с мистером Симмонсом?

— Должно быть, судя по вчерашним рассказам мистера Лейланда. Но я, понятно, не настолько нахальна, чтобы спрашивать имена.

— И как же ты ухитрилась втереться к ней в доверие? Я бы живо уперся в каменную стену.

— Нужно отбросить гонор. Женщинам это легче сделать. Меня вдруг осенило, что наверняка ужасно противно мыть после завтрака такую прорву тарелок, особенно в гостинице, где редко бывает разом больше двух постояльцев. Вот я и предложила помочь. Ты в это время был в магазине. Я ведь хорошо мою посуду, слава Богу, не зря замужем. Она сказала: «Ладненько!» — и мы отправились в буфетную, где я творила чудеса. В буфетной же мне попалась на глаза книжка «Советы для дома», и это очень важно.

— Почему? Я что-то не понял.

— Есть у тебя один приятель, такой брюзгливый старый холостяк, он как-то заходил к нам в Лондоне, помнишь? Кажется, его зовут Сомс, он еще говорил, что ведет в газете рубрику «Лабиринт Купидона». Советы читателям насчет сердечных делишек, помнишь? Величайшее заблуждение — думать, что современная девушка менее сентиментальна в своих амурах, чем барышня прошлого века. Интуиция подсказала мне, что Ладненько — кстати, бедняжку зовут Эммелиной — запоем читает «Лабиринт Купидона». И тут я, признаться, слукавила.

— Анджела, ты меня удивляешь. Какой же ложью ты запятнала свою совесть на этот раз?

— Да я вообще ни слова не говорила. Но так уж вышло, что она решила, будто именно я веду «Лабиринт Купидона», а я не стала ее разубеждать. В конце концов, мистер Сомс твой приятель, и я не слишком погрешила против истины. Майлс, она мигом попалась на крючок.

— Бог даст, тебе простится! Ладно, продолжай.

— Между прочим, я все это делала, чтобы сберечь твою двадцатку. Сперва она рассказывала самые обыденные вещи — у нее, мол, есть сестра в Лондоне, которую она навещает, а в Чилторпе скучно, тут и в кино-то почти не ходят, да и вообще, ей тоже охота перебраться в Лондон… словом, ничего особенного, пустяки разные. А вот когда я намекнула, что я и есть Тетушка Дафна из «Лабиринта Купидона», она вмиг раскололась. Подруга ее, дескать, попала в очень щекотливое положение, может, я что-нибудь посоветую несчастной девушке? Ладно, говорю, выкладывайте, что там за история. Подруга, оказывается, встречалась с молодым человеком, вполне состоятельным, ну, в том смысле, что семью он бы мог обеспечить. Но в один прекрасный день он объявил, что, если умрет кто-то из его родственников, он рассчитывает здорово разбогатеть, ему тогда большой капитал достанется, им обоим такой и не снился.

— Прелюбопытная ситуация, причем во многих отношениях.

— Не перебивай. Ну вот, он предложил ей обручиться, и они обручились, только под секретом. А потом, недели две назад, а может, чуть больше, он вдруг сообщил этой подруге, что все эти мечты о богатстве неожиданно пошли прахом. Богатый родственник оформил новое завещание, в котором родня вообще не упомянута. Молодой человек воспринял это очень спокойно, а Эммелининой подруге, конечно, сказал, что предложил ей руку и сердце, думая, что сделает ее богатой, а теперь выходит, все зря. Так что, если она хочет разорвать помолвку, он готов предоставить ей полную свободу.

— Честный малый.

— Подруга горячо запротестовала, у нее-де и в мыслях нет идти на попятный. Она согласилась выйти за него не ради денег, а ради него самого. Поэтому помолвка осталась в силе. Но трудность, подругина трудность, вот в чем: что заставило ее сказать, будто деньги не имеют для нее значения, — безотчетная склонность к мелодраме? Или это гордыня внушила ей мысль, что она по-прежнему любит его, хоть он больше и не наследник? Или она впрямь его любит? Такой вот вопрос, и я должна была на него ответить.

— И как же ты ответила?

— Да не все ли равно! Конечно, я постаралась получше сыграть роль Тетушки Дафны и наговорить всякой чепухи вроде той, какую пишет Сомс. Не Бог весть какая сложная задача, в самом деле. Я сказала, что если он сейчас вполне состоятелен, то для них обоих к лучшему обойтись без баснословного богатства; ну и напирала на лживость богачей, хотя мне отнюдь не помешало бы иметь побольше опыта в этой сфере, ты не находишь? Еще я сказала, что раз они встречались до того, как он упомянул про наследство, значит, ее подруга уже любила его или по крайней мере была им увлечена до того, как вообще зашла речь о деньгах. И что, по-моему, ее подруга будет очень счастлива с этим человеком как раз потому, что он знает: она вышла за него не ради денег. И все такое… Откровенно говоря, чувствовала я себя при этом изрядной свиньей. А она так радовалась, ей, видно, ни на секунду не пришло в голову, что она выдает себя со всеми потрохами. Должно быть, понятия не имела, что вы с Лейландом слонялись вчера вечером в аллее. Такие вот дела.

— Да какие важные! Анджела, ты просто сокровище! Мы положили Лейланда на обе лопатки. Он сам говорил, его версия насчет Симмонса лопнет, если будет доказано, что Симмонс знал про дополнение, знал, что исключен из завещания. А мы как раз это и доказали! Слишком уж подозрительное совпадение, что все это случилось недели две назад или около того, правда? Очевидно, Симмонс, прослышав о дополнении, решил вернуть Ладненько ее слово, и мне кажется, это весьма благородно с его стороны.

— Объективность вынуждает меня признать, что поработала я неплохо. Но, Майлс, дорогой, пока что особого смысла тут не видно. Да, мы знаем, что Симмонс не рассчитывал на дядюшкино наследство, а потому не имел мотива для убийства, разве что совершил его со злости. Почему же тогда Симмонс так перепуган? Ты вовсе не страшный, между прочим.

— Н-да, похоже, у Симмонса все-таки есть что-то на совести. Равно как и у Бринкмана. Может, Бринкман предпримет какие-то шаги в ответ на наш утренний разговор, и мы узнаем кое-что новенькое.

Только Бридон это сказал, как на крыльце появился Бринкман. Подойдя прямо к Майлсу, словно его-то и искал, он сказал:

— Мистер Бридон, может, составите мне компанию? Пройдемся немножко для моциона. После обеда не прогуляешься, из-за похорон, вот я и подумал, может, вам интересно сходить в каньон. Это ведь местная достопримечательность, и до отъезда вы просто обязаны там побывать.

Хитрость, шитая белыми нитками. Он как бы не увидел Анджелу, подчеркнуто, глазами, отлучил ее от приглашения. Явно хочет поговорить наедине. Во взгляде у Анджелы мелькнуло удивление, которого она не чувствовала, а может быть, и обида, укол которой она таки испытала, однако она не ударила в грязь лицом.

— Сводите его на прогулку, мистер Бринкман. А то он совсем тут зажирел. Вместо моциона сидит со мной и болтает на виду у всех, будто и не муж, а так, приятель, я из-за него только петли пропускаю.

— А ты с нами не пойдешь? — спросил Бридон, без всякой необходимости подмигнув.

— Нет, конечно. Одежда у меня неподходящая для прогулок в каньон. Если хочешь, на обратном пути купи открытку с видом.

Мужчины зашагали вверх по холму. Сердце Бридона билось учащенно. Бринкман явно сделал выводы из подслушанного разговора и готовился что-то открыть. Неужели разгадка тайны наконец близка? Ну что ж, надо соблюдать осторожность, а то, не дай Бог, выдашь себя наводящими вопросами! Маска туповатого симпатяги-дилетанта, уже знакомая Бринкману, вполне сгодится и на сей раз.

— Замечательная штука этот каньон, — сказал Бринкман. — Он начинается прямо за Долгой заводью, но, к счастью, Поултни сегодня на Заводи нет, так что никто не будет вопить, чтоб мы держались подальше от берега. Правда-правда, по-моему, в Чилторпе и кроме рыбалки кое-что есть — ну, хотя бы каньон. Вы что-нибудь знаете о геологии и тому подобных вещах?

— Откуда? Уму непостижимо, как народ в этом разбирается.

— Уму непостижимо, как река умудряется творить такое. Тонкая струйка воды — камешек в полфунта весом и то не сдвинет. Но дайте ей несколько тысячелетий, и она прогрызет себе дорогу сквозь сплошную скалу, промоет русло футов пятнадцать-двадцать глубиной. И все это лишь краткий миг на фоне миллионов лет, прожитых Землей. Говорят, если считать возраст земной коры, то мерить надо вообще миллиардами лет. Чудно, правда?

— Чертовски.

— И ведь мы наверняка еще преуменьшаем. Вам не кажется иной раз, будто вся жизнь человечества на этой планете не более чем эпизод и все наши хваленые достижения просто пылинка в океане бесконечности?

— Иной раз кажется. Но ведь в таком случае всегда можно пустить себе пулю в лоб, разве нет?

— Можно, конечно, если уж совсем припечет… Забавный старикан Поултни.

— Умничает многовато, верно? При нем я опять чувствую себя мальчишкой-школьником. А жене он все равно нравится.

— Типичный школьный учитель, по всем статьям. Эта профессия вырабатывает привычку ораторствовать перед массой народу, которая лишена возможности отвечать. Иногда такое случается и со священниками. Я вправду уверен, что он будет прямо-таки обескуражен, если поймает рыбу, ведь он обожает насмешничать над собственными стараниями… Вы раньше не бывали в здешних краях?

— Нет, никогда. И очень досадно знакомиться с ними в столь трагических обстоятельствах. Смотришь на окрестности с тяжелым чувством, и немудрено, когда впервые видишь их, стоя у смертного одра.

— Наверно, вы правы… А вообще, ужасно жаль, что ближе к Пулфорду все так испорчено фабриками. Раньше эти места считались одними из красивейших в Англии. А с пейзажем сельской Англии ничто не сравнится, правда? Вы много путешествовали, не считая войны, конечно?

«Черт, что ж это он задумал?» — спрашивал себя Бридон. Может, Бринкман, решив было облегчить душу, никак не мог начать и хватался то за одну тему, то за другую, лишь бы оттянуть страшный миг исповеди? Другого объяснения этим разговорным причудам, пожалуй, не подберешь. Надо бы его подбодрить, но как?

— Да, честно говоря, очень мало. Вот вы небось поездили с Моттрамом, а? Я думаю, богач вроде него вряд ли упустит шанс посмотреть мир. Забавно, что он решил провести отпуск в этаком захолустье.

— Наверно, у каждого из нас есть на свете любимый уголок… Смотрите, как глубоко река вгрызлась в скалу!

Они свернули на тропинку, которая шла круто вниз, к берегу, среди елей и высоких, по пояс, зарослей папоротника-орляка, и очутились в глубокой каменной ложбине с отвесными склонами, больше похожей на ущелье; высоко над головой виднелись нагромождения валунов да пучки папоротников. Узкая стенка впереди была словно пробита или вырублена в скале, футах в пяти-шести над бурлящим потоком, и пенные брызги, вскипающие на камнях и летящие во все стороны, только чудом не достигали до нее. Людского жилья не видно; рев воды заглушал голос, можно было лишь кричать; солнце, уже приближавшееся к полудню, не доставало подножия скал, и сам каньон по контрасту выглядел мрачно и жутковато.

— Пройдемте немного вперед по тропинке, — сказал Бринкман. — Впечатление куда сильнее, когда стоишь прямо посередине всего этого. Тропинка, — пояснил он, — тянется вдоль берега, обычно как раз по ней и ходят рыбачить на Долгую заводь. Я пойду первым, ладно?

Секунду Бридон помедлил. Этот человек всю дорогу отвлекал его нарочито пустым разговором и так явно стремился отвести именно сюда, что Майлс вдруг заподозрил враждебный умысел. Протянет руку: дескать, обопритесь, удобнее будет обогнуть выступ! — а сам легонько толкнет, и полетишь ты, голубчик, с тропинки прямиком в воду. Вокруг ни души, а камни и река тайну открыть не поспешат. Но отказаться невозможно — благовидный предлог с ходу не сочинишь. К тому же Бринкман чуть не на голову ниже его ростом…

— Ладно, — кивнул он, — я пойду за вами. — И мысленно добавил: «На безопасном расстоянии».

Ярдов через двадцать они остановились на площадке, где каменный карниз расширялся примерно до пяти футов. Площадку окаймляла шести-семиметровая каменная стенка, образующая опять-таки узкий карниз, новую ступеньку этой исполинской лестницы.

— Любопытно, правда, — сказал Бринкман, — каким образом эти скалы громоздятся друг на друга? Взгляните на длинный уступ вон там, справа, ведь точь-в-точь багажная полка в железнодорожном вагоне! Какой случайности он обязан своим возникновением? А может, это не случайность, а забытый след человеческой мысли?

В самом деле здорово похоже на полку в кладовой некоего беглеца, прятавшегося тут в незапамятные времена. Клочок белой бумаги — наверняка упавшая сверху обертка от сандвича — усиливал эту иллюзию.

— Да, — отозвался Бридон, — так и ждешь таблички с надписью: «Только для легких вещей». Бог ты мой, ну и местечко!

Забыв о своих опасениях, он прошел мимо Бринкмана дальше, разглядывая каньон. Бринкман медленно, почти нехотя последовал за ним. Оба шагали молча, но вот каньон кончился, и по удобной тропинке они выбрались на верхнюю дорогу.

Ну, теперь самое время для доверительных признаний! Однако, к удивлению Бридона, спутник его помрачнел и насупился; ни единая попытка начать разговор успеха не принесла, Бринкман отвечал невпопад, односложно, вдобавок таким тоном, который отбивал всякое желание затевать с ним беседу. В конце концов Бридон тоже умолк и вернулся в «Бремя зол» до крайности недовольный собой и озадаченный еще больше прежнего.

Глава 15

БУМАЖНЫЙ ОБРЫВОК

Лейланд еле дождался его возвращения. Он узнал от Анджелы, что Бридон ушел с Бринкманом на прогулку, причем инициатива исходила от Бринкмана, и выступил он с ней неожиданно и настойчиво (Анджела не забыла сообщить и об этом). Лейланду, понятно, не терпелось первым услышать о бринкмановской исповеди. До обеда было еще целых полчаса, и Бридон, следуя примеру жены, предложил посидеть на «трактирной» скамейке — там можно без помех все обсудить.

— Ну как? — спросил Лейланд. — Я и надеяться не смел, что Бринкман отреагирует так быстро. Что он сказал? Вернее, что ты сообщишь мне из его рассказа?

— Ничего. Ничего он не рассказал. Мы только прогулялись в каньон и обратно.

— Слушай, старина, ты что, темнишь? Я имею в виду, если Бринкман согласился поговорить с тобой под секретом, ради Бога, так и скажи. Я уж как-нибудь потерплю.

— Да не говорил он со мной! Все, что он там наболтал, с тем же успехом могло быть сказано при всех, хотя бы в здешней гостиной. Ни черта не понимаю.

— Ну знаешь, мне-то зачем баки вкручивать! Понятно, ты куда щепетильней меня в этих делах, но сам посуди: что за беда, если ты расскажешь мне бринкмановские откровения? Мне от этого ничуть не легче и не труднее посадить тебя на свидетельскую скамью, не говоря уже о том, что, если ты не захочешь, я ничего из тебя не вытяну. Изводить я тебя не собираюсь, выуживать сведения хитростью тоже, честное слово. Только не прикидывайся, будто тебе не больше моего известно про то, что Бринкман делал в течение последней недели.

— Что, черт подери, я должен рассказывать? Ему правду говорят, а он не верит. Сказано же, по дороге в каньон он болтал все, что в голову взбредет, а на обратном пути молчал как рыба… не мог я развязать ему язык.

— А в самом каньоне?

— Рассуждал про каньон. Прелестное утро в обществе герра Бедекера. Ей-Богу, больше ничего не было.

— Слушай, давай разберемся. Мы с тобой устроили разговор в том месте, где, как мы точно знаем, за стеной подслушивал Бринкман, и подслушивал не впервые. Я громко объявляю, что выписал, вернее запросил, ордер на арест, его арест, и что спастись от ареста можно только одним способом — покаявшись мне или тебе. Примерно через час он является к тебе, вы с миссис Бридон как раз сидите на улице и разговариваете. Он вообще не замечает миссис Бридон, но приглашает тебя на утреннюю прогулку — под явно надуманным предлогом, что покажет тебе этот свой дурацкий каньон. А потом без толку тратит час с лишним твоего и своего времени, болтая всякую чепуху насчет пейзажа. Мы что же, так это и проглотим?

— Пес с ним, придется проглотить. Для меня это такая же горькая пилюля, как и для тебя. Но видит Бог, я дал ему все возможности высказаться — была бы охота.

— Может, он решил прощупать тебя, а? Вспомни, о чем он вообще толковал?!

— О Поултни, например. Он, дескать, типичный школьный учитель и так далее. Да, еще о геологии рассуждал — о вероятном возрасте Земли, если мне память не изменяет. Спросил, бывал ли я здесь раньше и много ли мне довелось путешествовать. Вот, кажется, и все.

— А ты сам ничего не брякнул, что бы могло его спугнуть, заставить передумать?

— Да я в жизни так не осторожничал, каждое слово взвешивал.

— Ну-ну… А ты-то что думаешь насчет всего этого?

— Может, Бринкман почему-то хотел увести меня из дому и решил, что это самый надежный способ, — больше ничего мне в голову не приходит.

— Гм… может быть и так, конечно. Только зачем уводить тебя из гостиницы, тем более что он сам идет вместе с тобой?

— Не знаю. Нелепица какая-то. Ты уж прости, Лейланд, мне правда очень жаль. — Бог весть, почему Бридон чувствовал себя виноватым, хотя решительно никакой вины за ним не было. — Слушай, я скажу тебе одну вещь… хоть оно и против уговора, но, думаю, не будет беды, если я тебе скажу. Симмонс не рассчитывал на страховку. То есть сперва-то рассчитывал, но недели две назад узнал о дополнении, согласно которому все отходило епископу… по крайней мере узнал, что ему страховка не светит. Так что версия насчет Симмонса, боюсь, требует пересмотра.

— Пересмотр уже состоялся. Очень интересно: значит, ты говоришь, Симмонсу было точно известно об изменении дядюшкиных планов.

— Да. Попробуй догадаться, откуда у меня эти сведения…

— А как по-твоему, он знал, где находится новое завещание? В смысле — в Лондоне или у самого Моттрама?

— Понятия не имею. Да и не все ли равно?

— Нет, не все равно. Ладно, раз ты сыграл в открытую, я плачу тем же. Но предупреждаю: тебе моя информация не понравится, потому что она не в пользу твоей версии о самоубийстве. Ну, слушай…

Лейланд глянул по сторонам, удостоверился, что никто не подсматривает, вытащил из кармана конверт и аккуратно вытряхнул из него на ладонь бумажный треугольничек. Голубая линованная бумага, вроде бы служебного вида. Уголок, явно оставшийся от какого-то сожженного документа, судя по опаленной гипотенузе. Бумажка была исписана «конторским» почерком — иначе этот гибрид уродства и разборчивости не назовешь. Три строчки, на каждой обрывки слов и широкие пустые поля. От огня уцелел нижний правый угол, а написано на нем было вот что:

…вещаю

…ключенный

…марта месяца

— Ну как? — сказал Лейланд. — Думаю, вряд ли мы с тобой прочтем это по-разному.

— Да уж. Досадно для документа, хотя бы и в обрывке, попасть в руки детектива в столь превосходном состоянии. Не так уж много найдется глаголов, чтоб кончались на «вещаю» да еще употреблялись в официальных бумагах, а на следующей строчке явно было написано «заключенный», и думаю, я не ошибусь, предположив, что речь идет о страховом договоре. Ты, случайно, не помнишь, в каком месяце Моттрам подписал страховой договор на дожитие? У меня где-то записано, но листок наверху.

— В марте, — ответил Лейланд. — Содержание документа впрямь не вызывает ни малейшего сомнения. Это был экземпляр моттрамовского завещания, составленного с учетом страховки. Стало быть, либо совершенно новое завещание — такой вариант полностью исключить нельзя, — либо второе, последнее завещание, а точнее дополнение касательно страхового полиса, потому что в самом завещании, если ты помнишь, о страховке не было ни слова.

— Выходит, этот клочок бумаги, бесспорно, принадлежал Моттраму.

— Совершенно верно… Кстати, нашел я его при весьма любопытных обстоятельствах. Нынче утром приходил похоронный агент, ему надо было сделать… кой-какие приготовления. Как тебе известно, ключ от комнаты Моттрама я держу у себя; по моему приказу она была заперта после того, как мы с тобой ее осмотрели, ну, отпирали ее только раз, когда я показывал место происшествия коронеру. Похоронный агент пришел ко мне нынче утром за ключом, и я вместе с ним поднялся в номер, а пока он делал там свои дела, я бесцельно бродил по комнате и вдруг заметил этот вот клочок бумаги, который мы с тобой проглядели. И неудивительно, бумажка пряталась между столом и окном, в складке скатерти. Но все равно не пойму, как мы ее не увидели, ведь буквально землю носом рыли!.. Поскольку же комнату занимал Моттрам, едва ли так уж нелепо предположить, что это — клочок его завещания.

— Да, вроде бы вполне логично. А как это вписывается в твою версию? Я имею в виду…

— Ну, можно, конечно, допустить, что документ сжег сам Моттрам. Но если вдуматься, большого смысла тут нет. Мы с тобой знаем, и Моттрам знал, что это всего лишь скромная копия, а оригинал завещания находится в Лондоне, у стряпчих. Стало быть, документец не ахти какой важный. И я уверен, ты тоже обращал внимание, что зимой от бумаг проще простого избавиться, бросив их в горящий камин, а вот летом жгут бумаги разве только в крайних случаях — очень уж плохо они горят от спички. Да и целиком не сожжешь без ухищрений, ведь надо либо держать страницу в руке и, таким образом, оставить один уголок в сохранности, либо положить ее на решетку или куда-нибудь еще, но тогда пламя гаснет прежде, чем бумага догорит. В нашем случае совершенно ясно, что страницу держали в руке, иначе бы уголок не уцелел. Правда, отпечатков пальцев не видать.

— Мне кажется, если документ важный, его постараются уничтожить без остатка, разве нет?

— Конечно, если располагают временем. К примеру, если бы завещание сжег сам Моттрам. А здесь, похоже, действовали в спешке, и я подозреваю, что человек, который сжег эту бумагу, действительно спешил или, по меньшей мере, лихорадочно суетился, и было отчего: он совершил убийство, а в такой ситуации вообще мало кто способен сохранить присутствие духа.

— Значит, по-твоему, это Симмонс?

— А кто еще? Видишь ли, поначалу я оказался в некотором затруднении. Мы с тобой сделали самое естественное допущение: Моттрам держал свое дополнение в тайне, Симмонс знать ничего не знал и убил Моттрама, ошибочно полагая, что, как ближайший родственник, унаследует страховку. Если исходить из этого, то завещание он обнаружил случайно и сжег его по вполне понятным причинам. Однако ты говоришь, Симмонс знал про дополнение, а раз так — мои трудности снимаются сами собой. Здесь перед нами два преступления, причем оба — умышленные. Ты думал, что, коль скоро Симмонс знал о дополнении, у него появляется вроде как моральное алиби. Напротив, это лишь затягивает петлю на его шее. Он решил разом уничтожить Моттрама и его завещание и таким образом получить наследство. Мотив тут просто как на ладони. На свою беду, Симмонс упустил из виду, что уничтоженный им документ всего-навсего дубликат, оригинал же находится в Лондоне.

— Это уж чересчур! По-твоему, Симмонс знал не только о существовании дополнения, но и о том, что Моттрам привез документ с собой и держит в комнате, где найти его будет очень легко?

— Ты забываешь о моттрамовской психологии. Обиженному дяде показалось мало просто исключить Симмонса из завещания; племянника надо было еще и поставить об этом в известность, через юристов. Позднее, подготовив дополнение насчет страховки, Моттрам держал его от всех в строжайшем секрете и, однако же, как мы знаем, сообщил о нем Симмонсу. Мне думается, он написал Симмонсу письмо: «Я отказал страховку посторонним только затем, чтобы она не досталась тебе; заходи, когда я буду в Чилторпе, сам все увидишь». И Симмонс, не приняв в расчет скрупулезности законников, вообразил, что Моттрам привез с собой оригинал завещания, а не копию. И когда явился с визитом, ночью, точнее на рассвете, он завернул газ, распахнул окно, вскрыл чемоданчик для бумаг, отыскал завещание и поспешил сжечь его возле открытого окна. Вероятно, он подумал, что уцелевший клочок упал за окно, на самом же деле бумажка завалилась за стол, вот так-то!

— Надо полагать, про Симмонса тебе сказала Анджела? Ну, что он знал, что исключен из завещания?

— Миссис Бридон хотела как лучше. Она наверняка думала, что эта сенсационная новость развеет мои подозрения насчет галантерейщика. В сущности, все превосходно совпало. Вот тебе лишнее доказательство, что незачем тратить время на разгадку проблемы, пока нет уверенности, что сопоставлены все факты. Мы с тобой ломали себе головы над этой загвоздкой, а почему? Потому что не заметили на полу этот клочок бумаги — и возможно, никогда бы его не нашли, если б я не зашел туда с похоронным агентом. Теперь осталось только выяснить роль Бринкмана. Все прочее ясно как Божий день.

— Ты так думаешь? Ладно, считай меня чудовищным консерватором, но даже сейчас я не прочь удвоить ставку.

— Сорок фунтов! Господи, старина, тебе не иначе как мешками деньги платят! Или тебя застраховали от проигрыша? Для моего жалованья это был бы серьезный урон. Но раз ты намерен швыряться деньгами, я возражать не стану.

— Отлично! Сорок фунтиков. Анджеле мы об этом все-таки не скажем. Слышишь? Ладненько лупит в гонг как ненормальная, значит, миссис Дэвис уже смахнула пыль с холодной баранины. Неплохо бы пойти заморить червячка. Ты как?

Глава 16

ГОСТЬ ИЗ ПУЛФОРДА

Едва они вошли в столовую, у Бридона возникло впечатление, какое бывает временами у нас у всех: в комнате слишком много народу. А несколько секунд спустя, проанализировав свои ощущения, он с удовольствием обнаружил, что вновь прибывший не кто иной, как мистер Эймс; он о чем-то говорил с Бринкманом, а вот другим его, похоже, не представили.

— Здравствуйте, здравствуйте! — воскликнул Бридон. — Как я понимаю, с моей женой вы еще не знакомы… А это мистер Поултни… Замечательно, что вы сдержали свое обещание.

— Оказалось, что мне в любом случае нужно ехать в Чилторп. Епископ собирался на конфирмацию и, когда услыхал о похоронах, послал меня сюда в качестве своего представителя. Мы, видите ли, узнали от стряпчих о нечаянном даре, свалившемся как снег на голову, — подозреваю, что вы, мистер Бридон, умышленно промолчали, — и его преосвященство был очень тронут добротой мистера Моттрама. Жалел, что не может прибыть лично, мистер Бридон, но конфирмацию, увы, так просто не отменишь.

— Я ничего не знал о завещании, когда приезжал в Пулфорд, честное слово! — запротестовал Бридон. — Мне сообщили уже по возвращении. Разрешите передать епархии мои поздравления, или вы сочтете это фарисейством?

— Чепуха, вы на службе у Компании, мистер Бридон, и мы на вас не в обиде. Кстати, надеюсь, я не расстроил ненароком ваших планов, упомянув об этом предмете? — Эймс покосился на старого джентльмена. — Епископ рассказал все мне одному, так как полностью отдает себе отчет в том, что здесь могут возникнуть юридические сложности.

— Я не хуже других умею хранить секреты, — заметил Поултни. — Иными словами, мне свойственно общечеловеческое тщеславие, и потому я, как все, ужасно люблю секреты, однако вульгарный зуд выложить информацию терзает меня, пожалуй, меньше, чем моих ближних. А вы, сэр, плоховато знаете Чилторп, если говорите об осторожности в тех же четырех стенах, где находится миссис Дэвис. Уверяю вас, завещательные распоряжения покойного мистера Моттрама у нее просто с языка не сходят.

Крохотная пауза — все пытались сообразить, откуда миссис Дэвис обо всем узнала, и наконец вспомнили, что сей предмет, хотя и вскользь, был упомянут на дознании.

— Разумеется, — сказал Эймс. — Я уже имел счастье встречаться с миссис Дэвис. Если верно, что признание облегчает наше бремя, то «Бремя зол» не слишком его обременяет.

— По-моему, очень здорово, что название гостиницы не изменили, — вставила Анджела. — Эти старинные названия мало-помалу становятся редкостью. Тем более что «Бремя зол» звучит не больно-то ободряюще.

— В годы моей юности в приходе, где я жил, — сказал Эймс, — была гостиница под названием «Напрасный труд». Порой мне казалось, что в этом заключено некое предзнаменование.

— Вы идете на похороны, мистер Поултни? — полюбопытствовал Лейланд, глядя на черный костюм старого джентльмена.

— От вас, сыщиков, ничего не утаишь. Да, хочу увидеть сельские похороны. В нашей учительской жизни подобные треволнения редкость; нас теперь в шестьдесят отправляют на пенсию. Мой жребий — обретаться среди молодых; на моих глазах происходит смена поколений, заполняются лакуны в рядах человечества, и, признаться, глядя на иные образчики, начинаешь сомневаться, а имеет ли все это смысл. Впрочем, не позволяйте мне омрачать минуты веселья. Давайте же есть и пить, вот что говорит всем своим видом миссис Дэвис, ибо завтра мы умрем.

— Надеюсь, мне идти не обязательно, — сказала Анджела. — Если б знала, я бы привезла с собой черное платье.

— Без черного платья вы будете вопиющим оскорблением деревенского этикета. Нет, миссис Бридон, на ваше присутствие, к счастью, никто не рассчитывает. От Компании не требуется представительства на похоронах, пусть она лучше прольет над гробом золотые слезы. Вот мы — другое дело! Мистер Эймс отдаст последний долг благодетелю свой епархии. Мистер Бринкман, как положено хорошему секретарю, должен проводить бренные останки к месту вечного упокоения. Ну а я? Я странник в мире, случайно очутившийся с ним в одной гостинице, а собственно, кто такие мы все, как не странники в этом эфемерном мире? О, миссис Бридон, вы-то, разумеется, исключение.

— Пожалуйста, остановите его, — сказала Анджела. — Как вы сюда добрались, мистер Эймс?

— Дневным поездом, а по сути, с похоронной процессией. Что, мистер Моттрам был так популярен в здешних краях?

— Он стал популярен, — ответил мистер Поултни с явной издевкой. — Жертва скоропостижной смерти похожа на вора-карманника: при всей нашей порядочности мы обожаем смотреть, как он ворует.

— По-моему, кроме Симмонса, близкой родни у Моттрама нет, — сказал Бринкман. — На кладбище Симмонс, наверно, придет, хотя они и недолюбливали друг друга. А вот слушать завещание ему вряд ли так уж интересно.

— Кстати, мистер Бринкман, его преосвященство просил передать, что вы всегда будете желанным гостем в соборном доме, если, конечно, останетесь в Пулфорде.

— Чрезвычайно любезно с его стороны. Но я еще до отъезда на отдых закончил дела мистера Моттрама и вряд ли понадоблюсь тут. Дня через два поеду в Лондон. Мне ведь рассчитывать не на кого, только на себя, сами понимаете.

— Выпейте кофе, Эймс, — предложил Бридон, — вам не повредит после такой утомительной поездки.

— Спасибо, не откажусь. Но вообще-то я не устал. Время в поезде проходит, быстро, если не сидишь без дела.

— Ба, да вы никак из тех счастливцев, которые способны в поезде работать?

— Ну что вы, нет, конечно. Я всю дорогу раскладывал пасьянс.

— Пасьянс? Я не ослышался? Впрочем, вы наверняка приехали с одной колодой.

— Нет, я всегда вожу с собой две.

— Две? И у мистера Поултни две! Анджела, это же замечательно! Сегодня вечером я устрою соревнования.

— Майлс, дорогой, ты серьезно? Знаешь ведь, что за пасьянсом ты ни о чем другом думать не умеешь. Мистер Эймс, прошу вас, выбросьте карты в реку! Ну просто беда с моим мужем: стоит ему засесть за эти бесконечные пасьянсы, и он начисто забывает о работе и вообще обо всем.

— Ничего ты, Анджела, не понимаешь. Это прочищает мозги. Когда бьешься над какой-нибудь загадкой, вот как я над здешней проблемой самоубийства, мозги лубенеют и истощаются, поэтому надо их взбодрить. Для того-то пасьянс и служит. Нет-нет, молока не надо, спасибо. Будьте добры, — он обратился к буфетчице, — передайте миссис Дэвис, что вечером я буду занят и прошу меня не беспокоить. Все, Анджела, даю тебе полчаса на возражения, но ты меня не переубедишь.

Фактически Майлсу и Анджеле удалось поговорить с глазу на глаз лишь после того, как вынесли гроб и участники похорон отправились на кладбище. Бридоны прошли к старой мельнице, чувствуя, что сегодня им ничего там не грозит, поскольку Бринкман занят в другом месте.

— Ну-с, — сказала Анджела, — видимо, надо поработать Ватсоном?

— Еще как надо! Видишь ли, ситуация для нас с Лейландом понемногу накаляется. С каждым новым фактом он все больше жаждет крови Симмонса, а я все больше убеждаюсь в правоте своей изначальной версии.

— Вы что, опять удвоили ставку, да?

— Это пустяки. Слушай, сейчас я тебе расскажу, что он нашел нынче утром.

И Майлс поведал историю с бумажным обрывком и лейландовские выводы.

— Ну а ты что обо всем этом думаешь? — спросил он у жены.

— Пожалуй, он прав. Мне кажется, его доводы вполне логичны и обоснованны.

— Да, но тут есть сложности.

— Выкладывай, какие. Хотя погоди минутку. Я попробую сама их назвать. Испытаем женское чутье. Во-первых… вы бы заметили эту бумажку, будь она там, когда вы осматривали комнату.

— Не обязательно. Ты не представляешь, сколько всего можно проглядеть, если специально об этом не думаешь.

— Ладно, и тем не менее Симмонс вряд ли такой дурак, чтобы жечь документ прямо в комнате. Особенно когда там несет газом, да еще и труп рядом. Он бы сунул бумагу в карман и забрал ее домой.

— Толково. Но Лейланд скажет, что Симмонс побоялся унести документ — вдруг остановят и обыщут.

— Не слишком убедительно. Вдобавок, если для него было так важно уничтожить бумагу, он бы не оставил ни клочка. Проследил бы, чтоб она сгорела дотла.

— Лейланд говорит, что это из-за спешки.

— Давай теперь ты. Я иссякла.

— Тебе не кажется, что, сжигая в руке важный документ, человек возьмет его за наименее важный угол, вероятно, за пустой верхний? Здесь же определенно не очень-то и стремились уничтожить всякий след документа и держали его за нижний правый угол, что вполне естественно.

— А почему не в левой руке, спичку же — в правой? Ага! Преступник — левша. Вот это везение!

— Ну, не преувеличивай. Сперва бумагу держат за левый угол, а потом, бросив спичку, перекладывают в правую руку. Попробуй сама, когда будешь в следующий раз сжигать счет от портнихи. Далее. Чтоб не надышаться газу, Симмонсу пришлось бы стоять не иначе, как высунувшись в окно. Он бы с удовольствием положил бумагу на подоконник и поджег — пусть, мол, горит! — но тогда на подоконнике остался бы характерный след, который я непременно бы обнаружил. Но следов нет, я проверял. Если же он держал бумагу в руке, то наверняка высунул бы ее за окно, а он вряд ли такой дурак, чтобы бросить уцелевший уголок в комнате, когда можно отправить его на улицу. И еще: он бы не рискнул жечь огонь возле окна, ведь это неминуемо привлечет внимание.

— Нет, мои соображения все-таки посолиднее. Ладно, продолжай.

— Ну так вот, поскольку во время первого нашего визита этого обрывка в комнате скорее всего не было, он появился там, должно быть, позже. Или, во всяком случае, после первого полицейского обыска. Потому что комната стояла на замке.

— Вашего брата не проведешь.

— А это почти сводит на нет вероятность, что бумажку вообще обронили случайно. Тот, кто заходил в номер, делал это тайком и постарался бы не оставить следов. Значит, дорогая Анджела, неизбежно напрашивается вывод, что бумажку подбросили умышленно.

— Какая четкость аргументации! Ну-ну.

— Бумажка подброшена нарочно, чтобы создать некое впечатление. К примеру, что убийца — Симмонс. Кому это выгодно?

— Мистеру Лейланду.

— Анджела, не валяй дурака. Кому же?

— Насколько нам известно, у Симмонса врагов нет. Разве что какой-то клиент, разочарованный качеством его носовых платков. Тебе очень хочется услышать от меня, что выгодно это человеку, который убил Моттрама и намерен спасти свою шкуру, свалив всю вину на Симмонса.

— Будь я проклят, если мне этого хочется! Как раз наоборот! Конечно, если предположить, что Моттрама убил Бринкман, все вроде бы превосходно встает на свои места, и даже более чем. Понимаешь, когда мы с Лейландом держали тут речь перед Бринкманом, который прятался за стеной, Лейланд сказал, что не может арестовать Симмонса единственно за отсутствием улик, подтверждающих, что он был в номере Моттрама. Я-то смекнул, куда он клонит: он хотел, чтоб Бринкман (если, конечно, он и есть настоящий убийца) попался на крючок и начал фабриковать улики против Симмонса. Вот и выходит, что Бринкман впрямь клюнул и действует по лейландовской схеме, черт бы его побрал!

— Однако Бринки-то ловкач — зашел в номер сквозь запертую дверь!

— Это пустяки. Вполне возможно, у него есть второй ключ. Нет, честное слово, кроме отсутствия мотива, аргументировать мне совершенно нечем. Ну, скажи на милость, с какой стати Бринкману убивать Моттрама?.. Хотя есть все-таки еще один аргумент. Только бездоказательный, чисто интуитивный.

— Какой же именно?

— Тебе не кажется, что все выстраивается чересчур уж гладко? На мой взгляд, тут за милю несет хитростью! Подбросить бумажку с пятком слов, но каких слов — не оставляющих ни тени сомнения насчет характера и содержания документа. Ведь явная же липа!

— Но если бумажку подбросил Бринкман, это и должна быть липа.

— Да, но какая-то она слишком уж явная, тебе не кажется? Настолько явная, что нечего и рассчитывать, будто кто-нибудь, скажем Лейланд, хоть на секунду примет ее за подлинник. Мог ли Бринкман в самом деле уповать на то, что Лейланд его не раскусит?

— А если он не уповал…

— Двойной блеф, милая моя, двойной блеф. Знаешь, преступление в наши дни становится поистине особой профессией. Неужели непонятно, что Бринкман рассуждал примерно так: «Если я подброшу явно сфабрикованную улику, Лейланд сразу решит, что она сфабрикована одним преступником, чтобы свалить вину на другого. Кто эти преступники и что каждый из них натворил, роли не играет. В любом случае это убедит его, что здесь произошло убийство. И скроет от него тот факт, что это было самоубийство». Конечно, отсюда следует, что Бринкман весьма хитер. Но, по-моему, он такой и есть. И эта бумажка для меня — часть двойного блефа, который должен подкрепить уверенность умника Лейланда в том, что самоубийство было убийством.

— Н-да. Для присяжных аргументы жидковаты, а?

— Сам знаю, что жидковаты. Особенно в той части, где я констатирую, что Бринкман готов был скорее принять на себя подозрение в убийстве, чем признать, что здесь имело место самоубийство. Но чего я не понимаю, так это мотива. Бринкман, без сомнения, фанатик-антиклерикал и наверняка сделал бы что угодно, лишь бы моттрамовские деньги не ушли в католическую епархию… Ой, а это что такое?!

Неожиданно прямо у них за спиной послышался чох, да-да, возле сараюшки кто-то чихнул. Бридон мгновенно выскочил наружу и кинулся за угол. Но за стеной никого не было.

Глава 17

ЗАГАДОЧНОЕ ПОВЕДЕНИЕ СТАРОГО ДЖЕНТЛЬМЕНА

Бридоны удивленно переглянулись. Быть не может, чтобы похороны уже кончились, и уж тем более совершенно невероятно, чтоб Бринкман, игравший в этой церемонии столь важную роль, сумел незаметно улизнуть в самый ее разгар. Каким путем скрылся выдавший себя слухач, сомнений не вызывало: за стеной в живой изгороди был просвет, и оттуда тропинка вела прямиком к черному ходу «Бремени зол». Когда они подошли к гостинице, там царило безмолвие — не дом, а склеп какой-то, такое сравнение действительно напрашивалось само собой. Казалось, будто гроб, отправившийся отсюда в последний путь, унес с собой всю жизнь, и только тиканье часов да свист чайника на кухне нарушали тишину этого безлюдья. Снаружи по-прежнему ярко светило солнце, хотя с юга уже надвигался зловещий облачный фронт. Воздух был удушлив и тяжел; ни хлопка двери, ни скрипа оконной рамы. Мухи на окнах и те еле ползали. Анджела с Майлсом прошлись по дому в тщетной надежде обнаружить незваного гостя, но повсюду была все та же пустота, все та же тишь. Бридон не мог отделаться от нелепой мысли, что им все-таки надо было пойти на похороны; странно, совсем как в детстве — сиротливое безлюдье школы, когда летним днем все, кроме него, были где-то на улице.

— Я тут долго не высижу, — сказал он. — Давай пройдемся в сторону кладбища, может, повстречаем их. По крайней мере выясним, кого там не было.

Поход, однако, сорвался в самом начале: почти у крыльца они столкнулись с Эймсом, а дальше по улице из кладбищенских ворот по двое — по трое тянулись остальные, — похороны подошли к концу.

— Зайдите-ка сюда, — сказал Бридон. — Надо кое-что обсудить, мистер Эймс. — И наша троица проследовала в ту «парадную гостиную», где Бридона в день приезда поили чаем. — Вы с похорон?

— Прямиком оттуда. А что?

— Можете перечислить всех, кто там присутствовал? Бринкман, к примеру, был?

— Конечно. Рядом со мной стоял.

— А мистер Симмонс, галантерейщик?.. Вы его знаете в лицо?

— Ну как же, главный персонаж… мне его показали. После я даже поговорил с ним немножко. А что это вас так заинтересовала сия печальная церемония?

— Скажи ему, Майлс, — попросила Анджела. — Вдруг он поможет нам разобраться.

И Бридон рассказал Эймсу о странном слухаче за мельничной стеной и еще кое-что о своих и Лейландовых подозрениях и о загвоздке, с какой они столкнулись при попытке объяснить случившуюся трагедию.

— В самом деле удивительно… Ну, Поултни, разумеется, вообще не был на похоронах…

— Поултни? Не был?

— Да. Вы разве не слышали? После обеда он объявил, что его добрые намерения пошли прахом и на похороны он вообще не пойдет. Я еще тогда удивился.

— Тому, что он так неожиданно передумал?

— Нет, причине, на которую он сослался: погода, мол, чересчур соблазнительная, и он просто не может не пойти на рыбалку.

— Для Поултни тут ничего странного нет, по-моему. Он существо эксцентричное.

— Да, но на сей раз он покривил душой. Скоро будет гроза, вы чувствуете? Нет? Зато рыба чувствует. Она перед грозой вовсе не клюет. И Поултни знает об этом не хуже меня.

— А вы не запомнили, какова с виду его удочка?

— Запомнил, он показывал ее мне перед обедом.

— Пойдемте-ка.

Они вышли в холл. Эймс огляделся.

— Да вот она, в углу. Поултни на такой же рыбалке, как и мы с вами.

— Эдвард! — воскликнула Анджела, когда они вернулись в гостиную. — Надо же, оказывается, это все мой Эдвард!

— Шутки в сторону, Анджела, тут дело серьезное. Может быть, Поултни и подслушивал все время?

— Когда вы с Лейландом уговаривались после завтрака пойти к мельнице, он был рядом. И за обедом тоже, хотя, по-моему, ни я, ни ты о прогулке на мельницу не заикались. Однако он мог и догадаться. Господи, что же наш старикан задумал?

— Ладно, кое-какие моменты прояснились. Насчет Бринкмана, я имею в виду. С какой бы целью он ни приглашал меня на прогулку в каньон и ни рассуждал о геологии, это не был «ответ» на лейландовские авансы, потому что за стеной подслушивал не он. И еще: бумажный обрывок, который Лейланд нашел в верхнем номере. Если его подбросил Бринкман, то сделал он это по собственной инициативе, а опять-таки не в ответ на лейландовский намек на улики, изобличающие Симмонса.

— Между прочим, — возразила Анджела, — у нас вообще нет доказательств, что эту улику подбросил Бринкман. Мы сделали такое предположение, думая, что именно Бринки подслушивал за стеной.

— По-твоему, если подслушивал Поултни и если Поултни… ну, каким-то образом выгодно запутать следы убийства, возможно, он-то и подкинул эту бумажонку.

— Я так не говорила. Но в нынешних обстоятельствах эта возможность не менее реальна, чем любая другая.

— Давайте-ка посмотрим, что нам известно о Поултни. Во-первых, той ночью, когда скончался Моттрам, он был здесь, в гостинице, спал у себя в номере. А номер у него по соседству с моттрамовским — фактически между моттрамовским и тем, который сейчас занимаем мы. По его собственным словам, он всю ночь крепко спал и ничего не слышал. С другой стороны, из его показаний следует, что он лег позже Моттрама и Бринкмана, а значит, нам нечем подкрепить эти его утверждения. Наутро после трагедии он проснулся и, услышав о случившемся, сказал… как он сказал, Анджела?

— Раз такое дело, миссис Дэвис, я нынче утром буду рыбачить на Долгой заводи.

— Впору истолковать это как намек, что смерть Моттрама в общем-то его не удивила, верно? Все его последующие высказывания по поводу смерти Моттрама отличались… м-м-м… равнодушием, что ли. Он, кажется, не меньше Бринкмана старался, чтобы мы сочли эту смерть самоубийством, ведь именно он подвел меня к заключению, что Моттрам снарядил удочку неподходящей наживкой и, стало быть, на рыбалку вовсе не собирался. Далее, он весьма назойливо выспрашивал, когда уезжает Бринкман, да, кстати, и мы тоже. Вот, пожалуй, и все, что покуда свидетельствует против него. А на другой чаше весов — полнейшее отсутствие всякого мотива.

— И склад характера — на той же, другой чаше, — заметил Эймс.

— Пожалуй… Конкретно — какое впечатление он на вас производит?

— По-моему, он далек от реальной жизни. Весь его черный юмор, разные там шуточки насчет покойников и прочего — вещь сугубо абстрактная: на самом деле он никогда близко со смертью не сталкивался. Я не говорю, что первоклассный актер не сумел бы сыграть роль такого язвительного насмешника. Просто куда естественней считать его безобидным старым джентльменом, который любит поразглагольствовать, однако делать ничего не делает. Способность к аналитическим размышлениям и способность к решительным действиям редко уживаются в одном человеке. По крайней мере таковы мои наблюдения.

— Ну хорошо, допустим, мы снимем с него главное обвинение, так же как Лейланд снимет его с Бринкмана, но подслушивать-то он все равно мог, это-то подозрение остается. Он вполне подходящий претендент, как и Бринкман, правда, окурок, который мы вчера нашли под стеной, был от бринкмановской сигареты.

— Если ты помнишь, у Эдварда сигареты кончились, — вставила Анджела. — Он мог попросить сигарету у Бринки или стащить, когда тот отвернулся. И если уж соблюдать полную точность, то не забудь, первый раз, когда подслушивали под дверью нашего номера, слухач исчез прежде, чем ты выскочил в коридор, а ближе всего там — комната Эдварда.

— Вдобавок нам известно, что на сей раз подслушивал никак не Бринкман. Ведь он был на похоронах. А вот Поултни уклонился от похорон под вопиюще негодным предлогом, однако не пошел ни на похороны, ни на рыбалку. Если предположить, что подслушивал все время один и тот же человек, дела у Поултни плохи.

Стук в дверь неожиданно прервал беседу.

— Можно войти? — послышался тихий голос, а затем в дверях возникло разрумянившееся от быстрой ходьбы, но, по обыкновению, сияющее благодушием лицо мистера Поултни. — A-а, мистер Бридон, мне сказали, что вы здесь. Надо бы поговорить. Может, выйдем на минутку? Или…

— Чепуха, мистер Поултни, — твердо сказала Анджела. — Если мы с мистером Эймсом чего не знаем, так это и знать незачем. Идите сюда и выкладывайте, что там у вас.

— Ну хорошо… Видите ли, я должен, так сказать, сделать признание. И весьма унизительное для меня, потому что я, увы, опять согрешил любопытством. Я просто не могу не вмешаться в чужие дела.

— Что же вы натворили? — спросила Анджела.

— Э-э… я вот сказал в обед, что пойду на рыбалку, но тем самым, каюсь, погрешил против истины. Еще когда объявил, что иду на похороны, я уже начал плести коварную паутину, как всякий, кто впервые идет на обман. Понимаете, я не хотел, чтобы Бринкман знал…

— Что знал?

— Ну, что его поступки не внушают мне доверия. Я несколько раз спрашивал, когда он думает уехать, а он все время твердил, что еще, мол, не принял решения. Так он ответил за завтраком, вы ведь помните. Но сегодня утром, когда ходил за губкой, которую забыл в ванной, я видел, как Бринкман укладывает вещи.

— Укладывает вещи?

— Ну да, он расхаживал по комнате, разбирал бумаги, на столе стоял открытый чемоданчик для документов, а на полу — саквояж. Но я ведь знал, он должен быть на похоронах, и мне показалось странным, что он выбрал для отъезда такое время. Да и миссис Дэвис ни словечка не сказал. Вот я и подумал, вдруг за этим что-то кроется.

— Гм, причины для подозрений у вас были, — сказал Бридон. — И что же вы предприняли?

— Мне внезапно вспомнилось, что Моттрам приехал сюда на автомобиле. А у миссис Дэвис, хоть она и пишет в своей рекламе: «Все удобства для людей и животных», гаража нет. В Чилторпе гараж всего один — вон там, вниз по дороге. И я подумал: если Бринкман собрался сбежать, он, скорее всего, подготовился заранее. Пожалуй, стоит сходить в гараж и взглянуть на автомобиль, может, удастся выяснить, готов ли он к отъезду, хоть я ничегошеньки не понимаю в автомобилях.

— Вы, должно быть, очаровали механиков, — сказала Анджела, — иначе они бы решили, что вы надумали угнать машину.

— Да, мне вообще пришлось постараться… Я отказался от мысли идти на похороны и сказал, что, мол, пойду на рыбалку. Я слышал, как вы тихонько ахнули, мистер Эймс, но Бринкман-то ничего в рыбалке не понимает. Потом, когда вы ушли, я отправился в гараж. К счастью, мне очень повезло; там никого не было. Механиков вообще всего двое, да и к работе они относятся с большой прохладцей. На всякий случай я заготовил себе оправдание, но когда очутился в гараже один как перст, мигом отбросил все предосторожности. У них там есть картотека, по ней-то я и установил, который из автомобилей принадлежал Моттраму. Я осмотрел машину и сделал вывод, что на ней хоть сейчас можно тайком отправиться в дальнее путешествие.

— Расскажите-ка, что вы там обнаружили, — серьезно сказала Анджела. — Так, ради интереса.

— Первым делом я снял крышку с этой штуковины сзади и таким образом сумел заглянуть в этот… ну, как его?., бензобак, вот. Я осторожно опустил туда карандаш и обнаружил, что бак полон; стало быть, его наливали уже после их приезда.

— Видно, израсходовали горючее по дороге в Чилторп, путь-то неблизкий — миля-другая, — иронически заметила Анджела. — Но ведь это не все?

— Да, не все. На водительском сиденье лежала карта, сложенная кое-как, небрежно. Мне показалось весьма любопытным, что Пулфорда на ней нет; поездка предполагалась как будто бы на запад или на юго-запад.

— Ну, это не так уж важно, — сказал Бридон. — И однако наводит на некоторые мысли. А еще что?

— Еще я поднял одно из сидений и нашел там сверток с сандвичами и большую бутылку виски.

— Ах ты черт! Но, может, они были заготовлены на дорогу сюда? Вы не попробовали — сандвичи свежие?

— Отчего же, попробовал. Признаться, довольно-таки черствые. Но не мне жаловаться. Я ведь всего-навсего визитер, и только. Хочу обратить ваше внимание на другое: маловероятно, чтобы Моттрам стал брать с собой сандвичи в поездку за каких-то двадцать-тридцать миль.

— Это верно. А нарезаны они как следует? В смысле — профессионально?

— Я бы сказал — артистически. Рука миссис Дэвис, вне всякого сомнения. Виски я открывать не рискнул. Но мне поневоле пришло на ум, что эти приготовления сделал человек, задумавший продолжительную поездку, причем такую, которая не оставит ему времени зайти в ресторан.

— А почему вы сказали, что отъезд тайный?

— Ну как же, кто-то замазал черной краской табличку, которая, по-моему, называется номерным знаком. Я, конечно, в этом деле профан, но разве так принято?

— Да нет, я бы не сказал. А краска была свежая?

— То-то и странно. Сухая. Поэтому я и предположил, что Бринкман начал готовиться к отъезду не вчера и не позавчера.

— Очень любезно с вашей стороны взять на себя такие хлопоты и все нам рассказать.

— Ну что вы. Я подумал, что стоит рассказать об этом, вдруг вы решите взять Бринкмана под стражу.

— Ой, мистер Поултни, — с жаром воскликнула Анджела, — мы-то как раз собирались взять под стражу вас!

Глава 18

БУФЕТЧИЦА ИЗОБЛИЧЕНА

Изумление, отразившееся на лице мистера Поултни после этого примечательного восклицания, быстро уступило место искреннему удовлетворению.

— Наконец-то! — сказал он. — Вот это жизнь! Во мне заподозрили преступника, чуть ли не убийцу — вот мое absolvo.[18] Долгие годы я вел безупречную жизнь человека, призванного ежечасно наставлять молодое поколение: я поднимался ни свет ни заря, дабы мои ученики осознали грех позднего вставания; я был умерен в еде, дабы внушить им, что пища, которую обеспечивает наше учебное заведение, вполне удовлетворительна, хотя на самом деле это не так; я изображал патриотические чувства, суровую честность, моральное одобрение и негодование, которых вовсе не испытывал. Поверьте, факир и школьный учитель мало чем отличаются друг от друга; что тот, что другой проводят дни в скучном умерщвлении плоти, ибо тем зарабатывают свой хлеб. И вот теперь, в великий час достославной старости, меня по ошибке сочли преступным интриганом. Кровь бурлит в моих жилах, я переполнен признательностью. Если б остановить этот миг!

— Мистер Эймс, — сказала Анджела, — одно свое заявление вы должны взять обратно. Вы сказали, что мистер Поултни далек от реальной жизни и не способен на решительные действия. Но теперь вы сами слышали, как он проник в гараж, украл кусок сандвича и отвинтил крышку бензобака, хотя вовсе не был уверен, что машина не взорвется. Разве это бесцветный учитель, которого вы нам живописали?

— Я прошу прощения, — сказал Эймс. — Публично прошу у мистера Поултни прощения. И впредь зарекаюсь от подобных оценок. Можете выдвигать любые версии, и я вместе с вами взвешу все «за» и «против» — пусть даже кандидатом в убийцы назовут миссис Дэвис.

— А кстати, — заметила Анджела, — самое пикантное в том, что мы так и не знаем, кто отирался возле сараюшки.

— О, на сей счет, — скромно сказал Эймс, — у меня лично сомнений нет. Жизнь среди духовенства, по-видимому, изрядно обогащает опыт в такого рода делах. Но ведь и вам, мистер Бридон, известно, что прислуга вечно таскает хозяйские сигареты. По-моему, это даже как бы узаконено. Что бы ни делал богач-хозяин, прислуга тотчас берет с него пример. И хотя буфетчица не домашняя прислуга, она определенно притязает на такие же права.

— По-вашему, выходит… — начал Бридон.

— Вы ведь заметили, что пальцы у нее в желтых пятнах? Я обратил на это внимание, когда она подавала мне яичницу. Дамы, как правило, предпочитают дорогие сигареты, и я не сомневаюсь, при случае эта особа непременно польстилась бы на «Галлиполи».

— Майлс, милый, — проворковала Анджела, — кто говорил, что у нашей двери подслушивала прислуга?

— Люди необразованные не разделяют мнения мистера Поултни насчет любопытства. Я уверен, эта юная леди частенько подслушивает под дверьми. Тем более сейчас, когда в доме покойник да сыщики кругом шастают. А уж если сыщикам вздумалось потолковать с глазу на глаз рядышком с тем местом, где она обыкновенно курит конфискованные сигареты, так это же замечательно. Однако результат оказался весьма серьезным: подслушивая из праздного любопытства, она неожиданно узнает кое-что очень важное для нее самой: молодого человека, с которым она встречается, подозревают в убийстве.

— Боже милостивый, так это она откликнулась на наши подсказки, а не Бринкман! Не помню, Анджела, говорил ли я тебе, но когда мы с Лейландом толковали в сараюшке, он сказал, что только одно помешает ему арестовать Симмонса — улика, доказывающая, что галантерейщик знал о своих нулевых видах на дядюшкино наследство. Именно такую улику Ладненько нам и подбросила.

— Вот ужас-то! — воскликнула Анджела. — Я воображала, будто очень ловко расколола Эммелину и выудила у нее все, что хотела, а на самом деле она действовала вполне обдуманно и говорила только то, что считала нужным?!

— Боюсь, что так, дорогая. Кажется, нынче гибнет одно реноме за другим. И вся ее история, по моему убеждению, наверняка сплошная выдумка, состряпанная с определенным прицелом. А мы опять на старом месте — понятия не имеем, знал ли Симмонс, что лишен наследства, или нет.

— С другой стороны, — заметила Анджела, — теперь нам известно, что так напугало молодого Симмонса. Когда вы с Лейландом вчера вечером обогнали в аллее галантерейщика и Эммелину, она, поди, как раз объясняла, что его подозревают в убийстве и что ему не мешало бы взвешивать свои слова, следить, кому и что он говорит. То-то он и струхнул, решив, что ты пришел выпытывать насчет дядюшки.

— Ну а Бринкман-то что задумал? У нас ведь нет против него никаких улик, кроме находок в автомобиле. Черт подери, разложишь тут пасьянс, как же!

— Не хочу мешаться в чужие дела, — виновато проговорил старый джентльмен, — но не стоит ли сообщить обо всех этих странностях в гараже мистеру Лейланду? Если Бринкман вправду намерен удрать, он может сняться с места в любую минуту. Жаль, что я совершенно не разбираюсь в автомобилях, а то бы непременно вывел из строя какую-нибудь важную деталь. Но, увы, толку от меня чуть.

— А кстати, где Лейланд? — спросил Бридон.

— Вон он идет, — сказал Эймс, глядя в окно. — Я позову его.

— Привет! Чем это ты занимался? — полюбопытствовал Бридон, когда Лейланд появился на пороге.

— Сказать по правде, следил за мистером Поултни. Вы уж простите меня, мистер Поултни, но я на всякий случай всю неделю держал вас под пристальным наблюдением и только в гараже, когда вы копались в машине, окончательно убедился, что вы ни в чем не виноваты.

— Что? Опять подозрения?! О, какой день! Если бы я хоть немножечко догадывался, что вы за мной следите, мистер Лейланд, уж я бы вас поманежил! Напустил бы туману, будьте уверены! Каждую ночь выходил бы на улицу с лопатой и фонарем «летучая мышь». Я просто вне себя!

— Простите мне, по крайней мере, шпионаж за вашими детективными разысканиями. Для любителя вы работаете превосходно, мистер Поултни, но у вас маловато недоверчивости.

— В самом деле? Я что-то проглядел? Какая жалость.

— Когда вы поднимали переднее сиденье, вы не заметили на нем тонкого разреза, который зашили совсем недавно. Иначе вы бы наверняка сделали то же, что и я, — распороли шов.

— А можно узнать, что вы нашли внутри?

— Мы зашли уже слишком далеко, и секретничать друг перед другом незачем. Я уверен, и вы, мистер Поултни, и вы, мистер Эймс, хотите, чтобы свершилось правосудие, и готовы помочь нам хотя бы своим молчанием.

— Безусловно, — сказал Поултни.

— Располагайте мною, — сказал Эймс.

— Хорошо. А нашел я вот что. — Театральным жестом Лейланд вытащил небольшой водонепроницаемый бумажник и вытряхнул на стол его содержимое. — Здесь тысяча фунтов в купюрах Английского банка.

— Ну и как? — спросил Бридон, когда утихли возгласы изумления. Ты все еще подозреваешь молодого Симмонса?

— У меня пока нет полной ясности. Но, как я понимаю, Бринкман замешан в этой истории куда больше, чем я думал. Невиновный человек не готовится удирать с тысячей фунтов, на чужой машине.

— Так, — сказал Бридон, — по-моему, за Бринкманом надо присмотреть.

— Дорогой мой, — улыбнулся Лейланд, — неужели ты не смекнул, что двое моих людей уже целую неделю торчат в «Лебеде» и что Бринкман ни минуты не оставался без надзора? Беда в том, что он знает о слежке и не станет себя выдавать. По крайней мере тут я вполне уверен. Но автомобиль, безусловно, ставит нас в весьма выгодное положение. Нам известно, каким образом он собирается бежать, а потому мы можем снять наблюдение за его персоной и взять под надзор машину. Вот тогда он раскроет свои карты, ведь ему не терпится поскорее пуститься в бега. Сейчас он у себя в комнате, курит сигарету и читает старый роман. По-моему, он шагу не сделает, пока не удостоверится, что мы ему не помеха. Скорее всего, он тронется в путь после ужина, не раньше, поскольку ночной поезд устроит его лучше всякого другого. И ночка, кстати, тоже как по заказу: если не ошибаюсь, надвигается сильная гроза.

— А как насчет Симмонса? — спросил Бридон.

— И буфетчицы? — добавила Анджела.

— Ну, можно, конечно, опросить обоих сразу или поодиночке. Правда, я предпочел бы покуда воздержаться от этой тягостной процедуры. Миссис Бридон, а не потолковать ли вам после чая с девицей Эммелиной? Вдруг вытяните из нее что-нибудь путное?

— Я не против. Честно говоря, мне даже хочется разобраться с малюткой Эммелиной. У меня с ней свои счеты, знаете ли. Ну а сейчас давайте-ка выпьем чайку. Интересно, Бринки спустится?

Бринкман спустился, и чаепитие вышло не очень веселое. Все в гостиной считали его вероятным убийцей и, уж точно, вором. А следовательно, все старались быть с ним полюбезнее и оттого вели себя до крайности фальшиво. Даже красноречие мистера Поултни словно бы иссякло в этой затруднительной ситуации. Фактически лучше всех держался Эймс. Его сухая меланхолическая манера ничуть не изменилась; он говорил с Бридоном о пасьянсе, обсуждал с Бринкманом пулфордские сплетни, пытался завести Поултни насчет проблем образования. Но большинство участников облегченно вздохнули, когда чаепитие закончилось, Бринкман снова ушел наверх, а Анджела отправилась в подсобку разбираться с буфетчицей.

С общего согласия «парадная» гостиная превратилась в подобие штаба; там кипели страсти, там мучительно размышляли и спорили — и все это время в их подсознание назойливо вторгались броские портреты покойного мистера Дэвиса, нахально заполонившие стены. Именно в той комнате Анджела и нашла нашу честную компанию, когда через полчаса, с покрасневшими глазами явилась из подсобки.

— Ну, на сей раз я финтить не стала, выложила ей все напрямик. Тогда она заплакала, я тоже, словом, мы обе здорово наревелись.

— Все-таки женская натура — это загадка, — сказал мистер Поултни.

— Да где уж вам, мужчинам, понять. Что ни говори, а бедняжке пришлось несладко. В тот первый вечер, когда подслушивала у нас под дверью, секунду-другую, просто из любопытства, она не узнала ничего интересного. А вот вчера вечером ваш разговор ее насторожил. Начало она подслушала случайно, что лишний раз доказывает, как важно соблюдать предельную осторожность. Она перехватила имя «Симмонс», впервые услыхала про страховой полис и про то, какое значение он бы мог возыметь для них обоих. После этого Эммелина, разумеется, стала слушать дальше, и таким образом ей стали известны все соображения мистера Лейланда по делу против Симмонса. Вы не убедили моего мужа, мистер Лейланд, зато весьма преуспели по ту сторону стены. Бедная девушка, выросшая на повестушках и грошовых романах, впитала всю историю как губка. И вправду поверила, что человек, который за ней ухаживал, которого она любила, хладнокровный убийца. Она решила действовать и, по-моему, действовала вполне правильно. В тот вечер он пригласил ее прогуляться, по дороге она и выложила ему обвинение в убийстве. Если вдуматься, поступок очень рискованный.

— Верно, — кивнул Лейланд. — Людей находят мертвыми в канавах и за меньшие обиды.

— Так или иначе, вышло как надо. Симмонс выслушал ее обвинения и от всего открестился. Веских аргументов в свою пользу он привести не смог, но она ему поверила. И ссориться они не ссорились. Наутро, то есть сегодня, Эммелина услыхала, как вы договаривались о встрече возле мельницы. Ловушки она не заподозрила и прямиком в нее угодила. Ваш разговор убедил ее, что единственный способ спасти Симмонса — подбросить свидетельства того, что он знал насчет страховки и своих нулевых видов на нее. Бедняжка вспомнила, что в ту ночь, когда умер Моттрам, Симмонс слонялся возле гостиницы: ждал, когда она закончит работу и выйдет. И тогда — опять-таки храбрый поступок, по-моему, — она преподнесла мне историю про свою подругу и молодого человека, оставленного без наследства. Да я и сама по чистой случайности помогла ей состряпать эту басню и попалась на крючок. Она думала, что хоть и запятнает немножко собственную совесть, зато спасет жизнь невинного человека.

— И это все, что ей известно?

— Нет. В конце обеда она услышала, как ты, Майлс, сказал, что даешь мне полчаса на все возражения, и, увидев, как мы пробираемся в то укромное местечко возле мельницы — она-то на похороны не пошла, — побежала за нами и опять стала подслушивать. К своему ужасу, из твоих слов она поняла, что все ее вранье оказалось напрасным. Лейланд по-прежнему и даже еще тверже верит, что ее жених — преступник. От волнения она забыла об осторожности и, неожиданно чихнув, выдала себя. Вернуться в дом она не посмела, спряталась в кустах бирючины.

— Короче говоря, — подытожил Лейланд, — эта ее история тоже ничего не доказывает. Симмонс с равным успехом может быть и виновен, и невиновен; она ничего об этом не знает. Она не сообщила, что делал Симмонс в ночь убийства?

— По ее словам, она до самого закрытия находилась в баре, а потом украдкой шмыгнула к задней двери, где он ее поджидал, и какое-то время с ним разговаривала.

— Долго?

— Может, минут пятнадцать, а может, и все сорок пять, она точно не помнит.

— Н-да, факты хлипенькие.

— Нет, с этими холостяками каши не сваришь! Майлс, ну объясни ты ему! Хотя наверняка все без толку, ничего он не поймет.

— Очень уж неудачно для Симмонса, что в то самое время, когда в моттрамовской комнате был открыт газ, он не то пятнадцать, не то сорок пять минут предавался любовным восторгам.

— Между прочим, — вставил Бридон, — ты, надеюсь, понимаешь, что твоя версия насчет Симмонса изрядно пошатнулась. Ведь ты пытался доказать, что Симмонс убил Моттрама и сжег завещание, зная, что оно лишает его наследства. Но поскольку показания Ладненько на веру принимать нельзя, мы не имеем никаких данных о том, что Симмонс вообще хоть краем уха слышал о завещании и о страховке.

— Это верно. И другое тоже верно: наши последние открытия побуждают меня все больше подозревать Бринкмана. Я присмотрю за Симмонсом, но пока главная наша дичь — Бринкман. Его признание обеспечит мне выигрыш в сорок фунтов.

— Что ж, если ты припрешь Бринкмана к стенке и он во всем сознается, деньги твои. И даже если он что-нибудь над собой сделает, ну, скажем, наложит на себя руки, только бы уйти от ответа, я тебя оправдаю за недостатком улик, и мы будем считать это убийством. А сейчас прошу прощения — пожалуй, самое время разложить перед ужином пасьянсик.

— Нет, он безнадежен, — сказала Анджела.

Глава 19

ВЕЧЕР ЛЕЙЛАНДА

Но уйти оказалось не так-то легко: Лейланд настаивал, чтобы они сию же минуту, до ужина, разработали план действий.

— Поймите, — сказал он, — нам необходимо обложить Бринкмана, а вот он сам должен твердо верить, что за ним не следят. Задачка не из простых. Однако нас несколько выручит то, что по пятницам в Чилторпе показывают кино.

— Кино в Чилторпе?! — воскликнул мистер Поултни. — Да неужели?!

— Тут у них за домом священника есть большой сарай, и раз в неделю или в две приезжает передвижка. Цивилизация шагает вперед семимильными шагами — просто дух захватывает! Я подумал вот о чем: пусть наша подруга-буфетчица зайдет во время ужина в столовую и спросит, нужна ли она здесь вечером или ей можно проветриться. Не греша против истины, она сообщит, что коридорный собирается в кино и она тоже не прочь пойти. Миссис Дэвис, мол, будет занята в баре, поэтому на звон колокольчика отвечать некому, так что, если мы не возражаем, придется нам потерпеть.

— Макиавеллевские приемчики, — покачал головой мистер Поултни.

— Тогда кто-нибудь — например, вы, миссис Бридон, — предложит и нам тоже сходить в кино. Ваш муж откажется, потому что, дескать, хочет побыть дома, разложить пасьянс.

— А что, мне этот план по душе, — сказал Бридон. — По-моему, все как надо. Надеюсь только, вы разрешите мне сдержать мое слово.

— Конечно, я к этому и веду. Все остальные согласятся составить компанию миссис Бридон, а вот Бринкман, скорее всего, нет. Вскоре после ужина — сеанс начинается в восемь — мы все отправимся из гостиницы в кино, а это, к счастью, совсем в другой стороне, чем гараж.

— И мне придется отсидеть в сарае до конца сеанса? — спросила Анджела.

— Нет, конечно. Вы с мистером Эймсом вернетесь в гостиницу, но другой дорогой — по аллейке, которая ведет к старой мельнице: тогда вы спокойно пройдете через живую изгородь во двор, а там и в дом. Вы, мистер Эймс, останетесь караулить в коридоре возле бара, а если Бринкман пойдет в бар подкрепиться на дорожку, спрячьтесь на подвальной лестнице. Надеюсь, ваше реноме от этого не пострадает. И держите под наблюдением парадный вход, на случай, если Бринкман выберет этот путь.

— Дурак он будет, если выберет, — сказал Бридон. — Во-первых, от черного хода по тропинке до гаража намного ближе. Во-вторых, на тропинке его не увидят, а выбери он парадную дверь, весь бар обратит внимание.

— Я знаю и намереваюсь полностью отбить у него охоту идти через парадную, а для этого поручаю и тебе тоже наблюдать за дверью. Ведь твое окно выходит на фасад, верно? Вот и отлично, будешь сидеть в номере, раскладывать пасьянс, но только у окна, пожалуйста, и при поднятых жалюзи.

— Но если он выйдет через парадную, мне что, идти за ним? Я же…

— Нет, не надо. Этим займется мистер Эймс. Ты останешься у окна со своим пасьянсом. Если Бринкман выйдет через парадную, вы, мистер Эймс, дождетесь, когда он свернет за угол, а затем на некотором расстоянии последуете за ним. Ваша задача — посмотреть, что он будет делать по дороге к гаражу. Ни догонять его, ни чинить ему препятствия не надо.

— Ясно.

— А мне что делать? — спросила Анджела.

— Думаю, по возвращении из «кино» вам неплохо бы потихоньку подняться в комнату к мужу. Для этого очень удобно воспользоваться черной лестницей. В номере вы можете чем-нибудь заняться, например почитать, а если Бринкман выйдет через парадную, ваш муж, сидя у окна и вроде бы ничего не замечая, подаст вам знак. Тогда вы спуститесь вниз и позвоните в гараж, чтобы мы подготовили Бринкману достойную встречу.

— Весьма символично. И бедному мистеру Поултни вы уготовили эту почетную и опасную миссию?

— Если мистер Поултни не против. Он уже освоился в гараже.

— Буду счастлив пройти дорогою славы. Если я погибну, надеюсь, вы поставите мне скромный, но изысканный памятник и напишете на нем, что я сложил голову, исполняя чужой долг.

— А как насчет двух твоих людей? — спросил Бридон.

— Одного я пошлю наблюдать за Симмонсом, ведь, как я уже говорил, его нельзя пока сбрасывать со счетов. Второй будет караулить на задворках, где именно — я укажу; если (точнее, когда) Бринкман выйдет через заднюю дверь и направится в гараж, мой человек проводит его туда и станет у ворот, на случай, если возникнет необходимость прибегнуть к физической силе. Ну, вот, кажется и все.

— И надолго затянется наше бдение? — спросил Эймс.

— Думаю, максимум до девяти; в девять гараж закрывается, и, хотя владельца можно вызвать звонком, я думаю, Бринкман вряд ли пойдет на такой риск. Стемнеет сегодня рано, туч-то вон сколько; а если, как я сильно подозреваю, грянет гроза, ночь для него будет прямо как по заказу. Для нас это, наоборот, помеха, потому что я не выставил наружных постов, опасаясь потопа.

Если чаепитие было тягостным, то ужин оказался сущим кошмаром. Но когда буфетчица, тщательно проинструктированная Анджелой, попросила отпустить ее в кино, начался замечательный спектакль. Анджела превосходно отыграла свою роль, муж ее тоже достойно справился со своей флегматичной репликой; мистер Поултни с отменной пылкостью предложил сопровождать Анджелу; лейландовское недовольство программой и Эймсова юмористическая покорность судьбе довершили картину. Бринкман после гнетущей паузы сказал, что он, пожалуй, все-таки не пойдет. От кино, дескать, устают глаза.

— Ладно, — сказал Бридон, — в таком случае мы с вами побудем хранителями очага. Правда, я засяду наверху, у меня там начат пасьянс, и я не в силах с ним расстаться. Но если вы боитесь грозы, мистер Бринкман, милости прошу — заходите.

Мнимые поклонники кинематографа вышли без пяти восемь. К этому времени Бридон у себя в номере уже с головой погрузился в таинственные карточные манипуляции, и до дверей нашу компанию проводил виновато улыбающийся Бринкман.

— Вы нас не ждите, мистер Бринкман, если мы припозднимся, — сказала Анджела, чисто по-женски переигрывая, — мы бросим камешек в окно моего мужа.

Дверь гостиницы, смешная, в сине-желтую шашечку, закрылась за ними, и они услышали на лестнице шаги своей ничего не подозревающей жертвы. Пока они шли по улице, закапал дождь, тревожный предвестник бури. Анджела ускорила шаги, реалистичность ее актерства простиралась не настолько далеко, чтобы она захватила зонтик. Да и идти им с Эймсом было всего-навсего два шага: едва свернув за угол и тем самым скрывшись из виду, они поспешили обратно по тропинке, ведущей к черному ходу гостиницы. Там, на крыльце, они встретили Эммелину и коридорного; при виде этой пары невольно напрашивалась мысль, что, добравшись до кинотеатра, девушка определенно найдет себе кавалера поприятнее. Лейланд и Поултни постояли у поворота, а когда убедились, что все сошло гладко, продолжили путь в гараж.

В гараже все было наготове. Хозяин, стоя у дверей, ждал распоряжений.

— Ну вот, — сказал Лейланд, — мы с этим джентльменом покараулим здесь некоторое время. Где у вас телефон? Ага, понятно. А спрячемся мы за этим фургоном — отличное местечко. Если кто придет и спросит вас, он может воспользоваться этим звонком, да? По телефону мы ответим и дадим знать, если звонят вам. Но пока что и вы и ваш механик, я полагаю, подержитесь в тени, ладно?

— Конечно, сэр, насчет этого вы можете быть спокойны. И надолго ли вам нужен гараж, сэр?

— До девяти — вы ведь в это время закрываете? Возражения есть?

— Нет-нет, сэр, только вот мне надо вывести свою машину: я должен встретить на станции джентльмена, который приедет поездом в восемь сорок. Но если я выведу ее прямо сейчас, без долгих проволочек, все будет тип-топ, верно? Машина-то, как говорится, уже под парами.

— Отлично. Без двадцати девять… наверно, чуть раньше, тридцать пять девятого. Может, вы еще застанете нас тут, когда вернетесь, а может, и нет. Ну что ж, у меня пока все.

Как только хозяин исчез в глубине гаража за дверью мастерской, Лейланд и Поултни заняли пост за сенным фургоном, который обеспечивал им надежное укрытие. И в ту же секунду внезапная вспышка молнии вырвала из темноты гараж и дорогу, затем послышался отдаленный раскат грома. Поднявшийся ветер зловеще стонал в стропилах гаража, который, по сути, был всего-навсего большим щелястым сараем.

— Местечко как по заказу, лучше не сыскать, — пробормотал старый джентльмен. — Жаль, нет у меня револьвера. Не то чтобы я умел пользоваться этим смертоносным оружием, просто для храбрости. Самое печальное, что, расскажи я в следующем семестре ученикам о событиях нынешнего вечера, они все равно не поверят, потому что любая информация, исходящая из такого источника, всегда вызывает у них сомнения. Для вас-то, поди, это будничное дело?

— Не верьте в такие басни, мистер Поултни. Большую часть жизни сыщик проводит в конторе, заполняя всевозможные формуляры, как любой банковский клерк. Кстати, у меня револьвер с собой, но, я полагаю, стрельбы не будет. Бринкман, по-моему, не того поля ягода.

— По вашему замыслу, я должен кинуться на негодяя и свалить его? В чем, собственно, состоит моя задача?

Лейланд несколько смешался. По правде говоря, он не вполне доверял мистеру Поултни и потому решил держать его при себе.

— Один ум хорошо, а два лучше, — наконец сказал он, — вдруг придется срочно менять план. Но с арестом нашего приятеля трудностей быть не должно. Если он выйдет через заднюю дверь, за ним присмотрит мой человек. Если через парадную — там на страже мистер Эймс. Так что никуда он не денется.

— Однако, если он сядет в машину и рванет прочь, мистеру Эймсу придется туго.

— Не беспокойтесь, мистер Поултни: я принял меры, без моего ведома этот автомобиль никто с места не сдвинет… Н-да, ну и ночка! Надеюсь, Бринкман не перетрусит.

Похоже, они и впрямь угодили в самое око грозовой бури — она ярилась вокруг, не задевая их. Каждые несколько секунд все небо озарялось быстрыми двойными вспышками, на мгновенье из тьмы выступали черные контуры чилторпских кровель, и тусклой белизной светилась дорога. Шквалы дождя хлестали по гаражу, сточные желоба выплескивали целые водопады, а черепичная крыша превращалась в решето — из каждого шва лило ручьями; потом, без всякого предупреждения, ливень почти прекращался. Временами молнии сверкали ближе, огромными зигзагами через весь небосвод, словно зарываясь в вершины холмов над поселком. Когда стихии на секунду утихали, кругом воцарялась зловещая тишина — ни собачьего лая, ни звука шагов на пустынной дороге.

Оба они уже только и ждали новых и новых оглушительных раскатов, а потому вздрогнули, словно от ужаса, когда зазвонил телефон. Лейланд метнулся к аппарату и услышал в трубке сдержанный голос Анджелы:

— Это вы, мистер Лейланд? Бринкман сию минуту вышел из гостиницы через парадную дверь… Да, через парадную. Я, понятно, его не видела, но муж сказал, что вышел он совершенно спокойно, только посмотрел на наше окно, будто проверяя, следят за ним или нет. Я сразу же пошла к телефону. По пути заглянула в коридорчик возле бара — мистера Эймса там не было, думаю, он отправился за Бринкманом. Передать что-нибудь вашему человеку у черного хода?.. Да, у него был чемоданчик для бумаг, так что он наверняка скоро будет у вас… Хорошо, мы дождемся вашего возвращения.

— Все как будто идет по плану, — сказал Лейланд своему спутнику. — Давайте спрячемся. Но почему ж он, скажите на милость, вышел через парадную дверь… черт, вот это нервы! Видно, тертый калач — с чемоданом, в парадную дверь и сюда, за моттрамовской машиной! Не высовывайтесь из-за фургона, мистер Поултни… Ба, это еще что?

Дверь мастерской отворилась, и на пороге вырос хозяин, натягивающий автомобильные перчатки.

— Прошу прощения, сэр, тридцать пять девятого. Мне пора на станцию. Да-а, не приведи Господь ездить в такую канальскую погоду — дождь заливает ветровое стекло, молния поминутно слепит глаза.

— Давайте быстрей, — нетерпеливо бросил Лейланд. — С минуты на минуту он будет здесь. Как вернетесь, подъезжайте к «Бремени зла»: вероятно, нам понадобится машина.

Взревел мотор, зашуршал гравий — такси выехало из ворот гаража. Лейланд и Поултни опять скрылись за фургоном и стали ждать. Послышался гудок клаксона — такси свернуло у моста, затем скрежет, когда чуть позже водитель переключил скорости, затем шум умолк — и опять тишина. Прошло пять минут, десять; кругом была все та же полутьма. Мысли у Лейланда крутились бешеным вихрем. Допустим, Бринкман делает крюк, чтобы избавиться от «хвоста», но разве это займет столько времени? Тут впору весь поселок обойти… Вдруг с улицы донесся топот бегущих ног. Лейланд выхватил револьвер и затаил дыхание.

Глава 20

ВЕЧЕР БРИДОНА

Бридон в этот вечер явно устроился лучше всех. Целых два дня он не брал в руки карт и здорово стосковался по своему любимому развлечению. Условия, правда, были далеки от идеальных. Лейланд нелепо настаивал, чтобы он сел возле самого окна; сесть там было где, да вот места на подоконнике маловато — карты как следует не разложишь. Вместо того чтоб лежать горизонтально, рядки карабкались по складкам выцветшего ситца; в результате время от времени случались лавины и, конечно же, вспышки раздражения. Будь мир совершенен, размышлял Бридон, было бы выстроено просторное помещение вроде закрытого теннисного корта, там бы и раскладывали пасьянсы, разъезжая между карточными рядами в кресле-коляске.

За дверью послышался шорох, и вошла Анджела.

— Ой, так здорово было, я чувствовала себя настоящей разбойницей, — сказала она. — Мы с мистером Эймсом крались по тропинке прямо как жулики. Лучше всякого кино, честное слово. Мы прятались за живой изгородью, а в дом вошли через кухню миссис Дэвис. Я никогда не думала, что ступеньки на черной лестнице так оглушительно скрипят. Ты слышал?

— Да нет. Но ведь я был занят. А для такого, как Бринкман, настороженно прислушивающегося к малейшему шороху, твои шаги звучали, наверно, как топот кавалерийского эскадрона. Ты хорошо закрыла дверь? Думаю, незачем говорить, что неожиданный сквозняк развеет все мои надежды. А тебе не помешает немножко поработать спицами, Анджела, для успокоения нервов и мыслей.

— Ты поменьше рассуждай. Вдруг Бринки сейчас выйдет! Заметит, как ты шевелишь губами, и мигом насторожится. Не забывай, он думает, ты здесь один. Хотя, вероятно, он теперь считает тебя совсем тронутым и не удивится, решив, что ты разговариваешь сам с собой. Слов нет, до чего мне было давеча стыдно! Все с ног сбились, а ты сидишь себе развлекаешься. Прямо Нерон — Рим горит, а он играет на флейте!

— Скажи лучше — Дрейк, он требовал закончить партию в шары. Или это был Вильгельм Телль? Я всегда забываю. Так или иначе, старый добрый британский дух. Как это говорят? Не бестрепетный, а… невозмутимый, вот. Прислужники Скотланд-Ярда шастают на улице туда-сюда; великий сыщик спокойно сидит в доме, но все нити в его руках. Мои сети затягиваются вокруг преступников, Ватсон. Черт, похоже, Поултни меня подвел. Где его вторая двойка пик?

— Не хочу портить тебе настроение, но позволь все же напомнить, что ты должен смотреть во все глаза и, если Бринки выйдет через парадную дверь, сообщить мне. А как ты его увидишь, если и дальше будешь вот этак елозить под окном?

— Ладно, тогда будь хорошей девочкой и отыщи мне эту пиковую двойку, а я послежу за улицей. Честное разделение труда. Кстати, как вечерок-то? О-о, хорошая гроза собирается. Видала вспышку? Я полагаю, сейчас легонько громыхнет. Ну, что я говорил? Так и есть.

— Тут не столько природная лень, — пробурчала Анджела как бы себе под нос, — сколько редкостная самонадеянность. На, вот твоя чертова двойка, и чтоб больше не терял. Нанизал бы, что ли, карты на шнурок да повесил на шею. Слушай, неужели ты не нервничаешь? А как по-твоему, Бринки будет сопротивляться, когда они его сцапают в гараже?

— Не отвлекай меня. Я хочу отключиться. Передо мной интереснейшая головоломка, составленная из двухсот восьми игральных карт. А за нею, в туманных глубинах моего наполовину бодрствующего сознания, проглядывает другая интереснейшая головоломка, только детективная. И я горжусь, что способен решать обе одновременно. Но до того ли мне, если женщины болтают над ухом?

— Просьба к пассажирам не мешать водителю разговорами. Ладно, продолжай свой дурацкий пасьянс. А я буду вязать. Хотя, когда в комнате торчит такой фрукт, как ты, вязанье не доставляет ни малейшего удовольствия.

Некоторое время в комнате царила тишина — Бридон колдовал над своими картами, изредка поглядывая вниз, на улицу. Прикинув возможности какого-нибудь пасьянсного гамбита, он вдруг развивал бурную деятельность — точь-в-точь оператор китайской пишмашинки (говорят, изобрели и такую!), которая напоминает размерами огромный орган, ведь каждое слово в китайском языке имеет, говорят, собственный символ, вот оператор и снует туда-сюда: здесь точку поставит, там пробел сделает. Как только «гамбит» был реализован, Майлс минуту-другую сидел в задумчивости, обмозговывал дальнейшие комбинации. Улица внизу тонула в каком-то призрачном полумраке. Обычно в эту июньскую пору лампы не зажигали, но толстая пелена туч поглотила все сияние заката, и мир за окном был сумрачен и угрюм. Бридон видел световое пятно от парадной двери, а дальше — более мягкий свет, процеженный сквозь красные занавески на окнах бара. Время от времени резкая вспышка молнии озаряла окрестности, и этот рукотворный свет, словно устыдясь, на миг исчезал, уходил в небытие.

— Анджела! — не оборачиваясь, вдруг сказал Бридон. — Не знаю, интересно ли тебе, но некая фигура воровато выползла на свет Божий. Света, впрочем, маловато, и все ж таки… Вызывающе закрученные усы, заносчивое пенсне… возможно ли? Это… наш старый приятель Бринкман. В руках чемоданчик для бумаг, другого багажа нет. Направляется по улице к повороту, может быть, идет в гараж — кто его знает? Ха! Оглядывается на мое окно. Та-ак, хорошо, заметил меня. Что ж, тебе пора к телефону.

Спокойствие Анджелы было напускным. Она поспешно вскочила на ноги, уронив при этом вязанье, быстро, но бесшумно распахнула дверь и тотчас закрыла ее за собой, быстро и опять-таки бесшумно. Однако же успела нанести непоправимый ущерб. Надвигалась гроза, и весь вечер то и дело внезапными шквалами налетал ветер. Один из таких шквалов обрушился на дом, как раз когда Анджела отворила дверь, — вихрь аккуратно подхватил с подоконника три карты и вынес их наружу.

Бридон здорово разозлился и вместе с тем даже растерялся, недоумевая, как быть. С одной стороны, без трех карт, старшинства которых он не помнил, продолжать пасьянс никак невозможно. С другой стороны, Лейланд оставил вполне однозначные инструкции: сидеть у окна, и дело с концом. Тогда Майлс призвал на подмогу здравый смысл: Бринкман-то уже скрылся из виду, и, даже если он еще наблюдает с поворота за его окном, все равно не догадается, что движение наверху означает, что он замечен. Бридон с большим трудом выбрался из своего кресла, осторожно, опасаясь нового сквозняка, открыл дверь и через полминуты уже искал под окном сбежавшие карты.

Пиковый король, отлично. А вот и тройка бубен. Но беглянок было три, он уверен. Услужливая вспышка молнии на секунду выхватила дорогу из темноты: Бринкмана не видать, кто-то другой, вероятно Эймс, как раз исчезал за поворотом. Карты же на улице не было, он вообще не заметил никаких бумажек. Бридон озадаченно осмотрелся. И тут его взгляд упал на открытое окно нижнего этажа — парадная гостиная. А что, если беглая карта опять нырнула в дом? Он высунулся в окно — так и есть, вот она, голубушка, возле столика с фотоальбомом. Майлс быстро вернулся в дом и очень скоро был у себя, вместе с драгоценной добычей.

— Ах ты черт! — неожиданно воскликнул он. — А если все дело в этом? Тогда, конечно… ну и что, черт подери? A-а! Вот оно как.

Пасьянс лежал забытый, глаза Бридона сверкали, руки впились в подлокотники кресла.

Вернувшись от телефона, Анджела с удивлением отметила происшедшую в муже перемену. Он стоял у камина спиной к пустой решетке, слегка раскачиваясь и напевая обрывки какой-то старомодной песенки.

— Майлс, дорогой, — воскликнула она, — что случилось? Пасьянс не сошелся?

— Пасьянс? Нет, с пасьянсом пока неясно. Зато у меня сильное подозрение, что очень и очень близка разгадка нашей маленькой детективной тайны. Раз уж ты на ногах, будь добра, сходи вниз к миссис Дэвис и спроси, делали ли она когда-нибудь сандвичи для мистера Бринкмана.

— Бедненький ты мой! — вздохнула Анджела, но пошла. Она разглядела в странном поведении мужа знаки победы.

Когда она вернулась с ответом, Майлс по-прежнему тихонько напевал.

— Миссис Дэвис говорит, что никаких сангвичей не готовила, во всяком случае для мистера Бринкмана. Вот мистер Поултни, тот частенько берет с собой на рыбалку хороший сангвич. Она, конечно, не всегда готовит сангвичи сама, Эммелина делает их ничуть не хуже. Но мистер Бринкман сангвичей вообще не заказывал, на этой неделе уж точно. Это все, что она сказала. По крайней мере, тут я ушла.

— Прекрасно! Прогресс налицо! Позволь обратить твое внимание на сей скромный факт: миссис Дэвис никаких сангвичей не готовила. Анджела, я нащупал один коварный поворотец, и ты мне, пожалуйста, не мешай.

— Неужто в самом деле разгадал?

— Пока что не до конца, но я как раз на том этапе, когда великий сыщик восклицает: Боже, каким я был слепцом! Правда, таким уж слепцом я себя не считаю; наоборот, чертовски здорово, что я зацепил эту мыслишку именно сейчас. Все, до поры до времени с тебя хватит.

— Майлс, ну, будь хорошим мальчиком. Расскажи мне про все, а? Тогда я, может, пересмотрю свое мнение о твоей персоне.

— Кто насмехался надо мной за то, что я сижу дома и раскладываю пасьянс, когда остальные просто с ног сбились? Нет, ничего я тебе не скажу. Да у меня и нет пока полной картины.

— Ну скажи хотя бы, выиграл ты эти сорок фунтов или нет.

— Дудки, потом все узнаешь.

— В таком случае я заставлю мистера Лейланда взять тебя под стражу и пытать тисками. Кстати, интересно, как там мистер Лейланд? Бринки уже небось добрался до гаража, и, по-моему, его вот-вот доставят обратно в гостиницу.

— До гаража? Конечно-конечно. Хотя погоди-ка… Ясное дело, если вдуматься, нет вообще ни малейшего основания считать, что Бринкман собирался брать машину.

Глава 21

ВЕЧЕР ЭЙМСА

Эймс стоял у окна в коридоре, ведущем к бару, предварительно убедившись, что света за спиной нет и снаружи его не видно. Да, без сомнения, на сумеречной улице появился именно Бринкман, Бринкман-беглец, с чемоданчиком в руке. Эймс подождал, пока он свернет за угол, затем нахлобучил шляпу и двинулся следом. У него не было опыта в таких делах, но, к счастью, ничего особенного тут не требовалось. Бринкман наверняка направляется в гараж, а когда он войдет в открытые ворота, сам Эймс без труда юркнет за ним и спрячется за створкой, чтобы перекрыть беглецу путь к отступлению. Черт побери, почему он все-таки не пошел короткой дорогой?

Скоро, однако, Эймс заметил, что опередил события и успокоился преждевременно. Бринкман дошел до поворота, но к гаражу не свернул. Он направился к Пулфордской дороге, той самой, которая вела к каньону и Долгой заводи. Вот так номер! В их расчеты ничего подобного не входило. Черт побери, что же этот малый замыслил? Ведь он не просто оставлял машину — он оставлял гараж, а значит, и весь наличный чилторпский транспорт. Не пойдет же он в Пулфорд пешком — слава Богу, ни много ни мало двадцать миль. Он и до Лоугилл-Джанкшн вряд ли на своих двоих доберется, все-таки восемь миль, хотя, конечно, таким манером он вышел бы к железнодорожной магистрали. Чилторпская станция об эту пору безнадежна, оттуда с цивилизацией никак не свяжешься. Нет, если Бринкман и отправился по этой дороге, то лишь затем, чтобы по ней же и вернуться в поселок.

Однако можно ли ему, Эймсу, твердо рассчитывать на это? Можно ли пойти сейчас прямо в гараж и предупредить Лейланда о том, что происходит? В таком случае он оставит Бринкмана без надзора, а ему велено глаз не спускать с секретаря. Эймс привык выполнять приказы, выполнил и на этот раз. Надо было соблюдать осторожность, ведь если Бринкман вдруг повернет обратно, не исключено, что он угодит прямехонько в объятия своего преследователя. Вот почему Эймс крался за своим поднадзорным чрезвычайно осторожно, на расстоянии ярдов тридцати от него, перебегая от одной двери к другой, прячась за купами ракитника и дрока на обочине дороги. В нависшем полумраке задача эта была не из легких, но внезапные вспышки молний не позволяли ему подобраться к Бринкману поближе. Наконец последний чилторпский дом остался позади, теперь они направлялись вверх по холму к развилке. Если Бринкман пойдет нижней дорогой, значит, он решил добраться до Лоугилл-Джанкшн, и тогда его можно в два счета догнать на машине. Нет, все же вряд ли он так поступит, вряд ли поставит крест на автомобиле и тысяче фунтов!

Та-ак, в Лоугилл он не собирается. Вместо этого пошел вверх по холму, а эта дорога выведет его либо к железнодорожной станции, либо через болота к Пулфорду. Как бы там ни было, каждый шаг уводит и охотника, и дичь все дальше от помощи.

— Если он пойдет дальше, — сказал себе Эймс, — я нарушу приказ и от первого же дорожного столба повернул в Чилторп, в гараж, пусть садятся в машину и едут за ним… Ба, что это он еще надумал?

Бринкман сошел с дороги и не спеша зашагал полевой тропинкой в сторону каньона. Еще не легче; тропинка была крутая, а Эймс, хоть и взял на всякий случай у Бридона электрический фонарик, не смел им воспользоваться, опасаясь выдать себя. Поступок Бринкмана поверг его в полное недоумение. Других дорог здесь нет, пройдя через каньон, Бринкман разве что выберется на то же шоссе, только на несколько сот ярдов выше. Подождать, что ли, у начала тропинки? Или пойти по шоссе, наблюдая за ним сверху? И снова Эймс вспомнил приказ. Единственный способ постоянно держать Бринкмана в поле зрения — это идти за ним по пятам. Скорей всего, рассуждал Эймс, тут все ноги в потемках собьешь, но отступать поздно. Хорошо хоть елки и папоротники помогают незаметно следовать за беглецом. И дождь под елками не так чувствуется, а то плащ уже почти насквозь промок, и брюки отсырели до самых колен. Ну и ладно, дело есть дело.

В грозу любое место выглядит величественно и сурово, а уж скалистый пейзаж и подавно. В трепетном зареве молний склоны долины по обе стороны бушующей внизу реки казались крыльями исполинской бабочки, которая стряхивает с себя капли безжалостной росы. Жерло каньона, наполненное мраком, потому что свет молний не проникал в его глубины, походило на иллюстрацию к Дантову «Аду». Дождинки на косогоре, отражая грозовые вспышки, искрились, точно алмазы; текучий огонь, думал Эймс. Да, от такого зрелища обо всем на свете забудешь. Но Эймсу было не до красот природы — слишком трудную и зловещую миссию на него возложили.

У самого Бринкмана фонарика то ли не было вовсе, то ли он его не зажигал. Да в общем он и не торопился, хотя чуть ускорил шаги, когда часы на церковной колокольне пробили половину девятого. К этому времени он уже подошел к каньону и исчез среди скал, а Эймс, под надежным прикрытием темных папоротников, припустил за ним бегом по мокрой траве. Каньон и всегда-то наводил ужас, а теперь, в бурю, под грозовым небом, казался еще более жутким. Тропинка была кое-как различима в полумраке, но человек, незнакомый со здешними местами, в любую минуту мог потерять почву под ногами, вдобавок молнии поминутно высвечивали внизу свирепую пляску речных валов. К счастью, рев стихии заглушал топот шагов по камням. Помедлив секунду, Эймс по узкой тропке шагнул в каньон.

Впереди смутным силуэтом маячил беглец: он как раз вышел на ту площадку посередине каньона, где совсем недавно прервал разговор, чтобы обратить внимание Бридона на причудливую форму скал. Сейчас беглец остановился — Эймс тоже, он отставал всего ярдов на двадцать и был у последнего каменного выступа, который мало-мальски обеспечивал ему укрытие. И слава Богу, что он остановился, — точно вырвавшись из противоположного склона долины, полыхнула исполинская ветвистая молния, и несколько секунд все вокруг лежало как на ладони, залитое пронзительно-ярким светом.

Взгляд Эймса был прикован к беглецу, он изо всех сил пытался разгадать неожиданное и необъяснимое поведение Бринкмана. Когда вспыхнула молния, он увидел, как коротышка подпрыгивает, вытянув вверх правую руку, — то ли хочет достать до края, то ли до чего-то на краю того самого уступа, который он утром сравнивал с полкой в железнодорожном вагоне. Поистине, Бринкман сейчас весьма напоминал юного пассажира, который никак не может снять с полки узелок и потому вынужден подпрыгивать. Предмета бринкмановских ухищрений Эймсу разглядеть не удавалось, и вообще было непонятно, старается ли секретарь что-то снять с «полки» или, наоборот, положить на нее. Но гротескные ужимки, на мгновение выхваченные из тьмы грозовой вспышкой, сомнений не вызывали.

После этой вспышки Эймс ненадолго ослеп, как человек, только что разминувшийся с автомобилем, у которого очень мощные фары. Когда зрение восстановилось, темной фигуры под карнизом уже не было. Неужели Бринкман почуял опасность? Он ведь оглянулся после своего нелепого прыжка, будто почувствовал погоню. Так или иначе, Эймсу надо спешить, а то он окончательно упустит свою добычу.

Когда Эймс очутился возле карниза, вновь сверкнула молния, и впереди, у выхода из каньона, он увидел Бринкмана, который мчался сломя голову. Продолжать игру в прятки бессмысленно, пора и ему прибавить шагу, а без фонарика здесь, на узком карнизе, это невозможно. Включив фонарик, Эймс бросил взгляд на уступ, возле которого подпрыгивал Бринкман, а поскольку его самого Бог ростом не обидел, он без труда увидел там конверт, каковой, очевидно, и объяснял бринкмановские ужимки. Эймс хотя и не сразу, но достал этот конверт, сунул его в карман и припустил бегом. На верхней дороге слышался рокот автомобильного мотора.

Вскарабкаться по откосу в дальнем конце каньона оказалось легче, чем он опасался: при свете фонарика даже человек столь почтенного возраста мог шагать весьма уверенно. Но когда перед Эймсом открылась дорога, он увидел только удаляющийся автомобиль, определенно увозивший Бринкмана. Эймс крикнул вдогонку: «Остановитесь!» — но раскат грома заглушил его слова. Он махнул рукой, повернулся и бегом заспешил вниз по дороге — с такой быстротой минут через десять он будет в гараже. Однако, вытащив на ходу из кармана конверт, Эймс посветил фонариком и прочитал: «Его Преосвященству епископу Пулфордскому. Лично, в собственные руки». Эймс спрятал письмо, с удивлением, но запыхавшемуся человеку, которому еще бежать и бежать, не до загадок. Может, завернуть в «Бремя зол» и попросить кого-нибудь другого отнести весточку в гараж? Нет, это без толку, к тому же и объяснять долго, а тут каждая минута на счету.

До гаража он добрался едва дыша, сперва даже говорить не мог и в ответ на оклик Лейланда только осветил себя фонариком. Лишь через минуту-другую, устало прислонясь к фургону, он выдавил:

— Уехал он… на автомашине… в сторону Пулфорда… не сумел я задержать… нужно ехать вдогонку… машина вроде бы не быстроходная… потерял его в каньоне… возьмите меня с собой, по дороге все объясню…

— Черт, но куда ж он все-таки поехал — в Пулфорд или в Лоугилл? Дорога-то с развилкой. Начнем с Лоугилла, оттуда можно дать телеграмму, чтобы его задержали. Эй, кто там еще?

В гараж влетела Анджела, взбудораженная, без шляпы. Она сообщила всем загадочную фразу Бридона насчет автомобиля. Зная мужнино пристрастие к тайнам, она, не задумываясь, решила обратиться прямо к Лейланду, тем более что ее «Ролле» самая быстроходная машина в поселке.

— Вы правы, — кивнула она, услышав, в чем дело, — я отвезу вас обоих в Лоугилл. Садитесь в машину!

— Мистер Поултни, — сказал Лейланд, — будьте добры, сходите в конюшню, которая за гостиницей, там ждет мой человек. Объясните ему, что произошло, пусть идет на почту — в случае чего может и дверь взломать! — и по телефону предупредит Пулфорд и Лоугилл. Времени в обрез, надо спутать бринкмановские планы. Да, кстати, мой человек вас не знает и, не дай Бог, примет за Бринкмана. Как подойдете к конюшне, обязательно громко скажите: А вот и мы!

— Опять меня ждут новые впечатления! — сказал мистер Поултни.

Глава 22

В ТУПИКЕ

Анджела вернулась в гостиницу около одиннадцати, а поскольку она решительно заявила, что расскажет Майлсу о том, что произошло, только если он сообщит про свои новые идеи, никакого разговора в этот вечер не вышло.

— Я не то чтобы любопытна, — сказала она, — но мне очень хочется раз и навсегда отучить тебя от скверной привычки упрямиться.

— Ну что ж, — ответил Бридон, — если ты предпочитаешь пускаться в такие вот ночные экспедиции и купать в пыли мое имя вкупе с моей машиной, нам говорить не о чем.

На том все и кончилось.

Утром, когда они спустились в столовую, Лейланд уже сидел за завтраком. По его словам, он встал в шесть и уже успел навести множество справок.

— Должен признать, — добавил он, — миссис Бридон не виновата, что вчера мы его упустили.

— Эта женщина небось, как всегда, гнала сломя голову? — спросил Бридон.

— Вовсе нет, — запротестовала Анджела, — я просто немножко ее раскочегарила.

— Судя по указателям, до Лоугилла восемь миль, — сказал Лейланд, — но на самом-то деле побольше. Миссис Бридон одолела это расстояние минут за двенадцать с хвостиком, а, заметьте, уклон там гораздо круче, чем на Пулфордской дороге. Однако нам не повезло, лондонский поезд — единственный экспресс, который останавливается в Лоугилле, — отошел буквально перед тем, как мы подъехали. И, конечно, одному Богу известно, отбыл ли на нем наш приятель. Машина, на которой он приехал, встретилась нам на шоссе, всего за несколько сот ярдов от станции, но у нас не было времени останавливаться.

— А что за машина?

— В том-то вся и дьявольщина… прошу прощения, миссис Бридон.

— Да, хреновина, что и говорить, — безмятежно поправила Анджела. — Машина была из здешнего гаража, и выехала она в тридцать пять девятого, прямо под носом у мистера Лейланда. Даже мистер Поултни с его сыщицкой прозорливостью и тот не догадался, что происходит.

— Понимаешь, — объяснил Лейланд, — нас хладнокровно, обдуманно обвели вокруг пальца. После обеда Бринкман позвонил в гараж и попросил владельца подъехать к поезду, который прибывает в Чилторп в восемь сорок. Назвался он Мерриком. Хозяин гаража, конечно, не спрашивал, откуда звонят: он часто ездит встречать пассажиров этого поезда и, разумеется, предположил, что и на сей раз кто-то приедет. А по дороге на станцию, над самым каньоном, такси остановил пешеход с чемоданчиком, который шагал в сторону Чилторпа, будто бы с поезда. Он спросил, за кем машина, не за мистером ли Мерриком, а потом сообщил, что очень торопится, так как хочет успеть в Лоугилле на экспресс. Хозяин, разумеется, не усмотрел в таком желании ничего подозрительного, да и времени оставалось в обрез, — словом, он поднатужился и домчал «мистера Меррика» к экспрессу. Только по возвращении в Чилторп до него дошло, что он наделал. Но увы! Никто нам теперь не скажет, остался ли Бринкман в Лоугилле или в самом деле сел на экспресс.

— Или уехал ночным поездом обратно в Пулфорд.

— Вот это нам удалось проверить совершенно точно: в Пулфорд он не возвращался. Что же до экспресса, то ясности нет, и для моих планов это катастрофа. Я предупредил Лондон, чтобы прибывающий поезд держали под наблюдением, и сообщил приметы Бринкмана, но толку наверняка никакого не будет. Через полчасика из Лондона телеграфируют, что поиски не дали результатов.

— А в пути экспресс нельзя было остановить?

— Я-то бы не прочь. Но поезд почтовый, вдобавок вагоны первого класса вечно битком набиты богачами. Будь поезд местный, хотя бы и вечером в субботу, я бы его задержал часика на два, вместе со всеми пассажирами, они потом разве что в газеты нажалуются. Если же остановить по случаю розыска преступника такой вот экспресс, а в итоге никого не найти, мигом посыплются запросы в палату общин. Да и положение у меня невыгодное, сам понимаешь. Я не мог доказать, что Бринкман убийца. По крайней мере сейчас не могу. Если б он удрал на моттрамовском автомобиле, я бы арестовал его за угон, но он на кражу не пошел. Счет у миссис Дэвис и тот оплатил.

— Ты хочешь сказать, что он попросил счет вчера после обеда, а мы и знать не знали?

— Нет, он поступил хитрее: дал буфетчице два шиллинга и уехал, оставив деньги на комоде.

— А как насчет его саквояжа?

— Саквояж не его, а Моттрама. Свои вещи он унес в чемоданчике. Если не считать того, что он назвался владельцу гаража чужим именем, уехал он вполне en regle.[19] Тут сто раз подумаешь, останавливать ли поезд и брать ли этого человека под стражу. Ведь не исключено, что он скрывается где-то в Лоугилле.

В этот миг в столовой появился мистер Поултни. Старый джентльмен энергично потирал руки, с восторгом вспоминая вчерашние события; вы бы наверняка решили, что ему и завтракать незачем: он со вкусом обсасывал все, что пережил накануне.

— Какой день! — восклицал он. — Какой день! Я обыскал автомобиль и даже открыл без спросу часть его механизма. Меня подозревали в убийстве. Я караулил в гараже, на жутком сквозняке, потому что мне поручили схватить преступника. А в довершение всего я пошел к совершенно незнакомому человеку со словами: А вот и мы! Нет, жизнь уже ничем меня не удивит… Но где же мистер Эймс?

— Он доехал с нами до Лоугилла, — объяснила Анджела, — а там попрощался и ночным поездом вернулся в Пулфорд. Сказал, что должен срочно обсудить кое-что с епископом. Пижама и зубная щетка остались здесь, так что он, как и говорил, заедет за ними сегодня днем. Стало быть, вы его еще увидите.

— Удивительный человек! По натуре — хитрый судейский. Сразу распознал во мне склонность к размышлениям. Боже милостивый! Неужели миссис Дэвис угощает нас сосисками?

— Замечательно, правда? — сказала Анджела. — Должно быть, она почувствовала, что это надо отметить. И очень обрадовалась, что счет оплачен. По-моему, Бринки все же не самый противный из людей.

— Поверьте, — серьезно сказал Лейланд, — нет большего заблуждения, чем уверенность в том, что преступник начисто потерял все человеческое. Бринкман вполне мог убить своего хозяина, приготовиться к бегству на его машине с тысячей фунтов, которые принадлежат не ему, и тем не менее он же капитулировал перед перспективой, что честная женщина вроде миссис Дэвис останется после его визита в убытке. Все мы люди, и все мы разные.

— Но как странно, что он ни с того ни с сего кинулся в каньон! Конечно, место, как я слыхала, весьма любопытное, и Бринк был в восторге от тамошнего ландшафта, он сам говорил моему мужу. И все-таки не странно ли, что ему вздумалось напоследок бросить на сей пейзаж долгий тоскующий взгляд, а уж потом улизнуть в Южную Америку?

— Вполне возможно, что каньон чем-то его притягивал, — согласился Лейланд. — Но, по-моему, бринкмановские поступки куда разумнее, нежели вам кажется. Ведь, выбравшись из каньона, он хладнокровно направился в Чилторп, и, когда остановил машину, вид у него был совершенно естественный. Скажу больше: я почти уверен, что он знал о слежке. Эймс — человек толковый, но следил он за Бринкманом, по-видимому, кое-как, ну, и выдал себя. Хотя Бринкман небось думал, что его «пасет» Бридон.

— Потому что «пасли» небрежно, да? — спросила Анджела. — Майлс, что за манеры?! Хлеб за столом не бросают.

— Я имел в виду другое: он считал, что мистер Эймс сидит в кино, а вот Бридона он своими глазами видел в гостинице, у окна, которое выходит на улицу, и наверняка решил, что следит за ним тот, кто находится у окна.

— Это бы еще полбеды, — сказал Бридон. — Но, видишь ли, когда Анджела выходила из комнаты, она, по обыкновению, беспечно распахнула дверь, и три моих карты упорхнули на улицу. А я, вообразив, что Бринкман уже далеко — его нигде не было видно, — спустился вниз и подобрал карты, ведь мне казалось, я ничем не рискую. Ну а вдруг он наблюдал за мной и мое исчезновение как раз и навело его на мысль, что за ним следят? Мне очень жаль, что так вышло.

— Знаешь, по-моему, это дела не меняет. Он мужик крутой, хладнокровный. Решил небось, что ты сидишь у окна для отвода глаз, а вообще под наблюдением держат черный ход. Тут он, надо сказать, был недалек от истины.

— Что верно, то верно, — кивнул мистер Поултни. — На мой взгляд, в конюшне караулил джентльмен, у которого зрение просто как у рыси.

— И наш приятель обнаглел. Он принимал слежку в расчет, но это не имело для него значения, пока преследователь держался на значительном расстоянии, а значит, сам он наверняка мог в нужный момент нырнуть в такси и уехать. Если кто и напортачил, так это я, да как! Но поймите, я был твердо уверен, что он придет за моттрамовской машиной, которая явно была подготовлена к отъезду. Даже сейчас я не могу взять в толк, как это он так спокойно отказался от хозяйского лимузина. Ну разве только пронюхал, что в гараже засада, и потому можно в два счета погореть. Хотя без этой тысчонки он наверняка остался на мели.

— Мой муж, — ехидно заметила Анджела, — похоже, заранее знал, что Бринкман за машиной не явится.

— Да, кстати, — оживился Лейланд, — как насчет этого, а?

— К сожалению, додумался я поздновато. У меня даже в мыслях ничего такого не было, пока я не сказал это вслух, но, увы, время-то упустил. Впрочем, это всего лишь итог долгих размышлений, которые шли у меня в мозгу. Я старался проанализировать факты, и мне показалось, что наконец нашел вариант, учитывающий все их до единого. И хотя моя новая версия не исключает возможности, что Бринкман намеревался дать деру на машине, с тысячей фунтов, она все же рассматривает эту возможность наряду с другими.

— Ты что же, по-прежнему носишься со своей навязчивой идеей, с самоубийством?

— Я этого не говорил.

— Черт побери, туману тут, конечно, еще хоть отбавляй, но все ж таки ясно, что Бринкман — темная личность. А чем в таком случае мотивированы его поступки, как не тем, что он убийца?! С моей точки зрения невиновность не вяжется с неожиданным бегством под покровом сумерек и с вымышленным именем, которое называют, заказывая машину на станцию.

— Однако этого недостаточно, чтобы считать человека темной личностью и на таком основании отправить его на виселицу. Нужно отыскать мотив, который привел его к убийству, и способ, каким он сумел это убийство осуществить. Ты готов назвать их?

— Да, готов, — сказал Лейланд. — Всех подробностей я, конечно, наизусть не помню, но, как мне представляется, я готов рационально объяснить все обстоятельства. А суть сводится к тому, что Моттрам был убит.

Глава 23

ВЕРСИЯ ЛЕЙЛАНДА

— Что до мотива, — продолжал Лейланд, — я, пожалуй, не смогу выделить какой-то один. Но вполне достаточно и комбинации нескольких сравнительно веских мотивов. В целом я склонен поставить на первое место деньги — тысячу фунтов. Моттрам был богат, а секретарю своему платил не ахти сколько, да еще, как я понимаю, поговаривал о том, что уволит его. Бринкман знал, что у Моттрама есть эта сумма, так как сам получал в банке наличные по чеку, притом за день-два до отъезда в Чилторп. С другой стороны, я сомневаюсь, знал ли Бринкман, где спрятаны деньги; Моттрам определенно не слишком доверял ему, иначе не стал бы зашивать их в сиденье автомобиля. Когда я обнаружил cache[20], я предположил, что Бринкману известно о его существовании, и как раз по этой причине был уверен, что он пойдет прямо в гараж. Теперь-то я думаю, что он рассчитывал отыскать деньги в моттрамовских вещах, которые надеялся просмотреть до того, как явится полиция.

— Значит, по-твоему, страховка здесь ни при чем? — спросил Бридон.

— Я бы не сказал. Бринкман, безусловно, ярый антиклерикал — Эймс говорил, — и мне кажется, он, скорей всего, был бы рад при случае убрать Моттрама с дороги, особенно если бы смерть была обставлена как самоубийство. Ведь при самоубийстве Бесподобная страховку не выплатит. Впрочем, он так и так хотел представить убийство самоубийством, чтобы спасти собственную шкуру.

— Ты думаешь, здесь равно присутствуют два мотива?

— Возможно. Думаю, он почти наверняка знал, что у Моттрама плохо со здоровьем, а следовательно, знал и об опасности — с его точки зрения, — что страховка отойдет пулфордской епархии. Но мне кажется, одного этого мотива недостаточно, а вот вкупе с тысячей фунтов, которые он рассчитывал прикарманить, это уже кое-что.

— Ладно, на время оставим в покое мотив, — сказал Бридон. — Мне интересно, как он, по-твоему, это сделал.

— Наша ошибка в том, что мы с самого начала не хотели примириться с фактами. Надо было действовать, сообразуясь с ними, а не подгонять их под свою схему. В первую же минуту мы столкнулись, казалось бы, с неразрешимым противоречием. Запертая дверь убеждала, что Моттрам умирал в одиночестве, тогда как перекрытый газ свидетельствовал об обратном: он был не один. Факты позволяли подозревать как убийство, так и самоубийство; сложность заключалась в том, чтобы вписать весь комплекс фактов в одну из двух версий. И я повторяю, мы совершили ошибку, не приняв факты как руководство к действию. Дверь была заперта изнутри — это непреложный факт. Значит, Моттрам был один, с той минуты, как лег в постель, и до тех пор, как утром взломали дверь. А когда ее взломали, газовый вентиль был перекрыт. Кто-то его закрутил, а для этого должен был находиться в комнате. Но там находился только один человек — сам Моттрам. Значит, он и закрутил вентиль.

— Ты имеешь в виду, в агонии?

— Нет, это уже из области фантастики. Моттрам наверняка закрыл газ самым обычным способом. Следовательно, смерть вызвана не тем газом, который имеется в его комнате.

— Черт, но если все произошло не в его комнате…

— Я имею в виду источник газа. В комнате Моттрама газ был перекрыт. Значит, явно существовал какой-то другой независимый источник газа, из которого он и был отравлен.

— А именно?..

— Ты не догадываешься? Вспомни: комната очень низкая, а окно довольно высоко. Разве нельзя подвести газ сверху, через окно?

— Боже милостивый! Ты хочешь сказать, что Бринкман…

— Комната Бринкмана расположена выше этажом, прямо над моттрамовской. После его скоропалительного отъезда я имел случай внимательно ее осмотреть и нынче утром немножко поэкспериментировал. Во-первых, если высунуться из окна в комнате Бринкмана, можно палкой регулировать положение оконных створок в номере Моттрама, конечно, при условии, что они не зафиксированы ограничителем. По желанию можно закрыть окно почти наглухо или распахнуть почти настежь.

— Согласен.

— Далее, в комнате Бринкмана тоже есть настенный газовый рожок и переносная лампа. Но если у Моттрама общий вентиль расположен возле двери и трубка, идущая от него к лампе, позволяет поместить эту лампу на стол, у Бринкмана дело обстоит иначе. Общий вентиль находится подле окна, и соединительная трубка дает возможность поставить лампу у кровати. Общий вентиль у Бринкмана всего-навсего в ярде от окна, а длина трубки ярда четыре.

Когда Моттрам лег спать, Бринкман поднялся к себе. Он знал, что Моттрам принял снотворное, а стало быть, примерно через полчаса крепко уснет, отключится до утра. Благоразумно выждав, сколько надо, Бринкман взялся за дело. Прежде всего он отсоединил трубку от цоколя лампы — это очень просто. Затем перекинул трубку через подоконник, приоткрыл тростью моттрамовское окно — оно было не заперто — и пропустил трубку в щель. После этого он опять затворил хозяйское окно, щелочка, конечно, осталась, но совсем узкая, в трубку шириной. Тогда он открутил вентиль, питающий лампу, и газ пошел к Моттраму. Трубка — вот та ядовитая змея, которая могла отравить спящего Моттрама в запертой комнате и которую потом, когда она сделала свое черное дело, с легкостью и не оставляя следов удалили.

Почему окно распахнулось и стало на ограничитель, я не знаю — может, по небрежности Бринкмана, а может, и от ветра. Так или иначе, для его планов это уже не имело значения. Он сумел совершить убийство, причем таким способом, который едва ли придет кому-нибудь в голову. Но оставалась еще одна закавыка. Чтобы не возникло ни малейших сомнений в том, что здесь произошло не убийство, а самоубийство, нужно было открыть газ в комнате Моттрама. Через окно Бринкман при всем желании не мог достать до моттрамовских вентилей. Следовательно, без обмана тут не обойтись. Он рассчитал, что, обнаружив запертую дверь, коридорный непременно позовет его. Они вместе вломятся в комнату, и он сразу бросится к вентилю, делая вид, будто закрывает газ. Разве кто усомнится, что именно он закрыл вентиль? В комнате нечем дышать — даже человек поумнее коридорного и тот, безусловно, придет к выводу, что газ был открыт.

Как видите, он до тонкости продумал свой план, и, если б не одна мелочь, все бы сошло гладко, со стопроцентным успехом. Но, рассказывая тебе, как было дело, Бринкман обмолвился, что сам заметил на улице доктора Феррерса и предложил позвать его на подмогу. В действительности же и заметил доктора, и предложил его позвать коридорный, который так все и рассказал. Этот чрезвычайно важный факт на дознании упомянули только вскользь, потому что не оценили его значимости. Бринкман отнюдь не горел желанием звать доктора Феррерса, но ведь нельзя отмести такое разумное предложение. Бринкман навалился на дверь с той стороны, где замок, а Феррерс — с другого боку. Наш приятель рассчитывал, что замок не выдержит, а тогда он первым ворвется в комнату и, не навлекая на себя подозрений, перекроет газ.

Однако на деле не выдержали дверные петли. Доктор Феррерс, понимая, что надо сию же минуту перекрыть газ и очистить воздух, прямо по обломкам двери, опередив Бринкмана, устремился к вентилю. И, конечно же, удивленно вскрикнул, обнаружив, что газ уже выключен. Ему оставалось только твердить, что вентиль разболтанный и доктор Феррерс сам нечаянно его закрыл. Так он тебе, Бридон, и внушал. А мы знаем, что это вранье.

— Я не очень понимаю, — сказал Бридон, — как вписываются в эту версию виски и сандвичи. Ну, те, что в машине. Это-то как объяснить?

— Бринкман явно с самого начала решил бежать. Как только осознал, какими осложнениями чревато для него то, что он не сумел первым добраться до вентиля. И все эти приготовления он сделал, видимо, до моего приезда — запасся едой, замазал номер. Ведь я сразу же установил за ним тщательное наблюдение, но приехал-то я во вторник после обеда, а к тому времени у него, ясное дело, все уже было на мази.

— Почему же он не смылся?

— Думаю, его напугало мое появление. Он пытался навязать мне версию самоубийства, но я на нее не клюнул. И его побег лишь укрепил бы меня в уверенности, что произошло убийство; сам он, конечно, мог бы выйти сухим из воды, но Бесподобной пришлось бы выплатить страховку епископу Пулфордскому. И это было для него невыносимо, и он предпочел торчать здесь, стараясь переубедить меня, поскольку ты и без того был склонен считать, что мы имеем дело с самоубийством и Компании придется раскошелиться.

— Выходит, он дожидался похорон и сразу же скрылся?

— Нет, он дожидался момента, когда, как он думал, за ним не будет наблюдения. Слежка — штука странная: с одной стороны, нет никакой нужды, чтобы человек видел, кто именно за ним следит и откуда, с другой же — зачастую отнюдь не мешает показать ему, что он находится под надзором, так как от этого он теряет голову и выдает себя. Бринкман не знал, что я подозреваю и, похоже, понятия не имел о моих агентах в «Лебеде». Но мне удалось довести до его сведения, что за ним установлена слежка и что для него рискованно далеко уходить из моего поля зрения. Старая игра — внушить человеку такую мысль, а затем вдруг создать видимость, будто он совершенно свободен — хотя бы ненадолго. Он своего шанса не упустит, и, с Божьей помощью, полиция берет его под стражу. Вчера вечером Бринкман и вправду решил, что ты один наблюдаешь за фасадом гостиницы. Однако у него, черт побери, хватило ума смекнуть, что в гараже может подстерегать опасность. Тогда он по телефону заказал автомобиль на станцию к поезду в восемь сорок, а затем придумал — и здорово придумал! — как сесть в нее en route.[21] Винить, в общем-то, некого, но я очень опасаюсь, что убийца ушел безнаказанным.

Словно в подтверждение его слов, вошла буфетчица с телеграммой. Быстро пробежав глазами текст, Лейланд смял листок.

— Так я и думал, — сказал он. — На конечной станции полиция обыскала поезд, но означенного лица не обнаружила. Решено установить наблюдение за выходами с вокзала, но, по-моему, его теперь вряд ли сцапают. Гиблое дело.

— На мой взгляд, ты объяснил не все, — сказала Бридон. — Я имею в виду бринкмановские поступки после убийства. Да-да, ты действительно объяснил не все, отчасти потому, что ты всего и не знаешь. Но в целом твоя версия чрезвычайно остроумна, и очень бы хотелось, чтобы так оно и было на самом деле. Ведь это означало бы, что впервые в жизни мы столкнулись с по-настоящему умным преступником. Однако есть ту, понимаешь, небольшой нюанс, который перечеркивает всю твою версию. Ты не объяснил, почему Моттрам оставил отпечатки пальцев, открывая вентиль, и не оставил их, закрывая его.

— А ведь верно, нюанс загадочный. И все же вполне можно помыслить обстоятельства…

— Помыслить, конечно, можно, только нельзя подгонять их под факты. Если б вентиль был рядом с моттрамовской кроватью и под рукой случилась спичка, он мог бы закрутить ею газ; я знавал лентяев, которые так поступали. Но для этого газ был не настолько близко. Или, к примеру, если б Моттрам лег спать в перчатках, он мог бы закрыть вентиль и не оставить следов, но перчаток он не надевал. К тому же вентиль тугой, с трудом поворачивается в обе стороны, значит, если его закручивали голой рукой, непременно должны были остаться следы. А их нет, стало быть, голой рукой вентиль не закручивали. Выходит, ни Моттрам его не закрывал, ни служащие гостиницы, которым это положено по штату. Его закрыл человек, преследовавший некую тайную цель.

— Иными словами преступную?

— Я этого не говорил. Я сказал: тайную. Твоя версия, Лейланд, этого не объясняет; а раз она этого не объясняет — хотя ты, безусловно, поведал нам чрезвычайно любопытную историю, — выкладывать сорок фунтов, по-моему, не за что… Э-ге-ге! Кто это к нам пожаловал?

К гостинице подъехало такси из чилторпского гаража и высадило пассажиров, определенно прибывших утренним поездом из Пулфорда. Общество в столовой оставалось в неведении недолго: дверь отворилась, и вошел епископ Пулфордский, а за ним — Эймс. Вид у епископа был слегка виноватый и словно бы говорящий: «Прошу вас, ради Бога, не вставайте!»

— Доброе утро, мистер Бридон. Извините великодушно за вторжение, господа, я помешал вам завтракать. Но мистер Эймс рассказал мне о вчерашних ваших треволнениях, и я подумал, что нынче утром вы тут совсем замучитесь от догадок. А потому решил, что пора сообщить вам все, что мне известно, ведь мистер Бринкман уехал так поспешно.

Бридон коротко обрисовал сложившуюся ситуацию, а под конец спросил:

— Значит, вам все же что-то известно?

— О, вы, наверное, думаете, что я обманул вас тогда, мистер Бридон. Но документ, о котором я говорю, попал мне в руки только вчера ночью. Однако он чрезвычайно важен, ибо доказывает, что бедняга Моттрам покончил самоубийством.

Глава 24

ПИСЬМО

— Быстрая корректировка мысленной перспективы — неоценимое упражнение, — сказал мистер Поултни, — особенно в моем возрасте. Но, признаюсь, кое-что изрядно мешает этому процессу. Выходит, что же, мистер Бринкман никакой не убийца, а совершенно невинный человек, который просто любит по ночам кататься на автомобиле? Я не сомневаюсь, все это имеет вполне удовлетворительное объяснение, но мне кажется, кто-то здесь играл нечестно.

— По-видимому, мистер Эймс, — сказал епископ. — Должен признаться от его имени, что он кое-что утаил, и безоговорочно взять на себя вину за его поступок — если здесь есть вина. Не думаю, однако, что преждевременное раскрытие тайны помогло бы правосудию, впрочем, я и не замедлил представить вам эти бумаги.

— Вы имеете в виду письмо на имя епископа Пулфордского, оставленное в каньоне? — уточнил Бридон. — Письмо с признанием в самоубийстве?

— Господи, мистер Бридон, похоже, вы знаете об этом не меньше меня! Ну что ж, вкратце история такова. Вчера вечером мистер Эймс сказал вам, мистер Лейланд, что прошел за Бринкманом по всему каньону и что в конце концов Бринкман уехал на такси. Но он умолчал о том, что посреди каньона, возле каменного уступа, Бринкман несколько раз подпрыгнул — то ли пытался что-то туда положить, то ли, наоборот, взять. Так вот это что-то, несомненно, и есть документ, который я держу в руках. Мистер Эймс достал его, когда Бринкман пошел дальше, и, увидев, кому он адресован, да еще с пометкой «лично, в собственные руки», счел за благо без вашего ведома отвезти его мне. Как я понимаю, он и вам, мистер Бридон, ничего не говорил.

— Совершенно верно, — кивнул Эймс.

— Отлично, мистер Эймс! — воскликнула Анджела. — Вы не представляете себе, как мы замучились с Майлсом! Он воображает, будто нашел разгадку, а нам не говорит — ну разве не гадко с его стороны? Нет, я ужасно рада, что вы сумели хоть что-то от него утаить.

— Не совсем! — запротестовал Бридон. — Взгляните сюда, мистер Эймс. — С этими словами он показал Эймсу, а затем и остальным документ, который и впрямь сводил на нет все Эймсовы предосторожности. Собственно, это был просто клочок бумаги, исчерканный карандашными каракулями — сразу видно, автор ехал в автомобиле со скверными рессорами на скорости тридцать пять миль в час, да еще по ухабам. Записка была весьма лаконичная: «Пусть Эймс покажет вам то, что нашел в каньоне. Я думал, что это вы. Ф. Бринкман».

— Вот как! — сказал епископ. — По всей видимости, у Бринкмана были некоторые сомнения относительно судьбы документа, попавшего в руки служителей католической церкви. Бедняга, он всегда был непримирим. Но как бы там ни было, мы здесь, мистер Бридон, и все вам рассказали, как примерные мальчики. Я приехал специально, чтобы передать вам этот документ. Однако, по-моему, мистер Эймс правильно рассудил, что конверт с такой пометкой необходимо вручить мне лично, не упоминая о его существовании третьим лицам.

— Что до меня, — вставил Лейланд, — я одобряю его действия. Я не верю во все эти посмертные откровения и предпочитаю уважать секреты покойников. Но если не ошибаюсь, ваше преосвященство тем не менее готовы познакомить нас с содержанием письма?

— Безусловно. Мне кажется, свои последние распоряжения бедняга Моттрам сделал просто из пиетета перед моими взглядами на сей счет. И я не боюсь предать их огласке. Прочитать вслух?

Все согласно кивнули, и епископ, вынув из конверта письмо, приготовился читать.

— Предварительно должен заверить вас, — сказал он, — что я хорошо знаю почерк Моттрама и нисколько не сомневаюсь в подлинности документа. Я совершенно уверен, что это не фальшивка. Позднее вы поймете, отчего я говорю об этом. Итак, слушайте.

«Ваше преосвященство!

Памятуя про наш разговор в прошлый четверг, ваше преосвященство наверняка не забыли, что в тот раз защищал право человека в определенных обстоятельствах покончить жизнь самоубийством, к примеру, когда его жизни грозит неизлечимая и мучительная болезнь. Я, правда, помянул про это вскользь, хотел только пояснить свой следующий довод, а именно: цель оправдывает средства, даже когда эти средства негодящие; главное — была бы цель благая. Ваше-то преосвященство держитесь противоположного мнения: мол, означенная цель не оправдывает означенные средства. Но я все ж таки уверен, что в случае вроде нынешнего ваше преосвященство, скорее всего, примете мою сторону, потому как я действую из лучших побуждений, а вы сами, ваше преосвященство, много раз говорили, что больше этого человеку в сомнительных обстоятельствах никак не сделать.

С прискорбием сообщаю вашему преосвященству, что не так давно я съездил в Лондон к специалисту и узнал, что хвораю неизлечимой болезнью. Я не шибко ученый и название ее написать не сумею, а раз она не из обычных, вашему преосвященству навряд ли очень интересно знать, как она называется. В общем, специалист сказал, что жить мне осталось года два или около того и что под конец меня замучают сильные боли. Вот почему, согласно моим убеждениям, которые я изо всех сил старался объяснить вашему преосвященству, я намерен покончить жизнь самоубийством, как я это сделаю, все узнают еще раньше, чем мое письмо попадет в ваши руки.

Как вашему преосвященству известно, твердых религиозных убеждений у меня нету. Я верую в загробную жизнь и что мы все будем судимы по нашим прирожденным задаткам и по тому, как мы их использовали. Я верю, Бог милостив и примет во внимание наши разногласия насчет того, что такое правильный поступок и каким способом надо его совершать. У меня случались в жизни тяжелые времена, и, может, я не всегда действовал наилучшим образом. Так что теперь, желая примириться с Господом, я решил часть моей собственности завещать лично вашему преосвященству, на нужды пулфордской епархии. Означенная собственность составлена из взносов по страховому полису на дожитие, который я подписал с Бесподобной Страховой компанией. Соответственные распоряжения я направил моим адвокатам, в завещании, сделанном мною на днях.

Я уверен, что ваше преосвященство, будучи духовным лицом, норовите заботиться о своих пулфордских согражданах, а стало быть, эти деньги наверняка пойдут на благие цели, хоть я и не во всем согласный с вашим преосвященством. Ваше преосвященство, конечно, понимаете, что это письмо должно остаться между нами, и не станете никому говорить про то, что я покончил с собой. Ведь если Страховая Компания заподозрит насчет самоубийства, она, скорей всего, откажется платить; такое уж у них правило, они платят, только если самоубийца повредился рассудком, ну а я-то, слава Богу, в полном уме и твердой памяти. Впрочем, если мои приготовления пройдут успешно, присяжные даже не подумают на самоубийство и страховка будет выплачена. Ваше преосвященство должны понять, тут все по справедливости, так как 1) кончая самоубийством, я только приближаю на пару месяцев исполнение приговора судьбы и 2) деньги я завещал не на забавы нескольких себялюбцев, а на то, что послужит духовной поддержкой многим людям, большей частью беднякам. Потому я и пишу лично вашему преосвященству, а другим про это и знать не надо. Я убежден, что Господь простит меня, если мой поступок вообще можно считать дурным, я ведь боюсь физических страданий и шибко хочу, чтобы мои наследники употребили эти деньги на благие дела. Большое вам спасибо за доброе отношение, которое я всегда чувствовал в соборном доме, хоть я и другой веры. Остаюсь

Покорный слуга Вашего Преосвященства И. Моттрам».

В некоторых местах голос у епископа слегка дрожал, и в самом деле, трудно было остаться равнодушным — ведь автору письма, явно неискушенному в тонкостях языка, стоило неимоверных усилий изложить на бумаге свои добрые намерения.

— Мне и вправду очень жаль беднягу, — сказал епископ. — Чем старше мы становимся, тем бережнее должны относиться к странным капризам людской совести. Это письмо написал не сумасшедший. И все же как быть, если совесть у человека такая исковерканная?.. Впрочем, я приехал не затем, чтобы донимать вас подобными разговорами. Как видите, автор письма советует мне хранить тайну, но не требует этого — иначе он бы поставил меня в очень и очень неловкое положение. А так я без колебаний прочитал это письмо вам и без колебаний предоставлю его суду. По всей видимости, наше наследство в конце-то концов попросту химера.

— Н-да, бедняга… — вздохнула Анджела. — И вам тоже не повезло, мистер Лейланд. Понимаете, ваше преосвященство, мистер Лейланд вот только что убедил всех нас, что Бринкман убил своего хозяина, напустив к нему в номер газу из комнаты наверху.

— Слава Богу, ничего такого не случилось! — воскликнул епископ. — А это письмо, по крайней мере, поможет нам лучше думать о Бринкмане.

— Для простого стечения обстоятельств, — сказал мистер Поултни, — было бы весьма странно и даже более того, прелюбопытно, если б Моттрам у себя внизу травился газом, а Бринкман в то же самое время, ни о чем не подозревая, добавил еще газу сверху. Попробуй реши тогда, что произошло — самоубийство или убийство. Однако, — он слегка поклонился епископу, — здесь присутствуют сведущие люди.

— Умоляю, не спрашивайте меня! — Епископ протестующе вскинул руки. — Тут нужна консультация каноника-правоведа. И если не ошибаюсь, он скажет, что в данном случае акт убийства входит в акт самоубийства, только я не уверен, что это поможет делу.

— А не скажет ли нам мистер Бридон, — вставил Эймс, — какое решение приняла бы Компания?

— Думаю, ей пришлось бы туго, — ответил Бридон. — К счастью, в нашем деле все ясно. Ведь мистер Лейланд построил свою версию на одной только невозможности самоубийства, точнее, на том, что газ в номере Моттрама был закрыт. А вот замечательная версия мистера Поултни учитывает все сложности, которые мистер Лейланд старался обойти.

— Разрази меня гром, если я хоть что-нибудь понимаю! — сказал Лейланд. — Кошмар какой-то — едва нащупаешь твердую опору, как она — раз! — и рухнула! Поневоле начнешь верить в приведения. А само письмо? С ним-то как прикажете быть? Можно мне взглянуть на конверт, ваше преосвященство?.. Спасибо. Ну что ж, Бринкман не клал его на уступ, а, наоборот, пытался достать, это ясно. Конверт пролежал там несколько дней — видите, уже успел пожелтеть от солнца. Но с чего это Бринкману так загорелось унести письмо с собой? Ведь оно подтверждает, что Моттрам покончил самоубийством, но Бринкман как раз это нам и внушал!

— Бринкман мог и не знать, что в письме, — заметил Эймс.

— Или решил, что в конверте та самая тысяча фунтов, — добавил Поултни, — этакий сюрприз для его преосвященства. Я вот не акробат, но за тысячу-то фунтов и повыше бы подпрыгнул, да что там — на крыльях взлетел!

— Интересно все-таки, знал Бринкман о содержании письма или нет? — задумчиво проговорил Лейланд. — Если знал, то, выходит, он был прямым пособником Моттрама и в таком случае определенно боялся за себя… но это совсем уж нелепо…

— Нельзя ли взглянуть на само послание? — попросил Бридон. — Только, Бога ради, не сочтите меня неотесанным грубияном, просто любопытно, каково оно с виду… Благодарю вас, ваше преосвященство… Гм… забавно… писали-то с черновика!

— С черновика? — переспросил епископ. — Господи помилуй, откуда вы это взяли?

— Я мысленно сравнил его с тем, недоконченным письмом, которое мы нашли в комнате Моттрама. Бедняга был не мастер сочинять письма, перо у него бойкостью не отличалось. И подтверждение тому — письмо в «Пулфорд игзэминер»; присмотревшись, вы увидите, что лишь последнюю фразу внизу страницы промокнули, как только она была написана. А все остальное высохло естественным способом, пока Моттрам обдумывал, что писать дальше. Другое дело — письмо вашего преосвященства, оно написано сразу, в один присест, и следы промакивания к концу страницы становятся все заметнее. Вот я и говорю, что у Моттрама был заготовлен черновой текст, который он просто перебелил.

— По-твоему, письмо диктовал Бринкман? Так, что ли? — спросил Лейланд. — Эта версия, безусловно, открывает новые возможности.

— Нет, я имел в виду другое: не верится мне, чтоб самоубийца так хладнокровно писал свое прощальное письмо. Впрочем, это мелочь.

— А сейчас, — сказал Лейланд, — ты наверняка ждешь, чтобы я выложил эти несчастные сорок фунтов?

— Ба! — вскричал епископ. — Оказывается, у вас тут личный интерес, мистер Бридон?! Ну что ж, Компании вы сберегли куда более значительную сумму. Ведь так или иначе вам придется уведомить Бесподобную, что здесь было самоубийство и претензии на выплату страховки недействительны.

— Вовсе нет, ваше преосвященство. — Бридон не спеша выколотил трубку в камин. — Я хочу написать, что Компания должна выплатить страховку, так как Моттрам скончался в результате несчастного случая.

Глава 25

ВЕРСИЯ БРИДОНА

— Силы небесные! — воскликнул епископ. — Вы что же, собираетесь утаить правду? В таком случае ваши нравственные принципы не менее порочны, чем Моттрамовы.

— Нравственные принципы здесь роли не играют, — ответил Бридон. — Речь о фактах. Я напишу Компании, что Моттрам жертва несчастного случая, ибо это чистая правда.

Анджела тихо ахнула.

— Неужели? — Мистер Эймс даже руками всплеснул.

— Опять новый поворот! — простонал мистер Поултни.

— Совершенно верно. Я не профессиональный детектив и не умею, как они, сесть, проанализировать все от начала до конца и сделать выводы. Я самый обыкновенный человек и, как все люди, ошибаюсь и недоумеваю. Но проходит немного времени, и вот, когда я думаю совсем о другом, например о пасьянсе, события неожиданно предстают передо мной в новом свете. Ну, вроде как узор из кубиков: поначалу он кажется вогнутым, а стоит отвести глаза, и — щелк! В мозгу словно что-то переключается: посмотришь снова, а узор-то выпуклый! Отчего так происходит? Оттого, что достаточно увидеть по-другому один кубик, и меняется весь узор. Так и здесь: взгляни по-новому на какой-то один факт — и вся история предстанет в новом свете.

— Весьма признателен за блестящую лекцию, — сказал мистер Поултни, — но события минувшей недели для меня по-прежнему не вполне ясны.

— Майлс, не томи душу, — взмолилась Анджела. — Начни-ка с самого начала и не мудри.

— Пожалуйста. Вообще-то второй вариант гораздо интереснее, ну да ладно. Прежде всего, несколько слов к портрету Моттрама. Какой он был? Я, конечно, могу только догадываться, однако попробую кое-что сказать. Он был очень богат, а вот наследника, близкого человека не имел. Практичный и прижимистый по натуре, он считал, что все только и знай охотятся за его деньгами. У богачей это не редкость — вспомните диккенсовского старика Чезлвита. Надеюсь, пока вы со мной согласны?

— Вполне, — кивнул епископ.

— С другой стороны, он обожал всякие секреты, тайны, сюрпризы, розыгрыши. А еще по-своему тщеславен, старался произвести впечатление на окружающих и разузнать, что именно о нем думают люди. Кроме того, он глубоко уважал католическую церковь, по крайней мере ее пулфордских представителей.

— Что правда, то правда, — сказал Эймс.

— Я полагаю, он в самом деле намеревался оставить некоторую сумму пулфордской епархии. Нет-нет, не перебивайте, тут все не так просто, как вам кается. Он в самом деле намеревался обеспечить епархию и сказал об этом Бринкману. Бринкман же, как мы знаем, ярый антиклерикал, а потому резко воспротивился. Католики, мол, все одним миром мазаны, доброта и искренность — даже у таких, как ваше преосвященство, — только для отвода глаз. А на самом деле все католики и особенно, мол, католические священники вечно охотятся за деньгами и ради денег на что угодно пойдут, да-да, на что угодно! В итоге Моттрам решил сам разобраться, что и как. Для начала он явился к вам в гости и затеял спор о том, позволительно ли творить зло во имя благой цели. Хотел посмотреть, как в соборном доме отнесутся к этому тезису, но его теория поддержки не получила. Тогда он надумал сообща с Бринкманом устроить практическое испытание. Проверить по всем статьям искренность вашего преосвященства.

Он съездил в Лондон к стряпчим и составил дополнение к завещанию, отказав свою страховку епископу Пулфордскому. Боюсь, однако, Моттрам тогда даже и не подумал придать этому документу законную силу. Для него это была просто часть секретного плана, и только. Затем он наведался в Бесподобную и наплел нашим про визит к врачу, который якобы сказал, что жить ему, Моттраму, осталось не больше двух лет. На самом-то деле он был здоров как бык, а насчет болезни все выдумал, чтобы в решающий момент для его смерти нашлось разумное (хотя и не единственное) объяснение — самоубийство. Вернувшись домой, он стал готовиться к отъезду: дескать, пора отдохнуть, сменить обстановку. Собирался он в Чилторп, но это, заметьте, только для начала. И настойчиво приглашал ваше преосвященство приехать сюда и составить ему компанию, что было очень важно для его замысла.

— Потому он так и уговаривал меня, да? — спросил епископ.

— Разумеется. Он сделал все возможное, чтобы вы приехали в Чилторп следом за ним, на другое утро. Приедете, а вам скажут, что он был на рыбалке и ждет вас у Долгой заводи. Таким образом он хотел заручиться гарантией, что именно вы первый обнаружите его исчезновение.

— Как вы сказали?

— Его исчезновение. Он собирался исчезнуть. И не только ради проверки, по-моему, а еще и для забавы — посмотреть хотел, что будет. Мечтал увидеть свое имя в газетах, стать героем дня. Прочесть о своей жизни. Вот почему он написал, точнее, продиктовал Бринкману письмо в «Пулфрорд игзэминер», обвиняющее его, Моттрама, чуть не во всех смертных грехах, а подписался, разумеется, псевдонимом. Лейланд подтвердит. Верно, Лейланд?

— Да, черт бы его побрал! Я только сегодня утром выяснил, что «Брут» на самом деле Бринкман. Но не догадался, чего ради они это затеяли.

— Потом он настрочил незаконченный ответ на брутовские обвинения, рассчитывая, что эту бумагу найдут после его исчезновения и тиснут жирным шрифтом в «Пулфорд игзэминер». Тут уж о нем заговорят, будут взахлеб читать его некрологи. Да и он сам не прочь был заглянуть в них. Но прежде надо было исчезнуть.

Место он выбрал — лучше не придумаешь: Чилторпский каньон. Брось шляпу на кромке обрыва, спрячься где-нибудь — и наутро тебя объявят жертвой трагической случайности. Моттрам все тщательно подготовил. Отдыхать он собирался инкогнито, в другом месте — наверно, в Ирландии, хотя, может, и на континенте. Думал скрыться вместе с Бринкманом, на своей машине. Ведь еще перед отъездом из Пулфорда запасся провизией. В Чилторпе он первым делом закрасил номерной знак и спрятал некоторую сумму в подушках сидений — по-моему, без всякой необходимости, просто из любви к секретам.

План у Моттрама был вот какой. Рано утром во вторник он отравится в каньон. Бринкман же выедет на автомобиле из гаража, будто бы в Пулфорд, а сам подхватит на дороге Моттрама — тот спрячется под сиденьем, изменит внешность или еще что-нибудь придумает — и на всех парах рванет к побережью. Между тем вы, ваше преосвященство, приедете в «Бремя зол» и услышите, что Моттрам ждет вас у Долгой заводи. На тропинке в каньоне вы (по-моему, он планировал именно так) найдете какие-нибудь следы: его шляпу, к примеру, или удочки — и наверняка решите, что бедняга сорвался с обрыва. Оглядевшись по сторонам, вы заметите на уступе вот это письмо, прочитаете его и поймете, что Моттрам покончил самоубийством.

А тогда… тогда вы либо предадите письмо гласности, либо умолчите о нем. Если прав Бринкман, вы утаите письмо. Тем временем все уверятся, что Моттрама нет в живых, и Бесподобная вот-вот раскошелится на полмиллиона, но тут-то Моттрам и возникает из небытия, и ваше преосвященство окажетесь в весьма щекотливом положении. Если же Моттрам правильно оценил ваш характер, вы предадите письмо огласке, гибель Моттрама сочтут самоубийством, и Бесподобная ни гроша по страховке не выплатит. Затем «покойник» воскреснет и позаботится о том, чтобы пулфордская епархия была так или иначе вознаграждена за честность ее главы.

Но заговорщик из бедняги Моттрама получился весьма не блестящий. Как оказалось, он допустил три серьезных просчета. Хотя, увенчайся его затея успехом, они — по крайней мере два из них — не имели бы значения.

Во-первых, он записался в книге отзывов сразу, как только приехал. Чтоб никто не усомнился: вечером в понедельник в «Бремя зол» прибыл именно он, Иеффай Моттрам, собственной персоной. Чтоб журналисты благоговейно любовались подписью великого человека. На самом-то деле никто не хватается за книгу отзывов сразу по приезде. Меня это насторожило тотчас, Анджела подтвердит.

Во-вторых, вечером в понедельник он из предосторожности составил новое завещание, но забыл подписать. Думаю, Бринкман объяснил ему, что береженого Бог бережет, ведь случись беда — ну, скажем, автомобильная катастрофа, — и дополнение, по которому полмиллиона отходят его преосвященству, прекраснейшим образом вступит в силу. Вот они и составили новое завещание, и если бы Моттрам не забыл про подпись, с его смертью оно стало бы правомочным юридическим документом. А так, оставшись без подписи — может быть, потому, что время было позднее и писал текст Бринкман (почерк вроде бы его), — оно казалось никчемной бумажкой.

В-третьих, он сделал вечером кой-какие дела, которые следовало отложить до утра. Мало того что написал, он «отправил» письмо его преосвященству: сходил с Бринкманом в каньон и положил на тот уступ, где его преосвященство должен был утром найти конверт. Моттрам вообще раздумал идти назавтра в каньон. План был такой: часиков в восемь он выйдет из гостиницы, как бы направляясь к реке, а уже в десять минут девятого Бринкман догонит его на машине. Прямо с дороги они забросят в каньон моттрамовскую шляпу и, в случае чего, спихнут вниз по камням удочки, тогда все поверят, что он там был. (Таким манером Бринкман обеспечит себе алиби, никому в голову не придет обвинять его в том, что он убил Моттрама в каньоне.) Но письмо бросать с дороги рискованно, поэтому его надо определить на место накануне. Вряд ли конверт отыщут раньше времени, ведь в конце-то концов Моттрам положил его не на виду, а припрятал на высоком уступе, где его заметит только очень рослый человек, да и то если будет внимательно смотреть по сторонам.

Это и есть главная закавыка всей истории, остальное — результат двух простых случайностей. Моттрам в тот вечер лег не слишком поздно, он сильно нервничал и решил принять снотворное. Часы, запонки — это все от возбуждения, которое охватывает любого из нас накануне большого приключения. Я думаю, спичку, чтобы зажечь газ, он позаимствовал у Бринкмана. Правда, ночь была ясная, лечь в постель можно было и без света. Но в последнюю минуту — роковую для него — он все-таки зажег газ, наверное, хотел прочесть перед сном страничку-другую.

Конец истории проще рассказать наверху. Может быть, поднимемся в его номер? На месте происшествия куда легче восстановить всю картину…

Слушатели с готовностью согласились.

— В начальной школе это называется наглядным уроком, — заметил мистер Поултни. — Малыши их любят, можно давать друг дружке пинка, когда учитель отвернется.

Наверху Бридон поймал себя на том, что заговорил вдруг поучительным тоном.

— Ну надо же, — пробормотала Анджелика, — точь-в-точь экскурсовод, сопровождающий группу туристов в развалинах древней темницы. Обратите внимание, джентльмены, вот здесь, на этом самом месте, произошло ужасное преступление!

— Посмотрите, как тут работает газ, — продолжал Бридон. — Общий вентиль — обозначим его буквой А — полностью контролирует подачу газа. Вентиль Б питает рожок на стене, вентиль В — настольную лампу, через трубку. Пока вентиль А закрыт, можно сколько угодно открывать вентили Б и В — газ не пойдет.

Когда Моттрам улегся в постель, вентили Б и В были открыты, но А был тщательно закручен. Моттрам не присматривался, какой вентиль открыт, а какой закрыт, он повернул наугад первый попавшийся — А. Потом чиркнул спичкой и поднес ее к рожку, который, ясное дело, зажегся. Спичку он сразу же бросил. Это неоспоримый факт, потому что мы ее нашли, она едва-едва обгорела. А ведь газ пошел и через трубку, к настольной лампе, но ее-то он даже не подумал зажечь! Стояла она в дальнем конце комнаты, у отворенного окна, и, на свою беду, Моттрам не учуял небольшой утечки газа. Бринкман мне говорил — и, видимо, это правда, — что с обонянием у Моттрама было неважно. Через минуту-другую, чувствуя, что глаза слипаются, он опять подошел к вентилям, но по забывчивости, вместо того чтобы закрутить вентиль А, повернул вентиль Б. Рожок послушно погас.

Вот вам и объяснение «пальчиков» на вентиле А. Он ходит туго, и Моттрам, когда открывал его, оставил след, заверни он тот же вентиль, второй отпечаток был бы тут как тут. Но Моттрам-то закрутил другой вентиль, Б, который слушается легкого прикосновения, следов и не осталось. Теперь представьте себе: Моттрам лежит в постели, снотворное уже подействовало, поднимается ветер и прикрывает окно, вентиль А по-прежнему открыт, вентиль В — тоже, и через горелку настольной лампы в комнату идет ацетилен.

Бринкман по натуре «жаворонок». Коридорный, который в этом заведении встает раньше всех, говорит, что, когда он собирал и чистил башмаки постояльцев, Бринкман неизменно был уже на ногах. Утром во вторник Бринкман, видимо, проснулся чуть свет и сразу почувствовал запах газа, который проник либо с улицы, либо даже через пол — щелей-то полно. Удостоверившись, что утечка не у него, он, должно быть, первым делом подумал про комнату ниже этажом. Спустился в тамошний коридор, и усиливающийся запах подтвердил его опасения. Он постучал к Моттраму — ответа нет, тогда он ворвался в комнату, бросился к окну и распахнул его, чтобы глотнуть воздуху и проветрить. Потом подбежал к кровати. Увы, помощь явно опоздала.

— Он понял, что это несчастный случай? — спросил Эймс. — Или решил, что самоубийство?

— Мне кажется, он все-таки понял, что произошло. А теперь представьте себе его положение. Моттрам нежданно-негаданно умирает. В Лондоне лежит дополнение к завещанию, согласно которому полмиллиона отходят пулфордской епархии. А ведь это дополнение вовсе не должно было вступать в силу. Моттрам составил его только ради проверки. Теперь же, из-за этой нелепой смерти, оно вступит в силу, хотя и не отражает истинной воли Моттрама. Да-да, его, безусловно, признают правомочным, если только… если только присяжные не вынесут вердикт о самоубийстве. Хороший ли Бринкман человек, плохой ли — значения не имеет, а вот как секретарь он выше всяких похвал. Поставьте себя на его место, мистер Эймс. У него был один-единственный способ исполнить действительную волю покойного хозяина — выдать несчастный случай за самоубийство.

Помните реплику из «Как важно быть серьезным»[22], что потерю одного из родителей еще можно рассматривать как несчастье, но потеря обоих похожа на небрежность? Так и у Моттрама с вентилями. Два открытых вентиля — свидетельство несчастного случая и будут восприняты именно как таковое. Но три открытых вентиля уже однозначно говорят о самоубийстве. Бринкман действовал не задумываясь и торопливо, потому что комната еще была полна отравы. Пальцы он обернул носовым платком, чтобы не оставить следов. А затем впопыхах повернул не тот вентиль. Хотел открыть Б, а вместо этого закрыл А. Звучит невероятно, я знаю. Но обратите внимание: закрытые вентили А и Б находятся в горизонтальном положении, тогда как закрытый В — в вертикальном. И когда Бринкман их увидел: горизонтальные Б и В и вертикальный А, — он в спешке, естественно, вообразил, что если все три займут одинаковое, горизонтальное, положение, то все три будут открыты. И машинально повернул А, так что вентили оказались в той же позиции, в какой были, прежде Моттрам зажег спичку. Газ не шел вообще. Результат бринкмановских манипуляций версию самоубийства не подкрепит, зато вызовет у полиции подозрения в убийстве. Полузадохнувшийся, он выскочил из комнаты, запер дверь снаружи, а ключ унес к себе в номер.

— Погоди-ка, — перебила Анджела. — Для чего он запер дверь?

— Может, не хотел, чтоб туда совались, пока он не обдумал все до конца, а то ведь коридорный вот-вот явится. Но, скорее всего, он опять-таки старался создать впечатление, что здесь произошло самоубийство, и с этой минуты действовал четко и хладнокровно. Сам помог взломать дверь и — пока Феррерс проверял газ, а коридорный зажигал ему спичку — воткнул ключ в замок с внутренней стороны двери. Только после этого, уже решив, что полностью обеспечил версию самоубийства, он вдруг увидал, что совершил роковую ошибку — повернул не тот вентиль, — и чуть не сорвался, но, к счастью, эмоции в такую минуту очень даже простительны.

— Выходит, он подумал, что его обвинят в убийстве? — спросил Лейланд.

— Не обязательно. Но твой приезд здорово его напугал, ты ведь сразу сказал: убийство, и все тут.

— Чего ж он тогда не удрал? Машина-то под парами стояла.

— Беда в том, что Бринкман человек по-своему честный. Он не мог примириться с мыслью, что моттрамовская страховка достанется епархии. И меня воспринял как подарок судьбы — этакий бестолковый симпатяга, по долгу службы обязанный защищать версию самоубийства. Как только я приехал, он начал звать меня в каньон.

— В каньон? Зачем? — спросил епископ.

— Чтобы я нашел это письмо. Вчера он своего добился, повел меня туда и даже привлек мое внимание к уступу. Я и бумагу заметил, но мне в голову не пришло посмотреть, что это такое. Бедняга Бринкман! Ведь он наверняка решил, что я круглый дурак!

— Но почему он сам не достал письмо и не принес нам? Или не оставил где-нибудь на видном месте?

— Ирония судьбы! Бедняга попросту не мог его достать, рост не позволял. Вдобавок ветер в понедельник ночью, похоже, отнес конверт подальше от края. Конечно, он бы мог притащить стремянку или подставить под ноги камни, но ты ведь держал его под наблюдением, и я уверен, что он об этом знал. Потому и счел за благо привести нас, точнее меня, в каньон, чтобы я сам нашел конверт. И привел, и чуть ли не носом ткнул — а я не понял и не увидел. Тут он вконец пал духом и решил все-таки удрать. Положение-то хуже некуда: за каждым шагом следят, того гляди, арестуют. А возьмут под стражу, так придется либо врать и навлекать подозрения на себя, либо сказать правду и увидеть, как страховка уплывает в руки католиков.

Он заказал в гараже такси к поезду, который прибывает в Чилторп в восемь сорок, — заказал, рассчитывая перехватить машину по дороге на станцию. Про хозяйский автомобиль с сангвинами — в смысле, сандвичами — и виски он, по-моему, даже и не вспомнил. Он человек честный. Но на дорогу, к такси, он решил идти через каньон, причем непременно с «хвостом», там он привлечет внимание «хвоста» к письму, а сам исчезнет. Багажа у него было всего ничего, оставалось только разобраться с бумагами, которые большей частью принадлежали Моттраму. Среди них было и новое завещание, составленное вечером в понедельник, но неподписанное. Его он сжег, ведь оно не имело ни малейшей ценности. Сжег у окна, а уцелевший от огня клочок выскользнул у него из рук и залетел в комнату ниже этажом — ту, где жил Моттрам. Вот и объяснение твоей находки, Лейланд. Как ни странно, именно эта пустячная деталь и вывела меня к разгадке всей истории. Карта из моего пасьянса залетела в окно первого этажа, и, когда я нес ее наверх, до меня дошло, что уголок завещания попал в моттрамовский номер точно таким же путем. Тут я задумался, что это было за завещание и почему Бринкман его сжег, — и неожиданно передо мной стала вырисовываться истинная картина происшедшего, примерно так, как я вам сейчас рассказываю.

Бринкману не везло до самого конца. Я уронил карту в ту самую минуту, когда он со своим чемоданчиком вышел из гостиницы; заметив, что меня в окне нет, он обрадовался, поскольку решил, что я иду за ним, ведь я единственный, в чьих интересах было доказать самоубийство. Он направился в каньон, к тайнику, считая, что ведет за собой меня, там он дождался молнии и подпрыгнул раз-другой, чтоб привлечь внимание к конверту. Но когда оглянулся, то в гаснущем отсвете увидал, что идет за ним Эймс, а не я. Как назло, Эймс — человек, который наверняка удерет с бесценным документом! Однако времени у Бринкмана оставалось в обрез, на холме уже слышен был рокот автомобильного мотора. Он бегом припустил к дороге, плюхнулся в машину и, с отчаяния, послал мне через таксиста записку: пусть, мол, Эймс предъявит свою находку. Где Бринкман сейчас, я не знаю, но надеюсь, с ним все будет в порядке.

— Золотые слова, — кивнул Лейланд. — Хороши бы мы были, если б арестовали его. Ну сами подумайте, в чем его можно обвинить? За то, что человек по ошибке повернул не тот газовый вентиль, в тюрьму не сажают.

— Бедняга Симмонс тоже вздохнет с облегчением, — сказала Анджела.

— Кстати, — заметил епископ, — я слышал, Моттрам не указал в завещании кой-какое имущество, и, по-моему, оно должно отойти Симмонсу. Там не очень-то много, но вполне достаточно, чтобы позволить себе жениться.

Анджела готова руку дать на отсечение, что в этот миг услыхала за дверью шорох и удалявшиеся шаги. Н-да, прислугу в самом деле невозможно отучить от дурных привычек.

— А я вот в большом затруднении, — продолжал епископ. — Есть ли у меня моральное право на эти деньги? Ведь, по сути, завещатель не имел намерения оставлять их мне.

— С другой стороны, ваше преосвященство, вы их заслужили, — сказал Бридон. — Если разобраться, Моттрам просто хотел испытать вашу честность. И я полагаю, вы весьма достойно выдержали испытание. Да, между прочим, вы и не можете отказаться от наследства, потому что завещано оно епархии, а вы только распорядитель. Надеюсь, Пулфорд в скором времени увидит плоды ваших трудов.

— Церковные сборы тотчас же начнут падать, — меланхолично обронил Эймс.

— Зря я не присмотрелся повнимательней к сиденьям в машине, — сказал мистер Поултни. — Похоже, мне от этого вообще никакой корысти.

— Кстати, вы мне напомнили! — воскликнул Лейланд. — Думаю, у нас ничья, верно, Бридон?

— И благодарности от Компании мистер Бридон не дождется, — прибавил епископ. — Боюсь, мистер Бридон, вы останетесь внакладе.

— Не знаю, не знаю, — сказал Бридон.

Примечания

1

Де Витт, Ян (1625–1672) — крупный нидерландский политик; один из создателей актуарных расчетов.

2

Улица в Лондоне, где расположены приемные ведущих частных врачей-консультантов.

3

Наперекор себе (фр.).

4

Один из беднейших районов Ист-Энда в Лондоне, пользующийся дурной репутацией.

5

Здесь: пришлось обмануть непогрешимого (лат.).

6

Фарлонг — мера длины (201,17 м), используется обыкновенно на скачках.

7

Одно из английских обществ трезвости.

8

Громкое дело, сенсация (фр.).

9

Алкиной — в греческой мифологии царь феаков, внук Посейдона; принимал Одиссея на острове Схерия, в своем дворце, окруженном вечнозеленым садом.

10

Наоборот (лат.).

11

Развязке (фр.).

12

Следующую (лат.).

13

Брут, Луций Юний — по римскому преданию, патриций, возглавивший восстание против Тарквиния Гордого и установивший в 510–509 гг. до н. э. республиканский строй.

14

Э. Б. Пьюзи (1800–1882) — один из основателей Оксфордского движения, выступавшего за возвращение к католицизму, но без слияния с римско-католической церковью.

15

Более позднее (становится) более ранним (греч.) — речевая фигура.

16

«Все о Приаме она и о Гекторе все расспросила» (лат.) — цитата из «Энеиды» Вергилия. Перевод С. Ошерова под ред. Ф. Петровского.

17

Здесь: воздаяния (лат.).

18

Ныне отпущаеши (лат.). Здесь: оправдание.

19

По закону (фр.).

20

Тайник (фр.).

21

По дороге (фр.).

22

Пьеса О. Уайльда.

Content

Рональд Нокс
«Газовый свет»

Глава 1 СТРАХОВОЙ ПОЛИС

Глава 2 ДЕТЕКТИВ MALGRE LUI

Глава 3 «БРЕМЯ ЗОЛ»

Глава 4 ГОСТИНИЧНЫЙ НОМЕР

Глава 5 УЖИН И МИСТЕР БРИНКМАН

Глава 6 ЛЮБОПЫТНЫЕ УШИ

Глава 7 ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ЛЕЙЛАНДА

Глава 8 ЕПИСКОП В ДОМАШНЕЙ ОБСТАНОВКЕ

Глава 9 БЫВШИЙ ПРИХОДСКИЙ СВЯЩЕННИК ИЗ ХИПЛИ

Глава 10 СТАВКА УДВОЕНА

Глава 11 ВОЕННОЕ ИСКУССТВО АНДЖЕЛЫ

Глава 12 ЛОВУШКА

Глава 13 УТРО С ГАЛАНТЕРЕЙЩИКОМ

Глава 14 ПРОГУЛКА

Глава 15 БУМАЖНЫЙ ОБРЫВОК

Глава 16 ГОСТЬ ИЗ ПУЛФОРДА

Глава 17 ЗАГАДОЧНОЕ ПОВЕДЕНИЕ СТАРОГО ДЖЕНТЛЬМЕНА

Глава 18 БУФЕТЧИЦА ИЗОБЛИЧЕНА

Глава 19 ВЕЧЕР ЛЕЙЛАНДА

Глава 20 ВЕЧЕР БРИДОНА

Глава 21 ВЕЧЕР ЭЙМСА

Глава 22 В ТУПИКЕ

Глава 23 ВЕРСИЯ ЛЕЙЛАНДА

Глава 24 ПИСЬМО

Глава 25 ВЕРСИЯ БРИДОНА

Примечания